Мейрин Митчелл

Эль-Кано. Первый кругосветный мореплаватель

Посвящается

дону Хосе де Артече,

историку, эссеисту, критику и биографу,

в знак восхищения перед всем, что ом сделал,

для того чтобы стали известны миру

славные подвиги сыновей Страны Басков.

Повинция Гипускоа

Я праматерь всех Испаний,

Жизнь дала им и взрастила,

Я в годину испытаний

Их от мавров оградила.

Ни на море, ни на суше

Сыновьям моим нет равных,

В дни войны — своим оружьем

И пером в дни мира славным.

Лопе Мартинес де Исасти 1625 год

Предисловие автора

Работая над историей жизни Эль-Кано, я лишь по мере надобности воссоздавала исторический фон и старалась по возможности избегать узкоспециальных навигационных терминов, а также почти не касалась вопроса о современных ему географических теориях, так как все это подробно освещено в некоторых биографиях Магеллана. Эта книга посвящена преимущественно Эль-Кано, а поскольку до сих пор на английском языке не появилось ни одной специальной работы о нем, я стремилась не только сделать его центральной фигурой своей книги, но и писать лишь о том, что имеет непосредственное отношение к нему и его подвигу. По этой причине я лишь бегло коснулась чисто академического вопроса о долготе Молуккских островов и совсем не рассматриваю попыток Колумба, Кабота, Веспуччи, де Солиса, Кортириала и многих других найти западный морской путь в страны Востока; не разбирается в этой книге и вопрос о возможной связи между «Copia der Newen Zeytung auss Pressilg Landt»[1] и фактическим открытием Магелланова пролива, не приводится описание глобуса Шенера[2]. Все это, как указывалось выше, подробно рассмотрено в работах, посвященных Магеллану, который, готовя первую испанскую экспедицию к Молуккским островам, советовался с выдающимися космографами (в частности, с Руи Фалейру[3]) о том, на какой широте искать гипотетический пролив, и вообще занимался подобными вопросами несравненно больше, чем Эль-Кано. Последний, как мы увидим, обладал теоретическими знаниями, необходимыми человеку в его должности, однако во время первой экспедиции к Молуккским островам все, что непосредственно касалось поисков пролива, входило в компетенцию одного лишь Магеллана. Именно мореходный опыт Эль-Кано, а не его познания в космографии помог ему завершить первое кругосветное плавание.

Но если для Магеллана и Эль-Кано одна и та же проблема — проблема поисков западного пути к Восточным Индиям — представлялась в разных аспектах, то было между ними и общее: вера в путеводную силу провидения. В наш век, который никак не назовешь веком религиозным, уверенность, с какой Магеллан, Эль-Кано и их товарищи уповали на помощь провидения, кажется просто поразительной. Эль-Кано прямо утверждал, что только «с помощью божьей» он и его матросы сумели привести «Викторию» на родину.

Теперь, когда мы располагаем атомными судами и всевозможными навигационными системами, трудно осознать, какой ценой был оплачен подвиг «Виктории», парусной скорлупки водоизмещением всего восемьдесят тонн. Эль-Кано и его товарищам приходилось преодолевать трудности, неизвестные нынешним морякам, — они плыли по неведомым морям без хронометра и секстана, не имея ясного представления о долготе, пользуясь только квадрантом (как мы теперь знаем, очень несовершенным инструментом) и таблицами солнечного склонения, часто далеко не точными, а магнитное склонение компаса в то время было понятно лишь немногим. На обратном пути «Виктории» негде было пополнить запасы провианта и воды: в лучшем случае местные жители встретили бы ее враждебно, в худшем — они могли оказаться каннибалами. А кроме того, Эль-Кано и его спутникам постоянно грозила опасность попасть в плен к португальцам. Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что капитан и команда «Виктории», сумевшие преодолеть подобные трудности, совершили величайший подвиг в истории мореплавания.

Теперь следует обратиться к относительно второстепенному вопросу, который тем не менее необходимо рассмотреть именно в начале нашего повествования. Речь пойдет о правильном написании фамилии человека, чьей биографии посвящается эта книга.

Спор о том, как правильно писать фамилию Эль-Кано — «de Elcano» или «del cano» (иногда «delcano»), был долгим и ожесточенным. Авторы, принимающие форму «del cano», ссылаются на то, что именно так сам Хуан-Себастьян подписал свое завещание и донесение, которое он послал императору после возвращения «Виктории», и что во всех письмах и указах Карла V, имеющих отношение к Хуану-Себастьяну, его фамилия пишется таким же образом (со строчным «с» в «cano»).

Этот вопрос подробно рассмотрел Серапио де Мухика в своей работе «Elcano у no Cano», где он ссылается на кастильскую манеру соединять предлог «de» и артикль «el». Таким образом, подписываясь «del cano», Хуан-Себастьян просто следовал общепринятому обычаю, поскольку языком официальных документов был испанский язык, а не язык басков.

Де Мухика, кроме того, указывает, что племянник Хуана-Себастьяна Родриго де Гайнса, подавая прошение о выплате сумм, которые казна задолжала наследникам его дяди, называет последнего «de elcano». К тому же, как отмечает Хосе де Артече, некий Мартин де Эль-Кано из Сарауса, дальний родственник мореплавателя, родившийся через год после его смерти, пишет свою фамилию «de elcano» и подобно Хуану-Себастьяну ставит маленькое «d». Мы можем, кроме того, сослаться на ученого историка Кармело де Эчегарая, который, изучая церковные книги, установил, что в этих местах в старину всегда употреблялась форма «Elcano». В 1873 году Мадридское географическое общество указало, что именно эта форма является правильной, а Депутация провинции Гипускоа[4], которая, как и Главный архив Индий в Севилье и архив в Симанкасе[5], ведает документами, касающимися Эль-Кано, подтвердила, что Гипускоа всегда знала своего знаменитого мореплавателя только как El Cano.

Коснемся теперь вопроса об отношении к Эль-Кано различных авторов. Пожалуй, вполне естественно, что среди них есть его сторонники и сторонники Магеллана. Возможно, биографу трудно сохранить полную беспристрастность, когда приходится писать об участии Эль-Кано в сан-хулианском мятеже, а также о том, что император встретил его как героя, успешно завершившего великое плавание. Спорны и обвинения против Магеллана, которые выдвигал Эль-Кано на дознании в Вальядолиде, — ведь сам же он в донесении Карлу V после возвращения «Виктории» называет Магеллана «славной памяти капитаном». С другой стороны, хотя по меньшей мере один из капитанов Магеллана открыто не подчинился ему еще до отплытия флотилии из Севильи (королю пришлось прямо напомнить непокорному, что он обязан беспрекословно повиноваться адмиралу), не превысил ли все-таки Магеллан своих полномочий, отказываясь советоваться со старшими офицерами во время плавания? Даже восторженный поклонник Магеллана Антонио Пигафетта, оставивший наиболее полное описание экспедиции, сообщает нам, что «его капитаны питали к нему ненависть».

Поэтому вполне естественно, что мнения различных авторов во многих случаях оказываются диаметрально противоположными. Среди авторов, настроенных враждебно по отношению к Эль-Кано, можно назвать Торибио де Медину, Эрреру, Коэльо, Стефана Цвейга, Генри Гилмарда и Дрейпера («Умственное развитие Европы», т. II).

К безусловным сторонникам Эль-Кано относятся Хосе де Артече, Авелардо Марино Альварес, Сегундо де Исписуа, сэр Клеменс Маркхэм, Кармело де Эчегарай, Эустахио Фернандес Наваретте, Николас Соралусе-и-Субисаррета, маркиз де Сеоане, Пруденсия Парра де Ахирре, а также Амандо Мелон и Руис де Гордехуэла.

Наиболее полная и снабженная прекрасными комментариями биография Магеллана — «Fernão de MagalhSis; a sua Vida e a sua Viagem» виконта де Лагоа — с начала и до конца написана благожелательно по отношению к великому мореплавателю-португальцу. То же можно сказать и о труде Кейруша Вельозо, а тем более о дневнике спутника Магеллана Антонио Пигафетты.

Среди авторов, настроенных к Магеллану враждебно, можно назвать Жуана Барруша (утверждающего, что Магеллан перешел на испанскую службу по наущению дьявола!), Петра Мартира, Франсиско де Гомару, Фернандо де Каштаньеду, Дамиана де Гоиша, Антониу де Лемуша Фериа э Каштру и Андре Теве[6].

Если мы намерены составить собственное мнение по этому предмету, у нас, безусловно, есть для этого материал. И все же одного источника не хватает. Как уже говорилось, в английской литературе нет специальной работы, посвященной Эль-Кано. Настоящая книга призвана хотя бы в некоторой степени восполнить этот пробел.

Вступление

Его родной край

Когда в 1522 году было завершено первое кругосветное плавание на парусном корабле, к этому событию были подготовлены лишь самые смелые, романтические умы и самые просвещенные картографы. Когда же 4 октября 1957 года Землю облетел первый искусственный спутник, большинство людей благодаря научно-фантастической литературе и серьезным научным трудам уже давно ожидало чего-то подобного. Вот почему первое путешествие вокруг света потрясло людей 1522 года значительно больше, чем нас поразил в 1957 году запуск в космическое пространство первой «луны», изготовленной человеческими руками. И можно только удивляться, что за четыреста с лишним лет, истекших со дня смерти первого моряка, объехавшего земной шар, на английском языке не вышло ни одной работы о нем. Во время Британского фестиваля 1951 года те, кому было известно имя человека, успешно завершившего это беспримерное плавание, были весьма удивлены тем, что в павильоне географических открытий первым кругосветным путешественником был назван Дрейк[7]!

— Но позвольте, это же был не Дрейк, а Магеллан! — с недоумением воскликнул неподалеку от меня какой-то посетитель.

Однако ошибся и он. Письма из Испании помогли восстановить истину, и на стенде была сделана соответствующая поправка.

Хуан-Себастьян де Эль-Кано, баск по национальности, — вот кто был тем моряком, который завершил первое кругосветное путешествие, когда в 1522 году в Испанию вернулся под его командованием корабль «Виктория». Однако этот его подвиг — величайший в истории мореплавания — постоянно приписывался другому навигатору. И если путешествие Магеллана освещалось чрезвычайно широко, то предпринятая вслед за ним экспедиция Лоайсы, которую затем непродолжительное время возглавлял Эль-Кано, известна лишь немногим географам и историкам мореплавания. Вот почему о плавании Лоайсы рассказывается в этой книге подробнее, чем о плавании Магеллана до того момента, когда Эль-Кано начинает играть в нем видную роль.

Когда я заказала в библиотеке Британского музея одну из наиболее солидных биографий Эль-Кано на испанском языке, оказалось, что страницы книги, единственного в библиотеке экземпляра, не разрезаны, хотя с тех пор, как она была издана, прошло более тридцати лет. Отнюдь не умаляя заслуг одного из величайших мореплавателей, можно все же утверждать, что подвиг Эль-Кано (по причинам, которые будут изложены ниже) превосходит подвиг Магеллана, однако ни одно из многочисленных жизнеописаний Магеллана, имевшихся в библиотеке, не носило следов подобного пренебрежения.

Разумеется, ни музейные экспонаты, ни памятники, воздвигнутые в честь Эль-Кано, не могут дать нам представления о его личности, и все же, рассказывая о нем, обойтись без них мы не можем. Все, что имеет к нему хоть какое-то отношение, ценно как раз потому, что о некоторых периодах его жизни нам известно относительно мало. Именно потому, что творения испанских скульпторов, художников и писателей показывают, насколько различны были их представления об Эль-Кано, исследователю его жизни необходимо внимательно ознакомиться со всеми этими статуями, картинами и книгами. Вот почему наши поиски приводят нас сначала в его родные края, туда, где зримо сохраняется память о нем. Наиболее существенные факты, касающиеся места его рождения, и вопрос о том, где стоял его дом, рассматриваются в первой главе.

В баскской провинции Гипускоа, примерно в трех километрах к востоку от городка Гетарии, где родился навигатор, находится городок Сараус. В нем была построена «Виктория» — корабль, на котором Эль-Кано возвратился в Испанию. Знаменательное совпадение — ведь предки Эль-Кано владели усадьбой в приходе Сарауса. Однако отыскать место, где был заложен киль бессмертного корабля, оказалось не так-то легко. Вначале меня послали совсем в другой конец плайи[8], причем с такой уверенностью! Но как бы то ни было, «Виктория» строилась в 1515 году в Сан-Пелайо — предместье Сарауса, на берегу узкого морского залива. В честь этого события там следовало бы поставить памятник. Место, где строилась «Виктория», можно увидеть, если пройти по полю для гольфа в направлении холма Талайя-Менди, у подножия которого извивается залив.

Именно об атом предместье Сарауса вспоминал среди океанских просторов умирающий Эль-Кано. Он завещал золотой дукат древней часовне Сан-Пелайо, расположенной на самой оконечности мыса. Гетария, где он родился, почтила Эль-Кано памятниками и картинами. И было бы очень хорошо, если бы Сараус, город, сделавший столь много для покорения морей, увековечил место рождения е. го корабля — первого корабля, обогнувшего земной шар.

Хотя связи Сарауса с Гетарией издавна были очень тесными, они часто носили характер обычного для Страны Басков соперничества, причем не всегда дружеского. Споры о разграничении побережья, а также о продаже рыбы в Гетарии жителями Сарауса приводили в 1622 и 1761 годах к значительным местным столкновениям. Позже власти Гетарии запретили рыбакам Сарауса, укрывавшимся от бури в ее гавани, продавать там свой улов. Граждане Гетарии, хотя и не отказывались дать приют своим соседям во время шторма, отнюдь не были склонны допускать, чтобы их соперники, используя это обстоятельство, свободно продавали рыбу в их порту. Однако такие мелкие неурядицы теряют всякое значение перед лицом той общей роли, которую сыграли эти два города в величайшем предприятии, какое только знает история мореплавания, — ведь Сараус построил корабль, а Гетария дала этому кораблю капитана для первого путешествия вокруг света.

Когда разыгрывается буря, скалистый берег от Сарауса до Гетарии обретает необычайное величие. Окружающий ландшафт суров и дик, и поэтому огромный памятник, вдруг возникающий там, где дорога выныривает из расселины, производит неизгладимое впечатление. Он так внезапно поражает взгляд путника, что кажется, будто этот памятник возникает из пустоты.

— Ну конечно, это Эль-Кано, — скажет турист, впервые направляющийся в Гетарию. Однако он ошибется. Этот гордый памятник — копия фигуры, которая украшала нос «Виктории», единственного из пяти кораблей Магеллана, завершившего плавание к Островам Пряностей. От памятника взгляд обращается к горбатому острову Сан-Антон. Он похож на кита[9], и, глядя на него, мы вспоминаем о том, что в старину баски постигали мореходное искусство, охотясь за китами — они были самыми знаменитыми китобоями Европы. В Гетарии хранится наиболее древний из «кодексов», которым подчинялось братство баскских рыбаков. Он датирован тринадцатым веком, и многие его статьи посвящены исключительно китобойному промыслу. (Братство, или Cofradía, Гетарии входило в знаменитую Эрмандад де ла Марисма — Морской союз, во многом сходный с Ганзой[10].)

В те дни первый кит, убитый гетарийцами в начале сезона, считался собственностью короля. Энрике II[11], по-видимому, постеснялся принять целого кита — во всяком случае мы читаем, что в 1376 году он благодарит совет Гетарии за половину туши. Сосед Гетарии Сараус находился в более выигрышном положении, поскольку в фуэро, или хартии, этого города, подтвержденной в 1237 году королем Фердинандом III[12], монарх закрепил за собой право на одну двадцатую часть каждого кита «от головы к хвосту, согласно обычаю».

В 1474 году граждане Гетарии по собственной инициативе постановили отдавать совету половину всех добытых ими китов в благодарность за починку дамбы. В эпоху Эль-Кано существовал обычай жертвовать приходской церкви Сан-Сальвадор языки китов, добытых членами местного братства рыбаков. В гербы большинства городов и селений побережья Страны басков так или иначе входит изображение кита. Герб Гетарии — пораженный гарпуном кит — не составляет исключения.

В 1209 году Альфонс VIII[13] дал Гетарии фуэро Сан-Себастьяна. Эта хартия была очень выгодной для города и, как указывает баскский историк Хосе де Артече, весьма способствовала развитию торговли на этом побережье. Например, суда Гетарии освобождались от уплаты пошлин, так же как и все суда, подвозившие в Гетарию припасы. Более позднее фуэро освобождало ее граждан от военной службы — как пешей, так и конной. Другое фуэро обязывало все заходящие в порт суда с пшеницей отдавать половину своего груза для снабжения жителей города. Все эти привилегии и позволили Гетарии сыграть столь славную роль в истории мореплавания.

Мы никогда не узнаем, сколько ее сынов принимало участие в тех первых морских походах, которые, как считают многие, задолго до Кабота привели басков к берегам Ньюфаундленда, в самом начале средневековья под скандинавские небеса и в XIV веке в Азовское море, где они занимались рыболовством. Точно так же нам вряд ли удастся узнать, были ли гетарийцы среди тех моряков, которые, как полагают, еще до Колумба[14] достигли с кормчим-бискайцем берегов Нового Света[15]. Пожалуй, ни об одном народе не возникало стольких фантастических легенд, как о басках, и не только относительно их происхождения, но и об их мореходных подвигах. Роль басков — и очень значительная — в открытии и колонизации Индий вполне доказана, но рассказ о ней не входит в задачу этой книги, как и история их участия в экспедиции Бальбоа, в результате которой был открыт Тихий океан. Отметим лишь, что открытие земель Нового Света обеспечило прекрасный выход энергий этого целеустремленного народа и что Гипускоа, родина Эль-Кано, самая маленькая провинция Испании, вместе с Бискайей помогла расширить заморские владения Испании куда больше, чем любая другая из областей Пиренейского полуострова. После Эль-Кано два гипускоанца, Урданета и Легаспи, утвердили господство Испании в Тихом океане, а в последующие века два их земляка, «непобедимый адмирал» Окендо и Леco[16], поддерживали это господство в восточной Атлантике.

Провинция Гипускоа, как и Бискайя, славилась своими рыболовными флотилиями, и Эль-Кано, следуя старинной традиции, несомненно, с ранней юности должен был привыкнуть к жизни моряка. В его время производство кукурузы и чаколи — дешевого красного вина, которое сейчас широко потребляется в Гипускоа (лучшим считается чаколи Гетарии), — практически не существовало. Рыболовство было основным промыслом; оно в изобилии обеспечивало население сельдью, лещами, тунцами, угрями, окунями, омарами, анчоусами и сардинами. Помимо рыболовства жители Гетарии занимались еще изготовлением сидра.

Гетария и ее окрестности были родиной не только рыбаков, но также мореходов и кораблестроителей. Из этого крохотного уголка, затерянного на длиннейшем побережье Западной Европы, вышло много знаменитых мореплавателей, а в Гипускоа судостроение было традиционным занятием, передаваемым в семьях из поколения в поколение. В этой провинции, как и на верфях Бискайи, строились корабли и для королевского флота Испании. Дева, Мотрико (где в 1507 году был построен прославленный галеон «Нуэстра-сеньора-де-ла-Пьедад», Сараус (где, как мы видели, была спущена на воду «Виктория») — все это были небольшие порты вблизи Гетарии, родного города Эль-Кано; и детство Хуана-Себастьяна прошло возле узких заливов, где прилежно трудились корабельные мастера. Как ни странно, именно обилие дубовых лесов в родной провинции Эль-Кано, благодаря которым верфи Сарауса и Девы обеспечивали работой столько людей, вынуждало других гипускоанцев уходить в море. В XV веке, в конце которого родился Эль-Кано, леса в Гипускоа сильно ограничивали площадь, занятую лугами и пахотными землями. Берег приходилось покидать и еще по одной причине: в этом климате оливы не росли, и жир нужно было добывать в море; таким образом, китобойный промысел был для басков экономической необходимостью.

Однако удивительным кажется и то, что столько гетарийцев откликалось на зов моря. Ведь, как указывает Артече в своей подробной биографии Эль-Кано, Гетария во времена Хуана-Себастьяна была портом, где постоянно укрывались терпящие бедствие суда.

«Эта история начинается с парадокса, — говорит Артече, описывая Гетарию. — Первый человек, совершивший кругосветное плавание, родился в порту-убежище. В наши дни на широком молу стоит большое здание, в котором могут разместиться все рыбаки из близлежащих портов. Но в ту эпоху такого приюта в Гетарии не было. Пока бушевала буря, кучки замерзших, насквозь промокших людей жались на церковном дворе у стены, стараясь укрыться от ветра. И эта картина — вереницы молчаливых рыбаков, бредущих под дождем и градом по узким улочкам к чужим дверям, — должна была неизгладимо врезаться в память».

Бесстрашие, с каким гетарийцы бросались на помощь гибнущим, вошло на побережье в легенду. Гавань в те давние годы была очень узкой, и обычно в ней теснились рыбачьи суда из других мест, прельщенные удобным входом и хорошей глубиной; собственно говоря, долгое время Гетария была единственным надежным убежищем в этой части Гипускоа до самого Бильбао в Бискайе.

Однако подобные картины не помешали Эль-Кано избрать по примеру многих его сограждан профессию моряка. Если огромные волны, разбивающиеся о прибрежные скалы, и внушали людям благоговейный страх, они в то же время пробуждали в них стремление покорить стихию, которая несла им не только смерть, но и жизнь. Народ, в доисторические времена обитавший по берегам и на островах Средиземного моря и завещавший нам многие их названия, овладел искусством мореплавания еще до начала «арийской» иммиграции в Европу. И среди портов кантабрийского побережья[17] Гетария принадлежит к тем, которые были свидетелями наиболее кипучей деятельности этого народа. Множество судов получали благословение в церкви Сан-Сальвадор вблизи порта.

В этой церкви, семейной церкви рода Эль-Кано, на каменной плите недалеко от входа высечен герб Эль-Кано и слова: «Tu Primus Circumdedisti Me»[18]. Полустертая надпись на испанском языке сообщает: «Это гробница знаменитого капитана Хуана-Себастьяна Эль-Кано, уроженца и гражданина noble у leal[19] города Гетарии, первого человека, который обошел вокруг света на корабле «Виктория», и в память этого героя воздвиг сей монумент дон Педро де Эчаве-и-Асу, рыцарь ордена Калатравы[20], в году 1661. Молитесь за того, кто первым совершил кругосветное плавание».

Но великий мореплаватель покоится не здесь. Могилой Эль-Кано стал Тихий океан; крест на глобусе в сан-себастьянском музее Сан-Тельмо указывает место, где, как полагают, находился корабль Эль-Кано в день его смерти — 157° з. д., 9° с. ш. И все же прекрасно, что благочестивый строитель гробницы воздвиг памятник капитану-баску в той же церкви, где он был окрещен. Место для плиты выбрано очень удачно: рядом нет других могил, и она обязательно напомнит каждому, кто проходит мимо, о славе, заслуженной Эль-Кано.

В сентябре 1922 года провинция Гипускоа праздновала четырехсотлетие возвращения «Виктории» из этого плавания. После визита в Гетарию испанской эскадры и иностранных кораблей й торжественного богослужения в церкви Сан-Сальвадор в столице Гипускоа Сан-Себастьяне, во дворце Депутации, был открыт «Зал Эль-Кано».

В этом зале висит портрет Эль-Кано кисти Сулоаги[21] — наиболее значительное произведение этого художника; там же находится и картина Салаверрии, изображающая возвращение «Виктории» в Севилью. Уцелевшие участники экспедиции сходят по дощатому трапу на набережную; Эль-Кано, в белой рубахе и босой, держит в руке зажженную свечу — он идет в трианскую церковь, исполняя обет, который он и его команда дали в благодарность за чудесное спасение во время бури. Эта картина особенно интересна разнообразием типов, которые создал художник, изображая моряков, измученных долгими испытаниями. Тема дала простор для редкостного таланта этого выдающегося мастера, одного из самых чутких интерпретаторов психологии басков. Созданный его воображением образ Эль-Кано воплощает всю чистоту, силу и в то же время проникновенность искусства художника.

В другом помещении дворца Депутации хранится архив провинции Гипускоа, и в частности копии всех важнейших документов, имеющих отношение к Эль-Кано Фасад здания украшен бюстами пяти великих гипускоанцев: Урданеты, Эль-Кано, Окенды, Л eco и Легаспи — все они, как уже упоминалось, сыграли выдающуюся роль в морской истории Испании.

Как и в Гетарии, в Сан-Себастьяне есть улица Эль-Кано; она начинается от площади Депутации и ведет к морю, а оттуда — к улице Лос-Эстерлинес в старом городе. Название этой улицы сохранилось с начала XIV века[22] когда у басков было свое консульство в Брюгге, а ганзейских агентов в Сан-Себастьяне называли лос эстерлинес. В те дни между Сан-Себастьяном, Гетарией и Бермео был заключен морской союз, и в 1348 году они отдельно от Кастилии открыли в Брюгге свое консульство. Оно занимало второй по величине консульский дворец в этом городе. Когда идешь по Лос-Эстерлинес к старому порту и смотришь на прекрасно оборудованные дизельные сейнеры, невольно начинаешь сравнивать их с судами эпохи паруса, с утлыми лодками, на которых из этого порта и из Гетарии Эль-Кано и его сверстники-мальчишки отправлялись в море за сардинами, txiperones, karramarro и всякими крабами, а затем, на пороге зрелости, уходили в долгие, полные приключений плавания, вознаграждавшие их богатым уловом лещей и тунцов. Реликвии тех дней можно увидеть в океанографическом музее, если продолжить прогулку по порту. В этом музее находится знаменитая модель «Виктории», макет ее кормы, а также огромный глобус с нанесенным на него маршрутом кругосветного плавания. На глобусе, как мы уже говорили, крестом помечено то место в Тихом океане, где, по общепринятому мнению, скончался Эль-Кано. В музее есть картина, изображающая смерть Хуана-Себастьяна на руках его протеже и земляка Урданеты, который позже прославился тем, что первым проложил путь через Тихий океан с запада на восток. Рядом стоит модель раннеготической церкви Сан-Сальвадор в Гетарии, где похоронены предки Эль-Кано, и висит гравюра, изображающая Хуана-Себастьяна. Создавая его образ, художник исходил из того, что в пожилом возрасте баски нередко полнеют. Его Эль-Кано совсем не похож на худощавого Эль-Кано Сулоаги: у него холеный вид, и на его лице нельзя подметить следов заботы или деятельной мысли. Трудно поверить, что подобный человек бывал в далеких плаваниях.

От музея широкая аллея ведет вниз по склону горы Ургулл к восточному берегу бухты Сан-Себастьян, и внезапно перед вами на мысу возникает корабельная мачта. У ее основания стоит прекрасная бронзовая статуя Эль-Кано. Место для нее выбрано очень удачно, так как высоко над ней на выровненной площадке у обрыва вздымаются руины замка Мота; замок этот был построен в годы правления Карла V, на чьей службе великий мореплаватель и совершил свой легендарный подвиг.

Вид, открывающийся на эту статую и на бухту Сан-Себастьян, поистине великолепен. Рука Эль-Кано поднята, ладонь обращена в ту сторону, где за бискайскими горами лежит опоясывающий землю океан, по которому дерзновенный баск совершил свое кругосветное плавание. Эль-Кано изображен тут как «великий капитан», при шпаге и в шляпе с плюмажем. Под его левой рукой выбита надпись: «Viage al Rededor del Mundo, 8 de Setiembre de 1522»[23].

У его ног выгравирован герб, а под ним надпись: «Juan Sebastian Elcano, Hijo de Guetaria, Primero Que Dio la Vuelta al Mundo, 1476–1526».

(«Хуан-Себастьян де Эль-Кано, сын Гетарии, первый, кто совершил кругосветное плавание»).

Сбоку на ограде из песчаника, окружающей статую, имеется надпись, посвященная человеку, который в юности был пажом Эль-Кано и вместе с ним отправился на кораблях Лоайсы к Островам Пряностей. Этот юноша, Андрес де Урданета, стал мореплавателем, а потом монахом. Мы видели его бюст на фасаде дворца Депутации рядом с Эль-Кано и Окендо. На улице Наварра, в доме Окендо, построенном в 1540 году отцом «непобедимого адмирала», как с полным основанием назвал Окендо его главный противник ван Тромп, есть комната, посвященная памяти Эль-Кано. Из ее двойных окон открывается вид на склоны горы Улиа, где морские волны некогда разбивались о мощные стены дома Окендо.

Естественно, что Сан-Себастьян гордится Эль-Кано, и эта гордость обретает зримую форму в музее Сан-Тельмо, посвященном культуре басков и хранящем материальные памятники их свершений. И самое название музея напоминает об Эль-Кано, ибо «Сан-Тельмо» — это те «огни бури»[24], то знамение спасения, которое не раз видели Хуан-Себастьян и его спутники, когда их на пути к Молуккам настигал ураган. Внутри музея, в той его части, которая некогда была доминиканской часовней, в коллекции настенной живописи есть рисунок сепией по золотому фону: «Виктория» у берегов тихоокеанского острова, а на переднем плане — Эль-Кано, стоя в шлюпке, наблюдает за измерением глубин лотовым.

Однако не мирная тишина бывшей часовни и не уютная, обсаженная тамариском маленькая площадь перед музеем обращают наши мысли к Эль-Кано. Нет, в первую очередь память о нем живет в тех кипящих валах, что во время шторма врываются в бухту Сан-Себастьян и в гавань Гетарии, с грохотом разбиваясь о стены, которые в дни капитана-баска нередко подавались под их неистовым натиском. Этот берег, где часто бушуют подобные бури, и маленький рыбачий порт, некогда наполовину поглощенный морем, были достойным местом рождения человека, который совершил величайший подвиг в истории мореплавания.

Глава I.

Штурман во флотилии Магеллана

Хотя точная дата рождения Эль-Кано до сих пор окончательно не установлена, есть много оснований полагать, что он родился в 1487 году и, следовательно, когда он умер, ему было около сорока лет. В 1519 году, давая показания перед следственной комиссией в Севилье, Хуан-Себастьян заявил, что ему «около тридцати двух». Если считать его слова доказательством того, что он действительно родился в 1487 году, то, значит, он был на четыре года старше Игнатия Лойолы[25]; Мигель Лопес де Легаспи, завоеватель Филиппин, родился около 1500 года, Франциск Ксавьер[26] — в 1506 году, а Андрес де Урданета, открывший наиболее удобный путь через Тихий океан с запада на восток, — в 1508 году. Таким образом, как указывает историк Артече, эти годы чрезвычайно важны для истории басков. Он справедливо утверждает, что «Хуан-Себастьян, самый старший из них, открывает дороги мира для этого созвездия своих земляков».

Считается, что свою фамилию величайший из всех гипускоанских мореплавателей унаследовал от рода Эль-Кано, некогда проживавшего у границ городских общин Айи, Гетарии и Сарауса. Округ Эль-Кано принадлежит к древнейшим областям этой провинции. Он упоминается в приходских книгах общины Айи в 1025 году[27]. В этой области бытует предание, что предкам Хуана-Себастьяна принадлежала одна из трех тамошних усадеб, носивших название Эль-Кано. В наше время эта фамилия в Гипускоа исчезла, но ее носят жители деревушки Эхуэс в Наварре. Некоторые баскологи считают, что эта фамилия происходит от баскского слова «Elk-ano», означающего «возделанные поля».

Побережье, образующее северную границу маленькой области, прежде называвшейся Эль-Кано, почти всюду прекрасно, если следовать обычным эталонам прекрасного, однако здешний климат отнюдь не располагает к блаженному покою; великолепные бури и высящиеся вдали вулканические хребты напоминают о буйстве стихийных сил. Баски не отличаются особой любовью к живописи и к красотам природы; одного пейзажа, даже самого прекрасного, мало, чтобы привязать их к родной земле. Баска, родившегося на побережье, в отличие от его земляков во внутренних областях нередко влекут чужие края. Как мы убедимся, именно эта страсть была присуща семье, в которой родился Эль-Кано.

Гетария, родной город Эль-Кано, находится на кантабрийском побережье, на полпути между мысом Игер возле франко-испанской границы и мысом Мачичако за Герникой. Часть города расположена на восточном склоне горы и существует предположение, что название «Гетария» происходит от двух баскских слов: «гарате» — горный склон и «ириа» — селение. Приморские кварталы занимают впадину на скалистом мысу, далеко вдающемся в море. Накатываясь с запада, волны в зависимости от погоды или тихо плещутся у берега, или яростно бьются о скалы; на востоке от самых опасных северо-западных ветров город защищает скала Сан-Антон, некогда бывшая островом. Маленькая гавань у подножия Сан-Антона ограждена волноломом и служит удобным приютом для рыбачьих лодок и каботажных судов. Маяк на вершине Сан-Антона — путеводная звезда застигнутых штормом моряков — не раз приходил на память Эль-Кано в зрелые годы, когда небесные «огни бури» вспыхивали на мачтах швыряемого волнами судна, возвещая затишье.

С горбатой вершины Сан-Антона, заросшей бузиной, ежевикой и высоким серебристо-голубым репейником, где армерия и клевер стараются отвоевать себе местечко у победоносного утесника, Эль-Кано и мальчиком, и взрослым мужчиной не раз смотрел вниз на Кантабрийское море, а зимой слушал, как грохочут ледяные волны, дробясь о скалы. Перед ним не было ничего, кроме Атлантического океана, простирающегося до самой Америки. Позади него прямо из моря вставали сложенные из песчаника стены древней крепости, за которыми теснились дома. Вспененные валы разбивались о старую дамбу Гетарии а в сильные штормы заливали узенькую улочку, уходящую в сводчатый проход под церковью Сан-Сальвадор. Эта церковь была построена в виде арки над улицей, чтобы не занимать лишнего места на мысу, который так узок, что на нем уместилось только три улицы, причем все они расположены на разных уровнях.

Так где же в этом тесном портовом городке находился отчий дом Эль-Кано? Одни утверждают, что он стоял возле каменистого поля на западном берегу гавани, в некотором отдалении от городка. Там вам покажут место, где по склону холма лепятся несколько корявых инжирных деревьев и изуродованных ветрами горных сосен, под которыми льнут к камням жалкие виноградные лозы и кусты вереска.

Однако теперь большинство исследователей (в том числе и автор этой книги) разделяет мнение Эустахио Фернандеса Наваррете, который в своей «Истории Хуана-Себастьяна Эль-Кано» воссоздает план Гетарии той эпохи. На нем он пометил место в черте города, где стоял дом семьи Эль-Кано, который, как каса солар[28], приравнивался к домам рыцарей, что давало право его обитателям носить оружие. Это был один из шести самых больших домов Гетарии. Во время страшного пожара в ночь на 6 января 1597 года, в канун праздника поклонения волхвов, этот дом сгорел дотла. В огне погибли все семейные документы и, по мнению одного автора, глобус Хуана-Себастьяна[29]. В эту эпоху дом (принадлежавший Рамону де Лардисабалю, тогдашнему главе рода) служил арсеналом. Незначительное меньшинство по-прежнему не склонно считать подлинным то место, где, по преданию, стоял дом Эль-Кано; гетарийцы же не только из поколения в поколение показывали его приезжим, но даже улицу назвали именем Эль-Кано. На ней некогда стояли родовые дома басков благородного происхождения — до сих пор на фасадах сохранились гербы старинных родов; в одном из этих домов, согласно преданию, и родился Хуан-Себастьян, сын Доминго де Эль-Кано и Каталины дель Пуэрто [30] (обе эти фамилии были исконно гетарийскими).

Родился Эль-Кано, по-видимому, в 1487 году, кроме него в семье было еще семеро Детей, не считая Марии, побочной дочери его отца. Старший брат Хуана-Себастьяна женился, и у него было двое сыновей. Второй его брат, Доминго, стал священником в Гетарии. Хуан-Себастьян был третьим сыном. Четверо его братьев — Мартин-Перес, Антон, Хуан-Мартин и Очоа — стали моряками, как и он сам, и все они отправились с ним во вторую экспедицию к Островам Пряностей. Муж его сестры Себастьяны был из рода Гайнса, и в настоящее время представителями рода Эль-Кано остаются Лардисабали, их потомки. Младшая сестра, Инес, вышла замуж за Сантьяго де Гевару из Мондрагона, кормчего, который отправился с Хуаном-Себастьяном и его братьями в путешествие к Молуккам.

Необходимо заранее сказать, что о личности Эль-Кано известно очень мало. У первого кругосветного путешественника не было биографа-современника и не сохранилось ни одного его подлинного портрета. Более того, прошло почти триста пятьдесят лет, прежде чем появилось первое серьезное исследование о нем. Непосредственно от Эль-Кано до нас дошло только его письмо к императору после возвращения из первого кругосветного плавания, несколько более поздних прошений и, главное, его духовная. Если он вел дневник, то есть еще надежда, что когда-нибудь этот дневник отыщется, как и записи, которые он, как известно, делал на обратном пути. Однако в своих поступках и сохранившемся завещании Хуан-Себастьян настолько раскрывается как человек, что у нас появляется возможность воссоздать необыкновенную натуру, в которой героизм и упорство, беспощадность и честолюбие, благочестие и родительские чувства, коварство и тщеславие, справедливость и честность слагаются в единое и противоречивое целое.

Как он выглядел? Статуя, воздвигнутая на главной площади Гетарии в 1934 году, изображает его бородатым и много старше, чем он представлялся художнику, писавшему тот портрет, который находится в Мадридском военно-морском музее и воспроизведен в начале этой книги[31]. Его правая рука опирается на румпель, в левой — компас, одной ногой он наступил на канат. Образ Эль-Кано, запечатленный в этой прекрасной мраморной статуе[32], проникнут большим достоинством, чего нельзя сказать о некоторых гравюрах, на которых широкоплечий толстяк указывает на себя свитком, отчего надпись «Primus circumdedisti me» приобретает оттенок неприятной хвастливости. Пьедестал статуи украшен барельефом «Виктории». В ратуше, расположенной на той же площади, хранится прекрасная копия картины Сулоаги. Лицо великого мореплавателя на ней великолепно: резкость его черт Удивительно гармонирует с той суровостью, которую вкладывает художник в скалистый пейзаж Гетарии. Однако при первом взгляде картина эта может произвести странное впечатление. Каждый из нас создал свой образ Хуана-Себастьяна, прежде чем ознакомиться с тем, как представляли его себе художники, и многих, особенно тех, кто знает статую, изображающую великого капитана, величественного в своем властном спокойствии, удивит это яростное лицо и безумные глаза, словно видящие кораблекрушения и бури. И все же обе эти концепции необходимы для того, чтобы понять жизнь такого человека — первооткрывателя и завоевателя.

«Asi supongo que debió de ser nuestro gran Sebastian del Cano» — «Таков, по моему мнению, мог быть облик нашего великого Эль-Кано», — написал Сулоага внизу картины. Но каждый из нас волен сохранить свое собственное представление об Эль-Кано. Или же мы можем принять его таким, каким он изображен на оригинале картины Сулоаги: герой, воплощающий стихийные силы, смуглый, с худым лицом, на котором особенно выделяются белки глаз, чем-то похожий на пирата — большая оливково-зеленая шляпа, кожаные куртка и штаны, малиновые чулки и сандалии. Он стоит на каменистом уступе, спиной к острову Сан-Антон и сине-зеленому морю. Сбоку над утесом— церковь Сан-Сальвадор, его церковь в Гетарии.

Хуан-Себастьян любил свою приходскую церковь, как явствует из его духовной, где он упоминает о том, что в ней «погребены мой отец и мои предки», и завещает ей некоторую сумму. Из этого упоминания можно также заключить, что семья Эль-Кано занимала видное положение, ибо он ставит условием, чтобы ежегодные поминальные службы по нем, как и заупокойная месса, которую надлежит отслужить по нему у гробницы его предков, соответствовали тому, что приличествует человеку его положения. Церковь Сан-Сальвадор так тесно связана с юными годами Эль-Кано, что, исследуя окружение величайшего из сынов Гетарии, необходимо подробно о ней рассказать. Эта красивая церковь раннеготического стиля, ныне национальный памятник, построена в XIII веке из песчаника с острова Сан-Антон. Колокольня сгорела в 1760 году во время грозы и была повреждена пушечными ядрами в эпоху карлистских войн, когда город подвергся осаде.

Войдя внутрь церкви Сан-Сальвад. ор, тотчас же вспоминаешь корабль. Пол от дверей поднимается так круто, что алтарь кажется вознесенным волной носом корабля. Маленькие, высоко расположенные окна напоминают иллюминаторы. К алтарю, построенному в 1612 году, с двух сторон ведут две лестницы — особенность, как указывает историк Горосабель, не встречающаяся ни в одной другой церкви Гипускоа. Алтарей два — один расположен над другим; пространство, которое они занимают, очень узко, и кажется, что сводчатая ризница сужается к дальнему своему концу, так что стена за алтарем не воспринимается как прямоугольная. Противоположный конец церкви выглядит усеченным и широким; там по всей ширине нефа тянутся одна над другой две галереи; нижняя галерея расположена под низкой пологой аркой, которая еще усиливает ощущение ширины, а ее массивные дубовые балки, темные, как шпангоуты «Виктории», сразу вызывают в памяти корабельную корму.

Именно в церкви Сан-Сальвадор состоялось в 1397 году заседание первой созванной в Гипускоа хунты (общего совета провинции). На эту хунту собрались представители разных городов, и впервые фуэрос всей провинции были сведены в единое целое. (В настоящее время в главном зале сан-себастьянского дворца Депутации можно видеть прекрасно сохранившееся вышитое знамя одной из таких хунт, собравшейся тоже в Гетарии в 1591 году.)

В отличие от Магеллана, лишь однажды упомянувшего свой родной Опорто, Хуан-Себастьян в своем завещании часто упоминает Гетарию. Начало истории этого рыбачьего порта теряется в седой древности. Право возводить укрепления он получает со времени хартии, дарованной ему 1 сентября 1209 года королем Альфонсом VIII, который, вернувшись из своего похода во Францию, стремился укрепить кантабрийское побережье и увеличить численность населения тамошних городов. В начале XIV века Гетария была одним из важнейших городов провинции Гипускоа, и в 1315 году ее представитель заседал в кортесах в Бургосе. Во время Столетней войны[33] многие гетарийцы с честью служили во французском флоте. Отличались они и в морских битвах, которые из поколения в поколение происходили между рыболовными флотилиями басков и англичан, пока, наконец, в 1351 году Гетария вместе с бискайским портом Бермео и кантабрийским портом Кастро-Урдиалес не отправила посольства в Лондон, где был подписан договор с полномочными представителями английского короля Эдуарда III. Этот договор объявлял перемирие на ближайшие двадцать лет, однако наиболее интересны те его статьи, в которых впервые устанавливается понятие о свободе морей и о гарантиях свободы торговли и рыболовства.

В провинции Гипускоа не было больших городов, и в том веке, в котором родился Эль-Кано, в списках хунт их числилось только двадцать шесть; среди них названа и Гетария. Ее значение возрастало потому, что она была вторым после Сан-Себастьяна портом, через который в Наварру ввозились иностранные товары; эти товары выгружались в Гетарии, а оттуда доставлялись по суше в Толосу, главный торговый центр королевства Наварры. После Великого пожара 1597 года, почти совсем уничтожившего город, Гетария оправилась довольно быстро; однако в 1638 году заново отстроенный город серьезно пострадал от взрыва крюйт-камер на нескольких кораблях адмирала де Осеса, чья эскадра укрылась в его порту от англичан и французов.

Ныне главная площадь Гетарии, мирная и безлюдная, оживляется лишь прибытием автобусов из Сарауса или Сумайи, проездом грузовиков с рыбоконсервных заводов, имеющих столь большое значение для экономики побережья, да изредка игрой в пелоту[34]. Совсем иной была, вероятно, эта площадь в давние времена. В старину, как и в дни Эль-Кано, она служила одним из главных пунктов обороны Гетарии, но, поскольку город расположен у подножия холма, он оказывался беззащитным, если нападение велось с суши и врагу удавалось захватить высоты. Батареи на площади были недостаточно мощными, чтобы оборонять порт, и не спасли мыс Сан-Антон от наполеоновских войск в 1813 году. Поэтому в эпоху карлистских войн[35] там были поставлены дополнительные батареи, обслуживавшиеся артиллеристами из Сан-Себастьяна. Тем не менее в 1836 году напавшие на Гетарию карлисты разрушили большую часть укрепленной стены на перешейке и гарнизон был вынужден отступить на Сан-Антон. Из ста девятнадцати домов внутри городских стен уцелело только шестнадцать[36].

Но сердце Гетарии остается все таким же, и теперешняя Гетария отличается от Гетарии времен Эль-Кано лишь некоторыми изменениями в архитектуре зданий. Над теми же узкими переулками, совсем темными от высоких домов по обе их стороны, по-прежнему колышется полог сушащегося белья, фасады выбелены так же чисто, а возле бакалейной лавки — тот же резкий аромат «голландского» сыра, который в Испании пахнет, по-видимому, сильнее, чем где-либо еще. Те же запахи соленой воды, оливкового масла, рыбы и мокрой пеньки заполняют вымощенные булыжником улицы, как и в те времена, когда Эль-Кано спускался по ним к порту. А главное, на этих улочках можно услышать тот же язык, на котором говорил он сам, хотя и реже, чем в его дни. И это внушает тревогу всем тем, кто убежден, что язык басков, возможно, является последним европейским реликтом того языка, на котором говорило человечество в эпоху верхнего палеолита. Мне было очень приятно, что маленькая девочка, которая вызвалась быть моей проводницей, на языке басков вела длинный разговор со священником, у которого она осведомилась, действительно ли Эль-Кано был крещен в купели, стоящей теперь в церкви Сан-Сальвадор. Купель эта замечательна своими размерами: большая каменная чаша на пьедестале, а над ней вздымается деревянный балдахин, сужающийся кверху и увенчанный крестом.

Хотя мы знаем, где крестили Хуана-Себастьяна, о его детстве и ранней юности не известно практически ничего. Нить жизни Эль-Кано нам удается вновь отыскать только с той поры, когда ему исполняется примерно двадцать лет. Часто утверждалось, будто он в качестве солдата принимал участие в итальянских походах великого капитана Гонсало де Кордовы[37]. Однако если Эль-Кано родился, как принято теперь считать, около 1487 года, то первая из этих кампаний завершилась за пять лет до его рождения. Тем не менее почти общепризнанно, что в 1507 году, когда Гонсало де Кордова возвращался из Италии во главе победоносной армии короля Фердинанда, двадцатилетний Эль-Кано служил на одном из судов, перевозивших солдат в Валенсию. К тому времени, когда вернулся сам Фердинанд, кардинал Хименес де Сиснерос[38], архиепископ толедский и самый могущественный человек в Испании, уже осуществил первую часть своего заветного плана — объединения четырех королевств (Арагона, Кастилии, Гранады и Неаполитанско-Сицилийского), союз которых на время распался из-за смерти королевы Изабеллы[39]. Мавры были изгнаны из Испании; Сиснерос стремился разбить их и в Северной Африке. Ведение этой войны он рекомендовал поручить великому капитану Гонсало де Кордове, но Фердинанд, недовольный популярностью, которую принесли этому замечательному полководцу победы в Италии, отклонил предложение Сиснероса, и тот сам возглавил испанскую армию в этом крестовом походе.

На заре 16 мая 1509 года престарелый кардинал (ему было тогда семьдесят три года) отплыл из Картахены в Оран. Двадцатидвухлетний Эль-Кано служил на одном из судов экспедиции. Десять линейных кораблей и восемьдесят судов поменьше должны были доставить в Африку около девяти тысяч человек пехоты и свыше трех тысяч кавалерии. Суда приняли на борт колоссальный груз, в том числе и мешки с золотыми монетами для выплаты жалованья войскам. Кардинал давно уже мечтал о крестовом походе против мавров на североафриканском побережье, где укрепились пираты. Но, хорошо зная скаредность Фердинанда, он не сомневался, что добиться необходимых средств непосредственно от короля вряд ли удастся, и поэтому в течение многих лет копил в старинной башне в Уседе деньги для этой войны. И вот теперь, когда среди солдат в Малаге возникло недовольство и они потребовали жалованье вперед, Сиснерос приказал переносить деньги на корабли с торжественными церемониями. Тут, как и во многих других случаях, кардинал показал себя любителем психологических эффектов: погрузка казны сопровождалась даже военной музыкой![40] (Эль-Кано, наверное, улыбнулся, заметив, что доставленные в Картахену мешки были завязаны лентами разных цветов. Такие кокетливые ухищрения совсем не соответствовали тому, что ожидало этих моряков и солдат, — он, несомненно, предвидел, что им предстоят кровопролитнейшие битвы.)

Штурман Эль-Кано был обязан разместить на корабле пушки и «порох без ограничений», как того требовал командовавший экспедицией Педро де Наварро[41], военный инженер, закаленный ветеран итальянских и североафриканских кампаний. Приходилось также подыскивать место и для причитавшейся им доли тех семисот тонн сухарей, которые потребовал для армии Наварро.

Флот, подняв на рассвете якоря, миновал остров Геркулеса у выхода из обширной бухты Картахены. Опаленные зноем бурые горы, круто обрывающиеся в море, лишь чуть-чуть розовели, когда корабли поставили паруса, но они успели погрузиться в лиловую тень, прежде чем флот завидел берега Алжира. Тут дозорные сообщили, что на холмах вокруг Масалькивира (Мерс-аль-Кебира) пылают сигнальные костры. Мавры, несомненно, знали о готовящемся нападении и теперь призывали к оружию окрестные племена. Сиснерос и его войско высадились в маленьком порту Масалькивир, который испанцы захватили за четыре года до этого.

На следующий день испанским морякам и солдатам довелось увидеть редкостное зрелище. Перед ними верхом на белом муле предстал престарелый архиепископ толедский в своей кардинальской шапке. Его архиепископская мантия была опоясана мечом. Темные глаза на морщинистом исхудалом лице горели ярче обычного. Впереди него несли огромный серебряный крест Толедо, который христианский архиепископ воздвиг в Альхамбре в тот день 1492 года, когда Боабдиль сдал Гранаду католическим государям — Фердинанду и Изабелле[42].

Затем кардинал Хименес де Сиснерос обратился к войску с речью:

— Много лет вы видели, как мавры опустошали ваши берега, увозили ваших детей в рабство, бесчестили ваших жен и дочерей. Ныне настал день, которого вы так долго ждали, — день отмщения за эти бесчинства!

Целью экспедиции был Оран, служивший базой крупнейшему пиратскому флоту, а ключом к этому городу считался холм, расположенный на полпути между ним и Масалькивиром. Пока в сумерках шел штурм этой позиции и испанская конница преследовала бегущих мавров по всей равнине до ворот города, корабли под покровом внезапно спустившегося тумана подошли к самому Орану и атаковали его с моря. С корабля Эль-Кано, как и со всех остальных, моряки затем высадились на берег, чтобы соединиться с войсками Сиснероса, которыми командовал Наварро.

С востока подул сухой и горячий ветер; багровое солнце быстро заходило; и город-крепость на холме над портом алел, словно погребальный костер, когда солдаты и моряки с воинственным кличем «Святой Иаков и Хименес!» пошли на приступ. Лестниц не хватало, но это не останавливало испанцев — многие солдаты втыкали пики в стену и так взбирались наверх.

С крутого склона горы Джебель-Мурджажо и с опаленного солнцем желтого плато с редкими купами финиковых пальм и олив на штурмующих градом сыпались стрелы и камни. Но ничто не могло остановить их натиска, и цитадель была взята. Оран пал в ту же ночь, и началось беспощадное избиение его жителей. Погибло около четырех тысяч мавров, но всего лишь тридцать испанских солдат. Легкость, с которой была взята крепость, позже породила в Испании множество догадок и сплетен: одни объясняли эту молниеносную победу предательством живших в городе евреев, другие — изменой сборщиков податей, которые якобы отдали ключи от города, чтобы спасти свои дома, третьи же, наконец, утверждали, что армию Навар ро тайно впустил в Оран начальник над евнухами.

Как только Наварро вступил в город, он освободил из темниц рабов-христиан, чье бедственное положение Эль-Кано не мог забыть до конца своих дней. И в самом начале его завещания, составленного семнадцать лет спустя, упоминается монашеский орден, который выкупал таких пленников. Однако испанцы, освободив в Оране триста пленников-христиан, доставили королю Фердинанду не малое число рабов-африканцев. Эль-Кано и его товарищи привезли на родину необычный груз: не только сокровища мечетей, но и множество верблюдов. Впрочем, их заботам было поручено и нечто гораздо более ценное (во всяком случае в глазах кардинала Сиснероса) захваченная в Оране коллекция арабских рукописей, которую он предназначал для обогащения своего любимого детища — недавно учрежденного им университета в городе Алькала-де-Энарес. Когда корабли входили в родные гавани, матросы на борту кричали: «Африка для дона Фернандо!» Клич этот впервые прозвучал в Масалькивире. В упоении победы король Фердинанд, чью алчность оранская добыча только раздразнила, был бы не прочь прибрать к рукам «Африку», если бы это оказалось возможным. С благословения папы была подготовлена новая экспедиция с гораздо большим числом судов — одна только провинция Гипускоа предоставила для нее сто больших кораблей Скорее всего именно там, в своей родной провинции, Эль-Кано раздобыл корабль, собственником которого он значился, когда принял участие в новой экспедиции. Она завершилась тем, что в следующем году Наварро завоевал Триполи. Однако вслед за этой победой его войска потерпели поражение у Гелвеса, его флот понес значительные потери, и поход на этом закончился.

Эль-Кано стал теперь собственником и капитаном судна водоизмещением двести тонн[43]. Поскольку ему было только двадцать три года, можно сделать вывод, что он обладал выдающимися способностями. Однако его постигла судьба многих других капитанов на испанской службе — неблагодарное правительство не выдало ему причитающихся денег. Чтобы выплатить жалованье команде, Эль-Кано вынужден был занять нужную сумму у каких-то савойских купцов, а когда последние потребовали возвращения долга, ему пришлось продать свой корабль, что было нарушением закона. Продажа вооруженного испанского судна иноземцам каралась штрафом в размере полученной платы, а также конфискацией половины имущества. Кроме того, люди, виновные в подобном поступке, подвергались аресту и за свой собственный счет препровождались к королевскому двору. Там им оставалось уповать на милосердие государя, который в те дни не был склонен миловать правонарушителей. Впрочем, Эль-Кано в данном случае мог бы сослаться на то, что закон он нарушил, чтобы не нарушить слово, данное своим кредиторам.

Для человека действия, подобного Эль-Кано, тюремное заключение было бы непереносимо. Он был слишком хорошо известен в Гипускоа и не рискнул искать убежища там, а предпочел скрываться в многолюдной Севилье, где скорее мог остаться незамеченным. К тому же он, несомненно, знал, что люди, ведающие набором корабельных команд, обычно не слишком интересовались прошлым тех, кто предлагал им свои услуги. Даже если бы вербовщикам стали известны его недоразумения с законом, в таком порту, как Севилья, гораздо большую роль сыграл бы тот факт, что в прошлом он командовал кораблем. Судовладельцы прекрасно понимали, что излишняя щепетильность неизбежно лишит их многих превосходных моряков. Вот почему Эль-Кано позже мог завербоваться в экспедицию Магеллана.

Между годом рождения Эль-Кано и тем годом, когда он завербовался во флотилию Магеллана, в истории мореплавания произошли четыре события, полностью изменившие географию известного тогда мира. В 1487 году Бартоломеу Диаш нашел «конец» Африки, проник в область «добрых западных ветров», помогших португальским кораблям достичь устья Большой Рыбной реки[44], открыл мыс Доброй Надежды и указал путь в Индийский океан; в 1492 году Христофор Колумб пересек Атлантический океан и открыл Кубу и Гаити; пять лет спустя Васко да Гама, завершив то, что начал Диаш, привел португальские корабли в Индию, а в 1513 году Васко Нуньес де Бальбоа увидел Тихий океан. Эль-Кано же было суждено, завершив путешествие, задуманное и предпринятое Магелланом, на практике доказать, что Земля имеет шаровидную форму.

Годы после возвращения Эль-Кано из походов в Оран и Триполи и до назначения его в 1518 году на один из кораблей Магеллана были решающими для двух величайших морских держав тогдашнего мира — Португалии и Испании. Португалия, отрезанная от остальной Европы могущественной соседкой, была вынуждена возложить все свои надежды на море. В отличие от испанского побережья, примерно половина которого приходится на внутреннее море, побережье Португалии все обращено к океану. Такое географическое положение неминуемо должно было сделать ее морской державой. Большую роль сыграло и господствовавшее до открытия Нового Света убеждение, что между Португалией и странами Востока простирается лишь безграничный океан.

Однако открытие Америки радикальным образом изменило ситуацию. Сообщение о том, что на вполне преодолимом расстоянии от берегов Западной Европы находится большая суша, сперва породило предположение, будто достигнуты восточные берега Азии, а потом, когда эта иллюзия рухнула, возникла уверенность, что в Новом Свете должен существовать пролив, через который плывущие на запад корабли быстро достигнут стран Востока. Не прошло и десяти лет с тех пор, как Колумб впервые сошел на берег в Новом Свете, а Португалия и Испания уже принялись искать пролив, который, как считали тогда, должен был стать кратчайшим путем на Восток. Теперь, когда мавры были изгнаны из пределов Пиренейского полуострова, обе страны [45] получили возможность предпринять экспансию за морем. Век Великих географических открытий португальцы встретили той смелой предприимчивостью, которая естественна для людей, живущих на берегу океана, и вскоре был совершен один из величайших подвигов в истории мореплавания — Васко да Гама достиг Каликута.

Поиски пряностей — вот что было главной целью этих далеких плаваний. Пряности высоко ценились не только как приправы, но и как консервирующие средства. Испания во что бы то ни стало хотела принять участие в этой торговле, которая до сих пор была монополией Португалии. А единственным возможным торговым путем был морской. Путь восточных товаров по суше — до средиземноморских портов, а оттуда на венецианских или генуэзских кораблях в гавани Европы — был перерезан после падения Константинополя[46]. Средиземное море оказалось во власти турецких и берберийских пиратов и для европейских кораблей было практически закрыто. Эль-Кано во время экспедиции к северным берегам Африки достаточно насмотрелся на турецкие военные галеры и лучше многих молодых участников экспедиции Магеллана понимал, насколько важно найти «путь пряностей», который позволил бы испанцам добираться до Молукк, не опасаясь турок или португальцев.

За десять лет до того как Бальбоа увидел Тихий океан, Колумб уже слышал о нем от индейцев. Пролив, ведущий через «Бразилио Регио»[47] или земли, расположенные еще южнее, должен был открыть доступ к этому Великому океану, а оттуда — к Восточным Индиям, поставщику пряностей, которые приносили Португалии столь солидные доходы. Несомненно, кроме пути вокруг мыса Доброй Надежды, по которому португальские корабли следовали к Молуккам, должен существовать и другой путь, рассуждали отважные духом, и какой-нибудь дерзновенней искатель, решившись на смелую экспедицию, сумеет найти дорогу к ним на западе. Только так могла Испания открыть себе свободный доступ на Восток, поскольку путь к Молуккам вокруг Африки португальцы считали своей собственностью. Это объяснялось тем обстоятельством, что в 1493 году буллой папы Александра VI была установлена райя — демаркационная линия, разделившая мир пополам. Все, что лежало к востоку от нее, папа отдал Португалии, а то, что лежало к западу, — Испании. Линия эта проходила в ста лигах[48] к западу от островов Зеленого Мыса, однако король Португалии Жуан II, опасаясь, что Португалии ничего не достанется из земель, расположенных к западу от тех, которые были открыты Колумбом в первое его плавание, настоял, чтобы линия была передвинута дальше к западу[49]. И вот год спустя по договору, подписанному в Тордесильясе, райя была проведена заново, что в дальнейшем оставило за Португалией значительную часть Бразилии.

Однако, доказывали некоторые космографы, отстаивавшие испанские интересы, раз такой сдвиг демаркационной линии принес Португалии лишнюю территорию на западе, следовательно, она должна лишиться соответствующей территории на востоке. Вот к таким-то космографам и обратился теперь португальский капитан Фердинанд Магеллан, после того как его государь ничем не вознаградил его за службу на Востоке и в Марокко. Среди тех, с кем он советовался, был ученый-астроном Руи Фалейру, его соотечественник, как и он, обиженный португальским королем. К концу 1517 года Магеллан и Фалейру, решив совместно предложить свои услуги испанскому королю, встретились в Севилье, а в марте 1518 года уже получили королевское согласие на свой проект поисков испанского пути к Островам Пряностей. Ведь острова эти, как они убедили короля Карла и его советников, лежат (согласно данным об их долготе) в испанском полушарии. Торговой палате (учреждению в Севилье, которое ведало всеми делами, имевшими отношение к испанским владениям в Индиях) было дано распоряжение приобрести пять кораблей для этой экспедиции; во главе ее король поставил Магеллана и Фалейру, дав каждому звание капитан-генерала.

И вот тут вновь появляется Эль-Кано. В то время большинство чиновников Торговой палаты были басками — отчасти это объясняется тем, что баски, как правило, отличаются способностью к бухгалтерскому делу. Казначей был бискайцем, как и главный технический советник по артиллерии; а фактор[50], главный контадор (счетовод) и шесть других контадоров были гипускоанцами, земляками Эль-Кано. Один из них, Ибаррола, много лет служил в Торговой палате; он был родственником Хуана-Себастьяна и близким другом казначея, который ведал снаряжением флотилии Магеллана и был в хороших отношениях с капитан-генералом. Таким образом, Ибаррола, несомненно, имел возможность устроить Хуана-Себастьяна на одну из пяти каравелл флотилии — и как его родственник, и как друг человека, который был другом Магеллана.

Действие закона, запрещавшего продавать суда иностранцам и прежде касавшегося только испанцев-судовладельцев, в 1513 году специальным декретом было распространено и на родную провинцию Эль-Кано, Гипускоа, причем воспрещалась также и постройка кораблей для кого бы то ни было, кроме подданных испанской короны. Однако из-за того, что Эль-Кано нарушил прежний закон, двери Торговой палаты перед ним не закрылись. Что бы ни думали его земляки-баски в Торговой палате о давнем проступке Хуана-Себастьяна, в их глазах это правонарушение вполне искупалось тем, что он был опытным моряком. А так как им лучше, чем кому-либо, было известно, в какое критическое положение попадали капитаны кораблей из-за того, что казначейство не выдавало им обещанных денег, они, вероятно, только сочувствовали Эль-Кано. (Как рады, наверное, были его поручители, что посмотрели сквозь пальцы на его проступок, когда четыре года спустя он вернулся в Испанию, покрытый славой, заслуживший бессмертие в глазах своих соотечественников подвигом, «превосходившим подвиги Ясона и Улисса»!)

Эль-Кано не только был назначен боцманом на один из кораблей Магеллана, а затем возведен в ранг штурмана, но он оказался также в числе тех, кому была поручена вербовка матросов. Эта задача была отнюдь не простой: хотя глашатаи выкрикивали сообщение о путешествии на всех набережных и на всех улицах Севильи, результаты были столь ничтожны, что офицерам-вербовщикам пришлось отправиться в Малагу и Кадис. Моряков не прельщало весьма низкое жалованье, а обещание несметных богатств в виде доли будущего груза не могло соблазнить людей, которые уже не раз верили подобным басням, а потом возвращались без гроша из какой-нибудь очередной экспедиции в новые испанские владения или же слышали о таких разочарованиях от своих приятелей и знакомых. Сомнительно, чтобы Эль-Кано занимался вербовкой в своей родной провинции, поскольку он все еще подлежал аресту. Те десятеро гипускоанцев, которые отправились в это путешествие, могли быть завербованы Хуаном-Себастьяном в Севилье или в селениях на берегах ее реки. Моряки-баски не чувствительны к красотам природы, однако безмятежный покой живописной долины Гвадалквивира, по которой разъезжал Эль-Кано, занимаясь вербовкой, вероятно, составлял приятный контраст с вечной суматохой, царившей на трианском молу. Красные ветви тамариска колыхались над лужайками, где пестрели звездочки асфоделей, на полях среди зеленой пшеницы ярко голубели барвинки, а цветы персиковых деревьев доживали свою эфемерную жизнь в пламени этой ранней андалузской весны. Из апельсиновых рощ ветер приносил приятный аромат ору-хо — апельсиновой мякоти, сжигаемой в жаровнях, а вдали оранжевые зубчатые горы пылали дроком там, где их не опоясывали темные дубравы.

Эль-Кано был назначен на «Консепсьон», корабль водоизмещением девяносто тонн, третий по величине среди кораблей, подобранных для экспедиции. Всем им были в полной мере свойственны недостатки, характерные для судов тех времен. Науки кораблестроения практически еще не существовало: высокие надстройки (в частности, тяжелый, похожий на башню ют) при слишком коротком киле, очень тупая носовая часть, излишний рангоут — все это не очень способствовало маневренности. «Консепсьон» отличался не только этими общими недостатками конструкции, но был даже хуже остальных четырех судов, хотя по тоннажу он превосходил «Викторию». Заплачено за него было значительно меньше, потому что это был уже очень старый корабль. Как мы увидим, он даже не дошел до Молуккских островов. Однако по сравнению с судами прежних эпох «Консепсьон» и другие корабли Магеллана обладали одним значительным преимуществом: их бизань-мачта несла латинский парус. Введение этого паруса, которым арабы пользовались уже несколько веков, дало возможность португальским капитанам принца Генриха Мореплавателя ходить курсом бейдевинд; под этим парусом Жил Эанниш обогнул мыс Боядор, Бартоломеу Диаш — мыс Доброй Надежды, а Васко да Гама достиг Индии. Благодаря этому огромному треугольному парусу[51] в эпоху Магеллана суда Старого Света могли вступать в единоборство с могучими океанскими ветрами. И хотя корабли Магеллана все были невелики, они отличались большой прочностью. Из письма, посланного капитаном Николасом Артиетой королю Карлу, следует, что все пять кораблей прибыли в Кадис из бискайского порта Лекейтьо и в Кадисе были куплены Торговой палатой.

Артиета, уроженец Лекейтьо и брат знаменитого адмирала Иньиго Артиеты, сыграл заметную роль в организации экспедиции. Он приобрел большую часть снаряжения в баскских портах: «Тринидад», который Магеллан избрал своим флагманским кораблем, принадлежал видному бискайскому корабельщику, а «Виктория», как мы уже говорили, была построена в Сараусе. Все пять кораблей были отведены для ремонта в Севилью, на королевскую верфь в Триане, и там Эль-Кано в качестве боцмана деятельно надзирал за снаряжением своего корабля. Ему постоянно приходилось иметь дело не только с Артиетой, который раздобывал нужное железо в кузницах Бильбао, но и с басками конопатчиками и плотниками, искусными ремесленниками, перебравшимися в Севилью, где им платили больше. Подробные архивы Торговой палаты сохранили для нас имена многих из этих людей, и мы словно слышим, как боцман Эль-Кано, которому исполнился тогда тридцать один год, разговаривает с ними на языке, непонятном для других рабочих верфи.

Запах просмоленных снастей провожает боцмана Эль-Кано с корабля на пристань, где ему предстоит принять новую партию материалов. Запряженные мулами повозки дребезжат по булыжнику, останавливаются у самого борта корабля, и Эль-Кано со списками в руках пересчитывает доски и полосы свинца, пучки пакли, кувшины воска, штуки парусины.

12 октября 1518 года началась деятельная подготовка кораблей к плаванию, и в тот же день на молу вспыхнули беспорядки. Король Португалии, которого его соглядатаи в Севилье подробно осведомляли о замыслах Кастилии, намеревался, если это окажется возможным, воспрепятствовать экспедиции, и его агенты усердно взялись за дело. Им было нетрудно возбудить недовольство портового люда, а также тех испанских офицеров и матросов, которым не нравилось, что командовать экспедицией будет португалец и что на корабли набрано много португальцев. Хотя в этот день благодаря вмешательству Торговой палаты и решительным действиям самого Магеллана беспорядкам удалось положить конец, вопрос о португальском засилье в экспедиции решен не был. Когда в связи с этим по приказанию короля 9 августа 1519 года было произведено дознание, Эль-Кано оказался в числе тех шести «честных людей», которые давали показания в пользу Магеллана. Следовательно, нарушение закона, совершенное Эль-Кано ранее, не лишило его того уважения, которым он пользовался. На дознании Эль-Кано заявил, что знает Магеллана около восьми месяцев[52]. Это значит, что его знакомство с капитан-генералом датируется концом 1518 года, хотя Эль-Кано, который как известно, одним из первых вызвался участвовать в экспедиции, несомненно, уже за несколько месяцев до этого получил достаточно хорошее представление о характере волевого и сурового адмирала.

Как жаль, что мы не можем узнать, какое впечатление произвели друг на друга при первой встрече эти два человека, чьим судьбам было суждено так тесно переплестись в предприятии, которое остается в истории единственным и неповторимым. Эль-Кано увидел перед собой невысокого мужчину, старше его на шесть лет, прихрамывающего из-за раны, полученной в Марокко; осанка его не была величавой, и, наверное, Хуану-Себастьяну запомнилась не она, а горящие черные глаза, мясистые губы, лицо в глубоких складках и густая черная борода. И самое главное — то ощущение непреклонной решимости, которое этот немногословный человек, загадочный для всех, кроме двух-трех близких друзей, неизменно вызывал у тех, кому приходилось иметь с ним дело.

Очень вероятно, что Эль-Кано сумел по лицу Магеллана догадаться о внутреннем конфликте, который вряд ли было возможно скрыть совсем. Магеллан, португалец, воспитанный в традициях дворянства, чья верность монарху уступала только верности богу, по причинам, казавшимся ему достаточно вескими, перешел на службу к испанскому королю. И конечно, он не мог быть в мире с самим собой.

А какого человека увидел перед собой Магеллан, впервые встретившись с Эль-Кано? Человека, которого представлял себе Сулоага? Человека с портрета Салаверриа, с картины в Мадридском морском музее или с памятника в Гетарии? Или с гравюр в Сан-себастьянском океанографическом музее?

На дознании, проведенном в Севилье перед отплытием флотилии Магеллана на Молукки, Эль-Кано показал, что капитан-генерал — «разумный и добродетельный человек, дорожащий своей честью». Таким образом, как бы ни относился он к Магеллану впоследствии, в те дни он отзывался о нем самым лестным образом. Далее он заявил, что он сам «вполне доволен командой корабля, на котором служит штурманом, потому что это хорошая команда, доволен он и грузом, предназначенным его кораблю, и что он, кроме того, слышал от штурманов других кораблей, что они также довольны своими командами»[53].

Итак, теперь Эль-Кано называет себя штурманом — он получил это повышение за пять месяцев до начала дознания. Штурманами обычно назначались искусные мореходы так как от капитана требовались главным образом военные таланты или просто знатное происхождение. При Торговой палате имелась мореходная школа, и штурманы, которые желали стать кормчими, должны были помимо практической службы на море еще и пройти обучение в этой школе. Во главе ее стоял главный кормчий, а первым главным кормчим Кастилии был Америго Веспуччи[54]. Этот великий мореплаватель уже возглавлял школу, когда там обучался Эль-Кано, и можно с уверенностью сказать, что Хуана-Себастьяна экзаменовал сам знаменитый кормчий, так как Веспуччи в качестве главы экзаменационной комиссии неизменно председательствовал в тех случаях, когда учащиеся доказывали свое право на получение офицерского сертификата. (О решении своей судьбы Эль-Кано узнал по числу бобов, полученных за каждую учебную дисциплину. Кандидаты, чьи знания оказывались ниже требуемого уровня, получали горошины.) Весьма вероятно, что в некоторых случаях лекции читал сам Веспуччи; королева Хуана Кастильская обязала Веспуччи[55] давать в его севильском доме наставления любому кормчему, который попросит об этом. И весьма вероятно, что Эль-Кано, собираясь в плавание к берегам, где побывал главный кормчий, получил из первых рук кое-какие сведения о землях, которые ему затем предстояло посетить в качестве офицера флотилии Магеллана. Америго Веспуччи во время своего третьего путешествия в Новый Свет (на португальской службе) в 1501 году прошел вдоль побережья от 5° ю. ш. вокруг бразильского выступа и далее на юг и достиг, как он утверждал, 50° 40′ ю. ш., то есть побывал у берегов Южной Америки южнее патагонской бухты Санта-Крус[56]. Однако пролив, который он искал, ему открыть не удалось.

Занимаясь в школе (по правилам Торговой палаты занятия продолжались не менее трех лет), Эль-Кано должен был подробно познакомиться со сферической тригонометрией, а также научиться определять широту с помощью астролябии. Новый король (впоследствии император Карл V) особо подчеркивал важность теоретической стороны обучения навигаторов. Однако математические и астрономические теории, возникшие в Древней Греции, впервые получили практическое применение не в Испании, а в Португалии — этим она была обязана щедрости и просвещенным взглядам принца Генриха Мореплавателя, который за сто лет до описываемых событий посылал свои корабли в Море Тьмы[57], и именно у португальцев Европа научилась пользоваться в открытом море астролябией, также изобретенной древними. Плавание по счислению (то есть определение места корабля по пройденному расстоянию и по компасному курсу) в эпоху Магеллана уже дополнялось методом определения широты по меридиональной высоте какого-нибудь небесного тела[58]. XV век был золотым веком португальских морских открытий и развития морской астрономии, без знания которой в те дни, когда Магеллан начал готовиться к путешествию на Острова Пряностей, уже считалось невозможным предпринимать большие экспедиции в открытое море. Таким образом, Эль-Кано, став штурманом, пользовался плодами открытий, сделанных в науке мореплавания соотечественниками Магеллана.

Однако задолго до того как Эль-Кано получил повышение и стал штурманом, он служил во время походов в Северную Африку в более высоком звании и командовал в то время кораблем, превосходившим размерами флагманский корабль Магеллана «Тринидад». Впрочем, должность штурмана была достаточно почетной, и жалованье Эль-Кано составляло теперь 3000 мараведи[59] в месяц. Как и многие другие офицеры, он получил жалованье за шесть месяцев вперед, что в большинстве случаев было совершенно необходимо, так как им приходилось запасаться одеждой для самых различных климатов и на неопределенный срок.

На берегу Эль-Кано ведал погрузкой. Когда подготовка к плаванию закончилась, флотилия, относительно не такая уж большая, оказалась экипированной лучше любой другой, когда-либо снаряжавшейся в Испании. Следовательно, штурманам во время подготовки к плаванию приходилось работать чрезвычайно много. Теперь в обязанности Эль-Кано входила и приемка артиллерии и холодного оружия, а так как и то и другое поступало почти исключительно из Бискайи, он имел самое непосредственное отношение к грузам, доставлявшимся на судах Бибарраголя. Главным видом судовой артиллерии были тогда бомбарды, которые стреляли каменными или чугунными ядрами, когда к запальному отверстию подносился зажженный фитиль. Бортовые батареи дополнялись кулевринами и двумя-тремя фальконетами или легкими пушками. Имелись, кроме того, переносные пушки, которые можно было доставить на берег в лодке. Для солдат грузились пики, алебарды, копья, дротики, арбалеты и стрелы, а также аркебузы. А, поскольку общая стоимость огнестрельного и холодного оружия, которым была снабжена экспедиция Магеллана, составила 561 687 мараведи — сумма по тем дням весьма значительная, — то обязанность штурмана проверять доставляемое на борт оружие была, несомненно, отнюдь не легкой. Корабли из Рентерии (порт родной провинции Эль-Кано) доставляли из Фуэнтеррабии необходимые запасы пороха, принимать которые тоже должны были штурманы.

Много времени Эль-Кано проводил и в Торговой палате, которая была основана по приказу королевы Изабеллы в 1503 году и размещалась частично в Алькасаре, а частично в старом арсенале Атарасанас, близ башни Торре-дель-Оро. Там капитаны, штурманы и кормчие получали секретные инструкции, перед тем как отправиться на поиски новых земель, и со времени первой экспедиции Колумба в Америку это старинное здание все больше превращалось в место встреч технических советников и опытных моряков. Арсенал выходил на Пуэрто-де-лас-Муэлас, откуда был виден другой берег Гвадалквивира, — там в Триане снаряжались корабли Магеллана. На севильском берегу, где находились арсенал и башня Торре-дель-Оро, тянулся Ареналь — так называлась широкая полоса между рекой и городскими стенами с подъемными мостами, рвами, башнями, бастионами и узкими воротами, охраняющими подходы к Алькасару. Товары, доставленные морем из Нидерландов, Англии и Германии, а также сушей из Сарагосы, Медины-дель-Кампо и Кордовы, сгружались на пристанях Ареналя среди лабиринта канатов, снастей, парусов, корабельного леса, мешков пшеницы, отправляемой в Индии, и сладкого картофеля, привезенного оттуда. Тут грузились припасы для конкистадоров, завоевывавших Новый Свет, а рядом с других кораблей с грохотом выгружалось железо из Бильбао, предназначенное для флотилии Магеллана. Ругань гуртовщиков, кудахтанье кур, доставляемых по реке из Монтеро, громогласные споры купцов и таможенных сборщиков усиливали шум, царивший в порту, который соперничал с Лиссабоном в роли перевалочного пункта всего западного мира.

Ежедневно Эль-Кано проходил там мимо весовщиков, взвешивавших все — от окороков из Алькалы до пороха и пуль из его родной провинции. Когда он пересекал Ареналь и оказывался в Алькасаре, ему приходилось локтями пролагать себе путь через Баратильо, где толклись носильщики портшезов, лотошники, плуты и мошенники всех мастей и где взяточники-чиновники, стакнувшись с купцами, распродавали плоды пиратства и грабежей. Солдаты в рубцах и шрамах заигрывали с городскими красотками, а крестьяне, приехавшие в Севилью из окрестных деревень, с ухмылкой поглядывали на них; проходимцы в широкополых шляпах, забияки со свирепо закрученными усами уславливались с девушками о свидании; изящные кавалеры в колетах из серебряной парчи, держа руку на золотом эфесе шпаги, сопровождали дам, одетых по французской моде; и тут же рядом матросы, завербованные Эль-Кано, спешили к старьевщикам на Калье-де-лос-Ремендонес[60]. За Баратильо над всей этой суматохой вздымался собор, знаменующий собой торжество христианской веры. Знаменитая Хиральда[61], с которой всего за двадцать лет до этого муэдзины сзывали на молитву правоверных мусульман, теперь гудела от звона христианских колоколов; мавританская башня и католический собор стояли бок о бок, словно символы двух цивилизаций.

На другой день, после того как Эль-Кано давал в Севилье показания в пользу Магеллана, флотилии предстояло спуститься по Гвадалквивиру к Сан-Лукару[62], расположенному в устье этой реки. Уже несколько месяцев король всячески торопил отплытие, опасаясь, как бы его «дражайший брат», португальский король, не сумел воспрепятствовать экспедиции. Хотя провиант еще не был полностью погружен на корабли, флотилию следовало немедленно вывести из Севильи, где агенты дона Мануэля находили особенно благодатную почву для своих интриг. Они, по-видимому, были готовы на все. Магеллан едва не стал жертвой покушения, а кроме того, они сумели добиться отстранения его ученого товарища, Руи Фалейру. (Впрочем, большого труда это не составило: необузданный нрав Фалейру привел к тому, что король Карл назначил на его место испанца Хуана де Картахену — капитана «Сан-Антонио», самого большого из кораблей Магеллана.) Флотилию во что бы то ни стало надо было вывести из Севильи. Завершить приготовления можно было и в Сан-Лукаре.

И вот 10 августа, в день святого Лаврентия, Магеллан и двести шестьдесят пять его офицеров и матросов вошли в трианскую церковь Санта-Мария де ла Витория; там адмирал присягнул в верности своему государю и Кастилии, после чего ту же присягу принесли все его спутники. Затем капитаны поклялись в верности адмиралу. Это была торжественная и радостная церемония. Начиналось осуществление великого плана — они отправлялись на поиски пролива, который должен был открыть Испании путь к Островам Пряностей. У мола возвращения процессии ждали флагманский корабль «Тринидад» (110 тонн), «Сан-Антонио» (120 тонн), «Консепсьон» (90 тонн), «Виктория» (85 тонн) и «Сантьяго» (75 тонн). Их корпуса были ослепительно желтыми, крепкие руслени отливали черными бликами, бурые паруса блестели от ворвани, а на флагманском корабле пламенел пурпурный крест св. Иакова. Августовское солнце играло и на шелковых расшитых золотом знаменах, которые несли назад на корабли, и на богатых одеждах, в которые облеклись офицеры ради этого знаменательного дня.

Нам до последней рубашки известен гардероб, которым располагал Эль-Кано, когда он составлял свое завещание, и можно с уверенностью предположить, что на церемонии в Санта-Мария де ла Витория он присутствовал в лучшем своем наряде. Итак, представим себе его в плаще из серебряной парчи, в колете из алого атласа и золотистой тафты, в белых штанах, отделанных золотым галуном, в чулках, расшитых серебряной нитью, и в широкополой французской шляпе с щегольским плюмажем. (Не беремся объяснить, каким образом ему удалось уложить хотя бы десятую часть своего обширного гардероба в единственный сундук, который полагался штурману в плавании. Нам известно только, что Эль-Кано вернулся в Севилью на «Виктории», лишившись в пути почти всей своей одежды.)

В полдень увлекаемая легким ветром флотилия двинулась вниз по реке: пять гордых испанских кораблей, из которых лишь одному, если не считать дезертировавшего судна, было суждено вернуться на родину. Пять недель спустя, 20 сентября 1519 года, они вышли из Сан-Лукара; на них плыли серок офицеров и матросов из Страны басков, сто два моряка из других испанских провинций, сорок три португальца, двадцать пять итальянцев, семнадцать французов, четыре немца, пять фламандцев, шесть греков, два ирландца, один англичанин[63], один уроженец острова Мальорки и один — Азорских островов, а также шесть неевропейцев[64]. Им предстояло проникнуть далеко на запад и на юг, туда, где до них не бывал еще никто.

Глава II.

Мятежник

Флотилия направилась прямо к Канарским островам, где первое облачко омрачило горизонт, которому суждено было впоследствии стать непроглядно-мрачным и грозным, хотя его и озаряли великолепные зарницы несравненного мужества. Зрелище огнедышащей горы на Тенерифе[65] повергло многих моряков в ужас. Тейде, изрыгающий черный дым и раскаленные камни, показался матросам Магеллана, как ранее матросам Колумба, знамением грядущих бед. Затем последовало новое скверное предзнаменование. Нагнавшая флотилию быстроходная каравелла из Севильи привезла Магеллану письмо от его тестя: как тот недавно узнал, капитаны кораблей незадолго до отплытия объявили своим друзьям, «что в случае, если капитан-генерал будет их утеснять, они его убьют».

Три дня корабли простояли у южной оконечности Тенерифе, грузясь смолой; Эль-Кано, как того требовали его штурманские обязанности, руководил погрузкой на «Консепсьоне». 2 октября флотилия покинула Канарские острова и взяла курс на юго-запад. Во исполнение королевского приказа капитаны и кормчие после отплытия из Испании вскрыли данные им пакеты с инструкциями и узнали, что им надлежит идти в сторону Бразилии. Однако, еще не достигнув 24° с. ш., они обнаружили, что Магеллан отклоняется от назначенного курса и при этом вопреки королевским инструкциям ни с кем не советуется. Дело в том, что адмирал находился в трудном положении. В Севилье ему уже пришлось столкнуться с противодействием двух его испанских капитанов, а из остальных трех двое тоже не доверяли ему, как португальцу[66]. Вот почему у него не было желания посвящать их в свои намерения. Человек крайне сдержанный и властный, он предпочел действовать по своему усмотрению. Это привело к тому, что Хуанде Картахена, капитан «Сан-Антонио», поднял на своем корабле сигнал об отказе повиноваться, после чего он был взят под стражу.

Доверие к Магеллану отнюдь не возросло после того, как флотилия попала в трехнедельный штиль у берегов Гвинеи. Когда же наконец ей удалось продолжить путь, она вскоре попала в полосу бурь, которые, внезапно налетая, швыряли корабли в водные пропасти, заставляли их взбираться на черные водяные горы, увенчанные пенными гребнями, сталкивали в новые бездны и обрушивали таранные удары на их борта. Несчастные матросы, избитые волнами, валившими их с ног, напрягали последние силы и онемевшими от холода руками убирали паруса. На долю Эль-Кано, начальника третьей вахты, приходилась самая незавидная задача: он должен был заставлять измученных людей работать в ледяные часы рассвета.

Однако хорошая погода установилась еще до того, как флотилия пересекла экватор. 29 ноября 1519 года Альбо, кормчий «Виктории», сделал первую запись в своем дневнике, отметив место флотилии вблизи бразильского мыса Св. Августина.

Две недели спустя корабли бросили якорь в бухте Рио-де-Жанейро, которой начальник экспедиции дал название Санта-Люсия. Людям, которые почти два с половиной месяца не ели свежей пищи, казалось, что они прибыли в край неслыханного изобилия. Эль-Кано, пополняя запасы «Консепсьона», имел теперь дело с куда более приятным грузом, нежели тенерифская смола: на этот раз речь шла о «курах, телятине, бататах, ананасах — удивительно сладких и приятных плодах — и о многом другом, чего я не перечисляю, дабы список не оказался чрезмерно длинным», как сообщает нам ломбардский дворянин Антонио Пигафетта[67] в своем дневнике, который стал основным источником сведений об экспедиции Магеллана. Рождество, которое моряки встретили в Санта-Люсии, оказалось поистине светлым праздником, и, когда было объявлено, что флотилия отправится дальше 26 декабря, многие были этим очень огорчены.

Добравшись до Ла-Платы, корабли тщательно обследовали ее устье, принятое было за пролив, который Магеллану все еще никак не удавалось найти. Бесплодные поиски в эстуарии Ла-Платы кончились в начале февраля, и путешественники отправились дальше, навстречу южной зиме. Теперь на них обрушивались ураганные ветры, и недовольство на корабле Эль-Кано «Консепсьоне» возросло еще больше, когда два месяца спустя была устроена новая стоянка, на этот раз в бухте Сан-Хулиан, у негостеприимных берегов Патагонии, куда они добрались в пасхальную субботу 31 марта 1520 года.

Приказ Магеллана о сокращении рационов послужил толчком к тому, чтобы на трех кораблях скрытое недовольство перешло в явное возмущение, и тут ведущая роль принадлежала «Консепсьону». Его капитан Кесада, с самого начала крайне враждебно настроенный по отношению к Магеллану, несомненно, негодовал вполне искренне, когда заявил, что адмирал, не созвав совета своих капитанов, прежде чем изменить предписанный курс, тем самым выказал неповиновение королю. Кроме того, Кесада, вероятно, как и другие испанские капитаны, действительно верил, что Магеллан так же не способен найти пролив, как и его предшественники, и что он добился начальства над флотилией обманом, сделав вид, будто располагает сведениями, которых у него на самом деле не было. Некоторые офицеры даже подозревали его в предательстве — в том, что, нарушая присягу, данную им испанскому королю, он тайно служит интересам своей родной Португалии. Другими словами, он, по их мнению, не только не знал, где находится пролив, но и вовсе не собирался его искать. Открытие западного пути к Молуккам было бы роковым для португальской монополии в торговле пряностями; Магеллан, рассуждали эти недовольные, решил оградить свою родину от подобного урона. Тем не менее они предпочли бы договориться с адмиралом, а не поднимать мятежа.

В пасхальное воскресенье утром Эль-Кано сообщил Элоррьяге — штурману-баску «Сан-Антонио», что офицеры флотилии намерены обратиться к адмиралу с петицией, настаивая, чтобы в дальнейшем он заранее сообщал им об избранном курсе. Эль-Кано, кроме того, сказал Элоррьяге, что капитан «Сан-Антонио» Картахена и капитан его собственного корабля «Консепсьон» Кесада просили его, Эль-Кано, поддержать их, когда они попробуют настоять, чтобы королевские инструкции впредь выполнялись точно. Эль-Кано дал понять Элоррьяге, что он не только обещал им это, но и добился такого обещания от других на случай, если Магеллан откажется выполнить требования своих офицеров.

Это позволяет сделать два вывода. Во-первых, Хуан-Себастьян, очевидно, считался во флотилии настолько влиятельным человеком, что офицеры более высокого ранга выбрали именно его, чтобы обеспечить себе поддержку не только матросов, но и других штурманов. Свои намерения они открыли именно ему, хотя Элоррьяга, такой же штурман, служил на самом большом корабле флотилии «Сан-Антонио». (Правда, в дальнейшем Элоррьяга доказал свою верность Магеллану, но в описываемое время испанские капитаны вряд ли обошли его по этой причине; ведь подчинился же он прежде Картахене и просигналил с «Сан-Антонио» адмиралу отказ выполнять его распоряжения.)

Во-вторых, Эль-Кано, несомненно, считал, что обязан повиноваться своему капитану, даже если придется выступить против адмирала. Следует заметить, что он ничего не сказал Элоррьяге о мятеже. В это время ему самому сообщили только о намерении капитанов подать Магеллану петицию[68]. Из дальнейшего следует, что его действия вполне соответствовали взятому им на себя обязательству выполнять инструкции своего короля, даже если это означало неповиновение капитан-генералу.

Магеллан, твердо решивший не возвращаться в Испанию, пока не откроет пролива и не воспользуется им, чтобы добраться до Молуккских островов, отверг и петицию офицеров (которые требовали, чтобы впредь он сообщал им, какой курс намерен избрать), и поданную вслед за тем просьбу матросов возвратиться в Испанию.

Святцы, находившиеся в морском альманахе Магеллана, не содержали никакого пророчества о том, что эта пасха будет ознаменована мятежом. Он начался в полночь, когда вооруженный отряд с «Консепсьона» отправился захватывать «Сан-Антонио». В шлюпке находились капитан Кесада и Хуан-Себастьян де Эль-Кано.

Некоторые из историков, писавших об этом событии, не пожелали признать того факта, что тут Эль-Кано вел себя как мятежник. Но мы не собираемся оспаривать истину. Он командовал отрядом нападающих и, следовательно, был одним из вожаков. Однако из показаний, данных Эль-Кано после возвращения, следует, что капитаны, которых он поддерживал, не собирались поднимать мятеж. По его словам, решение захватить самый большой корабль было принято для того, чтобы воспрепятствовать мятежу. (Отсюда напрашивается следующий вывод: вышеупомянутые капитаны рассчитывали таким способом заставить Магеллана принять их условия.) Так ли это было на самом деле или нет, факт остается фактом: Эль-Кано, как мы уже указывали, решил, что его долг — подчиняться своему капитану. Следует помнить, что он сам прежде был капитаном и считал тогда, что выполнение его приказов — священный долг его подчиненных. И вот теперь он приказал своим матросам обмотать весла тряпками и бесшумно подплыть по черной ледяной воде к «Сан-Антонио». Корабль этот удалось захватить сразу же, так как многие его офицеры участвовали в заговоре и только обрадовались прибытию отряда с «Консепсьона».

Затем происходит один из величайших взлетов в жизни Эль-Кано. Его, человека, который всего полгода назад скрывался от правосудия, назначают капитаном самого большого корабля флотилии. Был ли еще когда-нибудь случай, чтобы подобное почетное доверие оказывалось при столь необычных обстоятельствах? В часы полуночной вахты на далеком юге, куда до сих пор не проникало еще ни одно судно, моряка из маленького рыбачьего городка Страны басков официально назначают капитаном взбунтовавшегося испанского корабля. То, что выбор пал именно на Эль-Кано, показывает, каким уважением он пользовался среди других офицеров. «Сан-Антонио» был наименее маневренным из всех кораблей флотилии, и отсюда следует, что Хуан-Себастьян считался прекрасным моряком.

Хотя «Сан-Антонио» был захвачен без особых трудностей, мятежники все же встретили некоторое сопротивление. Среди тех, кто выступил против Кесады, обвинив его в предательстве по отношению к Магеллану, был и штурман корабля, баск Элоррьяга. Что подумал Эль-Кано, когда увидел, как кинжал Кесады поразил его земляка-гипускоанца, человека, которого он не далее как утром предупредил о готовящейся петиции? Подобное трагическое событие не могло не произвести глубокого впечатления на столь противоречивую натуру. Не усомнился ли в эту минуту Хуан-Себастьян в правильности избранного им пути? Бесполезный вопрос. Нам известно только одно: Эль-Кано, как видно из его последующих показаний, считал, что поведение Магеллана вполне оправдывало захват «Сан-Антонио».

Однако решительность Магеллана и его смелая тактика помогли ему подавить мятеж. «Викторию», большинство экипажа которой оставалось ему верным, Магеллан захватил так же легко, как мятежники — «Сан-Антонио». Капитан «Виктории» был одним из главарей заговора, и, как мы увидим дальше, ему, подобно капитану «Консепсьона» Кесаде, пришлось поплатиться жизнью за свой поступок. Флагманский корабль «Тринидад» и маленький «Сантьяго» остались верны адмиралу, что после захвата «Виктории» обеспечило ему победу. Во время схватки на «Виктории» ее капитан был убит. На следующий день по приказу адмирала его труп повесили на рее за ноги. Затем Магеллан данной ему «властью веревки и ножа» приговорил мятежного капитана, словно тот был еще жив, к четвертованию, как изменника. Его голова, ноги и руки были насажены на колья, чтобы все могли видеть, какой конец ждет мятежников.

Вслед за «Сан-Антонио» сдался «Консепсьон», и его капитан Кесада был обезглавлен собственным слугой-мятежником, которому Магеллан обещал помилование, если он согласится стать палачом своего господина. Капитана Картахену и священника, который попытался поднять мятеж, Магеллан решил оставить на диком берегу Патагонии, когда флотилия будет покидать негостеприимную бухту Сан-Хулиан. Такое наказание, означавшее по сути медленную смерть, сочли еще более суровым, чем кару, постигшую Кесаду. Эти подробности важны потому, что два года спустя в своих показаниях Эль-Кано утверждал, что Магеллан проделал все это для того, чтобы назначить капитаном своих кораблей португальцев (как он действительно и поступил).

Эль-Кано и еще сорок человек также были приговорены к смертной казни, но затем казнь им заменили каторжными работами на время стоянки в бухте Сан-Хулиан. Магеллан не мог позволить себе лишиться стольких людей. Таким образом, пребывание Эль-Кано на посту капитана «Сан-Антонио» оказалось более чем кратким.

Для баска свобода не только элементарное право, но и кумир, и нетрудно себе представить, какое унижение испытывал Эль-Кано, когда, скованный с простыми матросами одной цепью, он с лязганьем волочил ее по палубе, выполняя самую черную работу — откачивая воду из трюма давшего сильную течь «Консепсьона». (Если верить рассказу двух членов экспедиции, дезертировавших на Борнео, Магеллан приказал приводить к нему мятежников по одному и каждого ударял по голове[69].)

В Сан-Хулиане флотилия провела пять месяцев, потеряв за это время «Сантьяго», который погиб, производя разведку в южной части эстуария реки Санта-Крус. Только 24 августа флотилия покинула бухту Сан-Хулиан, проклятую стоянку, отмеченную мятежом, свирепыми казнями и каторжным трудом в цепях. Затем каравеллы бросили якорь в эстуарии реки Санта-Крус, где флотилия оставалась семь недель. Магеллан послал «Консепсьон» — корабль, на котором начался недоброй памяти мятеж, сопровождать «Сан-Антонио», отправленного обследовать проход, обнаруженный за мысом Одиннадцати Тысяч Дев[70] лишь на два с небольшим градуса южнее бухты Санта-Крус. Пять дней спустя «Консепсьон» вместе с «Сан-Антонио» вернулся, неся радостную весть, что проход дальше расширяется и, по-видимому, нигде не замыкается сушей. Пигафетта, описывая триумфальное возвращение разведчиков, говорит: «Мы подхватили их радостные крики и вознесли хвалу богу и присноблаженной деве Марии».

После мятежа Магеллан назначил капитаном «Консепсьона» своего соотечественника Жуана Серрана, а позже, когда флотилия покинула бухту Сан-Хулиан, Эль-Кано был восстановлен в должности штурмана. Таким образом, честь открытия пролива, который не сумели отыскать предыдущие экспедиции, принадлежит отчасти и Хуану-Себастьяну.

После этого торжества Магеллана поджидала значительная неприятность: «Сан-Антонио», посланный исследовать продолжение пролива, ускользнул от «Консепсьона» и отправился назад в Испанию. Хотя «Консепсьон» был зачинщиком мятежа, теперь он, наоборот, явил пример верности долгу. После долгих и тщетных поисков своего спутника «Консепсьон» вернулся к флотилии и узнал, что с посланной вперед лодки увидели мыс, далеко выдающийся в море; это, несомненно, был конец пролива.

Магеллан, для которого потеря самого большого его корабля была чувствительным ударом, спросил своих офицеров, следует ли, по их мнению, продолжать путь, раз пролив найден. Но сам он был исполнен твердой решимости в любом случае плыть только вперед, уповая, что господь «поможет нам и ниспошлет удачу».

На следующий день три корабля, оставшиеся от флотилии, прошли пролив и достигли мыса, названного Десеадо[71] — «мыс, который стремились увидеть все люди». Вечером 28 ноября 1520 года «Тринидад», «Консепсьон» и «Виктория» вышли в Тихий океан.

Глава III.

Капитан «Консепсьона»

«Поистине удачно назвали его Тихим, ибо за все это время мы не встретили ни одной бури», — писал Антонио Пигафетта, любознательный молодой человек, который поступил на флагманский корабль сверхштатным, без жалованья, лишь бы отправиться в это плавание. Матросы на «Консепсьоне» уже начали жалеть своих товарищей на «Сан-Антонио»: в Испанию-то они, может, и вернутся, но зато не увидят сказочных островов. Ведь вначале все складывалось удивительно удачно: плавание по такому спокойному морю было детской игрой для людей вроде Эль-Кано, привыкших к кантабрийским штормам. Затем потянулись бесконечные однообразные дни, когда последние горстки риса приходилось варить в воде, на треть разбавленной морской, а пресная: вода стала такой, что, «поднося ее ко рту, приходилось закрывать глаза, чтобы не видеть зеленой тины, и затыкать нос — до того она воняла»[72].

В течение трех месяцев океан был действительно мар пасифико[73], но только в том, что касалось погоды. А в остальном никогда не бывало более тяжкого плавания. Моряки изнывали от жажды, болели цингой, ели сухари, смешанные с крысиным пометом, а потом и кожу, срезанную с реев, но, подчиняясь беспощадной решимости своего непреклонного начальника, все плыли и плыли по неведомым водам вперед, к Молуккским островам. Когда, наконец, дозорный (баск из Наварры) крикнул: «Земля!», то, по словам очевидца, «все на палубе словно обезумели, а когда он крикнул, что видит парус, они посулили ему золота на сотню дукатов»[74].

6 марта 1521 года они высадились на острове Гуам в группе Марианских островов[75] и впервые почти за сто дней запаслись провиантом. Было бы нелепо считать, что одни народы переносят голод тяжелее, чем другие, но все же для басков, постоянно занятых заботами о пропитании, воспоминание даже о скромной лихии, всеми презираемой рыбе-собаке, или еще менее удобоваримой рыбе итхукии, должно быть, становилось истинной мукой в те дни, когда крысы и опилки считались лакомством. Болезнь Эль-Кано в последние месяцы плавания явилась следствием недоедания и цинги во время тихоокеанского перехода. Наверное, на всю жизнь запомнил он вкус первого глотка свежей пищи, съеденной на Гуаме.

Зоркие островитяне издалека заметили испанские корабли и с невероятной быстротой понеслись к ним навстречу в маленьких пирогах с косым парусом из пальмовых листьев и бамбуковым балансиром. Они окружили эти первые суда из Старого Света, предлагая в обмен на железо рыбу, кокосовые орехи, бананы и бататы. Встреча с низкорослыми островитянами не могла не произвести впечатления на Хуана-Себастьяна и его товарищей, так как последним человеком, которого они видели (если не считать их спутников), был патагонский «великан».

От Марианских островов три корабля Магеллана направились к Филиппинам, где сперва сделали остановку у острова Хумуну, а потом у Масавы. Два дня спустя, 31 марта 1521 года, в пасхальное воскресенье, исполнился ровно год с того вечера, когда Эль-Кано после торжественного богослужения в бухте Сан-Хулиан получил инструкции от капитанов-мятежников. И теперь, когда он сошел на берег Масавы, чтобы вновь присутствовать на пасхальной службе, его одолевали странные мысли.

Здесь Магеллан, воздвигнув крест и поместив под ним флаг с гербом Кастилии, заключил для Испании первый тихоокеанский союз; отныне Масава официально причислялась к владениям короля Карла. За торжественной церемонией последовали танцы и музыка, причем нам известно, что по приказу капитан-генерала местных жителей развлекали эспада данса — баскским танцем с мечами. Если была выбрана бискайская его форма, то Эль-Кано вряд ли принимал в нем участие; если же остановились на гипускоаиском эспада данса, гораздо более сложном, то весьма вероятно, что «капитаном» в нем был Хуан-Себастьян, как старший чином среди офицеров-басков флотилии. Потом начался пир, и, смакуя дичь, молочных поросят, пальмовое вино и «фиги длиной в фут», как назвал в своем дневнике бананы итальянец Пигафетта, моряки почувствовали, что действительно достигли райских островов. Однако многим из них недолго суждено было наслаждаться подобным блаженством на Масаве и на острове Себу, куда затем направилась флотилия. Мартин де Баррена, единственный баск, назначенный на «Сантьяго», скончался, так и не оправившись после страшного перехода через Тихий океан. Мартин де Баррена был родом из области, соседней с той, где жили предки Эль-Кано, так что скорее всего Хуан-Себастьян хорошо его знал и, возможно, сам завербовал его в плавание. Баррена и плотник-бискаец были погребены посредине базарной площади Себу в земле, освященной для этого случая. Таким образом, первыми европейцами, похороненными на Филиппинах, оказались два баска.

Себу был вторым островом, который вступил в союз с Кастилией, после того как его жители были формально обращены в христианство, и Магеллан назначил его раджу верховным правителем всех остальных островов. Однако остров Матан не пожелал признать главенство Себу, и его царек отказался выплатить сполна наложенную на него дань. Дальнейшие действия Магеллана были продиктованы двумя главнейшими чертами его характера: во-первых, он непоколебимо верил в то, что в любом своем предприятии смело может рассчитывать на помощь свыше, а во-вторых, не умел отступать от раз принятых решений. Магеллан не согласился на предложение царька выплатить часть дани, хотя это позволило бы начать переговоры; вместо этого он единолично решил предпринять карательную экспедицию на Матан и вопреки настояниям своих офицеров возглавил ее сам. Такая непреклонность в соблюдении буквы закона стоила ему жизни — 27 апреля в сражении на Матане Магеллан был убит. Таким образом, он сумел осуществить лишь две из четырех своих главных целей. Он открыл пролив, носящий теперь его имя, он обеспечил Испании вассальную зависимость островов со значительными природными богатствами и распространил христианство в землях, дотоле неизвестных Западу, но ему так и не удалось добраться до Молуккских островов, и он не вернулся к своему государю с кораблями, нагруженными пряностями.

Эль-Кано не участвовал в экспедиции на Матан, так как был в то время болен. В показаниях, которые он давал по возвращении в Испанию, он указал, что недовольство против адмирала было вызвано главным образом заменой испанских капитанов португальскими. И вое же после гибели адмирала участники экспедиции выбрали командующими флотилией двух его соотечественников — капитана Серрана и Дуарте Барбозу. Следует, однако, принять во внимание, что из трех оставшихся кораблей один был флагманом, всегда сохранявшим верность Магеллану, на «Виктории» было относительно много португальцев, а «Консепсьоном» после мятежа командовал португалец, и на этот корабль перешла часть команды с затонувшего «Сантьяго», который неизменно поддерживал адмирала.

Барбоза жестоко обращался с молодым рабом Магеллана Энрике, толмачом экспедиции, и это стало причиной новой трагедии[76]. Энрике отомстил своему мучителю, внушив правителю Себу недоверие к пришельцам. Прежняя благожелательность правителя и его советников теперь сменилась подозрительностью. На пиру, устроенном в честь двух капитанов и их друзей, оба они и еще двадцать пять участников экспедиции были убиты. В этой резне Эль-Кано потерял близкого друга — Андреса де Сан-Мартина, ученого-космографа и одного из лучших кормчих флотилии.

И тут Эль-Кано вновь предстает перед нами как избранник судьбы. Его нелады с законом после североафриканских походов не помешали ему попасть в экспедицию Магеллана, его не казнили в Сан-Хулиане, он не погиб на Матаие, он не был убит во время пира на Себу. Судьба словно берегла его для свершения бессмертного подвига.

Новым капитан-генералом стал португальский кормчий Карвалью, а Эль-Кано на короткий срок оказался капитаном «Консепсьона»[77]. Однако командовал он им не более суток, так как сразу же после резни на Себу, когда флотилия со всей возможной быстротой покинула этот остров, Эль-Кано объявил, что «Консепсьон» не может продолжать плавание. Но чтобы не оставлять обреченный корабль в добычу врагам-островитянам, Хуан-Себастьян рекомендовал уничтожить его. В ночь на 2 мая команда подожгла «Консепсьон».

Какие чувства обуревали Эль-Кано, когда он смотрел, как из трюма его корабля повалил черный дым, а потом взвились яркие языки пламени? Корабль — зачинщик мятежа, на чьей палубе шептались кучки заговорщиков, которые затем по распоряжению самого Эль-Кано спустили шлюпку и под покровом ночи присоединились к другим мятежникам, — этот корабль теперь погибал в огне, словно искупая свое участие в сан-хулианском мятеже. Корабль, которым несколько кратких часов командовал Хуан-Себастьян Эль-Кано, превратился в обугленный остов. Из пяти судов, покинувших Испанию два с половиной года назад, осталось только два: «Тринидад» и «Виктория».

Эль-Кано стал теперь штурманом «Виктории», капитаном которой был Эспиноса. Карвалью оказался очень плохим флотоводцем. Вместо того чтобы идти прямо к Молуккам, он бесцельно кружил среди островов Филиппинского архипелага, а уже наступал сезон дождей, который в этих краях обычно сопровождается внезапными бурями. Во время этих блужданий европейцы часто встречали балангейс — быстрые легкие лодки с глубокой осадкой и большим числом гребцов, ритмично работавших веслами в такт пению особого певца. Над ними на тростниковом настиле стояли воины, управлявшие большим квадратным парусом, натянутым на двух бамбуковых шестах. Эти беспалубные скорлупки не тонули даже если во время бури их захлестывали волны: пока гребцы вычерпывали воду, лодку поддерживали два широких балансира.

Когда корабли покинули Филиппины и уже приближались к Брунею на Борнео, «небеса, — сообщает Пигафетта, — потемнели, а затем на наших мачтах вспыхнули огни святого Эльма», ободряя моряков и внушая им надежду на спасение, как это бывало и во время перехода через Атлантический океан. На следующий день раджа острова прислал к пришельцам прау — малайскую лодку, украшенную золотом; на носу ее вился бело-голубой флаг, древко которого венчал пучок павлиньих перьев. Под звуки дудок и барабанов посланцы местных вождей преподнесли Карвалью, Эспиносе и Эль-Кано чаши с бетелем и арекой[78], весьма ценимыми местными жителями, которые постоянно их жевали. Испанцам, однако, этот подарок вряд ли пришелся особенно по вкусу: толченые орешки арека, смешанные с известью и завернутые в пальмовые листья, сильно опаляли нёбо, слюна становилась кроваво-красной, и первые попытки европейцев перенять этот обычай нередко кончались тяжелыми ожогами рта. Куда больше должны были им понравиться клетки с домашней птицей, связки сахарного тростника и рисовая водка, которой кое-кто из команды не замедлил упиться. Поскольку островитяне оказали им столь дружеский прием, Эль-Кано в сопровождении еще семи человек отправился на берег с подарками для раджи, «состоявшими из платья зеленого бархата, сшитого на турецкий манер, кресла, обитого фиолетовым бархатом, пяти локтей красного сукна»[79] и других предметов; для супруги раджи они взяли «три локтя желтого сукна, пару посеребренных башмаков и серебряный игольник, полный иголок»[80].

Впервые в жизни Эль-Кано довелось сесть на слона, «покрытого шелковой попоной», перед которым шествовало двенадцать человек, несших подарки. Эль-Кано и его спутники направились в дом первого министра раджи и убедились, что на этом «языческом острове», лежащем далеко за пределами привычного им мира, существуют удобства и роскошь, какие нелегко было бы отыскать даже в самой Испании, не говоря уже об условиях жизни на их обветшавших и потрепанных кораблях. В эту ночь они впервые после почти двухлетнего плавания наслаждались сном «на шелковых матрасах, набитых хлопком, и на простынях из камбейского полотна».

На следующий день Хуан-Себастьян и его друзья вновь взобрались на слонов и поехали во дворец раджи; там они вошли в увешанный шелками парадный зал, «в глубине которого было большое окно, закрытое парчовым занавесом, — рассказывает Пигафетта. — Когда занавес отдернули, мы увидели, что раджа сидит у стола и жует бетель, а рядом с ним — его маленький сын». Вручение даров оказалось далеко не таким простым делом, как на Филиппинах. Приблизиться к радже Борнео можно было, только выполнив требования чрезвычайно сложного этикета, и гостей предупредили, что, кланяясь ему, они должны прежде сложить ладони вместе и поднять их высоко над головой. Потом следовало поднять одну ногу, затем другую, поцеловать свои руки и почтительно протянуть их в сторону властелина. Церемония же передачи слов приветствия радже через целую цепочку придворных, последний из которых сообщал их своему господину через переговорную трубку, вделанную в стену возле трона, по сообщению современного летописца[81], чуть было не рассмешила даже сдержанных испанцев.

Однако им вряд ли хотелось смеяться при мысли о том, какими ничтожными должны показаться их дары по сравнению с золотом, серебром, драгоценными камнями, парчой и шелками, украшавшими этот дворец. Даже в доме министра угощение им подавали на золоте и прекраснейшем фарфоре, а теперь они собирались преподнести самому радже почти точно такие же подарки, какими обходились, имея дело с полудикарями на Филиппинских островах. И действительно, раджа даже не потрудился скрыть свое безразличие к подаркам и, когда их ему подавали, только чуть наклонял голову в знак благодарности. Впрочем, испанцы все же осуществили свою главную цель: Эль-Кано и его товарищи от имени Кастилии заключили дружественный договор с Брунеем и добились торговых привилегий. Затем им подали «легкую закуску с гвоздикой и корицей, после чего занавес был задернут и окно закрылось». Аудиенция окончилась.

Гости были раздосадованы, что им не показали гордость сказочной сокровищницы раджи — «две жемчужины величиной с куриное яйцо и такой совершенной округлой формы, что поставить их на столе так, чтобы они не покатились, никак не удается». Однако Эль-Кано и его спутники утешились, когда вернулись в дом первого министра: там их ждало угощение, воздать должное которому способны только моряки, измученные долгой голодовкой и цингой. «Нам подавали, — рассказывает Пигафетта, — всевозможные мясные кушанья — телятину, каплунов, кур, павлинов — и всякие другие, а кроме того, рыбу разных сортов, так что одних этих блюд было тридцать, а то и тридцать два. Мы ужинали, сидя на земле на пальмовой циновке; каждый глоток пищи мы запивали рисовой водкой из маленьких фарфоровых чашечек величиной не больше яйца. Ложки были похожи на наши, но сделаны они были из золота».

После этих райских трапез Эль-Кано пришлось взяться за неприятную работу — нужно было проконопатить корабль. «Виктория» дала течь, еще не добравшись до Борнео, и теперь ее штурману предстояло заняться ремонтом. Замена сгнивших шпангоутов оказалась нелегкой задачей, так как почти все его люди были босы, а землю в лесу усеивали колючки и шипы. Ремонт длился три недели, и все это время испанские корабли стояли у берегов Борнео, так как их отношения с правителем острова оставались дружественными. Однако к концу июля капитан-генерал Карвалью заподозрил недоброе, заметив, что в гавани вдруг появилось множество джонок. Раджа, который действительно подумывал захватить испанские суда, убедился, что застать чужеземцев врасплох ему не удастся, и попробовал прибегнуть к хитрости. Он решил заманить на берег и похитить маленького сына Карвалью, которого тот взял с собой из Бразилии (ребенка этого родила во время одного из предыдущих плаваний капитан-генерала его любовница-индианка). Раджа надеялся таким способом заманить в Бруней большой отряд испанцев, который, по его расчетам, должен был отправиться на выручку мальчика. И вот он послал сказать Карвалью, что его маленький сын очень хочет познакомиться с сыном капитан-генерала — так не пришлет ли он ребенка к нему во дворец?

Испанцам для ремонта кораблей необходим был воск, и поэтому Карвалью согласился на просьбу раджи, но из предосторожности послал мальчика под охраной Эль-Кано[82], а также альгвасила Гомеса де Эспиносы и еще двух человек. Однако мальчик и двое из сопровождавших его людей были схвачены; освободить их Эль-Кано и Эспиносе не удалось, но сами они все же сумели вернуться на корабли. Их трехдневное отсутствие очень встревожило остальных испанцев. Ведь после гибели на Себу значительного числа офицеров потеря такого опытного моряка, как Эль-Кано, была делом серьезным, а тем более теперь, когда стало ясно, что Карвалью оказался никуда не годным начальником. Поэтому благополучное возвращение Эль-Кано обрадовало всех (Эспиноса был солдатом, а не моряком, и хотя позже он был выбран командующим, это объяснялось другими соображениями). Так судьба вновь спасла Хуана-Себастьяна от роковой случайности, которая могла бы воспрепятствовать его будущему триумфу.

31 июля 1521 года «Тринидад» и «Виктория» покинули Борнео. Радже не удалось осуществить свой план: ни один человек не сошел на берег, чтобы сделать попытку освободить пленников. Но и Карвалью не сумел добиться выдачи своего сына, хотя он захватил джонку начальника дворцовой стражи, оставив этого последнего у себя на корабле в качестве заложника. Пиратские замашки капитан-генерала, его нежелание соблюдать некоторые правила, установленные Магелланом, возбудили сильное недовольство среди офицеров; поведение же Карвалью после ухода с Борнео настолько их разъярило, что они отстранили его от командования. Благодаря более позднему свидетельству Хуана-Баутиста Пунсороля, штурмана «Тринидада», нам известно, что Карвалью был низложен единогласно и что Эль-Кано принимал в этом деятельное участие, о чем Пунсороль специально упоминает[83]. В докладе, который Хуан-Себастьян позже послал королю, он заявил, что Карвалью «заботился о собственных выгодах, а не о выгодах его величества». Теперь командующим был выбран Гомес де Эспиноса, а Эль-Кано стал капитаном «Виктории».

Ни одно из тогдашних описаний этого плавания нг проливает света на взаимоотношения Эспиносы и Эль-Кано; однако, давая показания королевской комиссии, Эль-Кано заявил, что Магеллан подкупил Эспиносу, чтобы тот во время мятежа в бухте Сан-Хулиан убил первого капитана «Виктории». Подобное утверждение независимо от того, верил в это сам Эль-Кано или нет, позволяет заключить, что Хуан-Себастьян не питал к Эспиносе дружеских чувств. Пиратство, ставшее обычным при Карвалью, продолжалось и при Эспиносе, а корабли, как и прежде, блуждали от острова к острову. Только 6 ноября 1521 года, через шесть с лишком месяцев после смерти Магеллана, два последних корабля флотилии наконец добрались до Молукк. Там, на острове Тидоре, их с видимым удовольствием принял местный раджа, который, хотя и верил в знамения небесных светил, предвещавшие прибытие «людей из дальней страны», был тем не менее весьма практичным правителем и очень заботился о расширении своей торговли. Кроме того, он был не прочь заручиться покровительством Кастилии, которая обещала стать могучей соперницей Португалии в Восточных Индиях, тем более что совсем недавно по его наущению было убито несколько португальцев, в том числе и друг Магеллана Франсишку Серран (в отличие от Магеллана он остался на португальской службе). Опасаясь, что Португалия с ним за это рассчитается, правитель Тидоре искренне обрадовался появлению посланцев Кастилии. Поэтому он сам посетил испанские корабли, поразив своих гостей великолепием наряда — шитой золотом рубашкой и шелковым головным убором, «похожим на митру». И к испанским подаркам он отнесся совсем не так, как правитель Борнео: если тот выразил недвусмысленное презрение, то раджа Тидоре умолял Эль-Кано и Эспиносу ничего ему больше не дарить, ибо у него «нет ничего, что могло бы стать даром, достойным их короля, — разве что он пошлет ему самого себя». Испанским капитанам не пришлось уговаривать раджу, чтобы он признал себя вассалом Кастилии, — он сам дал им письма к императору, в которых не только выражал горячее желание признать Карла V своим сюзереном, но и умолял прислать в его страну кастильцев. Некоторые из его соседей-раджей просили также, чтобы им прислали священников для наставления их в христианской вере. Послов к пришельцам отправили даже правители нескольких малых островов, подчинявшихся Тернате, оплоту Португалии на Молукках.

Этим двум кораблям потребовалось почти два года и два месяца, чтобы достичь островов, к которым стремился Магеллан и поиски которых уже унесли шестьдесят пять человеческих жизней. «Я нашел здесь новые земли, куда богаче и могущественнее тех, где побывал Васко да Гама», — писал с Молуккских островов Франсишку Серран в Лиссабон своему другу Магеллану, с которым близко сошелся в Индии и на Малакке, когда оба они находились на португальской службе. Описание богатств Восточных Индий так поразило Магеллана, что он представил письма своего друга испанскому королю вместе с просьбой послать его в экспедицию к Островам Пряностей. Магеллану не суждено было увидеть эту землю обетованную, однако она не обманула самых смелых ожиданий его преемников и оказалась именно тем райским краем, какой рисовала их фантазия, воспламененная доходившими до Испании красочными рассказами португальцев, которые бывали на Тернате. А Эль-Кано и его землякам-баскам эти тропические острова по контрасту с их родным побережьем казались совсем уж поразительными. Они явились сюда из страны неяркого солнца, сине-зеленых волн, серо-голубых небес, внезапных туманов и зеленых долин, а здесь солнечные лучи пылали золотом среди пальмовых листьев, небо и море соперничали ослепительностью своей лазури, крутые склоны вулканических гор поросли душистыми гвоздичными деревьями, в густых джунглях пронзительно кричали красно-белые попугаи и в знойном мареве радужными молниями мелькали великолепные райские птицы. Это был край, где мужчины и женщины ходили почти нагими и ели зеленый имбирь вместо хлеба, край, изобиловавший медом, кокосовым молоком и плодами, каких не видывал еще ни один испанец.

Только теперь, наконец, была достигнута главная цель экспедиции Магеллана. Раджа Тидоре послал своего сына на остров Бачан за грузом сушеной гвоздики для испанцев, а когда молодой человек вернулся, раджа сам отправился в лодке с гвоздикой к испанским кораблям под торжественный бой барабанов, и благодарные гости ответили пушечным салютом. На Тидоре испанцы узнали, что за полдуката можно получить кинтал (100 фунтов) гвоздики, а за каждый из трех гонгов, которые они привезли с Борнео, им предлагали по 812 фунтов; к концу их стоянки, когда гвоздики стало больше, они уже выменивали за четыре ярда лент 406 фунтов драгоценных пряностей. Эспиноса и Эль-Кано обнаружили, что не смогут отвезти в Испанию всю купленную ими гвоздику: к этому времени стало ясно, что «Тринидад» не выдержит обратного плавания, и было решено оставить его на Тидоре для капитального ремонта, а затем попытаться достичь на нем берегов Панамы (предприняв, таким образом, первую попытку пересечь Тихий океан с запада на восток). Эль-Кано же решил отправиться на «Виктории» в Испанию, взяв курс на запад.

И снова судьба улыбнулась Хуану-Себастьяну. Если бы ремонтировать нужно было не «Тринидад», а «Викторию», он не стал бы первым мореплавателем, совершившим кругосветное путешествие.

Желая воспользоваться сезоном муссонов и узнав от местных лоцманов, что это наиболее благоприятное время года для плавания между островами, Эль-Кано решил выйти в море во второй половине декабря.

И тут мы лишний раз убеждаемся в его благоразумии и предусмотрительности. Когда соседний раджа преподнес ему, как капитану «Виктории», десять бахаров[84] шоадики, он, как ни соблазнителен был подобный подарок, не рискнул перегружать корабль и принял только два бахара. Поступая так, он следовал королевским инструкциям, которые предписывали «не перегружать корабли, дабы не пострадали их мореходные качества». Из предосторожности он даже снял с корабля шестьдесят кинталов пряностей, поручив их заботам тех членов экспедиции, которые оставались на Тидоре. А затем Эль-Кано и его спутники простились с шестьюдесятью своими испытанными товарищами по плаванию к Островам Пряностей.

Глава IV.

Капитан «Виктории»

Хуан-Себастьян Эль-Кано, до прибытия на Молукки игравший в экспедиции второстепенную роль, теперь становится главным действующим лицом. 21 декабря 1521 года он отдает приказ об отплытии. «Виктория» с сорока четырьмя европейцами и тринадцатью индийцами на борту берет курс на Испанию. Если не считать одного-единственного дня в Магеллановом проливе, «Виктория» и «Тринидад»

разлучались впервые за все плавание, и, когда настало время расставания, печаль обеих команд была так велика, что моряки с «Тринидада» еще долго следовали в туземных прау за удаляющейся «Викторией».

С самого начала Эль-Кано пришлось столкнуться с трудностями, которых не знал Магеллан в первой половине путешествия. О том, чтобы плыть от Молуккских островов в Европу обычным путем, не могло быть и речи. Португальцам было приказано захватывать и топить все испанские корабли, идущие этим путем. Еще на Тидоре «Викторию» предупреждали, что верховный капитан Индий посылает корабли, чтобы перехватить испанскую экспедицию. Следовательно, Эль-Кано необходимо было отклониться далеко к югу от обычных путей в Европу. Это означало, что плыть придется по неведомым водам на корабле, далеко не таком крепком и надежном, каким он был в начале путешествия, и с командой, так до конца и не оправившейся после изнурительного перехода через Тихий океан. Кроме того, отклоняясь далеко к югу, чтобы избежать португальцев, они после ухода из Яванского моря могли бы без значительного риска пополнить свои запасы только на Канарских островах (обстоятельства же сложились так, что эти острова оказались вообще в стороне от их курса). Чтобы отправиться в столь длительное плавание на перегруженном корабле с ослабевшей, измученной командой, от капитана требовалось безграничное мужество. Последующие события покажут, в какой степени обладал подобным мужеством Эль-Кано.

Первая их стоянка была на Маре, одном из главных Островов Пряностей. Эль-Кано взял на «Викторию» жителя Тидоре, хорошо знавшего другие острова, и благодаря этому мог теперь запастись необходимым в пути топливом: дружественный правитель прислал ему четыре лодки дров. Направившись оттуда на юго-запад, «Виктория» на один день задержалась у острова Буру, где взяла на борт свежую провизию. Эти стоянки у разных островов показывают, как озабочен был Эль-Кано пополнением запасов провианта; в Амбоине[85], населенной «язычниками», он нашел то, чего не было на островах, где жили «мавры»[86], а именно свиней. Кроме того, его снабдили козами, курами, кокосовыми орехами, свежими фруктами, плодами «нангка» (хлебного дерева) и арбузами.

«Виктория» подошла к Амбоине 29 декабря и попала там в двухдневный штиль. В часы томительного ожидания матросы развлекались бесконечными историями, которые рассказывали им два молуккских лоцмана, взятые на «Викторию» в самом начале плавания. Как узнали испанцы, за Явой, в Китайском море, растет гигантское дерево, на котором живут птицы, до того огромные, что им ничего не стоит унести в когтях грифона. Ни одно судно не может подойти к этому дереву ближе, чем на три лиги, — такие там водовороты. Однажды водоворот засосал джонку и разнес ее в щепы; все, кто на ней был, погибли, кроме мальчика, который уцепился за доску, подплыл к дереву и взобрался на него. Там он устроился на суку под крылом крепко спавшей чудовищной птицы. На следующее утро птица взвилась в воздух вместе с ним и, высмотрев буйвола, кинулась вниз на добычу — так мальчик вновь оказался на земле. Он поведал о своем странном приключении тем, кто его нашел. Благодаря таким рассказам часы ожидания, вероятно, летели для матросов «Виктории» столь же быстро, как летают эти мифические птицы.

Некоторые историки, отрицательно относящиеся к Эль-Кано, считают его ответственным за то, что после смерти Магеллана на Матане «Тринидад» и «Виктория» бесцельно проблуждали несколько месяцев, прежде чем отправиться на Молукки; однако они забывают, что тогда он должен был подчиняться командующему флотилией — сначала Карвалью, а потом Эспиносе. Эль-Кано так же нельзя винить в этом кружении между Филиппинскими островами, как нельзя возлагать на испанских капитанов ответственность за то, что флотилия, находясь еще под командованием Магеллана, напрасно мешкала несколько недель между устьем Рио-де-Солис и бухтой Сан-Хулиан. Однако после прибытия на Молукки истинным начальником экспедиции становится уже не Эспиноса, а Эль-Кано. Это явствует из письменных показаний, данных корабельным нотариусом Мартином Мендесом по возвращении из плавания. Он не только называет Эль-Кано «гобернадором»[87] наравне с Эспиносой, но при этом часто ставит его имя первым. Кроме того, Мендес утверждает, что 4 декабря Эль-Кано один отправился во дворец на острове Тидоре и там беседовал с правительницей Тернате и ее маленьким сыном. Остров Тернате был оплотом португальцев на Островах Пряностей, однако правительница сказала Эль-Кано, что Тернате хотел бы заключить официальный союз с Испанией[88]. Хотя у этой дамы не было возможности перейти от слов к делу, их беседа со всей очевидностью показывает, что Хуан-Себастьян играл главную роль в одном из важнейших событий, случившихся за весь период пребывания испанцев на Молукках.

И как только Эль-Кано становится единственным командиром на обратном пути в Испанию, плавание сразу же приобретает целеустремленный характер. Во время своего пребывания на Молукках он заходил на пять из шести основных островов — исключение составил лишь остров Тернате, занятый португальцами. Из Тидоре он вез в Испанию просьбу раджи о союзе с Кастилией и вещественные доказательства его искренности; с Бачана, Макияна, Моти и Джайлоло «Виктория» захватила не только гвоздику, но и письма их правителей императору с изъявлением покорности. И то же можно сказать о многих других островах: «Виктория» везла оттуда не только пряности, вроде мускатного ореха, но и знаки покорности их вождей Кастилии. В Амбоине Эль-Кано взял на борт сахарный тростник, на Малуа, где он пробыл с 10 по 25 января, он получил перец, а на Тиморе — воск и белое сандаловое дерево. Перед заходом на Малуа «Виктория» попала в страшную бурю, и многие матросы совсем отчаялись, заметив, что их каравелла гораздо хуже, чем прежде, сопротивляется натиску ветра и волн. Если «Виктории» пришлось так плохо в самом начале пути, то каким образом выдержит она куда более тяжелые испытания, которые ждут ее впереди? Однако их капитан и слушать не хотел подобных жалоб: едва буря начала стихать, как он и вся его команда в благодарность за спасение дали обет совершить паломничество в сан-лукарскую церковь Богородицы Путеводной, в которой они ежедневно молились перед отплытием из Испании.

Как ни хотел Эль-Кано воспользоваться попутными муссонами, он все же провел на Тиморе две недели, запасаясь провизией: насколько это от него зависело, он старался не допустить, чтобы его команде пришлось еще раз голодать, как в Тихом океане. Буйволятины и козлятины можно было взять сколько угодно, но тут Эль-Кано просчитался: соли у них не было, и мясо быстро протухло. Испанский хронист Эррера сообщает, что на Тиморе часть команды взбунтовалась против Эль-Кано, и двое бунтовщиков, осужденных на смерть, были казнены по приказу капитана. Но эта версия не подтверждается другими источниками. К тому же маловероятно, чтобы Пигафетта не упомянул о подобном событии, если оно действительно имело место: похвалы Магеллану, на которые Пигафетта не скупится в своем дневнике, и его полное молчание относительно капитана-баска в соединении с другими обстоятельствами (о них мы скажем ниже) позволяют предположить, что он очень не любил Эль-Кано. Однако мы знаем, что на Тиморе с «Виктории» дезертировали три человека. На корабле возникли раздоры из-за будущего дележа пряностей; собственно говоря, неурядицы начались, едва «Виктория» отправилась в обратный путь, так как некоторые члены команды, не желая, чтобы уменьшалась их доля груза, возражали, когда было решено оставить на Тидоре шестьдесят кинталов пряностей. На Тиморе между матросами вспыхнула по этому поводу ссора, двое-трое были ранены, и виновники предпочли скрыться на берегу, чтобы не понести кары за подобное тягчайшее нарушение корабельной дисциплины. Эррера, далеко не всегда скрупулезно придерживавшийся истины, мог превратить в «мятеж» именно этот эпизод. Однако и случившееся было достаточно серьезным, потому что в конце подобного плавания потеря даже трех человек ставила капитана в затруднительное положение.

Если то, что позже утверждал губернатор португальских Островов Пряностей[89], было правдой и на «Виктории» действительно существовала оппозиция из сторонников покойного адмирала Магеллана, которые не желали подчиняться Эль-Кано, это еще более усугубило огромные трудности, стоявшие перед ним. И тем больше чести капитану «Виктории», раз он сумел успешно преодолеть такое дополнительное препятствие и благополучно завершить плавание.

Как бы то ни было, факт остается фактом: спутники Хуана-Себастьяна настолько ему доверяли, что выбрали его не только капитаном, но и казначеем. Это была очень важная должность: по королевскому приказу все торговые сделки с туземцами полагалось совершать в присутствии казначея и тщательно заносить в корабельные книги. Все гири и весы корабля находились теперь в ведении Эль-Кано.

Как-то на Тиморе Эль-Кано был вынужден насильно задержать на «Виктории» посетившего ее вождя до тех пор, пока этот последний не согласился понизить неслыханную цену, которую он заломил за продовольствие; едва припасы были доставлены на борт, Эль-Кано уплатил вождю их полную стоимость товарами, и тот удалился, очень довольный[90]. Как мы видим, такое поведение сильно отличалось от пиратских замашек Карвалью и Эспиносы.

На Пигафетту Эль-Кано возложил довольно щекотливую миссию: единолично установить торговые отношения с Тимором — островом, внутренние области которого, по слухам, были населены людоедами. Практичный капитан-баск больше интересовался отчетом об удачных переговорах, проведенных его посланным, чем описанием обитателей Тимора, о которых романтичный итальянец сообщил, что они «носят в ушах либо золотые колечки с шелковыми кисточками, либо выдолбленные тыквы, а на руки по локоть нанизывают золотые и медные браслеты». На шеях тиморцев сверкали круглые золотые пластинки, но, кроме этих украшений да гребней в волосах, на мужчинах не было надето ничего.

Ни на Тиморе, ни на остальных островах, куда заходила «Виктория» после Тидоре, Эль-Кано и его спутники, по-видимому, не принимали участия в пиршествах — во всяком случае об этом нет никаких упоминаний. Того, что случилось на Себу, было достаточно, чтобы командир экспедиции запретил посещать какие бы то ни было празднества. (На Борнео сам Эль-Кано отправился на пиртолько потому, что Бруней был относительно цивилизованным государством, и Хуан-Себастьян сразу это понял.) На островах Молуккского моря, которые «Виктория» посещала после Тидоре, всяческие яды были в столь же большом ходу, как и на Филиппинах. Там, на Бохоле, у берегов которого был сожжен первый корабль Эль-Кано «Консепсьон», европейцам рассказывали про траву, столь смертоносную, что ее косили всегда с наветренной стороны — даже ветер, проносясь над ней, становился ядовитым. Слышали они и о том, что туземцы держат в ящиках каких-то ящериц и собирают их слюну, чтобы изготовлять смертоносную отраву, которую легко подмешать в пищу и в питье. Да и сами островитяне с такой опаской относились к приглашениям на пир, что часто заранее глотали личинок, которые считались противоядием.

Тимор был последним островом, который посетила «Виктория», прежде чем покинуть похожий на лабиринт архипелаг, куда ее привели поиски пряностей. Взяв 11 февраля курс на запад-юго-запад, чтобы избежать португальцев на Суматре, Эль-Кано придерживался этого курса до 2 марта, когда несколько изменил направление. Затем, убедившись в значительном магнитном склонении компаса, он снова лег на первоначальный курс и достиг 35° 52' ю. ш., но тут буря принудила его повернуть на юго-восток. В это время он подобно всем морякам своей эпохи испытывал большие трудности из-за того, что не мог точно определить широту. Высота солнца в полдень измерялась с помощью квадранта, но этот инструмент и в более поздние времена часто давал неточные результаты. Навигатор, проделав измерения, вычислял затем свою широту с помощью таблиц солнечного склонения. «Режим Солнца» Мартина Бехайма (упростившего астролябию) представлял собой значительный прогресс по сравнению с прежними «правилами», но должно было пройти еще двести лет, прежде чем для определения широты был применен первый секстан современного типа. Кроме астролябии Эль-Кано пользовался таблицами склонения в «Liber Directionum de Regiomontanus»[91], служившими основным справочником и Магеллану. Были у него и таблицы Авраама Закуто, знаменитого еврея-астронома, который определил угол наклона эклиптики, с тех пор принятый повсеместно. Эти таблицы одолжил ему Андрес де Сан-Мартин, кормчий «Тринидада», незадолго до своей гибели на Себу. Для определения долготы Эль-Кано мог прибегать к так называемому лунному методу, описанному в «Эфемеридах» и требовавшему измерения углового расстояния между Луной и какой-либо звездой, но истинное положение этих светил еще не было в те дни известно навигаторам, так что толку от этого метода было мало. Даже если бы капитан «Виктории» рискнул следовать обычным португальским путем, положение его осталось бы нелегким, так как карт этого пути у него не было.

Карты, которыми пользовались португальские мореплаватели, как правило, выдавались им только на время плавания и по возвращении вновь сдавались в Индийскую палату. После того как Кабрал вернулся из Индии, карту его пути было постановлено хранить в тайне от иностранцев, и по указу Мануэля I передача ее за границу каралась смертью. Магеллан потребовал для своей экспедиции двадцать три морские карты на пергаменте, но получил их значительно меньше, а сколько из них сохранилось к этому времени, неизвестно, как неизвестно, была ли среди уцелевших карта, изготовленная для Магеллана королевским картографом и «укрепленная на дубовом шаре». (Четыре года спустя в своем завещании Эль-Кано упоминает «земную сферу», изготовленную в Риме. Вероятно, это тот самый глобус, который погиб во время пожара, уничтожившего его дом.)

Навигационные инструменты Магеллана включали двадцать один деревянный квадрант, семь астролябий и шесть пар компасов, но опять-таки неизвестно, сколько их сохранилось к тому времени, когда Эль-Кано покинул Тидоре. Собственно говоря, капитан «Виктории», оказавшись в этих неведомых водах, должен был полагаться в основном на собственный опыт, а не на карты, руководства или приборы.

В Индийском океане его корабль отклонился так далеко к югу, что 18 марта был открыт остров, впоследствии получивший название остров Амстердам. Все, что довелось им испытать у берегов Патагонии, не шло ни в какое сравнение со штормом, обрушившимся на них, когда они находились примерно в четырехстах лигах от мыса Доброй Надежды. Чем ближе они подходили к зловещему «мысу бурь», тем яростнее бушевал ураган. Тамошние встречные ветры и течения сразу же закрепили за этим мысом репутацию «самого страшного мыса в мире».

И Эль-Кано, обходя его намного южнее[92], чем португальские мореплаватели, стремился к той же цели, что и они —  держаться от мыса Доброй Надежды как можно дальше.

Когда Магеллан пересекал необъятные просторы Тихого океана, корабли адмирала-португальца бороздили неведомые воды; но и Эль-Кано было не легче, так как капитан-баск повел свою одинокую каравеллу по огромной дуге, захватившей далекий юг Индийского океана. Ему никогда прежде не доводилось бывать в этих широтах, где ветры благоприятствовали не тем, кто плыл в Европу, а тем, кто направлялся в Индию. Моряки, плывущие в Индию, могли использовать западные ветры и, уходя далеко на юг от мыса Доброй Надежды, спокойно его огибали. Для Эль-Кано же эти ветры были лишь дополнительным препятствием. «Виктория» продвигалась вперед очень медленно, а нередко ее даже относило назад. Приказывая то убрать паруса, то вновь их поставить, когда выпадала благоприятная минута, Эль-Кано побуждал работать свою измученную команду. Лишь человек, наделенный несокрушимой волей и безжалостный, мог заставить работать людей, которые обессилели не только из-за непрерывной борьбы с ветром и волнами и от постоянного недоедания (путь оказался гораздо длиннее, чем предполагалось), но и потому, что были одеты в лохмотья — ведь многие отдали чуть ли не всю свою одежду в обмен на пряности. Таким образом, спутники Эль-Кано были совсем не готовы к этому быстрому переходу от тропической жары к жестокой стуже, а чрезвычайно скверные санитарные условия, обычные для той эпохи, еще усугубляли их страдания. И, хороня в море умерших товарищей, остававшиеся в живых тоскливо думали, что и они могут вскоре вот так же найти последний приют в океанской пучине.

К чему теперь были Эль-Кано тщательно разработанные правила, в которых предписывалось зажигать по ночам на юте флагмана фароль — большой факел, чтобы остальные корабли флотилии могли следовать за ним? К чему было ему объяснение, как подается особый сигнал фонарем, на который остальные каравеллы должны были отвечать таким же сигналом, чтобы командующий мог проверить, следуют ли они за ним в полном составе? Или как подаются те два световых сигнала, которые означали приказ сделать поворот? Ни разу за все время плавания по безграничной пустыне океана у Эль-Кано не было причины дать сигнальный залп, который оповестил бы другие суда, что они приближаются к земле. «Виктория» была бесконечно одинока, и у нее не было спутника, который мог бы послать ей традиционный привет: «Dios vos salve, Señor Capitán-General y Maestre, e buena compañía»[93]. Всю ночь напролет матросы несли вахту, сменяясь очень редко, потому что их было так мало! Первой вахтой командовал сам Эль-Кано, второй, которая начиналась в полночь, — кормчий Альбо, третьей — штурман, и всем троим приходилось расставлять по местам раздраженных, павших духом людей, которым особенно невыносимы были эти вахты, куда более долгие, чем на кораблях, укомплектованных экипажем полностью.

Теперь, как раньше Магеллан в бухте Сан-Хулиан, Эль-Кано в свою очередь столкнулся с недовольством голодающей, измученной команды — недовольством, которое могло стать опасным. Предусмотрительность Хуана-Себастьяна, распорядившегося на Тидоре взять на борт восемьдесят бочонков воды и пополнявшего этот запас на всех последующих стоянках, пока спасала их от мук жажды. С провиантом же дело обстояло хуже, и многие матросы требовали повернуть к Мозамбику, чтобы взять там свежего продовольствия. Вероятно, Эль-Кано нелегко было противостоять соблазну: уступи он им — и возможность мятежа была бы предотвращена; однако он знал, какая участь ждет их всех, попади они в руки обосновавшихся там португальцев. К тому же он, несомненно, помнил, что первая из королевских инструкций строжайше запрещала начальнику экспедиции «по какой бы то ни было причине предпринимать открытия или высаживаться на сушу в пределах владений короля Португалии». Вот когда Эль-Кано понадобилась вся его незаурядная сила воли, уверенность в себе и беспощадность. И как Магеллан, он остался хозяином положения и вскоре сумел подавить недовольство; впрочем, его задача облегчалась тем, что на этот раз до открытого бунта дело не дошло.

Однако и капитан, и его команда оказались бессильными перед бурей на 35° 39′ ю. ш., когда «Виктория» лишилась фок-мачты. Тем не менее крохотное суденышко продолжало упорно пробиваться вперед, чтобы привезти на родину известие об открытых островах, союзные договоры, заключенные от имени Кастилии в тысячах лиг от нее, а также скрытое в трюме сокровище — груз пряностей. Когда 8 мая на горизонте показался какой-то высокий африканский берег, кормчий «Виктории» записал в своем журнале: «По расчету пройденного нами пути мы полагали, что уже прошли мыс Доброй Надежды». Но вскоре ему пришлось добавить, что, встав на якорь в устье Большой Рыбной реки, они «обнаружили, что не дошли до мыса примерно еще 160 лиг». Они ошиблись в определении как широты, так и долготы.

19 мая 1522 года «Виктория» обогнула мыс Доброй Надежды. Во время стоянки на Малуа Эль-Кано предусмотрительно распорядился проконопатить корабль еще раз, но теперь течь вновь открылась, а старший конопатчик остался на Тидоре с «Тринидадом». У команды не хватало сил откачивать воду — ведь каждому выдавалась в день лишь горсточка риса. Эль-Кано добросовестно выполнял королевскую инструкцию, предписывавшую, чтобы «для команды приобретался рис и другой провиант, дабы не расходовать запасов сухарей и вина». Однако долгое плавание далеко к югу от обычных океанских путей опрокинуло все его расчеты, хотя, если бы мясо не протухло, их положение было бы значительно легче. Резкий запах мускатного ореха и гвоздики вызывал дурноту у изголодавшихся людей, которые к этому времени с радостью отдали бы весь груз пряностей за бочку вяленой свинины или рыбы. Но здесь, в открытом море, спрятанное в трюме сказочное богатство нельзя было обменять даже на мешок сухого гороха. После того как они обогнули мыс Доброй Надежды, двадцать два человека умерли от голода, и «Виктория» добралась до экватора только 7 июня. Положение было настолько серьезным, что в начале июля, когда они были примерно на 14° с. ш., Эль-Кано созвал совет офицеров и матросов, чтобы решить, высадиться ли им на западном берегу Африки («Виктория» находилась тогда вблизи Сенегамбии), где вряд ли они найдут много продовольствия, да к тому же должны будут добывать его силой, а силу эту им взять неоткуда, или же попытаться зайти на острова Зеленого Мыса, пренебрегая страшной опасностью, которой грозила любая встреча с португальцами.

Именно теперь Эль-Кано показал себя истинным баском. Задолго до того, как слово «демократия» стало употребляться на Западе, его земляки уже осуществляли демократию на деле. В свое время капитан не стал слушать тех матросов, которые хотели зайти в Мозамбик, — положение тогда было тяжелым, но не отчаянным, как теперь. Однако с тех пор они выдержали еще несколько страшных бурь, а запасы продовольствия были уже совсем исчерпаны. Вероятно, Хуан-Себастьян почувствовал, что в такую критическую минуту его подчиненные имеют право высказать свое мнение. Кроме того, он вновь показал, насколько щепетильно соблюдает инструкции своего государя, гласившие, что, «прежде чем выбрать новый путь или изменить курс, капитан-генерал должен созвать совет из всех капитанов, кормчих и штурманов флотилии». Магеллан после открытия пролива спросил своих офицеров, следует ли им продолжать путь, но сам он заранее твердо решил, что они поплывут к Молуккам, «даже если им придется есть кожу с рангоута». Кроме того, он под страхом смерти запретил офицерам говорить с матросами о нехватке провианта. Эль-Кано же, наоборот, созвал своих подчиненных именно для этого, а также для того, чтобы поставить на голосование вопрос: «Африка или Кабо Верде?»[94] Большинство готово было пойти на любой риск, лишь бы избежать голодной смерти, и высказалось за острова Зеленого Мыса. Это был мудрый выбор, так как в отличие от Мозамбика эти острова лежали на морских путях и Испании, а не только Португалии, хотя принадлежали они последней. Однако, приняв такое решение, Эль-Кано тем самым нарушил главную королевскую инструкцию.

10 июля (в правильном исчислении) «Виктория», имея на борту теперь только тридцать человек команды, по приказу Эль-Кано бросила якорь у берегов Сантьягу, одного из островов Зеленого Мыса. «Если бы небеса не ниспослали нам попутного ветра, мы все погибли бы от голода», — записал в своем дневнике Пигафетта, после того как они проплыли сто сорок восемь дней, ни разу не пополнив запасы провианта. Переход через Тихий океан был очень долгим, что, несомненно, не забыл никто из европейцев, еще остававшихся в живых на «Виктории», однако от Молуккских островов до островов Зеленого Мыса они плыли почти вдвое дольше.

Теперь Эль-Кано предстояло разрешить задачу, трудней которой ему, пожалуй, не выпадало за все плавание: получить съестные припасы, не дав португальцам догадаться, что «Виктория» побывала на Молуккских островах. Однако за провизию он должен был чем-то заплатить, а, как нам известно, все, что годилось для обмена, было израсходовано за время плавания — ведь некоторые матросы отдали за пряности даже последнюю одежду. Так что же могла предложить «Виктория», кроме тех самых специй, при виде которых португальцы неминуемо догадались бы, откуда она плывет на самом деле?

Эль-Кано собирался послать в порт Риу-Гранди на Сантьягу лодку, команде которой было велено говорить, что они плывут из Америки и потеряли мачту, пересекая экватор (хотя в действительности это произошло на 35° 39′ ю. ш.). Можно заметить странное несоответствие между историей, которой Эль-Кано пытался обмануть португальцев, и его позднейшими показаниями перед вальядолидской комиссией, когда Хуан-Себастьян признался в том, что «на островах Зеленого Мыса они взяли из груза три кинтала гвоздики, чтобы купить провианта, который у них кончился». Это заявление во всем, кроме указания точного веса, совпадает с показаниями кормчего Альбо, который сказал, что видел, как «некоторое количество» гвоздики было увезено с «Виктории» для продажи на Сантьягу с целью приобретения провианта. Бустаменте, цирюльник, также опрошенный в Вальядолиде, заявил, что видел, как на Сантьягу посылалась гвоздика, но объяснил это иначе. Взамен этой гвоздики, сказал он, они рассчитывали приобрести рабов, чтобы было кому откачивать воду. Тем не менее почти во всех описаниях этого плавания утверждается, будто португальцы догадались об истине потому, что кто-то из матросов попытался продать на Сантьягу свою гвоздику. Конечно, такая частная сделка могла иметь место[95]. Однако совершенно невозможно, чтобы один матрос или даже несколько матросов могли спрятать в лодке три кинтала гвоздики незаметно для остальных. Хуан-Себастьян в Вальядолиде ни разу даже не намекает, что их разоблачили из-за преступной неосторожности кого-то из матросов.

Что бы ни открыло португальцам глаза на обман Эль-Кано, важно одно: дважды продав провиант испанцам, в третий раз они захватили их лодку и арестовали всех тринадцать человек ее команды. Эль-Кано, тщетно прождав всю ночь возвращения своих людей, на следующий день увидел, что к его кораблю приближается лодка с Сантьягу; ее командир, подойдя к борту «Виктории», потребовал, чтобы испанцы сдались и выдали весь свой груз. Люди затем будут отправлены в Лиссабон на корабле, везущем пряности, а «Виктория» пойдет туда же с португальской командой. Но португальцы не знали, что имеют дело с человеком, сумевшим провести свой корабль через два океана в условиях даже худших, чем те, в которых ему довелось перед этим пересечь третий океан. Заметив, что к «Виктории» от Сантьягу направляется несколько каравелл, Эль-Кано немедленно отдал приказ сняться с якоря. Накануне ночью, когда задул попутный ветер, он решил воспользоваться им и отошел дальше от острова. Теперь это обстоятельство спасло «Викторию». Когда за ней погнались португальские каравеллы, она была уже в открытом море, что составляло значительное преимущество.

Экипаж «Виктории» не только не удалось пополнить рабами, но, наоборот, он сократился на тринадцать человек. В плавании от Тидоре до островов Зеленого Мыса «Виктория» потеряла почти половину своей команды, а теперь, когда она уходила от островов Зеленого Мыса, на ней недосчитывалось почти половины тех, кто добрался до Сантьягу. На корабле остались только восемнадцать европейцев и четыре индийца, а пройти предстояло еще свыше девятисот лиг. Магеллан, конечно, был великим мореплавателем, но все же ему ни разу не приходилось вести обветшавший и давший течь корабль, располагая только восемнадцатью моряками-европейцами. И Эль-Кано принадлежит честь свершения, пожалуй, величайшего подвига в истории мореходства: он привел в родной порт ветхий корабль с горсткой изголодавшихся матросов, покрыв при этом расстояние примерно от 42° ю. ш. до 42° с. ш.

Магеллан, совершая свой великий переход через Тихий океан, не встретил ни одной бури[96]; у него было три корабля, все в сносном состоянии, а число его матросов, хотя и голодавших, равнялось примерно двумстам против двадцати двух человек, оставшихся у Эль-Кано после стоянки у островов Зеленого Мыса, причем среди этих последних уже не было плотника: плотник, в котором будет так нуждаться «Виктория» после еще поджидающих ее бурь, остался на Сантьягу в португальском плену. С другой стороны, по сравнению с Магелланом Эль-Кано обладал одним значительным преимуществом — он вырос в море. Он стал капитаном корабля, когда ему было на шестнадцать лет меньше, чем Магеллану, когда тот получил под свое командование флотилию, и теперь за спиной Эль-Кано было уже одиннадцать лет практики кораблевождения. Магеллану было уже около двадцати, когда он в 1505 году поступил на корабль Алмейды, португальского вице-короля Индии, и принял участие в сражениях у берегов Малабара, а также в великой битве при Диу, которая обеспечила португальцам господство в Индийском океане. Почти все семь лет, которые Магеллан прослужил в Индии, он провел в походах на суше. В 1513 году он воевал в Марокко и только в 1519 году в тридцативосьмилетнем возрасте вновь вернулся к жизни на море — жизни, которая через два года завершилась его гибелью на Филиппинах. Таким образом, Эль-Кано, бесспорно, был несравненно более умелым и опытным моряком, чем Магеллан.

Именно в эти последние недели обратного плавания, после стоянки у островов Зеленого Мыса, полностью раскрывается присущее Эль-Кано беспощадное упорство. Хотя «Виктория» попала в шторм, по свирепости не уступавший ураганам у «мыса бурь», капитан отказался выбросить за борт часть груза, чтобы, облегчив корабль, как-то помочь изнемогавшим матросам. Они валились с ног от усталости, «совсем ослабев», как сам он говорил о них в письме королю, и все же он заставлял их день и ночь стоять у помп. Любой ценой нужно было привести текущий, как решето, корабль в Испанию — ведь его груз мог с лихвой покрыть все расходы на снаряжение флотилии Магеллана.

Впрочем, хотя Эль-Кано не знал этого, он вез с собой нечто более драгоценное, чем пряности, — открытие, по своей важности превосходящее даже открытие пролива. Оно заключалось в окончательном установлении того факта, что человек, огибающий земной шар с востока на запад, выигрывает день[97]. Некоторые мыслители древности догадывались о такой возможности, но, разумеется, доказано это явление было только после завершения первого кругосветного плавания.

Когда шлюпка отправлялась на Сантьягу, Хуан-Себастьян велел матросам спросить на берегу, какой нынче день недели. «Четверг», — объявили они, вернувшись. «Но ведь сегодня среда», — с удивлением возразили кормчий Альбо и Антонио Пигафетта, которые все время, пока длилось путешествие, вели ежедневные записи. С ними согласились и те члены команды, которые каждый день читали молитвы, строго придерживаясь святцев. «Значит, мы ошиблись на день», — записал Альбо в своем журнале. Быть может, Эль-Кано позже узнал истину от историографа Петра Мартира, который собирал сведения о плавании у него и у его уцелевших товарищей (сам Петр Мартир узнал об этом феномене от «человека превосходнейших знаний», венецианского посла в Испании).

Судьба словно нарочно подвергла «Викторию» тягчайшим испытаниям. Корабль в таком состоянии следовало бы поставить на ремонт в надежной гавани, но на всем длиннейшем пути от Тимора до Канарских островов (которые лежали далеко в стороне от курса, выбранного Эль-Кано) ее капитан не мог куда-либо зайти, не подвергаясь величайшему риску. Чинить мачты и конопатить пазы приходилось в открытом море и часто во время бури. В начале обратного плавания Эль-Кано должен был увести свой корабль далеко на юг от обычных путей, теперь же ему приходилось вести скрипящее, текущее, потерявшее фок-мачту судно намного западнее обычных путей. 15 августа 1522 года «Виктория» проходила к северо-западу от Азорских островов, принадлежавших Португалии. С того дня, когда она покинула острова Зеленого Мыса, истек ровно месяц.

Ее капитан выбрал такой маршрут, потому что при подобных обстоятельствах наиболее кружной путь на родину оказывался кратчайшим. Это позволяло им воспользоваться барлавенто — ветром, попутным для кораблей, возвращающихся в Испанию с запада, тем ветром, который помог Колумбу добраться до Севильи, когда он возвращался из Нового Света. Вот почему 22 июля Эль-Кано направил «Викторию» туда, где ей на помощь должны были прийти западные ветры. Однако там их подстерегала чуть ли не самая страшная буря, какую им только довелось испытать. С 18 по 20 августа «Викторию» трепал один из тех ураганов, которыми отличаются эти широты, и кажется чудом, что она сумела выдержать его ярость. И все это время каждому человеку на ней, как бы измучен и слаб он ни был, приходилось работать за четверых. Только сознание, что родные берега уже совсем близко, удерживало их у снастей и помп. И еще — пример их замечательного капитана, человека такой силы воли, что его приказы выполнялись беспрекословно даже в последние, самые тяжкие недели этой страшной, но прекрасной одиссеи.

Западные ветры теперь увлекали «Викторию» к берегам Европы, и до 4 сентября ее капитан продолжал идти на юго-восток. 4 сентября моряки, к своему величайшему облегчению, услышали крик дозорного: «Земля!» Однако это была Португалия — мыс Сан-Висенти, и Эль-Кано повернул на юг-юго-восток, к Испании.

Три дня спустя, в воскресенье 7 сентября, в бухту Сан-Лукар, тяжело переваливаясь на волнах, вошел корабль, напоминавший скорее остов потерпевшего крушение судна. Еще немного — и позади останется последняя из четырнадцати тысяч лиг кругосветного плавания.

Восемнадцать уцелевших европейцев ее команды представляли команды трех из пяти кораблей, покинувших Сан-Лукар почти за три года до этого дня. С «Сан-Антонио» и с «Сантьяго» на «Виктории» не было никого. В Испанию на ней вернулись четыре баска (среди которых Эль-Кано был единственным гипускоанцем), три галисийца, один андалузец, один кастилец, один эстрамадурец, один уроженец острова Мальорка, один португалец, один француз, два грека, один ломбардец, один лигуриец и один немец[98]. Из сорока басков, отправившихся в эту экспедицию, двое вернувшихся на «Виктории», Хуан де Арратья и Хуан де Сибулета, были самыми молодыми ее участниками; Арратье, матросу из Бильбао, было пятнадцать лет, когда он покидал Севилью, а Сибулете, юнге из Баракальдо, только четырнадцать.

Хотя «Виктория» против всякого вероятия благополучно достигла Сан-Лукара, заботы ее капитана не кончились. Ему оставалось еще довести корабль до Севильи, от которой их отделяло пятнадцать лиг, а кроме того, он должен был заняться делом, которое вряд ли показалось бы легким даже человеку, не измученному до такой степени и физически, и духовно. Днем прибытия в Сан-Лукар Эль-Кано датирует свое донесение королю. (Следует отметить, что он ставит дату не по реальному, а по корабельному календарю и помечает письмо не седьмым, а шестым сентября.)

«Писано 6 сентября 1522 года в Сан-Лукаре.

Его августейшему величеству.

Почтительнейше уведомляем ваше августейшее величество, что мы, в числе всего восемнадцати человек, вернулись на одном из пяти кораблей, которые были посланы вашим величеством на поиски Островов Пряностей под командой славной памяти капитана Эрнандо де Магальенеса.

Дабы скорее оповестить вас о наиважнейших событиях нашего плавания, я теперь же кратко опишу их.

Мы достигли 54° за той линией, где дни равны ночам, и там нашли пролив, который вел в море, находящееся между владениями вашего величества и Индией. Пролив этот имеет в длину сто лиг.

Войдя в это море, мы, хотя ветер дул попутный, плыли три месяца и двадцать дней, не встретив иной земли[99], кроме двух маленьких необитаемых островов. Затем мы достигли архипелага со многими островами, богатыми золотом. Там наш капитан Эрнандо де Магальенес погиб со многими другими. Из-за потери стольких людей мы не могли плыть дальше; поэтому сожгли один корабль, а на остальных двух поплыли от острова к острову, пока с божьей помощью не отыскали Молуккские острова, что случилось через восемь месяцев после смерти нашего капитана[100]. Там мы нагрузили оба корабля гвоздикой.

Почтительнейше уведомляем ваше величество, что на этих островах Малукко мы нашли камфару, корицу и жемчуг. Когда же мы вознамерились вернуться в Испанию, оказалось, что один из наших двух кораблей дал большую течь, и для починки его необходимо разгрузить. По этой причине прошло много времени, прежде чем мы были готовы отплыть домой через Яву и Малакку[101].

Мы присягали верно служить вашему величеству, если только нам не помешает смерть, и посему мы продолжили плавание, дабы с соизволения божьего доставить вам весть о вышеупомянутом открытии.

На этом пути мы побывали на множестве очень богатых островов, в том числе на островах Банда, где цветет мускат и произрастает мускатный орех, и еще на Яве[102], где произрастает перец, а также на Тиморе, изобилующем сандаловым деревом; на всех этих островах, кроме того, много имбиря. Мы привезли с собой ветки всех этих растений с плодами, взятые на упомянутых островах, дабы показать вашему величеству. Кроме того, мы привезли договоры о дружбе со всеми королями и правителями означенных островов, подписанные ими самолично, в каковых они отдают себя под высокую руку вашего величества.

Когда мы покинули последний остров, то более пяти месяцев поддерживали силы только зерном, рисом и водой, не приближаясь ни к какой земле из страха перед королем португальским, который разослал по всем своим владениям приказ захватить наши корабли, чтобы ваше величество ничего о них не узнало.

Во время этого перехода двадцать два человека у нас умерло от голода; не имея никакой провизии, мы должны были зайти на один из островов Зеленого Мыса. Губернатор острова захватил нашу лодку с тринадцатью людьми и намерен был отправить меня со всем грузом в Португалию на корабле, который вез пряности из Каликута; он объявил, что никому, кроме португальцев, не дозволено плавать в тех водах и бывать на Островах Пряностей. Он выслал против нас четыре вооруженных корабля. Я и моя команда решили, что лучше смерть, чем португальский плен. Хотя мы намучились, стоя у помп денно и нощно и совсем ослабев, все же с помощью бога и присноблаженной девы Марии продолжали плыть и на исходе третьего года нашего путешествия вошли в гавань Сан-Лукар.

Обращаюсь к вашему величеству со смиренной просьбой вызволить из плена тринадцать человек, которые так долго служили вашему величеству, потребовать их освобождения, как людей вам нужных. Ведь и их заслуга есть в том, что мы на деле доказали, что Земля есть шар; поплыв на запад, мы обошли вокруг нее и вернулись с востока.

Смиренно прошу ваше величество в признание тяжких трудов, голода и жажды, стужи и жары, которые наши люди терпели, верно служа вашему величеству, милостиво споспешествовать их освобождению и приказать выдать им их долю пряностей из груза, который мы доставили в Испанию.

Кончая, целую руку и ноги вашего величества. Писано на корабле «Виктория» в Сан-Лукаре утром 6 сентября 1522 года[103].

Капитан Хуан-Себастъян Делькано»[104].

Вместе с этим письмом Эль-Кано послал императору в подарок пряности.

Это донесение Эль-Кано содержит две существенные неточности. Возможно, это было следствием огромного физического и душевного утомления. В противном случае эти уклонения от истины вступают в серьезное противоречие с почти фанатичным стремлением к точности, которое столь заметно в завещании Эль-Кано.

Это письмо показывает, насколько он был озабочен судьбой своих подчиненных. Он умоляет вызволить из плена тринадцать своих товарищей, которых захватили португальцы на островах Зеленого Мыса, и помещает эту просьбу в самом конце донесения как наиболее важную. (Император в ответном письме упоминает, что он приказал принять все меры для скорейшего освобождения пленников, и пять месяцев спустя их действительно отправили в Испанию.)

Есть и другое свидетельство того, что беспощадное упорство сочеталось у Эль-Кано с искренней заботой о нуждах его подчиненных. Едва дописав письмо, он посылает гонца в Севилью с просьбой прислать на «Викторию» провизию для матросов. И, желая поскорее накормить их досыта, он, вместо того чтобы ожидать прибытия провизии в Сан-Лукаре, поднимается на «Виктории» по Гвадалквивиру до Ла-Оркады, где река разбивается на рукава, и там встречает судно с провиантом. Это же судно доставляет на «Викторию» пятнадцать человек, отряженных земляком Эль-Кано, чиновником Торговой палаты, чтобы помочь измученной команде добраться до Севильи. Но и с этими помощниками корабль продвигает-ся вперед очень медленно, и проходит много времени, прежде чем показываются городские окраины. На обоих берегах люди от удивления застывали на месте, заметив «Викторию», в которой нелегко было сразу угадать корабль. Корабль из Индий! Даже на этой реке, видевшей возвращение многих искалеченных судов, такое зрелище было внове.

И вот в понедельник 8 сентября «Виктория» причалила в Триане к тому самому молу, который проводил в плавание пять кораблей под командованием португальца Магеллана, а теперь встречал один-единственный под командой баска Эль-Кано. Как часто бывает в сентябре в этих местах, день выдался жаркий, но к вечеру с юго-запада подул прохладный ветер, наполняя паруса всех судов, поднимавшихся вверх по Гвадалквивиру. И только «Виктория» не могла в этот радостный день гордо развернуть свои паруса. Они бессильно полоскали на ветру, а те, кто спускался в трюм этой «царицы аргонавтов», должны были зажимать носы.

«Они дали залп из всех своих бомбард». Это лаконичное сообщение современника, описывавшего прибытие корабля-призрака — ведь и сама «Виктория» и вся ее команда давно считались погибшими, — не дает ни малейшего представления о том, какого усилия стоил этот заключительный салют морякам, которые больше походили на трупы, чем на живых людей. При каждом залпе казалось, что обветшалый корпус вот-вот рассыплется. Завидев церковь Санта Мария де ла Витория, где двести шестьдесят пять участников экспедиции получили напутственное благословение, восемнадцать оставшихся в живых подняли слабые руки в торжественном приветствии.

Новость о возвращении восемнадцати участников экспедиции облетела город, передаваясь из уст в уста, и к тому времени, когда «Виктория» подошла к трианскому молу, там уже собрались друзья и близкие одиннадцати севильцев, которые числились в ее первоначальной команде; они с надеждой и тревогой всматривались в фигуры на палубе, ища и не находя тех, кого так хотели увидеть. На «Виктории» вернулся только один житель Севильи — португалец Франсишку Родригиш, плававший, как и Эль-Кано, на «Консепсьоне», пока этот корабль не был сожжен на Филиппинах.

Едва сойдя на берег, команда «Виктории» поспешила выполнить данный в море обет совершить паломничество в церковь Санта Мария де ла Витория в Триане и Санта Мария де Антигуа в Севилье — чтобы не только возблагодарить деву Марию за избавление от гибели, но и принести покаяние, так как они «ели мясное по пятницам и справляли пасху в понедельник, просчитавшись[105] на один день». И вот утром 9 сентября 1522 года граждане Севильи стали свидетелями сцены, необычной даже для их много повидавшего города.

Семнадцать человек, «более худых, чем самая заморенная кляча» (как писал Петр Мартир), босые, одетые только в рваные рубахи, более похожие на лохмотья, с длинными спутанными волосами, падающими на лица в рубцах и оспинах, с зажженными свечами в слабых пальцах, еле волоча ноги, шли гуськом за Эль-Кано к трианской церкви Санта Мария де ла Витория. В этом францисканском храме у мола они вознесли молитвы за упокой души Магеллана и всех их погибших товарищей. Зная сыновью почтительность Эль-Кано, которая позже нашла выражение в его завещании, мы можем предположить, что он молился не только об этом. Его овдовевшая мать, донья Каталина, — вот о ком он, конечно, думал в те минуты. Затем Эль-Кано повел своих людей в часовню Санта Мария де Антигуа в соборе, где вместе с ними преклонил колени перед красиво расписанным алтарем.

Разумеется, возвращение тех, кого давно считали мертвыми, произвело на севильцев огромное впечатление. И все же не такое, как на космографов и других ученых. Они сразу поняли, что это кругосветное плавание не только дает человеку гораздо более правильное представление о географии и о соотношении воды и суши на поверхности Земли[106], чем прежде, но и внушает ему гораздо большую уверенность в себе и в своих возможностях. Теперь он уже никогда не почувствует себя карликом, подавленным безграничностью земных просторов. Сообщение о новом пути на Восток было крайне важно для ведущих морских держав той эпохи — Испании, Португалии, Англии и Франции. Португалия, конечно, сразу оценила опасность, угрожавшую теперь ее монополии в торговле пряностями. А император Карл, наоборот, немедленно понял, какие выгоды сулит ему это открытие. До этого торговых путей было очень мало, открытие же пролива опровергло долго бытовавшее мнение, будто американский материк тянется сплошным барьером до самого Южного полюса. Приведя «Викторию» на родину западным курсом, Эль-Кано доказал, что земной шар можно обойти за одно плавание.

Глава V.

В Вальядолиде

Ответ из Вальядолида на донесение Эль-Кано пришел с быстротой, далеко не обычной для той эпохи и доказывавшей, какую важность придавал император известию о возвращении «Виктории». Письмо Карла V было написано 13 сентября, то есть всего шесть дней спустя после того, как Эль-Кано отправил свое донесение. Император выражал «глубокую благодарность» Эль-Кано за то, что он благополучно привел его корабль на родину. Ему предлагалось явиться ко двору и взять с собой «двух самых надежных и осведомленных людей». Понимая, что капитан и его спутники плохо экипированы для подобной поездки, император приказал Торговой палате снабдить их всем необходимым.

Эль-Кано взял с собой кормчего Альбо и цирюльника Бустаменте. Может показаться странным, что его выбор пал на этого последнего, однако следует помнить, что Бустаменте, хотя и был, как показали последующие события, человеком крайне бессовестным, тем не менее отличался большим мужеством. Мы находим его в числе тех четырех моряков с «Виктории», которые позже вызвались участвовать в экспедиции, которую задумал Хуан-Себастьян, намереваясь вторично пройти тем же путем. И весьма вероятно, что во время их первого совместного плавания профессиональные таланты Бустаменте, не только брившего бороды, но и занимавшегося врачеванием, произвели на Эль-Кано благоприятное впечатление. Однако, выбрав Бустаменте в качестве одного из двух «самых надежных» людей, Хуан-Себастьян показал, что сам он не всегда был надежным судьей человеческих характеров.

Поскольку Антонио Пигафетта, человек высокообразованный, отправился к императору самостоятельно, чтобы отдельно представить ему свой собственный отчет о плавании, можно заключить, что он относился к Эль-Кано очень неприязненно. В своем дневнике, полном похвал Магеллану, он ни разу даже не упоминает Эль-Кано, хотя именно Пигафетте Хуан-Себастьян доверил крайне важную миссию, послав его к радже Тимора. Конечно, Пигафетта, составивший список малайских слов, лучше кого бы то ни было годился для подобного поручения, и все же, выбрав его, Эль-Кано показал, что не питает никакого предубеждения против тех, кто был верным сторонником Магеллана.

Эль-Кано, Альбо и Бустаменте задержались в Севилье лишь на то время, которое потребовалось, чтобы чиновники Торговой палаты произвели предварительный осмотр груза. Затем они покинули этот город разительных контрастов, где красивейшие дворцы соседствовали с грязными лачугами, в великолепных душистых садах играли кристально чистые фонтаны, а рядом кладбище отравляло воздух зловонием и по улицам струились нечистоты. Вскоре персиковые рощи остались позади, на юге, и перед путешественниками открылась опаленная солнцем льянура — сухая кастильская равнина.

Эль-Кано и его спутники добрались до Вальядолида в конце сентября. Какой знаменательный год для этого города! 26 августа 1522 года Карл V, за два года до этого провозглашенный императором, торжественно вступил в него и сделал его своей резиденцией. Всего через две недели он получил там известие о том, что один из его кораблей обошел земной шар, а затем туда прибыл Эль-Кано, чтобы поведать императору историю плавания.

«Никто из историков Вальядолида не потрудился хотя бы отметить, не говоря уже о том, чтобы точно и с надлежащим восхищением описать это событие всемирного значения, столь прославившее Испанию и особенно важное для нашего города»[107], — сетовал один почтенный испанский автор. И с полным на то основанием! Ведь даже такой обстоятельный хронист, как брат Пруденсио де Сандоваль, скрупулезно описывавший[108] почти каждое заметное событие, случившееся в Вальядолиде на протяжении всего тридцатилетнего царствования Карла V, ни словом не упоминает о приезде туда Эль-Кано.

Этот древний город, «сердце Кастилии», и теперь, как в дни Эль-Кано, сосредоточивается вокруг площади Сан-Пабло, где стоял королевский дворец. Современный паласио во многом сохраняет архитектурные черты здания, которое столько раз посещал Эль-Кано осенью 1522 года. Войдя в главную дверь, украшенную императорским гербом, капитан-баск оказывался в патио, изящными колоннами которого мы можем любоваться и сейчас. А выходя из дворца, он видел перед собой колоссальный, украшенный множеством барельефов фасад церкви св. Павла; поглядев же направо, через площадь, мог заметить окно-фонарь той комнаты, где пять лет спустя родился Филипп II. Пройдя от площади Сан-Пабло по улице Ангустиас, Эль-Кано мог зайти помолиться в самую старую церковь города — в церковь Санта Мария де Антигуа, «королеву романских башен Кастилии». И можно не сомневаться, что он не преминул побывать на улице Колумба и поглядеть на дом, в котором в 1506 году Колумб умер (дом этот ему не принадлежал; сказал же великий мореплаватель незадолго до смерти: «После двадцати лет тяжких трудов и опасностей у меня нет в Испании даже своего крова»).

Приехав ко двору, Эль-Кано узнал, что до императора дошли всяческие слухи, в частности, что Магеллан был убит на Матане не туземцами, а кем-то из своих подчиненных. Противоречивы были и сведения, которые получил Карл V о мятеже в бухте Сан-Хулиан: некоторые называли виновниками испанцев, другие — португальцев. Это объяснялось прежде всего необъективностью показаний, которые давали моряки с дезертировавшего корабля «Сан-Антонио»: одни на допросе высказывались в пользу Магеллана, другие, сторонники его главного врага, кормчего Иштевана Гомиша, возводили на адмирала серьезные обвинения.

Для разрешения всех этих противоречий император приказал следственной комиссии допросить Эль-Кано, Альбо и Бустаменте. Дознание началось 18 октября. Допрашивали их раздельно, и сходство их ответов доказывает, что Эль-Кано и оба его товарища были на удивление правдивы. Ведь предугадать заранее, какие вопросы им будут заданы (этих вопросов было тринадцать), они, конечно, не могли. Показания Эль-Кано наиболее подробны.

В приложении Б к настоящей книге изложение этого допроса приводится полностью[109]. Здесь же мы ограничимся лишь беглым обзором наиболее важных моментов.

На первый вопрос: «В чем была причина разногласий между Магелланом и Картахеной, а также другими офицерами флотилии?» — Эль-Кано ответил, что королевским приказом Картахена был назначен инспектором флотилии и, следовательно, Магеллан должен был советоваться с ним перед принятием какого-либо решения. Но Магеллан этого не делал и заявил, будто ничего не знает о таком приказе. Эль-Кано показал, что другие капитаны и члены экипажа опасались, как бы Магеллан не арестовал их, воспользовавшись тем, что на кораблях было много португальцев.

Далее Эль-Кано заявил, что капитан Картахена и капитан Кесада просили его помочь им добиться выполнения королевских приказов и что он обещал им свою помощь.

Затем последовало крайне важное показание. Эль-Кано заявил, что Картахена и Кесада приказали послать шлюпку на «Сан-Антонио» и захватить его капитана, «чтобы во флотилии не начался мятеж». Если Эль-Кано сказал правду, отсюда следует, что недовольные офицеры вовсе не хотели поднимать мятеж, а пытались только принудить Магеллана советоваться с ними. Как уже говорилось ранее, испанские офицеры рассчитывали, что, захватив самый большой корабль флотилии и арестовав его капитана-португальца, родственника Магеллана, они тем самым вынудят адмирала пойти на уступки.

На третий вопрос, касавшийся того, почему были убиты два испанских капитана, а третий оставлен на патагонском берегу, Эль-Кано ответил, как и ранее: потому что Магеллан не желал согласиться с их требованием советоваться с ними. И добавил, что к тому же адмирал хотел передать командование кораблями португальцам. То же самое Эль-Кано отвечает на четвертый и пятый вопросы, хотя подобное объяснение как будто не может служить ответом на пятый вопрос: «Почему Магеллан провел так много времени в патагонских бухтах, напрасно расходуя провиант и теряя время?» Такое повторение обвинения, выдвинутого им против Магеллана, показывает, насколько искренне Эль-Кано верил, что адмирал сознательно подготовлял замену испанских капитанов португальскими. Как мы знаем, такая замена действительно произошла, однако Эль-Кано умолчал о том, что у Магеллана были для этого достаточно веские причины.

Девятый вопрос был таков: «Каким образом велись торговые сделки и все ли они точно заносились в корабельные книги?»

Ответ Эль-Кано тут очень важен. Эль-Кано показал, что с того времени, как его избрали капитаном «Виктории», все до единой торговые сделки заносились в книгу контадора. И изъявил полную готовность отчитаться в них. Но что происходило раньше, он не знает, так как и Магеллан, и Карвалью делали все, что хотели.

Это обвинение против Магеллана остается недоказанным, так как не сохранилось никаких его записей. Все документы, находившиеся на флагманском корабле («Тринидаде»), подали в руки португальцев, когда «Тринидад» сдался им в сентябре 1522 года после неудачной попытки пересечь Тихий океан и достичь Панамы. Мы не можем судить, справедливы ли были обвинения Эль-Кано в той части, в какой они касались Магеллана. Зато мы знаем, что о Карвалью Хуан-Себастьян говорил правду, так как сообщения других участников плавания подтверждают это его свидетельство.

Одно из заявлений Эль-Кано, сделанных комиссии, крайне интересно. Он указывает, что и Магеллан, и Карвалью, командуя флотилией, не желали сообщать путь, когда он, Эль-Кано, просил их об этом как кормчий своего корабля. Какой же именно период плавания имеет в виду Хуан-Себастьян, указывая, что в это время он был кормчим? После мятежа кормчим «Консепсьона», корабля, на котором Эль-Кано был штурманом, стал Родригес де Мафра, сменивший Карвалью. Если Эль-Кано не ошибается, указывая, что он был кормчим при жизни Магеллана, то это могло иметь место только после смерти де Мафры, то есть после 26 марта 1521 года, когда флотилия покинула остров Хумуну (Филиппинские острова). Если дело обстояло именно так, то отсюда следует, что Магеллан к этому времени уже вполне доверял человеку, замешанному в мятеже, и считал, что его можно назначить кормчим.

С другой стороны, если после смерти де Мафры его никем официально не заменили, то Эль-Кано как штурману пришлось исполнять обязанности кормчего — возможно, что в своих показаниях он имел в виду именно это.

Десятый и одиннадцатый вопросы касались груза пряностей. «Каким образом, даже учитывая ущерб, нанесенный морской водой, гвоздики по прибытии оказалось отнюдь не шестьсот кинталов, занесенных в корабельные книги в момент ее приобретения, а намного меньше? Какое количество гвоздики они скрыли на островах Зеленого Мыса или где-нибудь еще в пути, или в Сан-Лукаре, или поднимаясь вверх по реке?»

Такие вопросы при подобных обстоятельствах кажутся поразительно меркантильными. Сто восемьдесят пять человек погибли во время плавания ради того, чтобы корона могла получить этот груз, который принес ей около трехсот пятидесяти тысяч мараведи чистой прибыли; Эль-Кано сумел доставить его в Испанию только потому, что совершил подвиг, не имеющий себе равного в истории мореходства, но все это не помешало комиссии его величества не только предъявить Хуану-Себастьяну претензии за недовес, но и намекнуть, что он, возможно, припрятал несколько кинталов на берегу в Сан-Лукаре (а ведь его единственным стремлением было привести свой корабль в Севилью как можно скорее!). Те, кто ознакомится с приложением Б, могут сами убедиться, с каким достоинством и прямодушием ответил он на эти вопросы. Здесь же будет достаточно указать, что в своем ответе он признал, что они оставили три кинтала на островах Зеленого Мыса — заявление, как мы отмечали выше, вызывающее недоумение.

«И мы больше нигде не выгружали гвоздики на пути в Севилью, ни днем, ни ночью». В этих простых словах звучит оскорбленная гордость. Совершить то, что до него не совершал никто, а потом доказывать, что его несправедливо заподозрили в мелкой краже, — что могло быть унизительнее для моряка-баска?

В заключение Эль-Кано было предложено перечислить все случаи на протяжении плавания, когда делалось что-либо противное интересам его величества и в ущерб королевской казне. Ответы Хуана-Себастьяна содержат несколько обвинений против Магеллана, которые остались недоказанными, причем одно из них выглядит никак не обоснованным. Он заявляет, что «Магеллан бросил армаду на произвол судьбы». Это слишком общее обвинение, но, возможно, он имел в виду то, что адмирал задержался на Филиппинах, а не отправился немедленно к Молуккским островам[110], как требовали королевские инструкции. Оно также противоречит всем широко известным фактам, касающимся того, как Магеллан вел флотилию. Далее Эль-Кано заявил, что Магеллан «раздавал штуки материи, собственность вашего величества», и что он, Эль-Кано, «не знает, заносилось ли это в корабельные книги». Как говорилось выше, у нас нет возможности узнать, что происходило на самом деле: захватив «Тринидад», португальцы забрали все документы, находившиеся на флагманском корабле.

Эль-Кано добавляет, что при жизни Магеллана сам он ничего не записывал, «потому что не осмеливался». Это заявление просто непонятно — ведь по крайней мере шесть членов экспедиции вели дневники плавания, и четверо из них находились на корабле Магеллана. Из этого мы можем сделать только один вывод: Хуан-Себастьян, как и в предыдущих своих показаниях, старается создать впечатление, что крутой нрав Магеллана внушал страх всем его подчиненным. В заключение он заявляет, что, с тех пор как он сам стал капитаном и казначеем, все до единой сделки заносились в корабельные книги. И что он «готов отчитаться во всем, что им было сделано».

Следует ди считать, что обвинения против Магеллана несколько снижают то общее впечатление искренности, которое создается благодаря правдивости ответов Эль-Кано на большинство остальных вопросов? Напомним, что его письмо императору из Сан-Лукара содержит несколько удивительных несообразностей, тем более странных, что в своем завещании Эль-Кано предстает перед нами как человек, педантичный даже в мелочах; конечно, как мы уже говорили выше, ошибки эти могли объясняться огромной физической и душевной усталостью, которую он тогда испытывал. Иных фактов, которые пролили бы свет на этот вопрос, у нас нет, и, если мы хотим сохранить объективность, нам следует воздержаться от каких-либо окончательных выводов.

Эль-Кано сообщил также конкретные данные о местоположении пролива и пути, проделанном «Викторией». Ими воспользовался королевский картограф Нуно Гарсия для своей планисферы, превосходно выполненной на тонком пергаменте и богато раззолоченной. Он работал над ней в Вальядолиде[111]. По предписанию императора от 22 октября все относящиеся к плаванию документы, находившиеся как у Эль-Кано, так и в Торговой палате, были переданы членам комиссии.

Это вновь возвращает пас к важной проблеме: вел ли Хуан-Себастьян дневник на протяжении трех лет плавания? В своем «Descripción geográfica у derrotero de la Región Austral Magallanica» капитан Франсиско де Сейхас-и-Лоберо ссылается на какие-то записи Эль-Кано. Однако историк Овьедо[112], в чьей хронике, посвященной этому плаванию, мы находим несомненные доказательства блистательной памяти Эль-Кано, ни разу не упоминает никаких дневников, а говорит лишь, что его рассказ об экспедиции опирается на сведения, полученные от Эль-Кано. Поскольку он неоднократно ссылается на то, что сам слышал от Хуана-Себастьяна[113] (с которым он неоднократно виделся в Вальядолиде), то вывод может быть только один: все эти «сведения» были устными.

С другой стороны, в показаниях Эль-Кано мы читаем, что при жизни Магеллана он не осмеливался вести записи, но что после смерти адмирала аккуратно записывал все сделки. Возможно, Эль-Кано имеет в виду только записи о торговых операциях с туземцами. Он сообщил комиссии, что часть его записей находится у него, а остальное он передал королевскому секретарю Самано. В этом случае не исключена возможность, что Карл V приказал Самано уничтожить подобный дневник, так как он содержал доказательства огромной протяженности Тихого океана, которые сыграли бы на руку португальцам, стремившимся опровергнуть претензии испанцев на Молуккские острова. Самано был основателем рода маркизов Вальевенасар в Санто-Доминго-де-ла-Кальсада. Впоследствии этот маркизат слился с маркизатом Вальверде. И есть еще надежда, что новые поиски в архивах семейства Вальверде могут привести к находке этого документа.

Однако кажется маловероятным, что такой педантичный человек, каким предстает перед нами в своем завещании Эль-Кано, не забывший указать в перечне своего имущества латинский альманах и астрологический трактат, никогда и нигде не упомянул бы о своем дневнике, существуй этот дневник в действительности. Если же он все-таки существовал, то его утрата тем печальнее, что до сих пор не удалось найти ни одного документа, связанного с первой экспедицией к Островам Пряностей, который принадлежал бы перу Эль-Кано помимо его письма императору. Никаких его бумаг, кроме завещания, не уцелело и после его рокового плавания с Лоайсой, когда была предпринята вторая попытка добраться до этих островов. Все его бумаги погибли либо с его собственным кораблем, либо с флагманом, на который он затем перешел, а может быть, и попали в руки португальцев.

Среди всех этих хлопот, связанных с предъявлением всяческих документов и с ответами на многочисленные вопросы в присутствии алькальда Вальядолида, Эль-Кано после трех лет, проведенных в море, естественно, нуждался в каком-то отвлечении. В этом ему помогла некая дама, Мария де Видауретта. (Эта баскская фамилия и теперь еще часто встречается в Вальядолиде, лежащем в самом сердце Кастилии[114].) Она стала матерью его внебрачной и единственной дочери. Распоряжения относительно этой дочери, которые мы находим в завещании Эль-Кано, ясно показывают, насколько он был убежден, что воспитание девочки нельзя доверить ее матери. Он указывает, что в четырехлетием возрасте дочь должна быть разлучена с матерью и отправлена в Гетарию, где останется до замужества. Выйти замуж она может только с разрешения его душеприказчика, а в случае ослушания лишается своей доли наследства.

Интересно следующее: завещая сто золотых дукатов Марии де Эрньяльде, матери своего внебрачного сына, Эль-Кано оставляет Видауретте только сорок дукатов, «дабы совесть его была чиста», причем прямо оговаривает, что они предназначаются для обеспечения его дочери на те четыре года, которые она проведет с матерью. Он принимает все меры, чтобы Видауретта не могла воспользоваться деньгами, которые он предназначает их дочери. Завещанные ей четыреста золотых дукатов девушка должна получить только после замужества. Если же она умрет незамужней, эта сумма отходит его сыну. Хотя эти заботливые распоряжения Эль-Кано о воспитании дочери указывают на похвальное сознание своей моральной ответственности, все же приходится признать, что тут он проявил некоторую душевную черствость. Девочку должны разлучить с матерью, когда ей исполнится четыре года, то есть как раз тогда, когда она успеет привязаться к матери. А чувства матери, у которой отнимут дочь, Хуана-Себастьяна, по-видимому, не интересуют вовсе. С другой стороны, не следует забывать, что у басков были очень сильны пережитки матриархата: главой семьи Эль-Кано была овдовевшая мать Хуана-Себастьяна, и кому, как не ей, мог он вверить воспитание девочки, чья мать не была его законной женой?

В Вальядолиде были даны указы императора о награждении Эль-Кано за его участие в открытии нового пути к Молуккским островам и за успешное завершение плавания, предпринятого Магелланом. 23 января он приказал Торговой палате выплачивать Эль-Кано ежегодную пенсию в 500 золотых дукатов. Это позволяет заключить, что Карл V, впоследствии проявивший к Эль-Кано самую черную неблагодарность, в то время считал, что он достоин большой награды — очевидно, показания, которые Хуан-Себастьян дал комиссии в Вальядолиде, произвели на императора самое благоприятное впечатление. Кормчий Альбо и штурман Мигель де Родас должны были получить по 50 000 мараведи каждый. Император уступил Эль-Кано и его семнадцати товарищам, которые вернулись на «Виктории» в Испанию, «четвертую часть двадцатой» доли короны в грузе пряностей.

Месяц спустя император официально даровал прощение Эль-Кано за то, что он в свое время продал иноземцам вооруженный корабль. Капитану-баску, человеку благородного происхождения, не было нужно прощение, данное келейно. Он попросил, чтобы был издан соответствующий указ, и император согласился[115]. Этот документ полностью оправдывает Эль-Кано и возлагает вину за его проступок на тех, кто не заплатил ему обещанного жалованья.

20 мая 1523 года Карл V пожаловал Эль-Кано герб. Но как указывает историк Овьедо, лично знавший Хуана-Себастьяна, и некоторые другие авторитетные источники, у Эль-Кано был свой герб, и пожалованный императором по сути явился только дополнением к нему[116]. С этих пор герб Хуана-Себастьяна выглядел так: золотой замок на красном поле, под ним две скрещенные палочки корицы, три мускатных ореха и двенадцать гвоздичек. Щит поддерживают правители Индий в коронах; в руке, обращенной наружу, каждый держит ветку с пряностями. Над замком — шлем, увенчанный глобусом с девизом: «Primus circumdedisti me»[117].

Таким образом, девиз подчеркивал, что первое плавание вокруг света совершил именно Эль-Кано. Иногда замечают, что девиз этот, конечно, принадлежал бы Магеллану, если бы не роковая схватка на Матане. Однако нет никаких данных, которые указывали бы, что Магеллан собирался вернуться в Испанию, плывя на запад. Вполне вероятно, что он попытался бы еще раз пересечь Тихий океан, как и поступил Эспиноса на флагманском корабле флотилии «Тринидад», который покинул Тидоре и отправился в свое злополучное плавание через несколько месяцев, после того как Эль-Кано ушел на «Виктории» в противоположном направлении.

Вопрос можно поставить и по-другому: не побывал ли Магеллан в какое-нибудь из своих первых плаваний на Филиппинах или хотя бы восточнее Малакки[118]? Если нет, то, строго говоря, земного шара он не огибал, и уж во всяком случае обогнул он его не за одно плавание, как Эль-Кано, а за несколько. (Те, кто хотел бы отнять у Эль-Кано почетное право считаться первым кругосветным путешественником, с гораздо большим основанием могли бы приписать этот подвиг не Магеллану, а его рабу Энрике. Магеллан, еще находясь на португальской службе, привез Энрике из Малакки в Лиссабон. И хотя представляется сомнительным, что сам Магеллан бывал где-нибудь к востоку от Малакки, прежде чем он оказался на Филиппинах в 1521 году, Энрике в юности вполне мог посетить эти острова, о чем свидетельствует его знакомство с несколькими филиппинскими наречиями. Один из современных Эль-Кано авторов даже утверждает, что Энрике вообще был родом с Молуккских островов — в этом случае ему, безусловно, довелось объехать земной шар. Однако, как и Магеллан, он не совершил этого за одно плавание.)

Споры разгорелись особенно жарко в 1922 году: во время празднования четырехсотлетней годовщины этого плавания поклонники Магеллана как на Пиренейском полуострове, так и на Филиппинах объявили, что Магеллан, прибыв с португальской флотилией из Лиссабона к Малакке, принимал участие в осаде этой крепости в 1511 году, а затем совершил плавание на шестьсот лиг к востоку от Малакки, то есть пересек меридиан, проходивший восточнее Филиппин. Позднее он достиг этого архипелага с востока (и погиб там), что в совокупности с предыдущими его плаваниями дает ему право, по мнению его поклонников, считаться первым кругосветным путешественником.

Однако, возражали противники этой точки зрения, утверждение, будто Магеллан плавал восточнее Малаккского пролива, опиралось на ошибочные сведения, приводимые историком Архенсолой. Да и в любом случае, как уже указывалось выше, на Малакке Магеллан побывал за много лет до своей последней экспедиции.

Величайшая заслуга Магеллана состоит не в том, что он обошел вокруг света, а в том, что он задумал и осуществил экспедицию, которой дано было это совершить; в том, что он открыл пролив, носящий теперь его имя; в том, что он положил конец мятежу, справиться с которым было бы не под силу другому человеку; в том, что он первым пересек Тихий океан с востока на запад и первым привел свои корабли западным путем почти к самым Молуккским островам.

Петр Мартир вскоре после возвращения «Виктории» записывает, что император, «который был очень рад открытию Малук и Островов Пряностей, почтил дарами и наградами Хуана-Себастьяна за его великие труды и удачу», и добавляет далее:

«Велики были свершения кораблей Соломоновых, но их превзошли подвиги флота его величества императора дона Карлоса; аргонавты Ясона, хоть и плавали среди звезд, на море не совершили ничего, что могло бы идти в сравнение с плаванием «Виктории», которую следовало бы сохранить в Королевском арсенале в Севилье как вечный памятник ее подвига. Опасности, муки, испытания и труды Улисса — ничто в сравнении с тем, что перенес и чего достиг Хуан-Себастьян. И посему император по заслугам дал ему в герб не диковинного или непобедимого зверя, а наш мир с надписью: «Primus circumdedisti me»[119].

Историк Овьедо добавляет в тоне пышной риторики той эпохи: «Ни один мореход не совершал ничего подобного этому со времен праотца Ноя».

Еще трем членам экспедиции были пожалованы гербы: Мигелю де Родасу, Мартину Мендесу и Эрнандо де Буста-менте, товарищу Эль-Кано. Но все эти награды бледнеют в сравнении с почестями, которые воздавали уцелевшим участникам экспедиции жители их родных городов. Когда один из них вернулся к себе в Италию, люди выбегали на улицу и смотрели на него с благоговейным страхом, как на существо иного мира. Один современник[120] сообщает: «Хуан-Себастьян и его товарищи привезли такие вести, что глаза на лоб лезут от зависти». (Отсюда видно, насколько величие подвига заставляло забывать, каких мук и трудов он стоил. Эти восемнадцать человек совершили неслыханное — объехали Землю, и в глазах всех остальных каждый из них был героем.)

Антониу де Бриту, португальский губернатор Островов Пряностей, в письме к королю Жуану III от 21 февраля 1523 года докладывал своему государю о плавании Магеллана, опираясь на сведения, полученные от моряков с «Тринидада», который сдался ему после неудачной попытки вновь пересечь Тихий океан и достичь Панамы. Де Бриту указывает, что «Виктория» — старый корабль, взятый на нее Провиант испортился и до Испании она может добраться только чудом. Наверное, он чрезвычайно изумился, узнав позднее, что к этому времени она уже давно пришла в Севилью. Но в одном он был прав: многим это действительно казалось чудом.

Что же получил сам Эль-Кано из груза пряностей, который за время его пребывания в Вальядолиде был передан в Севилье представителям Торговой палаты? По имеющимся сведениям, его доля составила в целом 22 арробы 16 фунтов, то есть 564 фунта. Общий же вес груза, проверенный трижды, составил 520 кинталов 23 фунта.

Были покрыты все расходы на снаряжение флотилии, составлявшие 8 751 125 мараведи, и еще была получена прибыль в 346 212 мараведи. (Как на деле был вознагражден Эль-Кано за эту прибыль, полученную короной, и за роль, которую он сыграл в открытии нового пути к Молуккам, мы увидим позднее.) Большая часть этих пряностей была продана в Антверпене. Своему брату, Фердинанду, австрийскому эрцгерцогу, император послал «птицу редкостной красоты с Молуккских островов». Это была та самая «райская птица», которую Эль-Кано преподнес своему государю. Как указывал Эль-Кано в письме к императору, он привез с собой образчики всех пряностей, которые нашел на Молукках, и те, кто их видел, «приходили в восхищение от запаха плодов, висящих на ветвях», а также с большим интересом разглядывали «туземный хлеб, выделываемый из мякоти пальм[122], сдобренный гвоздикой и вылепленный в форме кирпича». О том, как доволен был император вещественными доказательствами успеха экспедиции, свидетельствует следующий отрывок из письма, которое он написал 31 октября своей тетке Маргарите Австрийской:

«Армада, отправившаяся три года назад к Островам Пряностей, вернулась, побывав на этих островах, до которых не добрались португальцы, да и никто другой (тут автор письма, конечно, не имеет в виду острова Тернате, где уже обосновались португальцы. — М. М.). В доказательство этого один из наших кораблей вернулся, нагруженный гвоздикой и с образчиками всех остальных пряностей, таких, как перец, корица, имбирь, мускатный орех, а еще он привез немного сандалового дерева. Кроме того, Я получил изъявления покорности от Правителей четырех из этих островов…

Мои капитаны доказали, что совершили плавание вокруг света. И дабы извлечь из этого пользу и ради распространения христианской веры я намерен послать к Молуккским островам еще одну экспедицию»[123].

А какова была судьба корабля, который привез императору эти доказательства успешного завершения экспедиции и который Хуан-Себастьян привел от Молуккских островов в Севилью? По свидетельству некоторых авторов[124], еще в 1570 году «Виктория» находилась в Королевском арсенале, почитаемая всеми за ее подвиг. Как жаль, что ее не оставили в Севилье навсегда как лучший памятник этому героическому деянию!

Вместо этого ее продали в Севилье за 106 274 мараведи; а ее пушки были с нее сняты, как собственность короны, и переданы береговой охране. По свидетельству историка Овьедо, «Виктория» позже совершила плавание к берегам Эспаньолы, а после возвращения в Севилью была вновь послана на Антильские острова. Она пришла в порт назначения, отправилась в обратный путь и пропала без вести вместе со всем своим экипажем — можно только предполагать, что старый, обветшавший корабль не выдержал ярости атлантических валов[125].

Глава VI.

В Бадахосе

После Вальядолида мы находим Эль-Кано в Бадахосе. Кругосветное плавание «Виктории» вновь придало остроту вопросу о том, лежат ли Молукки в португальском или в испанском полушарии. Император, прекрасно понимая, насколько важно поддержать только что установленную связь между Кастилией я Островами Пряностей, решил послать туда новую экспедицию, и началась подготовка к снаряжению армады, более мощной, чем флотилия Магеллана. Едва об этом стало известно Португалии, как она потребовала обсудить этот вопрос, однако переговоры в Витории не привели ни к чему определенному, и различные проблемы первостепенной важности остались нерешенными. Поэтому для их рассмотрения была создана смешанная комиссия, и И апреля 1524 года состоялось ее первое заседание — обе страны ревниво оберегали свое достоинство, и это заседание было поэтому проведено на мосту через пограничную речку Кая. Чтобы избежать возможного повода для трений, последующие заседания проводились попеременно в Бадахосе (Испания) и Элваше (Португалия). В этих двух городах мы и встречаемся снова с Эль-Кано, одним из представителей Кастилии.

Над Бадахосом господствовал мавританский замок: его мощные башни вставали из самых вод Гвадианы, а вокруг подножия, словно дубящаяся кожа, простиралась бугристая равнина. Массивные стены белых домов в верхних кварталах города напоминали о том, что он издавна был крепостью, а теперь в нем вновь разыгрывалась яростная битва, на этот раз словесная, за обладание бесценным сокровищем — Молуккскими островами. Под охраной кастильских солдат по узким извилистым улочкам, подпрыгивая на ухабах, двигались к зданию суда повозки с окованными железом сундуками, в которых хранились важные государственные бумаги. Какими мирными казались окрестные поля по сравнению с накаленной атмосферой в большом зале, где решались вопросы, от которых зависело, быть миру или войне! Вдали, горбясь крепостями, синели холмы Малышки и Оливенсы, а под ними по краю безводной равнины и в самом городе купы тутовых деревьев манили благодетельной прохладой, как и тени церквей с красивыми черепичными крышами.

Впервые в связи с бадахосскими переговорами Эль-Кано упоминается в письме императора от 21 марта 1524 года, адресованном Хуану-Себастьяну и четырем другим членам комиссии, среди которых был также дон Эрнандо Колон, сын Христофора Колумба. Карл V писал им, что дело это «столь чрезвычайной важности, что они должны обдумать его с величайшим тщанием, давать свои ответы с величайшей осторожностью и всегда единодушно».

Как мы уже упоминали, переговоры начались И апреля на пограничном мосту. В этот день принесли присягу девять представителей Кастилии, и среди них опять фигурирует Эль-Кано. Имя Ишгевана Гомиша в документах больше не упоминается, так как он уже отправился в плавание. (Хотя он командовал дезертировавшим кораблем «Сан-Антонио», ему доверили каравеллу в экспедиции, отправленной на поиски Северо-Западного прохода, через который можно было бы добраться до Катая, а затем и до Молуккских островов.) Затем фамилия Эль-Кано встречается в письме, в котором император (с назойливой педантичностью, заставляющей вспомнить те семьдесят две инструкции, которыми он снабдил Магеллана) указывает своим представителям, как именно им следует сидеть в комиссии.

«Сперва лиценциат Акунья, лиценциат Педро Мануэль, лиценциат Барриентос, дон Эрнандо Колон, Симон де Алькасаба, брат Томас Дуран, Перо Руис де Вильегас, капитан Хуан-Себастьян Делькано, а затем наш адвокат, затем прокурор и остальные лица, которые по нашему приказу отправились туда, каждый в соответствии со своим рангом и полномочиями. Я приказываю вам строго соблюдать такой порядок, доктору же Салайя надлежит сидеть позади брата Томаса Дурана».

Затем следует монаршая нотация. Император напоминает лиценциатам, что он приказал им при рассмотрении дела советоваться «с вашим старшим кормчим и некоторыми из наших кормчих», а они, как ему доложили, до сих пор ничего подобного не делали. «Я очень удивлен, — пишет его величество, — ибо если это правда, то этим благородным господам незачем было ехать в Бадахос». И он приказывает лиценциатам на каждом своем совещании выслушивать мнение вышеназванных специалистов и только потом решать, что они будут заявлять в присутствии представителей португальского короля.

В апреле комиссия заседала трижды, в мае — одиннадцать раз. Какими утомительными должны были казаться эти бесконечные словопрения человеку действия вроде Эль-Кано! 13 мая они с Эрнандо Колоном предъявили на переговорах глобус, на котором демаркационная линия проходила в 370 лигах к западу от Санту-Антана, самого западного из островов Зеленого Мыса. Исходя из этих данных, испанские представители заявили, что Молукки лежат более чем в 180° к востоку от этой линии и, следовательно, находятся в испанском полушарии. Они также предъявили карту, которой Эль-Кано пользовался во время плавания и которая показывала разницу в долготах, как они отмечались на «Виктории» в течение всего плавания. На этой карте, как и на глобусе, Молуккские острова были показаны в 150° к западу от демаркационной линии, то есть глубоко в испанском полушарии[126]. Поэтому Эль-Кано, Колон и другие представители Кастилии вынесли решение в пользу Испании и скрепили его своими подписями. Капитана-баска поддерживали многие известные мореплаватели, в том числе Себастьян Кабот и Хуан Веспуччи, которые присутствовали на заседаниях в качестве помощников испанских космографов.

Однако португальские представители были достаточно грозными противниками; среди них, в частности, находился знаменитый Диогу Лопиш ди Сикейра[127], бывший губернатор Индии. Безапелляционные заявления испанской стороны привели их в ярость. Они ответили, что вопрос не только не решен окончательно, но что до его решения необходимо еще рассмотреть наиболее существенные моменты, а именно: прийти к соглашению относительно расстояний, определяемых по произведенным в море обсервациям, установить но взаимному согласию местоположение различных земель и морей на карте (поскольку ранее составленные карты ничего не доказывали) и принять какой-нибудь из астрономических методов, чтобы установить истину. Карта кастильцев, составленная на основании плавания Хуана-Себастьяна Эль-Кано, заявили они, неточна и не может быть принята португальцами, поскольку они также могут сослаться на карту, где все данные значительно отличаются от тех, которые приводит Эль-Кано. Даже если карта Эль-Кано не подделана сознательно, утверждали португальцы, данные ее слишком неопределенны, для того чтобы считать ее окончательным ответом на все спорные вопросы — например, из всех островов Зеленого Мыса Эль-Кано показал на ней только Санту-Антан, как имеющий касательство к делу. И многие другие земли также не нанесены на эту карту, говорили они. Да и демаркационная линия на карте Эль-Кано проведена не так, как на других картах.

Португальцы настаивали, что Линию следует отсчитывать от островов Боавишта или Сал, самых восточных в группе островов Зеленого Мыса, а не от острова Санту-Антан, «который расположен к западу». Да и вообще, доказывали они, Португалия утвердилась на Молукках задолго до того, как туда явились Эль-Кано и его товарищи[128].

Испанцы со своей стороны ссылались на то, что, хотя португальцы и добрались первыми до Молукк, Эль-Кано и его спутники были первыми христианами, открывшими многие тамошние острова, которые затем добровольно признали власть императора, доказательством чему служат письма и дары раджи Тидоре. Кроме того, они заявляли, что согласно разделу, произведенному папой в 1493 году, не только Острова Пряностей, на которых побывал Эль-Кано, но и Ява, Суматра, Малакка и часть Китая принадлежат Кастилии. Документ, в котором были изложены эти претензии, подписали шесть представителей Кастилии, и одним из них, конечно, был Эль-Кано.

Португальцы не признали ни единой из этих претензий.

Нескончаемые бесплодные споры и нелепые ежедневные переезды комиссии из одной страны в другую вскоре стали мишенью для насмешек жителей и Бадахоса и Элваша. Как-то раз, когда два португальских делегата прогуливались по берегу Гвадианы, их окликнул мальчишка, стороживший белье, которое его мать, постирав, разложила на траве для просушки. Обратившись к прославленному Диогу Лопишу ди Сикейре и его собеседнику, маленький бадахосец спросил:

— Это вы делите мир с императором?

— Да, — ответили они, снисходительно улыбаясь.

Мальчишка ухмыльнулся в лицо знатным сеньорам, указал на одну из рубашек и, ткнув пальцем в разрез в нижней ее части сзади, предложил:

— Ну, так проведите границу вот тут!

Рассказывают[129], что это происшествие получило широкую огласку и оба города хохотали до упаду. (Существует и более фривольная версия этого анекдота, согласно которой мальчишка повернулся к португальцам спиной и задрал свою рубашонку.)

В процессе этого бесплодного расследования 23 мая в Бадахосе были допрошены шестнадцать уцелевших моряков экспедиции Магеллана. Все они плыли от Молукк на «Виктории» с Эль-Кано, но одиннадцать из них вернулись в Севилью вместе с ним, а пятеро были лишь недавно освобождены из плена на островах Зеленого Мыса.

В начале июня Эль-Кано оказывается главным действующим лицом на заседании в Элваше. Он приехал туда в одной из предоставленных в распоряжение комиссии колымаг, которая тяжело катила по пыльной дороге, соединявшей Бадахос с этим пограничным португальским городом, — как его, наверное, раздражала мешкотная и громоздкая процедура вечной смены мест заседания! Элваш был стражем португальской провинции Алентежу. И грозный замок на холме, и крепостные ворота в толстых стенах, и даже собор с тяжелым парапетом и массивной колокольней — все говорило о постоянной готовности отразить нападение. И там 1 июня 1524 года Эль-Кано предъявил комиссии краткое изложение испанских претензий вместе с подтверждающей их картой и сам объяснил их на особом заседании. Его записка была озаглавлена: «Parecer de los astrónomos y pilotos Españoles de la Junta de Badajoz sobre la demarcación y propriedad da las Islas de Maiucco, Junio 1, 1524»[130].

Поскольку подлинность вышеупомянутой карты, которую, как считают, составил Эль-Кано, оспаривается, необходимо сделать краткое отступление. Франсиско Колин в своей книге, посвященной миссионерской деятельности иезуитов на Филиппинских островах, указывает, что спор по поводу карты Эль-Кано длился три дня. Пабло Пастельс в «Historia General de las Islas Filipinas»[131] сообщает, что, несмотря на самые широкие розыски, он не сумел получить никаких сведений относительно этой карты. Он напоминает, что во время великого пожара 1597 года, уничтожившего дом Эль-Кано в Гетарии, все бумаги Хуана-Себастьяна погибли.

Некоторые соображения относительно этой карты были, однако, высказаны в докладе доктора Буэнавентуры Кавильи на конференции, посвященной проблемам реки Ла-Платы, в Буэнос-Айресе в 1938 году. Но опубликован его доклад в столь сокращенном виде, что он практически ничего не добавляет к тем сведениям, которыми мы уже располагаем. То, что подлинность этой карты оспаривается, следует учитывать, обращаясь к «Historia de la Nación Argentina»[132]: по мнению ее автора, до нас дошли только две карты плавания Магеллана, составленные его современниками. Одна, карта Пигафетты, по его словам, представляет собой набросок, примерный план с весьма малым количеством названий и массой выдумок. Другая, «карта Себастьяна Кано, намного точнее — на ней более правильно показаны реки Парана и Уругвай, и она содержит другие важные подробности». Как отмечает автор, карта вычерчена на листе пергамента размером 40х28,5 сантиметра, и легенда ее еле различима под тусклой патиной, обычной для подобных документов той эпохи. По-видимому, она была вырвана из книги. Вверху на пергаменте наклеена бумажная полоска с виньеткой, изображающей святого мученика Себастьяна, привязанного к столбу и пронзенного стрелами. Под виньеткой имеется надпись: «Juan Sebastian del Cano la fizo en año de 1523» — «Сделана Хуаном-Себастьяном дель Кано в году 1523».

Далее автор «Historia de la Nación Argentina» сообщает, что некоторые географические названия на патагонском побережье Эль-Кано, по-видимому, взял с португальских карт. «Безусловно, — пишет он, — на карте Дель-Кано мы впервые находим все восточное побережье Южной Америки от 22 до 53°, а также его основные географические особенности. Эстуарий (Ла-Плата) изображен относительно очень точно, как и три наши великие реки: Парана, Уругвай[133] и Парагвай». С другой стороны, продолжает автор, если эта карта была действительно составлена в 1523 году, то каким образом можно объяснить тот факт, что она относительно точно показывает течение этих рек? Тут, говорит он, следует иметь в виду, что спутник Магеллана Пигафетта также показал на карте нижнее течение Параны и Уругвая, причем сделал их выше эстуария настолько широкими, что, несомненно, придал бы им и большую длину, если бы в его намерения входило изобразить их целиком. «И Пигафетта, и Эль-Кано», замечает он, могли получить сведения об этих реках от индейцев, с которыми, как известно, участники экспедиции Магеллана общались довольно много. Кроме того, полноводность этих рек легко могла натолкнуть их на логический вывод, что обе реки очень длинны и принимают много притоков.

В пользу мнения, что карта, приписываемая Эль-Кано, действительно была составлена не позже 1523 года, свидетельствует отсутствие названий, появившихся позже — ведь вскоре после экспедиции Лоайсы[134] на нашем патагонском побережье появляется много новых географических названий. С другой стороны, некоторые названия вроде Монте-Кристо и Баиа-де-лас-Сардинас, которые были даны экспедицией Магеллана и упоминались в письменных рассказах о плавании, на карте Эль-Кано отсутствуют.

При составлении некоторых карт, судя по всему, более или менее прямо использовалась эта карта Эль-Кано или Королевский чертеж[135]. Такие заимствования, например, можно заметить на туринской «Планисфере» (1523 год), на знаменитой карте Висконти Маджоли (1527 год), на веймарской «Карте мира» (1527 год), а также на карте Диего Риверы (1529 год) и на глобусе Шенера (между 1529–1533 годами)».

Далее автор указывает, что в отличие от Эль-Кано, довольно точно изобразившего течение великих рек, Кабот ограничился только Параной, причем Парагвай и Уругвай показаны как ее притоки. Несмотря на эти различия, утверждает автор, нет никаких сомнений, что Кабот пользовался либо Королевским чертежом, либо картой Эль-Кано.

Карта, приписываемая Эль-Кано, как мы видели, была предъявлена в подтверждение кастильских претензий на заседании комиссии, состоявшемся 1 июня 1524 года в Элваше. Вскоре после этого комиссия, которая занималась лишь бесполезными словопрениями, была распущена[136].

Пока комиссия еще работала, император в ответ на прошение Эль-Кано дал ему 20 мая разрешение завести двух вооруженных телохранителей, так как некоторые люди злоумышляли против него. «Вы опасаетесь и подозреваете, — писал император, — что они убьют вас или причинят вам какой-нибудь иной вред или ущерб». Но что скрывалось за этим? Зависть кого-то из тех, кто вернулся с ним на «Викторий»? Ненависть к нему земляков и родственников Магеллана? Козни португальцев, членов комиссии, которые отстаивали права Португалии на Молуккские острова? Наиболее вероятной представляется политическая причина. Та самая, которая крылась за попыткой убить Магеллана в Сарагосе, после того как он перешел с португальской службы на кастильскую. Эль-Кано, видимо, грозила опасность из-за свидетельства в пользу Испании, которое он давал комиссии. Император, хотя он, как мы вскоре убедимся, отнюдь не показал себя в отношении Эль-Кано образцом щедрости, тем не менее прекрасно понимал, как нужен ему этот человек: всякому, кто помешал бы привести в исполнение королевский приказ относительно телохранителей, грозил штраф в 10 000 мараведи.

Бадахосские переговоры на время прервали подготовку второй испанской экспедиции к Молуккам. Однако теперь к ней можно было вновь вернуться, и в этой связи Эль-Кано обратился к императору с несколькими прошениями. По словам Овьедо, лично знавшего Эль-Кано, он в этот период посылал много писем в Вальядолид его величеству. В одном таком письме (без даты) он напоминает Карлу V о своих заслугах и особо подчеркивает «grandes trabajos у fatigas de hambres»[137], которые выпали на его долю во время плавания. Он просит, во-первых, чтобы ему было поручено управление фортами, которые предполагалось воздвигнуть на Молуккских островах; во-вторых, чтобы и он подобно Магеллану был награжден орденом Святого Иакова; в-третьих, чтобы его ближайшим родственникам были выданы денежные пособия ввиду их бедности, а также помощи, которую они ему оказали; и наконец, о том, чтобы ему поручили командование флотилией или же послали его с кораблями к Молуккам для новых открытий либо для охраны уже известных островов.

На все эти просьбы император дал лишь уклончивые ответы. Он обещал, что не забудет просьбы Эль-Кано относительно Островов Пряностей, но лишь при условии, если форты там действительно будут построены. (На самом же деле губернатором Молуккских островов он назначил командора Хофре де Лоайсу и, указав в качестве его возможных преемников четырех из капитанов флотилии, посланной под его командованием к Островам Пряностей, не упомянул в этом списке Эль-Кано.)

Пожаловать же Эль-Кано орден Святого Иакова он не может, так как это решает только капитул ордена, объяснил Карл V. (Проглядывая длинный список кавалеров ордена Святого Иакова в Гипускоа, составленный в XVI веке доктором Лопе Мартинесом де Исасти, историком этой провинции, вскоре убеждаешься, что никто из них, за исключением великого флотоводца Окендо, не может сравниться славой с Эль-Кано, которому после свершения его подвига король отказал в награде, полученной Магелланом еще до того, как он отправился в путь.)

Относительно вспомоществования его ближайшим родственникам король ответил, что он уже отдал необходимые распоряжения о выплате «денежного вознаграждения тем ближайшим родственникам Эль-Кано, кто мог оказать ему помощь в его предприятиях». (Следует заметить, что Эль-Кано, как ни был он занят, нашел время позаботиться об интересах своих близких. Однако не в первую очередь — эта просьба следует даже после просьбы об ордене. В характере Эль-Кано искренняя скромность уживалась с честолюбием и даже пустым тщеславием.)

На последнюю просьбу Карл V ответил следующее: вопрос о командовании флотилией, которую он намерен послать на Молукки, уже решен. Однако в секретном приказе он отвел Эль-Кано лишь второе место. Впрочем, в качестве главного кормчего и проводника этой экспедиции Хуану-Себастьяну, как мы убедимся позднее, суждено было сыграть в ней первостепенную роль.

Глава VII.

В Ла-Корунье

В 1520 году — через год после того, как Эль-Кано покинул Испанию на одной из каравелл Магеллана, — король Карл избрал город Ла-Корунью для созыва кортесов, чтобы получить поддержку намерению сделаться императором Священной Римской империи под именем Карла V[138], и из этого же порта он отплыл во Фландрию, откуда отправился в Германию для коронования. Значение Ла-Коруньи, слывшей наиболее надежной из всех испанских гаваней и к тому же «способной вместить все флоты мира»[139], особенно возросло с тех пор, как король перевел в нее из Севильи Торговую палату[140]. Эта перемена отчасти объяснялась тем, что главный порт Галисии был удобнее для торговли пряностями с северными странами, которые ценили их выше, чем средиземноморские, и потребляли в большем количестве. Кроме того, испанские суда, отправлявшиеся из Ла-Коруньи, не должны были проходить мимо Лиссабона и не попадали в опасный район мыса Сан-Висенти, где португальские корабли легко могли перехватывать суда, направлявшиеся в Севилью. Не грозили Ла-Корунье и налеты пиратов, в то время как близ устья Гвадалквивира они чувствовали себя как дома. Да и капитанам каравелл легко было прятать контрабанду на пути между Сан-Лукаром и Севильей. К тому же Севилья была речным портом, и в нее не могли заходить большие суда, а развитие торговли требовало постройки все более крупных кораблей. В Галисии же, кроме того, было много прекрасного корабельного леса. И наконец, цены в Ла-Корунье в среднем были ниже.

Поэтому именно здесь Торговая палата занялась подготовкой новой экспедиции к Молуккам, которая должна была отправиться по пути, открытому Магелланом, и утвердить господство Испании на этом архипелаге, где уже была учреждена фактория и где на Тидоре Эль-Кано и Эспиноса оставили склад под охраной пяти человек. Считалось, что первая экспедиция заложила прочную основу для дальнейшей экспансии, продолжить которую и должна была вторая экспедиция, опираясь на договоры о торговле пряностями, заключенные капитанами его величества с местными правителями.

Вот почему мы вскоре встретимся с Эль-Кано в Ла-Корунье, где он деятельно занимался снаряжением новой флотилии. Вероятно, он был горько разочарован, когда его так и не назначили капитан-генералом, хотя он столько сделал для успешного завершения первой экспедиции. Но в ту эпоху морские экспедиции, как правило, возглавлялись теми, кто отличился на военном поприще или же просто был знатного происхождения. И вот 5 апреля 1525 года Карл V назначил начальником своей новой армады Гарсию Хофре де Лоайсу[141], рыцаря-иоанита, командора де Барбалес — человека, принимавшего участие в морских походах, но не имевшего ни малейшего представления о практике кораблевождения; однако в глазах тех, кто его назначил, куда более важным было то обстоятельство, что он приходился родственником епископу Мондоньедо. Но пожалуй, главная причина была в другом: королевское правительство вообще старалось не давать хода тем, кто своими подвигами завоевывал широкую популярность. Дед Карла V, король Фердинанд, как помнит читатель, отказался назначить великого капитана Гонсало де Кордову главнокомандующим армии, отправлявшейся в Северную Африку, именно вследствие его военных успехов в Италии; в правление того же монарха Овандо по его прямым указаниям чинил всяческие препятствия Колумбу[142].

Через десять дней после назначения Лоайсы император в ответ на прошение Эль-Кано о выплате ему пятисот дукатов обещанной ежегодной пенсии приказал отсрочить выплату до его возвращения из второго путешествия. Пришла очередь и Хуану-Себастьяну познакомиться с обычной неблагодарностью короны по отношению к наиболее славным мореплавателям Испании. Из тридцати участников экспедиции Магеллана, возвратившихся к этому времени в Испанию (включая и тех, кто вернулся с островов Зеленого Мыса), только четыре человека вызвались снова плыть к Островам Пряностей, и одним из них был Хуан-Себастьян. Если вспомнить все тяготы первого плавания, то готовность, с какой Эль-Кано отправляется навстречу новым испытаниям, несомненно, свидетельствует о его несгибаемом мужестве. До приезда в Ла-Корунью он провел некоторое время в Португалете, аванпорте Бильбао, где надзирал за снаряжением четырех кораблей для экспедиции Лоайсы; энергия и быстрота, с которой он работал, показывают также, что, несмотря на все тяготы первого плавания, физически он чувствовал себя хорошо.

Бильбао приобрел большое значение за двести лет до рождения Эль-Кано, потому что уже давно был главным испанским портом, откуда корабли отправлялись в гавани Северной Европы. В 1511 году там были учреждены консульство и Торговая палата. Город окружали бесчисленные железные рудники, и благодаря им он стал важным центром кораблестроения и оружейного дела: недаром в Англии XVI века абордажная сабля одно время называлась бильбо, а железные оковы — бильбами.

Суда Эль-Кано, как уже упоминалось, стояли в Португалете, в восьми милях от Бильбао. Этот порт основала в 1322 году донья Мария Диас де Аро, и к одному из ее потомков, знаменитому финансисту Кристовалю де Аро, главе Торговой палаты в Ла-Корунье, вынуждена была обратиться после смерти Эль-Кано его мать с просьбой о выплате ей денег, причитавшихся сыну. Гавань Португалете почти идеальна. Она расположена в устье реки Нервьон, которая во времена Эль-Кано называлась Ибаисабаль — «Широкая река». Крутая гора Сан-Рок укрывает ее от северо-западных ветров. В XVI веке, да и еще долгое время спустя окрестности Португалете представляли собой «бесконечные скалы, кое-где поросшие елями и редкими кустами можжевельника», — так описал их английский путешественник в 1623 году, почти ровно через сто лет после того, как Эль-Кано снаряжал там свои корабли. Однако расположенные по соседству густые дубовые леса все еще снабжали корабельщиков Бискайи необходимым материалом, а в ту эпоху, когда английский путешественник осматривал голые холмы Португалете, существовал закон, который обязывал всякого, срубившего дерево, посадить взамен три новых. Таким образом, труд лесорубов обеспечивал работой людей других профессий.

Мы знаем, какое дело привело Хуана-Себастьяна в Бильбао и Португалете, но о его жизни там не известно ничего. И было бы напрасно строить предположения, виделся ли он тогда с Хуаном де Арратья и Хуаном де Сибулетой, двумя молодыми моряками с «Виктории», которые были родом из окрестностей Бильбао. (Хуану Арратья исполнилось к этому времени девятнадцать лет; его имя фигурирует в списке лиц, имеющих право носить оружие.)

Под надзором Эль-Кано четыре корабля экспедиции Лоайсы были снабжены нужным количеством пушек и провианта; однако, ничего не зная о витаминах, он, разумеется, не мог принять необходимых мер против цинги — этого бича моряков той эпохи, хотя в первом плавании сам сильно страдал от нее. Как и прежде, на корабли были погружены товары для меновой торговли и выкупов, а флагман, кроме того, вез императорские письма и подарки туземным раджам. Эль-Кано взял с собой часть своего обширного гардероба, а из того, что имело отношение к навигационной науке, только сделанный в Риме глобус, латинский альманах и астрологический трактат. Две морские карты, о которых речь пойдет ниже, были собственностью короны.

Из Португалете Эль-Кано ездил в свой родной город, Гетарию, чтобы набрать людей для готовящейся экспедиции. Он покинул Бильбао, где небо затянули низкие тучи и сиримири, мелкий тихий дождичек, на несколько дней окутал город частой сеткой тумана. Вблизи Герники, когда он пересекал прелестную речную долину, ветер внезапно смел тучи с синевы небес и откинул завесу, которая скрывала сверкающие зеленые луга, трепещущую листву тополей, напоенные влагой холмы в блестящих лентах стремительных потоков, фруктовые сады, где деревья клонились под тяжестью плодов, могучие каштаны и огненный дрок. Навстречу неторопливо брели волы, как в наши дни, флегматично подчиняясь ударам макиля (длинной палки с железным наконечником) в руках своих хозяев, широкоплечих толстяков, которое упруго шагали рядом с повозками со множеством колес; крестьяне рыхлили землю лайей — двузубыми вилами — вот что, наверно, видел Хуан-Себастьян, пока шел через Мутрику (название это происходит от баскского слова трику — еж и подсказано видом горного хребта, который щетинится скалами). Он выбрал дорогу вдоль извилистого морского берега, где в ущельях возле бухт прятались оживленные рыбачьи порты — Ондарроа, Дева и Сумайя, а на базальтовых утесах над узкими ярко-синими заливами лепились крохотные селения, и наконец добрался до Гетарии. Земляки встретили его как героя. Возвращение «Виктории» покрыло его славой, и это теперь помогло ему завербовать многих басков. Молодые добровольцы рассуждали так: что удалось один раз, удастся и во второй.

Среди них было и четверо его братьев[143]: Мартин-Перес (кормчий на корабле Хуана-Себастьяна «Санти-Спиритус»), Антон (младший кормчий на «Санта Мария дель Парраль»), Очоа (штурман на «Сантьяго») и Хуан-Мартин (штурман на «Сан-Габриэле»), а также его зять Сантьяго де Гевара[144] (капитан «Сантьяго»). Родственник Гевары был капелланом флотилии. Отправился с ними и будущий космограф Андрес де Урданета, один из сыновей алькальда городка Вильяфранка-де-Орья, лежащего по соседству с родовым имением предков Эль-Кано. Хотя Андресу было тогда только семнадцать лет[145], Эль-Кано, угадав в юноше незаурядную натуру, пожелал, чтобы он состоял при нем, и согласился быть поручителем за жалованье Урданеты. Как замечает Хосе де Артече, Эль-Кано не дожил до того дня, когда он мог бы с гордостью сказать, что к его великим заслугам следует причислить еще одну: ведь именно он помог Урданете сделать первый шаг на избранном им пути. Несмотря на свою молодость, Урданета оставил миру дневник, без которого наши сведения о втором плавании Хуана-Себастьяна к Молуккам были бы весьма скудными. Дневник Урданеты чрезвычайно ценен как дополнение к строго профессиональным ежедневным записям кормчего Эрнандо де ла Торре. Именно Урданета, а не де ла Торре сообщает нам важнейшую дату — день смерти Эль-Кано в открытом море. Дневник Урданеты очень интересен, лаконичная точность соединяется в нем с выразительностью описаний, и он свидетельствует о большой наблюдательности автора. Этому юноше, который впоследствии первым проложил путь через Тихий океан с запада на восток, выпало счастье учиться искусству кораблевождения у такого мастера, как Эль-Кано. Как мы уже отметили, в экспедиции Лоайсы участвовало много гипускоанцев; немало было и бискайцев. Среди старших офицеров флотилии басков насчитывалось не меньше семнадцати, и судьба распорядилась так, что все четыре человека, последовательно командовавшие флотилией, тоже были басками.

Когда Эль-Кано вернулся из Гетарии в Португалете, ему, как ни был он занят, как ни тревожился из-за невыплаты пенсии, обещанной императором, тем не менее пришлось заняться делами его свойственника Эрнандо де Гевары из Мондрагона. Он фигурирует как поручитель в обязательстве, которое Гевара 17 апреля 1525 года выдает на взятые им взаймы двести дукатов и необходимую экипировку.

Несколько недель спустя Эль-Кано покинул Португалете, чтобы присоединиться к остальной флотилии, снаряжавшейся в Ла-Корунье. Его четыре корабля плыли вдоль берегов Кантабрии и величественных гор Астурии, затем на смену снежным вершинам хребта Пикос де Эуропа и диким суровым нагорьям пришла сочная плодоносная зелень Галисии, ослепительно синие узкие бухты — риасы, легкая обманчивая игра света, и вот, обогнув поросший соснами мыс, суда Эль-Кано вошли в гавань Ла-Коруньи.

Там за подготовкой остальных трех кораблей наблюдала Торговая палата, советником которой во всем, что касалось снаряжения новой экспедиции к Молуккам, был Иштеван Гомиш — до того как он отправился на поиски северо-западного пути в Катай[146]. (Было бы интересно узнать, какова была первая встреча Эль-Кано и кормчего «Сан-Антонио», который бросил корабль Эль-Кано «Консепсьон», когда они вместе исследовали Магелланов пролив, и бежал домой в Испанию.) В Ла-Корунью Хуан-Себастьян прибыл как главный кормчий флотилии и второй ее начальник. Его кораблем стал двухсоттонный «Санти-Спиритус».

Корабли вошли в гавань Пуэрто-де-Сан-Мигель, а затем Эль-Кано направился к холму, на котором находилась тогда Торговая палата. Чтобы найти это место теперь, надо подняться по извилистой, как штопор, улице Санто-Доминго, которая начинается от одной из самых прелестных площадей Испании — площади Генерала Аскарраги. Эта зеленая и прохладная улица затенена липами и олеандрами, а весной благоухает розами и лилиями. Торговая палата стояла под углом к нынешней церкви св. Доминика, откуда рукой подать до монастыря св. Франциска, который Эль-Кано упоминает в своем завещании в связи с обязательством, показывающим, как заботливо он относился к своим товарищам по плаванию. «Я уговорился с настоятелем и братией, — пишет он, — чтобы каждый день служилась месса и возносились молитвы о спасении моей души и душ моих товарищей по этой армаде и о благополучном возвращении означенной армады в Испанию. Для таковой цели я условился с казначеем… что шестьдесят дукатов будут выплачены настоятелю, монастырю и братии, когда флотилия вернется в город Ла-Корунью»[147].

Только дверь XIII века и развалины за ней — вот все, что сохранилось до наших дней от церкви св. Франциска. Когда Эль-Кано шел к монастырю, справа от себя он видел гавань и свои корабли, а затем он проходил мимо сада, в котором теперь находится могила генерала Джона Мура[148]. Глядя на бухту и на замыкающий ее остров Сан-Антон, он вспоминал остров того же названия около его родной Гетарии. Каждый день он приходил в гавань Эль-Парроте, где стояла флотилия, и еще издали видел в прозрачном воздухе могучие мачты своих кораблей, чуть покачивающиеся под свежеющим ветром; его острые глаза различали весовщиков — они сверяли со своими списками все припасы, которые доставляли на набережную грохочущие повозки, а носильщики — в больших корзинах. И когда он смотрел, как корабли других королевских капитанов медленно выходят в открытое море, его, может быть, охватывало нетерпение при мысли о том, сколько еще предстоит сделать, прежде чем он сам с юта «Санти-Спиритуса» наконец отдаст приказ поднять паруса.

Более чем вероятно, что из Ла-Коруньи, этого города колдовской игры света и теней, города в уборе галисийской зелени, Эль-Кано отправлялся за сорок миль по каменистой дороге через дикие, заросшие вереском поля и сосновые рощи в Сантьяго-де-Компостеллу[149] и, пройдя через Portico de la Gloria[150], самого прекрасного из всех романских зданий Испании, преклонял колени перед алтарем святого Иакова — ведь недаром он завещал этой церкви шесть дукатов. Мы можем легко представить себе, как он заходил затем в «Остелерию-Реаль» — живописный странноприимный дом и гостиницу при монастыре — и там в обществе паломников со всех концов Европы подкреплял силы каким-нибудь традиционным галисийским блюдом, вроде рагу из грудинки и свиных ножек, запивая его крепким рибьеро.

В Ла-Корунье Эль-Кано продолжает снаряжать флотилию. В нее, как мы уже упоминали, входило семь кораблей — на два больше, чем во флотилию Магеллана. Флагманом была «Санта-Мария-де-ла-Виктория» (300 тонн), которой командовал Лоайса — впоследствии она затонула у Тидоре; «Санти-Спиритусом» (200 тонн) командовал Эль-Кано — этому кораблю предстояло затонуть в Магеллановом проливе, после чего Хуан-Себастьян перешел на флагманский корабль; «Анунсиада» (170 тонн) в дальнейшем дезертировала и пропала без вести; «Сан-Габриэль» (130 тонн) дезертировал у Магелланова пролива; «Сан-Лесмес» (86 тонн) пропал без вести; «Санта-Марии-дель-Парраль» (80 тонн) суждено было разбиться, а «Сантьяго», бригантине в пятьдесят тонн водоизмещением, предстояло после невероятных приключений достигнуть Мексики с братом Эль-Кано Очоа и под командой его зятя Гевары.

Общая численность экипажей этих кораблей составляла четыреста пятьдесят человек, среди которых было четверо участников плавания Магеллана: Эль-Кано, Бустаменте (назначенный теперь казначеем на «Санти-Спиритус»), Ганс, канонир-фламандец, и Ролдан де Арготе, канонир из Брюгге[151]. Если учесть, насколько свежи еще были в их памяти недавние страдания, нельзя не признать, что, вызвавшись участвовать в новой экспедиции, они проявили удивительное мужество. Впрочем, надежда на обогащение во втором плавании, без сомнения, была для них весьма сильным стимулом. С флотилией возвращались также трое из четырех индийцев, которые за четыре года до этого отправились на «Виктории» с Молуккских островов в Испанию. На этот раз в экспедиции не участвовало ни одного португальца.

13 мая 1525 года император подписал секретную инструкцию о том, кто должен возглавить флотилию в случае смерти Лоайсы. Его первым преемником назначался Эль-Кано[152]. Кроме того, были даны особые указания нотариусам и главному казначею флотилии: капитанам и старшим офицерам разрешалось в счет жалованья участвовать в снаряжении кораблей экспедиции за соответствующую долю будущего груза[153]. Капитаны Лоайса и Эль-Кано внесли каждый по четыреста дукатов. Поскольку Эль-Кано в то время крайне нуждался в деньгах, можно предположить, что просьба о выплате ему жалованья вперед, которую он подал как раз в те дни, отчасти объяснялась желанием получить необходимую сумму для этого взноса. Затем 18 июля он выдает в Ла-Корунье доверенность пяти лицам, в том числе Кристовалю де Аро (фактору его величества), Доминго де Эль-Кано (своему брату, священнику в Гетарии) и Родриго де Гайнсу (своему зятю), на получение всех денег, причитавшихся ему за его прежнее плавание к Молуккам, а также и тех, на которые ему даст право второе путешествие туда. Менее чем через две недели после этого он присутствовал на торжественной церемонии освящения императорского штандарта, предназначенного для флагманского корабля. Он был свидетелем того, как их капитан-генерал приносил присягу императору перед его представителем, а затем сам дал клятву верности своему государю, чью особу представлял уже Лоайса. Затем, согласно королевскому приказу, все члены экипажа исповедались и причастились.

В последний вечер их пребывания в Ла-Корунье там царило необычайное возбуждение — и не только из-за предстоящего отплытия флотилии[154], но и потому, что близился день святого Иакова, покровителя Испании. В церкви францисканского монастыря, где монахи, согласно данному обещанию, вскоре должны были возносить молитвы о благополучном плавании Эль-Кано него спутников, высокий, усыпанный драгоценными камнями алтарь ослепительно сверкал в ярком свете бесчисленных свечей. До праздника прославленного святого оставалось два дня, и все дороги вели в Компостеллу. Через Ла-Корунью проходили паломники, обитавшие в ущельях, прорытых реками, которые впадают в море к северу от города, а также жителей Седейры и Эль-Фероля, чьи ноги уже покрылись волдырями и ссадинами от долгой ходьбы по каменистым дорогам. Бристольские корабли привозили в Ла-Корунью паломников из Англии, но если этим последним приходилось меньше натирать ноги, зато они терпели много неудобств в Бискайском заливе, неприветливо встречавшем их маленькие суденышки. И, высаживаясь в главном порту Галисии, они не сразу находили в себе силы, для того чтобы отправиться дальше пешком в Компостеллу. Остроконечные колпаки паломников были украшены ракушками и агатовыми фигурками святых, свидетельствовавшими о прежних посещениях национальной испанской святыни; постукивая посохами по булыжнику, они спускались по узким проулкам к Эль-Парроте, где у причала стояли корабли Лоайсы. Там, прежде чем отправиться в утомительный путь по южной дороге, они подкреплялись у прилавков, на которых дымились в мисках кальдо гальего — горячий суп из капусты, обжаренной в смальце либо в оливковом масле, или пульпо — вареный кальмар, или кальос — мелко нарубленные потроха, сдобренные оливковым маслом и чесноком. Те же, кто был побогаче, могли утолить голод ломтями жареной свинины и лакон кон грелос — свиными ножками с пахучими листьями молодого турнепса.

С наступлением темноты холм над Эль-Парроте, увенчанный Башней Геркулеса там, где некогда стоял римский маяк, опоясался ожерельем костров: Ла-Корунья начинала праздновать заблаговременно, так как самый день святого Иакова многие жители проводили в Сантьяго-де-Компостелле.

Псалмы, которые распевали паломники, мешались с заунывной песней, а звуки санфоньи, старинной шарманки, разноголосо вторили завыванию галисийских волынок.

И когда моряки шли через Эль-Паррете, направляясь к своим кораблям, к ним со всех сторон тянулись руки с полными кожаными флягами, а бешеная мунейра — «пляска мельничихи» — влекла их и завораживала. Этот праздничный вечер надолго запомнился тем, кто уходил в далекое плавание, добровольно обрекая себя на бесконечные месяцы скудной и однообразной жизни.

Эль-Кано в последний раз прошел под узкой аркой Пуэрто-де-Сан-Мигель и спустился на берег по лестнице из шестнадцати низких ступенек кораллового цвета[155]. В первую экспедицию к Молуккам он отплыл штурманом, а во вторую он уходил главным кормчим флотилии и капитаном второго по величине корабля. Ему было тридцать восемь лет, и слава его гремела по всему миру.

Глава VIII.

Главный кормчий во флотилии Лоайсы

Прекрасно вооруженная флотилия Лоайсы, по рукам и ногам связанного пятьюдесятью тремя инструкциями его императорского величества, вышла в море на рассвете 24 июля 1525 года. Флотилия должна была следовать по пути Магеллана, не повторяя ошибок, допущенных в первом плавании. Однако ни Эль-Кано, главный советник экспедиции, ни император, верховный вершитель ее судеб, не могли предвидеть, что корабли Лоайсы были последними испанскими кораблями, которые отправились к Молуккским островам через Магелланов пролив. Как доказал опыт экспедиции Лоайсы, этот путь был не слишком удобен. С тех пор такие плавания предпринимались от берегов Новой Испании[156].

Рекомендуя приурочить отплытие к июлю, а не к сентябрю, как это сделал Магеллан, Эль-Кано рассчитывал таким образом избежать зимовки на негостеприимных берегах Патагонии. На их стороне было то преимущество, что на этот раз они отплывали не из Сан-Лукара, аванпорта Севильи, где пройти через бар корабли могли только, когда дул северный или северо-восточный ветер, причем достаточно сильный, чтобы помочь им преодолеть приливное течение. Летом такие ветры, как правило, слабы и к тому же стихают к одиннадцати часам утра, сменяясь морским бризом. Таким образом, отплытие из Сан-Лукара в июле обычно оказывалось сопряженным со значительными трудностями: порой, когда прилив был невысок, а с моря задувал крепкий ветер, кораблям с большой осадкой приходилось снимать часть груза, чтобы выйти в море. Кораблям же, уходившим из Ла-Коруньи, подобные трудности в самом начале пути не грозили.

Паж Эль-Кано, юный летописец этого плавания, начинает свою хронику так:

«Повествование, которое Андрес де Урданета имеет представить вашему величеству о флотилии, посланной вашим величеством к Островам Пряностей под началом командора Лоайсы в 1525 году, таково:

Мы вышли из города Коруньи с семью кораблями в канун дня благословенного святого нашего Иакова и взяли курс на Канарские острова».

Флотилия, повернув на запад и чуть отклоняясь к югу, шла против ветра, пока 26 июля не обогнула мыс Финистерре. Два дня спустя она прошла в тридцати пяти лигах от мыса Сан-Висенти и направилась к Канарским островам. Там, на острове Гомере, они пополнили запасы воды и дров. Лоайса вместе со своими капитанами выработал на основе рекомендаций Эль-Кано ряд инструкций, которые касались плавания до Магелланова пролива[157]. Эль-Кано указывал, что кораблю, разлучившемуся с флотилией, следует самостоятельно идти в залив Всех Святых[158] и ожидать там двадцать дней. Если по истечении этого срока остальные корабли туда не придут, надлежит воздвигнуть крест на острове посреди залива, у его подножия зарыть глиняный кувшин с письмом о том, что было предпринято, а затем продолжать плавание в одиночку. В качестве еще одного такого рандеву указывалось устье реки Санта-Крус.

«В канун Успенья Богородицы, — пишет Урданета, — мы покинули остров Гомеру и шли на юг до 18 (августа. — М. М.)». В этот день разыгралась такая сильная буря, что они могли нести только фок, а на флагмане сломалась грот-мачта. Эль-Кано послал туда на шлюпке двух плотников с «Санти-Спиригуса», чтобы ускорить починку. Плотники добрались до флагмана, рискуя жизнью. Пока шел ремонт, флагман столкнулся с «Парралем», разбил ему ют и сломал бизань-мачту. Два дня спустя флотилия вновь двинулась на юг. В пятидесяти лигах к западу от Сьерра-Леоне был замечен корабль, который они сочли французским, а так как Испания и Франция находились тогда в состоянии войны, они гонялись за этим кораблем до полуночи. Он шел под всеми парусами, и, решив, что захватить его будет не так-то просто, Лоайса приказал прекратить погоню. Бригантина «Сантьяго» и «Сан-Габриэль» все-таки продолжали преследование, и «Сантьяго», самый маленький и самый быстроходный корабль флотилии, догнал, наконец, незнакомца, который убрал часть парусов. Тут выяснилось, что корабль этот был португальским. Этот корабль по приказанию зятя Эль-Кано Гевары, капитана «Сантьяго», направился к флагману флотилии, но тут подоспел «Сан-Габриэль», и его капитан Акунья дал залп по португальцу. Гевара возмутился, и между ним и Акуньей вспыхнула ссора. Лоайса принял португальцев с величайшей любезностью и вручил им письма для доставки в Испанию. Акунью он на два месяца посадил под арест на флагманском корабле, а Гевару на тот же срок лишил жалованья. Этот случай, несомненно, напомнил Эль-Кано другой эпизод у берегов Западной Африки, также окончившийся арестом: в предыдущее его плавание, когда армада находилась неподалеку от Гвинеи, Магеллан приказал арестовать капитана Картахену.

Флотилия теперь все время лавировала из-за неблагоприятных ветров и за шесть недель прошла только сто пятьдесят лиг. 12 октября они пересекли экватор, а 20 октября достигли острова Аннобон в Гвинейском заливе, где запаслись свежей провизией: рыбой, фруктами, голубями и голубиными яйцами. Некоторые члены экспедиции, «попробовавшие крупную рыбу с зубами, как у большой собаки, так страдали животами, что мы опасались, как бы они все не умерли». Поскольку Урданета указывает, что заболели те, кто обедал за столом капитан-генерала, то скорее всего среди пострадавших был и Эль-Кано.

На этом необитаемом острове Урданета нашел черепа и вырезанную на дереве португальскую надпись: «Здесь умер негодяй Хуан Руис, потому что он это заслужил».

Там Лоайса расследовал поведение капитанов Акуньи и Гевары, после чего первый из них был переведен на флагманский корабль. Кроме того, было произведено дознание, касавшееся семи-восьми идальго, которые замышляли мятеж против Эль-Кано. Урданета ничего не говорит о причинах, вызвавших их недовольство. Хуан-Себастьян был в хороших отношениях с Лоайсой, который не раз во время плавания возлагал на него ответственные поручения, а из завещания Эль-Кано явствует, что он питал к капитан-генералу большое уважение. Возможно, причиной была зависть, которую испытывали к Эль-Кано некоторые его офицеры. Лоайса в соответствии с обычаями своего времени решил подвергнуть обвиняемых пытке, чтобы выяснить, что они замышляли против главного кормчего флотилии, однако их спасла непредвиденная случайность. Находившийся в этот момент на флагмане Хуан-Себастьян заметил, что его собственный корабль сносит из-за того, что не держат якоря, и вынужден был немедленно отправиться туда. В тот же день, в канун дня всех святых, флотилия покинула Аннобон. Лоайса и Эль-Кано твердо решили плыть к Бразилии, хотя некоторые офицеры на совещании настаивали на том, чтобы был избран путь вокруг мыса Доброй Надежды, что прямо противоречило бы королевским инструкциям.

И тут начинается полоса неудач — они, казалось, преследовали корабль Эль-Кано «Санти-Спиритус», как прежде «Консепсьон». Когда «Санти-Спиритус» снимался с якоря, он едва не столкнулся с флагманским кораблем, и Эль-Кано сумел избежать столкновения, только лишившись якорных канатов и отойдя на некоторое расстояние от остальных судов. В течение двух дней «Санти-Спиритус» шел в виду флотилии, 2 ноября он исчез и появился только сутки спустя. Тогда, наконец, воссоединившаяся флотилия легла на общий курс.

Избранный ею путь от Старого Света к Новому несколько отличался от пути Магеллана, флотилия которого, пройдя между островами Зеленого Мыса и Африкой, повернула на запад примерно на широте Сьерра-Леоне. Интересно, что в плавании Лоайсы Эль-Кано, который в качестве главного кормчего был первым советником капитан-генерала, рекомендовал маршрут вдоль африканского берега Атлантического океана, то есть еще более южный, чем маршрут Магеллана, — а ведь испанские капитаны последнего возмущались тем, что их начальник отклонился к югу значительно больше, чем разрешали инструкции, с которыми они ознакомились после отплытия из Испании! Флотилия Лоайсы, еще дольше придерживаясь южного направления, смогла воспользоваться Гвинейским течением. И хотя они, как и Магеллан, терпели значительные трудности из-за штилей, им в отличие от последнего не пришлось страдать еще и от бурь. Эль-Кано, Бустаменте и канониры Роланд и Ганс, не забывшие свой первый переход через Атлантический океан, наверное, от души радовались, что на этот раз ураганы их пощадили. Как нам известно, именно по совету Эль-Кано флотилия вышла в море в июле, то есть на два месяца раньше, чем флотилия Магеллана: главный кормчий стремился обойтись без зимовки на патагонском побережье. Однако, как мы увидим, флотилия Лоайсы, хотя она и избежала тяжелых испытаний на суше, навлекла на себя несчастья еще горшие, потому что попробовала пересечь Тихий океан зимой.

4 декабря показались берега Бразилии. Для того чтобы добраться до нее, флотилии Лоайсы потребовалось четыре о половиной месяца, однако не следует забывать, что она спускалась до 20° 20′ ю. ш. Здесь, говорится в записях кормчего Эрнандо де ла Торре, они увидели небольшую гору и заметили вблизи нее высокий утес, похожий на монаха «и на скалу у Сантоньи» (вот так мысли писавшего обращались к далеким берегам Кантабрии). Менее чем в трех градусах к югу лежала бухта Рио-де-Жанейро, но Лоайса в отличие от Магеллана не стал в нее заходить. Эль-Кано рекомендовал юго-западный курс, которого, если не считать отклонений из-за встречных ветров, флотилия и придерживалась до самой Ла-Платы. На рождество, сообщает де ла Торре, «мы определили но солнцу широту в 37 2/3°, идя курсом запад-юго-запад, а после полудня почти не продвинулись вперед из-за штиля».

Однако к вечеру погода переменилась. С юга задул сильный ветер, и всю ночь корабли шли на запад, держа только грот. На следующий день после страшной бури был потерян из виду флагман. Поэтому Эль-Кано взял на себя командование флотилией. Он приказал искать флагманский корабль с подветренной стороны, но кормчий «Сан-Габриэля» не подчинился, и этот корабль ушел от флотилии. Остальные пять кораблей искали флагмана три дня, но безрезультатно, после чего Эль-Кано приказал идти дальше к проливу.

Первый день нового 1526 года кормчий де ла Торре описывает с обычной своей лаконичностью и точностью: «Мы не измеряли высоты солнца, потому что оно не показывалось, глубина была пятьдесят морских саженей. Тут мы поймали много рыбы». Шесть дней спустя они заметили остров вблизи мыса Санто-Доминго, который с юга «окружен подводными рифами вроде рифов у Сальмедины». Вновь его мысли обращаются к родине: Сальмедина была тем последним клочком испанской земли, который видели корабли, уходившие из Севильи.

12 января Эль-Кано добрался до устья реки Санта-Крус и, не найдя там ни флагмана, ни «Сан-Габриэля», созвал совет. Мы опять видим, что он, как прежде на «Виктории», перед принятием важного решения в отличие от Магеллана советуется со своими офицерами. Эль-Кано, убедившийся во время первого плавания, что эстуарий реки Санта-Крус — прекрасное место для стоянки, предложил остаться здесь и ждать флагмана и «Сан-Габриэля», как это было условлено заранее. Однако офицеры хотели идти дальше к проливу и поэтому решили послать в устье только бригантину «Сантьяго», чтобы, как рекомендовал на совещании у острова Гомеры сам Эль-Кано, установить там на каком-нибудь островке крест и зарыть под ним письмо, извещающее Лоайсу, что остальные корабли отправились дальше к проливу, где и будут ждать его в Баия-де-лас-Сардинас. (Дальнейшие события показали, что они поступили бы благоразумнее, если бы остались ждать в бухте Санта-Крус, как советовал Эль-Кано.)

Утром в воскресенье 14 января Эль-Кано принял за пролив устье какой-то реки[159], и по его сигналу флотилия направилась туда. Через некоторое время он, усомнившись, послал своего брата Мартина-Переса, Ролдана, Бустаменте, капеллана и еще четырех человек в шлюпке исследовать проход. Любопытно, как указывает Артече[160], что именно Ролдан и Бустаменте, побывавшие в проливе с Магелланом, утверждали, будто это именно пролив, и собирались уже зажечь сигнальный костер, чтобы оповестить флотилию, а Мартин-Перес и капеллан, попавшие сюда впервые, не поверили им и предлагали пройти дальше, чтобы окончательно установить истину. Урданета, который хотя и восхищался Эль-Кано, но тем не менее был способен критически оценивать поступки своего героя, пишет: «По правде говоря, те, кто уже бывал в проливе, показали тут полнейшую слепоту, а больше всех — Хуан-Себастьян де Эль-Кано».

Начавшийся прилив решил вопрос: кораблям пришлось вновь выйти в море, исследовав реку только на протяжении трех лиг.

Однако в тот же день они достигли истинного входа в пролив и стали на якорь у мыса Одиннадцати Тысяч Дев. И конечно, в памяти Эль-Кано вновь и вновь всплывало то утро, когда более пяти лет назад он впервые увидел этот мыс, отмечающий вход в пролив, который поклялся найти Магеллан. К вечеру в широком устье про-дива поднялось угрожающее волнение, а к рассвету там уже бушевала яростная буря. Ураган налетел с юго-запада, и волны поднимались до половины мачт. «Санти-Спиритус» вновь потащил все свои четыре якоря. К этому времени Эль-Кано уже понял, что корабль обречен, и думал только о том, как спасти команду. Он отдал приказ спустить фок и выбросить судно на берег.

«Ветер все крепчал, и корабль Хуана-Себастьяна де Эль-Кано, на котором находился я, понесло бортом к отмели», — рассказывает Урданета. Несколько солдат (которые были не в силах удержаться на ногах) и матросов, поддавшихся страху, попрыгали за борт и утонули. Из этих десятерых избежал гибели только один. Ему бросили канат, и это помогло спастись остальной команде корабля. «Цепляясь за него, как ни окоченели мы в своих рубахах, — рассказывает Урданета, — все мы по милости божьей хоть и с трудом и насквозь промокшие, но выбрались оттуда, а место это — проклятое, и нет там ничего, кроме гальки. Холод был такой, что мы погибли бы, если бы не начали бегать, чтобы согреться». (Бегая по гальке, они едва ли почувствовали значительное облегчение!)

Пропал весь хлеб, было потеряно много бочонков вина и тюков с товарами. Однако короткое затишье позволило спасти кое-что из корабельных запасов. Но к вечеру буря разразилась с новой силой и «Санти-Спиритус» исчез в волнах навсегда. Эль-Кано был глубоко потрясен. Лишиться корабля — что может быть страшнее для капитана? И какой удар для человека, который первым объехал землю и был к тому же главным кормчим всей экспедиции! Другие корабли выдержали натиск бури, а его корабль — нет? Никогда еще Эль-Кано не попадал в столь трудное положение: он был отрезан не только от своего капитан-генерала, но и от остальной флотилии, а его корабль погиб.

Когда буря наконец улеглась, другие капитаны послали на берег шлюпку, чтобы спросить Эль-Кано, не согласится ли он перебраться на какой-нибудь из их кораблей и, как знающий эти места, указать им путь по проливу. Главный кормчий ответил, что «исполнит свой долг по отношению к императору я окажет капитанам его величества всю помощь, какая будет в его силах». Но прежде чем сесть в шлюпку, он должен был еще утихомирить свою команду. Каждый из потерпевших крушение стремился в этой же шлюпке отправиться с ним на корабли, чтобы оказаться в большей безопасности. Это, разумеется, было невозможно. Эль-Кано оставалось только обещать, что шлюпка вернется и будет перевозить по стольку людей, сколько в ней поместится. Но при этом он категорически заявил, что возьмет с собой «не больше чем одного-двух», и только по собственному выбору. Из этого нетрудно заключить, что потерпевшие кораблекрушение успели сильно надоесть друг другу. Когда же настало время садиться в шлюпку, Эль-Кано согласился взять только одного человека и выбрал юного Урданету. Затем он приказал пятерым из своей команды отправиться пешком по берегу за его братом Мартином-Пересом, Бустаменте, канониром, капелланом и четырьмя матросами, которые остались в устье реки Гальегос. Бискайцу, начальнику этого маленького отряда, Эль-Кано дал письмо к брату. Хуан-Себастьян питал глубокую привязанность к своим близким (подробнее мы поговорим об этом, когда дойдем до его завещания), и после матери и незаконного сына он больше всех любил Мартина-Переса. В письме он изливает брату свою душу. В кораблекрушении, говорит Эль-Кано, не виноват никто, кроме него самого.

Глава IX.

Капитан-генерал

То, что Эль-Кано выбрал своим единственным спутником Урданету, лишний раз показывает, какое доверие питал он к юноше — ведь он предпочел его всем офицерам и всем, кто был старше его годами. Вместе с Урданетой он отправился в шлюпке на «Анунсиаду» и принял на себя командование флотилией, так как о судьбе Лоайсы и флагманского корабля по-прежнему ничего не было известно. Однако сильный юго-западный ветер вынудил их искать убежища в бухте в пяти лигах от входа в пролив, и там они затем встретились с флагманом и с «Сан-Габриэлем».

Вновь на корабли Эль-Кано обрушилась буря. Ночью три из них потеряли шлюпки, закрепленные за кормой.

«Анунсиада» потащила якоря, и ее начало бросать на утесы. Матросы, уверенные, что гибель неминуема, кричали: «Да смилуется над нами бог!» Однако Эль-Кано, настаивая, чтобы капитан «Анунсиады» принудил своих матросов работать, заверил их, что корабль с божьей помощью еще можно спасти, если они возьмутся за дело как следует. Хотя положение было, по словам Урданеты, настолько тяжелым, что «мы не сомневались в нашей гибели», решимость Хуана-Себастьяна заразила остальных, и, взявшись за работу, они отвели корабль на глубокую воду и так отвратили катастрофу. Два дня спустя они вновь попробовали войти в пролив и в бухте вблизи Первого Сужения[161] обнаружили два других своих корабля, которые стояли там на якоре. Эта встреча вызвала всеобщее ликование. «Богу известно, как мы радовались, отыскав их!» — восклицает Урданета. Но вряд ли кто-нибудь радовался больше Эль-Кано, на опыте предыдущего плавания убедившегося в мудрости правила, на котором неуклонно настаивал Магеллан: корабли флотилии должны во что бы то ни стало держаться вместе. Собственно говоря, в открытом море судам не полагалось расходиться дальше, чем на лигу.

Теперь Эль-Кано послал лодку с «Анунсиады» на берег с приказом привезти на корабль патагонцев, но они отыскали только одного. Урданета, подобно тому как раньше Пигафетта, был поражен его телосложением. Индеец, гость Хуана-Себастьяна, с особым удовольствием познакомился с вином. Собственное отражение в зеркале так его поразило, что он попытался схватить самого себя. «На то, что он вытворял, стоило поглядеть», — сообщает Урданета. Глядя на плащ патагонца из шкур гуанако и перья в прическе, Эль-Кано вспоминал «великанов», которых видел в областях, примыкающих к проливу, в прошлое свое плавание. Патагонцу показали золото и серебро, «но эти вещи его совсем не удивили». Он был так доволен оказанным ему гостеприимством, что попросился на берег только с наступлением темноты.

Затем главный кормчий снова показал, какое доверие он питал к своему семнадцатилетнему пажу, послав его с небольшим отрядом туда, где на берегу осталась команда разбившегося «Санти-Спиритуса». Милю за милей шли они по дикой суровой местности, а потом их припасы кончились, и они попробовали отыскать какую-нибудь пищу. Но вокруг была бесплодная каменная пустыня, и Урданета дошел до такой крайности, что, как писал он позже, «я пил свою мочу и после нескольких глотков почувствовал себя настолько освеженным, словно бы и поел». Холод по ночам был так свиреп, что они зарывались по шею в песок, еще хранивший остатки дневного тепла.

На четвертый день своего похода Урданета и его товарищи, уже отыскавшие команду «Санти-Спиритуса», увидели, что к проливу приближаются флагман с «Сан-Габриэлем» и бригантина «Сантьяго». «Сан-Габриэль» нашел письмо, зарытое по указанию Эль-Кано на островке в эстуарии реки Санта-Крус. Если бы другие капитаны вняли совету Эль-Кано и остались там, флагман нашел бы свои корабли значительно раньше. Кормчий флагмана баск Урьярте уже начал описывать пролив, который был открыт за шесть лет до этого Магелланом и исследован Эль-Кано на «Консепсьоне», после того как его тщетно отыскивали многие знаменитые мореплаватели. Урьярте первым дал его подробное описание. Начинается оно так:

«Среда 24 января 1526 года. Вот приметы, по которым можно отыскать вход в пролив: когда подойдешь к мысу Дев, следуй на запад, и за четыре лиги до входа в пролив по правому борту увидишь белый песчаный холм, который высится на склоне горы до самой ее вершины, а как пройдешь этот песчаный холм, иди на запад-юго-запад. Через три лиги будут три большие песчаные горы, похожие на острова, только это не острова. Они будут по левому борту. Тут ты увидишь вход в пролив».

Флагман, «Сан-Габриэль» и бригантина направились туда, где стояли остальные корабли. Когда 25 января вся флотилия собралась в бухте Виктории, Эль-Кано с «Сантьяго», «Парралем», «Сан-Лесмесом» и шлюпкой с «Сан-Габриэля» отправился за своей командой и теми припасами с «Санти-Спиритуса», которые удалось спасти. Сам он находился на «Паррале» и к пятому февраля уже почти закончил погрузку, как вдруг разразилась страшная буря. (После того как флотилия достигла Бразилии, стоило нашему мореплавателю что-то предпринять одному, как начиналась буря; просто чудо, что его матросы не прониклись суеверным ужасом и не сочли, будто все эти несчастья навлекает на них он.)

«Сантьяго» и шлюпка с «Сан-Габриэля» укрылись в устье речки, неподалеку от мыса Одиннадцати Тысяч Дев, а Эль-Кано отыскал прекрасную гавань в Первом Сужении пролива. «Сан-Лесмес» направился в открытое море и, повернув на юг, оказался на 54° 50′ ю. ш.[162], то есть почти у самой оконечности Южной Америки. Можно только пожалеть, что его офицеры не располагали сведениями, которые побудили бы их плыть дальше и помогли бы им достичь Великого Южного океана, обогнув мыс Горн. Ведь пойди «Сан-Лесмес» и остальные корабли флотилии этим курсом, то, хотя у мыса Горн их и могли подстерегать бури, они во всяком случае были бы избавлены от тех тягчайших испытаний, которые выпали на их долю в роковом Магеллановом проливе. Но как бы то ни было, «Сан-Лесмес» видел восточный берег острова Эстадос, и его капитан решил, что перед ними — южная оконечность материка. «Вернувшись, они сказали, что видели, как они считают, конец суши», — записал Урданета. Это была самая южная точка, до какой довелось дойти тогда судну из Старого Света, и капитан «Сан-Лесмеса» делит честь этого достижения с Эль-Кано, так как он в тот момент был подчиненным Хуан-Себастьяна, который тогда командовал отрядом, состоявшим из кораблей «Парраль», «Сан-Лесмес» и «Сантьяго».

Утром 9 февраля они увидели «Сан-Габриэль». Эль-Кано дал сигнальный пушечный залп. Акунья (который снова стал капитаном «Сан-Габриэля») сообщил им грустные новости: буря, которая чуть не разбила корабли отряда Эль-Кано, выбросила флагманский корабль на мель. Лоайса со всей командой, кроме штурмана и нескольких матросов, которые остались на корабле, перебрался на берег. Акунья добавил, что сам он больше не в силах выносить эти непрерывные несчастья и, отчаявшись, думает бросить все дело. Хуан-Себастьян отнесся к случившемуся совсем иначе. Он немедленно послал на берег своих лучших людей, чтобы помочь злополучному флагману, и благодаря этому «Санта-Мария-де-ла-Виктория» кое-как сумела сняться с мели.

В тот же день прошла мимо, направляясь к выходу из пролива, «Анунсиада». Эль-Кано с «Парраля» подал ей сигнал, но капитан «Анунсиады», по словам Урданеты, «не пожелал подойти к нам. Наконец она вышла из пролива, и больше мы ее никогда уже не видели»[163]. Как часто, наверное, вспоминал Эль-Кано свое первое знакомство с проливом — те дни, когда «Сан-Антонио» дезертировал и его корабль «Консепсьон» разыскивал исчезнувшего товарища.

Флагман был в плачевном состоянии, и Эль-Кано предложил для его ремонта очень удобное место. Лоайса, который с большей частью своей команды высадился на берег в бухте Виктории, приказал всем кораблям вернуться к реке Санта-Крус. Эль-Кано, забравший все, что осталось от его погибшего корабля, присоединился к флотилии. Кормчий Урьярте пишет об этом так: «Вскоре подошла «Санта-Мария-дель-Парраль», имея на борту Хуана-Себастьяна и все, что удалось спасти с разбитого «Санти-Спиритуса»». Чтобы снять с мели флагмана, пришлось выбросить за борт часть груза, и теперь Лоайса со всей командой вернулся на свой корабль.

13 февраля флагман и «Парраль» обогнули мыс Одиннадцати Тысяч Дев, направляясь к устью Санта-Крус; «Сантьяго» и шлюпка с «Сан-Габриэля» остались в проливе. На следующий день к флотилии присоединился «Сан-Лесмес», побывав, как мы уже говорили, почти на 55° ю. ш. Затем Лоайса приказал капитану Акунье вернуться за шлюпкой «Сан-Габриэля», оставшейся вблизи с «Сантьяго», а также сообщить капитану бригантины, что флотилия уходит в бухту Санта-Крус. Акунья заспорил, указывая на бурное море, и заявил, что, выполняя это поручение, он неминуемо погибнет. В конце концов он заявил, что никто не вправе послать его туда, куда он идти не хочет. Впрочем, он забрал свою шлюпку (одну из двух, уцелевших во всей флотилии), но больше его Лоайса не видел. Как перед тем «Анунсиада», «Сан-Габриэль» дезертировал[164].

Остальная флотилия, за исключением «Сантьяго», направилась к северу и 17 февраля вошла в реку Санта-Крус. Туда же через две недели прибыла и бригантина, которой командовал зять Эль-Кано Сантьяго де Гевара. Флагманский корабль вытащили на пологий берег, и оказалось, что он получил значительные повреждения. Стернпост был разбит, как и значительная часть киля.

«Мыс большим трудом чинили его, ибо настала зима, — пишет Урданета, который теперь перешел на флагман. — Мы работали в воде, и оказалось, что киль на три сажени совсем разбит». При других обстоятельствах корабль, получивший столь серьезные повреждения, просто был бы брошен, но теперь это было невозможно, так как флотилия уже лишилась трех больших кораблей. Как мы знаем, «Санти-Спиритус» погиб, а «Сан-Габриэль» и «Анунсиада» дезертировали. Флотилия состояла теперь только из четырех кораблей: двух каравелл, бригантины и флагманского корабля водоизмещением 300 тонн. Таким образом, общий тоннаж флотилии уменьшился почти вдвое и составлял лишь пятьсот шестнадцать тонн.

Эль-Кано, живо помнивший томительные недели, которые флотилия Магеллана провела в устье Санта-Крус, Согласно Оярсабалю, Акунья, по-видимому, не был виновен в преднамеренном дезертирстве, несмотря на то что арест за стрельбу по португальскому кораблю и приказ Лоайсы отправиться за лодкой «Сан-Габриэля» могли его озлобить. По мнению Оярсабаля, то, что позже утверждал Акунья, соответствует действительности: он пытался вернуться к флотилии, но ему помешал ветер, несколько дней бушевавший у входа в устье Санта-Крус, вследствие чего он пошел на север за водой и провиантом и после долгого и чрезвычайно трудного плавания добрался до бухты Палое, окончательно отбившись от флотилии и испытав затем самые невероятные злоключения. Они повстречали несколько французских судов, и Акунья отправился к ним в лодке, чтобы узнать новости. Однако французы взяли его в плен, так как Франция тогда воевала с Испанией. В конце концов он в утлой лодчонке добрался до Пернамбуко. Его команда, отказавшаяся сдаться французам, вернулась в Испанию, куда возвратился и Акунья.

Вероятно, с дурным предчувствием думал о новой вынужденной стоянке у этих унылых пустынных берегов под негреющим солнцем. Магеллан пробыл в устье Санта-Крус без малого два месяца, Лоайсе пришлось задержаться там на месяц с лишним. После возвращения «Виктории» королевская комиссия в Вальядолиде долго расспрашивала Эль-Кано, почему Магеллан столько времени провел в патагонских бухтах, и он резко осудил Магеллана за эти задержки.

Новой экспедиции пришлось в Санта-Крус немногим лучше, чем первой. Их даже не навещали индейцы, и у них не было никаких развлечений. Лишь с островка, где находилось лежбище тюленей, доносился далекий лай этих животных. Однако, когда испанцы попробовали на них охотиться, тюлени защищались так яростно, что, по словам Урданеты, ломали в щепы алебарды и пики. «На пляже, по которому мы подбирались к тюленям, было столько бескрылых уток (пингвинов. — М. М.), что мы не смогли пройти дальше». Паж Эль-Кано выказывает незаурядную наблюдательность, описывая рыб, пингвинов, хищных птиц, а также драгоценные камни, которые он там находил, и весьма ярко и подробно изображает последствия опрометчивости матросов, вздумавших съесть печень и селезенку единственного убитого ими тюленя: «Они мучились с головы до пят». Однако, несмотря на все эти невзгоды, команды воспрянули духом. Днище флагмана залатали досками и свинцовыми листами, так что корабль мог отправиться дальше.

23 марта, как утверждает Урданета, или 29 марта, как сообщают кормчие Урьярте и де ла Торре, а также капеллан, флотилия покинула устье Санта-Крус и направилась к проливу. Дул штормовой ветер, хотя, на их счастье, попутный, но море было чрезвычайно бурным. То, что Лоайса и его спутники после перенесенных испытаний все-таки пошли на юг, безусловно, доказывает их мужество.

Флотилия (вернее, то, что от нее осталось, — флагман «Санта-Мария-де-ла-Виктория», «Парраль», «Сан-Лесмес» и «Сантьяго») обогнула мыс Одиннадцати Тысяч Дев у входа в пролив 5 апреля. Три дня спустя они вошли в Первое Сужение. Плавание по шестисоткилометровому лабиринту пролива было непрерывной проверкой их мореходного искусства, и тут большим подспорьем для экспедиции послужило обстоятельство, что Эль-Кано бывал здесь раньше. Благодаря этому им удалось сберечь много времени, и даже, как сообщает Урданета, Первое Сужение флотилия прошла за девять часов.

Какие карты были у Эль-Кано? Две — и на обеих был показан маршрут Магеллана. Автором одной из них был Диего де Рибейра, а другой — королевский картограф Нуно Гарсия де Торено, чья планисфера, упоминавшаяся выше, составлялась по данным, полученным от Эль-Кано, когда он после возвращения из первой экспедиции приехал в Вальядолид. Возможно даже, что карта, которой пользовался Эль-Кано во втором плавании, была просто копией этой планисферы. Но он не располагал ценным описанием первого плавания через пролив, принадлежавшим Хинесу де Мафре, так как де Мафра, оставшийся на Тидоре, вернулся в Испанию только в 1529 году. В своем описании де Мафра во многом использовал материалы, полученные от друга Эль-Кано, кормчего и космографа Андреса де Сан-Мартина, того самого, который незадолго до своей гибели на Себу одолжил Эль-Кано два мореходных трактата.

Во Втором Сужении между островами Санта-Мария и Санта-Магдалена флагман постигло новое несчастье. Смола, кипевшая в котле, вдруг вспыхнула и «начала палить корабль, грозя вот-вот сжечь с ним всех нас», — пишет Урданета. Команду охватила паника, и матросы дрались за место в лодке. Лоайса, сохранивший хладнокровие, «обратился с бичующими словами» к тем, кто спустился в лодку. Остальные «взялись за дело и с божьей помощью погасили огонь». Невзирая на плохую погоду, флотилия отправилась дальше по рукаву, который они называли «Снежным проливом», где по берегам вздымались горы, «такие высокие, что уходили в самое небо», а снег на них, по мнению путешественников, лежал «голубой». По ночам на береговых обрывах пылали костры патагонцев, отражаясь в воде. Эль-Кано и в первое свое плавание обратил внимание на эти огненные блики, играющие на волнах. В своем письме императору он указывал, что в этих краях «нет разницы между днем и ночью». Теперь же кормчий записал, что «ночь длится больше двадцати часов»[165].

25 апреля корабли покинули бухту Сан-Хорхе, где запаслись водой и топливом, и вновь принялись кружить по извилистым рукавам пролива — как раз там, где Магеллан разделил свои корабли для исследования различных проходов и «Сан-Антонио», воспользовавшись этим, дезертировал.

В этом месте, где с оглушительным ревом сталкиваются волны двух океанов, на флотилию Лоайсы обрушилась буря, и корабли укрылись в заливе Сан-Хуан-де-Порталина. Над ними громоздились горы высотой в семь тысяч футов, хлопья снега бесшумно спускались на черную воду и только слева, нарушая жуткую тишину, доносился грохот валов. Холод стоял лютый. «Как мы ни кутались, согреться не могли», — записывал паж Эль-Кано. От него мы узнаем и о другом бедствии, от которого постоянно страдали моряки в те века, — их заедали вши. Укусы насекомых еще больше раздражали кожу, и без того покрытую сыпью и болячками, и она нестерпимо зудела — один матрос-галисиец умер от расчесов. Помещения под палубой не проветривались, и обычное зловоние превратилось в невыносимый смрад. А по ночам ко всему добавлялась пронизывающая стужа. Нервы у всех, конечно, были напряжены до предела.

Описывая путь от бухты Сан-Хуан-де-Порталина до мыса Эрмосо, кормчий Урьярте сообщает: «В миле от северо-восточного берега тянется мель, где глубина всего одна сажень. Проходя по этому рукаву, держись середины, а когда мель кончится, увидишь холм, иззубренный и белый, как Сантонья» (Сантонья, или «Северный Гибралтар», — это большой утес вблизи Ларедо на кантабрийском побережье. Он отвесно поднимается из моря и усеян живописными скалами. В этих краях родился замечательный баскский мореход Хуан де ла Коса, который участвовал в первом плавании Колумба как штурман на флагманском корабле[166], прежде принадлежавшем ему самому. Вновь мысли кормчего Урьярте обращались к его родине). Укрываясь в бухтах от непогоды, флотилия наконец приблизилась к выходу из Магелланова пролива.

«Мы прошли пролив вполне благополучно», — заявил матрос-грек, рассказывая впоследствии об их плавании[167].

Если вспомнить, сколько они натерпелись во время плавания через пролив, эти бодрые слова вызывают не большее доверие, чем некоторые восторженные похвалы Пигафетты по адресу пролива. Как бы то ни было, тот факт, что с 8 апреля по 25 мая флотилия Лоайсы не понесла никаких потерь, свидетельствует в пользу Эль-Кано. Лоайса, не имевший никакого представления об искусстве кораблевождения, во всем полагался на опыт своего главного кормчего, который теперь перешел на флагман. Прошло четыре с половиной месяца, с тех пор как флотилия обогнула мыс Одиннадцати Тысяч Дев, а непосредственно по проливу они плыли сорок восемь дней, то есть им понадобилось для этого на десять дней больше, чем Магеллану. Основной причиной такой задержки были осенние бури — Магеллан же проходил пролив, когда в южном полушарии начиналась весна.

Какие воспоминания вызвал у Эль-Кано мыс Десеадо — «мыс, который все жаждали увидеть»! С тех пор как он на одном из трех кораблей, оставшихся у Магеллана, обогнул этот мыс и оказался в Тихом океане, прошло шесть лет, но вряд ли Эль-Кано мог забыть оглушительные крики восторга, которыми было ознаменовано это событие. Он помнил, как по приказу адмирала музыканты, стараясь перещеголять друг друга, исполняли песни своих родных стран и областей. Обмениваться этими воспоминаниями он мог бы лишь с тремя членами экспедиции: с Вустаменте и двумя канонирами, Ролданом и Гансом. Однако из-за присущей баскам сдержанности он, вероятно, ни с кем не поделился такими мыслями, если они у него и были.

«В субботу 26 мая мы вышли из пролива с юго-западным ветром. Это был день святого Альфонсо и канун праздника Троицы». Так с краткостью, достойной и баска, и кормчего, заключает Урьярте свой рассказ об этом замечательном мореходном подвиге.

«Санта-Мария-де-ла-Виктория», «Парраль», «Сан-Лесмес» и «Сантьяго» вышли в Тихий океан и пошли на северо-запад. О том, что последовало за этим, мы узнаем из суховатого рассказа Урданеты и из записей кормчего де ла Торре.

Днем в воскресенье 27 мая флотилия находилась в двадцати пяти лигах к северо-северо-западу от мыса Десеадо; его название «Желанный» плохо вяжется с названием острова Отчаяния, на котором он находится. Четыре дня спустя главный кормчий увидел над головой зловещие тучи и заметил, что ветер задул с северо-востока. Это было предвестие того, что их ожидало. Со вторника 29 мая по воскресенье 3 июня «мы не измеряли высоты солнца, так как оно не показывалось»[168]. Шесть дней без солнца и без луча надежды!

Эль-Кано, которому в течение этого плавания пришлось побывать по крайней мере на четырех судах флотилии, теперь вместе с большинством команды погибшего «Санта-Спиритуса» находился на флагмане «Санта-Мария-де-ла-Виктория». Всего на флагмане было сто двадцать человек. В ночь с 1 на 2 июня, когда флотилия находилась на 47° 30′ ю. ш., буря, сильней которой им еще не доводилось испытывать, разметала корабли. Хотя затем погода улучшилась, они уже больше не встретились. А 9 июня разыгрался шторм, сравнимый, пожалуй, только с ураганами, трепавшими «Викторию» у мыса Доброй Надежды, о которых Эль-Кано вряд ли забыл. Флагман нес только один грот — под бешеными ударами ветра корабль совсем потерял управляемость. Положение было очень серьезным. Заплаты, наложенные на нижнюю часть кормы в устье Санта-Крус, разошлись, и в трюм потоками лилась вода. Обе помпы работали непрерывно, но воды не становилось меньше. Команда опасалась, что корабль вот-вот пойдет ко дну. На этот раз океан доказал, что в первое плавание Эль-Кано он получил название «Тихий» совершенно незаслуженно. Любой не слишком верующий человек счел бы горькой насмешкой слова, которые распевали юнги во время вахты: «Amen, Dios nos dé buenos dias, buen viaje, que haga la nao; Señor Capitán y Maestre, y buen compaña amén; asi ferá buen viaje; muy buenos dias dé Dios a vuestras mercedes de popa a proa»[169].

6 июня кормчий Эрнандо де ла Торре еще раз отмечает, что «компас по сравнению с Санта-Крус в Патагонии отклоняется на запад», а 20 июня он записывает, что «до сих пор мы не делали поправку на отклонение компаса к северо-западу, а он отклоняется более чем на румб»[170] — признание, которое требует внесения соответствующей поправки для установления истинного маршрута плавания Лоайсы.

«Если проложить их маршрут, исходя из данных де ла Торре, то он пересечет экватор на 27° восточнее того места, где его пересек Магеллан, — на 135° 30′ з. д… Необходимая поправка, вводимая с 22 июня, смещает точки пересечения их маршрута с экватором примерно на 8° к западу, и она находится не на 135° 30′ з. д., а на 144° з. д., то есть на 18°, а не на 27° восточнее той точки, где его пересекли корабли Магеллана»[171].

Без малого весь июнь Лойаса шел более западным курсом, чем Магеллан: попытки Эль-Кано повернуть на северо-запад оканчивались неудачей, поскольку ветер почти все время был противным, и так продолжалось с 5 июня по 2 июля, когда флагман достиг 20° ю. ш.

В начале июля погода улучшилась и они пошли на северо-запад, пользуясь пассатами. Но теперь «Санта-Мария-де-ла-Виктория» была совсем одна, и, как ни всматривались вдаль измученные дозорные, на горизонте ни разу не возник парус. «Каждый день, — пишет Урданета, — мы ожидали конца. Нам пришлось урезать рацион, так как сюда перешло много людей с погибшего корабля («Санти-Спиритуса» Эль-Кано. — М. М.). И вот, с одной стороны, мы работали до изнеможения, а с другой — ели мало и плохо. Нам приходилось очень тяжело, и многие погибли». Этого упоминания о нехватке продовольствия совершенно достаточно, чтобы нам стало ясно, какую тревогу должны были испытывать Эль-Кано и три его товарища по экспедиции Магеллана, еще не забывшие своего первого плавания по Тихому океану. На этот раз за время стоянки в устье Санта-Крус путешественники заготовили тринадцать бочек вяленой рыбы. Но к этому времени, о котором пишет Урданета, жалуясь на голод, эти запасы должны были уже прийти к концу.

Хотя из семи кораблей флотилии у Лоайсы остался только один, капитан-генерал тем не менее старался вдохнуть бодрость в своих людей, убеждая их, что они и теперь вполне способны выполнить то, ради чего отправились в это плавание. Однако если они и воспрянули духом, то ненадолго: 30 июля, через четыре дня после того, как они пересекли экватор на 144° з. д., Гарсия Хофре де Лоайса умер от болезни, которая в более умеренном климате вряд ли привела бы к трагическому исходу. (Впрочем, судя по словам одного из уцелевших участников экспедиции, болезнь капитан-генерала явилась результатом тяжелой душевной депрессии: он был так удручен потерей всей своей флотилии, «что ослабел и умер»[172].) Его смерти, по-видимому, никто не ожидал, так как всего за четыре дня до этого Эль-Кано, составляя свое завещание, назначил Лоайсу одним из душеприказчиков. В завещании же Лоайсы также упоминается его верный друг, главный кормчий флотилии: «Повелеваю, дабы Эль-Кано были возвращены четыре акура белого вина, которое он мне подарил. Повелеваю также, дабы сухари и другая провизия, которая есть у меня на этом корабле «Санта-Мария-де-ла-Виктория», были отданы Альваро де Лоайсе, моему племяннику, а он да разделит их с капитаном Эль-Кано»[173].

Однако на корабле хранились приказания, более важные для Хуана-Себастьяна, чем даже последняя воля его друга Лоайсы. Когда были вскрыты и прочитаны инструкции императора, оказалось, что капитан-генералом экспедиции становится Эль-Кано.

Глава X.

Смерть

Именно об этой чести просил Эль-Кано императора два года назад в Вальядолиде, но был назначен только помощником Лоайсы и его преемником на посту начальника армады. Что же должен был чувствовать Эль-Кано, став единовластным начальником экспедиции, хотя по иронии судьбы «армада» и состояла теперь лишь из одного судна? Он только что потерял испытанного и почитаемого друга, чью смерть оплакивала вся команда, «ибо он был хорошим начальником, мудрым и сведущим — беседа его всегда была поучительна, и он пользовался всеобщей любовью». Эль-Кано не забыл, как на Аннобоне, когда против него замышляли мятеж, Лоайса, сын своего века, в гневе приказал подвергнуть виновных пытке. А тех, кого Хуан-Себастьян любил, он любил глубоко и искренне.

Второй раз в жизни Эль-Кано становился начальником экспедиции и, по странному совпадению, опять на корабле, носившем то же название, что и судно, на котором он завершил свое кругосветное плавание, — «Санта-Мария-де-ла-Виктория». Однако, хотя нам и рассказывают[174], что вступление Эль-Кано на его новый пост, ознаменованное пушечным салютом, вызвало всеобщее ликование, радость нового капитан-генерала, несомненно, была омрачена смертью его друга. А удовлетворение команды показывает, что вера в Эль-Кано как в руководителя была чрезвычайно велика и ее не могла поколебать даже его болезнь: как мы знаем, всего за четыре дня до этого Эль-Кано чувствовал себя уже настолько плохо, что решил составить завещание.

Больных на корабле было много, и он, так же как в первое свое плавание по Тихому океану, видел вокруг себя отечные, почерневшие лица, синие пятна на затылках и шеях, распухшие, кровоточащие десны и слышал стоны ослабевших, измученных лихорадкой людей. Цинга, страшный бич тех времен, унесла уже многих. С тех пор как они вышли из пролива в открытое море, умерло почти тридцать человек. «Все те, кто погиб, — пишет Урданета, — умерли от распухания десен, по причине которого они вовсе не могли есть; я сам видел человека, чьи десны распухли до того, что он вытягивал куски толщиной в палец». Пигафетта рисовал примерно такую же картину.

Эль-Кано, болевший цингой во время первого плавания, скорее всего оказался ее жертвой и на этот раз — во всяком случае его недуг не был внезапным, поскольку он написал завещание за одиннадцать дней до своей смерти. Эль-Кано не выдержал постоянного перенапряжения сил — слишком большая ответственность лежала на нем, главном кормчем флотилии (особенно потому, что капитан-генерал не был сведущ в мореходстве), не говоря уже о том, что лишения и тяготы первого плавания подорвали его здоровье. Оба историка, и Эрреро, и Овьедо, утверждают, что Эль-Кано «был очень болен», кот да принял командование после смерти Лоайсы. И если в этих обстоятельствах Эль-Кано все же не передал свои новые обязанности тому, кто, согласно инструкции императора, должен был стать его преемником, это лишний раз показывает, как сильны были его воля и целеустремленность.

Став капитан-генералом, Эль-Кано начал с того, что назначил своего брата Мартина-Переса кормчим флагмана, а Альваро де Лоайсу, племянника покойного начальника флотилии, — главным контадором. Бустаменте, своего товарища по первому плаванию, которого он брал особой ко двору, Эль-Кано назначил контадором корабля, так как прежний контадор, баск Ортес де Переа, умер. Именно Ортесу де Переа продиктовал свое завещание Хуан-Себастьян 26 июля, когда флагманский корабль находился на один градус южнее экватора. Судя по этому документу, и Эль-Кано, и Переа были не слишком сильны в испанском языке: путаница в родах и неправильное употребление артиклей заставляют предположить, что для них обоих он не стал родным. Во вступительной части Переа заявляет, что Эль-Кано болен телом, но здрав духом. Засвидетельствовали завещание семь человек — все баски. Первым после Хуана-Себастьяна подписался Андрес де Горостьяга, уроженец Гетарии, как и Эль-Кано. Далее свои подписи поставили Мартин-Гарсия де Саркисано (казначей флотилии), Эрнандо де Гевара (зять Эль-Кано), Хоанес да Сабала, Андрес де Алече, Андрес де Урьярте (кормчий), Андрес де Урданета (паж Эль-Кано). Каким утешением в подобную минуту служило, наверное, для Эль-Кано присутствие стольких его земляков!

Вероятно, Переа немало намучился, пока составил этот документ, на который потребовалось четырнадцать полных листов — ведь писать приходилось в тесной каюте под скрип переборок и грохот волн за бортом, порой заглушавших голос Эль-Кано. Завещание кажется тем более удивительным, что диктовал его тяжелобольной человек. Длина и обстоятельность этого документа наводят на мысль, что он потребовал большой предварительной подготовки. В противном случае остается только изумляться умственным способностям человека, который в подобный час был способен припомнить каждую вещь в своем обширном гардеробе, длину каждой принадлежавшей ему штуки материи с точностью до четверти эла[175], каждую меру зерна и вина, каждую безделушку, предназначавшуюся для меновой торговли.

Последняя воля человека нередко является ключом к его внутреннему миру. Таково и завещание Хуана-Себастьяна. Из него следует, что при всем его внимании к материальным благам первенствовало для него все же духовное начало. Завещание, кроме того, показывает, как неразрывно он был связан со своим родным краем и со своей семьей. А также и то, что он был очень консервативен.

«In Dei nomine amen[176]. Я, Хуан-Себастьян Делькано[177], капитан, уроженец города Гетарии, больной телом, но здравый духом, зная, что смерть приходит ко всем людям, но час ее прихода неведом, и твердо веруя во все, во что верит и чему учит Святая Матерь Церковь, здесь изъявляю свою последнюю волю».

Этой фразой начинается длинная духовная; во вступительной части завещатель поручает свою душу богу и молит присноблаженную деву Марию предстательствовать за него перед ее сыном. Он желает, чтобы заупокойная месса и ежегодные панихиды по нему служились со всем благолепием, приличествующим человеку его сословия, в гетарийской церкви Сан-Сальвадор, где погребены его отец и многие предки. Затем его мысли обращаются к дням его юности, когда он, молодой капитан корабля, принимал участие в североафриканских кампаниях и своими глазами видел бедственное положение христиан, попавших в плен к маврам. Он оставляет шесть дукатов монашескому ордену, занимавшемуся выкупом таких пленников. Тут же он поясняет, что выполнение этого его распоряжения, как и многих других, зависит от выплаты «денег, которые должен ему король». Собственно говоря, все его денежные пожертвования были условными, и, как мы убедимся, ни одна из причитавшихся ему сумм так и не была выплачена. Следующее распоряжение религиозного характера заслуживает того, чтобы рассмотреть его здесь подробнее. Эль-Кано оставляет шесть дукатов тому, кто совершит за него паломничество к реликвии святой Вероники в Аликанте, так как сам он не смог выполнить данный когда-то обет поклониться ей.

Если Хуан-Себастьян был человеком слова в мирской жизни, то уж, обещав что-то богу и святым, он старался соблюдать свой обет со всей точностью. В каких только портах не довелось ему побывать, и все же он не забыл клятвы, данной в знойном Аликанте, где одни только пальмы чувствуют себя уютно, а соляные болота слепят нестерпимым блеском и на пристанях оседает каменная пыль от рассыпающихся скал.

Милях в двух к востоку от гавани дорога выводила к монастырю Санта-Фас, куда и намеревался совершить паломничество Эль-Кано. Там сберегался один из трех платков, которыми, согласно легенде, святая Вероника утирала лицо Христа на крестном пути. Реликвия эта была привезена в Аликанте из Рима в XV веке, и монастырь чрезвычайно дорожил своей «la sagrado reliquia de la Serenisima Faz»[178]. Церкви, где она хранилась, Эль-Кано завещает двадцать четыре дуката; доставить их туда и должен был паломник, которому, кроме того, надлежало — тут в Эль-Кано заговорил баск — взять у настоятеля и капитула монастыря расписку в их получении.

Длинный список пожертвований различным церквам и часовням в Гипускоа показывает, как любил Эль-Кано свой родной край. Далеко оттуда, в Тихом океане, чувствуя, что смерть близка, он вспоминает церквушки, где молился ребенком, куда совершал первые свои паломничества, уединенные храмы, освященные простодушной верой прихожан. Не забывает он и местных бедняков: он завещает раздать по платью из белого фриза тридцати бедным женщинам в окрестностях Гетарии.

Если не считать священников, которым предстоит служить по нем в Гетарии заупокойные мессы, первый человек, чье имя называется в завещании, — это Мария де Эрньяльде, мать его незаконного сына Доминго. Он оставляет ей сто золотых дукатов, «потому что она была юной девственницей, когда я познал ее». Эти деньги должны быть выплачены ей в течение двух лет после того, как завещание будет доставлено в Испанию.

Ранее уже говорилось о том, как Эль-Кано обеспечил свою незаконную дочь от Марии Видауретты. Девочку, как мы помним, должна была воспитывать его мать, но нам известно, что в Гетарию ее не привозили, — во всяком случае через восемь лет после смерти Эль-Кано его мать даже не знала о существовании этой своей внучки. Затем Эль-Кано вспоминает свою двоюродную сестру Изабеллу дель Пуэрто, которой он оставляет богатый наряд, а своим племянникам, Мартину и Доминго, завещает по двадцати дукатов каждому.

Указав различные суммы, которые ему остался должен король, — как жалованье, так и прибыль в счет его доли в снаряжении флотилии, — он затем перечисляет все принадлежащие ему вещи с тщанием, не только свидетельствующим о его баскском скопидомстве, но и заставляющим даже предположить, что из него мог бы выйти прекрасный нотариус. Он не забывает ничего: ни топоры (восемьсот штук, предназначавшиеся для меновой торговли), ни горшки, «большие и малые» (пятьдесят одна штука), половину которых он завещает отдать агенту армады. Эти предметы, список которых необыкновенно длинен, он оценивает в 50 962 мараведи. Но общая цифра не может удовлетворить хозяйственного баска. Он сообщает длину каждого куска сукна, каждой льняной или фризовой тряпки. Не пропущена даже ни одна стопа бумаги. Если бы мы полностью привели текст завещания Эль-Кано, нам пришлось бы львиную долю времени потратить на статьи вроде: «Девять кусков тонкой парусины — 14 элов, 16 ¼ эла, 13 элов, 11 элов, 12 элов, 10 ¾ эла, 13 ½ эла, 13 элов, 13 элов… Две штуки грубой парусины — 40 и 45 элов, а вместе 85 элов.»

В наши дни поведение этого человека, равно способного как на самые дерзновенные замыслы, так и на мелочную скаредность, соблазнительно было бы определить с помощью модного словечка «раздвоенность». Однако все, что нам известно о жизни Эль-Кано, позволяет сделать только один вывод: хотя его характеру и была присуща некоторая противоречивость, он оставался удивительно цельной, гармоничной натурой. Подлинно широкий ум наряду с высокими и славными замыслами может быть занят и житейскими мелочами. Известно, что Магеллан, подготавливая величайшее предприятие, какое только знает история мореплавания, однажды лично наблюдал за погрузкой провианта и тщательно проверял каждый ящик и бочонок.

Склонность Эль-Кано к франтовству, о которой свидетельствует его завещание, указывает на известное тщеславие. Его атласные колеты, подбитые серебряной парчой, плащи из тонкого валенсийского сукна, отделанные золотым галуном штаны, девятнадцать рубашек и другая одежда составляют список, содержащий свыше сорока пунктов. А в этот перечень еще не включены чулки. Когда же дело доходит до этих последних, начинает казаться, что завещание писала въедливая старая дева: Эль-Кано ни разу не забывает упомянуть, какая пара новая, а какая уже ношеная.

Однако внимание, которое он уделяет судьбе своей одежды, в значительной мере отражает его доброе отношение к тем, кому он ее оставляет. Первым в связи с распределением своего гардероба он упоминает астронома и кормчего Андреса де Сан-Мартина, который во время первого плавания к Молуккским островам одолжил Хуану-Себастьяну два своих навигационных трактата. Одним из них — таблицами Иоганна Мюллера — Эль-Кано постоянно пользовался на «Виктории»; и тут мы вновь убеждаемся в его щепетильной честности: эти трактаты он приказывает вернуть Сан-Мартину, если вдруг окажется, что последний жив, а не погиб, как предполагали, во время резни на Себу. Сан-Мартин, кроме того, должен получить три куска «цветного лондонского сукна» на платье. Паж Эль-Кано Андрес де Урданета получает колет из тафты; затем следует племянник Эль-Кано Эстеван, которому он оставляет три пары штанов; его брату Мартину-Пересу предназначаются лучшие из его курток — зеленые кожаные, колет из бомбазина и пестрый плащ. Хуан-Себастьян вообще очень заботился о Мартине Пересе: приняв командование над флагманской каравеллой, он сразу же назначил своего брата ее кормчим; однако, памятуя о смерти многих своих товарищей по плаванию, Эль-Кано добавляет в завещании: «Если он и остальные его братья будут живы, вся другая моя одежда должна быть поделена поровну между всеми четырьмя».

Затем наступает очередь двух его друзей-басков, участников экспедиции, одолживших деньги Мартину-Пересу: первому должны быть возвращены его четыре с половиной дуката, а второму — два дуката; выплатить их следует из доли Эль-Кано в товарах, предназначенных для меновой торговли. Тут он возвращается к своему племяннику, завещая ему тех же товаров на сорок дукатов, и просит командора Лоайсу присмотреть, чтобы эта его воля была выполнена. (Выполнена она, разумеется, не была, ибо, как нам известно, Лоайса умер через четыре дня после составления этого завещания, а Эсте-ван пережил дядю всего на месяц.) Урданета и Эрнандо де Гевара должны получить часть мяса и муки, принадлежащих Эль-Кано, арробу (1172 килограмма) оливкового масла, вяленых угрей и тридцать сыров. Они должны делиться этим со своими сотрапезниками. Капитан-генералу Лоайсе он оставляет десять сыров. (Эти распоряжения странно противоречат сообщению о том, что умирающему Лоайсе в качестве очистительного могли предложить только крысу.) Эль-Кано педантично указывает, что Мартин-Перес должен разделить один из принадлежащих ему бочонков белого вина с другим его братом — Очоа. Однако вторым бочонком Мартин-Перес может распоряжаться по своему усмотрению. Еще один его друг-баск получает цветной шнур и подкладку «для штанов, которые я ему оставляю». Не забыт и капеллан: ему завещаются по полмеры муки, кукурузы и оливкового масла, а также две рубашки.

Любопытно, что Бустаменте — тот самый Бустаменте, которого он взял с собой ко двору, когда ему было предписано привез!и с собой туда только двух человек, и которого он недавно назначил контадором флагманского корабля, — не упоминается в завещании ни разу, там говорится только о «цирюльнике», получающем пол-арробы масла — хотя этот дар не так уж мал, он все же не идет ни в какое сравнение с тем, что было завещано друзьям Эль-Кано.

Покончив со второстепенными статьями, Эль-Кано переходит к главному. Наследником остального своего имущества он назначает Доминго де Эль-Кано, своего сына от Марии де Эрньяльде; однако мать Эль-Кано, донья Каталина дель Пуэрто, получает право пользоваться этим имуществом пожизненно или сколько пожелает.

«А если по воле божьей указанный Доминго умрет при жизни моей госпожи матери, то ни его матери и никаким другим его родственникам не дозволено будет распоряжаться его наследством, а право это принадлежит только моей госпоже матери».

Эль-Кано объявляет, что в случае, если его сын умрет, не оставив потомства, наследство должно перейти к его дочери. Свою мать, донью Каталину, он назначает ее опекуншей и прямо указывает, что его братья не должны иметь никакого касательства к управлению наследством его дочери; он поручает это своей «госпоже матери». Он просит донью Каталину присмотреть, чтобы эта его воля была выполнена, но при условии, что его дочь будет во всем слушаться его душеприказчиков.

Центральное место, которое донья Каталина занимает в завещании Эль-Кано, указывает, что она была незаурядной женщиной, наделенной исключительной силой воли — подтверждение этому мы находим в том упорстве, с каким она добивалась от фискальных властей выплаты сумм, причитавшихся ее сыну. Однако заботливость Эль-Кано по отношению к донье Каталине показывает, что он любил мать, а не просто считал ее практичной и деловой женщиной, способной воспитать двух его незаконных детей, о существовании которых она даже не подозревала. Не забыв, что она дала и ему, и его братьям деньги на покупку доли в грузе экспедиции, и по горькому опыту зная, как часто казначейство задерживает такие выплаты, Эль-Кано разрешает матери взять сто дукатов из имеющихся наличных денег, не отчитываясь в них перед остальными душеприказчиками. И снова, как в случае с «юной девственницей», которую он обесчестил, с астрономом Сан-Мартином, одолжившим ему книги, и с двумя друзьями — кредиторами его брата, здесь находит выражение щепетильность, свойственная Эль-Кано.

В случае, если и его дочь, унаследовав его имущество, умрет бездетной, оно должно перейти к его брату Мартину-Пересу. Мартин-Перес назначается одним из душеприказчиков Эль-Кано, чьи имена перечисляются в следующем порядке: командор Лоайса, донья Каталина дель Пуэрто, Мартин-Перес, Родриго де Гайнса, Сантьяго де Гевара, Мартин де Уркьола, Доминго-Мартинес де Горостьяга (уроженец Гетарии).

Некоторые авторы клеймили Хуана-Себастьяна за предательство по отношению к Магеллану. Но можно задать вопрос: а способен ли был человек, подобный Магеллану, завоевать преданность такого крайнего индивидуалиста, как Эль-Кано? Лоайсе же он был верен с начала и до конца: в предпоследнем пункте своего завещания Эль-Кано просит капитан-генерала блюсти его интересы «при дворе его величества» и говорит, что во всем уповает на Лоайсу. Человек, который так относится к своему начальнику, не мог быть мятежником по натуре.

В заключение своего завещания он назначает опекунов своим детям. Их он вверяет попечению доньи Каталины, своего брата Доминго (священника в Гетарии), Доминго-Мартинеса де Горостьяги и Родриго де Гайнсы. Он просит их позаботиться о его сыне и о безымянной дочери и сделать все для их благополучия. И дважды повторяет эту просьбу. Хуан-Себастьян не был женат, он не имел детей, рожденных в браке, и все же он был настоящим семьянином.

Приближается последняя минута жизни Эль-Кано. В тесной каюте у койки умирающего собрались его брат Мартин-Перес, преданный паж Андрес де Урданета и друзья-баски, засвидетельствовавшие его завещание. Дрожащее пламя свечей отбрасывает неверный свет на их бледные, изможденные лица, омраченные горем. Урданета, опустившись на колени рядом с койкой, одной рукой поддерживает своего господина. У изголовья стоит капеллан, не сводя с умирающего внимательного взгляда. Вот он поднял руку, и все остальные падают на колени:

«Absolve que sumus Domine, animam famuli tul Juan Sebastian»[179].

«Понедельник 6 августа. Falleció el magnifico Señor Juan Sebastian de Elcano»[180].

Так сообщает Урданета в своем дневнике о смерти великого мореплавателя. Разительный контраст с этой горестной записью о кончине любимого и почитаемого начальника представляет лаконичное заявление матроса Хуана де Масуэкоса о том, что он «присутствовал при смерти Эль-Кано и помогал выбрасывать его тело за борт». Моряки обычно не склонны к словоизлияниям (даже их фольклор отличается известной суховатостью), и нам самим придется вообразить, как именно все это происходило в тот день среди безграничных просторов Тихого океана, в девяти градусах к северу от экватора и примерно в трехстах пятидесяти лигах к востоку от Марианских островов. Четыре человека по сигналу нового капитан-генерала поднимают доску с грузом, к которой привязано завернутое в саван тело Хуана-Себастьяна. Доска наклоняется над фальшбортом, капеллан, читающий молитву, осеняет покойника крестом, раздается всплеск, заглушающий голос священника, и моряки поднимают склоненные головы.

Обширны воды моря,

И дно его от взгляда скрыто.

Никто никогда не узнает точно, где покоятся останки героического сына Гетарии…

* * *

Тот факт, что Эль-Кано и многие другие участники экспедиции умерли вскоре после смерти Лоайсы, послужил основанием для расследования, которое было проведено[181], когда в Испанию вернулся вышеупомянутый матрос Хуан де Масуэкос. Его спросили, не говорили ли на корабле, что Лоайса был отравлен. Ведь казначей, главный контадор (племянник Лоайсы), Ортес де Переа (писавший под диктовку Эль-Кано его завещание), кормчий Мартин-Перес (брат Эль-Кано) — все люди, занимавшие в экспедиции высокое положение, как и Эль-Кано, обедали тогда у Лоайсы и умерли вскоре после этого. Масуэкос ответил, что таких разговоров не было.

Как и Магеллан, Эль-Кано не извлек никаких личных выгод из своего подвига — ни он, ни его наследники не получили ни одной из обещанных наград, и в обоих случаях наследникам пришлось начать тяжбу в надежде получить суммы, указанные в королевских соглашениях. Сын Магеллана умер в младенчестве, как, по-видимому, и сын Эль-Кано, — во всяком случае, когда мать мальчика Мария де Эрньяльде подала прошение о выплате ей суммы, названной в завещании Эль-Кано, ее сын Доминго в этом прошении упомянут не был.

Трое братьев Эль-Кано умерли во время второго плавания к Молуккам, как и племянник Магеллана во время первого путешествия. Эрнандо де Бустаменте, любимый товарищ Эль-Кано, после смерти Хуана-Себастьяна обманул его доверие, перейдя на сторону португальцев. (По мнению историка Баррума, Бустаменте даже дал показания, поддерживавшие утверждение португальцев, будто за два года до этого, выступая перед смешанной комиссией в Бадахосе, Эль-Кано фальсифицировал факты, чтобы придать вес испанским притязаниям на Молуккские острова.) Точно так же Магеллан ошибся в своем ближайшем друге Дуарте Барбозе, который после смерти Магеллана на Матане подверг жестокому обращению его преданного слугу и толмача Энрике. В один день и час с Эль-Кано умер и новый назначенный им главный контадор Альваро де Лоайса (лишь на семь дней пережив своего дядю, капитан-генерала Гарсию-Хофре де Лоайсу). Всего через четыре дня после смерти Магеллана один из двух его преемников, Дуарте Барбоза, погиб от руки местных жителей. Сколько сходства можно обнаружить в двух классических путешествиях, совершавшихся примерно по одному маршруту!

Когда Эль-Кано умер, команда, по словам Урданеты, «была совсем измучена тяжкой работой и лишениями, пока мы, находясь на 14 или 15° с. ш., искали Сипангу[182].

Люди настолько обессилели из-за работы у помп, ярости моря, скудной пищи и болезней, что каждый день кто-нибудь умирал. Поэтому мы согласились как можно прямее идти к Малуко». Эль-Кано же до самой смерти лелеял дерзкий замысел: он хотел осуществить то, что еще не удавалось никому — воплотить в жизнь мечту Колумба. Он хотел первым достичь берегов Дальнего Востока с запада. И он действительно собирался добраться до Японии, а потом уже плыть к Молуккским островам. (Весьма вероятно, что Лоайса, пересекая Тихий океан западнее Магеллана, выбрал такой путь по настоянию своего главного кормчего.)

«Я уверен, что, будь Хуан-Себастьян де Эль-Кано жив, мы не добрались бы до Ладронских островов так скоро, потому что он с самого начала намерен был разыскивать Сипангу». Хотя Урданета и был учеником великого мореплавателя, эти его слова ясно показывают, что он считал замысел Эль-Кано слишком рискованным. Однако «Plus ultra»[183], знаменитый девиз Карла V, государя, на службе которого Эль-Кано совершил два своих исторических плавания, мог бы быть и девизом самого Хуана-Себастьяна. Дерзание человека — первого кругосветного мореплавателя — было беспредельным.

Хронология

1487 г. — примерная дата рождения Хуана-Себастьяна де Эль-Кано

1509 г. — служит во флоте, перевозящем войска в Северную Африку во время похода Сиснероса

1510 г. или позже — капитан на собственном корабле; нарушая закон, продает корабль иностранцам

1518 г. — назначается штурманом на каравеллу «Консепсьон» во флотилии Магеллана

1519 г., 9 августа — дает показания в пользу Магеллана на дознании в Севилье

10 августа — вместе с флотилией уходит из Севильи в Сан-Лукар-де-Баррамеда

20 сентября — отправляется из Испании на Молуккские острова

26 сентября — стоянка на Тенерифе, во время которой Эль-Кано надзирает за погрузкой припасов на «Консепсьон»

20 ноября — пересекает экватор

13 декабря — прибывает в бухту Санта-Люсию (Рио-де-Жанейро)

1520 г., 12 января — прибывает в устье реки Солис (Ла-Плата)

31 марта — достигает бухты Сан-Хулиан

2 апреля — принимает участие в мятеже; Кесада назначает его капитаном «Сан-Антонио»

7 апреля — казнь Гаспара де Кесады

24 августа — покидает бухту Сан-Хулиан; Эль-Кано снова штурман «Консепсьона»

26 августа — добирается до реки Санта-Крус

21 октября — достигает входа в [Магелланов] пролив

25 октября — начинает плавание по проливу

28 ноября — «Тринидад», «Консепсьон» и «Виктория» выходят в Тихий океан

1521 г., 6 марта — корабли достигают Ладронских [Марианских] островов

28 марта — корабли прибывают на остров Масава (Филиппины) 7 апреля — прибывают в Себу

27 апреля — смерть Магеллана на Матане

1 мая — гибель на Себу Жуана Серрана, капитана «Консепсьона»

2 мая — сожжение корабля Эль-Кано «Консепсьон»; Эль-Кано переходит на «Викторию»

9 июля — достигает Борнео

8 ноября — «Тринидад» и «Виктория» (под командой Эль-Кано) достигают острова Тидоре (Молуккские острова)

21 декабря — «Виктория» одна уходит в Испанию под командой Эль-Кано

1522 г., 25 января — покидает Омбай

8 февраля — покидает Тимор

18 марта — открывает остров Амстердам

19 мая — огибает мыс Доброй Надежды

10 июля (истинная дата) — прибывает на острова Зеленого Мыса

4 сентября — оказывается в виду мыса Сан-Висенти

7 сентября — приходит в Сан-Лукар; Эль-Кано пишет императору

8 сентября — бросает якорь в Севилье

9 сентября — Эль-Кано с восемнадцатью участниками экспедиции во исполнение обета отправляется в церковь Санта Мария де ла Витория в Триане и в часовню Санта Мария де Антигуа в Севильском соборе

13 сентября — Карл V отвечает на письмо Эль-Кано Конец сентября — Эль-Кано, кормчий Альбо и Эрнандо де Буста-менте приезжают ко двору в Вальядолид

18 октября — Эль-Кано и два его спутника дают показания королевской комиссии относительно экспедиции Магеллана

1523 г., 23 января — Карл V издает указ о ежегодной пенсии Эль-Кано

20 мая — Карл V жалует Эль-Кано герб

1524 г., 11 апреля — 1 июня — Эль-Кано участвует как представитель Кастилии на заседаниях смешанной комиссии в Бадахосе, где разбирается вопрос о правах на Молукки

23 мая — допрос в Бадахосе шестнадцати участников экспедиции Магеллана

1 июня — Эль-Кано представляет краткую сводку испанских претензий и карту, обосновывающую права Испании на Молукки

1525 г., 15 апреля — Карл V отдает распоряжение, чтобы обещанная Эль-Кано ежегодная пенсия была выплачена только после его возвращения из второго плавания к Молуккам Апрель — Эль-Кано надзирает в Португалете за снаряжением четырех кораблей, предназначенных для экспедиции Лоайсы к Молуккским островам

13 мая — император подписывает инструкцию, согласно которой Эль-Кано назначается преемником Лоайсы в случае смерти последнего

Июль — Эль-Кано приводит свои четыре каравеллы в Ла-Корунью

24 июля — Эль-Кано в качестве главного кормчего флотилии и капитана каравеллы «Санти-Спиритус» отбывает из Ла-Коруньи с флотилией Лоайсы

2 августа — флотилия прибывает на остров Гомеру (Канарские острова); Эль-Кано рекомендует Лоайсе маршрут для плавания к Магелланову проливу

14 августа — флотилия покидает Гомеру

12 октября — флотилия пересекает экватор

20 октября — заходит на остров Аннобо

31 октября — флотилия покидает Аннобон

26 декабря — флагман во время бури теряет остальные корабли; Эль-Кано берет на себя командование флотилией

1526 г., 12 января — Эль-Кано на «Санти-Спиритусе» приходит в устье реки Санта Крус

14 января — Эль-Кано принимает за пролив эстуарий какой-то реки; к концу дня находит вход в пролив

24 января — бросает якорь у мыса Одиннадцати Тысяч Дев; во время бури корабль Эль-Кано гибнет; он переходит на «Анунсиаду»

25 января — флагман, сильно поврежденный, присоединяется к флотилии; благодаря помощи Эль-Кано корабль остается на плаву

26 января — Эль-Кано переходит на «Парраль»

Между 25 января и 14 февраля — «Сан-Лесмес» достигает 54° 50′ ю. ш.

9 февраля — «Сан-Габриэль» и «Анунсиада» дезертируют

11 февраля — флотилия уходит в устье реки Санта-Крус для ремонта флагмана

17 февраля — флотилия приходит в устье Санта-Крус

23 или 29 марта — покидает устье реки Санта-Крус

8 апреля — вновь входит в пролив

18 апреля — бросает якорь в бухте Сан-Хорхе

25 апреля — уходит оттуда

2 мая — останавливается в заливе Сан-Хуан-де-Порталина

14 мая — уходит оттуда

26 мая — флотилия достигает мыса Десеадо

2 июня — буря рассеивает флотилию

26 июля — флагман пересекает экватор; Эль-Кано составляет завещание

30 июля — смерть Лоайсы; Эль-Кано становится капитан-генералом; назначает своего брата Мартина-Переса кормчим флагмана

1526 г., 6 августа — смерть Эль-Кано на флагманском корабле «Санта-Мария-де-ла-Виктория»

Приложение А

Оставшиеся в живых участники экспедиции Магеллана, которые вернулись в Севилью на Виктории»

Тридцать четыре человека, плывшие на «Виктории» (в том числе четыре индийца, взятых с Молуккских островов), в конце концов добрались до Севильи. Однако тринадцать человек из команды были арестованы португальцами на островах Зеленого Мыса (двенадцать из них были потом освобождены). Таким образом, на «Виктории» в Севилью вернулось только двадцать два человека — восемнадцать из них впервые в истории объехали земной шар. Имена этих восемнадцати европейцев таковы:

1. Хуан-Себастьян де Эль-Кано из Гетарии. Штурман «Консепсьона», вернулся капитаном «Виктории». Когда он завербовался в экспедицию Магеллана, ему было тридцать два года. Участвовал в работе Бадахосской комиссии (1524). Умер в должности капитан-генерала экспедиции Лоайсы (1526).

2. Франсиско Альбо, кормчий из Ахио. Боцман «Тринидада», вернулся кормчим «Виктории». Вел журнал плавания. Жил в Родасе.

3. Мигель Родас. Боцман «Виктории». Позже стал штурманом. Родом из Родаса, жил в Севилье. Завербовался в экспедицию в возрасте примерно тридцати лет. Был свидетелем в Бадахосе (1524).

4. Хуан де Акурьо из Бермео. Боцман «Консепсьона». Завербовался в экспедицию в возрасте двадцати семи лет. Был свидетелем в Бадахосе (1524).

5. Антонио Пигафетта из Виченцы. Сверхштатный участник экспедиции «Тринидад». Ему принадлежит наиболее полное описание плавания.

6. Васко Гомиш Гальего. Португалец из Байоны в Галисии. Матрос на «Тринидаде». Сын кормчего «Виктории», который умер во время плавания. Некоторые исследователи считают его автором «Дневника португальца, спутника Дуарте Барбозы». Был свидетелем в Бадахосе (1524).

7. Эрнандо де Бустаменте из Мериды или Алькантары. Цирюльник на «Консепсьоне». Переведен на «Викторию». Завербовался в экспедицию Магеллана в возрасте двадцати пяти лет. Сопровождал Эль-Кано в Вальядолид (1522). Был свидетелем в Бадахосе (1524). Участвовал в экспедиции Лоайсы в качестве казначея (1525). В 1528 году, находясь с флотилией на Молукках, был арестован за серьезные нарушения служебного долга. Вскоре после этого умер на португальском корабле.

8. Николай Грек из Неаполя. Старший матрос на «Виктории». Завербовался примерно в возрасте двадцати семи лет. Был свидетелем в Бадахосе (1524). В 1537 году жил в Севилье.

9. Мигель Санчес де Родас. Старший матрос на «Виктории». Был свидетелем в Бадахосе (1524).

10. Ганс (Айрес) из Аахена. Канонир на «Виктории». Отплыл из Ла-Коруньи в 1525 году с экспедицией Лоайсы, в которой Эль-Кано командовал кораблем «Санти-Спиритус».

11. Антонио Эрнандес Кальменеро из Уэльвы. Старший матрос на «Тринидаде». Завербовался в возрасте примерно сорока пяти лет. Был свидетелем в Бадахосе (1524).

12. Мартин де Юдисибус из Саоны. Главный баталер на «Консепсьоне».

13. Хуан де Сантандрес из Куэрты. Матрос на «Тринидаде».

14. Франсишку Родригиш из Севильи. Португалец. Старший матрос на «Консепсьоне». Завербовался в возрасте тридцати пяти лет. Был свидетелем в Бадахосе (1524).

15. Хуан Родригес, уроженец Мальорки, хотя сам он называл себя уроженцем Уэльвы. Старший матрос на «Консепсьоне». Завербовался в возрасте двадцати двух лет.

16. Диего Кармона из Байоны в Галисии. Старший матрос на «Виктории». Был свидетелем в Бадахосе (1524).

17. Хуан де Аратья из Бильбао. Матрос на «Виктории». Завербовался в возрасте пятнадцати лет. Был свидетелем в Бадахосе (1524).

18. Хуан де Сибулета из Баракальдо. Юнга на «Виктории». Завербовался в возрасте примерно четырнадцати лет. Самый младший участник экспедиции. Был свидетелем в Бадахосе (1524).

Моряки с «Виктории», взятые в плен португальцами на островах Зеленого Мыса и освобожденные спустя пять месяцев

1. Маэстро Педро. Завербовался на Тенерифе. Сверхштатный участник экспедиции («Сантьяго»).

2. Ричард де Фодис из Нормандии. Плотник. «Сантьяго». Был свидетелем в Бадахосе (1524). Неграмотный.

3. Симон из Бургоса. Португалец. Сверхштатный участник экспедиции, слуга капитана Мендосы на «Виктории». (Выдавал себя за уроженца Бургоса. В 1523 году жил в Сьюдад-Родриго.)

4. Хуан Мартин из Агилар-де-Кампо. Сверхштатный участник экспедиции, слуга капитана Мендосы на «Виктории». Завербовался в возрасте примерно двадцати пяти лет. Был свидетелем в Бадахосе (1524).

5. Мартин Мендес из Севильи. Контадор «Вякюрии», В 1525 году участвовал в экспедиции Себастьяна Кабота в Южную Америку.

6. Ролдан де Арготе из Брюгге. Канонир на «Консепсьоне». Участвовал в 1525 году в экспедиции Лоайсы, в которой Эль-Кано командовал каравеллой «Санти-Спиритус».

7. Гомес Эрнандес из Уэльвы. Старший матрос на «Консепсьоне». Завербовался в возрасте примерно двадцати двух лет. Был свидетелем в Бадахосе (1524).

8. Окасио Алонсо из Больулоса. Старший матрос на «Сантьяго». Завербовался в возрасте тридцати лет. Был свидетелем в Бадахосе (1524).

9. Педро де Толоса из Толосы в Гипускоа. Матрос на «Виктории». Был свидетелем в Бадахосе (1524).

10. Фелипе де Родас из Родаса. Старший матрос на «Виктории».

11. Педро де Чиндарса из Бермео. Юнга на «Консепсьоне». Завербовался в возрасте пятнадцати лет.

12. Баскито Гальего.

13. Мануэль, индиец.

К числу тех, кто первым объехал вокруг земного шара, следует отнести пятерых уцелевших членов команды злополучного «Тринидада», хотя они и вернулись в Европу лишь много времени спустя.

1. Гонсало Гомес де Эспиноса из Эспиноса-де-лос-Моятерос. Главный альгвасил флотилии («Тринидад»).

2. Хинес де Мафра из Хереса. Старший матрос («Тринидад»). Описал плавание.

3. Леон Цанкальдо из Савоны. Старший матрос («Тринидад»). Многие считают его автором «Дневника генуэзского кормчего».

4. Ганс Варг («Маэстре Анс»). Немец. Главный канонир «Консепсьона», затем был переведен на «Тринидад». В Лиссабоне, куда он прибыл с Эспиносой и Хинесом де Мафрой, был вместе с ними немедленно брошен в тюрьму, где и умер.

5. Хуан Родригес («Глухой») из Севильи. Старший матрос на «Консепсьоне», был переведен на «Тринидад» и попал в плен к португальцам на Молуккских островах. В 1525 году оказался в Лиссабоне.

Приложение Б

Допрос Эль-Кано, кормчего Альбо и Бустаменте в Вальядолиде 18 октября 1522 года[184]

18 октября 1522 года Хуану-Себастьяну де Эль-Кано, Франсиско Альбо и Эрнандо де Бустаменте в присутствии алькальда Вальядолида были заданы следующие вопросы:

1. В чем была причина разногласий между Магелланом и Картахеной, а также другими офицерами флотилии?

2. Почему Магеллан приказал схватить и убить Мендосу и действительно ли он подкупил альгвасила Эспиносу, чтобы тот это сделал?

3. Почему Магеллан оставил на берегу Хуана де Картахену и священника и вынес приговор Кесаде и другим?

4. Не вынес ли Магеллан эти приговоры для того, чтобы заменить кастильцев своими родственниками и другими португальцами?

5. Почему Магеллан провел столько времени в разных бухтах на стоянках, из которых одна длилась даже восемь-девять месяцев, истощая, таким образом, запасы провианта и теряя время напрасно?

6. Если на стоянках он мог так легко получать золото, выменивая за один топор золота на десять — двенадцать песо[185], а за кусок железа — на три-четыре песо, то почему он не использовал для обмена товары армады? И почему он не выменял значительного количества золота, заодно избавившись от части дешевых безделушек, которые они везли столь много?

7. Поступали ли они согласно закону, когда захватывали китайские джонки с товарами?

8. Говорят, что в одной из захваченных ими джонок находился местный правитель, который был освобожден за выкуп, состоявший из золотых украшений, золотых ожерелий и золотых слитков и врученный Карвалью и другим лицам. Почему никаких этих предметов не оказалось на «Виктории» и относительно них не было представлено никакого отчета?

9. Каким образом велись торговые сделки и все ли они точно заносились в корабельные книги?

10. Если гвоздика взвешивалась при покупке и взвешивалась правильно, то каким образом получилось такое значительное уменьшение веса по сравнению с 600 кинталами, показанными в корабельной книге сразу же после приобретения гвоздики?

11. Какое количество гвоздики они скрыли на островах Зеленого Мыса, или где-нибудь еще во время плавания, или в Сан-Лукаре, или на пути вверх по реке к Севилье, или при выгрузке?

12. Если Магеллан был убит туземцами, то почему некоторые из тех, кто вернулся на «Виктории», говорят, что он был убит при других обстоятельствах?

13. Некоторые из вернувшихся на этом корабле говорили, что те, кто остался с Магелланом, когда он был убит на Матане, могли бы спастись. Если это так, то почему они остались там на свою погибель и кто это был?

Ответы дль-Кано на дознании 18 октября 1522 года

Три свидетеля содержались отдельно и допрашивались поодиночке. Эль-Кано, дававший показания первым, ответил следующее:

1. Что Хуан де Картахена, веедор (инспектор флотилии), королевским приказом был уполномочен совместно с Магелланом командовать флотилией, и поэтому все решения они должны были принимать совместно, но что Магеллан ни разу не спрашивал совета у инспектора. Что когда они стояли вблизи берегов Гвинеи, Магеллан объявил, будто ничего не знает о таком приказе. И в тот же день, продолжал Эль-Кано, Магеллан лишил Картахену командования его кораблем и должности инспектора. Он хотел тогда же высадить его на берег в Гвинее, но воздержался от этого по просьбе других капитанов. И передал Картахену под охрану Кесаде[186]. Капитаном «Сан Антонио» он вместо Картахены назначил своего родственника Мескиту. Позже, когда Магеллан оставил Картахену и священника на патагонском берегу, другие капитаны просили Магеллана советоваться с ними и сообщать им избранный курс. Они также просили его не оставаться на стоянке всю зиму, ибо тогда будет израсходован весь провиант. И они уговорили его уйти в такие места, где было бы не так холодно.

Эль-Кано показал, что все другие капитаны, а также матросы боялись, что Магеллан арестует их, воспользовавшись тем, что на кораблях армады было много португальцев и других иностранцев. Что капитаны Картахена и Кесада просили Эль-Кано, как штурмана, остаться верным королевским приказам и помочь им выполнить инструкции короля. Что он, Эль-Кано, сказал, что будет повиноваться их распоряжениям и готов выполнять приказы короля. Что капитаны Картахена и Кесада приказали Эль-Кано и другим членам экипажа отправиться на шлюпке в «Сан-Антонио» и захватить Мескиту, чтобы во флотилии не начался мятеж. Магеллану должна была быть представлена петиция с просьбой перед принятием решений советоваться со своими офицерами. Эль-Кано заявил, что Магеллан сказал, что не намерен соглашаться на эту просьбу, а также не намерен выполнять инструкции, данные ему его величеством.

2. Что схватить капитана Мендосу Магеллан приказал из-за петиции. Что Магеллан послал пять человек во главе с Эспиносой арестовать Мендосу. Что Эспиноса ударил Мендосу кинжалом и убил его. И что Магеллан дал за это Эспиносе двенадцать дукатов и шесть дукатов остальным, кто в этом участвовал.

(Эль-Кано спросили, откуда ему известно все вышеизложенное, и он ответил, что видел все своими глазами и присутствовал при том, как это случилось[187].)

3. Что причина, по которой Картахена и священник были оставлены на берегу Патагонии, а Кесада и Мендоса убиты, уже изложена в его ответе на первый вопрос — это было сделано для того, чтобы Магеллан мог назначить капитаном Мескиту и Дуарте Барбозу. А также потому, что Магеллан сказал, что испанские капитаны подбивали команду на мятеж и подали ему вышеупомянутую петицию. Что Дуарте Барбоза и Мескита постоянно уговаривали Магеллана передать командование и над остальными кораблями португальцам, чтобы вся флотилия оказалась под полным его контролем.

4. Что это уже сказано в предыдущих его ответах.

5. Что Магеллан хотел сделать своих родственников капитанами и заставить всю флотилию беспрекословно ему повиноваться.

6. Что Магеллан приказал, чтобы на островах, где есть золото, никто под страхом смерти не смел его выменивать или брать, потому что он хотел сделать вид, будто золото они совсем не ценят. Что после смерти адмирала они бежали с острова, где туземцы убили двадцать семь их товарищей и трех капитанов из-за предательства раба, принадлежавшего Магеллану. И что они отправились на другие острова, где золота не было. Что раб предал их потому, что Дуарте Барбоза назвал его собакой.

7. Что товары на джонках из Китая состояли из бумажных и шелковых материй, топоров, ножей и фарфора и что все, что добывали капитаны его величества, заносилось в книгу контадора флотилии.

8. Что он, Эль-Кано, слышал, что матросы на кораблях говорили, будто Жоан Карвалью получил выкуп золотом от правителя в одной из джонок, но что он, Эль-Кано, не знает, что получил Карвалыо и что вообще произошло, так как он в это время был на Борнео.

9. Что все заносилось в книгу контадора с того времени, как он, Эль-Кано, стал капитаном. И в этом он готов полностью отчитаться. Но о том, что происходило прежде, он ничего не знает. Что Магеллан и Карвалыо каждый в свое время поступали по своему усмотрению и что после смерти Магеллана Карвалыо делал что хотел. Что потом они решили положить конец бесчинствам Карвалью и лишили его командования за ущерб, который он нанес интересам его величества. Что после этого они избрали капитаном[188] этого самого свидетеля (Эль-Кано. — М. М.) и что он выбрал путь к Молуккам, руководствуясь книгами Regimentos[189]. Что Магеллан и Карвалью не сообщали этого курса, хотя свидетель как кормчий своего корабля просил их об этом.

10. Что они получали гвоздику по весу от мавров и что взвешена она была хорошо, и что они сами хорошо умели это делать. И что он доставил этот груз в Севилью, чтобы чиновники его величества могли сравнить вес груза по прибытии с тем, который был занесен в книгу контадора, когда они этот груз получали.

В ответ на вопрос, каким образом они привезли меньше, чем было показано в корабельной книге, Эль-Кано сказал, что они получали гвоздику свежей прямо с дерева и что за долгое время плавания она высохла и стала легче. Что доставлена она сухой и в хорошем состоянии и что с его корабля «Виктории» они сняли только три кинтала на островах Зеленого Мыса, чтобы купить провиант, который у них кончился.

11. Что частично ответ на этот вопрос содержится в его ответе на предыдущий. И что больше нигде они не выгружали гвоздику на пути в Севилью, ни днем ни ночью.

12. Что Магеллан предпринял военный поход на Матан и предал огню жилища, чтобы вынудить правителя Матана стать вассалом правителя Себу, а также потому, что правитель Матана не прислал Магеллану дань — меру риса и козу. Туземцы убили Магеллана и еще семь человек, а двадцать семь человек было ранено.

13. Что он, Эль-Кано, этого не знает, так как был тогда болен и его там не было. Но те, кто там был, расскажут, что им об этом известно.

Эль-Кано было предложено заявить обо всем, что во время плавания делалось противного интересам его величества и в ущерб его собственности.

Он ответил, что при жизни Магеллана он, Эль-Кано, ничего не осмеливался записывать. Что после того, как его избрали капитаном и казначеем, записывались все сделки до единой. Что его ответы на предыдущие вопросы показывают, что сделал Магеллан противного интересам его величества и во вред его армаде и что Магеллан бросил армаду на произвол судьбы. Что он раздавал штуки материи, собственность его величества. Что он, Эль-Кано, не знает, заносилось ли это в книги. Что он видел, как на Борнео Карвалыо посылал со своим родственником выкуп за своего сына из товаров его величества. Что эти два родственника Карвалью остались там.

Что когда они сменили Карвалыо, выяснилось еще много его проступков. Что потом он, Эль-Кано, стал капитаном и казначеем и готов отчитаться во всем, что им было сделано. И что если он поступал неправильно, свидетели об этом скажут. Что это все, что он знает, в чем и ставит свою подпись:

Капитан Хуан-Себастьян Делькано

Приложение В

Письмо-указ императора Карла V, которым Хуан-Себастьян Эль-Кано освобождается от наказания за продажу корабля иноземцам

«Понеже вы, Хуан-Себастьян Делькано, капитан корабля «Виктория», одного из пяти, каковые мы послали на поиски Островов Пряностей, уведомили нас, что вы, владея кораблем в двести тонн, служили нам в Леванте и в Африке и что, поскольку жалованье, полагавшееся вам за означенную службу, выплачено не было, вы взяли заимообразно некоторые деньги у купцов, подданных герцога Савойского, а затем, будучи не в состоянии возвратить им долг, продали им означенный корабль, и понеже согласно законам и установлениям наших королевств вам не дозволялось продавать означенный корабль означенным иноземцам, и, продав его, вы совершили преступление против закона, и понеже вы обратились к нам с просьбой, дабы мы простили вам означенное преступление и освободили вас от всякого иного наказания, гражданского или уголовного, каковому вы могли подлежать за продажу означенного корабля означенным иностранцам, я, памятуя об означенной услуге, каковую вы оказали мне при открытии означенных Островов Пряностей, и о тяжких трудах ваших в оном предприятии, посему дарую вам мое прощение и освобождаю вас от всякого наказания, гражданского или уголовного, каковому вы могли подлежать за продажу означенного корабля означенным иноземцам. И я отменяю всякое право, каковое мы или наш совет могли иметь, имеем или могли бы иметь на вас и на ваше имущество, и я освобождаю от оного вас, ваших наследников и преемников отныне и навечно. И сие наше решение будет иметь силу против всех законов и установлений, действующих в таковых случаях; каковые все в отношении вас я отменяю, хотя в отношении всех других они остаются в силе.

И я повелеваю всем членам нашего совета, и нашим алькальдам, коррехидорам и альгвасилам, всем судам, и канцеляриям, и судьям наших королевств и других владений никогда не учинять по означенной причине никаких исков против вас или против вашего имущества и во всем следовать и подчиняться сему королевскому указу и прощению, каковое в нем содержится, и они не должны ни в чем его нарушать под страхом нашего гнева и штрафа в 10 000 мараведи, каковой будет уплачен всяким и каждым, кто его нарушит.

Дано в Вальядолиде 13 февраля 1523 года

Я, Король

По приказу Его Величества Франсиско де Лос-Кобос»[190].

Послесловие

Творческая деятельность английской писательницы Мейрин Митчелл неразрывно связана с морем. Через все ее тринадцать книг, вышедших в свет за последние два десятилетия, проходят, оставляя за собой пенный след, ладьи Святослава, корабли викингов, галионы испанского Золотого флота, линкоры и крейсеры, которые в годы второй мировой войны стояли на страже мурманских и шотландских берегов.

В своих книгах Мейрин Митчелл не раз обращается к наиболее знаменательным эпизодам в истории мореплавания, и в частности к событиям первого кругосветного путешествия. С этим великим плаванием связана и ее книга, посвященная не очень верному соратнику Магеллана — Хуану-Себастьяну Эль-Кано, человеку, который едва избежал злой казни за участие в сан-хулианском мятеже, но затем с честью завершил Магеллановы замыслы. Именно Эль-Кано 7 сентября 1522 года привел в Испанию корабль, который впервые в истории человечества обошел нашу планету.

Судьба Эль-Кано не слишком удачно сложилась в последние годы его жизни, а в последующие времена его имя было предано полузабвению. Хотя оно не исчезло из летописей Великих географических открытий, но было оттеснено на задний план.

Действительная роль Эль-Кано в экспедиции Магеллана не оправдывает подобного отношения к этому выдающемуся мореплавателю, и нельзя не отдать должного Мейрин Митчелл за ее первую в английской литературе книгу о смелом капитане «Виктории» — легендарного корабля легендарной экспедиции.

Создавая эту книгу, Мейрин Митчелл шла непроторенными и трудными путями. Ей приходилось поднимать архивную целину, рыться в отчетах, нотариальных актах и послужных списках многовековой давности, сличать путаные и противоречивые показания участников экспедиции Магеллана.

М. Митчелл объездила и исходила всю Страну басков, родину Эль-Кано. Даже в этом краю, где свято соблюдаются древние традиции, за четыреста тридцать лет изгладились следы кипучей деятельности ее героя, но, блуждая по тесным улочкам Гетарии, посещая рыбачьи гавани провинции Гипускоа, она восстанавливала и воссоздавала ту атмосферу, которой дышала эта земля отважных мореходов в век великих открытий.

Картины Гетарии, Сарауса, Португалеты — старинных городов, с незапамятных времен живших морем, — органически входят в повествование о мореплавателе, которому пожалован был герб с гордым девизом: «Tu Primus circumdedisti Me».

Мы убедимся в дальнейшем, что в своих суждениях Мейрин Митчелл проявляет порой чрезмерное пристрастие к Эль-Кано, незаслуженно умаляя роль его замечательного командира — Магеллана.

Однако книга об Эль-Кано — и в этом ее неоценимое достоинство — перерастает рамки биографического очерка. По существу это повесть о кульминационном этапе века грандиозных открытий, эпохи беспримерных подвигов, совершенных рыцарями корыстной мечты, пионерами чистогана, которые в поисках золота и пряностей пересекали неведомые моря и обретали на краю света неведомые земли.

* * *

Мейрин Митчелл, описывая обе одиссеи Эль-Кано — его кругосветное плавание на кораблях флотилии Магеллана и его поход в Тихий океан на злосчастной армаде Лоайсы, — подробно излагает историю этих экспедиций. Нет нужды поэтому останавливаться здесь на событиях, непосредственно связанных с плаваниями Магеллана и Лоайсы. Наши дополнительные путеводные указания призваны лишь восполнить некоторые пробелы в начальных главах книги. Предыстория экспедиции Магеллана в ней не получила должного отражения, а между тем знакомство с той обстановкой, в которой созрел великий замысел Магеллана, дает читателю возможность истинной мерой оценить роли основных участников этой экспедиции и внести известные поправки в оценки и выводы автора.

Поиски нового, западного, пути в Азию начал в 1492 году Христофор Колумб. До конца своих дней он считал, что открытые им по ту сторону Атлантики земли лежат в самом преддверии Китая и Индии. Но уже современники Колумба понимали, что бесконечный американский материк, который тянется с севера на юг на тысячи миль, непроходимым барьером отделяет Европу от Азии.

На рубеже XV и XVI веков начались упорные, но бесплодные поиски прохода через эту непреодолимую преграду.

Итальянец Джованни Кабото, командуя в 1497–1498 годах двумя английскими экспедициями, искал этот проход у северо-восточных берегов Северной Америки, и четыре года спустя примерно там же крейсировали в тщетных поисках вожделенного пролива португальские мореходы, братья Гашпар и Мигел Кортереал.

Колумб в своем четвертом и последнем плавании (1502–1504) открыл самую узкую часть американского барьера — перешеек, соединяющий великие материки Нового Света. Он дознался, что где-то на западе есть большое море, но прохода туда ему найти не удалось.

Одновременно португальцы и испанцы приступили к поискам неуловимого пролива к югу от только что открытого бразильского выступа южноамериканского материка.

В 1513 году испанский искатель приключений Васко Нуньес Бальбоа пересек Панамский перешеек и вышел к желанному морю, которое семь с лишним лет спустя Магеллан окрестил Тихим океаном. Это было великое, но до поры до времени бесполезное открытие: ведь Бальбоа не нашел и не мог найти пролива, ведущего из Атлантики в океан, омывающий восточные берега Азии.

С удвоенной энергией искатели новых морских путей приступили к розыскам сквозного прохода на южноамериканских берегах.

В 1515–1516 годах испанец Хуан-Диас де Солис открыл устье реки Ла-Платы, которое он счел проливом, пересекающим весь материк. Несколько раньше, в 1514 году, португалец Жуан Лижбоа, вернувшись из плавания к берегам Южной Америки, заявил, что ему будто удалось отыскать сквозной проход на 40° ю. ш. Лижбоа подобно Солису жестоко заблуждался: он открыл не пролив, а глубоко вдающийся в сушу залив Сан-Матиас.

Однако в Европе весть об этом «открытии» неожиданно получила широкое распространение. В 1515 году агенты Ааугсбургского торгового дома Фуггеров опубликовали брошюру «Copia der Newen Zeitung auss Presslig Landt» («Письмо о новых вестях из бразильской земли»), в которой оповестили мир, что Лижбоа отыскал пролив, причем этим проливом «легче легкого пройти к Островам Пряностей», то есть к Молуккскому архипелагу, лежащему на дальних юго-восточных рубежах Азии.

Экспедиция Лижбоа была частным предприятием. Португальский король владел безопасным путем к Молуккам, который, огибая мыс Доброй Надежды, вел в южноазиатские моря, и не проявлял интереса к поискам новой дороги в страны Востока.

Зато в этих поисках были чрезвычайно заинтересованы испанцы. В их сфере был весь Новый Свет (за исключением Бразилии), но в 10-х годах XVI века ни Мексика, ни Перу еще не были открыты, а Антильские острова и участки южноамериканского побережья, которые Испания прибрала к рукам, по своим богатствам не могли сравниться с землями азиатского Востока.

Земли эти находились в португальской половине земного шара, но по расчетам испанских космографов получалось, что несметно богатые пряностями Молуккские острова должны были лежать за восточными пределами португальской сферы, то есть в испанской части мира.

Заявляя свои «права» на Молукки, испанцы не имели, однако, ни малейшей возможности ими овладеть. Для испанских кораблей дорога, которая шла туда мимо мыса Доброй Надежды, была заказана.

Оставалось одно — прокладывать новый путь, ведущий на запад, и с этой целью вести поиски пролива через южноамериканский материк.

В 1515 году с проектом экспедиции на Молуккские острова, проектом, в основу которого положен был западный вариант пути к родине пряностей, выступил португалец Магеллан.

Опираясь, по всей вероятности, на данные Лижбоа, он полагал, что пройти к Молуккам можно через пролив, пересекающий чуть южнее 40° ю. га. южноамериканский материк.

Португальский король Мануэль грубо и резко отверг проект Магеллана. Одновременно он допустил еще один промах — порвал с богатейшим Немецким торговым домом, фирмой Фуггеров и кровно обидел фуггеровского представителя, испанца Кристоваля де Аро. Сперва де Аро, а затем Магеллан бежали из Лиссабона в Испанию. Действуя от имени дома Фуггеров, де Аро оказал неоценимую помощь Магеллану, который в Испании встретил весьма теплый прием. В 154 6 году на испанский престол вступил шестнадцатилетний король Карл Габсбург. По материнской линии он был внуком Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского, дедом же его по отцу был император Священной Римской империи Максимилиан, во владения которого входили различные германские земли, Австрия и Нидерланды Спустя три года на деньги Фуггеров Карл приобрел императорскую корону и в качестве императора Карла V и испанского короля Карлоса I стал самым могущественным государем Европы.

Этот венценосный клиент дома Фуггеров одобрил проект Магеллана и в марте 1518 года подписал с ним соглашение об организации экспедиции. В предприятии Магеллана участвовали, таким образом, испанская корона и фирма Фуггеров.

На этой стадии, которая предшествовала выходу в море флотилии Магеллана, Эль-Кано в делах экспедиции не участвовал; с Магелланом он познакомился, когда в Севилье была начата подготовка пятикорабельной флотилии. Естественно, что проект Магеллана со всеми его расчетами, картографическими материалами и сметами был разработан без помощи Эль-Кано — обстоятельство весьма существенное и, к сожалению, забытое М. Митчелл.

Проект Магеллана был великолепно продуман, но основная заслуга этого великого мореплавателя состояла не в подготовке плана экспедиции, а в том, что он в немыслимо трудных условиях осуществил свой гениальный замысел. Мейрин Митчелл справедливо отмечает, что Магеллану уже на начальном этапе организации экспедиции пришлось столкнуться с весьма неприятными неожиданностями. Агенты португальского короля срывали снаряжение флотилии, не мало препятствий чинили Магеллану испанские власти; еще в Севилье, где шла подготовка кораблей, возникли трения между португальскими моряками, приглашенными Магелланом, и испанцами, которых во флотилии было куда больше, чем соотечественников командира экспедиции.

Касаясь последующих событий, Мейрин Митчелл не мало места уделяет мятежу, вспыхнувшему на кораблях флотилии в бухте Сан-Хулиан. В известной мере она оправдывает поведение Эль-Кано — участника этого бунта. Действительно, в сан-хулианских событиях Эль-Кано играл второстепенную роль, выполняя указания организаторов мятежа, которые были его непосредственными начальниками Однако вряд ли справедливо мнение автора, будто эти главные смутьяны, выступая против Магеллана, стремились прежде всего к точному выполнению королевских инструкций.

Магеллан, не обнаружив пролива в сороковых широтах, принял решение идти дальше на юг, решение смелое и мудрое. Его же противники, ссылаясь на тот пункт инструкций, в котором шла речь о поисках пролива на 40° ю. ш., заявили, что, следуя дальше к югу, Магеллан нарушает указания его величества, и предлагали возвратиться в Испанию, не предпринимая дальнейших поисков пролива. И только железная воля и неумолимая настойчивость Магеллана спасли экспедицию от позорного провала.

Зачинщики мятежа — Гаспар де Кесада и Хуан де Картахена — подобно большинству мореплавателей и конкистадоров XVI века были способны и на героические подвиги, и на черную измену, да и у самого Эль-Кано отвага и мужество сочетались с расчетливостью торгаша и с тщеславием худородного гипускоанского идальго. Тут ни прибавить, на убавить, и нет смысла вытравлять темные пятна в биографии этих типичных сыновей своего времени.

Магеллан нашел пролив, который напрасно искали все его предшественники, он провел через него свою флотилию, он совершил беспримерный переход через Тихий океан.

На острове Матан, одном из бесчисленных островов Филиппинского архипелага, Магеллан погиб в стычке с местными обитателями. Обезглавленная экспедиция дошла, однако, до Молуккских островов, и на острове Тидоре, родине мускатных орехов, которые на вес золота ценились в Европе, начался второй, заключительный этап великого путешествия.

Капитан «Виктории» Хуан Себастьян Эль-Кано совершил переход через два океана и завершил первое в истории кругосветное плавание.

Как ни велика заслуга Эль-Кано, который вел потрепанный бурями корабль, через моря «ревущих» сороковых широт, наперед зная, что ему заказаны любые гавани, ибо на яванских, цейлонских и африканских берегах хозяйничали португальцы, все же но своему значению этот переход несравним с первым, дофилиппинским этаном кругосветного плавания.

Магеллан не только открыл сквозной проход в Тихий океан, но и провел свои корабли через это необъятное и совершенно неведомое водное пространство.

Эль-Кано шел от Тидоре к Сан-Лукару-де-Баррамеде морским путем, уже освоенным португальцами. Мейрин Митчелл сомневается: избрал ли бы, возвращаясь в Испанию, этот маршрут Магеллан? Она полагает, что Магеллан мог бы предпочесть переходу через Индийский и Атлантический океаны вторичное пересечение Тихого океана, на этот раз не с востока на запад, а с запада на восток, и тогда земной шар не удалось бы обойти вокруг.

Бесполезно судить и гадать о возможных решениях человека, который погиб в канун свершения своих сокровенных замыслов. Но вряд ли, однако, Магеллан подобно капитану «Тринидада» Гонсало Гомесу де Эспиносе повел бы свои корабли на восток. Ведь именно Магеллан открыл, что в тропических широтах южной половины Тихого океана течения и стойкие юго-восточные пассаты благоприятны для плавания в западном направлении, но создают огромные трудности для продвижения на восток. Трудно согласиться и с основанным на «анкетных данных» заключением Мейрин Митчелл, будто Эль-Кано был «несравненно более умелым и опытным моряком, чем Магеллан». Митчелл полагает, что юность Магеллана прошла в «походах на суше», но ведь Магеллан с 1505 по 1513 год участвовал во всех важнейших морских битвах, которые португальцы вели в индийских водах, и опыт вождения кораблей он приобрел в экспедициях, которыми руководили лучшие флотоводцы Португалии.

Истины ради, Мейрин Митчелл не стоило бы допускать подобные сопоставления, в которых и не нуждается главный герой ее книги.

Содержательное и правдивое описание плавания «Виктории» и главы, посвященные экспедиции Лоайсы, убедительно свидетельствуют, что Хуан Себастьян Эль-Кано был одним из наиболее выдающихся мореплавателей века великих открытий.

Нельзя, кстати, не отметить, что «благодарный» король и его услужливые чиновники уже после смерти Эль-Кано сделали все возможное, чтобы предать забвению его имя и пустить по миру его родственников. Испанские власти аннулировали завещание Эль-Кано, лишили его престарелую мать наследства, оставленного ей сыном. Тяжба родичей Эль-Кано с испанской короной продолжалась сорок один год, и неизвестно, удалось ли наследнику великого мореплавателя получить то вознаграждение, которое причиталось Эль-Кано за его подвиги.

И в нашей и в зарубежной историко-географической литературе деятельность Эль-Кано до сих пор не получила должного отражения; книга Мейрин Митчелл призвана восполнить этот существенный пробел.

Мы надеемся, что советские читатели с интересом встретят повесть о Хуане Себастьяне Эль-Кано, которая даст им зримое представление о личности этого полузабытого мореплавателя и о той бурной эпохе, с которой неразрывно связаны его замечательные подвиги.

Русский перевод книги сделан с некоторыми сокращениями. Морская терминология отредактирована С. И. Ушаковым.

Я. Свет

Библиография[191]

Альтамира-и-Кревеа Р. История Испании, М., I–II, 1951–1952.

Бейкер Дж. История географических открытий и исследований, М., 1950.

Магидович И. П. Очерки по истории географических открытий, М., 1957, 1967.

Магидович И. П. История открытия и исследования Центральной и Южной Америки, М., 1965.

Пигафетта Антонио. Путешествие Магеллана, М., 1950.

«Путешествия Христофора Колумба. Дневники, письма, документы», М., 1961.

Свет Я. М. История открытия и исследования Австралии и Океании, М., 1966.

Свет Я. М. Фернандо Магеллан, М., 1956.

Свет Я. М. Испанская колониальная империя. — «Сов. Историческая энциклопедия», 1965, т. 6, стр. 408–416.

Харт Г. Морской путь в Индию, М., 1954.

Цвейг Ст. Подвиг Магеллана, М., 1956.

Beaglehole J. The Exploration of the Pacific, London, 1947.

Ipizua S. Los vascos en America, I–VI, Bilbao, 1914.

Lagoa, visconde. Fernão de Magalhaes, Lisboa, I–II, 1938.

Mac Kew Parr Ch. So noble a Captain, London, 1955.

Navarrete M. F. Colección de los viajes y descubrimientos que hicieron por mar los españoles… I–V, Madrid, 1837; 1945.

Navarrete E. F. Historia de Juan Sebastian Del Cano, Vitoria, 1872.

Pacific Ocean; a history of its geographical exploration, American Geographical Society, NY, 1967.

Stanley, lord. The First voyage round the World, London, 1874.

Примечания

1

См. послесловие, стр. 181.— Ред.

2

На глобусе немецкого картографа Иоганна Шенера (1515) Америкой была названа часть южноамериканского материка, соответствующая примерно Бразилии, а южнее ее был показан в сороковых широтах южного полушария сквозной проход, причем лежащая к югу от него земля названа была «Brazilio Regio» — «Страной Бразилией».

3

Фалейру, Руи — португальский космограф, соавтор Магеллана по проекту экспедиции к Островам Пряностей. Почти одновременно с Магелланом бежал в Испанию, был сперва поставлен совместно с ним во главе экспедиции, а затем отстранен испанскими властями от дел. В плавании Магеллана участия не принимал.

4

В каждой из провинций Страны басков — в Гипускоа, Алаве и Бискайе — имелись органы местного самоуправления, возникшие в XV веке. Депутациями назывались комиссии представителей сословий, ведавшие внутренними делами провинции.

5

В Испании вплоть до XVIII века Новый Свет назывался Индиями, а истинную Индию обычно называли Восточной Индией. В севильском архиве Индий и в архиве в городке Симанкасе, расположенного близ Вальядолида, хранится большинство документов, связанных с открытиями и завоеваниями в Новом Свете.

6

Некоторые из перечисленных М. Митчелл работ читатель найдет в библиографическом указателе в этой книге. Следует, однако, особо отметить имена наиболее известных авторов, упомянутых в связи с дискуссией о роли Эль-Кано в первой кругосветной экспедиции: Эррера, Антонио (1559–1626) — видный испанский историк-хронист, автор многотомного труда «Всеобщая история деяний кастильцев на островах и на материке в море-океане» — хроника, в которой описана история открытия и завоевания Нового Света. Стефан Цвейг (1881–1942) — выдающийся австрийский писатель, автор книги «Подвиг Магеллана», одной из лучших биографий великого мореплавателя. Дрейпер Джон-Уильям (1811–1882) — американский историк и социолог, англичанин родом. Его книга «История умственного развития Европы» неоднократно издавалась в русском переводе. Барруш, Жуан (1496–1570) — наиболее выдающийся португальский историк-хронист XVI в. Его труд «Азиатские декады» посвящен эпохе открытия и завоевания португальцами заморских земель в Африке, Азии и Южной Америке. Петр Мартир (Пьетро Мартире д’Ангьера) (ум. в 1526 г.) — итальянский историк-гуманист, долгое время проживший в Испании. Автор многочисленных писем, в которых содержится ценнейшая информация о первых открытиях в Новом Свете, и историко-географического труда «Декады Нового Света». Каштаньеда, Ферпан Лопиш (ум. в 1559 г.) — португальский историк, автор многотомной хроники завоевания Индии. Гоиш, Дамиан (1501–1573) — португальский историк и дипломат, автор весьма содержательной хроники, посвященной эпохе царствования Мануэла Счастливого (1495–1521). Теве, Андре — французский географ XVI века, автор труда, посвященного открытиям в южных морях.

7

Английский пират Френсис Дрейк (1545–1596) совершил второе в истории мореплавания кругосветное путешествие в 1577–1580 годах.

8

Пляж, берег (исп.). — Ред.

9

Местные жители, однако, называют его «Мышью».

10

Ганза — торговый союз северогерманских городов во главе с юродом Любеком, существовавший с XIV по XVII век.

11

Энрике II — король Кастилии (1369–1379).

12

Фердинанд III — король Кастилии (1230–1252).

13

Альфонс VIII — король Кастилии (1158–1214).

14

Исследования профессора Гельциха и Сезарео Фернандеса Дуро позволяют предположить, что мореходы Страны Басков побывали на Американском континенте еще до XIV века*.

*Предположения, о которых идет здесь речь, совершенно бездоказательны.

15

Имеется множество легенд о различных мореплавателях, которые будто бы задолго до плавания Колумба доходили до берегов Америки. Ни одна из этих легенд не находит сколько-нибудь основательного подтверждения.

16

Урданета, Андрес (1508–1568) — выдающийся испанский мореплаватель, участник экспедиции Лоайсы — Эль-Кано 1525 года; в 1564–1565 годах, участвуя в экспедиции Легаспи на Филиппины, проложил путь с запада на восток через Тихий океан. Легаспи, Мигель-Лопес (ум. в 1572 г) — испанский мореплаватель, завоеватель Филиппинских островов. Окендо, Антонио (1577–1640) — испанский флотоводец, которому в эпоху упадка Испании удалось одержать ряд побед над голландцами в Атлантическом океане. Лесо, Блас (1680–1741) — испанский адмирал, выдвинувшийся в войнах первой половины XVIII в.

17

Кантабрийское побережье — северный берег Пиренейского полуострова.

18

«Ты первый объехал вокруг меня» (лат.). — Ред.

19

Благородного и верного (исп.) — Ред.

20

Орден Калатравы — один из духовно-рыцарских орденов, основанных в Кастилии в XII веке в разгар войн реконкисты, в ходе которых покорены были мавританские области в южной части Пиренейского полуострова.

21

Сулоага, Игнасио (1870–1945) — испанский художник-баск из города Эйбара в провинции Гипускоа, портретист и мастер жанровой живописи, запечатлевший в своих произведениях особенности жизненного уклада своих соотечественников.

22

Большинство оригиналов находится в Главном индийском архиве в Севилье.

23

«Я объехал вокруг света. 8 сентября 1522 года» (исп.).— Ред.

24

Речь идет об «огнях святого Эльма» — разрядах атмосферного электричества, вспыхивающих во время гроз на мачтах и стеньгах кораблей.

25

Лойола, Игнатий (Иньиго) (1491–1556) — основатель иезуитского ордена, уроженец Гипускоа.

26

Ксавьер, Франциск, точнее Хавьер, Франсиско (1506–1552) — друг Лойолы, один из создателей иезуитского ордена, организатор  иезуитских миссий в Индии, на Молукках и в Японии, уроженец соседней с Гипускоа провинции Наварра.

27

Gorosabel. Diccionario Histórico Geográfico-Descriptivo de Guipúzcoa. Tolosa, 1862, p. 11.

28

Родовое имение (исп.). — Ред.

29

Isasti. Compendio Historial de Guipúzcoa. Madrid, 1850, p. 98.

30

Более древняя форма, употреблявшаяся также и в последующие века, была «Порту».

31

Так изображали художники Эль-Кано в XIX веке.

32

Прежде эта статуя находилась в Мадриде, но по инициативе дона Хосе-Марии де Агинага, бывшего секретаря испанского посольства в Лондоне, она была перенесена в Гетарию и торжественно открыта там в присутствии Альфонса XIII и Виктории-Евгении.

33

Речь идет о войне между Англией и Францией (1337–1453). Кастилия была втянута в эту войну в 60-х годах XIV века.

34

Баскская игра в мяч. — Ред.

35

Гражданские войны в Испании в 1833–1840 и 1872–1876 годах. Страна басков поддерживала карлистов, сторонников архиреакционных претендентов на испанский престол Карлоса Старшего и его внука, Карлоса Младшего.

36

Е. F. de Navarretе. Historia de Juan Sebastian Del Cano. Vitoria, 1872, p. 187.

37

Гонсало де Кордова (1453–1515) — выдающийся испанский полководец. С 1500 по 1507 год успешно руководил военными операциями в Италии и завоевал Неаполитанское королевство, вытеснив оттуда французов.

38

Хименес де Сиснерос, Франсиско (1437–1517), архиепископ толедский и кардинал, был организатором африканских походов и в 1516–1517 годах правил Испанией в качестве регента. Вошел в историю как жестокий изувер; с его именем связаны гонения на морисков и маранов (насильственно крещенных мавров и евреев).

39

В результате брака кастильской королевы Изабеллы и арагонского короля Фердинанда (1474) Кастилия и Арагон вступили в тесный союз. В 1492 году эта двуединая держава завоевала Гранаду, последний оплот мавров на Пиренейском полуострове, а в 1504–1506 годах она овладела Неаполитанским королевством. Однако после смерти Изабеллы (1504) союзные связи ослабли, и окончательное объединение Испании произошло лишь после вступления на престол внука Изабеллы и Фердинанда — Карла (1516), который унаследовал от бабки Кастилию и от деда Арагон.

40

Alvaro Gómez. De rebus gestis Francisci Ximenii, lib IV, p. 106.

41

Наварро, Педро (1460–1528) — испанский военачальник, выдающийся военный инженер. В африканском походе 1509–1510 годов фактически командовал всеми вооруженными силами.

42

2 января 1492 года после долгой осады войска Изабеллы и Фердинанда взяли Гранаду. Ее правитель Абу-Абдаллах (Боабдиль испанских хроник) в замке Альхамбре подписал акт капитуляции, условия которой вскоре были вероломно нарушены Изабеллой и Фердинандом, за свое изуверское рвение получивших от папы Александра VI в 1493 году титул «католических королей».

43

См. также Charton. Voyageurs anciens et modernes Paris, 1856, vol. III, p 35.

44

Река Грейт-Фиш, впадающая в Индийский океан. — Ред.

45

Часть Португалии, занятая маврами, была отвоевана еще в середине XIII века.

46

М. Митчелл несколько сгущает краски. Падение в 1453 году Византии не затронуло главный путь на Восток, который шел через Египет. Венецианцы торговали с Индией и после захвата Константинополя турками. Но ни Испания, ни Португалия не могли воспользоваться этими венецианско-египетскими путями.

47

См. прим. 1 к предисловию и вступлению. В данном случае М. Митчелл называет так не ту южную землю, которую Шенер показывал в Антарктике, а бразильский выступ южноамериканского материка.

48

Лига равна примерно 6 километрам. — Ред.

49

Новая линия была проведена в 370 лигах к западу от островов Зеленого Мыса.

50

Лицо, ведающее торговыми операциями. — Ред.

51

Латинские (треугольные) паруса в комбинации с прямыми (прямоугольными) парусами применялись задолго до XV века. Заслуга португальцев состоит в том, что они широко использовали этот тип парусного вооружения на судах необычной конструкции, хорошо приспособленных для дальних плаваний в открытом море (каравеллах и так называемых «науш-ридондуш» — корабли большой вместимости с прямыми парусами на фок- и грот-мачтах).

52

Patronato Simancas. 1–2½.

53

Patronato Simancas. 1—2½.

54

Здесь явное недоразумение: в бытность Америго Веспуччи главным кормчим Кастилии (1508–1512) Эль-Кано в Севилье не было, и в мореходной школе он не учился.

55

Мать Карла V Хуана с 1504 по 1555 год официально считалась королевой Кастилии, но в последние сорок четыре года жизни была умалишенной и к делам управления не имела ни малейшего отношения, хотя от ее имени и cocтавлялись различные документы.

56

Это плавание Веспуччи описал в одном из тех пяти писем, которые он послал своему другу Лоренцо Медичи во Флоренцию между июлем 1500 и маем 1503 года. Утверждение Веспуччи, однако, вызвало самые серьезные сомнения.

57

Так древние греки называли Атлантический океан. — Ред.

58

Первое исторически зафиксированное астрономическое определение широты в море с помощью квадранта произведено в 1462 году во время португальского плавания к берегам Гвинеи.

Первое исторически зафиксированное использование корабельной астролябии имело место в 1481 году во время плавания португальцев в Эль-Мину*.

*Укрепленное поселение португальцев на побережье Западной Африки. Ныне порт Элмина в Гане.

59

Мараведи — мелкая разменная монета. 3000 мараведи в начале XVI века соответствовали 30 граммам золота Эль-Кано получал в полтора раза большее жалованье, чем штурманы Колумба.

60

Полное описание этого квартала Севильи в XVI веке можно найти в «El Arenal de Sevilla en la Historia y en la Literatura», а также в «Sevilla en el Imperio» Сантьяго Монтото — хрониста провинции Севилья.

61

Хиральда — минарет севильской мечети, воздвигнутый в 1184–1196 годах. После завоевания Севильи Кастилией (1248) минарет этот стал колокольней католического собора.

62

Ныне Сандукар-де-Баррамеда. — Ред.

63

Бристолец Эндрью, старший канонир флагмана.

64

Национальная принадлежность двенадцати членов экспедиции неизвестна.

65

Речь идет о действующем вулкане Пико-де-Тейде, высочайшей вершине Канарских островов (3718 м).

66

Натурализоваться Магеллан не мог, так как Карл I в 1517 году обещал кастильским кортесам* не допускать натурализации иностранцев.

*Кортесы — периодически созывавшиеся собрания представителей трех сословий: дворянства, духовенства и горожан, на которых решались важнейшие государственные дела.

67

Пигафетта не был ломбардцем. Его родной город Виченца входил во владение Венецианской республики.

68

Это ясно вытекает как из показаний Гопеги, слуги на «Сан-Антонио», на дознании, проведенном по приказу Магеллана в бухте Сан-Хулиан 26 апреля 1520 года, так и из показаний самого Эль-Кано, данных им после возвращения из плавания в Вальядолиде 18 октября 1522 года.

69

Из письма неизвестного из Кочина; найдено Блейром и Робертсоном. Кливленд, 1903 год.

70

Ныне мыс Кабо-Вирхенес. — Ред.

71

Deseado — желанный (исп.).

72

Рассказы уцелевших, записанные историографом Петером Мартиром.

73

Тихое (мирное) море (исп.).

74

Хинес де Мафра. Libro que trata del descubrimiente del Estrecho de Magallanes, гл. X (опубликовано Антонио Бласкес и Дельгадо-Агилера, Королевское географическое общество. Мадрид, 1920).

75

Магеллан сперва назвал эти острова островами Латинских парусов, а затем его спутники переименовали их в Воровские острова (Ландронес), так как местные жители, не имея представления о европейских обычаях, присваивали себе раз яичные вещи моряков. Марианскими островами этот архипелаг был назван в 1668 году.

76

Здесь и в других местах автор весьма отрицательно отзывается о Дуарте Барбозе Спору нет, характер у него был пе легкий, но следует иметь в виду, что он был одним из просвещеннейших мореплавааелей и географов своего времени Его описание различных стран Африки и Азии — ценнейший исторический источник, не утративший своего значения и в наши дни.

77

Amando Melón у Ruiz de Gordejuela. Magallanes y la Primera Vuelta al Mundo. Salvat Editores, S.A. 1952.

78

Бетель — небольшой кустарник семейства коричных, листья которого употребляются для жевания; арека — плоды пальмы арека.

79

Перевод дан по книге: Антонио Пигафетта. Путешествие Магеллана. Географгиз, 1950, стр. 101. — Ред.

80

Антонио Пигафетта. Путешествие Магеллана, стр. 101.— Ред.

81

Gômara. Historia General de las Indias. Madrid, 1922, vol. I.

82

Herrera. Historia General de los hechos de los Castellanos en las Islas y Tierrafirme del Mar Océano, Déc. II, Lib. IV. См. также рассказ об этом плавании Хинеса де Мафры.

83

Из письма Пунсороля неизвестному лицу. См. Eugen Gelciçh. Zwei Briefe tiber die Maghallanische Weltumseglung. Wien, 1889, p.p. 7–8.

84

Бахар равен примерно 200 килограммам. — Ред.

85

Ныне остров Амбон. — Ред.

86

Испанцы и португальцы называли всех мусульман маврами. Язычниками же они считали людей, не исповедующих христианскую веру и ислам. Буддисты и индуисты слыли у них поэтому язычниками.

87

Gobernador — правитель (исп.). — Ред.

88

Archivo General de las Indias, 145–7–7.

89

Письмо с Тернате, которое Антониу де Бриту послал португальскому королю Жуану III И февраля 1523 года (Torre de Tombo. Gaveta 18, Maço 6. Doc. 9). За копию этого письма я приношу благодарность мисс Элен Canco, Опорто.

90

См. также Casimiro de Gomez Ortega. Resumen Histórico del Primer Vie ge hecho alredador del Mundo, p. 45,

91

Немецкий космограф Иоганн Мюллер (1436–1476) — уроженец Кенигсберга во Франконии (латинское название этого города Региомонтанус стало вторым именем ученого) — составил за период с 1475 по 1506 год таблицы эфемерид — видимого положения на небесной сфере Солнца, Луны и планет на каждый день Эти таблицы входили в «Líber Directionum» — «Путеводную книгу» Мюллера, которая стала необходимым справочником для капитанов и кормчих. Аналогичные таблицы составил в те же времена испанский еврей Авраам Закуто.

92

Наиболее высокой широтой, достигнутой ими в южном полушарии, была 42° 30' ю. ш.

93

«Да хранит вас господь, сеньор капитан-генерал, и всю вашу команду» (исп.). — Ред.

94

Испанское название островов Зеленого Мыса. — Ред.

95

В этом обвиняли некоего Симона из Бургоса, но двое его товарищей, также попавших в португальский плен, после своего освобождения решительно заявили, что ничего подобного не было.

96

Впрочем, один шторм сбил флотилию с курса, перед тем как она достигла Масавы на Филиппинах.

97

Хотя в ту эпоху многие считали, что день, наоборот, теряется.

98

Их имена приведены в приложении А.

99

Эль-Кано, видимо, подразумевает прибытие флотилии наг остров Хумуну в Филиппинском архипелаге. Перед этим они высаживались на Гуаме в Марианской группе после девяноста девяти дней плавания.

100

На самом деле «Тринидад» и «Виктория» добрались до Молуккских островов менее чем через семь месяцев после смерти Магеллана.

101

К Малакке «Виктория» не приближалась.

102

Ни на островах Банда, ни на Яве они не были (Пигафетта в своем дневнике упоминает, что первые из названных островов они не посетили потому, что они лежали в стороне от их курса). Однако они получили о них подробные сведения во время стоянки у острова Буру.

103

Переведено на английский язык автором из Abhandlung der I Kl. der bayerischen akademie den Wissenschaíten, Bd. IV, vol. I, p. 103, Raccolta. Col. Parte III.

Оригинал письма Эль-Кано не сохранился, но до нас дошли три копии — одна на латыни и две на итальянском языке. Одна из итальянских копий была обнаружена в архивах Рагузы профессором Гельцихом (см. «Zwei Briefе úber die Maghellanische Weltumseglung». Wien, 1889).

104

О написании фамилии Эль-Кано см. стр. 7, 8.

105

См. Guillemard, рр. 227, 295.

106

Впрочем, Испания старательно скрывала сведения об обширности Тихого океана, опасаясь, что разглашение их помешает ей заявить права на Острова Пряностей.

107

Casimiro González Garcia-ValladoJid: «Valladolid: Sus Recuerdos y Grandezas». Valladolid 1901, vol. II, p. 178.

108

«Historia de la Vida y Hechos del Emperador Carlos V». Barcelona, 1625.

109

Оригинал находится в Archivo General de las Indias, 1–2½ Num. 19.

110

См. «Alguns doc. da Torre do Tombo», pág. 430. Выдвигалось предположение, что Магеллан задержался на Филиппинских островах, намереваясь устроить там базы для будущих плаваний к Островам Пряностей. Однако так ли это — неизвестно, поскольку адмирал всегда держал свои намерения в тайне. О том, что ему было известно примерное положение Молукк, показывает записка, которую он подал королю перед отплытием.

111

К сожалению, сохранилась лишь часть этой карты, и находится она не в Вальядолиде, а в Королевской библиотеке в Турине, уроженцем которого был Нуно Гарсия.

112

Овьедо-и-Вальдес, Гонсало-Фернандес (1478–1557) — видный испанский хронист, автор многотомной «Всеобщей и естественной истории Западных Индий», в которой он использовал многочисленные свидетельства участников заморских экспедиций конца XV и начала XVI века.

113

Oviedo. Historia General у Natural de las Indias, lib. XX, cap. IV, p. 32.

114

Первая фамилия, которая бросилась в глаза автору настоящей книги при выходе из здания вальядолидского вокзала, была «Видауретта».

115

См. приложение В.

116

Херонимо де Вилья, глава геральдической палаты, в 1642 году указал, что Эль-Кано уже обладал правом пользоваться гербом старинного родового поместья «Эль-Кано Баррена»: три косых лазурных полосы на серебряном поле, на поясе — восемь вертикальных красных полос, золотая звезда и черный волк. Де Вилья описывает этот родовой герб и добавление к нему, пожалованное Карлом V. Об этом см. также Abelardo Merino Alvarez. Juan Sebastian Del Cano. Madrid, 1923, p. 126 et seq.

117

Эта эмблема была также принята Королевским географическим обществом Испании.

118

Подробности см. Abelardo Merino Alvarez. Juan Sebastian Del Cano. Madrid, 1923.

119

«The Decades of the New World», p. 240, 322. Переведено с латинского языка на английский Ричардом Иденом. Лондон, 1555.

120

Фернан Перес де Олива.

122

Речь идет о плодах одной из разновидностей хлебного дерева.

123

Archivos de Viena, К. и. К. Haus-Hof, und Staatsarchiv, A. 3 (2a) 1510—1522. Correspondenz Karls V mit Margarethe von Parma.

124

В том числе Гонсало Менендеса Пидаля. См. его «Imagen del Mundo hacia 1570», p. 26 (издание Consejo de la Hispanidad. Madrid, 1944).

125

Здесь у автора непонятное противоречие: М. Митчелл принимает версию Овьедо о гибели «Виктории» и в то же время указывает, что корабль в 1570 году еще был «жив». Книга же Овьедо вышла в свет в 1535 году.

126

Именно это их положение показано Наваретте в «Col. de los Viages и т. д.», т. IV, стр. 354. Денюсе утверждает, что Эль-Кано определил их долготу в 156°. Полностью этот вопрос рассматривается в Juan de Oyarzbal. Descubrimentos Océanicos, Lucero. Mexico, 1940, p. 478–482. См. также Segundo de Ispizua. Historia de los Vascos en el Descubrimiento, Conquista y Civilazacjo de América, vol, 1. Bilbao, 1914.

127

Сикейра, Диогу Лопиш — видный португальский мореплаватель начала XVI века. В 1509 году привел португальские корабли в Малакку, участвовал в завоевании индийских земель.

128

Первыми европейцами, побывавшими на Молуккских островах, были португальцы, дорогу которым к Островам Пряностей открыла победа, одержанная Албукерки под Малаккой в 1511 году. Они достигли их в 1512 году, когда Франсишку Серран обосновался на Тернате. Серран, ставший капитан-генералом этого острова, подружился с Магелланом во время португальских кампаний на Востоке и позже прислал ему подробные сведения о Молуккских островах.

129

Gomara. Historia de las Indias.

130

«Мнение испанских астрономов и кормчих на совещании в Бадахосе касательно Линии раздела и принадлежности Молуккских островов, 1 июня 1524 года».

131

Стр. CVIII.

132

Yol. IV: Secc. Seg. р. 274–281.

133

Весьма интересно, что на карте иезуитской миссии на реке Уругвай имеется «Остров де Эль-Кано» (см. «Cartografia Jesuítica del Rio de la Plata», № XVI, в собрании иезуита Гильермо Фурлонг-Кардифа, Барселона, 1936).

134

В которой Эль-Кано был главным кормчим.

135

Речь идет об архисекретной карте морских путей севильской Торговой палаты (Padrón Real).

136

Вопрос оставался открытым до 1529 года, когда был заключен Сарагосский договор и Карл V уступил португальскому королю свои «права» на Молуккские острова за 350 000 золотых дукатов.

137

Великие труды и муки голода (исп.) — Ред.

138

Здесь явное недоразумение. Кортесы в Ла-Корунье созваны были весной 1520 года, спустя десять месяцев после того, как Карл был избран императором Священной Римской империи.

139

Torres Asensio. Fuentes Históricas sobre Colón y América. Madrid, 1892, tom. Ill, lib. VII.

140

Позже она была возвращена в Севилью.

141

Он был родственником знаменитого доминиканского монаха Гарсии де Лоайсы, а также, по словам Овьедо, архиепископа Севильи. Происходил он из Бискайи, и в его роду не было моряков.

142

Овандо Николас, назначенный в 1501 году наместником на остров Эспаньолу (Гаити), по прямому приказу Изабеллы и Фердинанда не допустил Колумба на берег острова в период четвертой экспедиции великого мореплавателя.

143

Некоторые авторы называют трех. Однако маркиз Сеоане в капитальном труде «Хуан-Себастьян де Эль-Кано», заказанном и изданном гипускоанской Депутацией в 1929 году, говорит о четырех братьях.

144

«Сантьяго» после беспримерного плавания добрался до Новой Испании со знаменитым капелланом-баском Арейсагой, с которым Очоа де Эль-Кано, возможно, вернулся в Испанию, так как есть некоторые данные, свидетельствующие о том, что он умер в Гетарии до 1538 года.

145

Некоторые авторы считают, что в 1525 году, когда он присоединился к экспедиции Лоайсы, Урданете было двадцать шесть лет. Однако на пьедестале бронзовой статуи в его родном Вильяфранка-де-Орья как дата рождения указан 1508 год; тот же год дает в своем подробнейшем «Жизнеописании Урданеты» Фермин де Унсилья, а также Хосе де Артече; принят он и в «Villa Franca de Oria», 1950.

146

Со времени Марко Поло Катаем называлась северная часть территории Китая.

147

Оригинал находится в Archivo General de las Indias, 1-1-2/5·R°I.

148

Английский генерал Джон Мур (1761–1809) погиб в победоносной битве с наполеоновскими войсками в окрестностях Ла-Коруньи и был похоронен в крепостной стене.

149

Сантьяго-де-Компостелла была центром многолюдных паломничеств. Пилигримы из различных стран Европы устремлялись к «гробнице» апостола Иакова (Яго), покровителя Испании.

150

Врата славы (исп.). — Ред.

151

Кампанья-де-Ролдан, гора высотой 2780 футов на берегу Магелланова пролива, названа в его честь. Он был среди тех, кого взяли в плен на островах Зеленого Мыса.

152

См. в Archivo General de las Indias след, документы: 1–2¼; Ros 12–15.

153

Archivo General de Indias, Leg. Io, Papelles del Maluco desde 1519, á 1547.

154

Картина Уранги, изображающая это событие, находится в гипускоанской палате Депутации в Сан-Себастьяне.

155

Эта лестница с почти стертыми ступеньками сохранилась до настоящего времени.

156

Так называлась Мексика, когда она была испанской колонией. — Ред.

157

Подробное описание их маршрута можно найти у Наваррете в его «Colección de los Viages y Descubrimientes que hicieron por mar los Españoles desde Fines del Siglo XV». Madrid, 1937, vol. V, pp. 5—23. См. также Abelardo Merino Alvarez. Juan Sebastian Del Cano. Madrid, 1923.

158

Ныне залив Ходуз-ус-Сайтус (Бразилия). — Ред.

159

В пяти-шести лигах от пролива. Скорее всего устье раки Гальегос.

160

Но, как напоминает нам тот же Артече, точно такую же ошибку совершил три века спустя, в 1826 году, «Адвенчурер» под командой адмирала Фитцроя*. К тому же, как указывает Барни, мыс Буэн-Тьемпо, северный мыс у устья реки Гальегос, легко принять за мыс Одиннадцати Тысяч Дев, и это не бросает никакой тени на познания Эль-Кано в морском деле.

*Фитцрой, Роберт (1805–1865) — английский мореплаватель, в 1831–1836 годах — командир корабля «Бигль», на котором совершил кругосветное путешествие Чарлз Дарвин. Барни, Джемс (1750–1821) — английский мореплаватель, спутник Кука, автор капитальных работ по истории исследования южных морей.

161

В Магеллановом проливе имеется несколько крайне узких участков (ангостур, или сужений). Первое Сужение находится в восточной части пролива, неподалеку от входа в него.

162

Восточная оконечность острова Эстадос (54° 50′ ю. ш.) и мыс Горн на южной оконечности американского материка (56° 59′ ю. ш.) были достигнуты в 1616 году голландцами Схоутеном и Ле-Мером.

163

Капитан «Анунсиады» де Вера позже пытался вернуться к флотилии, но ему помешал ветер, и около четырех дней «Анунсиада» оставалась в устье Санта-Крус. Там он заявил Акунье о своем намерении отправиться прямо к Молуккам мимо мыса Доброй Надежды и предложил ему идти с ним, но последний отказался, хотя де Вера предлагал в случае его согласия передать на «Сан-Габриэль» несколько бочонков с водой для команды, так как им предстояло долгое плавание. Затем капитан де Вера один отправился на «Анунсиаде» к мысу Доброй Надежды — без кормчего (тот недавно умер), без шлюпки, якорей и канатов; дальнейшая судьба де Веры и его корабля неизвестна.

164

Объяснения самого Акуньи см. в его письме от 15 июня 1526 года (Torre de Tombo, Gav. 1510, y la nota final, Gav. II, m. 8).

165

М. F. Navarrete. Colección de los Viages y Descubrimientos, etc. Madrid, 1837, vol. IV, p. 36.

166

Здесь недоразумение: баскский мореплаватель Хуан де ла Коса в первом плавании Колумба не участвовал. В этой экспедиции в качестве владельца корабля «Санта-Мария» принимал участие однофамилец знаменитого баскского морехода и картографа.

167

Франсиско де Парис, рассказ которого записал Берналь Дариас (оригинал в Archivo General de Indias, Leg. Io, Papeles del Maluco de 1519–47. См: Torihio de Medina: vol. III, pp. 350–352).

168

Записи кормчего де ла Торре.

169

«Хвала богу за добрые дни, и добрую погоду, и за попечение его о корабле; сеньору капитану, и его помощнику, и всей честной команде — хвала; да будет и впредь путь счастливым; уповаем на твою милость, о господи, дабы от носа до кормы была добрая удача» (исп.).

170

Navarrete. Colección de los Viages y Descubrimientos, etc Madrid, 1837, vol. V, p. 271.

171

Эти сведения были любезно предоставлены автору Хелен Уоллис и содержатся в ее неопубликованной докторской диссертации «Исследование Южного моря в 1515–1644 годы».

172

Показания Франсиско де Париса, данные в Вальядолиде 25 октября 1536 года.

173

Это упоминание Лоайсы о «сухарях и другой провизии» несколько противоречит словам, которые приводят Антонио Бласкес: «Единственное, что удалось отыскать на корабле для капитан-генерала в очистительных целях, была крыса» («Relación del viaje de la armade da Garcia Xofre de Loaysa de autor ignonado», представленная Антонио Бласкесом на II испано-американском конгрессе историков и географов).

174

Navarrete. Colección de Documentos Inéditos para la Historia de Espana, vol. I, p. 246.

175

Эл равен примерно 70 сантиметрам. — Ред.

176

Во имя божие аминь (лат.).

177

См. стр. 8. В соответствии с современными орфографическими требованиями «Д» здесь и в других цитируемых отрывках дается заглавным, а не строчным, как в оригинале.

178

«Святая реликвия Светлейшего Лика» (исп.).

179

«Прими, господи, душу раба твоего, Хуана-Себастьяна — Ред.

180

«Скончался достославный сеньор Хуан-Себастьян де Эль-Кано» (исп.) — Ред.

Некоторые авторы называют в качестве даты смерти Эль-Кано 4 августа; например, М. Ф. Наваррете («Col. de los Viages etc.», tom. V, documento № 22) упоминает это число, ссылаясь на «Relaciones Impresas» Урданеты, но в «Relación Inédita» указывается 6 августа, и эта дата теперь общепринята. «Relationes Impresas» основаны на донесении, которое Урданета представил королю спустя много времени после возвращения с Молуккских островов и которое в отличие от его дневника («Relación Inédita», отобранного у него португальцами) не представляло собой непосредственной записи событий.

181

17 сентября 1534 года в Паленсии См. Navarrete Does. de Loaisa, № XXI; «Colección de Viages», etc., vol. V, p. 361.

182

Так в средние века европейцы называли Японию. — Ред.

183

«И еще больше» (лат). — Ред.

184

Archivo General de las Indias, Patronato Simancas. — 1–2½.

185

Песо — монета, содержащая 4,6–4,7 грамма золота. — Ред.

186

На самом деле это был не Кесада, а капитан Мендоса. См. Vísonde de Lagoa. Fernão de Magalhãis. Lisoboa, 1938, vol. II, p. 20, note 2.

187

Если Эль-Кано тут не подвела память, то приходится усомниться в правдивости этого его показания — при условии, что он ответил действительно так (возможно, показания Эль-Кано были записаны неточно и на самом деле он говорил, что слышал это, а не видел). В то время, когда Эспиноса убил Мендосу на «Виктории», Эль-Кано находился на «Сан-Антонио», капитаном которого его только что назначил мятежный капитан Кесада. Следовательно, при гибели Мендосы Эль-Кано присутствовать не мог. Не мог он видеть и того, как Магеллан якобы платил Эспиносе, так как это могло произойти только на «Тринидаде».

188

Эль-Кано был выбран только капитаном «Виктории», а капитан-генералом после смещения Карвалью стал Эспиноса.

189

Правила вождения кораблей, утвержденные Торговой палатой.

190

Версия М. Ф. Наваррете из публикаций Варгаса Понсе, на английский язык переведено автором книги (Navarrete. Colección de documentos Inéditos para la Historia de España, vol. I, p. 337).

191

В этом списке рекомендуемой литературы указаны некоторые издания, упомянутые М. Митчелл, а также труды советских авторов.

Content

Мейрин Митчелл
Эль-Кано. Первый кругосветный мореплаватель

Предисловие автора

Вступление Его родной край

Глава I. Штурман во флотилии Магеллана

Глава II. Мятежник

Глава III. Капитан «Консепсьона»

Глава IV. Капитан «Виктории»

Глава V. В Вальядолиде

Глава VI. В Бадахосе

Глава VII. В Ла-Корунье

Глава VIII. Главный кормчий во флотилии Лоайсы

Глава IX. Капитан-генерал

Глава X. Смерть

Хронология

Приложение А

Приложение Б

Приложение В

Послесловие

Библиография

Примечания