Алексеи Махров

Стажер диверсионной группы

Автор благодарит Валерия Большакова за неоценимую помощь в создании книги.

Константин Фролов-Крымский

Не зовите меня в Бундестаг!

Мне не жалко погибших немецких солдат,

Что хотели с землёю сравнять Сталинград,

Этих Гансов и Фрицев, лежащих в могиле,

Потому что они мою землю бомбили.

Мне не жалко лоснящихся, наглых и потных,

Опьяневших от крови безмозглых животных.

И за хворост, что брошен был в пламя пожара,

Их настигла вполне справедливая кара.

Предо мной на столе – желтизна фотографий,

Где смеются довольные асы Люфтваффе.

Это те, кто, нарушив святые законы,

Санитарные подло бомбил эшелоны.

Наши школы, больницы, дома, магазины

С их нелёгкой руки превратились в руины,

А на то, что дышало, любило, мечтало,

Были сброшены адские тонны металла.

Мне румын, итальянцев и венгров не жалко!

И плевать – было холодно им или жарко!

Все они в мою горькую землю зарыты,

Потому что убийцы должны быть убиты.

Я нарочно взвалил эту память на плечи,

Чтоб вовек не дымили в Освенциме печи.

Чтоб никто не познал, что такое – блокада,

Голод, холод и лютая ночь Ленинграда.

Кто-то будет доказывать мне со слезами:

– Мы – солдаты Германии! Нам приказали!

Вот и фото детишек, и крестик на теле.

Мы в России нечаянно! Мы не хотели!

Пусть они будут клясться, больны и плешивы.

Только я им не верю! Их слёзы фальшивы!

Их потомки забудут войны «ароматы»

И с готовностью в руки возьмут автоматы.

Нам, увы, не вернуть наших жертв миллионы.

Перед нами незримо проходят колонны.

От начала войны до Девятого Мая

В наши души стучит эта бездна немая.

Не осталось живого, поистине, места

От Мурманска до Крыма, от Волги до Бреста.

На полях, где гуляли незваные гости,

До сих пор мы находим солдатские кости.

Между нами и Западом пропасть бездонна.

Но Россия не мстит никогда побеждённым.

Не тревожьте вы Имя Господнее всуе!

С мертвецами наш гордый народ не воюет.

Мне не жалко погибших немецких солдат.

Их порочные души отправились в ад.

Не зовите меня в Бундестаг! Не поеду!

И не буду прощенья просить за Победу!

2017 г.

Пролог

ХАРАКТЕРИСТИКА ИЗ ЛИЧНОГО ДЕЛА

КУРСАНТА ШОН[1]

Игоря Петровича Глеймана

Глейман Игорь Петрович, 1924 года рождения;

Полных лет – 16;

Место рождения: город Москва;

Национальность – русский; родной язык – русский;

В другом подданстве или гражданстве не состоял;

Социальное происхождение – из служащих;

Партийное положение: член ВЛКСМ с 1939 года;

Комсомольским взысканиям не подвергался;

Образование – неоконченное среднее;

Владеет немецким языком, степень владения – свободная;

Под судом или следствием не состоял;

За границей не был;

За участие в боях против немецко-фашистских оккупантов награжден орденом Красной Звезды (Приказ № … от 28.06.41 г) и наградным оружием (пистолетом «Астра» № …) (Приказ № … от 01.07.41 г);

Взысканий не имеет;

Холост;

Родственники:

Мать – Надежда Васильевна Глейман, в девичестве Петрова. Служащая;

Отец – Петр Дмитриевич Глейман. Кадровый командир РККА, подполковник.

В период с 25 июня по 1 июля 1941 года И. П. Глейман участвовал в боях с немецко-фашистскими захватчиками во Львовской и Житомирской областях, был несколько раз контужен, но остался в строю. Зарекомендовал себя положительно. Проявил себя как умелый, смелый, дисциплинированный воин. Инициативен. Проявил значительные организаторские способности. Пользовался авторитетом среди товарищей. Политически устойчив. Энергичен. Хорошо умеет владеть собой, импульсивен, но контролирует себя. Способен быстро ориентироваться в незнакомой обстановке и принимать правильные решения. Трудности военной службы переносил стойко. Умеет хранить секреты.

В ходе личного знакомства и бесед с контролером (лейтенант госбезопасности В. С. Морозов) показал себя эрудированным во многих областях (в том числе в военном деле). Свободно участвует в разговоре на различные темы. Общителен. В своих высказываниях откровенен, принципиален. Мысли излагает четко и последовательно. Умеет расположить и заинтересовать собеседника. По отношению к окружающим честен и объективен.

Свободно владеет немецким языком, имитирует саксонский диалект.

Стреляет из любого вида оружия, выбивает не менее 90 очков.

Владеет первичными навыками рукопашного и ножевого боя.

Морально устойчив, в быту скромен до аскетизма. В коллективе пользуется уважением.

Произведена спецпроверка по линии НКВД на Глеймана И. П. и его близких родственников (список прилагается). Компрометирующих материалов не получено.

Предложение о зачислении на службу в органы НКВД воспринял серьезно, с чувством глубокой ответственности.

Согласно заключению ВВК[2] признан годным к оперативной работе, здоров.

Первичная рекомендация для зачисления в ШОН подписана майором госбезопасности И. М. Ткаченко[3].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

На основании результатов проверки и изучения Глеймана Игоря Петровича —

Полагаем:

Зачислить И. П. Глеймана, 1924 г. р. в органы НКВД слушателем специальной школы[4].

Курсанта ШОН И. П. Глеймана, 1924 г. р. по своим личным качествам целесообразно использовать на оперативной работе.

* * *

– Глейман! К командиру! – проорал дежурный, едва просунув голову в приоткрытую дверь аудитории. И тут же исчез.

– Михаил Петрович, разрешите? – обратился я к преподавателю радиодела.

Старичок препод, в мешковатой форме без знаков различия, кивнул.

– Конечно, идите, Игорь. Владимир Захарович ждать не любит!

Вызов к командиру – это святое! В нашем странном учебном заведении, где средний возраст наставников – пятьдесят-шестьдесят лет, а учеников – всего шестнадцать годков, где все поголовно ходят с «голыми» петлицами и не принято обращение по званиям или должности, а только по имени-отчеству, исполнительность поднята на самую большую высоту.

Дежурный мог не спрашивать разрешения преподавателя для обращения к группе, что является обязательным даже в обычной средней школе, не говоря уж о военных училищах, но при этом все распоряжения старших выполнялись только бегом.

Побегу и я – начальник спецшколы действительно ждать не любит. К счастью, за прошедшие с памятных июньских событий пару месяцев мне удалось почти полностью восстановить физическую форму, и быстрая трусца по коридорам да лестницам больше не приводила к одышке, обильному поту и красным кругам перед глазами, как было со мной сразу после поступления на учебу. Два немолодых преподавателя физподготовки работали над моим восстановлением жестко, настойчиво, но очень аккуратно. Думаю, что пятикилометровый кросс по сильно пересеченной местности мне пока не по силам, но пешочком, в спокойном темпе, с туго набитым рюкзаком я уже несколько раз «прогуливался». Километров по двадцать… И ничего – остался жив!

Вообще, конец лета для меня пролетел-прополз спокойно – все улеглось в душе, муть осела, и холодная ярость уже не опаляла мозг. Эмоции пришли в равновесие с сознанием.

Нет, я нисколько не забыл своего обещания истребить немцев из 11-й дивизии, чьи танки гусеницами давили раненых детей. Я все прекрасно помнил и прощать не собирался. Просто как бы «расширил» свои намерения, желая уничтожить ВСЕХ фашистов. Ну, а в реале – сколько смогу.

Потому-то, наверное, учеба в ШОН и не напрягала – здесь я готовлюсь вести свою войну с немцами. Нет, поначалу-то я легонько взбрыкивал. А что вы хотите?

Я ощущал и ощущаю себя взрослым мужиком, побывавшим не в одной «горячей точке» XXI века. Я им реально был, и то, что ныне я обретаюсь в теле своего деда, не отменяло ни памяти моей, ни опыта.

Но так ли уж много я умел тогда, в будущем? Хорошо стрелял и мог пробить парочку отработанных связок. А тут тебе всего-то шестнадцать лет, и подготовят тебя так, что держитесь, фрицы! Вот и налег на учебу…

Ишь, как у меня это легко проскользнуло: «Мне – шестнадцать». А мне ли?

Каково это – взрослому мужику уживаться в организме пацана? Внуку – в жилистых телесах деда? Да вот, привык как-то…

Худющий у меня дед, но это ничего – кости есть, а мясо нарастет. Было трудновато порой соизмерять свои хотения с возможностями подростка. Помню, руки чешутся, чтобы морду набить какой-нибудь мразоте, а ты себя осаживаешь – не та весовая категория. Зато насчет пострелять все в лучшем виде – дед не зря носил значок «Ворошиловский стрелок», их в это время «за просто так» не давали. Так что мои «будущие» потенции вполне сочетались с «дедушкиными» кондициями.

Нет, конечно, иногда ка-а-ак шандарахнет в памяти – где я и кто я. И когда! Но это проходит, и быстро – наверное, срабатывает некий предохранитель, не допускающий «перегрева» психики. Вот, перенесет вас в тело деда, да не старика, а совсем еще молодого парня, каково вам будет?

С одной-то стороны, чего плохого? Мне, считай, полтинник натикал – ТАМ, а тут – вьюнош! Девственник, и вообще… А с другой…

Сложно с другой. Любой человек, не живущий одним днем, строит планы на будущее, мечтает о чем-то, позволяя природе вовлекать себя в извечный биологический цикл: ребенок вырастает, влюбляется, женится, сам заводит детей, старится, нянчит внуков, умирает. А что будет со мной? Я что, так и останусь в дедовой шкуре? И буду много лет спустя наблюдать, как мужает внук – я?! Чокнуться можно!

Как узнать, временно ли меня «подселили» в голову к деду или это навсегда, до самой смерти? И мне предстоит прожить еще одну жизнь, уже не совсем свою, а за моего «старого», но по-новому, так, как я хочу – и могу?

Кто мне даст ответ на это?

Дико звучит, но все равно – хорошо, что война идет. В июне просто не было свободной минутки, чтобы рефлексировать – то бой, то погоня, то снова бой… А набегаешься, настреляешься, нанюхаешься – с ног валит, и в сон, как в омут. Да и нынче в школе скучать тоже не приходится – часов в сутках не хватает!

Вот, поныл самому себе, и вроде легче стало. Да и рад я в глубине души, на самом ее темном донышке, что оказался в 41-м. Здесь-то я по-настоящему нужен. Только попав сюда, я понял, чего натерпелись наши будущие ветераны, те самые, смешные порой старички с «иконостасами» орденов и медалей…

…Широкие коридоры ШОН были пусты – весь личный состав на занятиях. Из-за плотно закрытых дверей учебных классов не доносилось ни звука. И я даже примерно не знаю, сколько человек здесь учится. В школе никогда не проводится общих построений, нет большой столовой, кинозала и спортплощадки. Каждая группа проходит обучение по индивидуальной программе. На территории бывшей дворянской усадьбы, уютно расположившейся где-то среди густых лесов Подмосковья, легко могли разместиться человек двести.

Судя по уровню преподавателей, отбору учеников и специфическим предметам в расписании, из нас готовят не простых диверсантов. Меня после ранения особо не «мучают» – учу минно-взрывное дело, шлифую немецкий, изучаю работу радиостанций и основы шифрования, зубрю структуру Вермахта, Люфтваффе и Кригсмарине, запоминаю тактико-технические характеристики вражеской боевой техники и вооружения. А мои одногруппники вдобавок обучаются рукопашному бою, стрельбе изо всех видов оружия и целому ряду спецдисциплин – закладке тайников, организации встречи с агентом, уходу от наружного наблюдения и прочая, и прочая, и прочая.

А уж как в нашей «лесной школе» преподают иностранные языки! Хочешь, не хочешь, а выучишь. За год!

Затормозив, я мазнул взглядом по школьной стенгазете «Чекист» и чуток унял дыхание. Отворил дверь кабинета начальника, переступил порог и выдохнул:

– Звали, тащ командир?

Насколько я успел понять, формальные проявления субординации в школе не приветствовались. И правила элементарной вежливости тоже. Поэтому слова «Разрешите войти! Курсант Глейман по вашему приказанию прибыл!» можно было смело опустить.

– Звал! – переворачивая чистой стороной вверх лежавший перед ним листок бумаги, сказал начальник – моложавый крепкий дядька лет сорока пяти, одетый, как и все здесь, в красноармейскую форму без знаков различия[5]. – Не маячь, садись, разговор есть.

Я сел на стоящий напротив стола красивый стул с мягкой обивкой, почти в точности такой, как в фильме «Двенадцать стульев». Вот только обивка сильно потерта, а деревянные части поцарапаны. Видимо, этот предмет мебели обитал в усадьбе со времен «доисторического материализма».

– Слушаю, тащ командир!

– Слушаешь? Хорошо… – рассеянно проговорил командир, вставая со своего места и делая несколько шагов в направлении окна.

Странно – он ведь явно не знает, с чего начать! Интере-е-есно…

– Ты сводки по радио не пропускаешь? – внезапно спросил Владимир Захарович, не поворачиваясь от окна.

– Нет, конечно! – продолжая недоумевать, ответил я. Прослушивание сводок Совинформбюро – чуть ли не единственное развлечение в школе. Телевизора-то нет! Кино не крутят, танцы не устраивают. Хотя под конец дня мы выматывались так, что сил только на сводку и хватало.

– Что сейчас на фронтах происходит, ты знаешь?

– В общих чертах, – осторожно произнес я.

Действительно, по сводкам точную картину происходящего не составить – слишком дозированная информация, подозрительные цифры потерь, чересчур большой упор на воспевание героизма отдельных военнослужащих и целых подразделений.

В целом обстановка не радовала – фрицы перли везде, кроме, пожалуй, Южного фронта. На центральном направлении хуже всего – Минск захвачен, бои идут на подступах к Смоленску. На севере немцы, захапав Прибалтику, дошли до Пскова, на юго-западе – после августовского прорыва укреплений старой границы наступают на Киев.

– Юго-Западный фронт прогибается, – негромко сказал Владимир Захарович, – немцы давят 1-й танковой группой Клейста, к северу от нее наступает 6-я армия, к югу – 17-я. Под Луцком и Ровно мы послали в бой пять механизированных корпусов, но смогли лишь задержать наступление группы армий «Юг» – немцы уничтожили больше двух тысяч наших танков, потеряв примерно тысячу своих! Ты там был, сам видел, как дерзко, но вполне организованно они действуют – у них по радиостанции на каждой машине, а у нас даже не на всех командирских танках рации стоят. И потому никакого взаимодействия не выходит, сплошные разброд и шатание. Без связи между собой наши мехкорпуса воевали каждый сам за себя… – Начальник ШОН горько усмехнулся. – Боевого опыта нашим доблестным командирам не хватает, и потому совершается так много ошибок, как на тактическом, так и на более высоком – оперативном уровне. Да, в общем, и стратегические задачи решаются довольно плохо – иначе враг не стоял бы под Киевом и Смоленском! – Остро поглядев на меня, он спросил: – Осуждаешь за такие слова, курсант? Я покачал головой.

– Вы говорите правду, товарищ командир.

Тот хмуро кивнул.

– К сожалению… Но не все так плохо. Да, целые дивизии распались на отдельные роты, да просто на толпы отступающего люда! Однако там, где командование действовало с умом, удалось сохранить боевые порядки.

Владимир Захарович подошел к большой карте, висевшей на стене. Карта изображала европейскую часть СССР.

– Где-то вот здесь, – ткнул он пальцем, – между Ровно и старой границей, сосредоточена большая группа наших войск, возглавляемая подполковником Глейманом. Да, да, Игорь! Твоим отцом! Петру Дмитриевичу удалось собрать многих – и пехоту, и артиллеристов, и танки. В настоящее время группировка Глеймана окружена немецкими войсками. С юга ее обошли танковые дивизии Клейста, с севера – 17-я армия Штюльпнагеля. Между тем окруженцы – это сила, они очень и очень важны для удержания Юго-Западного фронта! Одной только бронетехники у подполковника Глеймана хватит на две с половиной танковых дивизии, причем по большей части это новые «Т-34» и «КВ». Правда, горючего у них почти нет, как и боеприпасов, однако генерал-полковник Кирпонос, командующий фронтом, согласен даже на то, чтобы устроить «воздушный мост», перебросив группе Глеймана топливо и снаряды! И всего-то нужно связаться с подполковником, согласовать с командованием фронта место прорыва – и вывести окруженцев! А связи нет! Самое паршивое заключается в том, что у твоего отца есть в наличии мощные радиостанции для дивизионных сетей, но он отказывается выполнять приказы из штаба фронта, хотя и принимает их!

– Почему? – брякнул я и тут же сам себе ответил: – Абвер…

– Да! – скривился Владимир Захарович. – Хотя мы же и виноваты! Вон, в июне шпарили открытым текстом, а немцы и рады – сами стали связываться с нашими, отдавали приказы красноармейцам, направляя целые батальоны на убой! Вот отец твой и страхуется.

Я задумчиво потер затылок.

– Ну-у… Отправили бы связников… э-э… делегатов связи.

– Отправляли, – помрачнел начальник ШОН. – Три группы! И ни слуху ни духу. Очень надеюсь, что их не расстреляли особисты Петра Дмитриевича…

– Владимир Захарович… – осторожно сказал я. – Немцы не только по радио нас дурят, они и диверсантов забрасывают. Тех же «бранденбургов»… В советской форме, с прекрасным знанием русского языка… Похоже, что по этой причине отец и не верит связным!

– Понимаю, – вздохнул командир. – Ты не думай, я ни в чем твоего отца не виню. Прекрасно понимаю потому что. Сам бы так же действовал в подобной обстановке. Бережет человек своих, вот и все. Но связь с подполковником Глейманом нужна позарез! Твой отец не поверил нашим связникам – ладно. Но сыну своему он ведь поверит!

Владимир Захарович смолк, словно устрашившись или застыдившись подобной откровенности. А мне все стало ясно! И я тут же сам испугался, как бы начальник не передумал.

– Я готов! – выпалил я, вскакивая со стула.

Начальник ШОН хмуро посмотрел на меня.

Не по себе ему. Мужик опытный, бывалый, он прекрасно понимал, что убить такого щегла, как я, – нечего делать. Не буду же я ему объяснять, кто на самом деле преданно смотрит ему в глаза!

– А потянешь? – спросил командир. – Пойми, я не могу тебе приказать…

– Владимир Захарович! – сказал я с чувством. – Да понимаю я все! Действительно, если уж отец никому не доверяет, то послушает только меня одного. И я действительно готов. По крайней мере, обузой для своих не стану. Да и разве выбор есть?

– Нету, – вздохнул начальник ШОН. Помолчал и сказал резковато, словно злясь на себя: – Собирайся тогда, готовься! Пойдете малой группой – ты, два осназовца и радист. Все, кроме тебя, сержанты госбезопасности. Сегодня же вас и познакомлю. Так, ну что? Время пошло!

– Разрешите идти?

– Ступай…

Если честно, то я даже рад был неожиданному заданию. Все понимая про то, как мне необходимы занятия в ШОН, я, тем не менее, не мог отделаться от иррационального чувства стыда. Война-то идет! Там наши гибнут, а я тут… Образование получаю. На природе… И вот эта тяжесть меня покинула, так сказать, в приказном порядке.

Хотя тут же – вот уж эти игры психики! – я малость охладел к перестрелкам, погоням и прочим утехам молодецким. Это не было трусостью, просто я рассудил, что, став на тропу войны и насовершав подвигов, я принесу куда меньше пользы, нежели через год, когда закончу обучение в ШОН. Вот когда я развернусь! Немцам аж жарко станет!

Разумеется, о подобных думах я никогда и никому не расскажу, не тот это предмет, которым следует похваляться.

Так что, «марш вперед, труба зовет»!

Часть 1

6 сентября 1941 года

День первый

Глава 1

Курсанты и преподавательский состав ШОН жили в небольших деревянных домиках, хаотично разбросанных по запущенному парку. В каждом домике было от двух до четырех комнатушек, в которых стояли два стола для занятий, две «роскошные» панцирные кровати с хорошими теплыми одеялами и два шкафа для одежды. Перед кроватями – плетеные коврики. В общем, на казарму такие «апартаменты» не походили.

Комнату я делил с Мишкой Барским, прибывшим в школу на неделю позже меня, но виделись мы дважды за сутки – перед сном и перед завтраком, – расписание занятий нам составили разное. Учились до упора, до шестнадцати нуль-нуль, а так называемое свободное время тратили на практические занятия да на обеды с ужинами. Кстати, кормили нас очень даже неплохо, с тыловыми нормами не сравнить.

Каждому курсанту выдавали простую красноармейскую шинель да комплект повседневной хлопчатобумажной формы без знаков различия. Мне такой «прикид» стал вполне привычен, тем более все учащиеся и преподаватели ШОН так ходили.

В служебной переписке наше учебное заведение для разведчиков в конспиративных целях называли «101-й школой». Она находилась на 25-м километре Горьковского шоссе, поэтому знающие о существовании ШОН называли ее «Двадцать пятый километр» или «Лес». Под многочисленные школьные полигоны и тренировочные площадки действительно отрезали большой массив леса, окружив его высоким забором.

Натоптанные тропинки, верхушки елей и сосен, мерно качавшиеся над головой, насыщенный запахом смолы прозрачный воздух – все это действовало умиротворяюще, навевая покой.

Но сегодня мне было не до благорастворения воздухов – я спешил на склад. Времени на раскачку не было, операция уже началась.

А я ее и не затягивал – сборы были недолгими. На удивление молодой, лет тридцати, начальник оружейного склада, с редким именем-отчеством Трифон Аполлинариевич, выдал мне «мое» штатное оружие, с которым я поступил в Школу и с которым тренировался на стрельбище и в тире – пистолет «Парабеллум» и винтовку «АВС-36». Пистолет был трофейный, с памятной щербинкой от осколка немецкой гранаты на стволе – той самой гранаты, которую накрыл собой лейтенант Петров[6].

Автоматическая винтовка Симонова, тоже, можно сказать, трофейная – отбитая мной у немцев, – предназначалась для серьезного боя. В мастерских Школы для нее сделали многокамерный дульный тормоз-компенсатор по моему чертежу – идею я «честно украл» у пулемета КОРД. Теперь из винтовки можно было стрелять очередями даже на бегу, а не только лежа с упора.

Но для «основной тихой работы» Трифон Аполлинариевич выдал мне «Наган» с «БраМитом» – настоящее бесшумное оружие. Чем хорош револьвер с «глушаком», а «Прибор бесшумной и беспламенной стрельбы братьев Митиных» – настоящий глушитель, – тем, что он не выдает стреляющего не только звуком выстрела и вспышкой, но и лязгом механизма. При этом именно конструкция «Нагана», в отличие от других револьверных систем, не выдает стрелка прорывом пороховых газов между каморой барабана и стволом[7]. У «Нагана» всего один минус – семь патронов в барабане и медленная, по одному, перезарядка. Но он ведь и не для серьезной перестрелки предназначен. Его задача – помочь разведчику-диверсанту тихо снять вражеского часового.

ПББС довольно серьезно нарушал баланс оружия, что вынуждало серьезно тренироваться, приспосабливаясь к оружию. К тому же глушитель братьев Митиных требовал за собой ухода – его камеры надо было частенько чистить от нагара, но тут уж все от стрелка зависит. Это должно быть первейшей заповедью бойца – содержать оружие в порядке. Ранили тебя? Потерпишь. Сначала оружие обиходь да перезаряди, чтобы из «трехсотого» не превратиться в «двухсотого».

Кстати, немцы до такого полезного изобретения не додумались, только тырили наши «БраМиты», переименовывая их в «Шалльдампферы».

Закончив проверять оружие под строгим взглядом Трифона Аполлинариевича, я прямо поверх красноармейской формы натянул камуфляжный комбез – настоящее «пятно», хотя и отличный от того, в который я привык упаковываться ТАМ, в Приднестровье или в Югославии. На пояс слева повесил ножны с очередным трофеем – отличным боевым ножом, который я снял с трупа командира взвода диверсантов из «Бранденбурга», застреленного детским писателем Аркадием Гайдаром[8]. Клинок оказался на удивление хорош – не выпендрежный эрзац, как у эсэсовцев, а вполне себе рабочий – и сталь отличная, и заточка. «Парабеллум» в закрытой, но быстрооткрываемой кобуре разместился справа.

«Наган» с «глушаком» положил в специальный длинный карман десантного рюкзака. Для быстрого выхватывания оружие не предназначалось. В сам рюкзак я набил почти четыре сотни винтовочных патронов в пачках и четыре гранаты «Ф-1» без запалов. Запалы, как и положено, аккуратно уложил в левый нагрудный карман гимнастерки.

Трифон Аполлинариевич придирчиво осмотрел меня со всех сторон, заставил пробежаться и попрыгать, внес парочку предложений по размещению на теле оружия и снаряжения. Затем тщательно проверил обувь – ведь от нее зависела мобильность диверсанта. Не дай бог сапоги будут натирать или подметка отвалится в самый неподходящий момент! С обувкой все было нормально – где-то через неделю моего пребывания в Школе мне выдали новенькие яловые сапоги, сшитые по индивидуальной мерке на заказ. И за пару прошедших месяцев я уже хорошо их разносил.

Снарядился я, значит, по полной и тут слышу – затопали в коридоре, да гулко так. Мне сразу вспомнилось обещание начальника ШОН познакомить меня с членами группы – и вот, похоже, они явились.

Сначала в дверь просунулся огромный Петя Валуев. Осклабился, увидав меня, и освободил дорогу Хуршеду Альбикову, чернявому и, на фоне своего громадного напарника, щуплому.

Петр держал в руке гигантский рюкзак, а у Хуршеда под мышкой был зажат чехол с чем-то огнестрельным.

– Опять ты, пионер! – пророкотал Валуев. – Никак мы от тебя не избавимся!

– Я тоже рад тебя видеть, – улыбнулся я и попытался крепко пожать ему руку. Моя ладошка утонула в здоровенной лапище.

– Привет! – расплылся в улыбке Альбиков, принимая эстафету. – О, и Трифон тут! Здорово, Тришка! Как здоровье, как нога, дружище?

– Здорово, парни! – обрадовался гостям начальник склада. На его малоподвижном лице даже прорезалась улыбка, что было несвойственно серьезному не по годам мужчине. – Культя мозжит по вечерам, а так – почти норма!

Только сейчас я сообразил, что прихрамывал строгий начсклада из-за серьезной травмы. Вероятно, именно потеря ноги и привела еще вполне молодого бойца на тыловую должность.

– Ты это… Береги себя, Трифон! – пробасил Валуев, похлопывая начсклада по плечу. – Ребята из нашей старой группы тебе привет передают!

– Спасибо, парни! – Мне показалось, или в самом деле на глазах Аполлинариевича блеснули слезы.

– Как тебе наш пацан? – покосившись на меня, спросил Альбиков.

– Толк будет! – усмехнулся Трифон. – Удачи вам на выходе, парни!

Петр мощной рукой вытолкал меня со склада и задал направление движения мощным толчком в спину.

– Аккуратней, громила! – машинально огрызнулся я.

– Чую, выздоровел наш пионер! – ухмыльнулся Петр. – Откормили тут тебя… Вон какие щеки наел! Хуршед, помнишь, какой он был? Худу-у-ущий…

– Как глиста! – нашел подходящий эпитет Альбиков. – И как только винтовку удерживал!

– Зато немцы в него попасть не могли, – осклабился Валуев. – Пионер, чуть что, боком к ним поворачивался, а в профиль его и не видно! Помнишь, как тогда, возле убежища? Немцы не сразу и заметили, что их кто-то с ходу лупит! Там было два или три броневика…

– Заметили, – усмехнулся я. – А бронетехники они побольше нагнали – там был танк, три бронетранспортера и еще один шестиколесный «панцерфункваген» – ну, машина для связи. И с чего бы я вдруг, ни с того ни с сего, лупить стал? Их там с полсотни было, фрицев, – стоят в полный рост и по вам палят! А я им в тыл зашел, и не один, а с дедом Игнатом. Мы огонь открыли, когда человек десять немцев пошли вам «контроль» делать, а вы их из пулеметов приветили!

– Да-а… – зажмурился от приятных воспоминаний Альбиков. – Помню! Всю их контрольную группу положили, как траву косой!

Мне вдруг очень захотелось рассказать о былом, поделиться пережитым.

– Вот тогда и пришла моя очередь, – продолжил я. – А то, думаю, растянутся сейчас «германы», как их дед звал, охватят вас с флангов, а потом гранатами забросают, и все – рой вам потом братскую могилу. А у меня, как назло, лопаты не было…

– Шутник ты, пионер! – бахнул Валуев и громоподобно рассмеялся. – Так как ты их умудрился тогда сделать, расскажи, мне до сих пор непонятно!

– Дед меня страховал, а я работал по пулеметчикам – до них метров сто было. Одного снял, другого, третьего… Вторые номера пытались было сменить убитых, так дед их сразу отправлял следом за первыми. А главный у них в танке сидел, из люка торчал с биноклем. Думаю, надо его срочно приголубить, а то накомандует, чего не надо! До него далековато было, метров триста, а я без оптики… Попал! Целился, правда, в корпус, а попал в голову – пилотка в одну сторону, наушники в другую.

– Как мы потом выяснили, это был полковник Ангерн – заместитель командира дивизии, – вставил слово Альбиков.

– Помню, помню… – сказал Валуев. – Я тогда просто охренел: вдруг ни с того ни с сего танк срывается с места и уматывает. А за ним радийная машина, на той же скорости, только пыль столбом!

– Я со своего места только пылюку увидал, – признался Альбиков. – А потом лейтенант Петров с фланга ударил – ты ему еще вот эту самую свою «авээску» оставил. – Сержант легонько хлопнул ладонью по ложу моей винтовки. – Помнишь?

– А как же! – бодро ответил я. – Но только немцы, суки, как-то удивительно быстро в себя пришли… Начали по нам с дедом долбить так, что головы не поднять!

– Ну, а как ты внутри «Ганомага» очутился? – пытливо глядя мне в глаза, спросил Валуев, словно подозревая в измене Родине.

– Решил исполнить древний русский тактический прием – обойти врага с тыла! – изобразил я жестом свою военную хитрость. – Было у меня две «колотухи». Ну и решил я к фрицам поближе подобраться, на дистанцию броска, не ждать, пока у «германов» патроны кончатся! Или когда к ним подкрепление подойдет…

– И как у тебя это получилось? – спросил Альбиков, щуря черные глаза. – Бронетранспортеры ведь на открытом месте стояли!

Я про себя ругнулся даже – Хуршед будто допрос вел. Или ему в самом деле интересно знать? Или проверяет чего?

– Нашел место, где от кустов до ближайшего «Ганомага» каких-то полста метров было, – растолковал я. – Да нет, побольше… В общем, я туда. Добегаю до броневика, вижу – приятная компания укрылась за ним и по вам лупит. Досчитал до шести и бросил «колотушку» – она как раз в воздухе рванула. Потом еще одну такую группку… Но не всем досталось. Я тогда в БТР ворвался. И к пулемету… А остальное – дело техники. В упор сложно промахнуться!

– Да-а… – затянул Хуршед, видимо, удовлетворившись. – Были схватки боевые…

– Всего я пятьдесят четыре немецких трупака насчитал, – прогудел Валуев, – сам «зольдбухи» собирал. А полвзвода ты один, считай, перебил!

– Что бы вы без меня делали! – ухмыльнулся я и спросил, оглядевшись: – А куда это мы так бодро топаем? Въезд на территорию Школы в другой стороне!

– Да есть тут одно… дело! – тоже оглядываясь по сторонам, ответил Альбиков.

Мы остановились у небольшого бревенчатого домика, стоящего в той части территории ШОН, где я ни разу не бывал.

– Здесь, что ли, Петь? – спросил у напарника Хуршед.

– Похоже… – пробормотал Валуев.

Тут вдруг сзади послышалось негромкое покашливание – мы резко обернулись. На дорожке стоял и улыбался начальник ШОН. Подобрался он к нам совершенно бесшумно.

– Василий Захарович! – радостно сказал Альбиков. – Здравствуйте!

Я поразился. Никогда прежде мне не доводилось наблюдать, чтобы Хуршед выказывал кому-нибудь такое почтение, он всегда вел себя очень ровно. Но сейчас… Альбиков просто сиял от восторга, будто фанат, лицом к лицу повстречавшийся со своим кумиром, мегазвездой первой величины.

– Здравствуйте, Хуршед Рустамович, – улыбнулся начальник. – Прибыли?

– Да! – вытянулся во фрунт Альбиков.

А Валуев-то, Валуев! Этот великан, который мог бы сыграть Халка, всего лишь намазавшись зеленой краской, лучился, как стоваттная лампочка, и прогибался так, что чудилось – еще немного и он вовсе на коленки хлопнется.

– Ну что, Игорь? – повернулся Василий Захарович ко мне. – Готов?

– Так точно! – отчеканил я, хотя в тутошние уставы еще не ввели такой фразочки.

– Ну, тогда пройдем к секретчикам[9], карты поднимем![10] – предложил Василий Захарович и приглашающе махнул рукой в сторону домика.

В течение следующих сорока минут начальник Школы неторопливо и вдумчиво грузил нас самой разнообразной информацией о том участке фронта (и немецкого тыла), где нам предстояло действовать. Причем только непосредственным «подъемом карты» Василий Захарович не ограничился: он отлично знал не только примерную численность частей и соединений, но и имена командиров, как своих, так и вражеских, какие-то подробности из истории описываемых подразделений, биографии офицеров, их слабые и сильные стороны и многое другое. В общем, «брифинг» получился весьма насыщенным.

– Ну, братцы, всем всё понятно? – глядя на нас с отеческой улыбкой, спросил начальник ШОН. – Вопросы есть?

– Никак нет! – не отрывая глаз от карты, проверяя по второму разу текущую фронтовую обстановку, ответил я.

Валуев пихнул меня локтем и прошипел:

– Пионер, и где ты только этих старорежимных словечек нахватался?

Альбиков, тоже по второму разу изучив нанесенные на свой экземпляр карты тактические значки, поднял голову и сказал:

– Все понятно, Василий Захарович, вопросов не имеем!

– Тогда я вас отпускаю и… Удачи! – благословил нас на подвиги начальник Школы.

– Спасибо! – хором ответили мы.

Оба сержанта проводили глазами начальника ШОН, покидавшего нас, и оборотились ко мне. Восхищение в их глазах потухло.

– Все, что ли? – пробасил Валуев.

– Что ли… – подтвердил я.

– Тогда поехали! – скомандовал Альбиков и первым вышел из домика секретного отдела.

Глава 2

Школу мы покидали не в кузове полуторки, а в мягком салоне «ЗИСа-101». Любит Петя Валуев большие машины! Поездка показалась мне даже приятной – лимузин катился по утрамбованному гравию «шоссированной» дороги быстро, но мягко, не замечая выбоин. Высокие елки обступали «трассу» с обеих сторон, погружая проезжую часть в сумрак, лишь изредка пропуская солнечный луч.

– Скоро вылетаем хоть? – спросил я минут через двадцать, оторвавшись от любования окружающим ландшафтом.

– А как доедем до аэродрома, так и вылетим, – строго по существу ответил Петр.

– А радист наш где?

– Радист в Киеве ждет, – сказал Альбиков.

За очередным поворотом внезапно открылось обширное поле, покрытое бурой травой. У дальней опушки леса, серебрясь на свету, стоял «Дуглас», он же «ПС-84», он же «Ли-2» (в близком будущем). Ни забора, ни охраны вокруг не наблюдалось.

«Это что же, – подумал я, – самолет здесь просто в «чистом поле» посадили, чтобы далеко не ездить?»

«ЗИС» подкатил почти к самому трапу, я с сержантами вышел и достал из багажника рюкзак. Впрочем, по сравнению с «ручной кладью» Валуева моя скромная поклажа смотрелась как полупустая авоська рядом с туго набитым чувалом.

Пилоты завели моторы, еще когда мы подъезжали, и теперь два мощных агрегата ревели, закручивая лопасти винтов. Взобравшись по лесенке в салон, я огляделся – самолет оказался в той же комплектации, которая была у «лайнера», доставившего меня в Москву – с рядами мягких пассажирских сидений. Военного колорита добавлял лишь выполненный кустарным способом люк в крыше салона, прикрытый мутным плексигласовым колпаком. Вероятно, это была заготовка для рабочего места воздушного стрелка.

Петя сразу грамотно «забил себе место» – развалился на брезентовых тюках, сваленных в хвосте фюзеляжа. Наверное, это были чехлы от двигателей.

– Просьба не будить! – прогудел Валуев, аккуратно умащивая под щеку свой огромный баул, и уточнил: – До Киева!

Моторы взревели, будто бы соревнуясь с Петром по громкости, и наш самолет покатился по полю, вздрагивая на неровностях. Разогнался и взлетел.

– Все выше, и выше, и выше… – пропел Альбиков, усаживаясь в соседнее кресло.

Интересный штрих – чехол с винтовкой (или что там у него?) он из рук не выпускал. Впрочем, как и я свою «АВС».

За квадратными иллюминаторами только облака и были видны, так что вскоре я заскучал.

Тоже, что ли, покемарить? Солдат спит – служба идет! Я смежил веки… Да фиг там, не засну все равно – организм взбудоражен, в голове каша!

Повернув голову, я глянул на Альбикова. Тот был рассеян и задумчив.

– Хуршед Рустамович! – окликнул я его, немного – в меру – ёрничая.

– М-м? – оторвался от созерцания собственных сапог сержант.

– А чего это вы так прогибались перед начальником школы?

Хуршед, похоже, не понял сначала, а после вытаращил свои чуток раскосые глаза.

– Да ты что, курсант? Это же сам Захарыч! Да ему памятник ставить впору! Это же настоящая легенда! Знаешь, как он в Испании франкистов гонял? О-о! В Сарагосе, в Барселоне… Испанцы звали его «компаньеро Закариас». Как-то в Паракуэльяс столько всякой мрази собрал – и анархистов, и фашистов, и либералов с троцкистами. Перестреляли – и сразу посвежело! А золото испанское как вывозили? Это же целый роман с приключениями! Пятьсот с лишним тонн! Часть золотого запаса из Банка Испании, причем большая. Ты только представь себе! Это почти восемь тысяч ящиков со слитками, и каждый ящик весил, как ты. Их свозили в Картахену и прятали в порту. И ты попробуй еще вывези, когда фашисты подступают к Мадриду! Африканская армия Франко была совсем рядом, а тут и анархисты зашевелились – решили сами прибрать золотишко, к себе в Барселону, чтоб на него покупать оружие и все такое прочее. Да тут даже не сам вывоз впечатляет… Понимаешь, мы же не крали это золото, его нам сам испанский министр финансов передал. Хуан… Хуан… Не помню, какая фамилия. Он же сам решил переправить золотой запас в СССР – Захарыч убедил его! Хотя, конечно, сама перевозка была делом опасным. Если бы фашисты или анархисты перехватили русских водителей грузовиков с испанским золотом, их бы на месте расстреляли! Тогда Захарыч попросил министра финансов, который Хуан… Хуан Негрин! Во, вспомнил. Короче, этот Негрин выписал Захарычу документы на имя Блэкстона, якобы представителя Банка Англии. И дело пошло! Когда Владимир Захарович прибыл в Картахену с караваном грузовиков, его там уже ждали четыре советских танкера. Все это время немцы бомбили Картахену, но наши не сплоховали – загрузили все золото и тишком доставили в Одессу. Ну, в Одессе я не был, но мне рассказывали про разгрузку. Тогда и пирс, и половину порта оцепили, всех удалили, а высшие чины ОГПУ сами перетаскивали ящики с золотом в товарные вагоны, чтобы вывезти их в Гохран. Говорят, если все те ящики разложить на Красной площади, то они бы всю мостовую заняли, из конца в конец! Понял теперь? – Проникся, – ответил я. Историю про лихой вывоз золотого запаса Испании я слышал и в XXI веке.

– А по мне, так Захарыч куда сильнее в Китае отметился, – раздался сзади бас Валуева. Уже проснулся? И часа не прошло с момента взлета! Петя вылез из своей «кроватки» и втиснулся в кресло у меня за спиной.

– Да-а… – с радостной улыбкой подхватил Альбиков. – И там тоже. Когда микадо объявил секретную мобилизацию полумиллиона самураев для пополнения Квантунской армии, нам об этом стало известно в тот же день. Японцы хотели нас спровоцировать, чтоб мы сами на них напали, – лишь бы повод для войны появился!

– Захарыч тогда в Чунцине был, в самом логове Чан Кайши, – рассказывал Валуев, сложив мускулистые руки за головой. – Когда Гитлер на нас полез, гоминьдановцы писались от счастья! Надеялись, что японцы тоже пойдут на СССР войной – и выведут свои войска из Китая. И Чан Кайши сразу бы придавил китайских коммунистов. Не вышло! Ничего у них не вышло – уж что там в точности делал Захарыч – не знаю, не мой уровень, но гоминьдановцы очень быстро пошли на попятную.

– Обделались они качественно! – подхватил Альбиков. – А что именно там делал Захарыч и его ребята, настоящие фамилии которых знает только нарком, мы непременно узнаем! Лет через десять! Когда гриф «Совершенно секретно» сменят на «Для служебного пользования». Понял?

– Понял, – кротко ответил я. А что еще сказать? Теперь и я гордиться буду, что учусь под началом ТАКОГО человека. – Но мне кажется, что с секретностью явный перебор! Помнишь, Хуршед, как ты меня чуть не расстрелял, когда ваше прикрытие спалилось?

– Я?! – изумился Хуршед и тут же смутился. – А-а… Это тогда, в лесу?

– Ну да!

– В лесу? – нахмурился Валуев.

– Да это… – криво усмехнулся Альбиков. – Спецархив мы тогда вывозили из Ровно. Помнишь, приказ пришел? Ну, и до кучи пленных решили подкинуть да раненых. Спецколонна такая составилась – пять полуторок, автобус и броневичок. БА-20, по-моему. А потом к нам еще «эмка» прибилась, корреспондента подвезла. Направлялись в Житомир, а попали в засаду! Немцев там было до взвода, они нас из пулеметов обстреляли – три или четыре «эмгача» работало, а у нас один, да и тот…

Хуршед махнул рукой, а я продолжил:

– Мы хотели сразу из автобуса вылезти, а как? Дело даже не в том, что я толком ходить не мог после контузии, просто единственная дверь рядом с водителем была и открывалась прямо на немецкие пулеметы. Мотор заглох, шофера убило, а тут из кустов фриц выскакивает и к автобусу! И тащит с собой связку гранат! Ни фигассе! – думаю. Я его прямо через заднее стекло снял, из «парабела». И тут нам опять повезло – подоспели наши броневики.

Они отвлекли огонь немцев на себя, и я кулем вывалился из автобуса…

– Так я не понял, – перебил мои воспоминания Петр, – а когда Хуршед тебя прикончить грозился?

– А когда я догадался, что спецархив он не в Житомир везет! Там где-то по дороге схрон имелся. Да и не архив это был – мешки с пломбами, а набиты газетами. Мы, вероятно, отвлекали на себя диверсантов противника, а настоящий архив втихаря другой дорогой увезли.

– Умный, блин, так бы и пристрелил! – пробурчал Альбиков.

– О, Петя, видишь? Он снова грозится! – шутливо возмутился я. – Как в тот раз!

– Ничего я не грозился, – улыбнулся Хуршед.

– Ага, не грозился! А сам кобуру лапал!

– А не надо было умничать…

– Не, ну ты понял? – обратился я к Петру.

– Он такой! – фыркнул Валуев. – Так и норовит в расход пустить! А расскажи-ка мне, пионер, как ты немецкого капитана из Абвера поймал? Мне Хуршед рассказывал, но как-то бестолково, я и не понял толком ничего!

– Да я его, в общем, не ловил, – усмехнулся я. – Я его, можно сказать, подобрал!

– Он у дороги бесхозный валялся, как пыльный мешок, а тут ты? – пошутил Петр.

– Ну, почти… – хихикнул я. – Там после налета бомберов всё поле в воронках было. Ничего живого не осталось! И вот бреду я печально по этому полю, бреду… А тут фриц какой-то на краю воронки сидит и руку раненую баюкает. Увидел меня и за пистоль решил схватиться. Тут я ему прикладом вот этой самой винтовки вторую руку и сломал…

– Это он геройствовал, пока я в другой воронке отлеживался! – грустно сказал Альбиков. – Но хоть живой остался! Думал-то – всё, амбец, допрыгался кузнечик самаркандский… Влипли мы тогда очень серьезно!

– Это все мотоцикл немецкий виноват! – жизнерадостно сказал я, обращаясь к Петру. – Сдох, зараза, в самый неподходящий момент! Главное, мы у дороги, а навстречу колонна немецкая прет! Впереди три мотоцикла с пулеметчиками в колясках, а за ними грузовики и наливняки. Бли-ин! А вокруг только голое поле! Ну, мы с Хуршедом и разбежались в стороны, чтобы этим уродам перед неминуемой смертью нагадить. Начали стрелять… А толку? Ну, кого-то мы положили, это факт. Так там полтора десятка грузовиков с боеприпасами и охрана соответствующая! Потом гляжу – танк с «Ганомагом» по полю рвут, колонну обгоняют, чтобы нас ухайдакать. Ну все, думаю, приехали!

– И тут появились наши бомберы! – расплылся в улыбке Альбиков. – Два звена «СБ» ка-а-ак отбомбятся по колонне! Рвало так, что от колонны вообще ничего не осталось – детонировали и боеприпасы, и топливо. Ну и нас малость глушануло!

– Ни хрена себе – малость! – покривился я. – Я потом час плохо слышал! Вторая контузия за три дня! Правда, всего через пару часов на меня дом упал… Вот там реально амбец был!

– Так ты потом еще и из немецкого самолета выпрыгнул! Я тебя из лап особистов вынимал! – припомнил Валуев. – Умеешь ты, пионер, находить приключения на свою жо… пятую точку!

И в таком стиле, вспоминая былое да подтрунивая друг над другом, мы и провели полет. К счастью, долетели нормально, немцы нас не потревожили. Садились на аэродром в Броварах, который называли «Воздушные ворота Киева»[11] и с которого я два месяца назад вылетел в Москву. Интересно, дошло ли до Сталина то письмо, что я бросил в почтовый ящик в здании аэровокзала? Сработал ли «магический» адрес: «Москва, Кремль, товарищу Сталину, лично в руки»?

В принципе, должно сработать. Я просто не представляю себе начальника почтамта, готового выбросить пакет, адресованный ТАКОМУ человеку. Само собой, письмо первым делом попадет в руки энкавэдэшников. Вот уж кто поволнуется всласть! А как же?

Просто отправить пакет, без перлюстрации? А вдруг туда какая похабщина вложена? Вскрыть? А кто они такие, чтобы вскрывать почту самого товарища Сталина?

Думаю, что в киевском управлении НКВД решат просто переслать пакет в Москву – не наш уровень, дескать!

Наверное, вождь все же получит мое письмецо. Вопрос: поверит ли? Сделает ли выводы? Примет ли меры?

Хочется думать, что выждет до первого же события, мною описанного, убедится в моей правоте – и начнет действовать. Впрочем, возможны варианты…

Прижав нос к иллюминатору, я возил им по стеклу и осматривался. На первый взгляд самолетов на огромном поле сильно поубавилось – пропали тяжелые «ТБ-3», сильно сократилось поголовье «СБ». Сбиты или передислоцированы? Надеюсь, что второе.

Взлетное поле оказалось испятнано кляксами разноразмерных воронок от авиабомб. Большей частью засыпанных – спасибо доблестным бойцам БАО![12] Двухэтажное здание аэровокзала было разрушено наполовину, но каким-то чудом сохранились гипсовые статуи пилотов у главного входа. И что сразу бросилось в глаза – появилось большое количество зениток. Чуть ли не в четыре раза больше, чем было в конце июня.

Едва наш «ПС-84» приземлился, его закатили под маскировочные сети. Пожилой техник открыл бортовой люк и установил трап. Мы буквально выпали из самолета. Свалив на утоптанную до полной окаменелости землю рюкзаки и аккуратно положив поверх них оружие, принялись разминаться.

Тут к нам подошел весьма примечательный парень, со знаками различия сержанта госбезопасности на новенькой, тщательно отглаженной форме. Ростом выше среднего, он был смуглым, как Хуршед, узкоплечим и худющим, как я. Черноглазый и черноволосый, сержант воинственно топорщил пышные усы, больше всего напоминая киношного разбойника, довольно забавного с виду.

С собой усачок приволок огромный ящик «портативной» радиостанции.

– Как долетели, товарищи? – с легким, почти неопределяемым акцентом спросил встречающий. – Привет!

– Буэнас, амиго![13] – Валуев первым влепил свою пятерню в подставленную ладонь радиста.

– Буэнас!

– Ола, Хосеб![14] – поздоровался Хуршед и представил нашего «радиолюбителя»: – Знакомься, Игорь, это Хосеб Алькорта, испанец-интербригадовец!

– Но, но! – замотал головой Алькорта. – Не испанец! Я – баск!

– А, ну да… – хмыкнул Хуршед. – Вечно я забываю, что ты не испанец… А теперь, баск, замри! Перед тобой сам легендарный Игорь Глейман!

– Наслышан! – широко, во все тридцать два, улыбнулся Хосеб. – Ребята много про тебя рассказывали!

– Ола, амиго, – сказал я, пожимая Алькорте руку.

– Ну, что? – энергично сказал Хосеб. – Ждем до вечера, нам обещали «У-2». Долетим почти до самого места назначения, а дальше…

– А дальше пешкодралом, – кивнул Валуев. – Пошли в располагу! Покурим и оправимся, так сказать…

Мы прошли через хлипкий, сильно прореженный бомбардировками лесок и обнаружили за ним целый городок – под маскировочными сетями четкими рядами стояли десятки больших армейских палаток. Неподалеку курилась легким сизым дымком полевая кухня, возле которой «принимали пищу» красноармейцы из БАО, летчики, еще какие-то военные. Навскидку – под сотню человек.

– А мы вовремя! Время-то обеденное! – довольно сказал Валуев. – Отря-яд! Слушай мою команду – приступить к приему пищи!

– Тебе бы только жрать! – фыркнул Альбиков.

– Разговорчики в строю… – добродушно проворчал Петр.

Мы отстояли короткую очередь и получили от румяного, пухлого, как и полагается, повара в чистейшем, что даже бросалось в глаза, белом фартуке, по котелку с гречневой кашей, обильно заправленной тушенкой и салом, и по ломтю ароматного, явно только что испеченного ржаного хлеба. Ложка словно сама собой возникла у Валуева в руке, и сержант пошел наяривать, не забывая о хлебе насущном – горбушка уминалась с не меньшим аппетитом.

– Куда ж тебя, проглота такого, прокормить… – бурчал Хосеб, тоже вовсю орудуя ложкой.

– Молчи, длиннота… – проговорил Валуев с набитым ртом.

– На себя посмотри!

– А я ширше! Понял, «три метра сухой дранки»?

– Осо совьетико![15] – фыркнул баск.

Лишь иногда, словно по забывчивости, Алькорта сбивался на испанский, а так он говорил по-русски весьма прилично. Видать, четвертый год кукует интербригадовец в СССР. И не захочешь, а научишься болтать по-нашему.

Чем-то Хосеб напоминал «лицо кавказской национальности», но отдаленно, разве что жгучей своей чернотой. Но до чего ж похож на пирата! Ему бы еще серьгу в ухо… Капитан Алатристе!

Я быстрее всех прикончил свою порцию (растущий организм!), тщательно облизал ложку и спросил, выдерживая невинное выражение на лице:

– А вы как в мою группу попали?

– В твою? – хмыкнул Альбиков.

– А то!

– Ну, ты и наглец…

– Наглость – второе счастье! – сказал я назидательно.

– Может, и так… Знаешь, сколько нас по всяким кабинетам таскали, про тебя выспрашивая? Попался бы ты мне тогда – придушил бы точно!

– Меня?! – комично изумился я. – За что?

– За шею! Даже Петя рычать начал, а его вывести – это надо уметь! Вчера в Москву вызвали, сказали, что тебя будем сопровождать. Знакомы, мол, в паре боестолкновений вместе поучаствовали… Спелись, в общем.

– Сопровождать, значит…

– Ага. Окружим тебя вниманием и заботой.

– Дойдешь? – участливо, без всякой подначки спросил Петр, явно имея точную информацию о моих многочисленных контузиях.

– Дойду, – вздохнул я. – Тренировался изо всех сил. По лесу с полным рюкзаком маршировал, километров двадцать в день. Как чувствовал, что пригодится!

– Нормально, – одобрительно кивнул Альбиков. – Надеюсь, что нам долго блукать по лесам не придется.

Собирался пойти дождь, и наша группа перекочевала в полуразгромленный аэровокзал. Когда начало темнеть, на аэродром, прямо к зданию приехал целый кортеж – три «эмки», два трехтонных грузовика. Из легковушек начали выбираться военные в щегольских коверкотовых гимнастерках и синих шароварах с золотыми лампасами. На петлицах блеснули звезды[16]. Из грузовиков высыпали три десятка автоматчиков и мгновенно оцепили здание.

– Эге, так это сам комфронта! – шепнул Альбиков. – Отряд, смирно!

Мы построились в короткую шеренгу. От машин к нам подошли всего три человека. Генерал с четырьмя звездами, и два майора – один довольно пожилой, явно из запаса, с медалью «20 лет РККА» на груди, а второй – молодой, в щегольских хромовых сапогах кавалерийского образца.

У Кирпоноса было усталое лицо давно не спавшего человека. Он подошел к нашему строю и почти минуту молча стоял, поочередно разглядывая нас красноватыми глазами.

– Здравствуйте, товарищи! – наконец сказал комфронта.

– Здравия желаем, тащ генерал-полковник! – по-строевому рявкнул Валуев.

– Готовы?

– Да, товарищ генерал-полковник! – ответил Петр за всех.

Михаил Петрович подошел ближе и встал напротив меня:

– Игорь Петрович Глейман?

– Так точно, тарщ генерал-полковник! – браво отрапортовал я.

– Похож! – обронил Кирпонос, рассматривая меня в упор. – Правда, Валер Иваныч?

Пожилой майор сделал несколько шагов и встал рядом с генералом.

– Вылитый отец! – после цепкого взгляда на мое лицо подтвердил Валерий Иванович. – А ведь я тебя, Игорь, на руках качал, когда мы с твоим батькой в одном полку служили! Привет ему передавай от меня! Скажи так: замкомвзвода Валерка Белоусов жмет мозолистую руку! Он поймет…

– Так точно, тарщ майор! Передам в точности! – серьезно ответил я.

Генерал и майор переглянулись, и после небольшой паузы Валерий Иванович тихонько сказал:

– С Империалистической этих слов не слышал…[17]

– Так точно! – в тон ему ответил Кирпонос, и старые вояки негромко рассмеялись.

– Растет смена! – довольным голосом резюмировал Белоусов.

– Ладно, это все лирика, а теперь по делу! – спохватился комфронта, сделав несколько шагов назад, чтобы видеть всю нашу четверку. – О цели задания вы все прекрасно осведомлены. Не буду лишний раз говорить, что обстановка на Юго-Западном фронте чрезвычайно сложная. Немцы рвутся к Киеву, а резервов у меня нет. Красноармейцы сражаются героически, отбивают атаки, но это очень трудно – остановить наступление двенадцати дивизий, из которых пять – танковые, а две – моторизованные дивизии СС! Честно вам скажу – я, хоть и атеист, готов молиться о прорыве группы подполковника Глеймана! Поддержка его танков была бы настолько кстати, что весь мой штаб будет кричать «ура!», когда глеймановцы ударят в тыл фон Клейсту! Мы готовы на все! Бомбардировщики «ТБ-3» отогнаны отсюда на дальние аэродромы. Как минимум две сотни этих «туберкулезов» мы задействуем в «воздушном мосту», перебросим солярку и боеприпас, а в обратный рейс самолеты примут раненых.

– Вы только связь нам с Петром Дмитриевичем дайте! – добавил майор Белоусов. – На вас вся надежда!

– Мы не подведем, товарищ генерал-полковник, – спокойно сказал Хуршед.

– Хорошо! – ответил комфронта и, после долгой паузы, обернулся к парню в кавалерийских сапогах и позвал: – Витя, подь сюды!

Молодой майор подошел и протянул Кирпоносу тонкую папку.

– Здесь диапазоны радиочастот и шифры для связи со штабом фронта! – пояснил генерал и буквально воткнул папку в руки Валуева.

– Время сеансов? – уточнил Петр.

– Мы будем слушать эфир круглосуточно! – ответил майор Белоусов. – Я лично отвечаю за эту операцию.

– Удачи вам, ребята! – по-простецки сказал Кирпонос.

Пожав всем руки, комфронта уехал, а я лишь головою покачал. Генерал-полковник был человеком отважным и, вероятно, неплохим командиром, но стратег из него никакой. Не дотягивает он до командования фронтом.

А кто дотягивает?

Тут я реально завис. Все ли учили историю СССР настолько хорошо, чтобы помнить командующих фронтами? Ватутина помню, Рокоссовского… А Горбатов? Или Черняховский? Эти точно потянут должность комфронта, но не сейчас – им нужно время, чтобы набраться опыта. А как же? Тот же Черняховский нынче, если память мне не изменяет, командует танковой дивизией в звании полковника. То есть он даже армией пока что не «рулил». Куда ж ему в комфронта?

Да, очень даже толковый командир из него выйдет, но года через два-три. Хочется, очень хочется подогнать историю, пустить ее вскачь, да нельзя. Историческая последовательность – не ипподром какой.

Как там в латинской пословице говорилось? «Жернова богов мелют медленно…»

Я усмехнулся. А мне спешить некуда!

Мы отошли к разрушенной стене аэровокзала и присели среди обломков. Валуев и Альбиков что-то вполголоса обсуждали, кажется, «пробивали» маршрут, а я просто откинулся на теплые, нагретые еще по-летнему теплым солнцем кирпичи и просто смотрел на стремительно темнеющее небо.

Удивительно, но именно тут, на аэродроме, меня застало то самое свободное время, которого так не хватало все эти военные месяцы. Нет, случались иногда минутки покоя, но я их использовал строго по назначению – дрых или просто валялся на траве, бездумно пялясь в «небеса обетованные».

Впрочем, усмехался я по другому поводу – меня опять донимали те назойливые мыслишки, которые и раньше мелькали. Даже что-то вроде совести проснулось и принялось грызть с укоризной – ты же темпонавт, верно? Так чего ж ты ждешь? Чего к Сталину не спешишь, все рассказать, что знаешь?

Конечно, у тебя на руках нет убойного аргумента вроде ноутбука, куда случайно, каприза ради, ты закачал карты германского генштаба и чертежи «Т-54». И все же…

Я поморщился. Свой долг, священный долг пришельца из будущего, я выполнил – отписал товарищу Сталину все, что знал, все те крохи знаний об истории Великой Отечественной войны, которыми владел. А что я еще мог?

Напроситься к вождю в гости и пророчествовать? Пророки обычно плохо кончают… Не верит им никто, а когда толпа убедится, что дар предвидения тебе в самом деле не изменил, то бывает уже поздно – и толпа сгинула, чересчур увлекшись скепсисом, и тебя, пророка недоделанного, линчевали, чтоб не мешал спокойно жрать и спать…

Увидав, что Валуев поднялся, я понял, что свободное время кончилось.

– Подъем, – негромко скомандовал Петр. – Пора.

Глава 3

Мы подхватили рюкзаки и оружие и довольно долго, минут пятнадцать, шли через измочаленный бомбами лесок и взлетное поле с засыпанными воронками, куда-то на самый дальний конец аэродрома. Здесь под изрядно побитой временем и налетами супостатов маскировочной сетью стоял «У-2», он же в будущем «По-2», – легендарный самолет, «летающая парта», курьер и легкий ночной бомбардировщик.

Увидев нас, из открытой кабины вылез молодой парень в пилотском шлеме и вразвалочку подошел к нашему баску.

– Принимай, «долгий парень»! – сказал он громко, явно вспоминая неизвестную мне хохму. – Заправлен аппарат, проверен, так что…

– Спасибо, Аркаша! – кивнул Хосеб. – Шапку давай!

Названный Аркадием летчик с улыбкой стянул свой шлем и передал его Алькорте.

Оглянувшись на Альбикова, я удивленно спросил:

– И это все? Нас же четверо!

– Четверо, – подтвердил Хуршед.

На его губах проявилась улыбочка, имевшая прямое отношение к азиатскому коварству.

– Так не хватит же мест! «У-2» поднимет одного, максимум двух, кроме пилота!

– Вот наш пилот. – Альбиков хлопнул по плечу Хосеба.

Но я все еще «тормозил».

– Так, если мы все спрыгнем, самолет гробанется!

– А мы не будем прыгать, – изрек Валуев. – Хосеб мягко, мяга-а-анько посадит самолетик прямо в пункте назначения. Посадишь?

– Си! – хмыкнул радист.

– А-а… – изобразил я понимание, обращаясь к Валуеву. – Так ты не летишь, что ли?

– Это еще почему? – не понял Петр.

– Так «У-2» не рассчитан на медведей!

– Иди ты!

На правах командира, и весьма крупногабаритного, он с трудом устроился на сиденье позади пилота. А нам с Альбиковым досталась «плацкарта» – место на нижнем крыле. Алькорта старательно привязал нас брезентовыми ремнями, надел нам на головы очки-консервы и матерчатые шлемы десантного образца, тщательно проверил, не упирается ли в тело оружие или снаряжение.

– Ты, Игорь, руки под грудью сложи, иначе от набегающего потока ладони замерзнут, хоть и лето сейчас! – по-отечески заботливо посоветовал пилот. – И голову наклони, чтобы воздух макушкой резать, а не лбом!

– Ну, долго ты еще будешь возиться? – проворчал Валуев. – Время уходит!

– А я уже закончил! – сообщил Алькорта, быстро запрыгивая в пилотскую кабину. – От винта!

Мотор прочихался и затарахтел. Неужто взлетит? «Ужто», блин!

«У-2» прокатился, разбежался и легко оторвался от земли. Набрал высоту и потянул к западу.

Летим, тарахтим… Скорость даже ниже, чем я привык гонять на своем «субарике». Поэтому особых проблем от полета на крыле нет – ничего не мерзнет, ничего не давит, ничего не болит. Лежи себе и наслаждайся видом проносящейся внизу земли.

Земля была недалеко. Всего-то метрах в двухстах пониже. Постепенно ее залила чернильно-черная мгла, изредка разрываемая непривычно тусклыми лучами автомобильных фар. Линия фронта дала о себе знать загодя – за несколько километров я увидел взлетающие в небо осветительные ракеты и ярко-желтые плети трассирующих пулеметных пуль. Артиллерия сейчас молчала. Алькорта слегка накренил самолет, и мы скользнули в сторону какого-то черного пятна. То ли болота, то ли рощи – с высоты было не различить. Но там никто не стрелял и не пускал ракет – мы проскочили незамеченными.

Немецкий тыл не спал – по дорогам мотались автомобили, ползали танки. Далеко за линией окопов горели небольшие костерки. Наверняка возле них сидели Гансы, Фрицы, Эрики и Дитрихи, варили супец из кубиков «Магги»[18] и смолили эрзац-сигаретки. К сожалению, ни одного фугаса, чтобы зафигачить по «наглым рыжим мордам», на борту не было.

Я впал в какое-то оцепенение. Спать на крыле самолета не тянуло, да и близкое соседство с мотором не способствовало отдохновению. Сколько тянулась эта полудрема, не скажу, а вывел меня из нее голос Валуева, крикнувший Хосебу:

– Огни! Вон, видишь?

Для наглядности Петя показал рукой на три неярких светляка посреди большого темного массива (леса или болота?), расположенных ровным треугольником.

– Си! Вижу! – ответил пилот, и самолет заскользил вниз.

Это я сразу почувствовал – ноги поднялись выше головы. Потом «У-2», подрабатывая мотором, стал мягко опускаться, пока не коснулся колесами травы, – и сразу стало понятно, что приземлились мы где-то в голом поле – столько здесь обнаружилось бугров и ямок. Подскакивая и качая крыльями, самолет прокатился, гася невысокую скорость, и тарахтенье сразу стихло. После шума, бившего в уши всю дорогу, я будто оглох.

– Хватит валяться, – бодро посоветовал нам Петр, с кряхтеньем выбираясь из своей тесной кабинки. – Давай помогу освободиться!

Для скорости сержант просто разрезал ножом привязные ремни и тут же канул куда-то в темноту, прорезаемую слабым светом догорающих костров. Оранжевые сполохи причудливо плясали на стене какого-то бревенчатого сооружения – здоровенного сарая или амбара, стоящего у кромки леса.

Я присел возле крыла и, постанывая от натуги, сделал несколько разминочных движений, разгоняя застоявшуюся кровь.

Альбиков тоже кряхтел и негромко стонал, но при этом первым делом достал из чехла винтовку Мосина с оптическим прицелом и стал заряжать ее, быстрыми и точными движениями загоняя патроны в магазин[19]. Рефлексы осназовца явно работали быстрее осознанных действий. Я, глянув на него, последовал примеру – отвязал свое оружие и рюкзак, проверил «АВС».

– Вокруг все тихо! – сказал Валуев, появляясь из темноты. – Оттаскиваем самолет.

Мы, все четверо, ухватились за хвост «У-2» и покатили аппарат задом наперед. Целиком самолет в сарае не поместился, крылья мешали, и носовую часть мы укрыли рваной, прелой рыбацкой сетью, сверху накидав сена.

– А где же наш встречающий? – спросил Алькорта, прислушиваясь к какому-то подозрительному звуку.

– От лесника требовалось только разжечь костры в оговоренное время, – сдержанно ответил Хуршед. – Ждать нас с цветами он не обязан.

– Уходим, – сказал Валуев, тоже навострив уши. – Сюда, кажись, кто-то едет!

Я повесил на спину рюкзак, ремень «АВС» перекинул через плечо, и в этот самый момент тоже услышал шум – нарастающий рев моторов. Не успели мы отбежать от сарая и на полсотни метров, как из леса выехало несколько грузовиков. К нам протянулся свет автомобильных фар – он показался мне ослепительным.

– Хальт! – прозвучал хлесткий окрик. – Рус, сдавайс!

Винтовка мгновенно оказалась в моих руках. Упав на землю, я двумя очередями погасил половину фар, но в ответ заработало несколько пулеметов. Одного пулеметчика я завалил сразу, взяв чуть выше огненного цветка, «распускавшегося» из дула «MG-34». Еще два пулемета «погасил» Альбиков – его трехлинейка хлопала рядом с равными промежутками между выстрелами – сержант работал спокойно и размеренно, словно на стрельбище.

Тут ко мне подкатилась здоровенная туша Валуева.

– Идем на прорыв! – выдохнул Петр. – Мы с Хуршедом впереди, вы с Хосебом сзади!

– Есть!

Валуев прав – бежать в любом ином направлении смерти подобно. Насколько я мог видеть, верней, догадываться, кругом простирался обширный луг, вытянутый с востока на запад. Ну, или наоборот. Пока его перебежишь, тебя десять раз пристрелят. А вот когда жертва бросается на охотников – это по-русски!

Ставя меня и Алькорту во второй ряд и буквально прикрывая нас собой, сержант отнюдь не лез в герои, а вполне логично рассчитал, что он и Альбиков – простые боевики, а от меня зависит успех всего задания, ну а Хосеб обеспечивает связь.

Альбиков выстрелил еще три раза, и погасли все уцелевшие фары. Немецкие пули так и зудели над головой, но, похоже, нас просто «прижимали» огнем, явно собираясь взять живьем, как тех демонов.

– За мной! – рявкнул Валуев, вскакивая на ноги – словно медведь на дыбы встал.

Выставив перед собой «ППД», он понесся вперед, на немцев. Рядом с ним мчался Хуршед, сменивший винтовку на «ТТ», следом пристроились мы с Алькортой. Как говорил один советский генерал: «Немцы не любят ночного боя – наша задача навязать им его!»

Это был сумасшедший забег! Но именно безумство сохранило нам жизнь. Валуев пер по прямой, как разъяренный зверь, долбя короткими очередями в каждое шевеление. Альбиков страховал – его «тэтэшник» хлопнул всего раза два. Немцы орали и палили на расплав стволов «куда-то в ночь», пули так и свистели вокруг нас. Я тоже стрелял по каждой вспышке, по каждому мелькнувшему в темноте силуэту. Пару раз какие-то ошалелые фрицы выскакивали мне чуть ли не под ноги. Одного я приголубил ударом приклада в переносицу, ориентируясь по белому пятну под чернотой каски, второго пристрелил короткой очередью Алькорта. Мелькали слабые лучики фонариков, слышались отрывистые команды, и тогда я сам начал орать во всё горло:

– Клаус, линкс ум! Фойер! Зих хинлеген! Нихт шиссен! Энтладен! Стопфен, фолле декунг! Раш форвертс![20]

Я кричал, лишь бы запутать дисциплинированных «дойче зольдатен», и у меня, по-моему, получалось – пожар в борделе во время наводнения набрал высокие обороты – фашисты носились по разным траекториям, периодически сталкиваясь лбами, а их стрельба и вовсе стала бестолковой.

В какой-то момент я упустил из виду широченную спину Валуева, и тут откуда-то сбоку выскочили два ошалевших немецких офицера в фуражках и с фонариками в руках. Они орали что-то малоразличимое в общем шуме, явно пытаясь навести порядок. Лучи света мазанули по нам с Хосебом, я нажал на спусковой крючок, но верная «АВС» ответила молчанием – в суматохе забыл поменять магазин. Повезло – диск хосебовского автомата был еще полон – баск дал длинную, патронов на двадцать, очередь и завалил «сладкую парочку». Я едва успел перепрыгнуть через оседающие на землю трупы и тут же влетел в кусты, к моему несказанному счастью, без колючек. Упругие ветки хлестнули по лицу, как плети. За кустами меня схватил своей железной лапищей Валуев и направил на путь истинный, а сам побежал рядом, шарахаясь от деревьев. Видит во мгле, как кошка!

Я на бегу сменил магазин и снова вскинул приклад к плечу, но стрелять оказалось не в кого – мы проскочили. Шум позади сделался смутным и плохо различимым. Вот прекратились одиночные винтовочные выстрелы, вот долбанул и затих пулемет… Фух-х, пронесло!

– За мной! – рявкнул сержант. – Не отставай, пионер! Хосеб, ты где?!

– Я тут! – пропыхтел наш пилот-радист.

– Хуршед?

– Живой! Джаляб, кютвераляр…[21]

Я несся в ногу с Валуевым и, кажется, тоже начинал видеть в темноте. По крайней мере, я ни разу не треснулся об дерево…

Неожиданно чаща кончилась, и мы выскочили на дорогу. Это была не широкая «панцер-штрассе», как немцы говаривают, а узкая, извилистая дорожка с едва набитой колеей. По ней мы и двинулись.

Часть 2

7 сентября 1941 года

День второй

Глава 1

Шли долго и быстро, не забывая прислушиваться да по сторонам поглядывать. Тем более что луна вышла из-за облаков и хоть что-то стало видно.

Лес почти не шумел, тихо было – ни звука работающего двигателя, ни человеческих голосов, ничего. Только раз в небе прогудели моторы одинокого самолета, но разобрать, чей он, наш или немецкий, я не смог.

Шел я рядом с Хосебом, нагруженным рацией и автоматом. Альбиков бесшумно шагал сзади, а Валуев изображал наш авангард, вырвавшись вперед метров на двадцать. Двигались все молча, чтобы не сбивать дыханье и лишний раз не выдавать себя.

Лишь однажды я пришатнулся к Алькорте, спрашивая шепотом:

– Сменить, может?

Это я намекал на рацию. Но баск лишь зубами сверкнул:

– Но! – и тут же: – Если хочешь, понеси мой «макуто»… э-э… ранец.

– Давай…

Я стянул у него с плеча не шибко набитый рюкзак, оказавшийся увесистым. Тушенка, что ли? Нет, это были запасные батареи для рации. Повесив «макуто» на левое плечо, я потопал дальше.

Не знаю уж, сколько мы километров отмахали, но Петр скомандовал привал. Мы ушли с дороги в лес, засев в роще деревьев, что росла на небольшой возвышенности. Удивительно – я ничуть не устал. Нет, обычное утомление наличествовало, но было оно даже приятным. Потянешься, поводишь руками – и кровь веселее бежит по венам.

Разумеется, просто так мы не сидели – Валуев вскрыл пару банок «Говядины тушеной» и подсушенный хлеб. Самое то – и зубы не сломаешь, и не черствеет.

Ополовинив банку, Петр негромко сказал:

– Сдал нас кто-то. Может, и сам егерь. Кузьмич – мужик стоящий, но в гестапо любого разговорят…

– У него внучка была… – задумчиво сказал Хуршед.

– Ее могли схватить и пригрозить расстрелять на глазах у деда, – предположил я. – Какой в этом случае сделает выбор егерь? Будет спасать свою роднулю или группу незнакомых мужиков?

– Всяко могло случиться, может, они просто мимо проезжали и костры увидели… – вздохнул Валуев. – Короче: группа Глеймана где-то рядом… Немцы не смогли создать вокруг нее сплошного кольца окружения – силенок маловато. Поэтому они контролируют узлы дорог, переправы, населенные пункты. Блокировать все пути у них не выйдет, и такой небольшой отряд, как наш, обязательно просочится через фронт окружения.

– Всю эту инфу нам на инструктаже Василий Захарович передал! – буркнул я. – Что ты конкретно предлагаешь делать? Вот прямо здесь и сейчас? Точного-то места дислокации группы отца мы не знаем. Захарыч советовал нам двигаться на север от места высадки, по возможности избегая перекрестков дорог. Пройти насквозь лесной массив между деревнями Кирляшки и Лозовая.

– Василий Захарович плохого не посоветует! – значительно сказал Алькорта.

– Но мы сейчас, как я понимаю, вынуждены идти на юг. – Я поочередно взглянул на Валуева и Альбикова. Но их лиц в темноте не увидел.

– Верно, – кивнул Альбиков (на Хуршеда как раз падал блик лунного света, и я заметил кивок). – И пока не сбросим с хвоста погоню, будем идти на юг.

– Так вроде бы не слышно погони!

– И хорошо, что не слышно! – веско сказал Валуев. – Если бы они нам на пятки наступали – пришлось бы нарезать петли, как зайцам. Потеряли бы еще больше времени… А сейчас мы можем идти по прямой. Вот пройдем еще с десяток километров в том направлении, убедимся, что в затылок никто не дышит, – и будем выбираться к Лозовой. Впрочем, все равно из-за фрицевской засады целый день потеряем!

– А почему именно к Лозовой? Там же сплошные болота, а у отца почти полторы сотни танков – как они там могут находиться?

– Вот в том-то и дело, пионер, что у Глеймана танки, а вокруг Лозовой – болота! – буркнул Петр. – И немцы так же подумают! Подсказывает мне моя чуйка – батька твой где-то там.

– Ну, раз твоя чуйка что-то чует, – усмехнулся я, – то веди нас, Сусанин!

– Выдвигаемся! – Валуев упер руки в колени и энергично поднялся. – Ходить шепотом – и бдить! Мы в немецком тылу, и уже рассердили фрицев. Тут главное не в том, что нас неласково встретили, а в том, что знают о нас! Так что… смотрим в два глаза, слушаем в два уха! Вперед!

Шли до самого утра, а когда встало солнце, услышали рев мотора и клацанье гусениц – по «нашей» заброшенной лесной дороге ехал «Ганомаг». БТР едва вписывался в извивы пути – ветки деревьев так и хлестали по бортам, словно лупцевали чужаков-захватчиков.

Собственно, «Ганомагом» эту удачную бронемашину называли только мы, немцы именовали ее по своему «фэн-шую», то есть по орднунгу – «Зондеркрафтфарцойг-251». Недаром же я в ШОН зубрил силуэты и названия вражеской техники…

Мы залегли за трухлявым поваленным стволом и пропустили броневик. Он ехал в единственном числе, и Валуев, выждав, снова повел нас в прежнем направлении. Правда, на дорогу мы уже не выходили. Шли рядом по лесу.

Поднявшийся ветер наполнял воздух шелестом листьев и шуршанием хвои, а когда он вдруг унялся, я расслышал голоса – говорили на немецком. Я уже руку поднял, чтобы предупредить наших, но Альбиков меня опередил.

Перекинувшись парой слов с Валуевым, Хуршед ушел на разведку.

Пользуясь случаем, я стащил с себя ранец и сделал пару упражнений, чтобы расслабить мышцы плеч и спины, – помогает. Слава богу, ноги не болели – вот что значит правильная обувка!

Без шума вынырнув из кустов, Альбиков тихо доложил:

– Там поляна, «Ганомаг» съехал на нее. Один меняет колесо, пулеметчик бдит, командир курит, еще трое ссут. Дверцы в кузове открыты, и видно, что немцев всего шестеро.

– Что ты предлагаешь? – прямо спросил Петр.

– Перебить фрицев и захватить «Ганомаг»! Иначе мы до Лозовой будем двое суток добираться!

– Спалимся! – сказал Валуев, почесывая затылок.

– Да и хрен с ним! – горячился Хуршед. – Во-первых, немцы и так знают, что мы где-то здесь, во-вторых – вряд ли ожидают от нас такой наглости!

Валуев снова почесал в затылке и махнул рукой.

– Ладно! Валим немцев – но только без шума! А командира надо бы живьем взять – поговорим с ним по душам. Выдвигаемся!

Я быстро извлек из кармана рюкзака «Наган». Хуршед задержался на секундочку, крепя «БраМит» на ствол винтовки. Без шума, без пыли…

Когда мы подобрались к поляне, немцы уже оправились. Все в сапогах с короткими голенищами и в замызганных маскхалатах, причем трофейных – наших, советских, с расцветкой «Амеба»!

Немцы курили всем хором. Даже пулеметчик дымил.

Он единственный был в каске, остальные в пилотках, а командир – в фуражке, сопливый белобрысый лейтенантик. Ничего, сейчас мы тебе носик подотрем…

– Хуршед, – прошептал Валуев, доставая свой револьвер с глушителем, – валишь того типа за пулеметом.

– Принято!

– Игорь, на тебе – мехвод!

– Есть!

Себе с Хосебом Петр оставил мотострелков. Я осторожно привстал на одно колено, боком уперевшись в ствол дерева, и поднял «Наган», придерживая правую руку левой за запястье.

Механик-водитель уже справился с колесом и деловито вытирал руки ветошью. Выглядел он настоящим громилой, широченные плечи распирали масккостюм, а квадратная морда такая, что, как говорил мой дед, «за три дня не обсерешь».

– Огонь! – прошелестела команда.

«Наган» пшикнул, и пуля вошла мехводу в голову, забрызгав мозгами маскхалат лейтенанта. Ай-яй-яй, говорят, мозговое вещество не отстирывается!

Чпокнула винтовка Альбикова, и пулеметчик, дернувшись, сполз вниз. Валуев с Алькортой выстрелили дуплетом, укладывая разом парочку немцев – те повалились друг на дружку, а вот третьему удалось избежать расстрела. Почуял ли он опасность или споткнулся на ровном месте, но на землю упал очень вовремя – две пули прозудели над ним, звонко шлепая по борту «бэтээра».

Фриц перекатился, заполошно крича: «Аларм!», но предупреждать уже было некого – все камрады попередохли, а командир, согнувшись в три погибели, натужно блевал.

– Пионер, бери офицера! Мы прикрываем!

Я поднялся и, держа «Наган» в руке, метнулся к лейтенантику, стараясь одновременно контролировать и его, и уцелевшего пехотинца. Завидев меня, пехотинец приподнялся, вскидывая винтовку, и Альбиков мгновенно воспользовался этим – пуля из снайперки вошла немцу точно в правый глаз.

– Гутен морген, херр официр! – поздоровался я, рывком преодолев разделяющее нас пространство и уперев толстую трубку «БраМита» в висок белобрысому.

«Херр официр» разогнулся, поднимая на меня бледную, перекошенную, усеянную конопушками физиономию, и тут же принял правила игры – задрал руки вверх.

– Имя, звание, номер части, размер лифчика, емэйл! – потребовал я, одновременно свободной рукой вынимая из его кобуры пистолет. И повторил требование по-немецки, опустив фразу про лифчик и электронную почту.

– Дитрих Шульц, ихь бин лойтнант, – пролепетал «херр официр» с каким-то запредельным ужасом глядя на живых и злобных русских унтерменшей, которые внезапно оказались так близко от его тельца, и внезапно зарыдал.

Шульц раскололся сразу и полностью. Мне даже не пришлось задавать наводящие вопросы – размазывая по лицу сопли и слезы, лейтенант исповедовался, как перед первым причастием.

– Ну, и что такого интересного поведал этот опарыш? – осведомился Валуев, закончив «зачищать поляну», – убитых фрицев обыскали, забрали документы, собрали оружие.

– Он из 25-й моторизованной дивизии, из танковой группы фон Клейста. Первый взвод первой роты первого батальона – полковые разведчики.

– Разведчики? А чего он тогда ревет, как девчонка? – удивился Валуев.

– Он на фронте второй день, до этого служил в тыловой дивизии, никогда в бою не бывал, русских солдат не убивал… – улыбнулся я, переводя жалкие попытки Дитриха оправдаться. – Говорит, что спешил в расположение полка – это в пяти километрах отсюда.

– Ладно, тащи его вон туда! – Петр кивнул на густые заросли малины и ухватил за воротники сразу два трупа. – Взялись, парни! Убираем за собой мусор!

– Насорили! – в тон ему ответил Хуршед, тоже хватая за воротник мертвого немца.

Я отвел Дитриха за кустики и предельно вежливо попросил снять забрызганный блевотиной маскхалат, а также новенький, чистенький китель под ним. Шульц, вероятно, что-то почувствовал и начал бессвязно лепетать про старуху мать и отца-инвалида. Но мне на его родителей, отправивших сынишку завоевывать чужую страну, было начхать – пусть хоть все глаза выплачут, твари, поминая сгинувшего в русских лесах отпрыска. Когда изрядно побледневший Дитрих исполнил мою просьбу, я четко, как отрабатывал на сотне тренировок, ударил сопляка ножом под ребра, одновременно пробивая легкое и сердце. На губах лейтенантика вспух розовый пузырь, и фриц, захрипев, рухнул на землю. При этом я не испытал ничего, кроме удовлетворения от мастерски проведенного удара, – мне совершенно не было жаль этого молокососа. Ведь точно такой же белобрысый молодой парень, лет двадцати пяти от роду, примерный сын уважаемых родителей, отличный офицер и надежный товарищ, обер-лейтенант Хельмут Робски, два месяца назад отдал приказ своим танкистам давить гусеницами раненых советских детей. И его подчиненные – тоже сплошь молодые ребята, тоже наверняка белобрысые, с энтузиазмом выполнили распоряжение любимого командира. Скорее всего – не испытывая к детишкам особой ненависти. Просто хорошо выполнили трудную работу…

Привычно вытерев клинок об мокрую от пота майку «герра официра», я убрал нож и поднял трофейный китель, прикидывая, подойдет ли он мне по размеру. И только сейчас увидел, что Валуев стоит рядом и смотрит на меня крайне задумчивым взглядом.

– А ты, пионер, оказывается, головорез еще тот! – резюмировал наблюдения Петя.

– По-настоящему я – живопыра! – ответил я фразой персонажа Джигарханяна из известного фильма.

– Антон Иванович удар ставил? – уточнил сержант.

– Он самый! – кивнул я. Главному тренеру ШОН по ножевому бою Валуев передавал привет два месяца назад, когда провожал меня с фронта в Москву. – Тебя он тоже вспоминал, называл «рыжим медведем».

Валуев хмыкнул и принялся снимать униформу с тела мехвода.

Через пять минут мы переоделись и погрузились в отжатый бронетранспортер. Петр надел обмундирование мехвода, только пилотку другую взял (хозяйская оказалась заляпана мозгами), а я упаковался в форму лейтенанта. Тот тоже был худеньким, так что я хорошо вписался.

– По местам! – скомандовал наш командир и полез в тесную кабину, к рулю.

Я сел рядом с ним, а Хуршед с Хосебом забрались в кузов. Они даже не пробовали примерять форму – с такой колоритной внешностью, как у них, трудно изображать арийцев.

– Форвертс! – скомандовал я.

– Яволь, – проворчал Валуев.

Глава 2

Мотор зарычал, и «Ганомаг» тронулся. Торопливо залязгали «гусянки», словно спеша обогнать передние колеса. Это, конечно, удобно – рулить баранкой, не связываясь с рычагами и фрикционами, но я уже по опыту знал, что повернуть броневик на гусеничном ходу, как обычный колесный грузовик, очень непросто. Вертишь руль вправо или влево, а гусеницы по-прежнему несут прямо вперед… Но у Петра все получилось – «Ганомаг» проходил повороты, не съезжая с дороги и не цепляя подлесок.

– Давай наверх, к пулемету! – сказал Петр. – Отсюда ни хрена не видно!

Я встал ногами на сиденье и, быстро проверив хорошо знакомый «МГ-34», оперся локтями на край борта.

Долго ли, коротко ли мы ехали, а впереди обозначилась развилка. Причем та дорога, что уходила левее, была шире и прямее. Ее, как пробкой, затыкал танк «Т-III». Видать, держал оборону на этом участке.

Мотор «тройки» молчал, а пара танкистов торчала на крыше МТО позади башни – один курил, другой что-то оживленно рассказывал, помогая себе обеими руками. Потом из люка показался третий, достал губную гармошку и выдул пронзительную трель. Загоготали все трое.

А вот та дорожка, что ветвилась вправо, была куда уже – «бэтээр» едва впишется. Тем не менее и этот проезд перекрывался – под самыми деревьями были аккуратно уложены мешки с землей, укрывая пулеметное гнездо. Пулеметчик равнодушно посмотрел на наш «Ганомаг» и продолжил мерно жевать, как корова в стойле.

Рядом с блокпостом стоял запыленный мотоцикл с коляской, то ли «Цундап», то ли «БМВ». Водитель сидел, облокотившись на руль, а какой-то унтер с блестящей бляхой «Ringkragen», висевшей на груди, степенно прохаживался поперек колеи. Фельджандармерия, стало быть, усиленная армейцами.

Лицо у фельджандарма было важное, руки он заложил за спину, сжимая жезл с красным кругляшом.

Мотоцикл и блокпост находились справа от дороги, а слева к окрашенным черно-белыми полосками столбикам был приколочен дощатый щит, на котором четко, снова черным по белому, было выведено на немецком: «Партизанская угроза впереди. Единичный транспорт СТОП!»

Когда унтер доходил до щита, то задерживался на секунду, любуясь готическим шрифтом, и разворачивался кругом.

Валуев сбросил газ, подъезжая к блокпосту. Я был спокоен, как пятьсот тыщ индейцев. Да и кто нам угрожал? Чуть что, и я одной короткой очередью сниму пулеметчика на блокпосту, а этот фриц, считай, был единственным, кто мог нам причинить неприятности. Хосеб с Хуршедом высунутся над бортом и положат танкистов. Потом мы вместе добьем остальных. Вот только зачем шуметь?

Фельджандарм явно оживился, завидев «Ганомаг», заулыбался даже – надо полагать, знакомцев надеялся встретить.

Петр притормозил нашу бронированную колесницу и негромко скомандовал:

– Распределяем цели! Пионер, тебе сверху видно всё – работай пулеметчика и танкистов.

Важный «держиморда» приблизился ко мне, и я его очень дружелюбно поприветствовал:

– Халлёхен! Ви гетс?[22]

Однако жандарм еще пуще заважничал и сказал официальным голосом:

– Битте, леген зи ире документе!

Продолжая держать улыбку, я протянул ему свой «зольдбух». Тот даже не раскрыл его, а, сделав знак водителю мотоцикла, направился в обход. Видимо, у него был приказ проверять все «автотранспортные средства».

– Готов? – негромко спросил Валуев.

– Всегда готов! – ответил я, беспечно улыбаясь мотоциклисту, неуверенно взявшему в руки автомат. Смущается от того, что вынужден подозревать своих? Экий он… наивный!

Лязгнув, открылась дверца в кузов – и тут же раздался вскрик унтера, узревшего двух смуглых «унтерменшей». Вопль оборвался негромким хлопком из «Нагана» с глушителем.

– Работаем! – рявкнул Валуев, поняв, что без шума не обойтись.

Я короткими очередями прошелся по пулеметному гнезду, танку и мотоциклу, упокоив пятерых фрицев. Когда узбек с баском выскочили из «бэтээра», живых врагов не наблюдалось.

– Контроль! – скомандовал Петя, поднимаясь над бортом рядом со мной.

– В танке четвертый должен быть! – напомнил я Хуршеду. – И у пулеметчика второй номер!

Альбиков только плечом дернул, мол, сам знаю, не отвлекай. Под прикрытием моего «эмгача» они с Алькортой разошлись в стороны и быстрым шагом обогнули площадку, заходя вероятному противнику в тыл. Из-за «трешки» хлопнул карабин «Маузера». Всего один раз хлопнул. Ответного огня наших я не услышал – на таком расстоянии, больше двадцати метров, «БраМиты» надежно маскировали звук выстрелов.

Почти целую минуту стояла тишина, а мы с Валуевым внимательно осматривали окрестности. Я касался плеча напарника и понимал, что здоровяк готов к любому развитию событий – его тело было словно взведенная пружина. Наконец из-за танка вышел Алькорта, держа свой «Наган» стволом вниз. Петя сразу расслабился, но не опускал свой «ППД» до тех пор, пока из-за расположенных метрах в тридцати левее пулеметного гнезда зарослей каких-то кустов не вышел Хуршед, сказавший:

– Минус два! Один за танком самогон из бидона по флягам разливал, второй тут за кустиками срать пристроился…

– Совсем расслабились, уроды… Забыли, как службу тащить нужно! – усмехнулся я.

– Танк заминировать, трупы в кусты! Пионер, стой на фишке! – скомандовал Валуев и буквально выпорхнул из БТРа.

– Яволь, херр оберфельдфебель! – бодро откликнулся я.

– А за хера потом отдельно ответишь!

И снова зачистка не заняла много времени – и пяти минут не прошло, а Петр уже забрался обратно в стальную коробку бронетранспортера, грохнув на пол еще один пулемет и пару автоматов.

– Куда нам столько? – удивился я. – По три ствола на рыло!

– Лично я не могу это здесь бросить! – ухмыльнулся Валуев. – Это выше моих сил!

– Этак мы скоро будем по центнеру железа на себе тащить! – фыркнул я.

– Всего-то по паре пудов! – пожал могучими плечами Петр. – Тебе, пионер, этого не понять! Хуршед, Хосеб! По местам!

– Экспресс «Бильбао – Мадрид» отправляется! – сказал Алькорта, влезая в кузов и аккуратно укладывая в общую кучу свою долю добычи – еще один пулемет «МГ-34». «Эмгач» оказался в кожухе без дырочек и почему-то с заправленной с правой стороны лентой.

– Откель такое богайство? – удивился я. – Вроде бы на посту всего одно пулеметное гнездо было…

– Из лесу, вестимо! – процитировал классика русской литературы Хосеб.

– Это он в танке открутил! – пояснил Альбиков. – Даром что испанец, а ведет себя как хохол! Говорю ему: ну куда ты эту байду без сошек пристроишь? Так нет, не зьим, так понадкушу!

– Я не испанец, я баск! – громко ответил Алькорта.

– И тем и другим – прикидываешься! – продолжал прикалываться узбек. – Я-то, вот, полезные вещи прихватил – еду и воду!

В доказательство своих слов Альбиков аккуратно поставил на пол немецкий ранец, эдакого классического «оккупантского» вида – обшитый рыжей коровьей шкурой, и жестом фокусника извлек из него плоскую консервную банку.

– И таких тут двадцать штук! А к этому еще и «заправка»!

Второй рукой Хуршед держал за ремешки сразу три фляги. Когда он их энергично встряхнул, они как-то уж очень солидно булькнули, и я сразу заподозрил, что налитая в них жидкость – совсем не вода! Чего там покойный танкист из бидона переливал?

– Эй, вы закончили? – вмешался Валуев. – Пора в дорогу!

Едва мы отъехали от разгромленного блокпоста метров на двести, как сзади грохнуло. Наверняка сработала одна из оставленных минных ловушек. Я оглянулся и увидел за кустами и деревьями догонявший нас «Опель-Блитц». Что сразу бросилось в глаза – обширные повреждения кабины: разбитые в хлам фары, дыры в решетке радиатора. Неужели он из тех, что встречали нас вчера вечером? Интересно, и как у них «сухой» движок не стуканул? Или они умудрились в полевых условиях радиатор заклеить? Или просто дырки деревянными чопиками забили?

– Петя, рви! – выдохнул я. – За нами грузовик!

– Твою мать! – охнул Валуев и попытался прибавить скорости, но эта железная коробка и так неслась на максималке. – Приготовиться к бою, без команды не стрелять! Пионер, крути башкой на все триста шестьдесят!

Я быстро осмотрелся и обомлел: в этом месте две разошедшиеся дороги делила довольно скудная лесополоса, и мне был хорошо виден немецкий танк – он двигался параллельно «бэтээру» и уже разворачивал в нашу сторону башню.

Грохот выстрела утонул в реве двигателя.

– Тормози! – отчаянно крикнул я.

Валуев буквально «упал» на педаль тормоза, «Ганомаг» клюнул носом и встал, но это оказалось лишним – снаряд, который чуть было не достался нам, ударил в дерево, росшее между двух дорог. Вспышка, щепки во все стороны, и верхняя часть перерубленного ствола неторопливо пролетела мимо, разгоняя ветками клубы дыма, шлепнулась впереди на дорогу.

– Это еще что?! – прокричал сержант.

– Мы, кажется, не всех танкистов в округе извели! – ответил я, внимательно следя за маневрами противника.

Угловатая махина немецкой «трешки» внешне неторопливо съехала в подлесок и двинулась к нам. Даже с расстояния в сто метров я отчетливо слышал хруст ломаемых кустов. Этот звук почему-то совершенно не перекрывался ревом двигателя. «Опель» приблизился и встал. Из-под дырявого тента посыпались пехотинцы. Много – десятка полтора. И, вероятно, чрезвычайно злые – открыли по нам огонь сразу, особенно не разбираясь. Ну, это-то как раз понятно – трупы на блокпосту только слепой мог не заметить. А связать их и упыливший «в закат» бронетранспортер – особого ума не надо.

– Валить надо, Петя!

«Ганомаг» дернулся было вперед, но тут передние колеса уперлись в лежавший поперек дороги ствол срубленного танковым снарядом дерева. Почувствовав препятствие, сержант прибавил газу, но проклятый БТР словно на противотанкового «ежа» наехал – мы застряли намертво, только гусеницы бешено вращались.

Преследовавший нас танк снова пальнул из пушки, однако это был не «Т-90», чтобы стрелять на ходу, – снаряд усвистал куда-то в лес.

– Петя, сдай назад! – скомандовал я, объясняя ситуацию, будто дефективному ребенку: – Перед нами бревно, его надо объехать.

– Яволь… – пропыхтел Петр, с перегазовкой врубая заднюю передачу.

– А сзади что творится? – спросил Хуршед, с нарастающим интересом прислушиваясь к звонким кликам по броне «Ганомага» – ребятишки с «Опеля» пристрелялись, да тут и дистанция всего ничего – полста метров. Я мельком удивился той плотности огня, которую смогли создать полтора десятка человек с морально устаревшими винтовками, снабженными продольно-скользящим затвором.

– Немцы там… – нарочито спокойно сказал я, – пятнадцать рыл. И чего-то нервные и злые…

– Ну, мы сейчас их успокоим! – ухмыльнулся Алькорта, подбирая с пола пулемет.

Хуршед взял второй и по кивку напарника распахнул половинку задней двери. Два ствола ударили разом, посеяв невиданный ажиотаж в среде немецких «интуристов», почему-то решивших, что ответка из «бэтээра» им не прилетит и они смогут спокойно, как в тире, раздолбать нас из своих «Маузеров» с пистолетной дистанции. По цепи пехотинцев словно косой прошлись – фрицы валились, в буквальном смысле слова, как кегли. Потом две струи трассеров сошлись на «Опеле» – брызнули стекла кабины, затрепыхался на ветру издырявленный, как дуршлаг, тент кузова. Пули пробили и капот, куроча двигатель. Секунда – и грузовик неярко полыхнул, медленно сползая задом в кусты.

Тем временем поганая немецкая «трешка», пробив в лесополосе ровную прямую просеку, приблизилась уже на пятьдесят метров. Тут танк встал, и я словно «увидел», как наводчик подкручивает маховички орудия, загоняя БТР в центр прицельной сетки.

– Ходу, Петя, ходу!

«Ганомаг», как мне показалось, «прыгнул» вперед, за секунду преодолев десяток метров. Я едва успел вцепиться в края кузова, чтобы не вылететь наружу. Выпущенный танком фугасный снаряд просвистел у нас за кормой, обдав Альбикова и Алькорту горячим воздухом, и рванул в лесу, окончательно уничтожая местную экологию.

БТР резво рванул по проселку, подгоняемый хлопками танковой пушки, – немецкие танкисты явно не успевали брать упреждение по движущейся цели и бессовестно мазали. Секунда, две, три… пять… и мы скрылись за поворотом.

Минут через десять впереди посветлело, и «Ганомаг», взревывая, вылетел на широкую дорогу, укатанную щебенкой, к которой узкая лесная грунтовка подходила перпендикуляром. Шоссе, то самое, по немецким меркам, «панцер-штрассе», казалось пустынным, лишь в отдалении слева пылил грузовик, направляясь к видневшейся на холме деревушке, вероятно – той самой Лозовой. От поворота до нее было километров пять-шесть. Чтобы добраться до нужного места, нам необходимо миновать эту деревню, а потом отмахать еще километров пять на юго-восток. Но это всё в теории… Однако реальность сразу напомнила о себе – не успел наш бронетранспортер выбраться на шоссе, как практически уперся в еще один блокпост, только на этот раз куда солидней, чем в лесу, ведь тут чуть ли не стратегическая «точка». На обочине стоял всего один мотоцикл с коляской, а возле него два фельджандарма с бляхами, но в радиусе сотни метров вокруг я моментально засек не менее батареи противотанковых пушек и окопы примерно на роту пехотинцев. Скорее всего войск было больше – пушки и окопы были тщательно замаскированы, и я с ходу не всех увидел.

– Влипли, блин! – пробурчал Валуев. – Из огня да в полымя!

Действительно, ситуация выглядела гораздо более худшей – наш «Ганомаг» оказался посреди обширной проплешины, практически в «чистом поле», как на ладони для полудесятка стволов скорострельных ПТО[23], и это не считая двадцати пулеметов (или сколько их полагается на пехотную роту?) и сотни винтовок. Раздолбают мгновенно, нам и десятка метров не проехать!

– Петя, у мотоцикла тормозни! – скомандовал я Валуеву.

Сержант уныло кивнул, но выполнил приказ – деваться-то особо некуда.

– Я лейтенант Дитрих Шульц из 25-й мотодивизии. Следовал со своими людьми в расположение батальона, – торопливо затараторил я. – Сейчас на нас в лесу, в паре километров отсюда, напали русские танки!

– Что? – недоуменно переспросил старший жандарм, разглядывая меня и наше транспортное средство.

– Ты оглох что ли, крыса тыловая? – заорал я в полный голос, краем глаза увидев, что из расположенного метрах в тридцати от обочины замаскированного блиндажа выбрались два офицера. – В двух километрах отсюда прорвались русские танки! ТАНКИ!!!

Старший фельджандарм продолжал недоуменно хлопать глазами, а вот его младший товарищ оказался куда сообразительней – поняв, что первым делом злобные большевики откроют огонь по нему, торчащему на шоссе, как прыщ на заднице, солдатик завел свой «мотик» и, дав по газам, мужественно бросился удирать, оставив старшего коллегу на обочине.

Ожидаемо быстро среагировали и торчащие неподалеку офицеры – от блиндажа раздались зычные команды: «Тревога! Приготовиться к бою! Танки с левого фланга!».

Тут нам очень подыграли «охреневшие в атаке» немецкие танкисты, которые, вероятно, продолжили преследовать нас, разозленные своим косоглазием и нашей увертливостью, – из леса за нашей спиной раздался звонкий «банг!!!» танковой пушки и рядом рванул фугасный снаряд. Осколки, щебенка и комья земли простучали по броне «Ганомага», БТР ощутимо качнуло взрывной волной, я едва успел нырнуть под прикрытие «картонного» борта. А когда выглянул наружу, то увидел рядом с гусеницами обезглавленный труп фельджандарма. На немецкой батарее ПТО мелькнули фигуры артиллеристов и тут же все замерло – фрицы приготовились к бою с прорвавшимися русскими танками.

– Петя, гони! – взревел я.

Вернее, мне показалось, что «взревел», на самом деле голос предательски дал «петуха». Но Валуев мою команду понял, рванув рычаг переключения передач и одновременно выкручивая руль. «Ганомаг» крутанулся на месте, почти «по-танковому», при этом раскатав по щебенке попавший под гусеницы труп тупого жандарма.

Мы погнали к Лозовой со всей доступной скоростью – то есть на предельных для данной дороги и транспортного средства сорока километрах в час. Ветер засвистел у меня в ушах, а за спиной разгоралось настоящее сражение – бухали сразу несколько танковых орудий, им несолидно, какой-то трескотней, но в хорошем темпе отвечали ПТО. Чуть позже к общему хору присоединились пулеметы и винтовки – веселье нарастало.

Я прикинул, что, пока фрицы поймут, что ведут перестрелку со своими, пройдет минимум, пара минут. А за это время мы гарантированно покинем зону боевых действий. Правда, потом следует ждать, что уцелевшие фашисты по радио и телефону предупредят окрестные посты о чересчур наглых диверсантах, разъезжающих по их тылам как у себя дома. Эх, нам бы только мимо Лозовой проскочить, дальше проще будет – свои где-то рядом, если Валуев со своей чуйкой не ошибся. Впрочем, может так случиться, что дальше будет не проще, а сложнее – вероятность того, что непосредственный периметр вокруг группы Глеймана держат наиболее боеспособные немецкие части, весьма высока. Да и стоять войска могут поплотнее, чем здесь, – не отдельными блокпостами, а сплошной линией.

Нам повезло – когда шум настоящего «сражения» как-то внезапно стих, «Ганомаг» успел проехать пару-тройку километров и почти приблизиться к деревне. То есть на взаимное опознавание у фрицев ушло минут пять – посмотреть на часы не сообразил, не до того было. Оглянувшись, я увидел на «панцерштрассе» аж три танка! Причем один из них неожиданно оказался советским «Т-26» с грубо намалеванными на башне «балкенкройцами». Преследовавшая нас по лесу «трешка» дымила, но, к сожалению, не так густо, как хотелось бы, – явно им не баки подпалили. Третьим представителем Панцерваффе являлся миниатюрный, как БМД[24], танчик «Т-2». Он зачем-то елозил поперек шоссе, за те полминуты, что я наблюдал его маневры, проехав взад-вперед аж три раза. Между бронированными машинами суетились люди, причем явно не только танкисты, но и пехотинцы, числом около трех десятков. В общем, у них там сейчас начиналась настоящая разборка по теме, некогда озвученной незабвенным Соловейчиком: «Какая сволочь стреляла?!» И я искренне пожелал фашистам вести дискуссию как можно дольше – время играло на нас. Немного успокоенные отсутствием обстрела, Хуршед и Хосеб встали со скамеек и выглянули поверх бортов наружу.

– Это что там у фрицев за тарарам? – крикнул мне Альбиков, пытаясь перекрыть шум мотора.

– Френдли файр![25] – машинально ответил я и тут же прикусил губу, но сержанты почему-то поняли меня и синхронно кивнули. Только Валуев со своего места посмотрел на меня своим традиционным задумчивым взглядом.

– Петя, пора съезжать с дороги! – озабоченно сказал я, понаблюдав за действиями немцев еще пару минут. – У них нашелся толковый командир, который быстро навел порядок, – танки за нами в погоню собираются.

– Еще хотя бы метров пятьсот! – процедил Валуев, пристально, насколько позволял узкий смотровой лючок мехвода, всматриваясь в дорогу. – Здесь невозможно повернуть – слишком глубокие кюветы.

Я с верхотуры видел гораздо лучше сержанта и был вынужден с ним согласиться: дерни мы сейчас с полотна в сторону – гарантированно застрянем в глубокой канаве, ведь «Ганомаг» весьма посредственный «проходимец» по полному бездорожью.

Тут над головой просвистело несколько штук «чего-то железного». Оглянувшись и увидев состав преследователей, я догадался – это была очередь из малокалиберной пушчонки идущей головной «двоечки». Ну, это в сравнении с «нормальными» танками у «Т-2» пушчонка – нам этих двадцати миллиметров за глаза хватит: одно попадание, и внутри бронекоробки «бэтээра» только фарш останется. К счастью, стабилизаторы для танковых орудий еще не изобрели, поэтому метко стрелять на ходу здешним водителям было затруднительно – вторая очередь прошла ниже, вздыбив кучи щебенки за нашей кормой. Но, по идее, это была артиллерийская «вилка», и следующая порция снарядов прилетит уже по нашу душу.

– Петя, срочно с дороги! – заорал я в полный голос.

– Держись! – спокойно ответил Валуев и резко крутанул руль.

БТР с ходу перемахнул кювет, едва при этом не опрокинувшись, и вломился в кусты на опушке леса. Объезжая большие деревья и ломая подлесок, «Ганомаг» углублялся в чащу по волнистой кривой. По сторонам стали рушиться и падать стволы, словно спиленные гигантской бензопилой, – сообразив, что мы вот-вот сбежим, «двоечка» открыла огонь длинными очередями. Меня мгновенно забросало ветками, сбив с головы намародёренную фуражку, и я поспешил нырнуть под прикрытие брони.

С левой стороны бабахнуло, взрывом внутрь корпуса БТР принесло землю, траву, щепки. Несколько шальных осколков ударили в борт. Похоже, что нам вдогонку решила кинуть пару подарков и «троечка».

– А вот хрен вам… – процедил Валуев, резко перекладывая руль из стороны в сторону.

Да, если бы мы вот так вот катались в Белоруссии где-нибудь или под Москвой, то черта с два далеко заехали бы. А здесь Украина, тут «порядочных» лесов с гулькин нос. Разве что в Карпатах или на севере, где Полесье. Липки сплошные, дубки да сосны…

Тут снаряды стали рваться один за другим – надо полагать, и трофейный «Т-26» подключился. Танковые орудия били по площадям, тщетно пытаясь нашарить угнанный «Ганомаг». Земля неожиданно вздыбилась чуть ли не прямо перед капотом – «бэтээр» подпрыгнул и передком въехал в воронку. Скорость наша была невелика, поэтому нас не опрокинуло, но вот меня крепко приложило об край лобовой брони. Спасибо еще, не головой.

– Уходим! – резко скомандовал Валуев. – Пионер, пулемет захвати! И про патроны не забудь!

– Так точно! – ответил я, примериваясь, как мне половчее открутить тяжеленный станкач от вертлюги.

– Сержант Алькорта! – чуть не в ухо баску рявкнул Валуев, пробираясь с места мехвода в десантное отделение.

– Я! – Хосеб машинально принял строевую стойку и приложился плечом о наклонный борт.

– Рацию не забудь, чудо заморское! – ухмыльнулся довольный незатейливой шуткой сержант. – И пулемет этот, который ты с танка отвинтил, – тоже! Всех касается: вымести броневик дочиста, все оружие и патроны берем с собой!

– Главное – про жратву не забыть! – буркнул себе под нос Альбиков, навьючивая на жилистую спину потомственного дехканина[26] рыжий немецкий ранец с консервами и вешая на шею фляги с самогоном.

– Хуршед, не торопись с грузом, на тебе устройство минной ловушки! – почти ласково сказал Валуев.

– Апайна амы![27] – откликнулся Альбиков, нехотя снимая с себя продовольственные трофеи.

Вокруг продолжали бухать взрывы, но уже не рядом – точка прицеливания смещалась к востоку. Скорее всего немцы обработали тот квадрат, в котором мы находились, и перешли к следующему. Видеть нас даже в негустом лесу они никак не могли – мы отъехали от дороги метров на триста.

Я все-таки справился с изделием сумрачного тевтонского гения – открутил пулемет. Вытащив его и девять «улиток» с патронами наружу, вернулся в кабину и прихватил закрепленные за сиденьем командира БТР запасные стволы. Затем подобрал с пола свою собственную винтовку, рюкзак и парочку «МР-40». Валуев посмотрел на меня одобрительно и благосклонно кивнул, радуясь вновь обретенному собрату по «хомячизму». Сам он, скинув немецкий мундир и пилотку, принялся обвешиваться оружием, явно не собираясь оставлять здесь ни одного ствола, ни одного патрона.

Я тоже скинул форму Шульца и, отбросив ее в сторону, принялся запихивать в рюкзак «улитки». Прямо поверх уже лежавших там четырехсот патронов в пачках. Н-да… килограммов под двадцать выйдет… Тяжко будет! Однако патронов не бывает много – патронов бывает или очень мало, или просто мало, но больше уже не поднять!

– Ты это, поаккуратней вещи разбрасывай! – Вылезший из «Ганомага» Хуршед протянул мне оброненную во время обстрела фуражку. И тут же, заметив небрежно брошенный на землю офицерский мундир, назидательно сказал: – Прибери одежку, когда еще подходящего размера найдешь!

Пришлось еще и мундир аккуратно складывать и упаковывать.

Наконец, навьюченные, как ездовые лоси, мы двинулись вглубь леса. К этому времени бестолковый обстрел уже прекратился, лишь щелкали где-то поодаль отдельные винтовочные выстрелы.

– Вперед!

Бегать кросс с полной выкладкой я еще не привык, но Валуев и не стал нас гонять – мы просто быстро шагали, иногда переходя на трусцу. Корни, ямы, упавшие стволы – не очень-то и побегаешь.

– Вроде не стреляют уже… – пропыхтел Хуршед.

– Стойте! – скомандовал Валуев. – Ни звука! Слышите?

Уняв дыхание, я прислушался и уловил шум далеко справа. Похоже, что там проезжали грузовики или бронеавтомобили. А потом донеслись резкие команды.

– Там дорога! – определил Альбиков.

– Облаву нам решили устроить, – процедил Валуев и гаркнул: – Бегом!

И мы почесали. Немцы шли наперерез, и было такое впечатление, что они все ближе и ближе. А потом я расслышал собачий лай…

– Еще лучше, – буркнул Петр, вооружаясь «Наганом».

– Так нам… не скрыться! – выдохнул я в два приема.

– Что предлагаешь?

– А помнишь, как мы прорывались ночью?

– Если мы кинемся навстречу немцам, они очень обрадуются – день на дворе, всё как на ладони!

– Не надо кидаться! Займем хорошее место и дождемся, пока фрицы подойдут. Надо, чтобы мы были для них незаметны. Тогда выбьем тех, кто приблизится, в облаве образуется прореха…

– Понял! – кивнул Валуев, перебивая меня. – Принимается. За мной!

И мы понеслись навстречу немцам. Тех еще не было видно за деревьями, их голоса тоже были пока неразличимы – перекрикивались они громко, но слов я не разбирал. Зато лай «друга человека» прорезался очень даже явственно.

Здоровенная овчарка показалась совершенно неожиданно. Зверюга промелькнула между кустов и прыгнула. «Наган» в моей руке сработал вовремя, и пес, совершив некий кульбит в воздухе, рухнул уже дохлым.

У него к ошейнику был привязан поводок – надо полагать, псина вырвалась и ушла в автономку.

– Молодец! – мимоходом сказал Валуев, рефлекторно забрасывая подстреленную псину срезанными ветками. – Сюда!

Пригибаясь, мы подбежали к Петру, облюбовавшему небольшой взгорбок на краю неглубокого оврага, заросшего густым кустарником. По оврагу точно никто не пройдет, значит, с этого фланга мы хоть как-то защищены. А с другого – поляна, открытое пространство, не подкрадешься.

– Не высовываться! – наставлял нас Валуев. – Если фриц проходит мимо, нас не замечая, хрен с ним. А вот если углядит…

– Понятно, – кивнул Альбиков.

– Всё, замерли!

Я лежал на траве между старым дубом, за чьими корнями можно было схорониться, и раскидистым кустом малины. Дальше к востоку, откуда наступали немцы, лес редел – деревья росли, как в парке, на ровной, слегка наклонной поверхности. Грузовиков не видать, а вот фигуры немцев в касках, с винтарями на изготовку, уже мелькали.

Гитлеровцы шагали смело, широкой цепью. Их было много, и потому страха они не испытывали.

– Аллес берайт, – донеслось из-за деревьев. – Ист дер бефел клар?[28]

– Цу бефел![29] – откликнулся кто-то.

Я очень осторожно, очень медленно сместил руку с «Наганом». Прямо к нашему холмику двигались двое немцев, один постарше, заросший рыжей щетиной, другой помладше, с бледным, вытянутым лицом, словно застывшим в выражении удивления.

Молодой споткнулся и обронил:

– Шайзе![30]

Старший, не оборачиваясь, проговорил сварливо:

– Бевеге зи фауль швайн![31] Удивленный хотел огрызнуться, но не успел – Валуев выстрелил, и фриц задергался, валясь и запрокидывая голову. Старший только и успел, что оглянуться, – и я влепил ему пулю в ухо. Готов.

А вот Хосебу пришлось схватиться со «своим» врукопашную – немец проходил мимо залегшего Алькорты и вдруг пошатнулся, резко прянув в сторону. Фриц перешагнул выступавший корень – и едва не наступил на баска. Тут уж «капитан Алатристе» не стерпел – мгновенно привстал, выгибаясь и втыкая немцу нож в сердце. Удар был силен и точен – солдат тут же осел, валясь на опавшие листья. Минус трое…

Отряд не заметил потери бойцов.

Немецкая цепь, утратив звено, продвигалась дальше, обтекая нас, а мы лежали тихо, вжимаясь в прошлогоднюю листву, и притворялись дохлыми мышками.

– Шнелле, шнелле! – долетело до меня.

– Уходим, – негромко скомандовал Валуев.

Ползком обойдя взгорбок, мы тихо удалились, пригибаясь и прячась за стволами деревьев, за кустами, за краями промоин. И лишь отойдя на достаточное расстояние, прибавили ходу, оставляя врага за спиной.

– Оторвались вроде, – сказал Альбиков, отпыхиваясь.

Валуев пожал могучими плечами. У этого лося даже дыхание не сбилось – прет, как трактор.

Часом позже мы удалились настолько, что всякие опасения угасли – не догонят. Но мы продолжали топать, выдерживая заданный темп. Вот отойдем еще километров на десять-пятнадцать, тогда можно будет и передохнуть. Тем более что мы у немцев не только форму «одолжили» и оружие с боеприпасами, но и продукты, включая пахучее украинское сало и мутный самогон из буряка – явно часть «оккупационного сбора», то есть добычи от грабежа местного населения.

– Оторвались, – признал Валуев, – поэтому бегать не будем. Шагом – марш!

Глава 3

На мне висели два автомата, а каждый «Шмайссер»[32] весит, сука, по пять кило – больше «калаша». Плюс рюкзак с патронами, которых уже больше тысячи, плюс своя «АВС». Да еще и пистолет с револьвером…

Алькорта и Альбиков, кроме штатного оружия, тащили по немецкому пулемету. А Петя Валуев, как самый здоровый, аж четыре «длинных» ствола – «МG-34», два «МР-40», один «ППД».

Поэтому шли мы очень медленно. И, наверное, довольно шумно. Что, конечно же, было непрофессионально – зря мы, поддавшись жадности, потащили с собой трофейное оружие – у нас задание организовать связь с подполковником Глейманом, а не извести как можно больше фрицев, отобрав у них оружие. Больше скажу – нам бы вообще следовало избегать любых контактов с противником, тем более огневых. И просочиться к окруженцам как можно тише. Но что тут поделать, раз с самого начала миссии все пошло наперекосяк?

Шли часа полтора, взмокли. Лес, тот самый массив между деревнями Кирляшки и Лозовая, который нам посоветовал прочесать Василий Захарович, стал гуще, темней – сплошь сосны. Видимость упала до двадцати-тридцати метров. Поэтому горевший на небольшой полянке костерок мы сперва учуяли по запаху дыма, а только потом заметили.

Валуев первым, подняв голову, втянул воздух ноздрями и, скинув под кустик свой огромный баул и три трофейных ствола, бесшумно прыгнул куда-то вперед. Альбиков последовал его примеру, только кинулся в другую сторону, обходя вероятного противника с левого фланга. А мы с Хосебом просто присели на одно колено и развернулись так, чтобы иметь круговой обстрел.

– Руки в гору! – проревел на поляне Валуев.

– Немцы! – визгливо заголосил кто-то.

– Сам ты немец! – ответил ему Хуршед. – А ну, не двигаться!

– Пионер, ко мне! – скомандовал Валуев. – Прямо двадцать шагов!

Я скинул трофейные автоматы, рюкзак и с винтовкой в руках сделал предписанные двадцать шагов, выйдя на самый край поляны.

Прямо посередине горел небольшой костер, а вокруг огня сидели красноармейцы. Человек восемь в рваной, обтрепанной форме. Половина – в синих танкистских комбезах с забавными клапанами на заднице. Заросшие, измученные, грязные, замотанные серыми бинтами и тряпками… Окруженцы.

Лишь двое схватились за оружие при появлении сержантов. Один, немолодой красноармеец почему-то с пышной шевелюрой, перетянутой окровавленным бинтом, направил на Валуева «мосинку», другой, в порванном на макушке шлемофоне, из-под которого выбивались рыжие волосы, держал Хуршеда на прицеле трофейного немецкого карабина. Другого оружия я не увидел.

Мое появление внесло в ряды «отдыхающих» дополнительное смятение.

– Окружили! – крикнул рыжий танкист с «Маузером».

– Опусти ствол, дурак, иначе тут и останешься! – спокойно сказал я.

– Кто такие? – холодно поинтересовался Валуев, фиксируя свой сектор обстрела легким движением ствола «ППД».

– А ты кто такой, чтобы нас спрашивать? – мрачно спросил лохматый.

– Разведка, – небрежно ответил Петр. – Вы из отряда Глеймана?

– Не знаем мы никакого Глеймана! – скривился лохматый и почему-то покосился на сидящего у костра красноармейца с большой прогоревшей дырой на спине. Видно, что пожилого – под пилоткой, лихо сдвинутой на правое ухо, видны седые волосы.

Я с презрением сплюнул.

– Дезертиры это! – громко сказал я. – Трусы… Сам же видишь – побросали оружие, чтобы налегке драпать…

– Заткнись, ты! – взбеленился рыжий танкист, попытавшись направить свой «Маузер» на меня, но не успел – я быстро сделал вперед несколько шагов и ткнул его стволом «АВС» прямо в висок. Рыжий замер, испуганно косясь на странного вида пламегаситель.

– Не дергайся! – ласково посоветовал я. – И проживешь долго.

Танкист, как давеча лохматый, тоже скосил глаза на седого, словно спрашивая у того, как себя вести в безвыходной ситуации.

Седой, кстати, не вступал в разговор и даже не оборачивался. Как сидел у огня, так и продолжал сидеть, лениво колупаясь сучком в костре. Я на всякий случай прикинул, как буду переносить на него прицел, прострелив голову рыжему.

На полянке наступила тишина, фигуры замерли в шатком равновесии. Вот кашляни сейчас кто-нибудь, у другого от громкого звука дрогнет палец на спусковом крючке – и на чахлую лесную травку лягут мертвые тела. В большинстве вот этих безоружных парней. И, вероятно, кого-то из сержантов тоже зацепит – скорее всего, Петю, он больше и «держащий» его лохматый выглядит более опытным, чем рыжий.

Но вот седой красноармеец отбросил палку, хлопнул ладонями по коленям, встал и повернулся ко мне.

Это был Пасько – дед Игнат.

Он же – Игнат Михайлович Павленко, бывший полковник Русской Императорской армии.

– Игнат Михалыч! – воскликнул я. – Какая встреча!

Старик рассмеялся, довольный произведенным впечатлением. Да и то сказать – орел! А в петлицах – уже четыре треугольника. Повышение на пять званий за два месяца службы – не хухры-мухры!

– Спокойно, парни! – сказал Павленко, обращаясь к рыжему и лохматому. – Свои это, знаю их, вместе германа били.

Я демонстративно повесил винтовку на плечо и протянул руку. Дед Игнат крепко ее пожал – не такой уж он и дед!

– Выходим из окружения, – объяснил Павленко. – Вчера еще нас вдвое больше было, но ночью кое-кто смылся.

– И тушенку сперли, гаденыши! – со злостью сказал лохматый, с перевязанной головой, опуская трехлинейку. Рыжий танкист последовал его примеру.

Обернувшись к лесу, Пасько громко позвал:

– Мирон! Хватит прятаться! Выходи давай…

Вскоре из-за деревьев показался невысокий, худой парнишка с очень серьезным выражением на бледном лице. В руках он держал «светку» – винтовку «СВТ». Вот почему дед Игнат так долго не оборачивался – у Мирона все было под контролем!

Старик поочередно глянул на меня и Валуева, словно говоря: «Вот как я вас сделал, разведчики хреновы!» Но буквально через полминуты лицо Пасько изменило свое победное выражение на куда более кислое – прямо из той прогалины в кустах, откуда только что вышел Мирон, показался Алькорта с «ППД» в руках. Баск обменялся взглядом с Валуевым и едва заметно кивнул: «Чисто!»

Валуев немного расслабился, внимательно и цепко осмотрел каждого индивидуума в представленной честной компании и медленно, буквально по миллиметру опустил ствол автомата, не отнимая, впрочем, приклад от плеча. Хуршед, тот так и стоял настороже – команды «вольно» ведь не было.

– Значит, так, Игнат Михалыч, – сказал я негромко, только чтобы услышал дед. – Дальше вам не пройти – немцы блокировали все дороги, а между этим лесом и линией фронта – пара танковых дивизий, моторизованная дивизия СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» плюс пехота, артиллерия и авиация.

– Нас по пути чуть не прибили, а у вас вообще нет шансов! Тем более такой разношерстной командой! – добавил подошедший Валуев. Он опустил оружие, но все еще настороженно косился на красноармейцев. – Вас мы с собой взять не можем – у нас свое задание и вы нас свяжете.

– Петя, а как насчет поделиться всем нажитым непосильным трудом? – усмехнулся я.

Как мне не жаль этих ребят во главе с Игнатом, но Валуев прав – у нас четкая задача, а окруженцы повиснут на нас гирями, снизив мобильность до околонулевой.

– Это можно! – степенно кивнул Петя, внешне не проявляя никакого сожаления от предстоящей потери трофеев.

Видимо, за время похода по лесу под грузом «тяжелых проблем» успел сообразить, что сильно погорячился, собрав столько немецкого оружия. По-хорошему – выбрасывать нужно все лишнее. Ну, в лучшем случае как-то спрятать, закопать. Хотя без консервационной смазки, да в осеннем лесу любая железяка проржавеет насквозь через пару месяцев. А тут как раз отличный случай подвернулся – и доброе дело сделать, и от ненужного груза избавиться.

– Игнат Михалыч, у нас с собой аж три немецких пулемета и четыре автомата.

– Богато живете! – покачал головой Пасько.

– Да это мы по пути прихватили! – улыбнулся я.

– Возле дороги лежало? – понимающе кивнул дед и, нагнувшись, почти приблизив свое лицо к моему, едва шевеля губами, спросил: – Вы группу Глеймана ищете?

– Да, дед! – тоже шепотом ответил я.

– Подполковник Петр Глейман – твой отец?

– Верно, Игнат Михалыч! Слышал про него?

– Конечно слышал! Петр Дмитриевич – фактически легенда 12-й армии. Ни одного боя не проиграл! Говорят, что он грамотный командир и солдат бережет. А раз вы здесь шаритесь, то группа Глеймана где-то неподалеку? – продолжил «допрос» Пасько.

– Ну, можно сказать, что да, – осторожно ответил я, покосившись на молчащего Валуева.

– Военная тайна, понимаю, – с улыбкой кивнул старик. – Но хоть направление укажешь, в котором нам своих искать? Малой группой выходить проще, это я по своему старому опыту знаю. Но, боюсь, эти пацаны, что сейчас со мной, последних моральных сил лишатся, если в скором времени к своим не выйдут. Коллективизм, блин…

– Он самый, дед! – кивнул я. – Направление я тебе покажу, не проблема. Малой группой хорошо выходить, когда вокруг «слоеный пирог». Но сейчас установилась сплошная линия фронта. А немцы так и вообще в два эшелона стоят, страхуются от удара в спину – у моего отца очень большая группа, да с танками. Думаю, что тебе лучше к нему присоединиться. Или хотя бы этих пацанов привести. Сам-то ты, я верю, из любой мышеловки выскочишь!

– Ну да, – согласился старик, – это верно…

– А ты, я вижу, даром времени не терял! – в полный голос сказал я, подводя черту под «секретной» частью разговора. – Уже старшинскую «пилу» заработал!

– Ну так, – самодовольно хмыкнул Павленко. – Было дело… Дела! Полтора месяца непрерывных боев в составе 12-й армии. Почему я так говорю, про армию, а не про батальон или полк? А потому, что я и недели не сумел продержаться в одной части! То разобьют нас на хрен, то разбегутся сами. То в одну дивизию вольют, то в другую… Последний месяц воевал в 16-м мехкорпусе, там же меня… хм… произвели в старшие сержанты. А потом, когда я ротой командовал – пришлось поневоле, – опять повысили в звании. И вот еще…

Дед Игнат осторожно вытащил из нагрудного кармана медаль «За отвагу».

– Здорово! – впечатлился я. – Да ты герой, дед! Знаешь, что это почти равно «солдатскому Георгию»?

– Знаю, конечно… Были у меня «Владимир с мечами», «клюква» и «Станислав»[33], а вот теперь и это, – «скромно» признался Пасько.

Я присвистнул – боевым офицером оказался бывший полковник. Впрочем, о чем это я?

То, что Павленко опытный боец, стало понятно сразу, после первого боя с немцами.

Валуев, наконец полностью расслабившись (ну, почти полностью – мне кажется, что он даже во сне бдит), скомандовал сержантам:

– Альбиков, Алькорта, тащите сюда наши вещички!

Через минуту баск с узбеком уже полным ходом обучали бойцов старшины Пасько обращению с немецким оружием. Посмотрев на эту возню отеческим взглядом, старик сказал:

– Так значит, где-то здесь группа Глеймана прячется? Много хоть народу собрал подполковник?

– Тысячи бойцов, – обтекаемо ответил Петр, не вдаваясь в подробности.

Пасько покачал головой и задал уточняющий вопрос:

– А техника у него есть?

Тут я не удержался и под осуждающим взглядом Валуева ответил:

– Сотни единиц, целая армада. Вы давно в этом лесу? Неужели ничего и никого не видели?

– В этом районе мы второй день, Игорь, но в глубину леса не заходили – что нам там искать? – пожал плечами дед Игнат. – Мы краем массива шли, от хутора к хутору. И… кое-что видели сегодня утром… но не уверен, что вам это поможет!

– Ну-ка, ну-ка, говори, дед! – насторожился Валуев, поглядывая краем глаза, как закончивший инструктаж по использованию пулемета «МG-34» Альбиков начал вынимать из «сувенирного» немецкого ранца консервы, чем вызвал сильный ажиотаж среди оголодавших бойцов.

– К северо-востоку отсюда есть несколько хуторов. Аккурат по краю лесного массива стоят. Часть из них обитаема, но есть парочка сожженных. Вот как раз такой мы рано утром проходили и заметили там два грузовика. Совершенно целых на вид, явно не брошенных, а специально там спрятанных – они за сгоревшими домами стояли. Немецкий «Опель-Блитц» и наш «ГАЗ-ААА». Кто-то сидел в кабинах, но кто именно, мы выяснять не стали, опасно. Вдруг действительно немцы? А у нас три винтовки на десять человек… Хрен отобьешься. Только сейчас, когда вы мне про группу Глеймана рассказали, смекаю я, что это были наши. Немцы-то по главным дорогам шастают, а тут хутор на заросшей грунтовке. Не, так рисковать германы не стали бы.

– Далеко этот хутор отсюда? – спросил Валуев и вытащил из-за пазухи «трехверстку». – Карту читать умеешь, показать можешь?

– Ой, ну я даже не зна-а-а-ю… – явно прикалываясь, протянул Пасько, лукаво глянув на меня. – Давайте, товарищ… Авось как-нибудь разберусь!

– Кончай бутафорить, дед! – хихикнув, сказал я. – Я понимаю, что география – наука извозчиков, но разве в Пажеском корпусе ее плохо преподавали?

Пасько мгновенно посерьезнел, бросил на меня испепеляющий взгляд (мол, палю его легенду) и с ходу, не особо приглядываясь, тыкнул пальцем в точку на карте.

– Вот этот хутор, Грушевкой зовется. До него всего километров десять. Дорога вдоль опушки на твоей карте изображена, а вот та, которая от Грушевки вглубь леса отходит, – нет! Если Глейман грамотный командир, а думать про подполковника противоположное, учитывая его боевой путь, просто глупо, то на хуторе он большие силы размещать не станет. Поставит дозор, снабдив его средствами связи и транспортом. Они будут выполнять роль передовой заставы. При приближении противника выяснят численность и намерения, пошлют донесение командованию, а потом задержат врага на четверть часа, чтобы дать своим главным силам время развернуться.

– Однако, познакомившись с этими ребятами, мы, по крайней мере, направление поиска уточним! Не так уж и обширны здешние леса, чтобы незаметно спрятать дивизию! Или сколько там у Петра Дмитриевича… – почесал лоб Валуев. – Игнат Михайлович, как туда лучше добраться?

– Вот тут, за Лозовой, выйдете на грунтовку, которая вдоль леса идет, – показал на карте старик, – и вдоль нее (или по ней, если немцев не будет) точно к Грушевке выйдете. Вам по пути всего один хутор попадется, Врадиевка. Мы его обошли, там вроде бы мирные жители сидят, войск нет. Правда, я долго наблюдать не мог, торопились мы, но…

– Что «но»? – сразу насторожился я.

– Как-то там… слишком пасторально! – Пасько пару секунд помолчал, стараясь точнее сформулировать то, что «зацепило». – Эдакие образцовые хатынки-мазанки, беленькие, словно вчера после капитального ремонта. И пейзане тоже… слишком чистенькие. В общем, парни, не советую я вам туда соваться. Стороной этот хутор обойдите!

– Понятно. Спасибо, товарищ старшина! – поблагодарил деда Игната сержант. – Альбиков, Алькорта, заканчивайте. Выдвигаемся через пять минут!

– Что будешь делать дальше, Игнат Михалыч? – спросил я.

– Думаю, что тоже пойду подполковника Глеймана искать… – задумчиво сказал Пасько. – Со своими прорываться оно как-то… веселей, что ли! Не просто ведь так по немецким тылам пойдем, не как тараканы, по ночам, а наверняка с шумом и огоньком, верно, Игорь?

– Правильно мыслишь, тарщ старшина! – ухмыльнулся я.

– Вот то-то! – приосанился ветеран. – В общем, мы тут на дневку останемся, отдохнем, отожремся, спасибо вашим харчам, оружие трофейное изучим как следует, а потом по вашим следам двинем. Так мы и под ногами у вас путаться не будем, и к Глейману с большой долей вероятности выйдем!

– Игнат Михалыч, – прищурился я. – Ты обмолвился, что ротой командовал…

– Было дело.

– А что так? Командира убило?

– Да дураком оказался ротный! – сердито ответил Павленко. – В атаку на немцев бросился, герой хренов. «Ура» кричит, из «тэтэшника» вверх палит и впереди всех несется – ведет за собой! А куда? А на пулеметы немецкие! А разведку нельзя было послать? Да потом и ударить во фланг! А парой взводов – с тылу! Так это ж думать надо, а чем? Ума-то нет… Ротного первым убило, и скольких еще положило, я не считал. Просто оглянулся – а ни одного офицера… к-хм… красного командира не осталось! Так что ж нам, погибать? Ни хрена! Вот я и давай командовать. Пару человек на разведку послал, они нам все срисовали. Мы тогда немцев обошли с двух сторон и ударили. Всех перебили. При этом кухню немецкую захватили целехонькую, с горячим супом в котле, германы как раз обедать собрались. Ну, мы им маленько аппетит-то испортили. Зато сами наелись!

– Всегда говорил – можем, когда захотим! – прогудел Валуев.

– И когда умеем, – подхватил незаметно подошедший Альбиков. – Вот, захотели, сумели – и побили немцев!

– И еще побьем! – пообещал я.

Я-то точно знал…

Глава 4

Налегке, освобожденные от груза стреляющего железа, мы, как мне казалось, не шли, а просто летели!

Глухая лесная тропа, показанная дедом Игнатом, через пару километров вывела нас на дорогу. Ту самую, что шла по краю леса, соединяя несколько деревень и хуторов. Что интересно – грунтовкой ее не назовешь: хоть и не слишком широкая, тем не менее отсыпана утрамбованным щебнем. Причем довольно свежим. Похоже, «шоссировать» местный шлях взялись сразу после освобождения Западной Украины, году эдак в тридцать девятом или в сороковом.

Дорогой пользовались, но явно не немцы – следов гусениц не было вообще, только узкие колеи от гужевых повозок. Направление у этого «псевдошоссе» неправильное, с северо-востока на юго-запад, для немцев, в качестве «панцер-штрассе», она бесполезна – даже для рокады. А вот нам она годилась, поскольку могла довести до самой Грушевки.

– В укрытие! – скомандовал шедший головным Валуев.

Мы дружно ломанулись в кусты. Я прислушался, но ничего не услышал.

– Чего мы схоронились, Петь?

– Едет кто-то навстречу! – медленно сказал Валуев, покусывая губу, словно что-то быстро обдумывал.

– Кто? – откровенно удивился я – шума моторов было не слышно. Только какое-то постукивание и позвякиванье.

– Две телеги там, Игорь! – наконец повернулся ко мне сержант. – И, кажется, пленных командиров Красной Армии везут… Но не фрицы, а… какие-то гражданские… Ты это, мундирчик офицерский далеко убрал? Одевай! Изобразим парный пост. Надо разобраться, что за люди тут шастают!

Мы с Петей быстро надели под комбезы мундиры. Таким образом, чтобы воротники оставались на виду. Фуражка (у меня), пилотка (у Валуева) и перевешенный мной на левую сторону ремня «Парабеллум» удачно дополнили образ «доблестных разведчиков Вермахта». Собственно, именно такие типажи мы и встретили сегодняшним утром.

«Наган» с «БраМитом» я аккуратно засунул сзади за пояс. Валуев поступил аналогично. Придирчиво оглядев друг друга, мы дождались одобряющего кивка Альбикова и вышли на дорогу.

Заинтересовавший сержанта обоз подъехал уже метров на пятьдесят. Две подводы, запряженные хорошо откормленными битюгами. На первой повозке ехало двое полицаев, на второй – еще трое. Все в черном, на головах – кепки, а на рукавах – повязки с четкой надписью «Polizei».

Полицаи, даже те, что правили лошадьми, сидели, свесив ноги с борта и сутулясь. Кто-то держал винтовку дулом кверху, сжимая ее двумя руками для пущей опоры и умудряясь дремать, а у кого-то оружие лежало на коленях, но морды были такие же сонные и вялые.

Полицаи кого-то везли. Двое в рваной красноармейской форме сидели в первой телеге – избитые, в пятнах крови, с опухшими от синяков лицами, а еще один лежал во второй. Я его заметил, когда он приподнялся – и опять рухнул от ленивого тычка конвоира.

– Слышь, пионер, на мне трое впереди! – негромко сказал Валуев. – Снимешь заднюю парочку. Осторожно только, наших не задень!

– Не боись, товарищ сержант…

– Ты начинаешь.

– Есть, – ответил я безмятежно, выходя на середину дороги и закладывая руки за спину. Петя встал за левым плечом.

Увидев перед собой совершенно спокойно стоящие фигуры в привычного вида головных уборах, полицаи не насторожились. Только сидевший во второй телеге мужичок, тот, который пнул красноармейца, поудобнее перехватил винтовку.

Когда телеги подъехали метров на десять, я ленивым жестом поднял руку и уверенно, словно не ожидая даже намеков на какое-либо противодействие или неповиновение, скомандовал:

– Хальт!

Полицаи поспешно осадили коней. Я снова заложил руки за спину и неторопливо зашагал навстречу, придерживая предплечьем заткнутый за пояс «Наган». Мне даже не пришлось напускать на себя тевтонскую надменность – полицаи и без того улыбались мне, трусовато и угодливо.

– Гутен таг, пан офицер! – проблеял возница с первой телеги.

Не отвечая, я рассмотрел двоих пленников, худого и плотного, глядевших на меня одинаково – с тяжелой ненавистью, и спросил по-немецки, тут же «переведя» на корявый русский:

– Wer ist das? Wo fahren Sie hin? Кто это есть? Куда фесете?

– В райцентр, пан офицер, в Лозовую! – выдохнул молодой, даже так – малолетний – прыщавый полицай, глядя на меня с обожанием. – В комендатуру. Это красные командиры, пленные москали… э-э… большевики!

– Аллес гут…

Прыщавого я опознал сразу – это был тот самый парубок, что «провожал» меня в Татариновку. Петро его звали[34]. А вот я для него оставался незнакомым немцем – Петро даже представить себе не мог, что какой-то кацап мог вырядиться в форму доблестной армии «ясновельможного пана Гитлера».

Пройдя ко второй телеге, я глянул на третьего «москаля». Он лежал связанным на прелой соломе и спокойно помаргивал в небеса.

О-па! Еще одна встреча!

Это был тот самый Вадик, лейтенант из разведуправления штаба фронта, который как-то свел меня с абверовцем Вондерером для проведения какой-то непонятной мне спецоперации[35]. Разумеется, я и виду не подал, что мы знакомы.

Надо было как-то впечатлить полицаев, чтобы они чуток расслабились, и я решил зигануть. Вообще-то в Вермахте это не принято, ну и что?

Лениво вскинув левую руку, я выдал:

– Хайль Гитлер!

– Хайль! – восторженно подхватили полицаи.

И никто не обратил внимания, как моя правая выскользнула из-за спины. Два выстрела из «Нагана» почти слились, и оба полицая завалились на бок, словив по пуле.

В то же мгновенье захлопал револьвер Валуева. «Гарный хлопец» Петро, как самый молодой, оказался и самым прытким – едва мы начали отстрел, как он юркнул под телегу. Рефлекс. Остальные оказались не столь быстрыми и послушно легли мордами в дорожную пыль.

– Альбиков, Алькорта, ко мне! – скомандовал сержант, выволакивая «юного друга полицаев» из-под телеги. Юный друг завизжал и обмочился.

Из кустов выскочили узбек с баском. Хосеб привычно встал «на фишку» с «ППД» наперевес, обозревая окрестности в поисках гипотетического врага, а Хуршед принялся резать путы на пленных. Красные командиры натурально обалдели. Потеряв всякую надежду, они готовились к мучительной смерти, и вдруг все отменилось.

Я вытащил нож и разрезал веревки, стягивавшие руки и ноги Вадика.

– Привет!

– Здорово! – хмыкнул лейтенант, растирая запястья. – А я все думаю, ты или не ты? Слышал, что на конвой, в котором вы ехали, диверсанты напали и ты пропал без вести. Как ты тут очутился?

– Долгая история, позже расскажу! – усмехнулся я. – Цел? Ничего тебе не сломали?

– Пытались… – поморщился Вадик. – Неумехи! Да что он верещит, как поросенок?

Я глянул на полицая Петро, трепыхавшегося в ручищах Валуева.

– Боится, что резать будем. И правильно делает, что боится, – будем!

Лейтенант понимающе кивнул и кровожадно улыбнулся. Видимо, допекли парня, уроды.

– Товарищи командиры! Помогайте! Трупы в телеги, телеги в кусты! – провозгласил Валуев.

Пара минут – и на дороге стало пустынно. Я уходил последним, убрав последние следы пропавшего обоза – засыпал пылью пятна крови, заровнял уводящие в кусты следы колес. Нашей «добычей» оказались три командира Красной Армии: капитан, старший лейтенант и уже известный мне лейтенант из разведуправления фронта.

– Ну что, товарищи командиры? Попались? – весело спросил их Валуев, когда мы углубились в лес метров на двести и нашли подходящее место, чтобы поставить две телеги и привязать к дереву полицая.

– Как последние… – прокряхтел плотный здоровяк-капитан, налитый здоровьем так, что его даже плен не убавил.

– А вы кто будете? – напрягся худой старлей, лицо которого казалось сплошным кровоподтеком.

– Разведка! – коротко бросил Валуев.

– А точнее? – не унимался старший лейтенант.

– Спокойно, Боря, это точно свои! – Успокаивающим жестом Вадим положил руку на его плечо. – С сержантом госбезопасности Альбиковым я в штабе фронта по делам пересекался, да и Игоря… гм… тоже знаю!

– Сержант госбезопасности Петр Валуев, Осназ! – протянул свою лапищу для рукопожатия Петя.

– Лейтенант Вадим Ерке, разведуправление штаба 12-й армии, – отозвался Вадим. – Да и ваше лицо, тарщ сержант, мне знакомо. Виделись по работе?

– Было как-то раз! – прогудел Валуев, скупо улыбнувшись. – В Киеве, перед войной, в штабе Особого округа.

Тут Вадик пошевелился и зашипел, схватившись за бок, – видать, ребра побаливали. Оглянувшись по сторонам, он оценил обстановку и как-то внутренне успокоился.

– Со мной капитан Бабочкин и старший лейтенант Кудрявцев, – представил своих спутников гэрэушник.

– А это сержанты госбезопасности Альбиков и Алькорта, – в свою очередь, представил напарников Петя.

– А кто этот пацан в немецкой форме? – снова не выдержал и начал проявлять бдительность Кудрявцев.

– Я курсант Школы особого назначения Игорь Петрович Глейман! – с трудом сдерживая улыбку, ответил я.

– Глейман? Игорь Петрович? – сглотнув, от чего его кадык сделал возвратно-поступательное движение, переспросил старлей.

– Подтверждаю, он самый – Игорь Петрович Глейман! – усмехнулся Ерке и снова поморщился от боли в ребрах. – Сын подполковника Петра Дмитриевича Глеймана, нашего нынешнего командира.

– Вы из группы Глеймана? – обрадовался Валуев. – А нам приказано наладить связь с подполковником!

– Замечательно! – ответил Ерке. – Я был занят примерно тем же. Петр Дмитриевич послал меня с небольшой группой, чтобы наладить связь с Юго-Западным фронтом.

– А тут эти твари! – с досадой сказал капитан.

Он уже успел обшарить телеги, нашел свой ремень и кобуру с пистолетом и сейчас торопливо опоясывался, словно вдруг оказался голым посреди шумного города и нужно было как можно быстрее прикрыть «срам».

– Так что произошло? Как вы угодили в плен?

– Плен… – скривился избитый старлей, сплевывая на траву кровяные сгустки. – Плен… Никогда бы я не сдался!

– Успокойся, Боря, твоей вины в этом нет! – И снова Ерке играл роль психотерапевта, пытаясь успокоить старшего лейтенанта. – Тут такое произошло, товарищи… Неподалеку отсюда стоит хутор Врадиевка. Мы зашли туда, чтобы запастись продовольствием в дорогу. Со снабжением у нас давно уже хреново, сами понимаете…

– Я сразу какой-то подвох почувствовал! – с некоторой толикой гордости сказал Кудрявцев.

– Боря, да ты всегда всех подозреваешь! На это никто уже и внимания не обращает! – хмыкнул капитан, протягивая старлею ремень с кобурой, видимо, его штатное оружие. Тот вцепился в пистолет, словно ему вернули потерянного сына.

– Белые мазанки, плетеные тыны с глечиками да макитрами, аккуратные, будто игрушечные хлева, как по линейке посаженные садики-огородики. И ни одного военного, сплошь дебелые тетки в вышиванках да мужики в соломенных брылях! – перечислил Ерке и вздохнул. – Словно и нет никакой войны…

– Нас за стол пригласили, накормили от пуза, а когда мы разомлели, предложили отдохнуть в конюшне. Мы легли и мгновенно заснули… – продолжил рассказ капитан.

– А проснулись от того, что десяток этих тварей нас во дворе сапогами месит! – горько закончил Кудрявцев.

– Н-да, товарищи… – даже как-то растерялся Валуев, и в этот момент его взгляд упал на привязанного к дереву тезку. – Вот кто нам сейчас все скажет!

– А що казаты? – захныкал Петро. – Та нэ знаю я ничого…

Петр незаметным движением извлек нож, легонько кольнул полицая в щеку, чтобы тот почувствовал боль и вкус крови во рту и коротко приказал:

– Рассказывай!

С ужасом поглядывая на блестящее лезвие в руках у Валуева, парубок начал «сливать инфу».

Оказалось, что хутор Врадиевка – ловушка для окруженцев. Красноармейцы, отступающие или отбившиеся от своих, сами выходят к хутору, а их там встречают, как дорогих гостей – и накормят, и спать уложат. А перед сном еще и напоят – маковой настойкой, чтоб дрыхли покрепче. Ночью, в самый сон, появляются полицаи и вяжут красноармейцев. А дальше – это уж кому как повезет: раненых добивают и сбрасывают в овраг, а у живых доля бывает разная – рядовых разбирают хозяева дальних хуторов, превращая в рабов-батраков, а красных командиров доставляют в немецкую комендатуру в деревню Лозовая.

– Понятно… – прогудел Валуев.

Вызнав количество боеспособных мужчин и помогавших им женщин, сержант буднично, как будто давил помоечную крысу, ударил полицая ножом под угол челюсти. Я в этот момент остро пожалел, что не сделал так же два месяца назад, а отпустил этого мелкого прыщавого уродца из-за его малолетства. Оказывается, для желающих стать отпетым душегубом возраст не помеха.

Туземцы очень злы на Советскую власть, навязавшую им новый строй. Тут каждый второй – куркуль, а остальные жаждут обрести этот сомнительный статус. Селюки – что с них взять? Такие будут ласково тебе улыбаться днем, а ночью придут резать. И они вовсе не из страха подчиняются немцам, просто желания фашистов и селян совпадают на все сто.

Какой-нибудь Ганс Бергман мечтает завести на тучных землях Украины имение-фольварк, чтобы попивать пивко на террасе и наблюдать, как на тебя горбатятся десятки, а то и сотни рабов-унтерменшей. У селюков те же хотелки, только на роли холопов они «назначают» клятых москалей, не вникая в суть расовой теории. Объясни ты им, что немцы ставят «хохлов» на одну доску с «кацапами» и «жидами», – оскорбятся. Но угодливости перед «германом» не утратят, подлость у них в крови.

– Повезло вам, товарищи, что вы нас встретили! – сказал Петя, обернувшись к бывшим пленникам, которые, судя по их малость ошарашенному виду, оказались шокированы увиденной будничной расправой (или услышанным от казненного). – И нам тоже повезло, что вас встретили!

– Э-э-э… Да! – только и сумел выдавить из себя Кудрявцев.

– Проводите нас к подполковнику Глейману? – предельно вежливым тоном спросил Петя и как-то по-особенному, умилительно, улыбнулся.

Глава 5

– Конечно, мы вас проводим! – покладисто согласился Ерке. Не за тем же ли самым их послали – за связью с командованием фронта. А тут связь сама пришла… – Вот только… Мы ведь не одни шли, с нами три красноармейца и сержант. Нас, командиров, в комендатуру повезли, а их избили и где-то заперли. Нехорошо их этим сволочам оставлять!

– Боря, ты чего? У товарищей ответственное задание, а ты предлагаешь… – начал говорить капитан, но Кудрявцев прервал его срывающимся голосом:

– Что?!! Что я такого предлагаю?!! Там наши бойцы остались!!!

– Проводим разведчиков к подполковнику и вернемся! – быстро сказал Ерке.

– Пока туда, пока обратно – минимум сутки! Да бойцов за это время или убьют, или увезут куда-нибудь на дальний хутор!!! – продолжал упорствовать совестливый старлей.

Мы с Валуевым и Альбиковым переглянулись. Задание у нас, конечно, действительно ответственное, но русские своих не бросают… Однако Петя едва заметно мотнул головой. Да, наверное, он прав – на кон поставлены тысячи жизней, сотни единиц бронетехники, что при таких ставках всего четыре человеческих души?

– Погоди, Борис! Не горячись! – примирительно сказал Ерке. – Полдень давно миновал, до нашей базы идти несколько часов. Охрана там очень серьезная и… как бы точнее выразиться… строгая! Не стоит подходить к внешним постам в темноте! Мы даже опознаться не успеем, как нас пулеметами нашинкуют. Да и нам бы несколько часов отдыха не помешало. У меня, похоже, несколько ребер сломано. Давайте здесь бивак разобьем, а в путь отправимся на рассвете?

Валуев переглянулся с Альбиковым, и тот едва заметно кивнул.

– Хорошо! – ответил Петя. – Заночуем в лесу, только не здесь – спрячем трупы и переместимся на пару километров севернее.

– Так там же рядом будет Врадиевка! – напомнил капитан и содрогнулся.

– Ничего страшного, под свечкой обычно темнее всего! – сказал Хуршед.

Пройдя по лесу около часа, мы нашли подходящее место для ночевки – небольшую возвышенность, густо поросшую соснами. Деревья так тесно сплотились вокруг крошечной полянки, что походили на мощные щелястые стены. И от пули, и от недоброго взгляда мы были защищены.

Командиры как дети обрадовались привалу – долгая дорога изрядно вымотала их, да и полицаи добротно отметелили. Ребра оказались сломаны не только у лейтенанта Ерке, но и у старлея Кудрявцева. У капитана обнаружилось серьезное повреждение лучезапястного сустава. Пришлось оказывать всем посильную медицинскую помощь, фиксировать переломы.

Вырыв яму, запалили в ней костер. Огонь извне увидеть было нельзя, а дым рассеивался в ветках. Вскипятили котелок воды из ручья, сварганили густой супчик из пшена и пары банок тушенки. Для нашей группы это оказался одновременно обед и ужин.

А под горяченькое Хуршед предложил продегустировать с боем отбитый у фрицев самогон. Понятно, что отказываться никто не стал.

Трофейный самогон ожидаемо (для меня, привыкшего к совсем другим вкусам спиртного) оказался мерзким свекольным пойлом, формата «Три буряка». Пить его, на мой взгляд, можно только зажав нос перед употреблением и рот после употребления (чтобы он сразу обратно не выскочил!).

От второй порции сего «нектара» я сразу отказался. Я и первую-то не допил – незаметно, чтобы коллеги по застолью не обиделись, выплеснул большую часть вонючей жидкости на землю. Но товарищи командиры, снимая накопленный стресс (уверен, что они и слова-то такого не знали!), употребили в общей сложности грамм по двести на ры… пардон, в одну хар… в смысле – на каждого. Отчего вполне закономерно почти мгновенно окосели и вырубились в течение пары минут.

Как тут же и выяснилось, эту дегустацию Хуршед затеял не просто так… Узбека просто колотило от переполнявших эмоций, он еле усидел на месте, дожидаясь, когда наши «гости» окончательно заснут.

В тот момент я воспринял поведение товарища как проявление позитивных положительных эмоций от мысли о скором удачном завершении нашей миссии. Меня и самого малость подбрасывало от нетерпения – хотелось поскорей увидеть прадеда, убежденного в том, что является моим отцом. Признаться, мне даже стыдно было от того, что я, вот так вот, не спросившись, занял место его сына – моего деда. С другой стороны, а что я такого стыдного совершил? Да наоборот!

Я деда в герои вывел! Нет, не так… Трусом и слабаком дед никогда не был. Просто не повезло ему, попал в темную полосу, и все один к одному пошло – бомбежка, контузия, голод на оккупированной территории, дистрофия, сердечная недостаточность, инвалидность[36]. И в итоге дед, невзирая на изначально отличную физическую форму, умение метко стрелять и знание языка противника всю войну просидел в тылу. Сначала в немецком, в партизанском отряде, потом в своем.

А я теперь – действующая боевая единица. Причем весьма опасная для врагов. Личный счет к сотне подходит. Реально – герой!

Удивительно… Я ведь и вправду так считаю, хотя в хвастовстве да похвальбе никогда замечен не был. Дело, наверное, в том, что я не до конца воспринимаю текущую жизнь как свою. Я чувствую себя этаким ВРИО деда и смотрю на все как бы вчуже, со стороны, – стараюсь сберечь его тело, в которое вселился, но никогда не отказываюсь от хорошей драки.

Такое ощущение, что я не Игорь Глейман, а некий юзер, выступающий под таким ником… Так и шизофрению подхватить недолго!

Слава богу, такие вредоносные мыслишки накатывают нечасто, лишь в редкие минуты покоя. И тут главное – вовремя отвлечься, переключиться на другое… Чем тут же и занялся Хуршед, тихо сказавший:

– Может, пока товарищи командиры отдыхают, займемся общественно полезной деятельностью? Восстановим попранную справедливость и социалистическую законность?

– А если по-русски? – сощурился Валуев.

– Да вот, думаю, а не наведаться ли нам на хуторок? Навести там порядок? У нас весь вечер впереди, еще даже темнеть не начало. До места всего пятнадцать минут хода…

– Хм… Идея здравая! – тут же поддержал я Хуршеда. – Хосеба на хозяйстве оставим, он радист, да и внешность у него слишком колоритная для данной местности, и за командирами кому-то нужно приглядеть, а сами, втроем…

– Эй, пионер, притормози! Я еще ничего не решил! – огорошил нас Валуев. – У меня самого руки чешутся тех тварей покарать, но… Мы на задании, вы не забыли? А если на том хуторе что-то с Игорем случится?

– Да что там может случиться! Там же селюки, привыкшие безнаказанно убивать беззащитных! – горячо начал я, постепенно заводясь и повышая голос. – А тут три диверсанта…

– Тихо ты, диверсант малолетний! – шикнул на меня Петя, оглянувшись на спящих командиров.

– Блин, а сам-то!

Действительно, что Пете Валуеву, что Хуршеду Альбикову вряд ли было больше 25 лет. В сравнении с моим РЕАЛЬНЫМ возрастом – пацаны! Потому сержант сейчас и колебался – мальчишке внутри его хотелось провести «акцию восстановления справедливости», а начавший формироваться «взрослый» предупреждал о риске и возможных последствиях. Мне оставалось только наблюдать за этой внутренней борьбой и ждать вердикта.

– Да даже если с нами со всеми там что-то случится, задание будет стопроцентно выполнено – лейтенант Ерке отведет Алькорту с рацией в расположение подполковника Глеймана, и всё, вертите дырочки под ордена! – Я решил помочь «валуевскому мальчишке» дополнительным аргументом.

– Как у тебя все просто, пионер! – качнул головой Валуев и снова впал в раздумья.

– Товарищи, я всё прекрасно понимаю и никоим образом не настаиваю, но… товарищ Альбиков во многом прав! – Внезапно Вадим Ерке открыл глаза и со стоном сел. – Задание превыше всего, но там ведь наши люди… Вот ведь знаю, что глупо, что непрофессионально… однако всей душой рвусь туда! – Лейтенант подкинул дровишек в топку «невидимой борьбы».

– Ладно, уговорили, пойдем навестим! – решился наконец Валуев. – Но чтобы тихо и аккуратно! Будет хоть малейший риск – сворачиваем операцию и немедленно уходим! И пусть с этими уродами потом, после освобождения прокуратура разбирается!

– Договорились! – кивнул я.

Дождавшись аналогичного кивка от Альбикова и Ерке, сержант Валуев начал распоряжаться:

– Хосеб, остаешься на хозяйстве! Если мы не вернемся до рассвета, до пяти ноль-ноль, то сворачиваешь лагерь и идешь с товарищами командирами к Глейману. Там налаживаешь связь со штабом фронта.

– Comprendido, comandante![37] – серьезно ответил Алькорта, весь разговор тихонько просидевший рядом, периодически переводя с Альбикова на Валуева умоляющий взгляд.

В этот момент он был похож на Кота в сапогах из мультика «Шрек». Хосеб понимал, что его не возьмут «на дело» ни при каких условиях, но все равно страстно мечтал отправиться на ночь глядя к черту на кулички резать глотки каким-то незнакомым людям.

– Лейтенант! Ты на сам хутор не пойдешь ни в коем случае! Вместе с Хуршедом выберите позицию и будете нас прикрывать! Он со снайперкой, а ты как наводчик. Хуршед, когда начнется заваруха, отработаешь по видимым целям, – продолжил инструктаж Валуев. – Ночь ожидается ясная, лунная… Думаю, что на тебя врагов хватит.

– Есть! – Ерке, только что лучившийся счастьем, словно получил повышение по службе, несколько потух. Неужели ему так сильно хочется ЛИЧНО, собственными руками убить кого-нибудь из тех гадов?

– Будет сделано, Петя! – Хуршед тоже слегка пригорюнился – неужели отстрел упырей из винтовки с условно безопасного расстояния – уже не тот кайф?

– Пионер, а мы с тобой будем наживкой! – ухмыльнулся Петя. – Прикинемся лопухами! Снимай комбез, пойдем в одних гимнастерках! Пояс тоже оставь, распоясанные мы более жалкими выглядеть будем! Из оружия берем только «Наганы» и ножи. Запасных патронов – на две перезарядки. Больше возьмем – карманы оттопырятся, заметно будет.

Так мы и вышли вчетвером. Предстоящая операция не напрягала меня нисколько. Словно мы шли опарышей в солдатском сортире давить. Ну, а какого еще отношения заслуживают такие моральные уроды?

Довольно быстро мы вышли на едва заметную тропинку, ведущую как раз в нужном нам направлении, и зашагали уже гораздо веселей. То, что вероятный противник – полубандитское формирование, не мешало нам идти со всеми возможными предосторожностями – оружие мы держали в руках, а замыкающий цепочку Альбиков постоянно «пас» тыл.

Тропинка привела нас прямо к хутору. При свете клонящегося к закату солнца было видно – Врадиевка процветала.

Хутор стоял посреди обширного луга, на небольшой возвышенности. Белый хозяйский дом был выстроен буквой «Г» и смыкался с длинной конюшней, образуя литеру «П». Высокий забор с воротами замыкал ее в четырехугольник. К северу от «центральной усадьбы» располагались коровники, свинарники, курятники, амбары и так далее. Целый колхоз.

Коровы паслись на огороженном участке, да и вообще вся земля вокруг хутора распахана и засеяна. Поля уже были убраны, только тыквы спело желтели на грядках да куры расхаживали по стерне, выклевывая зернышки. Мычание, кудахтанье, визг и блеянье расходились вокруг. А вот лая собачьего слышно не было – это хорошо. Видать, от собачек отказались, чтобы окруженцев не отпугивать.

Ерке подробно, насколько мог, рассказал про внутреннее устройство объекта нападения. Хуршед, быстро осмотревшись, отправился на другую сторону поляны, сообщив, что там залезет на дерево и весь хутор будет у него как на ладони.

– Пошли, – скомандовал Валуев, когда Альбиков достиг нужной точки.

И мы неторопливо, как бы испуганно оглядываясь на каждом шагу, направились к воротам. Одна из створок была гостеприимно открыта, и нам навстречу вышел кряжистый мужик в вышиванке, шароварах, с длинными висячими усами и большим бесформенным носом. Маленькие хитренькие глазки весело синели из-под лохматых бровей. На голове «образцового пейзанина» красовался соломенный брыль. В целом данный персонаж напоминал классическую карикатуру на украинца, а не живого человека.

– День добрый, товарищи красноармейцы! До наших выбираетесь? – спросил он по-русски с каким-то неприятным акцентом.

– Ага, дядьку, – с готовностью согласился я. – Не приютите ли на ночь? А? Нам бы хоть до утра поспать…

Валуев уныло закивал – да, дескать, устали – сил нет.

– Конечно, конечно! – засуетился дядька. – Проходите! Как своим-то не помочь? Поможем! Меня Панасом звать, я тут верчусь, кручусь… Красной Армии завсегда помогал, и теперь тех, кто из окружения выходит, прячу от немцев… А как же? Надо, надо…

Панас провел нас в дом, где было душно и воняло нафталином. Видать, тряпья в сундуках было довольно.

«Хата» не поражала роскошью, да и обычного порядку заметно не было. Зато хламу вдоволь – пара громоздких черных комодов, похожих на гробы для бегемотов, и даже гардероб с мутным зеркалом, дорожки, плетенные из лоскутков, венские стулья…

Вроде бы обстановка должна изображать достаток, а выходило что-то иное – было очень похоже на декорацию к приключенческому фильму – жилым «духом» не пахло. Не уверен, что здесь вообще жили подолгу. Вполне возможно, работали «посменно» – то Панас прикидывался щирым хохлом, то еще кто-то. По очереди.

На кухне стоял большой деревянный стол, выскобленный дожелта. Тут же, около печки, суетилась дородная тетка с жирным, обрюзгшим лицом. А уж когда она заулыбалась, смежая глазки в щелки, меня чуть не стошнило.

– Дра-атуйте! – пропела она. – Ой, та вы ж сидайте!

Толстуха мигом вытащила здоровенный чугунок и наложила в миски аппетитного варева из картошки, овощей и даже со следами мяса. Отрезала пару ломтей серого хлеба, да и уплыла по делам.

– Ну, раз такое дело… – Панас хлопнул в ладоши и крепко их потер.

Достав заветный кувшинчик, он щедро плеснул по чаркам, не забыв и себя.

– Ну, будем здоровы, – поднял он свой «бокал», – и чтоб войне конец!

Разумеется, пить при нас он не стал – подхватив свой сосуд, вышел из кухни, громко окликая какого-то Мыколу.

Мы переглянулись и быстренько опорожнили наши чарки, выплеснув их содержимое в помойное ведро. А вот угощение умяли.

Когда Панас вернулся, я уловил его внимательный взгляд – и ответил сонным морганием.

– Дякую, дядьку, – промычал я. – Ох, спаты хочу – не могу…

– Развезло с непривычки, – с трудом выговорил Валуев. – Вроде ж и градус небольшой, а поди ж ты… Отвыкли! Хе-хе…

С отвисшей челюстью и текущей изо рта слюной, с бессмысленными глазами сержант походил на алкаша. Чудилось, еще чуть-чуть и он рухнет лицом в стол. Вот ведь – умеет «бутафорить» боец особого назначения!

– Так а чего ж? – засуетился Панас. – Ложитесь, отдохните! Не люди мы, что ли? Перин не обещаю, хо-хо, но выспитесь как полагается. Пойдемте!

С великим трудом оторвавшись от лавки, мы, преувеличенно играя опоенных и поддерживая друг друга, вышли из дома и под руководством «хозяина хутора» зашли в пустую конюшню. Здесь было относительно чисто, хотя и попахивало лошадиным навозом. Вдоль стены, на длинной куче сена, валялись целые стопки серых солдатских одеял (не удивлюсь, что западенцы натащили их из брошенных казарм). Тут мы и упали, изобразив окончательно утративших связь с реальностью. Валуев немедленно огласил помещение негромким «Х-р-р… П-ф-ф!», а я, сонно моргая, свернулся калачиком. Сквозь ресницы я видел Панаса – улыбка злобного торжества исказила его рожу, задирая усы. Он на цыпочках покинул конюшню, и створка двери медленно закрылась. Лязгнул наружный засов.

– Отдыхаем пока, – шепотом сказал Валуев. – Эти гады сразу не заявятся, выждут, пока мы не заснем покрепче. Так что часа три у нас есть. Но оружие держи наготове!

– Понял, – обронил я.

Поерзав, я устроился поудобней и усмехнулся. «Наган» с «БраМитом» под рукой, а нож у меня в сапоге, достаточно согнуть ногу в колене, и рукоять – вот она. Будет чем отблагодарить «хозяев» за гостеприимство!

Валуев лениво зевал, почти выворачивая челюсть, и напоминал того самого богатыря, что тридцать лет и три года на печи провалялся. А я просто пялился в щелястый потолок. Во дворе начинает темнеть, в конюшне тихо, живот полон. Чем не курорт? Лежим, отдыхаем… Сил набираемся…

Я, кажется, задремал. Сколько проспал, не скажу, но сон мой был чуток – едва послышались шаги и голоса за дверью, как вся дрема слетела с меня. Схватив «Наган», спрятал руку под одеялом.

– Внимание! – шепнул Петр.

Дверь тихонько, без малейшего скрипа, приоткрылась и, мягко ступая, в сарай вошел Панас. Он был уже в черной форме полицая, только без кепки. В одной руке он держал фонарь, в другой пистолет «ТТ». За ним порог переступили еще четверо – двое с винтовками, двое с веревками. Сразу было понятно, что понятия о бое в ограниченном пространстве они не имели – «мосинки» со штыками будут только мешать. А нам – бонус.

Панас осторожно повесил на крюк фонарь, и, тыкая в нас пальцем, распределил, кому кого вязать.

Ко мне приблизился низкорослый, но широкоплечий, почти квадратный мужик, от которого остро несло перегаром и чесноком. Он перекинул винтовку за спину, чтобы освободить руки, и я тут же воспользовался моментом – не вынимая оружия из-под одеяла, выстрелил ему в грудь. Полицай лишь выдохнул и страшно заклекотал, пуча глаза. Еще мгновение – и он начал заваливаться вбок. Я вскочил на ноги и столкнулся с Панасом, уже поднимавшим пистолет. Я опередил его на полсекунды – труп отбросило на сутулого парня с печатью дегенеративного вырождения на лице. Тот даже не понял, что происходит, – поймав обмякшее тело в объятья, удивленно спросил:

– Що з тобою сталося, дядько?

Пуля в лоб оборвала его умствования.

Рядом два раза приглушенно «чпокнуло», Валуев отработал свои цели, но немного промахнулся – завалил только одного, а другой, маячивший у самой двери, мигом сориентировался и юркнул наружу. Я метнулся к двери, уже понимая, что не успеваю – полицаю, чтобы поднять тревогу, достаточно отбежать на пять шагов и заорать.

Но Хуршед снова подтвердил свое мастерство – вражина сумел сделать всего три шага и открыть рот – в то же мгновение его голова лопнула от экспансивной полуоболочечной пули, выпущенной из снайперской винтовки. Валуев успел поймать меня за подол гимнастерки и втянуть обратно в конюшню.

– Не торопись, пионер! – прошептал мне в ухо сержант. – Хуршед, конечно, стрелок знатный, вон как в темноте сумел распознать, что происходит, но прежде чем выходить, надо опознаться. А то следующая пуля будет твоей!

Валуев осторожно выглянул за дверь и сделал знак рукой. Подождав около десяти секунд, крадучись вышел во двор.

– Все спокойно! Никто и не пикнул. Перезаряжаемся! – приказал он.

Мы быстро поменяли в своих револьверах стреляные гильзы на свежие патроны. Теперь у нас снова по полному барабану.

– Сначала зачищаем дом!

Быстро перейдя двор, мы встали у стенки.

– Паси вход, я гляну, что там! – прошептал Петр.

Я повернулся к крылечку, а Валуев быстро заглянул в окно.

– Трое! – почти одними губами он сообщил мне результаты наблюдения. – Меняемся!

Теперь он должен был контролировать входную дверь, а мне следовало заглянуть в окно. Это делалось для перекрестной проверки наблюдения – четыре глаза всегда увидят больше, чем два.

Я аккуратно, по миллиметру, придвинул лицо к окну и заглянул в горницу. Три расхристанных, заросших типа сидели в торце огромного стола и резались в карты. По столу были хаотично разбросаны пустые стаканы и миски с деревенскими разносолами – кольцами колбасы, горками квашеной капусты, мочеными яблоками и солеными огурцами. Посредине стояла здоровенная бутыль с мутным самогоном, заткнутая кукурузной кочерыжкой. Данный натюрморт освещала керосиновая лампа-пятилинейка. Что интересно – нам с Валуевым такое угощение не предлагали. Экономили на будущих покойниках, суки…

– А мы тебя тузом! – еле ворочая языком, выговорил игрок, сидевший на «хозяйском» месте. Он единственный из всех присутствующих щеголял черным форменным мундиром полицая с белой повязкой на рукаве.

– Беру, – кивнул собутыльник справа. Он сидел в одних шароварах, блестя голым торсом, гладким и белым, как у откормленного поросенка.

– А вот тебе еще! – хихикнул его сосед, худой тщедушный мужичок в покрытой рыжими пятнами нательной рубахе, добавляя замусоленную карту.

– От, сволота… – добродушно проворчал «хряк», сметая карты со стола.

– Ну шо, еще по одной? – спросил худой, кивнув на бутыль.

– Погодь, Мыкола, дождемся наших! – с трудом выговорил владелец черного мундира.

– Дык щось воны довго вовтузяться! – недовольно проворчал худой, почесывая небритую щеку. – Всього-то два москаля…

Что ему ответил старший товарищ, я уже не слушал – отодвинувшись от окна, я показал сержанту три пальца. Валуев мотнул головой в направлении входа.

– Я захожу первым, ты страхуешь! – распорядился Петр на крыльце. – Пошли!

Мы вошли в сени и приблизились к двери в горницу. При этом под ногами громадного сержанта не скрипнула ни одна половица. Рванув на себя дверь, Петр, как огромный зверь, бесшумно прыгнул вперед и, сделав три выстрела, сместился в сторону, открывая мне директрису. Однако для меня целей не осталось: все игроки-собутыльники оседали на пол с дырками в головах.

Но едва я шагнул за порог, как сбоку возле печки что-то мелькнуло. Абсолютно машинально, как учили на тренировках, я упал на одно колено и выстрелил в густую тень, отбрасываемую углом дымохода.

Неожиданно раздался басистый визг, и из темноты буквально вывалилась давешняя тетка – растрепанная, с выпученными глазами, она крестила воздух перед собой мясницким топором. На ее могучей дебелой груди стремительно разрасталось кровавое пятно. Увидев эту пародию на валькирию, я на одно мгновение замешкался, и тварь чуть не проломила мне голову своей «секирой». Спас меня Валуев, грубо оттолкнув в сторону – лезвие топора пронеслось всего в сантиметре от моего лба.

Убрав меня с линии огня, Петя четко залепил бабище две пули в грудь, но она при этом только всхлипнула, занося топор для нового удара. Эх, не хватает пулям «Нагана» останавливающей способности! Сюда бы сейчас «Кольт 1911» с его сорок пятым калибром! Сержант добил оставшиеся в барабане патроны, снова целясь в корпус, но, казалось, эту бегемотиху не завалить – тут бы сейчас что-нибудь сорок пятого калибра! Широкое лезвие застыло в верхней точке замаха, грозя вот-вот обрушиться на мою дурную башку.

Из крайне неудобного и неустойчивого положения, практически в падении, я выстрелил в «хозяйку притона». Метил в ухо, попал в шею – кровь так и брызнула из развороченной артерии. Жизненных сил в этой гадине было налито выше бровей – еще секунды три она простояла с занесенным топором. И только очередное попадание (я стрелял уже лежа на полу), на этот раз снизу вверх в жирный тройной подбородок, возымело результат – толстые пальцы ослабли, и «секира» упала, выбив из половиц фонтан щепок. А вслед за своим «оружием» рухнула и сама бабища. Мне показалось, что дом вздрогнул, как от землетрясения.

– Твою мать, пионер! – негромко сказал Валуев. – В жинтльмена решил поиграть?

– В кого?! – поразился я. Вот уж чего не ожидал от сержанта – так употребления этого слова.

– А, неважно! – отмахнулся Петр. – Уважительное отношение к женщине будешь проявлять в других ситуациях! На тебя сейчас не женщина напала, а вражина, лишь по недоразумению относящаяся к женскому роду! Понял, пионер?

Я только головой кивнул, удивленный такой проповедью.

– Зарядиться не забудь! – уже совсем другим тоном посоветовал Валуев. – Зачистка еще не закончилась! На столе двенадцать пустых стаканов!

Откинув заслонку барабана, я вытащил пустые гильзы и торопливо натолкал на их место патроны. Трое здесь, да пятеро в конюшне… ну, плюс бабища… Значит, где-то болтаются еще трое!

– Выходим? – кивнул я на дверь.

– Погоди! – сказал Валуев, перезаряжая свой револьвер. – Еще одно место надо проверить.

Закончив готовить оружие, Петр кивнул на отгороженный занавеской дальний угол избы. Мы на цыпочках приблизились к нему, хотя особого толка от соблюдения тишины уже не было – учитывая громкие вопли «хозяйки притона», любой человек, даже спящий крепким сном под влиянием алкоголя, уже давно бы проснулся.

Но за занавеской, вместо закутка с хозяйской кроватью, которая должна была там стоять в соответствии с типовой планировкой крестьянской избы, вдруг обнаружилась крепкая дверь. Вероятно, ведущая в ту часть дома, которая образовывала «перекладину» на букве «П». Там мы увидели короткий коридор с двумя пустыми, завешенными плотными занавесками проемами, ведущими в небольшие полутемные комнатушки.

В первой, ярко освещенной висящей под потолком большой керосиновой лампой, на роскошной двуспальной панцирной кровати дрых усатый мужик. К моему удивлению, усачок являлся счастливым обладателем относительно чистой нательной рубахи из тонкого батиста. Это что еще за тип? Но особенно разбираться было некогда – в целях экономии патронов, которых осталось всего десяток, я воткнул нож ему в шею. Тело выгнулось дугой, сбрасывая одеяло, и сразу обмякло, только булькнуло в полумраке пару раз. Но на всякий случай я подождал несколько секунд, мельком заметив, что кроме явно выбивающейся из здешнего «модного тренда» рубахи на усатом оказались надеты короткие шелковые панталоны. Хорошо еще, что без кружевных оборочек.

Едва я вышел из комнатушки, Валуев, страховавший из коридора, вдруг легонько отодвинул меня и, сделав внутрь пару шагов, резко, одним движением, перевернул кровать. Под ней на полу, скорчившись в позе эмбриона, лежала обнаженная девушка с копной спутанных волос. Но присмотревшись, я понял, что это… юноша! А когда тот поднял на меня испуганное лицо, даже узнал его – это был второй уцелевший хлопчик из Татариновки, дружбан прибитого днем зассанца Петро. Имени его я не помнил, но мне ему эпитафию и не сочинять – Валуев, брезгливо скривившись, со всей дури пробил парню ногой в голову. Отчетливо хрустнула лобная кость, и «жертва кровавой гэбни» задергалась в конвульсиях.

– Не толерантный ты, Петя, гомофоб! – пробурчал я с усмешкой.

– Чего? – громким шепотом спросил Валуев. – Как ты меня обозвал, пионер?

– Я тебе потом объясню! – быстро сказал я, прислушиваясь к звукам, доносящимся из соседней комнатушки.

Мы рванули туда и чуть не угодили под очередь автомата. Я, прежде чем укрыться за краем проема, успел увидеть в тусклом свете стоящей на полу керосиновой лампы две узкие койки вдоль стен, торчащую из окошка жирную задницу и бородатого мужика в нелепом гражданском пиджаке бежевого цвета, который, забившись в дальний угол, держал в руках «Шмайссер».

– Суки! – заорал бородатый, поливая проем длинными очередями. – Не возьмете!

– Эх, жаль, гранат нет! – криво ухмыльнувшись, сказал Валуев, прижимаясь к стенке по другую сторону проема от меня.

Впрочем, гранаты нам и не понадобились – спокойно дождавшись исчерпания патронов в магазине автомата, которые наш оппонент в горячке не считал, Петя шагнул в комнатушку и всадил автоматчику две пули в грудь. А когда тот начал сползать на пол, добавил контрольную в голову.

Потом мы несколько секунд наслаждались зрелищем елозящих в проеме узкого окна ягодиц. Их обладатель явно застрял при попытке к бегству и теперь извивался, как червяк, пытаясь протолкнуть наружу свою жирную тушку. Чтобы добавить ему прыти, я пальнул, целясь точно в центр огромной задницы, и, закономерно (да тут дистанция всего-то метра три!), попал. И, если судить по жуткому воплю снаружи дома, где находилась голова, явно отстрелил беглецу то ценное, что обычно болтается у мужиков между ног.

Тушка задергалась, продолжая издавать страшный визг, и вывалилась назад в комнату. Не особо присматриваясь к личности пострадавшего, я сделал пару шагов вперед и ножом полоснул его по шее. Зажимая страшную рану грязной ладонью, полицай рухнул на пол, сшибая лампу. Керосинка разбилась, проливая лужицу керосина. Тот мигом вспыхнул, и света прибавилось. Только сейчас я обратил внимание, что в помещении можно было смело вешать пару топоров – настолько здесь густо воняло перегаром, кислым потом, нестираными портянками и махорочным дымом.

Подобрав автомат, я повесил его на плечо и огляделся в поисках патронов. Тех почему-то в зоне видимости не оказалось. И только приглядевшись, я увидел торчащие из сапог бородатого торцы магазинов. Всего два? Ну и хрен с ними – на безрыбье, как говорится, сам раком встанешь!

– Зачистили, короче… – хмыкнул я. – Тут у них совершенно определенно гостиничные номера для любовных утех устроены, а мы им всю малину обосрали!

– Уходим, пионер! – скомандовал Валуев. – Сработали хоть и грязно, но качественно! Надо быстро убираться из избы, пока подельники этих мужеложцев не нагрянули. Урод, которому ты яйца отстрелил, такой шум поднял, что мертвые поднимутся.

– Ага, орал громче, чем стреляет автомат! – ехидно поддакнул я.

– Не умничай, пионер! – смутился Петя. – Пошли во двор, нам, если по пустым стаканам считать, еще одна цель осталась! Не считая обслуги, которую до хозяйского стола не допустили! Короче, не расслабляйся, еще ничего не закончилось! – на ходу набивая патронами барабан, буркнул Петр.

– Погоди, сержант, тут вопросец завис! – притормозил я Валуева, снова заглядывая в притон гомосеков.

Мне было интересно: что это за тип, которому не только отдельный «номер» для сексуальных игрищ предоставили, но и полового партнера. Да и шелковое нижнее белье прямо намекало на высокий статус гостя. А то, что это именно почетный гость этого вертепа, я уже не сомневался – был бы он из этой банды, сидел бы за столом в торце стола.

Заскочив в «любовное гнездышко», я быстро огляделся. Бинго! На стене висит одежда. Причем не абы как, а на вешалке типа «плечики» – то есть предельно аккуратно, по-городскому.

Какой-нибудь сельский житель, даже будь он ярым приверженцем порядка, сложил бы одежду на табуретке. А тут – почти как в гардеробе, с поправкой на местный колорит. А под вешалкой стоят щегольские хромовые сапоги с длинными «кавалерийскими» голенищами. Одежда – очень приличного вида френч цвета хаки в английском стиле с большими накладными карманами и черные бриджи из тонкого сукна с шелковыми лампасами тоже черного цвета. Изрядным щеголем был покойный пидор!

Ага, а под френчем кожаный пояс с кобурой… Кобура пустая, только запасной магазин в кармашке… Хм, магазин довольно длинный, на тринадцать девятимиллиметровых патронов… Что бы это могло быть? Надо найти, мне уже интересно стало! А вот где? Пистолет, скорее всего, лежал под подушкой, а теперь, после того, как мой бравый командир перевернул кровать… Вот он! На полу, возле трупа хозяина. Ух ты! «Браунинг Хай Пауэр»! Причем канадского производства! Редкий «зверь» в наших краях!

Сунув пистолет в карман и схватив в охапку одежду и обувь, я бегом выскочил из «номеров» в горницу, едва не споткнувшись о тушу «хозяйки притона». Прежде чем выйти наружу, Валуев несколько секунд смотрел в окно. Хотя что там можно увидеть, даже при свете луны – непонятно. Потом, решив, что непосредственной опасности нет, Петя кивнул на входную дверь.

– Выходим в том же порядке – я первый, ты с автоматом прикрываешь! – решился сержант.

Зачем-то подождав еще минуту, он неторопливо вышел во двор. Никто на него не напал. Сделав какой-то знак, явно предназначенный для Хуршеда, Петр повернулся ко мне и кивнул: выходи!

Сложив добытый «хабар» у порога, я с автоматом на изготовку последовал примеру старшего товарища. Во дворе, живописно раскинув ноги и руки, лежали пять тел, не считая самого первого, успевшего выскочить из конюшни. Причем два тела были женские! Отлично поработал наш снайпер! Но вот откуда столько народу вдруг взялось?

– Кажется, что всё! – резюмировал Валуев, в уме сложив количество трупов. – Тот хлопчик говорил, что обычно на хуторе принимает «гостей» не более двенадцати человек. И три бабы. А явно «лишние» тела принадлежат настоящим гостям. Тот мужеложец определенно какая-то шишка. Ты правильно сделал, что одежку его прихватил, – подозреваю, что в карманах и за подкладкой много интересного найти можно.

– Нашумели, товарищи! – громко сказал Ерке, выходя в круг света. – Не думаю, что может нагрянуть хоть какая-то подмога, но береженого… Давай быстренько обыщем хозпостройки и найдем наших бойцов!

Мы разошлись в стороны и принялись обшаривать все эти многочисленные амбары, овины, курятники, свинарники и прочие коровники – ни точного названия этих сарайчиков, ни их специализации я не знал. Ну, городской я житель, никогда сельским хозяйством не интересовался!

По первому впечатлению все эти строения были пусты. В смысле – какая-то скотина там была, но двуногая отсутствовала. Конечно, может, кто-то и спрятался – лично я не заглядывал в каждый угол. Но, учитывая то, что «уважаемые люди» вряд ли посреди ночи болтались где-то вне жилого дома, вероятность упустить какую-то «важную птицу» стремилась к нулю.

Через пять минут мы сошлись в центре двора. Вадим выглядел крайне разочарованным, а Петр морщил свой лоб с могучими надбровными дугами.

– Никого! – констатировал я очевидный факт. – Может быть, красноармейцев успели вывезти в другое место?

– Крайне сомнительно! – помотал головой Ерке и тут же сморщился от боли в ребрах. – Меньше суток с нашего захвата прошло! Нас, ценных пленников, красных командиров, утром повезли в комендатуру, а за батраками, наверное, только утром явятся!

Логика в словах лейтенанта была хреновой, и я уже открыл было рот, чтобы объяснить ему это, однако осуществить задуманное не успел – глянув на дом, обнаружил, что отблески огня в окнах стали ярче. Секундой позже одно из стекол треснуло, и пламя «высунуло язык», словно пробуя на вкус стену. Стена была так себе, зато крыша, покрытая пасторальной соломой, пришлась огню по вкусу – пожар стал распространяться, треск пламени начал переходить в угрожающий гул. Огненное чудище росло и требовало все новой и новой жратвы.

– Ищем погреб! – скомандовал Валуев. – Или даже так: любые подземные сооружения! Не может быть, чтобы их здесь не было! А ты, пионер, выпусти на волю скотину, живность за хозяев не в ответе!

Нет, ну все-таки добряк он, наш могучий сержант госбезопасности, – пидоров просто сапогами забивает до смерти, а каких-то ходячих (временно!) котлеток пожалел.

Я покладисто кивнул и начал творить доброе дело – спасать домашних животных: пошел по кругу, обходя все «обитаемые» сарайчики, открывая двери и эти… как их?.. загородки, которые внутри… стойла, что ли? Глупые свиньи, коровы, овцы и куры, почуяв приближение «красного петуха», с такой страстью заторопились на выход, наполнив воздух мычанием, блеянием, меканьем, хрюканьем и кудахтаньем, что едва не снесли меня с дороги. Отскакивая от ревущего и хрюкающего стада, я зацепился ногой за какую-то хреновину на земле, потерял равновесие и чуть не приземлился на кучу навоза. Спасло меня наличие торчащей из кучи лопаты, за черенок которой я и ухватился.

– В результате тренировок стал разведчик очень ловок! – пробурчал я себе под нос, медленно перебирая руками по черенку, принимая вертикальное положение.

– Пионер, вот не можешь ты без своих дурацких шуточек! – бесшумно возник рядом Валуев. – Давай быстрей, огонь перескочил с господского дома на хозпостройки!

– И товарищ сержант похвалил мой талант! – твердо встав на ноги, тихонько добавил я.

– Чего ты там буробишь, пионер? – оглянулся Петр. – Пора уходить, ничего мы не нашли – темно слишком, да и площадь хутора слишком большая – тут надо взвод на прочесывание ставить!

И Валуев решительно зашагал к воротам, расталкивая пинками зазевавшихся кур – Петь, погоди! – окликнул я сержанта, при свете пожара разглядывая тот предмет, об который я споткнулся.

Это было нечто вроде деревянной петли, торчащей из унавоженной земли.

Я попытался дернуть за нее, но куда там! Ощущения были, словно тянул за вылезший на поверхность древесный корень. А вот если использовать в качестве рычага лопату? Хрусть! – сказал черенок и сломался пополам. Так, что еще можно применить? Я осмотрелся в поисках подходящего инструмента.

– Ну-ка, пионер, отойди в сторонку, а то зашибет! – прогудел над головой Валуев.

Взявшись могучими руками за петлю, сержант очень плавно, работая одновременно ногами и спиной, потянул и… Неожиданно приличный кусок двора встал дыбом, обнажив под собой темный провал!

– Ни хера себе! Да они тут что – собственный зиндан вырыли? – не удержался я. – Люк замаскированный, чуть ли не два на два метра!

– Что еще за зиндан? – удивился Валуев, пытаясь что-нибудь разглядеть в глубине ямы. Но дно не просматривалось даже при свете полыхающей крыши сарая.

– Так на востоке подземную тюрьму называют! – пояснил я.

– Товарищи, выручайте! – донеслось снизу. – Вы же свои, советские?

– Сержант Матросов! – громко прокричал мне чуть ли не в ухо подошедший Вадим Ерке.

– Да, это я! – ответили из темноты зиндана. – Это вы, товарищ лейтенант?

– Я! Бойцы с тобой?

– Все здесь! Бока нам помяли изрядно, но все живы! Только пить очень хочется… – ответил невидимый Матросов. – И дышать тут тяжело!

– Товарищи, надо их как-то оттуда достать! – посмотрел на нас с Валуевым Ерке, словно мы с Петей собирались после столь неожиданной находки просто встать и уйти в лес.

– Сержант, вас туда веревкой опускали или по лестнице? – сообразил спросить я, еще раз оглядывая двор – ничего похожего вокруг видно не было. Да и куда веревку привязывать – до ближайшей стены метра три. И она уже горит…

– По лестнице опускались!

Блядь, так вот же она! Словно пелена упала с глаз – прямо у всех на виду, под выступом крыши, на торчащих стропилах, лежит длинная, как бы не пять метров, деревянная лестница. А крыша-то пылает!

– Скорее! – сказал Вадим, проследив направление моего взгляда, и бросился доставать лестницу.

Впрочем, толку от него оказалось немного – через секунду Ерке скривился от жуткой боли в сломанных ребрах. Но тут на подмогу пришел Валуев – одним мощным движением он вырвал лестницу из начавших уже ее лизать языков пламени.

– Разойдись, мужики! – успел крикнуть вниз я, прежде чем на голову пленникам рухнуло тяжеленное, судя по гримасе нашего здоровяка, сооружение.

Прежде чем на свежий воздух вылез первый красноармеец, прошло, по моим прикидкам, чуть ли не две минуты – босой парень в лохмотьях гимнастерки двигался очень медленно. И когда он оказался на свету, стало понятно почему – на нем, кажется, места живого не было, – бойцу досталось гораздо сильнее, чем товарищам командирам, покойные упыри с ним не церемонились.

Процесс эвакуации страдальцев занял чуть не полчаса – за это время бандитское гнездо заполыхало полностью. Да так хорошо, что просто стоять во дворе стало невмоготу от жара. Поэтому все вздохнули с облегчением, когда выбрались за ворота.

Здесь оказалась «припаркована» небольшая бричка, запряженная смирной коняшкой. Кобылой или мерином – я в таких деталях не разбирался. Что смирная – сразу видно: вокруг всё горит, незнакомые люди толпами шастают, а это чудо стоит и меланхолично что-то жует, не обращая внимание на происходящее вокруг! Из-под поднятого тента «пассажирского отсека» торчали ноги в стоптанных сапогах. Я осторожно проверил хозяина обувки – труп. Хуршед отработал… Покойный, скорее всего, возница данного транспортного средства – немолодой мужик с белой полицайской повязкой на рукаве поношенного пиджака. Оружия нет. А вот еще интересная находка – красивый кожаный саквояж, стоящий между облучком и задним сиденьем. Неужели это личный «лимузин» того «красавца» в шелковых панталонах?

– Давайте грузиться, товарищи! – скомандовал красноармейцам Ерке. – Мы так нашумели, что к утру сюда всё окрестное вороньё слетится! И это я сейчас не птиц имел в виду!

Бричка оказалась очень кстати – трое из бойцов могли ходить с трудом. Нет, руки-ноги у них были целы. Относительно целы – не сломаны. Бандиты не стали калечить будущих рабов. Но вот избили их, чтобы сразу сломать волю, очень качественно.

Тут крыша главного дома рухнула с громким треском. В черное небо ударил гигантский сноп искр. Нас, вероятно, даже из Лозовой сейчас видно. Точно здесь завтра с утра будут все местные коллаборанты. Вот бы засаду устроить и прихлопнуть разом всех! Мечты, мечты…

Вдохновившись примером «старшей сестры», начали рушиться крыши хозпостроек. Некоторые звуки напоминали пулеметную стрельбу.

Под этот аккомпанемент откуда-то вынырнул Альбиков. Сержант тащил одежду «почетного гостя», которую я оставил у входа в дом, и немедленно сунул мне в руки весь сверток.

– Всё? – спросил я. – Никто в темноте не ушел?

– Всё, – кивнул Хуршед. – Похоже, что всех приголубили – счет сходится: сколько тот малохольный паренек обещал, столько здесь и легло. Если кто и уцелел, то его счастье!

– Пошли! – сказал Валуев. – Нам бы до рассвета не мешало поспать хотя бы пару часиков, а то завтра будем как вареные. А завтра день ответственный – встреча с подполковником Глейманом!

– Поехали! – поправил я его. – Хотя бы часть пути на транспортном средстве проделаем. Кстати, в нем какой-то чемоданчик. Надо проверить.

– Диверсанты, блин, по вражеским тылам на бричке… – проворчал Петр. – Лейтенант, садись за руль! Или как это называется?

– Э-э-э… но я не умею! – растерялся Ерке.

– Я умею, товарищ лейтенант! – обрадовал сержант Матросов, залезая на облучок и разбирая вожжи. – Ноооо, милая! Пошла!

Кажется, этот парень все-таки сумел определить гендерную принадлежность нашей единственной лошадиной силы.

– Пионер, срежь ветку и заметай следы! – скомандовал Валуев. – Хоть как-то замаскируем, а потом пусть ловят конский топот!

Наконец наш небольшой отряд, неожиданно получивший пополнение, тронулся в путь. Догорающий хутор за спиной освещал нам дорогу. Всё, больше сюда не будут заманивать окруженцев! Некуда. И некому…

Часть 3

8 сентября 1941 года

День третий

Глава 1

Разумеется, подъем Валуев скомандовал очень рано, еще темно было, и я не выспался. Ну, это только американцы совмещают баталию с комфортом. Наверное, поэтому они и не выиграли ни одной войны с равным по силе противником. А мы всегда побеждаем – традиция такая! Потому как ребята мы стойкие, бодро переносящие все тяготы военной службы даже в мирное время, что уж говорить про войну.

Правда, какие-то проявления роскоши и нам не чужды – и разговор отнюдь не про портянки из золотой парчи – завтрак получился просто аристократический: Хуршед развел костерок и согрел воды в котелке, заварив настоящий кофе, кулек с которым обнаружился в том самом, наверное, бездонном, трофейном ранце из телячьей шкуры. А главным блюдом были ржаные сухарики из наших старых запасов и героически отбитое у оккупантов сало. Нашим новым товарищам, как командирам, так и красноармейцам, такой завтрак очень понравился – по отдельным их репликам я понял, что в группировке подполковника Глеймана с продуктами не очень хорошо.

Впрочем, долго рассиживаться за угощением мы не стали – едва рассвело, мы, хорошенько подкрепившись (ведь неизвестно когда будет обед, да и будет ли он вообще!), проверили оружие, снаряжение, распределили припасы, поменяли повязки и двинулись в путь. Повозки оставили на месте, забросав срезанными ветками, а лошадей выпрягли и отпустили на свободу. Идти предстояло налегке, через лес – на дорогу, после вчерашних приключений, решили не возвращаться – уже видна финишная ленточка, так зачем нарываться, лишний раз испытывать судьбу?

Вадим подтвердил догадку деда Игната – опыт не обманул старого офицера: действительно, «черный вход» на территорию, занятую группировкой Глеймана, находился в сгоревшем две недели назад хуторе Грушевка. Вернее, это был, скорее, аварийный выход, а главный вход находился километрах в пяти западнее, в дефиле между могучими болотами. А здесь, в развалинах Грушевки, пряталась почти настоящая пограничная застава – взвод бойцов, при трех ручных и двух станковых пулеметах, пушечный броневик «БА-10» и два грузовика «ГАЗ-ААА». Довольно значительные силы, способные надолго задержать даже танковую роту. А какими-то большими силами немцы по этому направлению и не полезут – Грушевка на всех картах, что наших, что немецких, обозначалась как тупик, а лесной массив за ней – заболоченным. Эдакий стандартный «медвежий угол» – и добираться тяжело, да не нужно там ничего и никому. Главный секрет состоял в том, что на запад от хутора вглубь леса уходила добротная проселочная дорога, а сам лес был полностью осушен в 1940 году в ходе мелиорационных мероприятий, проведенных силами местной моторно-тракторной станции. Дальше областного центра эта информация, видимо, не прошла, поэтому у военных по обе стороны фронта данная местность числилась практически непроходимым участком настоящего болота, от которого осталось всего два больших участка, по перешейку между которыми в этот «потайной карман» и зашли глеймановцы. Две недели назад, при захвате этой территории, немцы сунулись было в Грушевку с севера, но получили отпор – пришедшая с юга на хутор сутками ранее рота красноармейцев неполного состава (около сорока человек с одним ручным пулеметом) отбивалась от подразделения танковой дивизии Вермахта почти сутки. Немцы, потеряв один танк и около двух десятков солдат, отступили. Тем более что никаких особых задач захват этого «суперважного стратегического пункта» не решал. Вообще непонятно, зачем в Грушевку сунулись наши пехотинцы и за каким хреном туда же полезли немецкие танкисты. В итоге бестолкового «боя за избушку лесника» хутор спалили дотла, а остатки нашей роты ушли на восток. И только четыре дня назад к Грушевке с западного направления, то есть через «заболоченный» лес, подошли бойцы подполковника Глеймана. Естественно, что искать в «болоте» пятитысячную группировку, имеющую почти сотню танков и три десятка орудий всех систем и калибров, «умные» немцы не стали. Да и арьергард группировки отработал свою задачу на сто процентов – буквально пожертвовав собой, отряд прикрытия увел погоню в другом направлении, надежно скрыв новое место дислокации основных сил подполковника. И это только кажется, что обнаружить в густом лесу такую массу войск довольно просто – при строгом соблюдении мер маскировки воздушная разведка абсолютно бессильна, ведь до изобретения авиационных тепловизоров и приборов ночного видения остаётся минимум тридцать лет. В данном случае фашистам может помочь только тотальное прочесывание всех окружающих лесных массивов частым пехотным гребнем. Но ни сил, ни желания у Вермахта на это нет – поэтому они ограничились блокировкой гипотетического района базирования группировки Глеймана и, похоже, совершенно по-детски (закрыли глаза, и не видно вокруг ничего страшного) предпочли позабыть про «чужеродное тело» в своем ближнем тылу. А может быть, немецкие генералы реально решили, что окруженная и блокированная группировка, исчерпав запасы топлива и продуктов, рассосалась малыми отрядами по кустам, бросив танки и артиллерию в болоте. Как это случалось, к сожалению, уже не раз и не два.

По редколесью между двумя хуторами мы шагали больше часа, периодически, как только выходили на относительно открытый, всего лишь заросший кустарником участок, любуясь бледно-дымным столбом дыма над Врадиевкой, – бандитское гнездо догорало. Потом вышли на старую дорогу, а она привела нас к неширокой речке, через которую перекинули бревенчатый мост. Речка показалась мне как-то странно геометрически правильной – слишком прямое русло, слишком ровные, как по линейке, берега. Ерке подтвердил мое подозрение – это ирригационный канал, проложенный мелиораторами по периметру лесного массива. На середине моста торчал легкий немецкий танк – центральный пролет был сломан пополам. Надо полагать, что кто-то ушлый бревна подпилил или подорвал – уж очень красивый перелом вышел. И «двойка» тут же была расстреляна из пулемета – наши палили бронебойно-зажигательными патронами по верху башни, по моторному отсеку, где броня самая хлипкая, понаделав десятки дырок. А потом танчик долго и весело горел. Вон, уже ржавые потеки образовались – жженый металл боится дождя.

Мы перешли канал по краям моста, почти касаясь танка, и оказались на западном берегу. И тут же услыхали из-за сгоревших построек хутора спокойное:

– Стоять! Кто такие?

– Группа Осназа! – солидно прогудел Валуев. – Командованием Юго-Западного фронта нам поручено установить связь с подполковником Глейманом!

– У-у-у… – протянул невидимый дозорный. – Тут таких «связников» было… знаете, сколько?

– Таких, как мы, точно не было! – громко сказал я.

– Да ну?

– Лапти гну! Боец, немедленно проведите нас к своему командиру! От быстроты этого действия зависит ваша жизнь! И жизнь ваших товарищей!

– Ну вы и наглецы!

Двое красноармейцев все же вышли из-за деревьев. Самозарядные винтовки Токарева они держали очень грамотно – чуть что, откроют по нам огонь. И я готов был поспорить, что сейчас нас держат на прицеле не менее десятка бойцов. Среди которых один пулеметчик. Или два.

Молодцеватый молодой ефрейтор с пышным чубом, выпущенным из-под пилотки, насмешливо спросил:

– Вот прямо так и жизнь?

– Проведите меня к подполковнику Глейману, а не то он вам лично организует строгий выговор… с занесением в грудную клетку!

Тут вперед вышел Ерке и спокойно сказал:

– Это свои, Ваня!

Чубатый сразу как-то сдулся, но все-таки проворчал:

– А почему он в немецком кителе? Вон воротник виден из-под маскхалата!

– Ты не поверишь, ефрейтор, – сказал я насмешливо, – но вокруг сплошные немцы!

– Товарищ лейтенант! – воскликнул выскочивший следом за ефрейтором усатый старшина. – Вы вернулись! А мы думали… Вы ранены?

– Все в порядке, Пятаков! Были кое-какие трудности, но мы выкрутились! – ответил Ерке. – О, и сержант Владимиров здесь! Нам на фильтр или сразу в штаб?

Вышедший вслед за старшиной высокий худой красноармеец, вооруженный автоматом ППД, к которому обратился с таким странным вопросом старший по званию, внимательно осмотрел всех прибывших, призадумался на несколько секунд, но потом решительно сказал:

– Я так понимаю, товарищ лейтенант, что дело срочное? Тогда идите сразу к штабу, под мою ответственность! Товарищу комиссару я доложу!

Вадим пошел вперед, остальные двинулись следом.

Сделав всего несколько шагов, я кое-что вспомнил и, резко развернувшись, пошел к командиру передовой заставы.

– Товарищ старшина!

– Чего тебе? – буркнул Пятаков, но потом, словно увидев что-то на моем лице (скорее всего, обнаружил сходство с прадедом), как-то весь подтянулся, и хоть и не встал по стойке «смирно», весь напрягся. – Простите! Слушаю вас!

– Вчера утром мы встретили километрах в двадцати отсюда группу окруженцев. Остатки разгромленной танковой дивизии. Ведет их такой колоритный старик, тоже старшина по званию – Пасько его фамилия. Зовут дед Игнат. Он еще в Империалистическую и Гражданскую повоевать успел, а в июне пошел в армию добровольцем, хотя по возрасту уже давно, лет двадцать как, непризывной!

– Ну! – неопределенно буркнул старшина, явно не понимая, куда я клоню.

– Он вашу заставу еще два дня назад срисовал и нам направление дал! Мужик очень опытный! Так мы ему посоветовали тоже в вашем направлении выдвигаться! Здесь он помехой не будет, старый конь борозды не испортит! А с ним примерно десять красноармейцев! Все они ребята правильные – те, которые духом послабже, уже от их группы сбежали. А эти – идут за старшиной Пасько! На вашу заставу они выйдут либо сегодня к вечеру, либо завтра к утру. Вы уж, пожалуйста, проявляйте свою бдительность не в такой хамской манере, как ваш ефрейтор!

– Я понял, товарищ… – замялся старшина, не понимая, как меня титуловать.

– Курсант я!

– Я понял, товарищ курсант! – кивнул Пятаков. – Проявим уважение к старому воину!

– Вот и отлично, товарищ старшина! Мы ведь все здесь советские люди, и негоже так себя вести со своими товарищами!

Произведя такое внушение, присоединяюсь к группе, терпеливо ждущей меня на околице хутора. Альбиков, явно слышавший весь разговор, незаметно показал мне большой палец. А Петя Валуев снова посмотрел своим фирменным задумчивым взглядом.

Мы долго шагали по едва заметной дороге. Периодически я видел отдельные части хорошо продуманной и тщательно замаскированной системы обороны: траншеи и ходы сообщения, блиндажи, дзоты, орудийные капониры, окопанные танки, словно ушедшие под землю – одни башни торчали. И все это было или спрятано под деревья, или добротно прикрыто обычными рыбацкими сетями с повязанными пучками травы и веток. А хорошо они здесь обустроились!

Бойцов на позициях хватало, и я даже пожалел прадеда – это же сколько жратвы надо готовить каждый божий день, чтобы прокормить такую ораву? И было ясно, что в группе подполковника явно не жируют.

На нас не все обращали внимание – подумаешь, еще одни окруженцы добрались. Лишние рты. Где-то по пути избитые красноармейцы и командиры из группы Ерке свернули куда-то в сторону. Оставшийся с нами Вадим сказал, что мужики пошли в медсанбат.

– … А зачем мне немецкий бензин? – послышался вдруг знакомый голос. – Танки я им не заправлю всё равно. Мешаем по рецепту и разливаем в бутылки! Горючка нам пригодится…

Из-за большого танка, пятибашенного «Т-35», прикрытого сверху несколькими срезанными кустами, вышел прадед. Он выглядел очень усталым, постаревшим. Мне его даже жалко стало. И только сейчас я заметил, что внешне он сильно напоминает моего отца – то же лицо, глаза, фигура… Прямая родня…

Я даже малость заволновался, что было удивительно. Ну, не из тех я, кто дорожит родственными связями, кто знает наперечет всех ближних и дальних, включая троюродных племянников, каких-то там кумов и сватов.

Думается, равнодушие мое к родне шло от того, что ее со стороны мамы было довольно много и никто из многочисленных дядек и теток не интересовался особо моей персоной. Да и мне лень было даже открытки новогодние рассылать.

Но это было ТАМ, в будущем, а вот в настоящем моем, которое помечено 1941 годом, у меня вообще никого нет. Мать с отцом только после войны родятся, а дед… Вот он я – погляди в зеркало, и увидишь родного дедушку в юности.

В общем, выходило, что Петр Дмитриевич оказывался для меня единственным родичем. Прадедом, хотя воспринимать его в таком качестве я не мог – не получалось. Ну, мужик средних лет, вполне себе в расцвете сил – при чем тут прадед?

Знаете, как говорят – умом, дескать, понимаю, а душой никак? А у меня и ум, и душа проявляли трогательное единодушие, отказывая подполковнику в статусе прадеда – молод больно.

Сам-то Петр Дмитриевич считал меня своим сыном, да так оно и было, по сути, а то, что всякие там неведомые силы изнахратили реальность, впихнув мое сознание в дедов организм… Ну, не рассказывать же об этом прадеду?

Огорчится Петр Дмитриевич, и сильно – вот, дескать, война-злодейка, чего наделала! Сошел с ума единственный сын!

Сын… Вот от того и вибрирую.

Я-то со своим истинным отцом очень многого не договорил. Было с моей стороны некое отчуждение, а когда я в ум вошел, понимать стал, что к чему, время истекло. Помер батя. Рак.

На похоронах я был деловит и озабочен, поминки как в тумане прошли, а как домой вернулся, в ванной заперся. Ох, как слезы жгли глаза!

Я только тогда, после похорон, понял, как же мне его не хватает. И все бы у нас наладилось, и мы бы еще не раз и не два посидели бы, на рыбалку съездили, но… Всё.

Так я и стоял – мысли спутались, на губах глупая улыбка.

Махнув рукой какому-то майору, Глейман сдвинул фуражку на затылок и обеими ладонями потер лоб. Проморгался и лишь теперь увидел меня.

– Папа… – негромко позвал я.

– Игоряша! – оторопел Петр Дмитриевич. – Ты?! Как?! Откуда?!

Быстро подойдя, он неловко облапил меня, а я, неожиданно даже для самого себя, вдруг прижался изо всех сил к близкому человеку. На глаза навернулись слезы… Что это со мной? Разнюнился, словно я реально семнадцатилетний пацан, а не дядька сорока пяти лет. Или это организм помимо сознания так реагирует?

– А ты подрос, сына! – бормотал подполковник мне в ухо, поглаживая по волосам, словно маленького. – Почти меня догнал! И окреп!!! Вот плечищи какие! Так как ты здесь очутился, Игоряша?!!

– Связником к тебе послали, папа, а то никак до тебя не достучаться! – сказал я, отстраняясь и незаметно, как мне показалось, вытирая глаза.

– Как послали? Почему?!! – удивился Глейман, не убирая рук с моих плеч. Глаза прадеда тоже подозрительно блестели. – Почему тебя?

– Так я ведь, пап, военнослужащий! А послали именно меня потому, что…

– Погоди! Как так военнослужащий? – собрался с мыслями прадед. – Тебе ведь семнадцати еще нет!

– Через месяц днюха! Не забыл, пап? – Я усмехнулся. – А на службе я уже два месяца – с начала июля! Курсант разведшколы! Там такая специфика, пап, что возраст ничего не определяет. В иных ситуациях так даже и лучше, если сотрудник будет выглядеть как безусый мальчишка!

– А-а-а… Да, понимаю! – кивнул Глейман. Он, наконец, полностью оправился от неожиданности, убрал руки с моих плеч и огляделся. – Эти товарищи с тобой?

– Так точно, пап! Это мои друзья и старшие товарищи: сержанты госбезопасности Валуев и Альбиков. А вот тот, – я понизил голос до шепота, – похожий одновременно на Д’Артаньяна и Рошфора, наш радист Хосеб Алькорта.

– Испанец-интербригадовец? – тоже почему-то шепотом спросил подполковник.

– Не вздумай его испанцем назвать! – тихонько хихикнул я. – Он по национальности баск! И очень этим гордится!

– Ладно, не буду называть! – тоже хихикнул прадед и сказал уже нормальным громким голосом: – Товарищи, прошу пройти со мной в палатку! О, так и Вадим здесь? Выполнили, стало быть, задание, наладили связь?

– Хм… – скривился лейтенант Ерке. – Скорее, это они с нами связь наладили… Нас, товарищ подполковник, по пути поймали и…

– Потом расскажешь, Вадим! – решительно остановил разведчика Глейман. – В палатку! Шагом марш! Не отставайте, товарищи!

Подполковник, приобняв меня за плечи, повел всех в свой импровизированный штаб – отлично замаскированную между деревьев брезентовую палатку, «украшенную» множеством аккуратных квадратных заплат.

Внутри оказалось еще два человека, каждый с четырьмя шпалами на петлицах. Полковники, стало быть. Причем у того, который поменьше ростом, шпалы соседствовали с эмблемой в виде танчика. А у второго на черном бархате красовались скрещенные пушки.

– Мой заместитель – бригкомиссар Попель и начальник штаба полковник Васильев, – представил военных Глейман. – А это, товарищи, лейтенант Ерке нам связь организовал…

Разведчик глубоко вздохнул, привычно поморщился от боли в сломанных ребрах и решительно, как в омут, шагнул вперед.

– Товарищ подполковник, разрешите доложить! – обратился Ерке. – Задание я не выполнил. Двоих потерял, остальные были схвачены местными жителями с хутора Врадиевка. Группа сержанта госбезопасности товарища Валуева освободила нас. Ну и… мы проводили их сюда.

– Понятно, – кивнул подполковник и повернулся ко мне: – Игорь, ты с этой группой пришел? Почему ты?

– Командование не могло установить с вами связь! – отчеканил я, встав по стойке «смирно». – На запросы по радио вы не отвечали, делегаты связи пропали без вести. Две группы!

– А до нас дошли аж четыре группы… – как-то странно улыбнувшись, сказал Попель. – И все уверяли, что прибыли прямиком из штаба фронта! Вы – пятые! И каждый раз нам диктовали такие интересные приказы, что…

– Вот потому и решили послать с группой Осназа именно меня! – Я с вызовом посмотрел на комиссара. – Уж сыну-то ваш командир поверит?

– Спокойно, Игоряша, спокойно! И ты, Николай Кириллович, успокойся! – громко сказал Глейман.

– Я могу дополнительно подтвердить личности сержантов госбезопасности Валуева и Альбикова! – снова шагнул вперед Ерке. – Я лично знаком с обоими!

– Понятно, – процедил Глейман. – Товарищ Валуев?

– Я! – прогудел Петр. – Со мной радист. Нам приказано сразу же установить связь со штабом фронта, как только доберемся до вас. Все переговоры будут шифроваться.

– Вот это правильно! – кивнул подполковник. – Командир группы и радист, на месте! Остальные свободны! Лейтенант Ерке – распорядись, обустрой товарищей! Игоряша, прости! Работа прежде всего! Как решим вопросы, так и пообщаемся с тобой!

Сжав напоследок мое плечо, прадед отошел в дальний угол палатки, где стоял самодельный стол, увлекая за собой Валуева и Алькорту.

Глава 2

Мы вышли из штабной палатки, и… неожиданно меня одолела усталость. Наверное, это то самое утомление, которое наступает после достижения цели. Вот, достигали мы ее, достигали, и достигли. Выдохнули, и…

Я поискал глазами, куда бы присесть, и плюхнулся на ствол поваленной березы.

– Эй, Игорь, ты чего?! – Вадим потряс меня за рукав маскхалата. – Пойдем, я вас с сержантом обедом накормлю. Как раз время к полудню: сами знаете – война войной, а обед по расписанию! Разносолов не обещаю, с продуктами у нас херово, но голодными не останетесь! Ну же, Игорь, вставай!

– Не тормоши его, лейтенант! – попросил Альбиков. – Не видишь, что ли: парня накрыло! Он отца два месяца не видел. Сейчас отпустит и пойдем!

– А-а-а, ну тогда – да! – Ерке уважительно кивнул и отступил на шаг в сторону.

Ладно, затягивать отдых смысла нет – все равно сижу у всех на виду, покоя не будет. А ведь прав Хуршед – уже отпустило! Словно какой-то узел, вдруг стянувший сердце и не дававший вздохнуть полной грудью, развязался, и я быстро встал, почти что вскочил.

– Готов к труду и обороне! Пойдем! – повернулся я к лейтенанту. – Сейчас бы действительно чего пожевать было бы неплохо!

Лейтенант повел нас куда-то в глубину леса. Через десяток шагов нас догнал старший лейтенант Кудрявцев, почему-то сияющий, как начищенный пятак. Словно и не было вчера жуткой горечи из-за позорного попадания в плен к упырям.

– Скоро у нас тут развернутся большие и важные дела! – тихим голосом сказал Кудрявцев, обращаясь вроде бы к Ерке, но при этом оглядываясь на нас с Альбиковым. – Мне начштаба сказал: если все выйдет как надо, то уже ночью сюда пожалуют «ТБ-3», набитые бочками с соляром и боеприпасами. Эх, завертится тут всё, закрутится… Меня послали поднимать бойцов на строительство посадочной полосы.

– Есть подходящее место? – оживился Хуршед.

– Есть! – почему-то шепотом ответил старлей, как будто это являлось страшным секретом. – Там только и надо, что кусты вырубить, кочки срезать да ямки прикопать. Часа на три работы всего!

– Это та старая гарь за ближним ельником? – уточнил Ерке.

– Она самая! – радостно ответил Кудрявцев.

– Лишь бы уроды из Люфтваффе в гости не пожаловали! – сказал я, пытаясь разглядеть небо через густые кроны сосен.

– Ха! – фыркнул Кудрявцев. – А Петр Дмитриевич все продумал. ПВО у нас знатная, хоть пока и не показала себя. Сборная солянка, конечно, – и автоматы на тридцать семь миллиметров, и орудия на семьдесят шесть – старые еще, и, представляете, почти целая батарея трофейных восьмидесятивосьмимиллиметровок! Снарядов к ним, правда, с гулькин хуй. Но на один налет хватит! Ладно, побегу я, товарищи, приказ передавать… Спасибо вам!

– За что? – вроде бы удивился Альбиков.

– Вы нам всем надежду дали! – Кудрявцев улыбнулся первый раз за то время, что я его знал. – Кстати… Приказали до вас пароль довести, а я чуть не забыл! На сегодня: «Днепр», отзыв – «Десна».

И Кудрявцев почти бегом скрылся в кустах.

– Оригинальный пароль! – полушутливо похвалил я. – А почему не «Курок» и отзыв «Мушка»?

– Не умничай, Игорь! – очень серьезно сказал Ерке. – Твой отец замечательно тут всё организовал. В том числе и безопасность! И ему в этом здорово один батальонный комиссар помог, из Москвы приехавший… В первые дни у нас в группе окруженцев такая анархия царила – при мне один капитан послал на хуй полковника. И что особенно страшно – спокойно повернулся после этого и ушел. И с ним полсотни бойцов. Словно, мать его, атаман времен Гражданской войны, а не кадровый красный командир! А подполковник Глейман сумел почти образцовый порядок навести! Заставил вспомнить, что все мы – не банда, а регулярная Красная Армия! Вот потому он здесь командир, а полковники и даже один генерал ему беспрекословно подчиняются!

– Молодец! – похвалил Глеймана сержант Альбиков. – Если в такой тяжелой обстановке, в глубоком вражеском тылу, вожжи хотя бы слегонца отпустить…

– Вот-вот! – кивнул Ерке. – А мы, тем временем, пришли!

На крохотной полянке стояла полевая кухня, неведомым образом принесенная сюда через густой подлесок. Печная труба вплотную примыкала к стволу могучей сосны, и дым рассеивался в кроне. Да, маскировка от наблюдения с воздуха поставлена на высшем уровне!

– О, товарищ лейтенант! С возвращением! – приветствовал Ерке совсем молодой и почему-то очень худой, хотя и высокий, повар в изумительно белом фартуке поверх суконной гимнастерки. И как он умудряется содержать фартук в такой чистоте в условиях окружения и нехватки… всего?

– Добрый день, Трофим! – ответил Ерке. – Накормишь?

– Конечно, товарищ лейтенант! – Трофим достал откуда-то из-под кухни три круглых котелка, аккуратно поставил их на плоское колесное крыло и протер чистой ветошью. И только после этих манипуляций открыл крышку бачка. Пахнуло чем-то вкусным, хотя точно определить, чем именно пахнет, я не смог.

– Говорят, что вы все-таки сумели подмогу найти, товарищ лейтенант? – как бы небрежно спросил повар, наваливая в котелки какую-то непонятную субстанцию темно-коричневого цвета.

– Вот прямо так все и говорят? – усмехнулся Ерке, принимая котелок.

– Слухами земля полнится! – ответил Трофим. И уточнил слегка зазвеневшим от волнения голосом: – Так нашли или нет?

– Нашел, Трофим, нашел! – доставая из-за голенища сапога ложку, ответил Вадим. – Вот эти парни – связники из штаба фронта! Весь фронт нам на подмогу придет, когда прорываться начнем! Сегодня же начнут завозить горючее, продовольствие, медикаменты, боеприпасы!

– Родина про вас не забыла, Трофим! – добавил я, принимая свой котелок и потягивая носом.

Блин, что же это такое? На кашу не похоже, на разваренную картошку… тоже нет! И запах… хоть и приятный, но… какой-то незнакомый!

– Это комбикорм на основе ячневой крупы! Мы пять дней назад на скотном дворе одного колхоза почти два десятка тонн нашли! – наконец объяснил происхождение странной пищи повар. – Вполне съедобная штука! Особенно если приготовить с умом! А для поддержания здоровья я туда запаренную хвою добавляю и тертую сосновую кору – чтобы цинга не началась!

– Эк у вас всё грамотно продумано! – похвалил Альбиков, осторожно пробуя варево. – Хм… а ведь… вполне себе! Ешь, Игорь, чего ты мнешься! Не отравишься!

Посмотрев на Ерке, увлеченно переправляющего субстанцию в рот полными ложками, я аккуратно пригубил. Ну, повар прав – съедобно. И, наверное, питательно. А что еще в условиях окружения нужно? Пельмешек мы дома навернем! Если вернемся…

– Товарищ Ерке! – раздался сзади знакомый голос. – Мне доложили, что вы без проверки провели прямо в штаб каких-то подозрительных людей!!!

Вадим изменился в лице, отложил в сторону котелок и, к моему удивлению, попытался принять строевую стойку, как давеча при встрече с подполковником Глейманом. Это же кто там такой строгий нарисовался?

Я медленно повернулся… Меня в упор разглядывал Аркадий Гайдар. Только сейчас он не улыбался. Напротив – его лицо пересекали новые морщины, взгляд строгий, как у учителя, поймавшего тебя на экзамене со шпаргалкой. За спиной «доброго детского писателя» стояли два бойца с автоматами «ППД» на изготовку.

– Здра-асте… – протянул я. – Вот уж кого не ожидал встретить! Аркадий Петрович, какими судьбами?

Гайдар несколько секунд напряженно всматривался в мое лицо, но, видимо, память профессионального журналиста выдала нужную информационную справку – морщины у писателя разгладились, и он удивленно спросил:

– Игорь? А вы-то что здесь делаете?

Потом Гайдар увидел стоящего рядом Хуршеда с ложкой во рту и окончательно успокоился.

– Так это вы и есть те самые подозрительные люди? – одними уголками губ усмехнулся Аркадий Петрович.

– Они самые, товарищ комиссар! – серьезно кивнул Ерке, не меняя строевой стойки.

А чего это Вадим так тянется? Разведчик перед корреспондентом? Пусть даже последний из САМОЙ Москвы? И зачем корреспонденту сопровождение из двух автоматчиков?

– Свободны, товарищи! – полуобернувшись к бойцам, скомандовал Гайдар. – Я знаю этих людей!

Автоматчики поставили «ППД» на предохранитель, закинули оружие на плечо и, на секунду встав по стойке «смирно», развернулись и ушли. Краем глаза я заметил, что повар Трофим тоже куда-то испарился.

– Товарищ комиссар, разрешите доложить! – начал Ерке. – Меня, как вы знаете, посылали к своим для налаживания связи. По пути я встретил группу Осназа, у которой было аналогичное задание от штаба фронта. Всех этих людей я лично знал. Вот я и счел необходимым сразу привести их к товарищу подполковнику. Тем более что присутствующий здесь Игорь…

– Сын нашего командира! – перебил Вадима Гайдар. Наконец-то суровое лицо писателя полностью разгладилось, и на нем появилась знакомая добрая улыбка. – Вольно, лейтенант! Можете продолжить прием пищи! Ну, здравствуйте, дорогие товарищи! Игорь Глейман и Хуршед Альбиков, если мне память не изменяет?

– Так точно! Товарищ… э-э-э… комиссар! – ответил я.

Аркадий Петрович рассмеялся.

– Напугал я вас? Разрешите представиться: начальник Особого отдела сводной группы Глеймана!

– А, так это про вас Вадим говорил: мол, появился батальонный комиссар из Москвы и навел порядок!

– Да, это я! – с улыбкой кивнул Гайдар. – Сами понимаете, Игорь, что приехал я в войска совсем по другому делу, но тут немецкое наступление, окружение, паника, беспорядок, потеря управления и прочие сопутствующие тактическому поражению неприятности. Вот и пришлось молодость лихую вспомнить!

– Вы же, товарищ комиссар, во время Гражданской войны полком командовали? – зачем-то уточнил я, хотя прекрасно помнил этот факт из биографии детского писателя.

– Неполного состава и недолго, но да, командовал! – не стал отпираться Гайдар. – Вы, Игорь, можете по-прежнему обращаться ко мне по имени-отчеству!

– Я слышал, Аркадий Петрович, что вы были самым молодым командиром полка в истории Красной Армии! – припомнил я еще один фактик.

– Неужели? – удивился Гайдар и на секунду прикрыл глаза, что-то прикидывая в уме. – Хм… Я как-то раньше об этом не думал… Но если посчитать… А ведь верно… Мне тогда только-только семнадцать лет исполнилось… И вряд ли кто-то еще в таком же возрасте… Выходит, что вы правы, Игорь! Вы, похоже, мою биографию лучше меня знаете! Опять, наверное, скажете: в школе учили?

– Конечно! – пожал я плечами.

– Интересная у вас школа, да… – задумчиво произнес Гайдар. – Ну, ведь я там несколько раз бывал… Хорошая школа! Ладно, это всё лирика! Вы обед закончили? Разговор есть… Лейтенант Ерке!

– Я! – Вадим снова с явным сожалением отставил котелок и вытянулся, привычно поморщившись от боли в сломанных ребрах.

– Вы мне тоже понадобитесь для подробного доклада о вашей миссии! – строго сказал «добрый детский писатель». – Однако я вижу, что вы ранены… Перевязка нужна?

– Нет, товарищ комиссар! – мотнул головой Вадим. – Ребра повреждены, но открытых ран нет, срочной перевязки не требуется!

– Хорошо! – кивнул Гайдар. – Сержант Альбиков, вас ведь всего четверо, мне правильно сообщили?

– Да, товарищ комиссар! Нас четверо, но командир группы и радист сейчас у подполковника Глеймана и…

– Подробности в моей палатке! – строго сказал Гайдар, оглядываясь по сторонам. – Здесь слишком много лишних ушей. Итак… все закончили кушать? Идите за мной!

И детский писатель, он же по совместительству особист сводной группы, развернулся и, не оглядываясь, рванул быстрым шагом куда-то в глубину леса, ловко уворачиваясь по пути от веток.

Палатка Особого отдела была примерно в два раза меньше штабной, но охранялась как бы не лучше – я заметил сразу четырех часовых, причем все они были с автоматами «ППД». Замаскирован этот важный объект был так, что с десяти метров казался поросшим травой холмиком.

Рядом с палаткой находился какой-то… трудно подобрать подходящий термин… загон? Примерно как для лошадей, но размерами поменьше – утоптанная площадка, примерно десять на пять метров, огороженная жердями. Причем жерди выполняли чисто декоративную функцию – если бы обитателям загона пришло в голову покинуть площадку, достаточно просто перешагнуть или перепрыгнуть ограду – настолько она была низкая. А обитали здесь полтора десятка красноармейцев – без оружия и ремней. Двое или трое бесцельно мотались из угла в угол, а остальные кучками или поодиночке сидели прямо на земле.

– Это что тут у вас, Аркадий Петрович, проверочно-фильтрационный лагерь? – спросил я Гайдара.

Писатель (особист) резко остановился и внимательно посмотрел на меня.

– Как ты сказал? Проверочно-фильтрационный лагерь? – медленно, словно пробуя слова на вкус, повторил Гайдар. – Хм… Отличный термин! Мы-то это сооружение проверочным пунктом именуем, но слово «фильтрация» – красиво звучит! ПФЛ… Да, отлично!

Махнув рукой, писатель подозвал к себе одного из охранников.

– Как тут, Володя?

– Спокойно, товарищ комиссар! – ответил автоматчик. – Сперва побузили, мол, с чего честных людей в загон запирают. А потом прониклись и успокоились.

– Кормили их?

– Конечно, товарищ комиссар! Всё как положено – такую же пайку, как всем. Многие из новеньких по два-три дня не ели. Им дополнительно отвара хвойного принесли.

– Бежать никто не пробовал?

– Нет! – твердо ответил Володя. – Да если бы и захотели… Пулеметчики в «секрете»[38] бдят в четыре глаза!

– Хорошо! Ступай, Володя! Проверку начнем через… ну, скажем, час! – оглянувшись на нас, сказал Гайдар. – Пройдемте в палатку, товарищи!

Внутри обители «кровавой гэбни» стоял самодельный, сколоченный из жердей стол. А вокруг него несколько чурбачков, изображающих табуретки.

– Они у нас в загородке не больше нескольких часов сидят! – как бы в оправдание сказал Гайдар, когда мы расселись вокруг стола (Ерке снова поморщился от боли). – К нам каждый день с западного направления приходят люди – по десятку, а то и по два-три десятка красноармейцев и командиров. А проверять их нужно обязательно: под видом окруженцев, потерявших документы, немцы несколько раз засылали к нам шпионов. Причем это были русские люди, продавшиеся врагу, поэтому на родном языке они разговаривали свободно, не подкопаешься. И большинство – солдаты того самого «учебного» полка «Бранденбург», с которым мы тогда в июне столкнулись. Помните?

– Конечно, помним, Аркадий Петрович! – кивнул я. – Вы еще тогда их офицера пристрелили. Он, кстати, хоть и немец, но тоже по-нашему отлично говорил!

– Вот-вот! Они очень хорошо подготовлены! – скривился, как от зубной боли, Гайдар. – И если в начале войны их ловили на слабом знании реалий современной Красной Армии, то сейчас они поднатаскались – путем опросов наших пленных, которых, к несчастью, слишком много, немецкие шпионы неплохо изучили внутреннюю кухню армии. Теперь их можно поймать только на каких-то мелких несоответствиях так называемой «легенды» – вымышленной жизни.

– Комиссар Попель сказал, что к вам приходили целых четыре группы делегатов связи из штаба фронта. Хотя комфронта посылал всего две группы… – намеренно небрежно обронил Хуршед.

– Только про одну из этих групп можно достоверно сказать – они шпионы. Остальные… люди как люди… В смысле – обычные командиры Красной Армии! – ответил Гайдар. – Некоторых их них Вадим в штабе фронта видел, но лично не знает. Поэтому непонятно – они действительно делегаты связи или продавшиеся врагу после попадания, например, в плен.

Мутно всё, товарищи, мутно… – Аркадий Петрович горестно вздохнул. – То, как мы ведем контрразведывательные мероприятия в глубоком отрыве от наших госорганов, – дилетантизм и шаманство!

– Нам проще изолировать непонятных людей, чтобы разобраться с ними потом, после выхода к своим! – сказал Ерке. – Но мы боимся, что затянувшееся бездействие может быть в перспективе хуже, чем какое-то действие, пусть даже и ошибочное!

– Ладно, лейтенант, это всё соплежуйство! – решительно сказал Гайдар, как будто внутренне встряхнувшись. – Докладывайте о вашем походе. А заодно скажите: что это там горело на юго-востоке всю ночь и всё утро? Примерно в семи километрах от нашего внешнего поста?

Глава 3

Лейтенант Ерке очень подробно рассказал все обстоятельства своего недолгого «анабасиса»[39]. Гайдар внимательно выслушал, записав в лежащий на столе блокнот всего два слова. Со своего места я не видел страницу, но мне показалось, что это были название хутора (Врадиевка) и имя главного упыря (Панас).

– Так… – прослушав историю до конца, сказал Аркадий Петрович и на пару минут завис, прикрыв глаза и постукивая кончиком карандаша по картонной обложке блокнота. – Как это мерзко, когда наши выступают на стороне врага. Сотрудничают с немцами, служат полицаями или карателями… Никогда не думал, что придется слово «коллаборационисты» использовать в отношении граждан Советского Союза.

– Зря вы их «нашими» называете, товарищ Гайдар! – не выдержал я, вспомнив, что творили потомки недобитых бандеровцев уже в XXI веке. – Никогда они подлинно советскими людьми не были! У них не вскипает «ярость благородная» против немцев – напротив, они приветствуют оккупантов, надеясь, что гитлеровцы «освободят» их от «клятых москалей». Эх, никогда мы не будем братьями…

– Ну-у, Игорь… – Явно малость охуевший от моей пламенной речи Аркадий Петрович смотрел на меня с некоторой оторопью. – Вы несколько преувеличиваете. Конечно, Западная Украина совсем недолго пробыла в составе УССР, это и наложило свой отпечаток…

– А вы что, думаете, на Восточной Украине мало предателей? Дело ведь не в том, сколько времени та или иная область существовала в границах СССР… Впрочем, лучше об этом не говорить вообще!

– Почему? – удивился Гайдар.

– Скользкая тема, – объяснил я.

– Э, нет! Давайте эту тему раскроем!

– Ладно, – решился я. – Начать надо с того, что Украины никогда не существовало в природе – украинский язык был придуман поляками в XVIII веке, а украинскую нацию также придумали австро-венгры перед Первой мировой, чтобы расколоть Малороссию. И им это удалось! Вспомните Петлюру – тот все свои мокрые делишки творил под копирку с того проекта, ход которому дали в Вене. Австро-Венгрия распалась, а нелепый кадавр – Украина – остался.

– Хм… Ну, ладно. Если вас послушать, Игорь, то украинцев просто не существует! Но они же есть.

– Да нету их, Аркадий Петрович, нету. Был один – единый – русский народ. Потом часть его осталась на территории Великого княжества литовского – так появились белорусы. А те, кто жил под поляками, стали украинцами. И что? Языка своего нет ни у тех, ни у других, а те, что есть, были сочинены – белорусский лет двадцать назад, а украинский изобрел в 1794 году пан Котляревский. Этот поляк вволю поиздевался над так называемыми украинцами, навыдумывав разных смешных словечек! А ровно через год другой поляк, Ян Потоцкий, начитавшись смешных переводов Котляревского, предложил назвать земли Волыни и Подолии словом «Украина». Вот откуда все пошло!

– Нет, ну был же некий малороссийский язык! – запротестовал Гайдар.

– Диалект, Аркадий Петрович! Диалект! Понимаете, южнорусские диалекты – это еще не язык, это просто говор. Нет, ну есть в Галиции такая «говирка» – слов на шестьсот от силы. Но зачем же раздувать ее в полноценную «мову»? Вон, в Кирове или Перми тоже смешно говорят, если столичный житель услышит, но это же не основание для «самостийности та незалежности»! А мы продолжаем эту дурацкую украинизацию. Зачем? Помните, как кто-то из русских императоров даровал Финляндии и язык, и сенат, и целую кучу прочих националистических цацек? А в итоге, когда грянула революция, финны вырезали десять тысяч русских! Раньше наших просто гнобили, а потом начали сгонять за колючую проволоку или просто кончали. Спрашивается: зачем было пестовать национализм на окраине страны? А теперь мы сами растим собственных националистов! Правильно, очень правильно предлагал товарищ Сталин: дать Украине автономию, и не более того. Посмотрите только, что творится! Националисты создают целые подразделения, которые режут поляков, евреев и русских, и так называемый «простой народ», за малым исключением, их поддерживает. Вот что страшно! Мы сами, своими руками, вскармливаем врагов советской власти! А то, что творилось на хуторе, лишь эпизод в большой войне с националистами, которые ничем, в принципе, не отличаются от нацистов.

Аркадий Петрович смотрел на меня, копируя «фирменный» задумчивый взгляд Валуева.

– Когда я смотрю на вас, Игорь, то вижу юношу, – проговорил Гайдар после длинной паузы. – Когда же я слушаю вас, то воспринимаю как взрослого. Вы для меня загадка, Игорь…

– Да, он такой, – рассмеялся сидевший рядом Хуршед. – Он, товарищ комиссар, не только вас удивляет… Откуда что берется?

– Хорошее среднее образование? – «Невинно» похлопав ресницами, предположил я. – Столица все-таки! И большая домашняя библиотека…

– Ну конечно же! – тихо сказал Гайдар. – Предполагать что иное просто смешно!

– Другой вариант: авангард армии вторжения с Марса! – криво усмехнулся я. – И на самом деле я зеленый саблезубый осьминог!

Гайдар с Альбиковым весело расхохотались. Только Ерке почему-то молчал. Я пригляделся к лейтенанту – оказывается, Вадим спал, каким-то чудом удерживаясь в сидячем положении на хлипкой табуретке.

– Ладно, выжженые оранжевые пустыни Барсума мы с вами, Игорь, еще обсудим! – в свою очередь, огорошил меня Гайдар. – Не знал, что у нас перевели Берроуза!

– Я читал его «Принцессу» в оригинале! – невольно похвастался я.

– Вернемся из фантастики в реальность, – кивнув Хуршеду, который удивленно таращился на нас, предложил Гайдар. – Ерке спит, не будем его беспокоить, а финал его драмы я предполагаю услышать от вас! Зачем вы вообще пошли ночью на хутор? У вас ведь было свое задание!

– Там были пленные красноармейцы! А русские своих не бросают! – ответил русский воин Хуршед Альбиков.

– Да и поквитаться хотелось со сволочами! – добавил я.

– Поквитались?

– Хутор спалили, всех предателей уничтожили на месте! – серьезно ответил сержант.

– В процессе зачистки обнаружили очень странного человека! – припомнил я. – Некий хорошо одетый господин, явно городской, в шелковом белье. Местные настолько его уважали, что предоставили ему отдельную комнату для отдыха и малолетнего проститута для любовных утех!

– В смысле – проститута? – удивился Гайдар.

– Господин-то пидором был, вот ему местного паренька и подложили! – объяснил я. – С ним вообще много странного было…

И я подробно рассказал Аркадию Петровичу короткую историю убийства «гостя из столицы», как я для себя обозвал загадочного незнакомца. В финале рассказа выложил на стол саквояж покойника и его одежду, показал пистолет.

– Это хорошо, Игорь, что ты догадался его одёжку прихватить! – одобрил Гайдар. Повертев в руках «Браунинг», он вернул его мне и брезгливо развернул тюк с одеждой. – Наверняка где-нибудь под подкладкой или в швах что-нибудь зашито!

– Я знаю, Аркадий Петрович! Я ведь в разведшколе сейчас учусь! – похвастал я. – У нас это «шелковками» называют.

– А вот про свою учебу ты мне первому расскажешь! – радостно сказал внезапно зашедший в палатку прадед. – Товарищ начальник Особого отдела, могу я у вас сына забрать?

– Конечно, товарищ подполковник! – вскочил с табуретки Гайдар. – Проверочную беседу мы закончили! Да и она была-то, в общем, формальностью… Я же с Игорем два месяца назад воевал бок о бок…

– Кого ни спроси, все успели с моим сыном пообщаться! – покрутил головой Глейман. – Только мне, старику, пять минут досталось! Ну, хоть сейчас оторвусь! Пойдем, Игоряха, прогуляемся, поболтаем, я на пару часиков освободился!

– Товарищ подполковник, а как связь? – с надеждой спросил Гайдар.

– Отлично, товарищ комиссар! – улыбнулся прадед. – Наладили связь со штабом фронта! Решили, что сделать это с маломощной рации товарищей из Осназа лучше, чем разворачивать нашу дивизионную. По сигналу большой радиостанции немцы быстро вычислят, что мы здесь в болоте сидим… Радиоразведка у них отлично работает! Да и авиаразведка – тоже! Сколько раз с начала войны они расположения наших штабов вскрывали? Сначала на «звук» прилетит «рама», и будет круги над ЗКП нарезать, пока по каким-нибудь демаскирующим признакам не обнаружит точное местоположение. А потом по этим координатам артиллерия отрабатывает или девятка «Хейнкелей» бомбовый удар наносит. Так что… пока решили общаться так… Товарищу Алькорте даже шифр не нужен, он на своем языке сообщения отправлял – в штабе бригады Особого назначения его земляк сидит.

– Это что же за язык такой? – удивился Гайдар. – Какой-то редкий… Гм… Товарищ Алькорта… Испанец? Неужели у немцев не найдется знаток испанского языка?

– Алькорта – баск! У них свой очень своеобразный язык, сильно похожий на грузинский! – пояснил я. – Очень сомнительно, что у немцев отыщется переводчик, – баски сражались на стороне республиканцев и немчуру, мягко говоря, не любят!

– Понятно! – одобрительно кивнул Гайдар. – Прошу вас, товарищ полковник, можете забирать Игоря! А мы тут с товарищем сержантом Альбиковым потрошением займемся!

Хуршед растянул губы в хищной ухмылке и, достав нож, потянул к себе щегольской китель «столичного гостя».

Мы с прадедом вышли из палатки. Подполковник, смешно покрутив головой, хихикнул и сказал:

– Надо же! Потрошением они займутся!

Я заржал в голос, представив себе, что может нафантазировать, услышав этот термин, какой-нибудь либераст из моего времени: кровавые сталинские опричники занимаются потрошением!

Мы неторопливо пошли по едва заметной тропинке. Прадед обнял меня за плечи, и я прижался к родному человеку, чувствуя необыкновенный нервный подъем. Думая, что дело было не в физиологии, а в состоянии души.

И, кажется, всё вокруг поддерживало мой настрой: пока мы сидели в «логове кровавой гэбни», подразделения группировки, получив приказы, начали передислокацию – вокруг копошились сотни (а может, и тысячи) людей, ревели танковые и автомобильные моторы – «Группа Глеймана» начала подготовку к прорыву.

– Пап, а немчура не прочухает, что вы… вернее, мы здесь? Шум-то какой стоит?

– Тут два момента, Игоряша, – начал объяснять подполковник. – Первый – глухомань здесь знатная, такая, что волки срать боятся, поэтому сомнительно, что нас услышат, даже если взревут одновременно все движки всех танков и всех грузовиков. Ведь мы сюда не пердячим паром заезжали, а своим ходом, и вот так же шумели на весь лес – никто не услышал!

– А второй момент? – заинтересовался я.

– А второй момент, что даже если немцы нас сейчас и услышат, то ничего существенного предпринять не смогут! – усмехнулся прадед. – Кольцо вокруг нас очаговое, сплошной обороны нет. Да и очаги эти… Ну, твой сержант, медведь этот, Валуев, сказал, что вы один такой на бронетранспортере проскочили!

– Там батарея ПТО и примерно рота солдат была! – припомнил я. – Твоей армаде – на один зубок! Около пяти минут боя!

– Верно! Молодец, сынок, грамотно просчитал! – похвалил прадед, взъерошив мне волосы. – И на других направлениях аналогично! Даже если вот прямо сейчас немецкое командование узнает, что мы здесь, и… что? Что они смогут предпринять? Вот ответь, Игоряша!

– Стянут все силы на направление твоего удара, конечно! – пожал я плечами. – Вот только – куда? Надо ведь это самое направление знать! А ты им, пап, его не скажешь!

– Ай, молодец! – снова похвалил прадед и чмокнул меня в макушку. – Конечно, не скажу! А когда направление вскроется войсковой разведкой, то будет уже поздно: моя группа – высокомобильная, вся пехота на грузовиках, вся артиллерия на моторной тяге. Мы можем тридцать-сорок километров в день проходить, что уже и показали, когда от немчуры драпали неделю назад. Все слабые звенья, типа машин с запоротыми движками, поломанными трансмиссиями и прочее, давно отвалились. Даже тот «Т-35», который ты видел, – дошел сюда своим ходом! Замечу: единственный из своих собратьев! А было их около шестидесяти.

– И я так понимаю, что прорываться вы будете не на восток, да?

– Сам сообразил или подсказал кто? – весело прищурился прадед.

– Что тут соображать-то… На этом направлении нас точно ждут…

Мы вышли к берегу ручейка, сразу потянуло прохладой. Спустились по хорошо натоптанной тропинке к длинным, сколоченным из жердей мосткам, на которых три десятка голых парней стирали обмундирование. Окрестные кусты были украшены развешенными на просушку бязевыми рубахами, синими семейными трусами и кальсонами. С гигиеной в подразделении, видимо, всё в порядке.

Впрочем, с дисциплиной тоже… Увидев подполковника, бойцы, побросав работу, вытянулись по стойке «смирно», что, учитывая их внешний вид, выглядело довольно комично. А выглядевший чуть более старшим, чем прочие «нудисты», юноша подошел к прадеду строевым шагом и, не отдавая воинское приветствие, поскольку был без головного убора (к пустой голове руку не прикладывают!), а просто прижав руки к бокам, громко отрапортовал:

– Товарищ подполковник! Третий взвод второй роты третьего батальона сто тридцать пятого стрелкового полка проводит банно-прачечные мероприятия согласно распоряжению командира полка! Больных среди личного состава нет, вооружение исправно! Доложил младший лейтенант Савицкий!

– Вольно! – скомандовал прадед, лихо подбросив ладонь к околышу фуражки. – Продолжайте мероприятие!

– Разрешите выполнять? – уточнил младлей.

– Выполняйте! – Прадед опустил руку.

А лихо тут у них! Действительно дисциплина и порядок!

Мы с прадедом перебрались вброд на другой берег (глубина была едва по щиколотку), прошли метров сто по лесу уже без всякой тропинки и снова вышли к воде. Наверное, к тому же ручью, делавшему здесь петлю. Только здесь местечко было более тихое, располагающее к отдыху. Что подтверждал натоптанный сапогами в негустой лесной траве пятачок голой земли возле большого трухлявого древесного ствола. Вот этот дуб явно своей смертью умер, а не от вражеской бомбы.

Петр Дмитриевич привычно уселся, устало вытянув ноги. Видимо, это было его особое место для одиночных медитаций… Или что-то типа того… Я присел рядом. Ствол оказался такого диаметра, что сидеть на нем было очень удобно. И располагался на такой высоте (ушел в землю на треть), что ноги только слегка доставали до земли.

Минут пять мы просидели молча. Просто наслаждаясь видом природы и близостью друг друга. Едва слышно журчал ручеек. На другом берегу шелестели ветками ивы. Было удивительно тихо. Голоса доносились издалека, но лишь самые громкие, да и то не разобрать было, что за команды отдаются.

Внезапно в зарослях напротив нас, метрах в сорока, медленно задрался кверху ствол малокалиберной зенитки «72-К», описал полукруг и снова опустился.

– Ого! – поразился я. – Бдят ребята!

– Конечно! – кивнул прадед. – Как положено!

– Поэтому я не буду тебя спрашивать, что будет, если ваше местоположение вскроет вражеская авиация! Капитан Кудрявцев хвастал, что у вас собран надежный зонтик ПВО!

– Да, неплохой! – устало улыбнулся Петр Дмитриевич. – И уже хорошо себя проявивший! Тоже результат естественного отбора – слабые давно отвалились, остались только сильные и опытные.

– Ты бы поспал, пап, – сказал я, – а то свалишься еще!

– Успею, сынок! – Прадед в знак благодарности за заботу легонько хлопнул меня по плечу. – У нас всего полдня, чтобы подготовиться к приему самолетов. И дело не только в выравнивании посадочной полосы! Надо заранее расписать каждой роте, да и каждому взводу его место! Чтобы, когда начнут садиться «туберкулёзы», ничто не отвлекало красноармейцев! Чтобы им осталось выполнить всего два пункта приказа: залить солярку или бензин и загрузить боеприпасы!

– И в бой? – улыбнулся я.

– Хотелось бы на первоначальном этапе обойтись без боя! – очень серьезно ответил Петр Дмитриевич.

– Что-то вы с генералом Кирпоносом хитрое задумали! – пошутил я. – Кстати, тебе майор Белоусов привет передавал! Сказал, что был у тебя когда-то «замком». Сказал, мол, жму мозолистую руку!

– Надо же! Жив, выходит, Валерий Иваныч! – оторопело сказал отец. – А я-то думал…

– Что?!

– Забрали его в тридцать седьмом! Вместе с нашими доблестными маршалами! – с какой-то непонятной злостью произнес прадед. Только было непонятно, на кого он злится – на «доблестных» маршалов или на тех, кто забрал Белоусова.

– Значит, отпустили! Перед войной очень многих отпустили! Когда Ежова Берия сменил! – уверенно сказал я.

– Блин, Игоряша, ну ты-то откуда знаешь? – с тоской в голосе спросил Петр Дмитриевич, глядя куда-то вдаль.

– В разведшколе сказали! – брякнул я. – Она же числится в Наркомате внутренних дел!

– Да-аааа? – Прадед повернулся ко мне всем телом и медленно произнес: – Очень, очень интересно! Потом как-нибудь подробно расскажешь! Вижу, что учили тебя на совесть, раз ты сюда добрался, да еще и на мои вопросики ответил. Давай еще один, итоговый в нашем импровизированном экзамене?

– А давай! – развеселился я, радуясь тому, что удалось соскочить с опасной темы источника знаний о репрессиях.

– Вот ты сказал, что прорываться прямо на восток мы не будем… А куда?

– Да тут и думать особо нечего! – быстро сказал я.

В голове вдруг четко проступила карта с нанесенными на нее тактическими значками. Причем карта была двойной – настоящее текущее положение обозначалось яркими цветами, а гипотетическое, из «моей» реальности, оставалось бледным, лежащим поверх эдаким бесплотным облачком. Но я впервые явственно осознал, как далеко разделились базовая и альтернативная исторические линии. То положение противоборствующих сторон, что имелось сейчас, сложилось в «моем» прошлом уже к середине августа. Но все равно – обстановка оставалась крайне опасной для советской стороны.

Если бы не одно «но»… Причем «но» весомое – почти полноценная танковая дивизия того вида и штатного состава, которые появятся (или правильно говорить: появились?) только в 1943 году! Сто с лишним танков, двести стволов артиллерии на мехтяге и мотострелки в необходимом количестве, то есть около пяти тысяч. Причем все ребята опытные, обстрелянные и в настоящий момент очень злые и охочие до драки! А называется весь этот военно-полевой «цирк» – «Группа Глеймана». Если Петру Дмитриевичу завезут топливо и боеприпасы в ассортименте, он станет не просто «камешком в ботинке» у наступающих немцев, а запросто сможет решить очень важную оперативную задачу: отрезать 1-ю танковую группу Клейста, которая уже успела переправиться на левый берег Днепра и сейчас нависала над флангом Юго-Западного фронта. С севера нависал Гудериан со своей 2-й танковой группой, но прадеду его было не достать – он по другую сторону Киева.

– Ну! – подбодрил меня Петр Дмитриевич.

– Тебе надо бить на юго-восток, чтобы отрезать Клейста!

– Твою мать! – восхищенно сказал прадед и даже от избытка чувств хлопнул себя ладонями по ляжкам. – Ой, не будем трогать твою мать, мою жену… Игоряша, да ты, блин, гений! Мы целый час пытались разобрать, что нам Кирпонос предлагает, а ты за минуту задачку решил! Именно что нужно отрезать Клейста! Уничтожить его переправы! Полностью нарушить снабжение. Обратно ему под ударами авиации будет сложно вернуться! А подвижных соединений, способных прийти ему на помощь, здесь нет!

– Немцы могут перебросить танки Гудериана в течение нескольких дней!

– Так и войска фронта тоже не будут тихо сидеть на месте! Мы нарушаем снабжение Клейста, Маслов прижимает его к реке, а Малиновский бьет во фланг вдоль левого берега. Кирпонос сказал, что они бы и без нас начали, но с нами немчура гарантированно попадает в мешок!

– В котел! – с улыбкой поправил я. – В котел! Из мешка можно выскочить, прорезав дырку, а из котла – сложнее! А если успеть захлопнуть крышку…

– Да ты, Игоряша, действительно не зря учился! – Прадед порывисто меня обнял, и… мы с грохотом упали с бревна прямо к обрезу воды. К счастью, здесь оказался мягкий песочек, мы даже не ушиблись и уже через полминуты, хохоча, смахивали друг с друга налипший лесной сор.

– Ладно, сынок! Посидели, поболтали, я с тобой прямо душой отдохнул… Растет наследник!!! Но пора мне в штаб… Через десять минут начнут подходить комдивы, комбриги, комполка, комбаты… Будем им приказы раздавать и зоны ответственности нарезать…

– Пошли, пап, ничего не поделаешь, время военное!

На обратном пути Петр Дмитриевич машинально спросил:

– Ты мать-то видел?

– Не довелось, прости! – ответил я с оттенком вины. – У нас в ШОН с увольнительными строго – их просто нет!

– А позвонить? – нахмурился подполковник. – Позвонить смог? Мать ведь волнуется!

– Позвонил, конечно! Связь отличная была! И про встречу с тобой рассказал, и про эвакуацию, и про учебу…

– Надеюсь, ты…

– Про уничтоженный эшелон и убитых детей – не стал рассказывать! И про мои три контузии – тоже! А про школу сказал, что она дипломатическая и пока я доучусь – война кончится!

– Вот молодец!!! – откровенно обрадовался прадед. – Надьку лучше не волновать, а то она… мама-то наша… сердечница… Ты не знал?

– Нет! – Я реально был не в курсе. – Откуда? Вы же меня пацаном считали, в семейные тайны не посвящали!

– Да какие там тайны, о чем ты! – отмахнулся Петр Дмитриевич. – Разве что про маму… Да, пацаном считали… Быстро ты вымахал, повзрослел, возмужал… Настоящий воин! Наверное, и фрицев парочку прибил?

– Сто пятьдесят шесть! – без всякого бахвальства, просто озвучивая статистику, сказал я.

– Чего? – не врубился Петр Дмитриевич. – Чего сто пятьдесят шесть?

– Убитых фрицев на моем счету! – пожал я плечами. – А если считать со вчерашними упырями – на восемь штук больше! Но для чистоты статистики буду вести отдельные колонки – для фрицев и местных упырей. Не стоит смешивать работу и хобби!

Подполковник явно охуел от такого модернизма, и до самых мостков мы шли молча. Сейчас банно-прачечными делами занималась другая часть. А эти красноармейцы были почему-то постарше – все около тридцати лет, почти все усатые, коренастые, небольшого роста. Почти как гномы. И стирали они, кроме белья, гимнастерок и шаровар еще и комбинезоны.

Задумчивость прадеда прервал с рапортом подскочивший мужик, весь заросший густым черным волосом.

– Товарищ подполковник! Первый взвод первой роты первого батальона пятнадцатой танковой бригады проводит банно-прачечные мероприятия согласно вашему распоряжению! Больных среди личного состава нет, вверенная техника исправна! Доложил капитан Маркарян!

– Вольно! – козырнул на полном автомате дед, похоже так и не переваривший полученную информацию об убитых мной врагах.

Даже не глядя на капитана, Петр Дмитриевич поднялся к идущей, похоже, через весь лесной лагерь тропинке и только тут обернулся ко мне.

– Прости, Игоряша, огорошил ты меня… – смущенно сказал боевой красный командир и, кашлянув, замолчал.

Я молча стоял и смотрел на этого сильного человека, так почему-то ошарашенного наличием у сына огромного личного кладбища. Знал бы ты, прадед, сколько у меня «там» могил осталось! И своих и чужих! Чужих, к счастью, гораздо больше… А вот подполковника свалившаяся ему вдруг на голову инфа просто вымораживала. Причем, насколько я понял, он готов был «принять и простить» парочку убитых фрицев, но не мог принять полторы сотни.

– И ты, сынок, ты… ничего не испытываешь? Ну, там… – Он опять смутился. Сморщился, крякнул, снял фуражку и стал зачем-то приглаживать вихор. – Вот же ж… – наконец выговорил Петр Дмитриевич. – В кои-то веки с ребенком о серьезных вещах решил поговорить… Поговорил, блядь!

– Да что там говорить, пап… Стоим рядом, оба живы-здоровы. Чего еще? Или тебе убитых фрицев жалко?

– Нет, конечно! – решительно сказал подполковник и, надев фуражку, снова обнял меня одной рукой за плечи и повел по тропинке в направлении штаба. – Ты большой молодец, сынок! И врагов ты правильно истребляешь, но…

– Тебя смущает, что я счет веду? – наконец догадался я. Да, в этом времени такая статистика для нормальных людей кажется проявлением какого-то психического отклонения. Интересно, а как же тогда зарубки на прикладах снайперов? Или они позже появятся, когда мера озверения с обоих сторон возрастет? А то, блядь, она сейчас на низкой отметке!

– Немного… да… – медленно выговорил прадед и вздохнул. – Впрочем, ведем ведь мы журнал боевых действий, где пишем количество уничтоженных вражеских машин, танков, орудий и личного состава! Так ведь и ты по тому же примеру… Ладно, проехали, сынок… Давай сменим тему… А вот упомянутые тобой упыри – это кто?

– Местные коллаборанты, предатели, пошедшие на службу врагу. Они тут у тебя под боком ловушку для окруженцев устроили: заманивали уставших красноармейцев на хутор, кормили-поили, добавляли маковой настойки, а когда бедолаги засыпали – связывали и сдавали немцам. Или на месте убивали.

– И ты их?.. – почему-то шепотом спросил прадед.

– Да, вчера всех прикончили, а хутор спалили! Спасли твоего лейтенанта Ерке и с ним еще несколько командиров и красноармейцев!

– Молодец, Игоряша! – искренне сказал Петр Дмитриевич. – Все-таки, наверное, я правильного сына воспитал!

– А как же, пап! – рассмеялся я.

Мы уже пришли – недалеко виднелась штабная палатка.

– А куда ты моих старших товарищей отправил, пап?

– В распоряжение капитана Кудрявцева! Они сами попросились. Захотели помочь в работе над посадочной полосой. Это тебе вот туда, налево. Порядка двухсот метров. Увидишь ельник, а через него как бы такой туннель – нечто вроде просеки, только с «крышей» из спутанных веток. Вот как пройдешь по этому туннелю, откроется старая гарь – участок, где пожар случился. Там они и должны работать!

– Спасибо, пап! Удачи тебе, товарищ командующий!!!

Петр Дмитриевич коротко рассмеялся над тем, как я его титуловал, хлопнул меня по плечу и быстрым шагом пошел к палатке. Я проводил его взглядом до самого входа – железный мужик, ни разу не оглянулся, видимо уже полностью переключившись в режим «работа».

Можно сколько угодно расписывать свои чувства, клясться в любви и верности, а в душе оставаться холодным и равнодушным подлецом, отменно уяснившим простые правила словесного обмана – посули, пообещай, наплети всякого, чтобы тебе поверили, – и получай дивиденды с легковерных лохов.

Ей-богу, глаза человечьи куда честней языка – они выражают именно то, что у тебя за душой. А когда ты расположен к человеку и он прекрасно знает об этом, к чему разговоры? Все и так ясно…

Вот как мне сейчас. Мне было отчетливо видно, что прадед немного стесняется своей любви к сыну, отчего бывает неуклюж и косноязычен, зато искренен. И мне оказалось очень приятно называть его папой – я словно вернулся во времени назад (хотя куда мне еще раз нырять в речку Хронос!) и ощущал Петра Дмитриевича своим настоящим отцом, тем, с которым в реальности я так и не посидел рядом.

Нет, тут ничего такого «психического» не происходило, я прекрасно понимал, что прадед – это прадед, но ощущение от этого не терялось, не умалялось нисколько. Я словно участвовал в добром розыгрыше подполковника, когда лишь он один не знал, что жизнь, видимая им, чуть-чуть фальшива. Мне так нравилось!

Да и разве я обманывал прадеда по полной? Нет же! Я ведь действительно его родственник, правнук. Душой. А телом – сын. Но душа млела…

Это ведь мое появление здесь спасло подполковника Петра Дмитриевича Глеймана. Ведь в той, «реальной», истории прадед сгинул без вести еще в июле, а юный дед с тяжелой контузией остался на оккупированной территории и стал инвалидом в 18 лет.

А тут оба живы-здоровы! Ну, за тело деда я личную ответственность несу, хотя и чуть не угробил его несколько раз. А вот как прадед выжил? Что из моих «подвигов» на это повлияло? Ведь по-настоящему героических поступков я не совершил, Гудериана до сих пор не прибил, промежуточный патрон не изобрел, командирскую башенку на «Т-34» не приклепал. Просто дрался с фашистами, уменьшая поголовье их вонючего стада на родной земле. Но вот как-то пересеклись мировые линии прадеда и мои, сплелись неким образом, и река Хронос чуть-чуть поменяла русло. На какую-то встречу Глейман чуть-чуть опоздал, куда-то, наоборот, пришел чуть раньше, где-то пуля или осколок, предназначенные ему, пролетели через пустое место, а не через теплую человеческую плоть…

А теперь прадед во главе мощнейшей танковой группировки нависает над тылами группы Клейста. И если задуманная штабом фронта операция удастся, то никакого окружения Киевского выступа – крупнейшей катастрофы 1941 года – просто не будет!

Проводив глазами Петра Дмитриевича, я привычно закинул на плечо «АВС» и пошагал по указанной тропе. Заряд бодрости еще не покинул меня, мною владела жажда деятельности – хотелось побыстрее провернуть массу дел, поскорее собрать все здешние силы в кулак и вырваться из душащего окружения.

Глава 4

Что меня удивило по пути на будущий аэродром – через ту самую природную аномалию, настоящий зеленый туннель, тек хоть и тонкий, но постоянный поток красноармейцев.

– Эй, Игорь, погоди! – послышался сзади меня очередной знакомый голос. – Я с тобой!

Меня догнал капитан Бабочкин и пошагал рядом со мной, изредка поглядывая на небо.

– Ясно сегодня, – сказал я, – как бы кто летучий не объявился. С крестами!

– Будет для них большой сюрприз! Ты лучше туда погляди! – ухмыльнулся капитан, кивая в сторону зенитчиков, засевших на возвышенности у дальней кромки большой серо-черной проплешины, на которую мы как раз вышли.

Орудия укрывали высокие кусты и масксети, поднятые на шестах. Больше всего было 37-мм зенитных автоматов «61-К», но выглядывали и стволы в 76 и в 85 миллиметров «3-К» и «52-К» – эти орудия отличались лишь наличием дульных тормозов на тех, что покрупнее калибром. А поодаль, на опушке, разместилась батарея трофейных «ахт-ахт».

Место им подобрали грамотно – и от авиации отбиться помогут 88-миллиметровые «Флаки», и от танков, если те форсируют местную речушку и пробьются через заграждения.

А на будущем взлетно-посадочном поле вовсю шла работа – сотни красноармейцев, вооружившись лопатами и топорами, очищали старую гарь от кустов и деревцев, срезали бугры и закапывали ямы.

– Фронт работ! – хмыкнул Бабочкин.

Тут нам навстречу выбежал запаренный командир, в котором я с трудом узнал старшего лейтенанта Кудрявцева – настолько он изменился. Нет, не внешне – а как-то внутренне. Раньше он излучал угрюмый пессимизм, сильно усугубленный попаданием в плен к полицаям и избиением. А сейчас старлей буквально фонтанировал каким-то детским оптимизмом.

– Капитан Бабочкин? – Старлей снял фуражку. – Как там наши, как Матросов?

– Все нормально, Боря! – пропыхтел капитан, тоже снимая фуражку и утирая рукавом пот. – Жить будем! Очень, знаешь, снова пожить захотелось, раз уж прямо сейчас помирать не надо!

– И Игорь с тобой… Вы чего хотели, товарищи? – Старлей улыбнулся разбитыми губами.

– Товарищ подполковник направил нас к вам! Сказал, что здесь мои товарищи… – ответил я.

– А-а… Да! Товарищи сержанты здесь! Большой и маленький. Вон там, на дальнем конце полосу выравнивают…

– Только двое? – удивился я. – А где еще один? Тот, который маленький, он… гм… чернявый?

– Чернявый! – снова улыбнулся Кудрявцев. – С усами! Михаил, а ты чего пришел? Кого ищешь?

– Тебя, Боря! – сказал Бабочкин. – Хочу помочь!

– У тебя же запястье сломано! – удивился Кудрявцев. – Куда тебе?

– Так я могу и левой помахать! – весело ответил Бабочкин. И вдруг добавил шепотом: – Ну хоть кирку мне дай! А то невмоготу сидеть в сторонке, когда почти весь личный состав, свободный от дежурств и караулов, здесь собрался!

– Понимаю тебя, Михаил… – кивнул Кудрявцев. – Я сам будто газировки в Парке Горького хлебнул – внутри пузырики шипят, хаотично перемещаются и лопаются! Вон шанцевый инструмент – и вперед! Посты ВНОС работают, если что, дадут знать. Так что давайте.

– Есть!

И мы дали! Я выбрал себе лопату и стал бороться с кочками.

Что сказать? Скоро я захэкался, как хохлы говорят, – трудно это, бугры срезать да в ямы откидывать. Особенно после …дцатой кочки. Спину ломит, руки отваливаются… Но тренировка хорошая.

Изнывая, я порой с завистью поглядывал на Бабочкина, который, кажется, орудовал киркой вообще без перерывов. Просто пер вперед, ритмично взмахивая инструментом и оставляя за собой полосу хорошо размягченных кочек. А мне уже через полчаса захотелось перекура. Понятно, что не в виде настоящего курения, от этой вредной привычки я избавился после переноса в прошлое, хотя в «той» жизни выкуривал по две-три пачки в день. А перекура в виде трудовой паузы. Страсть как мне приспичило рухнуть на землю в тенечке и поваляться минут… гм… пятнадцать! Кажется, что с предложением помочь я переборщил. У меня-то пузырьки газа внутри не лопаются! Я мог бы и подождать! Блядь, пот уже глаза заливает так, что шипит, а команды «шабаш!» не слышно… Так ведь можно и скопытиться прямо у всех на виду! Неудобно выйдет – сын их героического командира падает в обморок после получасовой работы лопатой!

Неожиданно рядом обнаружился Хосеб, трудолюбиво ковыряющийся в земле. Увидев меня, баск, удерживая на лопате срезанную кочку, широко улыбнулся и радостно сказал:

– Ола, амиго!

– Ола… – пропыхтел я, останавливаясь, выпрямляясь и буквально повисая на черенке. Ноги уже почти не держали.

Видимо, видок у меня соответствовал моему самочувствию, потому как Алькорта мигом бросил свой инструмент, подхватил меня и поволок на опушку, в тень.

– Eres blanco como un lienzo! Игорь, ты бледный совсем! Что с тобой? – тыкая мне в лицо горлышком фляги, испуганно спросил баск.

– У него три контузии было! – пояснил внезапно возникший рядом Валуев. – Я еще удивился, как он сюда дошел! А этот дурачок не придумал занятия лучше, чем махать лопатой на солнцепеке! Как будто рядом нет нескольких сотен здоровенных мужиков! Да куда ты ему флягой в нос тычешь? Дай сюда!

И Петя, отобрав у Алькорты фляжку, ловко сунул горлышко в мой рот и заставил сделать несколько больших глотков. Меня малость отпустило…

– Ну вот, вроде оклемался! Даже порозовел! – удовлетворенно сказал Валуев. – Ну, ты и напугал меня, пионер! Не хватало мне еще перед твоим отцом ответ держать: как это я его дитятко не уберег! Причем на хозработах! За каким хером ты сюда приперся?

– Вас искал!

– Ну вот, нашел! – улыбнулся Петя. – Легче тебе стало?

Баск помог мне принять сидячее положение, оперевшись спиной о ствол дерева. Я крякнул и жестом попросил еще воды. Хосеб с доброй братской улыбкой снял с пояса мою собственную флягу, жестом показав, что его уже пуста.

Через минуту я вполне пришел в себя, хотя легкая слабость все еще чувствовалась, поэтому вставать я не стал.

– А неплохо выходит! – оглядывая фронт работ, с удивлением сказал я. – Не ожидал, что за такое короткое время столько сделают! Тут, мне кажется, можно два-три самолета одновременно принимать!

– Да ладно! – усомнился Валуев, тоже оглядывая импровизированную ВПП. – Ты «туберкулезы» видел? У них размах крыла – сорок метров!

– Два «ТБ-3» здесь спокойно сядут в одну линию! – уверенно сказал Хосеб. – Я же пилот, мне лучше знать!

– Ну, раз пилот, то спорить дальше я не буду! – рассмеялся Валуев. – Кстати, я тоже малость притомился… И не мешало бы пожрать…

– Шабаш, шабаш!!! Обед, обед!!! – донеслось через секунду, словно кто-то подслушал Петино высказывание.

Ловко подхватив меня под белы рученьки, товарищи пошли к ближайшей столовой – просторному навесу из брезента и маскировочной сети. В тени навеса стояли длинные дощатые столы и лавки, а меню, как я и предполагал, оказалось весьма скудным – жиденький супчик всё из того же комбикорма да хлеба кусок. Причем непонятно, какого сорта – подозреваю, что в тесто подмешивали не только остатки всех имеющихся в наличии круп, но и сосновую кору (для здоровья!).

Впрочем, намахавшись лопатой и пережив обморок, супец я слопал в охотку. Еще б и добавки попросил, но здесь это было не принято, еды – в обрез. Ничего, скоро сядут «туберкулезы», подкинут не только боеприпасы и топливо, но и тушенку. Встав из-за стола с чувством легкого голода, как и рекомендуют диетологи, я прогулялся к ручейку, к мосткам, где разделся и присоединился к очередной команде, проводящей банно-прачечные мероприятия.

Хорошенько сполоснувшись, я простирнул комбез, гимнастерку, шаровары и белье. Развесил всё это сушиться на кустах и в мокрых синих труселях уселся на берегу, болтая в прохладной воде гудящими от усталости ногами.

– Игорь? – снова традиционный в этот сумасшедший день вопрос из-за спины.

Я вздрогнул. Голос мне был хорошо знаком – высокий и звонкий. Нежный.

– Марина? Ну, ничего себе!

Девушка стояла наверху, у тропинки, и смотрела на меня, словно не веря, что это я. Честно говоря, здешняя мода меня не впечатляла, а уж военная форма, которую носила Марина, точно была далека от элегантности. Но мужской взгляд так устроен, что замечает не внешнее, а скрытое. Ремень перетягивал узкую талию Маринки, а грудь весьма заметно растягивала гимнастерку…

Я быстро поднялся к девушке и обнял ее. Марина порывисто ответила и, лишь когда мои ручки шаловливые опустились гораздо ниже талии, сказала:

– Игорь, не балуйся!

– Буду!

– Люди увидят…

Небольшая толпа голых мужиков на мостках, как по команде, перестала полоскать обмундирование. Бойцы встали, как суслики в степи, прикрывая мокрыми тряпками причинные места, и смотрели на нас во все глаза, словно вдруг узрели схождение из пролетающего мимо «СБ» маршала Тимошенко!

– Товарищи! Вы живых девушек ни разу не видели? – ласково спросил я и резко перешел на командно-матерный: – А ну, блядь, немедленно вернуться к регламентным работам!!!

Красноармейцы стыдливо отвернулись и возобновили процесс полоскания, только самый молодой косился через плечо.

– Пойдем, прогуляемся, мне тут отец отличное местечко показал! – предложил я, с энтузиазмом собирая с веток свои мокрые шмотки.

Девушка доверчиво последовала за мной. Мы перешли ручей и прошли к месту медитаций прадеда. Подозреваю, что, кроме него, туда никто не ходил, уважая его уединение. Усадив Марину на бревно, я пару секунд раздумывал, что мне делать: одеваться или, наоборот, раздеваться? Девушка, явно почувствовав (а может, и увидев – мокрая ткань трусов ничего не скрывала!) мое возбуждение, испуганно замерла.

– Игорь, ты это… подожди! – робко попросила подруга. – Я пока не готова… Хотя ты… Хотя я…

Совсем засмущавшись, Марина отвернулась, и было видно, что краска залила не только ее щеки, но и шею.

– Я очень рад тебя видеть, солнышко! – твердо сказал я и начал решительно… одеваться.

Негоже вести себя как мальчишка – торопливо и грязно. Совершенно точно Марина – девственница, к тому же у нее психологическая травма из-за попытки группового изнасилования. С ней себя надо вести очень аккуратно! Чего это я вообще в такое «приподнятое состояние» пришел? Я ведь три раза был женат, не считая нескольких ППЖ[40]… Но юное тело не желало прислушиваться к голосу разума: мощнейший стояк даже мешал натянуть шаровары. Наконец сумасшедшим усилием воли я перестал пялиться на шейку Марины, длинную и стройную, просто созданную для поцелуев, на приятные округлости груди, на бархатную кожу бедер, видимую чуть ниже подола уродливой юбки.

Девушка, поняв, что всякое движение за спиной прекратилось, повернулась и, увидев, что я полностью одет, благодарно кивнула и зачем-то прижала руки к груди.

– Игорь, прости! Но я не могу! Очень хочу, поверь… Но не могу!

– Перестань, не за что извиняться! – Я шагнул к ней, взял ее ладони в свои.

Девушку начало трясти. Но я просто стоял и спокойно держал ее ладони, глядя на синюю жилку на виске. И постепенно она успокоилась.

– Знаешь, а ты очень странный! – минут через пять сказала Марина. – Я тебя еще при погрузке в эшелон запомнила – все суетились, кричали, а ты один такой спокойный был. И после, уже во время бомбежки. И в овраге, где мы прятались, и…

– Просто я временами как бы не в себе! В моем теле сидит злобный сорокалетний мужик, ветеран нескольких войн. Он и не такие ужасы видел… – сказал я без улыбки и впервые посмотрел ей в глаза. Красивые глаза, серо-зеленые…

Она вдруг наклонилась и начала меня целовать. Вот ведь… а я почти справился с возбуждением! Но не ответить на ее порыв было выше моих сил. Только через полчаса мы расцепили объятия, дыша при этом, словно кросс бегали.

– Ой, что я делаю! – зашептала она сбивчиво. – Нет, ну правда!

– Ты еще скажи: мы комсомольцы, нам до свадьбы нельзя! – подъебнул я.

– Молчи, дурак! – резко ответила Марина. – Вокруг меня каждый день гибнут десятки людей. Война… ничего запретного не осталось! И я готова… я хочу, но… – Тут ее пафос снова угас, и девушка, что-то сбивчиво залепетав, уткнулась в мое плечо. Я стоял и осторожно гладил ее по волосам и спине, не предпринимая никаких сексуальных действий. Действительно, не время сейчас… Вот, может быть, вечером?

Человек не согласен отказываться от радостей жизни даже на передовой. Хотя как раз на фронте больше всего ценишь мир и стремишься урвать хоть что-то у хрупкого бытия, такого ненадежного и преходящего.

– Ты надолго сюда? – тихо спросила Марина, не поднимая головы.

– А вот как в прорыв двинетесь, так и мы с вами!

– Скорей бы… Надоело по лесам прятаться!

– Ты тут с госпиталем?

– Ну да. Врачи хорошие собрались, кто уцелел. А выжили не все. Неделю назад фельдшера убило, Зиночку. Бомба рванула – и… всё! У дымящейся воронки только какие-то кровавые лоскутки остались. А такая девушка была: красавица, умница, пела замечательно, все мужчины на нее заглядывались, но она никого к себе не подпускала. Всё говорила мне: мол, вот закончится война, тогда и выйду замуж, рожу двух детей, мальчика и девочку. И после нее только какие-то лоскутки… Я теперь вместо нее…

– А как ты меня нашла? – спросил я какую-то ненужную ерунду, только чтобы отвлечь девушку, которая, кажется, снова начала скатываться в пучину бесшумной истерики.

– А я Гайдара встретила. Он сказал, что ты здесь, вот я и пошла тебя искать. И нашла…

– Как-то мы с тобой слишком бурно встретились, не находишь? – пошутил я. – Надо настоящее свидание назначить! Я достану конфет и нарву цветов…

Марина подняла на меня голову и всмотрелась в мое лицо с каким-то специфическим интересом. Блин, и у неё появился этот «фирменный» вопросительный взгляд Валуева.

– А приставать не будешь? – смешливо сощурилась девушка.

– Да ты что? – возмутился я. – Как можно?

Марина рассмеялась и, легонько оттолкнув меня, хлопнула ладошкой рядом с собой. Мол, садись, будем культурно проводить время. Я чинно уселся, чувствуя себя пионером на первом свидании. Эх, жаль, семечек не хватает, сейчас бы руки занять – лучше не найдешь! Марина полуобернулась ко мне и легонько коснулась грудью плеча. Но я не стал трактовать это движение как предложение к продолжению прелюдии. Просто спокойно сидел и лениво следил за проплывающими в синем небе облаками. Хорошее все-таки местечко для уединения прадед нашел – никто нас не беспокоит уже полчаса. И это посреди набитого тысячами людей леса, где через каждые два-три метра стоит танк или орудие.

– А вот скажи мне, старый злобный дядька: когда война закончится? – внезапно спросила Марина, прижимаясь теснее.

– Ты знаешь, еще месяц назад я бы ответил тебе, что она закончится в мае сорок пятого года. Конечно же, нашей победой! – задумчиво сказал я.

– Когда? В мае сорок пятого?!! – ахнула Марина. – Четыре года? Не может быть!

– Солнышко, мы ведем войну с чрезвычайно умелым, хорошо обученным, отлично мотивированным и храбрым врагом! К тому же на фашистов сейчас вся цивилизованная Европа, кроме Англии, работает, снабжает их всем необходимым.

– Вся Европа, получается, против нас? Тогда понятно! – медленно сказала Марина. – Но всё-таки: в мае сорок пятого! Нет, в голове не укладывается.

– Но сегодня, после разговора с отцом, я уже не так уверен в дате! – сказал я после небольшого раздумья. – Как-то всё не так идет…

– Не так? В каком смысле – не так? – Девушка попыталась заглянуть мне в глаза.

– Если у командования получится воплотить в дело их замысел, то о каких-либо активных действиях на Юго-Западном фронте фашисты забудут до следующего года! Правда, тогда, возможно, наступление на Москву начнется на пару месяцев раньше и они могут успеть до морозов и исчерпания резервов… – вслух раздумывал я, словно забыв про присутствие девушки. Но в какой-то момент, встряхнувшись, включил контроль и, с улыбкой посмотрев на Марину, сказал: – Не переживай, солнышко, никогда им нас не победить! А когда именно война закончится – не столь важно! Главное, что она гарантированно закончится в Берлине!

Девушка несколько минут сидела абсолютно неподвижно, как будто боясь упустить нечто эфемерное. Но потом ойкнула и вскочила с бревна, поправляя юбку. Снова мелькнула бархатная кожа чуть выше коленок…

– Мне уже в госпиталь пора! Спасибо тебе, Игорь! – Она наклонилась и чмокнула меня в щеку.

Я проводил Марину до развилки главной тропинки лагеря (мимо мостков с очередным подразделением на помывке – под завистливыми взглядами!) и вздохнул, глядя в спину. Ужасные сапоги, эта грубая юбка и гимнастерка девушку не красили, но и полностью лишить ее прелести не могли. Снять бы все это… Ничего, потерпишь. Сказано же было – все еще будет. Надейся и жди, как в песне поется…

А мне пора вернуться к земляным работам! Грустно вздохнув, я поплелся к будущему полевому аэродрому.

Глава 5

К вечеру поле было вычищено и чуть ли не вылизано – гладкое, как Центральный аэродром имени Фрунзе. Красноармейцы с чувством выполненного долга разошлись по своим подразделениям. Только мы втроем остались на месте, прилегли на опушке ельника, набросав под уставшие от «непосильной» работы тела густые зеленые ветви. Начало темнеть, и тогда-то к нам присоединился Альбиков.

– Ты где пропадал, хитрый узбек? – добродушно поинтересовался Валуев. – Люди тут вкалывают, понимаешь…

– Вам полезно, – ухмыльнулся Хуршед. – Держите!

Типично царским жестом он поставил перед нами котелок с дымящейся кашей. Было заметно, что тушенки для нее не жалели, – похоже, подполковник пустил в ход НЗ, надеясь на скорую доставку провизии.

Мы набросились на кашу и очень быстро нащупали ложками дно у котелка.

– Хосеб, – сказал Альбиков, – всё, кончай с лопатой баловаться, пора за работу – рация тебя ждет. Ровно через час выйдешь на связь со штабом. Будешь наводить на цель авиацию. Надеюсь, что в штабе фронта все готово, и «ТБ-3» стоят на аэродромах, загруженные «подарками». Как стемнеет, откроем движение по «воздушному мосту».

Алькорта сыто зажмурился и кивнул. Потянулся, встал, неторопливо пошагал «на работу».

– Лишь бы все прошло гладко, без накладок! – процедил Валуев. – Если немцы засекут перемещение большого количества самолетов… Будет херово! Хорошо хоть, что «туберкулезы» довольно тихие… Но всё равно… Тут только слепой не засечёт работу сотен авиамоторов. Одной ночи вряд ли хватит, такой куче народу и техники каждые сутки требуется тонн двести провизии, патронов и прочего.

– Да тут хотя бы начать! – сказал Альбиков. – Я с Гайдаром поговорил: до нашего прихода Глейман планировал слить горючку в десяток танков и два десятка грузовиков, всё тяжелое оружие подорвать, чтобы врагу не досталось. А теперь вся эта армада целиком в прорыв пойдет!

– Кого назначили комендантом аэродрома? – лениво спросил Валуев, ковырясь в зубах очищенной от иголок веточкой.

– Старшего лейтенанта Кудрявцева! Вы его разве не видели? – ответил Альбиков.

– Так он здесь весь день и командовал! – кивнул Валуев. – Ничего… Вроде толковый мужик! Вон как встрепенулся, когда узнал, что всем их мытарствам конец! Грамотно распорядился – чтобы осветить полосу, пригнали десяток грузовиков – у кого фары «в боях и походах» уцелели. Плюс две «бэтэшки» потребовал в качестве тягачей. Если с «туберкулезом» случится авария, танки быстро утащат его с поля.

Хуршед смолк, и никто из нас больше не проронил и слова. Смеркалось, и в потемках были ясно слышны голоса, но я к ним не прислушивался. Я незаметно скатился сначала в дрёму, а потом и в сон. Товарищи деликатно не стали меня беспокоить. А может, и сами в преддверии будущих «приключений» решили покемарить часок-другой.

Проснулись мы от громкого рева двигателей – сразу несколько грузовиков завелись и стали елозить вдоль опушки. Уже окончательно стемнело – похоже, что время приближалось к полуночи. Самое то для приема самолетов.

Я вскочил на ноги, отряхивая комбинезон. Во всем теле чувствовалась необыкновенная бодрость – видимо, проспал я несколько больше, чем планировал – часика три-четыре, не меньше.

Грузовики выстроились вдоль полосы по какой-то хитрой схеме – кто-то грамотный сумел полностью осветить всё поле, плюс к тому – белыми полотнищами (и где только их взяли?) выложили посадочный знак «Т». Всё было готово, осталось только ждать…

Я стоял, внешне спокойный, хотя нервы натягивались тетивой, а сердце колотилось, как испуганное, и напряженно всматривался в черное небо. И вдруг сквозь тихое пофыркивание работающих на холостых оборотах маломощных автомобильных двигателей донесся солидный тяжелый гул. Он рос, наполняя воздух, и вот темная громада самолета возникла над кромкой леса, больше угадываемая, чем видимая. Огромный «ТБ-3» опустился, касаясь земли здоровенными колесами, и покатился, покачивая крыльями. В свете фар мелькало то шасси, то трепещущие круги винтов.

Самолет укатился далеко, и звук моторов постепенно затих. Но с востока накатывался новый гул – на посадку шел второй в очереди. Потом третий, четвертый… И тут все механические звуки прекратились, фары погасли, поле погрузилось во тьму. Видимо, емкость разгрузочной площадки была ограниченной. Теперь всё зависело от скорости «грузчиков».

– Поможем? – спросил я, оглядываясь на товарищей.

– Сядь! – приказал Валуев. – Там есть кому разгружать. Всё четко расписано, куда и чего, ты только мешать будешь!

– Не могу сидеть, – признался я, – схожу посмотрю!

– Ладно, иди, пионер! – кивнул Валуев. – Смотри там под колесо кому-нибудь не угоди ненароком!

Петр махнул рукой, мол, что с тобой поделать, и я отправился вдоль опушки на тот край поля, где бойцы Глеймана разгружали самолеты.

Все шло четко по плану – первыми скатили бочки с бензином и солярой. Горючее – кровь войны! Содержимого бомбоотсеков и подвесных контейнеров ПДББ[41] трех «туберкулезов» хватило на то, чтобы заполнить кузова пяти грузовиков – всё-таки «ТБ-3», хоть и считались тяжелыми бомбардировщиками, много груза взять не могли. Четвертый самолет привез продукты и боеприпасы для стрелковки.

На разгрузку ушло всего минут десять-пятнадцать. В опустевшие отсеки бомберов начали загружать раненых. Их заворачивали в одеяла, как в коконы, прокладывая между слоями для дополнительной теплоизоляции траву и листья. Старались утеплить парней как можно лучше. Но всё равно – очень небольшое удовольствие пару часов болтаться подвешенным на ремнях или уложенным на сделанные из веток распорки в продуваемом ледяным воздухом бомбоотсеке.

С загрузкой провозились больше – минут двадцать. Но к концу этой сложной работы, я заметил, дело пошло быстрее – «провожающие» нашли нужный алгоритм работы с малознакомой техникой. В общем, прошло меньше часа, и «туберкулезы» начали раскручивать винты, собираясь в обратный полет. Танки-тягачи быстренько развернули их носом к полосе, и очень скоро первый из прибывших «ТБ-3» разогнался и взлетел, набирая высоту.

Не прошло и четверти часа, как на смену первой четверке сели новые «гости». Со встречей этих справились даже быстрее – всего за полчаса разгрузили и загрузили. Следующая смена уложилась примерно в такое же время. «Воздушный мост» набрал «рабочие обороты» – огромные неповоротливые бомберы садились и взлетали каждые тридцать-сорок минут. Да, иногда наступали небольшие паузы или садилась не четверка, а тройка или даже один раз двойка – вероятно кто-то не долетел, сбитый немцами или заблудившийся в черном небе.

Комендант аэродрома старлей Кудрявцев действительно оказался грамотным администратором: в кромешной тьме, прерываемой лишь лучами слабеньких фар, подъезжали и отъезжали десятки грузовиков, загруженных или порожних. Пару раз приезжали танки, в которые впрягли огромные самодельные волокуши, загрузив их бочками с солярой. Танкисты были оживлены, спорили из-за какой-то ерунды и громко смеялись, словно в предвкушении светлого праздника. Прочий народ тоже ходил, как будто хлебнув той самой «водички с газиками», – всех просто распирало от предчувствия скорой грандиозной битвы!

На шестом или седьмом «круге гигантской карусели» я с удивлением обратил внимание, что в обратный рейс перестали грузить раненых. Что случилось? Решив выяснить этот вопрос, я подошел к группке людей, среди которых мелькали белые халаты медиков. Они что-то оживленно обсуждали, смоля папиросами, – похоже, что командование, в числе прочего, озаботилось обеспечить бойцов подполковника Глеймана табачком.

Когда я приблизился, на меня обратил внимание пожилой лысый дядька в изумительно чистом белом халате (как будто мы не в лесу находились, а в столичном госпитале) и круглых очках.

– Что вам, молодой человек? – доброжелательно спросил дядька, снимая свои винтажные очочки. – Лицо у вас знакомое…

– Это сын подполковника Глеймана – Игорь! – сказала Марина, внезапно выходя из-за спин двух рослых девушек-медсестер, похожих друг на друга, как близняшки.

Девушки синхронно хихикнули и дурашливо отдали мне честь, приложив пальчики к пилоткам, кокетливо сдвинутым на ухо.

– Вы свободны Марина! Жду вас утром на обходе! – вдруг сказал лысый дядька. Очень просто сказал, без всяких намёков в голосе, без подъёбки, без иронии. – Хотя… какой там обход!

Марина под прицелами взглядов своих сослуживцев решительно подошла ко мне, взяла под руку и потянула в темноту. И мы пошли…

– Погоди-ка, Марин! Мне доложиться нужно! – спохватился я. – Тебя-то непосредственный начальник отпустил, а меня – нет!

– Иди гуляй, пионер! – прогудел из кустов голос сержанта Валуева. – Дело молодое… Жду тебя в шесть ноль-ноль у штабной палатки! И чтобы как штык, понял?!

– Так точно! – прихуев от такой заботы, ответил я.

– А мы спать пойдем! – вылезая на свет божий, добавил Петя. Рядом с ним возник очень серьезный Хуршед, молча кивнувший мне.

Улыбнувшись ребятам, я позволил Марине увести меня куда-то… ну, пока просто «куда-то в том направлении». Под гул очередного садящегося самолета.

– А куда мы идем-то, Марин? – запоздало спросил я, когда мы прошагали добрых пятьсот метров.

– В госпиталь, Игорек! – с непонятным мне вызовом в голосе ответила девушка.

– В смысле – в госпиталь? А мы там никому не помешаем? Раненым? – удивился я.

– А нет там никого! – задорно ответила Марина. – Всех «тяжелых» вывезли. Их и было-то немного – большинство «тяжелых» умерло по пути в этот лес, да и здесь мы за неделю тринадцать человек похоронили – лекарства ведь давно кончились. Вот и получилось, что оставшиеся в живых поместились в нескольких самолетах. А легкораненые отказались эвакуироваться – сказали, что вернутся в свои подразделения и пойдут на прорыв вместе с товарищами. Так что… пусто сейчас в госпитале.

Полевое медицинское учреждение расположилось в хорошем месте – в сосновой роще, где сам воздух был целебным, наполненным запахом смолы и хвои. Просторные зеленые палатки, выстроившиеся под деревьями, сверху не заметишь, а тонкий столбик дыма от небольшой печки, на которой, похоже, кипятили белье в оцинкованных ведрах, рассеивался между краснокорыми стволами без следа.

– Сюда! – Девушка показала на палатку, размером меньше прочих – видимо, для проживания медперсонала.

И хотя небо на востоке уже начало светлеть, внутри была кромешная темень. Сильно пахло хвоей – под ногами шуршали еловые лапы, которые использовали вместо матрасов. Схватив мою руку, Марина с силой, которую я не ожидал от столь хрупкой девушки, потянула меня вниз. Я едва не упал от неожиданности, а ствол висевшей за спиной винтовки мощно приложился об затылок – из глаз буквально искры посыпались, чуть не подпалив хвойную подстилку. Мне показалось, что на секунду я потерял сознание, да, наверное, так и было – потому как очнулся уже лежа на полу. И холодные женские руки (снаружи сейчас примерно градусов пятнадцать – осенняя ночь, как-никак!) шарили по моему телу в безуспешной попытке снять РПС[42] с боеприпасами, ножом и пистолетом. Безуспешно – для избавления от всего, что на меня было навьючено, определенный навык нужен! А тут еще и верная «АВС-36» под боком лежит, упираясь магазином в ребра.

– Погоди, солнышко, погоди! Не так быстро! – взмолился я. – Дай мне хотя бы оружие снять, а то стрельнёт ненароком!

Марина тут же пугливо убрала руки. В темноте было слышно, как она прерывисто дышит.

Блин, хорош кавалер! Возбужденная девушка рядом, а я о какой-то ерунде думаю! Другой бы на моем месте, не снимая винтовки и сапог…

Нет, всё же правильно меня третья жена перед разводом «сопливым интеллигентом» называла!

Я начал быстро снимать с себя снарягу, машинально складывая ее аккуратной кучкой. Глаза привыкли к темноте, а сквозь палаточную ткань уже сочился слабый серый свет, поэтому я, не путаясь в ремнях, завязках и пуговицах, избавился и от одежды сразу. Марина всё это время (минуты три – я торопился!) покорно сидела рядом, и я видел на фоне стены ее профиль с часто-часто вздымающейся грудью. Она сидела так близко, что, раздевшись, я уловил на коже ее дыхание и жар ее тела. Мой пульс участился, а член встал дыбом. Тише, тише, Игорёк, не торопись! Ты ведь не школьник, умерь свой отроческий пыл, сделай всё красиво!

Я осторожно взял Марину за плечи и потянул к себе, она податливо приникла, прижалась всем телом, холодные ручки обняли за шею. Понятно, что никакого лифчика девушка не носила – я почувствовал, как в мою грудь уперлись отвердевшие соски – во рту мигом пересохло, и дыбом встал уже не только член, но и волосы по всему телу.

Похоже, что нечто подобное – сверхсильное возбуждение – испытывала в данный момент и Марина: я слышал, как в бешеном темпе колотится ее сердце, а дышала она так, словно бежала стометровку. Сначала осторожно, потом все быстрее и нетерпеливее я начал ее раздевать. Снял солдатский ремень, потянул через голову гимнастерку, под которой оказалась нательная бязевая рубаха армейского образца. Девушка пыталась мне помочь, но в какой-то момент вдруг хрипло вскрикнула и обмякла. Оргазм? Да, Игорь, ты определенно прогрессируешь в качестве секспартнера – девушки кончают от одного твоего присутствия! Иронично хмыкнув про себя, я продолжил «разоблачение» – попытался стянуть юбку, но это оказалось таким непростым делом, что, не нащупав никаких застёжек (естественно, что никакой застёжки-«молнии» там не было, но не было и пуговиц!), кроме каких-то веревочек, я мысленно плюнул на это дело и занялся сапогами. О, разматывать с нежных женских ног несвежие портянки – это новое слово в эротических играх!

Пока я занимался разуванием, Марина пришла в себя и попыталась снять юбку. Но эта «крепость» не поддалась и хозяйке – подол перекрутился, завязки запутались. Девушка целую минуту дергала эти несчастные веревочки и даже пыталась их порвать, но своими неловкими торопливыми движениями только усугубила ситуацию. Поняв, что все усилия бесполезны, Марина нервно хихикнула и, схватив меня за руку, решительно скомандовала:

– Режь! Режь к чертовой матери!!!

С трудом сдержав смех, настолько ее клич напоминал фразу из популярного советского фильма, я выхватил трофейный нож и, нащупав подол, быстро вспорол ткань. Но когда лезвие дошло до верха юбки, где ткань максимально близко прилегала к телу и где были пришиты эти самые запутанные завязки, я немного растерялся – резать вот так, в темноте, практически на ощупь, чревато ранениями средней тяжести. Поняв моё затруднение, Марина выхватила у меня оружие, вставила под верхнюю планку и резанула, едва не отхватив себе палец. Но результат был достигнут – юбка распахнулась, открыв мне… хотелось бы сказать «влажное женское лоно», но нет: под юбкой обнаружились трусы. Именно так: не трусики, а трусы! Из того же синего сатина, что солдатские, но немного другого «фасона» – не прямоугольные, а… черт возьми – круглые!!!

Наконец, избавившись от этой последней преграды, мы вытянулись рядышком, прижавшись друг к другу. Марина неумело ткнулась губами мне в подбородок, потом попала носом в нос, потом… испуганно отпрянула, случайно коснувшись эрегированного члена.

Блин, да у любого юноши после сеанса «разоблачения» и вот таких «бурных» предварительных ласк уже пропало бы всякое желание, но у меня всё работало в прежнем режиме – охренительный стояк не проходил! А когда девушка опомнилась и снова приникла ко мне своими прелестными упругими выпуклостями, когда я провел рукой по ее спине и положил ладонь на ягодицу… мне вдруг показалось, что кончик члена светится в темноте и слегка дымится!

Наконец-то наши губы нашли друг друга, и мы принялись с упоением целоваться. При этом я умело поглаживал обнаженное женское тело в разных интересных местах, не забывая о главной эротической зоне – спине! Изначально сильно зажатая, Марина постепенно расслаблялась, а потом и вовсе – раздвинула свои стройные ножки, чтобы мне было удобнее добираться до самых «дальних уголков». И пары минут не прошло, как ее упругое тело сотрясли конвульсии нового оргазма. Оторвавшись от моих губ, девушка гортанно зарычала, как тигрица, и обмякла. Впрочем, ненадолго: в полумраке палатки (а снаружи уже рассвело) блеснули ее глаза, руки сплелись на моей шее, а вспухшие губы прошептали в самое ухо:

– Ну давай, Игорек, милый, войди же в меня!

Я вошел в неё максимально нежно, что, в общем, не составило особого труда – настолько ее вагина была влажной от предварительных ласк. Я даже никаких препятствий не почувствовал… Ну, до определенного предела – всё же Марина была девственницей Я сдерживался, как мог, старался, чтобы мои движения были медленными и плавными, постепенно наращивал темп. Но в какой-то момент сознание взрослого мужика не сумело удержать отроческий «порыв» – я бурно кончил, «выстрелил» мощно и обильно. Такого оргазма я не испытывал лет двадцать – настолько остро и глубоко я чувствовал каждую клеточку своего и чужого тела, настолько яркими были эмоции – всё-таки получить молодое здоровое тело – очень большой и приятный бонус!

Упругое горячее женское тело подо мной тоже забилось в конвульсиях. Но тут же сильные женские ноги сошлись за спиной и меня буквально вдавили внутрь, требуя немедленного продолжения. И я продолжил, опять поначалу медленно и плавно, но постепенно наращивая темп. И (о, давно не виданное чудо!!!) эрекция восстановилась «в процессе» всего за десять секунд. И мы продолжили, благо теперь мне не нужно было жестко контролировать свой организм. Второй «залп» произошел только минут через пять, причем опять совместный.

В сознание мы приходили чуть ли не в два раза дольше, чем занимались сексом – столько умудрились потратить энергии. Лежали, унимали дыхание… И сердцебиение. И то сладкое «послевкусие», которое приходит после близости и теплыми волнами расходится по телу от низа живота.

– Я такая счастливая… – невнятно проговорила Марина.

– Я тоже!

– Не-а… Я счастливей. Мне совершенно не было больно. Ну, ни капельки!

– Я старался, – с видом обожравшегося сметаны кота сказал я.

– Ты так меня, так… у меня даже какие-то конвульсии несколько раз начинались, а потом словно волны горячие по всему телу, а потом истома, да так, что корни зубов сводило…

– Это называется оргазм!

– Я знаю это слово, всё-таки в медицинском учусь! – с вызовом в голосе сказала Марина, но закончила фразу гораздо тише: – Так вот он какой, оказывается…

Марина привстала надо мной, потерлась о грудь щекой, снова замерла, а затем тихо и медленно сказала:

– Знаешь, а ведь я еще хочу! Это было так приятно… Я что – шлюха какая-то, да?

– С ума сошла, милая! – улыбнулся я. – Испытывать удовольствие от секса – нормальное состояние для любой женщины! Сейчас передохну немного, и мы продолжим!

– Откуда ты все знаешь? – с опаской спросила Марина, осторожно трогая член. От чего он снова начал набухать. – Ой! Что это?

– Это МПХ! Ты же в медицинском учишься, должна знать! – подъебнул я.

– Чего? – удивилась девушка. – Что за МПХ? Этот… гм… орган называется… гм… пенис! И я не про… него спросила, а про его состояние!

– Снова эрекция! – обрадовал я подругу.

– Слова знаю, значение знаю… Но чтобы вот так всё вживую видеть и испытывать… – задумчиво проговорила Марина, продолжая трогать этот самый МПХ, от чего тот становился всё крепче и крепче. – Жаль, что не выйдет ничего!

– Почему? – удивился я такому странному переходу. – Что не выйдет? Ты о чем?

– Второго раза у нас сейчас не выйдет! – смущенно сказала девушка и, перестав играться с членом, посмотрела мне в глаза. – Половина шестого уже! Тебе пора на службу. Да и мне… Мои сослуживцы сейчас вернутся с аэродрома. Но мне и так хорошо… Я люблю тебя!

– Я тоже тебя люблю!

– Правда?!! – подалась ко мне всем телом Марина.

– Честное комсомольское!

Удивительно… Я так просто, совершенно не напрягаясь, признался в любви. Никогда у меня такого не было. Женщин было много, даже три официальных жены, но настоящих глубоких чувств я никогда не испытывал. Впрочем… Я старая циничная сволочь – даже теперь я не был уверен, что то чувство, которое возникло у меня к Марине, называется любовью. Да и как ее узнать, любовь эту? Это с болью не запутаешься – как резанет, так сразу все ясно. А тут – «сердечный укол», как французы говаривают. И уж, будь добр, ставь диагноз лично…

– Я бы так и лежала! – грустно сказала девушка. – До полудня, до вечера, до понедельника, до конца месяца…

– Нельзя! – ответил я, обуреваемый аналогичным желанием. – Служба!

– Да, – вздохнула Марина.

За стенами палатки стало совсем светло, и внутри всё было прекрасно видно. Мы начали неторопливо одеваться, иногда обмениваясь поцелуями и легким поглаживанием, подсознательно стараясь затянуть расставание. Ведь неизвестно, где мы окажемся сегодня днем, что уж говорить про завтрашний день. Марина будет в самом защищаемом месте группы Глеймана, но мне ли не знать, что на войне случается всякое и беззащитные госпитали вырезаются врагом полностью: и раненые, и медперсонал. А мне, похоже, вообще предстоит идти на самом острие прорыва…

Одевшись и выбравшись из палатки на свежий, бодрящий прохладой утренний воздух, мы больше не говорили, просто обнялись и долго стояли. В реальность нас вернуло деликатное покашливание. Мы разомкнули объятия и посмотрели в сторону звука: неподалеку хмурил брови давешний лысый дядька – главврач.

– Простите, ребятки! – виновато сказал он. – Пора!

Молча посмотрев Марине в глаза, я деликатно чмокнул ее в щечку и побрел к штабу. Руки до сих пор пахли женским телом…

Часть 4

9 сентября 1941 года

День четвертый

Глава 1

Всю ночь кипела невидимая работа – танкисты заправляли «Климов» и «тридцатьчетверки», укладывали снаряды, меняли или доливали масло. Пулеметчики набивали диски патронами, красноармейцы чистили оружие, артиллеристы цепляли свои орудия на буксир к тягачам или дожидались грузовиков, мотавшихся между аэродромом и позициями.

После восхода аэродром поутих, но самолеты продолжали прибывать с завидной регулярностью. Сейчас, в зоревых лучах, «ТБ-3» выглядели парившими гигантами. Они казались невесомыми, легкими как пух – так плавно опускались эти огромные аппараты.

Похоже, что, невзирая на существенно возросший риск, «воздушный мост» решили днем не разбирать. И это, в принципе, было правильно – ведь немцы наверняка засекли активность советской авиации в этом районе и сейчас полная блокировка «большого схрона» – всего лишь вопрос времени. Скорее всего – пары суток. И за это время нужно полностью вывести отсюда весь сборный отряд. Ждать в этих условиях следующей ночи для возобновления воздушного снабжения – несусветная глупость.

Но был и второй момент… Количество уже доставленного груза и номинальная потребность в нем. Не знаю уж, сколько «туберкулезов» село этой ночью, сорок или пятьдесят, а может, и больше. И каждый привозил около двух тонн полезного груза. Вроде бы много, но… Для полной заправки топливом всей техники группы Глеймана требовалось около пятидесяти тонн солярки и ста тонн бензина. А для обеспечения хотя бы одним боекомплектом на каждый ствол, артиллерийский или ружейный, необходимо двести тонн боеприпасов. И всё это не считая продуктов питания на пять тысяч человек – еще тонн двадцать-тридцать! Очень сомневаюсь, что привезенного за ночь хватит на удовлетворение потребностей хотя бы половины группы. И я не ошибся в расчете, о чем узнал уже через десять минут…

Подойдя к штабу, я был остановлен часовыми, но после проверки пароля пропущен. Неподалеку от штабной палатки меня уже ждали Валуев и Альбиков. Алькорты поблизости не было.

– Ну, ты как, пионер? – прогудел Петя. – Первый раз – он трудный самый! Обошлось без… проблем?

– Ты о чем? – удивился я. Было видно, что старший товарищ не прикалывается, а реально переживает за начало половой жизни своего непутевого подчиненного.

– Да так… – покраснел здоровяк и добавил тихим голосом: – У меня в самый первый раз… не встал! Вернее – стоял, пока я с девкой целовался, а как до… самого интересного дело дошло – бамс! И обвис! И ни в какую обратно! Такое позорище было!

– А я в первый раз… семя слил прямо в штаны! – Хуршед подхватил идею саморазоблачения. – Тоже вот так стоял, стоял, пока мы целовались, а потом – вжик! И полный гульфик семени!

– Не, ребята… – качнул я головой, – слава труду, такая беда меня миновала! Можно сказать, что всё прошло… э-э-э… штатно!

– Штатно? – Великан Петя нахмурил брови и вдруг заржал в голос: – Прикинь, Хуршед, – штатно!!!

Узбек тоже закатился от смеха. Немного погодя к общему веселью присоединился и я, давая выход нервному напряжению. На наше громкое ржание начали оглядываться часовые.

– Вы чего закатываетесь, жеребцы стоялые? – удивленно спросил внезапно появившийся из-за кустов Алькорта. – Анекдоты, что ли, рассказываете, пока я мозоль от «ключа» на пальце зарабатываю?

– Да это пионер поделился с нами особенностями своей личной жизни! – вытирая выступившие слезы, сказал Валуев.

Хосеб посмотрел на меня с интересом, явно ожидая, что я поделюсь с ним пикантными подробностями, но я только улыбнулся в ответ.

– Скажи лучше, какая обстановка в целом? – попросил Альбиков. – Когда начнется?

– Привезенных ночью топлива и боеприпасов хватило на полное обеспечение танковой дивизии, двух мотострелковых полков и сборного пушечно-гаубичного полка. Все эти подразделения собраны в оперативную группу номер один. В настоящее время танки и грузовики с пехотой выдвигаются на рубеж сосредоточения в десяти километрах к югу. Артиллерия должна встать на другой площадке, в семи километрах к югу. И вот за что я padre[43] нашего Игоря зауважал – все эти рубежи были определены заранее, еще три дня назад.

– Танковая дивизия и два пехотных полка – большая сила! – кивнул с умным видом Валуев.

– На самом деле – от дивизии и полков там только номера частей остались! – отрицательно мотнул головой Алькорта. – Танков – примерно на батальон, пехоты – аналогично. Ведь тут после всех боев и окружений едва по двадцать-тридцать человек в роте.

– Так когда начнется прорыв? – уточнил Альбиков.

– Около полудня! – ответил Хосеб. – Точное время на месте определят, по готовности. Дорога туда тяжелая…

– А нам что делать, начальство не сказало? – спросил Валуев.

– Сказали, что поступаем в распоряжение штаба товарища Глеймана! – усмехнулся Алькорта, машинально потирая подушечку указательного пальца, – видимо действительно натрудил, пока работал телеграфным ключом. – Кстати, Игорь, поздравляю: твоему padre присвоено звание полковника! А его «сборная солянка» официально названа «Оперативная группа Глеймана».

– А тебя от обеспечения связи освободили? – уточнил Альбиков.

– Перешли на свои собственные радиостанции, теми шифрами, что нам начфронта дал. Смысла уже нет прятаться – полсотни бомберов так ночью нашумели, что даже до самых тупых дойдет – тут или высадка стратегического десанта, или организация снабжения окруженцев! – пояснил Алькорта.

– Нам лучше, если они на десант подумают! – сказал я. – От пары батальонов легкой пехоты без тяжелого вооружения больших подлянок не ждут!

– Так нам скучать до полудня? Или даже до вечера? И зачем только в такую рань проснулись? – зевнул Валуев. – Пойдем в палатку комендантского взвода, придавим массу еще минут двести!

– А может, сбегаем посмотреть, что там перед группой прорыва делается? – предложил я.

Все три бравых осназовца глянули на меня, как на заговоривший пенёк.

– Охренел, пионер? – добродушно прогудел Валуев. – Во-первых – это не наше дело, у них своя разведка имеется, которая должна была весь район прочесать.

– Что они, в принципе, и сделали! Я видел в штабе карту – на ней все окрестности очень подробно «освещены»![44] – добавил Алькорта.

– А во-вторых, пионер, – продолжил Валуев, – у нас четкий приказ – быть в распоряжении штаба группы! Так что… пошли спать! Хрен знает, когда еще придется!

Ну, раз командир зовет «на боковую» – грех отказываться! Хотя после бурно проведенной ночи я, вместо усталости, чувствовал необыкновенный душевный и физический подъем. Да и общий настрой никуда не делся – кто-то там в прорыв пойдет, а мы – спать? Я растерянно топтался на месте в тот момент, когда товарищи, позёвывая, потянулись куда-то в сторону.

– Игорь! Глейман! Игорь! Подожди! – раздался сзади негромкий окрик.

Я повернулся – по тропинке к нам торопливо шел Гайдар в сопровождении двух своих автоматчиков. Валуев и Альбиков притормозили, тоже оборачиваясь на крик, а уставший от ночной работы Хосеб так и убрёл спать.

– Товарищ сержант госбезопасности! – обратился Гайдар к Валуеву. – Разрешите взять вашего бойца?

– В смысле – взять? – удивился Валуев, незаметно переходя из сонного состояния в боевой режим. – Арестовать? По какому обвинению?

– Арестовать? Нет, что вы! – оторопел Гайдар. – Час назад к нам вышла новая группа окруженцев. Причем не с запада, как все прочие, а с востока, как вы вчера. Старший этой группы говорит, что их послал сюда Игорь Глейман.

– Старшина Пасько со своей группой все-таки добрался? – обрадовался я.

– Да, старший – Игнат Пасько! – кивнул Гайдар. – Знаете его? В смысле – знаете, конечно, но насколько хорошо?

– В июне с ним познакомился, – сказал я. – В Ровенской области. Мы тогда в окружение попали, а он нам здорово помог! Кажется, единственный из местных жителей.

– Отлично! Опознать его сможете? – спросил Гайдар.

– Конечно!

– Товарищ сержант, так я могу Игоря… забрать? – уточнил у Валуева Аркадий Петрович.

– Да забирайте! – усмехнулся сержант. – К полудню вернете?

– Обязательно! – сделал «честные глаза» добрый детский писатель и, схватив меня за рукав, буквально поволок к своей «берлоге». Автоматчики молча топали сзади.

– Слушай, Игорь, я помню, что ты мне про то окружение рассказывал, и я тогда еще очерк в «Комсомолку»[45] накатал, но этого старика ты не упоминал! – нарочито небрежно сказал Гайдар, когда мы отошли от группы осназовцев.

Я откровенно рассмеялся. Аркадий Петрович посмотрел на меня с удивлением.

– Товарищ батальонный комиссар, я вам и половины того, что там было, не рассказал! Иначе пришлось бы не очерк, а роман писать! – спокойно объяснил я. – Для прессы история выглядела крайне простой, хоть и ужасной: ребятишки попали под авианалет, собирали раненых, приехали фрицы и раздавили раненых танками, часть ребятишек оказала сопротивление, и им удалось убить несколько захватчиков. Так?

– Насколько я помню, так! – даже чуть-чуть притормозил Гайдар. – А что было на самом деле?

– Для начала: между авианалетом и убийством захватчиков прошло двое суток.

– Вот как? – профессионально напрягся бывший корреспондент газеты.

– Там довольно долгая история… С относительно счастливым концом… Я со своим напарником мотался по окрестностям в поисках помощи. В процессе поисков встретил Игната Пасько. Он обещал помочь, но пропал. Я пошел его искать в ближайшую деревню, а там власть националисты захватили, Игната схватили и бросили в сарай. Я его отбил и привел к своим…

– Отбил, значит? У националистов? – недоверчиво спросил Гайдар. – И много их было?

– Точного количества не знаю, но на месте осталось четверо…

– Ладно, мы пришли уже! Потом как-нибудь расскажешь! – проворчал Гайдар. – На роман хватит, говоришь?

– Ну, на повесть – точно! – улыбнулся я.

В знакомом загончике, играющем роль КПЗ, болталось с десяток человек – все знакомые по позавчерашней встрече. Выглядели они донельзя угрюмыми – шли ведь на подмогу, подвиги совершать, а здесь их обезоружили и проверкой угрожают! Деда Игната среди них не было.

– Я его изолировал от всех! – словно угадав мои мысли, сказал Гайдар. – Как только он твое имя произнес. Пойдем!

Мы зашли в замаскированное «логово кровавой гэбни». Посреди палатки на чурбачке сидел старик, скромно сложив руки на коленях. Рядом стоял сержант с автоматом, которого Гайдар называл Володей. Обменявшись едва заметными кивками, «гэбисты» рокировались – Гайдар остался, Володя вышел. Детский писатель сел на свое место за самодельным столом и спросил эдаким «казенным» голосом:

– Товарищ Глейман, здесь есть лично вам знакомые люди?

– Да, товарищ комиссар! – решив подыграть, не менее скучным голосом сказал я и вдруг, резко выбросив в сторону руку, указал на Пасько: – Вот он!

Старик от неожиданности чуть с чурбачка не сверзился.

– И кто этот человек, товарищ Глейман? – тем же бесцветным тоном продолжил спрашивать Гайдар, но я видел, что моя выходка не прошла впустую – уголки губ батальонного комиссара дрогнули, словно он с трудом сдерживал улыбку.

– Это Игнат Михайлович Пасько – колхозник из Ровенской области. А ныне – старшина Красной Армии! – торжественно провозгласил я и сунул деду ладонь для рукопожатия. – Рад, что ты добрался, дед Игнат! Без потерь?

– Так точно, Игорь! – шутливо отсалютовав, ответил Пасько. – Прошли, похоже, по вашим следам. Ну, вы, ребята, накуролесили по дороге – почти четыре десятка трупов после себя оставили! Я так подумал, что вы нас тогда, в лесу, просто пожалели – положить нас там для вашей четверки не представляло труда! Верно?

– Учитывая тогдашнюю диспозицию – без потерь с нашей стороны не обошлось бы! – усмехнулся я.

– Так, товарищи, давайте вечер воспоминаний оставим на послевоенный период! – вмешался Гайдар, слушавший наш диалог с особым интересом. – Я вижу, что документы у вас, товарищ старшина, в полном порядке. Но сам факт поступления добровольцем на действительную военную службу в вашем возрасте – удивителен!

– Я, товарищ комиссар, был на том поле, где германцы детишек наших танками передавили! – встав с чурбачка, сказал Пасько. – Поэтому остаться в стороне не смог! Я воевать начал, ребятушки, когда вас еще и на свете-то не было!

– Верю, товарищ старшина! – Гайдар поднял вверх руки, словно сдавался. – Мне доложили, что ваши люди упоминали участие в танковом бою. Это-то как?

– Просто деваться нам было некуда, вот и приняли бой… – просто ответил Игнат, снова усаживаясь.

* * *

…Разведбат продвигался не спеша, чтобы даром не газовать, выдавая себя ревом дизелей. «Т-34» шли колонной, а шустрые «БТ-7» бегали на флангах и впереди.

Цуманская пуща не то что Беловежская – дебри здесь хоть и имеются, но не всюду. Особенно в этих обжитых местах, где сплошного лесного покрова просто не существовало, – пуща расползалась на отдельные рощи, между которыми тянулись луга, а частенько и пастбища заброшенные, по военным-то неурядицам, и поля несжатые, изъезженные гусеницами и колесами «завоевателей».

Старшина Пасько и еще трое из его взвода пристроились на «бэтэшку» младшего лейтенанта Зеленого. Младлей полностью оправдывал свою фамилию – был он молод, если не сказать – юн, и неопытен. Но смекалкой его бог или природа не обделили – Зеленый быстро понял, как следует воевать на его танке, усвоив чужой, часто печальный, опыт.

Броня на «бэтэшке» стояла такая, что пробивалась любым немецким орудием, даже 37-миллиметровой «колотушкой», как эту пушчонку прозывали сами немцы. А вот чтобы самому нанести урон гансам да фрицам, следовало подойти поближе – с дальней дистанции вести огонь из башенной «сорокапятки» было делом бесполезным.

И Зеленый быстро допер – чтобы выжить на поле боя, надо быстро ездить, крутиться и вертеться, а уж по маневренности «БТ-7» не знал себе равных. Если же возникнет желание посчитаться с немчурой, то лучше всего приветить их из засады. И всякий раз было бы очень полезно для здоровья пользоваться любым укрытием – холмиком, деревом, копной сена. Чем позже тебя заметят, тем целее будешь. А чем ближе подберешься, тем веселее станет гореть немецкий танк или бронемашина.

Игнат Михайлович покрепче вцепился в поручень на башне и огляделся. Их танк ехал в авангарде, пробираясь между двух рощ, почти смыкавшихся краями. Оба люка «бэтэшки» были открыты, напоминая уши смешной зверушки – недаром немцы окрестили этот танк «Микки-Маусом».

В люк высунулся Алексей Зеленый, командир и наводчик, вихрастый и ушастый. У старшины было подозрение, что младлей не зря носил шлем, почти не снимая, – надеялся, видать, что его оттопыренные уши прижмутся…

– Ну что, Михалыч? – улыбнулся Зеленый. – «Край суровый тишиной объят»?

– Какая уж тут суровость, Алексей, – хмыкнул Пасько. – На Украине-то? А тишине верить нельзя… А ну, молчок!

Старшина привстал даже, пытаясь распознать донесшийся шум.

– Глуши мотор, Алексей, а мы сбегаем, глянем.

Спрыгнув с брони – старые кости тоже надо разминать! – старшина потрусил к роще. За ним поспешали Павел и Мирон – парни разбитные были, с замашками жиганов. Именно, что были – до призыва. Война их быстренько выправила.

Рощица была не широка, и вскоре Пасько выбрался на опушку. Перед ним открылся обширный луг, с краю которого немцы устроили аэродром подскока. Под деревьями прятались грузовики с автоцистернами, масксети скрывали палатки и полевые склады боеприпасов, а на травке прогревали моторы «Мессершмитты» – вот что ему послышалось.

Немецких истребителей было всего шесть штук, и они готовились к взлету.

– Пашка, дуй до танка, скажешь, чтоб передали всем – аэродром тут у немцев, а шесть «мессеров» вот-вот взлетят!

– Дую! – выдохнул красноармеец и почесал до своих.

Двигатель одного из «худых» взревел, толкая истребитель, и тот стал медленно выруливать, слегка покачивая крыльями. Развернулся и покатил, набирая скорость. Вот уже и хвост оторвал, поднялся на метр, на другой…

Хлесткий выстрел из «сорокапятки» сбил его на взлете – снаряд в кабину или в мотор не попал, зато угодил прямо в бензобак, расположенный позади сиденья пилота. Горючее красиво взорвалось, расплескиваясь огненным шаром. Хвост самолета, дымясь, полетел на взлетную полосу, а обрубок с крыльями кувыркнулся вперед, заскакал, разваливаясь на куски.

– Долетался, орел щипаный? – процедил старшина и бегом отправился к своим.

Тут же ухнула пушка посолиднее – это вывернул «Т-34». Наводчик целился не по самолетам, ударив осколочно-фугасным по автоцистерне. Та буквально вывернулась наизнанку, «распускаясь» в ярком пламени. Второй снаряд влетел в импровизированный склад боеприпасов, и тут уж веселуха похлеще вышла – фугаски детонировали одна за другой, целые «гроздья» авиабомб рвались, меча рои осколков.

Несколько пулеметных гнезд и блиндажей «тридцатьчетверки» сравняли с землей и ринулись на поле. Они сшибали истребители и давили их гусеницами, раскатывая в «блины комом». Хорошо рейд начался!

Михалыч выскочил из рощи как раз, когда все «Т-34» завернули за деревья, принимая участие в общей давильне. Только три или четыре «бэтэшки» шастали вокруг, гоняясь за немцами из аэродромной команды, – те ополоумели от страха и метались, как зайцы.

Взвод Пасько тоже участвовал в «охоте», и старшине пришлось надрывать горло, чтобы собрать бойцов. Как оказалось, очень вовремя – из-за ближайшего леска показались два немецких танка, «двойка» и «тройка». За ними следовал бронетранспортер, тут же открывший пулеметный огонь, и четыре грузовика, волокущих на прицепе мощные зенитные орудия, 88-миллиметровые «ахт-ахт». Надо полагать, местному аэродрому решили повысить статус. Стало быть, и охрану дать соответствующую.

– Ах ты…

Лишь один экипаж «Т-34» вовремя заметил противника – башня танка развернулась, и орудие тут же плюнуло огнем, накрывая один из грузовиков. Кузов у того разорвало, почти переломив «Опель» или «Бюссинг».

Тут же в бой вступили оба немецких танка, выстрелив почти что дуплетом, но ни тот, ни другой не смогли подбить «тридцатьчетверку». Даже 50-миллиметровый снаряд, выпущенный «Т-III», ударил рикошетом по наклонной броне «русского чуда», выбив сноп искр.

«Тридцатьчетверка» перенесла огонь на танки, подбив со второго выстрела хилую немецкую «двойку».

– Не тех бьешь! – заорал старшина.

Может, танкисты не видели зенитчиков?

А вот зенитчики не сплоховали – очень быстро изготовившись к бою, они выстрелили, почти не целясь, – 88-миллиметровый снаряд, да со ста метров… Никакая броня не смогла бы устоять.

«Т-34», тот самый, что подбил «двойку», «поймал» немецкий снаряд бортом. Танк вздрогнул и встал колом, густо задымил двигатель, а вот и огонь показался. Полминуты «тридцатьчетверка» казалась мертвой, как вдруг ворохнулась башня и гулко ударило орудие.

Первый снаряд угодил в тягач, прореживая обслугу зенитки, а второй точнехонько попал в зловредную пушку, обращая ту в металлолом. Тут же выстрелила «двойка», но промахнулась, а вот две «бэтэшки», зашедшие немецким танкистам в тыл, сработали точно – наводчики «в четыре руки» расстреляли корму «Т-III», и бензиновый движок «Майбах» весело полыхнул. Танкисты тотчас же полезли наружу.

– Паха! – заорал Игнат Михайлович. – Мирон! Миха! Спите, сукины дети?!

Красноармейцы тут же открыли огонь из винтовок, снимая немецкий экипаж.

И вот уже все пять «тридцатьчетверок» развернулись, чтобы примерно наказать наглых артиллеристов. В два залпа с зенитной артиллерией было вроде покончено. В сторонке горел перевернувшийся «Ганомаг».

И тут старшина увидал, что бывает на войне, если слишком рано начинаешь праздновать победу. В полусотне метров от него остановился «БТ-7», из люков высунулись танкисты, потрясая кулаками: показали вам, суки, кузькину мать?! То-то же!

И вдруг на месте «бэтэшки» вздыбился пламень и дым. И пыль, и клочья рваной стали.

Пасько резко повернул голову и увидел, как по той же дороге, что привела немецких зенитчиков, приближаются немецкие танки. Целая колонна «Т-III», не менее десяти «панцеров»! «Тройки» стреляли на ходу, но лишь зря расходовали снаряды. Пять «тридцатьчетверок» двинулись навстречу немцам. Их нестройный залп был продуктивнее – у одной из «троек» полетела гусеница, другой и вовсе не повезло – бронебойный вошел в борт – и «вышел» жарким массивом огня, снявшего башню. Боеукладка не выдержала грубого обращения.

А немецкого полку прибыло – подъехали несколько грузовиков с пехотой, парочка «Ганомагов», шестиколесная радийная машина и пять чешских танков с клепаными башнями. Это были легкие «Праги» с 38-миллиметровыми пушечками. Бой нарастал, и все его перипетии стали ускользать от Пасько. Некогда было следить за баталией, следовало всем взводом накинуться на немецкую пехоту.

– За мной! Где пулеметчик?

– Здесь!

– Отсекай немцев! Прикроешь нас!

– Есть!

Старшина перебежал к подбитой «тройке» очень вовремя – мимо как раз проезжал немецкий танк, грохоча и напуская копоти. Несколько немцев с «Маузерами» бросились русским наперерез, но «Дегтярев» скосил их.

– Пашка!

– Здесь!

– Полезай в танк…

– Так он же ж немецкий!

– Дослушай сначала, балда! Снимешь там пулемет ихний и сюда!

– Понял!

– И патроны не забудь!

– Ага!

«Ага…» – подумал про себя старшина. Вот тебе и ага… В Красной Армии до сих пор не прижилась фразочка «так точно». «Да, тащ командир», – отвечает боец, и весь сказ.

А немцы словно взбесились – пули так и звенели над головой, одиночные и очередями, впивались в землю, в деревья – и в людские тела. Те красноармейцы, что поопытней, мигом окапывались, выставляя между собой и врагом кучку земли. Порой она спасала.

Павлу повезло – он успел нырнуть в танк, прикрываясь крышкой, а выполз через эвакуационный люк с левого борта. Дальше ползти было опасно, все простреливалось, и красноармеец залег, укрывшись за гусеницей. Заимствованный «эмгач» тут же зачастил, короткими очередями отваживая фашистов.

Между тем в цепи «тридцатьчетверок» образовалась брешь – в борт нашему танку вошло сразу два бронебойных. Боеукладка не сдетонировала, но и никто из экипажа не спасся – после такого попадания человеку не выжить.

За собрата тут же отомстила «бэтэшка» – выскочив из-за холмика как черт из табакерки советский танк тут же выпустил в «тройку» снаряд. С каких-то двадцати метров он прошил бортовую броню немецкого танка, загоняя тому под стальную кожу очень неприятную занозу – огонь ударил изо всех люков «тройки», красноречиво свидетельствуя – живых не осталось.

И тут новая напасть – немцы стали бить из минометов. Мины свистели и падали градом, выбивая красноармейский взвод.

– Отходим! – заорал Пасько. – К лесу, к лесу!

Иван помог раненому Пашке, они оба отползли к недалекому леску, где деревья создавали хоть какое-то укрытие от осколков и пуль.

А «бэтэшки», которые совсем недавно бегали вокруг «тридцатьчетверок», исполняя вторые роли, серьезно взялись за немцев, уничтожив все «Праги», запалив «Ганомаг», расстреливая и перелопачивая гусеницами немцев, сыпавшихся с грузовиков, а тех, рыча и лязгая, давил «Т-34».

Правда, в строю остались лишь два «БТ-7»…

С грохотом слетела башня «тридцатьчетверки» – ее сбила чудом уцелевшая зенитка. Но уцелел и мехвод – без башни, как всадник без головы, танк помчался прямо на позицию зенитчиков и подмял под себя орудие.

Старшина приподнялся, тряхнул гудевшей головой, поправил зачем-то пилотку. От его взвода осталось десять бойцов… Десять – это если Мирон выжил… Тут же прилетел снаряд, выпущенный «тройкой». Осколочно-фугасный разорвался прямо на опушке, выбивая четверых, включая обоих пулеметчиков.

– Т-твою-то ма-ать…

Прямо за деревьями, будто прячась от немцев, остановился «БТ-7». Ну, как остановился… Наскочил на крепкий дубок передком и заглох.

Из верхнего люка показался Зеленый. Тоскливо матерясь, он спустился на землю и отворил переднюю «дверцу» – в ней зияло рваное отверстие. Мехвод был мертвее мертвого.

Оглянувшись на пехотинцев, командир танка крикнул:

– Товарищи! Помогите вытащить!

Товарищи помогли и уложили павшего на землю. Зеленый стоял, осунувшись, а его лицо кривила злая гримаса. Неожиданно повернувшись к Пасько, он сказал:

– Ты как-то обмолвился, что имел дело с трактором?

– Было дело.

– Может, сядешь тогда за рычаги? Мочи нет терпеть этих гадов! А у нас еще треть боекомплекта есть!

Старшина почесал в затылке и оглянулся на своих, неожиданно замечая подходившего Мирона. Снайпер бережно держал в руках свою разлюбезную «светку».

– Мирон! – обрадовался Пасько. – Живой! Молодец! Принимай командование! А я танкистам помогу чуток…

Кое-как устроившись на сиденье, тщательно обтертом ветошью, старшина постарался разобраться с танковым хозяйством побыстрее и завел двигатель. Слава богу, работает…

Не сразу, но «бэтэшка» послушалась нового механика-водителя. Сдала задом, развернулась – и понеслась вдоль леса, ныряя за маленькие холмики, прикрывавшие танк всего лишь до башни.

– Когда скажу: «Короткая!», – прозвучал по ТПУ голос Зеленого, – остановишь! А как выстрелим, трогайся снова!

– Понял!

– Держи на горелые «Праги»! За ними укроемся!

Игнат Михайлович поравнялся с чадящими «чехами» как раз в тот момент, когда четыре или пять «троек» расстреливали «тридцатьчетверку», – у той гусеница распустилась. Два снаряда профырчали над корпусом русского танка, еще два пробороздили броню, и лишь один попал, разорвав целую гусеницу.

Наводчик с «Т-34» тоже сплоховал с первым выстрелом, но быстро справился с собой и второй бронебойный положил как надо, пробивая башню одной из «троек», – те сгрудились, изнывая от желания угробить «унтерменша». Боекомплект немецкого танка не сдетонировал, но снаряд, разорвавшийся внутри…

– Так его! – вырвалось у Пасько.

Ему был хорошо виден встречный танковый бой – прямо перед лицом сквозила основательная пробоина. Кулак только так просунешь.

– Короткая!

Полсекунды промешкав, старшина затормозил. «БТ» качнулся, а орудие гулко выстрелило.

– Есть, командир! Подбили!

– А то!

Последний возглас Пасько едва расслышал, он в это время трогался с места, обходя груды раскаленного металла, чадившие противным синим дымом, – бывшие «Праги». Один из чешских танков выглядел целым, но здоровенная вмятина на башне кое о чем говорила – при попадании клепки выскакивали вовнутрь и поражали экипаж не хуже охотничьих жаканов.

– Михалыч! Развернись за «Ганомагом»! Дадим «тройке» поджопника!

– Бронебойного!

– Есть!

Вокруг порванного снарядами бронетранспортера лежали десятки тел в «фельдграу», и старшина пустил танк прямо по трупам, жалея, что не по живым, – та жуткая картина с ранеными детьми, которых давили гусеницы «троек», останется в его памяти до самой смерти.

Развернувшись, Пасько увидел прямо перед собой свору «Т-III», добивавших «тридцатьчетверку». Советские танкисты уже не могли стрелять из пушки – башня была перекошена, но курсовой пулемет все еще частил, хоть и не приносил немцам никакого вреда. Еще один выстрел, довольно меткий, и немецкий снаряд вошел точно по месту стрелка-радиста.

Последняя или предпоследняя из «тридцатьчетверок» взяла левее, подставляя борт, но тут же выровнялась, избегая пары снарядов, и, стреляя на ходу, разогналась. Выпустив два осколочно-фугасных, «Т-34» замолчал – видимо, кончился боеприпас. Но скорость танк набрал приличную.

«Тройка» стала разворачиваться навстречу, и в этот-то момент советский мехвод и таранил немецкий танк. «Тридцатьчетверка» ударила передком в ведущее колесо, ломая его. Гусеница у «Т-III» слетела, а секундой спустя сам танк перекособочился, сползая правым бортом в промоину и переворачиваясь набок.

– Огонь! – закричал Зеленый и тут же выстрелил из пушки.

45-миллиметровый снаряд легко пробил днище немецкого танка, и тут же сполохи огня и дыма взметнулись со стороны башни.

– Готов! Бронебойный!

– Есть!

Башня «бэтэшки» развернулась совсем чуть-чуть, и орудие рявкнуло снова, поражая соседнюю «тройку» в район двигателя. Сначала вспыхнули запасные канистры с бензином, заливая весь зад танка, а потом из решетки потянул чадный черный дым, выхлестнуло пламя. Готов!

Лишь теперь с уцелевших «Т-III» высмотрели угрозу, и сразу две башни развернулись к «БТ-7». Самый простой «ход» был задний – следовало энергично попятиться, уходя с линии огня, но это вовсе не обещало спасения.

– Михалыч!

– Держитесь! Стреляйте; и не промахивайтесь!

Старшина пустил танк вперед, на немецкие «тройки». Таранить он никого не собирался – таран мог повредить немецкий танк, но не уничтожить. То, что сделал экипаж «тридцатьчетверки», было скорее выплеском эмоций, чем трезвым тактическим решением. А в бою распускаться нельзя, надо сохранять сосредоточенность до самого конца – или до самой победы.

Наверное, немецкие танкисты обалдели, когда увидели несущийся на них легкий танк. Михалыч свернул так, что на линии огня оказалась всего лишь одна «тройка» – башня уже наводилась… Еще немного…

В последний момент старшина взял резко вправо, и немецкий снаряд прошелестел мимо. Зато Зеленый не сплоховал – выстрелил и попал в борт «тройке». Ее башня, будто по инерции, подвернула и снова выстрелила, но Пасько опять ушел, благословляя быстроту и маневренность «бэтэшки».

Соседний «Т-III» чуть-чуть поспешил с выстрелом, и неуязвимый «Микки-Маус» увильнул, проносясь между двух немецких танков.

– Бронебойный! – рявкнул Зеленый.

– Кончились, тащ командир! – завопил заряжающий.

– Осколочным!

– Есть! Готово!

– Огонь!

«БТ-7» развернул башню назад и выстрелил. Больших бед натворить он не смог, но гусеницу одной из «троек» разбил. Тут же рядом рванул снаряд, да так, что «бэтэшку» подбросило и она секунду ехала на одной левой гусенице. Жалобно заскрежетав, опустилась на обе и понеслась к лесу, петляя, как заяц.

Уже на самой опушке немецкий снаряд все-таки догнал танк. Весь корпус вздрогнул от грохота. Разбитый двигатель смолк, и «бэтэшка» по инерции закатилась в кусты.

Матерясь, старшина ногами откинул дверцу и помог пролезть командиру. Зеленый был ранен, но, кажется, довольно легко – ногу зацепило, да сквозное в руку.

– Вылазь, вылазь, Леха! А заряжающий?

– Насмерть…

– Уходим тогда!

– Надо же… это… последние почести…

– Некогда, Леха! Иначе всем нам почести светят! Последние!

Выбравшись из танка, Пасько ухмыльнулся – к нему бежали Мирон, Пашка, Иван и Прохор.

– Товарищ старшина! Живы?

– Верткий я… Помогите танкисту. Уходим!

* * *

– Я про это обязательно напишу очерк! – горячо пообещал Гайдар, лихорадочно строча в блокноте. Кажется он забыл, что является сейчас представителем контрразведки, и снова стал корреспондентом газеты. – Как только прорвемся к своим!

– А прорвемся? – с кривой улыбкой спросил Пасько.

– Обязательно! – заверил я старого вояку. – Мой отец всё досконально продумал!

– Ну, будем надеяться! – ответил старик. – Товарищ комиссар, там мои ребята…

– Ох, точно! – спохватился Гайдар. – Мы с вами засиделись, а там ваши подчиненные ждут своей очереди. К вам, товарищ старшина, претензий нет – вы можете быть свободны до определения командованием вашего нового места службы. На выходе стоит сержант, у него есть заявки от командиров подразделений.

– Я бы хотел служить вместе со своими ребятами! – попросил Игнат.

– Тут могут быть сложности… Вроде бы почти все заявки на несколько человек, но… – задумчиво ответил Гайдар. – Но где-то требуются специалисты – механики, техники, артиллеристы и так далее… А где-то простые пехотинцы. А у вас, товарищ старшина, в группе всех поровну, насколько я знаю…

– Да, это так! – понурился Пасько. – Есть танкисты, артиллеристы, стрелки…

– Ладно, ступайте, товарищ старшина! Сержант разберется!

Дед Игнат лихо отдал честь, повернулся через левое плечо и вышел из палатки строевым шагом.

– Могу поспорить, что он при царской власти офицером был! – неожиданно сказал Гайдар, глядя на задернувшийся за спиной старика входной полог палатки. – Причем в звании не ниже капитана!

– Вас это беспокоит, Аркадий Петрович? – спросил я, с уважением покосившись на писателя – надо же, раскусил Игната.

– В общем – нет! – пожал плечами Гайдар. – Он ведь добровольцем в Красную Армию пошел, из простого красноармейца всего за пару месяцев дослужился до старшины, имеет медаль «За отвагу»… Если даже в Гражданскую воевал на стороне беляков – сейчас встал вместе с нами против общего врага. Но на всякий случай надо за ним присматривать… Есть у меня одна идея, Игорь… Я подумаю над ней хорошенько, но чуть позже. Ты тоже можешь быть свободен! Спасибо за помощь!

– Обращайтесь, товарищ комиссар! – Я тоже отдал честь и вышел из палатки, правда, не таким отточенным строевым шагом, как бывший полковник.

Пасько снаружи уже не было, и я поспешил к штабной палатке. А возле нее неожиданно наткнулся на прадеда, который явно поджидал меня.

– Привет, сынок! – радостно поздоровался Петр Дмитриевич. – Я на четверть часа освободился, пойдем, поболтаем.

И буквально потащил меня к своему «месту для релаксаций». На этот раз возле ручья никого не было – все банно-прачечные мероприятия закончились, бойцы готовились к прорыву. А вот, кстати…

– Пап, а как идет подготовка? – спросил я, когда мы уселись на знакомом бревне.

– Присланного горючего и боеприпасов хватило на четверть боеспособных танков и половину мотопехоты. Они уже ушли на рубежи развертывания. Прорыв начнется в полдень. Остальные пойдут в пробитый коридор по мере снабжения. Увы, часть танков и автомобилей нуждается в мелком ремонте. Нам обещали подбросить запасные части, будем чинить. К сожалению, одной ночи для доставки всего необходимого нам не хватило. Поэтому «воздушный мост» решили на день не разбирать. Мы и так уже обнаружили свое местоположение врагу – если до завтрашнего вечера мы отсюда не уйдем, нас прихлопнут. Вряд ли Клейст – он завяз в боях на левом берегу Днепра. А вот рокировать сюда с севера пару танковых и механизированных дивизий Гудериана за два дня немцы вполне могут!

Я только молча кивнул, подтверждая аналитические прикидки прадеда: он был совершенно прав – так оно в реальности много раз и было: немцы показали себя мастерами оперативного маневра.

– Пап, скорее всего, немцы гораздо раньше прибытия «Быстроходного Гейнца» начнут обрабатывать этот район с воздуха! Наш лесной аэродром обнаружить несложно – подвесить на большой высоте парочку разведчиков и следить, куда будут садиться «ТБ-3». Снабжение осложнится многократно – «туберкулезы» – машины тихоходные. Днем и без прикрытия – просто находка для немецких истребителей.

– Кирпонос обещал прикрыть «воздушный мост» своими истребителями! – сказал Петр Дмитриевич, глядя на меня с явным одобрением, – я своими «догадками» порадовал «отца».

– Но до наших аэродромов отсюда далеко – километров триста. Это почти на пределе боевого радиуса. Даже если истребители пришлют, то на барражирование в нашем районе или на бой у них будет минут десять! – сказал я.

– Правильно мыслишь, сынок, молодец! – похвалил прадед. И только сейчас я заметил (разведчик, блин!), что на петлицах Петра Дмитриевича четыре шпалы[46]. Интересно у кого из командиров, окруженцев нашлись лишние?

– А немцы уже к полудню, оценив опасность, могут перебросить куда-нибудь на подходящую площадку в десятке километров отсюда двадцать бомберов и десяток истребителей.

– Точно! – кивнул полковник. – Молодец, сынок, всё верно по полочкам разложил. Мы к тому же выводу пришли! Я предложил Кирпоносу срочно перебросить на наш лесной аэродром полк истребителей. Раз уж наша взлетно-посадочная полоса смогла принять тяжелые бомбардировщики, то справится и с более легкими самолетами!

– Гм, прогрессивно придумали! – в свою очередь, похвалил я. Действительно, иметь прямо под рукой полк собственных истребителей – отличная идея. – Вот только… боюсь, что исполнение этой светлой идеи может подвести: наверняка полк будет неполного состава, в лучшем случае полтора десятка машин. Да и каких машин? Нам бы новейшие «Яки», чтобы могли на равных биться с «мессерами», а пришлют «ишачки» старых модификаций с пулеметами ШКАС. Впрочем, кто его знает, как там оно будет?

Петр Дмитриевич нахмурился – сто процентов, что такие мысли посещали и его.

– Кирпонос очень, понимаешь, сынок, ОЧЕНЬ заинтересован в том, чтобы удар моей оперативной группы достиг успеха! Поэтому сделает всё возможное для обеспечения нашего удара! – сказал прадед, определенно пытаясь успокоить самого себя. – Истребители обещали прислать через час. Техников для обслуживания и необходимые для заправки и зарядки боеприпасами приспособления должны привести с минуты на минуту. Охрану и зенитное прикрытие обеспечиваем мы. Кстати, как тебе капитан Кудрявцев? Справляется с должностью коменданта аэродрома?

– Более чем, пап, более чем! Я собственными глазами видел, как четко функционировал конвейер приемки самолетов. Он выстроил такую грамотную систему логистики, что на разгрузку одного «туберкулеза» уходило всего минут двадцать!

– Ого, каких ты слов нахвататься успел! – усмехнулся полковник. – Система логистики, функционирование конвейера… Растешь, сын!

И Петр Дмитриевич обнял меня и неумело ткнулся губами куда-то в висок.

– Да и ты тоже, пап, не отстаешь! – хихикнул я. – Поздравляю с новым званием, тарщ полковник!

– Спасибо, сынок! – Было видно, что мое полушуточное поздравление приятно прадеду. – Считаю, что заслужил!

– Конечно, заслужил! – кивнул я. – Открою тебе страшную тайну: все, то есть реально ВСЕ без исключения военнослужащие из твоей группы относятся к тебе с огромным уважением! Так что… давай, двигайся к новому званию! А к концу войны сравним, кто из нас выше поднялся!

Петр Дмитриевич радостно рассмеялся и от души хлопнул меня по спине.

– Замётано, сынок! Глянем, дойдет ли у меня до звезд, а у тебя до «кубарей»![47]

– Думаю, что на «кубарях» я не остановлюсь!

– Ладно, посмеялись, пора вернуться к делу… – посерьезнел полковник. – Я же тебя не просто так искал… В смысле, и просто так хотел поболтать… – Прадед немного смутился. – Я хотел тебе ответственное задание поручить! Видишь ли, сынок, немцы уже часа полтора как засуетились – в эфире такой шум стоит, кто-то открытым текстом шпарит. Хорошо бы узнать, что они говорят!

– Пап, так ведь ты говоришь по-немецки! Это ведь традиция нашей семьи! – удивился я.

– Конечно, сынок, говорю! – смущенно пожал плечами прадед. – Но сказывается отсутствие языковой практики – я там с пятого на десятое понимаю, уж очень быстро они слова произносят. А ты почти свободно говорил, верно?

– И в разведшколе еще подучил. Различаю на слух несколько диалектов. Могу имитировать саксонский и мекленбурский акценты! – похвастался я.

– Отлично! Тогда пойдем к рации! – Полковник встал и отряхнул бриджи от кусочков коры. – Надо выяснить, чего немчура замышляет!

Глава 2

Фрицы почуяли, что затевается нечто крутое, и зашевелились. В эфире стояла страшная трескотня, переговаривались стразу пять десятков радиостанций. Большая часть работала «морзянкой», причем шифруя передачи, но несколько «респондентов» использовали голос. Однако, вот беда, говорили они хоть и на вроде бы понятном немецком, но так густо перемежали свою речь армейскими жаргонизмами и «кодовыми» словечками, что понять их было крайне сложно. Ну, это примерно как наши всю войну называли танки «коробочками», а пехоту «карандашами». Вроде бы простенькое шифрование, но вот так сразу, с непривычки, хер разберешь!

Промучившись около часа, я уяснил только общую тему переговоров: немцы, наконец, поняли, что имеют дело с какой-то группировкой Красной Армии. Причем не окруженцев, а специально заброшенных. Похоже, что шутка Алькорты насчёт десанта оказалась пророческой.

Доложив прадеду результаты прослушки, я рассчитывал, что меня все-таки отпустят на свежий воздух (я сидел в КУНГе грузовика – радиостанция занимала половину объема кузова и страшно нагревала воздух внутри), но полковник велел обязательно узнать, куда и какими силами немцы перебрасывают войска. Чего я, невзирая на номинально отличное знание вражеского языка, сделать не мог. Но добросовестно промучился еще с полчаса.

От позора меня спасли… фрицы! Снаружи вдруг заголосили:

– Во-о-о-озду-у-у-у-ух!

Вот чесслово, я в тот момент ощутил мимолетную благодарность к пилотам Люфтваффе. Глупо, конечно, и недостойно, но так было.

Выскочив из КУНГа, я с наслаждением вдохнул свежего лесного воздуха и огляделся по сторонам: личный состав «Группы Глеймана» неторопливо прятался в узких щелях. Прекрасно понимая, что получить по башке бомбой в густом лесу можно только из-за врожденного невезения, я спокойным шагом направился к ближайшему укрытию, свободной рукой придерживая винтовку. Я почти дошел, когда над деревьями проплыли «Хейнкели-111». Забавно, что нацистские пиарщики придумали им звонкое прозвище «Двойная молния», а вот рабочие с заводов «Хейнкель» были попроще – дали самолету кличку «Летающая лопата» – из-за характерной формы крыльев.

Сжимая цевье «АВС», я следил за полетом бомбовозов. Их было шесть, две тройки. Четыре «Мессершмитта BF-109» прикрывали их, крутясь поверху. Увлекшись наблюдением, я и не заметил, как выскочил на поле аэродрома. В торце ВПП в этот момент стояли под разгрузкой два «туберкулеза», тщательно укрытые маскировочными сетями с огромным количеством свежих веток, так что огромные самолеты даже с пятидесяти метров напоминали невысокие холмики. Понятно, что всякое движение на земле давно замерло, и только сотни глаз следили за вражескими бомберами.

Перелетев взлетно-посадочное поле, густо утыканное для маскировки молодыми елочками и соснами, «Хейнкели» нацелились бомбить дальний лесок, где не было никакой техники и людей.

– Не-е-ее стреля-а-ать! – разнесся крик Кудрявцева.

Зенитчики замерли, а я удовлетворенно кивнул. Правильно, не стоит привлекать внимание к полю. Отбомбятся придурки по пустой чаще и успокоятся. А если половину из них сбить, то кто-нибудь может и улизнуть или по радио сообщить о мощной ПВО в этом месте. И тогда жди непрерывных налетов. А оно нам надо?

Так что бойцы прятались за деревьями и наблюдали, как фрицы трудолюбиво бомбят заросли, как трещат и валятся стволы, как дым мешается с пылью.

– Метко как! – щерился неподалеку от меня курчавый, как негр, красноармеец. – Точно в лес попали!

– Гады! – подхватил его белобрысый приятель. – Там же болото! Они же всех лягушек разбомбят!

– Га-га-га! – Несколько десятков здоровых мужских глоток огласили лес радостным ржанием.

Мне показалось, что какой-то из «худых» вроде бы заметил нечто подозрительное – немецкий истребитель снизился, прошелся на бреющем над замаскированной ВПП, да так низко, будто на посадку шел, и снова взмыл. Я даже летчика успел рассмотреть, сидевшего в кабине, а вот он меня не углядел.

Покрутившись в небе, бомбардировщики улетели. Красноармейцы выждали немного и вышли на поле – тонкие стволы камуфляжных деревьев аккуратно вытащили из земли и отнесли в стороны – вылизанная «ВПП» буквально засверкала под лучами утреннего солнца.

Около часа я спокойно наблюдал за возобновившейся работой логистической «машины» Кудрявцева – разгруженные «ТБ-3» взлетели, им на смену приземлились другие. Паузы между волнами «туберкулезов» сейчас были гораздо длиннее, чем ночью, – естественно, что пилоты осторожничали, летели к нам на малой высоте, буквально прижимаясь брюхом к верхушкам деревьев и обходя места расположения немецких войск.

– А, вот ты где, пионер! – раздался за спиной гулкий бас моего непосредственного командира. – Смотрите, парни, мы там… хм… службу тянем, а он тут прохлаждается!

– Много натянули? – не оборачиваясь, спросил я ехидным голосом.

Товарищи по оружию дружно засмеялись на три голоса.

– Никто нас пока не трогает, Игорь! – оторжавшись, сказал Хуршед. – А тебя мы искали, чтобы торжественно вручить ЭТО!

И сержант ловко сунул мне в руки котелок. В нем оказалась еще теплая гречневая каша, густо приправленная тушенкой, – совершенно точно штаб группировки принял решение не экономить, а кинуть все запасы продовольствия на прокорм личного состава. Рассчитывая, что через несколько дней красноармейцы прорвутся к своим или… сложат голову в боях.

Пока я работал ложкой, товарищи, обмениваясь шутками, с удобством расселись в тени деревьев и принялись, по их словам, заниматься «наблюдением за воздухом». Алькорта развернул свою портативную радиостанцию и начал сканировать эфир на разных частотах.

– Хочешь послушать, Игорь? – внезапно спросил баск. – Тут какая-то неразбериха в эфире, наши и немцы на одной волне говорят. Похоже, что это летуны между собой сцепились!

Отсоединив от дужки один из наушников, Хосеб протянул его мне. Да, «радиоконцерт» просто завораживал! Видимо, частоты противоборствующих воздушных бойцов случайным образом совпали, и я мог слышать сразу обе стороны.

– Вижу восемь «худых»! На двенадцать часов, ниже тридцать градусов! Повторяю: восемь «худых»! – звенящим от напряжения, но внешне спокойным голосом говорил кто-то из наших.

– Я «Сотка», я «Сотка», «Коршуны», внимание! Набрать высоту! – скомандовал невидимый летчик. – Мы с Ванькой отбиваем, Гришка с Тимуром атакуют! Гришка сверху, Тимур снизу!

– Я «Пятый»! Иду в набор!

– Здесь Тимур! Понял, командир!

И тут же ухо резанула немецкая речь:

– Пауке![48] Зеен зи «Рата»![49]

– Хорридо![50]

– Я «Сотка», взял головного!

– Я под ними! Работаем, командир!

– Фэрпис дихь![51]

– Есть один! Ах ты, черт, только «помазал»! Ванька, добей!

– Мисткерль, фик дихь инс кни!

– Командир! У тебя «худой» на хвосте! Пикирую на вас! Отверни чуть в сторону, я его счаззз!

– Хильфе, хильфе! Анстрален![52]

– Есть, горит, сука! Идем вверх на семьдесят!

– Фердаммтэ шайсэ!

– Гришка, сзади, тяни вправо!

– Понял!

– Круче! С разворотом на сто!

– Рабзанелла![53]

– Гришку подбили!

– Ванька, наверх! Прикроешь.

– Шайсе!

– Гришка, отходи под нас, прикрою!

– Сейчас… горю, командир!

– Командир! Гришка упал!

– Спрыгнул?

– Нет! Ну, я вам сейчас, гады…

– Хорридо, хорридо! Хальт ди фотце, «Иван»!

– Командир! Прикрой, атакую!

– Ванька, не смей!!! Ванька-а-а-ааааааа!!!

– Командир, он… Ванька… протаранил «худого»!

– Вижу, Тимур… Отходи, я прикрою!

– Хер тебе, командир! Я тебя не брошу! Сейчас я одного… Есть!!!

– Анстрален! Фэрпис дихь, «Иван»!

– Горит, тварь, горит!!! Командир, ты видишь?

– Тимур, спокойно! Немцы уходят! Уходят, гады! Идем на «Лесной», как планировали!

Похоже, что где-то там, у самой линии горизонта, а может, и за ней, насмерть сцепилась четверка наших «ястребков» против восьмерки немецких «экспертов». И фрицы сбежали, разменяв двух своих на двух наших.

Мы с Алькортой переглянулись и, отложив наушники, одновременно вытерли пот с лица. Напряжение этого воздушного боя передалось и нам. Жаль погибших ребят – судя по картине схватки, это были настоящие асы – бились против вдвое превосходящего по численности противника и обратили его в бегство! Похоже, что не обманул Кирпонос – прислал прикрывать «воздушный мост» лучших.

Не прошло и пяти минут, как на наш аэродром, прозванный на «Большой земле» «Лесным», приземлились два «И-16». На фюзеляже одного из них красовался номер «100», второй выглядел скромнее – «07». Пожаловали те самые летчики-герои. Спасибо преподавателю ШОН Степану Ильичу – теперь я знал «в лицо» любую свою и вражескую технику и легко определил с первого взгляда, что это машина новейшего «Типа 28» с тысячесильным движком и пушками ШВАК в консолях крыла. Теперь понятно, почему хваленые «белокурые рыцари» не смогли завалить наших «соколов» в первую же минуту боя – эта модификация истребителя в умелых руках могла противостоять «мессерам» почти на равных.

Я вскочил и рванул к истребителям, чтобы рассмотреть их поближе. Но, увидев лицо с трудом вылезающего из кабины «ишачка» летчика, буквально охренел и просто встал столбом – не ожидал, что комфронта пришлет буквально «лучших из лучших» – пилотом истребителя с номером «100» на борту оказался… Покрышкин! Я прекрасно помнил его лицо еще с «тех времен», из своей «прошлой жизни». А второй ас оказался… Тимуром Фрунзе – его я тоже хорошо запомнил по фотографиям из Интернета.

– Во! Тут на земле уже пионеры воевать начали? – увидев меня, сказал Покрышкин, с трудом растянув губы в улыбке.

Он пытался освободиться от ремней парашюта. Было видно, что пилот смертельно измотан прошедшим боем – чудовищные перегрузки во время виражей за считаные минуты выматывали похлеще двадцатикилометрового марш-броска. Я бросился помогать.

– Спасибо, парень! – искренне поблагодарил ас, когда тяжелая сумка парашюта свалилась к его ногам. – Как тебя зовут, боец?

– Курсант Игорь Глейман! – ответил я, откровенно разглядывая живую легенду, будущего трижды Героя Советского Союза. – А вы Александр Иванович Покрышкин?

– Да! – удивленно хлопнув глазами, ответил летчик. – Но откуда ты можешь меня знать?

– Слухами земля полнится! – ответил я, пожав плечами. – Мы сейчас случайно на вашу волну попали и слышали, как вы с фрицами бились, четверо против восьмерых!

– Слышали, но… как? – снова удивился Покрышкин. – Впрочем… мало ли в какой части такие молодцы служат… Но… стоп! Как, ты сказал, твое имя? Игорь Глейман? Но мы же в расположение «Группы Глеймана» прилетели, верно?

– Так точно! Оперативная группа полковника Глеймана. Петр Дмитриевич – мой отец! А я – разведчик из группы Осназа! – объяснил я.

– А лет-то тебе сколько, разведчик? – усмехнулся Покрышкин.

– Семнадцать! – улыбкой на улыбку ответил я. Привык уже озвучивать этот смешной возраст…

До нас наконец-то добежали красноармейцы из команды Кудрявцева и какие-то незнакомые парни в засаленных синих комбинезонах, видимо, те самые механики истребительного полка. Быстро распределившись вдоль крыла, парни покатили самолет в сторону леса. А к Покрышкину подошел мужик в комбинезоне, возрастом постарше прочих.

– С прибытием, товарищ лейтенант! – козырнул мужик. – А где остальные ребята из звена?

– Не долетели, старшина! – тяжело вздохнул Покрышкин. – В десяти километрах отсюда наткнулись на «худых». Ваньку и Гришку завалили!

– Вот суки! – с чувством сказал старшина-механик, сжимая кулаки. – Наши прыгнуть успели?

– Нет! – качнул головой Александр Иванович, и мне вдруг показалось, что на его глазах блеснули слезы. – Ванька на таран пошел, и он, и «худой» – вдребезги. А Гришка упал на лес… Ладно, где тут можно на полчаса прилечь? Укатали меня сейчас, всё тело болит!

– Вот там нас определили на постой, товарищ лейтенант! – показал на лесок старшина-механик. – Добротные шалаши, на пару дней перекантоваться хватит! А больше и не надо – танкисты уже сегодня на прорыв пойдут.

– Да, я знаю, старшина… – снова поморщился летчик. – Показывай дорогу! И проследи за заправкой – ровно через тридцать минут обе наших машины должны быть готовы к бою – взлетим парой, чтобы посадку остальных ребят из полка прикрыть, следующее звено уже должно быть на подходе. Ох, чую я, что на сегодня будет очень горячий денек, и эти наши потери – не последние!

Оглянувшись на меня, стоящего рядом, Покрышкин протянул ладонь для рукопожатия.

– До встречи, пионер! Свидимся, если выживем!

Слова летчика-аса про горячий денек для авиации оказались пророческими: часов в девять утра над аэродромом показались «Юнкерсы-87». Много – одиннадцать штук. У нас как раз один «ТБ-3» взлетал, а второй выкатывался на старт – и ВПП предстала во всей своей красе без всякой маскировки. Чем немцы и решили воспользоваться – ринулись в пике, целясь в стоящий на старте бомбер.

Вот тут их и ждал большой сюрприз! Рявкнули десятки стволов ПВО – и два головных «лаптежника» превратились в облачка дыма и пламени, а их остатки посыпались на лес. Но чертовы немецкие летчики оказались не робкого десятка и продолжили атаку – никто не отвернул, вся эскадрилья, завывая сиренами, пикировала на начавший движение по полосе «туберкулез».

Зенитки долбили без пауз, небо практически затянули черные кляксы разрывов. Казалось, что через такую стену заградительного огня не сможет пробиться никто. Да, так оно поначалу и вышло – еще три «Юнкерса» вспыхнули огненными цветками. А два все-таки отвалили с курса атаки, таща за собой густые полотна черного дыма.

Но четыре машины прорвались и сбросили бомбы! Хорошо, что идущий на взлет «ТБ-3» успел набрать приличную скорость – бомбы густо ложились за его хвостом, оставляя на гладком поле ВПП черные проплешины воронок – неприятно, но не смертельно. И тут я стал свидетелем еще одного невиданного чуда – уже успевший набрать небольшую высоту первый «туберкулез» вдруг расцвел трассирующими очередями – все его бортовые стрелки лупили по выходящим из пикирования прямо в их сторону «Юнкерсам». Я четко видел попадания, но, увы, пулеметы там стояли небольшого калибра – ШКАСы. Которые для современных самолетов – как слону дробина! Но одному «слону» все-таки хватило и этого – выбросив тонкую струйку прозрачного дыма, «лаптежник» прекратил набор высоты и потянул на север, раскачиваясь, словно пьяный.

На нашем лесном аэродроме «ура!» сейчас не орал только ленивый! Сотни мужских глоток просто надрывались в крике – настолько явной была наша небольшая победа. А впрочем… почему небольшая? Целый штаффель ударных немецких самолетов с опытными экипажами пошел в распыл.

Я тоже орал во все горло, вдобавок размахивая винтовкой. Рядом, как пещерный медведь, ревел Валуев. И только через минуту я сообразил, что эта победа, по сути, пиррова – немцам все-таки удалось обнаружить «Лесной». И уцелевшие «Юнкерсы» непременно приведут сюда своих камрадов. А как громить аэродромы, устраивая налеты каждые пятнадцать-двадцать минут, немцы отлично знали с июня. Тогда даже самые крупные наши авиабазы, прикрытые полками истребителей и десятками зениток, «выносили» под ноль за пару суток. Что уж говорить про «Лесной» – ему и пары качественных ударов хватит.

Откричавшись, красноармейцы из команды капитана Кудрявцева бросились зарывать дымящиеся воронки, трамбовать да утаптывать землю. К этому времени аэродром принял уже половину истребительного полка, на практике я насчитал всего шестнадцать машин. Ждали еще две эскадрильи – двенадцать машин. Командир 55-го ИАП майор Виктор Иванов, явно сделавший тот же вывод, что и я – о немедленной мести фашистов за удобривших русскую землю камрадов, решил поднять в воздух все свои наличные силы. «Ястребки» стали взлетать парами и, набрав высоту, соединяться в небе в более крупные формации. Вовремя!

Сначала где-то в синей вышине появился самолет-разведчик «Юнкерс-86». Достать его наши асы не могли – на такую высоту мог забраться только «МиГ-3». И минут через десять по наводке уцелевших бомберов, скорректированных авиаразведкой, нагрянула восьмерка «мессеров». Немцы с ходу завязали бой с одной из групп наших «ястребков». Вторую группу (эскадрилью?) они или не заметили, или проигнорировали. Напрасно! Она их и нахлобучила. Похоже, что самоуверенные фрицы, привыкнув совсем к другому классу противников, недооценили наших асов – не прошло и пяти минут, как от восьмерки «мессеров» осталась всего одна пара. Я не очень понял, как это произошло – бой проходил в нескольких километрах, и нам была видна только общая картина. Но падающие самолеты рассмотрел отчетливо – как только из общей карусели воздушного боя вываливался горящий истребитель, бинокль помогал разглядеть опознавательные знаки. Потеряв всего одну машину, наши почти сразу сбили пять немецких, еще одну через минуту, а оставшиеся в живых «эксперты» спаслись только тем, что набрали скорость в пикировании. Преследовать их не стали или, скорее всего, не смогли – все-таки по каким-то характеристикам «мессеры» опережали «ишачков».

И снова на земле все восторженно орали «ура!», а после возвращения истребителей качали их на руках. В принципе – вполне заслуженно: «Сталинские соколы» показали себя во всей красе!

Увы, радость оказалась недолгой! Да, истребители расчистили небо, но «Лесной» успел принять десять «И-16» и всего шесть «ТБ-3». Последней паре не повезло – уже около полудня прилетели «старые знакомые» – «Хейнкели-111» и на этот раз вполне прицельно отбомбились по стоящим под разгрузкой беззащитным «туберкулезам». Оба гигантских самолета сгорели на земле. К счастью, большей части экипажей удалось спастись. Наше ПВО немного запоздало с открытием огня, а «Хейнкели» вывалили свой смертоносный груз в пологом пикировании с первого захода и сразу ушли в сторону севера на бреющем. Машины ИАПа в этот момент заправлялись перед новым патрулированием.

Мне стало ясно, что поддерживать работу «воздушного моста» днем – занятие бессмысленное. И даже вредное – учитывая, сколько мы будем терять бомбардировщиков и истребителей прикрытия.

Этим выводом я и поделился с пришедшим посмотреть на воздушные бои Гайдаром.

– Похоже, что ты прав, Игорь! – сказал Аркадий Петрович, внимательно наблюдая, как легкий танк «Т-37» утаскивает с поля то, что осталось от сгоревшего «ТБ-3». – Но ждать ночи – слишком долго! У нас сейчас почти половина танков и грузовиков стоит как металлолом.

– Для прорыва они пока не нужны! – упорствовал я. – Хватит и того, что уже есть!

А остальные подтянутся по мере эскалации операции! Как раз завтра!

После слов «эскалация операции» Гайдар глянул на меня и усмехнулся.

– Если мы продолжим эксплуатировать «воздушный мост», то потеряем отнюдь не самолеты, а гораздо более ценное – опытных и умелых летчиков! – горячо продолжил я. – Железо – ерунда! На изготовление одного самолета уходит несколько дней! А для подготовки пилота требуются недели! И месяцы для приобретения им боевого опыта! Это если оперировать при расчете только экономическими данными! А если по-человечески – так и вообще: десятки умелых, храбрых и молодых парней положат свои жизни ради дурацкого мероприятия!

– Зря ты так, Игорь! – устало вздохнул Гайдар. – Ты так говоришь, будто в одиночку печешься о жизнях наших бойцов. Пойми: если мы сейчас остановим доставку топлива и боеприпасов, то погибнут не десятки смелых парней, а сотни, а может, и тысячи!

– Тут нужно соблюсти очень тонкий баланс: когда можно и даже нужно бросить на весы победы десятки жизней своих бойцов, чтобы спасти сотни и тысячи, а когда это деяние будет бессмысленным расходом ценнейшего человеческого ресурса! Мне сейчас кажется, что подождать до наступления темноты вполне возможно! – Я продолжил тупо гнуть свою линию. – Не случится ничего страшного, если требуемые для полной заправки топливо и боеприпасы нам привезут ночью!

Аркадий Петрович снова покосился на меня, как на заговоривший рояль, но на этот раз промолчал, наблюдая массовый взлет истребительного полка. Не успели наши «соколы» взлететь и построиться, как их атаковали «мессеры». На этот раз в количестве около тридцати штук. А пока они там наверху крутили «карусели», на «Лесной» вывалили два десятка зажигательных бомб «Юнкерсы-87». Причем «лаптежники» не стали набирать высоту для пикирования, а атаковали, выскочив на сверхмалой высоте прямо из-за кромки леса. Понятно, что при таком способе нападения практически все бомбы угодили в лес – но, похоже, немцы этого и добивались – ельник заполыхал, как сухой костер. К нашему счастью, там не было скоплений техники или припасов, только две роты пехотинцев на постое – спастись удалось почти всем.

А «ястребки» вернулись через двадцать минут, потеряв шесть машин. Садились асы с большим трудом – густой черный дым от горящего леса полностью закрыл ВПП. Едва аэродромная команда успела убрать истребители с поля, как налетели новые немцы – снова «Хейн кели-111», но из другой эскадрильи, с раскрашенными в желтый цвет капотами двигателей. Эти «новенькие» четко прошлись вдоль полосы, сбросив огромное количество легких пятидесятикилограммовых бомб, чем полностью угробили покрытие, превратив его в лунный ландшафт. Понятно, что воронки были небольшими, но их оказалось несколько десятков. Аэродромной команде капитана Кудрявцева – часа на два работы.

– Похоже, что ты прав, Игорь! – сквозь зубы пробурчал Гайдар. – Ничем хорошим это не закончится. Я помню по летнему опыту, что если немцы берутся утюжить аэродром, то не успокаиваются до полного уничтожения. Полагаю, что через полчаса надо ждать новую волну бомбардировщиков… Ладно, пойду-ка я доложу твоему отцу о текущей обстановке… В любом случае – час или два мы принимать «ТБ-3» не сможем.

Глава 3

– И-игорь!

Рев Петра Валуева ни с чем не спутаешь.

Я побежал на зов, благо моя команда сидела неподалеку.

– Курсант Глейман явился!

– Где ты болтаешься весь день, курсант! – проворчал Петр. – Короче… Алькорта принял радиограмму от нашего командования. Нам приказано… хм… проконтролировать развертывание «Группы Глеймана» для прорыва. Не надо так на меня пялиться! Я так понимаю, что командование хочет перепроверить сведения, которые им передали из штаба твоего отца. В общем, придется поработать проверяющими. Ну, блин, хватит морщиться – мне самому это неприятно, словно они полковнику Глейману не доверяют.

– Да не морщусь я, это от солнца! – хмуро сказал я. – Прекрасно понимаю, что любые данные требуют многосторонней проверки. И если мы здесь единственные как бы независимые от отца, то… Как будем передвигаться? Пешкодралом мы передовые части не догоним – они сплошняком на колесах и гусеницах!

– Я еще утром отжал у начштаба трофейный мотоцикл! – усмехнулся Валуев. – Блин, как знал, что придется действовать автономно!

– Так мы вчетвером на нем не поместимся! – удивился я.

– А вы вдвоем поедете! – с кислой миной на лице сказал Альбиков. – Мы с Алькортой здесь останемся, нам с нашими рожами немцев достоверно не изобразить!

– В смысле – не изобразить? – еще больше удивился я.

– А Петя решил немного… э-э-э-э… расширить задание! – совсем убитым голосом сказал Альбиков.

– Мы с тобой, пионер, не только наших проконтролируем, но и чужих! – В отличие от Хуршеда, сержант Валуев излучал радостное предвкушение. – Поедем в немецкой форме на немецком мотоцикле с немецкими документами! Ты ведь ничего из перечисленного не потерял?

– Никак нет, товарищ сержант! – обрадовался я – ведь шариться по немецким позициям совсем другое дело, нежели проверять своих.

– Ну, так пошли! – хлопнул меня по плечу великан. – Остальные: на месте! За старшего – сержант Альбиков! Алькорта: слушать эфир!

Собирались мы недолго – снова надели под отечественные маскхалаты немецкие мундиры и нахлобучили на голову немецкие фуражки. Так и выдвинулись – нагловатый молодой офицерик и громила унтер. Из оружия прихватили МР-40 и «Парабеллум», ножи.

Проводить нас до рубежа развертывания передовых частей вызвался лейтенант Вадим Ерке. Он уже успел сгонять туда и обратно раза два. Хотя мы, наверное, и сами бы не заблудились – после прохода через лес трех десятков танков и полусотни автомашин осталась широкая просека с крепко утрамбованным покрытием.

– Когда начнется прорыв, товарищ лейтенант? – спросил я. – Говорили, что в полдень, а сейчас уже первый час!

– Приказ был: по готовности! – рассеянно ответил Ерке, думая о чем-то своем.

Я рулил нашим «пепелацем» марки «BMW», Вадим сидел за моей спиной, а Петя с удобством разместился в коляске. На каждой кочке Ерке шипел от боли в сломанных ребрах, но старался «держать фасон» – никак не комментировал вслух особенности моего вождения по пересеченной местности – хотя я, в общем, не особенно и гнал – так… километров под тридцать…

– И кто оказался не готов? – не унимался я, и тут впереди загрохотало.

Да так мощно, словно там одновременно работало под сотню артиллерийских стволов. Впрочем, почему это «словно»? Именно сотня стволов разных калибров там сейчас и исторгала раскаленный металл. Смешанный артполк и танковая дивизия, равная по количеству боевых машин батальону.

Час спустя мы догнали арьергард ударной группы – он состоял почему-то из одной только пехоты, явно без всякой приставки «мото». Подразделение, численностью около батальона, причем батальона полнокровного, человек в триста-четыреста, расположилось на отдых под прикрытием деревьев. Красноармейцы, вытянув шеи, прислушивались к звукам боя, шедшего где-то впереди. Там грохотали десятки орудий и трещали сотни пулеметов – замес шел совсем не детский. На немецкий мотоцикл с сидящими на нем подозрительными типами в характерных фрицевских фуражках косились, но, увидев лейтенанта Ерке, сразу отворачивались.

Я довел «пепелац» до края леса и остановил за толстой сосной. Мало ли – шальной снаряд, осколок или пуля, и останемся без средства передвижения. Мы спешились и, пригибаясь, добежали до самой опушки. Впереди расстилалась небольшая, три на четыре километра, равнина, сжатая несколькими лесками. Ее пересекала наискосок хорошая «шоссированная» дорога.

Я сразу узнал это место – именно по этой дороге мы проезжали, вернее, прорывались с боем три дня назад на трофейном бронетраспортере. Примерно в километре находился ротный опорный пункт, усиленный батареей ПТО, солдат которого мы напугали «русскими танками». Сейчас там присутствовали вполне реальные танки, в количестве шести штук. Они, с виду неторопливо, утюжили окопы, и было заметно – ответного огня немцы не вели. Похоже, что на этом рубеже бой уже закончился. Это подтверждали и мелькающие там же фигурки красноармейцев – выстрелы звучали одиночные, добивающие, контрольные.

Ожесточенный бой в этот момент шел в трех километрах левее у большого села Лозовая. Его штурмовали основные силы ударной группы – два десятка танков и до пятисот человек пехоты. По селу работала невидимая отсюда артиллерия. Прямо на наших глазах передовые танки и пехотинцы скрылись за домами околицы и сразу же, по команде, наша артиллерия стихла, чтобы не попасть по своим.

Мне стал понятен замысел прадеда: ударный отряд сделал по лесу приличный крюк и вышел к опорному пункту с фланга – фрицы продержались не более получаса. И Лозовую брали штурмом с направления, откуда враги совершенно не ожидали. Теперь, обеспечив себе выход на оперативный простор, «Группа Глеймана» пойдет на юго-восток, громя тылы Клейста, – танки и мотопехота на острие прорыва. А село сейчас займет вот это сидящее в лесу подразделение. Займет, полностью зачистит и будет удерживать, пока через него не выйдут основные силы. Поэтому здесь и нет грузовиков – для удержания населенного пункта они не нужны.

Я изложил свои мысли Вадиму, и лейтенант подтвердил мои догадки, назвав эти четыре сотни пехотинцев «стрелковой дивизией» – это было всё, что от нее осталось после трех месяцев непрерывных боев. Причем командовал «дивизией» цельный полковник по фамилии Исаев.

– Он, случайно, не Максим Максимович? – ляпнул я.

– Нет, он Николай Александрович! – удивленно глянул на меня Ерке.

– Ладно, проехали! – снова брякнул я и, чтобы скрыть неловкость, повернулся к Валуеву. – Куда будем путь держать, товарищ сержант?

– Думаю, что нам нужно съездить вот туда! – Петя показал направо. – Помнишь, в том леске полевой пост стоял с танком?

– Который мы вырезали под ноль? – с удовольствием вспомнил я.

– Верно, пионер! – кивнул сержант. – Сдается мне, что это направление останется неприкрытым, и нам нужно узнать, не придет ли оттуда опасность для всей группы! Лейтенант, здесь мы тебя покинем!

– Надолго? – с тревогой в голосе спросил Ерке.

– До вечера вернемся! – успокоил Вадима сержант. – Поехали, пионер!

– Погодите! – остановил наш порыв Ерке. – Тут сейчас всё закрутится, вы меня хрен найдете! А ребята все злые и нервные – сначала стрельнут, а потом будут разбираться, кто такие. А вы в немецкой форме на немецком мотоцикле. Запомните два пароля: для ударных частей – «Булава», для охраны места дислокации – «Кистень». Первый пароль кричите как можно громче – красноармейцы предупреждены, мы предусмотрели то, что при прорыве подразделения могут перемешаться. Второй скажите, когда вас окликнут. И вот еще – будете возвращаться – суньте еловую ветку за околыш фуражки!

– Это кто у вас такой предумотрительный и по истории прошаренный – названия древнего оружия знает? – удивился я, привыкнув к местным незамысловатым паролям типа «курок-мушка».

– Как это кто? Твой отец, конечно! – удивился вопросу Ерке. – Полковник Глейман – голова! Ладно, езжайте! Ни пуха ни пера!

– К черту! – рявкнул Валуев. – Погнали, Игорь!

Мы выкатили мотоцикл из леса и неторопливо попылили по знакомой дороге. Ее окрестности до сих пор носили следы нашего противостояния с немецкими танкистами – срубленные снарядами стволы деревьев, скошенный пулеметными очередями кустарник. И даже стащенный на обочину немецкий грузовик, который Альбиков и Алькорта полосовали в два ствола. Видимо, даже рачительные и бережливые к технике немцы оценили этот рыдван как металлолом, не подлежащий восстановлению, – так хорошо над ним потрудились наши друзья!

На месте вырезанного блокпоста было совершенно пусто – только проплешины на земле напоминали, что здесь стояла бронетехника. А рыжие пятна на траве указывали, где лежали трупы.

Не останавливаясь, мы покатили дальше. И проехали в хорошем темпе километров пять, никого не встретив. Шум боя за спиной давно стих, и я вдруг отчетливо ощутил, что мы снова одни на вражеской территории, а свои остались далеко позади. К тому же впервые за несколько дней небо начало заволакивать тучами. Сразу потемнело. Неуютно… Вот так, за пару дней всю сноровку потерять можно, привыкнуть, что рядом и вокруг – свои, пусть и в окружении. Ничего, навык вернется быстро…

– Далеко ехать? – спросил я негромко.

– Километров на двадцать, – отозвался Валуев. – Я прикинул, тут всего два направления есть… з-э-э… перспективных. Но по ним «Группа Глеймана» двинет.

– А наше направление – бесперспективняк?

– Как-как? Бес-пес… Тьфу на тебя, пионер!

– Вообще-то, член ВЛКСМ, – нарочито строго поправил я сержанта.

– Оно и видно, что член, – буркнул тот.

Так, обмениваясь любезностями, мы и ехали по лесу, пока не наткнулись на дорогу, которая являлась рокадной для танковой армады Клейста. Но в этот час дорога оказалась пустой. Мы съехали на обочину и, не особенно маскируясь, присели возле кустов, положив автоматы на колени.

Прислушавшись, я уловил гул авиационных двигателей. Гудение медленно накатывало с востока, но что там летит за облаками, было не видно. Однако по скорости смещения звука можно было догадаться – там летят несколько «ТБ-3». Похоже, что, пользуясь непогодой, наши вновь навели «воздушный мост».

Внезапно неподалеку, всего в километре от нас, вспыхнул зенитный прожектор. Бледный при свете пасмурного дня луч уперся в серую пелену туч – размытое пятно заскользило по облачности, забегало, выискивая русский летучий корабль, но тщетно.

– Дальше пешком, – буркнул Валуев. – Посмотрим, кто там такой умный выискался. За мной!

Пройдя метров семьсот, мы остановились и прислушались. Неподалеку явно различался шум технического происхождения: какое-то звяканье, лязг, стуки-грюки. Внезапно некое «дарование» выдало дикую трель на губной гармошке, сменившуюся грубым гоготом «ценителей». Немцы находились совсем близко – теперь мы четко различали их голоса. Мать моя, какую лютую пургу несли эти «евроинтеграторы» – какие-то скабрезные анекдоты, сюжет которых крутился вокруг процессов дефекации, какая-то похвальба явно выдуманными сексуальными успехами среди местных крестьянок, какой-то бред про «жалких» жидокомиссаров, сдающихся в плен сотнями. Очень может быть, что это солдатики из тыловой части, ни разу не бывшие на фронте.

Я поморщился. В «той жизни» я несколько раз ездил в Германию, даже прожил как-то раз несколько месяцев в Мюнхене. И воспринимал тамошних немцев как… вполне понятных людей, пусть и говорящих на другом языке. Я примерно представлял их мысли, мечты и отношение к жизни. Однако сейчас, в данную минуту, я слышал чужих. Настолько чужих, что волосы на загривке топорщились. Незваные пришельцы не только говорили иначе. У них были другие отношения, вкусы, интересы, желания. Если я закончу ШОН и меня пошлют, как Штирлица, внедряться, то эта инфильтрация в чужую жизнь дастся с трудом.

Я снова поморщился – не планируй, чучело! Тут не знаешь, доживешь ли до завтра, а он уже на годы вперед бытие свое расписывает!

– «Языка», что ли, взять? – тихо спросил Петр.

– Зачем? Узнать что за часть?

– Именно! Давай за мной вдоль кустов, а потом посмотрим, где там кто пасётся! Автомат за спину, работаем ножами!

Мы, крадучись, углубились в заросли и через полсотни шагов увидели разбитый на лугу немецкий лагерь. Вернее, здесь разместилась зенитная батарея. Судя по тому, что часть солдат всё еще занималась какими-то работами по обустройству, батарея встала здесь недавно, час или два назад. Похоже, что фрицы решили не только задействовать авиацию для уничтожения «Лесного», но и перекрыть зенитками наиболее подходящие для пролета «ТБ-3» направления. И, судя по тому, что несколько воздушных громадин десять минут назад пролетели прямо над головами, – с направлением не ошиблись.

– Ты чего-то такого и ожидал? – шепотом спросил я Петра.

– Да! – почти неслышно ответил сержант. И, приблизив губы к моему уху добавил: – Ты чего думаешь, я всё утро просто так возле аэродрома валялся? Как раз за вектором движения «туберкулезов» наблюдал. Они хоть и пытались схитрить, не по прямой от себя к нам летели, но хитрость у них – на поверхности. И если догадался я, то и фрицы, мать их за ногу, тоже не дураки!

– Ясно… – кивнул я. – Так будем «языка» брать?

– Ни к чему! – мотнул головой сержант. – И так всё понятно, не будем рисковать! Давай отходить к мотоциклу!

Мы стали неторопливо пятиться… Дальнейшее произошло так быстро, что на раздумья просто не оставалось никакого времени – мы вдруг вышли на вполне натоптанную тропу, покрытую лужицами, – похоже, что немцы нашли неподалеку источник свежей воды, ручей или родник, и таскались туда с ведрами. В двух метрах за кустами звякнула жесть, раздался плеск, послышалось натужное дыханье…

Прямо передо мной возник немецкий солдат, тащивший, перекособочившись, ведро. Левую руку он отставил для равновесия. Вот в подмышку я и всадил нож. Всё, как учил великий мастер Антон Иванович. Свободная рука, действуя чуть ли не сама по себе, перехватила за дужку падающее ведро. А подоспевший Валуев подхватил мертвое тело.

– Клаус? Во бист ду? – раздался рядом молодой голос.

– Их бин хир! – тотчас же откликнулся я, разворачиваясь. Тут я, мол, не волнуйся, камерад хренов…

Фигура молодого немчика скорее угадывалась, чем виделась. Блеснули погончики… офицер, что ли? Додумывая эту мысль, я шагнул навстречу – точно: молоденький лейтенантик, приталенный мундир, начищенные сапоги, узкое и заостренное лицо. Немец даже испугаться как следует не успел – нож чиркнул ему по горлу, добавляя в мой список еще одного убитого врага.

Валуев молча подхватил падавшее тело и уволок с тропы.

– Вот, мне только и дел, что трупы за тобой подбирать, – прошептал он.

– А чё делать-то? – стал я оправдываться. – Не представляться же… Пошли отсюда!

– Ты дурак, что ли? – хихикнул сержант. – Секи фишку, чтобы еще кто не подкрался!

А сам начал умело обыскивать трупы. И верно – вот я дурак: даже обычные зольдбухи могут рассказать о подразделении, где служили невезучие фрицы, очень много! А у офицера и планшетка есть! И там вполне может находиться карта! Обыскав карманы мундиров, Валуев сдернул с тел ремни, на которых висели пистолеты в кобурах, – что-то большое у солдата и нечто миниатюрное у офицерика. А потом, неожиданно, стянул с обоих брюки и сапоги. Это-то зачем? Если только в комплект к надетому на нас «полукостюму» – не всегда ведь удобно ходить в якобы трофейном русском маскхалате, понадобится и полной формой блеснуть.

– Вот теперь валим отсюда! – скомандовал Петр. – Быстро, быстро! Сюда снова кто-то идет!

Мы рванули быстрым шагом, аккуратно оглядываясь и каждое мгновение ожидая криков «Аларм!» Но «русский бог» явно был сейчас на нашей стороне – нам удалось отойти на приличное расстояние, а шума за спиной я так и не услышал. Наверное, только к вечеру спохватятся, вояки.

К мотоциклу мы вернулись без происшествий. Завелись и покатили в обратном направлении. И, как в старом советском мультике про суслика и хомяка, – никого по дороге не встретили, добравшись до разгромленного опорного пункта всего за час. Там было тихо, танки, принимавшие участие в разгроме, уехали. На проутюженных позициях бродили красноармейцы – похоже, что не те, которые взяли штурмом данную позицию, а парни из той самой «резервной» дивизии полковника Исаева.

Немного посовещавшись, к своим решили выйти, сняв немецкую форму и фуражки и даже оставив мотоцикл в зарослях. А то ведь правильно Ерке предупреждал: наши сейчас нервными должны быть – сначала пальнут, а потом будут спрашивать: «Кто такие?»

К счастью, процесс опознавания прошел спокойно: да, едва увидев нас, выходящих из леса, бойцы ожидаемо напряглись и взяли винтовки на изготовку, но, увидев еловые ветки в руках и услышав пароль «Булава», опустили оружие. А один из них сказал, что видел нас пару часов назад в лесу на рубеже атаки в сопровождении местного «контрразведчика».

Поэтому дальше мы проследовали, прихватив мотоцикл, тихо и мирно. По проложенной танками просеке добрались до внутреннего кольца охраны всего за полчаса.

Карта из планшетки «безвинно погибшего» (как скажут через семьдесят лет наши отечественные либерасты) офицерика, которую я передал лично в руки прадеду, очень его обрадовала. Но и огорчила тоже. На ней были изображены позиции целой завесы из дальнобойных зенитных батарей, которой фрицы решили перекрыть путь «туберкулезам». Лично я отнесся к этому скептически: вспоминая опыт построения непосредственной противовоздушной обороны «Дриттенрайха» от налетов союзной авиации – никакие «завесы», никакие «Флактурмы»[54] с радарами и крупнокалиберными орудиями, создающими гигантские по площади поля сплошного поражения осколками, бомбардировкам не воспрепятствовали. Насколько мне помнилось, почти никого и не сбили! Так какой эффект может быть от жиденькой «завесы» из пяти или шести батарей 88-мм орудий, вынужденных работать по одиночным низковысотным целям? Скорее всего – нулевой! Но местное командование всего этого не знало, поэтому напряглось – полковник Глейман велел созвать совещание. В принципе, зная точное расположение батарей, обойти их нашим «ТБ-3» не представляло особого труда – в небе сотни дорог. А быстрый маневр тяжелыми зенитками уж точно будет затруднен – дорог в этой местности маловато, чай не Европа!

Тихонько изложив эти доводы прадеду, я незаметно слинял. Поджидавший рядом со штабной палаткой Альбиков вручил нам с Валуевым по котелку с привычной гречневой кашей, заправленной тушенкой (кормили в прямом смысле – на убой!), и, пока мы ели, коротко доложил о текущих событиях.

Ударная группа с ходу взяла село Лозовая и двинулась дальше на юго-восток, сбивая немецкие заслоны в мелких деревнях по пути. По словам многочисленных пленных, которых допрашивал находящийся в передовых частях Вадим Ерке, уже сегодняшним утром немцы поняли, что у них в тылу находится крупное подразделение Красной Армии, но принимали нас за высаженный с тяжелых бомберов десант. Поэтому выставили несколько заслонов, силами от взвода до роты. Каково же было их удивление, когда на их позиции поперли десятки тяжелых танков[55] с мотопехотой при поддержке крупнокалиберной артиллерии! Паника в рядах противника разрастается, что слышно и по результатам радиоперехватов.

И что показалось мне интересным: основные силы уже пошли вслед за ударной группой – подразделения выходили на маршрут по мере снабжения их топливом и боеприпасами. Но выходили не через Лозовую, а через Грушевку – саперы оперативно починили мост через ирригационный канал, убрав с него сгоревший немецкий танк. Атаковать оттуда было бы неудачной идеей – фронт немецкого заслона у Лозовой, как и был, развернут в ту сторону. Но зато после уничтожения преграды передвижение по этой дороге экономило больше пятнадцати километров. Да, прадед все-таки знатный тактик, что неудивительно на фоне предшествующих событий – создания из окруженцев сплоченной группы, не растерявшей боеспособность даже после многодневного отрыва от своих войск.

– Ладно, поели, попили, а теперь – спать! – скомандовал Валуев. – Хотя бы пару часиков. Чувствую, ночью нас ждут важные дела!

Мы прилегли в шалаше рядом со штабом. Я порядком устал, но сон почему-то не шел. Сказывалось огромное нервное напряжение последних суток. Попытался расслабиться и думать о чем-нибудь отвлеченном, а в результате стал обдумывать происходящее вокруг меня с позиции неких высших сил. И я вовсе не зря использовал именно это прилагательное – с недавних пор мое появление в этом времени я начал стыдливо приписывать чему-то (или кому-то?) божественному. Нет, не самому Господу Богу – тут я тверд, как истинный атеист. Вот только откуда мы знаем, какие сущности, разумные или даже сверхразумные, правят во Вселенной? Можно сколько угодно смеяться над фанатами рептилоидов и плоской Земли, но сам мой перенос в прошлое явно доказывал существование Мирового Разума или чего-то похожего. Тут так: либо цивилизация, вроде человеческой, вымирает со временем (скорее всего, самоуничтожается), либо эволюционирует, переходя в иное состояние. Синтеза Разумов, например. Или люди меняют свою природу на ангелическую, скажем. Ну откуда я знаю, что в голову взбредет нашим отдаленным потомкам?

Главное, что это высшая сила осуществила ментальный перенос личности внука в деда, но для чего? В чем смысл моего присутствия в 1941-м? Для чего я тут? Как-то, знаете, не верится, что Мировой Разум или Гомеостазис Мироздания зашвырнул меня на войну по мимолетному капризу. Должна быть какая-то цель у всего этого! А какая может быть цель на Великой Отечественной, кроме как победить врага, да малой кровью, да побыстрее?

Вроде бы мысли мои отдают наивностью – уж больно они человечьи, но ничего другого просто не вытанцовывается. Мелькала у меня, правда, гипотеза о том, что все эти мои пространственно-временные шараханья вели меня в ШОН, где меня научат строить козни вероятному противнику. И вот, дескать, развернусь я, как тот Джеймс Бонд, и такого шороху наведу, что Трумэн с Черчиллем писаться будут со страху!

Так ведь ерунда же! Никакие, даже самые громкие диверсии где-нибудь в Штатах не сравнятся с таким глобальным процессом, как война. Убрать президента? Да хоть весь конгресс перестреляй! Это ничтожно малая величина рядом с возможностью уберечь от смерти миллионы советских людей. Вот только получится ли?

Какие, однако, думки стали мне в голову приходить! Да, они то и дело будоражат меня, я постоянно думаю обо всем этом, снова и снова, повторяюсь, но что ж делать? Все это реально переполняет меня, требуя выхода, вот я и думаю об этом в минуты относительного затишья – слишком колоссальна та суть, которую мне хочется понять. Я уже почти не сомневаюсь, что изменил историческую последовательность. Нет, ну в самом деле! Не скажу, что был знатоком военной истории, хотя учили нас неплохо, и далеко не обо всем я помню в подробностях. Даже в том, что касается Сталинградской битвы, мои познания грешат неточностями и пробелами. Тем не менее важнейшие вехи Великой Отечественной забыть трудно. И тут всем моим фантазиям выдали доказательство – не получилось у фрицев «сварить» Красную Армию в Уманском котле! Петра Глеймана не растерло в пыль снарядом, не изрешетило очередью из «эмгача», как это произошло в истории «той жизни», – подполковник не только выжил, но и собрал целую группировку войск, включая сотню танков! И сейчас все это воинство двинулось на разгром 1-й танковой группы Клейста. А дальше…

А вот дальше начинаются мечты да пожелания. Если прадед сработает грамотно, то оперативная обстановка на всем Юго-Западном фронте изменится кардинально! Скорее всего, не будет гигантского котла под Киевом, не попадут в плен шестьсот тысяч молодых и здоровых бойцов, останутся в строю тысячи опытных командиров. Сотни танков и орудий не будут брошены на дорогах, а продолжат громить врага. Это же какая весомая гирька на весы победы!

Была, была у меня надежда, что дошло мое письмецо до вождя. Прочтет он мои «воспоминания о будущем» и поступит по-другому, не как в «том», неудачном варианте! Или… Возможны варианты…

Под эти странные мысли я и уснул…

Глава 4

Солдат спит, служба идет. Война войной, как говорится, а обед и сон по распорядку… Хотя – ну какой тут распорядок? Вообще, именно на войне четко понимаешь, что хорошо, а что плохо и в чем истинные ценности. Здесь как в песне – до смерти четыре шага, а то и ближе, и ты поневоле начинаешь ценить простые человеческие радости. Поел, поспал – хорошо! Не убили тебя, не ранили даже – чего же лучше? Чего тебе еще от жизни требовать, человече? А чувства как обостряются! Правда, и устаешь до полного изнеможения…

Проснулся я сам, никто меня не теребил. Рядом тихонько сопел Валуев. Именно сопел, а не оглашал окрестности богатырским храпом, чего следовало бы ждать от такого великана. Глянул на часы – эге, всего пару часов прошло, но организм отлично отдохнул. А в «той жизни», где я пятый десяток разменял, засни я днем, очнулся бы вялым и с больной головой. Эх, хорошо быть молодым!

Выбравшись из палатки, я плеснул в лицо водой из фляжки и пришел в себя окончательно. Настолько, что наконец соизволил заметить: лес вокруг рычал двигателями на все лады: ревели танковые дизели, свистели двадцатисильные движки полуторок, тарахтели пятидесятисильные движки «захаров»[56]. Похоже, что основная часть группировки готовилась идти в прорыв. Наверное, пользуясь облачностью, «ТБ-3» завезли достаточное количество топлива.

– Как спалось, Игорь? – раздался рядом голос Гайдара.

Опять «добрый детский писатель» подкрался незаметно, словно ниндзя. Надо будет спросить, как он это делает!

– В целом неплохо, учитывая обстоятельства! – ответил я, широко зевая. – Даже этот шум меня не разбудил. Кстати, а он ведь стихает!

– Ну, как стихает… – пожал плечами Гайдар. – Танки ушли, потому и кажется, что тише стало. А вот и артиллеристы уходят…

– Здесь вообще никого не останется, что ли? – удивился я, оглядываясь.

– Штаб останется, госпиталь, Особый отдел… – ответил Гайдар. – И рота стрелков для охраны.

– Всё это в конце колонны пойдет? – уточнил я, имея в виду «виртуальную» колонну всей «Группы Глеймана», – наверняка ведь в реальности войска группы движутся несколькими параллельными колоннами, а не одной длинной.

– Нет, что ты! – махнул рукой Гайдар. – Где-то в середине. У нас до сих пор почти половина машин не заправлена, но эти подразделения отсюда в паре километров стоят. Ждем подвоза горючего!

– А сколько приняли самолетов сегодня днем, не знаете?

– Знаю! – усмехнулся Гайдар. – Мне по нынешней должности положено! К сожалению, очень мало: всего двадцать шесть машин! За целый день! Ну, не считая истребителей, конечно! А за шесть ночных часов приняли сорок две машины! Чувствуешь разницу? Очень помешали налеты немецких бомбардировщиков – два «ТБ-3» сгорело на аэродроме. Ну, это ты видел… Потом пришлось лес тушить… Еще три «туберкулеза» фрицы сбили по пути! Если бы не облачность после полудня – «воздушный мост» вообще бы прекратил функционирование. Но мы подстраховались: капитан Кудрявцев отправился строить новую полосу неподалеку отсюда. Надеюсь, что к вечеру управится.

Шум вокруг постепенно прекратился – вся техника укатила к мосту через канал в Грушевке. Мы молча стояли, пока из шалаша не вылез Валуев. Поприветствовав старшего по званию, Петя пошел в штаб – узнавать про новое задание. А Гайдара окликнул автоматчик из его команды – Володя (его фамилии я до сих пор не узнал!).

– Товарищ комиссар! Еще одна группа окруженцев пришла. Со стороны Кирляшек! Восемь человек, все с оружием, да и не сказать, что оборванцы…

– Подозрительные люди? – Гайдар с ходу включился в работу. – Пойдем, поглядим! Игорь, ты с нами? Твоя наблюдательность может помочь!

– Иду! – Я надел РПС, проверил винтовку и бегом бросился догонять «особистов».

В загончике для проверяемых сидели восемь парней. Сидели каждый по отдельности, глядя куда-то в небо, между собой не переговаривались. Словно совершенно посторонние люди, не пришедшие к нам одной командой.

Я пригляделся – мало того, что крепкие, так еще и… сытые! На здешних окруженцев, питающихся комбикормом пополам с сосновыми иголками, я уже насмотрелся – лица у всех, включая прадеда, стали заостренными, щеки втянулись. А эти… довольно мордастые! И вот еще штришок – лица незагорелые, как будто они не провели несколько недель на свежем воздухе.

Об этих деталях я вполголоса сообщил Гайдару. Он кивком дал понять, что принял информацию к сведению.

– Володя, все наши на постах? – тихо спросил Аркадий Петрович у сержанта.

– Да, товарищ комиссар! Пулеметчики тоже бдят! Эти… гм… окруженцы нам всем подозрительными показались. Какие-то они слишком… гладкие! И вели себя при задержании нагло – ухмылялись, переглядывались, осматривались с любопытством, отпускали шуточки и сами же над ними хихикали. Это сейчас затихли, когда мы их обезоружили и в загон посадили.

– Не сопротивлялись? – удивился Гайдар.

– Хотели, но их старший велел сложить оружие! – ответил Володя.

– И чего у них было? – уточнил я.

– Один «дегтярь», семь трехлинеек, миномет. У старшего – «Наган». И с первого взгляда видно – за оружием лет сто не ухаживали: стволы и ложи в царапинах, битые, на стали пятна ржавчины. К пулемету два запасных диска – так оба пустые! Хотя патроны у них есть – подсумки полные, по 50–60 штук на человека.

– Могли бы с пулеметчиком поделиться, он ведь главная огневая мощь отряда! – хмыкнул я. – А что за миномет?

– Наш ротный, пятьдесят миллиметров – в заводской смазке, непользованный. К нему две укупорки с минами – невскрытые.

– Ладно, Володя, давай их в палатку по одному! – скомандовал Гайдар. – Первым – старшего! Игорь, сядь в уголке! Винтовку свою не трогай, но поставь под рукой. Сразу загони патрон в патронник. Пистолет тоже заряди! Володя, слышал? Всех наших касается! Сигнал максимального внимания: «Объясните, не могу понять»!

– Я все понял, Аркадий Петрович, – ухмыльнулся Володя и неспешно пошагал к загончику.

Мы вошли в палатку и расселись на чурбачках. Я поставил винтовку на расстоянии вытянутой руки, кобуру с «Парабеллумом» сдвинул на бок, а сам принял самую расслабленную позу, которую только смог изобразить.

Ввели первого проверяемого – довольно молодого мужчину, лет двадцати пяти. Я видел, в каких обносках, грязных и засаленных, выходили из лесов люди Пасько, а этот… Ну да, шаровары у него мятые и вон, на колене, пятно сажи. И это все? Так и хотелось спросить: «А как же ты, родимый, неделями пробирался по лесам, отступал с боями, ночевал у костров – и не измазался, не порвал свои штанишки?» Звездочка на новенькой пилотке так и блестит.

А рожа… Она аж лоснилась от сытости. Щеки, правда, скрывались под трехдневной щетиной, но эта мелочь лишь разжигала подозрение. Он что, брился в лесу? И ни одного пореза? Или в парикмахерскую заглянул по дороге? Партизан в кино не зря бородатыми показывают – не очень-то наведешь красоту в лесном лагере. Ладно там бритва с помазком, а мыло где взять? Брусок самого вонючего «Хозяйственного» ныне на вес золота, любой обмылок считается предметом роскоши!

– Фамилия, имя, отчество? – строго спросил Гайдар.

– Алексей Михайлович Сидоров, – спокойно ответил мужчина.

– Звание?

– Старший лейтенант.

– Где служили?

– Сто тридцать девятая стрелковая дивизия тридцать седьмого стрелкового корпуса шестой армии, – четко отбарабанил Сидоров. – Семьсот восемнадцатый стрелковый полк.

– Кто командовал корпусом? – спросил я.

– Комбриг Зыбин.

– Дивизией?

– Полковник Логинов.

Старлей отвечал, почти не думая, будто выученный текст зачитывал, и я почувствовал, как по спине пополз холодок. Моя паранойя буквально вопила: Тревога! ТРЕВОГА!!! Перед тобой враг!

Ладно, последняя проверка, если нам историки не врали…

– Товарищ комиссар, позвольте взглянуть на удостоверение Сидорова! – попросил я.

Гайдар, не поворачивая ко мне головы, даже не отрывая взгляд от лица старлея, протянул мне книжечку в мягком переплете. Вроде бы стандартное командирское удостоверение, но… Есть одна маленькая деталь – скобки! Я слышал в «своём времени», что наши делали эти скобки из простой углеродистой стали, которая ржавела, а немцы, подделывая советские документы, ставили скобки из нержавейки.

Твою мать! Не соврали историки: попался, дружок, – скобки беленькие, чистые, будто только вчера поставили, а удостоверение выписано в декабре 1940 года!

Видимо, я не смог совладать со своим лицом, потому что немецкий агент вежливо спросил:

– Что-нибудь не так, товарищ… э-э-э… красноармеец?

– Объясните, не могу понять! Вот это что за закорючка? – нарочито недоуменно сказал я, привставая с чурбачка и протягивая лже-Сидорову книжечку. Но когда он протянул руку, чтобы взять удостоверение, без замаха ударил его костяшками пальцев в висок. Агент как сидел, так и повалился, словно мешок с говном, только и успел, что булькнуть горлом.

А «добрый детский писатель» уже стоял рядом, держа на изготовку свой «Наган».

– Готов? – спросил Гайдар, напряженно прислушиваясь к звукам снаружи палатки. Там пока было тихо.

– Нет! Только оглушён! – ответил я, правильно поняв смысл вопроса.

Сдернув с обмякшего тела агента добротный советский командирский ремень, я скрутил вражине руки, а портупеей – ноги. В рот забил его собственную чистенькую пилотку. Обхлопал карманы – в шароварах нащупал пистолет. Почему-то в левом кармане… А, так ведь он и за удостоверением левой рукой потянулся. Ну-ка, что за ствол? Ух ты! Раритет – «Маузер 1910» под малокалиберный патрон! Я быстро показал пистолет Гайдару, тот только кивнул.

– Замучимся их вязать! – как бы в задумчивости произнес Аркадий Петрович. – Вон какие лоси здоровые!

– Валить их надо сразу на глушняк! – вырвалось у меня.

– Это ты верно сказал! – согласился Гайдар. И повторил, будто смакуя слово на вкус: – На глушняк, да!

Я только моргнул, а вот уже в руках Аркадия Петровича не «Наган», а «ППД». Откинув полог палатки, батальонный комиссар решительно шагнул наружу. Я подхватил «АВС» и рванул следом.

– Огонь! – раскатисто скомандовал Гайдар и первым дал очередь по сидящим на земле шпионам.

Увы, остальные охранники замешкались – ну невозможно вот так сразу, без раскачки, без объяснения начать стрелять по людям в своей родной красноармейской форме!

От пуль Гайдара два агента покатились по земле, но остальные очень слаженно рванулись в разные стороны, ловко выхватывая из карманов разнообразные пистолеты. Кто-то сразу по два! Ганфайтеры, блядь, хреновы! Я едва успел, упав на колено, скосить одного, самого здоровенного, – а над головой просвистел сразу десяток пуль! Краем глаза я увидел, как падает с пробитой головой напарник сержанта Володи. Почему спят пулеметчики?!!

– Камераден, фюр Фюрер, фольк унд Фатерлянд![57] – заорал кто-то из агентов, крутясь на месте и паля из двух «Вальтеров» во все стороны.

Ах ты, сука, ты еще и идейный? Ну, блядь, получи! Откатившись за угол палатки, я добил остатки магазина по слишком быстро мелькающим фигурам. И вроде бы кого-то из них зацепил. Но до чего же верткие, твари! Явно диверсанты-профессионалы высочайшего уровня! Прошло буквально десять секунд, а на вытоптанной площадке загончика уже никого не было, только лежали три трупа – те, которых упокоил первыми выстрелами Гайдар, и один «мой».

Пулемет все-таки ударил, фонтанчики пулевых попаданий прошлись по загончику крест-накрест, но… Слишком поздно! Проклятые немецкие диверсанты уже успели разбежаться! И ведь как назло – лагерь практически пуст! Что там Гайдар говорил, кто должен остаться? Штаб, госпиталь, особисты? И рота охраны! Вот только где она?

Диверсанты, несомненно, рванут к штабу – там их главная цель. Поэтому я, вскочив с земли, рванул в том направлении, на ходу меняя магазин и вопя во всё горло: ТРЕ-Е-ВО-О-ГА-АААААА!!!

А может, и к лучшему, что лагерь пуст – можно стрелять в каждого незнакомого красноармейца, держащего в руках пистолет! Вот один такой мелькнул впереди… Падаю на колено, задерживаю дыхание… Короткая очередь, и… разбрызгивая мозги из пробитой головы, на тропинку из кустов вываливается «человек с пистолетом». Бегу дальше, бросив взгляд на поверженного противника, – нет, ошибки нет – «мой клиент»: форма простого красноармейца, а в руке – «Вальтер РРК».

Перестрелка в пустом лагере набирала обороты – похоже, что к ней подключились бойцы охраны штаба. Люди в одинаковой форме метались между пустыми брошенными шалашами и навесами, обмениваясь выстрелами. По моим прикидкам, диверсантов осталось не больше трех. Такими силами им штаб не взять, а значит, их задание провалено. Хотя оно могло быть и не диверсионным, а чисто разведывательным – надо же было узнать, что тут за подразделение РККА шумит!

Тут до меня дошло, что штабу-то уже ничего не угрожает, а вот госпиталю – вполне! А там Марина! Сменив направление движения на полушаге, я бросился к сосновому бору, внимательно глядя по сторонам. Вот мне показалось, что среди елочек мелькнула чья-то спина. Я вскинул «АВС» и… едва удержал палец на спусковом крючке – в руке красноармейца была винтовка, да и лицо знакомое – часовой у штаба. Боец сидел на земле, свободной рукой зажимая рану на бедре. Усыпанная сухими иголками земля под ним стремительно темнела от крови. Эх, не повезло парню – задета бедренная артерия!

– Что ж ты так неаккуратно, друг! – крикнул я, подбегая к раненому.

– Да ерунда! – отмахнулся часовой. – Зацепило малость! Он туда побежал, догоняй!

– Ага, малость! – усмехнулся я. – Да ты уже белый, как свежеоштукатуренная стена! Догоню, не боись, пять сек!

Я сдернул с парня брезентовый ремень, стряхнул с него подсумки и быстро наложил жгут.

– Ложись и лежи!

– Да какой там… – Боец попытался встать.

– Лежи, дурак, упадет жгут – истечешь кровью за полминуты! – прикрикнул я. – Ну, раз ты такой боевой – лежи и контролируй эту тропинку!

Красноармеец все-таки послушался. Видимо, спорил на последних каплях куража.

– Куда он побежал? И, кстати, кто?

– Здоровый такой, как кабан! С пистолетом! Морда красная, хоть прикуривай! Точно не наш! Вот туда он побежал, в сторону госпиталя!

Я рванул, как на стометровке, и через полминуты добрался до соснового бора, где стоял госпиталь. Именно что «стоял» – в прошедшем времени. Похоже, ввиду отсутствия ранбольных руководство приняло решение свернуть медучреждение, что и было проделано – на месте палаток остались только проплешины. Сами палатки, свернутые в тюки, в ожидании транспорта громоздились на краю тропинки. Никого из медперсонала видно не было. И только когда я подбежал ближе, увидел возле горы тюков три трупа – пожилые красноармейцы в застиранных белых халатах поверх формы. Похоже, что прибежавший сюда в поисках укрытия или заложников диверсант понял, что ни то, ни другое ему не светит, и выместил злобу на беззащитных санитарах.

– Ну, тварь, молись о легкой смерти!

Услышав мои слова, один из мужиков с большим красным пятном на груди вдруг открыл глаза и слабо махнул рукой.

– Туда он, гад, побежал, к ручью, где мы воду набирали! Но туда тропинка крюком идет, по ровной земле. А ты, сынок, возьми левее, через кусты, как раз ему наперерез выйдешь.

На губах пожилого дядьки вспухли розовые пузыри – похоже, что пневмоторакс, схлопнулось пробитое легкое. Жить ему оставалось минуты две…

Я побежал в указанном направлении. Да, понятно, почему тропинку проложили в обход – тут сплошь огромные корни под ногами да кусты дикой малины.

Справа треснуло два одиночных выстрела из пистолета, и тут же ударила автоматная очередь. Вероятно, диверсант наткнулся на кого-то из охраны. Вот только кто кого? Я присел за деревом и осторожно выглянул. Ага, так вот же он! Прямо на меня пер тот самый красномордый «кабан», придерживая правой рукой окровавленный локоть левой. Пометил его, стало быть, автоматчик. Я поймал фигуру диверсанта на мушку, но в последний момент передумал и, когда здоровяк поравнялся с моим укрытием, выставил ногу.

Вражина, споткнувшись, полетел кубарем, вереща от боли в раненой руке, но через два оборота совладал с инерцией тела, затормозил и почти успел подняться. Но я в длинном прыжке уже летел на него, занося винтовку.

Тук! Звук от соприкосновения приклада и затылка диверсанта вышел, как от удара молотком по сухому дереву. «Кабан» мгновенно обмяк. Не испытывая иллюзий по поводу длительности пребывания этого здоровенного парня в обмороке, я быстро связал его по рукам и ногам, использовав его же поясной ремень и портупею.

Не прошло и минуты, как с той стороны, откуда примчался красномордый, показались красноармейцы. Они издалека начали орать мне: «Руки вверх!» Что я после секундного раздумья и проделал. Не тот момент, чтобы «быковать,» – ребята явно на взводе, пальнут, а потом будут горевать, что не того пристрелили.

Только приблизившись вплотную, увидев лежащее на земле тело связанного диверсанта и рассмотрев мое лицо, красноармейцы успокоились и опустили оружие. Эти ребята тоже были из состава охранников штаба и знали меня лично.

– Эк вы его, товарищ Глейман! – уважительно сказал боец с одним треугольником на петлицах[58] и автоматом в руках.

– В командира пошел! Яблочко от яблоньки недалеко падает! – добавил незамысловатый комплимент второй красноармеец.

– Ну-ка, товарищи, тихо! – скомандовал я и прислушался.

В лесу стояла удивительная тишина. Похоже, что охота на диверсантов закончилась! Ну, они в принципе не имели шансов на успех. Только и смогли, что шороху навести. Однако убитых ими парней, увы, не вернуть!

– Берите его, ребята! – скомандовал я. – Тащите к особистам!

Красноармейцы, оценив габариты «груза», растерянно переглянулись и не сдвинулись с места. Ах да – эта туша весит не менее ста килограммов – даже втроем тащить задолбаешься.

– Ладно, подождем, пока он очнется. Судя по звуку от удара прикладом, толщина стенок его черепной коробки не менее пяти сантиметров. А следовательно, мозг у него размером с кулак и сотрясение ему не грозит – должен скоро очнуться.

Красноармейцы неуверенно хихикнули, но через пару секунд, оценив шутку, уже ржали в голос, «купируя стресс». Вот на этот звук и вышел человек в маскировочном комбинезоне с «ППД» в руках. Бойцы мгновенно вскинули оружие, но человек, пошевелив густыми черными усами, поднял автомат над головой и крикнул: «Кистень!»

Пароль для внутренней охраны был правильным…

И только тут я узнал Хосеба.

– Амиго! – радостно сказал я. – Ты откуда и куда?

Алькорта улыбнулся, кончики усов задрались вверх, как на постановочных фотках Сальвадора Дали.

– Меня Педро послал, – сообщил баск, подходя ближе, – велел тебя найти! Переживал очень… А ты, я смотрю, опять геройствуешь! Скольких сегодня завалил? О, так он еще живой!

– Очнулся! – обрадовался младший сержант и пнул заторможенно моргающего «кабана» в бочину сапогом. – Поднимайся, сволочь, пока я тебе яйца не отстрелил!

Впрочем, поднимать диверсанта все-таки пришлось красноармейцам – самостоятельно он встать не смог, только сучил ногами и мычал. На всякий случай мы с Алькортой отошли на пять шагов и страховали бойцов с оружием на изготовку. Мало ли… Может, он придуривается!

Путь обратно к палатке особистов занял почти полчаса. За это время наша команда выросла в численности – к нам присоединились три бойца из роты охраны, прочесывающие лес. Уже на подходе к логову «кровавой гэбни» нас встретил Валуев. Гигант вышел на тропинку вразвалочку, как медведь, и упер руки в боки. Завидев меня во главе целой процессии, он ухмыльнулся и громко сказал:

– Выношу благодарность, пионер! Ты так скоро личным врагом фюрера станешь – все сживаешь со свету бедных немцев, не уймешься никак!

– Чего там диверсанты? – перебил я его. – Всех поймали-побили?

– Кончились диверсанты! Вот этот твой здоровяк – последний, восьмой. Далеко, стало быть, он убежал?

– Возле госпиталя поймали! – ответил я. – Он, сука, трех безоружных санитаров завалил и хотел через ручей уйти, но на парней наткнулся и пулю словил.

Возле палатки особистов наблюдалось небольшое столпотворение – посмотреть на убитых и пойманных диверсантов пришли все штабные, во главе с полковником Глейманом. Увидев меня, прадед рванулся было обнять и проверить состояние здоровья, но, поняв, что я цел и невредим, только осторожно похлопал по плечу и беззвучно, одними губами спросил:

– Какой счет?

– Ровно сто шестьдесят! – ухмыльнулся я.

Прадед в ответ только головой покачал.

– А, вот он! Разоблачитель немецких шпионов! – раздался рядом ироничный голос Гайдара. Товарищ батальонный комиссар выглядел немного потрепанным, видимо, нелегко ему далась гонка по лесу за разбежавшимися диверсантами. – Ну-ка, Игорь, расскажи мне, как ты определил, что командирское удостоверение лже-Сидорова – подделка?

Стоявшие вокруг командиры и красноармейцы обступили нас плотным кольцом, ловя каждое слово.

– Это очень просто, Аркадий Петрович! Разверните свое удостоверение! Всех касается, товарищи! – Я повысил голос. – Доставайте свои командирские книжки! Что вы видите на развороте?

Недоуменный гул был мне ответом. Товарищи доставали свои документы разной степени потрепанности и тупо пялились в них, силясь разгадать хитрую загадку.

– Смотрите, вокруг скрепок – ржавые пятна! Все видят?

Толпа загудела в положительном ключе.

– Аркадий Петрович, а ну-ка, дайте удостоверение Сидорова! Открываем… – Жестом фокусника я распахнул книжку и показал скрепки. – Всем видно? Скрепки белые, ни одного пятнышка ржавчины! И не потому, что удостоверение новое, нет! Просто немцы при подделке наших документов используют скрепки из нержавеющей стали!

Зловещий гул толпы не оставлял сомнений, что присутствующие на наглядном показе бойцы и командиры будут теперь всемерно сокращать поголовье немецких шпионов, используя прогрессивные методы опознавания. Похоже, что с этого момента Абверу придется нелегко!

Глава 5

Когда я занимался просвещением военнослужащих Красной Армии, откуда-то прибежала Марина и, не стесняясь окружающих, бросилась мне на шею.

– Живой! Ты – живой! – бормотала девушка, щедро заливая меня слезами.

– Чтобы такого молодца завалить, немцам рота понадобится! – сказал кто-то из командиров.

Народ одобрительно зашумел, кто-то засмеялся немудреной шутке.

– Хорошего сына товарищ полковник воспитал! – прогнулся один из штабных.

И снова одобрительный гул голосов. Впрочем, товарищи военные быстро сообразили, что лекция закончена, а лектор занят… э-э-э-э… сердечными делами, – толпа вокруг нас быстро рассосалась. Последним уходил прадед, снова похлопав меня по плечу и незаметно от Марины показав большой палец. Благословил, стало быть…

– Ну что ты, милая, что ты? Чего ревешь? – Я гладил девушку по волосам и спине. Она почти успокоилась, только иногда всхлипывала. – Я больше за тебя испугался – один из этих уродов к госпиталю прибежал.

– Ой, я видела, что он там устроил! – Марина подняла на меня глаза. – Дядю Жору, Андрея Егоровича и Семена Петровича застрелил, гад! А это такие дядьки добрые были, за ранеными ухаживали… Я потому за тебя и переживала – эта сволочь ведь мог кого угодно…

– Радость моя, я ведь вооружен и неплохо умею стрелять! – сказал я, осторожно снимая губами слезинки со щек Марины. – А вы там безоружные были… Вот за кого нужно бояться!

– Я тоже вооружена! – гордо сказала Марина. – Ты ведь мне летом пистолет трофейный подарил! Я его всегда с собой ношу!

– Умница! – похвалил я. – Хочешь, я тебе еще один подарю? Их сегодня много тут… набралось. Пойдем в сторонку, а то стоим тут, работать людям мешаем! Вот и Аркадий Петрович уже косится!

На самом деле Гайдар не обращал на нас никакого внимания – вместе со своими помощниками увлеченно шмонал трупы диверсантов и уже приглядывался к живым…

Мы, обнявшись, пошли по тропинке в неизвестном направлении. То есть – не глядя, куда идем. Сейчас на первом месте был сам процесс (прогулки в обнимку), а не конкретная цель.

– А я сейчас почему-то Любу вспомнила… Ты ее не знаешь, это еще до тебя было! – сказала Марина.

Я улыбнулся. «До тебя…»

– Наши взяли в плен двух немецких мотоциклистов, – продолжала девушка, – они были ранены, и Люба их перевязала. Они что-то там лепетали, все время повторяли: «Данке, данке шён», а потом бежали оба, убив молоденького красноармейца. Отобрали у него винтовку, а тут Люба! И они ее штыком насквозь…

– Это ж немцы, – пожал я плечами, – фашисты!

– Как нелюди просто…

– Они другие, Марин, – серьезно сказал я. – Чужие! Они как… машины! Есть такие… или вернее – будут!.. Человекообразные машины – роботы. Они живут по программе. Не все, конечно, но большинство. У них во главу угла поставлена дисциплина и порядок. Всё у них чистенько, ухоженно… Квадратиками! Вроде и красиво, и богато, но… как-то не по-нашему, не по-человечески!

– Ты что, был в Германии? – удивленно посмотрела на меня Марина.

– Был, – честно признался я. Правда, уточнять, что посещал я «фатерлянд» в далеком будущем, не стал. Это родители мечтали переехать на «родину предков», а я – русский! Пускай и с немецкими корешками…

– И как там? – заинтересовалась Марина.

– Так я ж говорю – чисто, опрятно. Аккуратные домики вдоль асфальтированных улиц, много машин… Кстати, у рабочих там тоже машины есть, «Фольксваген» называются. Они дешевые. Маленькие, правда, но качественные – немцы работать умеют. И нету там никаких пролетариев! А то пытались мне в июне втолковать некоторые, что вот, дескать, немецкие трудящиеся нам помогут. Ага! Ждите. Я ж говорю, немцы очень дисциплинированные. Сказали им – воевать с русскими, они строятся – и вперед. И ни о каком социализме не мечтают, им и при капитализме неплохо живется, а Гитлера они просто обожают.

– Да ну… – не поверила девушка. – Там же коммунисты были! Много! Там Тельман, Роза Люксембург…

– Все, кто был за коммунистов, теперь за Гитлера! Это потом, когда Жуков, Конев и Рокоссовский будут стоять на Одере, когда мы их тысячами станем в плен брать, они вспомнят, что когда-то «голосовали за коммунистов». А вспомнят только для того, чтобы их в Сибирь не отправили, лес пилить! А ныне они все единым строем против нас! А чего? Им сейчас хорошо, тепло и сытно! Шутят даже: «При Гитлере право на голод отменили!» Зарплаты хорошие, могут поехать куда-нибудь отдохнуть с семьей, у них даже самый маленький отпуск длится шесть дней. Есть там, конечно, сознательные рабочие, которым видно больше, чем этим… едокам. И что евреев со славянами в газовых камерах травят, и… А-а! Да что говорить – война идет! Немцы всю Европу захапали, и что? А ничего! Трудящиеся в Германии радуются победам Вермахта! Они ж терпеть не могут тех же французов, а поляки всякие им до одного места. Главное, что добыча пошла в Германию, и какой-нибудь Ганс или Фриц без конца шлет папе с мамой посылки. Награбит и шлет… А немецкие работяги, совсем как наши, собирают деньги на покупку самолетов для Люфтваффе. Вон, когда немцы бомбили Францию, асу одному, Мельдерсу, вроде подогнали истребитель «Саарский шахтер»! Ничего… Скоро они по-другому запоют. Вот перейдет Красная Армия в наступление – немцы устанут хоронить своих Гансов с Фрицами!

Мы удалились от палатки и забрели куда-то, в ту часть лесного дагеря, где я еще не бывал, – тут сплошными рядами стояли опустевшие шалаши, кое-где уже покосившиеся. Явно здесь размещалось больше тысячи человек.

– А где ты еще был? – спросила Марина, перешагивая поваленное дерево.

– В Югославии был… э-э-э… по делам… А на отдых куда только не ездил: в Турцию, в Грецию, в Египет, в Италию…

– В Италию? Это где Муссолини?

– Ну да…

Я, правда, только в кино видел дуче, но Италия и через семьдесят лет оставалась такой же, как сейчас. Только машины будут бегать другие, иначе станут одеваться прохожие, но так ли уж это важно?

– А ты Рим видел?

– Видел, конечно. Красивый город, но малость бестолковый. Улиц узеньких полно, с балконов простыни свешиваются сохнущие, итальянцы кричат, поют, ругаются… Южане! Вот макароны у них вкусные, просто объеденье! И соусы всякие… Пицца – это лепешки большие с начинкой. Главное, дешево – и вкусно! Как у нас картошка с селедочкой.

– И с лучком! – улыбнулась девушка. – И с хлебцем черным!

– Во-во! Итальянцы не в таком достатке живут, как немцы, бедноты полно. Ну, так там и тепло же! Даже зимой не снег идет, а дождь, и ни шуб не надо, ни валенок, ни дров. Да и в Германии, считай, климат, как у нас на Украине. Но немцы еще и экономные – каждую копейку, в смысле пфенниг, берегут. И, если какой-нибудь малолетний Ганс захочет себе велосипед, он не канючит, выпрашивая его у папы с мамой, а начинает копить на велик.

– Ну и правильно!

– Может, и правильно… Только там все как-то не по-людски. Вырос ребенок – все, иди и зарабатывай! Дети уходят из семьи, живут своей жизнью… Я имею в виду – взрослые дети! А мамы с папами старятся в одиночестве и даже внуков не нянчат. Еще и удивляются потом, чего это так много пьяниц развелось да самоубийц! И так не только в Германии, но и во Франции тоже, в Англии, в Америке. Я вот так смотрю, по-нашенски, и вижу – достаток у них есть, а счастья – нет. Но это по-нашему если, а сами американцы или англичане все по-другому понимают. Если у человека есть деньги, значит, все в порядке и все хорошо! Знаешь, что меня всегда напрягало в Европе? Они там все улыбаются! Посмотришь, не думая – счастливые какие! А это просто привычка – привычка казаться успешными. Раз я улыбаюсь, значит, у меня все хорошо. Да куда там… Там и бездомных полно, и нищих. Вот эти мало лыбятся, так они ж отверженные, отбросы общества…

Марина вздохнула.

– А я только один раз иностранца видела… Негра. Он выходил из гостиницы. Из Африки, наверное…

Я обнял девушку «по-настоящему», и мои руки теперь гладили ее спину и волосы вовсе не для успокоения… Марина доверчиво прижалась, подняла лицо, ее губы приоткрылись… Эх, а вокруг полно пустых уютных шалашей!

Но тут девушка словно встряхнулась – вырвалась из моих объятий. Не грубо, но решительно.

– Прости, Игорь! Я тоже… хочу тебя! Но сейчас – никак! – вздохнула девушка. – Мне уже пора, главврач будет ругаться. Мы же уже свернулись, скоро машины для погрузки подадут.

– Жалко…

Марина ласково погладила меня по щеке.

– Все у нас еще будет…

– Правда?

– Честное комсомольское! – негромко рассмеялась девушка. – Пока!

– Пока…

Я проводил взглядом ее ладную фигурку и, печально вздохнув, поплелся к штабу – узнать последние новости и, может быть, получить новое задание.

– Набегался? – ласково встретил меня у знакомого шалаша Альбиков. – Чуть ужин не пропустил! На вот, хлебни горяченького! Кажись, гречка кончилась, но и супец хорош!

В котелке оказалось какое-то густое варево, по вкусу – картофельный суп с большим количеством тушёнки. Действительно, гречневая каша с той же тушёнкой – штука вкусная, но когда она на завтрак, обед и ужин…

– Ага, вернулся наш пионер! – пробурчал подошедший Валуев. – Хомячишь? Это хорошо! Подкрепляйся, нам снова предстоят великие дела!

– Как развивается наступление? – с набитым ртом спросил я.

– Всё путём! – усмехнулся Петр. – Передовые части ушли вперед уже на двадцать километров. Могли бы и дальше – практически никакого сопротивления фрицы не оказывают. Собственно, на том направлении их почти нет. Но полковник Глейман решил не растягивать силы, дождаться, когда вся группа «встанет на колеса». А для этого нужно получить еще пятьдесят тонн горючего и двадцать тонн боеприпасов.

– Это примерно сорок самолетов с полной загрузкой? – быстро подсчитал я. – Вполне реально принять столько за одну ночь! Что у нас вообще с «воздушным мостом»?

– Работал со скрипом весь день. С перерывами! – сказал Альбиков. – Всего прорвалось тридцать два «туберкулеза». Немцы атаковали «Лесной» восемь раз, с каждым разом всё удачнее – на ВПП сейчас сплошные воронки, без бульдозеров не заровнять. Но Кудрявцев под шумок сумел подготовить новую полосу в трех километрах отсюда. Так что ночью нам будет где принять груз.

– Истребители поднимались на расчистку неба четыре раза! Уничтожили одиннадцать «мессеров», но и сами потеряли семь машин! – добавил подошедший Алькорта. – Жаль наших чатос![59] Такие ребята были славные! – И вдруг Хосеб выдал фразу, которую я от него не ожидал: – Все воюем и воюем… Конца-края этому не видно, ла мьерда дель торо![60]

– Да мы только начали, – уверенно сказал я, – разогреваемся!

– Да-а… – вздохнул Валуев. – Боюсь, управимся мы только через год, к будущей осени.

– Не бойся, – усмехнулся я, продолжая хлебать из котелка остывающий супчик. – Мы не сможем управиться и к осени сорок четвертого!

– Чего-чего? – оторопел Петр.

– Того самого, Петя! В тылу у Вермахта – мощная экономика Германии, на которую работает вся Европа. Вот он, главный ресурс немцев! По сути, война эта – борьба двух народных хозяйств, и нам надо доказать, что при социализме получается лучше хозяйствовать. А за месяцы промышленность не перестроишь, так что годика три-четыре мы еще пободаемся. Будем изматывать немцев, пока у них силы не иссякнут совершенно.

– Ерунду ты говоришь! – привстал от возмущения Валуев.

– Тише, Петь, не кипешуй! – встал на мою защиту Альбиков. – Игорь прав – раз молниеносной войны не получилось, то начнется война на истощение. Кто кого перебодает: наш социализм или их фашизм! Но экономика – не самый главный фактор успеха! Есть и другой! Люди. Люди в военной форме! Мы с тобой с первого дня хлебаем эту кровавую кашу и видим, какое значение имеет командование войсками! Со стороны видим, поскольку в другом ведомстве служим. Как много зависит от командиров со шпалами и звездами на петлицах! Первые же бои показали, кто настоящий командир, а кто – тыловая крыса, звание свое получившая за прогиб спины. Мы учимся трудной науке побеждать, а двоечников в этой школе хоронят. Ничего, русские никогда не проигрывали! – После этих слов, произнесенных Хуршедом, я чуть супом не подавился. – Нас бьют, мы даем сдачи. И время работает на нас. В июне на нас двинулись свежие солдаты и офицеры, опытные и умелые. И скольких мы уже перемололи? Резервы у немцев еще есть, на смену тем, кого убили на Восточном фронте, приходят новобранцы. Однако у них нет опыта! Ты ведь видел, Петь, как нас прижали на том поле сразу после высадки? Хрен бы мы оттуда вырвались, будь против нас ветераны боевых действий! И чем дальше, тем лучше для нас – немецкая армия будет терять свои умения, а Красная Армия, наоборот, обретать их. Но пара лет на это уйдет точно. Тут уж ничего не попишешь!

– Может, и так, – проворчал Валуев. – Но думать про два-три года войны – не хочется!

Мы надолго замолчали, обдумывая слова Альбикова.

– Сейчас твой падре подойдет, расскажет про задание! – после длинной паузы сказал Алькорта, оглядываясь по сторонам.

Прадед пришел, когда я уже прикончил суп-пюре и неторопливо потягивал воду из фляжки. При виде полковника все вскочили и вытянулись по стойке «смирно».

– Вольно! – сказал Петр Дмитриевич. – Начну без преамбул, товарищи! Для вас есть очень важное задание. Штаб фронта рекомендовал вашу группу как максимально опытных людей. Итак: час назад воздушной разведкой пятьдесят пятого ИАП обнаружен аэродром противника, на котором массируются значительные силы, как истребителей, так и бомбардировщиков. Полчаса назад на экспресс-допросе эту информацию подтвердил захваченный главарь диверсантов.

– Ему можно верить? – удивился Валуев.

– Это кадровый немецкий офицер, разведчик в третьем поколении, как он сам про себя сказал! – нахмурился полковник. – Верить ему? Нет! Но в качестве подтверждения уже имеющихся сведений? Вполне! Я продолжу: самое неприятное, что новый аэродром находится всего в двадцати километрах от нас. И, базируясь на него, авиация противника не только полностью перекроет воздушное снабжение нашей группы, но и нанесет серьезный урон нашим наземным силам. Пятьдесят пятый ИАП понес сегодня большие потери и качественно прикрыть наши ударные части не сможет. Сами понимаете, товарищи, что подлетное время с нового немецкого аэродрома до любого из наших подразделений – считаные минуты. Да они будут висеть над головами беспрерывно, как во время отступления в июле! Дальше, до самого Днепра, густых лесов почти нет – мы будем как на ладони. Нас просто выбомбят!

– А нельзя отправить туда пару батальонов с бронетехникой? – спросил я. – Ведь самое лучшее ПВО – наши танки на вражеских аэродромах!

– Мы так и хотели, сынок, но не выйдет! – с уважением посмотрел на меня прадед. – Те наши части, которые имеют топливо и боеприпасы, либо втянуты в бои, либо совершают марш. Никого из них мы не можем задействовать. Тем более что аэродром в стороне от основного направления нашего движения. И, скорее всего, прикрыт ПТО. Не дураки ведь фрицы выкладывать нам такой объект в трехчасовой доступности на блюдечке.

– К тому же через час стемнеет! – сообразил я. – А до изобретения приборов ночного видения еще полвека! Да самый опытный колонновожатый не сможет привести туда более-менее крупное подразделение в полной темноте по незнакомой местности!

– Про приборы ты мне потом подробно расскажешь, сынок! – в некотором обалдении сказал прадед. – Но в целом ты прав – сегодня нам их с земли не достать. А завтра будет поздно! Поэтому командование фронта предложило альтернативу: нанести по вражескому аэродрому массированный удар ночными бомбардировщиками. Теми же самыми «ТБ-3», их экипажи уже хорошо изучили наш квадрат. Но для точного наведения на цель им нужна «подсветка»!

– Ясно, товарищ полковник! Сделаем, дело знакомое! – сразу кивнул Валуев. – Сколько сигнальных ракет дадите?

– Сигнальных ракет… нет! – пожал плечами и тяжело вздохнул полковник. – Всё истратили в предыдущих боях.

– Так… а как? – растерялся великан.

– Врезать бронебойно-зажигательными по самолетам или складу горючего! – предложил я. – Охеренная подсветка получится!

– Ну… как вариант! – поджал губы Валуев. – Сделать это будет гораздо сложнее, но… Да, это возможно! Транспортом обеспечите, товарищ полковник?

– У нас есть трофейный грузовик. Думаю, что на нем вам будет сподручней ездить по немецким тылам! – обрадовал Петр Дмитриевич.

– Точно! – обрадовался Валуев. – А если мы с пионером еще и в немецкую форму переоденемся… Так, товарищи, слушай мою команду: Альбиков, Алькорта, принять на баланс транспортное средство! Проверить его полностью, от воздухозаборника до выхлопной трубы! Не дай бог он где-нибудь заглохнет! Не забудьте пополнить боекомплекты!

– Хуршед, у особистов лишние стволы появились! Среди которых есть ручник и даже легкий миномет! Заберёте сами или мне помочь?

– Думаю, что с Аркадием Петровичем я сам договорюсь! – усмехнулся Альбиков.

– А мы с Игорем начнем облачаться в немецкую форму, пока светло. А то потом в темноте можем что-нибудь напутать в деталях! – закончил Валуев. – Встречаемся здесь через полчаса!

Да, кажется, ночка обещает стать очень веселой…

Примечания

1

Школа особого назначения НКВД. Основана в 1938 году. В 1943 году переименована в Разведывательную школу 1-го Управления НКГБ. С 1948 года – Высшая разведывательная школа. С 1968 года – Краснознамённый институт КГБ СССР (с 1984 года – имени Ю. В. Андропова). Ныне – Академия Внешней разведки (СВР). Жаргонные наименования: «Сотка», «Школа 101», «Лес», «Двадцать пятый километр» и др.

2

Военно-врачебная комиссия.

3

Ткаченко Иван Максимович (1910–1955). В 1940–1941 заместитель народного комиссара внутренних дел Украинской ССР, начальник Управления НКГБ по Львовской области. Встречался и беседовал с Игорем Глейманом 27 июня 1941 года.

4

В данной категории проходили обучение и стажировку кандидаты на звание младшего оперативного сотрудника. До 1938 года у кандидатов на спецзвание даже были собственные знаки различия: они носили петлицы с полоской серебристого цвета без окантовки воротника и обшлагов и эмблемы ГУГБ.

5

Весь преподавательский состав ШОН до 1943 года носил именно красноармейскую (солдатскую), а не командирскую (офицерскую) форму.

6

Подробнее об этом можно узнать в романе «Спасибо деду за Победу! Это и моя война».

7

В отличие от других револьверных систем, в «Нагане» перед выстрелом камора и ствол не только совмещаются по одной оси – барабан подается вперед и надвигается каморой на выступающая заднюю часть ствола. Прорыв пороховых газов при этом практически исключен.

8

Подробнее об этом можно узнать в романе «Спасибо деду за Победу! Это и моя война».

9

Секретчики – сотрудники Секретного отдела. Секретный (Первый) отдел в штабах крупных армейских соединений (корпусов, армий, фронтов) осуществлял контроль за штабным делопроизводством, обеспечением режима секретности, сохранностью секретных документов. Отвечал в том числе за хранение и выдачу карт.

10

Поднять карту – нанести на чистую географическую карту тактические значки, обозначающие расположение частей и соединений, как своих, так и вражеских.

11

В то время – главный аэропорт столицы Украинской ССР. А на начальном этапе ВОВ – и крупный военный аэродром. Почти полностью уничтожен во время боев за Киев и после войны в качестве аэродрома уже не эксплуатировался.

12

БАО – батальон аэродромного обслуживания.

13

Разговорное от исп. Buenos dias, amigo (Добрый день, друг).

14

Hola (исп.) – привет, здорово.

15

С испанского – «советский медведь».

16

Звезды на петлицах в 1941 году были только у генералов. От двух до пяти штук.

17

Уставные формы ответов подчиненных на вопрос командира, принятые в Русской Императорской армии, типа «Так точно!», «Никак нет!» и «Не могу знать!», в РККА не использовались вплоть до 1943 года.

18

Бульонные кубики «Магги» входили в сухпай Вермахта.

19

Снайперскую винтовку Мосина из-за особенностей крепления оптического прицела невозможно было заряжать при помощи обоймы – только по одному патрону.

20

Клаус, налево! Огонь! Залечь! Не стрелять! Разрядить! Прекратить огонь, всем в укрытие! Быстро вперёд! (Бессмысленный набор уставных немецких команд.)

21

Узбекский мат.

22

Приветик! Как дела? (нем.)

23

Противотанковые орудия.

24

Боевая машина десанта.

25

Friendly Fire – буквально: дружественный огонь (англ.) Военный термин, обозначающий ошибочный обстрел своих войск.

26

Среднеазиатский крестьянин.

27

Узбекский мат.

28

«Alles bereit, die befehl ist klar?» (нем.) – Всем приготовиться. Приказ поняли?

29

«Zu befehl!» (нем.) – Слушаюсь!

30

«Scheisse!» (нем.) – Дерьмо!

31

«Bewegen sich, das faul schweine!» (нем.) – Двигайся быстрее, ленивая свинья!

32

Авторы знают, что Хуго Шмайссер не имел к разработке фирмы Erfurter Maschinenfabrik (ERMA), пистолету-пулемету МР-38/40 никакого отношения. Ну, почти никакого… Однако именно «Шмайссером» этот немецкий автомат называли бойцы Красной Армии. И вот совсем недавно появилась версия, почему красноармейцы так делали. Оказывается, инженеры фирмы «ЭРМА» при доработке пистолета-пулемета Генриха Фольмера (VMP1930), механизм которого, с целым рядом улучшений, и лег в основу конструкции МР-38/40, использовали одну деталь, взятую от пистолета-пулемета MP28/II оружейника Х. Шмайссера – приемник магазина. Также был использован и сам магазин. Согласно патентному праву, конструктор Х. Шмайссер не только получал роялти с каждого проданного в войска автомата, но и на той самой детали, – приемнике магазина, должна была красоваться надпись «Patent Schmeisser». Аналогичная надпись наносилась и на сами магазины (не на все, а только на те, которые были изготовлены на заводе фирмы «Хэнель»).

Красноармейцам, взявшим в руки трофейное оружие, первым делом бросалась в глаза именно эта надпись, нанесенная на хорошо видном месте. Ну и как может называться автомат, если на нем написано «Шмайссер»?

33

Ордена Российской империи: «Св. Владимира», «Св. Анны», «Св. Станислава».

34

См. роман «Это теперь моя война!» Книга 1.

35

См. роман «Это теперь моя война!» Книга 2.

36

См. первую книгу цикла «Это теперь моя война!».

37

Понял, командир! (исп.)

38

«Секрет» – замаскированный караульный пост. В данном случае – замаскированная огневая точка, про существование которой задержанные для проверки даже не догадываются.

39

Анабасис (др. – греч. άνάβασις – «восхождение») – в современном значении: военный поход по недружественной территории.

40

ППЖ – походно-полевая жена (армейский жаргон). Эвфемизм для обозначения любовницы.

41

Парашютно-десантный бензомасляный бак.

42

РПС – ременно-плечевая система. Элемент военного снаряжения, состоящий из основного боевого пояса и двух плечевых ремней. Использовалась для ношения подсумков с патронами и мелкими предметами снаряжения, оружия типа ножа и пистолета.

43

Padre – отец (исп.).

44

«Освещено» – изучено и нанесено на карту расположение подразделений противника (армейский сленг).

45

Во время ВОВ А. П. Гайдар был военным корреспондентом газеты «Комсомольская правда».

46

Четыре прямоугольника, в просторечии «шпалы» – знаки различия полковника.

47

До 1943 года звезды, как знаки различия, носили в петлицах только генералы Красной Армии. А квадраты, в просторечии «кубари», – младший комсостав, до старшего лейтенанта включительно.

48

Pauke! – сигнал о визуальном контакте с целью (жаргон Люфтваффе). Что-то вроде нашего «Вижу цель!» В прямом переводе: «Литавры!»

49

Вижу «Крыс»! (нем.) «Крыса» – немецкое прозвище советского истребителя «И-16».

50

Horrido! – Сигнал к атаке (жаргон Люфтваффе). Что-то вроде нашего «Прикрой, атакую!» Прямого перевода не имеет.

51

Здесь и далее – грубый (нелитературный) немецкий мат.

52

Anstrahlen! – сигнал о повреждении своего самолета (жаргон Люфтваффе). Что-то вроде нашего «Подбит!» В прямом переводе: «Освещен!»

53

Rabzanella! – сигнал о повреждении вражеского самолета (жаргон Люфтваффе). Что-то вроде нашего «Завалил!» Прямого перевода не имеет.

54

Зенитные башни Люфтваффе (нем. Flakturm) – гигантские, высотой в десятки метров, наземные бетонные блокгаузы, использовавшиеся для концентрированного размещения групп крупнокалиберных зенитных орудий с целью защиты стратегически важных городов от воздушных бомбардировок антигитлеровской коалиции. По данным самих немцев, их огнем не удалось сбить ни один самолет.

55

Танк «Т-34» по немецкой классификации 1941 года – тяжелый. «КВ-1» – сверхтяжелый.

56

Автомобиль «ЗИС-5».

57

Kamеraden, Für Führer, volk und Vaterland! (нем.) – Товарищи, за фюрера, народ и Родину!

58

Младший сержант.

59

Сhatos (исп.) – курносые. Прозвище советских самолетов и летчиков времен гражданской войны в Испании.

60

La mierda del toro (исп.) – бычье дерьмо.

Content

Алексеи Махров
Стажер диверсионной группы

Константин Фролов-Крымский Не зовите меня в Бундестаг!

Пролог

Часть 1 6 сентября 1941 года День первый

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть 2 7 сентября 1941 года День второй

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть 3 8 сентября 1941 года День третий

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть 4 9 сентября 1941 года День четвертый

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Примечания