Крис Краус

I Love Dick

Перевод: Карина Папп

Редакторы: Мария Бикбулатова, Александра Шадрина

Консультантка: Марина Винник

Корректриса: Юля Кожемякина

Верстка: Владимир Вертинский

Дизайн обложки: Юля Попова

Перевод предисловия: Юлия Серебренникова, Сергей Бондарьков

Издательницы:

Александра Шадрина

Светлана Лукьянова

© 1997, 2006 by Chris Kraus

© Карина Папп, перевод, 2019

© No Kidding Press, издание на русском языке, оформление, 2019

* * *

Благодарности

Я хочу поблагодарить следующих людей за поддержку и разговоры: Роми Эшби, Джим Флетчер, Корал Ирвинг, Джон Келси, Энн Роуэр и Ивонн Шафир.

Также спасибо Эрику Кваму за юридические консультации, Кэтрин Бреннан, Джастину Кэвину и Эндрю Берардини за корректуру и фактчекинг, редакторам Кену Джордану и Джиму Флетчеру, Марзи Шарлетт за инсайты и информацию об ошибочной диагностике шизофрении; и Сильверу Лотренже – как всегда, за все.

Что сказать о Крис?

Предисловие Айлин Майлз

В период увлечения иностранным кино после колледжа я пошла смотреть «Адель Г.». Кажется, это было свидание. Перед фильмом мы накурились, и я помню, как меня наполняло паническое, давящее чувство, пока я смотрела, как у романтической героини Трюффо сносит крышу из-за мужчины, как ее отшивают – и как это становится концом ее жизни – ее способности здраво мыслить, всего.

Я была обычной двадцатипятилетней девушкой, но я смотрела на нее и понимала, что это я, хотя парень, с которым я там сидела, Билл, был скорее другом и не пробуждал во мне никаких таких чувств. Это было просто тихое осознание, что я обречена. Если я соглашусь быть женщиной. Этому было столько подтверждений на экране и в книгах. Я читала Дорис Лессинг на семинаре по литературе, и от нее мне тоже хотелось повеситься. Я просто ненавидела читать женщин или о женщинах, потому что все всегда сводилось к одному. Потеря себя, бесконечное самопожертвование, даже если женщина пыталась заниматься искусством, в конце она, беременная и доведенная до отчаяния, обслуживала какого-нибудь мужчину. Марксиста, например. Когда же всему этому придет конец. Представьте себе, он пришел, с этой самой книгой.

I Love Dick – это выдающееся исследование женского унижения, и тем, как оно сделано, оно напоминает мне о наставлении Карла Дрейера использовать «искусственное, чтобы очистить искусственное от искусственного», потому что оказывается, что для Крис то, что она сама отважно марширует в самоуничижение и саморекламу, вместо того чтобы ее, вздыхающую или брыкающуюся и кричащую, тянула туда какая-то зловещая сила, то, что она просто туда вошла, стало тем самым билетом, который укрепил и возвысил пафос романтического путешествия всей ее жизни.

В случае Крис унижение (не подсмотренное в дневнике давно умершей девушки кем-нибудь из друзей ее знаменитого отца…) – это путь из краха. В нечто яркое и возвышенное, что-то вроде присутствия. А это рай для перформера – а эта книга и есть перформанс.

Стратегия Крис одновременно воинственна и безупречна. Крис стоит на краю своей жизни. Это примерно то же место, про которое Джек Керуак говорил Нилу Кэссиди, чтобы тот не оказался там «зазря». Для этих парней (пятидесятые, алкоголики) это было тридцать лет. Для Крис – тридцать девять. Срок годности женщины. А почему? История, рассказанная Крис, так впечатляет, что я начинаю думать: а что если все эти библейские сюжеты призывают женщин не оборачиваться потому только, что они могут там что-то увидеть. Свою жизнь, например.

Крис (я все время на автомате допечатываю «т»[1]. Может, Крис – наша девушка на кресте?) одновременно играет роль Адель Г. и заставляет красавца солдата/ученого «Дика» выслушать Ее историю, и чудесным образом, вместо того чтобы привести нас к финалу, в котором мы с балкона в кинотеатре наблюдаем закат Крис, она умудряется полностью перевернуть ситуацию – не с отдельно взятым парнем, «Диком», но со всей этой чопорной непроницаемой культурой, которая на нее смотрит. Крис заставляет эту культуру выслушать то, как она описывает эти знаменитые женские чувства изнутри:

Я сжала телефонную трубку, жалея, что затеяла весь этот шизофренический проект после встречи с тобой. «Меня никогда не сталкили», – сказал ты в феврале. Но разве это был сталкинг? Любить тебя было все равно что принимать таблетки правды, потому что ты знал все на свете. Ты заставил меня поверить, что жизнь можно перестроить, ведь ты-то из своей в конечном итоге сбежал. Если я смогу любить тебя осознанно, взять этот абсолютно женский опыт и подчинить его абстрактной аналитической системе, тогда, возможно, у меня есть шанс что-то понять и жить дальше.

Эти последние слова («и жить дальше») – то, почему I Love Dick – одна из самых будоражащих книг прошлого столетия (и одна из лучших книг нынешнего). Предмет этой книги – сама ее жизнь, а не хер из названия, и разворачивая перед нами свою историю, Крис одинаково легко выступает в качестве художественного критика, историка, автора дневника, сценаристки, которая пишет об отношениях взрослых людей, и перформера. Даже ее пресловутая «неудавшаяся» карьера режиссера снабдила ее мощным инструментом. Крис очень хорошо умеет (так же, как это умел Брюс Чатвин) монтировать. А это лучший из всех перформансов. Внутри одной работы побывать во всех вообразимых местах и сделать так, чтобы в ней было движение. Все на службе совершенно отвратительной, опизденевшей экзегезы.

Между делом Крис говорит о том, что культура, в которой мы живем, – мужская. Это настоящая научная фантастика, наше положение. Если это всецело его мир и если она осознает, что исходная позиция такова, разве тогда I Love Dick не исступленная пародия, разыгранная перед обществом палачей? Разве это не что-то нестерпимо, неимоверно храброе, как самопожертвование Симоны Вейль, только гораздо более классное, как долгий грудной смех из-под дикой уродливой маски?

Главное достижение Крис – философское. Она вывернула наизнанку женское унижение и направила его на мужчину. Так, словно ее опыт, несколько десятилетий жизни – это и картина, и оружие. Так, словно она, старая ведьма, еврейка, поэтесса, режиссер, бывшая танцовщица гоу-гоу – интеллектуалка, жена, словно она имеет право пройти всю книгу до конца и жить, испытав все это. I Love Dick – это яркая демонстрация того, что полная попыток и прочувствованная женская жизнь Крис Краус – это тотальное произведение и что она ее не убила.

Так что появление книги I Love Dick – это еще и появление нового типа женской жизни. Создавая тотальную экзегезу страсти, ложной или настоящей, она берет нового читателя с собой в этот мир. Поехали…

АЙЛИН МАЙЛЗ

Нью-Йорк / Сан-Диего, 2006

Часть I. Сцены из супружеской жизни

3 ДЕКАБРЯ 1994 ГОДА

Тридцатидевятилетняя Крис Краус, режиссер экспериментального кино, и пятидесятишестилетний Сильвер Лотренже, преподаватель университета из Нью-Йорка, ужинают в суши-баре в Пасадене с Диком ____, знакомым Сильвера. Дик – англичанин, критик культуры, недавно переехал из Мельбурна в Лос-Анджелес. Крис и Сильвер проводят творческий отпуск Сильвера в домике в Крестлайне, маленьком городке среди гор Сан-Бернардино в полутора часах езды от Лос-Анджелеса. В январе Сильвер возвращается к преподаванию, поэтому совсем скоро их ждет обратная дорога в Нью-Йорк. За ужином мужчины обсуждают последние тенденции постмодерной критической теории, и Крис, не интеллектуалка, замечает, что Дик постоянно ловит ее взгляд. Внимание Дика дает ей почувствовать себя значимой, и когда приносят чек, она протягивает свою кредитную карточку «Дайнерс Кард». «Пожалуйста, – говорит она. – Позвольте мне». По радио обещают снег на трассе Сан-Бернардино. Дик великодушно приглашает обоих переночевать у него дома в Долине Антилоп примерно в тридцати милях езды от ресторана.

Крис хочет отделиться от своей парности, и она убеждает Сильвера поехать не с ней, а с Диком, на его великолепном ретрокабриолете «Ти-бёрд». Сильвер, которому что «Ти-бёрд», что вездеход, недоуменно соглашается. Решено. Дик подробно и воодушевленно объясняет Крис дорогу. «Не волнуйся, – перебивает его Крис, откидывая волосы и улыбаясь, – я поеду за тобой». И едет. Слегка захмелев, уверенно контролируя подачу газа, она вспоминает о перформансе «Погоня»[2], который она делала на Поэтическом проекте в церкви Святого Марка в Нью-Йорке, когда ей было двадцать три. Однажды Крис и ее подруга Лайза Мартин преследовали брутального красавца за рулем «порше» через весь Коннектикут по Девяносто пятой трассе. В какой-то момент он наконец свернул на стоянку, но когда Лайза и Крис вышли из машины, укатил прочь. Перформанс закончился тем, что прямо на сцене Лайза случайно-но-по-настоящему вонзила кухонный нож в ладонь Крис. Хлынула кровь, и все согласились, что Лайза ослепительно сексуальна, опасна и красива. Лайза выглядела как дешевая шлюшка: торчащий из-под пушистого топа живот, зеленая виниловая мини-юбка, по колготкам в сетку поползла стрелка, когда она, желая сверкнуть промежностью, качнулась назад. Звезда родилась. На том представлении никто не посчитал бледную и анемичную Крис, ее колючий взгляд хоть сколько-нибудь привлекательными. И мог ли кто? Этот вопрос было решено оставить на потом. Но сейчас это был совершенно новый мир. Прямой эфир на волне 92.3 The Beat постоянно прерывался, Лос-Анджелес после бунта, город натянутых волоконно-оптических нервов. Кабриолет Дика все время был в ее поле зрения, два автомобиля, незаметно связанных воедино в бетонном русле трассы, как глаза влюбленных у Джона Донна. И на этот раз Крис была одна.

Вечер у Дика дома напоминает хмельной канун Рождества в фильме Эрика Ромера «Ночь у Мод». Крис замечает, что Дик с ней флиртует. Его пространные размышления выходят далеко за пределы постмодернистской риторики, его слова транслируют какое-то фундаментальное одиночество, которое способны разделить только они двое. Крис легкомысленно это поддерживает. В два часа ночи Дик показывает им видео, сделанное по заказу английского общественного телевидения, где он одет как Джонни Кэш. На видео Дик рассказывает о землетрясениях, тектонических сдвигах и о своей беспокойной тоске по «месту, которое зовется домом». Впечатление Крис от фильма Дика (хотя она не озвучивает его в тот момент) неоднозначно. Как художница она считает работу Дика безнадежно наивной, но в то же время она питает слабость к определенным видам плохого искусства – искусства, позволяющего заглянуть в надежды и желания автора. Плохое искусство делает зрителя куда активнее. (Спустя годы Крис поймет, что ее увлеченность плохим искусством ровно то же самое, что и влечение Джейн Эйр к Рочестеру, убогому лошадиноголовому наркоману: дурные характеры возбуждают воображение.) Однако Крис оставляет эти размышления при себе. Поскольку она не выражается на языке критической теории, от нее не ожидают слишком многого, и она привыкла уходить в глубь смыслов в полной тишине. Невысказанное двойственное чувство от видео еще сильнее притягивает Крис к Дику. Он снится ей всю ночь. Но когда Крис и Сильвер просыпаются на диване следующим утром, Дика нигде нет.

4 ДЕКАБРЯ 1994 ГОДА: 10 УТРА

Тем утром Сильвер и Крис нехотя покидают дом Дика. Крис смело берется сочинить благодарственную записку, которую принято оставлять в таких случаях. Они с Сильвером завтракают в дайнере «Айхоп» в Долине Антилоп. Так как они больше не занимаются друг с другом сексом, они поддерживают близость с помощью деконструкции, то есть рассказывают друг другу обо всем. Крис признается Сильверу, что, похоже, у нее с Диком случился Концептуальный Трах. Его утреннее исчезновение подкрепляет эту версию, наполняет произошедшее субкультурным подтекстом, который разделяют она и Дик: в голове Крис проносятся размытые воспоминания о сексе на одну ночь, когда дверь за мужчинами захлопывалась раньше, чем она успевала проснуться. Она цитирует Сильверу стихотворение Барбары Бэрг на эту тему:

Чем с Керуаком можно заняться,

Если не в постели кувыркаться.

Как ты узнаешь, что кончил Джек?

Глядишь на подушку – а Джека нет…

А ведь еще было то сообщение на автоответчике Дика. Когда они зашли в дом, Дик снял пальто, налил им выпить и нажал кнопку Play. Раздался голос очень молодой, очень калифорнийской женщины:

«Привет, Дик, это Кайла. Я… прости, что я продолжаю звонить тебе домой, вот и до твоего автоответчика добралась, я просто хотела извиниться, что в тот вечер так ничего и не сложилось, и я знаю, что ты не виноват, но, наверное, все, чего мне правда хотелось, – это просто поблагодарить тебя за то, какой ты хороший человек…»

«Вот теперь мне ужасно неловко», – очаровательно пробормотал Дик, открывая водку. Дику сорок шесть лет. Значит ли это сообщение, что он потерян? И если он действительно потерян, сможет ли его спасти концептуальный роман с Крис? Был ли концептуальный трах лишь первым шагом? Сильвер и Крис обсуждают это на протяжении нескольких часов.

4 ДЕКАБРЯ 1994 ГОДА: 8 ВЕЧЕРА

Вернувшись домой в Крестлайн, Крис не может выкинуть из головы прошлую ночь с Диком и начинает писать об этом рассказ под названием «Абстрактная романтичность». Это ее первый рассказ за последние пять лет.

«Мы ужинали в ресторане, – пишет она. – Вечер только начинался, и мы все как-то слишком много смеялись».

В своем рассказе Крис периодически обращается к Дэвиду Рэттрэю, поскольку она уверена, что призрак Дэвида был с ней прошлым вечером во время поездки, толкая ее пикап вперед по Пятой трассе. Крис, призрак Дэвида и пикап слились в единый объект, устремившийся вперед.

«Прошлой ночью мне казалось, – писала она призраку Дэвида, – как случается со мной иногда накануне нового эмоционального всплеска, будто ты был со мной: парящий вплотную ко мне, где-то между левым ухом и плечом, сжавшийся, как мысль».

Она думала о Дэвиде постоянно. Поразительно, что посреди их пьяного разговора Дик словно прочел ее мысли и сказал, как сильно он восхищается книгой Дэвида. Дэвид Рэттрэй был отчаянным авантюристом, гением и моралистом, позволявшим себе самые невероятные любовные увлечения вплоть до своей смерти в возрасте пятидесяти семи лет. И теперь Крис чувствовала, что призрак Дэвида вынуждает ее осмыслить это наваждение, то, как объект любви может все состыковать – обрывки воспоминаний, опыта и размышлений. Тут она начала описывать лицо Дика: «бледное и подвижное, острые черты, рыжеватые волосы, глубоко посаженные глаза». Пока Крис писала, она представляла его лицо, а потом зазвонил телефон, и это был Дик.

Ей стало очень неловко. Она подумала: а что если он на самом деле звонит Сильверу? Но Дик не попросил передать ему трубку, и она осталась на шипящей линии. Дик звонил, чтобы объяснить свое исчезновение прошлой ночью. Он рано проснулся и поехал в Пирблоссом за беконом и яйцами. «Знаешь, мне, бывает, не спится». Вернувшись домой, он был искренне удивлен, что они уехали.

В тот момент Крис могла бы рассказать Дику о своих высосанных из пальца выводах: поступи она так, эта история приняла бы другой оборот. Но связь между ними все время пропадала, к тому же она уже боялась. Запаниковав, она чуть было не предложила ему встретиться еще раз, но не сделала этого, и Дик попрощался. Крис, вся в поту, стояла посреди своего самодельного кабинета. Потом она рванула наверх в поисках Сильвера.

5 ДЕКАБРЯ 1994 ГОДА

Оставшись вдвоем в Крестлайне, Сильвер и Крис провели большую часть прошлого вечера (воскресенье) и сегодняшнего утра (понедельник) за обсуждением трехминутного звонка от Дика. Почему Сильвер это поощряет? Может, потому что впервые с прошлого лета Крис чувствует себя оживленной и бодрой, и, поскольку Сильвер ее любит, ему невыносимо видеть ее грустной. А может, потому что его работа над книгой о модернизме и холокосте зашла в тупик и он с ужасом ожидает возвращения к преподаванию через месяц. А может, он извращенец.

6–8 ДЕКАБРЯ 1994 ГОДА

Вторник, среда и четверг этой недели остаются незадокументированными, размытыми. По всей вероятности, Крис Краус и Сильвер Лотренже провели вторник в Пасадене на лекции в колледже дизайна «Арт-центр». Попробуем восстановить события? Они встали в восемь утра, выехали из Крестлайна, взяли кофе в Сан-Бернардино, свернули с Двести пятнадцатой на Десятую трассу и через полтора часа оказались в Лос-Анджелесе ровно до начала пробок. Скорее всего, они говорили о Дике почти всю дорогу. Они уезжали из Крестлайна через десять дней, четырнадцатого декабря (Сильвер отправлялся в Париж на каникулы, Крис – в Нью-Йорк), так что логистику они тоже, наверное, успели обсудить. Беспокойная тоска… Они ехали через Фонтану и Помону, по ничего не значащей местности, с маячащим на горизонте неубедительным будущим. Пока Сильвер читал лекцию о постструктурализме, Крис прокатилась до Голливуда, чтобы забрать рекламные снимки для своего фильма и купить сыр в «Трейдер Джос». Затем они поехали обратно в Крестлайн, взбираясь на холм сквозь темный и густой туман.

Среда и четверг промелькнули незаметно. Очевидно, что новому фильму Крис не суждено великое будущее. Чем она займется теперь? Ее первым опытом в искусстве были роли в каких-то наркоманских психодрамах семидесятых годов. Предположение, что Дик затеял между ними своего рода игру, сильно ее взволновало. Крис снова и снова объясняет это Сильверу. Она умоляет его связаться с Диком, вытянуть из него хоть какой-то намек на то, что он заинтересовался ею. И если это так, она ему позвонит.

ПЯТНИЦА, 9 ДЕКАБРЯ 1994 ГОДА

Сильвер, европейский интеллектуал, читающий лекции о Прусте, поднаторел в анализе любовных тонкостей. Но сколько можно мусолить одну-единственную встречу и трехминутный разговор? Сильвер и так уже оставил два сообщения на автоответчике Дика. Крис тем временем превратилась в комок оголенных чувств, испытывая сексуальное возбуждение впервые за семь лет. И вот в пятницу утром Сильвер наконец предлагает Крис написать Дику письмо. Крис неловко, и поэтому она предлагает Сильверу к ней присоединиться. Сильвер соглашается.

Разве принято, чтобы супруги писали billets doux вместе? Не будь Сильвер и Крис столь воинственно настроены против психоанализа, они бы сумели разглядеть в этом переломный момент.

ПРИЛОЖЕНИЕ А: ПЕРВЫЕ ПИСЬМА СИЛЬВЕРА И КРИС

Крестлайн, Калифорния

4 декабря 1994 года

Дорогой Дик,

наверное, виноват пустынный ветер, вскруживший нам головы в тот вечер, а может, тяга придать жизни слегка литературный вид. Я не знаю. Мы виделись пару раз, и я проникся к тебе большой симпатией, мне захотелось сблизиться. Мы начинали в разных точках, но в итоге оба пытались порвать со своим прошлым. Ты ковбой; я десять лет кочевал в Нью-Йорке.

Возвращаясь к вечеру в твоем доме. Поездка была дивной: твой кабриолет увез нас из Пасадены к самому Концу Света – в Долину Антилоп. Мы откладывали эту встречу почти год. И она оказалось более искренней, чем я себе представлял. Но к чему я это?

Мне бы хотелось обсудить тот вечер у тебя дома. У меня было чувство, будто я знаю тебя тысячу лет и мы можем не притворяться рядом друг с другом. Я прямо как та глупышка, чей голос мы случайно услышали той ночью на твоем автоответчике…

Сильвер

Крестлайн, Калифорния

9 декабря 1994 года

* * *

Дорогой Дик,

то, что Сильвер написал первое письмо, поставило меня в весьма странное положение. Реактивное (как Шарлотта Стант по отношению к сильверовской Мэгги Вервер, если бы мы жили в романе Генри Джеймса «Золотая чаша»): это Ответ Тупой Пизды, фабрика эмоций, вызванных всеми мужчинами мира. Все, что мне остается, – это рассказать Историю Тупой Пизды. Вот только как?

Сильвер считает, что моя любовь к тебе – всего лишь извращенное желание быть отвергнутой. Но я не согласна, глубоко внутри я очень романтичная девочка. Что меня тронуло, так это трещины, через которые просачивалась уязвимость в твоем доме… таком спартанском и таком продуманном. Альбом Some Girls на виду, тусклые стены – как старомодно и вульгарно. Но я падка на отчаяние, ощущение краха – когда планы рушатся, ожидания не оправдываются. Я люблю это и стыжусь этого, а затем меня наполняет какая-то непередаваемая нежность и стыд в ней теряется. По этой же причине я долгие годы обожала Шейка Мерфи – безнадежный случай из моего новозеландского прошлого. Но тебя нельзя назвать безнадежным: ты знаешь, чего хочешь, у тебя есть работа и репутация, и поэтому я подумала, что, разыгрывая эту любовную историю в равной степени осознанно, мы оба сможем чему-то научиться. Абстрактной романтичности?

Странно, но я никогда толком не задумывалась, в твоем ли я вкусе. (Ведь в прошлой, Эмпирической Любовной Истории, я никогда не бываю во вкусе Парней-Ковбоев, потому что я не привлекательная и во мне нет материнского.) Но, возможно, действие – единственное, что сейчас имеет значение. То, что люди создают вместе, затмевает то, Кем Они Являются. Если я не могу заставить тебя влюбиться в ту меня, какой я являюсь, возможно, я смогу заинтересовать тебя тем, что я понимаю. Поэтому, вместо того чтобы гадать: «понравлюсь ли я ему?», я гадаю: «включился ли он в игру?».

До твоего звонка в воскресенье вечером я писала о твоем лице. Я была не в состоянии говорить и повесила трубку, увязнув на самом дне романтического уравнения с колотящимся сердцем и потными ладонями. Невероятные ощущения. Последние десять лет моей жизни я, как могла, избегала этого мучительного примитивного состояния. Я бы хотела, как ты, уметь плескаться на поверхности романтических фантазий. Но я так не умею, потому что всегда проигрываю. Этот абсолютно вымышленный роман не длится и трех дней, а меня уже начало мутить. И мне интересно, получится ли однажды примирить юность и зрелость: уязвимую анорексичку, которой я была раньше, и ворочающую деньгами бабу, в которую я превратилась. Мы губим себя ради собственного выживания. Есть ли хоть какая-то надежда погрузиться в прошлое, переживая его снова и снова, как это возможно в искусстве?

Сильвер, который печатает под мою диктовку, говорит, что в этом письме недостает главного. На какую реакцию я рассчитываю? Ему кажется, что письмо вышло слишком буквальным, слишком бодрийяровским. Он говорит, я замалчиваю все трепетные моменты, маленькие нюансы, которые кажутся ему особенно трогательными. Получилась вовсе не та Экзегеза Тупой Пизды, которую он ожидал. Но, Дик, я уверена, что, прочитав, ты поймешь, что все это – правда. Ты поймешь, что игра реальна, или даже лучше – реальность, а на «даже лучше» как раз все и завязано. Какой секс лучше наркотиков, какое искусство лучше секса? «Даже лучше» означает достижение максимальной интенсивности. Влюбленная в тебя, готовая окунуться в это чувство с головой, я снова чувствую себя шестнадцатилетней – сутулой, в кожаной куртке, жмущейся к друзьям в уголке. Ёбаный нестареющий образ. Когда на все похер или когда знаешь, что последствий не избежать, но это тебя не останавливает. И мне кажется, что ты – я – по-прежнему стремимся к такому, и как же волнующе обнаружить это в других.

Сильвер думает, что и он такой же анархист. Но это не так. Я люблю тебя, Дик.

Крис

Но закончив эти письма, Крис и Сильвер решили, что они способны на большее. Что, кажется, они сказали не все. Так они начали второй раунд и провели почти всю пятницу, сидя на полу гостиной в Крестлайне, передавая ноутбук туда-сюда. Каждый из них написал еще по письму: Сильвер о ревности, Крис о группе The Ramones и о «третьем отстранении» Кьеркегора. Сильвер писал: «Может, я хотел бы быть как ты – жить одному в доме, окруженном кладбищем. И правда, почему бы не срезать путь? Поэтому я сильно увлекся этой фантазией, и в эротическом плане тоже, ведь желание заразительно, даже если оно направлено не на тебя. В нем есть сила и красота, и, похоже, я подсел на Крис, подсевшую на тебя. Постепенно я стал забывать, что ничего, в сущности, не случилось. Наверное, в дальнем уголке души я понимал: чтобы не начать ревновать, мне оставалось разве что включиться в эту выдуманную связь каким-то извращенным образом. Как иначе я смог бы вынести то, что моя жена на тебя запала? В голову приходят довольно пошлые мысли: ménage à trois, покорный муж… мы трое слишком сложно устроены, нас не подогнать под такие тоскливые архетипы. Пытались ли мы открыть новые земли? Твое ковбойское амплуа идеально вписалось в грезы Крис об отчаявшихся мужчинах, несчастных и молчаливых, которые ее отвергали. Само то, что ты не перезваниваешь, превращает твой автоответчик в белый экран, на который мы проецируем наши фантазии. Да, в какой-то степени я подыгрывал Крис, потому что благодаря тебе она снова вспомнила о больших вещах, как в прошлом месяце после поездки в Гватемалу. Потенциально мы все лучше, чем кажемся. Мы столько всего не обсудили. Но, может быть, это и есть путь к дружбе. Обмен идеями, которыми нельзя обмениваться…»

Второе письмо Крис было менее благородным. Она снова начала с дифирамб лицу Дика: «Я разглядывала твое лицо тем вечером в ресторане – надо же, разве не так начинается песня “Needles & Pins“ The Ramones: I saw your face, it was the face I loved, And I knew – и я почувствовала то же, что я чувствую каждый раз, когда слышу эту песню; и когда ты позвонил мне, мое сердце колотилось, а потом я подумала, что, может, мы могли бы сделать что-то вместе, переосмыслить подростковую влюбленность так же, как The Ramones переосмыслили оригинал „Needles & Pins“. The Ramones впустили в нее возможность иронии – иронии, которая не ослабляет эмоциональность песни, но делает ее сильнее и правдивее. Сёрен Кьеркегор называл это „третьим отстранением“. В своей работе „Критика и кризис в жизни актрисы“ он утверждает, что ни одна актриса не способна сыграть четырнадцатилетнюю Джульетту, пока ей не исполнится хотя бы тридцать два. Потому что актерское мастерство – это искусство, а искусство подразумевает умение дистанцироваться. Сыграть вибрации между „здесь“ и „там“, между „тогда“ и „сейчас”. Не кажется ли тебе, что реальность лучше всего постигается с помощью диалектики? P. S. Твое лицо: подвижное, скалистое, красивое…»

Когда Сильвер и Крис завершают свои вторые письма, уже почти вечер. Вдали мерцает озеро Грегори, взятое в кольцо заснеженными горами. Полыхающий и отрешенный ландшафт. На сегодня они оба довольны. Воспоминания о домашнем уюте, когда Крис была молода – двадцать лет назад: фарфоровая рюмка для яиц, сине-белая чайная чашка с орнаментом из человеческих фигурок. Лазурная птичка на дне чашки проглядывает сквозь янтарный чай. В этих двух вещицах таится вся прелесть мира. Когда Крис и Сильвер убирают ноутбук, на улице уже темно. Она готовит ужин. Он возвращается к работе над книгой.

ПРИЛОЖЕНИЕ B: ИСТЕРИЯ. ЧАСТЬ I. СИЛЬВЕР ВЫХОДИТ ИЗ СЕБЯ

Крестлайн, Калифорния

10 декабря 1994 года

Дорогой Дик,

этим утром меня осенило. Нужно, чтобы Крис отправила тебе короткую записку, которая прервет этот спертый, перегруженный отсылками бред. Вот что она должна написать:

«Дорогой Дик, в среду утром я отвожу Сильвера в аэропорт. Мне нужно поговорить с тобой. Мы можем встретиться у тебя?

С любовью, Крис»

Я подумал, это будет блестящим ходом: фрагмент реальности вдребезги разнесет этот рассадник нездоровых чувств. Ведь, по сути, мы писали письма самим себе, ménage à deux. Я придумал это название для нашего текста до того, как лечь спать, и мне не терпелось рассказать о нем Крис, как только она проснется. Но эффект оказался обратным. После вчерашних бурных обсуждений Крис удалось унять одержимость тобой. Она вернулась к исходной точке – брак, искусство, семья, – но моя взволнованность перезапустила ее наваждение, и внезапно мы опять были отброшены в реальность нереального, к игре, которая лежит в основе всего этого. На первый взгляд, дело было в том, что Крис переживала из-за своего сорокалетия, по крайней мере так она говорила. Боюсь, мои письма были слишком возвышенными и покровительственными. В любом случае позволь мне попробовать еще раз –

Сильвер

* * *

Калифорнийские голубые сойки вопили за окнами хозяйской спальни. Сильвер сидел облокотившись на две подушки, печатая и поглядывая сквозь стеклянные двери на террасу. Покуда они с Крис спали вместе, им редко удавалось встать до полудня, как бы они ни старались это изменить. Пока Крис еще дремала, Сильвер варил первый кофе и нес его в спальню. Затем Крис рассказывала Сильверу о своих снах, а потом о своих переживаниях, и лучшего, более чуткого и внимательного слушателя, чем Сильвер, было не найти. Затем Сильвер шел за тостами и вторым кофе. За кофе разговор переходил в другое русло, становился более общим, охватывая все и всех. Они считывали отсылки друг друга и чувствовали себя умнее, когда были вместе. Сильвер и Крис входили в пятерку самых начитанных людей среди своих знакомых – истинное чудо, ведь ни один из них не заканчивал достойное учебное заведение. Ей было так спокойно рядом с ним. Сильвер, Сильвалиум, полностью ее принимал, и она пила кофе маленькими глотками, чтобы освободить голову от утренних сновидений.

Сильверу сны никогда не снились, и в своих чувствах он разбирался едва ли. Поэтому они иногда играли в «Объективный коррелят» – игру, придуманную для выманивания его чувств. Кто является метонимическим отражением Сильвера? Студент художественной школы? Их собака? Сторож cо склада «Дарт Кэньон»?

Они окончательно просыпались к одиннадцати, и кульминацией их беседы, как правило, становилось бурное обсуждение чеков и счетов. Пока Крис снимает независимое кино, им придется как-то выкручиваться: пара тысяч тут, пара тысяч там. В свое время Крис купила или взяла в аренду с правом выкупа три квартиры и два дома, которые они пересдавали с наценкой, а сами ютились в пригородных трущобах. Она держала Сильвера в курсе их ипотек, налогов, доходов от аренды и счетов за ремонт. К счастью, помимо этого примитивного заработка, работа Сильвера при содействии Крис становилась достаточно прибыльной, чтобы компенсировать расходы от ее собственной. Ярая феминистка, Крис часто чувствовала себя так, словно она вращается на огромном елизаветинском колесе Фортуны, и ухмылялась мыслям о том, что для продолжения своей работы ей необходима финансовая поддержка мужа. «Кто тут независимый?» – требовал ответа сутенер от героини Изабель Юппер, шлепая ее на заднем сиденье в фильме «Спасай, кто может (свою жизнь)». «Служанка? Чиновник? Банкир? Нет!» Да уж. В эпоху позднего капитализма хоть кто-то свободен по-настоящему? Поклонниками Сильвера были в основном юные белые мужчины, которых тянуло к более «трансгрессивным» элементам модернизма, героическим сценам человеческих жертвоприношений и пыток, легитимированным Жоржем Батаем. К себе в блокноты они вклеивали копии знаменитой фотографии «Расчленение на сто кусков» из батаевских «Слез Эроса» – цареубийство, запечатленное на фотопластины французскими антропологами в 1902 году. Батаевские мальчики усматривали блаженство в лице агонизирующей жертвы в тот момент, когда палач отпиливал последнюю оставшуюся конечность. Хуже того – они грубили Крис. Встречаясь с Сильвером Лотренже для Обмена Мнениями после его лекций в барах Парижа, Берлина и Монреаля, Мальчики не терпели никаких преград (тем более в виде жены, к тому же непривлекательной) между собой и Великим Мужчиной. В ответ Крис выкачивала деньги из растущего авторитета Сильвера, устанавливая все более высокие расценки. Хватит ли немецких денег и двух тысяч долларов из Вены, чтобы оплатить ее счет в лаборатории в Торонто? Нет. Лучше бы попросить Дитера о суточных. И все в таком духе. Около полудня, выпив Кофе Номер Три, слишком взвинченные, чтобы думать о чем-то кроме денег, они хватались за телефон.

Появление Дика стало передышкой от привычного планирования. Теперь они планировали вещи совсем другого рода. В то субботнее утро они еще не успели допить кофе, как уже принялись обсуждать второй раунд писем, жонглируя ноутбуком Сильвера, тостами и кружками с кофе. Сильверу, щепетильному редактору, не нравилось, как звучало его первое письмо. Тогда он написал вот так:

Крестлайн, Калифорния

10 декабря 1994 года

Дорогой Дик,

засыпая вчера, я придумал отличное название для наших писем: ménage à deux. Но утром оно показалось мне слишком однозначным и слабоватым. Затем ли мы с Крис провели всю прошлую неделю в полном хаосе, чтобы всего лишь превратить нашу жизнь в текст? Пока я готовил кофе, я додумался до идеального решения, которое поможет быстро пересмотреть позиции. Видишь ли, Дик, мы с Крис спорили, стоит ли отправлять тебе письма, которые мы написали прошлой ночью. Они – безумная квинтэссенция нашего психического состояния, и ты, бедняга, не заслуживаешь роли объекта столь онанистской страсти. Я так и вижу наши четырнадцать страниц, строка за строкой вылезающие из твоего заброшенного факса. Само то, что мы всерьез это обдумывали, – уже безумие. Эти письма не предназначались тебе; они стали диалектическим разрешением кризиса, который так и не наступил. И потому я решил отправить тебе это краткое уведомление:

Дорогой Дик, в среду утром я отвожу Сильвера в аэропорт. Мне надо с тобой поговорить.

С любовью, Крис

Что ты на это скажешь? Наверняка не ответишь.

Сильвер

* * *

Всю свою жизнь начиная с девятнадцати лет Сильвер Лотренже хотел стать писателем. С огромным кассетным диктофоном в багажнике «веспы» он объездил Британские острова и на несовершенном английском взял интервью для французского литературного коммунистического журнала у всех литературных звезд – Т. С. Элиота, Виты Сэквилл-Уэст и Брендана Биэна. Он впервые оказался вдалеке от своей пережившей холокост семьи, которая обитала на неприглядной улочке Пуассонье, и это была свобода. Спустя два года, учась в Сорбонне вместе с Роланом Бартом, он написал эссе «Функция нарратива в течении истории». Оно было опубликовано в престижном литературном журнале «Крити́к». Остальное – история. Его история. Он стал специалистом по нарративу, не его создателем. Шла Алжирская война, был объявлен призыв во французскую армию. Он начал разъезжать, преподавая то в Турции, то в Австралии, и наконец попал в Америку. Сейчас, сорок лет спустя, он писал об Антонене Арто, пытаясь обнаружить хоть какую-нибудь связь между безумием Арто и безумием Второй мировой войны. За все эти годы Сильвер не написал, в сущности, ничего, чем был бы доволен, и ничего о Войне (что одно и то же). Он помнил, как Дэвид Рэттрэй сказал однажды об Антонене Арто: «Это словно заново открыть истины гностицизма, мысль о том, что эта вселенная безумна…». Что ж, Арто был довольно безумным, Дэвид тоже. И, возможно, сейчас вместо того, чтобы быть несчастным, Сильвер тоже мог обезуметь? Он продолжил:

Тем вечером мы подхватили от тебя ковбойский вирус. Твой вирус. Понимаешь, мы с Крис люди разумные. Мы не делаем ничего без причины. Так что ответственность лежит на тебе. Такое чувство, что ты наблюдаешь за нами все эти дни с ухмылкой Джона Уэйна, манипулируя нами на расстоянии. Я всем сердцем презираю такого тебя, Дик. Вмешивающегося в нашу жизнь. Ведь до того вечера у нас с Крис все было хорошо. Может, без особой страсти, но с комфортом. И мы могли жить так вечно, но тут пришел ты, бродяга, со всеми этими эмигрантскими философиями, которые за последние двадцать лет нам порядком наскучили. Это вообще не наша проблема, Дик. Ты живешь в городе-призраке, заражая призрачной болезнью всех, кто к тебе приближается. Возьми ее обратно, Дик. Нам она не нужна. Вот еще один факс, который пришел мне в голову:

Дорогой Дик, зачем ты с нами так поступил?

Ты что, не можешь оставить нас в покое?

Ты лезешь в нашу жизнь – почему?

Я требую объяснений.

С любовью, Сильвер

* * *

Можно ли отправлять такие письма? Крис говорила, что да, Сильвер утверждал, что нет. Если нет, то зачем их писать? Сильвер предложил писать до тех пор, пока Дик не перезвонит. Ладно, подумала она, веря в телепатию. Но Сильвер – не влюбленный, а наслаждающийся сов – местным проектом – понимал, что они могут писать ему вечно.

Крестлайн, Калифорния

10 декабря 1994 года

Дорогой Дик,

если вдуматься, то с чего это ты вдруг позвонил нам в воскресенье вечером? На следующий день после нашего с тобой «свидания» в Долине Антилоп. Ты должен был играть роль крутого парня, который курит наутро, заперевшись в своей спальне, выжидая, пока мы уберемся. В стиле этого парня было бы как раз не звонить. Так почему ты позвонил? Тебе очень хотелось продолжения, да? Ты придумал какую-то нелепую отговорку про завтрак, за которым надо ехать, – и это в половине восьмого утра в крошечном городке, где магазин находится в трех минутах езды от дома. Дик, ты три часа ездил за этим сраным завтраком. Так и где ты был? Улизнул, чтобы встретиться с дурочкой, которая оставила жалкое сообщение на твоем автоответчике? Ты что, и одной ночи не можешь вынести в одиночестве? Или ты уже тогда боролся с парой циничных ненасытных либертинов, вломившихся в твою интеллектуальную вселенную? Ты пытался защитить себя или расставлял ловушку, чтобы окончательно захлопнуть ее следующим вечером своим как будто невинным звонком? Если честно, в тот вечер я на секунду поднял трубку и услышал твой голос. Слишком тихий голос, кстати, когда на кону так оглушительно много. Последние несколько дней наша судьба находится в твоих руках. Неудивительно, что Крис не нашла слов. Так что ты задумал, Дик? Ты зашел слишком далеко, чтобы теперь прятаться в сторонке, кусая ногти и слушая Some Girls или каких-то других девочек. Тебе придется разбираться с тем, что ты натворил. Дик, ты должен ответить на этот факс:

Дорогой Дик, кажется, ты победил. Я окончательно на тебе помешался. Крис поедет на машине через всю Америку. Нам нужно это обсудить –

Сильвер

Что скажешь, Дик? Я обещаю не причинять тебе вреда. Ведь я еду во Францию, чтобы навестить семью, в аэропорту есть служба безопасности, я просто не могу позволить себе попасться с пистолетом. Но пришла пора покончить с этим безумием. Ты не можешь и дальше сеять хаос в жизнях людей.

С любовью, Сильвер

* * *

Крис и Сильвер истерически смеются, сидя на полу. Так как Крис печатает со скоростью девяносто слов в минуту, они смотрят друг на друга, даже когда Сильвер говорит. Сильвер никогда не работал так плодотворно. Выдавливая обычно где-то по пять страниц в неделю для «Модернизма и холокоста», он воодушевлен тем, как быстро прирастают слова. Они ДИК-туют по очереди. Все смешно, сила исходит от их губ и кончиков пальцев, и мир замер.

Крестлайн, Калифорния

10 декабря 1994 года

Дорогой Дик,

два дня назад мы с Сильвером обсуждали способы избавления от трупов. Я подумала, что лучшим местом мог бы стать пригородный склад. На этой неделе мы заезжали на такой в Крестлайне и мне пришло в голову, что тело может пролежать там довольно долго – пока не выйдет срок оплаченной аренды. Сильвер, правда, запротестовал, что труп будет гнить и вонять. Можно и заморозить, но, если мне не изменяет память, в складских ячейках нет розеток.

Разделительные полосы на шоссе – печально известное место утилизации трупов и истинное отражение общественной архитектуры восьмидесятых годов, согласись? Как и автозаправочные станции самообслуживания (описание говорит само за себя), шоссе – это общественное пространство с плотным, но анонимным движением, где вроде бы никто не несет ответственность. Никто ведь не устраивает пикников у шоссе? Это не место для детских игр. Разделительные полосы видны только из проносящихся мимо транспортных средств: идеальное условие для хранения останков.

Уже довольно давно меня интересует расчленение. Ты когда-нибудь читал об убийстве Моники Бирле в Ист-Виллидже, году в восемьдесят девятом? Это дело стало апокрифическим свидетельством о состоянии Нью-Йорка того времени. Моника приехала из Швейцарии, чтобы учиться технике танца Марты Грэм. Она зарабатывала себе на жизнь, танцуя топлес в клубе «Биллиз Лаундж», познакомилась с парнем по имени Дэниел Раковитц, который постоянно болтался возле ее дома, и он ей приглянулся. Спустя какое-то время она предложила Дэниелу съехаться. Может, у нее получится завязать со стриптизом, если ей будет с кем разделить арендную плату? Но жить с Дэниелом Раковитцем было хуже, чем работать в «Биллиз Лаундж». Он то пропадал на несколько дней, то приводил домой толпы безумных людей из парка. Она попросила его выехать. Но Дэниелу был нужен стабильный договор аренды Моники. Возможно, он давно планировал ее убить (в разгар эпидемии СПИДа муниципалитет Нью-Йорка издал закон, позволяющий сожителям без родственных связей наследовать арендный договор в случае смерти одного из них). А возможно, он рубанул ее рукояткой от метлы совершенно случайно. Так или иначе, Дэниел Раковитц оказался один на один с ее трупом на Десятой улице.

Избавляться от трупов посреди Манхэттена, должно быть, очень непросто. Еще сложнее пытаться добраться до Хэмптонс без машины или кредитки. Знакомый плотник одолжил ему пилу. Распиливание на руки-ноги-голову. Он запихал разные части тела в мусорные пакеты и вышел на улицу – вылитый Санта-Клаус. Ногу обнаружили в мусоре на автовокзале Портового управления. Большой палец Моники плавал в супе какой-то бесплатной столовой в Томпкинс-сквер-парке.

Был еще тот пилот в Коннектикуте – он убил свою жену. Арендовал дереводробилку, привязал ее к кузову своего пикапа и разъезжал по улицам Гротона во время снежного шторма, кожа и кости разлетались во все стороны. Сильвер говорит, эта история напоминает ему «Персеваля, или Повесть о Граале». То еще зрелище.

Кстати о Сильвере. Теперь он считает, что лучший способ избавиться от тела – это закатать его в цемент баскетбольной площадки. И это должно происходить в пригороде (возможно, вроде твоего). У меня есть земля в городе Турман на севере штата Нью-Йорк, в трех тысячах миль отсюда – я как раз еду туда на следующей неделе.

Дик, ты понял, что тебя зовут так же, как убитого Дикки в книгах Патриции Хайсмит о Рипли? Имя, воплощающее невинность и аморальность, и я думаю, что проблемы друга и убийцы Дика были похожи на наши.

С любовью, Крис

Дорогой Дик,

пятнадцатого декабря я выеду из Крестлайна, чтобы перевезти наш пикап со всеми пожитками и нашу карликовую жесткошерстную таксу Мими обратно в Нью-Йорк. Шесть-семь дней в дороге, три тысячи миль. Я проеду через всю Америку, думая о тебе. Музей картофеля в Айдахо, каждая достопримечательность будет приближать меня к следующей, и все они будут заряжены смыслами, потому что натолкнут меня на разные мысли о тебе. Это будет наше совместное путешествие. Я ни на секунду не останусь одна.

С любовью, Крис

Крестлайн, Калифорния

10 декабря 1994 года

Дорогой Дик,

бьюсь об заклад, если бы ты мог устроить такое с Джейн, ты бы никогда ее не бросил, правда? Ты завидуешь нашей извращенности? Ты весь из себя самодовольный и категоричный, но в глубине души, я готов поспорить, ты бы хотел быть как мы. Разве ты не мечтаешь вытворять такое с кем-нибудь?

Твой друг Сильвер

Крестлайн, Калифорния

10 декабря 1994 года

Дорогой Дик,

Сильвер и я только что решили доехать до Долины Антилоп и развесить все эти письма вокруг твоего дома и на кактусах. Я пока не знаю, будем ли мы поджидать поблизости с камерой (мачете), чтобы заснять твой приезд, но мы сообщим тебе о нашем решении.

С любовью, Крис

Крестлайн, Калифорния

10 декабря 1994 года

Дорогой Дик,

мы решили опубликовать эту переписку и задумались, а не хочешь ли ты написать вступление? Что-то вроде:

«Я нашел эту рукопись в ящике старого кухонного буфета, который раздобыл на барахолке в Долине Антилоп. Странное чтиво. Очевидно, что эти люди больны. Не думаю, что история заслуживает экранизации, ведь в ней нет ни одного располагающего к себе персонажа.

И все-таки я уверен, что эти письма будут интересны читателю как культурологическое свидетельство. Безусловно, они воплощают отчужденность постмодерных интеллектуалов в предельно болезненной форме. Мне искренне жаль эту паразитирующую опухоль, которая питается самой собой…»

Что скажешь?

С любовью, Сильвер

P. S. Ты не мог бы прислать нам свою последнюю книгу «Министерство страха»? Раз уж мы решили писать для тебя, то, наверное, нам стоит лучше изучить твой стиль.

С любовью, Крис

Крестлайн, Калифорния

10 декабря 1994 года

Дорогой Дик,

мы с Крис все утро валялись с компьютером, разговаривая о тебе. Думаешь, весь этот роман был всего лишь способом заставить нас с Крис наконец заняться сексом? Сегодня утром мы попытались, но, похоже, мы слишком глубоко увязли в наших болезненных фантазиях. Крис по-прежнему воспринимает тебя всерьез. Она думает, что я больной. Она больше никогда не прикоснется ко мне. Я не знаю, что делать. Пожалуйста, помоги –

С любовью, Сильвер

P. S. В продолжение размышлений: эти письма, кажется, формируют новый жанр, нечто среднее между культурной критикой и художественной литературой. Ты рассказывал нам, как мечтаешь привнести что-то подобное в программу по писательскому мастерству в твоем университете. Может, ты бы хотел, чтобы я зачитал отрывки из наших писем на моем мартовском семинаре по критическому анализу? Это может стать шагом в направлении интердисциплинарного перформанса, который ты поощряешь.

С уважением, Сильвер

* * *

Было уже два часа дня. Сильвер торжествовал, Крис пребывала в отчаянии. Последние семь дней она хотела только одного – поцеловать и трахнуть Дика ____, а теперь всякая надежда на это таяла, их встреча уходила все дальше в прошлое, оставляя ей все меньше предлогов для звонка. Ясное дело, письма были непригодны к отправке. Сильвера же их сочинения заметно оживили, распалили, и он понимал, что если не случится что-то новое, не наладится новый вид связи, способный подпитать надежды Крис, то все это закончится. Поэтому супруги решили, что они отправят факс.

ФАКС: ДИКУ _____

ОТ: КРИС КРАУС И СИЛЬВЕРА ЛОТРЕНЖЕ

ДАТА: 10 ДЕКАБРЯ 1994 ГОДА

Дорогой Дик,

жаль, что мы разминулись с тобой в воскресенье утром. Забавно: мы оба так много думали о твоем видео, что у нас родилась идея для совместного проекта с тобой в качестве вдохновителя и, будем надеяться, участника. Своего рода Калль-арт. За последние пару дней мы написали около пятидесяти страниц, и было бы здорово успеть кое-что снять с тобой в Долине Антилоп до нашего отъезда (14 дек.).

Если коротко, мы думали развесить написанные нами тексты повсюду в твоем доме, в твоем кактусовом саду, на твоей машине. Мы (т. е. Сильвер) заснимем, как я (т. е. Крис) это делаю – скорее всего, общим планом, чтобы было видно, как бумажки колышутся на ветру. А потом, если ты согласен, ты мог бы войти и обнаружить их.

Я думаю, эта история будет полностью об одержимости, и все-таки мы не посмеем использовать твои изображения без твоего согласия. Сыграем?

С наилучшими пожеланиями, Крис и Сильвер

Но, разумеется, этот факс так и не был отправлен. Зато Сильвер оставил еще одно сообщение на автоответчике Дика:

«Привет, Дик, это Сильвер. Я бы хотел обсудить с тобой одну мою идею – совместный проект, который мы могли бы реализовать до моего отъезда в среду. Надеюсь, он не покажется тебе слишком безумным. Перезвони мне».

Не ожидая, что Дик окажет им большее внимание, чем в прошлые дни, Крис отправилась по делам в Сан-Бернардино. Но в шесть сорок пять в субботу, десятого декабря, примерно в тот момент, когда она ехала вверх по горе, он позвонил.

Север Крестлайна казался особенно угрюмым в тот вечер. Винный магазин, пиццерия. Череда магазинов с деревянными витринами из пятидесятых, наполовину заколоченными, – отголоски эры Великой депрессии на Западе Америки. Месяц назад в гости приезжали Венди и Майкл Толкин с двумя дочерьми. Только что вышел новый фильм Майкла «Новое время», вслед за двумя другими его великими картинами «Вознесение» и «Игрок». Он был голливудским интеллектуалом, а Венди – самым остроумным и самым приятным психотерапевтом из всех, кого знали Сильвер и Крис. Восхитившись тем, какой Крестлайн миленький, Венди заметила: «Должно быть, очень одиноко жить там, где тебе не место». У Крис и Сильвера было ноль детей и три аборта, и на протяжении последних двух лет они курсировали между дешевыми пригородными трущобами на обоих побережьях, чтобы скопить денег для фильма Крис. И конечно, Майкл, который дружил с Сильвером только потому, что Сильвер был единственным человеком в Лос-Анджелесе, кто знал о французской теории больше него, не мог бы и не стал бы хоть как-то помогать Крис с ее фильмом.

Когда Крис добралась до дома и Сильвер сказал ей, что разговаривал с Диком, она чуть не упала в обморок. «Я не хочу ничего знать», – вскрикнула она. И тут же пожелала узнать все. «У меня для тебя маленький подарок, сюрприз», – признался Сильвер, показывая ей аудиокассету. Она смотрела на Сильвера так, будто видела его впервые. Запись телефонного разговора была серьезным нарушением. У нее возникло неприятное ощущение, как в тот раз, когда они выпивали вместе с писателем Уолтером Абишем и он обнаружил диктофон, спрятанный Сильвером под столом. Сильверу удалось перевести все в шутку, назвав себя Иностранным агентом. Но быть шпионом – значит быть никем. Так или иначе Крис было необходимо прослушать запись.

ПРИЛОЖЕНИЕ C: РАСШИФРОВКА ТЕЛЕФОННОГО РАЗГОВОРА МЕЖДУ ДИКОМ ____ И СИЛЬВЕРОМ ЛОТРЕНЖЕ

10 ДЕКАБРЯ 1994 ГОДА. 18:45

Д.: Ну что, давай обсудим, сможешь ли ты приехать в следующем семестре.

C.: Да. Наверное, удобнее всего для меня будет с десятого по двадцатое марта. Хочешь, чтобы я подготовил что-то по культурной антропологии? Ты ведь сейчас этой темой занимаешься?

Д.: Если тебе это не интересно, мы можем, гм, это поменять, но (неразборчиво).

С.: Да-да?

Д.: (Неразборчиво.) Я не знаю, заинтересует ли тебя идея, скажем, дать обобщенное представление о Джеймсе Клиффорде и других околоантропологических дискурсах, но если ты хочешь сделать что-то более авторское, более, гм, самостоятельное, то дело твое.

С.: Окей. А гонорар – две тысячи пятьсот долларов за две лекции и один семинар?

Д.: Две лекции, семинар и, возможно, несколько посещений мастерских.

С.: Эм, Марвин упоминал, что за обсуждение работ художников платят отдельно… еще пятьсот долларов?

Д.: Мм, слушай, я подумаю, что можно сделать. Надеюсь, твоя поездка сюда будет стоить твоего времени.

С.: (Неразборчиво.) Твоего тоже, я надеюсь.

Д.: Через пару недель станет более-менее ясно, чего ожидать в следующем семестре, и давай я тогда позвоню тебе в Нью-Йорк. (Неразборчиво.)

С.: Да, как раз это я и хотел обсудить. Мы… Я бы хотел предложить тебе один проект, он немного странный, но я знаю, что ты не против странных вещей – (смеется) – (тишина). Правда?

Д.: Пожалуй, да, зависит от ситуации. Есть странное и странное. Есть странное, а есть невозможно странное. Невозможно странное гораздо интереснее.

С.: Что ж, тогда, наверное, я попал по адресу. (Смеется.) Так, давай я – это, хм, это совместный проект, который мы бы хотели закончить до нашего отъезда в среду, иначе нам придется отложить его до конца января. И, эм, на самом деле идея зародилась у тебя в гостях. Точнее, когда мы не встретились с утра.

Д.: (Неразборчиво.)

С.: Да, странно вышло. А потом ты –

Д.: Я вернулся около 10:30, но вас уже не было.

С.: Угу, угу.

Д.: Я зашел через заднюю дверь. Я не думал, что вы заметите мое отсутствие, и был уверен, что вы дома, так что это было дико странно.

С.: Угу. Крис подумала, что ты вроде как остался в постели и просто ждал, когда мы уедем, потому что был не в настроении.

Д.: (Неразборчиво.)

С.: Да?

Д.: Я просто уехал ненадолго по делам: у меня бывает бессонница, так что я проехался до Пирблоссома и Палмдейла, купил яиц и бекона. Вот чем я занимался.

С.: Угу. В общем. Вышла очень странная история, не знаю, как это описать в двух словах, но, короче говоря, Крис почувствовала к тебе сильное влечение.

Д.: (Хмыкает, выдыхает.)

С.: И, эм, потом мы начали разговаривать о тебе и писать тебе письма.

Д.: (Смеется, выдыхает.)

С.: (Смеется.) И, ээ, в этих письмах ты одновременно являешься и самим собой, и объектом, что ли, соблазна, или желания, или восхищения, что-то такое, а потом – в общем, я написал письмо, она написала письмо, и мы собирались отправить их тебе, чтобы втянуть тебя в переписку по факсу. И каким-то образом все вышло из-под контроля, мы зациклились на этом, почти впадая в паранойю, писали и писали все эти письма.

Д.: (Смеется, выдыхает.)

С.: И все это само собой переросло… эм, в двадцать, тридцать, сорок страниц, и отправить их тебе уже было невозможно, или рассказать тебе о них, или впутать тебя в это (смеется). И мы подумали, может, нам стоит сделать что-то более радикальное, чтобы как-то тебя задействовать, и как раз это я и хотел обсудить. У нас, эм, родилась идея, что, может быть, нам просто стоит взять камеру и заехать к тебе домой до нашего отъезда, в понедельник или вторник. Как бы ты к этому отнесся? Я меньше всего хочу, чтобы у тебя создалось впечатление, будто мы вторгаемся на твою территорию и все такое, но по сути должен получиться такой арт-проект с текстом, который мы бы могли, например, развесить на кактусах и на твоей машине, как-то так? И ты бы пришел и обнаружил все это, а дальше – ну, ты понимаешь, по сути сплошная импровизация.

Д.: (Неразборчиво.)

С.: «Вторжение похитителей сердец». Такой Калль-арт. Ну знаешь, Софи Калль? (Смеется.) Речь идет о – в общем, уже пару дней нас неплохо так штормит, и все попросту вышло из-под контроля – в эмоциональном плане, а еще эти перепады, во время которых мы то сближаемся, то отдаляемся друг от друга, и почему-то кажется ужасно странным, что ты никак не вовлечен, потому что мы были абсолютно уверены, что ты часть всего этого – (смеется) – но потом у нас не получилось с тобой связаться, и, мда, не знаю, сумел ли я донести до тебя суть, короче, у нас тут буря в стакане воды. (Смеется.)

Д.: Или даже тайфун?

С.: Ну да. И что ты обо всем этом думаешь?

Д.: Ну я, эм, мне нужно немного перевести дух, чтобы переварить эту – то, что ты мне сейчас рассказал – (смеется). Но, эм, пожалуй, – если бы мы могли просто… Все-таки мне надо это обдумать.

С.: Конечно.

Д.: Я перезвоню тебе завтра и расскажу о моем ви́дении, и, что ли, определюсь по поводу своего отношения к этому проекту.

С.: Окей, абсолютно справедливо. В любом случае нам очень понравилось твое видео. Наблюдая, как ты рассуждаешь, мы сами пустились в рассуждения. В конце концов, Крис – режиссер, и она тоже работает с видео.

Д.: Разве что не очень вовремя все это, впрочем, когда что-то бывает вовремя? Давай обдумаем это, и завтра я тебе позвоню.

С.: Окей, мы будем дома весь день.

Д.: Спасибо, что посвятили меня в свой секрет. Я его обдумаю. Пока.

С.: И тебе тоже. И не говори никому. Береги себя. Пока.

* * *

Затем Крис ушла одна в свою комнату и написала письмо о сексе и любви, думая, что отправит его. Ее сильно смущало желание заняться сексом, она понимала, что если переспит с Диком сейчас, всей этой истории придет конец. НЕИССЛЕДОВАННАЯ-ЖИЗНЬ-НЕ-СТОИТ-БЫТЬ-ПРОЖИТОЙ – сверкнули титры фильма Кена Кобленда, с песней, под которую в пятидесятые трахались на задних сиденьях машин. «Стоит заняться сексом, и все пропало», – писала она, по собственному опыту зная, что отсутствие секса запускает воображаемый обмен. Двоим вместе становится слишком страшно. Так она написала дальше, о Генри Джеймсе. Хотя она очень хотела и того, и другого. «Можно ли облагородить секс, сделать его таким же многогранным, как мы сами, лишить его гротескности?» – написала она в заключении.

Сильвер как будто знал, что она села за письмо, и ровно в тот же момент он писал в своей комнате:

«Дорогой Дик, забавно, какой поворот иногда принимают дела. Не успел я подумать, что взял инициативу в свои руки, как тут же оказался в положении Тупого Хера, которого шпыняют другие люди. По правде говоря, сильнее всего меня расстроило то, какой запутавшейся и сбитой с толку была Крис, она опять вела себя как во время своих девичьих влюбленностей, свидетелем которых я не был. А потом наша разница в возрасте раздулась до полувека. Я чувствовал себя старым и жалким. И тем не менее что-то нас связывает».

И все равно каждый из них мог представить жизнь только в паре. Прочли ли они свои «личные» письма друг другу? Скорее всего. А потом они занялись любовью, думая о чем? Об отсутствующем Дике? В любом случае они снова впрыгнули в поезд, преданные игре. Лежа в кровати рядом с Сильвером, Крис написала посткоитальное письмо.

Крестлайн, Калифорния

10 декабря 1994 года

Дорогой Дик,

прошло несколько часов, и мы только что занимались сексом, а до этого два часа разговаривали о тебе. С тех пор, как ты вошел в нашу жизнь, наш дом превратился в бордель: курим, опрокидываем пепельницы и не подбираем их, валяемся часами. Мы поработали всего каких-то пару часов и без особого энтузиазма. Пропало всякое желание готовиться к переезду, к грядущим поездкам, к будущему, к приумножению нашего имущества или к новым перспективам в нашей работе, наших карьерах. Это нечестно, что ты настолько не впечатлен. А ты проводишь этот субботний вечер, раздумывая о звонке Сильвера? Сомневаюсь. Сильвер говорит, ты правильно делаешь, что не реагируешь, потому что эта переписка не имеет никакого отношения к тебе. Он говорит, она только про нас как про пару, но это неправда.

Когда мне было двадцать три, мы с моей лучшей подругой Лайзой Мартин предложили одному рок-музыканту, известному своими скандальными выходками, трахнуть нас, будто мы один и тот же человек. Под руководством Ричарда Шехнера и Луиз Буржуа – двух художников, которых мы боготворили, мы ставили шизофренический номер близняшек в гримерках стриптиз-клубов. (Упс, звонит телефон. Это ты? Нет, это очередной факс от злобного монтажера из Новой Зеландии о проебанном монтажном листе моего фильма, к которому я напрочь потеряла интерес.) Короче говоря, мы сказали рок-звезде, что Лайза будет отвечать за физиологическую часть, я – за вербальную. Вместе мы воплощали киборгообразное раздвоение, проецируемое нашей культурой на всех женщин. Мы даже предложили ____ выбрать из двух площадок: отель в Грамерси-парк или «Челси». Но ____ так и не ответил. Наверное, проще трахнуть какую-нибудь смазливую дурочку, чем связываться с настолько странными девицами.

Теперь странные девицы – это мы с Сильвером. Я представить не могла, что повторю нечто подобное еще раз, тем более вместе с Сильвером. Но если честно, мне кажется, что история с фильмом подходит к концу. Я не знаю, что будет дальше, вполне возможно, ты вообще канул в небытие. Тебе не кажется, что действительно разобраться в чем-либо можно, только исследуя конкретные кейсы? Месяц назад я прочла книгу Генри Фрундта о забастовке на производстве «Кока-Колы» в Гватемале: подробное воссоздание событий на основе документов и расшифровок. Поняв одну простую ситуацию – забастовку, – можно понять все о корпоративном капитализме в странах третьего мира. Короче, мне кажется, что как раз разбором кейса мы и начали с тобой заниматься.

Такое ощущение, будто я ожидаю казни. Все это, наверное, резко оборвется завтра утром, когда ты позвонишь. Осталось всего несколько часов до того, как вся эта история (какая такая история?) разрешится.

С любовью, Крис

Крестлайн, Калифорния

10 декабря 1994 года

Дорогой Дик,

интересно, что бы я сделал на твоем месте.

С любовью, Сильвер

P. S. Мы решили оставить тебя в покое до конца вечера.

Они бредили, они наслаждались. Сколько раз Крис желала залезть к Сильверу в голову или в душу и изгнать его горе. В субботу, десятого декабря, они заснули, блаженные и изможденные, оказавшись наконец в одном и том же месте в одно и то же время.

САМОЕ ДОЛГОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ НА СВЕТЕ

Крестлайн, Калифорния

11 декабря 1994 года:

утро воскресенья

Дорогой Дик,

наверное, это был случай наваждения. Забавно, что я не додумалась до этого слова раньше.

Ты четвертый с половиной человек (Шейк, Хорошая Ивонн, Плохая Ивонн и Дэвид Б. «Иезуит»), которыми я была увлечена за время совместной жизни с Сильвером. Чаще всего эта энергия наваждения объясняется желанием узнать кого-то ближе.

Забавно, что в случае двух Ивонн сексуальное влечение проявилось, уже когда я знала их довольно хорошо, обожала их и хотела узнать их с новой стороны. В то же время сексуальное влечение к мужчинам (ты, Шейк, священник) возникает из ниоткуда и опирается на абсолютное незнание. Словно секс может снабдить недостающим ключом к разгадке. Может ли? В случае с мужчинами я будто могла разглядеть, каким был человек, что просвечивает сквозь его оболочку. Желание секса как способ осознать то, что я уже знала.

До отношений с Сильвером парни обычно бросали меня, как только встречали кого-то женственнее или тупее. «Она не такая, как ты, – говорили они. – Она действительно милая девушка». И это било по больному, потому что в сексе меня заводила вера в то, что они меня знали, что я нашла того, кого понимаю. И вот теперь, когда я превратилась в ведьму, т. е. приняла все противоречия своей жизни, понимать больше нечего. Сейчас мною движет только движение, желание разузнать о другом человеке (тебе).

Я понимаю, насколько убоги эти письма. И все равно я хотела использовать последние часы перед твоим звонком, чтобы рассказать тебе о том, что чувствую.

С любовью, Крис

Крестлайн, Калифорния

11 декабря 1994 года

Дорогой Дик,

теперь мы под прицелом. Через пару часов ты запросто можешь разнести к чертям всю нашу историю, назвав ее тем, чем она по сути является: странной извращенной машиной узнавания тебя, Дик. Ох, Дик, что я здесь делаю? Как я вообще ввязался в эту странную неловкую ситуацию, где я рассказываю тебе по телефону, что моя жена тобой увлечена? (Я называю ее «женой» – словом, которое никогда не использую, – чтобы подчеркнуть глубину нашей извращенности…)

Влюбилась бы в тебя Крис, если бы рядом не было меня, из-за которого эта история становится еще более неловкой? Знание есть крайняя форма смирения? Или смирение превосходит себя через знание, открывая более интересные рубежи? «Знание» по идее считается моей специализацией…

Вот и я думал о тебе, надеясь на переломный момент, на светлое будущее, которое убережет от смерти. Имеем ли мы право навязывать тебе наши фантазии? Есть ли хоть какой-то способ связать все воедино, да так, чтобы в выигрыше остались все? Мне понятно, что от этого получим мы. Но что бы сделал на твоем месте я, Дик? Стремись ты к человеческим отношениям во всей их сложности, ты бы не стал уединяться в Долине Антилоп. Это напомнило мне о том, что сказала недавно Крис: лучший тайник для трупа – у всех под носом. Вот и ты на расстоянии вытянутой руки, но тебя так сложно ухватить.

И почему ты должен вдруг решить рассекретить свое убежище, эту хрупкую скорлупу, и включиться в игру, от которой ты давно отказался? А самое неловкое – это не признание в том, что моя жена в тебя влюблена, это трансгрессивно и поэтому абсолютно приемлемо. Наиболее неловко как раз разоблачение всей интриги, сведение ее к голому желанию, как эти «…» в рассказе Крис, когда она представляет, что занимается с тобой любовью. За «…» стоит знание? Обязательно ли его эротизировать, чтобы дойти до сути? И почему этой сути следует быть более изящной, нежели голым «…» наших желаний? Мы знаем, что стоит за «…». А что стоит за твоим именем, Дик?

Вот мое: Сильвер

Крестлайн, Калифорния

11 декабря 1994 года

Дорогой Дик,

я не согласна с Сильвером насчет твоего образа жизни. Он называет его эскапистским, будто жизнь в одиночестве – это уклонение от неизбежной семейности, отречение от жизни. Точно так же люди с детьми отзываются о бездетных. А мне, Дик, твой жизненный выбор кажется вполне обоснованным.

С любовью, Крис

Крестлайн, Калифорния

11 декабря 1994 года

Дорогой Дик,

полдень. (Уже.) Мы все еще ждем твоего звонка. Думаем перейти на режим беседы, ведь мы и так все время между письмами разговаривали о тебе.

С любовью, Крис и Сильвер

ПРИЛОЖЕНИЕ D: СИЛЬВЕР И КРИС БЕСЕДУЮТ С ПОМОЩЬЮ СИНХРОННОЙ РАСШИФРОВКИ

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 11 ДЕКАБРЯ 1994 ГОДА. 12:05

К.: Сильвер, что мы будем делать, если он не позвонит? Позвоним сами?

С.: Нет, мы можем продолжать все это и без него.

К.: Но ты забываешь – я правда хочу, чтобы он позвонил. Меня всю трясет в ожидании этого звонка. Я правда расстроюсь, если он не позвонит.

C.: Ну, на этот раз разговаривать с ним нужно тебе. Зачем позволять нам, двум белым мужчинам, определять курс? Я его заманил. Теперь твоя очередь.

К.: Но я боюсь, что он вообще не позвонит. Что тогда? Звонить ему самой? И так уже создалось настроение, как в песне Фрэнка Заппы You Didn’t Try And Call Me.

С.: Он позвонит, но не сегодня. Позвонит, когда будет слишком поздно.

К.: Ох, Сильвер, меня это бесит.

С.: Но, Крис, именно поэтому так он и поступит.

К.: Если он не позвонит сегодня, думаю, мне придется отключиться. Потому что, сам подумай, я потеряю к нему всякое уважение. Мы сделали так много. От него требуется только позвонить.

С.: А может, он решит, что мы уже все за него сделали. Зачем влезать?

К.: Я не согласна. Ему должно быть любопытно. Если бы кто-то позвонил мне сообщить, что написал обо мне за ночь пятьдесят, шестьдесят, семьдесят страниц, мне бы точно стало любопытно. Знаешь, Сильвер, если вся эта хрень с Диком провалится, я поеду в Гватемалу. Мне нужно что-то делать со своей жизнью.

С.: Ну Крис. Долина Антилоп и есть Гватемала.

К.: Я просто буду так разочарована, если он не позвонит. Как можно продолжать любить кого-то, кто не выдерживает первое, самое элементарное испытание?

С.: Какое испытание? Испытание адюльтером?

К.: Да нет же. Первое испытание – это позвонить.

Так как у их телефона есть функция ожидания, Крис звонит своей невозмутимой подруге Энн Роуэр в Нью-Йорк.

Десять минут спустя.

С.: И что сказала Энн?

К.: Энн сказала, это отличный проект, более извращенный, чем просто роман на стороне. Ей кажется, это может стать хорошей книгой! Когда Дик позвонит, может, стоит сказать ему, что мы подумываем о публикации?

С.: Нет. Убийство еще не произошло. Желание еще не реализовалось. С форматом решим позже.

К.: (Стонет.) Почемуууууу?

Семь часов спустя.

К.: Сильвер, послушай, это безнадежно. Через два дня мы уезжаем, а я не могу думать ни о чем, кроме этого звонка. Сегодня утром пришел факс от продюсера, который хочет посмотреть мой фильм. Я его даже не прочла. Может, и вовсе уже выкинула.

(Пауза.)

Это какая-то безвыходная ситуация! Я теперь вообще не знаю, чего хочу от Дика. Ничего хорошего из этого не выйдет. Радует только то, что на дворе не семидесятые и я его еще не трахнула. Тебе знакомы эти страдания? Бдение над телефоном до тех пор, пока жар не спадет и терзания наконец не закончатся? Наша единственная надежда – это каким-то образом вернуться к нормальной жизни. То, что казалось таким дерзким, теперь выглядит попросту сопливым и жалким.

С.: Крис, я ведь уже сказал, что он не позвонит. Отстраняться – в его стиле. Мы приняли решение за него. Мы решили, что он думает. Помнишь вступление, которое мы написали от его лица? В каком-то смысле Дик не нужен. Его молчание говорит громче слов, и, возможно, он сам это осознает. Мы относились к Дику как к тупой пизде. Почему ему должно это нравиться? То, что он не звонит, полностью соответствует его роли.

К.: Ты не прав. Реакция Дика и его персонаж – разные вещи. Дело в ситуации. Это напоминает мне об одном случае, мне тогда было одиннадцать. Один человек на местной радиостанции был ко мне очень мил. Он разрешал мне выходить в прямой эфир. А в один прекрасный день на меня что-то нашло, и я начала швырять камни в лобовое стекло его машины. В момент происходящего мне все казалось логичным, зато потом я чувствовала себя сумасшедшей и мне было стыдно.

С.: И теперь тебе хочется забросать камнями «Ти-бёрд» Дика?

К.: Я уже это сделала. Хотя я скорее опозорилась.

С.: Нет.

К.: Да точно. Я спроецировала абсолютную фантазию на ничего не подозревающего человека, а затем попросила его на это ответить!

С.: Подожди, Крис, мне кажется, его неловкость не связана ни с тобой, ни со мной, но только с ним самим. Что он может сделать?

К.: Терпеть не могу, когда я в таком состоянии. Когда телефон зазвонил во время ужина, я покраснела, сердце заколотилось. Лора и Элизабет столько проехали, чтобы нас навестить, и я прекрасно отношусь к обеим, но я просто не могла дождаться, когда же они, наконец, уедут.

С.: Не это ли значит жить на полную катушку?

К.: Нет, это всего лишь тупое влечение. Мне ужасно стыдно.

С.: Но даже если его молчание причиняет тебе боль, разве не это тебя в нем и привлекло? То, что он такой недоступный. Я думаю, здесь какое-то противоречие, по крайней мере стыдиться здесь нечего…

К.: Я позволила себе ужасные вольности по отношению к другому человеку. У него есть полное право смеяться надо мной.

С.: Не думаю, что он смеется. Скорее, грызет себе ногти.

К.: Я чувствую себя таким подростком. Когда ты все время живешь в своей голове и вдруг происходит то, что ты себе напридумывала, действительно начинаешь верить в свои суперспособности… Когда у Леоноры случился передоз из-за паршивой кислоты, которую ей дал мой парень Дональд, я помню, как мы с ним и с Полом всю ночь просидели в парке и поклялись, что если Леонору не выпишут к завтрашнему дню, мы убьем себя. Когда все время живешь в своей голове, не существует никакой разницы между воображаемым и тем, что происходит на самом деле. И ты всесильна и бессильна одновременно.

С.: То есть ты считаешь, что подросток не живет в своей голове?

К.: Нет, он живет в ней настолько, что не разделяет свой мир и реальность.

С.: Ну и что сейчас происходит в голове Дика?

К.: Ох, Сильвер, он не подросток. Он не испытывает ко мне никакого влечения. У него все нормально, что бы ни скрывалось за этим его «нормально». Он просто прикидывает, как быть с этой чудовищной, слащавой ситуацией.

С.: Если он раздумывает об этом, то сегодня он позвонит. Если не сегодня – то во вторник утром. Но он обязательно позвонит.

К.: Сильвер, мы будто в Институте Исследования Чувств.

С.: Забавно, как легко теряется и ускользает то, за чем мы гонимся. Мы можем воскресить какие-то чувства, только вызвав Дика.

К.: Он наш Воображаемый Друг.

С.: Оно нам надо? Все так запутано. Иногда из-за него мы достигаем высшей степени одержимости, но она-то и позволяет нам разглядеть в нем что-то недоступное ему самому.

К.: Не будь таким самонадеянным! Ты продолжаешь говорить о Дике так, как будто он твой младший брат. Думаешь, если у тебя есть его номер…

С.: Ну у меня же нет на него таких видов, как у тебя.

К.: У меня нет на него видов. Я в него влюблена.

С.: Это нечестно. Что он сделал, чтобы это заслужить?

К.: Думаешь, мы все это придумали, потому что боимся уезжать из Калифорнии?

С.: Нет, мы привыкли к переездам. Но что бы случилось, если бы он заинтересовался и включился?

К.: Я бы разок его трахнула, и он бы мне ни разу не позвонил.

С.: То, что ты этого не сделала, оправдывает все происходящее. Важны твои размышления на этот счет. Знаешь, раньше я представлял Дика злобной, склонной к манипуляциям личностью. Но, возможно, он молчит, чтобы просто дать нам время…

К.: …чтобы мы на него забили. Он хочет, чтобы мы на него забили.

С.: Крис, что это за странная зона, навстречу которой мы движемся? Писать ему – одно дело, но теперь мы пишем друг другу. Будто Дик был всего лишь инструментом, чтобы заставить нас разговаривать не друг с другом, а с чем-то еще?

К.: Ты хочешь сказать, что Дик и есть Бог.

С.: Нет, что, возможно, Дика не существует.

К.: Сильвер, кажется, мы движемся в сторону посмертной элегической формы.

С.: Нет. Мы просто ждем его звонка.

8:45 вечера.

С.: Это ужасно нечестно. Похоже, молчуны заставляют работать вдвойне, а потом уже не сбежать, потому что ты сам себе вырыл яму. Может, поэтому тебе так плохо. Словно он наблюдает – наблюдает за тем, как ты себя изводишь.

К.: Тоска и ненависть к самой себе – квинтэссенция рок-н-ролла. Когда такое происходит, хочется включить музыку на полную громкость.

Два часа спустя.

(Дик не позвонил. Крис пишет еще одно письмо и с гордостью зачитывает его Сильверу.)

К.:

Крестлайн, Калифорния

11 декабря 1994 года

Привет, Дик –

сейчас вечер воскресенья, мы спустились в ад и не то чтобы из него вернулись, и раз уж ты отчасти знаком с «проектом», пожалуй, справедливым будет поделиться с тобой последними новостями: мы готовы все отменить. С тех пор как Сильвер вчера вечером разговаривал с тобой о съемках у тебя дома, нас унесло в космические дали… Видишь ли, само видео было не так уж важно, мы просто хотели как-нибудь вовлечь тебя в процесс. С тех пор я одобрила/отмела несколько других задумок, но по большому счету письма – это все, что у нас есть. Мы с Сильвером прикидываем, стоит ли отправить их Эми и Айре в «Хай риск» или опубликовать самим в «Семиотекст(е)»? За три дня мы написали восемьдесят страниц. И все равно я в отчаянии, в растерянности, а ты – молчишь. Значит, тебя ничего из этого не интересует. Давай так и оставим.

Bonne nuit, Крис

С.: Крис, ты не можешь это отправить. Это какая-то бессмыслица. Предполагается, что ты умная.

К.: Окей, я попробую еще раз.

ПРИЛОЖЕНИЕ Е: УМНЫЙ ФАКС (напечатан на бланке «Тяжести и благодати»)

ВОСКРЕСНЫЙ ВЕЧЕР

Дорогой Дик,

«тайфун в стакане воды», похоже, отшумел без твоего участия, и меня это устраивает. Как назвать то, что мы вытворяли здесь последние пару дней? Я нахожусь в отрыве от действительности с того момента, как меня перестал волновать мой фильм и когда случилось это – «я влюбилась»; я решила попробовать справиться с тупым наваждением при помощи рефлексии. Итог двух дней: восемьдесят страниц нечитабельной переписки.

А ведь и правда было любопытно снова провалиться в этот подростковый психоз. Когда ты все время живешь в своей голове, граница с реальностью стирается. Это искаженное всесилие, отрицательные сверхъестественные способности, будто то, что происходит в твоей голове, на самом деле движет реальным миром. Довольно полезная роль, которую можно примерить на себя, хотя тебя это вряд ли заинтересует.

Мне бы не хотелось покидать помещение, когда ты входишь, поэтому лучше расставить все точки над i.

Обязательно сообщи, если захочешь прочесть письма (или отрывки). Во всей этой неразберихе есть что-то про тебя.

С наилучшими пожеланиями, Крис

В полночь они отправляют факс. Но Крис не спится, ей кажется, что она пошла на сделку с совестью. Около двух она прокрадывается в офис и по-быстрому строчит Секретный Факс.

ПРИЛОЖЕНИЕ F: СЕКРЕТНЫЙ ФАКС

Дорогой Дик, буря поднялась из-за навязчивой идеи встретиться с тобой в среду вечером после отъезда Сильвера в Париж. Я по-прежнему хочу это сделать. Если ты отправишь мне факс («да» или «нет») после семи утра в среду, сообщение увижу только я.

Крис

Она вбивает номер факса Дика, указательный палец зависает над кнопкой «отправить». Но что-то ее останавливает, и она возвращается в кровать.

* * *

12 ДЕКАБРЯ 1994 ГОДА

Тем утром, пока они лежат в кровати и пьют кофе, Крис ничего не говорит Сильверу о Секретном Факсе. Ее не покидает мысль о том, что номер факса Дика отличается от номера его телефона. Сверив номера в блокноте Сильвера, она вскрикивает: «О боже! Мы отправили факс Дику на факультет!» (Странно, но у него на факультете только один факс. И тот – в кабинете Президента. Президент – славный мужчина, еврей-либерал, ученый, женат на старой знакомой Крис из Нью-Йорка. Всего каких-то две недели назад они вчетвером провели теплый и приятный вечер у Президента дома…)

Ситуация становится предельно неловкой, делать нечего – надо звонить Дику и предупреждать его о факсе. Каким-то чудом Сильвер дозванивается до него с первого раза. На этот раз он не записывает их разговор. Крис прячет голову в подушку. Сильвер возвращается, торжествуя. Дик был резок и раздражен, – рапортует Сильвер, но по крайней мере мы предотвратили катастрофу. В глазах Крис он герой. Она настолько восхищена смелостью Сильвера, что неожиданно рассказывает ему всю правду о Секретном Факсе.

Теперь Сильвер не может отрицать реальность происходящего. Это не очередная игра-за-чашкой-кофе, которую они выдумали. ЕГО ЖЕНА ЛЮБИТ ДРУГОГО МУЖЧИНУ. Расстроенный, преданный, он пишет рассказ.

ПРИЛОЖЕНИЕ G: РАССКАЗ СИЛЬВЕРА. НЕВЕРНОСТЬ

Крис долго раздумывала об измене мужу. Она никогда не понимала комедий Мариво, всех этих интриг за закрытыми дверями. Теперь же логика обмана прояснилась. Крис только что занималась с Сильвером сексом (который поблагодарил за это Дика), и Сильвер клялся ей в вечной любви. Ну разве не идеальный момент для предательства?

Ведь в некотором смысле история должна была закончиться именно так. Не к этому ли и подталкивал ее Сильвер, когда он заставил Крис написать «Умный факс»?

Сильвер и Крис были вместе десять лет, и она мечтала о том, как признается Дику в своей адюльтер-девственности – «Ты у меня первый». Теперь единственный способ заполучить то, что она хотела (сорокалетие неминуемо приближалось), при этом не задев чувств Сильвера, – «сделать это тайком». Сильвер тоже желал изысканного окончания для этого приключения; разве сама форма не обязывала Крис оказаться в итоге в объятиях Дика? Так бы все и закончилось. Дик и Крис больше никогда это не повторят, Сильвер никогда не узнает.

Но Сильвер не мог выкинуть из головы то, что Крис предала саму форму, созданную ими двумя, исключив его.

[С этого места продолжает Крис, в надежде растолковать все Сильверу – ]

Крис считала, что она вела себя жестоко по отношению к себе и к Сильверу. Но ведь кто-то должен был подвести историю к концу? Проезжая тем днем по Северной трассе, Крис подумала, что она прекрасно понимает положение Эммы Бовари. Впереди маячил одинокий переезд из Крестлайна – путешествие через всю Америку. У дороги стояли три изголодавшихся койота. Крис думала о чутком итальянском грейхаунде Эммы, удаляющемся от кареты все дальше и дальше, навстречу верной погибели. Все пропало.

[Вместе они продолжают – ]

После того смелого телефонного звонка раздраженному по понятным причинам Дику их осенило, что теперь они остались вдвоем. Дик никогда не ответит. Форма так и не будет воплощена. Сильверу никогда не предложат работу в колледже Дика.

Сильвер прикидывался, что ему все равно. Разве они с Крис не вели себя как истинные аристократы, т. е. как отчаянные психи? Посмел бы кто-нибудь кроме них вытворять с кем-то то, что они вытворяли с Диком? Мы художники, сказал Сильвер. Так что нам можно.

Но Крис не была так уверена.

Впоследствии они придумают такой подзаголовок: «Знаменует ли эпистолярный жанр становление буржуазного романа?». Но это будет позже, после очередного ужина с выдающимися друзьями из академии у Дика дома.

Крестлайн, Калифорния

Понедельник, 12 декабря 1994 года

Дорогой Дик,

я – мы – пишем тебе это письмо, которое никогда не отправим. Наконец мы разобрались, в чем проблема: ты держишь нас за дилетантов. И как мы не поняли этого раньше? Ну то есть ты, Дик, парень простой. У тебя нет времени на таких, как мы. Ты совсем как те парни, регулярно имевшие меня полгода-год, а затем с гордостью заявлявшие: «Я тут встретил кое-кого. Она мне правда очень нравится. Карен/Шерон/Хезер/Барбара совсем не похожа на тебя. Она действительно приятный человек». И что? Чем мы не Приятные Люди?

Или это классовая история? Несмотря на то, что у нас с тобой одинаковое происхождение, ты считаешь нас выскочками-декадентами. Будто мы… неискренние, что ли.

И что теперь? Мы зря пытались узнать тебя ближе? Вот несколько фактов из наших биографий.

Мы уезжаем из Калифорнии – меняем адрес примерно в сотый раз за последние два года. Тревога стала нормой. Сегодня Крис пришло письмо из Берлина: ее фильм не взяли в программу фестиваля.

Крис получила несколько факсов от координатора постпродакшена в Новой Зеландии: плохие новости, сорванные дедлайны, непредвиденные расходы.

Эти события на какое-то время сбили нас с Курса Дика, и мы с радостью вернулись к нему уже сидя на чемоданах.

Потом Сильверу позвонила Марджит Роуэлл, куратор отдела живописи в MoMA. Не хотел бы он отредактировать каталог об Антонене Арто? Это важная выставка. Пропасть между нами увеличивается. Потом объявилась уборщица, за ней – чистильщик ковров. Крис металась посреди всего этого сама не своя из-за твоей реакции на отправленный факс.

Дик, почему нам так наскучила наша жизнь? Вчера мы решили не бронировать этот дом на следующее лето. Может, мы снимем что-нибудь в другом конце твоего городка?

Это ты задаешь такой настрой? Мы что, как тот известный взломщик, который проникает в чужие дома, чтобы украсть что-то чисто символическое – пачку презервативов, сырный нож?

Нам никак не заставить себя дописать это письмо.

Подписано: Крис и Сильвер

22:55

Мы собираемся еще раз позвонить Дику и объяснить ему, что идея с видео все-таки сыровата. Это все наше бредовое состояние: воображение разыгралось, мы хохочем, и идея позвонить кажется здравой. В конце концов, Дик провел «с» нами последние два часа. Мы забываем, что Дик ничего не хочет о нас слышать. Звонок в такой ситуации может стать последней каплей.

Мы писали все это и перед нами будто раскладывался калейдоскоп наших любимых книг: «По направлению к Свану» и Уильям Конгрев, Генри Джеймс, Гюстав Флобер. Аналогии лишают чувства искренности?

Время лечит.

Дик, ты очень умный, но мы обитаем в разных культурах. Мы с Сильвером как дамы при дворе Хэйан в Японии пятого века. Любовь заставляет нас выражаться изысканно и двусмысленно. А ты тем временем застрял на ранчо.

Любовные письма. Диковинные письма. Культурное исследование.

Мы испытывали тебя. Мы провалились.

* * *

13 ДЕКАБРЯ 1994 ГОДА

Вторник разочарованно рассветает. Сильвер и Крис весь день перевозят вещи в ячейку № 26 в «Дарт Кэньон Сторидж Бинс». За двадцать пять долларов в день они могут бесконечно откладывать момент избавления от сломанного плетеного кресла, продавленной кровати и дивана из комиссионки. Крис таскает мебель из грузовика на второй этаж, пока Сильвер, рявкая, раздает инструкции. У него пластиковое бедро, поэтому ему нельзя поднимать ничего тяжелее «Малого Ларусса», но он все равно считает себя экспертом по переезду. К третьему заходу становится абсолютно ясно, что их вещи не влезут в ячейку № 26 размером четыре на восемь. За сумму на пятнадцать долларов больше они могли арендовать контейнер № 14, шириной десять на двенадцать, но Сильвер и слушать не хотел о лишних расходах. «Сейчас я все организую!» – кричит он (как выжившие в концлагерях хвастались своим умением «организовать» хранение пронесенного тайком яйца или картофелины). Он продолжает придумывать, как вместить напольные лампы, матрасы, триста фунтов книг, а Крис орет на него, прогибаясь под весом всего этого дерьма («Жадный еврей!»), пока тащит барахло из ячейки № 26 в коридор и снова обратно. Это только добавляет ему решительности. В итоге все влезает, когда они соглашаются выкинуть позолоченную клетку, купленную в Колтоне на распродаже за тридцать баксов – сторговались. Птица улетела давным-давно. В прошлом сентябре, в конце их внезапного, дешевого и монотонного отпуска в Бахе, они проезжали Энсенаду и прямо у дороги купили зеленого краснохвостого попугайчика, а потом прятали его под сиденьем, когда пересекали границу. Лулу – названный в честь любимца Фелисите из флоберовской «Простой души» – был Коррелятивной Птицей Сильвера. Он кормил попугая листьями салата и семечками, делился с ним сокровенным, пытался научить его говорить. А в один солнечный осенний день Сильвер поставил клетку на веранде и открыл дверцу, чтобы Лулу было лучше видно запорошенные снегом горы над озером Грегори. Он наблюдал сначала изумленно, потом с прискорбием, как Лулу вылетел из клетки и сел на перила, оттуда – на огромную сосну и, наконец, скрылся из виду. Они накупили всевозможных товаров для птиц, а вот о приборе для подрезания крыльев забыли. «Он выбрал свободу», – с грустью повторял Сильвер.

Поскольку «серьезная» литература по-прежнему предполагает максимально точное запечатление субъективности отдельного человека, считается глупым и непрофессиональным оставлять персонажей второго плана как есть, изменяя только их имена и маловажные черты характера. Современный «серьезный» гетеромужской роман – хорошо замаскированная История Обо Мне Самом, и она так же нещадно истребляет все вокруг, как и патриархат в целом. В то время как главный герой/антигерой откровенно и есть автор, все остальные действующие лица упрощены до «персонажей». Пример: художница Софи Калль появляется в книге Пола Остера «Левиафан» в роли девушки писателя. «Марии было далеко до красотки, но глубина ее серых глаз влекла меня к ней». Работы Марии идентичны самым известным произведениям Калль – телефонная книга, гостиничные фотографии и т. д., – но в «Левиафане» она показана беспризорным созданием, избавленным от таких причуд, как амбиции или карьера.

Когда женщины пытаются проникнуть в суть этого искусственного самодовольства, попутно называя имена – потому как наши «я» меняются от соприкосновения с другими «я», – нас тут же нарекают суками, клеветницами, порнушницами и дилетантками. «Ты чего такая злая?» – спросил он меня.

В тот вечер от Дика сообщений нет. Пустой чистый дом. После ужина Сильвер и Крис садятся на пол и включают ноутбук.

ПРИЛОЖЕНИЕ H: ПОСЛЕДНИЕ ПИСЬМА СИЛЬВЕРА И КРИС ИЗ КРЕСТЛАЙНА

Дорогой Дик,

я уеду во Францию меньше чем через сутки. Часики тикают, а ты будто этого не замечаешь. Идеальное пространство для трагедии.

Вот же блядство. Этим утром я испытывал угрызения совести, я сочувствовал. Мы играем в преследование. Но потом я вспоминаю о десятках исписанных страниц, миллионах слов о тебе, проносившихся в наших головах, и единственное, что мы предприняли, – это позвонили тебе дважды и отправили один жалкий факс? Такая неувязка и правда шокирует.

Прошлым вечером нам показалось, что мы наконец попали в точку, и в каком-то смысле так и есть. Общение с тобой в письменной форме невозможно, ведь тексты, как нам известно, питаются самими собой, превращаются в игру. Остается надеяться только на личную встречу. Сегодня утром, когда Крис проснулась, я принял решение. Она должна поехать в Долину Антилоп и встретиться там с тобой, Дик.

Но ближе к вечеру я начал сомневаться. Утром я оставил сообщение Президенту твоей школы, поблагодарил его за приятный вечер. Представь себе сцену: в разговоре с тобой Президент упоминает, что, возможно, я присоединюсь к факультету в следующем году, Крис стучится в твою дверь ровно в тот момент, когда ты было поверил, что дьявольская парочка убралась восвояси. И что бы ты сделал? Сказал бы «привет» или потянулся за пневматическим ружьем? Может, это и не такая хорошая идея. Давай попробуем иначе.

На закате Крис приезжает в Долину Антилоп и устраивается в твоем любимом баре. Она прислоняется к двери и, потягивая пиво из горла, ждет, когда твоя машина проедет мимо. Ей стоит позвонить тебе домой? Но ведь она знает, что у тебя определяются номера входящих.

Или вот еще: ты проезжаешь мимо бара и замечаешь на парковке ее пикап. Подъезжаешь, снимаешь шляпу и заходишь внутрь. Она робко оглядывает пустующую барную стойку и замечает в дверях твой силуэт… Остальное – удел истории.

Сцена Номер Три: Крис снимает номер в городке неподалеку. Она собирается тебе позвонить, передумывает, спонтанно едет в Долину Антилоп и заходит в твой любимый бар. Спустя какое-то время она затевает разговор с барменом. А вдруг он знает хоть что-то о гринго, который живет совсем один на окраине города? Такой славный парень, хоть и со странностями? Крис атакует вопросами кротких ковбоев-чикано, которые зарабатывают себе на жизнь тем, что заправляют нелегалами из Гватемалы, собирающими апельсины. А твою девушку они знают? Она у тебя вообще есть? Часто ли ты сюда приходишь? А уходишь домой один? Ты любишь поговорить? И о чем ты говоришь? «В чем дело? – интересуется белокожий бармен-американец. – Ты что, коп? Он что-то натворил?» – «Да, – отвечает Крис. – Он мне не звонит».

Видишь? Прятаться бесполезно.

На сегодня все, Крис и Сильвер

Вторник, 13 декабря 1994 года

Крестлайн, Калифорния

Дорогой Дик,

ни одна из этих идей не подходит. Единственная возможность прикоснуться к тебе (и я все еще этого хочу) – это сфотографировать бар в твоем городе. Буду снимать широкоугольником, получится такое хопперианство, теплый искусственный свет сражается с сумрачным небом, пустынный закат укутывает оштукатуренное здание, внутри висит одна-единственная лампочка.

Ты когда-нибудь читал «Небесную синь» Жоржа Батая? Он там постоянно говорит, как преследует, как упускает Синюю птицу Счастья…

Ох, Дик, ну до чего же мне грустно.

Крис

Дорогой Дик,

я, может, и покидаю место преступления, но не могу позволить всему этому превратиться в ничто.

Сильвер

Вторник, 13 декабря 1994 года Крестлайн, Калифорния

Дорогой Дик,

я не уверена, что по-прежнему хочу тебя трахнуть. По крайней мере точно не так, как раньше. Сильвер постоянно говорит, что мы посягаем на твою «хрупкость», но я не уверена, что согласна. Нет ничего особенного в том, что очередная женщина тебя обожает. Ты все время сталкиваешься с подобными «проблемами». Просто я особенно надоедливая – из тех, кто отказывается вести себя подобающе. Это делает ситуацию менее привлекательной, и я попросту не могу хотеть тебя теперь так же открыто, как тем субботним вечером под Some Girls. Но после всего, через что мы прошли, я все-таки отношусь к тебе с нежностью. Мне нужен только снимок твоего любимого бара. Сегодня я позвонила твоему коллеге Марвину Дитрихсону, чтобы узнать, чем ты сегодня занимался. Что ты рассказывал на семинаре. Во что ты был одет. Я нахожу новые способы, как быть ближе к тебе. Все окей, Дик, мы можем быть в отношениях по-твоему.

Крис

Вторник, 13 декабря 1994 года

Крестлайн, Калифорния

Дорогой Дик,

зови меня настырным, если угодно, но, как художник, ты не можешь надеяться, что работу выполнят за тебя другие. Завтра вечером Крис выезжает в Долину Антилоп.

Сильвер

* * *

И вот почти десять часов вечера, Крис безутешна, Дик до сих пор не позвонил. Она знает, что ни к какому Дику она не поедет; и она ненавидит Сильвера за то, что он заставляет ее притворяться. Зато благодаря Дику Сильвер и Крис прожили четыре самых насыщенных дня за все время их отношений. Сильвер озадачен: неужели он может чувствовать близость с ней, только когда кто-то грозится их разлучить?

Звонит телефон. Крис подскакивает. Но это не Дик, это всего лишь служащий «Дарт Кэньон Сторидж» переживает, что они оставили свою ячейку незапертой.

Позвонить ли ей Дику? Может, порепетировать для начала? Все-таки в прошлый раз ее застали врасплох. У нее в голове витает кое-какая мысль, родившаяся после разговора с Марвином Дитрихсоном. Дик с горем пополам пытается дописать до Рождества заявку на какой-то грант для своей кафедры. Похоже на лазейку. Дик знает, что заявки на гранты когда-то были ее работой? Что она может настрочить заявку быстрее, чем он – подрочить? Может, ей стоит предложить ему свою помощь в качестве компенсации за все эти неудобства? Но где им встретиться? В его кабинете? У него дома? В баре в Долине Антилоп?

Дорогой Сильвер,

мне нужно на что-то надеяться, иначе у меня просто нет сил жить дальше.

С любовью, Крис

Дорогая Крис,

с этого момента воспоминания о Дике будут жить во всем, что мы делаем. На протяжении твоей поездки через Америку мы будем обмениваться факсами о нем. Он будет нашим мостом, перекинутым от «Кафе Флор» к техасским нефтяным полям…

* * *

СРЕДА, 14 ДЕКАБРЯ 1994 ГОДА

Когда Крис высадила Сильвера вместе с теплым пальто и сумками в аэропорту Палм-Спрингс, он выглядел грустным и уставшим. Пока он будет лететь в Лос-Анджелес, потом в Нью-Йорк, потом в Париж, Крис закончит перевозить вещи из дома в Крестлайне. Она остановится купить диск с лучшими хитами The Ramones. Когда она вернется домой около обеда, на автоответчике не будет сообщений от Дика, зато одно сообщение оставит во время пересадок Сильвер: «Привет, милая, я звоню, чтобы снова попрощаться. Мы чудесно провели время вместе – становится все лучше и лучше».

Сообщение ее тронуло. Но чуть позже тем днем она разговаривала с соседскими детьми и они ее потрясли: Лори и ее семья были уверены, что Сильвер – отец Крис. Выходит, даже случайным наблюдателям предельно ясно, что они с Сильвером больше не занимаются сексом? Или это значило, что Лори – уверенная в себе, напористая черная женщина из Лос-Анджелеса – не могла представить, что кто-то в ее с Крис возрасте мог встречаться со старпером? Молодой бойфренд Лори был красив, молчалив, груб; такой гетто-Дик.

«Дорогой Дик, – напечатала Крис на своем ноутбуке “Тошиба”, – когда утром я везла Сильвера в аэропорт, солнце поднималось из-за гор. Занимался еще один славный калифорнийский день, и я думала о том, как здесь все отличается от Нью-Йорка. Земля исключительных возможностей, свободы и свободного времени, чтобы делать – что? Чтобы стать серийной убийцей, буддисткой, свинговать, писать письма тебе?»

15 декабря 1994 года

Сильвер приземляется в Париже. Семь тысяч миль и пятнадцать часов спустя его отпустило, и он перестал понимать, что заставило их там, в Калифорнии, считать любовные письма его коллеге хорошей идеей.

Он переживает свободное падение по Вирильо. Его мучает пластиковое бедро. Он носит с собой «Перкосет» и «Дарвон», находясь в каждодневном поиске чудо-пропорции, которая смогла бы унять боль, не притупляя чувствительность полностью. Сильвер ковыляет из съемной квартиры своей матери у Парижской биржи на правую сторону реки, к Бастилии. Разумеется, он не спал. Полдень, на улице темно и жутко холодно. Он чувствует себя древним зверем. Первую встречу он назначил с Изабель – старой знакомой из Нью-Йорка, бывшей когда-то его любовницей, – она приобрела важную работу Антонена Арто, непонятного происхождения. Формально Изабель – независимый кинопродюсер, а на самом деле бывшая кокаинщица, которая за счет доходов от трастового фонда четырежды-в-неделю ходит к психоаналитику. Сильвер всегда считал Изабель одной из самых безрассудных и отчаянных девиц, поэтому ему не терпится рассказать ей о приключении с Диком. Изабель внимательно слушает. «Ну знаешь! – говорит она. – Ты спятил. Ты себя компрометируешь».

Там, в Крестлайне, Крис сидит скрючившись над своей «Тошибой». Все вещи в грузовике. Ей смутно кажется, что она будет писать Дику по время поездки. Ей смутно кажется, что письмо – единственный способ побега к свободе. Она не хочет терять волну. Она печатает рассказ.

ПРИЛОЖЕНИЕ I: «ПРОШЛОЙ НОЧЬЮ У ДИКА»

Я проснулась взвинченной, вымотанной, но все еще полная нервной энергии. Дневной свет больно бьет в глаза, рот вяжет от вчерашних сигарет и выпивки. День и не думает замедлять ход ради меня, а я не готова.

Мы трахались? Да… но секс кажется незначительным в сравнении с усилиями, которые мы приложили, чтобы им заняться. Сегодняшнее оцепенение кажется более правдоподобным. Что тут скажешь? Это было бесчувственно, для проформы.

Когда я приехала к Дику около восьми, он меня ждал. Условия «свидания» соблюдены: приглушенный свет, регги из колонок, водка, около кровати презервативы поджидают, хотя я, конечно, заметила их гораздо позже. Дом Дика вдруг стал похож на дешевый банкетный зал или похоронное бюро: безличная бутафория, ожидающая, пока от нее избавятся перед прибытием нового покойника, невесты, девушки. Меня окружали декорации из сцены обольщения, как когда-то бедняжку Кайлу?

Я начала смущенно и покорно, по сути готовая признать себя мушкой, угодившей в сети твоей оглушительной сексуальности и харизмы. Но потом ты отошел от роли соблазнителя, начав в открытую выражать презрение. Ты задавал мне вопросы, смотрел мое желание на свет, будто это была диковинная вещь. Будто это был еще один симптом моего уникально неблагополучного характера. И что я могла ответить? Не желай я трахаться, меня бы здесь не было. Твои вопросы меня пристыдили. Когда я переадресовывала их тебе, ты отвечал равнодушно и уклончиво.

Ты относишься ко мне снисходительно и отказываешься признавать возможную обратимость наших положений, поэтому я не могу выразить мою любовь к тебе так полно, как я ее чувствую. Ты заставляешь меня отступать, сомневаться. Позже, растерянная и физически обезоруженная, я падаю в твои объятия. Последняя надежда. Мы целуемся. Обязательный первый контакт перед сексом.

Пройдет несколько месяцев и какие-то отрывки из истории Крис окажутся удивительно пророческими.

ПРИЛОЖЕНИЕ J: ЕЕ ДОЛГАЯ ПОЕЗДКА ЧЕРЕЗ АМЕРИКУ

Флагстафф, Аризона

16 декабря 1994 года

Мотель «Хиден Виллидж»

Дорогой Дик,

я приехала сюда около десяти/одиннадцати вечера (зависит от часового пояса), пытаясь оценить, смогу ли я преодолеть еще три тысячи миль. Этот городок напоминает один сплошной мотель: билборды возвещают о расовой войне между местными реднеками («Во владении и управлении американцев») и большинством индийских иммигрантов, которые предлагают «британское гостеприимство». За счет жесткой конкуренции цена держится в пределах восемнадцати долларов за ночь.

Сегодня утром я проснулась рано, снаружи было пронзительно холодно и ясно, смесь того звенящего, какого-то внепогодного, особого горного холода и мерзлой земли. Я сварила кофе и повела Мими на прогулку за железнодорожные пути, мимо скопления жалких дешевых жилых комплексов и трейлерных парков. «За двести долларов ты можешь въехать в комплекс “Гнездо дрозда”».

Во время прогулки я думала о тебе, или о «проекте». Вдруг я начала понимать, что фильм, может, и «провалился», зато я стала чувствовать себя свободнее, чем когда-либо.

Два года я была прикована к «Тяжести и благодати»; каждый этап производства обрушивался лавиной препятствий, которые я разбивала на отдельные задачи. В конце оказалось неважным, что фильм получился хорошим, или что я писала по десять жизнерадостных факсов в день, и что я всегда за все отвечала и была на связи, плевать, как я себя чувствовала.

Короче, Дик, я старалась изо всех сил и все равно у меня ничего не вышло. Ни тебе Роттердама, ни «Санденса», ни Берлина… только проблемы с нарезкой пленки в Новой Зеландии, которые все никак не закончатся. Два года я была трезвой и асексуальной, все душевные силы были направлены на фильм. А теперь все кончилось; поразительно, и не без твоей помощи, но я почти в порядке.

(Прошлой ночью я проснулась в постели в холодном поту, забыв, где нахожусь. Испуганная. Сжавшаяся в комок.)

(Иногда мне стыдно за всю эту историю, за то, какой она может казаться тебе, да и любому человеку со стороны. Но с ее помощью я даю себе свободу видеть изнутри. Мною больше не управляют чужие голоса. Отныне это мир моими глазами.)

Я хочу поехать в Гватемала-Сити. Дик, ты и Гватемала – способы побега. Потому что вы – катастрофы истории? Я хочу выйти за пределы себя (забавной неудачницы в мире искусства), развить подвижность.

Больше мне не придется танцевать стриптиз или быт ь секретаршей. Я вообще могу особенно не думать о деньгах. За последние пять лет, пока я вкладывалась в карьеру Сильвера и недвижимость, я заработала себе на очень длинный поводок. Так почему бы его не использовать?

Этим утром я позвонила в нью-йоркский журнал по поводу моей статьи о шоу Пенни Аркейд «Сука! Лесбиянка! Пидорская прилипала! Шлюха!». Ассистентка, может, знала, а может, понятия не имела о том, кто мы такие, так или иначе она была надменной и безучастной. Есть ли на свете большая свобода, чем безразличие к тому, что подумают обо мне в Нью-Йорке?

Время паковать вещи и звонить Сильверу. Мне так хорошо тут, в дороге.

С любовью, Крис

ФАКС

КОМУ: КРИС КРАУС / МОТЕЛЬ «ХИДЕН ВИЛЛИДЖ»

ОТ КОГО: СИЛЬВЕР

ДАТА: 16 ДЕКАБРЯ 1994 ГОДА

Милая,

я проснулся вчера среди ночи и написал тебе письмо.

Между нами все как-то не так…

* * *

Санта-Роза, Нью-Мексико

17 декабря 1994 года, около полудня

Отель «Баджет Тен»

Дорогой Дик, Сильвер, Кто угодно –

я бы вообще не писала сегодня, если бы не забыла в машине свои книги. Но я слишком устала, чтобы снова одеваться ради пары страниц о жизни Гийома Аполлинера.

Сегодня в пути на меня несколько раз нападала хандра – ощущение покинутости и бессмысленности всего, – но потом я включила радиостанцию из Альбукерке, там ставили олдскульный рэп и брейк-данс года примерно восемьдесят второго. Кёртис Блоу и синтезаторы в стиле диско так меня взбодрили, что я могла бы ехать всю ночь.

Вчера вечером в Гэллапе я ничего не писала и после того ужасного телефонного разговора с Сильвером выехала позже, чем планировала. С каких это пор ты так уважаешь Изабель, что считаешься с ее мнением о наших делах? Потом я меняла масло, обедала, так и полдень наступил…

…но я все равно съехала с шоссе в Холборне, чтобы посмотреть на Петрифайд-Форест, который вовсе никакой не лес, а скорее музей валунов и каменных глыб. Нас – бесцельно слоняющихся по плоскогорью на всеобщем обозрении – было совсем немного.

Вернувшись в машину, я задумалась об Орфен-Плане, о том, как мечта (наша жизнь в Ист-Хэмптоне) вдруг начинает казаться отталкивающей. Для человека из тропических лесов Центральной Америки жить в Ист-Хэмптоне и посещать школу в Спрингс, должно быть, сущий ужас.

Где-то в пути вся эта секс-Дик-история рассеялась. Похоже, я готова вернуться к асексуальности еще на годик. Не понимаю, куда я направляюсь…

А позже, думая о «Стихотворении для обдолбышей» Джона Винерса:

Нас фараоны

скоро потревожат,

повяжут Джимми, а меня

осудят условно. Стихо –

творения не лгут нам. Лжем мы по

их законам,

оживленные блеском момента…

Как он собирался строить свою карьеру? Ха-ха. Линдси Шелтон особенно нравился пессимизм «Тяжести и благодати», и вот теперь стало ясно, что у фильма нет кинематографического будущего. Пора бы это уже признать, но, уффф, я-то думала, после «Т и Б» будут и другие фильмы. Если фильмов не предвидится, мне надо решить, что будет дальше.

А теперь еще Сильвер растерян и готов чуть ли не отречься от всей нашей авантюры. Он злится на Жан-Жака Лебеля за то, как тот изобразил Феликса, и злится на парня Жозефины за то, что тот написал книгу о них обоих. Но Сильвер, Феликс и Жозефина – это ведь Сид и Нэнси французской теории.

Завтра – новый часовой пояс (центральноамериканское время) и Техасский выступ. Потом Оклахома, потом Юг. Вчера в Гэллапе я купила три пары сережек.

Дик, сегодня вечером мне сложно настроиться на тебя. Все эти заморочки одинокого ковбоя кажутся глупостью.

Крис

* * *

Крис ехала на восток и чувствовала, как ее засасывает во временной тоннель. Приближалось Рождество. Все больше рождественских песен на радио, все больше рождественских украшений в провинциальных городках, словно Рождество было тучей, которая опустилась на Нью-Йорк и неравномерно сгущалась над всем Западом. Крис в буквальном смысле теряла время, пересекая часовые пояса в восточном направлении, она увозила себя все дальше от того, что ей было знакомо. Это напоминало пространственно-оптическую иллюзию, когда застреваешь в пробке на однополосной дороге. Начинаешь паниковать, потому что думаешь, что твоя машина едет сама по себе, а потом до тебя доходит: едут машины вокруг. Твоя стоит неподвижно.

Шони, Оклахома

18 декабря 1994 года: 11:30 утра, центральноамериканское время

Мотель «Американ» (25 $ за ночь)

Ну что, Дик.

Я заблудилась в Оклахома-Сити. Бензин был практически на нуле, а я никак не могла найти гостиницу. Мотель из путеводителя оказался блядюшником при стриптиз-баре, а все остальные гостиницы были переполнены. Я потратила еще три часа, чтобы найти свободный номер здесь, в Шони. Прямо через дорогу от меня – скотобойня.

Когда до меня дошло, что я выбрала не тот выезд из Оклахома-Сити, участок трассы ремонтировали и съезжать было слишком поздно. Пришлось сделать петлю в пятьдесят миль. Паника отбросила меня назад к прошлогодним разъездам между Нью-Йорком, Коламбусом и Лос-Анджелесом.

Паника. Поздняя зима 1993 года. Я прилетела из Лос-Анджелеса в Коламбус, вышла из самолета около полуночи, резко и грубо выдавленная из тюбика командировки в реальность, от которой меня отделяли отели «Рэдиссон» и «Хаятт», платиновые карточки авиалиний и программы «Херц Преферд». Машину, на которой я приехала из Нью-Йорка, ремонтировали по гарантии в салоне «Субару» в Коламбусе. Я поймала такси, чтобы доехать до промышленной зоны, где торгуют автомобилями, в пятнадцати милях от города. Копия ключа от машины была готова, но когда мы оказались на месте, самой машины нигде не было. После семи часов в режиме мотель-такси-самолет-такси я вдруг обнаружила себя под светом прожекторов на автостоянке в час ночи; идет снег, лают сторожевые собаки. Таксист повез меня в город, никаких границ между нами, он бубнит что-то про «черномазых» и еще о том, что он читал Уильяма Берроуза, и как это выделяет его среди таксистов Коламбуса, и не могла бы я рассказать ему, как выжить, занимаясь искусством? Ээ, нет.

На следующий день, измотанная, я еду сквозь снежную бурю в Западной Вирджинии (штат Пенсильвания). Было такое Рыбье время года. Казалось, снег никогда не растает: кругом белым-бело и только дрожат тощие стволы северо-восточных деревьев. Изоляция лишает нас способности откликаться на погоду. Весь тот месяц я была охвачена этим чувством, у которого нет названия. Месть природы. В ту неделю, когда я была занята постпродакшеном в Центре искусств Векснера в Коламбусе, я мучилась от обострения болезни Крона, будто мое тело отрицало иллюзию движения. Днем я кое-как работала сквозь волнообразную боль; ночью меня тошнило – истерия органов, стенки кишечника раздражены так, что невозможно ни есть, ни даже выпить стакан воды.

Неделей раньше я лечу из Коламбуса в Даллас и в бизнес-классе сплошь продажники из «Пепси». Один из них сидит возле меня, он пьян и жаждет разговоров о своих читательских привычках, о любви к Лену Дейтону, остановите самолет, только не это. А потом мы застреваем в Далласе, потому что из-за снежного шторма задержали мой стыковочный рейс из Чикаго… и именно там, в ресторане Хилтона «Гарден Рум» при аэропорте Форт-Уэрт, я встречаю Дэвида Дрюлоу, священника-иезуита.

В тот вечер из меня будто что-то высосали, а встреча с Дэвидом Дрюлоу это что-то восполнила. Мы встретились глазами в очереди в ресторане. Окинув его взглядом, я приняла его – ох – за программиста из Амхерста, с которым можно пообщаться минут сорок о восстановлении загородных домов. А он оказался гением, который читает на латыни, испанском, французском и языке майя и верит, что Крисси Хайнд и Джимми Хендрикс – воплощения Иисуса. Пока Дэвид Дрюлоу ездил по стране, собирая средства на иезуитскую миссию на гватемальском побережье, домом ему служила складская ячейка в Санта-Фе, в штате Нью-Мексико. Будучи не просто последователем теологии освобождения, он считал церковь единственной силой, еще способной сберечь следы майянского уклада жизни. Разумеется, Дрюлоу читал «Тяжесть и благодать» Симоны Вейль. У него было первое плоновское издание книги. Он с трепетом вспоминал, как нашел его в Париже. Несколько часов мы говорили о жизни Вейль, активизме и мистицизме, Франции и профсоюзах, иудаизме и Бхагавад-гите. Я рассказала ему о заставке к моему названному в честь книги Вейль фильму, которую я снимала в Коламбусе… Камера проезжает над картами средневековых сражений, на них наложены целеуказания воздушной разведки времен Второй мировой… история в постоянном движении, проступающая сквозь кожу настоящего. Встреча с Дэвидом Дрюлоу была будто чудом, доказательством, что в мире еще есть что-то хорошее.

Там, в Коламбусе, Билл Хорриган, куратор медиаискусства в Центре искусств Векснера, спросил, на что я «на самом деле» живу. Я платила за себя в ресторанах и водила новую машину, и, понятное дело, в легенду о преподавании в школе искусств никто не верил. «Все просто, – ответила я, – я беру деньгу у Сильвера». Смущало ли Билла то, что такая маргинальная несексуальная баба, как я, не жила на улице? В отличие от его любимиц Лесли Торнтон и Бэт Би, я была проблемной и не милой, и вдобавок ко всему Плохой Феминисткой.

О, Билл, видел бы ты меня в Нью-Йорке в восемьдесят третьем, блюющую посреди улицы. Вся синюшная от истощения, я лежала под капельницей в отделении для малоимущих при больнице Бельвю, не зная, что со мной не так, ведь обязательная страховка не покрывала анализы.

«Мы с Сильвером – марксисты, – объясняла я Биллу Хорригану. – Он берет деньги у людей, которые мне бы денег не дали, и передает их мне». Деньги – абстрактны, их распределение в нашей культуре основано на ценностях, которые я отрицаю, и тут я поймала себя на головокружении от противоречий – единственное удовольствие, которое остается, когда решила, будто знаешь все лучше других.

Принять противоречия – значит перестать верить в превосходство «настоящего чувства». Все истинно и одновременно. Вот поэтому я ненавижу Сэма Шепарда и все твои закидоны в стиле «Настоящего Запада» – это как аналитический разбор, будто тайну можно разгадать, выкопав погребенное дитя.

Дорогой Дик, сегодня я проехала выступ в Северном Техасе. Я была невероятно рада наконец въехать на равнину на западе от Амарилло, еще чуть-чуть – и доеду до инсталляции «Похороненные кадиллаки». Их ровно десять – поп-арт-памятник твоей машине; плавники колышутся, головы зарыты в песок. Я проехала мимо них, вернулась назад и сделала две фотографии для тебя.

Дик, ты, наверное, недоумеваешь, почему в пятнадцати милях к западу от Амарилло мое сердце забилось чаще, если я столь настороженно отношусь к мифологии, которую ты исповедуешь? И ради чего я наряжалась на свидания с Джей Ди Остином в баре «Найт Бердз»? Чтобы он мог меня трахнуть в жопу и потом сказать, что не любит меня? Джинсы в обтяжку, уже с утра красные губы и ногти, я чувствую себя очень женственной, и еще – что время не на моей стороне. Это исследование культуры. Быть частью чего-то другого. Мы с Сильвером слились в нашем аналитическом стремлении, довольные «шифрованием кодов». Ах, Дик, ты эротизируешь то, чем ты не являешься, тайно надеясь на то, что другие понимают, какую роль ты играешь, и что они играют тоже.

С любовью, Крис

Бринкли, Арканзас

19 декабря 1994 года: 11 вечера

«Бринкли Инн»

Дорогой Дик,

сегодня вечером мне хотелось читать не меньше, чем писать тебе. Поговорив по телефону с Энн, моей родной душой, я смогла расслабиться.

Сегодня в Оклахоме все казалось таким мрачным, что я перестала следить за временем в пути. Мне нужно было привыкнуть к северо-восточному пейзажу. К двум часам дня зелень стала приятной глазу, я съехала с региональной трассы в Озарке и прогулялась в парке на берегу реки. Золотисто-зеленый и синий. В машине я стала размышлять: как только я признаю провал «Тяжести и благодати», станет неважно, чем я буду заниматься, – смирившись с полной безвестностью, почему бы не заняться тем, чем хочешь. Парк напомнил мне о фильмах Кена Кобленда… тот кусок видео, который артисты «Вустер Груп» использовали в постановке «ЛСД»… камера блуждает по лесу, конец зимы, окоченевшее синее небо, островки снега на неровной земле… похоже на томление, появляющееся, когда вот-вот кончишь. Кен и правда гений. Его работы – чистая интенциональность, все непринужденно и заряжено. Это у него я научилась снимать.

И вот теперь женственное путешествие закончилось. Все стало другим после моего возвращения на Северо-Восток. Я вернулась к привычному камуфляжу. По радио играет хорошая песня в стиле кантри-вестерн: «Люблю, когда мои женщины немного развязны».

Раз уж выдалась такая бесплодная на письма ночь, Дик, возможно я перепишу сюда пару заметок, которые сделала в машине:

«12:30, центральное время, суббота, сейчас в Техасе. Все выглядит в точности как Нью-Мексико. Думаю о видео Дика: сентиментальность, ковбойские закидоны в стиле Сэма Шепарда – это код. Видео было показано в ответ на мою критику сентиментальности Сильвера, с которой он работает над художественными текстами. Я сказала: нужно делать то, в чем ты умнее других, то есть то, что делает тебя максимально живым. После этого Дик достал кассету – как манифест или в защиту проявления чувств».

Позже тем же днем:

«Сейчас я в Шамроке – великая пустота. Это похоже на передышку или конечную остановку. Все забываю сказать, Д., – менора у тебя на холодильнике нас впечатлила».

На следующее утро:

«Наверное, Северо-Восток нагрянул ночью. Когда я выехала из мотеля этим утром, я была больше не Западом, а Востоком – в Шони, в Оклахоме; реки и озера, холмы и рощицы с тощими деревьями. Таким все и будет, пока я не доберусь до Нью-Йорка, – пейзаж, переполненный тоскливыми воспоминаниями из детства, которые мне ни к чему. От этих выцветших холмов и дрожащих деревьев в горле встает ком, как в рассказе Джейн Боулз “По дороге в Массачусетс”. Эмоции подавляют пейзаж, настолько он не выдающийся. Он извлекает из меня слабые фуги чувств, к которым я не готова. Пустыня передает тебе свои эмоции, а этот пейзаж пробуждает твои собственные, слишком личные. Эти чувства живут с изнаночной стороны. The West is Best, ведь так? Меня подташнивает и клонит в сон, а кофеварка зарыта на дне багажника под умывальным столиком, который я купила в Шамроке. Но все изменится. Я скучаю по тебе».

С любовью, Крис Злая ведьма Востока

* * *

Крис добралась до Теннесси и до восточного часового пояса двадцатого декабря. Ей надо было отдохнуть от дороги, и она провела две ночи в Севьервилле. Она гуляла в зарослях дикой кальмии в национальном парке и купила антикварную кровать за пятьдесят долларов. Утром двадцать второго она дозвонилась Сильверу в Париж. Безмятежная и умиротворенная, она расписывала, как вместе они приедут в Севьервилл во время отпуска, но Сильвер не проникся этой идеей. «Мы никогда не делаем ничего веселого вместе», – вздохнула она в трубку. Сильвер угрюмо ответил: «Ах. Веселье. Так вот чем мы должны заниматься?»

Крис написала Дику два письма из Севьервилля.

«Дорогой Дик, – писала она, – наверное, в какой-то степени я тебя убила. Ты стал Дорогим Дневником…»

Она начала кое-что осознавать, но в тот момент решила не придавать этому значения.

Фраквилл, Пенсильвания

22 декабря 1994 года

Пол-одиннадцатого вечера

Мотель «Сентрал»

Дорогой Дик,

весь день до самого вечера я чувствовала себя одинокой, тревожной, испуганной. Сегодня вечером луны совсем не было видно до примерно половины девятого, и вот, когда я ехала на север по Восемьдесят первой трассе, она ВДРУГ ПОЯВИЛАСЬ, такая насыщенная и огромная, будто только взошла, почти полная и красновато-оранжевая, как кровавый апельсин. Зловеще. Мне интересно, испытываешь ли ты то же, что и я, – эту невероятную потребность БЫТЬ УСЛЫШАННЫМ. С кем ты разговариваешь?

Сегодня в пути я думала немного о том, как можно создавать мощные драматические сцены из дневниковых материалов, из vérité. Вспоминаю видео Кена Кобленда «Пейзаж/Желание» – эти мотели, все сглажено до такой степени, что даже не ждешь сюжета, а просто следишь за видеорядом. Но смысл все-таки должен быть – в этом дерганом пейзаже с постиранным бельем, развевающимся на ветру, в этой плитке в гостиничном туалете должен быть смысл. Может, это все последствия чего-то? Но последствия редко ощущаются так. Ты никогда не чувствуешь «последствий», поскольку сразу же начинается что-то другое.

Предпринимать что-то – значит прикидываться дураком. Я и правда выставила себя дурой, отправив тебе факс и все прочее. Ну что же. Мне очень жаль, что нам так и не удалось пообщаться, Дик. Подаю знаки со своего костра. Не машущая, но тонущая –

Крис

Двадцать третье декабря было самым светлым, ясным зимним днем в пути через Поконос на север штата Нью-Йорк. Темно-красные амбары контрастировали со снегом, зимние птицы, Куперстаун и Бингемтон, дома в колониальном стиле с верандами, дети с санками. Ее душа пела. Это была картинка американского детства, не ее, конечно, но того детства, которое она ребенком видела по телевизору.

В четырех тысячах миль от нее, на Рю-де-Тревиз, Сильвер Лотренже и его мать погружены в воспоминания о холокосте. В крошечной гостиной она кормит его фаршированной рыбой, кашей, пассерованными овощами и ругелахом. Есть что-то комичное в том, как за пятидесятишестилетним мужчиной ухаживает, словно за ребенком, его восьмидесятипятилетняя мать, но Сильверу так не кажется. Он начал записывать их разговоры, поскольку детали войны остаются такими смутными. Облава «Вель д’Ив», последовавшая за немецкой оккупацией, побег, фальшивые документы, письма польским родственникам, вернувшиеся обратно со штампом Déportée.

«Déportée, déportée», – произносит она нараспев, в голосе – сталь; ярость – это то, что дает ей силы жить дальше. Сильвер не чувствует ничего. Присутствовал ли он там вообще? Он был всего лишь ребенком. И тем не менее каждый раз, когда он думает о Войне, к горлу подступают слезы.

Сейчас ему пятьдесят шесть, скоро менять тазобедренный сустав на новый. Ему исполнится шестьдесят три еще до следующего творческого отпуска. Молодые парижане на улицах принадлежат к светлому непостижимому миру.

Крис добралась до пустующего дома в Турмане (городе в Южном Адирондаке), который они с Сильвером обнаружили семь лет назад во время поисков «доступной недвижимости». Они наткнулись на него однажды в ноябре, по дороге с фестиваля «Батаевские мальчики» в Монреале, где главными звездами были Сильвер и Джон Джорно. На выезде из Монреаля они разругались из-за того, как лучше ехать, и с того момента больше не разговаривали. Выступление Крис было запланировано неофициально (своего рода одолжение Сильверу от лица «Батаевских мальчиков»), но, когда они приехали на фестиваль, ее имя не значилось в программе. Лайза Мартин срывала с себя одежду перед оживленной публикой в прайм-тайм; а Крис дали время в середине дня, и она читала перед двадцатью пьяными хамами. Но Сильвер все равно не понимал, почему она была столь безутешна. Разве им обоим не заплатили? На трассе недалко от Элизабеттауна два сокола пролетели над дорогой: тоненькая нить, связывающая их двоих, стринги Лайзы Мартин и французскую средневековую балладу о соколе. Они остановили машину, чтобы прогуляться, Сильвер жаждал разделить с ней что-нибудь, и в итоге разделил ее энтузиазм по поводу гор Адирондак, а два дня спустя они купили десятикомнатный фермерский дом в городе Турман, к востоку от Уорренсбурга, штат Нью-Йорк.

ПРИЛОЖЕНИЕ К: ПОСЛАНИЯ ИЗ ДЕРЕВНИ

Турман, Нью-Йорк

23 декабря 1994 года

Пятница, 11:30 вечера

Дорогой Дик,

я добралась сюда до темноты, в самый раз, чтобы рассмотреть Хикори-Хилл и две горбатые горы к западу от Уорренсбурга.

Уорренсбург, как всегда, выглядел потерянным во времени: «Поттерз Дайнер», «Стюартс Шоп», «ЛёКаунт Риал Истейт»[3] выстроились вдоль Девятой трассы… то полное отсутствие обаяния Новой Англии, которое нам кажется таким привлекательным. Я проехала двенадцать миль вдоль реки, мимо железнодорожной станции к дому, где надеялась застать Теда – друга, который живет там с нами. Теда дома не оказалось, и я отправилась на его поиски к бару в Стони-Крик.

Как я и ожидала, О’Маллейс полностью разгромили дом перед отъездом. Впрочем, весь город Турман выглядел ничуть не лучше. Новый кадастровый план позволяет всем творить что душе угодно. Вот и соседний с нами участок самовольно раздробили на несколько кусков. Ни один сумасшедший не будет впустую тратить деньги на облагораживание Южного Адирондака. Это диорама «Столетие деревенской нищеты»: каждое поколение оставляет за собой свидетельства неудачных попыток преуспеть на этой земле. Мы с Тедом выпили и вернулись, чтобы разгрузить фургон. Он живет здесь с тех пор, как съехали О’Маллейс.

Я так хотела рассказать тебе о восторге, который испытала, выйдя из грузовика и почувствовав холодный темный воздух на четырех углах Стони-Крика. Работал только один уличный фонарь, и было видно все до единой звезды. Пять сотен человек на ближайшие пятнадцать миль во всех направлениях. В отличие от Калифорнии, север штата Нью-Йорк не располагает к созданию духовных ретритов или коммун. Такие как Тед, переехавшие сюда двадцать лет назад, нашли единственный способ выжить в городе, где зима длится восемь месяцев, – они сами превратились в местных.

Но это было до. Мои руки обветрились и все в грязи, и я устала. Так что, Дик, давай продолжим позже.

Целую, Крис

Турман, Нью-Йорк

24 декабря 1994 года

Суббота, 22:30 вечера

Дорогой Дик,

прямо сейчас я сижу на полу, облокотившись на пару подушек, в спальне в северной части дома и смотрю на кровать, которую купила в Теннесси, – на эту ослепительно красивую вещь. Я весь вечер корпела над ней, сначала втирала в нее ореховое масло, потом полировала. Кровать сделана из тополя, «дерева бедняков», и Тед говорит, что ее древность очевидна, потому что изгибы обработаны без помощи электрических инструментов. Было очень приятно втирать в дерево масло, руками чувствовать, как кровать была сделана. Я всегда мечтала о такой вещи.

Вечером я сказала Теду, что нам надо организовать здесь коммуну шейкеров: никакого секса, только работа без остановки. Я наслаждалась нашим с ним уютом. Сегодня я поняла, что страшно восхищаюсь Тедом, его стойким оптимизмом. Сегодня канун Рождества и вот мы – совсем одни, он в большей степени, чем я: ни елки, ни семьи, ни планов. А ведь Тед такой романтик. В прошлом году его жена сбежала с тремя детьми в Австралию. Сейчас он там, внизу, доделывает какой-то столярный проект без капли жалости к себе.

Я поняла, что ничего не рассказала тебе об этом месте, – и смогу ли я передать суть? Здесь все совсем иначе, чем в Калифорнии. В хозяйственном магазине Эрл Раундс спросил меня этим утром, в каком доме я живу. Я сказала, через дорогу от Бейкеров. А, ответил Эрл, бывший дом Гидеона.

Неважно, кто еще въедет в него, кто съедет, – для местных он навсегда останется «бывшим домом Гидеона». Гидеоны были пожилой парой из Огайо, которые купили этот дом, когда тот еще назывался «Великим Дартмутским участком»: фермерский дом или ранчо для туристов на территории в сто двадцать пять акров. Это было в семидесятых, и люди, должно быть, еще ездили в отпуск «всей семьей», хотя, понятное дело, база отдыха была закрыта восемь месяцев в году. Однажды ночью голая миссис Гидеон с криком пробежала по Хай-стрит и несколько ледяных минут колотила в дверь Верна Бейкера, пока тот не проснулся и не впустил ее. Переохлаждение. Два дня спустя Гидеоны собрали чемоданы, и больше их никто не видел. Вернулись в Огайо?

В канун прошлого Нового года руководитель нефтяной компании в Нью-Джерси ушел в лес под Гаррисбергом, из одежды на нем были только кашемировый кардиган, брюки и лоуферы. Вскоре он умер от переохлаждения.

Совсем рядом с Бейкерами живут Чак и Бренда. Я всегда любила Бренду, она была моей Коррелятивной Провинциалкой – маниакально-депрессивная болтушка, которая тратила свою неуемную энергию на покупку полуразрушенных домов в трущобах. Чак – главным образом нетрудоспособный алкоголик – эти дома ремонтировал. Бренде принадлежало около пятнадцати таких домов, она даже получила грант от департамента жилищного строительства и городского развития на постройку жилья в Минерве, но все накрылось, когда она занялась рефинансированием проекта. Они с Чаком решили расширить их собственный дом на тысячу пятьсот футов, чтобы ее четверым детям было где разместиться. С тех пор прошло пять лет и двое детей от первого брака давным-давно съехали (вернулись в Уорренсбург к отцу), не в силах выносить скандалы между Чаком и Брендой. Теперь она работает горничной и распространяет продукцию «Эмвей». Все, что осталось от империи Бренды, – это розовое джакузи с медными кранами, поблескивающими внутри давно неотапливаемого каркаса из фанеры. Стоит пожить тут чуть подольше, и все обрастает историями.

Мы с Сильвером купили этот дом у молодой пары свидетелей Иеговы. Парень унаследовал дом от своих родителей, живущих на Лонг-Айленде, а те купили его как охотничий домик. Здесь их никто не помнит, и я сомневаюсь, что мы с Сильвером оставим больший след.

Дик, я никогда не вела дневников, но писать тебе так легко. Все, чего мне хочется, это чтобы ты узнал меня или узнал немного о том, что я думаю, что вижу. «И луна моего сердца освещает путь», – написала японская куртизанка по имени Нидзё в конце своих воспоминаний. Я никогда не думала, что письмо может быть настолько прямым способом общения, но ты идеальный слушатель. Мой безмолвный партнер, внимающий все время, пока я держусь намеченного курса и рассказываю о том, что действительно у меня на уме. Пока ты слушаешь, мне не нужны ни подбадривание, ни одобрение, ни отклик.

Сегодня вечером я читала странную и мерзкую книгу об Элейн и Уиллеме де Кунинг. В ней на самом деле дан портрет эпохи, когда верили в абсолютную ничтожность женщин – «арт-телочки» и горстка «девочек-художниц» вертятся вокруг Великих Членов. Поставь эту книгу в один ряд со «Странными девушками и сумеречными любовницами»[4], и остается только недоумевать, как мы оттуда попали сюда. Невероятнее, чем падение Банды четырех после китайской «культурной революции».

На сегодня все.

С любовью, Крис

На Рождество Тед подарил Крис дневник, черную записную книжку с картиной Эдварда Хоппера на обложке: крепкая девушка в соломенной шляпе и легком платье прислонилась к колонне. Ищет приключений?

Рождественским утром Крис шла по Мад-стрит мимо трейлера Джоша Бейкера и гадала, получится ли у нее описать это место Дику так же хорошо, как Дэвиду Рэттрэю удалось написать об Ист-Хэмптоне. Способен ли Дик в принципе понять ее чувства к Турману? Здесь все по-другому, не эти его приключения на Диком Западе – она здесь жила, преподавала, знала полгорода и никогда бы не смогла просто скользить по поверхности.

На Рождество она была приглашена на семейный ужин к подруге Шоне в Нью-Джерси. Она ехала одна, и от малейшего изменения пейзажа ее бросало в озноб. В тот вечер она допоздна сидела в гостиной над своей первой дневниковой записью. Невозможно писать в одиночестве. Дневник начинается так: «Дорогой Дик».

Где-то во время путешествия через Америку она дала обещание (себе самой? Дику?) писать ему каждый день, неважно, хочется ей или нет. По сравнению с великими целями человечества это было мелочью. (Подростком она справлялась с ненавистными походами к зубному, напоминая себе о храбрости бедных крестьян в Китае.)

Уильям, отец Шоны, только что вернулся из Гватемалы, куда он ездил с группой квакеров. После рождественского ужина все окружили его, чтобы послушать показания о пытках, которые он записал. Эти кассеты заставили ее задуматься. Конечно, показания состояли из перечисления невероятных зверств, но все они были одинаково внятными и последовательными, будто каждый говорящий был частью большей личности. Объединяющая сила повествования? Или свою роль сыграло то, что все жертвы были выходцами из одного и того же индийского сельского сообщества? Крис не была жертвой пыток, она не была крестьянкой. Она была американской художницей, и впервые в жизни ей пришло в голову, что, возможно, единственное, что она может предложить, – это ее своеобразие. Сочиняя письма Дику, она предлагала свою жизнь в качестве кейса для исследования.

Джек, муж Шоны, был редкостной сволочью. Уильям рассказывал им о короткой встрече с американской активисткой Дженнифер Харбери, которая объявила голодовку и приковала себя к ступеням американского посольства в Гватемале. Крис и Шону история поразила. «Прошу прощения, Билл, – ехидно начал Джек. – Поправь меня, если я ошибаюсь, но разве Дженнифер не получила диплом юриста в Гарварде?» Он говорил с показной искренностью и тем соблазнительным голосом с хрипотцой, который пускал в ход, когда разговаривал с испуганными актрисами. «Ведь у нее есть бабки. Тебе не кажется, что если бы Дженнифер действительно волновала судьба мужа, она бы раздобыла четверть миллиона для Эль Капитано? Разве там не так все работает? Если бы она хотела, чтобы его освободили, она бы не стала устраивать представление на публике…» Джек Берман, ясное дело, был экспертом по поведению, подобающему Добродетельной Женщине. Ей подобает помалкивать и уважать право на «личную» жизнь. Все пять бывших жен Джека были образцами добродетели. Билл стушевался, а Крис на этот раз решила проявить свою добродетель – она не хотела портить Рождество.

* * *

26 ДЕКАБРЯ 1994 ГОДА

В понедельник Крис едет в Джей-Эф-Кей, чтобы встретить Сильвера из Парижа. Оттуда они планируют отправиться в другой (арендованный) дом в Ист-Хэмптоне, разобраться с затопленным подвалом, забрать несколько книг, которые нужны Сильверу для университета, и затем вернуться в Турман, где они проведут остатки рождественских каникул. Самолет приземлилися в семь тридцать, но они выехали из аэропорта гораздо позже: Крис опоздала на десять минут, Сильвер отправился ее искать, и они два часа кружили по терминалу в поисках друг друга. Они ссорятся из-за этого до самого Риверхеда. Около полуночи они, изнуренные, останавливаются в мотеле «Гринпорт Уотерфронт Инн» (ценник мертвого сезона). Впервые с того момента, как Крис выехала из Калифорнии, она не пишет Дику. Кажется, между ними с Сильвером до сих пор простирается четыре тысячи миль, расстояние изматывает ее. Но когда Сильвер наконец снимает одежду, они снова становятся родными друг другу: на нем ремень для хранения денег, сшитый накануне его отъезда матерью – меховщицей на пенсии. Ремень набит стодолларовыми купюрами. К июню они надеялись разделаться с самой дорогой ипотекой. Они считают деньги на кровати – двадцать пять хрустящих стодолларовых купюр – успех! Они рассчитывали на двадцать.

А потом они дважды занимались любовью, Крис расскажет Дику на следующее утро, когда наконец напишет ему письмо. Сильвер хотел добавить пару деталей, но Крис собиралась рассказать Дику о других вещах, о встречах со своими подругами Энн и Шоной.

«Дик, – написала она, отправив Сильвера за кофе, – эти дела с недвижимостью засасывают, интересно, вернусь ли я вообще к однообразной и унизительной работе над фильмом. Наверное, вернусь. Или писем тебе будет достаточно? Да, не знаю, может быть…»

Возможно, это она сказала Сильверу о своем чувстве отчужденности, возможно, он почувствовал это сам. Потому что на следующий день, двадцать восьмого декабря, вопреки собственному здравому смыслу, Сильвер нашел способ вписать себя обратно в историю.

ПРИЛОЖЕНИЕ L: ПОХОД В ГОСТИ К БРЮСУ И БЕТСИ – ОБЩИМ ДРУЗЬЯМ СИЛЬВЕРА И ДИКА

Комната для гостей у Брюса и Бетси

Маунт-Тремпер, Нью-Йорк

Среда, 28 декабря 1994 года, 12 часов дня

Дорогой Дик,

дом оказался в ужасном состоянии, и у меня не было сил писать тебе после того, как мы на протяжении двенадцати часов откачивали воду из подвала, а затем сборы-покупки-дорога. Мы собирались ехать прямиком до Турмана, но в машине начали говорить о тебе, и Сильверу пришла в голову идея заехать к твоим друзьям Брюсу и Бетси в Маунт-Тремпер. То есть они как бы и его друзья тоже (впрочем, они перестанут ими быть, если найдут эти письма). Идея казалась дерзкой и едва ли осуществимой, но когда Сильвер позвонил Брюсу из телефона-автомата, тот сказал: «Ну конечно! Останетесь у нас на ночь!»

На следующее утро:

Семь сорок пять утра, Сильвер ушел за кофе, и я пишу прямо здесь, в кровати, под грудой шерстяных одеял. Тут и правда красиво: сквозь рифленое стекло французских окон можно разглядеть клен, замерзшую речку, лес и зимующих синиц. Двадцать лет назад это место могло бы стать идеальными декорациями для групповых галлюцинаций под кислотой.

Прошлым вечером Сильвер изо всех сил пытался упомянуть тебя во время последних конвульсий беседы. Наш приезд вплоть до этого момента был таким буржуазным, безличным… избитые темы для разговора: загородные дома, академическая жизнь, плюсы и минусы ежедневных поездок из пригорода в город и обратно. Когда мы уже собирались разойтись по спальням, у Сильвера хватило наглости задать вопрос: что Брюс и Бетси думают о тебе? Бетси вспомнила твое остроумное высказывание: «Я не верю в зло банальности, но я верю в банальность зла». Что общего у Дика с Ханной Арендт? Я терялась в догадках, пока Бетси и Сильвер рассуждали о банальности, которую ты избрал после переезда в Калифорнию. Сильвер, как обычно, вещал о мифическом влиянии Америки на европейцев – почему тогда твой опыт он воспринимает по-другому? Он казался таким словоохотливым. «Всю свою жизнь, – говорил ты, – я хотел перебраться в пустыню», и «Лежащий в основании всего нигилизм внушает ужас». В любом случае, Дик, ты мне нравишься гораздо больше этих людей. Брюс задает вопросы и никогда не слушает ответы. Бетси трещит без остановки, заполняя паузы. Она немного похожа на модель Рейчел Хантер: худая, грудастая, с плоской задницей и копной шикарных волос; она читала ровно то же, что и Брюс, но карьера сложилась только у него. Ты считаешь их обаятельными? Брюс, который выглядит даже старше Сильвера, и Бетси напоминают мне этакую стареющую парочку «рок-звезда – супермодель», которые часто встречаются в Ист-Хэмптоне – туповатые и зацикленные на себе. Я не понимаю, почему они мне так сильно не нравятся, Дик. Но это так. Наверное, я разочарована? В конце концов, мы с Сильвером приехали сюда с определенной миссией – быть ближе к тебе.

Я так и не рассказала тебе о прошлом вечере у Клэр и Дэвида. Дэвид сделал невероятно тонкое и дельное замечание об Арнольде Шёнберге: «Когда форма на своем месте, содержание может быть чистейшей эмоцией». Убедительное описание и атональной музыки, и их самих. Они идеальные хозяева из того мира, о котором я только читала: их ужины – своего рода темпоральное искусство. Они оба такие образованные и интеллигентные, не отталкивающе умные, но при этом вызывают интерес; они умеют разговорить, и когда подают кофе, тебе кажется, будто что-то – произошло.

Но сейчас пора вставать и сделать последнее усилие с Брюсом и Бетси.

С любовью, Крис

Турман, Нью-Йорк

Пятница, 30 декабря 1994 года

10 утра

Дорогой Дик,

Сильвер повез Мими к ветеринару, я одна и хочу рассказать тебе о том, что происходило вчера у Брюса и Бетси.

Дела пошли на поправку. Бетси и я испекли блины, пока Сильвер и Брюс говорили о Марселе Моссе и Дюркгейме. Бетси учится на куратора, и мы обсудили ее проекты. Ее уже вполне можно считать профессионалом, учитывая то, как сильно она старалась не показать никакого интереса к моей работе. Потом мы поели и прогулялись вдоль реки. Вне дома Бетси и Брюс казались более расслабленными. По берегу пробежали четыре оленя. Мы замерли. Они начинали мне нравиться.

Потом мы прошли к другому дому, построенному в девятнадцатом веке, – Брюс и Бетси купили его на аукционе после того, как он был изъят за долги. Они шутили о бывшей жалкой владелице дома – заядлой курильщице, старой деве пятидесяти лет, которая жила одна и зарабатывала на жизнь «бульварными романами». Разумеется, я тут же узнала в ней себя. Бетси более-менее навела там порядок, осталась только пара ящиков с дрянными романами в мягких обложках. Очень странно. Может, эти книги написала автор «бульварных романов»? Так или иначе, мы с Сильвером пришли в восторг. Разве эти заглавия не описывали идеально мои чувства? Мы нашли недостающую деталь.

Вот некоторые из книг, которые мы взяли у Брюса и Бетси:

«Второй шанс на любовь: на полпути»,

«Второй шанс на любовь: песнь страсти»,

«Второй шанс на любовь: беспечная тоска»,

«Исследование брака»,

«Жена по обмену»,

«Не в ее власти»,

«Все прочее – смятение».

Брюс и Бетси выглядели озадаченными и сбитыми с толку, но не думаю, что они могли связать это с тобой. На обратном пути домой я начала читать «Исследование брака», подчеркивая, делая сноски и помечая все места, которые могли бы относиться к нам с тобой. Это одновременно подростковое (я!) и научное (ты!) упражнение… мой первый арт-объект, который я тебе подарю.

Позже, когда я спросила Сильвера, почему ты нам нравишься гораздо больше, чем Брюс и Бетси, он ответил: потому что Дик чувствующий. Я думаю, так и есть. Брюс и Бетси недостойны твоей преданности.

Дик, днем в доме начнется ремонт, так что мне, пожалуй, пора заняться делами. Но ты всегда в моем сердце, это помогает мне жить.

С любовью, Крис

* * *

31 ДЕКАБРЯ 1994 ГОДА

В новогоднюю ночь Сильвер и Крис ужинали в «Бернардос» с Тедом и Пэм, его девушкой, бывшей байкершей. Крис всегда испытывала к Пэм симпатию, восхищалась ею – историей ее жизни, ее увлечениями и амбициями в искусстве. За напитками Пэм рассказала, как сильно ей «не понравился» фильм Крис. «Хотя, – подытожила она, – я все еще о нем думаю». Крис недоумевала: что в ее внешности или поведении позволяло людям думать, будто они могут говорить ей такие вещи? Словно у нее нет чувств. Ранее тем же днем ей было стыдно торговаться с Дэвидом по поводу цены на окна. Она предложила купить их на севере штата Нью-Йорк и перевезти в амбар в Бридж-Хэмптоне, который он ремонтировал. Дэвид предложил ей пятьсот баксов. Нет уж – это было слишком мало, – стала бы она тратить два дня своей жизни на чьи-то окна, если бы ей не нужны были деньги? Через пять минут Дэвид перезвонил и предложил цену в два раза выше. Крис была поражена. Купить по дешевке, продать втридорога. Она не ожидала, что это правило распространяется на друзей. Она чувствовала себя так же, как когда разрешила какому-то парню пощупать свои сиськи за пятьдесят баксов в топлес-баре «Уайлд Уэст», а потом узнала, что Брэнди всегда просила сотню.

Тем вечером у них с Сильвером был сумбурный секс. Сильвер был расстроен, сбит с толку, не соображал, где он и кто он. Крестлайн – Париж – Ист-Хэмптон и вот теперь Турман. Через три недели он снова окажется в Нью-Йорке: новый семестр, очередные семь лет преподавания. Мысль о том, что Турман – их «дом», была таким же временным бредом, как и все в его жизни с Крис. Этот дом не был поместьем Леонарда Вулфа на юге Англии – это был каркасный дом в пригородных трущобах, разнесенный семьей деревенских бездельников, которых они выселили незадолго до Рождества. Теперь им с Крис красить, наводить чистоту и через три недели снова уезжать. Какую жизнь они себе представляли? Какую жизнь они могли себе позволить?

В ранние часы Нового года Крис написала Дику:

«Я не понимаю, где я, и единственная реальность – это переезд. Вскоре мне придется разбираться с реальностью этого дорогого, никому не интересного фильма, с тем, что у меня нет работы. Ты переехал в Калифорнию, потому что Европа вызывала у тебя клаустрофобию. Ты избавился от хлама в своей жизни… ты вообще в состоянии понять падение такого рода? Вирильо прав: скорость и мимолетность нивелируют друг друга, становятся инерцией.

Ты усох и помещен в стеклянную банку, ты переносной святой. Знать тебя – все равно что знать Иисуса. Нас миллиарды, а ты один, и я не ожидаю ничего грандиозного от тебя лично. На мою жизнь нет ответов. И все-таки я тронута тобой и мне достаточно веры».

С любовью, Крис

* * *

Новогоднее воскресенье стало еще одним грустным и тоскливым днем. Темно-серая дымка висела в воздухе весь день, пока в половину пятого внезапно не стемнело. Сильвер и Крис провалялись в кровати за разговорами и кофе до полудня, потом наконец встали, чтобы прокатиться. Стая ворон расположилась на голых деревьях за фермой на Ривер-Роуд. Сельский пейзаж нагонял тоску. В кои-то веки Крис стал понятен мир «Итана Фрома», созданный Эдит Уортон. Ее удручало это «очаровательное» древнее убожество. Проезжая мимо лачуг, оставшихся от поваленного леса пней, фермерских домов, Крис чувствовала, какой клаустрофобной была жизнь тех, кто жил здесь пятьдесят лет назад по несколько человек в комнате, боясь замерзнуть, умереть с голоду, в страхе подхватить заразную и неизлечимую болезнь. Жизнь тех, кто никогда не был ни в Олбани, ни тем более в Нью-Йорке или Монреале. Играла кассета The Incredible String Band – классическая баллада под названием Job’s Tears о зиме, смерти и Рае:

We’ll understand it better in the sweet bye and bye

‹…›

You won’t need to worry and you won’t need to cry

Over in the old Golden Land.[5]

Неужели ты не понимаешь, почему местные фактически с нетерпением ждали смерти? Коллега из школы рассказал ей однажды, что резные узоры на фасадах домов – звезды, полумесяцы – основаны на масонских символах. Люди явно чувствовали нужду в заступничестве. И как только четверым симпатичным двадцатилетним хиппи из The Incredible String Band удалось передать отчаяние деревенской религиозности? Может, они просто считали эти песни красивыми.

Во время смотра мастерских в «Арт-центре» Крис подумывала свидетельствовать по делу Дика и убедить всех студентов написать ему. «Это изменит вашу жизнь!» Она бы написала безумный трактат, назвала бы его I Love Dick и опубликовала в университетском журнале Сильвера. Разве не вся ее художественная карьера была настолько же непрофессиональной?

Сильвер и Крис прошлись немного в сторону озера Фарао, а когда похолодало, они вернулись домой, занялись домашними делами и сексом, а затем вздремнули. Потом они встали и принялись разбирать гору коробок.

Следующую неделю они провели с Тедом и Пэм: устанавливали новые окна, стелили деревянный пол, сносили перегородки.

ПРИЛОЖЕНИЕ М: СЦЕНЫ ИЗ ПРОВИНЦИАЛЬНОЙ ЖИЗНИ

Турман, Нью-Йорк

Вторник, 5 января 1995 года, 22:45

Дорогой Дик,

сегодня в городском суде Турмана, втиснутые между мошенниками и нетрезвыми водителями, мы выступали истцами против наших бывших съемщиков – семейства О’Маллейс. Это должно помочь тебе хорошенько прочувствовать реальность, в которой мы существуем. Невозможно представить на нашем месте тебя. По правде говоря, нам и самих себя сложно представить на нашем месте. Когда все закончилось и мы выиграли, мы оба согласились, что меньше всего нас волновало материальное имущество. Нас просто достало, что все нас постоянно имеют, даже эти деревенские идиоты, которых мы засудили за неуплату аренды и которые рано или поздно все равно оставят нас в дураках. Ах, Дик, как бы я хотела, чтобы ты оказался здесь и спас нас от жизни в провинции.

Подписано: Шарль и Эмма Бовари

* * *

На следующий день, в пятницу, шестого января (Богоявление), Крис поехала в Коринф, чтобы заменить разбитое стекло в аптекарском комоде. Ее внутреннее состояние полностью совпадало с этим январским днем на севере штата… слепящий глаза снег хрустел под ногами, по Коринфу разгуливали толпы социальщиков, бывших психбольных, наполовину самозанятых – все они настраивались на еще четыре месяца зимы. Ей понравилось, как облака порозовели в середине дня, и она поняла, что произошла смена времен года – едва заметный сдвиг, отличающий январь от декабря. Она немного переживала, что на дне рождения Джозефа Кошута через две недели может столкнуться со своим экс-бойфрендом Маршаллом Блонски, хотя на самом деле она ждала этого вечера с нетерпением. «Первая вечеринка в Нью-Йорке, когда мне похер, – призналась она Дику. – Я с распростертыми объятиями встречаю будущее, пока в нем есть ты». Значило ли это, что она была счастлива?

Сильвер и Крис слонялись по стройке, которая была их домом, «помогая» Теду и Пэм, двум неевреям, принимавшим их постоянные скандалы за враждебность. Майя, их квартиросъемщица в Нью-Йорке, позвонила, чтобы сообщить о своем решении перестать платить за аренду.

Они оба решили, что Дик уехал из города на праздники, и обдумывали свой следующий шаг. В один из дней Сильвер позвонил своему другу Марвину Дитрихсону в Лос-Анджелесе в надежде выяснить что-нибудь о Дике. И действительно, перед рождественскими каникулами Марвин наткнулся на Дика в университете и не преминул спросить: «Слышал, ты виделся с Сильвером и Крис. Как все прошло?» – «Не знаю, – передал Марвин слова Дика, – какой-то странный эпизод».

Какой-то странный эпизод. Когда Крис это услышала, ее желудок сжался и ее стошнило. Всего-то? «Какой-то странный эпизод»? Можно ли было как-то еще добраться до Дика, минуя Сильвера и Марвина?

Болезнь Крона – наследственное хроническое воспаление тонкой кишки. Как с любым хроническим заболеванием, приступ может быть спровоцирован психологическим или физиологическим состоянием, экологическими условиями. Для Крис причиной стало отчаяние, которое, по ее мнению, кардинально отличается от депрессии. Отчаяние заключалось в том, что она была загнана в угол, лишена всякой возможности действовать. Отчаяние началось со спазмов и вздутия в тонкой кишке, что в свою очередь вызвало непроходимость, что в свою очередь привело к рвоте желчью. Эта непроходимость сопровождалась такой невыносимой болью в животе, что она могла только лежать ничком и ждать, пока поднимется температура и наступит обезвоживание. Болезнь напоминала американские горки: как только она достигала определенного уровня, назад пути не было, следующая остановка – только больница, а с ней седативные препараты и капельницы.

Сильвер лучше других знал, как обмануть болезнь. Все, что требовалось для остановки американских горок, – это успокоить Крис и уложить ее спать. Несколько чашек с жидкими опиатами, пушистые собачки и истории.

Сильвер принес Крис ручку и блокнот. «Вот, – сказал он. – Давай напишем Дику». От этого ей стало хуже. Потом он погладил ее волосы, сделал ей чай и рассказал историю об их мертвой собаке Лили, их любимице, умершей в прошлом году от рака. Его слова очерчивали границы горя столь невыразимого и огромного, что они оба заплакали.

Крис уснула, и Сильвер ретировался в «свою» комнату, хозяйскую спальню. После возвращения с Лонг-Айленда они спали в разных комнатах впервые за десять лет. «Весьма демократическое соглашение», – раздраженно заметил Сильвер. Крис ответила что-то про необходимость личного пространства… чтобы было удобнее делиться своими мыслями с Диком? Но даже когда Крис переехала в комнату с крошечными окошками под пологой частью крыши, а Сильвер остался в огромной восточной спальне с видом на пруд, еще четыре комнаты все равно стояли пустыми. Комната для сиротки, комната для инструктора по езде на пони или экономки, комната нянечки… целый список персонажей, которые так никогда и не приехали разделить их эдвардианскую фантазию.

Из-за болезни Крис он и попал в ловушку двенадцать-тринадцать лет назад. Не из-за физических проявлений заболевания – тусклых волос, необъяснимых кровоподтеков, синих следов на голенях и бедрах. Все это казалось ему довольно отталкивающим. «Как правило, девушки, с которыми я хожу на свидания, симпатичнее и одеты получше», – отзывался Батай о своих встречах с философом Симоной Вейль. Так и было: в отличие от многих других подружек Сильвера, тело Крис не обещало особых удовольствий. Оно не отличалось ни белизной или пышностью форм, ни смуглостью или сладострастностью, – оно было худым, дерганым и костлявым. Да, Крис была безусловно умна, даже необычайно образованна, но Сильвер знал кучу умных мужчин. И в те годы весь Нью-Йорк был у его ног – выбирай кого хочешь. Целый год с момента их знакомства Сильвер удерживал ее на расстоянии, редко предлагая ей провести с ним ночь. Он предпочитал секс во время обеденного перерыва с последующим разговором на какую-нибудь отвлеченную философскую тему… это всегда помогало выставить ее за дверь.

Так продолжалось до того летнего дня, когда Дэвид Рэттрэй позвонил ему сообщить, что Крис в больнице в Миннеаполисе, и когда Сильвер наконец понял, что болезнь Крис, возможно, как-то связана с ним и что, приняв ее, он может спасти ей жизнь. Ну а дальше пошло-поехало, хотя Крис оказалась права в одном: за репутацией философа разврата из «Мадд-клаба» скрывался гуманист. Вина и долг управляли его жизнью больше, чем садомазо.

Но сейчас из-за влюбленности тело Крис округлилось и стало таким соблазнительным. Она была изнуренной и доступной. Свернувшись на кровати в атласном халате в цветочек, она смотрела сквозь гофрированные занавески на заснеженную дорогу к гаражу Бейкера и свалке и немного напоминала Элизабет Барретт Браунинг (правда, без спаниеля) из «Флаша» Вирджинии Вулф – книги, о которой тридцать лет назад в Англии Сильвер беседовал с Витой Сэквилл-Уэст.

Крис проснулась, едва наступил вечер, и отправилась в комнату Сильвера. «Приступ миновал. Ты остановил его». Она легла в ванну, и Сильвер сел возле нее, как они, бывало, делали раньше. Сидя там, Сильвер смотрел, как проблески ее тела таяли в воде: один локоть приподнят, пики грудей пронзают поверхность, густая сеть лобковых волос. Сугробы снаружи сочетались с бледностью ее кожи. Она потянулась за полотенцем, и белые изгибы смешались с заснеженными холмами за окном. Над ванной стоял пар от горячей воды, и ветер на улице взбивал снег будто в клубы пара. Будто в этот момент не было больше различий между холодом и жаром, между «внутри» и «снаружи».

Потом они легли на матрас в комнате Сильвера и начали трахаться. В этот раз все было по-настоящему: спонтанный прилив нежности и страсти, и когда он заканчивается, они отдыхают и начинают вновь, и никто из них не произносит ни слова.

ПРИЛОЖЕНИЕ N: СИЛЬВЕР БЛАГОДАРИТ ДИКА ЗА СВОЮ НОВООБРЕТЕННУЮ СЕКСУАЛЬНОСТЬ

Турман, Нью-Йорк

Четверг, 12 января 1995 года

Дорогой Дик,

это Шарль Бовари. Мы с Эммой живем вместе уже больше девяти лет. Всем известно, чем это чревато. Страсть становится нежностью, нежность – рыхлой. Секс свертывается до трепетной близости. Мы могли жить без него месяцами, а когда он случался, то был коротким, скомканным. Неужели желание меня покинуло? Или, может, дело в уязвимости, которая приходит вслед за близостью, я не знаю. Главным итогом стало то, что меня навсегда покинули блистательные стояки минувших дней.

Эмма часто советовала мне обратиться к сексологу. Было видно, что ей доставляла некое удовольствие сама идея отправить старого белого мужика в ремонтную мастерскую после того, как она годами подтачивала его наиболее естественные инстинкты.

С годами у Эммы появилось сильное желание переделать мою столь прославляемую в Нью-Йорке сексуальность во что-то менее фуколдианское и завладевающее, в нечто ограниченное, послушное, членосъеженное. И я поддавался. Мы с Эммой бросили вызов столетиям мужского превосходства и хуецарствия. И вот я распластан на кровати (пассивнее, чем полагалось женщинам), готовый к тому, что Эмма овладеет мной с помощью своего твердого члена желания. Но вскоре это перестало ее удовлетворять. Я не реагировал. (Ее подкаты никогда не казались мне достаточно искренними.) С этого-то и началась постепенная детумесценция моей некогда блистательной эрекции.

Секс стал коротким и каким-то ватным. Эмма, в начале заведенная проектом, теряла терпение из-за моих неуклюжих порывов. Мы все реже занимались сексом, делая вид, что это неважно. Наша дружба крепла, наша любовь росла, и секс заменяли более значимые социальные стремления: искусство, карьера, недвижимость. Конечно, порой подкрадывалась тревожная мысль, что пара без секса и не пара вовсе. И ровно в тот самый момент, Дик, когда мы убедили себя, что жизнь без секса лучше, ты предстал перед нами ангелом милосердия.

Поначалу влюбленность Эммы больно ударила по тому, что осталось от моего самолюбия (и именно благодаря тебе я готов признать, что самолюбие существует и оно важно; разве можно без него быть американцем?). Наша сексуальность проявилась в новом эротическом действии: мы начали писать тебе, Дик. Разве не все письма – это письма о любви? С тех пор как я начал писать тебе письма, Дик, я начал писать любовные письма. Я не знал того, что мои письма о любви были письмами к любви и что ими я робко пробуждал всю спящую мощь моих в общем-то подавленных эмоций.

Это долгая история, Дик, и я могу поделиться ею только с тобой. Любовь Эммы к тебе стала последним ударом по моей сексуальности. Я всегда знал, что как бы долго мы ни отрицали секс, в один прекрасный день он снова покажет свою мерзкую голову, как змея, и в каком-то смысле этой змеей оказался ты, Дик. Мой друг, то была эпоха табула раса: без желаний, без будущего, без секса. Но парадоксальным образом это крушение открыло новый спектр возможностей: Эмма, давно утратившая интерес к сексу, теперь мечтала о твоем хере, Дик, и это повышало вероятность возобновления. Если где-то есть Дики, а у Диков – члены, то один из них может достаться нам.

Это не просто секс-терапия. Я исповедуюсь тебе не с позиции кающегося – с зажатым между ног хвостом, смирившегося с ролью презренного грешника. Нет, наступила эпоха Возрождения, и имеет ли это какое-то отношение к тебе – вопрос спорный. Желание Эммы, направленное на нечто вне нас, помогло мне заново обрести желание. То, как это произошло, будем считать чудом. Оно вернулось внезапно, примерно неделю назад – дух секса, будто маленький римский божок коснулся каждой части моего тела, пробуждая в них святость желания. Будто завеса приподнялась и открылось новое поле человеческих возможностей.

Я могу заверить тебя, Дик, изменения во мне вызваны не одной только попыткой сравняться с твоей невероятной сексуальной мощью. Ты можешь называть это отрицанием и гордиться тем, как ты нас излечил. Но для этого, Дик, ты должен был бы вступить с нами хоть в какой-то контакт, а ты этого всячески избегал. Так что не торопись наделять себя чудодейственными сексуальными способностями, Христос Любви. Мы с Эммой создали тебя из ничего, или из очень малого, и, по правде говоря, это ты в долгу перед нами. Пока ты барахтаешься в своей обыденной жизни, мы сделали из тебя поистине могущественную икону эротической целостности.

Я посвящаю это письмо тебе, Дик, со всей своей

любовью, Шарль

* * *

Но секс с Шарлем не заменил Эмме Дика. Пока Сильвер разбирал свои рукописи и коробки, Крис обжилась в романтическом бреду, и это могло продолжаться не больше недели или около того. В следующий понедельник она согласилась привезти окна в Ист-Хэмптон; оттуда они с Сильвером должны были вылететь в Лос-Анджелес, чтобы он попал на посещение мастерских в «Арт-центре». Потом у Сильвера начнется работа в Нью-Йорке и они поселятся в Ист-Виллидже до мая.

Она почитала бульварный роман, сделала запись в дневнике, накарябала заметки на полях о своей любви к Дику в Сильверовом драгоценном экземпляре Хайдеггера Lа question de la technique[6]. Эта книга доказывала существование интеллектуальных корней у нацизма. Она назвала книгу La technique de Dick.

Время истекало. Она нуждалась в ответах и поэтому, как Эмма Бовари из Ионвиля, она нашла утешение в религии. Любовь к Дику помогла ей понять разницу между Иисусом и святыми. «Святых любишь за их деяния, – писала она ему. – Это люди, которые сами себя изобрели, они усердно трудились, чтобы достичь некоего блаженного состояния. Джордж Мошер, кучер лесовоза с Боуен-Хилл, – своего рода святой. Но Иисус – он как девочка. Ему не нужно ничего делать. Его любишь, “потому что он красивый”».

В пятницу, тринадцатого января, к ним в гости наведались друзья Крис Кэрол Ирвинг и Джим Флетчер. Они сидели до поздней ночи, читая вслух поэзию трубадуров в переводе Пола Блэкберна. Низкий гнусавый голос Джима, его среднезападный акцент воскрылялся над стихами Аймерика де Беленуа:

Как сердце видит дивный ее стан,

Так чудно и тепло мне в мыслях с ней,

Что тяготит восторг; любить сильней[7] –

И они решили, что любовь похожа на смерть, когда-то Рон Паджетт так же назвал смерть «мигом, когда человек возвращается к себе». Всезнающий Сильвер не принимал участия, считая их горячий разговор ребяческим. Потом позвонила Энн, чтобы прочесть отрывок из книги, над которой она работала. Идеальный вечер.

19 ЯНВАРЯ 1995 ГОДА

В среду вечером Сильвер и Крис въехали в мотель «Регал Инн» в Пасадене. На следующий день Сильвер позвонил Дику, думая, что нарвется на автоответчик, но тот неожиданно взял трубку. У него в гостях были Мик и Рейчел Тозиг, друзья из Нью-Йорка. Может, Сильвер и Крис хотят прийти на ужин к нему домой в воскресенье?

«Кстати, Сильвер, – добавил Дик до того, как повесить трубку, – я не получил факс от Крис в тот день, когда она его отправила. Он затерялся среди рождественской корреспонденции, и я прочел его только две недели спустя».

«О, маленький рождественский подарок», – хмыкнул Сильвер.

«Ну, прошло достаточно времени, – сказал Дик. – Я полагаю, все подостыло».

«Ну, даааа», – уклончиво ответил Сильвер.

* * *

В воскресенье, двадцать второго января, Сильвер и Крис отправились в Долину Антилоп на арендованной машине. Она везла распечатки писем – девяносто страниц текста с единичным межстрочным интервалом. Сильвер не верил, что она спятила настолько, чтобы вручить письма адресату. Но то, как Дик обнял ее при встрече – прикосновение, выходящее за рамки общепринятого этикета, возможно даже сексуально заряженное, – заставило ее задуматься. Вполне себе знак.

Ужин с Диком, Миком, Рейчел, двумя кураторами из Гетти, искусствоведом и Сильвером был очень тяжелым. Атмосфера вечера была контркультурно-непринужденной.

Крис чувствовала себя таракашкой рядом с невозмутимой и эффектной Рейчел, которая, помимо нее, была единственной женщиной в комнате. Дик сидел рядом с Крис напротив Рейчел. Наверное, он заметил, что Крис молчала и не притронулась к еде. Как бы то ни было, он повернулся к ней с едва заметной, заговорщической улыбкой и спросил: «Как продвигается… эмм, проект?» Рейчел, тоже улыбаясь, была вся внимание. Крис отчаянно пыталась подобрать верную тональность для своего ответа. «На самом деле он сильно изменился. Теперь это, скорее, эпистолярный роман». Рейчел тут же отреагировала: «Ах, это так буржуазно». – «Хм?» – «Разве не Хабермас однажды заметил, что эпистолярный жанр ознаменовал наступление эры буржуазного романа?» В голове Крис мелькнуло воспоминание, как однажды они с Сильвером завтракали с Эндрю Россом и Констанс Пенли на конференции в Монреале. Крис путано высказывала свое восхищение Генри Джеймсом, и Констанс блистательно подкорректировала ее мысль, не пропустив при этом ни одного философского аспекта. Как же ладно эта женщина излагала мысли в восемь тридцать утра! Но все-таки Крис задумалась: Рейчел, разве не Лукач сказал это первым?

Так или иначе, остальные гости разъехались ближе к полуночи. Они с Сильвером остались выпить по последнему бокалу. Казалось, Сильвер и Дик никогда не закончат говорить о новых медиатехнологиях. Крис потянулась за своей сумкой. «Вот, – произнесла она. – Это то, о чем я говорила».

Нда. Дик был ошеломлен, а Сильвер в кои-то веки потерял дар речи. Но Дик оказался великодушен и добр. Он взял девяносто страниц. «Крис, – сказал он, – я обещаю, что все прочту».

* * *

29 ЯНВАРЯ 1995 ГОДА

Вернувшись в нью-йоркскую зиму, Сильвер и Крис в последний раз отправились в Турман. В субботу они заперли дом перед тем, как ехать обратно в Нью-Йорк на день рождения к Джозефу Кошуту.

В воскресенье утром, двадцать девятого января, они проснулись непротрезвевшие, похмельные, счастливые от того, что снова очутились в Нью-Йорке. Вечеринка Джозефа была безупречной, душевной и шумной. Куча старых друзей Сильвера из «Мадд-клаба». Они не спеша встали, пообедали в «Рэттнерз» по пути в Нижний Ист-Сайд. Позже Сильвер шел на первый ужин с попечителями из МоМА, чтобы обсудить каталог Арто: понятное дело, выглядеть он должен был соответствующе.

Владелец магазина на Орчард-стрит (в котором Сильвер потратил несколько сотен долларов на итальянский костюм) оказался необыкновенным, очень светлым человеком. Он жил в Краун-Хайтс и изучал каббалу. Посетители курсировали туда-сюда, пока они с Сильвером обменивалась мнениями о еврейском мистицизме семнадцатого века, Якове Франке и Левинасе.

Когда они покинули Орчард-стрит, наступил уже ранний вечер, мягкий и солнечный. Они возвращались с покупками через свежеубранный Томпкинс-сквер-парк. Вдруг до нее дошло: она здесь чужая, ее домом всегда был Ист-Виллидж. Вчера на вечеринке Джозефа ее имя не значилось в списке приглашенных, она никогда не была частью хоть какой-то гламурной тусовки семидесятых в Нью-Йорке. Да, у нее были там друзья… друзья, которые в большинстве своем или умерли, или бросили попытки заниматься искусством и растворились в быту и работе. До встречи с Сильвером она была странной и одинокой девушкой, теперь же она была никем.

«Кто такая Крис Краус? – кричала она. – Никто! Жена Сильвера Лотренже! Его “плюс один”!» Неважно, сколько фильмов она сняла, сколько книг отредактировала, любой значимый человек всегда будет считать ее пустым местом, пока она живет с Сильвером. «Я в этом не виноват. Это не моя вина», – кричал в ответ Сильвер.

Но она вспомнила все их совместные работы, когда ее имя не упоминалось, вспомнила, как Сильвер осторожничал и переживал, что обидит тех, кто им платил. Она вспомнила аборты, все каникулы, когда ей было сказано покинуть дом, чтобы Сильвер мог побыть наедине со своей дочерью. За десять лет она себя стерла. Каким бы ласковым ни был Сильвер, он никогда не был в нее влюблен.

(Когда она впервые осталась на ночь в лофте Сильвера, Крис спросила его, думал ли он когда-нибудь об истории. В то время для Крис история была чем-то вроде Нью-Йоркской публичной библиотеки – местом для встречи с мертвыми друзьями. «Постоянно», – ответил Сильвер, думая о холокосте. Вот тогда она в него и влюбилась.)

«Нет ничего окончательного», – сказал Сильвер. «Нет, – кричала она, – ты не прав!» К этому моменту она плакала. «История не диалектична, она фундаментальна! Некоторые вещи никогда не изменятся!»

На следующий день, в понедельник, тридцатого января она ушла от него.

Часть II. Все письма – это письма о любви

Погубит страсть, чем искреннее сам:

Ведь захочу, чтобы любовь прорвалась,

И я умру – ей не изведать жалость[8]

Аймерик де Беленуа

Турман, Нью-Йорк

Среда, 1 февраля 1995 года

Дорогой Дик,

я пишу тебе из провинции, из города Турман на севере штата Нью-Йорк. Вчера я ехала сюда без остановок, только заправилась однажды в «Стюартс Стор» в Катскилле. Тед снова переехал к Пэм в Уорренсбург. Дом опустел, и я впервые оказалась в нем одна. Забавно, что вопреки ожиданиям я не чувствую себя одиноко. Может, дело в призраке миссис Гидеон. А может, в том, что благодаря покупке дров, ремонту дома и работе в школе я знакома со всеми действующими лицами города. «Адирондак Таймс» сообщает о местных происшествиях, ну скажем, о походе Эви Кокс к подиатру в Гленс-Фоллз. Почему-то в этом реднековском городишке женщине средних лет из Нью-Йорка вольготнее скачется в одиночестве по дому, нежели в Вудстоке или Ист-Хэмптоне. Так или иначе местное сообщество состоит из изгоев. Никто не задает мне вопросов, потому что отсутствует сама система координат для упорядочения ответов.

Вот уже несколько дней мне не терпится рассказать тебе об инсталляции, которую я видела на прошлой неделе в Нью-Йорке. Она называлась «Переулок Минетта: история призрака»[9], ее автор – Элеанор Антин, художница/режиссер, о которой я почти ничего не знаю. Инсталляция оказалась чистым волшебством. Я провела там около часа и, в принципе, могла бы остаться на весь день. Она выставлена в галерее Рональда Фельдмана на Мерсер-стрит. Ты попадаешь внутрь инсталляции через остроугольный узкий коридор – побеленные гипсокартонные стены галереи резко сменились осыпающейся штукатуркой, сгнившими ставнями и досками, клубками проволочной сетки и другим строительным мусором довоенного многоквартирного дома. Ты спотыкаешься о весь этот хлам, пожалуй, так же, как спотыкался бы на лестничной клетке по пути к кому-то в гости или на вечеринку, будь ты счастливчиком из Нью-Йорка пятидесятых, когда люди все еще так жили. Свернув за последний угол, ты входишь в некое фойе: с одной стороны – полукруглая стена, в которую вмонтировано два больших окна, с другой стороны – одно окно, чуть повыше.

Один-единственный деревянный стул стоял перед двумя окнами, и ты неловко присаживался на него, стараясь не запачкать ноги в штукатурной пыли (не могу вспомнить, была ли пыль около стула настоящей или нет). В каждом из трех окон одновременно воспроизводились видеоролики, проецируемые на оконные стекла. Коридор вел тебя в эту точку, чтобы ты стал участником некоего сеанса, превратился в вуайериста.

В дальнем окне слева женщина средних лет писала красками на большом холсте. Мы видели ее сзади: мятая футболка и мятое тело, кудрявые мятые волосы. Она писала, разглядывала, размышляла, рисовала на сигарете, время от времени тянулась за бутылкой «Джим Бима» на полу, чтобы из нее отхлебнуть. Обыденная сцена (впрочем, именно обыденность делала ее такой утопической: сколько мы знаем картин безымянных женщин из пятидесятых, которые писали глубокими ночами и жили своей жизнью?). И эта обыденность высвободила историческую ностальгию, нежность и сопричастность к не-моему прошлому – такую же ностальгию я ощутила на фотовыставке в церкви Святого Марка пару лет назад. Там было, наверное, фотографий сто, отобранных Проектом Визуальной/Устной истории Нижнего Ист-Сайда; на них художники жили, пили, работали в своей среде обитания в период между 1948 и 1972 годом. Под фотографиями исправно значились имена художников, их художественные дисциплины, но девяносто восемь процентов имен были мне незнакомы. Эти фотографии приоткрывали ту же неописаннную эпоху, что и выставка Антин – когда впервые в истории американского искусства у американцев из низов среднего класса появилось свободное время и возможность заняться искусством благодаря пособиям «Джи-Ай Билл». Антин вспоминает: «Денег от “Джи-Ай Билл” хватало, чтобы жить и работать в дешевом районе… Студии были дешевые, как и краски с холстами и выпивка с сигаретами. Повсюду в Виллидже молодые люди занимались живописью, писали, подвергали себя психоанализу и трахали буржуев». Где они теперь? Выставка Проекта Визуальной/Устной истории превратила улицы Ист-Виллиджа в территорию какого-то племени. Меня охватил сочувственный интерес к жизни безызвестных художников, которые тоже здесь жили, об их неописанных желаниях и стремлениях. Каково соотношение работающих художников к общему числу звезд в искусстве? Сто к одному, тысяча? Первое окно производило эффект шаманского искусства, сводя воедино сотни разношерстных мыслей, ассоциаций (фотографии с выставки; жизни; само то, что некоторые из них тоже были женщинами). Помятая женщина пишет красками и курит. Тебе не кажется, что «священное место» священно только благодаря общности, которую оно дистиллирует?

Еще в этом окне происходило какое-то странное волшебство: волшебство, объединявшее это окно с совсем другими состояниями в остальных окнах. Спустя несколько минут в сцену, в «комнату» художницы входит девочка в бархатном платье и с огромным бантом на голове. Ее дочка? Дочка друзей? С первого взгляда понятно, что девочка обитает в совершенно иной вселенной, воспринимает и усваивает ее иначе, нежели ее мать/опекунша/взрослая подруга. Ей не то чтобы очень интересен холст, впрочем, явного безразличия к нему она тоже не выказывает. Она смотрит на него, затем отходит, чтобы взглянуть на что-то (на нас?) за окном. Потом ей надоедает и это (в ней столько энергии!), и она начинает прыгать вверх-вниз. До этого момента художница едва ли замечала присутствие девочки. Но теперь она откладывает кисть и решает присоединиться к игре. Женщина и девочка подпрыгивают вместе. Потом и этот эпизод заканчивается, и женщина снова возвращается к своей работе.

(Эта инсталляция показывает, что структуралистское упоение основано на деталях разного уровня концентрации и мимолетности мгновений, на том единственном, что придает всему смысл: на истории и времени, проходящих через жизни других людей…)

Во втором окне справа от художницы видно, как молодая пара плещется в стоящей на кухне ванне. Девушка – бледная, белокурая, лет шестнадцати – хохочет, брызгает водой на своего партнера – высокого чернокожего мужчину лет двадцати – двадцати пяти. Они скользят, шлепаются в мокрые объятия друг друга и вырываются из них. Неясно, кто из них здесь живет (может, они оба, или, может, они одолжили квартиру на денек?). В какой-то момент девочка перебирается из окна художницы в эту квартиру, жуя бутерброд. Она устраивается на выступе над ванной и ест, наблюдая за парочкой.

Ее появление – странный поворот вуайеризма: мы наблюдаем за ней, наблюдающей за ними. Но, разумеется, порнографии в реальном времени не происходит. Нет там и никакой истории. Наш взгляд притягивают не их личности или их происхождение. Дело в намеке, в том, что может или не может быть показано. Мы – посторонние, и мы сами решаем, как долго будем следить за этим то неловким, то кинематографичным отрезком жизни, пока наконец не переведем взгляд на следующее окно. Парочка нас не замечает и не прерывается. Их существование неистовее нашего.

Спустя какое-то время девочка уходит, а девушка вылезает из ванной, покидает сцену и возвращается одетая в широкую шерстяную юбку и хлопковую сорочку. Она натягивает белую блузку (форма католической школы или богемный наряд? Так или иначе интимность этой сцены выглядит непринужденно и невызывающе) в то время, как ее партнер берет полотенце и выходит из ванны.

В третьем окне (чтобы его увидеть, нужно повернуть голову или передвинуть стул) пожилой европеец пристально смотрит, тихо зачарованный, на пустую узорчатую птичью клетку на переднем плане своей затейливо обставленной довоенной квартиры. Стены позади него выкрашены в темно-зеленый цвет. Очевидно, что он живет в них уже давно. Над клеткой висит хрустальная люстра, мягкий свет от которой расчерчивает его лицо. Вневременная, интенсивная сцена, существующая где-то за границами неоднозначности или эмоций. Мы не видим то, что видит мужчина или притворяется, что видит, но мы видим тени этого на его лице. Из всех трех окон эта сцена притягивает больше всего и менее всего понятна. Сквозь это окно мы наблюдаем за человеком, полностью поглощенным тем, чего мы не видим: пропавшая птица, прошлое незнакомца, тайны старения.

Позже (вероятно, совпадая с эротической кульминацией в Окне № 2 и прибытием девочки в комнату художницы) лицо женщины с прической Джин Харлоу, подсвечиваемое люстрой в стиле тридцатых, склоняется над птичьей клеткой, на которую пристально смотрит мужчина. Женщина как ангел или дар, и кажется, мужчина на него не реагирует. Была ли она там все время? Что написано на лице мужчины: оцепенение? блаженство? Он просто продолжает смотреть на клетку.

«Меняются стены, как ни грустно, быстрей наших бренных сердец»[10], – Элеанор Антин цитирует Бодлера. Выставка оказалась волшебной корнелловской коробочкой, крошечной эпопеей: все возрасты, образы жизни, сосуществующие вместе и на равных, сквозь замочную скважину потерянного времени. Выставка трогала и приводила в восторг.

* * *

Дик, сейчас пол-одиннадцатого вечера, этим утром я прервалась после описания первого окна и слишком устала, чтобы продолжить прямо сейчас. Днем я отправилась на прогулку, чувствуя легкость и ясность; «Светлые дни», – подумала я, вспоминая свою давнюю идею фильма о самоубийстве Лью Уэлча, поэта из Сан-Франциско, тоже жившего за счет «Джи-Ай Билл», который одним зимним днем в середине семидесятых ушел в горы Сьерра-Монтаны и с тех пор никто его больше не видел… Как идеально подходит зимний пейзаж на севере штата подобной сцене. Я даже начала прикидывать, какую камеру я бы использовала, какую пленку, где бы я достала все это и штатив тоже, была бы какая-нибудь вторая сюжетная линия, что с актерами?.. когда вдруг дорога к лесоповалу оборвалась.

Но я продолжила идти, думая, что из всех времен года я больше всего люблю зиму, – вдоль оленьей тропы, по льду, дальше за бобровую плотину, пока не потерялась. Земля промерзла, но снега, считай, не намело, поэтому ориентироваться по следам было невозможно. Я наткнулась на старую проволочную изгородь, потом отошла от нее, как мне казалось, на юг, вдоль ручья к поляне, рассчитывая, что Хай-стрит окажется где-то неподалеку. Но этого не произошло: кругом был только лес, квелые деревья, выросшие на участке земли, который насиловали десятки раз за последние сто пятьдесят лет, оленьи следы терялись в кустах ежевики, и до меня дошло, что я беспорядочно кружу по одним и тем же местам.

С холма я увидела куропатку, которая с важным видом выходила из-за дерева. Я любовалась этой сценой, пока не вспомнила, что потерялась. Вернулась назад и нашла изгородь. Середина дня, небо затянуто облаками, но не очень холодно. Мне потребовалось почти полчаса, чтобы отыскать забор, и часы уже показывали полчетвертого. Я не знала, куда этот забор мог меня привести, но, может, стоит просто идти вдоль него? Или лучше нет. Я еще раз попыталась вернуться по тому пути, по которому пришла, но не узнала окрестностей. Лес-лес-лес и мерзлая земля. Я не понимала, как отсюда выбраться, никаких следов животных, которые, впрочем, я все равно не умела читать. Поэтому я снова внимательно проследила путь обратно к проволочному забору. Мне казалось, глаза двигались отдельно от моего тела. К этому моменту я сама так истоптала едва припорошенную землю, что не могла разобрать, какие следы могли вести домой.

Я окинула взглядом лес, и меня охватила паника: я была совсем одна. Могло случиться все что угодно. Через полтора часа наступит кромешная тьма. Если к этому времени я не найду дорогу, что тогда? Я вспоминала истории о людях, заблудившихся зимой в лесу, и поняла, что была недостаточно внимательна. Насколько неминуема смерть от переохлаждения в зимнюю безветренную ночь при минус десяти? Что лучше: передохнуть под каким-нибудь кустом или продолжать идти?

Вот тогда до меня и донесся звук работающей пилы оттуда, где могла быть северная часть леса: идти на него? Лес был густой, звук – приглушенный и прерывистый. Или лучше попробовать отыскать ручей и идти вдоль него в надежде, что он приведет меня к своему руслу за моим домом? Но после прошлогодней вырубки осталось так много борозд, что было невозможно определить, под какой наледью скрывался ручей, а под какой – замерзшие сточные воды. А что тогда с забором? Я понятия не имела, как далеко и куда он вел, но соседи рассказывали, что забор отделяет владения «Норд Кантри Бигл Клаба», который раскинулся на несколько сотен акров этой никем не желанной земли.

Весной, три года назад, мой друг Джордж Мошер вместе с сотрудником департамента по охране окружающей среды стояли на заднем дворе моего дома и травили байки об идиотах, которые, свернув куда-то не туда, заблудились в здешнем лесу. (Насколько я помню, ни в одной истории события не разворачивались зимой.) Джордж, который прожил здесь все свои восемьдесят лет, сказал тогда: «Чтобы выбраться из леса, следи за верхушками тсуг, они всегда указывают на север». Но я бы в жизни не отличила тсугу от пихты и не знала, находился ли мой дом на севере, да и вообще в лесу было полно деревьев, которые указывали во все стороны: север? восток? запад?

Тут я поняла, что дневного света оставалось для принятия одного решения. Если я сделаю неправильный выбор, обратится ли Сильвер в полицию, когда не дозвонится до меня из Нью-Йорка? Маловероятно, ведь Сильвер сказал, что он твердо намерен поддерживать мою независимость, мою новую жизнь. И что же будет, если никто меня не хватится сегодня до полуночи или даже до завтрашнего утра? На мне был шерстяной шарф, мое длинное черное пальто и перчатки из искусственной кожи, при этом ни спичек, ни шерстяных носков. Смогу ли я бегать на месте с наступлением темноты и до восьми часов утра, чтобы сохранить тепло?

Я выбрала забор: пошла налево, так как знала, что территория «Бигл Клаба» простирается вправо по Ланфер- Роуд на несколько миль и до Стони-Крика. Я надломила раздвоенную ветку, чтобы отметить место. Забор не шел по прямой линии. Чтобы не потерять его из виду, я перепрыгивала через поваленные деревья, пролезала сквозь кучи сваленных веток и колючих обледеневших сорняков.

Я бросилась бежать по лесу, глубоко благодарная сама себе за то, что начала заниматься аэробикой. Звук пилы становился все слабее, все дальше. Я бежала десять или двадцать минут, размышляя, скорее, не о смерти или договоренностях с Богом, а о том, сколько часов будет длиться ночь и как мне ее пережить. Наконец сквозь деревья я разглядела открытый и заваленный снегом склон, спустя еще какое-то время – трейлер.

Я вышла на Элмер-Вудс-Роуд, на переулке с одним- единственным домом, который пересекался с Мадд-стрит, и прошла несколько миль по Мадд-стрит до Смит-Роуд. Мне не встретилось ни одной машины. Я вспомнила историю, которую девятилетний Джош Бейкер, живший здесь в трейлере, рассказывал о своей матери: одной зимней ночью она шла по Мадд-стрит и ей в горло впрыгнул демон-призрак. Эта история, теперь обретшая краски, больше не казалось такой уж невероятной.

Целую, Крис

P. S. Дик, сейчас вечер среды, и я всю неделю раздумывала над звонком тебе: если я собираюсь тебе звонить, то делать это нужно как можно скорее. Скоро ты получишь мою записку, отправленную срочной почтой во вторник, и уедешь – когда? завтра или в пятницу? – за границу на десять дней. Я не могу вспомнить, что именно я написала, но я зачитывала ее Энн Роуэр по телефону и она поклялась, что записка не была слишком сопливой. Кажется, я упомянула, что мне неловко за девяносто страниц писем с единичным междустрочным интервалом. А потом что-то вроде: «Мысль о встрече с тобой наедине видится мне абсолютным счастьем и удовольствием». Боже, вот теперь я правда пресмыкаюсь. Так или иначе, я знаю, что наврала, будто мне «очень надо» оказаться двадцать третьего февраля в «Арт-центре» в Лос-Анджелесе. Мы с Сильвером едем туда завтра, чтобы посетить мастерские в пятницу. Я хочу, чтобы это выглядело ненавязчиво, а звонок – это как-то прямо в лоб. Что если я дозвонюсь до тебя, когда твоя голова будет занята другим? Смогу ли я справиться с этим так же лихо, как когда заблудилась ночью в лесу? Нет. Ну или может быть. Я мечусь между сохранением тебя как адресата моих писем и возможностью разговаривать с тобой как с личностью. Может, я просто забью.

С любовью, Крис

* * *

Нью-Йорк

Четверг, 2 февраля 1995 года

ДД,

я сижу в баре «Вест-Энд» на Бродвее, пью кофе и курю перед встречей с Сильвером. Я в дороге большую часть дня: вышла из дома где-то в десять пятнадцать, сквозь сильный снегопад доехала до Олбани, потом нескончаемая поездка на поезде.

После нашего вчерашнего разговора я не могла уснуть до трех часов ночи. Сердечные и сексуальные чакры пульсировали, переплетаясь, пока сердце не взяло верх над вожделением. Или, скорее, пока сексуальную энергию будто не откачали из сердца. Это было что-то вроде восторженного блаженства, я такого не испытывала уже лет десять, с тех пор как влюбилась в Сильвера. В тот раз все проходило очень болезненно: те чувства были едва выражены и так и не были приняты. Я была вынуждена следовать другим тактикам, например быть самой умной и самой полезной девочкой.

Сейчас моя личная цель (помимо всего, что может случиться по ходу) – это выражаться максимально четко и честно. В каком-то смысле любовь очень похожа на процесс письма: пребываешь в том обостренном состоянии, когда нет ничего важнее точности и осознанности. И это может сказаться на всем. Ты рискуешь тем, что твои чувства могут быть осмеяны или отвергнуты, и, похоже, я впервые понимаю этот риск: я готова проиграть и принять последствия, раз уж сама делаю ставки.

Думаю, мы неплохо поговорили вчера вечером, несмотря на двусмысленную насмешливость твоего вопроса: «И ты хочешь просто поговорить, да?» Не помню, что я ответила, что-то вырвалось само собой, но, кажется, мы оба поняли, что имеем в виду одно и то же.

Крис

* * *

Фильмор, Калифорния

(Кондор-Презерв – ранний вечер, 35 градусов тепла)

Пятница, 3 февраля 1995 года

ДД,

искусство, как Бог или Народ, изящно до тех пор, пока ты можешь в него верить.

Чем Можно Заняться С Человеком, С Которым У Тебя Роман:

1) Сфотографироваться в фотобудке.

(Пометка: закончить позже.)

О чем я размышляла в машине:

Что я больше не хочу быть человеком, который все знает, который продумывает все за двоих и вечно строит планы. Раньше я, хоть убей, не понимала людей, готовых решиться на это (т. е. в корне изменить свою жизнь), – это казалось мне бесполезным, самовлюбленным, еще одним способом отлынивать от дела. Но воля, вера могут быть сломлены… и теперь и я вслед за ними.

Можно сформулировать так: я сошлась с Сильвером, поскольку знала, что смогу помочь ему собрать его жизнь по кусочкам. К тебе же меня тянет, потому что я понимаю, что ты можешь помочь мне разобрать мою.

* * *

Пасадена, Калифорния

Суббота, 4 февраля 1995 года

«Мактуб» на арабском означает «так предначертано».

Создать нарратив, в котором говорящий начинает понимать, что события ее/его жизни могут рассматриваться не как неожиданности, а как озарения, как систематические откровения судьбы.

* * *

ДД,

сижу в библиотеке «Арт-центра», начала систематически читать твое эссе «Медиа и время магии» в каталоге Цюрихского музея, на который я наткнулась здесь в прошлый раз. Похоже, я твой идеальный читатель – или, скорее, идеальный читатель – это тот, кто влюблен в писателя, кто прочесывает текст в надежде разгадать его личность и ход его мыслей –

(С помощью любви я учу себя мыслить) – смотрю на текст как на путь внутрь. С такой установкой никакой текст не кажется слишком сложным или невразумительным и все становится объектом исследования. (Исследование хорошо тем, что разбивает все на микрокосмы: если тебе понятно изучаемое в рамках твоего исследования, ты способен определить и другие рамки, другие аспекты исследования. Все существует по отдельности, обособленно, и никакого макрокосма на самом деле нет. Без границ нет и исследования – только хаос. И ты его разбираешь.)

Я думаю, что в этом эссе ты (скорее всего, многие другие тоже, но раз я влюблена в тебя, притворюсь, что ты такой один) был на волоске от очень важного открытия: как ввести политику в концептуальный экстаз Леви-Стросса, в экстатический нигилизм Бодрийяра, не становясь при этом старым брюзгой. Политика означает принятие того, что события происходят не без причины. За потоком событий стоит каузальность, и если мы будем упорно ее исследовать, мы ее поймем. Можно ли артикулировать политическое структурно, заряжено, вместо того чтобы скрести по сусекам, откапывая очередную скукотищу? Я думаю, разгадка в одновременности, в ощущении чуда: политическое может быть ПАРАЛЛЕЛЬНЫМ ИСТОЧНИКОМ ИНФОРМАЦИИ, и более того: политическая осознанность, понимание того, как все происходит, вполне может усилить наше ощущение настоящего, которое врывается в Сейчас. Я думаю о твоей цитате из Леви-Стросса – «вселенная информации, где снова воцаряются законы неприрученной мысли». Будто мгновенная передача информации может вернуть нас к хронологической, конечной, намеренной магии средневекового мира. «Средние века зиждятся на семи веках бурного восторга, простирающегося от ангелов небесных до навозных куч» (Хуго Балль). Поэтому когда ты вводишь политическую информацию в свои тексты, она не должна быть скована формулировками «и все же –», «но все-таки», словно политическое может быть чем-то окончательным, примиряющим. (Вспоминается твое эссе о постмодернистском ретрокэмпе в книге «Министерство страха».) Политическое следует вводить через «и, и». Затаив дыхание, удерживая это на плаву – каким количеством информации об одном предмете можно жонглировать двумя руками?

Ты так хорошо пишешь об искусстве.

Безусловно, я расхожусь с тобой в вопросе рамок. Ты утверждаешь, что рамки привносят цельность только за счет сдерживания и исключения. Но фокус в том, чтобы раскрыть ВСЁ внутри рамки. «Напряги мозги», – кричал, бывало, по громкой связи Ричард Форман в своих ранних пьесах. Ну или Вглядись.

* * *

Нью-Йорк

Вторник, 7 февраля 1995 года

Но волк, увы, чем кажется скромней,

тем он всегда лукавей и страшней[11].

ДД,

вчера ночью я проспала, наверное, минут двадцать, скрючившись в кресле самолета, когда меня разбудил очень красочный сон.

Я тусила с Лорой Пэддок, моей лучшей (и единственной на самом деле) подругой среди студентов «Арт-центра». Мы были у кого-то дома (у одного из студентов?); ужин в большой компании, и мы с Лорой собирались уйти пораньше, чтобы я могла пересечься с тобой. Я должна была позвонить тебе и подтвердить, что все в силе, и я позвонила с вечеринки, а ты вдруг все отменил, ничего не объясняя. Я повесила трубку и посреди заполненной двадцатилетними студентами-искусствоведами комнаты непроизвольно и громко всхлипнула. Никто не обратил на меня внимания, кроме Лоры, которая тут же все поняла, и я рухнула в ее объятия.

* * *

В субботу утром мы встретились с Лорой в Пасадене на кофе и сели во внутреннем дворе на бульваре Колорадо, представляя, что мы в Мексике или на Ибице. Мы продолжили начатую несколько месяцев назад беседу о мистицизме, любви, одержимости. Мы говорим о любви и желании не столько с позиции теории, сколько о том, как они представлены в наших любимых книгах и стихотворениях. Исследование как встреча Фан-клуба – только так.

Между нами есть негласное соглашение о том, что мы принимаем их (любовь, крайность, желание), и лучше всего у нас получается делиться опытом/взглядами, обмениваясь любимыми сентенциями и стихами. Именно Лора рассказала мне об этой пословице про скромность и коварство: «По-моему, это значит, – сказала она, глядя прямо на меня огромными льдисто-голубыми глазами, – что тот, кого ты больше всего любишь, наделен властью ранить тебя сильнее всего». И мы обе кивнули, слегка улыбаясь, понимая, о чем речь. Но так как мы ведем не девичьи, а студенческие разговоры, мы обе очень стараемся удерживать беседу в наполненной двусмысленными отсылками плоскости. Каждая встреча с Лорой похожа на вдыхание эфира; как дамы двора Хэйан, мы всегда учитываем «форму».

Когда я впервые познакомилась с Лорой Пэддок, я была поражена ее толстыми блокнотами, исчирканными цитатами, рисунками, мыслями. Ведь я тоже такие вела когда-то. А сейчас –

* * *

Турман, Нью-Йорк

9 февраля 1995 года

Весь вчерашний день в поезде и сегодня тоже я провела за чтением твоей последней книги «Министерство страха» – я взяла ее в библиотеке «Арт-центра». Просто поразительно, что книга вышла в 1988 году; хотя название заимствовано у Оруэлла, понадобилось еще четыре года, чтобы страх поставил нас на место. 1988-й стал годом, когда журнал о недвижимости и ресторанах «Севен Дэйз» захватил Нью-Йорк и перспектива жить в парке перестала казаться чем-то невозможным. На вечеринках Известных Художников пересказывали истории о бывших коллегах, замеченных за копанием в мусорных баках. Деньги переписали мифологию; жизни людей, которыми я восхищалась, теперь казались поучительными историями. Пол Тек умер от СПИДа в восемьдесят шестом, Дэвид Войнарович был при смерти, и еще гремела какая-то академическая херня о Теле, будто оно было чем-то отдельным. И среди всего этого ты написал самую прекрасную книгу о необходимости все разрушить.

«Биологическое, – писал ты (цитируя Эммануэля Левинаса), – за которым кроется идея неизбежности, выходит за пределы объекта духовной жизни. Оно становится ее сердцевиной. Таинственный зов крови… препятствует независимому свободному “я“ решать определенные проблемы. Поскольку „я” состоит именно из этих элементов. Наша сущность заключается теперь не в свободе, но в своего рода закованности. Быть по-настоящему верным самому себе – значит принимать эти неизбежные первоначальные оковы, уникальные для наших тел, и в первую очередь принимать эту закованность».

И затем в «Пришельцах и анорексии» ты писал о собственном телесном опыте легкой стадии анорексии – как анорексия рождается не из нарциссизма, зацикленности на своем теле, но из ощущения одинокости.

«Если ко мне не прикасаются, употреблять пищу становится невозможным. Интерсубъективность возникает в момент оргазма: когда все распадается. Если ко мне не прикасаются, моя кожа чувствует обратную сторону магнита. Только после секса, и то иногда, я могу немного поесть».

И что через признание одинокости своего тела можно выбраться вовне, стать Пришельцем, сбежать из предопределенного мира:

«Анорексия – это активное состояние. Сотворение телесной инволюции. Как отстранить себя от потока продовольствия и механического значения еды? Синхроничность настигает быстрее, чем луч света облетает вокруг Земли. Отдаленные воспоминания о еде: слоеный торт с клубникой, картофельное пюре…»

Пожалуй, лучшее, что я читала за последние годы.

* * *

Сейчас два часа дня, и когда я переписывала от руки эти строчки из твоей книги, я вздрогнула от ощущения близости с двадцатипятилетней собой. Будто я оказалась прямо там, в комнате на Восточной Одиннадцатой, все эти исписанные мною страницы: шариковой ручкой на смятой папиросной бумаге я писала мелким почерком о Джордж Элиот или о диаграммах молекулярного движения и притяжения, или об Ульрике Майнхоф и Мерло-Понти. Мне казалось, я создаю новый жанр, и это было тайной, потому что рассказать было попросту некому. Феноменология Одинокой Девушки. Впервые я жила совершенно одна, и все, кем я была раньше (журналисткой, новозеландкой, марксисткой), рушилось. И в какой-то момент все мои записи сплелись или были мною притянуты (торжество разума над идиотскими чувствами!) в «Отличное Действие / Отчаянное Действие» – мою первую настоящую пьесу.

Артерии руки и ладони, которые пишут, ведут прямо в сердце, размышляла я на прошлой неделе в Калифорнии, не понимая тогда, что письмо позволяет снова встретиться с призраком прошлой себя, словно можно каким-то образом воссоздать хотя бы оболочку себя пятнадцатилетней давности.

Когда я вчера доехала сюда, дом был завален снегом высотой в три фута. Трубы замерзли, поэтому я сру на улице и готовлю кофе из прокипяченного талого снега. Пока я писала все это, Том Клейфилд и его жена Рене привезли мне дров. Резкая смена кадров: зимнее пальто и перчатки, ледяное дыхание, мы бросаем бревна на землю. Внезапно настало Время Выживания В Великих Северных Лесах – неизбежная составляющая здешней жизни, ни хорошо, ни плохо, просто переносит тебя в другое место… Но даже несмотря на то, что эта зима – реальная, она не кажется и наполовину реальной в сравнении с этим… По крайней мере пока.

До того, как приехал бедняга Том Клейфилд (тридцать два года, потрепанное лицо, и оставшиеся зубы полностью сгнили), я собиралась написать тебе о Первом Лице. Разница между сейчас и пятнадцатью годами раньше состоит в том, что вряд ли тогда я была способна записывать хоть что-то от первого лица. Я должна была расшифровать саму себя, потому что, сколько бы я ни пыталась писать от первого лица, это то звучало фальшиво, то выносило на поверхность самые банальные, самые невротические стороны моей личности, от которых я так стремилась избавиться. Теперь я не могу перестать писать от первого лица, такое ощущение, будто это мой последний шанс в чем-то разобраться.

Сильвер продолжает обобществлять мой опыт с тобой. Он навешивает на него ярлыки, придуманные другими людьми, – Адюльтер в Академии, Джон Апдайк встречает Мариво… Факультетская Жена Набрасывается На Коллегу Мужа. То есть предполагается, что в женскости, в желании есть нечто по природе своей гротескное, аномальное. Но мой опыт с тобой – настоящий, и такое происходит впервые.

(Уместным ли будет сейчас сказать, как я постоянно теку с момента нашего телефонного разговора восемь дней назад? Во время разговоров, за письменным столом, в школе, в спортзале, в строительном магазине – эта часть меня плавится и раскрывается.)

Возвращаясь к Первому Лицу: я даже придумала художественную теорию о моей невозможности его использовать. О том, что я выбрала кино и театр – два вида искусства, полностью построенные на столкновении, достигающие смысла только за счет противоречий, – поскольку никак не могла поверить в цельность/превосходство Первого Лица (то есть себя самой). Что для создания повествования от Первого Лица должно быть четкое «я», или амплуа, и отказываясь верить в это, я сливалась с обрывочной реальностью настоящего. А теперь я думаю: ладно, пусть так, нет зафиксированного «я», но само «я» существует, и с помощью письма можно каким-то образом проследить его движение. Что, возможно, текст от Первого Лица так же фрагментарен, как и безличный коллаж, но более серьезен: сближает изменения и раздробленность, сводит все к точке, в которой ты действительно находишься.

Я не знаю, что буду делать с написанным, и я не знаю, что буду делать, если твои, Дик, личные обстоятельства помешают нам выйти на связь. Перед тем как начать писать, я на секунду представила сцену из будущего, когда через две недели я приеду к тебе: как на следующий день буду лежать одна в кровати в номере «Пирблоссом Бест Вестерн» с бутылкой скотча и двумя упаковками «Перкосета». Но когда меня посещают (редко) мысли о суициде, то это оттого, что я застряла, а сейчас я чувствую себя живее всех живых.

И все, чего я сейчас хочу, это чтобы ты по крайней мере прочел это и хоть чуть-чуть понял, что ты для меня сделал.

С любовью, Крис

Трасса 126

А потом все случилось практически точь-в-точь, как я себе представляла. Заранее продуманный свет и музыка, дымный поцелуй, постель. Слепящее солнце в дороге на следующее утро. Скотч в мотеле, «Перкосет». Но это всего лишь рассказ. Реальность – в деталях, и даже если ты можешь предсказать, что произойдет, невозможно предугадать, что ты почувствуешь.

Только спустя одиннадцать месяцев после нашего приезда я смогла написать тебе это письмо. Вот как оно начиналось:

«Пирблоссом Бест Вестерн»

24 февраля 1995 года

Дорогой Дик,

вчера днем я ехала в сторону озера Каситас, охваченная горем и яростью. Я еще не плакала, слезы только начали скапливаться в уголках глаз. Но меня, потрясенную, трясло так, что я не различала перед собой дорогу и не могла держаться в правом ряду…

* * *

Энн Роуэр говорит: «Когда пишешь в реальном времени, приходится сильно править». Наверное, она имеет в виду, что каждый раз, когда пытаешься написать правду, она меняется. Происходит что-то еще. Информации становится все больше.

Игл-Рок, Лос-Анджелес

17 января 1996 года

Дорогой Дик,

за три недели до нашей встречи я взошла на борт самолета «Сан Чартер Джет Вакейшн», летевшего в Канкун, на пути в Гватемалу, закутанная в несколько пледов, с ларингитом и температурой под тридцать девять. Во время посадки я плакала: плоский бетонный контур аэропорта проглядывал сквозь пелену слез. Всю осень я прожила в Крестлайне с Сильвером, моим мужем, по большому счету против своей воли. Я планировала провести сентябрь в Веллингтоне, работая над «Тяжестью и благодатью», а затем отправиться на фестивали в Роттердаме, Берлине и Франции. Но в августе Джен Биеринга, мое контактное лицо в Новой Зеландии, перестала брать трубку. Наконец в октябре она позвонила мне из какого-то аэропорта и сообщила, что проект накрылся. Инвесторы его разгромили. Крупнейшие европейские фестивали его разгромили. А я – в Крестлайне, в кармане ни гроша, где взять четырнадцать тысяч долларов для завершения фильма – непонятно. Мишель из «Файн Ката» в Окленде прислала факс: десять тысяч кадров в канадском монтажном листе проебаны. Может, писала она, будет проще выбросить пленку?

На протяжении трех недель я ревела так часто, что назрел феноменологический вопрос: когда уже можно перестать употреблять глагол «плакать» и вместо этого обозначать мгновения «не-плакания» знаками препинания в бесконечном потоке слез? Я полностью потеряла голос, глаза жутко опухли. Врач в больнице Крестлайна уставился на меня как на безумную, когда я попросила «лекарство для сна».

Я отправилась в Гватемалу, потому что услышала по NPR, как Дженнифер Харбери рассказывает о своей голодовке. Дженнифер Харбери, не так давно вступившая в брак с пленным лидером майянских повстанцев Эфраимом Бамакой, объявила: «Это мой последний шанс спасти его жизнь». Вряд ли в тот момент – три года спустя после исчезновения Бамаки и семнадцать дней с начала голодовки – Харбери, бывшая активисткой всю свою жизнь, верила, что Бамака еще жив. Но личная история, заинтересовавшая общественность, давала ей возможность высказываться против гватемальской армии на страницах журналов «Тайм» и «Пипл». «Странно в этом деле только одно, – рассказывала Харбери журналистам, – если бы вместо меня говорили гватемальцы, их бы убили. Их бы немедленно убили». Речь Харбери была быстрой, легкой и при этом невероятно содержательной. Ее доблестный здравый марксизм напомнил мне о мире женщин, который я так люблю, – мир коммунисток с их чайными розами и цепкими умами. Слушая ее тем ноябрьским днем в машине, я подумала, пусть лишь на мгновение, что, возможно, геноцид гватемальских индейцев (за десять лет в стране с населением в шесть миллионов пропали без вести и подвергались пыткам сто пятьдесят тысяч человек) был несправедливостью большего масштаба, нежели моя карьера в искусстве.

Я доехала на такси до автовокзала, куда туристы обычно не суют носа, и взяла билет в одну сторону до Четумаля. Трещало радио, воняло выхлопными газами. Мне понравились пружинистые оранжевые сиденья в автобусе, разбитые окна. Я представила, как этот автобус курсировал по Америке лет тридцать назад. Скажем, в Талсе или Цинциннати, еще до зонирования городов, когда на автобусах ездили не только изгои и когда люди на улицах и в барах пересекали границы разных жизненных путей и укладов. Секс и торговля, быстротечность и таинственность. Пассажиров в автобусе до Четумаля было чуть больше десятка, и все они казались работающими людьми. До обвала песо оставалось еще полтора месяца, и Мексика была похожа на нормальную страну, а не на спутник свободного мира. Когда двигатель наконец завелся, я уже не плакала. Из радиоприемника орала музыка. Свинец в груди рассосался, пока мы ехали на юг через деревни и города. Банановые деревья и пальмы, люди, просовывающие еду и деньги в окна каждый раз, когда мы въезжали в новый город. Было неважно, кто я такая. Кипарисы сдались под натиском бамбуковых рощ, как раз когда мощность солнца начала медленно снижаться.

В тот самый момент (9 ноября 1994 года) шел двадцать девятый день голодовки Дженнифер Харбери перед правительственными зданиями в Национальном парке Гватемала-Сити. Она спала, укрываясь пакетом для мусора, потому что ставить палатку было запрещено.

«Я обнаружила, что, когда начинает плыть перед глазами, – позже рассказывала она журналистке Джейн Слотер, – а после двадцати дней это случается каждые десять минут, нужно просто нагнуться вперед и перезавязать шнурки. Спустя какое-то время становится понятно, что ты потихоньку умираешь. Я не хотела ложиться. Они бы уволокли меня в больницу, привязали бы к кровати и поставили капельницу, поэтому я не хотела, чтобы кто-то решил, будто я потеряла сознание».

На тот момент гватемальская армия уже три года как объявила Бамаку «погибшим в ходе боевых действий». Но когда Харбери на основании закона вынудила провести эксгумацию, из его могилы извлекли тело другого мужчины. В 1992 году Кабреро Лопес, друг Бамаки, сбежавший из военной тюрьмы, сообщил, что он видел, как Бамаку пытают солдаты, прошедшие обучение на американской военной базе. Был ли шанс, что он все еще жив два года спустя?

На фотоснимке, сделанном перед самым началом голодовки, Дженнифер Харбери напоминала бюджетный вариант Хиллари Клинтон: правильные черты лица женщины из Новой Англии, белокурое взъерошенное каре, дешевое твидовое пальто, ясный, пытливый взгляд. Спустя четыре недели оголодавшая Дженнифер стала похожа, скорее, на Сэнди Деннис после пяти мартини в фильме «Кто боится Вирджинии Вулф?». С ее лица сошла решимость, и она держалась на чем-то, что было не под силу разглядеть за ее искренностью и смятением. Дженнифер Харбери была энтузиасткой с гарвардским дипломом юриста, разбившей лагерь из пакетов для мусора посреди парка в Гватемала-Сити. Прохожие поглядывали на нее с опаской и недоумением – диковинный зверек, как туземец в перформансе Коко Фуско «Неоткрытые америнды посещают…»[12] И все-таки Дженнифер не святая, потому что рассудок ни на секунду ее не оставил.

* * *

Я писала это письмо почти целый год, и так оно стало рассказом. Давай назовем его «Трасса 126». В четверг вечером я прилетела из Нью-Йорка в Лос-Анджелес. Я ехала к тебе домой, пусть без приглашения, но по крайней мере с твоего согласия. «Я не свечусь от радости, не чувствую себя потрясающе, мне не кажется, что я способна свернуть горы, – написала я где-то над Канзасом. – Я устала, растрепана, в голове туман. Но будь что будет. По другую сторону сна я смогу почувствовать себя по-другому». А потом я отключилась, но чувствовать себя иначе не стала.

Я впервые встречусь с тобой наедине. Одиннадцать недель назад я влюбилась в тебя и начала писать письма, которые становятся – чем? Я не рассказала тебе, как три недели назад ушла от мужа и в одиночку переехала на север штата Нью-Йорк. Но два дня назад я отправила экспресс-почтой манифест «Все письма – это письма о любви», который я адресовала тебе, я пишу в нем о заснеженном лесе, женском искусстве и поиске Первого Лица, поэтому я думала, ты уже знал. Ты не прочел его. Если бы ты прочел, говорил ты мне позднее, возможно, ты был бы менее жесток. Ты рок-н-ролльщик из Мидлендс. С чего я взяла, что тебе будут интересны эти темы?

Моя любовь к тебе была совершенно безосновательна, как ты сам подметил тем январским вечером в присутствии моего мужа. Пожалуй, это был единственный раз, когда ты рискнул высказаться, забыв о своем сексуальном таинственном безмолвии, том самом, что заставляло меня писать еще и еще. Но что именно значит «безосновательна»? Моя любовь к тебе основывалась на единственной встрече в декабре, которую ты в конце концов описал в раздраженном письме моему мужу как «теплую, но не то чтобы особенно душевную или выдающуюся». И тем не менее та встреча сподвигла меня написать больше слов, чем было номеров на том монтажном листе: двести пятьдесят страниц, и конца пока не видно. Что в свою очередь привело к аренде машины, к этой дождливой поездке по Трассе 126, к этому плану приехать к тебе домой.

Ты сказал, что в тот период своей жизни проводил эксперимент – никогда не говорить «нет».

Я сошла с самолета в семь, опьяненная теплым воздухом, пальмами и серотонином из-за джетлага, взяла в прокат машину и двинулась на север по Четыреста пятой. Конечно, я нервничала: это было словно следовать сценарию, который уже давно написан, и только концовка держится в секрете. Но я нервничала не как взволнованная школьница. Я нервничала, как это случается в темноте от ужаса. Еще и вырядилась ужасно. Слежу за дорогой, курю и переключаю радиостанции. На мне черные джинсы «Гесс», черные ботинки, переливающаяся серая рубашка, укороченная кожаная куртка, которую я купила во Франции. Я так и собиралась одеться, но сейчас этот наряд заставляет меня чувствовать себя тощей и немолодой.

Одиннадцать недель назад я следовала за твоей роскошной машиной по Пятой трассе в северном направлении навстречу этому «теплому, но не то чтобы особенно душевному или выдающемуся» вечеру у тебя дома с тобой и моим мужем. И в тот момент все казалось иным: дивным, пылким. Мы все сильно опьянели, и еще эти странные совпадения. В твоей гостиной стояло всего три книги. И одной из них оказалась «Тяжесть и благодать» – название моего фильма. На мне была подвеска в виде змеи, которую я купила в Эхо-Парке; ты рассказал, как на заднем дворе твоего дома снимали какое-то видео и вдруг, откуда ни возьмись, появилась змея. Весь вечер я разыгрывала роль Академической Жены, помогая вам с Сильвером жонглировать идеями, и потом ты упомянул книгу Дэвида Рэттрэя, и это было дико странно. Потому что весь вечер я ощущала присутствие его призрака возле меня, а ведь прошло уже два года, как Дэвида не стало. Ты посмотрел на меня и произнес: «Ты кажешься другой, чем когда мы виделись в прошлый раз. Будто ты готова открыться». Что я и сделала.

Тем вечером сильнее всего меня тронуло то, как легко ты признал свое одиночество. Это было так смело. Будто ты смирился с этим, как с ценой, которую ты заплатил за избавление от всего хлама в твоей жизни. Ты рассказал нам, что почти каждый вечер проводишь один – пьешь, размышляешь, слушаешь кассеты. Если ты уже решился на что-то, то страх перестает иметь значение. Ты был величайшим Ковбоем. А Сильвер и я, с нашей дешевой брехней из мира искусства, с нашими проектами, навыками общения, – мы были Жидами. Благодаря тебе я была готова отказаться от хитрости и напыщенности, освоенных мною за пятнадцать лет в Нью-Йорке. Я обабела. А ты был красив. Да выжжет все это пустыня.

И вот я снова еду к тебе в гости, одна, по Трассе 126, но что-то не сходится. Я не могу выкарабкаться за пределы своего тела, этого простецкого лица, худобы и озабоченности, втиснутых в эту взятую напрокат машину. Училка в кричащей одежде. Джинсы жмут. Хочется писать. Мне становится понятно, что максимально отдаленный участок синхронии – это страх и ужас.

* * *

Уже почти стемнело, когда автобус въехал в Четумаль. Вечер пятницы в этом городке, состоящем из пяти кварталов магазинов бытовой техники, посвящен шоппингу. Город построили для того, чтобы белизцы и гватемальцы (те, что зарабатывали слишком мало, чтобы отовариваться в Далласе или Майами) все-таки могли купить себе телевизоры в магазинах беспошлинной торговли. Положительные последствия гражданской войны? Я поймала такси до посольства Гватемалы, но оно было закрыто. Как и полагается, на окраине Четумаля расположилось огромное новое стеклянно-металлическое здание Музея культуры майя, в котором едва ли было на что посмотреть. Днем в автобусе я читала автобиографию лидера гватемальских повстанцев Ригоберты Менчу и думала о Джейн Боулз. Два разных вида неприкаянности, тревожности. Потом я заехала в отель, двадцать долларов за ночь.

На следующее утро я проснулась пораньше, чтобы прогуляться по Четумалю. Согласно карте, город находился на побережье. Автобус в Гватемалу отправлялся во второй половине дня. Я села на городской автобус, и время потекло медленнее. Пригородный Четумаль напоминал Мар-Виста – оштукатуренные бунгало и крошечные дворики, – разве что нигде не было автобусных остановок, водитель тормозил по взмаху руки. Спустя час и одиннадцать километров бунгало мелькали все реже и вдруг из-за поворота вынырнула бухта. Навевающее сон однообразие обернулось ослепительной голубизной воды, все частички воздуха стали сверкающей рамой. Побережье было заросшим. Я вышла из автобуса и пошла по заросшей тропинке в сторону прибрежного кафе в самом конце округлого полуострова, но кафе оказалось закрыто. Я охнула, увидев привязанную к столбу обезьяну. В итоге ко мне вышел мужчина и на английском рассказал, как, заработав денег в ремонтной мастерской в Америке, он купил кафе, этот кусок берега и обезьяну тоже. Обезьяна, казалось, не возражала. Я наблюдала, как она, сидя на корточках, выводит круги на земле. Ее пыльный мех был заляпан золой. Десять идеальных пальцев рук, сморщенные пальчики на ногах.

* * *

Дженнифер Харбери было тридцать девять лет, когда она встретила Эфраима Бамаку в тренировочном лагере повстанцев в гватемальских высокогорных джунглях. До этого момента ее жизнь состояла из одной выжженной, пыльной дороги. Из Балтимора в Корнелл. Из Корнелла в Северную Африку, а затем в Афганистан; с рюкзаком за плечами скитаясь по дальним уголкам этих стран без четкого плана. Она встречала палестинцев в изгнании. Она насмотрелась на нищету и задалась вопросом: кто-то непременно должен голодать, чтобы мы вели привычный образ жизни? Этот вопрос из разряда тех, что могут свести с ума. Он-то и привел Дженнифер на юридический факультет Гарварда во времена, когда быть феминисткой значило отказаться от жизни созависимой распиздяйки. Многие женщины самоутверждались с помощью карьеры в корпоративном праве. Но Дженнифер-плохая-феминистка устроилась в адвокатскую контору в Восточном Техасе, чтобы отстаивать права иммигрантов. Многие из ее клиентов были гватемальскими майя, которым грозила депортация. Люди из иного временного измерения – они терпеливо сидели на пластиковых стульях, излучая мощное и чудное обаяние. Дженнифер захотела узнать больше. В отличие, наверное, от ее коллег или от техасского адвоката, за которого она только-только вышла замуж, «люди майя умели жить в сплоченной коммуне. Они были очень скромны, очень милы и великодушны». Она едет в командировку в Гватемалу, чтобы обосновать прошение о предоставлении убежища для мелких крестьян, которых во время войны обворовало государство. В Гватемала-Сити Дженнифер знакомится с членами подполья и становится участницей движения. В 1989 году она пожинает плоды двадцатилетней блистательной карьеры активистки во время президентств Буша и Рейгана: видавший виды пикап, дешевая квартирка, счета за которую оплачиваются с одолженных или подаренных друзьями денег, договор с безвестным издательством в Мэне на книгу устной истории, записанную со слов гватемальских активистов и крестьян. Поскольку Дженнифер – девчонка, анализируя ее жизнь, мы не можем не измерять ту пропасть, которая простирается между ее великими целями и ее унылыми, путаными буднями. Даже в хвалебной статье «Нью-Йорк Таймс» ее называют «чудаковатой». «На самом деле, – рассказывает давняя школьная подруга Дженнифер через неделю после того, как Тед Тёрнер купил права на историю ее жизни, – она была непробиваемой».

* * *

История Трассы 126 напоминает тайную историю Южной Калифорнии. Дорога идет на восток в округ Вентура из Валенсии, бывшего индейского кладбища. В сороковые годы Вал-Верде и Стивенсонс-Ранч были курортами для чернокожего населения с доходом выше среднего. До того, как в восьмидесятых здесь построили закрытый микрорайон «северного» Лос-Анджелеса, в пустыню около Валенсии часто выбрасывали трупы. Эти события легли в основу фильма ужасов «Полтергейст». И конечно, Валенсия – это также местоположение Калифорнийского института искусства и анимации, КэлАртс, который спонсирует Дисней. «Улыбнись – и в Валенсии окажись!» – гласит рекламный щит со счастливым львом в центре города. Местные зовут Трассу 126 «Кровавой аллеей» из-за пугающе высокой статистики автомобильных аварий с летальным исходом.

Ландшафт и земельные угодья размываются по мере движения на восток от апельсиновых рощ к луковым полям, цветочным фермам. Сразу понятно, кто на них пашет: вдоль трассы стоят маленькие стенды с овощами и фруктами, они принадлежат чиканос во втором поколении, которые следуют за американской мечтой; нелегалы из Мексики и Центральной Америки все так же трудятся на полях по шесть-семь дней в неделю. Они снимают лачуги, отапливаемые газовыми горелками. Пару лет назад была обнаружена сеть виртуальной работорговли с центром в Камарильо. Тени из плантационного детства Ригоберты Менчу скользят вдоль гватемальского побережья: отчаявшихся людей сгоняют с деревень, перевозят их в переполненных, душных кузовах грузовиков, к тому же стоя – и это всего лишь прелюдия к тем кошмарам, которые их ожидают. Южный Дахау.

Трасса 126 – это дорога в Вентуру, по которой дальнобойщики объезжают станцию взвешивания на Сто первом шоссе. Удачное место для покупки спидов. Дорога за Филлмором, ведущая к тому, что когда-то было Национальным заповедником кондоров, теперь стала местом нелегальных уличных гонок. Когда популяция кондоров уменьшилась до трех особей, их отловили и перевезли. Художница Нэнси Бартон вспоминает о проекте, который в 1982 году воплотила в жизнь Нэна Бордер: она отыскала места преступлений на Трассе 126, где были убиты восемь автостопщиц и проституток, и установила таблички рядом с их неглубокими могилами.

* * *

В 1972 году художница Мириам Шапиро открыла в Калифорнийском институте искусств программу «Феминистское искусство». По большому счету ей это удалось, потому что президентом института был ее муж. Но КэлАртс все равно существовал по законам джефферсонианской демократии, так что Шапиро еще полгода играла в Шахерезаду: приглашала каждого главу отделения мужского пола на персональный ужин, клянчила и очаровывала, и заручалась их поддержкой.

Художницы программы хотели, как рассказывает Фейт Уайлдинг, «заявить о своей сексуальности иными, более решительными способами…». «“Пизда” означала для нас пробуждение осознанности по отношению к нашим телам… [Мы создавали] картины и инсталляции из кровоточащих щелей, дырок и впадин…». Программа продержалась год. «Наше искусство… с помощью которого мы противостояли формалистским стандартам, – продолжает Уайлдинг, – подвергалось в институте испепеляющей критике».

Той весной все на курсе Джуди Чикаго работали над совместным двадцатичетырехчасовым перформансом под названием «Трасса 126». Куратор Мойра Рот вспоминает: «Группа придумала последовательность событий для одного дня на трассе. День начинался с “Реновации машин”[13] Сьюзен Лэйси, когда группа украшала брошенную машину… и заканчивался следующей сценой: женщины стояли на пляже и наблюдали, как Нэнси Юдельман, замотанная в несколько метров легчайшего шелка, медленно удаляется в море, пока, по-видимому, не тонет…». Есть великолепный фотоснимок машины, который сделала Фейт Уайлдинг, – выкрашенный в розовый тарантас прибило к пустынным камням. Кузов открыт нараспашку, и внутри все закрашено пиздокровавым красным цветом. Пряди пустынной травы свисают из-под крышки капота, словно растрепанные волосы Рапунцель. Согласно «Антологии перформансов – справочнику десятилетия калифорнийского искусства»[14], это замечательное событие не было упомянуто ни в одном критическом обзоре тех годов, хотя библиографии работ Балдессари, Бардена, Терри Фокса, которые относятся к тому же периоду, занимают несколько страниц. Дорогой Дик, вот интересно, почему в семидесятые годы каждую работу, повествующую о жизненном опыте женщины, характеризовали только как «коллективную» или «феминистскую»? Цюрихские дадаисты тоже работали вместе, но они считались гениями и у них были имена.

* * *

Когда я свернула с Трассы 126 на дорогу, ведущую к Долине Антилоп, мне и правда было очень нужно в туалет. Ты ждал меня к восьми, на часах уже было пять минут девятого, и необходимость «пописать» неожиданно стала большой проблемой. Я не хотела с порога бежать в туалет – ужасная бестактность, предательский признак женской нервозности. Но учитывая все, что я знала о Трассе 126, ссать на улице я побаивалась. Каждые двадцать секунд отсвечивали фары от проносящихся мимо автомобилей: громилы-реднеки, копы, озлобленные рабочие-мигранты? Я съехала с трассы перед поворотом на Долину Антилоп, выключила фары, остановила машину. Снаружи трава была влажной после дождя. Это Маркс или Витгенштейн писал, что «в каждом вопросе, в каждой проблеме через отрицание заложено зерно ответа или решения»? В машине нашелся недопитый пластиковый стакан с кофе. Я опустила оконное стекло, вылила остатки, приспустила джинсы до колен и пописала в стаканчик. Он заполнился раньше, чем опустошился мой мочевой пузырь, но, черт возьми, остальное я смогу удержать. Трясущимися руками я опорожнила переполненный мочой стакан на траву.

Однако вещественные доказательства оставались – несколько больших капель повисли на пластиковом стакане. Что если останется запах? Мусорить я боялась. Дорогой Дик, иногда правильного ответа попросту нет. Я смяла стаканчик, закинула его под заднее сиденье и вытерла руки. К этому моменту мои нервы окончательно сдали.

* * *

После полуночи наш автобус наконец пересек границу с Гватемалой. Прожекторы, сторожка конвоя, баррикады, начало стокилометровой немощеной разбитой дороги сразу после закончившейся национальной белизской трассы. Нас разделили на группы по национальностям и допрашивали, пока солдаты досматривали сумки в автобусе. Пограничник – учтивый метис средних лет с длинными усами, закрученными вверх, – досконально изучал мой паспорт. Погруженный в свои мысли, он притворялся, что не узнает меня на фотографии. Наконец он улыбнулся и произнес: «Добро пожаловать в Гватемалу, Кристина». Когда я вернулась в автобус, книги Ригоберты Менчу там не оказалось.

* * *

Сотни маленьких рождественских гирлянд висели на кактусах перед твоим домом. Ты сидел у панорамного окна в гостиной: погруженный в свои мысли, ты то ли проверял студенческие работы, то ли просто притворялся. Ты поднялся, и, здороваясь в дверях, мы коротко чмокнулись. В прошлый раз, когда я была у тебя на ужине в январе, ты поцеловал меня в щеку, когда мой муж, Мик, Рейчел и двое мужчин из Гетти были в двух метрах от нас. Тот поцелуй излучал такую мощь, что я запнулась, проходя через дверь.

Тем январским вечером, когда все гости разошлись и мы втроем пили водку, Сильвер и я признались в двенадцати годах верности друг другу. Внезапно этот концепт показался таким ребяческим и абсурдным, что мы прыснули от смеха. «Да и вообще, – сказал Сильвер, – что значит верность?» В этот вечер пластинка Some Girls с девицами в остроконечных бюстгальтерах на обложке все так же стояла на виду. Я провела одиннадцать месяцев, пытаясь разгадать, было ли это случайностью или продуманным действием, и в итоге согласилась с Кьеркегором, что означаемое всегда просвечивает через призму ироничного означающего.

Но сегодня ты ждал меня в одиночестве. Я окинула взглядом гостиную и не нашла пластинку Some Girls. Это ты так отвечал на мое второе письмо, в котором я ставила под сомнение твой вкус?

Поцеловав, ты предложил мне сесть в гостиной. Мы сразу же начали пить вино. Еще не допив первый бокал, я рассказала тебе, что ушла от мужа.

«Хммм, – произнес ты участливо, – я мог бы и догадаться».

А потом я захотела, чтобы ты понял почему. «Взять хотя бы вчерашний вечер, – начала я. – Я встретилась с Сильвером в Нью-Йорке на ужине с сотрудниками французского отделения. Режис Дебре, ради которого все собрались, так и не объявился, и все были какие-то зажатые, напряженные. Я скучала, витая мыслями где-то в другом месте, но Сильвер думал, что я страдала из-за языковой неполноценности. Он взял мою руку и на английском обратился к Тому Бишопу, специалисту по Беккету: “Крис – заядлая читательница”. Ну вы СЕРЬЕЗНО? Разве Дэнис Холлиер говорит такое о Розалинде Краусс? Может, у меня нет репутации или карьеры, но я уже слишком стара, чтобы быть девочкой-фанаткой академического кружка».

Ты отозвался сочувственно: «Что ж, похоже, теперь игра закончилась».

Как мне дать тебе понять, что письма были самым настоящим из всего, что я когда-либо делала? Называя их игрой, ты отрицаешь наличие моих чувств. Даже если эта любовь к тебе никогда не будет взаимной, мне все равно хотелось признания. И я разразилась тирадой о Гватемале. Женственное соблазнение казалось мне порченым, к тому же я так просто не умела. Я знала только один способ достучаться до тебя, помимо ебли, – обмен идеями и словами.

Поэтому я попыталась легитимировать «игру», делясь своими мыслями о кейс-стадиз. В качестве модели я использовала забастовку на заводе «Кока-Колы» в Гватемале из книги Генри Франдта.

«Разве ты не видишь? – сказала я. – Это скорее проект, нежели игра. Каждое слово в моих письмах тебе – правда. Но в то же время я начала смотреть на них как на возможность наконец узнать что-то о любовных отношениях, о наваждении. Потому что ты напомнил мне о стольких людях, которых я любила еще в Новой Зеландии. Тебе не кажется, что можно что-то делать и одновременно это изучать? Если бы у проекта было название, то оно звучало бы так: “Я люблю Дика: кейс-стади”».

«Мм», – ответил ты не слишко воодушевленно.

«Смотри, – продолжила я, – эта идея зародилась, когда я вернулась из Гватемалы и прочла книгу Франдта. Он социолог, и его специализация – сельскохозяйственный бизнес в странах третьего мира. Франдт – структуралист и марксист, вместо того чтобы распинаться об империализме и несправедливости, он хочет найти причины. И причины не глобальны. Поэтому Франдт изучил все детали забастовок на заводе “Кока-Кола” в Гватемале в семидесятых – восьмидесятых годах. Он все записал на аудио. Большое можно понять только через малое. Похоже на американскую литературу от первого лица».

Ты слушал меня, твой взгляд блуждал между мной и бокалом вина на столе. Я видела, как то, что я говорю, таинственно и неоднозначно отражается на твоем лице… любопытство чередовалось с недоверием. Твое лицо напомнило мне лица адвокатов в стриптиз-барах, когда я, с широко разведенными ногами, рассказывала им буддийские сказки. Какой-то странный эпизод. Их это забавляло? Они обдумывали, на какую жестокость были способны? Ты слегка щурился, твои пальцы обвивали бокал. Все это придавало мне смелости продолжать.

(Дорогой Дик, я всегда думала, что мы оба стали мыслить политически по одной и той же причине. Без конца читали и так отчаянно хотели чего-то иного, что желали этого всему миру. Боже, я такая неисправимая оптимистка. Очень может быть, что энтузиазм – единственное, что я могу тебе предложить.)

«Чем специфичнее информация, тем вероятнее, что она станет парадигмой». Забастовка на «Кока-Коле» – парадигма отношений между мультинациональной франшизой и правительством принимающей страны. А так как Гватемала очень маленькая и все факты ее истории можно изучить, она становится парадигмой для многих стран третьего мира. Если мы можем понять, что произошло там, мы можем понять вообще все. Не кажется ли тебе, что самый важный вопрос звучит так: «Откуда берется зло?»

«На пике забастовки на “Кока-Коле” в 1982 году армия убила всех зачинщиков и их семьи. Адвокатов они тоже убили – и гватемальцев, и американцев. Упустили только одну женщину по имени Марта Торрес; они нашли ее несовершеннолетнюю дочь, выкрали ее и потом ослепили».

Приходило ли мне в голову, что пытки не самая сексуальная тема для разговора на нашем первом, нашем единственном свидании? Нет, ни разу. «Разве ты не видишь? Пересказывая каждый телефонный разговор, письмо, записку, каждую встречу, проведенную в период забастовок, Франдт обращает внимание на то, насколько будничным становится террор. Если бы Мэри Флеминг не продала свою франшизу “Кока-Колы” Джону Троттеру, ультраправому дружку Буша, забастовка могла и не произойти. Все события, связанные с ужасами геноцида, могут быть до тошноты похожими, но появляются они из единичного».

У меня все никак не получалось объяснить, какое отношение геноцид в Гватемале имел к ста восьмидесяти страницам любовных писем, которые я написала вместе с мужем, а затем вручила тебе то ли как бомбу замедленного действия, то ли как помойное ведро, то ли как рукопись. Но у меня получится, обязательно получится. Мне казалось, мы смотрели друг на друга с разных концов очень темного и пугающего котлована. Истина и препятствия. Истина и секс. Я говорила, ты слушал. Ты был свидетелем того, как я превращалась в безумную зануду – над такими издевался ты сам и все твое поколение. Но разве быть свидетелем не предполагает соучастия? «Ты слишком много думаешь», – вот что вы обычно говорите, когда ваше любопытство иссякает.

«Отныне я хочу, чтобы все происходящее со мной принадлежало мне, – сказала я. – Ведь если тут, в Америке, наши собственные жизни – единственный материал, с которым мы можем работать, не стоит ли нам заниматься именно кейс-стадиз?»

О ЕГИПЕТ, Я ОМЫВАЮ СВОИ ВОЛОСЫ, ЧТОБЫ ПОЗНАТЬ ТЕБЯ, и к этому моменту мы ужинали. Лингуине с покупным соусом и салат. Мне не лез и кусок в горло. «Ничего страшного, – сказал ты. – Только меня за собой не тащи».

* * *

«Он схватил меня за плечи и начал трясти». Так Дженнифер Харбери описывает свою первую встречу с Эфраимом Бамакой.

Дженнифер брала интервью у борцов повстанческого движения в военной зоне Тахумулько в 1990 году. Она казалась себе такой бледной и огромной. «По сравнению с остальными я высоченная – метр шестьдесят. Гигантша». Бамака – крестьянин майя, получивший образование в армии повстанцев. К своим тридцати пяти он был человеком с дурной славой и предводителем. Ее удивила встреча с ним. «Он был похож на олененка, что ли, – вспоминала она. – Такой тихий, скрытный. Он никогда не отдавал приказов, но все каким-то образом исполнялось». А когда она брала у него интервью для своей книги устной истории (самый обезличивающий левацкий жанр), он переадресовывал вопросы ей и слушал.

Они влюбились друг в друга. Когда Дженнифер уехала из Тахумулько, Бамака пообещал не писать. «Воображаемых отношений не существует». Но он писал: записки, тайно провезенные из горных районов в убежища, отправленные из Мексики. Через год они встретились снова и поженились. «Такую Дженнифер я не знала, – рассказывала “Нью-Йорк Таймс” ее другая университетская подруга. – Она выглядела такой счастливой».

* * *

Потом, после ужина, ты откинулся в кресле, обездвижил меня взглядом и спросил: «Чего ты хочешь?» Прямой вопрос, приправленный долей иронии. Твой рот был перекошен, искривлен ухмылкой, словно ты уже знал ответ. «На что ты рассчитывала, когда ехала сюда?»

Я сама зашла так далеко, я была готова к любым испытаниям. И я произнесла вслух очевидное: «Я хочу провести ночь с тобой». Ты продолжал пристально и вопросительно смотреть на меня, ожидая большего. (Хотя за последние двенадцать лет я не спала ни с кем, кроме мужа, я не могла припомнить, чтобы переговоры по поводу секса были настолько унизительно однозначными. Но может, оно и к лучшему? Резкий монтажный переход от неявного к буквальному?) В конце концов я сказала: «Я хочу переспать с тобой». И добавила: «Я хочу, чтобы мы занялись сексом».

Ты спросил меня: «Почему?»

(Психиатр Г. Ф. Сирлс в «Происхождении шизофрении» перечисляет шесть способов, как свести собеседника с ума. Способ Номер Четыре: управляй ходом беседы, затем резко смени ее режим.)

Той ночью, когда мы с Сильвером остались у тебя, я видела яркие сны о том, как мы по-разному занимаемся сексом. Мы с Сильвером спали на раскладном диване, и мне снилось, что я незаметно прокралась к тебе в спальню за стеной. Меня поразило, каким спланированным и обдуманным был наш секс. Сон разделился на две отдельные сцены. В Первой Сцене мы на твоей кровати, голые – показанные с фронтально-горизонтального ракурса, как египетские иероглифы. Я на корточках, спина и шея изогнуты, чтобы я могла дотянуться до твоего члена. Пряди моих волос слегка касаются твоих паха и бедер. Это был самый утонченный, психонаучный минет. Во Второй Сцене перспектива меняется на вертикальную. Я сверху, ты плашмя, запрокинул голову, двигаюсь на твоем члене вверх и вниз, каждый раз что-то новое, наше тяжелое дыхание не совпадает.

«Чего ты хочешь?» – спросил ты снова. «Я хочу с тобой переспать». Две недели назад я написала тебе записку: «Мысль о встрече с тобой наедине видится мне абсолютным счастьем и удовольствием». По телефону я спросила, что ты думаешь, и ты ответил: «Я не скажу “нет”», но все причины, предпосылки, все желания разложились на тысячи оттенков, будто солнечный свет сквозь психоделическую призму, и ухнули об пол с глухим звуком, когда ты задал мне вопрос: «Почему?»

Я ответила: «Мне кажется, мы хорошо проведем время».

«Мы были влюблены друг в друга», – рассказывала Дженнифер Харбери «Нью-Йорк Таймс» о своей жизни с Эфраимом Бамакой.

«Мы почти никогда не ссорились –»

* * *

И тут ты сказал: «Но ведь ты совсем меня не знаешь».

* * *

Трасса 126 в западном направлении идет вдоль подножия гор Сан-Падре. На подъезде к Долине Антилоп, ландшафт меняется: округлые покатые холмы становятся более скалистыми, более библейскими. Ночью (третьего декабря), когда мы с Сильвером остались у тебя, потому что (как ты написал ему позже в письме), «если верить прогнозу погоды, вы могли и не доехать до Сан-Бернардино», мы были поражены местностью, в которой ты жил. Экзистенциальная мечта, дзен-метафора всего, что ты поведал о себе… живу «совсем один», снова и снова повторял ты, там, где кончается дорога, на краю города, напротив кладбища. На дорожном знаке перед твоим домом значилось «Тупик». И весь вечер, пока мы трое пьянели все сильнее, ты снова и снова находил способы завести разговор о себе, снова и снова пытался показать, что одиночество – прямая дорога ко всей печали мира. Если обольщение – это стакан виски, то несчастье – бухло.

Ты сказал: «Просто хорошо провести время не получится. Все всегда заканчивается слезами и разочарованием». Когда я продолжила и дальше нести чушь о слепой любви и наваждении, ты заметил: «Все не так просто». Мы поменялись ролями. Я была Ковбоем, ты Жидом. Но я не сдавалась.

«Ну почему все не может быть просто круто?» – сказала я, глядя в окно. Все становилось похожим на сон, вязким, метафизическим. Время тянулось. «Ну хорошо, – сказал ты. – Наркотики есть?»

К этому я была готова. С собой у меня был жидкий опиум, две марки кислоты, тридцать таблеток «Перкосета» и пакетик убийственной травы. «Расслабься, у тебя свидание», – сказала Энн Роуэр, отсчитывая бирманские соцветия мне в подарок. Все развивалось совсем не так, как мы с ней думали. Но я скрутила косяк и мы затянулись в честь Энн.

Пластинка кончилась, и ты поднялся, чтобы поставить кофе. На кухне мы неуклюже стояли рядом друг с другом, случайно-нарочно соприкасаясь ладонями, но это было настолько неловко и неповоротливо, что мы прекратили. Потом мы поговорили еще немного о пустыне, о книгах и фильмах. В конце концов я сказала: «Слушай, уже поздно. Ты чем хочешь заняться?»

«Я джентльмен, – ответил ты с напускной скромностью. – Меньше всего я хочу показаться негостеприимным. Если тебе кажется, что ты не в состоянии вести машину…»

«Дело не в этом», – сказала я резко.

«Ах вот оно что… Хочешь остаться на ночь? Я не скажу “нет”».

Да сколько можно! Нравы так сильно изменились, пока я была замужем?

«Ты хочешь, чтобы мы занялись сексом или нет?»

Ты сказал: «Меня не смущает такая идея».

Подобная нейтральность не добавляла эротичности. Я попросила тебя проявить чуть больше энтузиазма, но ты сказал, что не можешь. Я нанесла еще один удар в том же духе: «Слушай, если тебе это не по душе, по-джентльменски будет сказать об этом, и я уйду».

«Меня… не смущает… такая идея».

Что ж. Мы два электрона, нарезающие круги по замкнутой схеме. Тупик. Huis clos. Я думала и мечтала о тебе каждый день с декабря. Любовь к тебе позволила мне признать провал моего фильма, моего брака, моих амбиций. Трасса 126, шоссе на Дамаск. Как Святой Павел и Будда, которые пережили свои великие преобразования в сорок лет, я Переродилась в Дике. А тебе какой от этого прок?

Вот как я понимаю правила.

Если ты хочешь чего-то очень сильно, можно добиваться этого до тех пор, пока тебе не скажут «нет».

Ты же говорил: «Я не скажу “нет”».

Поэтому, когда ты встал, чтобы сменить пластинку, я наклонилась и начала расшнуровывать ботинок. И тут все переменилось. Комната замерла.

Ты вернулся, сел на пол и снял с меня ботинки. Я потянулась к тебе, и мы стали танцевать под музыку. Ты подхватил меня – и вот мы стоим посреди гостиной, мои ноги обхватывают твою талию. Ты говоришь мне: «Ты такая легкая», – и теперь мы раскачиваемся, слегка соприкасаясь волосами и лицами. Кто же поцелует первым? И мы целуемся…

Как можно использовать многоточия:

• …затемнение кадра после десяти секунд поцелуя в фильме, отцензурированного согласно Кодексу Хейса;

• …Селин отделяет фразы в «Путешествии на край ночи», чтобы вырвать метафоры из языка. Многоточия дырявят страницы, как пули. Автоматический язык как оружие, тотальная война. Если койот – последнее выжившее животное, то ненависть – последнее чувство на земле.

Ты опустил меня и указал на спальню. Тут зазвучала пластинка Боба Дилана Pat Garrett & Billy the Kid. В самую точку. Сколько раз каждый из нас занимался сексом под эту пластинку? Шесть или семь песен бренчания банджо и подвывания и кульминация на двадцать пятой минуте (в среднем по стране, согласно данным института Кинси) на Knockin’ on Heaven’s Door. Гетеросексуальный гимн.

И вот ты лежишь на кровати, голова – на подушке, мы начинаем раздеваться. Возле кровати горит синяя лампа. На мне до сих пор черные джинсы «Гесс» и лифчик. Я смотрю, как ты мнешь мою грудь, мы оба смотрим, как мои соски твердеют. Потом ты проводишь одним пальцем по моей пизде, внутрь не проникаешь. Там очень мокро, Любопытная Штука, и я снова думаю об акте свидетельствования и кьеркегоровском отстранении… Секс с тобой так феноменально… сексуален, к тому же я ни с кем не занималась сексом почти два года. И я боюсь говорить, и хочу сесть на тебя, а потом слова вылетают, как случается иногда.

«Я хочу быть твоей собачкой».

Ты ведешь себя так, будто и правда не расслышал, и я повторяю еще раз: «Можно я буду твоей маленькой собачкой?»

«Хорошо, – отвечаешь ты. – Иди сюда».

Ты гладишь меня, маленького пекинеса, а потом мои руки обхватывают тебя за плечи. Мои волосы повсюду.

«Если ты хочешь быть моей собачкой, ты должна меня слушаться. Не шевелись, – продолжаешь ты. – Сиди очень смирно».

Я киваю и скулю, а потом твой член, который до этого момента был очень спокоен, подскакивает, подкожные волны пульсируют под моими пальцами. Из меня вырывается звук. Ты кладешь пальцы на мои губы.

«Тише, собачка. Ты должна сидеть смирно. Место».

Я слушаюсь, и так продолжается, наверное, несколько часов. Мы занимаемся сексом до тех пор, пока каждый вдох не ощущается, как трах. Я беспокойно сплю в твоей бирюзовой спальне.

Я просыпаюсь где-то в шесть, и ты еще спишь.

Из-за дождя трава за окном кажется особенно зеленой. Я выбираю книгу и устраиваюсь на диване в гостиной. Меня пугает утро после, я не хочу, чтобы мое присутствие было слишком назойливым или к чему-то обязывающим. Но совсем скоро ты выглядываешь из-за двери.

«Что ты там делаешь?»

«Лежу».

«Приходи лежать сюда».

Суетливый, сбивчивый утренний секс, простыни, дневной свет, все реальнее, чем вечера, но тот же поток, тот же скачок эндорфинов, и когда все заканчивается, мы оба еще долго не произносим ни слова.

Тогда-то все и становится странным.

«Становится странным? – переспросил Скотт Б. во время нашего телефонного разговора, когда я рассказала ему всю историю. – А чего ты ожидала? Там все с самого начала было очень странным».

Да-да, я понимаю, о чем он. Но все-таки…

«Ну, – сказала я, когда мы вроде как закончили с сексом, – какая у нас программа?»

«О какой программе ты говоришь? Что по телику?»

«Да нет же… в смысле я в городе до вторника, может, ты бы хотел еще раз встретиться?»

Ты повернулся ко мне и спросил: «А ты бы хотела?»

«Да, – ответила я. – Определенно. Сто процентов».

«Определенно… сто процентов», – повторил ты слегка иронично.

«Да, именно».

«Ну, на самом деле ко мне кое-кто (каким-то образом тебе удалось феминизировать это слово) приезжает на выходные».

«Оу», – сказала я. Эта новость шарахнула меня по голове.

«В чем дело? – спросил ты, тут же заводясь. – Я что, разрушил твою фантазию?»

Мне, неодетой, было трудно придумать достойный ответ.

«Наверное, ты был прав по поводу разочарования. Если бы я знала, я бы не осталась».

«Что? – ты хохотнул. – Тебе кажется, я тебе изменяю?»

А вот это было очень жестоко, но любить тебя уже стало моей работой на полную ставку и я не была готова оказаться безработной. «Нет, – ответила я. – Мне так не кажется. Ты просто должен помочь мне принять ситуацию».

«Принять? – ты передразнил меня. – Я тебе ничего не должен».

Ты занял четкую позицию, насмешливость превратила твое лицо в маску. Ультражестокость. Огонь на поражение.

«Я ничем тебе не обязан. Ты сама ввалилась сюда, это твоя игра, твоя задумка, так что разбираться теперь с ней тоже тебе».

В ту секунду я не чувствовала ничего, кроме шока и разочарования.

Набирая обороты, ты добавил с издевкой: «Теперь ты, наверное, начнешь писать мне гневные письма. Внесешь меня в свою Демонологию Мужчин».

«Нет, – ответила я. – Писем больше не будет».

У меня не было никакого права злиться, а плакать не хотелось. «Совсем не обязательно быть таким воинственно грубым».

Ты пожал плечами и начал разглядывать свои руки.

«Таким воинственно злым?» И затем, обращаясь к своему марксистскому прошлому: «Так воинственно настроенным против мистификаций?»

На это я улыбнулась.

«Слушай, – сказала я, – я согласна, что восемьдесят процентов всего этого было фантазией, проекцией. Но с чего-то ведь все должно было начаться. Ты разве не веришь в эмпатию, в интуицию?»

«Что-что? – сказал ты. – Ты хочешь сказать, что ты шизофреничка?»

«Нет… я просто… – И тут я превратилась в ничтожество. – Я просто почувствовала к тебе что-то. Странную связь. Я уловила ее в твоих работах, но и до этого тоже. На том ужине три года назад, с тобой и Джейн, ты флиртовал со мной, ты тоже должен был что-то почувствовать…»

«Но ведь ты совсем меня не знаешь! Мы виделись два или три раза! Пару раз говорили по телефону! И ты проецируешь все это дерьмо на меня, ты меня присваиваешь, преследуешь, ты вторгаешься со своими играми, а я этого не хочу! Я никогда об этом не просил! По-моему, ты всему вредишь и у тебя психоз!»

«А как же то мое письмо? Я написала его, когда бросила Сильвера, надеясь продраться через всю эту историю с тобой. Что бы я ни делала, ты все равно считаешь это игрой, но я как раз пыталась быть честной».

(«Честность такого порядка подрывает порядок», – написал однажды Дэвид Рэттрэй о Рене Кревеле, и именно этого я и пыталась тогда добиться.)

Я продолжила: «Ты хоть представляешь, чего мне стоил звонок тебе? Я ничего сложнее в жизни не делала. Это было сложнее, чем позвонить в “Уильям Моррис”. Ты сказал, чтобы я приезжала. Ты уже тогда должен был понимать, чего я хочу».

«Тебе не секс был нужен, – рявкнул ты. И тут же добавил по-джентльменски: – Хотя он был хорош».

Солнце уже вовсю светило. Мы все еще лежали голые в кровати.

Я сказала: «Мне очень жаль».

Ну как я могла объяснить? «Понимаешь…» – начала я, вороша пятнадцать лет жизни в Нью-Йорке, произвольность карьер в искусстве, впрочем, были ли они настолько произвольными? Кому позволено говорить и почему? Было продано всего пятьсот экземпляров книг Дэвида Рэттрэя, а теперь он мертв. Пенни Аркейд – подлинная, настоящая, а Карен Финли – подделка, но кто из них популярнее? Тед Берриган умер в бедности, Джима Броди выселили, и он жил в парке, пока не умер от СПИДа. Художники без медицинской страховки, совершавшие самоубийства в самом начале своего пути, чтобы не быть обузой для друзей… все, кто тронул меня до глубины души, жили и подыхали как собаки, если только они, как я, не решались на сделку с совестью.

«Я ненавижу девяносто процентов того, что меня окружает, – призналась я тебе. – Зато все остальное я действительно люблю. Может, даже слишком».

«На твоем месте я бы это как следует обдумал, – ответил ты. Ты стоял в тени, облокотившись о стену. – Мне нравится девяносто процентов всего, что я вижу, остальное мне побоку». Я слушала. Ты казался таким мудрым, от тебя исходил свет, и все мои системы осмысления мира растворились.

* * *

Правда, разумеется, была гораздо запутаннее. Утро пятницы. Дорога до озера Каситас, комната в мотеле, «Перкосет» и скотч мне только предстояли. Я потеряла кошелек и в его поисках проехала пятьдесят миль на одной восьмой бензобака. Впереди был и разговор по телефону в воскресенье, и ужин с тобой, и последующий поход в бар в понедельник вечером. Попурри из главных событий. Только когда я дозвонилась до Энн Роуэр в субботу, у меня получилось не рыдать достаточно долго, чтобы начать обдумывать свое положение. Энн сказала мне: «Возможно, Дик был прав». Радикально глубокая мысль. Могла ли я принять твою жестокость как дар правды? Может, я даже смогла бы научиться быть тебе за это благодарной? (Когда я показала Энн набросок этой истории, она возразила, что никогда такого не говорила. Даже близко ничего похожего.)

В субботу я ночевала на диване у Дэниела Марлоса. Хосе приготовил бобы и карне асада. Дэниел впахивал на трех работах семь дней в неделю, чтобы заработать на съемки экспериментального фильма, и не жаловался. В воскресенье утром я прошлась по Игл-Рок от Линкольн-авеню до Оксидентал-колледжа. «Даже здесь, – я записала в блокнот, присев, – в этом скученном районе люди по-прежнему выходят прогуляться воскресным утром. Воздух пахнет цветами».

В библиотеке я отыскала «Тяжесть и благодать» Симоны Вейль.

«Невозможно, – писала она, – невозможно простить человека, если его злодеяние нас унижает. Нужно согласиться с мыслью, что оно не унижает нас, но обнаруживает наш истинный уровень»[15].

* * *

В гватемальских джунглях я видела диких обезьян и туканов. Я остановилась в отеле, пристроенном к вилле, ее хозяином был защитник окружающей среды Оскар Пальермо. Оскар происходил из семьи гватемальских олигархов, где считался паршивой овцой… впрочем, не такой уж и паршивой, иначе ему бы не принадлежала ни эта вилла, ни дом в Гватемала-Сити, ни квартира в Нью-Йорке. Оскар пригласил меня принять участие в будничных делах его большого семейства, словно из фильма «Ускользающая красота», – двухчасовые ланчи, прогулки вдоль реки. Три года назад майянские повстанцы подожгли ферму в его владениях.

На двадцать девятый день голодовки в передаче «Шестьдесят минут» показали сюжет о плачевном положении Дженнифер Харбери. На тридцать второй день ее адвокат прилетел из Вашингтона с новостями: «Белый дом готов к переговорам». Двадцать второго марта Роберт Торричелли, конгрессмен от Нью-Джерси, впервые огласил материалы расследования Комитета разведки палаты представителей по деятельности ЦРУ в Гватемале. Три года и десять дней, которые понадобились Харбери, чтобы докопаться до правды об исчезновении Бамаки, привели ее – или, скорее, привели средства массовой информации и правительство – к давным-давно известным ей фактам: убийца ее мужа был нанят ЦРУ. Полковник Хулио Альберто Альпирес, гватемальская версия Менгеле, кроме всего прочего также похитил, пытал и убил американца Майкла Девайне, владельца местной гостиницы.

Это ведь Александр Кокберн сказал, что за каждым убитым американцем, о котором мы читаем, стоит тридцать тысяч безымянных крестьян? Бригада бойцов Альпиреса «Архиво», финансируемая ЦРУ, убила и подвергла пыткам бессчетное количество гватемальских священников, медсестер, профсоюзных деятелей, журналистов, фермеров. Они изнасиловали и пытали американскую монахиню Диану Ортис и прямо на улицах Гватемала-Сити в три часа пополудни зарезали антрополога Мирну Мак. Двадцать четвертого марта правительство США свернуло все программы военной поддержки Гватемалы. Были уволены несколько руководителей отделов ЦРУ. Дженнифер Харбери вылезла из мусорного пакета и давала показания перед Конгрессом. (Хотя всего месяц назад в преддверии первых выборов в Гватемале взорвалась бомба в машине ее адвоката в Вашингтоне.)

* * *

На протяжении нескольких месяцев я думала, что эта история будет о том, как любовь может изменить мир. Но, пожалуй, это слишком пошло.

Фассбиндер сказал однажды: «Мне противна мысль о том, что любовь двух людей может привести к спасению. Всю свою жизнь я боролся против этого деспотичного вида отношений. Я, напротив, верю в поиски такой любви, которая каким-то образом охватит все человечество».

Я снова обрела голос через несколько дней после возвращения из Гватемалы.

С любовью, Крис

Экзегеза

Параграф 52 показывает, что Жирный в этот момент жизни цеплялся за любую соломинку, свято веря в то, что какое-то добро должно хоть где-то существовать.

Филип К. Дик «ВАЛИС»

Турман, Нью-Йорк

4 марта 1995 года

Дорогой Дик.

1. НЕКОТОРЫЕ ПРОИСШЕСТВИЯ ИЗ ЖИЗНИ РАБЫНИ

Как продолжать, если связь с другим человеком прервана (когда прервана связь с самой собой)? Быть влюбленной в кого-то – значит верить, что существование в чьем-то присутствии – единственный способ быть полностью собой.

Сейчас утро субботы, и завтра мне исполнится сорок – так что это мое последнее «субботнее утро, когда тебе тридцать с чем-то», как в стихотворении Айлин Майлз и Элис Нотли, которое за последние десять лет я с улыбкой вспоминала, наверное, раз шестьдесят, вися на телефоне или бегая по делам суетливыми субботними утрами.

Вчера днем я ехала сюда из Нью-Йорка. Я была дезориентирована и растеряна (я и сейчас в растерянности: мне обращаться к тебе декларативно или нарративно, то есть с кем я разговариваю?). Я вернулась в Нью-Йорк во вторник вечером после пяти дней в Лос-Анджелесе якобы с тобой. Всю среду и четверг мы с Сильвером перевозили наши вещи со Второй авеню на Седьмую улицу. На протяжении переезда я мучилась сожалениями, и я до сих пор стараюсь перестать жалеть.

В конце семидесятых, когда я работала в нью-йоркских стриптиз-барах, отовсюду гремела диско-песня Shame Эвелин «Шампейн» Кинг. Эта песня идеально подходила к тому периоду, она вызывала чувства, но не позволяла им тебя охватить –

Shame!

What you do to me is a shame

I’m only tryna ease the pain…

Deep in your arms

Is where I want to be[16].

Ведь мы постоянно испытывали стыд – я и все мои подруги, – потому что верили, что секс порождает соучастие («“Соучастие”[17] похоже на женское имя», – пишет Доди Беллами).

«Ты этого хотела?» – спросил ты меня утром в пятницу. Было почти десять. Уже несколько часов мы ругались в кровати без одежды. Только что ты милостиво, великодушно поведал мне грустную историю из своей жизни, пытаясь загладить вину за то, что обозвал меня психопаткой. Пытаясь все исправить. «Ты этого хотела? Вот этой потрепанной близости?»

И да, и нет. «Я просто пытаюсь быть честной», – призналась я тебе, и как же убого это звучало. «Всегда, когда кому-то удается прорваться к честности, – говорил Дэвид Рэттрэй редактору Кену Джордону в интервью, которое я ему организовала, – речь идет не только о самопознании, но и об осознании того, что другие не могут заметить. Быть по-настоящему, абсолютно честным – это быть почти предсказателем, расстраивать планы». Я всего лишь хотела помочь ему с продвижением книги, а он выдал тираду, заставившую меня содрогнуться от его ненависти ко всем, кто мешал его развитию, кто препятствовал «всякому талантливому молодому человеку, которому было что сказать». Он дал это интервью за три дня до того, как потерял сознание на Авеню Эй из-за обширной и неоперабельной опухоли мозга.

«Потому что в конце концов, – печатала я, следуя за его аристократическим голосом, который ни с чем не спутаешь, – планы – это все лишь нескончаемая череда непереваренных обедов и социальных обязательств, бесполезных и, наверное, вообще не заслуживающих внимания; это тщетные бессмысленные разговоры и поступки, чтобы в итоге умереть в одиночестве, брошенной на милость людей в белых халатах, которые воспитаны не лучше мусорщиков и которые будут относиться к тебе как к куску дерьма… вот что планы значат для меня».

Стыд – это когда тебя, под метаквалоном, трахнул какой-то ублюдок из мира искусства, а потом притворился, что этого никогда не было. Стыд – это когда ты отсосала кому-то в туалете в «Макс Канзас-Сити», потому что Лайза Мартин захотела бесплатного кокса. Стыд – это когда ты позволила кому-то зайти далеко за границы твоего контроля, а затем трое суток живешь терзаемая желанием, паранойей, подобающим случаю вопросом, позвонит ли. Дорогой Дик, на выходных ты два раза упомянул о своей огромной любви к книгам Джона Речи, и о том, как сильно ты бы хотел, чтобы в твоих текстах было больше секса. Может, с этим-то я тебе и помогу? Ведь я люблю тебя, а сам ты это сделать то ли не можешь, то ли стесняешься.

В любом случае, чтобы избавиться от этого чувства безнадежности и от сожаления, я поставила перед собой задачу разгадать гетеросексуальность (т. е. дописать этот проект) до своего сорокалетия. А оно завтра.

Видишь ли, после возвращения из Лос-Анджелеса, пока я страдала от смены часовых поясов, таскала коробки из одной квартиры в другую, мне вдруг начало казаться, что еще много чего можно обдумать и сказать. Было ли это дном змеиной ямы? В ресторане в понедельник вечером мы обсуждали наш любимый фильм Фассбиндера «Горькие слезы Петры фон Кант». На мне была сшитая на заказ рубашка с длинным рукавом, я выглядела нарочито скромно – уловка шлюхи, – и мне почудилось вдруг, что я кое-что поняла. «Фассбиндер был ужасно уродлив, – сказала я. – Это и есть истинная тема его фильмов: уродливый мужик, который желает, который надеется быть любимым».

Подтекст лежал на столе между нами, как суши. Потому что, конечно, я тоже была уродиной. И то, как ты это принял, как понял это безо всяких объяснений, помогло мне увидеть, что все произошедшее между нами свелось к сексу, уродству и идентичности.

«Ты была такой мокрой…» – сказал мне Дик ____ в баре в понедельник вечером о нашем сексе в четверг. Мое сердце встрепенулось, и я тут же забыла о вежливом детанте, который мы установили за ужином; твой черный итальянский пиджак, моя рубашка с длинным рукавом. Ты снова соблазнял меня или просто намекал на то, что я написала в манифесте «Все письма – это письма о любви», который ты наконец прочел тем днем? Я не до конца понимала, что это значит. Но потом Дик быстро скользнул взглядом по своим часам и повернулся, чтобы посмотреть на кого-то в другом конце зала. Вот тогда я поняла, что ты больше не собираешься заниматься со мной сексом.

Разбитая после этих выходных, я вернулась домой и стала умолять Сильвера дать мне какой-нибудь совет. Хотя теоретическая сторона его личности была поражена тем, как эта переписка, эта любовная интрижка сексуализировала и изменила меня, все остальные его стороны испытывали злость и смятение. Поэтому разве я могла винить Сильвера, когда он ответил в стиле второсортных психотерапевтов? «Ты никогда не поумнеешь, – сказал он. – Ты хочешь, чтобы тебя снова отвергли! Опять всплыла твоя вечная проблема с мужчинами!» Но я уверена, что это более широкая культурная проблема.

Мы роскошно смотрелись вместе в понедельник вечером, когда входили в бар «Эйс оф Даймондс». Оба высокие, анорексичные, пиджаки в тон. «А вот и Модный Патруль», – сказал бармен. Завсегдатаи подняли глаза от своих кружек с пивом. Очень смешно. Ты модник, я – модернистка. «Угостить тебя?» – «Давай». И тут неожиданно меня отбрасывает в 1978-й: бар «Найтбердс», выпивка-сигареты-обжимания, я играю в пул на заляпанном бильярдном столе с моим тогдашним парнем Рэем Джонсоном. Ха-ха-ха. «Нельзя сидеть на бильярдном столе! Нужно, чтобы обе ноги стояли на полу!» Мы зашли всего пару минут назад, а степенный нейтралитет, заключенный нами в суши-баре, уже был разрушен. Ты флиртовал со мной, все казалось возможным. Возвращение к английскости.

Позже, прижимаясь друг к другу коленями под крошечным барным столиком, мы снова говорили о нашем любимом призраке – Дэвиде Рэттрэе. Я хотела объяснить тебе, почему закрывала глаза на ужасное поведение Дэвида, на все те годы, когда он пил и кололся, на то, как он развивался и рос, а его жена, тоже из арт-тусовки, усыхала, пока почти не растворилась. «Он был частью поколения, которое разрушало жизни женщин», – сказала я тебе. «Дело не только в том поколении, – отозвался ты. – Мужчины до сих пор разрушают жизни женщин». В тот момент я не ответила, у меня не было своего мнения, я это просто впитала.

Но в прошлую среду я подскочила в три часа ночи и потянулась за ноутбуком. Я поняла, что ты был прав.

«J’ACCUSE, – я начала печатать, – Ричарда Шехнера».

Ричард Шехнер – профессор перформативных исследований в Нью-Йоркском университете, автор «Пространственного театра» и нескольких других книг об антропологии и театре, а также редактор «Драма Ревью». Когда-то он был моим преподавателем сценического искусства. И в три часа ночи в прошлую среду мне пришло в голову, что он разрушил мою жизнь.

Я запишу эту полную упреков гневную тираду и расклею ее по району, где живет Ричард, и по Нью-Йоркскому университету. Я посвящу ее художнице Ханне Уилке. Неистовое стремление Ханны превратить все, что ее беспокоит, в объекты ее искусства казалось неловким, пока она была жива, но в три часа ночи меня осенило, что Ханна Уилке – это образец для всего, что я надеюсь сделать.

«J’ACCUSE Ричарда Шехнера, который с помощью депривации сна в рамках любительской ГЕШТАЛЬТ-ТЕРАПИИ и СЕКСУАЛЬНЫХ МАНИПУЛЯЦИЙ попытался КОНТРОЛИРОВАТЬ СОЗНАНИЕ группы из десяти студентов в Вашингтоне».

И план был готов. В тот момент я верила в него так же свято, как в тот план, который мы с Сильвером придумали однажды ночью на Седьмой улице – я тогда была в сильной депрессии, и он согласился присоединиться к моей попытке самоубийства. Мы оба выпили немного вина и по две таблетки «Перкосета» и решили зачитать на твой автоответчик главу 73 из книги Хулио Кортасара «Игра в классики». «Да, но кто исцелит нас от глухого огня, от огня, что не имеет цвета, что вырывается под вечер на улице Юшетт…»[18] В тот момент это казалось просто гениальным – дерзким и уместным, но, Дик, как и в концептуальном искусстве, в бреду можно отыскать очень много отсылок.

Во время воркшопа Ричарда Шехнера «Аборигенное время сновидений» в Вашингтоне мы с ним единственные из группы просыпались до восхода солнца. Мы пили кофе, по очереди читали «Пост» и «Нью-Йорк Таймс», обсуждали политику и события в мире. Как и у нас с тобой, у Ричарда были какие-то политические ценности, а в той группе за новостями следила только я. Я была Серьезной Девушкой, зажатой интроверткой, бегущей в библиотеку за книгами об аборигенах, – слишком глупая, чтобы понять, что аборигены были вообще ни при чем.

Ричарду вроде бы нравились наши беседы о Брехте, Альтюссере и Андре Горце, но потом он настроил всю группу против меня, потому что я слишком много умничала и вела себя как пацан. И разве все эти страстные интересы и убеждения не были способом просто отвлечь внимание от куда более важной правды – от моей пизды? Я была невинным внегендерным фриком, потому что в отличие от Лайзы Мартин (та была такой телкой, что отказывалась снимать каблуки даже на кундалини-йоге) не научилась приплетать секс к чему угодно.

И вот в Ночь Опасного Путешествия я отправилась в центр и разделась в стриптиз-клубе. Давай-давай-крутись. В ту же ночь Марша Пибоди – шизофреничка с лишним весом из пригорода, которую Ричард взял в группу, потому что шизофрения, как «Аборигенное время сновидений», разбивает континуум на пространство и время, – решила слезть с таблеток. Ричард провел Ночь Опасного Путешествия на футбольном поле за раздевалками, где ему делала минет Мария Каллоуэй. Мария не входила в состав нашей группы. Она приехала аж из Нью-Йорка, чтобы учиться у Ричарда Шехнера, но ее перевели в воркшоп Леа о Теле/Звуке, потому что она была «недостаточно хорошей» перформансисткой. На следующий день Марша исчезла, и никто больше ее не видел, да никому и не было дела. Ричард настойчиво советовал нам с Лайзой вместе работать в Нью-Йорке. Я отказалась от своей дешевой квартиры, переехала в Лайзин лофт в Трайбеке и несколько ночей в неделю танцевала стриптиз, чтобы оплачивать аренду ее квартиры. Я изучала разлом между мыслью и сексом, ну или мне так казалось, позволяя юристам нюхать мою киску, пока я говорила. Так продолжалось несколько лет, и, Дик, в среду ночью я проснулась, оттого что поняла: ты прав. Мужчины и правда все еще разрушают женские жизни. Смогу ли я, теперь уже сорокалетняя, отомстить за призрака юной себя?

* * *

Видеть себя такой, какой ты была десять лет назад, и правда очень странно.

* * *

В четверг днем я отправилась в студию «Фильм/Видео Артс» на Бродвее, чтобы переписать видеокассету с «Чтениями из дневников Хуго Балля», моего перформанса, с которым я выступала в 1983 году.

Хотя Балль вошел в историю как человек, «придумавший» дадаизм в Цюрихском ночном клубе «Кабаре Вольтер» в 1916 году, он занимался искусством всего лишь два неполных года. Остальные года были суетными, беспорядочными. До того как умереть от рака желудка в сорок один, он успел побывать студентом театрального вуза, рабочим на фабрике, смотрителем в цирке, журналистом левацкого еженедельника и теологом-любителем, составляющим «иерархию ангелов». Балль и его спутница Эмми Хеннингс – актриса кабаре, кукольница, писательница и поэтесса – двадцать лет разъезжали по Швейцарии и Германии, отрекаясь от своих убеждений и пересматривая их. У них не было стабильного источника дохода. Они переезжали из одного европейского города в другой в надежде найти идеальное место, где они смогли бы осесть, дешево жить и спокойно работать. Они порвали с Тристаном Тцарой, потому что им был непонятен его карьеризм (зачем тратить всю жизнь на продвижение одной идеи?), и если бы не издание дневников Балля «Бегство из времени», следы их жизни, скорее всего, пропали бы навсегда.

Морфий

Все мысли о последнем приключении.

Мой интерес к погоде охладел.

Дни рушатся под грузом монотонных дел,

А ночи заняты мольбой об искуплении.

Газеты? Мы их больше не читаем.

Нас новостями сложно удивить.

Улыбку спрячем – и давай опять кружить

Как заведенные, и скорость не сбавляем.

Охота людям бегать, хлопотать, стараться,

Сегодня к тому же дожди.

Со смыслом жизни нам не разобраться

До самой смерти, жди ее – не жди.

Эмми Хеннингс написала это стихотворение в 1916 году, и, Дик, я была так рада в 1983-м, когда я и мои друзья жили в нью-йоркском Ист-Виллидже, открыть для себя людей вроде Балля и Хеннингс, которые творили, не заботясь о признании или карьерном росте.

То, что я о них прочла, спасло мне жизнь, и для инсценировки дневников я пригласила девять своих самых интересных знакомых и предложила им прочесать тексты Балля и Хеннингс, чтобы отобрать отрывки, лучше всего описывающие их самих. Там были поэты Брюс Эндрюс, Дэнни Кракауэр, Стив Левин, Дэвид Рэттрэй. Там были перформансистки Леонора Шампань и Линда Харциниан, актриса Карен Янг, арт-критик Герт Шифф и я.

И так как троих из девяти сегодня нет в живых, и так как недавно я прочла рассуждения о Балле в книге Мика Таусига «Нервная система» (который сожалеет об отсутствии женщин в истории дадаизма, но не очень-то старается их отыскать – Дорогой Дик, Дорогой Мик, я дилетантка в этом деле, но я нашла троих: Эмми Хеннингс, Ханна Хёх и Софи Тойбер), я захотела снова взглянуть на постановку.

Как зачинщица перформанса я выполняла роль хозяйки дома / гида, давая друзьям высказаться и заполняя экспозиционные бреши. Для этого я позаимствовала героиню Габи Тайш, учительницу истории в немецкой школе, созданную Александрой Клуге для фильма ее брата «Я патриот». Поскольку она несчастна в современном мире, Габи Тайш решает перекопать всю историю Германии и выяснить, что же пошло не так. Я тоже была несчастлива. До тех пор пока мы не признаем свою историю, думала она, думала я, ничего не сможет измениться.

Чтобы вжиться в образ, я нашла приличную твидовую юбку в крошечных стразах и кружевную блузку с длинным рукавом: наряд напоминал мне о загадочном архетипе хиппующей интеллектуалки – учительницы старших классов, о ней, обо мне.

И вот в четверг днем я оказалась в комнате озвучки в студии «Фильм/Видео Артс» и смотрела на двадцативосьмилетнюю себя в образе Габи Тайш: чучело с плохими волосами, плохой кожей, плохими зубами, сгорбленная под тяжестью всей этой информации, каждое слово – особое усилие, но оно того стоит, потому что нужно так много сказать.

Играть себя внутри сценической роли ужасно странно. Одежда, слова толкают тебя в безымянные области, а потом ты растягиваешь их вживую перед другими людьми.

Крис/Габи была бесформенна, безлика, она пыталась раствориться в говорении. Глаза открыты, но испуганы, сохраняют нейтральность, не зная, смотреть вглубь или вовне. Готовясь к перформансу, Крис начала заниматься садомазохистским сексом со светилом Манхэттена Сильвером Лотренже. Это случалось примерно два раза в неделю в обеденное время и сильно сбивало с толку. Крис приезжала в лофт Сильвера на Фронт-стрит, закончив дела на Канал-стрит. Сильвер провожал ее в спальню (на стенах полки с книгами, африканскими бурдюками и плетками) и толкал на кровать прямо в одежде. Он удерживал ее и сжимал ее грудь до тех пор, пока она не кончала. Он никогда не позволял ей дотрагиваться до него, часто он даже ее не трахал, и спустя какое-то время ее перестало интересовать, кем был этот человек, сквозь туннели времени она погружалась на его кровати все глубже и глубже в детские воспоминания. Любовь, страх и блеск. Просматривая его книги, она понимала, что ее ждала жесткая конкуренция, она читала дарственные надписи вроде «Сильверу, лучшему ебарю на Земле (по моему опыту). С любовью, Кэти Акер». После секса они ели жидкий рыбный супчик и беседовали о Франкфуртской школе. Потом он ее выпроваживал…

Так и что было перформансом Крис? В тот миг она была воплощением Серьезной Девушки, выбитой из колеи, уязвимой, одинокой, андрогинной, она металась на сцене между поэтами-мужчинами, представителями идей, и актрисами-женщинами, представительницами себя. Она не была красива, как женщины, и в отличие от мужчин не обладала авторитетом. Наблюдая за Крис/Габи, я ее ненавидела и хотела ее защитить. Почему мир андеграунда, в котором я вращалась с подросткового возраста, просто не мог оставить ее в покое?

«Ты не красивая, но зато очень умная», – говорит мексиканский жиголо тридцативосьмилетней еврейской женщине из Нью-Йорка в фильме «Зимний загар». И разумеется, именно в этот момент понимаешь, что он ее прикончит.

Все сексуальные сцены были формами деградации. Вот несколько случайных воспоминаний: Восточная Одиннадцатая, в кровати с Мюрреем Громаном: «Глотай-глотай, пока не подавишься». Восточная Одиннадцатая, в кровати с Гэри Бекером: «Твоя проблема в том, что ты очень поверхностный человек». Восточная Одиннадцатая, прижатая к стене Петером Бауманном: «Ты меня заводишь, только когда я представляю, что ты шлюха». Вторая авеню, кухня, Майкл Уэйнрайт: «Честно говоря, я заслуживаю более симпатичную, более образованную девушку». Что взять с Серьезной Девушки (короткая стрижка, без каблуков, сутулая, голова раскачивается взад и вперед над книгами, которые она читает)? Ты шлепаешь ее, трахаешь ее в жопу и ведешь себя с ней, как с пацаном. Серьезная Девушка повсюду искала секс, но, как только получала его, он тут же становился упражнением в деморализации. Что двигало этими мужчинами? Она пробуждала в них ненависть? Они воспринимали это как вызов – попытку привить Серьезной Девушке женственность?

* * *

2. ВЕЧЕРИНКА В ЧЕСТЬ ДНЯ РОЖДЕНИЯ

Inside out

Boy you turn me

Upside down and

Inside out[19]

Диско-песня конца семидесятых

О прошлогодней январской вечеринке в честь пятидесятилетия Джозефа Кошута напечатали материал на шестой странице «Нью-Йорк Пост» уже на следующий день. Все было ровно так же идеально, как об этом написали: около ста гостей, количество достаточно большое для того, чтобы заполнить пространство, и достаточно маленькое, чтобы каждый из нас мог почувствовать себя в кругу близких, в кругу избранных. Джозеф, Корнелия и их ребенок только что вернулись из Бельгии; Маршалл Блонски, один из ближайших друзей Джозефа и член его команды, планировал вечеринку несколько недель.

Мы с Сильвером приехали из Турмана. Я высадила его перед лофтом, припарковалась и подошла к двери Джозефа вместе с другой женщиной, которая тоже была одна. Мы обе назвали наши имена швейцару Джозефа. Оба наших имени не значились в его списке. «Проверьте Лотренже, – сказала я, – Сильвер». И конечно же, я была Плюс Один к Сильверу Лотренже, а она к кому-то еще. Поднимаясь в лифте, поправляя макияж, волосы, кулон, она прошептала: «Когда приходишь на такую вечеринку, последнее, что ты хочешь чувствовать, – это то, что тебя туда не звали». Мы улыбнулись, пожелали друг другу удачи и расстались у гардероба. Но я не чувствовала, что нуждаюсь в удаче, потому что я ничего не ждала от этого вечера: это была вечеринка Джозефа, тусовка Джозефа, люди (преимущественно мужчины, не считая женщин арт-дилеров и нас, вечных Плюс Один) из мира искусства, преуспевшие в арт-мире на заре восьмидесятых, – поэтому я ожидала, что меня будут игнорировать и относиться ко мне снисходительно.

Напитки были в одном конце лофта, закуски – в другом. Дэвид Бирн, ростом с какого-нибудь мавританского султана, бродил по комнате в великолепной меховой шапке. Я встала у бара рядом с Кеннетом Брумфилдом и робко поздоровалась; он шикнул и отвернулся. Еще крепче сжимая стакан с виски, я стояла там в своем японском платье из темно-зеленой шерсти, на каблуках, при макияже… Но смотри-ка! Это же Маршалл Блонски! Маршалл поздоровался со мной у бара и сказал, что я напомнила ему о вечеринке одиннадцатилетней давности, куда я пришла вместе с ним. Еще бы ему не помнить, ведь ту вечеринку, приуроченную к публикации первой книги Маршалла «О знаках», в честь него закатил Хавьер Фуркад в своей резиденции в Саттон-Плейс. Это было поздней зимой или ранней весной, Водолей или Рыбы, и я помню, как гости семенили мимо официантов и персонала в сторону зеленых лужаек с нарциссами, отделявших нас от реки. Там был Дэвид Салле, там был Умберто Эко, и еще целое стадо моделей Фуркада и обозреватель «Нью-Йорк Таймс».

Я жила тогда в многоквартирнике на Второй авеню и училась быть очаровательной – мне казалось это возможным решением. Могла ли я быть идеальной спутницей для Маршалла Блонски? Я перестала стараться выглядеть так же сексуально, как Лайза Мартин, но у меня была узкая кость, я была худой, с новозеландским акцентом, смутно напоминавшим говор жителей среднеатлантических штатов. Может, получится сыграть на этом? К тому моменту я прочла достаточно, чтобы никто не догадался, что я никогда не училась в аспирантуре. Нас с Маршаллом познакомила общая подруга, Луиз Буржуа. Я любила ее, а он был поражен ее железной волей и все возрастающей славой. «Художником делает умение сублимировать», – сказала она мне однажды. И еще: «Твоя единственная надежда – это выйти замуж за критика или ученого. Иначе ты умрешь с голоду». И чтобы спасти меня от бедности, Луиз подарила мне идеальное платье: прямое, из шерсти букле, тыквенного цвета, исторически значимое – в этом платье она сопровождала Роберта Раушенберга на его первую выставку на Восточной Десятой… Друзьями Маршалла в основном были мужчины – критики, психоаналитики, семиотики, – и ему нравилось водить меня по комнате, чтобы я разыгрывала перед ними представление: внимательно слушала, отпускала шуточки на их особом языке, направляла разговор обратно к книге Маршалла. Очень в стиле французской «новой волны»… Худышка и пацанка, игриво плюющая на правила и церемонии, я была говорящей собакой, которой не приходилось оправдываться за свое отчаянное положение.

Дорогой Дик, мне больно от того, что ты считаешь меня «неискренней». Однажды у нас с Ником Зеддом брали совместное интервью для английского телевидения о наших фильмах. Все, кто видел передачу в Новой Зеландии, сказали мне, что Ник понравился им гораздо больше, потому что он был более искренним. С Ником все было предельно ясно, его можно было описать одной строкой: шлюхоргазм, ист-виллиджская «чернуха» и порно, а вот моя история была запутаннее. То, это, и вот то. И разве искренность – это не просто отрицание сложности? Ты, как Джонни Кэш, уезжаешь на своем «Ти-бёрде» в Сердце Света. От мира феминистского экспериментального кино (помимо всех этих занудных ридинг-групп по Лакану) меня оттолкнуло их очень серьезное рассмотрение дилеммы Симпатичной Девушки. Мне, как Уродливой Девушке, это было не то чтобы важно. И разве Донна Харауэй не решила этот вопрос, заявив, что всё пережитое женщинами – это череда абсолютно поддельных импровизаций, поэтому нам стоит признать себя Киборгами? Но факт остается фактом: ты переехал в пустыню, чтобы избавиться от хлама в своей жизни. Ты скептически относишься к иронии. Ты пытаешься найти образ жизни, в который веришь. Я завидую этому.

Джейн Боулз описала эту проблему искренности в письме к своему мужу Полу, к писателю «получше»:

АВГУСТ 1947 ГОДА:

Дорогой Баплчик,

чем больше я в это вникаю… тем острее чувствую себя оторванной от других писателей, чьи умы я считаю великими… прикладываю статью Симоны де Бовуар, озаглавленную «Новые герои»… Прочти отрывки, которые я отметила на страницах 121 и 123. Именно об этом я размышляла в глубине души все это время, и бог свидетель – как же сложно писать так, как пишу я, а думать так, как они. Тебе никогда не придется столкнуться с этой проблемой, потому что ты всегда был по-настоящему оторван и поэтому все, что ты ни напишешь, будет хорошо, ибо оно будет правдивым, но в моем случае все иначе… Ты сразу же получаешь признание, потому что написанное тобой тесно связано с тобой настоящим и это всегда признается внешним миром… Со мной же – кто знает? Если человек, как я, способен только на серьезный подход к писательству, то без конца сомневаться в искренности, пожалуй, просто невыносимо…

Письма Джейн Боулз злят и огорчают меня гораздо сильнее, чем что-либо, связанное с тобой. Потому что она была по-настоящему гениальной и она была готова попробовать рассказать правду о своей тяжелой и неоднозначной судьбе. И потому что она была права. Хотя, как и у художницы Ханны Уилке, при жизни у нее едва ли были единомышленники. Ты Ковбой, я Жидовка. Непоколебимый и настоящий, изворотливая и коварная. Мы – это не что иное, как наши обстоятельства. Почему мужчины становятся эссенциалистами, особоенно в середине жизни?

На вечеринке Джозефа время замерло и все повторяется снова. Маршалл подводит меня к двоим мужчинам в костюмах – лаканианцу и финансисту из ООН. Мы говорим о «Майкрософте» и Билле Гейтсе, о бранчах Тимоти Лири в Лос-Анджелесе, пока к нам не присоединяется высокая и абсолютно роскошная аристократка, и беседа уходит от шуток о процентных ставках, освобождая место для Нее…

(Я пишу это и чувствую, что оказалась в тупике и мне страшно.)

Позже Маршалл произнес праздничную академическую речь в честь Джозефа, которую он сочинял весь вечер. Гленн О’Брайен – вылитый Стив Аллен за пианино – исполнил забавный скэт-речитатив о легендарных любовных похождениях Джозефа, о его богатстве и искусстве. Все аплодируют, хохочут, капустник в общем-то, но серьезный и пьяный, как в фильме «Эта девушка не может иначе», мужчины в костюмах в роли телебитников, только вот где Джейн Мэнсфилд – девочка для битья? Затем Дэвид Бирн и Джон Кейл заиграли на пианино и гитаре, и люди начали танцевать.

Сильвер напился и подтрунивал над Диего, что-то по поводу политики, и Диего разозлился и выплеснул свой напиток в лицо Сильверу. И Уоррен Нислуховски там был, и Джон, и Аня. Потом Маршалл промаршировал вместе с бандой низкорослых мужчин – финансистом, лаканианцем и Сильвером – в залу для карточных игр, чтобы пить скотч и беседовать о холокосте. Эта четверка будто сошла с известной китчевой картины с псами, играющими в покер.

Глубоким вечером кто-то включил старинное диско, и все, кто был слишком молод, чтобы знать эти песни, поднялись и стали танцевать. Funky Town, Le Freak, C’est Chic и Upside Down… Песни, которые играли в стриптиз-клубах и барах в конце семидесятых, когда эти мужчины пробивались к славе. Когда я и мои подруги платили за аренду и выставки и исследовали «проблемы нашей сексуальности», танцуя перед ними в стриптиз-клубах ночи напролет.

* * *

Жизнь Габи Тайш была очень трудной.

Она почти не спала и не ела, забывала расчесываться. Чем больше она посвящала себя исследованию, тем сложнее ей было разговаривать или знать что-то наверняка. Люди ее боялись; она забыла, как вести уроки. Она стала тем словом, которое люди используют, желая сбросить со счетов сложных и целеустремленных женщин: Габи Тайш была «чудаковатой».

В канун нового 1977 года в Германии был сильный снегопад. Габи Тайш пригласила несколько подруг, чтобы отпраздновать вместе. Камера держится на расстоянии, кружит вокруг стола, за которым женщины пьют, курят, смеются. Это и есть счастье. Светлый уголок в снежную ночь. Настоящие заговорщицы.

Сегодня мой день рождения и я поехала к озеру Гарнет. Март на севере штата – самый капризный и самый унылый месяц в году. Сверкающий холод февраля трескается. Вода в ручьях и источниках начинает шевелиться подо льдом: постой на улице, и ты услышишь ее бег. Потоки весны. Но небо совсем серое, и все знают, что снег пролежит как минимум до конца апреля. Погода стоит хмурая, озлобленная. Я проехала через Турман, через Кенионтаун, мимо «сгоревшего магазина» (местной достопримечательности и эпистемологической шутки – чтобы хоть немного ее понимать, нужно было оказаться там двадцать лет назад, когда магазин был еще цел), церкви методистов и здания школы, куда чуть менее тридцати лет назад дети от пяти до семнадцати приходили пешком или приезжали на упряжке из окрестностей радиусом в восемь миль. «Что вы считаете величайшим достижением своей жизни?» – подросток из турмановского кружка молодежи спросил Джорджа Мошера, семидесятидвухлетнего охотника, фермера, рабочего, лесоруба. «То, что я остался здесь, – ответил Джордж, – в двух милях от места моего рождения». Дорогой Дик, Южные Адирондаки помогают понять Средние века.

На озере Гарнет двое парней рыбачат в проруби; длинные пятнистые рыбехи – щука или макрель. Я иду вдоль озера: в распахнутом черном пальто, подол тащится по снегу. Мне было двенадцать, когда я впервые задумалась о том, что моя жизнь могла бы быть интересной. Вчера я позвонила Рене в ее трейлер, хотела узнать, сможет ли ее брат Чет зайти ко мне и разморозить трубы на кухне. «Ага, – сказала она. – Но когда точно, я не могу сказать, потому что я обдолбана».

Все книги о Маргарет Фуллер, трансценденталистке девятнадцатого века и уроженке Новой Англии, рассказывают историю о ней и английском критике Джордже Карлайле. В сорок пять лет она сбежала, чтобы присоединиться к итальянской освободительной революции 1853 года, и влюбилась в Гарибальди. «Я принимаю вселенную», – пишет Маргарет в письме, отправленном из Италии. «Уж ей бы не помешало», – пишет Карлайл. Ее относило все дальше и дальше в Каспийское море. Сегодня я еду в Нью-Йорк.

С любовью, Крис

Жидовское искусство

14.3.1995

Ист-Виллидж

ДД,

сегодня я ходила на выставку Рона Б. Китая в Метрополитен-музее. Ты, наверное, слышал об этом художнике, ведь он много лет жил в Лондоне.

Я отправилась на выставку, потому что мне ее посоветовала моя подруга Роми Эшби. Ей понравился сделанный углем рисунок с двумя трахающимися котами («Моя кошка и ее муж», 1977[20]). Выставка открылась в прошлом году в Лондоне, и критики разнесли ее в пух и прах, оперируя весьма сомнительными аргументами. Р. Б. Китай шел по стопам Арнольда Шёнберга, провозглашая: «С давних пор я решил быть евреем… Это важнее, чем мое искусство». И его работы наделяли многими чертами, которыми часто наделяют самих евреев: «замысловатые и напыщенные»; «поверхностные, фальшивые и самовлюбленные»; «герметичные, сухие, заумные»; «сложные, мутные, неглубокие и “на двоечку”». Для художника он придавал слишком большое значение текстам и идеям, за что его называли «чудаком-библиофилом… сверх меры поэтичным и иносказательным… чересчур начитанным, себе во вред».

Сложно понять, почему Р. Б. Китай подвергался подобной критике. Его картины – это немного Фрэнсис Бэкон, немного Дега, немного поп-арт, но в основном это наброски. Мысль разгоняется до таких частот, что она становится чистым чувством. В отличие от работ абстрактных экспрессионистов или художников поп-арта, сравнение с которыми было не в его пользу, картины Р. Б. Китая никогда не являются одним единственным высказыванием или трансцендентальной идеей. Как будто он осознает, что он и есть Последний Оставшийся Гуманист, который использует картину как поле для жонглирования несочетаемыми идеалами. В отличие от художников пятидесятых годов, чьи работы прославляли разъединение, картины Р. Б. Китая разобщенность признают, но в то же время ее оплакивают. Мелодии, витающие над двориком кафе, пробуждают иной мир. Вальтер Беньямин курит гашиш в Марселе, чтобы насладиться компанией самого себя. Интеллектуальная сдержанность, высвобождающая ностальгию.

В Париже пятидесятых годов стремительно взбирающиеся по социальной лестнице евреи из гетто, каковым являлся Сильвер Лотренже, страдали на званых ужинах из-за жуткой дилеммы: либо объявить о своем еврействе, чтобы предотвратить возможные антисемитские реплики и шуточки и быть в итоге обвиненными в высокомерном «выставлении этого напоказ»; либо промолчать и быть в итоге обвиненными в коварном «сокрытии правды». Р. Б. Китай – изворотливый жид – никогда не выбирал одно из двух, поэтому окружающие думали, что он их дурачит.

Меня позабавило, что Р. Б. Китай был зациклен на создании экзегезы к своему искусству – каждую свою картину он сопровождал текстом. «Экзегеза»: попытка безумцев доказать, что они не безумны. Я использовала слово «экзегеза», пытаясь объясниться с тобой. Дик, я уже говорила тебе, что подумываю назвать все эти письма «Ковбой и Жидовка»? Короче говоря, я поняла, что мне просто необходимо попасть на его выставку.

Метрополитен-музей снабдил выставку огромным количеством экспликаций, что только сильнее отдалило Р. Б. Китая от его зрителей и других художников. Кураторское воодушевление перемешалось с тревогой: как сделать эти «сложные» работы доступными? Решение: выставить художника очаровательным фриком.

В начале экспозиции посетителя встречает кураторский текст (первый из многих), рассказывающий о странном творческом пути Р. Б. Китая. Рядом с трогательным портретом тушью еще-не-почившего художника вывесили текст, в котором перечислены основные вехи его биографии. Р. Б. Китай вырос в городе Трой в штате Нью-Йорк, сбежал из дома в шестнадцать лет, чтобы попасть на торговое судно. Он служил в армии, затем учился в художественной школе Оксфордского университета за счет пособия «Джи-Ай Билл». Закончив учебу, он переехал в Лондон, писал картины, выставлялся. После внезапной смерти его первой жены в 1969 году Китай ничего не создавал несколько лет. Этот эпизод из его биографии подается с благоговейным изумлением. (Почему любой жизненный путь, не укладывающийся в корпоративный стандарт – бакалавриат на Восточном побережье сразу после школы, затем магистратура по изящным искусствам в Калифорнии, затем последовательное и бодрое арт-производство, – видится как нечто исключительное?)

Кураторский текст во втором зале продолжает преувеличивать чудаковатость Р. Б. Китая. Он «зачитывается художественной и философской литературой», он «книжный червь». Факты его биографии описаны так скудно, что он превращается в диковинное, мифическое создание. В тексте говорится, что, возможно, полюбить художника и его работы не получится, но восхищаться мы им должны. Хотя его работы «сложные», они субстанциальны и наличны; их нельзя полностью сбрасывать со счетов; они стоят особняком. И вот в возрасте шестидесяти двух лет, на первой крупной ретроспективной выставке, Р. Б. Китая начинают почитать/порочить. Вся подлинность его искусства подрывается чудаковатостью. Он говорящая собака, одомашненная и превращенная в миф.

(Я принимаю это слишком близко к сердцу? Может, и так, но ведь я жидовка. И вообще, разве не доказано, что те жиды, которые не рвутся к власти и не набивают карманы, безнадежно чувствительны?)

Следующие кураторские тексты оправдывают/объясняют прозу Рона Б. Китая. После многих лет кривых интерпретаций его работ он начал писать собственные тексты. Кураторы советуют потратить немного денег, чтобы заполучить тексты Р. Б. Китая (купите каталог, возьмите в прокат аудиокассету), но на самом деле это не обязательно. Потому что в центре второго зала на двух длинных библиотечных столах разложено множество каталогов, обстановку дополняют лампы для чтения с приглушенным светом и стулья. Что за идиллия – крошечный архитектурный срез Нью-Йоркской публичной библиотеки или знаменитого отеля «Американ» в Амстердаме. (И ты тоже можешь стать жидом!) Обстановка настолько старомодна, что каталоги не прикреплены цепочками к столам, и я думала стащить один из них, но так и не решилась. Потому что, хотя среди друзей Р. Б. Китая числились некоторые великие поэты мирового уровня, его тексты мне не то чтобы нравились. Они были обращены к кому-то не совсем реальному, к «растерянному, но симпатизирующему зрителю». Картины могут или нравиться, или не нравиться. Проза Р. Б. Китая стремится угодить и поэтому разочаровывает.

Но картины Р. Б. Китая ничуть не стремятся угодить и не разочаровывают.

Первая из моих любимых картин, написанная в 1964 году, называется «Милый старичок и хорошенькая девушка (с хаски)»[21]. Как здорово иметь такую! Она так точно передает жизнь тех, кто были значимыми фигурами в мире искусства в 1964-м! Эта картина очарована неистовой энергией и блеском той эпохи и в то же время ее высмеивает.

Цвета картины – горчично-желтый, киноварь и цвет лесной зелени. Милый Старичок повернут к нам вполоборота, он развалился на кресле в стиле Ле Корбюзье. Вместо головы у Милого Старичка кусок ветчины, что делает его похожим на Санта-Клауса. Поверх нее надет противогаз. Кресло смотрится абсолютно уместным, а-ля Roche Bobois, но выдающимся или красивым его не назовешь. Наверное, его выбрал равнодушный декоратор. Тело Милого Старичка простирается практически вдоль всей картины, оканчиваясь одним из тех скандинавских ботинок с меховой оторочкой, которые, бывает, входят в моду, но чаще из нее выходят. И этот ботинок направлен прямо на колено («Колено Клер» Эрика Ромера?) абсолютно безголовой Хорошенькой Девушки. На ней пальто фирменного красного цвета Шанель, практически идентичного поношенному костюму Санты на Милом Старичке, только скроено получше – сверху обтягивает, книзу расширяется. На ней платье горчично-оранжевого цвета.

И еще там есть эти хаски, сбежавшие с работы Дэвида Салле, перенесенные в прошлое; они тяжело дышат, скалят зубы, рвутся – хотя и заперты внутри белых квадратов – к сугробу, выросшему в нижнем правом углу картины. Между Старичком и Девушкой – красный квадрат, на котором лежат их вещи: минерал для него, шарф «Гуччи» для нее. Парочка модников. И что может быть более модным, чем их ехидный портрет, созданный Р. Б. Китаем? Только вот это ехидство, похоже, заходит слишком далеко, за рамки искристого скептицизма той эпохи, ближе к моральной иронии, которая его разоблачает.

И отсылая к тому первому всплеску адреналина в современном искусстве, определявшему арт-мир в 1964 году, круговорот смыслов картины идеально, уместно завершают личности ее владельцев. «Милый старичок» был предоставлен для выставки Сьюзан и Аланом Патрикоф, видными участниками арт-тусовки и высшего света Нью-Йорка/Ист-Хэмптона середины шестидесятых. Алан Патрикоф, венчурный инвестор, коллекционер и бывший владелец журнала «Нью-Йорк» – большой поклонник Р. Б. Китая. Как вспоминает писатель Эрье Эйден, он и Сьюзан Патрикоф устраивали самые яркие вечеринки в Ист-Хэмптоне, на которых писатели, деятели мира искусства и его отщепенцы оказывались рядом с героями светской хроники.

И каким, должно быть, смелым выбором была эта картина: в ней читается и презрение к этой среде, и шутливая возбужденность ею. Они словно говорили, что в состоянии с иронией взглянуть на свои ценности, на свою славу, на свою среду; влиятельные и достаточно уверенные в себе, чтобы гладить по головке того, кто хочет оттяпать тебе руку. Невозмутимое остроумие, в основе которого цинизм. И разве не цинизм зарабатывает деньги, в то время как энтузиазм их проматывает? Покупка такого цинизма подтверждает, что Патрикоф был не потребителем, но способным на глубокую саморефлексию творцом этой среды. «Милый старичок» очерчивает границы веселья и остроумности поп-арта – направления, в котором, по мнению некоторых, мир искусства максимально приблизился к Изощренной Утопии. В конце концов, это картина победителей, и она напоминает нам о том, что в каждой игре есть выигравшие и проигравшие.

Позже –

Ох, Д., сейчас четверг, девять часов утра, и я сильно распереживалась из-за этого письма. Прошлой ночью я «заменила» тебя апельсиновой свечкой, потому что мне показалось, ты перестал меня слушать. Но мне все так же необходимо, чтобы ты меня слушал. Потому что – разве ты не видишь? – никто этого не делает. Я полностью нелегитимна.

Прямо сейчас Сильвер в Лос-Анджелесе, в твоем университете, зарабатывает две тысячи пятьсот долларов, рассказывая о Джеймсе Клиффорде. Позже вечером вы с ним где-нибудь выпьете и он отвезет тебя в аэропорт: тебе предстоит выступать в Европе. Кто-нибудь спрашивал моего мнения о Роне Б. Китае? Оно представляет хоть какую-то ценность? Ведь меня не просили им делиться, мне за него не заплатили. На свете не так много вещей, к которым я отношусь серьезно, и поскольку я легкомысленная, поскольку я женщина, большинство людей думает, что я довольно тупая. Они не понимают, что я жидовка.

КОМУ ПОЗВОЛЕНО ГОВОРИТЬ И ПОЧЕМУ? – написала я на прошлой неделе. – ЭТО ЕДИНСТВЕННЫЙ ВАЖНЫЙ ВОПРОС.

Сильвер пробудет неделю в Калифорнии, и я пишу тебе из квартиры на углу Седьмой улицы и Авеню Си, где я живу в независимой бедности, которую с двенадцати лет считаю принадлежащей мне по рождению. Мне не приходится ломать голову над тем, где взять денег, или мечтать, что мой капитал приумножится за ночь. Мне не приходится заниматься грубой унизительной работой (если ты девочка, грубая работа всегда оказывается унизительной) и притворяться, что я верю в свою карьеру в третьесортном мире экспериментального кино. После того, как я построила академическую/культурную карьеру своему мужу и инвестировала все его деньги, мне хватает на жизнь, если я не трачу слишком много. И, к счастью, мой муж очень разумный человек.

У меня есть гениальные друзья, с которыми я могу говорить (Айлин, Джим и Джон, Кэрол, Энн, Ивонн) о писательстве, об идеях, но у меня нет (и так никогда и не появится? Опыт с письмами настолько личный, что это сложно представить) другой аудитории. И все равно я не могу прекратить писать хотя бы на день – я делаю это, чтобы выжить. В этих письмах я впервые пытаюсь говорить об идеях, потому что чувствую в этом необходимость, а не с целью кого-то позабавить и развлечь.

Наступила весна, и мне хочется немного рассказать тебе об этом районе, о мире снаружи: крошечные испанские садики с полуразрушенными беседками, построенными на свободных участках земли, раздолбанные дороги, пуэрториканское националистическое кафе «Аделас». Здесь есть мексиканская булочная и мясная лавка, бананы стоят пятнадцать центов за штуку, а белые живут тут не выказывая алчности и не демонстрируя свой достаток. В булочной на углу Авеню Cи и Девятой улицы продаются торты самых невероятных цветов. Я начала носить нижнее белье зелено-розового цвета, как Гватемала. И несмотря на то, что это письмо навевает грусть, я здесь очень счастлива.

* * *

Я хочу рассказать тебе о двух картинах, висящих рядом друг с другом во втором зале выставки: «Осень в центре Парижа (после Вальтера Беньямина)»[22] 1972–1973 годов и созданная несколькими годами позже, в 1975–1976-м, картина о холокосте «Если нет, то нет»[23]. Меня смущает историография, которую подразумевает такое расположение картин. Словно есть какая-то связь между глыбами истории, событиями прошлого. Словно приглядись мы получше, мы смогли бы распознать некую имманентную каузальность между доживающим Парижем двадцатых – начала тридцатых и тем, как его впоследствии уничтожит Война. Разве не разрушение понятия прогресса стало величайшим переворотом, совершённым модернизмом? И все равно прогресс возвращается в книги по истории, в диалектический материализм, в переработанное нью-эйдж-конфуцианство – возвращается надеждой, что все мы движемся сквозь концентрические круги знаний к некой великой правде. А за этой надеждой кроется самая главная ложь: что все налаживается. Зловещие предзнаменования заметны только в ретроспективе.

О «Вальтере Беньямине»:

Эта картина – энциклопедия всего, что мы знаем о блистательном мире парижских и венских кафе двадцатых годов. Все образы и тропы того времени, о которых мы читали, тесно переплетаются, наслаиваются один на другой, струятся с левого верхнего угла картины к нижнему правому. История как благотворительный базар. В самом низу кучи Р. Б. Китай красным цветом пишет контуры символов Коммунистической Революции: красный серп и красный молот в руках Красного Рабочего. Сразу над ними за столиком кафе сидит Вальтер Беньямин вместе с отвернувшимся от нас молодым человеком и красивой большеглазой серьезной девушкой. Она одна из очень немногих привлекательных женских фигур в работах Р. Б. Китая, изображенных прилично: большинство хорошеньких девушек – это обнаженные, выгнутые, как кошечки, создания, нисколько не противящиеся пристальному взгляду художника, а серьезные женщины у Р. Б. Китая в основном среднего возраста и абсолютно асексуальны. Наверное, ему, как многим жидам мужского пола, нравится нас категоризировать: либо сестры, матери и тетушки, либо шлюхи. Девушка смотрит на Вальтера и внимает ему. Хотя его рот в это мгновение закрыт, он очевидно вещает о чем-то, и он выглядит просто потрясающе в затемненных очках, размахивая сигаретой перед своим мясистым, точно вылепленным, лицом, такой самоуверенный. Над ними двумя, в левом верхнем углу, картина переносит нас на тротуар той же эпохи, небольшая выборка Образованных Евреев, представляющая широкий диапазон среднего класса, пересаженных из Европы на Лонг-Айленд, Скоки и Канарси: там и курящие женщины средних лет в широкополых шляпах, с неброским макияжем (состоятельные тетушки, мастера канасты); и скромный парень с наивным лицом, в кепи и рубашке с коротким рукавом (квалифицированный рабочий, собрат по профсоюзу).

Но в этой картине зияет жуткая трещина – между миром кафе, неидеально укрытым великолепным серо-горчичным навесом с зигзагообразной бахромой, и миром снаружи. За столиками на веранде кафе и позади них на улице, ведущей к жилому району, мы видим людей другого рода: они слегка размыты, пограничны и в той или иной степени обращены к безымянному будущему, которое открывается в правом верхнем углу полотна.

За столиком на тротуаре в полном одиночестве сидит развязный панк (это я!) в желтом пальто и с вызывающими ярко-красными волосами. Это может быть как мужчина, так и женщина, он/она повернут/а к нам спиной, чтобы ей/ему было лучше видно будущее вверху картины. Еще ближе к будущему стоит молодая блондинка в широком черном платье (старшая сестра или няня), прижимающая к груди маленького ребенка. Конечно же, она стоит лицом к нам, чтобы уберечь ребенка.

И что же это за будущее? На его улицах выстроились темно-зеленые тополя, которые врываются в нежно-голубое, подернутое облаками небо. Это будущее сугубо европейское: небо заимствовано у Магритта, от тополей веет тайнами и затененностью в стиле Алена Рене и Роб-Грийе. И ровно как и у Магритта, мужчина – типичный европеец в потертом пальто, на голове кепка – шагает прямиком в это будущее. Как и будущее (но не как картины Магритта), этот образ освобождает и вместе с тем ужасно пугает. Он напоминает ебнутых героинь «Лолы» Фассбиндера или «Варьете» Бэтти Гордона, на высоких каблуках ковыляющих в сторону судьбы, о которой уже давно догадались зрители, но сами они еще не имеют ни малейшего о ней представления. Однако в отличие от ебнутых героинь этот мужчина, кажется, ни на что не рассчитывает.

Мне кажется, нисходящий поток образов внутри кафе – история, наше коллективное бессознательное – разыгрывает ироничный саботаж, точно так же, как «Хаски» воспевает, субверсирует атмосферу поп-арта и Нью-Йоркской школы. Когда мы видим Вальтера в центре нашего расширенного европейского семейства, нас охватывает ностальгия, но та часть нас, что поумнее, получает большее удовлетворение, видя историю такой, какой мы ее понимаем, – всего лишь обрушивающейся вниз лавиной мусора.

Курица «Маренго»

Ближе к вечеру я приезжаю к тебе домой с целой сумкой продуктов. Красивый калифорнийский свет. Я захожу в твою кухню и начинаю готовить курицу «Маренго».

(Пассеруйте чеснок в оливковом масле, затем добавьте курицу и обжаривайте ее двадцать минут. В это время нарежьте лук, морковь и картофель. Когда у курицы появится золотистая корочка, добавьте измельченные помидоры, затем овощи. После этого добавьте лавровый лист, перец…)

Это такая раскованная сцена: ты то входишь в нее, то выходишь. Проделав все необходимое, я перекладываю курицу и овощи в кастрюлю и ставлю тушиться. Я выхожу из кухни и говорю тебе, что блюдо должно потомиться сорок пять минут. Мы идем в кровать. За чем еще можно коротать время с таким удовольствием? Разве не в этом смысл медленной готовки?

После секса мы едим курицу «Маренго», недолго болтаем.

И потом я ухожу…

БЕЗРОДНЫЕ КОСМОПОЛИТЫ

В последнее время я представляю и другие красивые сцены. Прошлым вечером я мчала по Второй авеню на своем пикапе, вычисляя лучший маршрут, чтобы объехать пробки по пути к Восьмой и Пятой, и на меня вдруг нахлынули воспоминания о вечеринках в Ист-Хэмптоне: эффектные, роскошные гости, будто герои фильмов; чем дальше в ночь – тем более расплывчатыми становятся все эти персонажи; наркотики, амбиции, деньги, энергия… Помнишь тот никчемный фильм Оливера Стоуна о жизни Джима Моррисона? Согласно Оливеру, Джим был пай-мальчиком из Калифорнии – милаха, симпатичная белокурая подружка, галлюциногенные грибы, – пока он не встретил Спятивших Жидовских Ведьм Нью-Йорка. Эти Ведьмы утащили его на самое дно – к экзотическим наркотикам, диким вечеринкам, их мозгоебной демонологии. Зато они понимали его поэзию. Из-за этих ведьм Джим и умер от передоза в ванной парижского отеля.

Представь, Д., что я одна из тех Спятивших Жидовских Ведьм, и я понимаю, почему тебе страшно.

И почему принято считать, что жизнь Дженис Джоплин – нисходящая спираль в саморазрушение? Все, что она сделала, рассматривают сквозь призму ее смерти. Роже Жильбер-Лекомт, Курт Кобейн, Джими Хендрикс, Ривер Феникс тоже покончили жизнь самоубийством, однако их смерти мы считаем последствием жизней, в которых они зашли слишком далеко. Но стоит девочке выбрать смерть – Дженис Джоплин, Симона Вейль, – как смерть тут же начинает ее определять, становится следствием ее «проблем». Быть женщиной до сих пор означает быть запертой внутри сугубо психологического. Неважно, насколько бесстрастно или масштабно женщина формулирует свое представление о мире, как только в него включается ее личный опыт, ее чувства, в центре внимания снова оказывается она сама. Поскольку чувства пугают, мир отказывается признавать, что их можно рассматривать как научную дисциплину, как форму. Дорогой Дик, я хочу, чтобы мир был интереснее, чем мои проблемы. Поэтому я должна сделать свои проблемы общественными.

Переписка между Гюставом Флобером и Луизой Коле похожа на шоу «Панч и Джуди». У Луизы Коле, писательницы девятнадцатого века, были розовые щечки и славные кудряшки. В отличие от ее противницы Жорж Санд (которая предпочла «жить как мужчина», пока года не скрыли ее под маской великого матриарха), Луиза хотела писать и она хотела быть женственной. И то, как сложно это совмещать, она сделала темой своего творчества. Флобер думал: «Вы – поэт, прикованный к женщине! Не думайте, что вы сможете изгнать то, что тяготит вас в жизни, дав этому волю в искусстве. Нет! Сору сердца нет места на бумаге». Год за годом они встречались в Париже, он назначал место и время свиданий – секс и ужин раз в месяц, всякий раз, когда Флобер нуждался в отдыхе от его писательских будней в Руане. Однажды Луиза захотела познакомиться с его семьей. И тут слово биографу Флобера Фрэнсису Стигмюллеру: «Описанная Флобером запальчивость Эммы Бовари, безусловно, родилась из визгливых требований Луизы». Когда Флобер наконец разбил ей сердце, она написала об этом стихотворение, на которое он ответил: «Ты превратила Искусство в средство для отвода эмоций, в какой-то ночной горшок, который вовремя подставили, чтобы не перелилось я не знаю что. Но пахнет гадко! Пахнет ненавистью!»

Если ты женщина во Франции девятнадцатого века, то тебе отказано в доступе к безличному. И все же –

* * *

Мне тяжело давалось описание второй картины, висевшей в паре с «Вальтером Беньямином» и отсылающей, как все говорят, к холокосту, поэтому я вернулась на выставку в воскресенье, чтобы еще раз на нее взглянуть. Я поехала в Нью-Йорк, проведя всю субботу с моей старой подругой Сьюзен Купер, Спятившей Жидовской Ведьмой Первой Степени. После многих лет в Нью-Йорке семья сослала Сьюзен в Вудсток, где она руководит галереей.

Она вечно крутит какие-то аферы. Например, она продает фотографии Билли Нейма, которые он сделал на «Фабрике» Энди Уорхола. Я купила черно-белый принт с Джоном Кейлом, Жераром Маланга и Нико. В пиджаках в стиле Неру, накуренные, они стоят в парке, похожем на место убийства в «Фотоувеличении», и пялятся в пустоту. Не уверена, расписался ли серебряным маркером внизу фотографии сам Билли, или это сделала Сьюзен, но мне было плевать.

На второй картине Р. Б. Китая «Если нет, то нет» изображены две группы по трое (мужчин). К каждой из этих групп примыкает обнаженная женщина. Первая группа сгрудилась в левом нижнем углу картины возле черноватого водоема с плавающими в нем предметами. Подсознание – темный оазис. Мужчины – раненые солдаты. В водоеме находятся следующие предметы:

• овца возле оливкового дерева с густой кроной;

• две книги в синих переплетах, выброшенные;

• лицо девочки, смотрящее из-под воды прямо в небо;

• сломанная колонна;

• голый мужчина, сидящий на кровати после сна;

• черный ворон, усевшийся на пергаменте;

• красное мусорное ведро цилиндрической формы.

Вторая группа мужчин отдыхает в пальмовой роще в правом верхнем углу картины. Пальмы двигаются и сгибаются, как спины людей. Между отдыхающими мужчинами вздымается то ли тень, то ли облако в форме дикой крысы или свиньи. Эти мужчины уже побывали в водоеме или они просто смотрят в его сторону? Так или иначе, они обессилены, в состоянии, похожем на («где ивы не сгибаются») отличный кавер Ричарда Хелла на песню Дилана Going Going Gone.

Небо над этими людьми слоится фиолетовым, оранжевым, взрывается ядерными гавайскими цветами из мандариновой воронки в центре картины. Но на левой стороне воронки небо совсем другое: черно-зеленые грозовые тучи сгущаются над казенным зданием типа амбара. Дахау, Аушвиц. Разинутые ворота: пасть, пункт прибытия. Мы вольны додумывать сами, что означает перепад цветов на небе – небеса напоминают об истории или географии? Впрочем, все прекрасно знают, что «нет ничего, что могло бы повлиять на небо или заставить его хоть немного поморщиться… ни крику ужаса или отчаяния, или ненависти, ни мольбе в глазах шестидесяти миллионов святых и невинных детей не удалось тронуть его» («Ангел», Дэвид Рэттрэй). В самой природе небес заложена безжалостность.

Две части картины разделяет дорога цвета утиного дерьма, ведущая к арке на фоне неба. Но сквозь нее, в отверстии, там, где должно продолжаться исполосованное оранжевым небо, перед нами предстает единственный случай наслоения. Голубое дерево на дороге прямо перед аркой указывает на проход сквозь нее. Врата в рай. И в этом раю – рощи цветущих деревьев, зелено-розовый пейзаж в духе Фра Анджелико. В этой крошечной сцене спрятан еще один слой: небо за деревьями заменено абстрактным крупным планом: мутная смесь розового и зеленого, размазанная позади этого практически библейского пейзажа.

Мне не очень понравилась эта картина. Мне показалось, ее проблема была в том же, в чем и проблема многих евреев, желающих объяснить холокост, найти в нем смысл или искупление. Конец безродному космополитизму. Эта картина, особенно рядом с «Парижской осенью / Вальтером Беньямином», рассказывает нам о том, что чрезмерные страдания могут быть оправданы, поскольку они возвращают или направляют нас к Земле Подсознательного. «Если нет, то нет» рассматривает подсознательное как то, на чем держится наше прошлое и наше будущее. Вся колода Таро сжата до одной-единственной карты. Подсознательное – это то, до чего редуцирована история. «Если нет, то нет» – одна из немногих картин Рона Б. Китая, где разобщенность используется, чтобы собрать композицию. Инструменты исследования (разлом) на этот раз использованы, чтобы ввести мистический настрой или единство. Расположение людей (мужчин) всецело зависит от этого мутного водоема: они движутся к нему, или сторонятся его, или, увидев его, находят утешение в объятиях обнаженных женщин. Но так ли нередуцируемо подсознательное?

По-моему, взгляд Р. Б. Китая на бессознательное даже безвкуснее, чем разогретая на второй день курица «Маренго» или сценка ее приготовления, которую я написала для тебя. Почему?

(Потому что он оторван от времени.)

* * *

Я не подозревала о том, что я жидовка, пока в двадцать один год не переехала в Нью-Йорк и не познакомилась со своей родней. Намеки, конечно, были: то, что своей лучшей подружкой я выбрала Венди Уайнер, одну из шести или семи евреек среди двух тысяч детей в нашем маленьком реднековском городке. Что у моих хоть сколько-то примечательных бойфрендов в Новой Зеландии были фамилии Розенберг и Мельтцер. Единственного «открытого» еврея в моем классе начальной школы Ли Нэйдела вся школа дразнила «носачом». Возможно, мои родители, регулярно посещавшие христианскую церковь, просто пытались меня уберечь.

Единственным человеком среди родни и друзей семьи, которым я восхищалась, была тетя Элзи (по фамилии Хейман), изысканная, селф-мейд-женщина с оливкового цвета кожей и длинными седыми волосами, собранными на затылке в шиньон. Ее речь была потрясающей смесью происхождения и воспитания. Она говорила на уличном сленге рабочих районов Нью-Йорка, в которых выросла, но говорила о балете, симфониях и литературе, удивительным образом подмечая мельчайшие подробности. Элзи вышла замуж за человека из семьи биржевых маклеров. Оставшимся после смерти мужа скромным наследством она распоряжалась с безукоризненным вкусом, не вкладываясь в ремонт «шикарной» квартиры неподалеку от Центрального Парка, что сделали все остальные члены семьи. Элзи жила в трехкомнатной квартире на Восточной Семидесятой и тратила деньги на путешествия по миру – Индия, Европа, Бали, Индонезия. В шестьдесят семь лет она, буддистка, поднялась на Гималаи.

Христиане верят в искупительную силу страданий. На этом зиждется вся религия. Иисус – воплощение хрупкости, его жизнь стала исходным сценарием для страданий, предательств и разбитых надежд. Страдания Иисуса учат нас тому, что Бог понимает. Я никак не могу взять в толк, что дает такая вера. Жиды предпочитают обходить стороной всю эту историю с искуплением. С их точки зрения, страдания несут знания, но знания – всего лишь выход в мир. Искупление бессмысленно, поскольку сбежать некуда, мы – люди – обречены на бесконечную совместную жизнь.

«Евреи не любят визуальные образы, – сказала я, объясняя тебе что-то в работе Сильвера тем вечером в ресторане, – потому что образы эмоциональны. Они обкрадывают людей, лишают их силы. Верить в трансцендентную силу образов и их Красоту – все равно что хотеть быть абстрактным экспрессионистом или Ковбоем». И разве разоблачение этого не есть суть наиболее удачных картин Рона Б. Китая? В его лучших картинах эмоциональный накал снижается за счет осмысленных, интеллектуальных перетасовок визуальных образов. Именно усилие воли – столкновение, противоречие – наделяет эти картины силой. Р. Б. Китай просочился в визуальное точно так же, как некоторые евреи пережили Вторую мировую войну, – по фальшивому паспорту. Р. Б. Китай – Хитрый Жидюга – обманом проникает в Культуру принимающей страны, в Живопись, и затем выворачивает их наизнанку. Рисуя, он бросает вызов иконописи.

Любимый писатель моего отца – Уильям Берроуз.

Сегодня утром, после того как мне приснились мертвые черепахи, я записала в блокнот:

Все мое человеческое бытие изменилось, потому что я стала воплощением своей сексуальности: женщина, гетеросексуалка, предпочтения – любить мужчин, быть оттраханной. Можно ли жить вот так, причем с гордостью, как это делают гомосексуалы?

* * *

Возможно, ответ кроется в одной из картин на выставке. Есть такой рассказ Петера Хандке, в котором молоденькая немецкая пара ездит по американским пустыням в поисках известного голливудского режиссера Джона Форда. Они перестали понимать, почему они вместе, и не знали, как им жить дальше. (Прошлым летом в Айдахо мы с Сильвером чувствовали то же самое.) Немецкая пара надеялась, что Джон Форд поможет им найти ответ. (Только мы с Сильвером никогда ни от кого не ждали ответа, разве что от идеи тебя.) Джон Форд решил, что они спятили. Он не желал быть чьим-то святым, впрочем, именно в этой мелодраме он таковым и оказался.

Петер Хандке и Р. Б. Китай, должно быть, знали одного и того же Джона Форда. Обаятельный, болтливый, уродливый – он был из тех парней, которые считают, что быть живым – значит быть за главного.

На картине «Джон Форд на смертном одре»[24] (1983–1984) Джон Форд восседает на своем смертном ложе; он полностью одет, держит свои четки, как секундомер, и курит сигару.

Из-за темно-синих стен и полов соломенного цвета эта гениальная и постановочная картина кажется воплощением вестерна, отснятого в Мексике, – краски настолько яркие, что они перестраивают европейско-американский сценарий.

Картина состоит из нескольких сцен, между которым нет ничего общего, но стратегически они не спорят друг с другом. Это хроника событий из жизни, (наподобие средневековых сюжетных картинок, предшествующих комиксам), но эти события разбросаны, как сама жизнь, – хаотично и абстрактно. Композиция удерживает всю эту дисгармонию не каким-то магическим образом, но только за счет огромной силы воли Форда.

В самом низу картины мы наблюдаем сцену из прошлого Форда: мужчина неопределенного возраста обращается через мегафон к актерам, играющим бедных иммигрантов в каком-то техасском вестерне, – сапожники шьют ковбойские сапоги. Он сидит нога на ногу, его широкое лицо, не подозревающее о собственном уродстве, частично скрыто темными очками и черной шляпой. В центре картины матадор, метрдотель или мажордом держит пустую раму, пронзенную шестом лососево-розового цвета – такой можно увидеть в ресторанном дворике или в танцевальном зале. Танцующая пара со вскинутыми вокруг шеста руками, Фред Астер и Джинджер Роджерс (вроде того) кисти Шагала. Через картину в комнату пробивается свет телесно-розового оттенка, как террасы лобстерных ресторанов в мексиканской Ла-Буфадоре. Картина над кроватью Форда тоже отчасти мексиканская, ее зелено-красно-желтая рама висит неровно, и в то же время содержание картины намеренно европейское: одинокий мужчина в черном что-то тащит сквозь серо-белый снегопад. Земля погромов, старый телефильм.

Диссонанс этой картины исчезает и рождается вновь в форме тонкой выходки. Грядет грандиозный финал, последний номер, где все мотивы обернутся шуткой. И Р.-Б.-Китай-в-роли-Форда выдает, как и положено в фильмах, блистательную концовку: в центральной верхней части картины на синей стене Форда висит подделка Эда Рушея в черной раме, на которой написано:

КОНЕЦ

а под ней маленькая картина: окошко, открывающееся из синевы стен в синеву небес. Дороги к бессмертию нет, но к ней есть портал. В этой картине есть предметы, люди, танцы, движение, есть здесь и плоть, и тяжесть. Трансцендентность – это не только легкость, ее можно достигнуть усилием воли.

И чего нам так сдалась эта легкость?

Легкость – это ложь шестидесятых, это поп-арт, ранний Годар, «Милый старичок и хорошенькая девушка (с хаски)». Легкость – это экстаз коммуникации без иронии, это ложь бесплотного киберпространства.

С помощью Джона Форда – своего медиума – Р. Б. Китай сообщает нам, что материя движется, но от ее груза отделаться не получится. Мертвые пускаются в пляс не как духи, но как скелеты.

* * *

ДД,

третьего декабря 1994 года я начала тебя любить.

И люблю до сих пор.

Крис

Записи в дневниках Сильвера и Крис

ПРИЛОЖЕНИЕ A: СИЛЬВЕР ЛОТРЕНЖЕ

Пасадена, Калифорния

15 марта 1995 года

«Сегодня провел семинар по Прусту и прочел первую лекцию в университете Дика. Впереди еще одна. Дик был открыт и дружелюбен, и все равно в машине передо мной вдруг мелькнула картинка, как он проводит рукой по пизде Крис. Визуальные образы. Это все ужасно странная ситуация. В любом случае Крис опять всех обхитрила. Пусть Дик ее отвергнул, ей все равно удалось выкрутиться: ей не нужна взаимность, чтобы продолжать его любить. Она может поддерживать отношения со мной, черпать вдохновение для работы в Дике и даже отложить свой фильм в долгий ящик, больше не пытаясь его куда-то протолкнуть.

Крис прислала мне по факсу свой текст о Китае –“жидовском” художнике, с которым она себя идентифицирует. Текст очень умный, он построен вокруг идиосинкратической жизни художника, неприятия критиков, Ист-Хэмптона шестидесятых годов. Я никогда не слышал о Китае, но ей удается вплести в текст все, в том числе и ее нынешнее затруднительное положение.

Текст меня очень тронул, порадовал. Теперь Крис уверена, что провал “Тяжести и благодати“ был „судьбоносным“, подталкивающим ее к дальнейшим исследованиям чувств в ее фильмах. Она пишет ни на кого не ориентируясь, ни под кого не подстраиваясь, в отличие от Дика, у которого скоро очередной доклад в Амстердаме и который никогда ничего не напишет, если его не попросят; в отличие от меня, который вот-вот прочтет свою лекцию „О зле”, получит гонорар и укатит восвояси.

И все равно Крис было очень грустно, она чувствовала себя отрезанной от Дика, и я тоже загрустил после разговора с ней. Ситуация была безнадежной: она любила его, она нуждалась в нем, ее терзала мысль о том, что она не будет с ним близка, что они не будут общаться. Я решил поговорить с Диком завтра вечером по пути в аэропорт. Не знаю, какой реакции от него ждать; в конце концов, он предельно четко выразил свою позицию по поводу завершения всей этой двусмысленной ситуации. И все-таки если он ко мне прислушается, это меня доконает: мысль о близкой связи между ними двумя, в которой мне нет места. В итоге я проплакал до двух часов ночи, погрязший в тоске и печали, страдая от бессонницы».

ПРИЛОЖЕНИЕ В: КРИС КРАУС

Лос-Анджелес, Калифорния

31 марта 1997 года

«Вчера вечером в поисках чего-то, что свяжет “Жидовское искусство”, написанное мною в марте того года, и два последних эссе, я нашла на компьютере дневниковую запись Сильвера. Потому что я решила (и все со мной согласились), что только сделав сюжетную линию предельно ясной, можно превратить эти тексты в роман. Но его дневниковая запись по-настоящему меня потрясла и очень тронула. Как же сильно он меня любит. Как близко к сердцу он принимал все мои переживания.

Этим утром я разговаривала по телефону с Сильвером, который находился в Ист-Хэмптоне. Мы обсуждали чтение. То, как мне нравится погружаться в книги других людей, улавливать ритм их размышлений, в то время пока я пытаюсь писать свою. Пишу под влиянием Филипа К. Дика, Энн Роуэр, Марселя Пруста, Айлин Майлз и Элис Нотли. Это лучше секса. Книги сдерживают то обещание, которое секс дает, но едва ли может исполнить, – возможность роста, благодаря вхождению в язык, ритм, сердце и разум другого человека.

Девятого апреля 1995 года в Лос-Анджелесе я в последний раз виделась с Диком наедине. Мы решили прогуляться вдоль Лейк-авеню. Двадцатого апреля я позвонила ему с севера штата Нью-Йорк. Я была расстроена и жаждала развязки. Наш разговор был долгим и неприятным. Он спросил меня, почему я позволила себе быть такой уязвимой? Я что – мазохистка? Я ответила, что нет. “Разве ты не видишь? Все, что со мной случилось, случилось только потому, что я этого хотела“. Двадцать третьего апреля я встретилась с Джоном Ханхардтом, бывшим в то время куратором Музея Уитни, чтобы поговорить о моих фильмах. Я ожидала, что Джон предложит мне организовать показ, вместо этого он предпочел обсудить „провал” моих фильмов.

Шестого июня 1995 года я окончательно переехала в Лос-Анджелес.

Философ Людвиг Витгенштейн записал в своем дневнике: “Пойми или умри”.

В то лето я надеялась понять связь между тем, что Дик ошибочно считает меня “мазохисткой“, и приговором, который Джон Ханхардт вынес моим фильмам. Хотя оба мужчины считали мои работы отвратительными, они признали их „умными“ и „смелыми“. Я была уверена, что, как только мне удастся понять эту связь, я смогу с ее помощью объяснить, почему критики неверно истолковывают определенный тип женского искусства. „Только недавно я осознала, что на кону стою я сама“, – писала Диана ди Прима в „Революционных письмах“ в 1973 году. „Так как мы отвергли определенный тип критического языка, люди решили, что мы просто тупые”, – сказала гениальная Элис Нотли, когда я навещала ее в Париже. Почему женская уязвимость до сих пор приемлема только в том случае, когда она вызвана неврозом или личными переживаниями, когда она отсылает к самой себе? Почему люди до сих пор не понимают, когда мы используем уязвимость как философию, отстраненно?

Сегодня в “Барнс энд Ноубл“ я купила новую книгу Стива Эриксона. Аннотация, помещавшая его в рамки нового и исключительно мужского канона, задела меня. „Эриксон – ключевой игрок… – текст в „Вашингтон Пост“ заставляет вспомнить о Нормане Мейлере в пятидесятых, – там наверху, среди своих современников, Ричарда Пауэрса и Уильяма Воллманна, представителей поколения хаоса”.

“Дорогой Дик, – написала я в одном из многих писем, – то, что сейчас происходит у женщин, – самое интересное в мире, потому что об этом меньше всего сказано”».

Монстры

Эль-Пасо-драйв

21 июня 1995 года

ДД,

это письмо летит к тебе из Игл-Рока в Лос-Анджелесе – до твоего дома всего сорок миль, но расстояние кажется огромным. Я приехала в Лос-Анджелес две недели назад, а такое ощущение, что прошла вечность. Настроение все время скачет: то чувство одиночества, то воодушевление, страх, амбициозность… Тебе известен тайный смысл этих билбордов с американскими горками, развешанных по всему городу? Слегка размытая черно-белая фотография людей на американских горках, а в центре – красный перечеркнутый круг, знак запрета? Кто знает: может, это какой-то паблик-арт. Если это попытка запугать, то она не очень удалась. В Нью-Йорке на Седьмой улице между Авеню Би и Си к строительным лесам прибит фанерный забор – вместо козырька над входом в притон. Кто-то приклеил туда плакат с двумя мужчинами в балахонах черного цвета: с пушками в руках они прислоняются к балконным перилам многоэтажки. Вот это правда страшно: действительность военного времени, схлестнувшаяся с футуристическим фильмом «новой волны» шестидесятых. Это вам не кино, будто сообщает плакат. Это Бейрут, и это серьезные ребята, как и весь бандитский мир. Когда идешь на восток в сторону этого плаката, глаза выделывают двойной кульбит – кажется, что изображение балкона выступает из здания, очень trompe-l’œil, но когда ты наконец разбираешься, что к чему, бронированная дверь уже позади.

Господи, ну надо же. Мне хочется говорить с тобой об искусстве, потому что мне кажется, что ты меня поймешь и что я понимаю искусство лучше тебя –

– Потому что мне хочется, чтобы меня ничего не сдерживало, когда я пишу. Писать тебе кажется какой-то высшей целью – миру очень не хватает неугнетенного женского письма. Я слила воедино свое личное безмолвие и угнетенность со всеобщим женским безмолвием и угнетенностью. Думаю, сам факт, что женщина говорит, показывает себя парадоксальной, необъяснимой, дерзкой, самодеструктивной и, самое главное, выставляет свою жизнь напоказ – вот где самое революционное явление в мире. Может, я и опоздала на двадцать лет, однако прозрения не всегда согласованы во времени со стилем.

Но на самом деле, Дик, мне хочется писать тебе иначе, потому что теперь иным стало все. Я часто думаю о тебе, ведь наши встречи в обществе неизбежны. Мы оба принадлежим лос-анджелесскому миру искусства, а он весьма невелик.

Для меня весь твой образ – в одном застывшем кадре: девятнадцатое апреля, открытие выставки Джеффри Вэлленса, Элеанор Антин и Чарльза Гейнса в Музее Санта-Моники. Ты стоишь в самом большом зале Джеффри Вэлленса, вещаешь со стаканом в руке перед кучкой молодых ребят (студентов?). Высокий, в черной футболке и пиджаке европейского кроя, типичный костюм художника на открытии выставки. Ты держишься очень прямо: твое лицо кажется каким-то образом вжатым в само себя; улыбаешься-говоришь-двигаешься и все равно удаляешься вглубь неподвижного кадра. Ты заперт. Ты государство. Отдельный штат. Видимый, недоступный. И я стою рядом с тобой – втроем с Дэниелом Марлосом и Майком Келли, и, как и тебя, меня потряхивает – мое тело слегка дрожит, прокладывая себе путь сквозь пространство. Но я чувствую момент. Подчинение Страха похоже на перформанс. Ты признаешь свой страх и двигаешься дальше с ним вместе.

Пока что я рассказывала «нашу» историю дважды (поздними вечерами, настолько подробно, насколько могла) – Фреду Дьюи и Сабине Отт. Это история двухсот пятидесяти писем, моего «унижения», прыжка с обрыва головой вниз. Почему все считают, что женщины унижают себя, когда разоблачают обстоятельства собственного унижения? Почему женщины должны оставаться незапятнанными? Грандиозность последней великой книги Жене «Влюбленный пленник» заключается в его готовности быть неправым: убогий старый белый мужик дрочит на мускулистые тела арабов и «Черных пантер». Разве величайшая свобода заключается не в свободе быть неправым? В нашей истории меня цепляет то, как мы по-разному ее понимаем. Ты думаешь, она личная, приватная; мой невроз. «Величайший секрет мира заключается в том, что СЕКРЕТА НЕТ». Клер Парне и Жиль Делёз. Я думаю, наша история – это перформативная философия.

Художница Ханна Уилке родилась под именем Арлин Батлер в 1940-м и выросла на Манхэттене и Лонг-Айленде. Она умерла от рака в пятьдесят два года. В творчестве Уилке была плодотворна и последовательна. Она неустанно трудилась, что помогло ей добиться видимого успеха. В какой-то момент, примерно в начале семидесятых, в своих работах она начала поднимать следующий вопрос:

Если у женщин не получилось создать «универсальное» искусство из-за того, что мы находимся в ловушке «личного», почему бы не превратить «личное» в «универсальное» и не сделать его предметом нашего искусства?

Задавать этот вопрос, желать его прожить – весьма смело даже сегодня.

На протяжении одиннадцати лет Ханна создавала картины, керамические работы и настенные скульптуры, многие из которых включали в себя «грубое, неоднозначное изображение традиционно женских художественных образов» (Дуглас Кримп, 1972), а в 1974 году она начала включать в свое искусство собственный образ. Я не знаю, какой личный опыт или какие жизненные обстоятельства стали тому причиной. Подтолкнули ли ее к этому критики вроде Филлиса Дерфнера, который написал о ее выставке 1972 года в галерее Фельдмана, где экспонатами были вульвы, вылепленные из ворса, скопившегося в стиральной машине:

«В этом есть какое-то остроумие, но оно его захлестывает агрессивная идеология… И идеология эта – женского освобождения. Женское тело изображалось и ранее, но в сугубо репрессивной, “сексистской” манере. Прямолинейная и настойчивая демонстрация наиболее интимного образа женской сексуальности, созданная Уилке, задумывалась как лекарство от всего этого. Я не вижу, как это должно работать. Скучно и поверхностно».

В отличие от Джуди Чикаго и ее раздутых вагинальных толкований Великих Пёзд Истории – выставка, на которую каждая мать могла бы привести своих дочерей, – Ханна никогда не боялась быть униженной, позорить себя, называть пизду пиздой. «Я хочу упрекать публику во всем том, в чем мир упрекает меня» (Пенни Аркейд, 1982). Позже Ханна расскажет журналу «Сохо Уикли Ньюз», как на протяжении нескольких лет она собирала «материал» для этой выставки, стирая вещи Класу Олденбургу, с которым она в то время была вместе. Даже тогда Ханна была неодадаисткой. Клас Олденбург, Великий Универсальный Художник-Мужчина, попался в ловушку.

В 1974 году Уилке записала свою первую видеокассету «Жесты»[25]. Созданное на следующий день после смерти мужа ее сестры, это видео, помимо всего прочего, было выражением горя и смятения, попыткой установить связь с телом после смерти. Критик Джеймс Коллинс с энтузиазмом написал об этом в журнале «Артфорум». «Каждый раз, когда я смотрю на ее работы, я думаю о киске», – заявил он. Давний поклонник работ Уилке, Коллинс так описал «Жесты»:

«В эротическом плане видео Уилке оказалось более удачным, более “похотливым”, чем скульптуры. Почему? Как минимум она сама в нем присутствует. Наверное, видео можно считать лучшей работой этой выставки, потому что, демонстрируя себя по частям, используя только голову и кисти рук, Уилке наделяет особым смыслом движение лица. На поглаживания, расплющивания, прихорашивания, шлепки по лицу смотреть было любопытно, но движения ртом оказались самыми дерзкими. Она очень чувственно нарушает культурные нормы, а это одно из определений эротического. То, как она сжимает и разжимает губы… Она использует свой рот как суррогатную вагину, а свой язык – как суррогатный клитор, учитывая контекст всего лица, учитывая всю его психологическую историю. Мощно!

Положение Уилке в мире искусства – парадоксальное сочетание ее физической красоты и ее очень серьезного искусства. Она стремится реализовать свою сексуальность, но в ее попытках разобраться с этой дилеммой в контексте женского движения чувствуется трогательный пафос».

Разве непонятно, что парадоксы в работах Ханны Уилке не патетичны, а полемичны. (Это как тем вечером, Дик, когда мы говорили по телефону и ты назвал меня «пассивно-агрессивной». Неверно!) «Жесты» обнажили то, как странно мужчины реагируют на женскую сексуальность.

Тем временем Ханна-в-работе исследовала гораздо более личное и общечеловеческое поле.

«Ри Мортон сказала мне, что это видео практически довело ее до слез, – вспоминала Уилке несколько лет спустя. – Я обнажила себя, выйдя за пределы позирования, и она сумела это разглядеть. Она разглядела идею за позированием».

С того момента Ханна добровольно стала собственным произведением искусства.

В работе «S.O.S. Серия озвездения субъектов» (1974–1979)[26] она повернута к камере вполоборота, голые сиськи, джинсы расстегнуты, одна рука на промежности. Прямой, тяжелый взгляд. Длинные волосы накручены на бигуди, видно, что крутила их сама. Восемь комков жевательной резинки в форме вульв облепляют ее лицо, как шрамы или прыщи. «У жевательной резинки есть форма до того, как ты ее пожевал. Но когда ты ее выплевываешь, ты выплевываешь самый настоящий мусор, – скажет она позже. – В нашем обществе мы используем людей точно так же, как мы используем жевательную резинку». В жизни Ханна всегда была невероятно красивой.

В 1977 году она записала еще одну видеокассету под названием «Совокупление с…»[27], на которой проигрываются сообщения, оставленные ее бойфрендами, друзьями, родными на автоответчике, а она в это время отдирает от своего голого тела отпечатанные престайпом имена звонящих, которые больше других ее измучили. «Стань своим собственным мифом», – говорит она.

Как любое произведение искусства, Ханна стала падалью для шакалов из изданий об искусстве. Вывернутая наизнанку в буквальном смысле. Ее обнаженное тело обстреливали с одной стороны хиппующие мужики, которые видели ее олицетворением сексуальной революции, а с другой – враждебно настроенные феминистки вроде Люси Липпард, по мнению которых любое женское выставление себя напоказ играет на руку патриархату.

Невозможность своей жизни, своих художественных произведений и своей карьеры Ханна превратила в материал. Если искусство – это сейсмографический проект, то когда этот проект ПРОВАЛИВАЕТСЯ, провал тоже должен стать его частью. В 1976 году она сделала постер по образцу знаменитой рекламы Школы изобразительного искусства, которая гласила:

«Обладать талантом ничего не стоит, если ты не знаешь, как его применить». Ханна переделала постер, добавив фотографию ебнутой себя. Портрет Художницы в виде Объекта: на ней – вязанный крючком фартук, нисколько не прикрывающий ее голые сиськи, к груди прижата кукла Микки-Мауса. Уже известные вульвы из жвачки покрывают ее тело, как крошечные струпья. В созданном позже постере под названием «Марксизм и искусство» мужская рубашка на Ханне распахнута, обнажая голую грудь, жеваные пёзды и широкий мужской галстук. «Остерегайтесь фашистского феминизма», – гласит надпись на постере.

С самого начала многие арт-критики объясняли желание Ханны использовать собственное тело в ее работах «нарциссизмом» («Безобидный флер нарциссизма пронизывает экспозицию…», «Нью-Йорк Таймс» 20.9.1975). Эта странная характеристика преследует ее даже на том свете, несмотря на отчаянные усилия таких авторов, как Аманда Джоунс или Лора Коттингэм, ее опровергнуть. В своей рецензии на посмертную выставку Ханны «Интро-Венера»[28] Ральф Ругофф описывает пронзительные снимки голого, охваченного раком тела художницы как «чрезвычайно волнующее погружение в нарциссизм». Будто женщина способна публично разоблачать себя только в терапевтических целях. Будто суть была не в разоблачении обстоятельств ее объективации. Будто Ханна Уилке гениальнейшим образом не скармливала зрителям их же предрассудки и страхи, предлагая разделить с ней голый завтрак.

Парочка сообразительных мужчин, скажем Питер Фрэнк и Геррит Лансинг, сумели разглядеть замысел и остроумие работ Ханны, а вот их дерзость и то, чего они ей стоили, – едва ли. Правда в том, что она была гениальна. Так или иначе, неоднозначность ее работ не привела ее к громкой славе. В 1980 году Гай Требай писал с презрением в «Виллидж Войс», что вульва Ханны «нам знакома так же, как старый башмак». Кто-нибудь хоть раз говорил что-то подобное о пенисе Криса Бурдена?

Никто, кроме ближайших друзей Ханны и ее семьи, не разглядел трепетность и идеализм в основе ее работ. Ее теплоту. Человеч-ность ее женской личности.

В великолепном тексте, написанном в 1976 году, Ханна подтвердила, что она является лучшим критиком самой себе:

«Преобразовывать оттенки чувственности с помощью остатков волшебства, сотворенного из ворсинок от постиранного белья или латекса, разложенных так же небрежно, как беззащитная выставленная напоказ любовь… постоянно выставлять себя на всеобщее обозрение вне зависимости от ситуации… рисковать и шалить… Быть, вместо того чтобы размышлять о бытие, создавать объекты вместо того, чтобы быть одним из них. То, как сияет моя улыбка, то, как я прихлебываю чай. Услащать, а не торговать солью, не продаваться…»

Ханна Уилке Витгенштейн была чистым женским разумом, вся ее блистательная сущность растянулась в парадоксальном высказывании.

В 1979 году Клас Олденбург, партнер Ханны с конца 1960-х годов, сменил дверной замок, пока ее не было дома, и женился на другой. Она восстановила коллекцию из пятидесяти бластеров, собранных ею для его работ, и позировала с ними обнаженной в серии «перформативных автопортретов», озаглавленной «Да поможет мне Ханна»[29]. В ней она «демонстрирует» и разоблачает свои любимые классические цитаты из мужской философии и искусства.

Ханна Уилке об Эде Рейнхардте: сидит в углу, голая, в отчаянии, держится за голову руками, ноги на высоких каблуках разведены. Она окружена игрушечными пистолетами и базуками. Надпись гласит: «ЧТО ЭТО РЕПРЕЗЕНТИРУЕТ / ЧТО ТЫ РЕПРЕЗЕНТИРУЕШЬ».

Ханна Уилке о Карле Марксе: трясется на поршне двигателя внутреннего сгорания в босоножках на высоких каблуках – обнаженная часть механизма, – Ханна подается вперед, она изображена в профиль, в руке игрушечный пистолет. МЕНОВАЯ СТОИМОСТЬ. (Обмен ценностями? Чьими?)

Сложное человеческое присутствие Ханны Уилке ставит под сомнение все слоганы. Ее красота сбивает с ног, но, как и в «Жестах», само ее присутствие превращает позирование в нечто противоположное.

«С давних пор я решил быть евреем… Я считаю это более важным, чем мое искусство», – заявляли Р. Б. Китай и Арнольд Шёнберг. Ханна Уилке говорила: «Феминизм в широком смысле для меня гораздо важнее искусства». Никто никогда не называл этих мужчин «плохими» евреями.

Самая горькая ирония в карьере Ханны Уилке состоит в том, что ее подражательницы, рисковавшие куда меньше, стали звездами в мире искусства начала восьмидесятых. «То, как Уилке изображает себя, заметно контрастирует с более безличными воплощениями… в недавних работах Синди Шерман, чьи “костюмированные” маскарады по сути не менее нарциссичны, но легче воспринимаются и перевариваются как искусство, поскольку они скрывают личность и пародируют страдание, боль, удовольствие, которые в работах Уилке предстают настоящими», – пишет Лоуэри Симс в каталоге Нового музея в 1984 году. Но к тому времени историки искусства уже навесили на Уилке ярлык «тупая», а на ее подражательниц – «умные».

Джудит Барри и Сэнди Флиттерман, 1980 год: «‹…› поскольку [в искусстве Ханны Уилке] отсутствует теория женских репрезентаций, оно показывает женские образы как беспроблемные. Оно не учитывает социальные противоречия “женственности”» («Скрин»: 35–39).

Кэтрин Лиу, 1989 год: «Уилке славится обнаженными выходами в своих работах. Она демонстрирует свое комфортное, как у хиппи, отношение к собственной наготе. Но это обнажение, за которым стоит некая риторика сексуального освобождения женщин, слишком поверхностно, слишком просто сформулировано. В работах таких художниц, как Синди Шерман и Эми Ранкин, женская сексуальность в равной степени показана и источником и страдания, и удовольствия» («Артфорум», 12.1989).

«Так как мы отвергли определенный тип критического языка, люди решили, что мы просто тупые», – сказала мне поэтесса Элис Нотли в прошлом году в Париже. На протяжении всей своей жизни Ханна Уилке потратила кучу времени, пытаясь доказать свою правоту. Если искусство – сейсмографический проект, то когда этот проект ПРОВАЛИВАЕТСЯ, провал тоже должен стать его частью. Дорогой Дик, именно это я и осознала, когда влюбилась в тебя.

«Ну разумеется, Ханна стала монстром», – сказала я Уоррену Нислуховски. Уоррен – мой друг, личность из мира искусства, критик, а также умный и образованный парень. Мы были на барбекю в саду Майка Келли, обсуждали последние новости друг друга. Он был знаком с Ханной с 1975 года, с тех пор, как они встретились в ресторане «Фуд» в Сохо.

Уоррен усмехнулся: «Да, так и есть. Разве что неправильным монстром. Не монстром порядка Пикассо или… – Тут он назвал еще нескольких художников-мужчин. – Проблема в том, что она начала принимать все слишком близко к сердцу. Она отказалась от прыжка в неизвестность. Ее творчество перестало быть искусством».

В 1985 году Клас Олденбург пригрозил издательству Университета Миссури судебным запретом. Издательство готовило книгу художественных работ и текстов Ханны к ее первой крупной ретроспективе.

В целях защиты своей конфиденциальности Клас Олденбург потребовал, чтобы исключили следующее: 1) фотографию из «Рекламных объявлений для жизни»[30], на которой Клас запечатлен вместе с восьмилетней племянницей Ханны; 2) любое упоминание его имени в текстах Ханны; 3) репродукцию их совместного постера «Художники мастерят игрушки»[31]; 4) цитаты из его переписки с Ханной, которые были включены в текст Ханны Уилке «Я объект / Я против»[32].

Известность Класа и нежелание университета встать на ее защиту позволили Олденбургу стереть значительную часть жизни Ханны Уилке. «Стёрка, ее сотри-ка»[33] – заголовок одной из поздних работ Уилке.

Я объяснила Уоррену разницу между мужчинами-монстрами и женщинами-монстрами. «Женщины-монстры принимают все близко к сердцу настолько, насколько это реально. Они изучают факты. Даже если отказ заставляет их чувствовать себя девочкой, которую не пригласили на вечеринку, им необходимо разобраться, почему это произошло».

Монструозность: «я» как машина. Капля, бездумно глотающая и набухающая, она ползет вдоль рядов супермаркета, впитывая тесто для блинов, варенье и вообще все, что есть в городе. Недальновидная и неудержимая. Ужас Капли – это ужас бесстрашия. Для того чтобы стать Каплей, требуется определенная сила воли.

Каждый вопрос, как только он сформулирован, становится парадигмой, в которой содержится его внутренняя правда. Нам стоит перестать отвлекаться на ложные вопросы. И я сказала Уоррену: я тоже собираюсь стать женщиной-монстром.

С любовью, Крис

Итого

Игл-Рок, Лос-Анджелес

6 июля 1995 года

Дорогой Дик,

на прошлых выходных я поехала в Морро-Бэй и впервые за двадцать лет закинулась кислотой. За ночь до этого мне снилась бедность. Неважно, что там говорят богатые, бедность не просто нужда, это гештальт, психологическое состояние.

Мне снилась Рене Мошер, художница-плотница-татуировщица. Она живет на севере штата Нью-Йорк, в городе Турман, в том же городе, в котором она появилась на свет. У Рене две взрослые дочери, которых она вырастила одна. Ей тридцать девять или около того, и во сне, так же как и в жизни, она выглядела старой и пугающей. Во сне мы были лучшими подругами, рассказывали друг другу все. Но когда я проснулась, невозможность этого – невозможность вернуться в юность, когда друзей выбираешь за то, кем они являются, а не за обстоятельства их жизни – испоганила мне настроение. Ты взрослеешь – и эссенциализм умирает. Ты есть твои обстоятельства. Через месяц у Рене изымают за долги дом, потому что она не платила налоги три года. Извещения копятся, иногда она их вскрывает. И какой смысл пытаться? Даже если она найдет способ заплатить, долги снова накопятся. Ей не на что содержать дом. Она переедет в трейлер. Она сдастся. Когда она устанавливала окно на кухне у меня дома, у нее в глазу лопнул капилляр. Доктор в клинике сказал, что причина в ее желчном пузыре. Это обошлось ей в шестьдесят долларов. Когда Рене заболевает, она не выходит на работу и теряет деньги. Бедняки не отправляют факсы, не нанимают адвокатов, не договариваются с округом Уоррен по поводу налоговых отчислений. Они болеют, они чувствуют себя сумасшедшими, они сдаются.

«Богачи – это просто бедняки с деньгами», – сказал мой принадлежавший к высшему свету начальник пятнадцать лет назад. Но это неправда. Существует целая культура бедности, и ее не понять.

Джон и Тревор с сентября путешествовали по Северному острову Новой Зеландии с группой стригалей из Уаирарапы. Работа была прибыльной, но тяжелой: начинаешь в пять утра и валишься с ног к пяти вечера, семь дней в неделю (если нет дождя). Всю весну Джон и Тревор обсуждали поездку, запланированную на Рождество, когда работа закончится. Они прыгнут в «Холден Ви-8» шестьдесят первого года и отправятся в пьяное и блудливое путешествие по Новой Зеландии. Ребята говорили об этой поездке так много, что нам казалось, мы тоже поедем с ними. В канун Рождества они выехали из Патиатуи. Но уже через два дня спьяну разбили машину. Все деньги, заработанные на остриге овец, они отдали, чтобы выйти под залог.

«Самым важным правом, – кажется, так писал ты, – остается право высказываться с определенной позиции».

Кислота была из Сан-Франциско, и она была по-калифорнийски хороша. Горчичный солнечный свет, как цифровой дисплей, отражался в плещущихся волнах; высокая прибрежная трава плясала в дюнах. Что если бедность – это отсутствие ассоциаций? ЛСД запускает механизм стоп-кадра где-то позади глаз, позволяя нам видеть, что материя всегда движется. Ну, или так говорят. Но я осознавала, что трава и облака будут приятно покачиваться на протяжении всего семи часов. В отличие от прославленных калифорнийских кислотных торчков я была разочарована, не впечатлена тем, что галлюцинации, вызываемые наркотическими средствами, такие визуальные и длятся так недолго.

Что такое картинки в сравнении с бесконечными тоннелями жизни, с бедностью, горем и грустью? Переживать интенсивность – значит не знать, чем все закончится. Сегодня утром ветеран вьетнамской войны, который с кучей чумазых детишек ютится в лачуге возле игл-роковской химчистки, сходу предложил мне две тысячи долларов за мою машину, которая стоит тысячу. Почему? Потому что машина («Рамблер» 1967 года) напомнила ему об умершей матери: у нее была такая же. Мы цепляемся за символы, талисманы, триггеры ассоциаций с тем, что ушло навсегда.

(Я много лет пыталась писать, но компромиссы моей жизни не позволяли мне занять позицию. И «кто» «есть» «я»? То, что я приняла тебя и свои провалы, изменило все это, потому что теперь я знаю, что я никто. И мне есть что сказать…)

Я хочу написать тебе о шизофрении («Шизофреник уверен, что он никто». Р. Д. Лэйнг), хотя я полный профан в этом вопросе – я никогда ее не изучала и личного опыта у меня тоже нет. Но я использую тебя для создания своего рода шизофренической атмосферы, ИЛИ любовь и есть шизофрения, ИЛИ шизофрению спровоцировало совпадение наших интересов – кто кого безумнее? Меня тянуло к шизофрении с шестнадцати лет, как пидорскую прилипалу тянет к компании геев. «Почему все, кого я люблю, сумасшедшие?» – пелось в панк-рок песне Энн Роуэр. Многие годы я была лучшей подругой, конфиденткой у шизофреников. Я жила их опытом, они мне доверяли. В Новой Зеландии и Нью-Йорке, Руффо, Брайан, Эрье и Мишель, Лайза, Дебби, Дэн были проводниками в тот мир. Но поскольку эти дружбы всегда заканчиваются исчезновениями, оружием, кражами и угрозами, к моменту нашего с тобой знакомства я сдалась.

Когда я спросила тебя, учился ли ты в аспирантуре, ты отреагировал так, будто я спросила, нравится ли тебе трахать свиней. «Ну разумеется, учился». В конце концов, от этого зависит твоя нынешняя работа. Но судя по сноскам в твоих текстах, я могу с уверенностью сказать – ты не учился. Ты слишком любишь книги, ты считаешь их своими друзьями. Одна книга ведет тебя к следующей, словно серийная моногамия. Дорогой Дик, я никогда не училась, но каждый раз, когда я попадаю в библиотеку, я возбуждаюсь, как во время секса или в первые минуты после принятия кислоты. Ассоциативные мысли размягчают сознание. Вот несколько заметок, которые я сделала о шизофрении.

1. Сильвано Ариети пишет в «Интерпретации шизофрении», что шизофреники функционируют в сфере «палеологического»: система мышления, которая настаивает, вопреки рациональности, что «А» может одновременно быть и «А», и «не-А». Если ЛСД выявляет движение, то шизофрения выявляет содержание, то есть ассоциативные паттерны. Шизофреники выходят за пределы «цепочки означающих» в языке (Лакан) в сферу чистого совпадения. Время простирается во всех направлениях. Подобного восприятия времени можно добиться, если постоянно долбить наркотики, которые сочетают визуальные эффекты ЛСД со всемогуществом и ясностью героина. Как в мире Борхеса, где один миг может обернуться вселенной. В 1974 году Брайон Гайсин и Уильям Берроуз в книге «Третий ум» описали свои эксперименты с путешествием во времени при помощи осознания совпадений. Это селф-хелп-книга. Следуя их методу (например: «Разделите блокнот на три колонки. Постоянно записывайте, что вы делаете, о чем думаете, что читаете…»), каждый может это повторить – то есть сможет покинуть самого «себя» и войти в разломленное время.

2. Руффо было сорок два года, он жил в Веллингтоне, его ждала полная фронтальная лоботомия. Среди ограниченного круга «персонажей» Веллингтона он, несомненно, привлекал внимание: большой, медведеподобный, вихры прямых темных волос, плохие зубы, широкая улыбка, неутомимость и открытость в карих глазах, которая не была ни «английской», ни «европейской». Вне зависимости от времени года Руффо носил костюмные брюки и коричневое твидовое пальто, которое смотрелось на нем как ряса. Получив диагноз неизлечимо больного в новозеландском Центре психического здоровья, Руффо был максимально цивилизованным типом «шизофреника». Он никогда не бредил; наоборот, перед тем, как что-то сказать, он всегда тщательно, предельно щепетильно обдумывал воздействие своих слов. Хотя наедине с самим собой у него бывали галлюцинации, Руффо не был помешан на передаче некоего послания. Он не разгадывал тайных заговоров, и если голоса и обращались к нему с помощью радио, телевидения или деревьев, он никогда их не расшифровывал. Его друзья были его электоратом, но в отличие от других политиков Руффо был предельно терпелив. Если что-то и решали за него, возможно, это было к лучшему. В агентстве социального обеспечения, откуда ему приходили чеки, надеялись, что, как только Руффо лишится половины мозга, он станет трудоспособным и сможет обеспечивать себя самостоятельно. Он не держал на них зла.

Южные ветра и дожди бушевали над Веллингтоном шесть месяцев в году. Зимы были исполинскими, мифологическими. В некоторые годы в центре города протягивали тросы вдоль дорог, чтобы наиболее легких жителей города не уносило ветром: худые люди в дождевиках парили над улицей Таранаки; их, как воздушные шары, сносило из города к причалу, на ту сторону пролива Кука, к Южному острову над Пиктон-Пэрри. Примерно раз в год какой-нибудь выдающийся деятель культуры (писатель или телеведущий, побывавший «за морем») писал статью в «Нью Зиланд Листнер», сравнивая Веллингтон с Лондоном или Манхэттеном. Весь город был оторван от реальности.

Иногда после потопов вдруг наступал ясный и погожий день, будто Восьмой день сотворения мира, и тогда Руффо надевал пальто и вылезал из своей каморки на Охайро-Роуд, как зверь из логова. Мне всегда становилось лучше после случайной встречи с ним. В отличие от большинства жителей этого типичного провинциального городка, Руффо был умным и любознательным. Когда он смотрел, он действительно тебя видел. Его присутствие цивилизовало; превращало Веллингтон в Дублин Джойса.

Если Руффо тебе доверял, он приглашал тебя в свою комнату, расположенную на первом этаже деревянного дома. Владелец дома давным-давно передал его агентству по соцпособиям. К дому вела заросшая, разбитая бетонная дорожка. Руффо действительно обладал художественным талантом. Едва ли кто-то из новозеландцев в те времена писал без институционального одобрения, без трех лет художественной школы за плечами, без обязательной практики в галерее, а вот Руффо это делал: он создавал трафаретные репродукции, декорации, рисовал постеры для своих друзей – музыкантов и участников театральных трупп.

Позже я узнала, что восемь лет назад Руффо был благословлен лоботомией и он все так же живет в Веллингтоне. Более того, у него намечалась выставка в галерее комьюнити-центра «Уиллис-стрит». На деньги, вырученные от университетских лекций о полузнаменитостях, с которыми я работала в Нью-Йорке, я купила мою любимую картину. На ней бэббит из восьмидесятых в дорогом сером костюме стоит внутри красной телефонной будки на углу Аро-стрит и Охайро-Роуд и ухмыляется в трубку. Трубка – человеческое ухо. Улица – какофония дорожного движения, но за всеми бесформенными разноцветными машинами все-таки немного виден куст мангрового дерева. Желтые облака висят на розово-голубом, как скумбрия, небе. В постмодернистском Веллингтоне, изображенном Руффо, Одномерный Человек встречает Кэтрин Мэнсфилд.

К чести быть гостем Руффо всегда примешивалось легкое чувство грусти. В его подвальной комнате было темно, повсюду валялся хлам. Роясь в куче газет и грязной одежды, чтобы поставить чайник, Руффо никогда не пытался представить ситуацию в выгодном свете. Он был шизофреник-реалист. Он не питал никаких ложных надежд по поводу карьеры в искусстве. Если он чувствовал себя очень плохо – он исчезал, уходил из дома, но никогда никого не обижал. Визиты проходили по его правилам, в соответствии с континентальной моделью. Он не рассказывал о себе и не совал нос в твою жизнь или твои проблемы. Прийти к нему в гости было все равно что отправиться в путешествие в другую страну. Я была не против, потому что хотела, чтобы он научил меня быть. Я любила его. Мне была шестнадцать, и я была иностранкой.

3. Согласно Дэвиду Розенхану, шизофрения – это самосбывающийся диагноз. В его эксперименте восемь здоровых людей попали в психиатрические клиники, утверждая, что слышат голоса. Хотя после этого они вели себя «нормально», персонал использовал все, что они сказали, в качестве доказательства их изначального «психоза».

4. Так как шизофреники чувствуют себя во множественных реальностях как дома, на них противоречия не распространяются. Словно кубисты-химики, они все разбирают на части и переставляют элементы местами.

5. Мне нравится слово «палеологический», потому что оно звучит по-египетски. В конце пьесы Хиткоута Уильямса «Переменный ток / Постоянный ток» персонаж Пероун выполняет самотрепанацию. Пероуна, праздного математика, перестают интересовать любые сексуальные и мозгоебные выходки его друзей-нариков. Он не тоскует по «человеческому теплу» и поэтому не балуется психологией. Пероуна, скорее, интересует поток систем. Трепанация, впервые представленная в Лондоне Бартом Хьюзом и Амандой Филдинг, заключается в просверливании дырки в черепе. Кровотечение из раны приводит к расширению капилляров вокруг мозгового придатка трепанируемого объекта. Открывается Третий Глаз. Я не знаю, как вычисляется точное место или точная глубина бороздки, но Аманда Филдинг засняла на камеру, как она, сидя на кухне, проводит такую операцию на самой себе. В пьесе, когда Пероун наконец трепанирует себя, он разражается потоком речи. Он говорит без остановки, поет иероглифами.

6. Феликс Гваттари, в соавторстве с которым Жиль Делёз написал «Анти-Эдип. Капитализм и шизофрения», был против использования слова «палеологический», предложенного Ариети для описания шизофрении. «[Слово] “палеологический” указывает на возвращение к размытому первобытному состоянию. А шизофрения, наоборот, очень организованна», – заметил однажды Феликс. Разумеется, Феликс расширил свою аналогию до сопоставления шизофрении с капитализмом. Оба явления – сложные системы, основанные на парадоксе, в которых несвязанные части функционируют по скрытым законам. Оба рационализируют фрагментацию. Этика капитализма абсолютно шизофренична, то есть противоречива и двулична. Купи за доллар, продай за два. Психиатрия изо всех сил старается это завуалировать, сводя все разлады к святой троице «мама – папа – я». «Бессознательное необходимо создавать», – написал Феликс в «Путешествии Мэри Барн». Гениальная модель.

И все равно кротость Пероуна напомнила мне о Руффо.

7. Шизофрения заключается в расположении слова «следовательно» между двумя не-консеквентами. На прошлой неделе, когда я ехала в Бишоп, у меня было два убеждения: меня не оштрафуют за превышение скорости; я умру в течение следующих пяти лет. Меня не оштрафовали, следовательно –

(Когда голова пухнет от идей, нужно выяснить причину. Следовательно, занятия наукой и исследования – формы шизофрении. Если реальность невыносима, но сдаваться не хочется, нужно разобраться в паттернах. «Шизофрения – это волшебный психоз», – писал Геза Рохейм. Поиск подтверждений. Оргия совпадений.)

Два часа назад я решила передохнуть от работы над этим текстом, чтобы прогуляться до захода солнца. Еще до прогулки мне ужасно хотелось поставить песню Crazy Вилли Нельсона с альбома Red Hot Country, но я этого не сделала. Когда я повернула на Сорок девятую – мой привычный маршрут, – Crazy в исполнении Пэтси Клайн хлынула, именно что ХЛЫНУЛА, из чьего-то окна. Я облокотилась о забор через дорогу и наблюдала, как дом отрывается от земли. Драматический, кинематографический момент, когда все умещается в одном кадре, от которого тебя прет. О Дик, я хочу быть интеллектуалкой, как ты.

8. Помнишь тот февральский вечер у тебя дома – ты готовил ужин, а я рассказывала, как стала вегетарианкой? Мы с Сильвером ужинали в лофте Феликса. Берлинская стена только что пала. Он, Феликс и Тони Негри, а также Франсуа, юный последователь Феликса с французского телевидения, планировали ток-шоу о «будущем левых». Сильвер должен был в прямом эфире модерировать дискуссию между Феликсом, Тони и немецким драматургом Хайнером Мюллером. Им не хватало еще одного спикера. Было странно, что кому-то может показаться интересной беседа внутри столь гомогенной группы: четверо гетеросексуальных белых европейцев, каждому за пятьдесят, каждый разведен и встречается с бездетной тридцатилетней женщиной. Иногда совпадения удручающе неизбежны. Что бы ни сказали эти четверо мужчин, они как будто когда-то это уже говорили. В книгу Феликса «Хаософия» включена интересная дискуссия на тему шизофрении между ним, Делёзом и восьмерыми ведущими интеллектуалами Франции. Все мужчины. Если мы хотим, чтобы реальность изменилась, почему бы ее не изменить? Эх, Дик, глубоко внутри я чувствую, что ты тоже утопист.

«Как насчет Кристы Вольф?» – спросила я. (В тот момент она основывала неосоциалистическую партию в Германии.) И все гости Феликса – раздобревшие мужчины, видные деятели культуры, их по-парижски холеные молчаливые молодые жены – уставились на меня. Наконец коммунист и философ Негри снисходительно ответил: «Криста Вольф не интеллектуалка». Внезапно я очень четко осознала, что у нас на ужин: в центре стола расположился окровавленный ростбиф, приготовленный bonne femme

9. Новая Зеландия полнится безумием. Известное стихотворение Алистера Кэмпбелла «Я в ловушке, как и ты» было посвящено его безымянной суицидальной жене, которой поставили диагноз «шизофрения». «Я в ловушке, как и ты» провозглашает право поэта проецировать на себя психическое состояние другого человека. Это красивое стихотворение, но я не знаю, верить ли ему. Новая Зеландия полнится безумием, потому что это злая и изолированная маленькая страна. Любому, кто чувствует слишком сильно или излучает что-то чрезмерное, становится здесь очень одиноко.

Зима, семьдесят какой-то год, Боулкотт-Террас в центре Веллингтона: я навещаю свою подругу Мэри МакКлеод, которая уже несколько раз попадала в психбольницу без веской на то причины. Мэри – учится заочно, зато числится на «очном отделении» в реабилитационном центре Пола Брайса для «шизофреников». Не считая почтительный тишины, следующей за каждым пошлым изречением Пола (Пол – лицензированный психотерапевт), Боулкотт-Террас работает по примерно тем же принципам, что и другие новозеландские хиппи-коммуны. Все желающие могут сколько угодно въезжать и выезжать, пока они платят за свое проживание и за корм для местной кошки. Возможно, Пол изучал опыт Р. Д. Лэйнга и его «Кингсли-холла», хотя я сильно в этом сомневаюсь. Боулкотт-Террас не столько эксперимент, сколько продукт бестолкового альтруизма хиппи. Филиал католической коммуны поэта Джеймса К. Бакстера в рыбацкой деревне Иерусалим. Снаружи льет дождь и завывает ветер. Южный ветер ломится сквозь разбитые свинцовые окна. Несколько пациентов, преимущественно парни, сидят вокруг электрического обогревателя в гостиной и пьют чай и пиво. Обычный вечер на Боулкотт-Террас.

Мэри – двадцатидвухлетняя крупная насупленная блондинка, увлекающаяся колдовством. Длинные жидкие волосы падают на мешковатый, купленный в секонде плащ, который она носит, чтобы прикрыть свой детский жирок. Меня тянет к Мэри, потому что она так безжалостно несчастна. Больше нас ничего не связывает, ну и ладно, потому что в этом мире едва ли есть место для разговоров по душам. Неожиданно раздается какой-то шорох в кустах, прикрывающих сломанное французское окно. Это Ебанько Найджел – самый сумасшедший из этой компании – прижал лицо к стеклу и лижет его. По комнате прокатывается: «Фуууу, гадость, отъебись!» Пол рассказывает мне печальную историю Найджела. Чуть позже тем же вечером Найджел пробьет кулаком окно.

Много лет спустя я встречу Пола в хозяйственном магазине на Второй авеню. Ему под сорок, он побрит и отглажен, но сильно сдал. Пол приехал в Нью-Йорк, чтобы пройти курс по психодраме. Он живет в Сиднее. Я обнимаю его и чувствую, как это объятие уводит меня вглубь зеркального коридора, отражающего прошлое. Столкновение с любым осколком Веллингтона в Нью-Йорке подобно волшебству, кинематографическая синхрония. Мне хочется рассказать Полу обо всем, что произошло после моего отъезда. Меня переполняют эмоции. А вот Пол спокоен: он так никогда и не уехал и Веллингтон не застыл для него в мифическом прошлом.

10. Прошлой зимой, когда я влюбилась в тебя, ушла от Сильвера и переехала одна в провинцию, я нашла свой второй рассказ, который я написала двадцать лет назад в Веллингтоне. Он был написан от третьего лица – точка зрения, которую выбирают девушки, когда хотят рассказать о себе, но не верят, что хоть кому-то это будет интересно. «Воскресный вечер, опять и опять, – начинался рассказ. – Возможности не безграничны». Имена и реальные события были осторожно опущены, но в нем рассказывается о моем разбитом сердце и чувстве брошенности после того, как я встретила Рождество с актером Иэном Мартинсоном.

Я познакомилась с Иэном поздней ночью на вечеринке в штаб-квартире «Блерты» на улице Аро. «Блерта» – община кочующих и гастролирующих рок-н-ролльщиков, компания парней, их друзей и жен. Они разъезжали по стране на старом автобусе, который Руффо разрисовал граффити. Иэн Мартинсон только что снял короткометражный фильм для телевидения по стихотворению Алистера Кэмпбелла «Я в ловушке, как и ты», а я написала рецензию для еженедельной газеты. Я была единственной девушкой, которая явилась на вечеринку одна, единственной журналисткой, не-хиппи, единственной младше двадцати одного (все – существенные недостатки), поэтому я была ужасно польщена, что Иэн все время вился около меня. Фейн Флоз катался по ковру, как пьяная многоножка, Бруно Лоуренс отпускал грязные шуточки, не давая вечеринке заглохнуть. Мы с Иэном Мартинсоном разговаривали о новозеландской поэзии.

Около трех часов ночи, пошатываясь, мы побрели ко мне домой, чтобы трахнуться. «Аро», название улицы, означает «любовь» на языке маори. Слова нас оставили, как только мы вышли с вечеринки. Мы были просто двумя людьми, идущими по улице вне своих тел. Мы оба были сильно пьяны, и этот переход – от разговора к сексу – был невозможен, но мы все равно попытались. Мы разделись. Сначала у Иэна не вставал, и это его разозлило, а когда наконец у него получилось, он стал трахать меня, как робот. Он был тяжелый, кровать – старой и скрипучей. Я хотела, чтобы он меня поцеловал. Он отвернулся, отключился, я, возможно, поплакала. В восемь утра он встал не сказав ни слова и оделся. «Наверное, это самое омерзительное Рождество, которое у меня когда-либо было», – пробормотал католик Иэн в дверях.

Шесть недель спустя вышел «Дуглас Уэир» – первая телевизионная драма, произведенная новеньким новозеландский каналом. Авиатора Дугласа Уэира изысканно, блестяще и убедительно играл… Иэн Мартинсон. Сидя тем вечером в своей спальне перед печатной машинкой над рецензией для «Веллингтон Пост», я чувствовала себя Фэй Данауэй, которую Джек Николсон отхлестал по щекам в «Китайском квартале». Я была журналисткой… девушкой… журналисткой… девушкой. Ненависть и чувство униженности нарастали, подступая к горлу, пока я в десяти параграфах пела дифирамбы Иэну Мартинсону. В том году он взял «Лучшего актера».

Этот случай стал основой философии: Искусство превалирует над личным. Подобная философия отлично служит патриархату, и я руководствовалась ею около двадцати лет.

То есть: до встречи с тобой.

11. Девятнадцатого апреля я позвонила тебе из моей квартиры в Ист-Виллидже сначала в десять вечера, затем в час ночи. Тебя не было дома. На следующий вечер я попробовала снова: три звонка с одиннадцати вечера до полуночи по нью-йоркскому времени. Счета за междугородние звонки заполняют пробелы в моем дневнике. На следующий день, в четверг, двадцатого апреля, я уехала из Нью-Йорка в Турман. Ледяной ветер, голые деревья, свинцовые тучи. Первые дни пасхальных каникул. Той ночью с половины десятого до половины двенадцатого по местному времени я набрала твой номер еще четыре раза, но не оставила сообщений. Мой телефонный счет сообщал, что каждому звонку тебе предшествовал отчаянный разговор с Сильвером, который был в Нью-Йорке. Эти звонки длились 6, 19, 1 и 0,5 минут. В тринадцать сорок пять (двадцать два сорок пять у тебя) я набрала твой номер снова. На этот раз линия была занята. Я сидела и курила одну за другой на протяжении двадцати минут. В пять минут третьего звонок прошел, ты поднял трубку, и я наконец до тебя дозвонилась.

12. В фантастическом рассказе (название и автора которого я напрочь забыла) идет речь об объединенной утопическими чувствами группе, которая считала разные виды секса Дарами Инопланетян и сделала групповой секс священным. «Дар прикосновения», «Дар нашептывания». Я убеждена, что получила от тебя «Дар писательства».

13. Шизофреники обладают даром забираться в голову к другим людям. Прямой поток, не задействующий речь. Как робот в «Звездных войнах», который может взломать любой код, просто дотронувшись до механизма, шизофреники могут мгновенно распознать человека: его мысли и желания, его надежды и слабости. Само слово «распознавание» – какое-то шизоидное: оно и глагол, и существительное, разве нет? «Шизофреник… неожиданно для тебя разражается самыми невероятными деталями твоей частной жизни. Ты ни при каких обстоятельствах не мог представить, что это кому-то известно. В самых резких выражениях он рассказывает тебе то, что ты считал абсолютной тайной», – сказал Феликс в интервью Каролине Лори и Витторио Маркетти («Хаософия»). Шизофреники не погружены в себя. Ассоциативно они гиперактивны. Мир мягкий, как библиотека. И шизофреники – самые щедрые исследователи, поскольку эмоционально они прямо там, они не просто формулируют – наблюдают. Они готовы оправдать ожидания распознанного человека. «Шизофреник обладает мгновенным доступом к тебе, – продолжает Феликс. – Он пропускает через себя все связи, образованные между вами, делая их частью своей субъективной системы». Это эмпатия на высочайшем уровне: шизофреник становится провидцем и затем претворяет это видение в становлении. Но в какой момент эмпатия становится растворением?

14. Когда я получила телефонный счет в мае, я была удивлена, что в ту ночь двадцать первого апреля, в ночь нашего самого последнего разговора, мы проговорили восемьдесят минут. Казалось, не больше двадцати.

15. Никто (и менее всего шизофреники, у которых это получается лучше других) не может постоянно жить в этом обостренном состоянии рефлектирующей восприимчивости. Поскольку эмпатия не зависит от их воли, в ней кроются ужасы. Потеря контроля, утечка. Становление кем-то другим или и того хуже: становление ничем, вибрирующим полем между двумя людьми.

«И кто же ты?» – вопрос Брайона Гайсина, заданный с целью высмеять подлинность авторства («С каких это пор слова кому-то принадлежат? Вот уж действительно “твои собственные слова”. И кто же ты?»), становится тем страшнее, чем больше ты над ним размышляешь. Когда до меня дошло, что Сильвер меня не любит, я слегла в Миннеаполисе с болезнью Крона и корчилась от боли на чьем-то диване, с высокой температурой, галлюцинируя, что за моим лицом есть частицы другого. До того, как мне в нос засунули трубки, я знала: «меня» «нигде» «нет»

16. Звонок тебе тем вечером был пыткой, через которую я пообещала себе пройти. «Мне необходимо тебе рассказать, – сказала я, – что я испытала на прошлых выходных в Лос-Анджелесе после встречи с тобой». (С того момента прошло десять дней, и мое тело до сих пор оставалось запертым внутри болезни.) «Если я не расскажу тебе об этом, у меня не останется иного выхода, кроме как ненавидеть тебя всем сердцем, возможно публично».

Ты ответил: «Меня достал твой эмоциональный шантаж».

Но я продолжила и рассказала тебе, как, вернувшись в Нью-Йорк в среду, двенадцатого апреля, я обнаружила три разных типа сыпи на своем теле: сыпь, из-за которой у меня опухли глаза; сыпь на лице и какая-то отдельная сыпь по всему телу.

Ты сказал: «Я тут ни при чем».

Каким-то чудом во вторник вечером, когда я летела в Нью-Йорк, мне удалось избавиться от боли в животе, начавшейся за день до этого в Лос-Анджелесе – тем вечером, когда я позвонила тебе попрощаться, как ты и просил. Расхаживая туда-сюда на крошечном отрезке за кабиной пилота, перекрикиваясь с Сильвером в трубку бортового самолета где-то над Денвером, я забаррикадировалась от очередного приступа болезни Крона, но соматическое тело не приемлет возражений, оно как скоростное шоссе. Откройте дополнительную полосу, и ее мгновенно заполнят. В среду утром я свалилась в слезах с кожными раздражениями, молочницей, циститом. Недуг распространился достаточно, чтобы доктор Блум выписал мне пять отдельных рецептов. Я купила лекарства и уехала в Турман. А сейчас стоит пасмурная Страстная пятница.

17. Поскольку столь полное отождествление с кем-то другим может произойти, только когда покидаешь себя, шизофреник паникует и резко рвет подобные связи. «Соединение» и «обрыв», connect и cut, Коннектикут. Шизофреники выходят за пределы языка в область чистых совпадений. Время, освобожденное от означающей логики, простирается во всех направлениях. «Считайте язык цепью означающих» (Лакан). Без карты языка вы нигде.

«Если даже восемьдесят процентов всего произошедшего между нами я придумала, – сказала я, – двадцать процентов исходили от тебя». Ты не согласился; настаивал, что все случившееся между нами было моей фантазией. Я задумалась, возможно ли это. Понятно, что фанатизм – это смоделированный психоз. Но то, что происходило с нами, было исключительным и личным. К концу восьмидесятой минуты разговора мы снова вернулись к началу. Ты слушал; ты был добр. Ты начал рассуждать в процентах.

Шизофрения – это метафизика-брют. Шизофреник покидает тело, выходит за пределы всех ценностных систем. Свобода равна панике, потому что без ценностей нет языка. Когда ты потерял себя в эмпатии, полное отключение системы – единственный путь назад.

Но в какой момент эмпатия становится растворением?

18. В среду, пятого апреля, я улетела из Нью-Йорка, чтобы «провести недельный семинар» в «Арт-центре», надеясь на встречу с тобой. Всю зиму и затем весну я перемещалась между севером штата Нью-Йорк с его провинциальной бедностью, Авеню Ди в Нью-Йорке и Пасаденой. В ту среду я взяла такси в Джей-Эф-Кей, в зале ожидания «Эдмирал Клаба» поменяла свой билет на класс выше, чтобы вылететь рейсом в пять и в восемь быть в Лос-Анджелесе. Взяла машину напрокат и поехала в мотель в Пасадене. Все мое экзистенциально-экономическое положение было шизофреническим, если пользоваться термином Феликса: шизофрения как парадигма принятых противоречий позднего капитализма. Я путешествовала не как Крис Краус. Я путешествовала как жена Сильвера Лотренже. «Может, ты и смелая, – сказал ты мне на тех выходных, – но недальновидная». Но, Дик, если дальновидность заключается в молчании, то пришла пора быть дурой –

Тем вечером я заблудилась на Четыреста пятой, в какой-то момент поняв, что еду в сторону твоего дома в Пиру. Я повернула назад в Пасадену, срезала путь по Сто первой. Меня не ждали в университете до пятницы, но я прилетела вечером в среду, думая, что это увеличит шансы на встречу с тобой. Кроме того, в среду вечером я была приглашена на празднование сорокалетия моего друга Рэя Йохансона.

В десять вечера я заселилась в мотель «Вагабонд» на Колорадо. Набрала ванну, распаковала чемодан, затем позвонила тебе. Твой телефон прозвонил восемь раз, ответа не было. Я помыла и уложила волосы, позвонила снова. На этот раз сработал автоответчик. Я не оставила сообщение. Выкурила сигарету и стала думать, что надеть на вечеринку Рэя; благоразумно отказалась от идеи пойти в стремном золотом дождевике «Канаэ энд Оникс». Но одевшись (черная шифоновая рубашка, английские армейские брюки, черная кожаная куртка), я снова оказалась в безвыходном положении. Если я оставлю сообщение на автоответчике, то больше не смогу позвонить. Нет, мне было необходимо связаться с тобой напрямую. Была ли я готова пропустить вечеринку Рэя, просидев весь вечер у телефона? В итоге я решила ждать до половины одиннадцатого. Если тебя не будет дома, я уйду и перезвоню утром. В десять тридцать пять я позвонила снова. Ты ответил.

«Прожитый опыт, – писал Жиль Делёз в ‘‘Хаософии’’, – не подразумевает благоразумия. Он подразумевает интенсификацию. “Я чувствую, что“ означает нечто происходящее внутри меня. Это постоянно происходит с шизофрениками. Когда шизофреник говорит: „Я чувствую, что становлюсь Богом”, его тело преодолевает порог интенсивности… Тело шизофреника в своем роде яйцо. Кататоническое тело».

Ты не удивился, когда я сказала, что звоню из Лос-Анджелеса. Или просто звучал уклончиво. Сначала твой голос был холодным, равнодушным, безучастным, но потом он стал мягче. Ты сказал, что тебе неудобно сейчас говорить… Но потом ты говорил, говорил. Я не помню, с какой конференции, из какой европейской страны ты только что вернулся. Ты сказал, что был вымотан и подавлен. Два дня назад ты едва не нарвался на штраф за вождение в нетрезвом виде на Трассе 126 и решил перестать пить.

«Мои мысли яснее, чем когда-либо в жизни», – сказал ты после тридцати шести часов без алкоголя. Волна раскаяния выплеснулась из моего сердца в пальцы. Я сжала телефонную трубку, жалея, что затеяла весь этот шизофренический проект после встречи с тобой. «Меня никогда не сталкили», – сказал ты в феврале. Но разве это был сталкинг? Любить тебя было все равно что принимать таблетки правды, потому что ты знал все на свете. Ты заставил меня поверить, что жизнь можно перестроить, ведь ты-то из своей в конечном итоге сбежал. Если я смогу любить тебя осознанно, взять этот абсолютно женский опыт и подчинить его абстрактной аналитической системе, тогда, возможно, у меня есть шанс что-то понять и жить дальше.

«Я никогда об этом не просил!» – сказал ты. И по телефону мне стало стыдно. Мое стремление проехалось по твоим желаниям, по твоей уязвимости. Любя тебя подобным образом, я нарушила твои границы, причинила тебе боль.

Потом ты спросил, как мои дела. Твоя манера задавать обычные светские вопросы напоминает мне о Руффо: это намного больше, чем если бы ты просто слушал. Будто тебе и правда интересно. Твоя учтивая невозмутимость развязывает язык. «У меня все очень хорошо», – сказала я. Но мне хотелось объяснить тебе, сколько добра ты мне сделал. «Такое ощущение, что я наконец выбралась из своей головы – и не думаю, что вернусь в нее обратно», – сказала я. За три дня до этого я записала в блокнот: «С тех пор как я познакомилась с Д., мои глаза переместились в грудную клетку. Мое тело словно жидкое стекло, и все кусочки подходят друг другу…» Цитируя Элис Нотли, цитирующую Донна: «Женщина не остров-есса».

И затем снова раскаяние. Я хотела, чтобы ты понял: я не собираюсь использовать эти тексты, чтобы «разоблачить» тебя. «Слушай, – сказала я, – я изменю имена, даты, места. Это будет повествование в прошедшем времени о ковбойской любви. Вместо Дика ты будешь Дереком Рафферти».

Ты не был в восторге. Был ли шанс искупить вину, исправить ситуацию?

(За месяц до этого я прислала тебе первый черновик истории под названием «Экзегеза». На первой странице была строчка: «Ты была такой мокрой, – сказал Дик____, поглядывая на часы…». Ты взбесился. «Ведь это мое ИМЯ!» – рявкнул ты в трубку. Затем ты рассказал мне о том, как писал свою первую книгу и старался защитить своих героев, скрывая их личности. «И это были люди, которых я любил, – сказал ты. – А ты со мной едва знакома».)

Мои чувства к тебе были настолько сильными, что я должна была придумать, как сделать любовь бескорыстной. Поэтому, хоть я и проделала весь этот путь с единственной надеждой – увидеть тебя, я откажусь от встречи с тобой, если она будет тебе во вред. Стоял апрель, сезон красных апельсинов, эмоции струились, как ручьи позади моего дома в Турмане – бурлящие, оттаивающие. Я подумала о том, насколько хрупкими становятся люди, отказываясь от чего-то, словно кровянистые желтки, защищенные лишь тонюсенькой скорлупой.

«Стало быть, – сказал ты, – ты хотела меня увидеть?»

На этот раз (если нравственность – это когда то, что ты считаешь правильным, одерживает верх над желаниями) я ответила нравственно: «Мне кажется, вопрос скорее в том, хочешь ли ты меня увидеть? Потому что если сейчас тебе не до этого, лучше забыть об этом».

Но ты ответил: «Мне только лишь нужно проверить расписание на ближайшие дни».

Ты сказал: «Позвонишь мне завтра в это же время?»

Было десять пятьдесят два. Моя рука вспотела от того, как крепко я держала трубку.

19. Погубит страсть, чем искреннее сам:

Ведь захочу, чтобы любовь прорвалась,

И я умру – ей не изведать жалость.

20. Моя рука вспотела от того, как крепко я держала трубку. Я сидела на краю двуспальной кровати в номере мотеля. В окне отражалась прикроватная лампа.

Когда я добралась до Силверлейка в одиннадцать сорок пять, вечеринка Рэя уже сбавляла обороты. Рэй представил меня Мишель ди Блази, писательнице и режиссеру, дико известной личности в Нью-Йорке начала восьмидесятых. И где они сейчас? (Излюбленный поворот беседы выживших, когда они замечают, как кто-то, прежде известный, теперь работает официантом, убирает мусор…) Но Мишель выглядела прекрасно, и в самолете тем же днем я читала один из ее новых рассказов. Такой рассказ пришелся бы по душе любому читателю: сильная девушка становится более истинной версией себя, обнажая свою уязвимость. Такие рассказы нравятся людям, потому что через историю одного человека показана вся вселенная. Таких рассказов (смею ли я сказать?) ждут от женщин, потому что вся их правдивость зиждется на единственной лжи: отрицании хаоса. Мишель была приятной: умной и открытой, сияющей и обаятельной.

Гости расходились. Рэй Йохансон сел рядом со мной, мы выпили пива, и он начал критиковать мои тексты. Он сказал, «изъян» этих историй в том, что я обращаюсь в них к тебе. Мне стоит поучиться быть более «независимой». Все были расстроены, что Аманда Пламмер не пришла, но я познакомилась с сестрой другой знаменитости.

21. В прошлом январе, когда мы с Сильвером ужинали у тебя дома и я передала тебе ксерокопии моих первых ста двадцати пяти писем, ты сказал: «У меня нет слов». Остальные гости разъехались по домам, и мы пили водку, сидя за столом. Наливая Сильверу выпить, ты разбил стакан. Мы трое договорились позавтракать вместе на следующее утро в дайнере «Файв Корнерс» в Долине Антилоп.

Мы с Сильвером приехали в девять утра, и ты уже сидел там, и какое же чертовски унылое было утро. Твой изношенный плащ напомнил мне о пластинке, которую ты ставил прошлой ночью, – лучшие хиты Леонарда Коэна. Геометрически невозможно рассадить группу из трех человек как-то иначе, нежели по прямой линии или треугольником. Сильвер сел рядом с тобой, я – напротив. Разговор нервно топтался на месте. Сильвер юлил, ты был преисполнен таинственности. Я почти не притронулась к овсянке. Наконец ты сфокусировал взгляд, посмотрел на меня и спросил: «Ты все еще страдаешь анорексией?» Аллюзия к моему второму письму. «Не то чтобы», – замялась я, надеясь, что ты скажешь что-то еще. Но ты молчал, и я выпалила: «Ты их прочитал? Ты правда прочитал мои письма?»

«Ну, я пролистал их, – сказал ты. – Сегодня утром в постели. В такой дождь они показались мне очень в стиле фильмов нуар…»

Я гадала, что ты имеешь в виду (я не спросила), но сейчас я тоже так думаю: вечером пятого апреля я моталась в одиночестве между аэропортом и прокатом машин, прокатом машин и мотелем… фиксированными точками в шаткой системе координат. Телефон в мотеле, пепельница. Официантки в дурацких костюмах баварочки Хейди, тирольский кошмар, остатки еды, обрывки разговоров. Моя нелепая попытка набиться в друзья к Мишель ди Блази, болтая без умолку о проблемах моего фильма. Склейка-склейка-склейка. Роб-Грийе встречает Маргерит Дюрас, и внезапно ты оказываешься нигде. Поющий детектив Денниса Портера спотыкается на выходе из подвального бара семидесятых, поворачивает за угол, попадает в Лондон Второй мировой. Пэйнт ит блэк, нуар. Время – вскрытый конверт, а преступление – метафора мучений, личные симфонии об интенсивности, взрывающиеся в темноте.

22. Конечно, нет ничего удивительного в том, что Феликс Гваттари ставит любовь в один ряд с шизофренией. Вот отрывок, на который я наткнулась три недели назад, когда начала писать этот текст, а сейчас август, и я не могу найти цитату, но, во всяком случае, вот мой перевод, то есть пересечение того, что он сказал, и того, что я хотела услышать:

«Дело вот в чем: человек влюбляется, и во вселенной, которая была некогда закрыта, все вдруг кажется возможным. Любовь и секс – медиумы для означивания мутации».

Я не согласна, или по крайней мере мне кажется, что я не согласна, с «означиванием» (Дорогой Дик, Дорогой Маршалл, Дорогой Сильвер, что есть семиотика?). Любовь и секс порождают мутацию точно так же, как желание; по-моему, это не нехватка, но избыток энергии – клаустрофобия у тебя под кожей –

Феликс продолжает: «До этого невиданные системы раскрываются в некогда пустующем мире. Открываются новые возможности свободы. Разумеется, ничто из этого не гарантировано».

А сейчас СТАНОВИТСЯ ОЧЕНЬ ПОЗДНО. Уже август, и с шестого июля, когда я начала писать этот текст, я нахожусь в измененном состоянии, похудела на четыре килограмма и так далее.

На утренней прогулке я думала про лекцию о поэтике, которую прочту следующей осенью (меня пригласил твой университет). Я хочу показать видео, смонтированное мною два года назад для похорон Джима Броди. Джим было «второстепенным» нью-йоркским поэтом, который умер от СПИДа, прожив год на улице. В видео он говорит о Лью Уэлче, «второстепенном» поэте из Сан-Франциско, который бы спился до смерти, если бы не покончил с собой в семидесятых. Я хочу раздать копии гениального эссе Элис Нотли «Наследницы доктора Уильямса», в котором она говорит, что у поэтесс вроде нее, которые делают видимой скрытую повседневность, почти нет предшественниц. За то, что Элис их не выдумала, критик Кейтлин Фрезер причислила ее к плохим феминисткам. Элис Нотли доказала, что писать стихи можно несмотря ни на что; а Кейтлин Фрезер из академической среды. «Женщина не остров-есса», ох… Я хочу сказать, что СТАНОВИТСЯ СЛИШКОМ ПОЗДНО. Радуйся, что ты в КэлАртс, но не забывай, что ты жив благодаря компромиссам и противоречиям, а кто так не делает, подыхает собачьей смертью.

Мне нужно найти способ закончить это, дойти до сути.

23. Я не то чтобы удивилась, нарвавшись на автоответчик (шестое апреля, двадцать два сорок пять), когда позвонила тебе в четверг вечером, как ты того и просил менее суток назад.

Желание, клаустрофобия. Если бы я оставила сообщение, мне пришлось бы ждать в мотеле, гадая, позвонишь ли ты. Так что я повесила трубку, выкурила небольшой косяк и вышла на улицу. Трава была очень мощной, и меня опять накрыли воспоминания двадцатилетней давности (знаю, знаю). Я вспоминала, каково быть двадцатилетней, охваченной чувствами и ощущениями, неспособной подобрать слова. При этом мне хватало слов о Дугласе Уэире и Иэне Мартинсоне, об Анголе, Китае, рок-н-ролле – о принимающей культуре, мужской культуре. Моя шизофрения. Это письмо целиком о прошлом? Да нет же, оно об интенсивности. Р. Д. Лэйнг так и не догадался, что «расколотое “я”» – это женская субъективность. Он пишет об амбициозной, образованной двадцатишестилетней шизофреничке, живущей в благополучном пригороде пятидесятых: «…в пациентке постоянно контрастируют она настоящая и она ложная, покладистая». Да неужели.

Тем вечером я накуренная сидела на обочине в спящей Пасадене. Кружилась голова. Я писала что-то о бунгало.

Позже я оставила сообщение на твоем автоответчике: «Привет, это Крис. Просто звоню узнать, хочешь ли ты все еще встретиться. Если сейчас тебе не до этого, дай знать. Я буду в номере до девяти утра». Нормальность этого сообщения звучала абсолютно сюрреалистично.

Философ Люс Иригарей считает, что женского «я» не существует в настоящем (патриархальном) языке. Однажды она доказала это, разрыдавшись во время лекции на конференции по Соссюру в Колумбийском университете.

24. По словам Чарльза Олсена, лучшая поэзия – это своего рода шизофрения. Стихотворение не «выражает» мысли или чувства поэта. Оно передает энергию между поэтом и читателем.

25. На следующее утро – в пятницу седьмого апреля – ты мне позвонил.

26. Было полдевятого утра. Песня Add It Up[34] группы The Violent Femmes орала из дешевого кассетника, и я собиралась в университет. «Привет, Крис, – сказал ты. – Это Дик». Твой акцент звучал натянуто и резко. Я впервые слышала, как ты произносишь мое имя, и свое тоже. «Слушай, – сказал ты, – выяснилось, что у меня уже кое-что запланировано на сегодняшний вечер. Как насчет выходных? Позвонишь завтра утром примерно в это же время?»

По моему телу прокатилась волна цунами. Телефон стал шизофреническим инструментом, тем «следовательно» между нами, двумя не-консеквентами.

«Нет! – сказала я, затем убавила неистовство в голосе: – Я здесь только до вторника, и у меня куча других дел. Если мы собираемся встретиться, то лучше нам сразу договориться».

Ты предложил пообедать вместе на следующий день.

27. Дэвид Рэттрэй был двадцатишестилетним американским торчком, когда он начал переводить Антонена Арто. Он прочел Арто на французском в Дартмутском колледже, а в 1957 году, когда жил один в Париже, Дэвид решил им стать. В системе каталогов старой Национальной библиотеки в Париже хранился список книг, выданных каждому читателю. Арто умер относительно недавно. И разве гуманитарные науки – это не преследование мертвых теми, кто слишком накурен или напуган, чтобы преследовать живца? В том году Дэвид Рэттрэй прочитал все до единой книги, которые Арто брал в библиотеке.

Двенадцатого августа я отправилась в библиотеку Оксидентал-колледжа. Было почти тридцать девять градусов жары. Я хотела взглянуть на известный рассказ Кэтрин Мэнсфилд «На взморье», события которого разворачиваются в новозеландском Веллингтоне. Я надеялась, что специфика рассказа, его покорно застывшее в зеленом и голубом время, поможет мне написать о нашем с тобой обеде, состоявшемся в то апрельское воскресенье. На третьем этаже библиотеки было прохладно и пусто, и все книги Кэтрин находились там. Среди них было роскошное издание сборника «Блаженство и другие рассказы», шестой тираж «Кнопфа», вышедший в год, когда она умерла, – в 1923-м. Темно-зеленая обложка, буквы, вдавленные в кремовые страницы, форзац жизнерадостного зеленого и оранжевого цветов отбросили меня назад во время, когда книги были друзьями. Я уселась между стеллажами и начала листать страницы. Они были такими нежными, лакомыми и манящими, словно кожа Венеры.

Я взяла «Блаженство» и другой сборник избранных рассказов Кэтрин около трех часов дня. Мне надо было попытаться поесть, поэтому я поехала к углу Пятидесятой и Фигероа, в оштукатуренный зеленым и оранжевым ресторан «Чикос Мексикан Такитос». В ожидании супа я открыла первую попавшуюся страницу «Блаженства», это была семьдесят первая страница, самое начало рассказа «Я не говорю по-французски». Единственными клиентами «Чико» кроме меня были парни Вито и Хосе, худые, как и я, и оба только что из «рехаба» (четыре дня абстиненции на транквилизаторах) в местной государственной больнице. Читающая в одиночестве женщина как магнит притягивает болтливых прохожих. Вито сел рядом со мной. «Героин – это тааак круто, – произнес он. – Но, видишь ли, он очень вреден». Теперь, когда он слез, он решил, почему бы ему не податься в Лафлин. Он слышал, там куча хороших вакансий в казино. Он бы поднакопил деньжат и попробовал вернуться к жене и дочурке. «Не знаю, почему мне так нравится это маленькое кафе. Оно грязное, унылое». На семьдесят первой странице «Блаженства» Кэтрин сидит в одиночестве во французском кафе, Первая мировая война на исходе.

«Не болтай столько», – Хосе обратился к Вито. Я, как школьная учительница, сидела со всеми своими библиотечными книгами. Делилась советами, как завязать. Уходя, Вито сказал: «Благослови тебя Господь». И в тот момент меня переполнила любовь к Кэтрин, чьи письма тех времен (Париж, весна 1918 года) изъял и спрятал ее муж, потому что в них было «слишком много боли».

«Я не верю в человеческие души, я верю, что люди похожи на чемоданы», – пишет она в начале этого рассказа, будто кому-то это важно. «Сборник “Блаженство” вышел просто гениальным…, – Вирджиния Вулф, подруга Кэтрин, писала Джанет Кейс, – …и таким тяжелым, и поверхностным, и сентиментальным, что я была вынуждена броситься к книжному шкафу в поисках чего-нибудь крепкого».

Кэтрин, королева писательской школы загадок и мармеладок, отважная девушка из колонии, преисполненная решимости жить в Лондоне, несмотря на то, что на чеки, который ей присылал отец, директор банка в Веллингтоне, было не разгуляться. Веллингтон, столица Новой Зеландии, был городом немощеных дорог и лошадиных упряжек. Мужчины писали героические поэмы о стране. Но вот она в Париже: двадцать восемь лет, одна, с туберкулезом, первым легочным кровотечением, готовая попробовать свои силы, «вписаться», сказать свое, самое беспримерное слово.

Кэтрин, которая писала с большой буквы такие слова, как Жизнь, сочиняла эссе о любви и ревене, в которой души не чаял Д. Г. Лоуренс и другие мужчины благодаря ее красоте и искренности. Кэтрин – витающая в облаках утопистка, вся литературная деятельность которой была призвана запечатлеть обостренные состояния подростковых чувств («блаженство»). Кэтрин, которая из кожи вон лезла, чтобы стать лучшей подружкой Вирджинии Вулф, хотя та терпеть ее не могла, потому что Кэтрин была наивной идиоткой, из тех, что мужчины-литераторы обожали и превозносили за ее, Вирджинии, счет.

«Боже, я люблю думать о тебе, Вирджиния, – писала Кэтрин в 1917 году, – как о своем друге… мы занимаемся одним делом, и поистине любопытно и волнующе, что мы, должно быть, находимся в поисках почти одного и того же…», – хотя позже она писала Джону Мюррею, что работы Вирджинии кажутся ей «интеллектуально снобскими, длинными и утомительными». В 1911-м, в свой первый год в Лондоне, Кэтрин скованно позирует для портрета. Густые брови, острый носик, вытянутая вперед шея… на этой фотографии она не вышла хорошенькой. Вся ее жизнь там была бравадой, ее порывистость, «пустоты и химеры» (по словам Вирджинии Вулф) «приводили в замешательство и были отвратительны большинству наших друзей».

И все-таки через семь лет после смерти новозеландки Вирджиния призналась, что ей по-прежнему снится Кэтрин, обладавшая качествами, которыми она «восхищалась, в которых нуждалась», так что в каком-то смысле она тоже ее любила. В тот день мысль о Кэтрин, старающейся «вписаться» в лондонский мир, очень меня расстроила, и, Дик, это еще не все.

Куда бы ты ни направлялся, кто-то уже побывал там до тебя.

Потому что, как и я, Кэтрин Мэнсфилд влюбляется в Дика.

На восемьдесят пятой странице рассказа «Я не говорю по-французски», она пишет:

«Не заметить Дика было невозможно. Единственный среди нас англичанин (курсив мой), он, вместо того чтобы по возможности грациозно кружить по комнате, засунул руки в карманы и мечтательно улыбался, стоя возле стены, словно бы подпирая ее своим телом, при этом он с тихой ласковостью и на великолепном французском языке отвечал всем, кто подходил к нему с вопросами»[35].

Но, в отличие от тебя, у того Дика не было «планов на сегодняшний вечер». Не колеблясь он пригласил героя Кэтрин на ужин. Они провели ночь в его отеле:

«О чем мы только не говорили! Я ощутил большое облегчение, что не надо все время рассуждать о современном романе, о новой форме, о молодых писателях, пренебрегающих ею. Изредка я, будто случайно, подкидывал ему карту, которая вроде бы ничего общего не имела с игрой, желая увидеть его реакцию. Он брал ее в руки с неизменной мечтательностью во взгляде и улыбке. Даже вроде бы бормотал: “Очень любопытно”, но так, что было ясно: ему это совсем не любопытно».

Дик был идеальным шизофреническим слушателем для Кэтрин. Как пишет Геза Рохейм, Дик был мечтательно эмпатичен, потому что «отсутствие границ эго не позволяет ему остановить процесс идентификации». И Кэтрин потеряла голову:

«В конце концов я заметил безразличие Дика, и оно загипнотизировало меня, так что я скинул ему все карты до последней, а потом уселся поудобнее и стал наблюдать за ним».

К этому моменту они оба были очень пьяны. Дик не осудил. Он просто произнес: «Очень интересно». Ее накрыло с головой:

«Мысль о моей опрометчивости не давала мне покоя. Я сам, по собственной воле посвятил чужого человека во все тайные закоулки моей жизни. Был откровенен и честен, как никогда. Изо всех сил постарался объяснить ему, каков я внутри, а ведь эта пакость еще никогда не вылезала наружу и не вылезла бы».

Достаточно ли мы обсудили этот шизофренический феномен совпадений?

На прошлой неделе в университете Пэм Стругар недоумевала, почему все гениальные девушки умирают. Обе – и Кэтрин Мэнсфилд, и философ Симона Вейль – прожили свои жизни со страстной интенсивностью. Обе умерли в тридцать четыре от туберкулеза в одиночных палатах при сомнительных «учреждениях», мечтая в своих дневниках о детской беззаботности и уюте.

Это тронуло меня до слез.

* * *

Вот уже несколько недель они обсуждали Баттерфлай-Крик. «Ну поехали в Баттерфлай-Крииииик!» – протянул Эрик Джонсон, подражая густому баритону своего отца, преподобного Сирила Джонсона.

Весь январь в Веллингтоне стояла рекордная жара. На редкость безветренные и безоблачные дни, отблески солнца на стеклах машин на улице Таранаки. В тот январь все офисы закрывались в три часа дня. Клерки и машинистки атаковали песчаный пляж, полумесяцем раскинувшийся в Восточной бухте.

В конце Охайро-Роуд, которая возвышалась над Уиллис-стрит, даже оштукатуренные стены и свинцовые окна в доме приходского священника не спасали от жары. Но священник и его жена, Вита-Флёр, перебравшиеся сюда из Англии после того, как Сирил оконочил университет и семинарию, были готовы к любым непредвиденным обстоятельствам колониальной жизни. Все лето Вита-Флёр готовила для своих детей имбирный лимонад. Рецепт ей достался от матери, жены англиканского миссионера, которая провела шестнадцать адских лет на Барбадосе. Пять огромных керамических кувшинов с имбирным лимонадом стояли в саду на Охайро-Роуд – достаточно, чтобы пережить новозеландское лето еще столько же раз. Вита-Флёр, мать Лоры, Эрика, Жозефины и Изабель, была крупной и скромно одевалась. Она удачно вышла замуж: больше не надо скитаться по свету из одной темнокожей колонии в другую. Сирил был остряком и умницей, и все знали, что однажды его назначат епископом. Миссия Виты-Флёр заключалась в создании домашнего очага, образца для всех прихожан церкви Святого Стивена, крупнейшей англиканской церкви в Веллингтоне. Веллингтон – столица Новой Зеландии. Новая Зеландия – культурный центр Австралии и Океании. А значит, Вита-Флёр была ролевой моделью по крайней мере для трети всего мира.

Боже Всемогущий,

Сими узами любви

Мы с тобой соединены,

Ты услышь, как молим мы,

Боже, защити Новую Зеландию.

(Всем встать, шапки долой, в субботу вечером перед восьмичасовым шоу в кинотеатре «Парамаунт» на Кортни-Плейс исполняется национальный гимн. Джафа[36] заполняют зал… Так как в «Парамаунте» показывают «популярные» фильмы, среди публики часто встречаются маори…)

Было январское воскресенье, часы в доме священника пробили два пополудни, и тарелки после обеда уже убрали со стола. Эрик Джонсон и Констанс Грин сидели на полу у подоконника в гостиной и слушали пластинки. Оба подростки. Они яростно спорили о достоинствах английского фолк-рока и американского рок-н-ролла. Эрик ставил Лидию Пенз и группу Fairport Convention; Констанс отвечала Дженис Джоплин и Фрэнком Заппой. Каждые пятнадцать минут взрослые (Сирил, Вита-Флёр и родители Констанс Луиз и Джаспер Грин) кричали из вздутых глубин кресел: «ВЫКЛЮЧИТЕ ПЛАСТИНКУ!» Сестры Эрика, закрывшись в своих комнатах, читали «Эль» и английский «Вог», а Карла, младшая сестра Констанс, играла в саду. Скука смертная. Но Эрик и Констанс еще не поставили крест на этом летнем дне.

Грины приехали в Новую Зеландию всего лишь в декабре, эмигрировав из пригорода Коннектикута в двадцати милях от Вестпорта/Гринвича, епископской нирваны. Слабые познания Джонсонов в географии не позволяли им уловить все нюансы этих сорока километров между Бриджпортом и Олд-Гринвичем. Джаспер и Луиз, оба англофилы, до сих пор пребывали в восторге от переезда в Веллингтон, который в сравнении с Бриджпортом был эпицентром англоговорящей культуры. Тем временем Эрик и Констанс, как два диковинных зверька, не спускали глаз друг с друга. Никто из них не встречал до этого никого похожего.

В то лето Эрик был «отстранен» от учебы в колледже для мальчиков в Уангануи. Его выгнали. После шести лет мучений – его избивали школьные старосты, одноклассники, даже младшие ребята; постоянно выбирали последним во все команды; заставали рыдающим в туалете – школа решила, что Эрику «недостает характера». То есть что он не использует свою квирность для обретения власти и продвижения в школьной иерархии. А он был квир на полную ставку. Один его внешний вид – светло-русые взъерошенные волосы, неопрятные рубашки, бледность и худоба, как у прерафаэлитской Офелии, – стал предметом недовольства в школе. «Исключенный» (из Уангануи обратно в Веллингтон, Новую Зеландию) в семнадцать, Эрик хотел сразу поступать в университет. Родители запротестовали. «Социально не готов», считали они и требовали, чтобы он отучился опциональный, дополнительный год в классе с углубленным изучением математики и естественных наук. Эрик взбунтовался. Отчаявшись, Сирил позволил Эрику выбрать любую школу в Веллингтоне.

В свои четырнадцать Констанс была ядерной смесью из оранжевых синтетических мини-юбок, пластиковых сережек и матерных словечек. В надежде поднять ее пошатнувшуюся самооценку Луиз и Джаспер тоже разрешили ей выбрать школу самостоятельно. Она тоже должна была взять дополнительный год. Их первым признанием друг другу стало то, что они оба выбрали Веллингтонское училище торговли и техники. Каждый принял это решение самостоятельно, из чистого упрямства и чтобы привести в ужас родителей, и, разумеется, это их мгновенно сдружило.

Расположившись на отшибе единственных городских трущоб, Веллингтонское училище встречало многозначительным слоганом на латыни, вырезанным над главным входом: Qui Servum Magnum. Однако никто не мог его прочитать, потому что латынь в школе не преподавали уже больше двадцати лет. «Тот, кто служит, велик». И в будущее было легко заглянуть: их ждали жизни, проведенные в автомастерских и машинописных бюро. Так что все отрывались как умели в эти последние годы школы, накуриваясь и засовывая пальцы друг в друга на уроках биологии и в читальном зале.

В отличие от своих родителей, весьма впечатленных коннектикутским происхождением Гринов, Эрик сразу понял, что все социокультурные амбиции Констанс брали начало в трейлер-парке. Хабалка Констанс стала творением Эрика, его Пигмалионом. Их первой задачей было стереть ее жуткий американский акцент, заменить его интеллигентными йоркширскими интонациями, которые он перенял от отца. Эрик указывал Констанс, что слушать и читать. Иногда они вместе пересматривали сцены из ее прошлой жизни: Эрик их обстоятельно правил. Эрик одобрил политические проступки Констанс – в начальной школе ее временно отстранили от учебы за чтение Ленни Брюса и распространение листовок в поддержку «Черных пантер». Но все остальное пришлось вырезать: кражи в магазинах, байкерские тусовки, минеты, аресты за хранение наркотиков, взлом и проникновение – это было слишком вульгарно.

Лето Эрика и Констанс было наполнено захватывающими приключениями, будто списанными с историй Энид Блайтон. Вечером они зависали в «Ше Паре». Днем прыгали в троллейбус и объезжали залив, взбираясь затем по вулканическим камням, чтобы увидеть закат. Однажды они собрали корзинку для пикника и ушли в горы над пляжем Карака – место действия известного рассказа Кэтрин Мэнсфилд «На взморье». Эрик убойно пародировал Кезию, альтер эго Мэнсфилд, и они смеялись так сильно, что не заметили, как подкрался тасманский туман. Сирил лично отправился на их поиски. Он выглядел уж очень по-английски хмуро: в дождевике, с факелом, вылитый рыбак из рекламы рыбных котлет «Гортонс», и Эрик с Констанс тыкали друг друга в бока, чтобы не прыснуть со смеху по дороге домой. «Что за борода!»[37] (на новозеландском сленге – смешная ситуация и овечье дерьмо) – выучила Констанс в тот раз. Из Лориного журнала Эрик вырвал цветной снимок хиппи-джипси парочки, которая автостопила у пшеничного поля. Может, они с Констанс когда-нибудь окажутся на их месте?

Голос Сирила прогремел в поддержку либеральной позиции епархии против апартеида, встреченный одобрительным цоканьем и кивками. «Поехали в Баттерфлай-Крик! – снова сказал Эрик. – Едешь по Петону, поворачиваешь направо на Муншайн-Роуд, мимо Истборнского кошачьего питомника. Ты знала, что питомник принадлежит бывшей жене Александра Трокки? Она переехала сюда из Лондона. Паркуешься на вершине холма и первые два часа идешь сквозь первозданный лес, темный и густой. И оказываешься на поляне или, скорее, на лугу, а там – ручей и водопад. И куда ни посмотри – всюду бабочки».

* * *

Они уходили все глубже в заросли, по узкой тропинке в тени кипарисов и кофаи. Луг и слепящее солнце остались позади. Земля была холодной и сырой. Свет едва просачивался сквозь размашистый купол папоротников. Мальчик остановился, чтобы отдышаться. Он взглянул на небо через маленькую трещинку в густой зеленой листве. И его окатило волной невиданных знаков.

* * *

28. Оказалось, что твои «планы» на вечер пятницы, седьмого апреля, совпали с моими планами. И вот тут дело стало принимать странный оборот. Нашими «планами» было открытие выставки Чарльза Гейнса, Джеффри Вэлленса и Элеанор Антин в Музее Санта-Моники. Работу Антин, инсталляцию «Переулок Минетта: история призрака», только что перевезли сюда из галереи Рональда Фельдмана в Сохо. Как раз о ней я писала тебе в прошлом январе в тексте «Все письма – это письма о любви». Тот самый текст, который я отправила тебе экспресс-почтой в феврале до того, как объявиться у тебя на пороге в Долине Антилоп. Тот самый текст, который мог бы сделать тебя менее жестоким, прочти ты его до моего приезда.

Мне стало нехорошо, когда я увидела твой желтый «Ти-берд» на парковке Мейн-стрит. Я прижалась к Дэниелу Марлосу, моему другу и кавалеру на тот вечер, пока мы переходили дорогу к музею. «Он здесь, – сказала я. – Он здесь». И конечно же, пересекая зал, чтобы купить себе выпить, я увидела тебя, разговаривающего с группой людей. Ты тоже меня увидел – вскинул обе руки, словно укрываясь от опасности. Затем ты демонстративно не замечал меня, кружа по залу.

Галерею качало из стороны в сторону, как потерявший управление корабль. Я чувствовала себя Фредериком Моро, который без приглашения и с опозданием явился в салон мсье Дамбреза в «Воспитании чувств» Флобера – параноидальная охота за сокровищем, повсюду намеки в укачивающей комнате. Куда бы я ни посмотрела, всюду был ты: глаза не смотрят, но видят. Я не могла пошевелиться.

Наконец я решилась заговорить с тобой. В конце концов, мы не были врагами. У нас было назначено свидание на субботу. Я подождала, пока твоя компания разошлась и ты остался стоять вдвоем с каким-то парнем, студентом. «Дик, – сказала я. – Привет!» Ты изобразил улыбку и кивнул, выжидая. Ты не представил меня своему другу, своему созданию. Ты ждал, что я заведу разговор, и я промямлила что-то про выставку. Когда это ни к чему не привело, я резко замолчала. «Что ж, – сказала я. – До встречи». – «Да, – сказал ты. – До скорой встречи».

В тот вечер кто-то врезался в твой «Ти-берд», а мою арендованную машину отбуксировали. Совпадение Номер Два. Разве шизофрения – это не оргия совпадений? Ты напился после открытия и ночевал в мотеле.

* * *

29. Эрик Джонсон сел на автобус «Рэйлвэйс» из Веллингтона до Нгаруаваии. Было где-то начало восьмидесятых. Феликс озаглавил этот период «Зимними годами». Эрику тридцать четыре года. У него нет счета в банке, в кармане пятьдесят долларов. Вконец отчаявшись, Вита-Флёр и Сирил приняли решение больше не давать ему денег. «Я ищу работающую работу», – сообщает Эрик всем, кого встречает. Голос грохочет в полой груди, в угловатом теле, он похож на призрака отца Гамлета, который бродит по болотам во время бури короля Лира.

Кэтрин Мэнсфилд так жаждала кусочек жизни, что сделала из него целый жанр. Маленькие страны одалживают себя историям: глухомань, где застрявшим людям только и остается, что следить за жизнями друг друга. На Эрике списанный армейский рюкзак, дождевик и шерстяной свитер, связанный Витой-Флёр. Остальное его имущество – это спальный мешок, подштанники, нож и фляга. После примерно тринадцати лет бродяжничества Эрик что-то да знает о выживании. Автобус тормозит на Мэйн-стрит в центре Нгаруаваии.

«Иерусалим! Святая Земля!» – так он когда-то описывал это место Констанс. Нгаруаваия с ее широкой рекой и покатыми холмами была местом действия легенд маори о предках, столь же эпичных, как и греческие боги. Пятнадцать лет назад здесь был рок-фестиваль, после него образовалась коммуна. Но сейчас, в четыре часа дня, когда грозовые тучи перекатываются по этому поздневесеннему небу, Эрик проклинает размах этого места. Он все идет и идет, мимо магазинов подержанной бытовой техники, мимо занюханных бургерных. Эрик вернулся из путешествия «за моря». Он смог добраться только до Сиднея, затея провалилась. Почему-то он так никогда и не придумал, чем ему заняться по жизни. Социальная работа? Курсы по лепке? Ему так и не встретились нужные люди. На каждое утверждение находилась сотня обоснованных отрицаний. Его единственным гетеросексуальным опытом оставался тот раз, когда он вроде-как-изнасиловал Констанс в подсобке лесного домика Берта Эндрю через два года после выпуска из школы. И все-таки он не был квиром. Он понял это во время семейной терапии. Голоса разговаривали; они никогда не говорили ему, что делать. Эрик проходит десять кварталов по Мэйн-стрит до края города, поднимает большой палец, чтобы поймать попутку до Винсента, продолжает шагать. Хотя бы дождя нет.

За неделю до этого в Веллингтоне к Эрику ни с того ни с сего наведалась Констанс Грин, которую он не видел восемь лет. Во время одной из ее сумбурных поездок из нью-йоркского Ист-Виллиджа она отыскала его, дозвонившись до Сирила Джонсона, теперь архиепископа епархии в Окленде. Недалекая, взбалмошная Констанс, оставшаяся тем же нагромождением мнений и модных шмоток, спросила Эрика, может ли она снять о нем видео. «О чем?» – спросил он настороженно. «Ой, ну ты знаешь, о тебе», – ответила она. Он отказал ей, задействуя свой звучный голос, скрывающийся за неуклюжими повадками: «С чего это я должен позволить тебе смеяться надо мной?» Это ее осекло. Возможно, дистанция между ними не была такой уж интересной.

* * *

30. В субботу, восьмого апреля, мы провели чудесный день вместе. Ты приехал в мотель около полудня, и меня слегка потряхивало. Тем утром вместо того, чтобы пойти в тренажерный зал, я осталась дома и писала о Дженнифер Харбери. Она стала новостью месяца после того, как практически единолично свергла военный режим в Гватемале. Дженнифер, американская левая юристка, на протяжении трех лет добивалась того, чтобы гватемальская армия эксгумировала тело ее мужа – пропавшего индейского лидера повстанцев. История Дженнифер очень вдохновляла… и я обрадовалась, что наткнулась на нее, хотя единственной причиной, почему я хотела о ней написать, было желание отвлечься от тебя. Я перескакивала с Дженнифер на Эфраима и обратно, с себя на «Дерека Рафферти». Ты был в таком ужасе, когда увидел свое имя в двух последних рассказах, и я подумала, что если бы могла написать о любви, которая способна изменить мир, то мне бы не пришлось писать о тебе лично.

Трахни ее разок, и она напишет об этом книгу, мог бы сказать ты или любой другой.

Я становилась тобой. Когда я вытолкнула тебя из своих мыслей, ты вернулся во снах. И вот теперь мне нужно было доказать истинность моей любви к тебе, сдерживаясь, учитывая твои желания. Я должна была действовать отзывчиво, ответственно… Я изрыгала слова и конструкции, которые вычитала в твоей книге «Министерство страха».

31. Why can’t I get just one screw

Why can’t I get just one screw

Believe me I’d known what to do

But you won’t let me make love to you

Why can’t I get just one fuck

Why can’t I get just one fuck

Bet it’s got something to do with luck

But I’ve waited my whole life for just one

DAY…[38]

32. Мы немного поболтали, выпили сока. Тебе понравилась перестановка, которую я сделала в комнате мотеля. (Она была завалена талисманами и арт-объектами, которые мне подарили мои лос-анджелесские друзья, справедливо полагая, что я нуждаюсь в защите.) Мы рассмотрели исцарапанную желтую картину Сабины Отт и фотографию Дэниела Марлоса; на ней люди с дилдо в виде бананов стояли посреди пустыни. Она заинтриговала тебя негетеросексуальными образами секса, но тебя немного напрягло то, что члены могут быть мишенью для шуток. Приклеенные скотчем к стене фотографии Кита Ричардса и Дженнифер Харбери (лейтмотивы этой бредовой истории о моей вымышленной ковбойской любви к «Дереку Рафферти») не остались незамеченными. Мы еще немного поговорили, и ты объяснил, что не обращал на меня внимания вчера на открытии выставки из-за того, что все становилось слишком соотнесенным между собой. Я поняла. Потом мы оба проголодались. За обедом в соул-фуд-ресторане на бульваре Вашингтон я рассказала тебе о провале моего фильма. Потом ты признался, что последние пару лет перестал читать. Это разбило мне сердце. Снаружи скрежетал субботний день восточной Пасадены. Ты заплатил, и мы поехали в заповедник за Лэйк-авеню на моей арендованной машине.

«Ну поехали в Баттерфлай-Крииииик!»

Мы шли по грунтовой дороге вдоль еще зеленой горы и все между нами выровнялось. Ты казался таким открытым. Ты рассказал мне все о двенадцатилетнем себе – мальчике, сидевшем на краю спортивной площадки где-то в Мидлендс, читающем на латыни истории о великих императорах и войнах. Ты прочел свой путь в мир точно так же, как мой муж. Ты рассказал мне о других событиях твоей жизни и о том, что ты оставил позади. Ты был так несчастлив. Эмоциональное соблазнение. Солнце было очень теплым. Когда ты снял рубашку, казалось, ты ждешь, что я дотронусь до тебя, но я сдержалась. Желать ответственно. У тебя была такая мягкая, такая бледная кожа, как у инопланетянина. «Тихий океан начинается здесь», – сказала я. Ландшафт на холме напомнил мне о Новой Зеландии.

Broken-down kitchen at the top of the stairs

Can I mix in with your affairs?

Share a smoke, make a joke

Grasp and reach for a leg of hope

Words to memorize, words hypnotize

Words make my mouth exercise

Words all fail the magic prize

Nothing I can say when I’m in your thighs.[39]

На холме в Пасадене нет бабочек. Но если выйти к поляне, там будет водопад, и именно там я сказала тебе, как я тобой восхищаюсь, а ты сказал или намекнул, что я помогла тебе осознать некоторые вещи в твоей жизни. И все казалось податливым, как ветка кипариса, хрупким, как скорлупа.

33. Солнце слепило нам глаза на парковке возле мотеля «Вагабонд», когда ты спросил, позвоню ли я тебе еще раз до своего отъезда из Лос-Анджелеса. Может, мы сможем поужинать. Мы обнялись, и я отстранилась первой.

34. Воскресенье, девятое апреля. Запись в блокноте после того, как я навестила Рэя Йохансона в Элизиан-парке: Блаженство.

35. Я позвонила тебе в понедельник вечером. Я должна была улетать в десять вечера во вторник. «Шизофреник буйно реагирует, когда на него пытаются хоть как-то повлиять. Это случается потому, что отсутствие границ эго не позволяет ему остановить процесс идентификации» (Рохейм). Шизофреник – это сексуальный Киборг. Во время звонка ты был холоден, саркастичен, удивился, что я позвонила. Я бросила трубку вся в поту. Но я не могла улететь вот так, я должна была попробовать все исправить.

Я позвонила тебе снова, извинилась. «Я – мне просто нужно спросить у тебя, почему ты говорил так дистанцированно и оборонительно».

«Хм, – сказал ты, – не знаю. Оборонительно? Я просто кое-что искал в комнате».

Visions of you visions of me

Things to do things to see

This’s my way to cut it up

You better wait a minute honey

Better add it up.[40]

До посадки в самолет меня стошнило два раза.

36. Дорогой Дик,

женщина не остров-есса. Мы влюбляемся в надежде ухватиться за кого-то, чтобы не упасть,

С любовью, Крис

Дик пишет ответное письмо

В конце августа Крис закончила писать «Итого». На следующее утро она случайно порезала правую руку о разбитое стекло. От пореза остался выпуклый шрам. Она знала, что «Итого» будет последним письмом.

Крис отправила его Дику после того, как вышла из больницы. Она хотела получить ответ, и побыстрее, потому что наконец что-то начало складываться с ее фильмом и на сентябрь у нее была запланирована поездка. Может, Дик до сих пор не ответил ей только потому, что у нее не получалось предельно ясно выразить свои чувства к нему? Конечно же, «Итого» его убедит. Она ждала его письма, но наступил День труда, а Дик так и не позвонил и не написал.

Снова вмешался ее муж, Сильвер Лотренже: он позвонил Дику, требуя от него сочувствия. «По крайней мере ты должен согласиться, что письма Крис – это своего рода новый литературный жанр. Они очень сильные». Дик колебался.

Четвертого сентября Крис улетела в Торонто, чтобы отдать «Тяжесть и благодать» на монтаж. Пару дней спустя, забираясь в кровать в пять утра после просмотра финальной версии монтажа, Крис написала Дику: «Это самый счастливый день в моей жизни». Это письмо она не отправила.

Перед тем как поехать на премьеру своего фильма на Фестиваль независимого кино в Нью-Йорке она ненадолго улетела в Лос-Анджелес. По-прежнему от Дика ни слова. Сильвер позвонил ему опять, и на этот раз Дик пообещал, что напишет Крис письмо.

Фестиваль независимого кино был непрекращающимся испытанием из показов, встреч и коктейльных вечеринок. Показ «Тяжести и благодати» назначили только на четвертый день. В первый день фестиваля Дик оставил Крис сообщение с просьбой сообщить ее адрес. Он хотел отправить письмо экспресс-почтой. На следующий день Дик оставил Крис еще одно сообщение, объяснив, что его гость случайно удалил ее запись на автоответчике. «На этот раз я велел ему не трогать автоответчик, так что если ты перезвонишь, я обещаю, что получу твое сообщение».

Экспресс-посылку от Дика доставили в день показа Крис, в десятом часу утра. Она засунула ее в свою сумку и пообещала не открывать ее. Но когда такси повернуло на Вторую авеню, она вгляделась в авианакладную, передумала и вскрыла ее.

В пакете лежало два белых конверта. Один был адресован ей, второй – ее мужу, Сильверу Лотренже. Сначала она открыла письмо Сильверу.

19 СЕНТЯБРЯ

Дорогой Сильвер,

вот книга об измененных состояниях сознания и трансе, о которой я тебе рассказывал. Жорж Лапассад пишет по-итальянски и по-французски, так что, полагаю, эта книга доступна и на французском языке. Однако английского перевода нет. Сообщи, что ты думаешь. Другой, более мистический трактат о тарантизме, похоже, куда-то пропал. Если он однажды найдется, я его пришлю.

Я прошу прощения за то, что был так категорически недоступен и что не связался раньше по этому и другим поводам. Я действительно не хотел становиться причиной излишней боли для тебя или Крис. Во многом молчание и неловкость между нами, несомненно, вызваны тем, что я по-прежнему считаю надуманными и беспочвенными последствия вашей ночевки в моем доме в конце прошлого года, когда, если верить прогнозу погоды, вы могли и не доехать до Сан-Бернардино. Оглядываясь назад, я понимаю, что должен был максимально однозначно отреагировать на письма, которые ты и Крис присылали мне на протяжении следующих месяцев, вместо того чтобы недоуменно отмалчиваться. Я могу лишь сказать, что роль объекта столь навязчивого внимания, отведенная мне на основании двух не то чтобы задушевных или выдающихся встреч, произошедших в разные годы, как была, так и остается мне непонятной. Сначала эта ситуация поставила меня в тупик, затем начала действовать на нервы, и сейчас моим главным разочарованием является то, что я вовремя не нашел в себе смелости сообщить тебе и Крис, насколько неуютно я чувствовал себя в роли невольного объекта того, что вы описали мне по телефону перед Рождеством как некую странную игру.

Я не знаю, какими будут наши отношения теперь, когда вы оба получили эту посылку. Дружба, насколько мне известно, – вещь хрупкая и редкая, она возникает с течением времени и основывается на взаимном доверии, взаимном уважении, на общих интересах и совместных обязательствах. Эти отношения основаны на выборе, их не принимают как должное и не рассчитывают получить авансом. Это то, что должно пересматриваться на каждом повороте, а не требоваться безусловно. В настоящих обстоятельствах похоже (по крайне мере пока), что всем сторонам был нанесен слишком большой ущерб, для того чтобы договариваться о сближении, которое необходимо, реши мы восстановить доверие для поддержания настоящей дружбы. Тем не менее я по-прежнему бесконечно уважаю твою работу; при встрече я все так же буду рад твоей компании и разговорам с тобой, и так же, как и ты, верю в писательский талант Крис. Я могу лишь снова повторить то, что уже говорил раньше, сколько бы раз эта тема ни поднималась в разговоре с тобой или с Крис: я не разделяю твое убеждение, что мое право на личную жизнь должно быть принесено в жертву этому таланту.

С наилучшими пожеланиями, Дик

* * *

Странное совпадение. Сильвер уже был знаком с Жоржем Лапассадом (фамилия означает «интрижка» на французском жаргоне). Более того, Сильвер знал Лапассада очень хорошо. В 1957 году в Париже мастер по трансу Лапассад преподавал в Сорбонне, практикуя раннюю форму психодрамы. Среди озадаченных добровольцев был студент первого курса по имени Сильвер Лотренже, который планировал в следующем году бросить университет и вместе с французским mouvement отправиться в Израиль строить сионистский кибуц. Жорж Лапассад был очарован этим амбициозным юношей, у которого не было личных амбиций.

Риторика терапии разворачивается вокруг веры в личный выбор. До тех пор Сильвер никогда не думал, что он у него есть. Жорж Лапассад предложил Сильверу немыслимое: чтобы тот отказался от поездки в Израиль и ушел из сионистского mouvement. Под руководством Лапассада Сильвер написал официальное заявление об уходе своим товарищам, которые были его семьей с тех пор, как ему исполнилось двенадцать лет. Так он не уехал в Израиль и остался в университете.

Такси приближалось к Хьюстон-стрит. С нетерпением Крис открыла адресованный ей конверт и начала читать. Это была копия письма Дика к Сильверу.

Дыхание перехватило, она с трудом дышала под тяжестью письма, и потом она вышла из такси и показала свой фильм.

Теоретические вымыслы

Послесловие Джоан Хоукинс

Многие критики не любят «романы» Крис Краус. Я называю их «романами» (в кавычках), потому что не до конца уверена, что работы Краус можно отнести к общей категории «романов». Скорее, как заметил Сильвер Лотренже, прозаические работы Краус составляют «новый жанр», «нечто среднее между культурной критикой и художественной литературой» (I Love Dick, c. 37). Сама Краус назвала свою раннюю манифестацию этой деформации жанра «Феноменологией Одинокой Девушки» (c. 129). Я предпочитаю называть это теоретическим фикшеном.

Под «теоретическим фикшеном» я не подразумеваю книги, которые лишь контекстуально осведомлены теорией или могут быть прочтены теоретически – например, «Тошнота» Сартра или «новый роман» Роб-Грийе. Скорее, я имею в виду книги, в которых теория становится существенной частью «сюжета», влиятельным персонажем в выдуманной вселенной, созданной автором. В «романах» Краус споры о Бодрийяре и Делёзе и размышления о «третьем отстранении» Кьеркегора формируют неотъемлемую часть нарратива, в которой сами теория и критика иногда беллетризированы.

Несмотря на то, что теория играет ключевую роль в книгах Краус, теоретическая дискуссия часто исключена из рецензий на ее работы. I Love Dick, ее первая книга, обычно описывается как история неразделенной любви Краус к критику культуры Дику Хебдиджу.

«Кому позволено говорить и почему, – пишет Краус, – это единственный важный вопрос» (c. 187). Я модифицирую его таким образом: кому позволено говорить, кому позволено говорить о чем и почему – единственные важные вопросы. Разумеется, этими вопросами меня подтолкнули задаться определенные, даже самые расположенные к ней, критики Крис Краус. Почему «романы» Краус в большей мере отнесены к жанру, который она называет «История Тупой Пизды» (c. 21)? Почему даже арт-критики склонны редактировать, цензурировать, отфильтровывать определенные аспекты ее работ? Я не могу ответить на эти вопросы, но могу попытаться немного восстановить баланс, поговорив об аспектах искусства Краус, которые, как мне кажется, часто остаются без внимания.

Книга I Love Dick поделена на две части. Часть I «Сцены из супружеской жизни» представляет нам параметры любовной истории – объединяющего эмоционального и нарративного элемента книги. Она читается, как пишет Джованни Интра, «как “Мадам Бовари”, если бы ее написала Эмма». Разумеется, «Мадам Бовари» – литературная аналогия, к которой прибегают и Крис с ее мужем Сильвером. В одном ярком отрывке Сильвер пишет «Дику» о своей жене «Эмме» и подписывает письмо именем «Чарльз». «Дорогой Дик, это Шарль Бовари» (с. 104–106). Крис присоединяется к этой фантазии, когда говорит читателю в экспозиционном отступлении, что «секс с Шарлем не заменил Эмме Дика» (с. 107).

Но «Мадам Бовари» – не единственная литературная отсылка. «То, что Сильвер написал первое письмо, поставило меня в весьма странное положение, – пишет Крис Дику в своем первом письме к нему. – Реактивное (как Шарлотта Стант по отношению к сильверовской Мэгги Вервер, если бы мы жили в романе Генри Джеймса “Золотая чаша”)» (с. 21). Когда он не думает о Флобере, Сильвер сравнивает одержимость Крис с комедией Мариво в декорациях девяностых. Но так как большая часть сюжета движима письмами, написанными супругами, которые пытаются соблазнить третье лицо на некий любовный арт-проект, книга также отдаленно напоминает «Опасные связи» Лакло. Как и «Опасные связи», I Love Dick дьявольски саморефлексивна, так как Сильвер и Крис последовательно критикуют и комментируют тексты, рассуждения и сюжетные линии друг друга. Как и «Опасные связи», I Love Dick задает вымышленную территорию, на которой подростковая одержимость и извращенность, свойственная среднему возрасту, накладываются и пересекаются, территорию, где соотношение между «всегда словно в первый раз» и «ну вот опять за старое» может быть исследовано (в одном из писем Крис называет себя и Сильвера «либертинами» – слово, напоминающее и о Лакло, и о де Саде). И, как и в «Опасных связях», где значение имеют отношения между Вальмоном и маркизой де Мертей, самые убедительные и прочные отношения в I Love Dick – между двумя людьми, которые, на первый взгляд, слишком привыкли друг к другу. Как замечает один внимательный критик, читатель-вуайерист в конечном итоге беспокоится меньше о том, переспит ли Крис с Диком, чем о том, останется ли она с Сильвером (Анн-Кристин д’Адески, The Nation, 1999).

Для всех, кто любит литературу, I Love Dick – хорошее чтение. Но литературные отсылки также должны намекать нам на текстуальные сознания людей, которыми населен роман. Это люди, которые считывают отсылки друг друга (с. 26), которые анализируют и критикуют тексты друг друга, которые очень хорошо осознают, что выбранная литературная форма диктует Крис «оказаться в итоге в объятиях Дика» (с. 59). Поэтому странно, что критики склонны воспринимать I Love Dick скорее как мемуар, чем художественную прозу, как старомодный текст, который может быть прочитан, как если бы двадцати лет литературной теории означающих практик языка никогда и не было.

«Общение с тобой в письменной форме невозможно, – пишет Сильвер Дику в какой-то момент, – ведь тексты, как нам известно, питаются самими собой, превращаются в игру» (с. 64). Именно это самопожирающее, самовоспроизводящееся, вирусное и игровое качество языка и текста, как мне кажется, критики обходят вниманием в этой книге.

I Love Dick открывается свидетельством о вечере, который «тридцатидевятилетняя Крис Краус, режиссер экспериментального кино», и ее муж, «пятидесятишестилетний Сильвер Лотренже, преподаватель университета из Нью-Йорка», проводят в компании Дика, «англичанина, критика культуры», недавно переехавшего из Мельбурна в Лос-Анджелес (с. 13). Дик, «знакомый Сильвера», хочет пригласить Сильвера прочесть лекцию и провести несколько семинаров в университете, где он работает (с. 13). За ужином, пишет Краус, «мужчины обсуждают последние тенденции постмодерной критической теории, и Крис, не интеллектуалка, замечает, что Дик постоянно ловит ее взгляд» (с. 13). Радио предвещает снег на дорогах, и Дик великодушно приглашает пару переночевать у него дома. «Вечер у Дика дома напоминает хмельной канун Рождества в фильме Эрика Ромера “Ночь у Мод”», – отмечает Крис (с. 14). Дик невольно проигрывает стыдное сообщение на автоответчике, оставленное для него молодой женщиной, с которой «так ничего и не сложилось» (с. 16). Сильвер и Крис делают «камин-аут» как моногамная гетеросексуальная супружеская пара. Дик показывает им видео, на котором он одет как Джонни Кэш, и Крис замечает, что Дик флиртует с ней. Крис и Сильвер проводят ночь у Дика на раскладном диване. Когда они просыпаются следующим утром, Дика нигде нет.

За завтраком в дайнере в Долине Антилоп Крис информирует Сильвера о том, что флирт, случившийся между ней и Диком прошлой ночью, представляет собой «Концептуальный Трах» (с. 15). Так как Сильвер и Крис больше не занимаются сексом, Крис говорит нам, что они «поддерживают близость с помощью деконструкции, то есть рассказывают друг другу обо всем» (с. 15). Крис говорит Сильверу, что исчезновение Дика наполняет флирт «субкультурным подтекстом, который разделяют она и Дик: в голове Крис проносятся размытые воспоминания о сексе на одну ночь, когда дверь за мужчинами захлопывалась раньше, чем она успевала проснуться» (с. 15–16). Сильвер, «европейский интеллектуал, читающий лекции о Прусте, поднаторел в анализе любовных тонкостей» (с. 19). Он принимает такую интерпретацию событий, и следующие четыре дня эти двое только и делают, что говорят о Дике.

Пара начинает совместно работать над billets-doux Дику. Сначала они просто показывают письма друг другу, но когда пачка разрастается до пятидесяти, потом до восьмидесяти, потом до ста восьмидесяти страниц, они начинают обсуждать арт-проект в духе Софи Калль, в рамках которого они представят рукопись Дику. Возможно, развесив письма на кактусах вокруг его дома и записав на видео его реакцию. Или, возможно, Сильвер мог бы прочесть их вслух на семинаре по критическому анализу в университете Дика в марте? «Это может стать шагом в направлении интердисциплинарного перформанса, который ты поощряешь», – пишет он в одной из самых мрачных своих записок к Дику (с. 37). Когда Крис все-таки передает Дику письма, все «становится странным» (с. 156). К тому моменту письма сами по себе стали арт-формой, способом достичь чего-то, что не имеет практически ничего общего с Диком. «Считайте язык цепью означающих», – пишет Крис, отсылая к Лакану (с. 231). И здесь вы можете буквально увидеть, как работает цепь означающих, когда письма Крис приоткрываются, чтобы включить в себя эссе о Р. Б. Китае, шизофрении, Ханне Уилке, Адирондаке, Элеанор Антин, гватемальской политике. «Дорогой Дик, – пишет она в какой-то момент, – наверное, в какой-то степени я тебя убила. Ты стал Дорогим Дневником…» (с. 82).

Если Крис метафорически «убила» Дика, превратив его в «Дорогой Дневник», Дик – когда он в конце концов отвечает – стирает Крис. Несмотря на то, что он, судя по всему, занимался с ней сексом по крайней мере дважды и разделил с ней несколько длинных бесед («счета за междугородние звонки заполняют пробелы в моем дневнике» (с. 228)), он придерживается мнения, что не знает ее и что ее обсессия основана исключительно на «двух не то чтобы задушевных или выдающихся встречах, произошедших в разные годы» (с. 259). В конце книги, как замечает почти каждый рецензент, Дик отвечает, адресуя свое письмо Сильверу, но не Крис. «В этом письме, – пишет Анн-Кристин д’Адески, –

он делает ошибку в ее имени и кажется больше озабоченным спасением отношений с Сильвером, которым нанесен урон. Он выражает сожаление, дискомфорт и злость от пребывания в статусе любовного объекта в их игре и ожидает, что они не опубликуют переписку. “Я не разделяю твое убеждение, что мое право на личную жизнь должно быть принесено в жертву этому таланту”, – пишет он Сильверу. Ответ Крис более отрывисто-груб. Ей он отвечает ксерокопией письма, написанного ее мужу. Это фантастический акт унижения, недвусмысленное Fuck You».

Но это также и уместная литературная развязка для приключения, которое до какой-то степени было инициировано Сильвером. Первое любовное письмо в этой книге было написано не Крис, а ее мужем. Одна из вещей, которые этот «роман» разоблачает, – это степень, в которой женщины в классическом жираровском треугольнике играют роль проводника гомосексуальной связи между мужчинами, отмечает Ив Седжвик. «Все письма – это письма о любви», – пишет Сильвер Дику, и его первое письмо определенно обнажает желание близости, которая переходит границы обычной гетеродружеской профессиональной переписки. «Наверное, виноват пустынный ветер, вскруживший нам головы в тот вечер, – пишет Сильвер, – а может, тяга придать жизни слегка литературный вид. Я не знаю. Мы виделись пару раз, и я проникся к тебе большой симпатией, мне захотелось сблизиться» (с. 20). Гомосоциальный тон письма, так же как и страх Сильвера быть похожим на влюбленную девчонку, определяет «игру» как игру соревнования и близости между мужчинами. Неудивительно, что Крис, чья влюбленность в Дика, казалось бы, запускает приключение, чувствует себя «реактивной… Тупой Пиздой, фабрикой эмоций, вызванных всеми мужчинами мира» (с. 21). Когда Дик все-таки отвечает, он закрепляет за ней периферийную позицию. Игнорируя все случившееся между ними, он отвечает на первое письмо Сильвера, прибегая к языку, который иллюстрирует, как замечает д’Адески, то, что он «кажется больше озабоченным спасением отношений с Сильвером».

На самом поверхностном уровне, в таком случае, I Love Dick – куда более сложное произведение, чем то обозначают критики. Используя письма, записанные телефонные разговоры и беседы Крис и ее мужа, оно деконструирует классический любовный треугольник и обнажает степень, до которой – даже в самых просвещенных кругах – женщины продолжают функционировать в качестве предмета обмена. Заявляя об этом, однако, я не имею в виду, что это всего лишь еще одна иллюстрация к доводам Ив Седжвик в книге «Между мужчинами». Сильвер и Крис слишком теоретически подкованы, чтобы не проблематизировать презентацию текста/языка как стекла, через которое можно прочесть реальность.

Неясно, обусловлен ли стиль письма Сильвера его чувствами к Дику или его осведомленностью, что «форма диктует» определенные способы выражения чувств. Что ясно, так это то, что «реальность» – не вполне то, что интересует Крис. «Игра реальна, – пишет она Дику, – или даже лучше – реальность, а на “даже лучше“ как раз все и завязано» (с. 22). Сильверу кажется, что взывание Крис к гиперреальному здесь слишком «буквальное, слишком бодрийяровское» (с. 22). Но Крис настаивает. «„Даже лучше” означает достижение максимальной интенсивности» (с. 22). Именно этой интенсивности так страстно желает Крис.

«Прожитый опыт, – пишет Феликс Гваттари в “Хаософии”, – не подразумевает благоразумия. Он подразумевает интенсификацию» (с. 233). И несмотря на то, что Краус обращается к Гваттари в тексте намного позже, его присутствие можно ощутить уже в первом письме. В сущности, что интересно в идее Крис – это то, что можно использовать бодрийяровское понятие гиперреального, симулякра, чтобы получить интенсификацию Делёза и Гваттари. Возможно, это теоретический двигатель всего проекта: письма и симулякр страсти, которые получают поощрение, предстают как наиболее истинный и лучший путь из безвыходного положения к делезовской дематериализации опыта.

Учитывая, что заявленной целью Сильвера и Крис действительно является желание придать жизни литературный вид и обыграть реальное, любопытно, что аспект I Love Dick, который чаще всего обсуждают в рецензиях, – это его связь с банальным, его статус roman à clef. Журнал «Нью-Йорк» раскрыл, что книжный «Дик» – это Дик Хебдидж, и пустил слух, что Хебдидж попытался воспрепятствовать публикации романа, пригрозив Краус иском о вмешательстве в частную жизнь. В результате такого освещения слишком много внимания оказалось сфокусированным на Дике, который – как замечает д’Адески – в самом тексте остается «таинственным незнакомцем». Тот факт, что он не отвечает на звонки, отмечает Крис, превращает его автоответчик, и в какой-то степени самого человека, «в белый экран, на который мы проецируем наши фантазии» (с. 23). В интервью Джованни Интра она называет Дика «любым Диком… убер-диком… переходным объектом».

Безусловно, он Дик Виртуальный. Сложно разобраться, действительно ли имели место некоторые события, описанные Краус в книге. И тексты Дика, которые иногда называются и цитируются в книге, вымышлены. Реальным текстам даны вымышленные названия, а некоторые цитаты, атрибутированные Дику, оказываются за авторством других людей. Это могло быть проделано с целью сильнее размыть идентичность Дика, таким образом избежав иска. Суммарный эффект, однако, любопытен, так как камуфляж работ Дика продолжает отсылать обратно к самим Краус и Лотренже. В постскриптуме к одному из писем Сильвера, Крис просит Дика прислать ей экземпляр его книги, вышедшей в 1988-м, «Министерство страха» (с. 36), «настоящая» книга Хебдиджа – «Прятаться на свету». А затем мы встречаем отсылку Краус к «Пришельцам и анорексии» авторства «Дика» – роману, который она опубликует три года спустя. «В “Пришельцах и анорексии” ты писал о собственном телесном опыте легкой стадии анорексии», – пишет она. А затем цитирует отрывок из «книги Дика» (с. 128–129):

Если ко мне не прикасаются, употреблять пищу становится невозможным. Интерсубъективность возникает в момент оргазма: когда все распадается. Если ко мне не прикасаются, моя кожа чувствует обратную сторону магнита. Только после секса, и то иногда, я могу немного поесть.

Позже она снова цитирует «книгу Дика» (с. 129):

Анорексия – это активное состояние. Сотворение телесной инволюции. Как отстранить себя от потока продовольствия и механического значения еды? Синхроничность настигает быстрее, чем луч света облетает Землю. Отдаленные воспоминания о еде: слоеный торт с клубникой, картофельное пюре…

«Пожалуй, лучшее, что я читала за последние годы», – говорит она (с. 129).

Дик Хебдидж не писал книги под названием «Пришельцы и анорексия», но Крис Краус такую написала. И я не знаю, анорексик ли Хебдидж, но Крис Краус писала о себе так. В «Пришельцах и анорексии» она пишет:

Анорексия – не уклонение от социально-гендерной роли; это не регрессия. Это активная позиция: отказ от цинизма, с которым эта культура передает нам свою еду, сотворение телесной инволюции… Синхроничность настигает быстрее, чем луч света облетает вокруг Земли. Слоеный торт с клубникой, картофельное пюре.

Наблюдения о потоках еды и ее «механическом значении» отсылают к Делёзу, которого она цитирует в «Пришельцах и анорексии». Но о интерсубъективности, по всей видимости, она пишет специально для Дика.

«Интерсубъективность наступает в момент оргазма, – пишет Краус в “Пришельцах и анорексии”, – когда все распадается». Но интерсубъективность текста возможна через интертекстуальность, когда граница между оригиналом и цитатой становится размытой. Строки из «Пришельцев и анорексии» не атрибутированы «Дику». Учитывая контекст, сложно определить, кто кого цитирует, но моя догадка заключается в том, что Краус приписывает свой язык «Дику» в I Love Dick – и таким образом демонстрирует то, о чем открыто говорит в других местах книги. Через свою любовь к Дику она начинает писать, через страсть к нему она находит свой собственный голос. И в этом смысле его можно считать «автором» ее текста. Но это раздвоение языка и самореферентность – также тщательно продуманная часть «игры»: напоминание о том, что даже (или, скорее, «особенно») критические тексты нестабильны, они – цепи означающих, питающиеся самими собой. Даже критические тексты могут/должны быть прочитаны как «фикшен».

Один из вопросов, которые занимают Краус, – как примирить письмо с идеей фрагментированного субъекта. Только во второй половине книги она обживается в повествовании от первого лица. «Я много лет пыталась писать, – делится она с Диком в середине длинного эссе о шизофрении, – но компромиссы моей жизни не позволяли мне занять позицию. И “кто“ „есть“ „я”? То, что я приняла тебя и свои провалы, изменило все это, потому что теперь я знаю, что я никто. И мне есть что сказать…» (с. 218). Вспоминая недостатки ранних записей, она признается Дику (с. 130, 131):

Сколько бы я ни пыталась писать от первого лица, это то звучало фальшиво, то выносило на поверхность самые банальные, самые невротические стороны моей личности… ‹…› А теперь я думаю: ладно, пусть так, нет зафиксированного «я», но само «я» существует, и с помощью письма можно каким-то образом проследить его движение. Что, возможно, текст от Первого Лица так же фрагментарен, как и безличный коллаж, но более серьезен: сближает изменения и раздробленность, сводит все к точке, в которой ты действительно находишься».

Кажется, что чтение «реальных» текстов Дика Хебдиджа позволяет Краус найти способ говорить об искусстве, способ, который ей близок и понятен. «Ты так хорошо пишешь об искусстве», – говорит она ему в I Love Dick (с. 126). Но это верно и в ее случае. Письма-эссе «Все письма – это письма о любви» второй половины книги перекликаются с ее обсессией Диком (так, например, ее поездка домой к Дику, когда она впервые планирует заняться с ним сексом, перебивается ее воспоминаниями/размышлениями о голодовке Дженнифер Харбери). Но эссе также начинают жить своей жизнью, независимой от Дика. И это действительно эссе, а не «скетчи», как называет их д’Адески. Текст, озаглавленный «Жидовское искусство» (с. 181–200), – бесспорно лучшее, что я читала о Р. Б. Китае, а ее размышления о Ханне Уилке и Элеанор Антин – прекрасные образцы современной арт-критики / истории искусства. Мне особенно нравится, как в этих эссе она предлагает нам поразмышлять, кого «принимают» в пантеон мира искусства, а кто остается за бортом, и почему. Снова и снова она просит нас вернуться к феноменам, которые мы считаем «авангардными» и посмотреть на них через немного иную линзу. Она обращается к теории, чувствует себя комфортно в шкуре теоретика, при этом не используя теоретического языка.

Когда Ролан Барт в 1970 году опубликовал хвалебную рецензию на одну из работ Кристевой, он назвал ее L’Étrangère, что можно приблизительно перевести как «странная, или иностранная, женщина». Несмотря на очевидную аллюзию на болгарское происхождение Кристевой (она впервые приехала в Париж в 1966 году), название отразило то, что Барт рассматривал как дестабилизирующее влияние ее работ. «Юлия Кристева меняет вещи местами, – написал Барт, – она всегда уничтожает новейшие предубеждения… субверсирует власть». Я думаю, похожим образом можно охарактеризовать «чужеродную» природу Крис Краус и дестабилизирующее влияние ее работ. «Она всегда уничтожает новейшие предубеждения… она субверсирует власть».

Теория у Краус перформативна, через перформанс она демонстрирует, как много она значит. «Каждый вопрос, как только он сформулирован, – пишет она, – становится парадигмой, в которой содержится его внутренняя правда. Нам стоит перестать отвлекаться на ложные вопросы» (с. 215). Мне кажется, что эта цитата суммирует критический проект теории последнего десятилетия. Она совершенно точно суммирует критические проекты других писателей (включая Дика Хебдиджа), которые населяют эту книгу.

В тот момент, когда это издание I Love Dick отправляется в печать, «Торпор», новая книга Крис Краус, готовится появиться на свет в издательстве «Семиотекст». Заканчиваясь там, где начинается I Love Dick, «Торпор» выступает в качестве своеобразного приквела к ее первой книге. Но так как он прямолинейнее, чем I Love Dick, взаимодействует с реальным и грамматическим временем, он в то же время выступает в качестве своего рода сиквела – кивка некоему потенциально далекому будущему.

«Есть грамматическое время томления и сожаления, в котором каждый шаг, который ты делаешь, становится отложенным, пересмотренным, немного сдерживаемым. Прошлое и будущее предполагаемы, идеальный мир, существующий в тени условия. Совершенное будущее» («Торпор»). Если существует временное пространство, в котором разворачивается «Торпор», то оно таково: всегда уже возможно.

«На дворе 1989 или 1990 год, – начинается книга. – Джордж Герберт Уокер Буш – президент Соединенных Штатов, и в Саудовской Аравии только что началась война в Персидском заливе». Жером Шафир и Силви Грин (Сильвер и Крис из I Love Dick) путешествуют по территории бывшего Советского блока «под благовидным предлогом, – говорит нам текст на обложке, – усыновить сироту из Румынии». Но внутри и вокруг этой повествовательной рамки разворачиваются другие истории и Истории. Прошлое Жерома – одного из детей Второй мировой войны, спрятанного нееврейским населением во время депортации (события, также спрятанного в тени «официальной» французской истории Сопротивления), – преследует повествование и пару.

«Ты напишешь книгу, – скажет Силви Жерому, – о Войне. Ты назовешь ее “Антропология несчастья”». С этой трагической личной и социополитической историей сопряжена разворачивающаяся современность Румынской революции, которую Жером и Силви видят по телевизору, а затем своими глазами, путешествуя через обнищалый Восток. И перед нами история самой пары: аборты Силви, «другая» семья Жерома (бывшая жена и дочь), реальная политика академии и арт-мира, панковское прошлое и будущее пост-I–Love-Dick.

Оживленный тем, что Гэри Индиана называет «сложным и пугающе проворным, неспокойным умом», «Торпор», как и I Love Dick, искусно сплетает личное и политическое таким образом, что никто не выйдет сухим из воды. Это не значит, что книга подчеркнуто печальна и мрачна. Жером и Силви, говорит нам книга, «стали пародией на самих себя, парой клоунов. Они Бувар и Пекюше, Бёрнс и Аллен, Мерсье и Камье». И ровно так же, как самый оглушающий юмор Беккета «берет начало в описании мучительных отношений» (Rosen 208), юмор Краус часто связан с тяготами этой бездетной пары. Здесь много комедийного – особенно в начале, – и (как и в I Love Dick) часть эффекта книги заключается в том, как комедия преломляется о некоторое гипотетическое будущее, в котором многое на кону. «Торпор» – отличное сопутствующее чтение к I Love Dick, способ вернуться к началу цикла, завершающегося событиями романа, который вы держите в руках, и толкование аллюзий, которые вы в нем найдете. История Феликса и Жозефины, «Сида и Нэнси французской теории» разыграна в противопоставлении истории Жерома и Силви. Связи между континентальной философией и арт-миром восьмидесятых обнажены, и то, как холокост преследует французскую теорию и большую литературу, приобретает более четкую форму и измерение. «Не кажется ли тебе, что самый важный вопрос звучит так: “Откуда берется зло?”», – пишет Крис Дику. В первом романе этот вопрос возникает ближе к концу текста, когда Крис описывает забастовку на «Кока-Коле» в Латинской Америке и пишет Дику о путешествии в Гватемалу. Здесь же он возникает безжалостно рано, когда рассказчица сопоставляет фактическую информацию о Румынии и часто комические проявления «мучительных отношений».

Как и I Love Dick, «Торпор» прекрасно написан. Краус умеет заканчивать параграфы, приходя к утверждению настолько емкому, что каждый раз вынуждает меня остановиться.

«До того, как она оставила Жерома, – пишет Краус, – она начала писать любовные письма человеку, который ее не любил. В Лос-Анджелесе она продолжает писать этому человеку, а затем просто продолжает писать». «Торпор» утверждает обещанное I Love Dick так, как редко это удается приквелам/сиквелам. Если вы, как и я, обнаружили, что любите Крис, – продолжайте читать.

ДЖОАН ХОУКИНС

Личное – это теоретическое

Роман I Love Dick как энциклопедия американского феминистского искусства

Послесловие Марины Винник

Крис Краус написала свою книгу в 1997 году, после того как критическая теория и феминизм как одна из ее частей прочно вошли в американскую академию и искусство. Краус походя использует в своем тексте имена таких женщин-теоретиков и философов, как Люс Иригарей, Симона де Бовуар, Вирджиния Вулф, Люси Липпард, Симона Вейль или Донна Харауэй, – упоминая их так, будто это общее место. Но в отличие от современных феминистских писательниц и исследовательниц, которые зачастую принципиально не цитируют белых мужчин (как, например, Сара Ахмед в своей последней книге-манифесте Living a Feminist Life), Краус плотно погружена в мужской европейский философский контекст. Ее книга – это, собственно, обращение к мужчине Дику Хебдиджу, британскому теоретику культуры. В своих письмах Краус в совершенно обыденном стиле ссылается на десяток сложных авторов, таких как Делёз, Витгенштейн, Беньямин, Кьеркегор, Хабермас, Хайдеггер, Фуко, Барт, Гваттари и Лакан. Нагруженный большим количеством отсылок и теоретических выкладок, ее роман превращается из развлекающего нарратива в собственно современное искусство, которое находится в прямом диалоге с актуальной философией.

Точно так же, как и произведение современного искусства, книга Крис Краус должна быть прочитана как отпечаток своего времени и актуальных для ее авторки воззрений. Так, в I Love Dick практически отсутствуют критика гендера, постколониальное мышление и анализ собственных привилегий – темы, важные для современного феминистского интерсекционального подхода. Как художница и как теоретик Краус не делает никаких резко радикальных жестов, обличая мир мужского искусства, в отличие, например, от британской суфражистки Мэри Ричардсон, в 1914 году изрезавшей картину «Венера с зеркалом» Тициана, или авторки SCUM-манифеста Валери Соланас, которая стреляла в Уорхола в 1968 году. Однако за ее повествованием ощущается та же злая фрустрация, глухое недовольство женщины, не согласной с тем, как устроено общество.

Как замечает одна из исследовательниц творчества Краус – Анна Уоткинс Фишер, – Крис Краус, точно так же, как и несколько раз упоминаемая в книге Софи Калль, субверсирует ситуацию власти не через ее захват, а через трансгрессивные паразитические практики. Женщина-писатель или женщина-художник могут при помощи искусства превратить мужскую фигуру в объект своего письма, в своего рода дневник, инструмент для выражения собственной (пусть и одержимой мужчинами) субъективности и в конечном итоге – в книгу собственного авторства. Такого рода паразитизм не предполагает взаимности (Краус навязчиво пишет письма мужчине, который открыто отвергает ее), но при этом позволяет женщине выстраивать какие угодно рассуждения, так как ее безответный адресат не наделяется достаточной субъективностью для того, чтобы участвовать в диалоге на равных. Не так ли на протяжении многих веков были устроены мужские искусство и литература?

Интересным образом именно через такое «паразитическое» письмо, а не через свои фильмы, Крис Краус получила мировую известность. Собственно себя в романе Краус и описывает как художницу, живущую за счет своего мужа-ученого, которая бесконечно пытается получить признание в мире мужских авторитетов. Видеоработа Gravity & Grace – реально существующая короткометражка, снятая Краус в 1996 году по мотивам одноименного текста Симоны Вейль. Точно так же, как и кинокарьера главной героини, кинокарьера Крис Краус была совершенно неуспешной. Зато после того, как Краус стала публиковать свои тексты, галереи и фестивали начали часто демонстрировать ее видеоработы.

Таким образом, она превратилась из неудачницы в успешную фигуру в мире современного искусства и литературы не в результате того, что планомерно прилагала усилия и совершенствовалась в выбранном ей медиуме, а в результате собственной многозадачности. Такие тактики в целом больше характерны для женщин – художниц, теоретиков или кураторок, – которые в процессе построения своей карьеры часто вынуждены совмещать огромное количество идентичностей. Кажется, что этот личный опыт бытия женщиной-теоретиком и женщиной-художником создает пространство интимного взаимопонимания между ней и другими женщинами, работающими в том же поле/контексте.

В I Love Dick Краус, помимо женщин-философов, упоминает также американских и европейских художниц, активисток и писательниц. Она подробно описывает случай Дженнифер Харбери – американской активистки, чей муж был убит по заданию ЦРУ. Упоминает малоизвестных широкой публике писательниц, которые работали в начале и середине двадцатого века: Джейн Боулз и Кэтрин Мэнсфилд. И, конечно же, постоянно ссылается на художниц – Краус пишет про Сьюзен Лэйси, Нэнси Юдельман, Ханну Хёх, Эмми Хеннингс, Луиз Буржуа, Элеанор Антин, Синди Шерман, многократно цитирует работы Ханны Уилке и подробно описывает проект Джуди Чикаго и Мириам Шапиро, которые создали Womanhouse и разработали университетскую программу феминистского искусства, стартовавшую в Калифорнии в 1970-х. Неоднократно упоминаемую в книге французскую художницу Софи Калль даже сравнивают с Краус, приписывая им схожие техники. В 1990-е, во время написания этой книги, Калль работала больше с перформативным искусством и фотографией, но в 2007 году, десять лет спустя после выхода I Love Dick, сделала проект Take Care of Yourself, для которого она попросила подруг и незнакомых женщин, специалисток в разных областях, от лингвистики до анимации, проанализировать текст прощального письма от ее бойфренда, схожим образом преобразовав свои отношения с мужчиной (чья личность остается неизвестной) в произведение современного искусства. Вне выставочного пространства Take Care of Yourself существует в виде четырехсотстраничной книги, первую страницу которой занимает это письмо.

Параллели и пересечения, реальный опыт Крис Краус, которая жила в Америке и на собственном примере чувствовала изменения и тенденции, делают из I Love Dick не только интересный художественный текст, но еще и способ увидеть американскую академию и современное искусство с позиций женщины и обратить внимание на женщин-философов, авторок и художниц. Так что при всей провокативной декларации любви к Dick, любовь в этом романе направлена по большей части на женщин.

МАРИНА ВИННИК, феминистская художница, исследовательница

Примечания

1

Chris + t = Christ (Христос). – Прим. пер.

2

Car Chase.

3

«Трактир у Гончара», «Магазин пажа», «Графское агентство недвижимости» (англ.).

4

Odd Girls and Twilight Lovers: A Secret History of Lesbian Life in Twentieth-Century America.

5

Мы все поймем, когда придет пора сказать «прощай»,

Уйдут заботы и уйдет печаль

Там – на древней Золотой Земле (англ.).

6

«Вопрос о технике» (фр.).

7

Пер. с фр. Д. Жукова.

8

Пер. с фр. Д. Жукова.

9

Minetta Lane – A Ghost Story.

10

Пер. с фр. А. Гелескула.

11

Пер. с фр. И. Тургенева.

12

Two Undiscovered Amerindians Visit…

13

Car Renovation.

14

Performance Anthology – Source Book For A Decade Of California Art.

15

Пер. с фр. Н. В. Ликвинцевой, А. И. Шмаиной-Великановой.

16

Стыд!

То, что ты творишь со мной, – это стыд,

Я всего лишь стараюсь унять боль…

В твоих крепких объятиях –

Вот где я хочу быть… (англ.)

17

В оригинале complicity, что созвучно, например, женскому имени Felicity.

18

Пер. с исп. Л. Синянской.

19

Наизнанку,

Парнишка, ты меня выворачиваешь,

С ног на голову ставишь

И наизнанку (англ.).

20

My Cat and Her Husband, 1977.

21

The Nice Old Man and The Pretty Girl (With Huskies).

22

The Autumn of Central Paris (After Walter Benjamin).

23

If Not, Not.

24

John Ford on his Deathbed.

25

Gestures.

26

S.O.S. Starification Object Series.

27

Intercourse with…

28

Intro-Venus.

29

So Help Me Hannah.

30

Advertisements For Living.

31

Artists Make Toys.

32

I Object.

33

Erase, Erase-her.

34

«Итого» (англ.).

35

Отрывки из рассказа даны в переводе Л. Володарской.

36

На новозеландском сленге jafa – just another fucking aucklender (еще один чертов оклендец).

37

What a dag! Буквальный перевод слова dag – клок сбившейся шерсти.

38

Почему ты не хочешь дать мне разок

Почему ты не хочешь дать мне разок

Поверь мне, я в таких делах знаток

Но ты не даешь мне ласкать тебя с головы до ног

Почему ты не хочешь трахнуться разок

Почему ты не хочешь трахнуться разок

Похоже, мне просто дико не везет

Но я всю жизнь ждал только этого

ДНЯ…. (англ.)

39

Убогая кухня на самом верху,

Позволь, я что-то новое в твою жизнь привнесу.

Покурим немного, пошутим чуток,

Познаем и отхватим надежды кусок.

Слова-на-память очаровывают меня,

Мой рот ликовать заставляют слова.

Меркнут слова перед чудом одним,

Дар речи теряю в бедрах твоих (англ.).

40

Вижу тебя, вижу себя,

Столько всего увидеть и сделать,

Так, я завязываю с этим,

Подожди немного, милый,

И лучше подведи итог (англ.).

Content

Крис Краус
I Love Dick

Благодарности

Что сказать о Крис? Предисловие Айлин Майлз

Часть I. Сцены из супружеской жизни

Часть II. Все письма – это письма о любви

Трасса 126

Экзегеза

Жидовское искусство

Записи в дневниках Сильвера и Крис

Монстры

Итого

Дик пишет ответное письмо

Теоретические вымыслы Послесловие Джоан Хоукинс

Личное – это теоретическое Роман I Love Dick как энциклопедия американского феминистского искусства Послесловие Марины Винник

Примечания