Тим Пауэрс

Последний выдох

Tim Powers

EXPIRATION DATE

Copyright © 1995 by Tim Powers

Серия «Большая фантастика»

Оформление серии Андрея Саукова

Дизайн серии и иллюстрации на форзаце и нахзаце Василия Половцева

Иллюстрация на переплете Анны Пантюшиной

© А. Гришин, Е. Рябцева, перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Брендану и Регине Пауэрс,

чудесным друзьям и родственникам

И с глубокой благодарностью Крису Арене, Скоту Армстронгу, Глории Бэтсфорд, Брайану Билби, Джиму Блейлоку, Филу Дику, Аарону Дитриху, Майку Донохью, Энтони Фостеру, Кендаллу Гармону, Тому Гилкристу, Джаку Гринспону, Кену Лопесу, Джо Мачуге, Эду Макки, Денни Мейеру, Крису Миллеру, Дину Муди, Дейву Морану, Дэвиду Перри, Серене Пауэрс, Сэму Раймеру, Меган Робб, Рэндалу Роббу, Роджеру Роче, Лью Шайнеру, Фреду Спичеру, Кейт Сэндборн, Рою Сквайерсу, Кирстен Тайерни, Эду и Пат Томас и Дэну Вланте…

И с признательностью Арту, Биллу, Бобу, Дейву, Деннису, Дугу, Фрэнку, Грегу, Джейн, Джоди Джо, Джоэлу, Маку, Марио, Майклу, Нику, Пегги, Ричу, Тому, Уильяму и всем прочим участникам банды «1924» – и в особенности Чарли.

Книга первая

Открой золотые ворота

ТРЕНТОН, НЬЮ-ДЖЕРСИ – Томас А. Эдисон, изобретатель электрической лампочки, среди бесчисленных знаков мирового признания которого названные в его честь город в Нью-Джерси и колледж, получил диплом об окончании колледжа – в воскресенье, спустя 61 год после смерти.

Колледж Томаса Эдисона штата Нью-Джерси присвоил своему тезке степень бакалавра наук за достижения при жизни.

Ассошиэйтед пресс,

понедельник, 26 октября 1992 г.

Глава 1

– На что мне безумцы? – сказала Алиса.

– Ничего не поделаешь, – возразил Кот. – Все мы здесь не в своем уме – и ты, и я.

– Откуда вы знаете, что я не в своем уме? – спросила Алиса.

– Конечно не в своем, – ответил Кот. – Иначе как бы ты здесь оказалась?

Льюис Кэрролл.

Алиса в Стране чудес[1]

Когда он был маленьким, лет четырех-пяти, в гостиной всегда было сумрачно, как в церкви, большие окна закрывали плотные гардины, и повсюду громоздилась тяжелая темная деревянная мебель, украшенная резными стилизованными листьями, гроздьями и когтистыми лапами. Сейчас гардины поснимали, и Кути видел через окно газон – в свете раннего вечера скорее золотой, чем зеленый, и пересеченный длинными тенями сикомор, – гостиная была теперь выкрашена белой краской, и из мебели там имелись лишь белые деревянные креслица и кофейный столик со стеклянной столешницей.

Камин тоже был теперь белым, но на полке все еще стоял старый черный бюст Данте, единственная реликвия, отражавшая прежний вкус его родителей. Он долго называл его Данте Офигели.

Кути наклонился со стула и зажег торшер. Слева от него привалился к входной двери его голубой нейлоновый рюкзак, а повыше перед ним блестели похожие на черные оливки глаза Данте. Кути вдруг подскочил с кресла и метнулся к камину.

Он знал, что прикасаться к Данте запрещено. Это было правилом, которое он всегда знал и без труда соблюдал. Теперь, в одиннадцать лет, он уже не считал, что выкрашенные черной краской голова и плечи – это всего лишь вершина маленького тела, спрятанного в кирпичном портале камина, и за эти дни сообразил, что странные звуки, будившие его по ночам, это всего лишь шорох веток за окном, а не бормотание Данте в пустой гостиной ночь напролет, – но эта хмурая харя с впалыми щеками оставалась такой же противной, как и прежде, и все выпуклые места блестели, как будто люди несколько поколений только тем и занимались, что натирали их.

Кути дотянулся и потрогал нос.

Ничего не случилось. Нос был холодным и скользким. Кути взял бюст одной рукой за подбородок, второй за затылок и, аккуратно опустив его, поставил на белый каменный барьер топки.

Он сидел, скрестив ноги, перед камином и вспоминал, как Сидни Гринстрит в «Мальтийском соколе» ковырял перочинным ножом выкрашенную в черный цвет статуэтку птицы; Кути не представлял себе, что может оказаться внутри головы Данте, и решил, что проще всего будет разбить ее, чтобы выяснить это. Он только что взглянул на некрашеную нижнюю сторону бюста и выяснил, что это всего лишь гипс.

Но разбить его значило сделать бесповоротный шаг.

Он уложил в рюкзак рубашки, носки, белье, свитер, куртку и бейсболку, в кармане у него было почти триста долларов двадцатками и швейцарский ножик, но не мог сбежать, пока не разобьет бюст Данте.

Разбить и забрать то, что в нем окажется. Он рассчитывал найти золото, скажем, крюгерранды[2] или маленькие плоские слитки, похожие на домино.

Тут ему пришло в голову, что, даже если бюст не содержит ничего, кроме гипса, и столь же бесполезен, как та черная птица, которую добыл Гринстрит, его все равно необходимо разбить. Данте был… ну… флагом, эмблемой, тотемом всего того, во что родители все время старались превратить Кути.

Дрожащими пальцами он толкнул бюст. Он глухо стукнулся о камень, но не разбился, и теперь лежал, уставившись взглядом в потолок.

Кути выдохнул, ощущая одновременно и облегчение, и разочарование.

Поганая мумия, думал он. Медитация и широкий туннель, по которому души плывут к пресловутому белому свету. У его родителей было много картинок, связанных со всем этим. Пирамиды и Книга Тота, и реинкарнация, и послания от каких-то «древних душ» под названием махатмы.

Махатмы давно померли, но, похоже, постоянно болтались где-то рядом, чтобы поучать, как сделаться правильным мертвецом вроде них. И при этом они были скрытными – Кути ни разу не удалось увидеть никого из них, даже когда он неподвижно сидел несколько часов и упорно старался выгнать из сознания любые мысли, а его родители лишь уверяли, что краем глаза замечали этих старичков, которые, судя по всему, поспешно смывались за дверь в кухню, как только к ним пытались приглядеться как следует. По большей части их присутствие можно было определить лишь по тому, как они все переставляли – книги на полках, чашки в кухне. Если оставить в ящике комода горсть мелочи, монеты обязательно оказывались собранными в столбики. Иногда по порядку дат чеканки.

Примерно в том же возрасте, когда его друзья стали подозревать, что Санта-Клауса не существует, Кути разуверился в махатмах и тому подобном: позднее его прямо-таки потрясло, когда в школе он узнал, что давным-давно на свете и в самом деле жил такой тип по имени Махатма Ганди, но один приятель, который видел кинофильм «Ганди», объяснил, что это был самый обычный человек, индийский политик, очень тощий, всегда одетый в какие-то подгузники.

Кути не разрешали смотреть кино… или телевизор и даже есть мясо, так что ему приходилось тайком бегать в «Макдоналдс» за бигмаком, а потом жевать резинку, чтобы отбить запах.

Кути хотел стать астрономом, когда вырастет, но родители и мысли не допускали о том, чтобы отправить его в колледж. Он не был уверен даже в том, что ему разрешат доучиться все четыре года в старших классах. Родители говорили ему, что он чела, как и они, и что его долг в жизни – м-м-м, это так просто и не скажешь – поладить с этими мертвецами. Стать для них «новым Кришнамурти» – нести их слово миру. Готовиться к тому, чтобы, когда помрешь, оказаться в этом туннеле.

А до тех пор никакого телевидения, или кино, или мяса, а когда вырастет, ему не суждено было жениться или даже вести половую жизнь – не из-за СПИДа, а потому, что махатмы этого не одобряли. Еще бы, думал он, чего от них еще ждать-то, если они мертвы и, очевидно, носят подгузники и все время заняты перекладыванием чужих кофейных чашек.

Но самую большую подлянку родители подложили ему в тот день, когда он появился на свет – они назвали его в честь одного из этих самых махатм, мертвеца по имени Кут Хуми. Расти с именем Кут Хуми Парганас и неизбежным прозвищем Кути – вошь было… да, видел он множество толстяков и заик, которых в школе безжалостно дразнили, но всегда жалел, что не мог поменяться ни с кем из них местами, взяв в придачу имя вроде Стива, или Джима, или Билла.

Он двумя руками поднял Данте на высоту дюйма в четыре и выпустил. Бах! Но бюст вновь не разбился.

Он не сомневался, что родители поклонялись этой штуке. Бывало, вечерами, уже отправившись в постель, когда ему вроде бы полагалось спать, он прокрадывался обратно и, заглядывая через щелку в гостиную, видел, как они кланялись перед нею и что-то бормотали, а в определенные дни – на Рождество, например, и Хеллоуин, с которого прошло чуть больше недели, – мать вязала для Данте крохотные шапочки и шарфики. Она обязательно надевала на него новые, ни в коем случае не прошлогодние, хотя и хранила все, что связала раньше.

И еще родители всегда убеждали Кути – излишне нервно, как ему казалось, что предыдущего хозяина дома по чистой случайности звали Дон Тей (иногда они говорили Ом Тей), и поэтому по ночам то и дело звонят какие-то пьяницы или сумасшедшие, и можно подумать, будто они хотят поговорить со статуей.

«Терминатор-2», «Пи-Ви» по телевизору, «Братья Марио» и «Тетрис» на «Нинтендо». Бигмак и иногда, тайком, «Мальборо». Рано или поздно колледж и, может быть, даже школу удастся закончить. Астрономия. Друзья. И тому подобное – с одной стороны.

Раджма, кхатте чхоле, масур-дал, мунг-дал, чана-дал – все это фасоль, приготовленная чуть-чуть по-разному. С другой стороны. И вдобавок махатмы, создание какого-то нового теологического ордена (вместо учебы в колледже) и никаких подружек.

Как будто у него была такая возможность.

«Тебе не нравится, что Мелвин прикоснулся к тебе, и на тебя переползли его вши? Так ведь у нас в классе есть своя собственная Вошь»[3].

Он стиснул челюсти с такой силой, что зубы заболели и из зажмуренных глаз брызнули слезы, но все же поднял Данте обеими руками над головой – сделал паузу – и швырнул его в камин.

Глухо треснув, бюст разлетелся на сотню белых крошащихся кусков, часть которых вылетела на зеленовато-коричневый ковер.

Он открыл глаза и несколько секунд, затаив дыхание и прислушиваясь к сердцебиению, просто смотрел на покрытые белой пудрой осколки. Потом он позволил себе выдохнуть и медленно протянул руку вперед.

На первый взгляд в камине валялись только острые обломки гипса, но, пошарив трясущимися пальцами в куче, он выудил оттуда брусочек размером с две карточные колоды, склеенные между собой. Он поднял находку – она оказалась тяжеленькой, – и, когда он стиснул ее, поверхность слегка подалась, выпустив облачко пыли, из-под пальцев посыпались крошки прилипшего гипса.

Он оглянулся на входную дверь и попытался представить себе, что сделают его родители, если сейчас войдут и увидят все это. «Очень может быть, – подумал он, – что-нибудь страшное».

Он принялся теребить податливую оболочку, скрывавшую содержимое, подковырнул уголок и понял, что это что-то вроде узорчатого шелкового носового платка, затвердевшего от гипса.

Отогнув угол – это оказалось просто, – он в две секунды развернул всю побелевшую от гипса тряпочку, и в руках у него оказался стеклянный брусочек. Его грани были слегка выщерблены, но он поблескивал, а его полупрозрачная глубь оказалась туманной, как дымчатый кварц.

Кути повернул его к свету, падавшему в окно…

И воздух словно задрожал, как будто где-то в небе ударили в огромный гонг, и он звенел и сотрясал землю на какой-то инфразвуковой ноте, слишком низкой для того, чтобы звук могло уловить человеческое ухо.

Горячие ветра Санта-Аны весь день расчесывали сухие травы на склонах гор Сан-Бернардино, как воздушный прилив продвигаясь на запад через разделенные расстоянием в несколько миль города Апленд и Фонтана, переливаясь через холмы Сан-Хосе в Лос-Анджелесскую низменность, откуда смахнули покрывало смога в море и позволили местным жителям с галлюцинаторной ясностью увидеть на фоне поразительно голубого неба пики Маунт-Вильсон и Маунт-Болди.

На улицах старых жилых кварталов пальмы гнулись, кивали головами и стряхивали сухие разлапистые листья на припаркованные автомобили, и красные плитки черепицы, расшатанные летними дождями и ветрами, вываливались из цементного ложа и разбивались на проезжей части, сплошь и рядом представлявшей собою две полоски выбитого бетона с растущей между ними травой. В непрерывное посвистывание и стоны ветра вплеталось лишь хриплое карканье ворон, безуспешно пытавшихся лететь против ветра.

Поодаль, на улицах, окружавших Восточную Лос-Анджелесскую транспортную развязку, где идущее с севера 5-е шоссе расходится на автострады, ведущие к Золотым воротам, Санта-Монике и Голливуду, горячий ветер весь день раскачивал на рессорах большие неторопливые автобусы Управления пассажирского транспорта, громыхающие по размягченному жарким солнцем асфальту, и извечный запах дизельного выхлопа и озона, смешанный с легкой клубнично-сладкой отдушкой отбросов, в этот день сменился на совершенно непривычный дух далеких трав и раскаленных камней пустыни Мохаве.

И в мгновение, когда солнце спустилось к горизонту, вычертив на алом фоне четкие силуэты деревьев и баков нефтехранилищ, возвышавшихся на холмах к западу от Санта-Моники, гораздо больше, чем обычно, автомобилей вдруг принялось метаться из ряда в ряд, наезжать на дорожные бордюры, врезаться в фонарные столбы или газетные тумбы или катиться вперед перед красными сигналами светофоров и врезаться в бамперы остановившихся впереди машин, и множество бездомных в Восточном Л.-А., и Флоренсе, и Инглвуде поспешили укрыться под магазинные тележки со своим нехитрым скарбом и взывали кто к Иисусу, кто к ФБР, кто к дьяволу, кто к каким-то своим неведомым прочим божествам, а на Малхолланд-драйв все автомобили, направлявшиеся к западу, дернулись направо, потом налево, а потом снова направо, как будто их водители принялись раскачиваться в такт одной и той же песне, передававшейся по радио.

На Лонг-Бич, в переулке позади обшарпанного многоквартирного дома полураздетый пожилой толстяк вдруг содрогнулся всем телом, выпустил ручки видавшей виды тачки, которую намеревался закатить в открытые двери гаража, и холодильник, шатко лежавший на ней, свалился точно ему на ногу; на хриплые крики и ругательства выбежала тучная молодая женщина, и, после того как они общими усилиями освободили пострадавшую ступню, толстяк, тяжело дыша, велел ей бежать наверх и приготовить ему ванну – холодную!

На Бродвее небо потемнело и зажглись неоновые вывески – очень часто магазины носили японские и корейские названия, но больше всего надписей было на испанском языке, – и многие прохожие из торопливой толпы пешеходов опасливо поглядывали на беззвездное небо. На тротуаре, под вывеской старого театра «Миллион долларов» мужчина в рваной нейлоновой куртке и мешковатых камуфляжных штанах крепко стиснул зубы, сдерживая рвущийся из груди крик, и тяжело прислонился к одному из изящных фонарных столбов.

Его левая рука, которая весь день оставалась холодной, хотя от жары лоб у него был постоянно покрыт крупными каплями пота, вдруг потеплела, сама собой поднялась и указала на запад. Заскорузлой правой рукой он сдвинул повыше козырек бейсболки и, прищурившись, уставился в ту сторону, как будто рассчитывал рассмотреть сквозь кирпичную стену театра, перед которой стоял, что-то, находившееся за много миль, за Голливудом, в направлении Беверли-Хиллз, что-то…

…что-то внезапно возникшее: то ли зарождающаяся всепоглощающая мгла, то ли маяк, засиявший где-то в той стороне, куда только что опустилось солнце.

– Прибавь жизни, – прошептал он себе. – Боже, прибавь жизни!

Он заставил себя отлепиться от столба. Пробираться сквозь толпу с выставленной вперед рукой было весьма нелегко, но люди, мимо которых он протискивался, совершенно не видели его, и, когда он добрался до остановки городского автобуса на улице, ему пришлось боком втискиваться на забитую пассажирами площадку.

И почти всю ночь сверчки молчали в темных дворах, и в коридорах пустых офисных зданий, и в придорожных травах, словно их перепугали одни и те же негромкие шаги.

Глава 2

…Когда она вернулась и выглянула из-за дерева, Лакея-Леща уже не было, а Лягушонок сидел возле двери на земле, бессмысленно уставившись в небо.

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Кути брел в сторону дома по тихой полутемной Лома-Виста-драйв. Он двигался гораздо медленнее, чем всего несколько минут назад по Сансет-бульвару, и теперь, когда ему удалось отдышаться, он заметил, что хромает и что бок у него болит, как никогда в жизни. Вероятно, тот удар в живот повредил ему ребро.

Похоже, завтра должны были вывозить мусор – вдоль обочин повсюду стояли зеленые мусорные баки на колесиках. Дома соседей, которые он всегда пренебрежительно считал похожими на японские рестораны в стиле 1950-х годов, прятались за деревьями, но он знал, что за выставленными на газонах табличками «Вооруженная самооборона» в это время вряд ли горит хоть одна лампа. Он был уверен, что до рассвета уже недалеко.

Он прислонился к одному из мусорных баков и постарался отвлечься от отчаянного сердцебиения и холодного комка в животе, из-за которого его руки непрерывно потели и дрожали. Он был готов поклясться, что в дом ворвались грабители, похитившие его, потому что он стал свидетелем и мог бы указать на них при опознании; они ударились в панику, схватили его и смылись, успев лишь расколотить Данте. Кути удалось сбежать… после драки, в которой ему подбили левый глаз, так что он не открывается, и, наверное, ребро сломали.

Он попытался заставить себя самого поверить в эту историю с грабителями, которую, вероятно, придется рассказывать какому-нибудь полицейскому, – старательно рисовал в воображении выдуманных грабителей, сочинял их разговоры, описывал их автомобиль, – но очень скоро с ужасом понял, что все это выглядит совершенно по-детски, наподобие того исполненного с год назад «концерта», звучавшего тогда для него не хуже и не менее драматично, чем Чайковский, но позднее оказавшегося просто набором бессвязных звуков.

Ребенок просто не может увидеть разницы. Это все равно что быть дальтоником или предпочитать комиксы Фразетты старым шершавым картинам с изображениями стогов сена и французов в весельных лодках.

Взрослые, конечно, могли бы сказать, что Лампи и Дэрил нехорошие парни. Ну и черт с ними, со взрослыми. Кут, дружище, можешь пожить у меня в гараже – это совсем рядом; ничего особенного, но там есть кровать и холодильник. И ты сможешь подработать у меня на разборке автомашин.

И говорил вроде бы совершенно искренне.

А потом – бах! – удар отшвырнул его за мусорный бак, и грубые руки вывернули его карманы, сорвали со спины рюкзак, и аккуратно сложенная одежда разлетелась по грязному асфальту, а еще через мгновение Кути остался один в темном переулке и, стараясь всхлипывать как можно тише, запихивал свои вещи обратно в порванный рюкзак.

Стеклянный брусок улетел под бак, и Кути пришлось, буквально уткнувшись лицом в мостовую, залезть в узкую щель, чтобы вытащить его.

По крайней мере, он сможет вернуть его. И родители обязаны будут впустить его обратно. Он не задумывался о том, какое наказание может ему грозить, важно было только то, что он вскоре сможет очутиться в своей собственной комнате, в своей собственной кровати. Прошлой ночью он видел во сне, будто поступил в колледж и стал «Б. Н.»[4], и эти буквы в том сне значили что-то большее, чем просто «болван». Тот сон подтолкнул его (дурацкую!) решимость наконец-то воплотить свое (дурацкое!) намерение побега в реальное (дурацкое!) действие.

Хорошо бы больше не видеть снов.

Он оттолкнулся от бака и заковылял дальше по улице от одного беззвучного островка взбудораженного фонарного света к следующему. «Лягу в постель и отложу все до завтра, – беспомощно думал он. – Они могут подумать, что я переночевал в «Кортнис-хаус»[5] и… Нет. Разбитый бюст Данте незамеченным не останется. В общем, ладно – главное, пробраться в постель, а разбираться будем завтра».

Тротуар перед подъездной дорожкой к его дому был пуст – там не было мусорного бака. Это наводило на не самые приятные размышления. Наверное, мама с папой так разволновались из-за его отсутствия, что забыли выставить мусор. А может быть, они только что уехали на машине искать его, и он сможет…

Нет. Хромая по белой бетонной дорожке, ведущей к дому, он увидел в свете, падавшем из окон кухни, «Мерседес». И листья персика, растущего справа от дома, были озарены желтым светом, а это значило, что в его спальне тоже включена лампа.

«Черт, – подумал он с отчаянным вызовом. – Черт, черт, черт, и плевать, кто об этом знает. По крайней мере, полицейских машин нет. Пока нет».

Он тихонечко обошел по траве гараж, занимавший северную часть дома. Из открытой двери прачечной на газон падал свет. Кути бочком подкрался туда и заглянул внутрь.

Лоснящиеся белые кубики стиральной и сушильной машины и пестрые коробки «Виска» и «Клорокса-2» на полке над ними выглядели до боли знакомо, и Кути даже пришлось сморгнуть навернувшиеся на глаза слезы. Он нырнул в дверь и на цыпочках прокрался в кухню.

Оттуда он увидел гостиную – и двух элегантно одетых людей, стоявших перед камином, в которых он не сразу узнал мать и отца.

Отец был одет в… черный смокинг, из-под которого виднелась белая рубашка с жабо, а мать – в пышное белое платье с облачками кружев на манжетах и с глубоким декольте. Они просто стояли неподвижно и смотрели в разные стороны.

Кути застыл в остолбенении, в первый миг забыв даже о том, что был готов расплакаться. Неужели они вырядились в эти безумные официальные одежды, чтобы приветствовать его, когда он вернется? Волосы отца были уложены, по-видимому, феном и… и были совершенно черными, без малейшей проседи.

Кути набрал полную грудь воздуха и шагнул на зеленовато-коричневый ковер.

– Мама… – чуть слышно позвал он.

В платье мать выглядела намного стройнее, и он, не веря своим глазам, увидел, что у нее подкрашены ресницы. Ее равнодушный взгляд переместился на потолок.

– Мама, – повторил Кути немного громче. Ему почему-то совершенно не хотелось говорить в полный голос.

Отец повернулся в сторону кухни – и, не задержав взгляда, продолжал поворачиваться, пока не уперся глазами в кресло, стоявшее около выхода в коридор.

– Простите меня, – проскулил Кути, напуганный этим диковинным наказанием. – Скажите что-нибудь… он сам упал и разбился, и я убежал… я забрал с собой стеклянную штуку, которая была внутри…

Мать подняла руки в обтягивающих белых рукавах, и Кути, громко шмыгнув носом, шагнул было вперед… но она лишь поворачивалась на месте, раскинув руки в стороны, как будто очень медленно танцевала. Кути резко остановился, и ему стало до ужаса страшно.

– Прекратите! – взвизгнул он. – Не надо!

– Что за херь? – хриплым голосом откликнулся кто-то в прихожей.

Кути услышал, как упало что-то тяжелое, потом шаркающие шаги – а потом в дверях появился и осклабился, уставившись на него безумным взглядом, похожий на бродягу крупный мужчина в рваной нейлоновой ветровке. Казавшиеся крохотными глаза, смотревшие с обрамленного неопрятными бакенбардами круглого лица из-под козырька засаленной бейсболки, заморгали в явном изумлении при виде плавно двигавшихся фигур родителей Кути, но тут же вновь сфокусировались на мальчике.

– Мальчик, пойди сюда, – сказал незнакомец и быстро шагнул в гостиную. Он потянулся к Кути правой рукой – потому что левой, всей левой руки, не было, а вместо нее болтался подогнутый и заколотый булавкой пустой рукав.

Кути метнулся налево, в освещенный зелеными лампами атриум, поскользнулся и чуть не упал на неожиданно скользком мраморном полу и, хотя увидел две фигуры в креслах около решетчатой стены, не замедлил шаг; он видел эти фигуры совершенно явственно, но всем телом с разгону ударился в дверь черного хода – она распахнулась, и он помчался по темной траве с такой скоростью, будто падал с высоты.

Наткнувшись руками и ногами на штакетник изгороди, он стремительно взлетел по ней, цепляясь в темноте за лозы плюща, перевалился на другую сторону, не успев понять, что падает, и со всех ног пустился бежать по безлюдной тихой улочке.

Его движением наверняка управлял автопилот, потому что он не упал, хотя перед глазами у него стояло лишь одно зрелище: две фигуры в креслах в атриуме, примотанные скотчем за шеи, запястья и щиколотки – располневшая мать и полуседой отец, с разинутыми беззубыми ртами, с окровавленными дырами вместо глаз, со скрюченными пальцами, судорожно вцепившимися в подлокотники, и, без сомнения, мертвые.

Глава 3

– …Взгляни-ка на дорогу! Кого ты там видишь?

– Никого, – сказала Алиса.

– Мне бы такое зрение! – заметил Король с завистью. – Увидеть Никого! Да еще на таком расстоянии! А я против солнца и настоящих-то людей с трудом различаю!

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса

Пит Салливан открыл глаза, когда сквозь сомкнутые веки полоснула вспышка молнии, но уже несколько секунд он смотрел в затянутое москитной сеткой окно на клочок неба, а грома так и не было. Он сел на узкой койке своего дома на колесах и задумался о том, что вроде бы такие беззвучные вспышки могут быть предвестником инсульта; эта ночь у него выдалась очень насыщенной, а он еще после работы сыграл в баре кошмарную партию в пул, дергаясь и неуклюже тыча в шары кием.

Мысль о возможном инсульте не встревожила его, и он сообразил, что не верит всерьез в такую возможность. Он опустил ноги на покрытый ковром дощатый пол и встал – еще несколько лет назад он заменил штатную крышу своего вэна верхом от автодома, подняв потолок на два с половиной фута, и мог ходить по своему жилищу, не ушибая темя, – и, опершись на маленькую раковину умывальника, посмотрел через открытое окно в аризонскую ночь.

В эту ночь долину Тонто опоясывала гряда мощных кучевых облаков, и, пока он смотрел, одна из облачных башен на мгновение осветилась изнутри; через мгновение на востоке, над южными пиками хребта Могольон блеснула яркая разветвленная молния.

Салливан подождал еще немного и снова не услышал грома.

Ветерок, пробивавшийся сквозь сетку, нес запах осеннего вечера, напомнившего ему о детских годах, проведенных в Калифорнии; пахнуло прохладой от смоченных дождем скал, и сразу же застоявшийся в фургоне дух несвежей одежды и пропанового холодильника показался ему гнетущим – он натянул джинсы, носки, сунул ноги в черные ботинки с металлическими мысками и, сдвинув, открыл дверь.

Выйдя на покрытую гравием стоянку, находившуюся позади бара «О’Хара», он отчетливо расслышал шум за открытой дверью черного хода – музыкальный автомат наигрывал песню Гарта Брука, щелкали бильярдные шары и невнятно гудели пьяные разговоры.

Он сделал несколько шагов по площадке, вглядываясь в затянутое облаками небо в тщетной попытке разглядеть звезды, и вдруг с ним заговорил универсал «Хонда».

– Предупреждаю, – заявил автомобиль. На его капоте лежали отблески света, падавшего из заднего выхода бара. – Вы подошли слишком близко к машине – отойдите. – Салливан отступил на шаг. – Благодарю вас, – сказала машина.

Ее голос вряд ли можно было бы назвать вежливым.

Салливан поплелся обратно в свой фургон за сигаретами и зажигалкой. Когда он вновь вылез на хрустевший под ногами гравий, «Хонда» вела себя смирно, пока он не щелкнул зажигалкой; автомобиль тут же снова предупредил, что он подошел слишком близко.

Он затянулся и выпустил облачко дыма; ветерок неспешно понес его прочь.

– Слишком близко – к чему? – спросил он.

– Отойдите, – потребовала машина.

– Так, к чему же, а, тачка? – спросил Салливан. – К тебе? Или рядом есть кто-то еще? Может быть, нам обоим стоило бы отойти подальше?

– Предупреждаю, – повторила машина, перекрывая его негромкий голос. – Вы подошли слишком близко к машине. Отойдите.

– А что будет, если я не отойду?

– Тогда, Пит, она завоет, как пожарная сирена, – раздался голос за спиной Салливана. – Зачем ты дразнишь машину?

Это был Морри, бармен, и Салливан подумал, что здесь, на свежем воздухе, он улавливает запах пива, пролитого на его передник.

– Знаешь, Морри, она первая начала!

– Она начала, говоришь? Это же машина. Тебя к телефону просят.

Салливан представил себе, как поднимает трубку телефона в баре и слышит бездушный механический голос, сообщающий, что он стоит слишком близко к автомобилю. – С электростанции?

– Не представились. Возможно, какой-то местный папаша кипятком писает, узнав, с кем связалась его дочка.

Морри повернулся и зашагал по хрустящему гравию к освещенной двери, а Салливан натянул футболку и направился следом. Никто из жителей этого маленького городка в пустыне звонить ему не мог – Салливан был одним из, вероятно, очень немногих «бродячих» электриков, которые не напивались каждый вечер и не тратили еженедельную зарплату в восемьсот долларов на то, чтобы клеить местных девиц.

Кроме того, в этот сезон он пробыл здесь всего неделю. В минувшую пятницу он гнул кабелепроводы и натягивал провода на атомной электростанции в Пало-Верде, в сотне миль к западу отсюда, а за неделю, которую он успел проработать на станции имени Рузвельта близ этого городка, дел у него было столько, что сил оставалось лишь на то, чтобы вернуться на эту стоянку, выпить пару стаканчиков «коки», сгонять пару партий в пул и завалиться спать.

Как только он вошел в дверь бара вслед за Морри, шум голосов стал чуть ли не оглушительным, а сияние ламп под потолком и подсвеченных неоном пивных этикеток заставило Салливана на мгновение зажмуриться. Он подошел к стойке; Морри уже был на своем месте и подставлял пластиковый стаканчик под кран «коки». Телефон стоял на стойке, трубка лежала рядом с ним.

Салливан взял ее.

– Слушаю.

– Пит? Видит Бог, твои привычки нерушимы – ты каждый год в одно и то же время работаешь в одних и тех же местах. – Судя по голосу, она сердилась.

Это была его сестра-двойняшка, и его рука, державшая трубку, непроизвольно напряглась.

– Сьюки, что…

– Заткнись и слушай. Я нахожусь в отеле в Делавэре, и мне только что звонили от портье. Сказали, что кто-то стукнул мою машину на стоянке, и нужно, чтобы я спустилась и сообщила данные своей страховки. Я…

– Сьюки, я не…

– Заткнись! Пит, я проснулась по времени бара! Я вскочила, как подорванная, за секунду до того как раздался звонок, а потом ощутила в руке пластмассу трубки, не успев еще к ней прикоснуться! Я отчетливо почувствовала, что у меня сужаются зрачки, перед тем как включила лампу! Головой ручаюсь, что никто в мою машину не врезался! Она отыскала меня и найдет тебя – она посадит здесь, в вестибюле, людей, чтобы поджидать меня, и там, где ты находишься, у нее тоже кто-нибудь найдется, ты и сам это знаешь. И ты ведь знаешь, зачем мы ей нужны, если, конечно, не позабыл все на свете. Да будет тебе известно, что я сейчас гляжу прямо в глаза Коммандеру Холдему – ты должен понять. Немедленно уезжай оттуда и отправляйся – этот звонок идет через проклятущий пульт проклятущего портье, я знаю, что меня подслушивают, – отправляйся туда, где мы прятали… ну, кое-что прятали, врубился? В гараже. Она тебе понадобится, если она… снова пожелает заполучить нас. Все равно для чего.

– Я не могу…

– Ты знаешь, о чем я говорю?

– Полагаю, что да… там, где даже ходить было трудно из-за пальмовых веток на мостовой, да? И под нижними ветвями приходилось проползать. Оно… все еще там?

– Я не перекладывала.

– Но, Сьюки, я не могу так все бросить и уехать. Я должен… Господи, мне обязательно нужно зайти в радиационный контроль и пройти полную дозиметрию, а это уже двадцать минут, и рассчитаться…

– Пит, сваливай оттуда! Это всего лишь работа.

– Это Аризонское государственное предприятие, – с величайшим спокойствием ответил Салливан, – а принадлежит оно «Эдисону», как и все остальное: Восточное побережье – это «Эдисон-консолидейтед», Западное побережье – «Калифорния-Эдисон», и даже Ниагара, хоть и находится черт-те где, тоже входит в сеть «Эдисон». Всюду, от побережья до побережья, только «Эдисон». Меня же больше никуда не возьмут.

– П.Р.У., чувак.

– Сьюки, может быть, все-таки кто-то стукнул твою машину, – начал было он и лишь потом осознал, что говорит в умолкшую трубку. Он положил ее на рычаг и подвинул аппарат к Морри.

– Сьюки? – произнес бармен.

– Родная сестра. Кто-то помял ее машину, и она хочет раздуть из этого скандал на всю страну. – Салливан вспомнил, как плохо он играл в бильярд этим вечером, и с раздражением заметил, что у него руки дрожат. Он оттолкнул «коку».

– Плесни-ка мне «Вайлд тёки» и «Курз» прицепом, ладно?

Морри вскинул брови, но взялся за бутыль бурбона, так и не высказавшись о том, что Салливан впервые заказывает здесь спиртное.

Салливан забрался на табурет, опрокинул в себя бурбон и быстро запил холодным пивом. Теперь он почувствовал себя ближе к сестре и так возмутился этим, что чуть не отодвинул выпивку.

Но возмутился все же недостаточно. Он показал Морри пустой стаканчик и отхлебнул еще пива.

«Да будет тебе известно, что я сейчас гляжу прямо в глаза Коммандеру Холдему».

«Коммандером Холдемом» Сьюки называла Мрачного Жнеца – Салливан был уверен, что название она позаимствовала в каком-то из вариантов покера, в который она постоянно проигрывала, – и еще любой пистолет, который носила с собой. Несколько лет назад, еще в Лос-Анджелесе, это был двуствольный «дерринджер» калибра 45-го с разрывными пулями. И сегодня у нее, несомненно, был столь же внушительный «Коммандер Холдем». Салливан подумал, не станется ли с нее застрелиться еще до того, как она спустится в вестибюль и убедится, что звонок был ловушкой. Не исключено. Возможно, она просто выжидала все эти годы, пока появится достаточно весомый повод, чтобы вышибить свои дурные мозги. И, конечно, перед этим обязательно позвонила бы ему.

«И ты ведь знаешь, зачем мы ей нужны, если, конечно, не позабыл все на свете».

Салливану вдруг припомнился загадочный эпизод из не раз повторявшегося в юности ночного кошмара: три банки рутбира «Хайрс», зарытые в песок и так и не открытые, и мужской голос, произносящий: «Ты не быстродействующий «алкозельцер»…

Тут он пожал плечами и поскорее отогнал от себя эту мысль. Потом поднял стакан и отхлебнул такой глоток, что пиво встало поперек горла, и ему пришлось замереть, вытянувшись, пока напиток наконец не добрался до желудка. Но вскоре он обрел способность дышать.

Зато пиво холодным комом легло в желудок. Но, по крайней мере, помогло отбросить это мимолетное воспоминание. «Боже, – подумал он, – я уподобляюсь Сьюки».

«П.Р.У., чувак».

Она уверенно раскатывала по лос-анджелесским шоссе, сколько бы ни выпила, и всегда говорила, что, если тебя начинает мотать по полосе, нужно поддать газу, чтобы выровнять машину, и никто не догадается, что машина не желает слушаться; отсюда и родился их девиз: проблемы решаются ускорением.

Морри наконец-то налил крепкого в стаканчик; Салливан кивнул и осторожно пригубил. «Я всегда паршиво играл в бильярд, – подумал он. – Вернее сказать, играл-то я хорошо, но нынче вечером был какой-то дерганый. Возможно, она просто решила разыграть меня и сейчас сидит где-то – вовсе не в Делавэре – и посмеивается, и даже пистолета у нее нет, просто ей вздумалось еще раз сломать мне жизнь».

Так не бывать этому!

Он сделал умеренный глоток пива. «Я ведь могу просто уволиться с этой работы, – думал он. – Если я сообщу о своем намерении начальнику участка, никто не сможет поставить мне это в вину». У всех разъездных электриков рано или поздно проворачивается шило в заднице, и они срываются с места. Мне нужно только сообщить, что увольняюсь, и пройти дозиметрический осмотр – надеть бумажную пижаму и лечь в алюминиевый гроб, где надо мною будет ползать датчик прибора, измеряющего дозу радиации, которую я получил за минувший год, а потом поехать в Калифорнию, достать маску и двинуть в Неваду или куда еще. Для человека, не испортившего отношения с «Эдисоном», работа всегда найдется.

Но если Сьюки всего лишь захотела устроить мне встряску, то чего волноваться-то?

«А если нет, – думал он, – то меня, как она и предположила, будут ждать на электростанции». Действительно, если плохие парни слушали наш с нею разговор со стойки портье ее гипотетического отеля, они, конечно, услыхали, как Морри, по своему обыкновению, подробно представился по телефону: «Бар «О’Хара» в Рузвельте, Морри у телефона».

От атомной электростанции имени Рузвельта до «О’Хары» полчаса езды… если не слишком торопиться.

Салливан залпом допил бурбон и пиво и вышел из бара. Стоимость выпитого Морри прибавит к плате за аренду стояночного места.

Выйдя на заботливо освещенный гравий стоянки и увидев свой старый родной фургончик, он замедлил шаг. Можно просто забраться внутрь, задвинуть за собой дверь, запереть ее на замок, лечь в расстеленную постель и завтра в восемь утра подъехать к воротам АЭС Рузвельта, махнуть пропуском охранникам, которые и так отлично знают его в лицо, а потом бодро затягивать отпустившиеся болты, пока мастер не обнаружит, что поверочный срок его динамометрических ключей истек неделю назад. Спокойная бессмысленная одобренная профсоюзом работа по тридцать долларов за час. Найти подобную будет непросто…

Он подскочил от неожиданности, и в следующий миг с ним опять заговорила «Хонда»: «Предупреждаю: вы подошли слишком близко к машине». Ветерок, обвевавший лоб, внезапно показался ледяным, сердце отчаянно заколотилось. «Отойдите! – потребовал автомобиль. Он сделал шаг назад. – Благодарю вас».

По времени бара… Дело не только в его неловкости за бильярдным столом. Он сам определенно перешел на жизнь по времени бара.

«Пит, я проснулась по времени бара!»

Именно так двойняшки Салливан назвали этот феномен, когда впервые заметили его. В то время они жили в Л.-А. и работали на Лоретту Делараву… Сьюки подцепила это выражение в калифорнийских барах, где часы устанавливали минут на десять вперед, чтобы можно было собрать посуду со столов к официальному времени закрытия в два часа ночи, которые для выпивох наступали чуть раньше, чем на самом деле. Двойняшки подолгу торчали в барах, хотя Пит пил только «коку» и изредка пиво; он до сих пор отчетливо представлял себе Сьюки в черных очках в каком-нибудь темном углу бара, спрашивавшую у кого-нибудь: «Полвторого? По-настоящему или по времени бара?»

Салливан остановился перед своим фургоном, держась за ручку водительской двери.

В конце концов он отпер дверь и влез на сиденье. Мотор завелся с первого поворота. Дав ему прогреться лишь несколько секунд, Салливан выжал сцепление, и машина покатилась к выезду со стоянки, к дороге, которая уведет его на юг, к Клейпулу и 60-му шоссе, уходящему точно на запад.

Небо вновь озарилось вспышкой, и тут же еще раз, хотя он опустил стекло в окне, проезжая сквозь ярко освещенный портал «О’Хары» перед тем, как начать разгон по асфальтированной дороге, грома, которому полагалось бы следовать за молнией, он так и не услышал.

Он коснулся подошвой педали тормоза за мгновение до того, как вспыхнули стоп-сигналы впереди идущего автомобиля, а потом четко увидел следующую извилистую молнию, потому что смотрел точно туда, где ей предстояло сверкнуть.

По времени бара, определенно… Он вздохнул и поехал дальше.

Состояние «времени бара» так или иначе знакомо каждому; обычно это происходит во время засыпания или, напротив, плавного пробуждения – когда человек предвидит звук, который будит его – сигнал будильника, или удар колокола, или крик, – когда этот звук встроен в сюжет прерванного сновидения или когда любой фоновый звук, например ворчание холодильника или шелест кондиционера, вторгается в сон за мгновение до того, как он прервется.

В восьмидесятые годы брат и сестра Салливаны прожили по времени бара невесть сколько часов – похоже, что каждый из них тянулся к телефону до того, как он начнет звенеть, и закрывал глаза за долю секунды перед тем, как кто-нибудь мигнет в комнате фотовспышкой. Со временем они разобрались, что это всего лишь очередное из жутких последствий их работы на Лоретту Делараву, но, с другой стороны, за такие деньги, какие им платили, можно было примириться с этим, как с мелкой неприятностью.

Деньги. Салливан взглянул на указатель бензобака и подумал, не удастся ли ему получить на электростанции расчет. Если Сьюки права, и Деларава решила взяться за него, то скорее всего нет. А удастся ли ему вновь устроиться осветителем?

Если Деларава все еще хоть как-то связана с киноиндустрией, то скорее всего нет.

Замечательно.

Ну, эти заботы можно отложить на потом, сначала нужно попасть в Голливуд и добыть «маску» – если она все еще в том кошмарном гараже, если никто еще не срыл тот холм и не настроил там многоквартирных небоскребов.

Не отрывая глаз от шоссе, которое неслось навстречу в свете его фар, он нашарил на широкой полке под правым локтем магнитофонную кассету и запихнул ее в щель на «торпеде»; когда из динамиков, установленных за его спиной, грянули тревожные звуки «Страны антиподов» группы «Мен эт ворк», он постарался собраться с мыслями и чувствами. Бесстрашный путешественник, думал он, – кочевник без страха и упрека, способный справиться с чем угодно, от лопнувшей прокладки головки блока цилиндров до пьяного хулигана с ножом в придорожном баре, и всегда вглядывающийся прищуренными глазами в горизонт, как ковбой с рекламы «Мальборо».

Несмотря на это, он поежился и взялся за руль обеими руками. Прямо в Голливуд? Он не менял масло в моторе уже четыре тысячи миль, и давление в тормозной системе стоило бы отрегулировать.

Сьюки частенько сочиняла всякую чепуху на известные мотивы, и когда пленка кончилась, он вдруг поймал себя на том, что напевает старую мелодию из «Горцев с Беверли», а в уме у него крутятся бессмысленные строчки:

Сестра сказала: «Беги, Пит, оттуда скорее,

Тебе в Калифорнию нужно попасть».

И он подхлестнул свою старую тачку

И погнал в Галилею.

В ночь шестнадцатилетия он сел в машину отчима и принялся закладывать виражи по темной стоянке торгового центра, а потом охранники несколько миль гнались за ним на своей псевдополицейской машине и, когда догнали, в совершенной ярости грозили, что навешают на него все возможные преступления; из этого ничего не вышло, и в памяти сохранилось лишь одно из обвинений, которыми ему тогда угрожали: попытка бегства в другой город, чтобы воспрепятствовать задержанию.

И теперь, через двадцать четыре года, с уже тронутыми сединой на висках черными волосами, он уныло размышляет о том, сумеет ли он избежать задержания, удрав в другой город.

В зеркало заднего вида он увидел очередную вспышку молнии, но на сей раз за ней последовал удар грома, раскатившийся по темной пустыне позади и впереди его машины, а в следующий миг хлынул проливной дождь.

Он включил «дворники». На самом деле ее звали Элизабет, но она почему-то решила взять себе прозвище Сьюки Тоудри, мельком упомянутой Бобби Дарином в «Балладе о Мэкки-Ноже». Перед его глазами все расплылось от слез, и он с изумлением обнаружил, что горько и жалобно плачет по двойняшке-сестре, которую потерял задолго до этой ночи.

От непривычной расслабленности после выпивки его так и подмывало надавить на акселератор – «П.Р.У., чувак» – и безостановочно таранить плоским лбом фургона воздух пустыни, но он сообразил, что дождь сразу же размажет по асфальту все пролитое на него масло, и дорога станет чертовски скользкой, и нехотя позволил стрелке спидометра опуститься до сорока.

В конце концов, спешить пока некуда. Деларава возьмется за свои дела к Хеллоуину, а до него еще пять дней.

Глава 4

На бумажке крупными красивыми буквами было написано: «ВЫПЕЙ МЕНЯ!»

Это, конечно, было очень мило, но умненькая Алиса совсем не торопилась следовать совету.

– Прежде всего надо убедиться, что на этом пузырьке нигде нет пометки: «Яд!»

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Лампи и Дэрил не заметили пакетика с четвертаками, лежавшего в боковом кармашке рюкзака, и Кути купил в круглосуточном магазинчике на Фэрфакс-авеню дешевые солнечные очки, чтобы прикрыть заплывший глаз. И у него осталось чуть больше шести долларов.

Сейчас Кути сидел на скамейке автобусной остановки – просто потому, что у него не осталось сил, чтобы пройти еще один квартал. Возможно, это ничего не значило, возможно, такими были все остановки в городе, или, хуже того, нормальным людям все они казались нормальными, но ему все они казались такими.

Скамейка была черной, а на ней был нарисован большой белый череп с перекрещенными костями, а надпись под ними гласила:

НЕ КУРИТЕ СИГАРЕТЫ «ДЕС»[6].

И ведь он видел эти самые сигареты «Дес» в магазине. Черные пачки с точно такими же черепами и костями. «Неужели это в самом деле название марки? И что же в таком случае упаковано в пачки? Тонкие белые серединки костей пальцев, – думал он, – испачканные с одного конца кровью, чтобы показать, где находится фильтр».

Он дрожал даже в толстой фланелевой фуфайке. На солнце было довольно тепло, а в тени – например, здесь, – воздух оставался еще по-ночному холодным и таким разреженным, что легко просачивался между зубцами молнии. Может быть, когда солнце поднимется над крышами домов, эта странная ночь наконец-то подойдет к концу и на автобусной остановке появится какая-нибудь обычная красочная реклама.

Может быть, стоит вернуться домой, и там будут мама и папа.

(В своих свадебных нарядах – вот эти и должны быть его настоящими мамой и папой, а не тела, приклеенные скотчем к креслам в атриуме, тела, глаза…)

Его затрясло по-настоящему, и он откинулся назад, крепко обхватил локти и принялся силой проталкивать в легкие и обратно дрожащие вдохи и выдохи. Возможно, с ним случился сердечный приступ. Это, наверное, было бы лучшим выходом из положения. Он жалел, что не достает ногами до земли и не может крепко упереться ими в тротуар.

Несколько часов назад, на восходе, когда темное ночное небо только начало светлеть, он несколько раз попытался позвонить в полицию. Может быть, при свете дня ему удастся найти работающий телефон. Может быть, может быть, может быть…

Озноб прекратился, и он осторожно сделал глубокий вдох, как бы проверяя, закончилась ли давно уже терзавшая его икота. Выдохнув, он расслабился и обнаружил, что может дотянуться носками до асфальта.

Он пригладил курчавые черные волосы и поднялся; отойдя на несколько шагов и оказавшись в полосе солнечного света, он вдруг понял, что голоден. На завтрак у него хватило бы, а вот на что-то еще – уже вряд ли.

– Мальчик, ты ждешь 217-й автобус?

Кути вскинул взгляд на пожилого человека, заговорившего с ним, и быстро ответил:

– Нет. Нет, я… в школу иду. – Он сунул руки в карманы и быстро зашагал по тротуару Ферфакс-авеню, не без труда удерживаясь от опасливых взглядов через плечо.

«Этот тип выглядел совершенно нормальным», – сказал себе Кути. Запросто могло быть, что он шел на работу, и мальчик, одиноко торчавший около остановки в этот ранний час, привлек его внимание.

Но Кути запомнил кое-кого из тех, кого встретил за эту долгую безумную ночь. Старуху, катившую магазинную тележку по ярко освещенной автостоянке у супермаркета, которая громко окликнула его, назвала его Алем, а когда он поспешил уйти, громко заплакала; ее рыдания, гулко разносившиеся по ночному городу, были куда громче, чем крики, и он слышал их, даже отбежав за квартал оттуда. Потом, ускользнув от старика, который, похоже, намеревался увязаться за ним, и наткнулся на молодого парня, устроившегося по большой нужде за мусорными баками, спустив штаны до самых щиколоток… и теперь Кути даже головой встряхнул, отгоняя от себя воспоминание о том, как из голой задницы на асфальт, дребезжа, посыпались камни и бутылочные крышки. А какая-то женщина подъехала к тротуару на сияющем «Ягуаре ИксКейН» и, опустив стекло с пассажирской стороны, обратилась к нему: «Мальчик, тебе еще рано курить! Я заплачу сто долларов за твою сигару!» На сей раз уже он расплакался, потому что, хотя и не понял, о чем она говорила, ему хотелось подбежать к роскошной машине и обратиться к красивой леди за помощью, но ее глаза, и губы, и зубы так ярко блестели, что он смог лишь повернуться и броситься наутек по переулку, настолько загроможденному мусорными баками и стопками деревянных магазинных поддонов, что она никак не могла погнаться туда за ним на машине.

За его спиной раздалось знакомое фырканье пневматических тормозов и рокот мотора, и через мгновение его, поскрипывая, обогнал черно-белый городской автобус. Кути втайне надеялся, что тот старик сел туда и уехал на какую там ему нужно работу и что для него город оставался все тем же набором афиш торговых центров и кинотеатров, который отложился в памяти Кути.

Он проводил взглядом автобус, тяжело ползущий в потоке утреннего движения – что там дальше в этом направлении? Насколько Кути смог припомнить, там находился Фермерский рынок и лавка еврейских деликатесов, где громадный приветливый дядька за рыбным прилавком однажды дал ему попробовать копченую белорыбицу и лососину – и тут Кути увидел полицейский автомобиль, повернувший с Беверли на север.

Совсем рядом, у входа в мини-маркет, находились два телефона-автомата, и он свернул направо, к ним, ускорив шаг лишь настолько, чтобы успеть приложить трубку к уху перед тем как машина проедет у него за спиной. Он решился даже сунуть в щель один из своих драгоценных четвертаков. Мне нужно подумать, сказал он себе.

Он представил себе, как машет этой полицейской машине или следующей, которая окажется в поле зрения. Он просто подойдет, плача, к двери, возьмется за ручку, и расскажет полицейским обо всем, что случилось, и они поедут на Лома-Виста-драйв, к Кути домой. Он останется в машине с одним из копов, а другой пойдет осматривать дом. А может быть, они свяжутся по радио с другой машиной, отправят ее туда, а сами повезут Кути «в город».

А что потом? За время своих ночных скитаний он несколько раз останавливался и, закрывая глаза, пытался представить себе, что родители не умерли, что ему только померещился весь этот ужас с родителями в свадебных нарядах в гостиной и одновременно их трупами, привязанными к креслам в атриуме, и одноруким бродягой, вбежавшим из прихожей и пытавшимся схватить его, и что стеклянный брусок, лежащий в кармане фуфайки, не имеет никакого отношения к тем людям, с которыми ему пришлось столкнуться, но так и не смог убедить себя ни в одном, ни в другом.

Может ли он поверить в это сейчас, когда солнце озарило крыши торговых зданий на другой стороне улицы и все эти растерянные незнакомцы деловито зашагали на работу?

Можно было устроить очень простую пробу. Дрожащим пальцем он один раз нажал на девятку и дважды – на единицу. «Еще не поздно передумать, – взволнованно сказал себе он. – Можно просто-напросто убежать от этого телефона… да что там, просто уйти».

В наушнике щелкнуло, и послышался вялый мужской голос: «…и я велел ему проваливать. Что ты на это скажешь? Я не соби…» Голос умолк на полуслове, и Кути теперь слышал только фоновые шумы: смех, невнятное бормотание, звяканье стекла, какое-то пение. Сквозь все это едва уловимо прорывался детский голос, повторявший вновь и вновь: «В садах часто на клумбах стелют слишком мягко, и поэтому цветы всегда спят».

В груди мальчика возникла холодная пустота.

– Алло, – сказал он, пожалуй, громче, чем нужно, потому что ему пришлось заглушить неожиданно раздавшийся звон в ушах, – алло, я пытаюсь дозвониться по номеру полиции…

«А вдруг так и должно быть, – внезапно подумал он, – и все телефонные линии Лос-Анджелеса переплетены между собой». Но, даже оставаясь в голове, невысказанная, эта мысль звучала резким, устрашающим тоном.

– Извините, куда я попал?

Еще несколько мгновений в трубке звучали отдаленные невнятные обрывки слов, а потом сиплый, заикающийся женский голос взвыл:

– Аль?! Слава богу, это ты! Где мы увидимся этой ночью? Опять возле супермаркета? Аль, мои ноги распухли, как сосиски, и мне нужно…

Кути повесил трубку, не выронив ее, и даже сумел в следующую секунду ровно зашагать по Ферфакс, но все же изумился тому, что воздух не превратился в ту густую невидимую патоку, которая в его ночных кошмарах мешала ему переставлять ноги.

Все было на самом деле. Солнце взошло, и он определенно не спал, и голос, который он слышал только что по телефону, принадлежал той сумасшедшей старухе со стоянки, от которой он убегал несколько часов назад. Его родители на самом деле были мертвы, судя по всему, их убили, потому что он разбил Данте и унес стеклянный брусок.

Кути сам убил их.

И даже если полицейские не поверят в это, они заставят Кути сделать… что сделать? Опознать трупы? Нет, они не станут требовать такого от ребенка, так ведь? Но ему все равно придется рассказывать, наверное, миллион раз, не меньше, всякую всячину, которая может быть правдой, а казаться совершенной чушью, или быть ложью и восприниматься как детская ложь, и в конце концов его упекут к каким-нибудь приемным родителям. И как же тогда поведут себя телефоны? Какого рода человек будет там командовать и кто туда припрется? И если к тому времени они сочтут его сумасшедшим, то вполне могут привязать его к кровати.

Он поспешил отбросить воспоминание о клейкой ленте-скотче.

Прекратится ли все это, если он избавится от стекляшки? Но кто же потом найдет ее и почему родители так старательно прятали эту штуку?

Он вспомнил рассказ Роберта Льюиса Стивенсона о дьяволе в бутылке: он мог исполнить любое желание, но если обладатель бутылки умирал, то непременно попадал в ад, – и чтобы избавиться от этой штуки, ее нужно было продать дешевле, чем она тебе досталась, иначе она вернется к тебе, даже если выбросить ее в океан.

Стоит ли эта стекляшка денег, можно ли ее продать? А может быть, это и есть «сигара»? Если да, то он мог минувшей ночью получить сто долларов от той леди в «Ягуаре». К тому же сто долларов было куда меньше той цены, которую он заплатил за нее.

Впереди показалась низенькая беленая стенка из шлакоблоков, огораживающая небольшую автостоянку возле ряда торговых павильонов; Кути пересек площадку и, подтянувшись, уселся сверху. Оттуда он посмотрел на большой загруженный перекресток и ближние тротуары, чтобы удостовериться, что никто не обращает на него особого внимания, и, расстегнув пуговицу кармана фланелевой фуфайки, вынул стеклянный брусок. Когда он повернул увесистую стекляшку в руке, ему показалось, что в глубине что-то чуть слышно щелкнуло.

Впервые он рассматривал ее при солнечном свете. Брусок был прямоугольным, но неровным, с волнистыми гранями, и, даже подняв его к солнцу, Кути не смог ничего разглядеть в мутной глубине. Он провел пальцем по узкой грани – и почувствовал какой-то шов. Поглядев на боковую грань, он заметил еле видную прямую трещину, которая проходила вокруг и делила брусок точно пополам.

Те типы, которые ограбили его минувшей ночью – как же давно это было! – отобрали и швейцарский армейский нож, и ему осталось лишь попытаться подцепить шов ногтем и повернуть, но он лишь сломал ноготь. Впрочем, крепко зажав брусок ладонями и упираясь пальцами в торец, ему удалось нажать так, что две стеклянные половинки вроде бы сдвинулись относительно друг друга, и он удостоверился, что эту штуку можно открыть.

Он снова крепко сжал половинки вместе и, сняв рюкзак, засунул брусок в свою скомканную одежду. Потом опустил клапан и, поскольку пластмассовые застежки ночью разломали, туго завязал шнуровку, прежде чем надеть рюкзак на спину. Может быть, теперь окружающие не смогут так легко чувствовать эту стекляшку.

Как ружье, угрюмо думал он, или граната, или взрыватель, или что-то в этом роде. Вот так – держат дома ружье и не говорят ребенку, что это такое и зачем. Вот и сами виноваты, что я стал с ним играть и случайно убил их.

Если я открою ее – то что? Оттуда может вылезти дьявол. Может действительно вылезти дьявол. И совершенно неважно, верю я сам в дьявола или нет и что в него не верят мои друзья и учителя в школе. Люди, жившие в 1900 году, не верили, что от радия может быть вред, и носили его куски в карманах, как камушки на счастье, а через некоторое время у них отнимались ноги, и они умирали от рака. Если человек ошибается, неверие ничуть не поможет ему.

Он услышал короткий взвизг сирены полицейского мотоцикла и тревожно оглянулся – но коп остановился, не доезжая до перекрестка, и, пока Кути смотрел на него, слез с мотоцикла, мигавшего голубым фонарем, поставил его на подножку и принялся размашистыми неторопливыми жестами регулировать движение. За последние несколько минут светофоры совершенно сбились с толку, даже красный свет не включался, и когда полицейский знаком велел ехать транспорту, направлявшемуся на юг, машины, грузовики и автобусы еще довольно долго стояли, потому что почти все водители заглушили моторы, и теперь им пришлось заново заводить их.

Когда Кути пересекал Беверли, звук терзаемых стартеров разносился над улицей, словно там работало множество бензопил.

Глава 5

– И просто пересаживаетесь, да? – догадалась Алиса.

– Совершенно верно, – сказал Шляпник. – Выпьем чашку и пересядем к следующей.

– А когда дойдете до конца, тогда что? – рискнула спросить Алиса.

– А что, если мы переменим тему? – спросил Мартовский Заяц…

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Один из них наконец-то явился в действительности.

Два часа назад автобус «Грейхаунд» выполз с пересеченной длинными рассветными тенями стоянки автостанции Альбукерке, неспешно выбрался на автостраду I-40 и покатил между сухих скал Зуни-Маунтинс, то и дело переключаясь на пониженную передачу, чтобы лавировать вместе с извилистым шоссе между древними лавовыми натеками, а потом с ветерком скатился с западного склона и без остановки миновал Гэллап; когда же автобус наконец-то свернул с I-40 в городок под названием Хук, расположенный в Аризоне, сразу за границей между штатами, Анжелика Антем Элизелд попросту осталась на своем месте, хотя большинство пассажиров поспешно протискивались мимо нее на перрон, чтобы глотнуть свежего утреннего воздуха и, может быть, даже рассчитывая выпить стаканчик кофе за пятнадцать минут стоянки.

Она смотрела в окно. Уже было полдевятого, но автобус все еще отбрасывал длинную, в несколько ярдов, тень, указывавшую точно на запад. Она поежилась и вложила дамский журнал, который держала в руках, в карман на спинке переднего сиденья.

Она рассчитывала отвлечься разглядыванием ярких страниц, но сломалась на прямо-таки истерически веселой статье о том, как правильно готовить тыкву, сопровождаемой боковой врезкой под заглавием «Двенадцать важнейших вопросов о тыкве» и отсылкой к тесту творческих способностей, где нужно было выбирать нужные ответы из множества вариантов, дававшей высшую оценку гипотетической домохозяйке, которая, обнаружив после стирки два непарных носка, решила (В) – сделать из них куклы, вместо того чтобы (А) – выбросить их или (Б) – оставить для того, чтобы стирать пыль.

Среди перечисленных вариантов не было ни одного наподобие «сжечь», «съесть», «зарыть на заднем дворе» или «сохранить на тот случай, если когда-нибудь ночью постучится босой незнакомец с разными ногами». Элизелд принужденно улыбнулась, всплеснула руками и вернулась к мыслям о том, какую работу она сможет найти в Лос-Анджелесе. Снова машинисткой? Снова официанткой? Попрошайка, бродяга, проститутка, пациентка одной из окружных психиатрических больниц, где она проходила ординатуру…

…преступница, содержащаяся в женской тюрьме имени Сибил Бранд…

Она торопливо извлекла журнал из кармана на чехле кресла, уставилась на фотографию какой-то счастливой семьи, веселящейся у качелей (несомненно, все, присутствовавшие на фото, были профессиональными моделями и ни разу не встречались друг с другом до съемок этого сюжета), и снова подумала о возвращении. Выйти из автобуса во Флагстаффе, сказала она себе, пересесть на 474-й автобус, который в полдевятого вечера прибудет в Оклахома-сити. Вернуться на большую стоянку дальнобойщиков под водонапорной башней Петро, сказать менеджеру «Железного котелка», что, дескать, прошлой ночью так сильно прихватило, что даже сил не хватило позвонить и сказать, что заболела и не смогу выйти на смену и что кому-то из официанток придется ее подменять.

Вновь впрячься в безостановочную карусель посреди старого города.

Почти два года она путешествовала, держась вдали от Лос-Анджелеса, работала в ресторанах, барах, маленьких офисах вдоль канала Эри от Аппалачских гор до Буффало, разъезжала вверх и вниз по реке Огайо от Питсбурга до Каира, а в последнее время держалась близ реки Канейдиан в Оклахоме. Свое тридцатипятилетие она отпраздновала в компании полудюжины официанток из «Железного котелка» в баре «О’Коннелл» в Нормане, находящемся в двадцати минутах езды на юг от Оклахома-сити.

По крайней мере, в Л.-А. даже сейчас, в октябре, за четыре дня до Хеллоуина, будет еще довольно тепло. Уличные торговцы-мексиканцы в районе Бойл-Хайтс, наверное, уже торгуют конфетами, изготовленными специально к El Día de los Muertos[7] в виде стилизованных черепов и скелетов…

(…Прекрати!..)

Она снова заставила себя глядеть на семейное фото в журнале и попыталась поверить, что это действительно семья, что они действительно в восторге от…

(…давно утраченного…)

(…Прекрати!..)

…уик-энда в собственном дворе, и не обращают внимания на фотографа…

…Это не помогло. И взрослые, и дети на этой фотографии все так же казались ей моделями, совершенно чужими друг другу.

Элизелд вспомнила, как, проезжая ночами на машине по автострадам Лос-Анджелеса, поглядывала иногда на светящиеся желтым окна кухонь в проносившихся мимо многоэтажных домах, и всегда на мгновение проникалась отчаянной завистью к жизни обитавших там людей, какими бы те ни были. Всякий раз она представляла себе медных чеканных петухов, прибитых к кухонной стене, телевизор в соседней комнате и невинный смех детей, которые смотрят сериал «Ваше здоровье!», расположившись, скрестив ноги, на ковре…

(…Прекрати.)

Все равно из этого никогда ничего не получалось. Не исключено, что все эти квартиры были пустыми, и просто свет в них не выключался. Она закрыла журнал и положила обратно в карман.

Еще через несколько секунд она подскочила и взглянула вперед, и тут же первый из возвращавшихся пассажиров вошел в автобус, заставив его пошатнуться на рессорах. Элизелд вздохнула. Нет, ей не суждено было вернуться в Оклахому.

Это происходило с нею уже почти двенадцать часов – она реагировала на шумы и движения до того, как те происходили. Это началось, когда она находилась в постели и проснулась в своей темной комнате за несколько секунд до того, как заблеял радиобудильник. Поначалу она решила, что какие-то внутренние часы организма следят за временем, пока она спит – ей на память пришли слова бабушки: «Es como los brujos, duerme con los ojos abiertos» – «Он, как колдуны, спит с открытыми глазами», – но состояние продолжалось, пока она собиралась на работу: она вздрогнула за миг до того, как вода брызнула из лейки душа, и выронила фен, которым собиралась просушить волосы, потому что он словно бы завибрировал в ее руке, хотя она еще только собиралась нажать кнопку «пуск».

Моргать она принялась, прежде чем глаза ее заполнились слезами. Она опустилась на пол в ванной и скорчилась, всхлипывая от страха, поскольку точно так же, как она предвидела физические события, она теперь не на шутку страшилась того, что в ее сознании всплывает на поверхность некая идея, та идея, от которой она старательно уклонялась последние два года. И, прежде чем она сумела переключиться, ей в голову пришла еще одна мысль: может быть, тогда, в 1990 году, она попала в Лос-Анджелесскую клинику вовсе не из-за приступа психотического обострения шизофрении.

И уныло сознавала, что ей придется вернуться туда и все выяснить. Выяснить, не случилось ли что

…один из них наконец-то явился в действительности.

Все пассажиры уже вернулись в автобус, и водитель вновь включил мотор, чтобы дать ему немного прогреться. Элизелд позволила себе откинуть голову на мягкую высокую спинку сиденья и подумала, что надо бы попробовать хоть немного поспать за те двенадцать часов, которые потребуются автобусу, чтобы, миновав Флагстафф, Кингман и Барстоу, добраться до Лос-Анджелеса.

В конце концов, вряд ли что-то к ней подкрадется.

Soy como las brujas, duermo con mis ojos abiertos[8].

Пит Салливан перевел рычаг коробки передач на нейтралку и нажал на акселератор, чтобы мотор не заглох. Он застрял на скоростной полосе 101-го шоссе примерно в миле от туннеля, где трасса сливается с идущей на север Санта-Ана-фривей. Теперь одному Богу известно, когда он сможет добраться до Голливуда.

День был не выходной – утро пятницы, – и все же движение на запад по 60-му шоссе оказалось крайне напряженным, поток то и дело останавливался, и в редких случаях, когда удавалось увидеть перед собой просвет и набрать скорость, Салливан едва успевал подумать, что пробка рассосалась, как перед ним снова вспыхивали красные стоп-сигналы.

В своем микроавтобусе он сидел выше большинства других водителей, и в течение часа, то и дело перебрасывая ногу с тормоза на акселератор и обратно, он смотрел на озаренные медным светом растущие впереди башни Лос-Анджелеса. Из-за смога эти башни виделись расплывчатыми силуэтами, словно на фотографии, слишком долго пролежавшей на солнце, – или, подумал он, будто город фотографировали так много раз, что накапливающаяся утрата образов начала понемногу разъедать его облик.

«Как призраки Деларавы, – думал он. – Может быть, весь город уже умер, но слишком сильно чем-то занят, чтобы понять это».

Башни проглянули чуть яснее, и он с растерянностью понял, что узнает не все небоскребы – один из новых представлял собой цилиндр светло-табачного цвета, и Салливан с тревогой задумался о том, сумеет ли он найти путь в лабиринте улиц города.

Окно, через которое в машину вливался насыщенный дизельными выхлопными газами воздух, было открыто, и он поглядел поверх локтя на разделительную полосу, которая в обычных условиях пролетала слева от него с такой скоростью, что все на ней сливалось. Цветущие сорняки и даже несколько крохотных пальмочек пробивались из трещин в асфальте и расползались вокруг. Валялось множество банок из-под «Будвайзера», оплетенных, как паутиной, коричневой лентой из разбитых магнитофонных стереокассет, почему-то там валялись даже персики, разбитые, но ненадкушенные, словно какие-то обитатели этой ничейной земли отмечали ими свой путь, как Гензель и Гретель – хлебными крошками.

Салливан задумался было о том, какие же записи водители выбрасывали из окон, и поймал себя на том, что ему хочется вылезти и подобрать несколько кассет. Почистить пленку и перемотать ее было бы совсем не сложно. Не окажется ли, что вся эта музыка одинаковая, возможно, даже копии одной и той же записи? Тут ему пришло в голову, что разделительная полоса похожа на растянувшийся на много миль жертвенник каким-то никчемным, но все же сумевшим обосноваться в городах богам. Он поежился и вернулся к разглядыванию стоявшего перед ним пикапа, в кузове которого две девушки-мексиканки лениво расчесывали длинные черные волосы.

Примерно час назад он перестал вглядываться вперед, пытаясь рассмотреть, что за авария или дорожные работы стали причиной затора – судя по всему, в эти дни движение останавливалось без всяких видимых причин, наподобие того, как на электростанции турбулентность порой встряхивает сливную трубу, даже когда в ней совсем нет воздуха.

В Лос-Анджелесе расстояние измеряется временем, думал он, там не скажешь: «Я в тридцати милях от центра», а скажешь: «Я в получасе от него». Если непредсказуемые турбулентности стали реальным, постоянно действующим фактором дорожного движения, то все карты и часы не действуют (вроде часов, которые Шляпник смазывал сливочным маслом!), и остается лишь неуверенно догадываться, насколько далеко одно место может оказаться от другого.

«Я нахожусь за сотню лет от Венис-Бич, – думал он, – и в тысяче миль от рождественской ночи 1986 года. Стоило бы карты нарисовать».

Он выбросил эти мысли из головы и сосредоточился на движении.

Пивоварни «Брю 102», похоже, не стало. Только в пиве «102» Салливану доводилось видеть осадок, но оказалось, что ему не хватает старого черно-желтого знака, а потом его сбило с толку зрелище полудюжины вертолетов на крыше здания с другой стороны шоссе. Все так же перед ним торчала блестящая ракета, и вид в лобовом стекле напоминал афишу к какому-нибудь научно-фантастическому фильму 1930-х годов.

Когда же он в конце концов поддал газу, съезжая по развязке на Голливуд-бульвар, то увидел под пальмами близ шоссе обшарпанные старые скамейки, на которых скорчились в тени мрачные оборванные чернокожие люди с волосами, заплетенными в тонкие дреды. Он даже мимолетно удивился тому, что не видит кур, суетящихся между тощих ног, и костра, горящего в половине бензиновой бочки позади этого стойбища.

Часы и карты разбиты вдребезги и порваны в клочья, думал он. Пусть даже сливочное масло было самое свежее.

Он ехал на запад по Голливуд-бульвару и сдержанно радовался тому, что, хотя названия многих заведений изменились – ресторана «Говард Джонсон» на перекрестке Голливуд-бульвара и Вайн-стрит уже не было, – однако здания, которые он помнил, по большей части уцелели.

Ему казалось, что в районе на юг от Франклин-авеню, до Мелроуз-авеню и даже дальше так было всегда. Все дома выглядели так, будто были изначально предназначены для какого-то другого использования. Даже здесь, на Голливуд-бульваре то и дело попадались витрины с отломанными или отогнутыми верхними углами, из-под которых виднелся старый кирпич, а между домами он замечал наверху кирпичные ниши, датировавшиеся бог весть каким годами. На вторых и третьих этажах все еще сохранились балконы с изящными коваными решетками, но принадлежали они скорее всего каким-то пустым конторам.

Он почти добрался до места – после того как позади осталась туристическая часть города, ему оставался лишь один поворот направо по Лорел-Каньон-бульвару, – и можно было не слишком торопиться к тем развалинам, которые они с сестрой старательно обследовали весенним днем в 1986 году. Добравшись до Уилкокс, он неожиданно решил свернуть на север – и сразу после поворота увидел, что «Шелтон апартментс» снесли, и на его месте широко раскинулся новый розовый многоквартирный дом.

Он аккуратно притерся к тротуару и выключил мотор впервые за четыре часа, прошедшие с тех пор, как он остановился в Блайте, чтобы перекусить яичницей с беконом. А потом несколько минут курил и смотрел на противоположную сторону улицы на новый четырехэтажный дом, пытаясь вспомнить старый «Шелтон».

У «Шелтона», как и «Лидо» и «Мейфера», все еще находившихся на своих местах чуть дальше по улице, на крыше красовалась вывеска, закрепленная на стальной решетке надпись из громадных букв, и имелось множество декоративных карнизов и балкончиков, какими архитекторы теперь, похоже, не заморачиваются. Относительно броскими особенностями нового здания, именовавшегося «Клубные апартаменты Голливуд студио», являлись разве что углубленные в стены окна и столь распространенное в последнее время отсутствие прямых углов. Плакат на крыше извещал: «$777 – И ВЪЕЗЖАЙТЕ!» «Вероятно, не слишком высокая цена в наши-то дни», – рассеянно подумал он. В 1984 году они снимали документальный сюжет в вестибюле старого «Шелтона» и тогда-то получили неплохое представление о том, чем на самом деле занималась Лоретта Деларава.

За десять лет до этого Деларава взяла брата и сестру, двойняшек, только что закончивших колледж, на работу «гафферами» – осветителями. Деларава снимала короткометражные фильмы – учебные материалы для предприятий, сентиментальные сюжеты для новостных программ без привязки к злободневности, изредка коммерческие сюжеты, – и двойняшки двенадцать лет изо дня в день ездили по Лос-Анджелесу и, пожалуй, во всех его закоулках разматывали кабели, устанавливали подъемники и подвешивали лампы то где-нибудь на пляже, то в офисе, то на уличном тротуаре.

Деларава была взбалмошной хозяйкой. Среди первых работ, выполненных для нее двойняшками, был короткий сюжет о разорении вандалами в 1975 году могилы Гудини в Бруклине; Делараве удалось опередить всех, потому что событие произошло лишь после того, как она явилась туда. Деларава собственноручно разбила каменный бюст Гудини на кладбище Махпела, вынула из полости в нем мумифицированный палец и выкопала зарытые перед могилой гипсовые слепки рук. У двойняшек, естественно, и мыслей не было выдавать свою новую работодательницу властям, но Сьюки – несомненно, по пьяному делу – украла и палец, и слепки из багажа Деларавы, пока они ехали в аэропорт.

Обнаружив пропажу, Деларава разоралась, обыскала автомобиль и даже купила билеты на другой рейс и потребовала вернуться на кладбище и все там перевернуть, но Сьюки так и не созналась.

Сьюки с самого начала с наслаждением издевалась над хозяйкой, а Деларава явно легко поддавалась на провокации. Пожилая толстуха всегда носила на голове резиновое кольцо, которое прятала под зачесанными волосами, а Сьюки, узнав об этом, то и дело изыскивала возможность задеть ее голову, отчего волосы вставали дыбом. Одежду Деларава всегда застегивала на «липучки», а не пуговицы или «молнии», и Сьюки при первой же возможности прицепляла ее обувь или одежду к обивке кресел или рельефным обоям, так что Делараве приходилось высвобождаться с резкими неприятными звуками. А однажды, после минуты-другой тишины в автомобиле, Сьюки взглянула на старуху и как ни в чем не бывало спросила: «Да? И что? Вы что-то говорили о пикнике…» – будто та начала фразу и тут же забыла, о чем говорила, но Деларава с таким неподдельным ужасом восприняла эту вероятную потерю памяти, что Сьюки больше никогда не повторяла подобных шуток.

В «Шелтоне» они снимали в вестибюле и холле на втором этаже, и, конечно, Пит и Сьюки прибыли туда за три часа до основной группы, чтобы проверить состояние 220-вольтовой осветительной сети, установить гидравлические подъемники и основные прожектора. Салливан вспомнил о том, как для съемок на улице они арендовали аккумуляторные светильники производства компании под названием «Завиток» и как Сьюки все время повторяла, что Делараве лучше бы отказаться от постоянной завивки волос. Вероятно, Сьюки уже успела набраться.

Деларава тогда тоже приехала пораньше. В то время ей было лет пятьдесят пять, и она вполне выглядела на свой возраст. Она всегда курила какие-то индонезийские сигареты с гвоздичным ароматом, из-за которых казалось, будто кто-то поблизости запекает ветчину с пряностями, и в то утро ее пухлые руки тряслись так сильно, что, когда она прикуривала очередную сигарету от окурка предыдущей, на ковер сыпались искры, частенько остававшиеся незамеченными, а при выдохе отвисшие щеки тряслись, как желе. Она привезла с собой шляпную коробку, чуть ли не доверху забитую реквизитом, который нужно было разместить в зоне съемки; Салливан запомнил карманные часы, пару-тройку бриллиантовых колец, даже боа из перьев и, конечно же, обычные, никогда не распечатываемые бутылки со спиртным.

Проект представлял собой короткий мрачный очерк о самоубийствах, случившихся в старом доме; возможно, фильм был снят за свой счет, потому что сейчас он не мог вспомнить ни какого-либо конкретного заказчика этой работы, ни того, чтобы фильм проходил стадию монтажа или просмотра. Против общепринятых правил, съемка проходила в Рождественский сочельник. На его памяти старуха ни разу не устроила выходного ни в этот день, ни в канун Хеллоуина – она всегда обязательно что-то снимала.

Салливан не без тревоги подумал о том, что она могла наметить на приближающуюся субботу. Тогда Делараву заинтересовали только два самоубийства из случившихся в «Шелтоне». Первое – женщины по имени Дженни Долли – в первой половине века Дженни Долли и ее сестра-близнец Рози, славившиеся красотой, составляли знаменитый танцевальный дуэт, но в 1933 году, после автомобильной аварии, ее лицо оказалось изуродованным, а в 1941 году она повесилась здесь, в своей квартире. Второй самоубийцей стала актриса Клара Бландик, которая в один прекрасный день 1962 года сделала прическу, самым тщательным образом нанесла макияж, оделась как для официального выхода, надела на голову пластиковый пакет и задохнулась в нем. Она получила некоторую известность, благодаря исполнению роли Тети Эм в фильме «Волшебник из страны Оз».

«Тетя Эм, Тетя Эм», – думал Салливан, попыхивая сигаретой и мысленно прислушиваясь к ехидному голосу Злой волшебницы Запада из фильма.

И, прищурившись от дыма, он думал об убившей себя сестре из пары близнецов. Как ты там, Сьюки?

Съемка сложилась из рук вон неудачно. Прожектора «пускали призраков», лампы тускло светились, даже когда большие старые реостаты показывали отсутствие тока, из-за чего пришлось потратить много времени на проверку осветительных щитов и электрических разъемов, а когда камеры наконец заработали, съемка много раз прерывалась из-за всплесков напряжения и замыканий.

В «Шелтоне», несомненно, умерло множество народу, думал он теперь.

Век живи, век учись.

Деларава то и дело смотрела на наручные часы, хотя часы в вестибюле показывали совершенно точное время. Пит дважды взглядывал на ее часы, когда она смотрела на них, и оба раза они врали, причем по-разному: один раз они показывали, скажем, 6.30, а несколько минут спустя уже что-то вроде 12.35. Улучив момент, он подозвал Сьюки к одной из барахливших ламп, и шепотом рассказал ей о странном поведении часов хозяйки.

Сьюки несколько минут бродила следом за Деларавой по устланному огромным ковром вестибюлю вроде бы для того, чтобы расспросить о размещении реквизита и заливающем свете, а потом вернулась туда, где Пит все еще колдовал над мигающей лампой, и так же шепотом сообщила, что, куда бы Деларава ни повернулась лицом, часовая стрелка ее часов все время указывала в сторону Уилкокс-авеню – на север. Это был компас.

Вскоре зазвучала музыка. Деларава предпочитала записывать музыкальное сопровождение до включения камер и даже в ходе съемки, звуковую дорожку для которой придется полностью переписывать потом, – она говорила, что это помогает настроиться, – и музыка всегда примерно соответствовала по времени тому периоду, которому был посвящен фильм. На сей раз она выбрала «Таскедо джанкшен» Гленна Миллера и решила завести ее пораньше.

Когда магнитофонные бобины закрутились и из сеток динамиков раздались первые ноты, Деларава отвернулась от двойняшек и вынула что-то из своей сумочки. Она определенно пыталась скрыть от них то, что держала в руке, но они-то ясно видели, что это соломинка для питья – из тех, которые делают специально для детей, полосатых, с гибким шарниром и ароматической капсулой внутри, позволяющей придать простому молоку вкус шоколада или клубники.

Салливан щелчком выкинул сигарету за окно и повернул ключ зажигания. Перед ним остановился видавший виды школьный автобус, выкрашенный в синий цвет; в открытую заднюю дверь были видны наваленные на деревянных полках и просто на полу коробки с бананами, и тортильями, и чесноком, и длинными стручками сушеного перца чили. «Продовольственная автолавка третьего мира, – подумал он, – в сотне футов от тротуара Голливуд-бульвара».

Тут он вспомнил, что пора бы перекусить, и подумал, что ресторанчик «Муссо и Фрэнкс», расположенный в квартале-двух западнее, может быть, еще не разорился. Он объехал стоявший автобус и свернул на Уилкокс-авеню, чтобы развернуться и выехать обратно на бульвар. Над крышами старых жилых домов возвышалась башня «Кэпитол рекордс» в виде стопки виниловых грампластинок с иглой, опущенной на верхнюю из них, построенная много лет назад.

«Виниловые пластинки, – подумал он. – Часы и карты определенно пришли в негодность».

Глава 6

– Ты с ним небось никогда и не разговаривала!

– Может, и не разговаривала, – осторожно отвечала Алиса. – Зато не раз думала о том, как бы убить время!

– А-а! Тогда все понятно, – сказал Шляпник. – Убить Время! Разве такое ему может понравиться! Если б ты с ним не ссорилась, могла бы просить у него все, что хочешь.

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Старейший голливудский ресторан «Муссо и Фрэнкс гриль», расположенный на северной стороне бульвара в квартале Чероки, пока еще уцелел, и Салливан, припарковавшись за углом, вошел в двустворчатые застекленные деревянные двери и устроился в одной из кабинок под извечным осенним пейзажем, уходящим к высокому потолку. Дежурным блюдом на вторник была отварная солонина с капустой, но он из сентиментальных соображений заказал сэндвич с сардинами и пиво «Курз».

Это было их со Сьюки тайное убежище; друзья и сослуживцы предпочитали заведения покруче, такие как «Сити-кафе» и «Кафе Фигаро» на Мелроуз-авеню или «Айви» на Робертсон-бульваре.

Так уж получилось, что они со Сьюки в Рождественский сочельник 1984 года, сразу после той съемки в «Шелтоне», заехали сюда, чтобы пообедать, и во время поездки Сьюки в голос распевала на мотив рождественских гимнов всякую чушь: «О ка-арболка неверна-ая, ядовито беременна-ая… О кнопка рому, кнопка в улё-от… Коммандер Хо-олдем, сухой, как ко-ости, ангельский ца-арь…», и, конечно, дворовую песенку, за которую им, семилетним, однажды здорово досталось от очередных приемных родителей: «Три царя Востока разожгли сигару, а она взорвалась и навоняла».

Как только они уселись в ресторане, Сьюки заказала двойной «Джек Дэниелс», а Питу, хотевшему выпить пива, пришлось ограничиться «кокой», потому что официант подошел к их кабинке как раз в тот момент, когда Пит наклонился к сестре и произнес:

– Кокс?

Когда же официант, принявший его реплику за заказ, удалился, Сьюки с ухмылкой осведомилась:

– Что – кокс?

Пит вяло махнул рукой.

– Чем, по-твоему, занималась Лоретта, наш почтенный босс? Занюхала дорожку прямо с обоев отеля! Добрый старый кокаин, смешанный с доброй старой пылью. Как тебе такое?

Вместо ответа Сьюки снова запела из «Желаем счастливого Рождества», как всегда перевирая слова:

– «Мы не уйдем без них, мы не уйдем без них, мы не уйдем без них, тащите их сюда».

– Сьюк, в чем дело? – осведомился Пит, сбитый с толку ее ненормальным весельем.

– Я поняла, что пели содомиты и эти – гоморриты, да? – перед домом Лота! Ну, помнишь, в Библии, когда всем соседям Лота приспичило перетрахать ангелов, которые в гости к нему приперлись? Лоретта сегодня ни за что не ушла бы без них, и она их получила – нюхнув через соломинку. – Тут принесли напитки, и Сьюки, одним большим глотком осушив свой стакан, тут же помахала им, чтобы принесли еще.

– Что же она получила? – спросил Пит, через силу отхлебнув «коки». – Ангелов? «Ангельскую пыль»?[9]

– Призраки, – не без раздражения ответила Сьюки. – А ты о чем подумал? Она занюхала сегодня добрую пригоршню призраков – сам-то не заметил, как она помолодела, когда наконец уселась в машину и отчалила? Вечером она казалась тридцатилетней, а утром выглядела на все сто. Мы каким-то образом устроили так, что она смогла собрать со стен того дома водившиеся там призраки и втянуть их носом.

Питу совершенно не хотелось вступать с сестрой в дурацкий спор о призраках.

– Она, знаешь ли, какая-то некрофилка-вуайеристка, – ответил он. – Может быть, для этого имеется и какое-то название в одно слово. Она любит снимать на кладбищах и местах, где умирали люди, и чуть ли не пальчики облизывает при этом. Мы сами уже не раз видели. Черт возьми, я уверен, что кто-нибудь снова и снова пересматривает запись, на которой показано, как Джек Руби застрелил Освальда. Балдеет от… от мыслей о том, что там и впрямь кто-то помер. И жутковато вроде бы, и совершенно безвредно, так ведь? Вот только, боюсь, она по-настоящему свихнулась на этом деле. И что в таком случае ждет нашу работу? Я о том, что она там украдкой нюхала стену через соломинку, будто рассчитывала унюхать запах духов какой-нибудь покойницы!

– Пит, – возразила Сьюки, – я говорила вовсе не о духах и не о метафорических призраках. Я имела в виду, что в том доме сохранялись реальные эманации мертвецов, и она каким-то образом действительно усвоила их, как кит усваивает планктон.

Пит воззрился на нее.

– Ты хочешь сказать, – осторожно произнес он после небольшой паузы, – что считаешь, будто она действительно верит в это?

– Боже, ты иногда поражаешь своей тупостью. Я говорю, что так и есть на самом деле. Она в это не просто верит, она знает, что это так и есть, и на самом деле сожрала кучу всяких призраков. Разве ты сам не заметил, как она изменилась внешне за день, от восьми утра до девяти вечера?

Пит попытался саркастически усмехнуться, не сумел и позволил лицу хмуро расслабиться.

– Она действительно что-то с этого имеет. Но все же, призраки…

В обшитой темным деревом кабинке «Муссо и Фрэнкс» слово не казалось смешным.

– И, – неожиданно для себя продолжил он, – она после съемки часто становится… миловиднее и живее. Хоть и остается такой же жирной. – Он неуверенно рассмеялся. – Так ты считаешь, что она все время этим занималась? Но соломинки у нее пока что вроде бы не бывало. По крайней мере, мы не видели.

– Уверена, что ей не хотелось, чтобы мы ее видели, но на сей раз тяга, видимо, оказалась настолько сильной, что она забыла об осторожности. Уверена, что обычно она втягивает их через свои вонючие сигареты; может быть, этот запах притягивает призраков, как детей – аромат выпечки. Ты ведь сам заметил, что соломинка была ароматизированной.

Тут Сьюки принесли вторую порцию виски. Ее выпил Пит, а Сьюки, взглянув сначала на наручные, а потом на настенные часы, заказала еще две.

Добрую минуту оба молчали.

Пит чувствовал, что бурбон расшатывает его хрупкую осторожность, как статические разряды вносят искажения в амплитудно модулируемый радиосигнал.

– И, конечно, это должно быть как-то связано со «временем бара», – сказал он наконец. – Призраки… если это все-таки призраки, должны быть сильно дезориентированы по части времени.

– Конечно. И еще проблемы с электричеством. У нас постоянно случаются какие-то сбои, но она не только не выгоняет нас, но и платит непомерно много.

– Сбои с электричеством случаются далеко не всегда, – раздраженно отозвался Пит, но тут же заставил себя задуматься над словами Сьюки. – Ты что же, хочешь сказать, что вдобавок и мы как-то причастны к этому? Именно Пит и Сьюки?

– Судя по ее поведению, да. Разве она нанимала хоть кого-нибудь еще? Реквизит, часы и все такое – это приманки. Но, для того чтобы добыча на них клевала, почему-то нужны мы. Ты присматривался к ее часам?

– Нет, взглянул один раз, и все, – хмуро ответил он. Не зря же он сказал об этом Сьюки – она-то уж точно присмотрелась.

– Когда съемка все же началась, часовая стрелка указывала точно на ту часть стены, в которую она тыкала свою соломинку, и это был не север.

Пит через силу ухмыльнулся:

– Компас показывает призраков?

– Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать… – пробормотала она и добавила: – Старые очочки видят все крючочки. – «Очочки», как вспомнилось ему, в «Механическом апельсине» означали просто «глаза». – Давай-ка посмотрим меню. Я могу не только пить, но и есть, а ей завтра понадобится, чтобы ее драгоценные двойняшки были бодры и напичканы витаминами.

«Ее драгоценные двойняшки…» – думал холодным утром восемь лет спустя одиноко сидевший в кабинке Пит, доедая сэндвич с сардинами и допивая «Курз».

Они проработали у Деларавы еще почти два года после того Рождества, и Пит в конце концов пришел к выводу, что Сьюки была права насчет того, чем Деларава занималась на съемочных площадках.

Впрочем, никто из них тогда не думал всерьез об уходе. «Какого черта, – не раз говорила Сьюки по пьяному делу, – это ведь всего лишь экзорцизм, скажешь нет? В смысле: она вдыхает этих призраков, и они исчезают; судя по тому, что она никогда не повторяла съемку на том же месте, исчезают с концами. Мы экзорцисты, вроде тех священников из кино. Зато мы не давали обета бедности».

Что-что, думал теперь Салливан, а платила Деларава очень даже хорошо. И если бы она не попыталась впутать нас…

ка-арболка неверна-ая, ядовито беременна-ая

…в эту историю на Пляже мускулов в Венисе…

сухой, как кости, ангельский царь

…в Рождественский сочельник 1986 года…

мы не уйдем без них, тащите их сюда

…мы и сейчас работали бы на нее.

Он хмуро уставился на чек, бросил на столешницу, облицованную дешевой пластмассой, тринадцать долларов и быстро вышел из ресторана на пронизывающий октябрьский ветерок.

Они спрятали «маску» в развалинах на Лорел-Каньон-бульваре в начале 1986 года. Мумифицированный палец и два гипсовых слепка кистей рук, но Сьюки всегда называла этот набор «маской».

Салливан вырулил на Голливуд-бульвар и вновь покатил на запад; остался один поворот. На южной стороне улицы стоял новый «Макдоналдс», похожий на древнегреческий храм, исправленный по моде космической эры, но за перекрестком с Хайленд-авеню обнаружился Китайский театр во всем своем потасканном черно-красном византийском великолепии.

Сразу же за ним бульвар сузился; по сторонам возвышались большие старые жилые дома и раскинулись просторные газоны, а за Фэрфакс-авеню на встречной полосе только что сняли асфальт для ремонта; когда Салливан повернул направо на Лорел-Каньон-бульвар, ведущий в гору, солнце в безоблачном голубом небе только-только миновало зенит.

На этой извилистой дороге имелось лишь по одной полосе движения в каждую сторону и вовсе не было обочины между мостовой и ветвями деревьев, свисавшими из-за прогнувшихся сетчатых заборов, и ему пришлось проехать добрые четверть мили, прежде чем обнаружилось место, где он мог припарковать свою массивную машину без риска, что ее заденет проезжающий автомобиль. А потом он отправился обратно, вниз по склону, отступая с асфальта в высокую придорожную траву перед каждым автомобилем, выворачивавшим из-за угла впереди. Почти сразу же он начал потеть.

Даже через шесть лет он сразу узнал секцию изгороди, которую искал, и, вцепившись пальцами за сетку, увидел сквозь нее, что развалины на заросшем деревьями пригорке не убрали. Широкая каменная лестница, почти скрытая раскидистыми пальмами, тянулась к террасе на вершине холма, и даже отсюда, с улицы, он разглядел щербатые колонны и растрескавшиеся кирпичные стены.

Он тяжело дышал и чуть ли не досадовал, что никто не расчистил этот участок и не построил здесь многоэтажный дом или что-нибудь в этом роде. Ведь недвижимость здесь должна стоить невесть сколько. Постояв немного, он выпустил сетку и сделал шаг назад.

На заборе висело несколько табличек, извещавших, что вход воспрещен, но в одном месте сетка разошлась, и среди разросшихся сорняков виднелись пустые картонные упаковки на двенадцать банок пива, несколько одеял и даже нечто вроде миниатюрной палатки, сделанной из перевернутой магазинной тележки. Оглядываясь по сторонам, Салливан улучил момент, когда на дороге не оказалось ни одной машины, проскользнул в дыру и опрометью метнулся в тень ближайшей пальмы. Утопая в усыпанном голубыми цветами пышном ковре барвинка, он через несколько секунд ощутил, что идет уже не по земле – подошвы его черных кожаных полуботинок попирали усыпанные сопревшими листьями каменные плиты, лежавшие здесь с двадцатых годов.

Широкая лестница с невысокими парапетами была завалена битыми кирпичами, обломками штукатурки и бурыми пальмовыми лапами, валившимися туда полсотни лет, а ветви сикомор свисали так низко, что ему порой приходилось пробираться со ступеньки на ступеньку чуть ли не ползком. Преодолев первый лестничный марш, он остановился, чтобы перевести дыхание. Неподвижный воздух благоухал эвкалиптами, как будто Лорел-Каньон-бульвар и весь Голливуд находились где-то очень далеко. Здесь не было слышно даже птиц и насекомых.

На другой стороне лестницы, поверху парапета, тянулся ряд когда-то белых мраморных балясин, на которых давно уже не было перил, а под стеной из кучи листвы торчал мертвый каменный фонтан; архитектура развалин казалась греческой или, по крайней мере, средиземноморской, и ему пришло в голову, что время здесь словно бы и не шло – или, что, пожалуй, было бы точнее, уже прошло и оставило это место позади. Может быть, потому-то его и не разорили, думал он. Потому что слишком поздно.

Он преодолел уже три четверти пути вверх по замусоренному, заросшему склону. Справа от него находился каменный мостик через пересохший ручей, и хотя оба широких бетонных парапета все еще изгибались над канавой, пролет моста в добрых шесть футов длиной давно обвалился. Над пролетом нависала лишь потемневшая от непогоды балка два на шесть, которая в 1986 году вполне выдерживала его вес.

Оказалось, что она все еще крепка, хотя и слегка прогибалась, и ему пришлось расставить руки в стороны, чтобы сохранить равновесие. На противоположной стороне он приостановился, чтобы вытереть грязное от пыли и пота лицо, и подумал было закурить сигарету, но окинул взглядом окружавшие его сухие кусты и решил, что лучше этого не делать.

В следующий миг он замер: внизу кто-то двигался, не заботясь об осторожности, хрустел мусором на одной из боковых террас. Разглядеть человека Салливан никак не мог – слишком густой была буйно разросшаяся зелень, – но в тяжкой тишине были отчетливо слышны и шарканье шагов, и бормотание.

«Кто-то из тех бродяг, что живут здесь, – подумал он. – Непохоже, чтобы это был коп или смотритель, однако и бродяга может привлечь внимание кого-то из этой публики, а мне совершенно не нужно, чтобы меня вышвырнули, прежде чем я добуду маску. Могут забор починить или даже охрану поставить, прежде чем я смогу вернуться. Как-никак, это же исторический памятник, пусть даже об этом никто думать не хочет».

Он прокрался на цыпочках под аркой из дикого камня, возвышавшейся впереди, и продолжил путь по боковой лестнице, которая оказалась поуже, и мусору на ней было несколько меньше. Его тяжелое дыхание громко разносилось в неподвижном воздухе.

Наверху лестница упиралась в еще одну арку; перед ней он задержался, поскольку впереди лежала просторная открытая бетонированная терраса, по которой никак нельзя было незаметно дойти от джунглей, поднимавшихся от подножия холма, до странноватого дома, стоявшего впереди.

Здесь под ногами было чисто, и он позволил себе закурить. Сьюки, вспоминал он, принесла с собой фляжку, и было это… какого же числа?.. в марте, что ли?.. восемьдесят шестого года. Совершенно верно, в марте, под вечер Страстной пятницы, и этот день показался им вполне подходящим для захоронения.

Сначала они решили, что Гудини жил именно здесь – в узком двухэтажном доме с кирпичным первым этажом и оштукатуренным вторым и зубцами, как в крепости, на крыше, как будто владелец собирался нанять лучников для отражения атаки снизу, – и удивились тому, что всемирно известный фокусник довольствовался столь непритязательным особнячком. Позже, впрочем, они узнали, что этот дом предназначался для слуг. Дом Гудини находился в сотне ярдов южнее; он сгорел в тридцатых годах. Однако и это место являлось частью былого владения Гудини. И прекрасно подойдет для того, чтобы спрятать маску. «Спрятать палец там, где полно его отпечатков», – сказала Сьюки.

Сейчас Салливан с тревогой разглядывал дом. Все двери и окна были заколочены покоробившимися от времени листами фанеры, но на крошечном балкончике второго этажа стоял горшок с зеленым растением. Разве в последнее время в Л.-А. были дожди? Листья пальм, под которыми он лез, были сухими, как тысячелетние мумии. Неужели здесь живет кто-то из бездомных?

Он решил затаиться здесь на некоторое время и посмотреть, не выйдет ли кто-нибудь на балкон, услышав шум снизу.

Салливан вспомнил, что они со Сьюки чуть не убились, пробираясь вверх по склону шесть лет назад, потому что все это случилось «в разгар «времени бара», как выразилась тогда Сьюки, ощущали твердую поверхность ступеньки, прежде чем поставить на нее ногу, и шершавую кору дерева, не успев схватиться за ветку. Но Сьюки переполняло истерическое веселье, она вела светские беседы с воображаемыми гостями и то и дело принималась распевать трудно узнаваемые отрывки из «Мессии» Генделя. Салливан же постоянно шепотом просил ее заткнуться.

Нет, похоже, что в маленьком замке никого не было. Салливан немного расслабился и, попыхивая сигаретой, рассматривал заросший кустами склон позади дома. Он заметно приблизился со времени предыдущего посещения этих мест – куча обвалившегося грунта доползла уже до каменной арки, примыкавшей к южному торцу дома, и отрезок резных мраморных перил криво торчал позади и выше арки, как выбеленная временем грудная клетка, выставленная на всеобщее обозрение оползнем, снесшим часть кладбища.

Тут он подскочил и уронил сигарету на каменную площадку, неожиданно услышав голос на той самой лестнице, по которой только что вскарабкался:

– Клянусь бородой, бородой-дой-дой…

Салливан скрючился за аркой со стороны дома, а пение продолжалось:

– Я дуну и плюну, и я тебя сожру, старый сердитый козел.

«Это тот самый бродяга, – тревожно думал он. – Идет за мною, а мой пистолет, как назло, спрятан в машине».

Но тут же усмехнулся – нечего паниковать. Всего-навсего бездомный бродяга, напомнил он себе. Забыть о нем и взять «маску» из гаража, который, к счастью, уцелел. Салливан вытянул ногу и затоптал дымящийся окурок, но тут его передернуло, потому что слова о старом козле заставили вспомнить о тролле, который, согласно этой самой сказке, жил под мостом. «Пожалуй, – подумал он, с усилием возвращая улыбку на лицо, – не следовало мне переходить сломанный мост по доске».

Он выпрямился, вышел на ярко освещенную солнцем площадку и зашагал по старому бетону, стараясь не задевать ногами рассыпанные камни.

Гараж с открытыми дверями, тоже в форме арки, представлял собой странную постройку с фасадом, усыпанным вмурованными в штукатурку и до сих пор держащимися в ней мелкими булыжниками, и с двумя широкими крепостными зубцами на крыше; изнутри стены тоже были отделаны камнями, а задняя была выгнутой, как будто для улучшения акустики.

Сделав всего несколько шагов, он резко повернул голову налево и увидал, как из-за угла дома появилась сухонькая старушка, одетая в белое платье, которое, вероятно, было когда-то элегантным, но с тех пор в нем не один год спали, а еще, похоже, занимались какими-то слесарными работами; грязные ноги старушки были обуты в полуразорванные пластиковые шлепанцы. Громко хлопая ими по цементу, она заковыляла к нему.

– Полагаю, вы не хотите лишиться своего имени? – требовательно осведомилась она.

Тут Салливан услышал, что бродяга прибавил шагу и поднимается по ступенькам вслед за ним, продолжая напевать: «И твой домик улетит».

Салливан сорвался с места, бегом устремился в гараж, чуть не споткнулся, громко топая, вбежал в него, присел на корточки у задней стены и принялся разгребать голыми руками рыхлую землю, которая показалась ему слишком холодной.

– Где же, мать ее… – пробормотал он себе под нос и тут же нащупал кусок фанеры, которой они со Сьюки накрыли «маску» Гудини. Он замер, хоть и слышал, что к гаражу приближаются мужские шаги. Здесь же не Гудини похоронен, напомнил себе Салливан, это даже не его призрак. Набрав полную грудь воздуха, он откинул фанерку, подняв тучу пыли.

И увидел, что гипсовые кисти рук в натуральную величину и маленький матерчатый кисет из-под табака «Булл Дарэм» лежат там же, куда их положили. Если этот бродяга действительно бродяга, Салливан скорее всего сможет отогнать его, размахивая этими руками, как дубинками.

Даже в панике, в которой пребывал, он все же недовольно поморщился, засовывая кисет в карман рубашки, а потом заставил себя взять гипсовые руки и повернуться к свету, падавшему из широкого дверного проема.

Там стоял бродяга со склона. Салливан наконец-то смог разглядеть его; у него действительно была борода – большая, седая и неопрятная. Держа руки в карманах чересчур просторного потрепанного пальто и покачивая головой, незнакомец рассматривал Салливана.

Сердце Салливана отчаянно колотилось, а незнакомец определенно растерялся, увидев его.

– Что вам нужно? – решил он перейти в наступление. – Как вы сюда попали?

– Я видел какого-то типа… он сюда вошел, – промямлил старик, – у него пропуска быть не могло, верно… я забыл. Кстати, куда он делся? Я думаю, это он угнал мой «Бьюик». – Он растерянно попятился. – Как вспомню о «Бьюике», до сих пор зло берет.

– Он заходил сюда, – сказал Салливан, старательно следя, чтобы голос не задрожал. – Я его съел. – Теперь он уловил запах старика, незабываемую вонь дешевого ординарного вина, сочащуюся из мертвых пор.

– Всеблагой Иисус! – воскликнул старик, выпучив выцветшие карие глаза. – Съел – его! Я здесь помогаю в том-сём, складываю газеты… – он всплеснул дрожащими руками, – собираю камни, ветки сгребаю, понимаете ли… Порядок навожу. – Он вдруг оскалился, показав зубы, которые на вид были сделаны из той же трухи, что и глаза. – Меня вы съесть не сможете, вы же только что его съели.

Салливан дёрнул головой в сторону склона и полуразрушенных лестниц.

– Ну, так идите.

Поспешно кивнув (было слышно, как лязгнули шатающиеся зубы), старик повернулся и захромал к лестнице.

Салливан выбрался на освещенную площадку; его сердце гулко колотилось о мешочек, лежащий в кармане. Старуха остановилась в нескольких ярдах от входа в гараж и сейчас растерянно смотрела на него.

– Я… я поливала ваши цветы, – сказала она. – В других садах клумбы то и дело рыхлят. Они там мягкие, словно перины, – цветы и спят все дни напролет.

Салливан сообразил, что это строка из одной из книг об Алисе и Стране чудес. Он читал и перечитывал их и запомнил почти наизусть. Сьюки часто повторяла, что книги об Алисе – это Ветхий и Новый Завет для призраков, – чего Пит никак не мог понять; в конце концов, Льюис Кэрролл, когда писал их, был жив.

– Отлично, – ответил Салливан старухе, сделав вялый благословляющий жест одной рукой. – Так и продолжайте.

Старик к тому времени изрядно ушкандыбал по боковой лестнице и вновь запел срывающимся голосом: «Я ухожу-у! Я ухожу-у!», ухитрившись еще и испускать трели – уй-я-я-най-най-най! – наподобие расшалившегося мальчишки.

Салливан недовольно оглянулся, а потом посмотрел мимо женщины на подъездную дорожку, змеившуюся по склону холма и выходившую на Лорел-Каньон-бульвар. «Лучше уйти здесь, – подумал он. – Никаких сирен не слышно, и теперь не так уж важно, увидят меня или нет. По крайней мере, эту фигню я забрал».

– Прошу прощения… – сказал он, обходя старуху.

Через несколько секунд, когда он уже зашагал по дорожке, она крикнула ему в спину:

– Ты кто – животное, растение или минерал?

Это был тот вопрос, который в Зазеркалье задал Алисе Лев.

– Сказочное чудовище! – крикнул он в ответ слова Единорога об Алисе и мысленно добавил: «А неплохо бы».

Глава 7

– Ничего не могу поделать, – виновато сказала Алиса. – Я расту.

– Не имеешь права здесь расти, – заметила Соня.

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Всякий раз, когда мимо проезжал какой-нибудь автомобиль, машину сотрясало воздушной волной, но Салливан аккуратно положил гипсовые руки и мешочек с высохшим пальцем на пассажирское сиденье, вскарабкался в жилой отсек и собрал простыни, одеяло и подушки с так и не застеленной койки. Ее можно было разобрать и частично сложить, сделав нечто вроде углового дивана с крохотным столиком посередине, а вот когда койка разложена, из-под сиденья можно было вынуть доски и добраться до потайного рундука объемом в несколько кубических футов. Салливан подцепил пальцем дырку в передней доске и поднял ее.

Внутри оказались две квадратные коробки из мягкой пластмассы, соединенные между собой двумя лентами по полтора фута длиной, и серая парусиновая поясная сумка, в которой лежал полуавтоматический «кольт» калибра 45 и пара запасных магазинов.

Вынув сумку, он взвесил ее на руке. Из пистолета он не стрелял уже пару лет, с тех пор как вместе с еще несколькими разъездными электриками побывал на стрелковой практике в пустыне близ Тусона, но несколько раз чистил его, купил коробку патронов с оболочечными пулями и перезарядил все три обоймы.

Плоские коробки предназначались для того, чтобы носить их на себе во время путешествий. Один квадрат должен лежать на груди, а второй на спине между лопатками. Сейчас у него в одной коробке хранилось шесть с половиной тысяч долларов сотенными, а в другой – профсоюзные документы и бумаги по специальности. Салливан всегда называл эту штуку своим скапулярием, потому что эти связанные между собою бумажники очень походили на те нательные образы, которые католики носят, чтобы не попасть в ад. Он же всегда немного стеснялся, если нужно было носить их.

Он перевел взгляд вперед, где на пассажирском сиденье лежали три предмета, составлявшие «маску» Гудини.

Что убрать в рундук под койку и что вынуть оттуда или оставить снаружи?

Если поехать обратно в Аризону и попытаться сохранить за собой работу на АЭС «Рузвельт», нужно достать пару сотен долларов, чтобы можно было платить за бензин и еду, а остальное убрать обратно вместе с заряженным пистолетом, который строго-настрого запрещено таскать через границу между штатами. А вот «маску» полезнее будет оставить там, где она лежит, на виду. А если остаться на некоторое время в Лос-Анджелесе, нужно приготовиться к тому, что придется покинуть машину, а может быть, даже вовсе бросить ее, а значит, деньги и оружие нужно будет держать при себе, а маску хорошенько спрятать от тех, кто захочет забраться в фургон и все перетряхнуть там.

По Лорел-Каньон-бульвару проехал очередной автомобиль, и вэн покачнулся на рессорах.

Остаться в Лос-Анджелесе? – спросил он себя, изумленный уже тем, что эта мысль вообще пришла к нему в голову. С какой стати? Ведь она, Лоретта Деларава, работает здесь и, более чем вероятно, так и живет в одной из квартир в «Куин Мэри», стоящей в Лонг-Бич, и каждый день мотается по городу.

Любой поступок, кроме как оставить маску на переднем сиденье и поехать… куда угодно, лишь бы отсюда, будет безумием. «Если даже с сетью «Эдисон» выйдет облом, я смогу найти работу электрика хоть в Санта-Фе, хоть в Канзас-Сити, хоть в Мемфисе, да где угодно. Могу стать неприметным мастером в любом городе в любом конце страны, буду заниматься низковольтными электросетями, штукатурными, плотницкими и сантехническими работами. Стану независимым подрядчиком на мелкие заказы, буду получать оплату преимущественно из рук в руки, а для оправдания перед налоговой службой буду получать чеки по сфабрикованным расходам.

А если я свалю прямо сейчас, то, может быть, и с «Эдисоном» обойдется».

В голове Салливана то и дело всплывала та чепуха, которую Сьюки распевала на мотивы рождественских гимнов, и он поймал себя на том, что вспоминает о последней встрече с сестрой, которая случилась на съемках на побережье в Венисе под Рождество 1986 года. До тех пор ему не доводилось бывать в Венисе – это точно, – и после того он тоже ни разу туда не возвращался.

Но в тот пасмурный день он узнал место. Проезжая по улицам на одном из микроавтобусов Деларавы, он несколько раз отмечал, что заранее знает, что увидит, свернув за следующий поворот: обшитый посеревшей от старости вагонкой дом с цветами, растущими в закрепленном под окном ящике, круговой перекресток, ряд кургузых коринфских колонн, тянущийся вдоль Виндвард-авеню.

К Рождественскому сочельнику 1986 года колонны украсили красными пластмассовыми фонариками и гирляндами из искусственных сосновых веток, натянутыми между капителями и прицепленными к проводам, соединявшим между собой светофоры. На тротуарах толпились люди, не удосужившиеся заблаговременно купить рождественские подарки и лакомства, и дети, и собаки на поводках, и едва ли не все парковочные места у тротуаров были заняты – но в памяти он видел безлюдные улицы с белым под яростным летним солнцем асфальтом, в его памяти тени в зияющих окнах и между ослепительно-белыми колоннадами были непроницаемо черны, беззвучны и неподвижны, как уличный пейзаж на какой-нибудь из зловещих картин де Кирико.

Под тяжелым пасмурным небом зимний океан был серым, испещренным длинными полосами пены на гребнях волн, но, к счастью, Деларава не потребовала от съемочной группы спускаться на песок. Сьюки уже была пьяна и надела темные очки, а Пит, дрожа, устанавливал освещение на тротуаре.

Им предстояло отснять короткий сюжет о культуристах, которые, судя по всему, круглые сутки тягали железо в огороженном дворике павильона в конце Виндвард-авеню, но Деларава приготовила какой-то совершенно несовременный реквизит – взятый напрокат «Бьюик» 1957 года, афишу фильма «Жижи», чтобы прикрепить на окно магазина, – и что-то еще в закрытой обувной коробке.

Салливан держал в руках скапулярий и пистолет, и его бил озноб.

«Уехать в Айдахо, – безнадежно думал он, – в Палаус, где выращивают чечевицу вместо картошки. Скоро снег пойдет, а когда всерьез похолодает, на электриков особый спрос. Или, черт возьми, сорваться прямо на Восточное побережье, например в Саг-Харбор, которым заканчивается Лонг-Айленд, – там в низкий сезон будет полно ремонтной работы, да и трудно найти место, чтобы было еще дальше от Лос-Анджелеса».

Но тут же вспомнил – против воли, – как тем промозглым утром Деларава поставила свою обувную коробку на широкий бампер грузовика, и Сьюки, улучив момент, заглянула туда – и, громко завизжав, отшвырнула картонку на тротуар.

Пит уже успел повернуться во внезапном приступе страха и ожидал, что из коробки вывалится нечто вроде дохлой крысы или вообще мумифицированного младенца, но из нее выпали и раскатились среди извивавшихся по обращенному к океану тротуару электрических проводов коричневый кожаный бумажник, кольцо с ключами и, что хуже всего, три банки рутбира «Хайрс». Одна из банок подкатилась прямо под ногу Пита и выплеснула лужицу бурой пены.

Тогда они со Сьюки просто драпанули оттуда; не задумавшись ни на мгновение, помчались со всех ног по Виндвард-авеню. Он в конце концов остановился, задохнувшись, у бензоколонки где-то на Вашингтон-бульваре, взял такси до своей квартиры, там пересел в свою машину, поехал в банк и снял со счета все, что было накоплено. По сей день он не знал, да и не интересовался тем, куда убежала Сьюки. На следующий день, к вечеру, Пит оказался в Орегоне. Впоследствии Сьюки отыскала его по профсоюзным записям, они несколько раз связывались по телефону, но вроде бы никогда не оказывались одновременно в одном штате.

А теперь Деларава, похоже, вознамерилась их вернуть. Сьюки определенно поверила, что старуха задумала повторить «экзорцизм» в Венисе, и опять же в присутствии Пита и Сьюки – хоть добровольном, хоть насильственном.

Салливан попытался найти какое-нибудь другое объяснение. Не исключено, что Деларава вовсе не стремится заполучить двойняшек обратно, и вовсе не думала о них все эти годы, и машину Сьюки попросту зацепил случайно какой-то пьяный водитель, и внезапное возвращение «жизни «по времени бара» связано с чем-то, не имеющим никакого отношения к Делараве, или же Деларава действительно хочет, чтобы они вернулись к ней, но лишь для того, чтобы они делали то же самое, что и прежде, и это никак не связано с Венисом, или она вздумала повторить то, что планировала сделать в Венисе, но теперь не сможет это сделать, потому что Сьюки покончила с собой. И у старушки ничего не получится, покуда она не обзаведется новой парой близнецов.

Он оскалился и резко выдохнул. Она вполне может попробовать еще раз, с другой парой близнецов. Возможно, на Хеллоуин, до которого осталось всего четыре дня. Пожалуй, Хеллоуин годится для этой цели даже лучше, чем Рождество.

«Ну, – думал он, – в любом случае я тут ни при чем. Ко мне это не имеет никакого (одна из банок подкатилась прямо к нему под ноги и выплеснула лужицу бурой пены) отношения».

Добрых пять минут он сидел, сгорбившись, над своим потайным рундуком, а мимо то и дело проносились машины.

В конце концов он расстегнул дрожащими пальцами пуговицы рубашки и через голову надел на плечи скапулярий. Застегнул рубашку, обвил ремень поясной сумки вокруг талии и защелкнул пряжку. Потом выпрямился, чтобы взять гипсовые руки, убрать их и поставить на место койку. Кисет с пальцем можно и дальше носить в кармане.

Глава 8

– Ну, как дела? – спросил Кот, как только рот его обозначился в воздухе.

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Кути проснулся, как только услышал, что кто-то лезет через деревянный забор внизу, но не пошевелился, только открыл глаза. Истертые ногами доски балкона под его неповрежденной щекой были теплыми, а по положению тени большого старого банана он заключил, что сейчас около четырех дня.

На этот закрытый дворик он наткнулся около полудня; где-то южнее Олимпик-бульвара он свернул в переулок между двумя серыми оштукатуренными двухэтажными домами, где прежде помещались какие-то конторы, а теперь они сделались совершенно безликими, и даже стекла в них были закрашены; в сплошном заборе, окружавшем один из домов сзади, не хватало доски, и Кути без труда протиснулся в дыру.

Двор, куда он попал, закрывали тени от высоких деревьев шеффлеры, банана и авокадо, и он решил, что дом когда-то мог быть жилым – невидимая с улицы сторона была обшита вагонкой, выкрашенной зеленой краской, двери и окна украшали вычурные наличники, а на длинный крытый балкон вела отдельная деревянная лестница. Кто-то сложил во дворике десяток больших автоматов по продаже кока-колы, но Кути решил, что за ними в ближайшее время наверняка никто не придет. И вообще, вряд ли сюда хоть кто-нибудь заглядывал после года этак 1970-го. И с великим облегчением снял и убрал в карман рассчитанные на взрослого темные очки.

По хлипкой лестнице он взобрался на балкон, лег на пол и сразу уснул, даже не сняв рюкзака. И спал он крепко – но, проснувшись, сразу вспомнил все, что случилось с ним за минувшие двенадцать часов.

Он слышал во дворике чьи-то тихие шаркающие шаги и еще один звук, который не мог определить: повторяющееся хриплое шипение, как будто человек то и дело останавливался и тер друг о дружку два листа грубой бумаги.

Несколько секунд Кути просто лежал на балконе и слушал. Вероятнее всего, убеждал он себя, тот человек в саду не полезет по лестнице на балкон. Взрослый испугается, что ступеньки обрушатся под его тяжестью. Наверно, он скоро уйдет.

Кути поднял голову и выглянул через перила балкона – и у него перехватило дыхание, и с губ едва не сорвался испуганный вскрик.

По двору, сгорбившись и присев, медленно ковылял по каменным плитам оборванец в камуфляжных штанах; его единственная рука висела, как сцепленные и вытянутые ноги летящей осы. Козырек бейсболки не позволял Кути увидеть лицо, но он и так знал, что оно круглое, бледное, обрамленное бакенбардами, а маленькие глазки вроде бы совсем без зрачков.

В ушах Кути пронзительно зазвенело.

Это был тот самый человек, который минувшей ночью вломился в гостиную и пытался поймать его: «Мальчик, пойди сюда…» Который скорее всего убил родителей Кути. А теперь он здесь.

Кути наконец-то понял, что скребущий звук человек издавал носом – длинно, с силой втягивая в себя воздух. Старательно пропуская воздух через нос, он медленно пробирался по двору и каждые несколько секунд тяжело дергался, как будто его тянул невидимый шнур, обмотанный вокруг груди.

Кути поспешно убрал голову; его сердце лихорадочно колотилось. «Он преследует меня, – думал Кути. – Или ищет стеклянный брусок. Интересно, что эта штука делает: может быть, оставляет в воздухе след вроде того, что колесо оставляет на земле?»

Он сейчас заберется по лестнице.

Тут Кути испуганно вздрогнул, и в следующее мгновение бродяга заговорил.

– Ты пролез сюда через дыру в заборе, – сказал он высоким ясным голосом, – но не выходил тем же путем. Сомневаюсь, чтобы у тебя были ключи от этих дверей, и вряд ли ты умеешь летать. – Он беззлобно рассмеялся. – Значит, ты все еще здесь.

Кути взглянул на дальнюю оконечность балкона: перила упирались в стену сразу за последней дверью, и другой лестницы не имелось.

«Я могу спрыгнуть, – испуганно прикидывал он. – Перелезть через перила, зацепиться как можно ниже, куда удастся дотянуться, и отпустить руки. Потом перебегу через двор к дыре – этот тип и с лестницы спуститься не успеет, – а там рвать когти, пока не доберусь до океана, или до Сьерры, или не свалюсь замертво».

– Дай-ка я расскажу тебе притчу, – сказал незнакомец, продолжая шаркать ногами по дворику, усыпанному листьями. – Жили-были когда-то два человека, и один убил другого, а потом… пожалел об этом и так захотел получить прощение, что пошел к покойнику на могилу, разрыл ее, а когда открыл гроб, увидел, что там лежит он сам и улыбается собственной шутке.

– Ха!

Заставив балкон содрогнуться, мускулистая рука ухватилась за балясину прямо перед глазами Кути, и две обутые ноги громко зашаркали по доскам в нескольких дюймах от ног Кути, и круглое лицо высунулось из-за края балкона, и маленькие черные глазки бродяги уставились прямо в глаза Кути.

Кути откатился к стене, но почувствовал, что не может больше ничего – ни пошевелиться, ни дышать, ни даже думать.

В нескольких дюймах от его лица среди спутанных кустистых бакенбард открылась пасть, распахнулась неимоверно широко, и из нее исторгся миллионноголосый рокот, как на стадионе после успешного хоумрана.

И тогда Кути вскинулся и побежал по балкону, но за спиной у него тяжело грохотали по доскам башмаки стремительно взбиравшегося на балкон человека, и не успел Кути добежать до перил, как бродяга попытался вцепиться в его курчавые волосы, дернув голову назад.

Кути рванулся, оттолкнулся от перил подошвой левой кроссовки и взлетел в воздух.

Банан хлестнул его листьями по лицу; Кути попытался ухватиться за ветку, но лишь ободрал ладонь, перевернулся и неловко упал. Рюкзак и основание спины коснулись утоптанной земли практически одновременно с ногами, рот наполнился медным вкусом мелких монет, и он, не в силах глотнуть воздуха, устремился на четвереньках к дыре.

Вывалившись за забор, он мог не только жалобно стенать и громко, болезненно рыдать, но сумел даже подняться на ноги и, хоть и скрючившись и громко всхлипывая, вприпрыжку добраться до улицы.

Вплотную к тротуару медленно полз приземистый грузовичок, в кузове которого громоздились газонокосилки и какие-то пухлые мешки, и Кути, с трудом заставив дрожащие ноги двигаться чуть быстрее, сумел-таки через несколько мучительно продолжительных секунд ткнуться плечом в задний борт, ухватиться за торчавшие через него рукояти двух косилок и поставить колени на бампер. По крайней мере, ноги его теперь не касались асфальта.

Но тут старые тормоза скрипнули, Кути прижало к борту кузова, и машина остановилась. Воспользовавшись моментом, Кути перевалился через борт и упал на колени на мешок, от которого исходил запах бензина и прелой травы, похожий на дух старого пива, и отчаянно замахал в зеркало заднего вида.

– Поезжайте! – прохрипел Кути. – Поезжайте, скорее!

Сквозь запыленное заднее окно он видел водителя-мексиканца, который, опершись локтем на спинку сиденья, разглядывал его сквозь стекло, а потом махнул рукой и что-то сказал, несомненно, требуя, чтобы непрошеный пассажир вылез из машины.

Кути оглянулся в переулок и увидел, что однорукий, озаренный медным светом предвечернего солнца, рысцой бежит между двумя серыми домами и широко улыбается, глядя прямо на него.

Кути кинулся вперед по мешкам, стукнул кулаком в стекло кабины и закричал:

– Поезжайте! Vaya! Ahora! Es el diablo![10]

Вряд ли водитель услышал слова, но было видно, что он перевел взгляд с Кути на приближавшегося бродягу, и в следующую секунду повернулся к рулю, и грузовик двинулся вперед, выехал в левый ряд и набрал скорость.

Кути оглянулся и увидел сквозь раскачивавшиеся рукояти косилок и сухие ветки, что бродяга перешел на шаг и помахал рукой Кути, прежде чем его заслонили другие машины.

Кути опустился на запасное колесо, всей душой надеясь, что водитель не остановится в соседнем квартале. Когда же он вытянул ноги, правую щиколотку пронзило болью; он поддернул штанину и увидел, что правая лодыжка заметно толще, чем левая.

И сделалась горячей на ощупь. А в желудке у него внезапно похолодело от испуга. «Получается, я охромел? – подумал он. – И насколько быстро я смогу хромать?»

Через пять минут грузовичок свернул на бензоколонку «Шеврон». Водитель вылез из кабины и, отвинчивая крышку бензобака, кивнул Кути и дернул головой в сторону, недвусмысленно дав понять, что не намерен дальше катать его.

Кути покорно кивнул и начал выбираться из кузова. На правую ногу, в общем-то, можно было наступать, но когда он, перелезая через борт, повернул ее, лодыжку опять прострелило болью.

– Э-э… спасибо, что подвезли, – сказал он водителю и, выудив из кармана темные очки, нацепил их на нос.

– Sí, – отозвался тот и, сняв с крюка шланг с «пистолетом», вставил его в горловину бензобака. – Buena suerte. – И в баке зажурчал бензин.

Кути знал, что эти испанские слова означают пожелание удачи. Солнце светило точно вдоль глядевшей на запад улицы, и тени от машин удлинялись с каждой минутой.

Впрочем, Кути больше волновался из-за того, что ему предстояло сделать, чем из-за поврежденной ноги.

– Э-э, – поспешно сказал он, – lo siento, pero… tiene usted algunas cambio? Yo tengo hambre, y no tengo una casa. – Сейчас Кути очень жалел, что ленился на уроках испанского языка: сейчас ему нужно было сказать: «Простите, не найдется ли у вас немного мелочи. Я очень голоден, и у меня нет дома».

Лицо его было холодным, и он не мог понять, бледнеет или краснеет.

Водитель бесстрастно смотрел на него, опираясь плечом на шкаф, от которого отходил гибкий черный рукав, и продолжая нажимать на большой алюминиевый курок. Кути слышал тихое журчание бензина, но пахло вокруг жареным рисом и кунжутным маслом из китайского ресторанчика, находившегося на противоположной стороне улицы. Наконец, аппарат щелкнул, прервав струю бензина, и водитель, повесив «пистолет» на место, не спеша зашагал к кассе. Кути остался неподвижно стоять возле заднего бампера машины.

Вернувшись, водитель вручил Кути пятидолларовую купюру и, повторив: «Buena suerte», – отвернулся и полез в кабину.

– Спасибо, – сказал Кути. – Gracias. – Он оглянулся на запад и, пока грузовик неторопливо заводился и выезжал на улицу, стоял на закапанном маслом асфальте и думал о том, где может сейчас находиться однорукий бродяга. Наверняка где-то на западе.

Кути побрел по тротуару дальше на восток. Пока он ступал на носок и не опускал пятку на асфальт, щиколотка не болела.

«Нужно поспать, – вертелось у него в голове, – но где? Как спать, если мне нельзя останавливаться? Он меня сцапает. Может быть, попробовать поспать в поезде – влезть в вагон и поехать, куда он повезет…»

Это идея!

Или все же удастся спрятаться?

Дома в Лос-Анджелесе по большей части низенькие – три этажа, а то и меньше. Он окинул взглядом крыши. На каждой из них, за проводами, висевшими на старых изоляторах, и дымовыми трубами виднелось что-то вроде маленького домика.

«У него только одна рука, – думал Кути, – возможно, мне удастся забраться куда-нибудь, где он меня не достанет. Ну да, забраться… С моей-то подвернутой ногой?»

Кути ковылял довольно быстро, и каким-то образом удерживался от паники.

Он миновал немало пустующих участков. Теперь он без труда мог бы описать типичный – огороженный сеткой квадрат земли с несколькими чахлыми пальмами, ржавым брошенным автомобилем и нестройными рядами сорняков, зигзагами пробивавшимися через старый асфальт. Может быть, ему удастся забраться на такой участок и настроиться на то, чтобы проснуться и удрать, как только услышит, что однорукий полезет через забор.

На тротуаре у перекрестка впереди стоял одетый в старый джинсовый костюм мужчина с черной собакой, походившей на немецкую овчарку. В руке он держал белую картонку. Когда Кути дотащился до них, пес завилял хвостом, и Кути остановился перевести дух и погладить собаку по голове.

– Bueno perro, – обратился Кути к незнакомцу. Теперь он хорошо видел, что на картонке от руки написано большими черными буквами: «БЕЗДОМНЫЙ ВЕТЕРАН ВЬЕТНАМСКОЙ ВОЙНЫ – РАБОТАЮ ЗА ЕДУ».

– Sí, – ответил тот. – М-м… como se dice…[11] perro – это собака, да?

– Да, – подтвердил Кути. – Хорошая собака. Вы говорите по-английски.

– Угу. А у тебя нет акцента.

– Я индиец, а не мексиканец. Индиец из Индии. Но родился-то я здесь.

Его собеседник мог принадлежать к любой из человеческих рас и быть любого возраста. Коротко подстриженные седые волосы курчавились, как у Кути, а кожа была такой темной, что он мог оказаться хоть мексиканцем, хоть индейцем, хоть чернокожим или же просто очень сильно загорелым. Его худое лицо, вокруг рта и глаз в некоторой степени походивших на азиатские, было изрезано глубокими морщинами, но Кути не смог бы сказать, что их породило – возраст или постоянное пребывание на воздухе при самой разной погоде.

– И где же вы с ним живете? – неожиданно для себя спросил Кути.

– Нигде, Джеко, – равнодушно ответил человек, глядя поверх головы Кути на проезжающие машины. – Ты-то сам где живешь?

Кути еще раз погладил голову собаки и сморгнул слезы, радуясь, что на нем темные очки.

– Там же.

Мужчина вновь опустил взгляд и сфокусировал его на Кути.

– Правда? Здесь?

Кути, не поняв вопроса, уставился на него:

– Как же может быть нигде, если здесь?

– Ха! Ты удивишься. А теперь веди себя естественно, договорились?

На светофоре загорелся красный свет, и у пешеходного перехода остановился большой помятый пикап «Сабурбан». Водитель наклонился к двери пассажирского сиденья и опустил стекло.

– Хороший песик, – сказал он из-под пышных неухоженных усов. – И как у вас дела?

– Не сказать, чтоб хорошо, – ответил седовласый, рядом с которым остановился Кути. – Мы с сыном и псом целый день простояли тут – вдруг кому потребуется какая-нибудь работенка, а нам хотелось бы в мотеле переночевать, а завтра ведь воскресенье, так и в душе, знаете ли, надо бы помыться, прежде чем в церковь идти. Пока что нам недостает шести долларов.

Кути в ужасе закатил глаза под темными очками. Завтра не воскресенье, а среда.

– Н-да… – протянул водитель и, хотя свет сменился на зеленый, вытащил купюру, скомкал ее и бросил в окно. – Добавьте к своим! – крикнул он, резко трогая машину с места.

Седой поймал комочек и развернул его – оказалась пятерка. Он ухмыльнулся, продемонстрировав Кути редкие желтые зубы.

– Отличная работа. Так ты беглец, что ли?

Кути тревожно оглянулся вдоль улицы на запад:

– Мои родители умерли.

– Значит, какая-то приемная семья? Возвращайся-ка ты, Джеко, туда, где живешь.

– Да нет такого места.

– Нет, говоришь?.. – Седой смотрел на автомобили, то и дело переводя взгляд на Кути. – Но ведь было, и всего день-другой назад. Фуфайка «Стасси», кроссовки «Рибок», новые. И где же ты собираешься спать? Где придется? Поверь мне, Джеко, это очень плохая мысль. На улицах полным-полно стервятников, которые ищут таких пацанов, как ты. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду? – Он, прищурившись, посмотрел по сторонам и вздохнул. – Как насчет того, чтобы на пару дней присоединиться к нам с Фредом?

Кути сообразил, что Фредом звали собаку, и ему стало полегче, однако он поспешил сообщить:

– Только у меня денег совсем нет.

– Скажешь тоже: нет. Ты за пару секунд заработал два доллара. Двадцать процентов пойдет Фреду, ладно? Давай-ка еще минут десять поработаем на этом углу, а потом отправимся в Силвер-лейк.

Кути попытался представить себе, как отсюда добраться до Силвер-лейк.

– Далеко идти.

– Никаких «идти» и, кстати, хватит болтать – сейчас снова красный включится. У меня есть машина, и мы с Фредом переезжаем с места на место. Поверь, тебе пойдет на пользу поехать с нами.

Кути в полной растерянности посмотрел на широко улыбавшегося кареглазого пса, задумался на мгновение над фразой «переезжаем с места на место» и выдавил из себя:

– А…га. – И протянул собеседнику руку. – Меня зовут Кути.

Тот пожал ее сухой мозолистой ладонью.

– Кути? Это серьезно. А я – Разумник-Философ Майо. Если коротко, то Раффл. – И тут же повысил голос: – Мэм, вы позволите вымыть вам стекло? Мы с сыном сегодня еще ничего не ели.

У Раффла не было ни бутылки с водой, ни хотя бы газеты, которыми можно было бы вымыть стекло, но женщина, ехавшая в «Ниссане», все же дала им доллар.

– Вот, Кути, еще твои сорок центов, – сказал Раффл, когда вновь загорелся зеленый. – Только, знаешь, лучше бы ты снял очки – в них ты похож на малолетнего наркомана.

Кути снял очки и молча посмотрел на Раффла. Он совершенно не знал, какого цвета сейчас его синяк, но опухоль заметно сужала его поле зрения.

– Н-да, парень, видно, что последние день-два выдались у тебя напряженными, – прокомментировал Раффл. – Ладно, оставайся в очках, а то люди будут думать, что это я тебе подвесил.

Кути кивнул и надел очки – но прежде с тревогой взглянул на запад.

Глава 9

– Я изучал только обязательные предметы.

– Какие? – спросила Алиса.

– Сначала мы, как полагается, Чихали и Пищали, – отвечал Черепаха Квази. – А потом принялись за четыре действия Арифметики: Скольжение, Причитание, Умиление и Изнеможение.

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Раффл, по-видимому, был доволен заработком последних десяти минут и, достав из кармана верхней из своих нескольких рубашек несмываемый маркер для белья, приписал под словами «БЕЗДОМНЫЙ ВЕТЕРАН ВЬЕТНАМСКОЙ ВОЙНЫ» – «С СЫНОМ, ОСТАВШИМСЯ БЕЗ МАТЕРИ».

– Теперь мы будем грести деньги лопатой, – с удовлетворением сказал Раффл. – Может быть, даже ночевать каждый раз станем в мотелях.

Кути подумал, что спать на колесах было бы даже лучше.

– Я согласен и на автомобиль, – сказал он, стараясь не выдать голосом своего нетерпения. Однорукий пока не появлялся в поле зрения, но Кути очень легко мог представить себе, как он выглядывает из-за любого угла.

– Здравый подход, – ответил Раффл. – А теперь стоило бы сменить позицию… Пива хочешь?

Кути изумленно заморгал:

– Мне всего одиннадцать.

– Ну, ты как хочешь, а я выпью. Пошли.

Перейдя через улицу, они в сопровождении Фреда вошли в маленький винный магазин. Раффл купил бутылку «Короны» в узком бумажном пакете.

– Теперь можно и к машине, – сказал он, когда все трое вышли на тротуар.

Машина, двадцатилетний «Форд Мейврик» горчичного цвета, была припаркована за павильоном прачечной самообслуживания; на заднем сиденье были свалены одежда, коробки из-под компьютерных дискет «Максвелл» и по меньшей мере дюжина пластиковых перемоточных машинок для видеокассет. Как только Раффл открыл дверь, туда пролез Фред, а хозяин и Кути расположились на переднем сиденье.

Раффл ловко откупорил бутылку о нижний край приборной доски, а потом деланым басом спросил:

– Как тебя зовут, мальчик?

Сообразив, что Раффл изображает кого-то другого, Кути ответил:

– Майо. Э-э, Джеко Майо.

– Отлично. – Раффл сделал большой глоток. – Мы жили в Ла-Миранде, это в сорока пяти минутах езды отсюда по 5-му шоссе, усек? Дом на четыре спальни, а больше ты нигде и не жил. Я работал автомехаником, но зарабатывала в основном мамочка, которая была секретарем суда, вот только медицинской страховкой она не озаботилась, и, когда у нее начался рак, мы остались без ничего, а потом она умерла. Подробности у тебя вряд ли будут выспрашивать, а если все-таки спросят, просто начинай плакать. Ты сможешь заплакать, если надо будет?

– Легко, – ответил Кути после недолгого размышления.

– Прекрасно. Теперь еще одно. Кто мы – черные, или белые, или мексиканцы, или индейцы, или кто еще?

– Чтобы для обоих годилось?.. Я бы сказал… – он пожал плечами, – что мы местные, анджелесцы. Просто… просто загородные.

– Замечательно. И что там раньше было, и не помнишь толком. – Раффл запрокинул голову и допил остатки пива. – А теперь… кое-что такое, к чему тебе придется привыкнуть, лады? Допустим, ты вдруг переедешь на Борнео, или в Австралию, или куда-нибудь еще – там могут что-то такое, к чему тебя приучили относиться как к плохому, считать хорошим, ведь возможно такое, да? Я имею в виду – пока от тебя не потребуют это делать. Ты можешь просто считать это высшим образованием.

– Допустим, – осторожно сказал Кути.

– Вот и отлично. Дай-ка мне из пепельницы гвоздик.

Кути отыскал гвоздь и подал его своему спутнику.

Раффл приставил острие гвоздя к маленькому углублению в дне бутылки, взял старый ботинок, валявшийся между сиденьями, и, ловко ударив каблуком по шляпке, проткнул стекло насквозь, не разбив бутылку. Потом он вытащил гвоздь и подул в дырочку.

– Любой добрый папаша Дагвуд[12] обязательно курит трубку, – сообщил он. Потом сунул руку под сиденье, вытащил коробку с металлическими мочалками для мытья посуды и достал одну. Оторвав щетинистый клочок, он пихнул его, как птичье гнездо, в горлышко бутылки, а оставшуюся губку положил обратно в коробку и убрал ее под сиденье.

– Если увидишь мусоров, – сказал Раффл, – не показывай виду, не смотри по сторонам, а просто шлепни меня по ноге.

Кути вспомнил, что когда-то прочитал в газете: «мусорами» хулиганы называют полицейских.

– Это… это… извините… наркотик? – нерешительно осведомился он.

– Если коротко – да, – ответил Раффл. Из дыры в подвернутом манжете рубашки он вытащил что-то вроде белого камешка наподобие тех, которые отец Кути подсыпал в цветочные горшки, стоявшие в атриуме, и осторожно положил его в углубление «гнезда», торчавшего из бутылочного горлышка.

Потом Раффл извернулся, прислонил бутылку к пластиковому подголовнику, который, как сейчас заметил Кути, был испещрен подпалинами, приложил губы к дырочке, пробитой в донце бутылки, а потом чиркнул длинной зажигалкой «Крикет» из прозрачной оранжевой пластмассы и, поднеся огонек к кусочку камня, втянул в себя воздух.

Кути смотрел в сторону, но все же видел, как бутылка заполнялась бледным дымом. Его сердце отчаянно колотилось, но ни одного «мусора» поблизости не было; уже через две-три секунды Раффл открыл дверь и ловко катнул бутылку, так, что она перекатилась через всю стоянку.

Потом Раффл выдохнул, и Кути уловил запах нагретой стали с легким химическим оттенком.

– Никогда не связывайся с трубками, – хрипло сказал ему Раффл, нажав на стартер. – В любом винном магазине всегда найдется то, что нужно.

– Дагвуд, наверное, хранил их, – осмелился возразить Кути.

Раффл рассмеялся, и тут зажигание наконец-то включилось, и он перебросил ручку коробки передач на задний ход.

– Да, – сказал он все тем же хриплым голосом, – у него, конечно же, были дубовые стеллажи, на которых хранилась прорва банок и бутылок. Блонди стирала с них пыль, а если случайно разбивала какую-нибудь, он приходил в ярость: «Ах ты, дрянь такая! В этой «Короне» я проделал идеальную дырочку!»

Кути принужденно засмеялся. Раффл свернул налево на 4-ю улицу и перестроился в крайний правый ряд, чтобы выбраться на идущее к югу 110-е шоссе.

– Вы же говорили, что мы поедем в Силвер-лейк, – сказал Кути. – Разве это не на севере?

– Сделаем крючок, чтобы заехать за лекарствами.

Проехав три мили к югу после перекрестка с Вернон-авеню, Раффл свернул с трассы и припарковался на пустой площадке возле сгоревшей бензоколонки.

– План будет таким, – сказал он, поднимая стекло двери с водительской стороны. – Мы с Фредом сейчас уйдем минут на двадцать. Держи двери запертыми, а если кто-нибудь попытается залезть в машину, просто дави на гудок, пока они не уберутся. А если мусор подвалит, открой окно, улыбнись и скажи, что ждешь отца. Когда мы вернемся, будем обедать.

Кути кивнул, и Раффл улыбнулся и вылез из машины. Он пригнул к рулю спинку своего сиденья, чтобы Фред мог вылезти, закрыл дверь и запер ее на ключ, а потом человек и собака вышли на тротуар, свернули за угол и скрылись из виду.

Кути понимал, что Раффл собирается потратить часть недавнего заработка на наркотики, но ему даже в голову не приходило покинуть машину и уйти. Он не забыл о волнениях, которые полгода назад показывали по телевизору, решил, что местные обитатели, увидев его в своем районе, могут и камнями забить.

Он попытался представить себе, чем может питаться Раффл. Сам-то он был сейчас готов съесть что угодно.

Он забрался с ногами на сиденье и посмотрел по сторонам. В глубине разрушенного здания бензоколонки можно было смутно различить бурый остов сгоревшего автомобиля, так и торчащий над землей на плите гидравлического подъемника; Кути попытался угадать, приходил ли хозяин, чтобы узнать, как продвигается ремонт, для которого он пригнал сюда свою тачку. На фоне темнеющего неба вырисовывались черные силуэты высоких пальм, и в магазинах вдоль улицы уже тут и там включались огни. Машина Раффла пропахла немытой собакой, и Кути жалел, что нельзя открыть окно. Где-то неподалеку через большие громкоговорители играла музыка, но Кути улавливал только ухающие басы и яростный нечленораздельный ритмичный рев.

Он снова откинулся на сиденье. Однорукий, несомненно, доберется сюда, проследив запах, или искаженную рефракцию, или встревоженный воздух, или что там еще оставляет за собой эта стекляшка, но Кути и его новый друг – нет, друзья, собаку тоже нужно посчитать, – к тому времени давно уедут отсюда.

Он спустил с плеч лямки рюкзака, взял его на колени и распустил завязку. А потом запустил руку внутрь и нащупал среди белья стеклянный брусок.

Он поднял его перед собой, пытаясь разглядеть сквозь матовое стекло меркнущий закатный свет. Когда он повернул стеклянный параллелепипед, внутри что-то слабо щелкнуло, будто там находилось что-то твердое и прозрачное. Он покачал его в такт невнятной музыке, прорывавшейся из-за закрытых окон. Тик, тик, тик.

Он был почти уверен, что от этой штуки лучше избавиться – бросить ее в развалины бензоколонки, и пускай тот страшный бродяга ее найдет. Или та леди, которая прошлой ночью подъехала к нему на «Ягуаре» – «сто долларов за твою сигару», – пусть приезжает и забирает, и пусть ее шины проворачиваются и горят, пока она будет торчать здесь.

Он стиснул стекляшку ладонями, точно так же, как утром на тротуаре Фэрфакс-авеню, и снова почувствовал, половинки пошевелились, когда он нажал на них, и он испуганно оглянулся на улицу, но ни одна из проезжавших мимо машин не притормозила.

Сжимая и покачивая половинки, он скоро сумел почти полностью разделить их. Еще одно движение, и непонятная штука откроется.

Он снова вспомнил рассказ Роберта Льюиса Стивенсона, тот, что о бутылке, в которой сидел дьявол. Здесь, на чужой улице, возле давно сгоревшей бензоколонки, в машине Раффла, заваленной барахлом Раффла, уже совершенно не верилось, что из стеклянной коробочки может вырваться какое-нибудь чудовище древних времен.

Он поднял верхнюю половинку.

И ничего не произошло. Внутри оказалось углубление, в котором лежала… пробирочка? Стеклянный флакончик с конической резиновой черной пробкой. Он положил половинки стеклянного бруска на колени и вынул флакон.

Было видно, что он пуст. Кути почувствовал разочарование и задумался о том, что в нем когда-то могло быть. Чья-то кровь, толченая мумия, золотой песок с наложенным проклятием?

Он выкрутил пробку и понюхал горловину.

Глава 10

Алиса чуть-чуть не выронила младенца из рук. Вид у него был какой-то странный, а руки и ноги торчали в разные стороны, как у морской звезды. Бедняжка пыхтел, словно паровоз, и весь изгибался, так что Алиса с трудом удерживала его.

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Как будто он подключил вторую пару стереодинамиков – как будто он подсоединил провода, когда второй стереоканал не только работал, но и был включен на полную громкость, – продолжавшаяся снаружи музыка внезапно дважды ударила Кути по голове, его словно бы встряхнуло, и он изумился самому факту того, что может слышать.

Выронив флакон, он схватился обеими руками за баранку и изо всех сил стиснул пальцы, скрипя зубами и внезапно покрывшись холодным потом, потому что с невообразимой скоростью падал в какую-то бездну – глаза его были широко раскрыты, и он сознавал, что видит перед собою приборную доску, и неподвижные стеклоочистители, и укрытый тенью тротуар за ветровым стеклом, но в голове у него что-то лязгало и вспыхивало, неопознанным проносясь мимо, и какие-то голоса восклицали, и сердце его колотилось от любви, и ужаса, и торжества, и веселья, и ярости, и стыда – и все это смешивалось, как цвета радуги на быстро вращающемся диске сливаются в белый, так искусно, что, казалось, составляло саму жизнь.

И круговерть не останавливалась. Напротив, ускорялась.

Из носа потекла кровь, и он упал правым боком на пассажирское сиденье, дергаясь и всхлипывая; глаза его оставались открыты, но так далеко закатились, что он не видел ничего, что находилось за пределами его собственного черепа.

Пит Салливан вскинулся на узкой койке и поспешно перегнулся через переднее сиденье, но, откинув занавеску, закрывавшую лобовое стекло, увидел, что его микроавтобус не катится с горы. Он чуть не вскрикнул от облегчения, однако все же перебрался на водительское кресло и с силой нажал на ручной тормоз.

Перед ним, за неподвижным бордюром, бесцельно брели по широкому газону полдюжины мальчишек в мешковатых шортах и футболках. На траву, окрашенную последними лучами заходящего солнца в золотисто-зеленый цвет, ложились их длинные тени.

Сердце Салливана отчаянно колотилось, и он заставил себя просидеть добрую минуту, прежде чем закурить, потому что руки его тряслись так сильно, что он не удержал бы сигарету.

В конце концов ему все же удалось закурить и набрать полные легкие дыма. Ему приснился дурной сон – неудивительно! – что-то о… поездах? Электричестве? Внезапном шуме в продолжительной тишине…

Машины. Его работа на атомной электростанции и других предприятиях? Вся сеть «Эдисона» – «Эд-кон», «Южная Калифорния-Эдисон».

Он еще раз с силой затянулся и погасил сигарету. Его машина стояла теперь в тени и определенно никуда не ехала, а небо к вечеру померкло. Он сидел и дышал медленно и ровно, пока сердцебиение не унялось. Что же теперь: поискать что-нибудь перекусить или попробовать еще поспать?

Он уехал с Лорел-Каньон-бульвара и выбрал стоянку возле парка Ла-Сьенега, к югу от Уилшир-бульвара. Там он задернул занавески над окошечками сзади, аккуратно расправил длинную занавеску, укрепленную на колечках над лобовым стеклом, заперся изнутри и забрался в постель. И проспал, похоже, несколько часов.

Мальчики уже добрались до вершины невысокого зеленого холма, на их смеющихся лицах играли светотени от заходящего солнца. «Пора Гриффита[13] смотреть», – подумал Салливан.

Он сунул руку в карман – на сей раз за ключами. Нет, после такой встряски не уснешь. Значит, нужно пообедать – но сначала стоит зайти куда-нибудь выпить.

Анжелика Антем Элизелд дремала, сидя в автобусе «Грейхаунд», и видела во сне ранчо в Норко, где она провела детство.

Ее семья разводила кур, и обязанностью Анжелики было разбрасывать во дворе корм птицам. Одичавшие куры, разбегавшиеся от соседей, повадились ночевать на деревьях, а днем забредали в стаи домашней птицы. Все куры, дюжина кошек, а заодно и пара коз имели обыкновение собираться около горок сухого собачьего корма, который мать Анжелики каждое утро рассыпала на подъездной дорожке. Полдюжины собак, похоже, не возражали.

А убивал кур всегда дедушка – он хватал курицу за шею и с силой крутил над головой, словно намеревался закинуть ее как можно дальше, да забыл отпустить, и куриная шея ломалась. Однажды, когда старика посадили в тюрьму, мать Анжелики попробовала сделать то же самое, но курица не умерла. Чего только курица не делала – только не умирала. Она кудахтала, хлопала крыльями, отбивалась ногами, перья летели во все стороны, а мать снова раскручивала курицу над головой – и еще, и еще раз. Все дети плакали. В конце концов они отыскали в сарае топор, старый, совершенно тупой топор, и мать ухитрилась прикончить курицу, разбив ей череп. Мясо было жестким.

Для индюка приходилось портить мешок – прорезать в нем дырку, – заворачивать птицу в него и подвешивать на ветку вниз головой, а потом отступить как можно дальше и перерезать ей горло. Мешок был нужен для того, чтобы связать птице крылья – индюк может здорово ушибить крылом.

Как-то раз отец привез на машине живую свинью, и ее забили, и разделали, и готовили ее в яме, которую мужчины выкопали во дворе – мясо в огромной бадье не кончалось несколько дней, хотя есть его помогали все соседи. А мать несколько недель собирала яичные скорлупки – целые, потому что она осторожно прокалывала их с обоих концов шляпной булавкой и выдувала содержимое; она раскрасила скорлупки и наполнила их конфетти, и дети все утро бегали друг за дружкой и разбивали яйца о головы, и вскоре их головы и парадные одежды для церкви стали похожи на абстрактные пуантилистские картины.

А потом одна из таких картин воплотилась в действительность – уже ближе к вечеру брат разбил о голову Анжелики настоящее, оплодотворенное насиженное яйцо, а она, почувствовав на волосах теплую сырость, подняла руку, чтобы смахнуть ее, и в руке у нее оказалось крошечное, судорожно дергающееся, голое красное чудовище с закрытыми глазами, открывавшее и закрывавшее недоразвитый клювик.

Тут в ее сне насильно переключилась передача – вдруг вспыхнул свет, послышался лязг, в тумане взвыли поездные гудки, а кто-то поблизости чуть не лишился рассудка от ужаса.

Она рывком пробудилась и выпрямилась на мягком сиденье автобуса, закусив губу и чувствуя во рту железный вкус собственной крови.

Сейчас… 1992 год, резко напомнила себе она. Ты едешь автобусом в Лос-Анджелес, и автобус не потерял управления. Посмотри в окно – автобус катится в своем ряду со скоростью не больше шестидесяти миль.

Ты не мертва.

Она посмотрела дальше, за потемневшую полосу стремительно несущегося асфальта, на плоскую пустыню, которая текла мимо гораздо медленнее. Похоже, что автобус находился где-то близ Викторвилля, в каких-то шестидесяти милях от Л.-А.

Во время своего панического вечернего бегства из Лос-Анджелеса два года назад она, находясь в паре миль южнее Викторвилля, увидела позади себя машину дорожного патруля и тут же, строго соблюдая все существующие правила, съехала с дороги, чтобы полицейские проехали, и съела гамбургер в придорожном «Бургер Кинге». Потом она сделала крюк миль в двенадцать по проходившей севернее параллельной дороге, чтобы копы наверняка оторвались. И даже на той боковой дороге она постояла некоторое время на окруженной высокой юккой жутковатой стоянке в глубине пустыни, где седобородый старик собрал коллекцию старых вывесок казино, и громадные фанерные карикатурные изображения ковбоя и танцовщицы «хула», и множество разнообразных пустых бутылок, подвешенных на сухих ветках чахлых сикомор. Проникнувшись симпатией к другому отверженному, она купила у старика книжку его стихов, которую он напечатал где-то в этих местах.

Теперь, кусая ногти в несущемся автобусе, она думала, живет ли до сих пор там этот старик и осталось ли в Южной Калифорнии место для таких людей.

Или для нее самой. И она, и тот старик с самодельным придорожным музеем были, по крайней мере, живы.

Когда страшный жар опалил левую руку человека, известного как Шерман Окс, он громко вскрикнул и упал на колени на пышный газон хрустальной травки, выросшей на тенистом пятачке возле перекрестка 10-й и 110-й автострад.

Промучившись несколько секунд, он все же сумел подняться и снова начать дышать, но его сердце тяжело колотилось, а левая рука, пусть ее больше не жгло огнем, оставалась горячей и непоколебимо указывала на юг. Правая ладонь и колени мешковатых штанов позеленели от сока раздавленной хрустальной травки. Сквозь густые кусты олеандра мелькали фары автомобилей, огибавших эту огороженную парковую зону и съезжавших на шоссе 110, ведущее на юг.

Он сожрал это, – вяло подумал он. – Малец сожрал это, или оно его сожрало.

Но я сожру того, кто остался.

Он пришел сюда, чтобы проверить свои ловушки на призраков. В ту ловушку, которая находилась прямо перед ним, кто-то попался, но призрак, похоже, сбежал, когда он заорал. Шерман Окс решил оставить ловушку на прежнем месте – призрак через несколько часов вернется туда, а если не он, так другой появится. Ему случалось посадить в бутылку пять, а то и шесть призраков всего из одной ловушки.

Падая, он сбил ловушку, и теперь установил ее на прежнее место: картонную коробку с надписью от руки «И ГОРОДУ ДОРОГ ОГОРОД У ДОРОГИ». На других ловушках, расставленных им в этой тайной заводи, были другие надписи – «И НЕ ЛЕЗ ЗЕБРАМ ОМАР БЕЗ ЗЕЛЕНИ» и «МОДА – ЗАЧАЛ, ПЛАЧА ЗАДОМ», – и рассыпал кусочки пазлов на участках голой земли. Более простые известные палиндромы, вроде «ГОЛОД ДОЛОГ», не привлекают внимания эфемерных призраков, а более тяжелые предметы, например осколки тарелок, похоже, слишком тяжелы для их эктоплазматических мышц, зато палиндромы про огород у дороги, омара без зелени и странное зачатие гипнотизировали их на несколько часов, а то и дней, заставляя читать фразы с начала и с конца, ну, и еще больше времени они тратили на сборку пазлов.

Настоящие, живые бездомные люди редко появлялись здесь, так как знали, что на этом изолированном клочке зелени обретаются привидения, и поэтому он время от времени бросал здесь, среди россыпи пазлов, пригоршню мелких монет – такая штука могла бы, пожалуй, занять призраков хоть до конца света, поскольку они испытывают неодолимую потребность не только собрать пазлы, но также пересчитать и сложить в стопочки монеты, но, по-видимому, с кратковременной памятью у них было плохо, так как они все время сбивались со счета и вынуждены были начинать заново. Случалось, что, когда он приходил туда со стеклянными флаконами, призраки едва уловимыми голосами просили его помочь сосчитать монеты.

После чего ему оставалось лишь сажать их в склянки и плотно затыкать пробками. (Это было очень неудобно делать одной правой рукой, но иногда ему казалось, что ему и впрямь удается подгонять их отсутствующей левой.) Он всегда знал, что сосуды должны быть стеклянными – призракам необходимо выглядывать наружу, пусть даже снаружи всего лишь подкладка кармана, иначе они начинают быстро гнить в своем хранилище и превращаются в яд.

Он расставил самодельные ловушки по всему городу. Во владениях Управления общественного транспорта под Санта-Моника-фривей призраки предпочитали забираться в салоны ржавых автобусов через двери с выдранными створками и просто располагались на сиденьях, вероятно, ожидая прихода водителя, который отвез бы их куда-нибудь; они также часто болтались около отключенных телефонов-автоматов, как будто ожидали звонка, а случалось, что достаточно было нарисовать на растрескавшемся бетоне пустой автостоянки большую мишень, и они собирались туда, не исключено, что для того, чтобы посмотреть, какой же снаряд рано или поздно ударит в эту цель. Новенькие частенько застревали даже в паутине.

Ему случалось заполнять так много флаконов, что они даже не помещались в его нычки, и излишки приходилось продавать. Торговцы дурью, снабжавшие зажиточных обитателей Бенедикт-каньона, платили ему по две, а то и по три сотни за флакон – наликом, и без вопросов, и даже не проверяя качество магнитным компасом, так как давно его знали и не сомневались, что он не подсунет пустую склянку. Дилеры перекачивали каждый призрак в определенное количество закиси азота, а затем запечатывали смесь в маленький стеклянный картридж под давлением, и в конце концов какой-нибудь богатый клиент наполнял им воздушный шар, а затем вдыхал содержимое.

Цилиндры обычно называли дымками или сигарами – по жаргону легко было узнать приверженцев старомодной методики, которые приманивали призраков запахом ароматного трубочного табака или сигар с цветочной отдушкой, а потом вдыхали распавшийся объект с табачным дымом. «Пыхни мистером Никотином и вкуси настоящей крепости». Гурманы очень высоко ценили этот способ, но в последнее время борцы за здоровый образ жизни поставили табак чуть ли не вне закона. Теперь самой популярной средой для смешивания стал веселящий газ, хотя общественное мнение сходилось на том, что понюшка сделалась менее «удобоваримой», колкой из-за неизмельченных воспоминаний.

Шерман Окс предпочитал призраки свежими и цельными – не очищенными в чаше трубки или на кончике сигары, не сдобренными холодком закиси азота, – он любил потреблять их в натуральном виде, как живые устрицы.

А сейчас он открыл рот и медленно выдохнул весь воздух из легких, прислушиваясь к слабому рокоту всех призраков, которых он сожрал за годы, нет, за десятилетия.

«Кости-экспресс», все фрактализированные троицы мистера Никотина.

Слева от него безликими плоскими силуэтами, среди которых все же можно было различить старое здание мэрии, «Секьюрити-банк» и Арко-тауэрс, на фоне темнеющего неба, окрашенного вернувшимся смогом, возвышались небоскребы делового центра города. Однако здесь, на островке автострады, прохладный вечерний бриз почему-то все еще доносил, вместе с ароматами жасмина и растоптанной хрустальной травки, запах разогретого за день в пустыне шалфея.

Его легкие опустели.

И тогда Шерман Окс глубоко вздохнул – но пацан находился слишком далеко. По-видимому, таратайка садовника все еще ехала куда-то; жаль, что он не записал номер. Но левая рука, все еще неприятно теплая, по крайней мере, указывала на ближайшую петлю, которую заложил на своем пути убегающий мальчишка. На западе отсюда.

Настоящей руки из плоти и крови не было – не было уже давно, как он мог судить по гладкой, без признаков воспаления рубцовой ткани, покрывавшей культю плеча. Утрата конечности была, несомненно, трагическим событием, но это случилось так давно в прежней жизни, о которой он имел смутное представление лишь из невнятных и бесполезных обрывков воспоминаний. Он не мог даже вспомнить, какое имя он носил прежде; Шерманом Оксом он назвался лишь потому, что находился в этом районе Лос-Анджелеса, когда к нему вернулось сознание.

Но он продолжал чувствовать левую руку. Случалось, что фантомная кисть так сильно сжималась в кулак, что воображаемые мышцы перехватывала болезненная судорога, а порой рука ощущалась холодной и мокрой. Зато, когда неподалеку кто-нибудь умирал, он чувствовал прикосновение тепла, как будто кто-то стряхнул на фантомную кожу пепел с сигареты, а если призрак оказывался в ловушке, застряв в чем-то или на чем-то, фантомная рука теплела и указывала туда.

И пусть руки на самом деле не было, Шерману Оксу всегда было неудобно проходить через двери или по проходам автобусов, когда фантомная конечность поднималась, указывая направление. В других обстоятельствах отсутствующая рука могла целыми сутками подряд ощущаться как прижатая к груди, и ему приходилось спать на спине, чего он терпеть не мог, так как всегда начинал храпеть и просыпался от собственного храпа.

Он, прищурившись, оглядел потемневшие к ночи кусты. Ему следовало бы проверить другие ловушки, но хорошо было бы отыскать мальца, прежде чем это сделает кто-нибудь другой; по-видимому Кут Хуми Парганас еще не достиг половой зрелости – потому-то он и не мог усвоить тот супердым, с которым частично совместился, даже если только что на самом деле вдохнул его. Неусвоенный призрак все еще останется заметным.

Шерман Окс вскинул голову, услышав неожиданный хруст. Кто-то, негромко ругаясь и шурша ветками олеандра, продирался в его укрытие. Шерман Окс осторожно направился навстречу чужаку, но тут же расслабился, услышав, как тот бормочет:

– Спирохеты поганые, собственных мыслей не слышат даже о банке тунца. Йо бе-ей-би! Лови их сейчас, а где они окажутся, когда начнется нью-йоркская часть трехчасового кулинарного шоу!

Окс уловил идущий от него резкий запах еще не перегоревшего дешевого вина и, подчеркнуто громко топая, вышел на открытое место. Чужак уставился на него в глубокой растерянности.

– Проваливай! – потребовал Окс. – А не то я и тебя сожру.

– Слушаюсь, босс, – проблеял чужак, шлепнулся на задницу и поплыл на спине по газону, комично размахивая руками. – Просто смотрел, не найдется ли, чем трубы залить.

«Ты окончательно и бесповоротно залил свои трубы много лет назад», – подумал Окс, провожая взглядом нелепую фигуру, удалявшуюся к обочине автострады.

Но случившееся вызвало у Окса тревогу. Даже такие вот твари, старые никчемные призраки, научившиеся аккумулировать физическую субстанцию – из жучков, больных животных, капель крови, плевков, выплеснутой наземь спермы, а иногда случалось, что из себе подобных, – могли даже по своей дурости потянуться следом за мальчишкой. Они, похоже, легко обучались находить себе одежду и выпрашивать деньги на вино, которое, не подвергаясь воздействию безжизненной имитации внутренностей, испарялось из пор, насыщая окружающий воздух парами неразложившегося этилового спирта.

Они не могли питаться органической пищей, потому что она не перегнивала в их нутре, и потому, не задумываясь, глотали камни, и крышки от бутылок, и крошки разбитого асфальта, которые находили в кишках старых улиц. Шерман Окс невольно улыбнулся, вспомнив, как на Паседена-фривей перевернулся грузовик с живыми курами; тогда две-три дюжины сбежали и поселились на островках безопасности. Водители тогда взяли за обыкновение брать с собой по пути на работу мешочки с зерном, которое, проезжая мимо, вытряхивали курам. Несколько крупных старых материализованных призраков перепутали зерна с гравием и съели их, а через пару недель он с изумлением увидел, как их самовольно захваченные тела густо покрылись зелеными ростками кукурузы; они торчали отовсюду, даже из глазниц.

«Черт с ними, с ловушками, – подумал Шерман Окс. – Одну ночь можно пережить и впроголодь. А мне нужно отследить мальчишку и того большого неусвоенного призрака, пока этого не сделал кто-нибудь еще».

Небо окрасилось пурпуром, затем потемнело до черноты, и «Куин Мэри» превратилась в огромную, сияющую огнями люстру, от которой яркие золотые дорожки протянулись по неспокойной воде гавани Лонг-Бич на четверть мили, туда, где на палубе своей сорокашестифутовой яхты типа «аляскинский траулер» стоял Соломон Шэдроу.

Яхта была пришвартована к пирсу забитой судами гавани Даунтаун-Лонг-Бич возле устья реки Лос-Анджелес. В отличие от подавляющего большинства владельцев соседних яхт, которые поднимались на палубы лишь по выходным, Шэдроу уже семнадцать лет жил на судне. Он владел домом на двадцать квартир близ побережья, в полутора милях к востоку отсюда, там жила его подружка, сам же он с 1975 года не провел на суше ни одной ночи.

Он повернул к берегу большую седеющую голову. Обоняния у него давно уже не было, но он знал, что где-то не слишком далеко произошло что-то серьезное – полчаса назад он почувствовал удар большого психического сдвига, случившегося где-то в городе; удар был даже сильнее, чем тот, который вчера вечером сбил его с ног в переулке, когда он перевозил холодильник. И все игрушечные свинки в его каюте, камбузе и рубке начали рыгать и продолжали рыгать целых десять минут, как будто их сердечки, работавшие от батареек, вот-вот разорвутся.

Несколько лет назад, ночью на Хеллоуин, он сел в свою старую машину, помчался под проливным дождем в «Монтгомери Уорд» и купил дюжину куколок-свиней. Согласно легенде на коробках, они должны были хрюкать, если «ЛАСКОВО ПОГЛАДИТЬ МЕНЯ ПО ГОЛОВЕ»; на самом деле издаваемый ими звук походил только на продолжительную отрыжку. Вернувшись на яхту, он вытащил всех свиней из коробок, поставил на палубу, и они всю ночь мокли под дождем. Затхлость старого бекона от хеллоуинского дождя сохранилась в них по сей день.

Теперь они служили сторожевыми псами. Сторожевыми свиньями.

Шэдроу, хромая, проковылял на корму и уставился на город, пытаясь разглядеть за огнями конгресс-центра Лонг-Бич небоскребы Лос-Анджелеса.

Сегодня он был на берегу, отвозил второй подержанный холодильник в пустующую квартиру на первом этаже своего дома – холодильник, который он пытался установить вчера, упал ему на ногу, возможно, повредив что-то в лодыжке и, конечно же, сломав свой змеевик, а это значило, что сотня долларов оказалась выброшена на ветер и нужно было нанимать кого-нибудь, чтобы увезти чертову испорченную железяку, – и через открытое окно в другой квартире услышал знакомую музыку. Это была песня из старой – пятидесятых годов – комедии «Призрачный шанс», и когда он остановился, чтобы спросить арендатора, то узнал, что «Канал 13» снова запускает это шоу, ежедневно в три часа дня, и делает это по многочисленным просьбам телезрителей.

Морской бриз, ощущавшийся кожей неподвижного лица, внезапно заледенел, и Шэдроу ощутил, что плачет. Он не чувствовал вкуса слез, но знал, что если бы мог, то почувствовал бы привкус корицы.

Однажды ночью – и, похоже, это случится скоро – он сойдет на берег, ляжет на берегу и вздремнет. Только так, чтобы поблизости никого не было. Ему и в самом деле не хотелось, чтобы кто-нибудь пострадал.

А за много миль к северо-западу, на темном лике Тихого океана, рыбы выпрыгивали из воды – макрели и бониты высоко взлетали в холодном воздухе и шлепались обратно в волны, стаи корюшки и анчоусов брызгали в стороны, взрываясь, как дробь; рыбаки, работавшие на прибрежных рифах, заметили необычное явление, но, находясь на поверхности океана, не могли увидеть, что узор двигался, перекатываясь на восток по неспокойной поверхности моря, как будто что-то пробиралось под водой к Венис-Бич, и рыба не желала делить с ним воду.

– Джеко… Иисусе, тебя снова побили?

Кто-то будил мальчика, встряхивая его за плечо, и на несколько мгновений он подумал, что это его родители, желающие узнать, что случилось с тем приятелем, с которым он играл сегодня днем.

– Он купался в речке, – невнятно пробормотал он, выпрямляясь на сиденье и вытирая глаза. – И нырнул под воду и так и не вылез. Я ждал и ждал, а когда стемнело, я пошел домой. – Он знал, что родители расстроились – ужаснулись! – тому, что он спокойно пообедал и отправился спать, даже не подумав рассказать об утонувшем мальчике.

Он захотел было все объяснить, но…

– Молодой человек, боюсь, не будет ли от вас хлопот больше, чем пользы…

Собака облизывала лицо мальчика – и внезапно он словно перенесся через широкий пролив, вспомнил, что собаку зовут Фред, а потом он вспомнил, что его зовут Кут Хуми Парганас, а не… Аль?

И тут, заполнив сознание, нахлынули его собственные воспоминания. Он вспомнил, что сейчас 1992 год, и что ему одиннадцать лет, и что до минувшей ночи он жил в Беверли-Хиллз, – мельком он увидел однорукого в родительской гостиной и окровавленные тела родителей, примотанные к креслам, – и знал, что сидит в машине, принадлежавшей его новому другу Раффлу, и напоследок вспомнил, что открыл флакон, который так прятали родители, и понюхал то, что там находилось.

На лбу у него вдруг выступил холодный пот, и он вцепился в ручку стеклоподъемника, испугавшись, что его сейчас вырвет, но тут Фред пробрался на заднее сиденье, просунул голову между спинками переднего и еще раз лизнул Кути в щеку. Как ни странно, от этого мальчику стало легче. Он глубоко вздохнул и стиснул и разжал кулаки. То непонятное, что стряслось с ним, стихало и шло на убыль.

– Я в порядке, – осторожно произнес он. – Кошмар приснился. Здорово, Фред.

– Здорово, Кути, – ответил фальцетом Раффл; Кути не сразу сообразил, что он говорит за собаку. – Фред не знает, что тебя нужно называть Джеко, – объяснил Раффл уже своим обычным голосом.

Мальчик сумел изобразить слабую улыбку.

«Воспоминания из прошлой жизни? – думал он. – Видения? Неужели во флаконе хранилось ЛСД?!»

Но это были всего лишь жалкие беспомощные попытки найти другое объяснение – он совершенно точно знал, что с ним случилось.

Он вдохнул какой-то призрак, призрак старика, жившего давным-давно, и ненадолго утратил собственный рассудок под лавиной плотно сжатых воспоминаний старика, вся жизнь которого промелькнула перед глазами Кути. У Кути никогда не было такого, чтобы приятель по детским играм утонул на его глазах – это было одним из самых ранних воспоминаний старика.

Громкий крик «Н-но! Пошли!» и щелчок кнута, которым погонщик взбадривал шестерку лошадей, тянувших баржу по Миланскому каналу, теплый летний ветерок от оживленного канала несет вонь дубящихся шкур и запах свежесваренного пива…

Кути отогнал видение. Милан – это где-то в Италии, но здесь дело происходило в… Огайо?

…и караван крытых фургонов, которые скоро отправятся, как он точно знает, на запад, искать золото в Калифорнии…

Кути вдруг закашлялся, брызнув кровью на «торпеду».

– Джеко, это что еще такое? Ты болен? Мне совершенно не нужен больной ребенок.

– Нет, – поспешно ответил Кути, испугавшись, что ему сейчас прикажут покинуть машину. – Я в полном порядке. – Он подался вперед и вытер капли крови рукавом. – Я же сказал: мне кошмар приснился. – Он осторожно закрыл глаза, но внедренные воспоминания, судя по всему, подходили к концу. Всплыло лишь несколько последних, хронологически самых ранних – достаточно медленно для того, чтобы это можно было вытерпеть. – У нас этим вечером будут еще какие-нибудь дела?

Ненадолго задумавшись, Раффл с некоторым сомнением улыбнулся ему:

– Ну, пожалуй, стоило бы. Поздним вечером, часов этак до десяти, явление бездомных отца и сына будет иметь смысл к западу от 405-го шоссе, где живут совестливые богачи. Хочешь есть?

Кути понял, что он действительно очень голоден.

– О да, хочу.

– Вот и отлично. – Раффл вылез из машины, прошел вперед и поднял капот. – Надеюсь, ты любишь мексиканскую кухню? – спросил он, немного повысив голос.

– Обожаю! – крикнул в ответ Кути, взмолившись про себя, чтобы машина не испортилась. Родители часто водили его в мексиканские рестораны, хотя, конечно, заказывали там лишь вегетарианские блюда вроде чили рельено, зажаренные без животного жира. Он успел представить себе миску кукурузных чипсов и толстую красную сальсу, и ему хотелось как можно скорее оказаться там, где это будет в реальности.

Раффл тем временем вернулся и снова сел за руль, не закрывая капота; в руках он держал сверток, обмотанный фольгой, который, как решил Кути, глядя, как осторожно его спутник, усевшись, принялся разматывать фольгу, был горячим и испускал аромат чили и кориандра.

– Бурритос, – сообщил Раффл. – Я купил их утром, холодными, и весь день возил подвешенными между коллектором и карбюратором. К обеду согрелись в самый раз.

Газеты, валявшиеся на полу, отлично сошли за салфетки, столовыми приборами послужила пара пластмассовых вилок, валявшихся в лотке подлокотника; их в отличие от своих курительных трубок Раффл, похоже, не считал одноразовыми.

Кути не без труда заставил себя отказаться от нарисованной фантазией горячей тарелки с парой энчилад, плавающих в горячем соусе и плавленом сыре. Буррито оказался, по крайней мере, горячим, а специи почти заглушали слабый привкус моторного масла и выхлопных газов.

Он подумал о том, может ли призрак, вторгшийся в его голову, иметь представление о событиях, происходящих здесь, в мире Кути, и на миг у него возникло ощущение… ощущение кого-то, до чрезвычайности напуганного извечным страхом ада. Тут же он понял, что представляет себе, как торопливо идет ночью мимо кладбища, и боится спать дольше часа за один раз, и почему-то скрючившимся на предохранительной решетке старого локомотива, несущегося через холодную ночь.

Кути поежился и наконец-то заставил себя сосредоточиться на буррито и на том, чтобы оградить свою пищу от пса, который крайне заинтересовался ей, и на тенях темной улицы за окнами автомобиля.

Глава 11

– Ты, верно, не живала подолгу на дне морском…

– Не жила, – сказала Алиса.

– И, должно быть, никогда не видала живого омара…

– Зато я его пробова… – начала Алиса, но спохватилась и покачала головой. – Нет, не видала.

– Значит, ты не имеешь понятия, как приятно танцевать морскую кадриль с омарами.

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

В Уилмингтоне зарево рассвета пока еще уступало мощным желтым газовым факелам Военно-морской топливной базы, пылавшим на вершинах труб, возносящихся над футуристическим сооружением из белых металлических лесов, и ослепительным натриевым фонарям. Ниже, в глубине района, внизу и внутри, на жилых улицах, примыкавших к Авалон-бульвару и Би-стрит, старые дома в испанском стиле кое-как загораживались от неугасимого сияния лохматыми пальмами.

Наклонив кастрюльку с кипятком над стаканом из «Макдоналдса», Пит Салливан смотрел, как гранулы растворимого кофе, соприкасаясь с водой, расходятся коричневыми тучками. Когда стакан заполнился почти до края, он поставил кастрюльку обратно на горелку крохотной газовой плитки и выключил огонь.

Прихлебывая кофе, он выключил лампу салона, отодвинул занавески и взглянул из бокового окна на лос-анджелесское утро.

Скапулярий с деньгами прилип к потному телу – Пит почти не знал этот район и поэтому не решился спать с открытым окном.

Минувшей ночью он, вздремнув немного вечером у парка Ла-Сьенега, ехал куда глаза глядят в южном направлении, и, лишь заметив, что съезжает с 405-го шоссе на Лонг-Бич-бульвар, он наконец-то сообразил, что едет прямиком туда, где стоит «Куин Мэри».

Он решил не торопиться с этим и сначала как следует пообедать и с неприятным изумлением выяснил, что бар «Джо Джост» и ресторан на 3-й закрылись. Пришлось ограничиться кружкой пива и холодным сэндвичем с ветчиной в какой-то пиццерии, с горечью вспоминая о сэндвичах с польской колбасой и маринованными яйцами и перченых претцелях, которые подавали у «Джо Джоста».

В конце концов он вернулся в микроавтобус, проехал по Магнолия-авеню, выехал на малолюдную оконечность Квинс-хайвей и остановился в левом ряду около сетчатого забора. Похлопав себя по карману, он убедился в том, что сушеный палец в кисете от «Булл Дарэм» находится на месте, вылез на стынущий асфальт и уставился сквозь изгородь пустой автостоянки на «Куин Мэри».

Три ее наклонные трубы, вызывающе красные в свете прожекторов, выглядывали из-за деревьев и псевдотюдоровских шпилей торгового центра «Лондонтаун», и он задумался о том, находится ли нынче вечером Лоретта Деларава в своем замке.

Здесь, в темноте у дальней ограды, дул неприятно холодный ветер, но Пит радовался тому, что стоит в отдалении и неузнаваем – даже если бы он стоял на высоком причале у левого борта и смотрел на пароход оттуда, она не почувствовала бы его, так как в кармане у него лежал засушенный палец, а в машине за его спиной гипсовые слепки кистей рук. Сейчас он на самом деле завернулся в «маску» Гудини, но, по сути, он не носил ее, не был приманкой – ведь эта «маска» должна была принадлежать Гудини; но и при этих обстоятельствах «маска» размывала его психический силуэт, дробила его, как отражение в разбитом зеркале.

«Ты уже достаточно навредила моей семье, – мысленно обращался он к ней. – Более, более чем достаточно. Оставь нас в покое».

После пива его клонило в сон, и через некоторое время он вернулся в машину, отъехал совсем немного на запад, пересек канал Серритос, проехал по Генри-Форд-авеню до Аламиды, от которой через нижний Уилмингтон было рукой подать до Би-стрит, а там съехал на обочину, выключил мотор и запер двери.

Прямо над ним с грохотом промчался низко летящий вертолет, и Салливан проводил глазами вертикальный луч прожектора, скакавший по дворам, крышам и переулкам. Где-то неподалеку хрипло прокричал петух, и чуть подальше ему откликнулся другой.

Салливан вдруг задумался о том, был ли хоть когда-нибудь Лос-Анджелес синхронизирован со временем, соотнесен с пространством и масштабом реального мира. Теперь, за первой чашкой кофе, он вспомнил, что даже поиски уборной здесь подчас оказывались приключением. Как-то раз, в китайском ресторане, ему пришлось спуститься в туалет по длиннющей лестнице, и оказалось, что из подземной комнатушки, облицованной белой плиткой, ведет множество дверей, а он не запомнил, из какой вошел туда, и поэтому пошел наугад и после долгого пути оказался в незнакомом то ли ресторане, то ли пекарне, то ли прачечной за несколько кварталов от места, где обедал; в другой раз, в переполненном мексиканском ресторанчике с низким потолком, он вышел за дверь с надписью «ТУАЛЕТ» и оказался в темном, как пещера, складе или в еще каком-то помещении, громадном, как ангар для самолетов, пустом, если не считать коллекции старинных землеройных машин неподалеку, – оглянувшись, он увидел, что ресторан – это всего лишь картонный ящик, пристроенный к внешней стене необъяснимо огромного зала. Испанский язык он знал слишком плохо для того, чтобы расспросить о непонятном явлении, а Сьюки успела напиться и ничего не соображала. Когда же через месяц он вернулся туда, ресторан уже прекратил свое существование.

Он закурил и задумался, могла ли Сьюки на самом деле покончить с собой.

Как бы со стороны он вспомнил о том, насколько они сблизились – после того, как их отец

умер,

когда им было по семь лет от роду – за те годы, которые они провели в разных приемных семьях. Между ними не существовало «психической связи» или чего-нибудь в этом роде, но мир настолько холодно разделился на мы двое и все они, что двойняшки могли сразу же распознать настроение друг друга, даже по телефону, и каждый из них мог, не задумываясь и совершенно безошибочно, сделать для другого заказ в ресторане, и случайные буквы на номерных знаках проезжающих машин всегда складывались у них в одни и те же слова.

Теперь Сьюки, вероятно, была мертва, и все же его первой реакцией на мысль об этом было: «Туда ей и дорога». Сила этой мысли вызвала в нем изумление и ощущение неловкости.

Различия между двойняшками стали проявляться, когда они поступили в голливудскую среднюю школу и стало ясно, что оставшиеся после отца деньги закончатся прежде, чем они закончат колледж, году этак в 1974-м. Сьюки никогда не интересовалась мальчиками и сердилась, что Пит тратил деньги и время на глупости вроде танцев. А девушки, с которыми Пит начинал встречаться, вскоре бросали его, так что все усилия, которые он прикладывал для того, чтобы завязать роман, сводились к выбрасыванию на ветер немалых денег.

В конце концов он все же узнал, почему девушки отказывались заводить с ним отношения.

Они со Сьюки поддерживали друг друга во время последнего года обучения в Сити-колледже, работая в пиццериях, зоомагазинах и на площадках для мини-гольфа, но даже после того, как они закончили образование, стали работать у Лоретты Деларавы и получать очень неплохое жалованье, они продолжали жить в одной комнате. Сьюки все так же не интересовалась противоположным полом, а Пит все так же безуспешно пытался наладить с противоположным полом более тесные отношения.

А летом восемьдесят шестого Пит влюбился.

Джуди Нординг работала монтажером и занималась постпродакшеном у Деларавы с конца семидесятых, и у Пита вошло в привычку болтаться около монтажной, когда она там работала. До него каким-то образом дошло, что разумнее будет налаживать общение, когда Сьюки будет в отъезде на каких-то индивидуальных заданиях.

Джуди была на два года младше Пита, но рядом с нею он чувствовал себя наивным, ограниченным и неинтересным — она знала все не только о киномонтаже и сведении фонограмм, но и досконально разбиралась в постановке света, цветокорректирующих гелях, мобильных электрогенераторах и проблемах с электропитанием, возникающих во время съемок. И она была высокой и стройной, и когда он вошел в ее кабинет, она небрежно отодвинула стул и перекинула длинную ногу в синих джинсах через монтажный стол, так что ее лодыжка оказалась между перемоточными головками, а плотная джинсовая ткань, обтягивавшая икру, сияла в ярком свете, падавшем из светового колодца. Длинные белокурые волосы она обычно заплетала в косу.

Она совершенно очаровала его, показав ему такие вещи, как ксеноновые проекционные лампы, которые работали под давлением в восемь атмосфер и горели так жарко, что превращали обычный воздух в озон, для выведения которого в потолке специально монтировали вентиляторы, она отвела его на широкую шумовую сцену, расположенную перед экраном в кинозале, и показала дюжину секций пола, заменяющихся подвижными деревянными лотками в несколько ярдов шириной, на которых актеры, дублировавшие на английский диалоги из иностранных фильмов для новой звуковой дорожки, могли звучно шаркать ногами по песку, одновременно произнося свои реплики, или шлепать по мрамору, или даже, если последняя перегородка была поднята, шумно плескаться в бассейне с водой.

Она проживала вместе с полудюжиной других молодых людей в старом трехэтажном викторианском доме в районе Мелроуз-авеню, неподалеку от студии; даже в восемьдесят шестом году дом и двор были огорожены сетчатым забором и колючей проволокой. Через некоторое время Джуди дала Питу ключ от входных ворот.

Когда он впервые переночевал там, Сьюки пришла в бешенство – но как только стало ясно, что ее брат и Джуди Нординг, по всей вероятности, поженятся, ее отношение к подруге брата вроде бы изменилось, и она стала вытаскивать Джуди на ленч «поболтать без мужчин» и по магазинам.

Пит, не предполагая ничего дурного, наивно радовался тому, что женщины нашли общий язык и что он каждую ночь проводил с Джуди.

Но однажды вечером в итальянском ресторане «Мичели» близ Голливуд-бульвара Джуди вдруг повела себя с ним холодно и резко, и он не мог угадать причины, а она ни в какую не желала сказать, в чем дело. Когда же он мрачно отвез ее домой и вернулся в квартиру, которую делил со Сьюки, то заперся у себя в комнате, прихватив у Сьюки бутылку бурбона «Вайлд тёрки», и принялся старательно сочинять сентиментальный сонет, адресованный внезапно изменившейся к нему возлюбленной. Часа в два ночи он отпер дверь, бросил черновики сонета в помойное ведро на кухне и улегся спать.

Утром он проснулся около десяти от взрывов хохота и резкого голоса, декламировавшего что-то под окном его спальни, но открыл глаза и с трудом вылез из постели лишь после того, как распознал слова, которые произносил неприятный голос. Тогда, с похолодевшим от тошноты и безотчетного ужаса лицом, он проковылял к окну и высунулся наружу.

Сьюки с утра вынесла помойку.

Какой-то оборванный старик нашел в мусорном баке черновики сонета и с издевательской патетикой и нарочитыми гримасами зачитывал стихи аудитории из полудюжины таких же бродяг обоего пола, а те держались за свои неизменные магазинные тележки, чтобы не повалиться наземь от смеха.

У Пита не было сил для того, чтобы попытаться грозным тоном потребовать от наглецов разойтись, но он не смог заставить себя снова лечь в постель и дальше слушать это издевательство, поэтому он сдался и отправился мыться, бриться и готовить кофе. К полудню он добрался до студии Деларавы и там узнал, что Джуди уволилась. Он кинулся к ней домой, и там узнал, что она погрузила постель, стереосистему, книги в арендованный прицеп и уехала. К вечеру он убедился в том, что никто из ее друзей и даже родители, жившие в Нортридже, не имеют понятия, куда она делась.

Узнав о случившемся, Сьюки обозвала Нординг сукой, динамщицей и тайной социопаткой, но, приглядевшись, можно было понять, что она довольна.

К ноябрю Питу все же удалось выяснить, где обосновалась Джуди Нординг – она устроилась в новую студию в Сиэтле; он ринулся туда, и она, возвращаясь дождливым вечером с работы, с изумлением увидела его на своем крыльце. Она разрыдалась, а он уговорил ее зайти в бар на противоположной стороне улицы. Выпив для успокоения джин-тоник, она сухо попросила прощения за свой поступок, но заявила, что не могла поступить иначе после того, как узнала о его предыдущих женитьбах, детях и его бисексуальности. На все это ей раскрыла глаза Сьюки; по словам Нординг, во время последнего со Сьюки совместного ленча та показала ей и объявления о его браках, и фотографии его многочисленных детей и даже познакомила с мужчиной, которого Пит обижал, когда был его любовником. Сьюки, пояснила Нординг, сказала, что не имеет права скрывать все это от нее.

Сейчас, шесть лет спустя, сидя на узкой койке своей машины, Салливан горько морщился от воспоминаний о том, что так и не смог доказать Нординг, что все россказни Сьюки были ложью. Это и тогда, в общем-то, ничего не значило, потому что Нординг уже завела роман с каким-то парнем с той студии, да и Пит сам начал встречаться с официанткой из ресторана «Вествуд», но хоть он, за те долгие полчаса, проведенные в сиэтлском баре, и смеялся, и говорил совершенно искренне, и кричал, и бросил на стол полную горсть мелочи, и тыкал пальцем в телефон, ему не удалось убедить Джуди Нординг, что он, на самом деле, холост, бездетен и гетеросексуален.

Питу оставалось радоваться, что Сьюки не выставила его, например, героиновым дилером или убийцей, потому что Нординг поверила бы в это и нажаловалась бы на него в полицию.

Той же ночью он уехал обратно в Лос-Анджелес. А серьезный разговор со Сьюки, состоявшийся в той же квартире, которую они снимали вдвоем, прошел совсем не так, как он в негодовании планировал. Сьюки рыдала и объясняла, почему спровадила Нординг, и, когда он направился к выходу, вцепилась в рукав его куртки, не умолкая ни на секунду.

Он допил горячий кофе и решил не заваривать вторую чашку. Сьюки с утра обязательно прежде всего выпивала две чашки кофе, за которыми следовали две-три банки холодного пива – как она загадочно выражалась, «во избежание».

Теперь он понимал, что Сьюки стала алкоголичкой уже к тому времени, когда они закончили колледж в 1975-м. К началу восьмидесятых, когда двойняшки уже некоторое время поработали у Лоретты Деларавы, они были известны среди знакомых как «Трез и Нетрез» – Пит был Трез (трезвенник), а Сьюки, напротив, Нетрез.

Он был уверен, что не единожды пытался уговорить сестру завязать с выпивкой, но сейчас мог вспомнить только один из этих разговоров. В перерыве съемок где-то на Редондо-Бич, за несколько лет до того, как она расстроила его помолвку с Джуди Нординг, он робко предположил, что еще одного глотка из ее термоса с бурбоном может хватить на день или, по крайней мере, на все утро, на что она ответила: «Меньше знаешь, лучше спишь». Тогда она еще как-то странно на него посмотрела – вроде как неуверенно улыбнулась, подняв серединки бровей и опустив оба края, как будто демонстративно прощала его за заданный по недомыслию неделикатный вопрос, на который можно было бы ответить и совсем не так сдержанно.

Он погасил сигарету в маленькой жестяной пепельнице, стоявшей на узкой раковине умывальника, поднялся и натянул штаны. Попозже он заедет в какой-нибудь студенческий спортзал и примет душ, но пока что нужно было отыскать место, где можно позавтракать, и чтобы там была уборная для посетителей… а затем прошвырнуться по городу.

Он обулся, надел рубашку и, протиснувшись между передними сиденьями, раздвинул занавеску на ветровом стекле. Окна в близлежащих домах все еще были темными, хотя оранжевое зарево факелов Военно-морской топливной базы уже начало меркнуть на фоне зари.

Устроившись на водительском сиденье и включив зажигание, он вдруг почувствовал со всей определенностью, что три ночи тому назад Сьюки действительно покончила с собой. От этого сердце его не стало биться сильнее, он лишь закурил очередную сигарету, легонько нажимая на педаль газа, чтобы прогреть холодный двигатель, но тут же он понял, что она стремилась к смерти уже много лет – возможно, с 1959-го, когда умер их отец.

«П.Р.У., чувак». Проблемы решаются ускорением. Но она так и не смогла достаточно ускориться. Тридцати двух лет на это не хватило.

А теперь Сьюки стала призраком. Салливан надеялся, что она сможет мирно упокоиться и спать вечным сном и что ее не отыщет и не снюхает какая-нибудь Деларава Восточного побережья, что она не останется бодрствующим в тревоге духом и не выродится путем постепенного усвоения материи в слабоумную бродячую тварь наподобие тех, которых он видел вчера на руинах имения Гудини.

Он убрал ногу с акселератора. Мотор работал ровно. Он включил фары, прищурился от зеленого света циферблатов панели управления, переключил скорость и, медленно съехав с обочины, поехал по безжизненной улице. «Почему бы не поехать на Сансет-бульвар, вдруг ресторан Тини Нейлора еще существует», – подумал он.

В здании автовокзала «Грейхаунд» на 7-й улице Анжелика Антем Элизелд стояла перед стеклянной дверью выхода на улицу у билетной кассы, возле того ее края, где на вывеске было вверху написано огромными буквами: «BOLETOS», а внизу, намного мельче: «БИЛЕТЫ».

За последние несколько часов она то пыталась вздремнуть в одном из похожих на клетки кресел, то пялилась сквозь стекло на безлюдную ночную улицу, то расхаживала по сверкающему линолеуму, пока семьи непритязательного вида собирались у двери номер восемь, чтобы погрузиться в автобус, отправляющийся бог знает куда, чтобы через полчаса их место заняли другие смиренные, словно заранее виноватые кочевые семьи. Их багаж непременно состоял из обшарпанных чемоданов, картонных коробок, поспешно заклеенных блестящей коричневой клейкой лентой, и нейлоновых сумок-«колбас», таких грязных, будто в них на самом деле сто лет возили колбасы. Элизелд не теряла надежды увидеть козу на веревке или корзину с живыми курами.

Через некоторое время ей удалось заставить себя поверить, что стрелки часов на стене все же движутся, однако она осталась при убеждении, что движение это происходит неестественно медленно. Сама себе не веря, она забавлялась мыслью, что она умерла в автобусе, что толчок, разбудивший ее, когда они проезжали через Викторвилл, был массивным кровоизлиянием в мозг, и все, что она испытывала с того момента, являлось только посмертной галлюцинацией. Тогда вчерашнее жуткое ощущение мгновенного предчувствия событий, вероятно, следовало бы считать предынсультным состоянием. В таком случае этот яркий, словно светящийся зал ожидания автовокзала с его креслами-клетками, туалетами, сверкающими хромом и кафелем, с вызывающе веселыми плакатами, изображавшими мчащиеся автобусы, – не что иное, как преддверие ада. Эта ночь никогда не кончится, и в конце концов она присоединится к одной из толп отъезжающих семей и отбудет с ними в какие-нибудь темные многоквартирные дома из муниципального жилья, из которых состоит ад. (В бестелесном образе она могла бы попросить прощения у Фрэнка Рочи.)

Но сейчас, стоя у стеклянной двери, выходившей на Седьмую, она видела, что усеянная натриево-желтыми пятнами чернота неба начинает на востоке наливаться темно-синим; белые огни зажглись в винном магазине напротив – наверное, работники готовились к утреннему нашествию покупателей, – и пара окон номеров отеля над магазином засветились янтарными прямоугольниками. «Лос-Анджелес лениво просыпается, – думала она, – шкандыбает в ванную, засовывает на место искусственные зубы, пристегивает протезы конечностей».

Прохладный бриз, чуть слышно шепча, просачивался между алюминиевыми косяками в затхлую атмосферу автовокзала, и даже здесь, намного южнее Беверли и западнее речки Лос-Анджелес, в нем ощущался аромат только что раскрывшихся ипомей.

«День, глазастый западный день родился, – подумала она. – Пробудись, ибо утро из чаши ночной уж плеснуло, все звезды прогнав до одной».

Она вздрогнула, и тут же громкоговоритель рявкнул, оповещая публику об отправлении очередного рейса.

Сокрушенно вздохнув, она отказалась от предположения, что умерла. Еще несколько чашек кофе из торгового автомата, и пора будет двигаться дальше.

Омары и крабы поползли из прибоя Венис-Бич на рассвете.

Улицы под стремительно светлевшим апельсиновым с переходом в разводы небом все еще были погружены в полумрак, и на несколько мгновений в половине седьмого по неровным городским кварталам пробежала рябь более глубоких теней – это уличные фонари почувствовали приближение дня и один за другим начали гаснуть. Знаки запрета парковки всю ночь охраняли обочины Мейн и Пасифик-стрит, зато на боковых улочках и крошечных немощеных участках между домами стояли машины, припаркованные под любым углом, как удалось въехать, а мотоциклы прислонялись к стенам, столбам заборов и бамперам автомобилей.

На истерзанных потоками дождей стенах старых домов из потрескавшейся штукатурки маленькими железными коронами торчали болты сейсмоусиления. Раскрашенные коринфские колонны фасадов магазинов, выходивших на Виндвард-авеню, поблекли в полумраке, и замусоренное пространство улицы было пустым, если не считать случайные бесформенные фигуры, куда-то бредущие или флегматично толкающие тележки, полные мусора. Время от времени попадались любители ранних утренних пробежек, всегда в сопровождении по крайней мере одной прыгающей собаки, трусившие по середине улицы к открытым автостоянкам, упиравшимся в узкую аллею под названием Оушен-фронт-вок.

Стоянки были окружены пустыми металлическими каркасами и клетками, которые позже утром превратятся в киоски торговцев, и цветными в этой сцене были выразительно затененные и подсвеченные граффити, постепенно вбиравшие в себя некогда красные мусорные баки, выстроившиеся вдоль стен домов.

За нагими волейбольными площадками и бетонными велодромами раскинулся открытый пляж, где пока отсутствовали четкие отпечатки человеческих ног, но зато ясно были видны следы в виде сломанных звезд от птичьих лап и уже осыпающиеся отпечатки ног бегунов, которые побывали здесь, пока песок еще был влажным от росы.

Волнение было очень слабым, и синий океан, простиравшийся до светлеющего горизонта, не пятнал ни единый клочок тумана. Реактивный самолет, круто поднимавшийся из международного аэропорта на юг, представлялся темной щепкой с белым огнем на конце, сиявшим в рассветном небе ярко, как Венера. В некотором отдалении беззвучно и медленно, как минутная стрелка часов, двигались рыбацкие лодки, и в сотне ярдов от берега покачивался на волнах толстый пеликан.

А крабы и омары карабкались через растянувшиеся вдоль пляжа и покачивающиеся у кромки воды груды медно-красных водорослей. Чайки с криками кружили над этим шествием, и их пронзительные вопли разносились в прохладном воздухе, и кулики-песочники вскидывали тонкие и длинные, как карандаши, клювы и шагали прочь по песку. Обросший пышным мехом золотистый ретривер и громадный датский дог принялись брехать на броненосных чудищ, которые, покачивая антеннами, ковыляли по песку, а их хозяева, остановившиеся, чтобы узнать, в чем дело, оторопело попятились. Из невысоких волн появлялось все больше и больше омаров и крабов, а те, что вылезли первыми, уже преодолели темную сырую полосу и копошились в сухом песке. Со стороны причала и базы спасателей, по невесть откуда взявшимся за ночь горкам песка и промоинам, через пляж тарахтел трактор «Джон Дир» со скрепером, но тракторист, увидев исход десятиногих, переключил передачу и остановил машину.

А потом над ликом вод стала расти волна.

Она выглядела не полосой вдоль горизонта, а скорее зеленым бугром, и больше походила на носовую волну невидимого танкера, стремящегося к берегу, чем на одну из волн, постоянно накатывавшихся и разбивавшихся на всем протяжении побережья залива Санта-Моника. Только когда пеликан, высоко поднявшись на гребне, испуганно закричал и расправил крылья, люди на пляже подняли головы и тут же поспешно двинулись обратно по плоскому пляжу к серому монолиту спортивно-развлекательного центра.

Зеленая стена, беззвучно надвигавшаяся на берег, все росла, будто вбирала в себя всю воду из окрестных просторов. Когда же волна остановилась в своем движении, начала стряхивать брызги с изгибающегося верхнего края и с ревом выдохнула, наклонившись вперед, чтобы преодолеть сопротивление воздуха, стала видна длинная фигура, шевелящаяся в толще воды, – а когда волна с грохотом разбилась о песок, ринулась шипящей пеной еще дальше вперед, вверх по пологому склону и втянулась обратно в отступающее море, на пузырящемся песке осталось существо – большое, серо-стального цвета.

Существо дернулось, пошевелилось и замерло в неподвижности.

Это оказалась рыба. На этом сошлись все полдюжины очевидцев, робко приблизившихся к существу после того, как оно неподвижно пролежало на песке целую минуту, и стало очевидно, что море больше не собирается гнать на берег большие волны. Но рыба – в двадцать, если не в тридцать футов длиной, и толщиной с тюфяк высотой до бедра, а ее тело и голова были покрыты не чешуей, а скорее костяными пластинами. Никто из очевидцев и предположить не мог, что это за вид. Существо казалось мертвым, но так сильно походило на чудовище со страниц иллюстрированной книги о меловом периоде, что никто не рискнул приблизиться к нему ближе, чем на двадцать футов. Даже собаки старались держаться подальше и лаяли на разбегавшихся омаров и крабов.

Из раскрытых бронированных челюстей на тупой морде рыбы поначалу вытекала вода, но вскоре и это движение прекратилось.

Пожилая женщина, одетая в парку, не выдержала невероятного и не слишком приятного зрелища.

– Пойду, вызову кого-нибудь, – сказала она, повернувшись спиной к рыбе. – Спасателей или еще кого.

– Да, – отозвался молодой человек. – Пусть они сделают ей искусственное дыхание.

Выше, на сухом песке, рядом с тротуаром и площадками для гандбола, на подходе к обращенной к морю шеренге магазинов, кафе и старых массивных жилых домов, ошалевшие крабы и омары ползали кругами и помахивали клешнями в воздухе.

Книга вторая

Прибавить жизни

Отец получал массу удовольствия, зажигая петарды и бросая их нам под босые ноги, чтобы мы приплясывали, когда они взрывались. Однажды на Четвертое июля он чрезвычайно увлекся этим занятием. Тогда мы втроем объединились, заставили его снять туфли и чулки и плясать на лужайке, пока мы все бросали ему под ноги зажженные петарды.

Чарльз Эдисон, «Нью-Йорк таймс»,

26 сентября 1926 г.

Глава 12

– А что они едят? – снова спросила Алиса.

– Мелкую рыбешку и лягушек!

Алису одолели сомнения.

– А если рыбешки не будет? – спросила она.

– Тогда они, конечно, умрут, – отвечал Комар.

– И часто так бывает?

– Всегда, – сказал Комар.

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса

Под все еще по-рассветному белесым небом Соломон Шэдроу свернул на своем стареньком сером «Шеви Нова» с Оушен-бульвара на Двадцать первую плейс, а там сразу же сделал еще один левый поворот на стоянку перед принадлежавшим ему многоквартирным домом. Он давно уже наловчился выполнять этот маневр, невзирая даже на большой занос кормы автомобиля. Установочные штифты, удерживающие заднюю ось на пружинах, давно сломались, и оси машины не были параллельны, так что, когда приходилось ехать по прямой, автомобиль катился под углом к направлению движения, как рубанок по доске.

Трехэтажный дом, построенный в 1920-х годах, был когда-то больницей. Все помещения тут были разного размера, и за много лет он прорезал несколько окон и дверей, перекрыл шахту лифта новыми полами и устроил три кладовки, ломал старые и устанавливал новые перегородки, так что ни о каком едином стиле не могло быть и речи, и ни один коридор не имел одного уровня на всем своем протяжении, да и редкая квартира могла этим похвастаться, но арендная плата была низкой, дом уютно затеняли большие нестриженые пальмы и рожковые деревья, а фасад с осыпающейся штукатуркой почти сплошь укрывали плети бугенвиллеи, усыпанные пурпурными цветами. Постоянные квартиранты – а среди них были такие, кто жил здесь по десять лет и больше, – как правило, ремонтировали свои квартиры сами; старожилы дали своей обители имя Солвилль и, похоже, втайне гордились бесчисленными протечками крыши, перебоями с электричеством и суровыми проверками от городских властей.

Шэдроу припарковался на своем обычном участке пропитанной машинным маслом немощеной площадки, выбрался из развалюхи и тяжело захромал в свой кабинет, приостановившись по пути, чтобы нагнуться и поднять газету, лежавшую перед дверью.

Оказавшись на месте, он включил старый черно-белый телевизор и, пока тот грелся, слушал птиц за окном – пересмешники визгливо выкрикивали что-то вроде «чизбургер, чизбургер, чизбургер», а голуби мягко выговаривали: «Кюрасао, Кюрасао, Кюрасао».

Вроде бы «Кюрасао» назывался какой-то апельсиновый ликер. Он не помнил, чтобы когда-либо пил его, и сомневался, чтобы этот напиток сочетался с чизбургером, но на мгновение остро позавидовал всем, у кого были возможности выбрать завтрак и способность ощутить его вкус.

Он вздохнул, вынул целлофановый пакет, вытряхнул полдюжины шариков «ешь и плачь» – зубодробительных конфет с корицей – в кофейник, налил воды из крана, который провел сюда в минувшем году, и поставил на плиту кипятиться, после чего опустил свою внушительную тушу в мягкое кресло и развернул газету.

Первую часть он пробежал по диагонали – Росс Перо вернулся к участию в президентской гонке, заявив, что три месяца назад снял свою кандидатуру лишь временно, поскольку имелись основания считать, что люди Буша намерены сорвать замужество его дочери; «Электрификация железнодорожных линий повысит прибыли «Эдисона»; в Бел-Эйре обнаружены убитые муж и жена Парганас, которых, несомненно, пытали перед смертью, полиция разыскивает их сына, имя которого Шэдроу не удосужился разобрать, что-то вроде Патути, бедный мальчик; кантри-певец Роджер Миллер умер в возрасте пятидесяти шести лет – какая жалость! – Шэдроу доводилось общаться с ним в шестидесятых годах, и он вроде бы был неплохим парнем. Он собрался было отбросить просмотренные страницы и взяться за прогноз погоды, но вдруг обратил внимание на не замеченную прежде заметку на первой полосе:

ПОКЛОННИКИ ИЩУТ «ЖУТЬ» ИЗ СТАРОЙ КОМЕДИИ

Внимание, беби-бумеры! Ведь это уже получилось для «Отцу лучше знать», для «Проделок Бивера» и для «Острова Гиллигана», верно?

Готовится очередное тематическое шоу!

Поклонники комедийного сериала «Призрачный шанс», который шел на Си-би-эс с 1955 по 1960 год, во главе с независимым телевизионным продюсером Лореттой Деларавой, ищут единственного и неуловимого – кое-кто сказал бы: единственного и незаменимого – актера из этого старого шоу. Им пока не удалось установить местонахождение Ники Брэдшоу, который играл Жуть, призрака-подростка, чьи сумасбродные выходки доводили тупую семью Джонсонов до белого каления. За тридцать два года, прошедших с окончания демонстрации сериала, образ Жути занял в поп-мифологии место, сравнимое с «Эдди Хаскеллом» (Кен Осмонд, «Проделки Бивера»), «Тетей Би» (Фрэнсис Бавьер, «Энди Гриффитс шоу») и «Хопом Сингом» (Виктор Сен Юнг, «Бонанца»).

«Призрачный шанс» привел юного актера Брэдшоу, крестника покойного кинорежиссера Артура Патрика Салливана, в миллионы американских гостиных, но в середине 1960-х он оставил шоу-бизнес и стал адвокатом. Он исчез в 1975 году, по-видимому, под обвалом накопившихся мелких нарушений законности, за которые его должны были привлечь к ответственности.

Полиции не удалось установить местонахождение Брэдшоу, но Деларава не сомневается, что многочисленные поклонники Жути смогут преуспеть там, где спасовал закон! Деларава хочет заверить Брэдшоу, что большая часть обвинений (все, связанные с присвоением краденого, – Жуть, как стыдно!) с него снята и что гонорар за исполнение роли Призрака в тематическом мемориальном шоу легко покроет все «висящие» штрафы. И, – добавляет она, подмигнув, – кто знает: не вырастет ли из этого шоу полноценный новый сериал?!

Далее следовал телефон горячей линии «Ищем Жуть».

Соломон Шэдроу отложил половину газеты и твердой рукой налил в кофейную чашку чай из «ешь и плачь». Растворившиеся конфеты окрасили воду в красный цвет трансмиссионного масла. Сделав большой глоток, он разжевал еще пару шариков из того же пакета. Он уже семнадцать лет не ел и не пил ничего, кроме зубодробительных конфет и отвара из них же. Он никогда не включал свет, входя в уборную здесь или в гальюн на своей яхте.

Тяжелые шаги над головой известили его, что Джоанна встала. Он перегнулся через стол, взял половую щетку с длинной ручкой, прищурившись, отыскал на потолке участок с не тронутой еще штукатуркой и несколько раз стукнул концом ручки в потолок. До него чуть слышно донесся ответный возглас.

Тогда он поставил щетку на место и выкопал из груды квитанций, которыми был завален стол, плоский флакончик с нюхательным табаком «Гуди скоттиш». Совместив отверстия в крышке с дырками на горлышке флакона, он вытряс немного порошка на тыльную сторону ладони и привычно втянул его носом. Пусть он давно уже не чувствовал ни запаха, ни вкуса понюшки, но привычка до сих пор доставляла ему удовольствие.

Потом он взглянул на трех игрушечных свинок, стоявших на пустых книжных полках. Они не рыгали, по крайней мере сейчас.

«Сможет ли она найти меня? – думал он. – Я живу на воде… но ведь и она живет там же, на «Куин Мэри». Все покупки для меня делает Джоанна, и в любом случае маловероятно, что Деларава сможет теперь опознать меня. Да и выследить меня ей будет очень непросто – когда я еду куда-нибудь, мой автомобиль всегда указывает влево от того направления, которым я следую. И все же полезно будет предпринять кое-какие меры. В моем возрасте и с моим состоянием здоровья будет непросто отыскать другой причал для катера, а снова посетить голливудское кладбище и побывать на могиле старика, пожалуй, просто невозможно – впрочем, я и сейчас не решусь смести с надгробья пыль и сухие листья».

Тут в дверь постучали, он дважды топнул здоровой ногой, и в комнату вошла Джоанна.

Шэдроу глубоко вдохнул.

– Приготовь мне ванну, дорогая, – сказал он ровным голосом, – и положи туда льда. – Он снова набрал воздуха в легкие. – Сегодня я должен заняться переподключением проводки в квартирах, а потом, думаю, надо перекрыть трубы внизу, чтобы вода текла на север, а не на юг. – Его голос стал писклявым, и он сделал паузу, чтобы глотнуть воздуха. – Если найду лестницу, то, думаю, в конце недели переставлю все телевизионные антенны.

Джоанна откинула за спину длинные черные волосы.

– На что это тебе сдалось, любимый? – Ее оранжевые лосины расползлись на бедрах по швам; она почесала ногтем проглядывавший сквозь дыру кусочек татуированной кожи. – Как бы твои квартиранты после маляров, что были в прошлом месяце, умом не двинулись.

– Скажи им… скажи, что в ноябре они будут жить за мой счет. Они мирились и с худшим. – Глоток воздуха. – А на что… взгляни-ка сюда. – Он наклонился и, кряхтя, поднял с пола брошенную половину газеты. – Вот, – прошептал он, ткнув пальцем в заметку. – Я должен еще раз изменить гидравлические и электромагнитные… – глоток, – отпечатки пальцев этого дома.

Она медленно, шевеля губами, прочитала заметку, испуганно воскликнула:

– Ох, ё!.. – и, подойдя к его креслу, опустилась на колени и обняла его. Он трижды погладил ее по голове и позволил руке упасть. – Ну, почему она никак не забудет о тебе?

– Я единственный, – терпеливо сказал он, – кому известно, кто она такая.

– Неужели нельзя ее… припугнуть, что ли? Допустим, сказать, что ты положил все, что есть на нее, в банк, в ячейку, и если ты умрешь, все попадет в газеты.

– Оно бы и неплохо, – ответил Шэдроу, глядя на темный телеэкран. Телевизор был настроен на Си-би-эс, второй канал, и яркость была убрана до предела, до благословенной безликой темноты. – Но даже тогда никто не подумал, что это убийство. – Он зевнул так широко, что по серым щекам покатились розовые слезы. – Что я мог бы сделать, так это отправиться к ней в офис, когда она будет там. – Он сделал паузу, чтобы снова глотнуть воздуха. – И немного вздремнуть в приемной.

– Ох, ё… Только не это! Столько ни в чем не повинных людей!

Шэдроу не хватило сил, чтобы ответить, и он просто махнул рукой.

Глава 13

– Если бы я была не настоящая, я бы не плакала, – сказала Алиса, улыбаясь сквозь слезы: все это было так глупо.

– Надеюсь, ты не думаешь, что это настоящие слезы? – спросил Труляля с презрением.

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса

«Если от перекрестка с 405-го шоссе ехать на юг по Лонг-Бич-фривей, – думала старуха, – то окажешься за кулисами Л.-А.». Слева выстроится длинный ряд непрерывно кланяющихся коричневых кузнечиков – насосных установок нефтяных скважин, – за которыми лежит спрямленное машинами русло реки Лос-Анджелес, а справа, за узкой полосой земли, поросшей чахлым кустарником, потянутся железнодорожные пути. От больших стальных астерисков, укрепленных на вершинах мачт электропередач, разбегаются натянутые высоковольтные провода, а в обнесенных сетчатыми изгородями дворах за путями столпились неприкаянные товарные вагоны. Все это просто-напросто снабжение, без всякой косметики. Даже когда автострада разветвляется, попадаешь на Харбор-Синик-драйв, по полосам со страшным ревом будут мчаться грузовики, волочащие огромные полуприцепы, а горизонт по правую руку будет исколот скелетами башен портальных кранов. В воздухе пахнет сырой нефтью, хотя оттуда, наверное, уже будет виден океан.

Лоретта Деларава вздохнула и уже не в первый раз задумалась о том, что означает странный логотип на кранах – «ОНО» было выведено по трафарету огромными черными буквами на каждом из них и легко читалось с воды, даже с того расстояния, которое разделяло краны и ее саму, стоявшую на высокой прогулочной палубе «Куин Мэри».

«Оно? – думала она. – Что – оно? Вернется ли оно – он – на днях за своими клейменными детьми?» Она представила себе, как с моря доносится зов туманной сирены, и краны тяжело поднимают свои решетчатые руки в покорном благоговении.

Она покрепче ухватилась за перила открытой палубы и посмотрела прямо вниз. В сотне футов под нею лежал разделявший «Куин Мэри» и бетонный пирс узкий канал, через который были перекинуты швартовые канаты, электрические кабели и оранжевые шланги такой толщины, что внутри мог бы проползти ребенок. Там, слева от нее, причал подходил прямо к черному утесу корпуса судна, и утренняя смена выгружала коробки из грузовиков. Сквозь крики чаек она слышала раздраженные мужские голоса, доносившиеся откуда-то снизу.

«Механика снабжения и утилизации отходов, – подумала она. – Когда ни посмотри, увидишь одно и то же».

Она отвернулась от вида на юг, посмотрела на истоптанные тиковые доски палубы и откусила немного от полуфунтового куска ореховой помадки, которую только что купила. Через несколько часов на палубе будет полно туристов, все в шортах, даже в октябре, со своими шумными детьми, снующими повсюду с капающим на палубу мороженым, глазеющими на застекленные витрины кают первого класса и гадающими, для чего нужны биде. «Они не распознают элегантности, – подумала она, – даже если она подойдет и примется кусать их за задницы».

Во время Второй мировой войны «Куин Мэри» возила солдат, и плавательный бассейн первого класса осушили и заставили койками прямо под сводчатый потолок. А до того, в тридцатых, потолок был отделан перламутром, так что гостям представлялось, будто они купаются под переливающимся волшебным светом небом, но солдаты, спавшие на верхнем ярусе, все ободрали, и теперь потолок был просто отделан белой плиткой.

Она попыталась представить себе корабль, заполненный людьми в армейской форме, длинные столы на козлах и складные стулья между колоннами столовой первого класса, под высокими потолками с фресками, изображающими Атлантику, по которым должны были изо дня в день перемещаться хрустальные кораблики, обозначавшие движение «Куин Мэри» и «Куин Элизабет». Должно быть, в годы, когда в этих залах толпы солдат, разбитые по сменам, равнодушно поедали консервы «Спам», эти кораблики не двигались с места.

– Непримечательная жизнь, – сказала она себе, откусывая еще кусочек помадки, – не стоит того, чтобы жить. – И невольно задумалась о том, что солдаты могли бы подумать о ней.

Туристы ничего не подумали бы. Туристы не знали, что она живет на корабле, на палубе «Б», в одной из лучших кают-апартаментов; они просто считали ее одной из своей братии, разве что толще большинства. И старше многих.

Те туристы, которым доведется попасть сюда в ближайшую субботу, по крайней мере, увидят ее хоть в какой-то важной роли, когда она будет руководить съемками своего фильма «Корабль призраков» на борту «Куин Мэри».

Кожа под волосами зачесалась, и она осторожно поскребла ногтем над ухом.

Пора было отправляться в студию. Она закрыла надкушенный край помадки вощеной бумагой, в которой ее продавали, опустила сверток в свою объемистую парусиновую сумку и направилась к лифтам. Она, конечно же, позаботилась о том, чтобы дверь ее апартаментов была закрыта не очень плотно и могла распахнуться от толчка, и сегодня она выложила большой браслет из 18-каратного золота, усеянный бриллиантами, на прикроватную тумбочку так, чтобы на него падал свет из иллюминатора. Искушение для вора, но слишком тяжело для призрака. И двери «Лексуса», оставленного на стоянке, тоже не были заперты, и даже ключ торчал в замке зажигания. Не исключено, что сегодня ей придется ехать на работу в прокатной машине – в вестибюле судна имелась контора «Эйвис».

В Хеллоуин 1967 года «Куин Мэри» в последний раз отчалила из Англии, и следующие двадцать пять лет крупнейший в мире океанский лайнер простоял на приколе в лос-анджелесском порту на Лонг-Бич в качестве отеля и туристического аттракциона. «Кунард лайн» продала судно городу за 3,2 миллиона долларов и настояла на демонтаже паровых котлов, чтобы корабль никогда больше не смог выйти в море своим ходом.

Лоретта Деларава под другим именем плавала на этом судне в 1958 году и удостоилась танца с Робертом Митчемом в предназначенном для избранных ресторане «Веранда гриль» на корме, где никто никогда не заказывал по меню: метрдотель Колин Китчинг подходил к тебе и спрашивал, что ты хочешь на обед, и можно было заказать все, что придет в голову, – заказ непременно был бы готов к восьми вечера.

Сейчас в «Веранда гриле» подавали гамбургеры, «коку» и пиво, и туда мог зайти кто угодно. Столы и скамейки теперь представляли собой фигурно выпиленные куски ДСП, застеленные клеенкой, полы покрывала твердая черная резина с узором в елочку, чтобы посетители не поскользнулись на рассыпанной картошке фри.

Ее «Лексус» никто не угнал, и, к несчастью, телефон в машине запищал, когда она еще ехала по Лонг-Бич-фривей и ясно видела справа от дороги, на разъезженной грунтовой полосе, старые пикапы и с полдюжины мужчин с удочками на берегу. Иногда она поздно ночью ловила рыбу с кормы «Куин Мэри» и ела сырыми крупных речных окуней с опаловыми глазами и морских окуней, которые иногда попадались на крючок, но это, похоже, совершенно не помогало ей. А эти истрепанные жизнью старики, ловившие рыбу в отравленной реке Лос-Анджелес, казалось, просто издевались над ее усилиями.

Вскоре она уже плакала, прижимая телефонную трубку к уху, хотя на ее лице, обращенном через ветровое стекло к впереди идущим машинам, не было заметно никакого выражения. Ей ни к чему лишние морщины. Она могла лишь сбивчиво говорить, держа руль левой рукой.

– Ты все еще слушаешь? – зудел голос в трубке.

– Да, Нил, я слушаю. – С какой стати лучшему вегетарианскому ресторану Лос-Анджелеса дали такое имя?

– Значит, они собираются встретиться с нами за ланчем в «Нигде» в час, – продолжал собеседник. – Столик для Обстадта, хорошо? Шоу о призраках «Куин Мэри» им нравится, так что будь готова защищать концепцию мемориальных тематических шоу, хотя сомневаюсь, что они сочтут возможным использовать «Призрачный шанс». – В трубке раздался щелчок. – Лоретта, тебе звонит кто-то еще, а у меня все. Увидимся в «Нигде» в час.

– Договорились. – В трубке снова щелкнуло, и Обстадт отключился. Деларава с силой втянула ноздрями воздух, моргнула и нажала кнопку на задней стороне трубки. – Слушаю.

Сквозь шорох статического электричества в мобильном телефоне она услышала ровный гулкий плеск. Какой-то наглец осмелился звонить ей и одновременно мочиться!

– Алло, – раздался незнакомый голос, – это Лоретта Деларава?

– Кто это говорит?!

– Мисс Деларава? Это Эйрс из Венис-Бич… Не знаю, стоило ли отрывать вас от дел, но…

– Мистер Эйрс, вы звоните мне и мочитесь?

Звук резко прекратился.

– Нет, – словно задохнувшись, сказал Эйрс. – Да что вы! Ни в коем случае.

– Хорошо. Так о чем вы хотели со мною поговорить?

– Э-э… Ах да… может быть это и не относится к тем вещам, за которыми вы велели мне наблюдать, но этим утром на пляж выбросило обалденно громадную рыбину. Футов двадцать длиной, вроде как дохлая, и никто ума не приложит, какой же породы эта чертовщина. И тогда же из моря поналезла чертова уйма омаров и крабов – они до сих пор тут толкутся, даже в магазины лезут и на теннисные корты. Народ балдеет.

Сердце Деларавы заколотилось, и она сразу позабыла о хамстве Эйрса. «Наверняка это устроил он, – думала она. – Вернулся из океана… с опозданием на тридцать три года. Несомненно, этот треклятый новый дым должен был рано или поздно выманить его на берег, как маяк. А если в городе находится Пит Салливан, действие, конечно же, усилилось».

– Спасибо, Берни, – прохрипела она и, положив трубку, включила поворотник, чтобы перестроиться в более скоростной ряд. Ей не нужно было спрашивать, где именно в Венис-Бич.

Нужно было позвонить в студию и приказать отправить в Венис группу по съемке новостей, а потом смотаться на юг по 405-й и забрать Джоуи Вебба из его кошмарной квартиры на Сигнал-хилл. Хорошо, что он никогда никуда не выходит.

Она не была готова к этому. Старик уже выходит из моря – а до Хеллоуина всего три дня. Значит, это определенно произойдет в этом году, на этот Хеллоуин. Подействует ли Джоуи, хватит ли его одного на полноценную маску? Сегодня, когда она только пытается увидеть, куда направляется старик, с ним, наверное, все будет в порядке, но кто знает, что может случиться в субботу? В любом случае черти бы побрали эту алкоголичку-параноичку Сьюки Салливан!

На голове Деларавы снова зачесалась кожа под резиновой лентой, охватывавшей ее под начесанными волосами, и когда она полезла чесать зудящее место, лента соскользнула на макушку, подхватив волосы так, что прическа – Деларава знала по прошлому опыту – походила теперь на миниатюрную соломенную хижину. А чтобы вернуть ленту на место, нужно было съехать на обочину и остановиться – для этого требовались обе руки, да и волосы придется привести в порядок.

Она начала носить резиновую ленту вокруг скальпа, когда ей сравнялось сорок (в 1966-м!), чтобы держать кожу на лице туго натянутой. Пожалуй, в этом смысле особого толку от ленты не было, но она обнаружила, что резинка, сдавливая мозг, вроде бы приводит ее мысли в порядок, не давая ее личности распасться на полдюжины испуганных маленьких девочек. И когда былые триумфы начинают (иррационально!) взбудораживать в ее мыслях илистые облака совести и стыда, резиновая лента или две, обнимающие ее череп, помогают сдерживать невольные слезы.

Но сейчас из ее глаз текли освежающие слезы. «Наконец-то у меня появилась уважительная причина для того, чтобы пропустить ленч в «Нигде», – думала она. Бдительная деловая женщина, непревзойденный профессионал; пришлось идти освещать историю о крабах, терроризирующих Венис. И, может быть, мою каюту сегодня ограбят. В сорок шестом году, когда она носила другое имя и все еще бегала с подносом между столами в Форт-Уэрте, в маленький домик, который она снимала, вломились воры. Они вытряхнули на кровать содержимое ее шкатулки с украшениями, бросили на пол ее лучшие платья и даже оставили жирные отпечатки рук на новеньком радиоприемнике, за который она еще не расплатилась, – но не взяли ровным счетом ничего. По-видимому, у нее ничего не было, вернее, ничего такого, что привлекло бы их внимание.

Непримечательная жизнь не стоит того, чтобы жить. С тех пор она не единожды удостаивалась внимания; у нее крали бриллианты, крюгерранды, прекрасные автомобили – и она переспала со многими мужчинами, особенно во время короткого периода своей славы, и даже ненадолго…

Она старалась не вспоминать о своем замужестве и об озаренном безжалостным солнцем летнем дне в Венис-Бич.

Но всего этого ей никогда не хватало, чтобы укрепиться, так сказать, конфирмоваться.

Она твердо знала, что в этом виноват Гудини.

Идущее на юг 405-е шоссе было забито машинами, и ей пришлось сначала притормозить, а потом и вовсе остановиться в правом ряду. Она добрую минуту просидела с неподвижным лицом, глотая слезы, потом передние машины тронулись, и только тогда, слишком поздно, она вспомнила о своих растрепанных волосах. Она взглянула на водителя «Фольксвагена», ехавшего вровень с нею слева, и попыталась угадать, сильно ли он удивлен ее необычной прической, но он, похоже, вовсе не обращал на нее внимания. От этого ей не стало легче.

Через три дня будет ее семьдесят седьмой день рождения. Она родилась на Хеллоуин, в час двадцать шесть минут дня в детройтском Грейс-госпитале, по-видимому, в то самое мгновение, когда в той же больнице испустил дух прославленный фокусник и мастер освобождения из любых пут и из-под любых замков Гарри Гудини.

И она оказалась ограблена, лишена своих родильных призраков, психических оболочек своей сути, которую сбросила в испуге и потрясении от появления на свет. Эти оболочки должны были немедленно вновь усвоиться, как это происходит с виртуальными фотонами, которые электроны постоянно выбрасывают, а затем снова захватывают, но их поймал кто-то другой, и поэтому она оказалась выброшена в этот суетный мир, имея лишь частицу самой себя. Потеря была связана со смертью Гудини.

Снова вспыхнули стоп-сигналы впереди идущего автомобиля, Деларава нажала на тормоз и мысленно повторила те слова, которые Сьюки Салливан сказала своему брату Питу по телефону в ночь пятницы, прямо перед тем, как разнести пулей свою пьяную башку: «Отправляйся туда, где мы прятали… ну, кое-что прятали, врубился? В гараже. Это тебе понадобится…» А Пит сказал: «Там, где даже ходить было трудно из-за пальмовых листьев на мостовой, да? И под нижними ветвями приходилось проползать. Оно все еще там?» А Сьюки ответила: «Я не перекладывала».

Деларава была уверена, что они говорили о «маске» Гудини – отрезанном пальце и гипсовых руках. Как оказалось, утрата их в аэропорту Кеннеди в семьдесят пятом была не случайной трагической кражей багажа – вещи украли двойняшки и спрятали от нее. За всю жизнь она переживала только из-за двух краж – этой и похищения ее родильных призраков.

Гараж, размышляла она, включая поворотник, чтобы перестроиться налево, с мостовой, усыпанной пальмовыми листьями и низко нависшими ветками вокруг. Это может быть где угодно – а если Пит забрал оттуда палец и руки, то мне и вовсе смысла нет дальше искать этот гараж. А если он таскает их с собой, то он плотно закрыт этой «маской», и я не смогу его отыскать.

По крайней мере, психическими средствами.

Но старик, очевидно, выбрался из моря – или выбирается. Может быть, я смогу перехватить и сожрать его, даже не имея Пита в качестве приманки. И, пусть даже заготовленный мною комплект близнецов сломался, я могу суметь выкарабкаться с помощью одного Джоуи Вебба. Настоящий шизофреник – мешок осколков зеркала – послужит маской ничуть не хуже, чем пара близнецов.

И возможно, что эта кадриль с омарами даже выманит Ники Брэдшоу из его укрытия, ведь он как-никак был крестником старика, и старик помог ему сделать первые шаги в шоу-бизнесе. Может быть, мне удастся усыпить Брэдшоу газом или стукнуть, чтобы он потерял сознание. Интересно, видят ли сны люди, находящиеся без сознания? Если да, то мне, вероятно, удастся отснять вживую сюжет о чертовски роскошном огненном шаре в Венисе. Если получится, то такой фильм можно будет продать сетям куда выгоднее, чем материал о крабах и дохлой рыбине.

Возможно, мне даже удастся поймать призрак Ники. Интересно, каков он будет на вкус после того, как его семнадцать лет протаскали в медальоне на шее?

Офис Нила Обстадта, находившийся на крыше Хопкинс-билдинг, расположенного на углу Беверли-Глен и Уилшир-бульвара, возносился на десять этажей над тротуарами Вествуда; с одной стороны, на запад, из него открывался вид на желто-коричневые кварталы Калифорнийского университета, а с востока – на зеленые газоны лос-анджелесского Загородного клуба. Стены его кабинета были сложены из цементных плит, обшитых бирманским тиком, но крыши не было, только складной виниловый тент, который этим утром был скручен, позволяя прохладному ветру трепать бумаги на столе. Обстадт сгорбился в своем кресле, похожем на трон, щурясь на авиалайнер, набиравший в голубом небе высоту, направляясь на запад.

– Лоретта – просто клоун, – сказал он, не отрывая взгляда от самолета. – Вознамерилась съесть призрак Ионы или кого-нибудь еще в этом роде, собрав его из рыб, которых ловит на удочку в луже вокруг «Куин Мэри».

Чернобородый мужчина, сидевший напротив него за столом, открыл было рот, но Обстадт остановил его жестом.

– Надо подумать, – сказал Обстадт. – Мне необходимо… что мне необходимо, так это нетривиальная точка зрения.

Он выдвинул ящик стола и извлек оттуда предмет, похожий на маленький черный огнетушитель. Потом достал из кармана стеклянный патрон размером с палец и посмотрел на приклеенную сбоку этикетку: «Генриетта Хьюитт – 9–5–52».

– Удался ли винтаж за минувший месяц? – спросил он как бы в пространство, вложил патрон в отверстие на наконечнике черного цилиндра, и принялся поворачивать винт у основания прорези, пока в цилиндре не раздалось чуть слышное шипение. Рядом с прорезью торчала пластмассовая трубочка, похожая на соломинку, и он, наклонившись над столом, взял ее в губы.

Несколько секунд он выдыхал через нос, а потом нажал кнопку возле наконечника и глубоко вдохнул.

И сразу же:

Хлопают пожелтевшие занавески на старом деревянном окне с облупившейся краской, пыльный ковер, бедро и запястье пронизаны невыносимой жгучей болью, на впалую грудь навалилась вся тяжесть планеты, только газеты уже не первый год навалены на большом кожаном кресле у телевизора, никто меня не найдет, кто же накормит Ми-Му и Мужа; Эдна и Сэм давным-давно уехали на восток, у обоих свои семьи, а до того шла череда рождественских праздников с ароматом сосны, и жареной индейкой, и ярко раскрашенными металлическими игрушками; и их рождение, крошечные мокрые краснолицые завывающие существа, появившиеся после долгих часов тревожной радостной нарастающей боли (ничего похожего на эту давящую агонию, которая сейчас выжимает из нее жизнь), и захватывающая дух нагота под пропотевшими простынями в затененном пальмами бунгало в Пасадене, свадьба в 1922 году, пьяные гости, обучение вождению, новый угловатый «Форд» раз за разом проезжает по маленькому кругу гравийного перекрестка Уилшир и Вестерн, длинные волосы легче расчесывать, когда в воздухе стоит сернистый запах от дымовых костров, которые жгут зимой в апельсиновых рощах, и здание школы, и домашние утки на ухоженной равнине около дома в Сан-Фернандо-велли, куклы из деревяшек и тряпок, и запах капусты, и пудры из талька, и кислого молока; боль, и что-то сжимает, и удушье, и яркий свет – выбрасывание на холод! – и теперь уже нет ничего, кроме маленькой девочки, которая все падает и падает, вечно падает в глубокую черную дыру.

Обстадт медленно выдохнул, снова осознав солнечное тепло на голых предплечьях, ветерок, шевелящий жесткие полуседые волосы. Расправил скрещенные ноги и сел прямо; несколько мгновений собственное мужское тело казалось ему странным. И, подумал он, я потяжелел на одну трехтысячную унции по сравнению с тем, каким был минуту назад.

Он глубоко вдохнул холодящий утренний воздух. Воспоминания блекли – старуха, умирающая от сердечного приступа, после того как родила детей и прожила долгую жизнь. Он знал, что подробности просочатся в его сны… вместе с деталями многих других жизней. Хорошо, что на этот раз попался не алкаш или наркоман.

– Лоретта – просто клоун, – хрипло повторил он, возвращаясь к настоящему от присвоенных десятилетий. – Она набирает фишки в грошовой игре, но никогда не обращает их в наличность, чтобы перейти к столу, где играют по-крупному; так что, очевидно, ей это нравится наряду с ее «липучками» и вегетарианством.

Он вскинул руки над головой и потер костяшками пальцев скальп, поросший обильно седеющими коротко подстриженными волосами.

– И все же, – продолжал он, – и на ее столе порой проскальзывают дорогие фишки, и сейчас она разволновалась из-за одной из них. – Он встал и потянулся, расправив широкие плечи. – Я намерен отобрать у нее эту фишку. – Он представил себе ярко раскрашенные игрушки под рождественским деревцом. – Дети… – задумчиво произнес он. – Есть ли у Лоретты дети – хоть биологические, хоть приемные? Выясните, и если есть, то разыщите. Продолжайте контролировать ее телефонные переговоры. – Он посмотрел на Канова. – Что есть насчет Огрызка?

– Вы имеете в виду Жуть? – уточнил Канов. – Николас Брэдшоу. Полагаю, что судебные иски к нему еще не аннулированы. Мы не сомневаемся, что он мертв.

– Лоретта не сомневается, что он жив.

Канов небрежно махнул рукой.

– Или пытается кого-то обмануть, делая вид, будто так считает. Все сводится к тому, что он действительно умер. Мы использовали самые разные резонаторы при исследовании домов, где он жил, и в его старом адвокатском офисе в Сил-Бич, и никто не обнаружил звучащих линий жизни, которые были бы связаны с ним. Те, что вроде бы связаны с ним, обрываются примерно в 1975 году, когда он исчез.

– Что еще за резонаторы? – Обстадт ненавидел любое словоблудие.

Канов пожал плечами.

– Испанские brujas[14], группа физиков из Южно-Калифорнийского университета, аутичные дети, собаки, натасканные на привидений, даже лишенный сана католический священник, два буддистских монаха; мы давали ЛСД нескольким игрокам в покер, и они однажды ночью сыграли в его офисе шестьдесят-семьдесят конов картами Таро. Мы также взяли несколько слепых фехтовальщиков и снимали их действия, высматривая спонтанные разрывы дистанции, но так и не дождались никаких путеводных эффектов. И все электрические приборы, электронные устройства, телевизоры и компасы ведут себя нормально.

– Что ж, мертв, значит, мертв, – сказал Обстадт, – и его дух не ошивается в тех местах, которые вы проверяли. Мог ли он стать блуждающим?

– Если он умер где-то в этих краях, то не мог – больше похоже на то, что он рассеялся или съеден. В 1962 году была опубликована книга «Жуть» – сборник интервью с ним, – но мы не нашли ни единого экземпляра ни в библиотеках, ни в книжных магазинах, ни в лавках старьевщиков. Нам удалось разыскать с дюжину памятных альбомов школы, в которой он учился, за разные годы, но все страницы, где должно было находиться его изображение, оказались пустыми. Его родителей кремировали – этим занималась компания «Нептун», – а вот его крестный отец похоронен на голливудском кладбище, рядом со студиями «Парамаунт», и мы постоянно посыпаем землей надгробный памятник старика, но его почистили только один раз, и то оказалось, что это сделал кладбищенский уборщик.

Обстадт кивнул.

– Лады. – Он поднялся и прошел по ковру к окну, обращенному на восток. – А сейчас отправляйтесь-ка вы в Венис. Разберитесь в этой истории с рыбой и крабами.

Глава 14

– Я бы хотела купить яйцо, если можно, – робко сказала она наконец. – Почем они у вас?

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса

Один из них наконец-то явился в действительности. Возможно.

Анжелика Антем Элизелд стояла посреди крошечного ботанического магазина и с негодованием взирала на гнусные товары, выставленные на продажу. На одной стене была развешана добрая сотня маленьких целлофановых пакетиков с сушеными травами и халтурно скрученные тряпичные «куклы вуду» по два доллара за штуку, на полках у противоположной стены выстроились десятки склянок с этикетками вроде «ABRE CAMINO» и «LE DE VETE DE AQUI» – масло «ДЛЯ ОТКРЫВАНИЯ ПУТИ» и «ЗАКРОЙ ГЛАЗА ЗАКОНА» – и аэрозольные баллончики с подписями «СВЯТОЙ МИХАИЛ-АРХАНГЕЛ» «ВЕЛИКИЙ ДЖОН-ЗАВОЕВАТЕЛЬ» («Опрыскайте все окружающие территории. Перекреститесь. Повторяйте опрыскивание по мере необходимости»). В стеклянной витрине возле кассы лежало множество книг с цветными изображениями Иисуса, и Святой Девы Гваделупской, и дьявола на обложках – одна, под названием «Conjuro del Tobaco»[15], написанная Гильермо Сениса-Бендигой, была, по-видимому, практическим пособием по предсказанию будущего при помощи сигарного пепла.

Она просидела на автовокзале на 7-й улице до рассвета, а потом положила свою парусиновую сумку в шкафчик камеры хранения и пошла пешком на восток, через мост 4-й улицы в старый район Бойл-Хайтс, где она росла после переезда из Норко. Полицейские, привозившие окровавленных мексиканцев в больницу на Линкольн-Хайтс, всего в нескольких кварталах по Сото отсюда, всегда называли этот район участком Холленбек, но Элизелд нравилось название «Бойл-Хайтс», и она, оказываясь на этих узких улицах, всегда старалась смотреть на старинные викторианские дома ремесленников былых времен, а не на бары, винные магазины и ropa usada – лавки поношенной одежды.

И она по неизвестной причине почему-то всегда очень терялась, попадая в такие ботанические магазины.

Две молодые женщины за прилавком тараторили на самом что ни на есть уличном испанском языке, не обращая внимания на Элизелд.

Элизелд нахмурилась, не зная, как отнестись к тому, что ее приняли за англо[16], но лишь нетерпеливо поморгала, глядя по сторонам, и не подала виду, что понимает разговор. Одна из женщин уверяла другую, что туристке скоро надоест, и она уйдет, а вторая развивала тему стирки и напоминала подруге, что в субботу Хеллоуин и поэтому лучше не оставлять постиранное белье на улице, если той ночью пойдет дождь: «La ropa estara mojado en te espiritu, y olada mal por meses» – «Белье пропитается настоем призраков, и потом несколько месяцев не избавишься от вони».

«Что поделать, таков стиль», – мрачно подумала Элизелд. Все ужасы, в которые ее приучили верить, брали начало из ортодоксального католицизма.

Ей вспомнилось, как ее однокурсник в УКЛА[17] объявил, что он католик. Элизелд тогда спросила у него, как может образованный человек действительно верить, например, в то, что ребенка можно вылечить от лихорадки, катая по нему сырое яйцо, – и испытала унижение, когда ей объяснили, что в католической доктрине нет ничего подобного, и спросили, где она набралась таких глупостей.

Она, конечно же, предпочла рассмеяться, будто пошутила, а не рассказывать правду, что ее мать считала и причастие, и процедуру катания яиц по телу больного человека – или сжигание васильков, или поедание бумаги с нацарапанным заклинанием – составляющими одной и той же веры.

На стеклянной крышке прилавка лежали пластмассовая зажигалка и открытая пачка «Мальборо», и Элизелд, которой книга о сигарном пепле напомнила об излюбленном фокусе бабушки, порывисто положила на стекло десятицентовую монетку и вынула сигарету. Женщины умолкли и уставились на нее, но не стали возражать, когда она закурила.

Она быстро пыхала сигаретой, не затягиваясь, и когда столбик пепла достиг полудюйма, она стряхнула его на стекло и быстрым движением кончика пальца размазала его в виде шестиконечной звезды Давида. Потом она дымила еще полминуты, а женщины настороженно наблюдали за нею с той стороны прилавка. Элизелд тщательно вытерла правую руку о бок своих джинсов.

В конце концов она стряхнула длинный столбик пепла в сухую ладонь, сжала кулак, растерла пепел пальцами и приложила ладонь в середину звезды.

Если все сделать правильно, основание ладони оставит отпечаток, похожий на бороду, а ногти подогнутых пальцев выскребут чистые пятна, похожие на затененные глазницы, а потом еще мазнуть по лбу из пепла, и получится лицо, схожее с ликом Иисуса, в первую очередь благодаря бородке и штрихам, напоминающим терновый венец. Этим якобы чудесным образом бабушка Элизелд выжимала слезы у взрослых мужиков.

Элизелд убрала руку – получилось неплохо.

Одна из женщин перекрестилась, вторая открыла было рот, чтобы что-то сказать, – и тут рисунок из пепла на стекле задвигался.

Элизелд опустила взгляд, когда глаза женщины широко раскрылись, и она сделала шаг назад, и в первый миг решила, что ее грубый рисунок пошевелил сквозняк, но картинка из пепла сама перерисовывала себя. Ломаные линии, изображавшие терновый венец, плавно изогнулись и обрели сходство с непокорными кудрями, широкое пятно бороды тоже переоформилось и превратилось в подбородок и брыли жирного лица. Пепел, окружавший провалы глаз, сложился в тонкий узор, изображавший мешки и морщины.

Элизелд мимолетом подумала, что ее ладони слишком влажны для того, что повторить эту штуку. Кровь громко пела в ее ушах, и она ухватилась за металлический край витрины, потому что чувство равновесия вдруг отказало.

Она узнала лицо. Это был Фрэнк Роча, один из пациентов, умерших во время последнего сеанса групповой терапии в клинике Элизелд в ночь Хеллоуина два года назад.

Затем расплывчатое изображение рта обрело четкость, как творог, твердеющий в молоке, если добавить туда уксуса, губы раскрылись и зашевелились. Звука, конечно, не было, и Элизелд не могла читать по губам, но она судорожно шлепнула рукой по пепельному изображению, да так, что чуть не разбила стекло.

Выражение ее лица, когда она посмотрела на женщин, было, вероятно жутким, потому что они обе попятились к телефону-автомату, висевшему на задней стене.

Элизелд бросила сигарету на линолеум и раздавила ее носком кроссовки.

– Yo volvere, – сказала она, – quando usted no esta tan ocupado. – Я вернусь, когда вы будете не так заняты.

Она повернулась и широким шагом вышла из «ботаники» на тротуар Сото-стрит. Задыхаясь, она ловила открытым ртом холодный утренний воздух, но чувствовала, как по ребрам слева бежит струйка пота.

«Это действительно было лицо Фрэнка Рочи, – думала она. – Боже!»

Ее собственное лицо было ледяным, как будто ее только что поймали на каком-то ужасном преступлении, и ей хотелось спрятаться, исчезнуть с этой улицы, из этого города, из-под самого неба.

Она до сих пор хранила письмо от Фрэнка Рочи в бумажнике, в заднем кармане этих самых джинсов. Ей хотелось выбросить его, выбросить бумажник, избавиться от всех бумаг и удостоверений.

Один из них наконец явился в действительности, убеждала она себя, яростно мотая головой и чуть ли не бегом удаляясь от уличившего ее прилавка «Ботаники». Тот последний сеанс, два года назад, действительно сработал, чтоб его… Все получилось! Доктор Олден, вечно пьяный старый говнюк, был прав, советуя мне уволиться. Надо было послушаться его, послушаться этих чертовых медсестер, несмотря даже на то, что, ругая меня, все они заблуждались в причинах. Я убила этих троих пациентов, которые умерли в конференц-зале клиники, и на мне лежит ответственность за то, что многие из них пострадали, а кое-кто до сих пор находится в той или другой психиатрической больнице.

Анжелика Элизелд живо помнила те два раза, когда ее вызывали в кабинет доктора Олдена.

– Войдите, – сказал он, когда она подошла по коридору к его отгороженному отсеку, напоказ набитому книгами. – Доктор Элизелд, будьте любезны закрыть дверь и присаживайтесь.

Олден, глава постоянного штата больницы округа Хантингтон-парк в Санта-Фе, назначенный на эту должность из политических соображений, лохматый, с желтыми от никотина пальцами, половину времени бывал пьян. Тридцатидвухлетняя Элизелд была психиатром с титулом «директор по медицинскому образованию для психиатрической подготовки». Она проработала в окружной больнице уже два года и в девяностом году заработала 65 000 долларов.

И она чувствовала, что заслужила эти деньги. После интернатуры она осталась в окружной больнице, исходя из поистине альтруистических соображений, а не только потому, что это был путь наименьшего сопротивления – обстановка, напоминавшая о странах третьего мира, гарантировала ей опыт, на какой в более благополучных районах нельзя было рассчитывать, и ей действительно хотелось посодействовать людям того круга, какой обычно не имеет доступа к психиатрической помощи.

Перегнувшись через стол, Олден протянул ей сложенный лист бумаги.

– Это принесла мне сегодня утром старшая сестра, – сказал он с вымученной улыбкой. – Вам надо бы прочесть, что тут написано.

Докладная старшей сестры Олдену, осуждавшая Элизелд и ее методики, заканчивалась словами: «Медсестры и другие сотрудники утратили доверие к доктору Элизелд и снимают с себя ответственность за выполнение ее предписаний».

Элизелд давно усвоила, что в каждой больнице на деле заправляет средний медицинский персонал, и ни один начальник не решится пойти на конфликт с ним, однако же дерзко взглянула на Олдена.

– Мои пациенты идут на поправку. Спросите медсестер, пусть они сами скажут, каково состояние моих пациентов в сравнении с больными других докторов.

Олден продолжал растягивать рот в фальшивой улыбке, но при этом откровенно хмурился.

– Нет, мне совершенно не нужно спрашивать их. Вы должны знать не хуже меня, что вашим методам не место в современной больнице. Куклы вуду! Спиритические доски Уиджи! И сколько свечей вы держите на полках – этих, длинных с… с картинками святых и… и Бога, и Девы Марии? Разве может быть какая-то польза от… от седобородого Бога, европеоида, мужчины, размахивающего скипетром, свесившись с облаков! А тут еще растафарианские и сантерианские атрибуты! В вашем кабинете пахнет, как в церкви, а выглядит он точь-в-точь как палатка какого-нибудь невежественного мексиканского гадальщика!

Элизелд вдруг подумала, что ей стоило бы привести с собою свидетеля. Она произнесла ровным голосом:

– Эти методы больше не…

– Куклы вуду! Доктор Элизелд, я не могу поверить, что вы верите в такое…

– Я не верю в них, во всяком случае не больше, чем в то, что кляксы Роршаха на самом деле являются изображениями чудовищ! – Она заставила себя глубоко перевести дух. – И правда. Послушайте. При помощи гадания пациентов на картах и планшетах я привожу их к внеличностной объективации – учить воспринимать как объекты самих себя, своих супругов, родителей, детей. Гадание позволяет мне определить, не принуждая пациента к разговору, проблемы, которые глубоко беспокоят их, травматический опыт, который они подсознательно считают необходимым обнародовать. Множество людей не способно к абстракциям, требующимся для того, чтобы увидеть какие-то предметы в кляксах или увидеть мотивации в ситуационных рисунках, похожих на раскадровки к «Проделкам Бивера». Но если дело касается символов, привычных им с рождения…

– Вопрос закрыт, – набравшись решимости, перебил ее. – Я приказываю вам вернуться к стандартным психиатрическим методикам.

Элизелд понимала, что это значит, – уделять на прием каждого пациента не более десяти минут, на протяжении которых можно лишь пролистать историю болезни, спросить о самочувствии, проверить назначения и, возможно, внести в них незначительные изменения, и все сводится к вялотекущей поддержке, по большей части при помощи торазина.

Она вышла за дверь, не сказав ни единого слова, но не намеревалась подчиняться приказу. Если приемные всех остальных психиатров выглядели одинаково – металлический стол, памятки для пациентов, приклеенные скотчем к стенам, шкаф с ячейками, забитыми историями болезни, в углу игрушки для детей пациентов, то кабинет Элизелд походил на обитель ведьмы, где на полках стоят церковные свечи velatorio[18], на стенах висят изображения Иисуса, Марии и разлагающегося трупа Лазаря, а бумаги на столе прижаты гадальными досками и хрустальными шарами. У нее имелся даже (и часто использовался с очевидной пользой) громадный шар-8; когда его переворачивали, в окошке всплывали послания вроде «Желаю удачи» и «Истинная любовь». Простая фраза «Как вы считаете, это может иметь отношение к вам?» в сочетании с какой-нибудь из этих непривлекательных игрушек сплошь и рядом помогали высвободить жизненно важные страхи и обиды.

Некоторые из других врачей психиатрического отделения любили говорить о подъеме «духовного просвещения» своих пациентов и использовали в этих разговорах невнятный жаргон мистики нового века, но даже они считали подход Элизелд к спиритизму вульгарным и оскорбительно утилитарным – тем более что Элизелд настаивала, что никакой вид спиритизма не содержал ни крупицы правды.

Она также никогда не следовала поветрию ставить модные виды диагнозов. В то время психиатры сплошь и рядом имели обыкновение раскрывать детские воспоминания о сексуальном насилии (о котором прежде никто представления не имел), так же как десятью годами ранее у всех пациентов диагностировался «гнев», который необходимо «осознать и подчинить». Элизелд была уверена, что следующими эмоциями, от которых пациентам предпишут избавляться, станут вина и стыд.

Сама она считала, что вина и стыд часто являлись здоровыми и соответствующими реакциями на прошлое поведение.

В результате ее снова призвали в кабинет Олдена.

На сей раз он просто предложил ей подать заявление об уходе. И добавил, что, если она не уволится добровольно, он внесет ее в черный список Организации экспертной оценки и Национального регистра врачей, запрещающий обслуживать любых пациентов по программам Медикейр или Медикэйд и, таким образом, закроет для нее возможность работы в любой больнице страны.

Он предоставил ей для раздумий выходной день, и она расхаживала по гостиной своего дома в Лос-Фелисе и представляла себе, как обратится в «60 минут» и «Лос-Анджелес таймс» и как выведет на чистую воду систему психиатрической помощи округа, разобьет косных и самоуверенных медсестер и займет место Олдена. Но к следующему утру она поняла, что не сможет выиграть эту борьбу, – и в конце концов приехала в больницу и без единого слова положила на стол начальнику заявление об уходе.

После этого она занялась частной практикой. Какой-то хиропрактик согласился сдавать ей по вторникам свой офис на Альварадо-стрит, а в остальные дни недели она работала секретарем юридической фирмы в центре города.

Ее вторничный психиатрический бизнес поначалу шел очень вяло – два-три пациента, иногда пятидесятиминутный групповой «сеанс», но благодаря хорошим результатам она попала в поле зрения местных фирм и даже из округа, и уже через шесть месяцев она переехала в собственное помещение, располагавшееся на Беверли между дантистом, работавшим в кредит, и офисом по автострахованию. Вскоре ей пришлось нанять секретаря, который помогал с корреспонденцией и составлением счетов для страховых компаний.

Наконец, ночью на Хеллоуин в 1990-м она провела последний из своих сеансов. И это случилось на самом деле.

Сбежав с Сото-стрит, Элизелд прошла на запад вдоль нескольких кварталов по тротуару Уайттиер-бульвар и теперь остановилась.

В 1990 году Фрэнк Роча жил в небольшом доме, этаком бунгало, чуть севернее парка Макартура. Элизелд звонила ему дважды тем решительном тоном «я веду домашний обзвон», который был присущ ей в то время; она полагала, что могла бы и сейчас найти этот дом.

У него была жена и две дочери?

Стоя на тротуаре в свете утреннего солнца, Элизелд прищелкивала пальцами, испытывая управляемое, полное страха возбуждение. Она знала, что два года бесцельного блуждания по всей стране были только отсрочкой, нет скорее подготовкой, что она собиралась с силами для…

Для рискованных и почти наверняка бессмысленных ордалий[19] возмещения ущерба.

На Амадо-стрит, вот где. Она смогла бы найти это место, если бы добралась до парка Макартура. Она тяжело вздохнула и отправилась искать автобусную остановку.

Глава 15

Если отмель пустынна и тихо кругом,

Он кричит, что акулы ему нипочем,

Но лишь только вдали заприметит акул,

Он забьется в песок и кричит: «Караул!»

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Поскольку было время завтрака, Пит Салливан заказал менудо и светлое «Курз». Когда официант с тарелкой тушеного рубца направился к его угловому столику, он помахал пустой бутылкой.

– Еще «Курз», – прокомментировал официант, кивая. Как только Салливан сел за стол, он гордо настоял на том, что будет объясняться по-английски. – Неэтилированное, да?

– Да, – согласился Салливан и чуть слышно повторил: – Да, – когда официант направился обратно к стойке. Неэтилированное, думал он. Теперь продается только неэтилированный бензин, и поэтому хозяева старых машин, таких, как у него, вынуждены каждый раз при заправке подливать в бак бутылку свинцовой присадки. Похоже, что светлое пиво будут обзывать «неэтилированным» еще много лет после того, как этилированный бензин совсем забудется, и все будут считать это жаргонное выражение всего лишь испорченным названием какого-нибудь стародавнего сорта пива. «Оригинальное светлое пиво, – невнятно думал он, – которое со средневековых времен варят в старинной немецкой деревне Старо-Перд…»

В его машине в коробке под умывальником рядом с бутылками свинцовой присадки стояли две-три пластмассовые бутылки шампуня, и он представил себе, как в мужском душе спортзала в Сити-колледже на Вермонт-авеню льет себе на голову эту эдакую химию. Там он мог бы сказать, что это мера дезинсекции. И, вероятно, это сошло бы в качестве меры по дезинсекции. Но что он мог бы сказать рабочему бензозаправки, вылив на его глазах шампунь в бензобак?

Шампунь стоил всего девяносто девять центов за бутылку – вполне логично – в магазине «Все по девяносто девять центов», где торговали арабы, куда он заглянул, проезжая по Вестерн-авеню. Казалось, крошечные торговые центры «Все по девяносто девять центов» попадались теперь в Л.-А. на каждом шагу, как в восьмидесятых, куда ни глянь, встречались заведения «Курица-барбекю по-мексикански».

«Тини Нейлор» закрылся, и он покатил по Сансет мимо различных кафе, о каждом из которых по старой памяти думал как об излюбленном месте, скажем, педофилов, о другом – анонимных алкоголиков и анонимных наркоманов, заведение рок-н-ролла, заведение адского панк-рока. Бог знает, как теперь сортируется посещающая их публика. Ресторан Бена Франка на перекрестке с Ла-Сьенегой сохранился, и Пит припомнил, что еще в шестидесятых это было нечто вроде притона волосатиков в бабулькиных очках, и даже в объявлении о кастинге для ТВ-шоу «Манкиз» было оговорено, что требовались «типажи в стиле «Бен Франк».

Он свернул к югу по Хайленд и снова к востоку по Мелроуз и обнаружил, что Мелроуз-авеню, хоть и казалась еще оживленной, умерла. Он помнил пожар «Флипа», огромного секонд-хенда, случившийся в восемьдесят третьем или восемьдесят четвертом, после чего случилась эпическая дешевая распродажа, когда на тротуаре, под жарким солнцем, в сопровождении громкой рок-музыки были выставлены кимоно, и смокинги, и мягкие фетровые шляпы. Теперь на этом месте находился магазин одежды «Гэп», точно такой же, какой можно встретить в любом торговом центре. В начале восьмидесятых искушенные японцы прочесывали Мелроуз в поисках старых кожаных курток и музыкальных автоматов, а возбужденные туристы специально приезжали смотреть на панков с зелеными «ирокезами»; теперь забавные прически выглядели так, будто их сделали в Беверли-центре. Как и в случае с авангардом, существующим на правительственные субсидии, думал Салливан, пробираясь на своем старом фургоне по переполненной авеню, повсеместная социальная апатия – это всего лишь гальваническое подергивание лапы мертвой лягушки.

Благополучно проскочив неподалеку от студии Деларавы, он вновь свернул на юг по Вестерн, приехал в Уилшир и проехал через него дальше на восток, мимо заброшенных памятников ар-деко Уилтерн-билдинг и Буллокс-Уилшир до Гувер-стрит, восточнее которой Уилшир снижался к парку Макартура (отец Салливана всегда упрямо называл его Вестлейк-парком, потому что так он назывался до Второй мировой войны, но сегодня Салливан промчался через него в Альварадо, не думая о старике), и Салливан вспомнил, что бульвар закончится примерно через милю, сразу за Харбор-фривей.

Здесь, в треугольнике между Харбор и Голливуд-фривей, расположились узкие улочки и старые дома района Темпл-Бодри. За автострадами, на холме выше делового центра Л.-А., тридцать лет назад стояли роскошные викторианские здания Банкер-хилл. Теперь там громоздились безликие офисные башни, а на этой стороне Салливан видел свежерасчищенные участки и новое строительство и знал, что с Темпл-Бодри скоро произойдет то же самое.

Миновав Уилшир, он немного покрутился по улицам, густо обсаженным перечными деревьями, и в конечном счете нашел нужное место – крошечный мексиканский ресторан под названием «Los Tres Jesuses». По-видимому, им владели трое парней с распространенным испанским именем Хесус – Иисус, – но в обиходе, видимо в знак почтения к Богу, его называли попросту «Трое обжор». Салливан решил, что в «Троих обжорах» вполне можно позавтракать.

Снэп, Крэкл и Поп, принялся перечислять он, отхлебнув из второй бутылки холодного пива. Мэнни, Мо и Флэпджек. Ларри, Мо и Кулеро[20]. В лексиконе Сьюки прозвище Кулеро означало, в общем, трус.

Он поднял ложку и погрузил ее в горячий менудо. Даже пар от него, острый от чеснока, лука и кинзы, ощутимо прибавлял сил; за несколько минут Пит съел все белесые квадратики рубца и подобрал тортильей последние капли густого бульона.

Потом он вытер пот со лба бумажной салфеткой и махнул официанту второй пустой бутылкой пива. Поставив ее на стол, он вытряхнул сигарету из пачки и, чиркая спичкой, заметил на тарелке, в которой стояла жестяная пепельница, грубо нарисованный фломастером череп, от которого по кругу шли слова: «Л.-А. УЖ РЕДКО РУКОЮ ОКУРОК ДЕРЖУ – АЛ».

Это был палиндром – одинаково читавшийся в обе стороны.

Изумившись за мгновение до случившегося, он бросил зажженную спичку на нарисованный череп, и пепельница на мгновение окуталась яркой вспышкой, сопровождавшейся чуть слышным «пуф-ф», как будто кто-то только что плеснул на тарелку крепкого бренди.

Пламя тут же погасло, и слабый запах… бекона?.. тоже исчез, едва Салливан уловил его.

Внезапно он встревожился – но мгновением позже лишь охранная сигнализация автомобиля забибикала на стоянке бара. Би-ип… би-ип… би-ип… Он криво улыбнулся и подумал: Que culero, – но его рука чуть не рванулась с нетерпением за третьей бутылкой пива.

Потом бармен начал звякать ложкой по стаканам между взревываниями сирены: би-ип – звяк – би-ип – звяк…

На мгновение ритм слился с ударами по наковальне в хоре цыган из «Трубадура»… и тут на Пита нахлынули воспоминания об отце.

«Никогда не полагайтесь на мотор», – сто раз говорил отец Сьюки и Питу, сидя за чили-бургером в «Птомэйн Томми» на Бродвее, или стоя в очереди на «русские горки» близ Пайка на Лонг-Бич, или управляя новым «Студебекером» во время поездки по Малхолланд-драйв, протянувшейся по гребню гор Санта-Моника до Топанга-каньона и обратно. «Пленка в камере должна двигаться равномерно, даже если ты корчишься на платформе, присобаченной к бамперу автомобиля, исполняющего «полицейский разворот», или на лодке в Беринговом море при таком морозе, что смазка в камере того и гляди застынет. Я знаю парней, которые пытались регулировать продолжительность съемки ролика, глядя на секундную стрелку часов, а меня Карл Браун научил хитрой уловке – нужно мысленно петь хор цыган, и если ты действительно проникнешься этой мелодией, то, хоть подвесь тебя на веревке в сильный ветер с вершины двадцатиэтажного дома, ты будешь крутить ручку со скоростью шестнадцати кадров в секунду, ровно как метроном какой-нибудь».

Их отец, Артур Патрик Салливан, получивший прозвище Питекан, очевидно, потому что любил хвастаться силой и имел буйно-волосатую спину, подвизался в кинобизнесе с 1915 года в качестве оператора и технического сотрудника в командах Сесила Б. Демилла в Вайн и Селмы в Голливуде. Его боссами в те первые годы были Демилл, Джесси Ласки и Сэмюэль Голдфиш, которому вскоре пришлось поменять имя на Голдвин – но в том младенческом возрасте кинобизнес пребывал в хаотическом состоянии, и Питекан Салливан в конце концов стал продюсером и режиссером в «XX век Фокс». Лет десять он снимал художественные фильмы с такими звездами, как Тайрон Пауэр, Дон Амече и Элис Фэй, но двойняшки точно знали, что по-настоящему счастлив он был до появления павильонов звукозаписи и аппаратуры искусственного освещения. «Когда солнце идет к закату, начинаются вопли: «Мы теряем свет!» – часто говорил он близнецам, – а вот Гриффит считал волшебным тот час, когда солнце висит над верхушками деревьев и актеры сбоку освещены этим золотым жаром».

1920-е годы были волшебным временем их отца.

К 1952 году, когда родились двойняшки, старик состоял в третьем браке, перешел к съемке документальных фильмов и внештатной режиссуре и пополнял свой доход покупкой и продажей недвижимости в Риверсайде и округе Ориндж, но и подумать не мог о переезде из старого дома в испанском стиле в Брентвуде, иногда отводил душу в Загородном клубе Хиллкреста с Дэнни Кэем и Джорджем Джесселом и гордился тем, что все еще мог иногда устроить на работу в шоу-бизнесе детей различных старых друзей.

Официант принес третью бутылку «Курз» светлого, и Пит сделал большой глоток из горлышка. Выпиваю с утра, подумал он.

Бет – так Сьюки звали до поступления в колледж, – всегда утверждала, что помнила мать, умершую спустя год после их рождения. Пит никогда ей не верил.

Когда двойняшкам было по семь лет, их отец решил жениться снова. Ему был шестьдесят один год, а Келли Кит – тридцать три, но она была настоящей актрисой и сыграла несколько ролей второго плана в таких фильмах, как «Мы не женаты» и «Вампир над Лондоном», и ее современные успехи приводили близнецов в настоящее восхищение, какого никогда не вызывали у них старые отцовские фильмы. Она была худой и белокурой с неправильным прикусом бурундука и смешливыми морщинками у глаз, и Пит выбивался из сил, чтобы Бет не догадалась, что он влюбился – он был уверен в этом – в их будущую мачеху.

Все четверо казались близнецами или, по крайней мере, все делали вместе – плескались в приливных озерцах в Морро-бэй в поисках крошечных осьминогов и нервно тыкали пальцами босых ног в собранные в кулачки цепкие пальцы актиний, гуляли пешком по сосновым лесам вокруг отцовской хижины в Лейк-Эрроухеде, поедали обильные ленчи в похожем на шляпу «Браун Дерби» на Уилшир… Отец всегда заказывал сырых устриц и мясо по-татарски и постоянно обещал близнецам, что в недалеком будущем у них появятся новые братья и сестры.

Венчание состоялось в апреле 1959 года в церкви Св. Албана на Хилгард. Сьюки – Элизабет – несколько недель дулась и наотрез отказалась нести цветы, и в результате с букетом сирени шла маленькая дочка Ширли Темпл, Лори Блэк. Прием был в «Чейсне», и Пит хорошо запомнил, как Энди Девайн оглушительно пел «На балу трески».

И вскоре, тем же летом, их отец и его молодая жена поехали на пикник в Венис-Бич. Как следовало из документов расследования, их седовласый отец, полностью отдавая себе отчет в своих действиях, уплыл спортивным «австралийским кролем» за линию прибоя, и с ним, очевидно, случился спазм желудка. И он утонул. Близнецы тогда не полезли с ним в воду.

Пит запрокинул бутылку, чтобы хлебнуть еще холодного пива.

После смерти их отца Келли Кит исчезла. Она попросту собрала все свое барахло и уехала, и никто не мог сказать куда.

«История моей жизни», – думал (без особой горечи) Пит Салливан. Позднее до него дошел слух, что она укатила в Мексику, забрав большую часть денег их отца. Потом он услышал, что она попала там в автокатастрофу и умерла.

Так что близнецы попали в первую из целой серии приемных семей. А затем – Голливудская средняя школа, и Сити-колледж, и безденежье, а после всего этого работа у Деларавы.

«Деларава, вероятно, знает номер моей машины, – подумал Салливан, взболтав пиво, оставшееся на донышке бутылки. – Могла ли она привлечь копов к ее поиску?»

Он вспомнил одну из шуток, которые любил отец:

«– Из чего твои ботинки?

– Из кожи. И что с того?

– Смотри, как бы твою собственную кожу на ботинки не пустили».

«Я боюсь», – сказал себе Салливан. Yo soy culero.

Он давно заметил телефон-автомат в глубине помещения, возле двери в уборную, и теперь выбрал несколько четвертаков из кучки сдачи, лежавшей на столе, и встал. «Посмотрим, не удастся ли захватить прочный плацдарм», – подумал он, неторопливо направляясь к телефону. Первый фортепианный концерт Клаузевица.

Только бы Стив оказался на месте, мысленно взмолился он, набирая запомнившиеся цифры. Только бы не переехал куда-нибудь.

Трубку сняли после первого же гудка.

– Алло.

– Привет, – осторожно произнес Салливан. – Можно попросить Стива Лотера?

– Стив слушает. Погодите, мне кажется, голос похож на Пита Салливана! Дружище, это ты?

– Или его безмозглое факсимиле. – В восьмидесятых Стив работал в каком-то кредитном союзе. Салливану стало любопытно, собирался ли он ехать на работу. – Послушай, я на несколько дней попал в Л.-А., и думаю, что неплохо было бы пообщаться.

– Специально для тебя найдется коробка «классик-коки», – радостно сообщил Стив. – Где ты остановился?

– Замечательно, – сказал Салливан, благодарный Стиву за так удачно поданную реплику. – Я сплю в своем фургоне. Там у меня есть кровать, плита…

– Нет, ты остановишься у меня. Я настаиваю. Как скоро ты сможешь добраться?

Салливан вспомнил, что Стив женат, и, перед тем как позвонить в дверь старого друга, стоило бы побриться и помыться.

– Разве ты не работаешь сегодня?

– У меня выходной по средам. Я как раз собрался косить газон.

– Знаешь, мне еще нужно забежать по кое-каким делам, – сказал Салливан, – кое с кем увидеться. Сегодня ближе к вечеру, согласен? Я предварительно позвоню. Ты все там же, на Вашингтона и Грешно?

– Нет, старина, я переехал западнее 405-го, в Сотелл, где копы не станут тормозить любого, кто сидит в приличной тачке. Сейчас я продиктую тебе адрес. Это…

– Запишу, когда буду тебе перезванивать, – перебил его Салливан. – И буду соблюдать по дороге все правила движения. Вряд ли мою тачку можно назвать приличной.

– Приезжай поскорее, Пит.

– Как только, так сразу. Захвачу с собой… «Мишлоб», я правильно помню?

– В последнее время это «Амстел» светлое, но у меня есть приличный запасец.

– Все равно принесу немного.

– Ты, Старый Трез, теперь выпиваешь?

– Только в солнечную погоду.

Стив рассмеялся – с некоторой нервозностью.

– Здесь каждый день такой, сам знаешь, мой мальчик. Звони в любое время, я буду у телефона.

Повесив трубку, Салливан задержался около телефона в полутемном вестибюле. Во рту у него стоял вкус менудо и пива, и он жалел, что оставил сигареты на столе, потому что ему нужно было сделать еще один звонок. Снаружи продолжала вопить сирена; он опустил в щель другой четвертак. Телефон студии он тоже помнил наизусть.

После двух гудков он услышал женский голос:

– «Чепел продакшенс».

О, господи, подумал он, это что-то новенькое.

– Можно ли поговорить с Лореттой Деларавой? Это Донахью, от Роли. – Только сейчас он задумался над тем, продолжает ли Деларава нанимать Роли для компоновки телепрограмм, и работает ли там еще Донахью.

Он совершенно не собирался говорить с Деларавой и был готов повесить трубку, если ее позовут к телефону, но женщина сказала:

– Мисс Деларава на ленче… нет, погодите, она на обеде – ах нет, она снимает репортаж в Венисе. Так что, пожалуй, вернется не скоро.

Лицо Салливана снова покрылось холодным потом, и он поглядел на дверь мужской уборной, прикидывая расстояние до нее, – но приступ тошноты прошел.

– Хорошо, – сказал он, мелко хватая носом воздух, – я позвоню позже.

Он повесил трубку на крюк и поплелся назад, к столу. Сел, взял бутылку и допил остатки пива.

«Заказать еще? – подумал он. – Нет. П.Р.У. на узких старых улицах не пройдет – не попрёшь, – а тебе ведь совершенно не нужно оказаться в полиции за езду в нетрезвом состоянии. Что, черт возьми, она делает в Венисе сегодня? До Хеллоуина еще три дня. В худшем случае это лишь разведка, подготовка к тому, что она затеяла на ту ночь, хотя возможно, что там действительно началось что-то, связанное с предстоящим днем».

Он подумал было о том, чтобы поехать туда и посмотреть, и обнаружил, что не сможет.

Глава 16

– Я совсем не думала… – начала было Алиса, но Черная Королева нетерпеливо прервала ее:

– Вот это мне и не нравится! Ты должна была подумать! Как, по-твоему, нужен кому-нибудь ребенок, который не думает?

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса

Иногда Кути снисходил до добродушия в отношении к бедняжкам и клал в суп засохшие гренки, чтобы им было что пожевать за обеденным столом; но сегодня, когда он пытался привить своих детей, ему не хотелось, чтобы они болтались рядом, и поэтому курил сигару из бумаги и конского волоса. Она была отвратительна на вкус, но, по крайней мере, возле ворот не толпились никакие неясные сгорбленные формы.

Дети не радовали его – Кути собирал их на лужайке, босыми, и бросал им под ноги маленькие китайские петарды, чтобы дети отпрыгивали от взрывов, но они плакали, когда же он установил столб и положил наверху монеты, его сын Томми не смог забраться туда, и Кути пришлось накричать на мальчишку и натереть ему колени канифолью, прежде чем тот добрался до денег.

Кути было нелегко освоить эти штуки – он был глухим, и ему приходилось держать зубами телефонную трубку, чтобы слышать разговор через кости черепа. Теперь, во сне, он укусил петарду, и она вспыхнула, как одна из тех гнусных сигар, и когда она взорвалась, он проснулся, как от встряски.

Его теплая, пушистая подушка тоже проснулась – Фред вскинулся от шума, и Кути уселся на заднем сиденье автомобиля Раффла поверх груды перемоточных аппаратов для видеокассет. Снаружи яркое утреннее солнце освещало верхние этажи старых офисных зданий. Кути поправил темные очки на носу.

– Вот так и будят сонь, – сказал Раффл с водительского сиденья. – Извини, детонация карбюратора. – Он нажал на акселератор, и автомобиль затрясся мелкой дрожью. – Вы оба дергались во сне, – продолжал Раффл. Кути смотрел, как покачивался в такт сотрясениям машины затылок седоватой головы. – Я часто думаю о том, что могут видеть во сне городские собаки. Они не могут гоняться за кроликами, потому что никогда не видели кроликов. Может быть, трахаются. Я всегда хотел попробовать это дело по-собачьи с женой, но она наотрез отказывалась выходить во двор.

Раффл рассмеялся, помахал бутылкой пива «Корона», которое купил вчера поздно вечером, сунул ее куда-то под «торпеду» и сорвал крышку.

Кути потянул из-под себя одно из устройств для перемотки и, запустив руку в карман за десятицентовиком, уставился в пыльное заднее стекло и попытался сообразить, в какой части Л.-А. они сейчас находились. Он видел узкие магазины с помятыми серо-стальными раздвижными створками дверей, мусор в сточных канавах и под стенами домов и завернутых в одеяла оборванных темнокожих мужчин, сидевших, прислонившись к грязному кирпичу и облупленной штукатурке стен.

Он нервно вытащил монету из кармана и вспомнил, что Раффл назвал этот район «Никелем»[21] – 5-я улица Скид-Роу, трущобы, всего в квартале от огней и многоязычных толп Бродвея.

Раффл залпом выпил теплое пиво, и Кути затошнило от первого с утра запаха, наложившегося на вонь псины Фреда и вчерашних бурритос. Он склонился над серой пластмассовой коробкой устройства для перемотки и принялся крутить монетой винты, державшие его крышку. К тому времени, когда Раффл воспользовался пустой бутылкой в качестве трубки – добавив в затхлую вонь, стоявшую в салоне, резкий запах крэка и раскаленной стальной мочалки, – и открыл дверь, чтобы выбросить ее на улицу, Кути уже справился с задней крышкой и теперь пытался запихнуть тупой край монеты в шлиц винта электродвигателя, находившегося внутри.

Раффл оглянулся на него, прежде чем включить первую передачу.

– О чем сопишь, мой мальчик Кут? – бодро спросил он, когда машина оторвалась от тротуара. – Может, и тебе, чтобы проснуться, нужен белый камешек?

– Ни о чем, – поспешно сказал Кути, думая о призраке, которого он вдохнул вчера в сумерках. Конечно же, это призрак был причиной странных снов. У Кути, естественно, никаких детей не было.

– Ха. Ты же у нас по части «скоростного», да? – Мотор трещал и кашлял, но Раффл гнал автомобиль по правой полосе, часто нажимая на педаль газа. – Оставишь такого любителя «скорости» с отверткой, а когда вернешься, окажется, что твой стереокомбайн разобран на мелкие детали, и все они ровным слоем разложены по квартире. Ты и сам отлично понимаешь, что мой крэк не для детей, но это игрушки по сравнению со «скоростным». – На Бродвее зажегся зеленый свет, но пришлось сначала пропустить пешеходов и лишь потом повернуть на север. – Что касается «скоростного», то, знаешь ли, кто-то готовит его на тайной фабрике в Твентинайн-пальмз или, скажем, в пустыне. А если он параноик, для чего обычно есть серьезные основания, то паранойя примешивается к «скорости», и когда ты ее нюхаешь, то ощущаешь то же самое, что он чувствовал, когда варил зелье. В тебя входит его индивидуальность. Полезно бы и священникам, скажем, из собора Святой Вибианы что на 2-й стрит, научиться вштыривать в свои облатки какие-нибудь сиськи-письки.

До Кути не сразу дошло, что он мог иметь в виду, но потом сообразил, что Раффл говорил о христианских святых дарах, о которых ему рассказывали в школе. За окнами автомобиля мелькал бродвейский тротуар, уже заполненный бродягами и бизнесменами, на вид всех национальностей, какие только знал мир, и все они, казалось, были заняты проблемами, какие Кути не мог даже вообразить. «Сколько же времени, – сокрушенно думал мальчик, – смогу я вот так прожить на улице?»

На первых этажах теснились друг к другу узкие обувные магазины, и азиатские рестораны, и, едва ли не чаще всего, туристические агентства; над волнующимся морем голов толпы возвышались старинные железные фонарные столбы с матовыми стеклянными шарами, да балконы и пожарные лестницы рисовали зигзаги на важных кирпичных лицах потемневших от смога зданий.

Он посмотрел на машинку, лежавшую у него на коленях, и внезапно понял, что не знает, что это такое. Сам того не желая, он неожиданно спросил:

– Для чего эта штука?

Раффл оглянулся на заднее сиденье.

– Теперь, полагаю, уже ни для чего. Это было устройство для перемотки видеозаписей. С его помощью можно было перематывать фильмы, не гоняя лишний раз свой видеомагнитофон.

– Фильмы? – Кути уставился на пластмассовую коробку и попытался представить себе такую маленькую катушку нитроцеллюлозной пленки, чтобы она могла влезть туда. А потом задумчиво повторил: – Видеомагнитофон. Несомненно, что-то связанное с изображением. Ректификатор видеокатода, приемник видеокамеры?

– Где ты рос, мальчик? – осведомился Раффл. – Видеомагнитофон цепляют к телевизору, и берут напрокат фильмы, чтобы смотреть на нем.

Сердце Кути заколотилось, он снял темные очки и, склонив голову, всмотрелся сквозь ветровое стекло вперед, на отдаленные стеклянные башни, которые пересекали желтое небо на севере.

– Какое, – спросил он дрожащим голосом, – изобретение было самым великим после… – Он поспешно поправился: – Допустим в двадцатом веке?

Он видел, как Раффл поскреб седую щетину на коричневом подбородке.

– О, я думаю, что… термос.

Кути заморгал.

– Термос? Вы действительно считаете, что… термосы?

– Зуб даю, – горячо воскликнул Раффл. – Горячее в нем остается горячим. А холодное – холодным.

– Ну… – беспомощно протянул Кути, – да…

Раффл на мгновение выпустил руль и распростер руки в эмоциональном жесте.

– Но откуда он знает, что нужно делать?

Раффл снова рассмеялся, и когда Фред заскулил и лизнул его в правое ухо, опустил окно в своей дверце, чтобы собака могла высунуть голову наружу. Кути наклонился вперед и принялся глубоко вдыхать холодный ветерок, пропитанный запахами дизельного выхлопа и рыбьего жира.

– Куда мы едем? – спросил он.

– Полагаю, что в центр, туда, где обретаются местные власти. Пошляемся между Спринг и Гранд, побарахтаемся в потоке граждан, освобожденных на сегодня от гражданской обязанности заседать в коллегии присяжных или стоящих в очереди на дневной спектакль «Призрак оперы». И то, и другое – отличный повод для пробуждения совести. Но сначала заглянем на рынок, запасемся свежими тамалес и положим их под капот, чтоб дошли к обеду. Здесь есть и китайские блюда, но они не так хороши после подогрева на коллекторе.

– Тамалес – это прекрасно, – сказал Кути. – М-м… а можно мне купить несколько петард?

– Петарды?! – воскликнул Раффл. – Ты хочешь отяготить мое уголовное досье еще и незаконной покупкой взрывчатых веществ? – Кути начал сбивчиво извиняться, но Раффл продолжил: – Конечно, мальчик имеет право на петарды. А что ты скажешь о куске пиццы пепперони на завтрак? «Выпьем еще по чашечке кофе, – громогласно пропел он, – подайте нам пиццы кусочек-другой!»

Кути неуверенно улыбнулся и кивнул, а Фред несколько раз стукнул его хвостом по щеке. Между двумя ударами ему удалось нацепить темные очки.

Начало утра ознаменовалось торопливым нервным весельем. Раффл припарковал автомобиль на 3-й улице, и они в обществе Фреда вошли в распахнутые широченные ворота Большого центрального рынка и, миновав кабинки чистильщиков обуви на тротуаре, оказались в просторном полуосвещенном нутре, где большие живые рыбины хлопали хвостами на прилавках, и маленькие седые старухи жадно пожирали лапшу палочками из бумажных тарелок и торговались за овощи, каких Кути еще никогда в жизни не видел. Раффл покупал, шутил на ломаном испанском с латиноамериканцем, стоявшим за прилавком с тамалес, и приостановился, чтобы перекинуться несколькими репликами с чрезмерно раскрашенными женщинами, которые вроде бы просто гуляли здесь. Кути решил, что они официантки.

Когда они вновь оказались на залитом солнцем тротуаре, возвращаясь к автомобилю, Кути и Раффл откусывали от кусков горячей пиццы, обернутой в вощеную бумагу, а Фред шествовал рядом, держа в зубах сумку с тамалес. На рынке Раффл сунул в карман фуфайки Кути плоский квадратный пакетик. Когда они подошли к машине и Раффл полез под капот, Кути вынул пакетик, увидел китайского дракона, напечатанного на обертке, и понял, что это его петарды. Он убрал их в задний карман джинсов.

«Петарды! – удивленно думал он. – С какой стати мне понадобились петарды?»

Кути постоянно возвращался к мысли о том сне, гадая, почему он мог к нему привязаться; все утро он вздрагивал от голосов, автомобильных гудков и резких ударов мясницких топоров на рынке, и, пока Раффл не поднял капот, Кути безучастно глазел на низкие остроугольные автомобили, которые без всяких правил катились во всех направлениях по дну этой гулкой долины между домами; автомобили выглядели так, будто были созданы для полета.

Но когда со скрипом открылся капот, Кути перегнулся через край и уставился на черный двигатель. Он смог узнать радиатор и не наверняка блок цилиндров, но вдруг заинтересовался тем, почему там так много вентиляторных ремней.

– Дай-ка мне хлеб насущный, Фред, – пробормотал Раффл, обращаясь к собаке, и Фред выпустил сумку, которую нес.

Около левой ниши шасси, из-за какой-то квадратной прозрачной коробки, в которой вроде бы была зеленая вода, торчал рулон алюминиевой фольги, и Раффл отмотал ярд, плотно завернул тамалес в фольгу и пристроил их под воздушным фильтром.

Кути восхитился изобретением.

– Самоходная кухня, – сказал он. – Нужно было сразу спроектировать двигатель с коробкой, для того чтобы печь или жарить.

– И провести трубку от крышки радиатора, – подхватил Раффл, – чтобы можно было готовить на пару. – Он похлопал по неровному боку серебристого пузыря. – Думаешь, оно так и будет торчать там?

Кути не ответил. Он воззрился на огромную цветную фотографию своего лица, и на протяжении головокружительного мгновения не мог определить расстояние до нее или ее размер. Он моргнул, слегка тряхнул головой, и тогда изображение приняло подобающий масштаб.

За спиной Раффла и гораздо выше его роста, на втором этаже дома, перед которым они припарковались, к широкой металлической скобе был приделан рекламный щит, резко выделявшийся яркими цветами из окружавших его выгоревших реклам пива и сигарет.

Его правую треть занимала огромная цветная фотография, сделанная из увеличенной части снимка пятого класса школы Кути. Текст слева был на испанском языке, но значение было понятно:

RECOMPENSA DINERO POR ESTE NINO PERDIDO.

E LLAMA CUT HUMI

LA ULTIMO VES QUE LO VI LUNES,

26 DE OCTUBRE, EN BULEVA SUNSET

$20 000

LLAMA (213) JKL KOOT

$20 000

NO PREGUNTAS

Кути засвистел какую-то мелодию и, прошаркав к водительской двери, открыл ее, отпустив кнопку замка так, что она громко щелкнула.

– Хотите, я поведу? – спросил он с широкой улыбкой.

Глава 17

Я так испугалась, что собственное имя забыла!

«В такую минуту я бы и не пыталась его вспомнить! – подумала Алиса. – К чему оно?»

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса

Раффл, нахмурившись, удивленно взглянул на Кути поверх капота.

– Нет, Джеко, – сказал он, хлопнув крышкой. – И чтобы Фред вел машину, тоже не хочу. Так что залезай со своей стороны.

– Я могу и отсюда. – Кути забрался на водительское сиденье и, ухватившись за «торпеду», перелез на пассажирское место, двигаясь так, чтобы внимание Раффла было обращено на него, а не на рекламный щит. Лицо Кути покрылось холодным потом, и футболка под толстой фланелевой фуфайкой вдруг сделалась влажной. Он снова принялся свистеть, чтобы удержать внимание своего пожилого спутника, выбрав «Выпьем еще по чашечке кофе», просто потому, что никакая другая мелодия не пришла ему на ум; он знал, что с больной лодыжкой не сможет убежать от Раффла, если до этого дойдет дело.

Но Раффл уже впустил собаку на заднее сиденье, сел на свое место и закрыл дверь.

– А что, все маленькие дети такие же сумасшедшие, как ты?

Кути радовался, что темные очки скрывали тревогу, которая должна блестеть в его глазах.

– Я не маленький ребенок, – сказал он, надеясь, что сердцебиение уймется, когда автомобиль тронется с места. – Мне восемьдесят четыре года… просто я карлик.

– Мэр Города жевунов, – добавил Раффл высоким торжественным голосом, повернув ключ зажигания, – что лежит в стране Оз. – Мотор заработал, и автомобиль задрожал.

– Иди по дороге из желтого кирпича, – провозгласил Кути.

Раффл передвинул рукоять коробки передач, автомобиль тронулся с места и потащился по Бродвею дальше на север. Кути взъерошил мех Фреда, украдкой оглянулся на удаляющийся белый прямоугольник рекламного щита и спросил себя, кто же мог предложить 20 000 долларов «recompense». Тут ему на ум пришла еще одна цитата из «Волшебника Оз».

– Мне кажется, Тотошка, что мы уже не в Канзасе, – мягко и застенчиво сказал он Фреду.

На протяжении двух следующих кварталов они пересекли невидимый термоклин, отделявший жаркое многоцветное возбуждение третьего мира от района высоких и чистых серых зданий, и улиц с молодыми деревьями, посаженными вдоль тротуаров через равные промежутки, и новых автомобилей, и мужчин в темных костюмах.

Они повернули налево на Беверли и вскоре припарковались на просторной платной стоянке близ Хоуп-стрит.

– Мы здесь заработаем куда больше семи долларов, которые придется заплатить за парковку, – уверенно сказал Раффл, когда они вышли из автомобиля, и он открыл багажник, чтобы достать свой плакат «БЕЗДОМНЫЙ ВЕТЕРАН ВЬЕТНАМСКОЙ ВОЙНЫ С СЫНОМ, ОСТАВШИМСЯ БЕЗ МАТЕРИ». Гул грузовиков на Голливуд-фривей, приглушенный высоким забором, стоявшим вдоль обочины на северном краю стоянки, походил на звук слабого редкого прибоя на подветренной стороне мола.

Минувшей ночью они спали в автомобиле, и Кути заметил, что Раффл через каждые несколько часов повторял свое «лечение». Он надеялся, что сегодня вечером они заедут на некоторое время в мотель – зрелище Театра Ахмансона, и Форума Марка Тейпера, и Павильона Дороти Чандлер, величественных, как королевские замки иностранных столиц, возвышавшихся по сторонам просторной, приподнятой, окруженной тенистыми деревьями площади за перекрестком Темпл и Хоуп, напомнило ему о том Лос-Анджелесе, в котором он еще недавно жил, и он тосковал по такой обыденной роскоши, как душ.

Кути хромал через автостоянку, держась за конец поясного ремня, служившего поводком Фреда. Собака дернулась к прогуливавшимся голубям, Кути попытался пробежаться вслед за нею, но больная нога подвернулась, и он грохнулся обоими коленями на асфальт. От боли мир перед его глазами на мгновение сделался из цветного черно-белым.

– Джеко, этак ты скоро разобьешься на куски, – посочувствовал Раффл, помогая мальчику подняться на ноги. – Дай-ка я возьму Фреда.

Кути не плакал, хотя боль в лодыжке ощущалась, как пронзительный звук скрипки, и он был уверен, что кровь из разбитых коленок течет по голеням под брюками.

– Ладно, – с трудом выдохнул он и, не глядя, протянул Раффлу ремень.

Как только Кути смог ровно дышать, он тут же заговорил, чтобы показать, что с ним все в порядке.

– Какую такую «работу» мы делаем «за еду»? – спросил он.

Люди, которые вчера днем и вечером давали им мятые однодолларовые купюры и горсточки нагретой в карманах мелочи, попросту платили всего лишь обычную городскую пошлину, а вот здесь, по его предположениям, можно было рассчитывать получить двадцатку или две, если он сможет выполнить какую-нибудь определенную задачу.

Они остановились у выхода на Темпл-стрит.

– Ну, – сказал Раффл, взглянув с прищуром на широкие, чистые улицы, – прежде всего нужно соображать. Фраза «Мне позарез нужно выкупить из заклада свои садовые инструменты» не годится, потому что у человека могут оказаться при себе эти самые инструменты. Основной принцип: «Дай мне сорок долларов сейчас, и уже через несколько часов у меня все наладится», понятно? При твоем участии это должно получаться довольно просто. «Мой мальчик болен, мне позарез нужно тридцать долларов, чтобы он мог отлежаться на кровати в мотеле, а больше мне ничего и не нужно». Ты еще кашляни вовремя разок-другой, и только монстр откажется помочь нам.

Светофор переключился, и они пересекли Темпл, Фред нетерпеливо подергивал поводок, зажатый в узловатом кулаке Раффла.

– Значит, на самом деле нам не придется делать никакой работы, – сказал Кути, порадовавшийся этому открытию.

– Работа, Джеко, состоит в том, что ты делаешь для того, чтобы хорошо провести время, – ответил Раффл, – и тебе придется понять, как достичь наибольшего результата с наименьшими усилиями. Еда, кров, выпивка, дурь. Есть ребята, которые ходят в тюрьму отдыхать и не имеют ничего против оранжевой робы, но это не для меня – все действующие ордера на мой арест выписаны на разные имена. Кстати, о твоей машинке для перемотки: в тюрьме кино начинают показывать в восемь, но уже в девять отправляют спать, так что конец фильма ты никогда не увидишь. Ты мог бы так жить, а? А если ты всего-навсего выкуришь сигарету – а одна сигарета, если хочешь знать, обойдется тебе в четыре, а то и в восемь штук из тех, что продаются в ларьке, например, кусков мыла или шоколадных батончиков, – а какой-нибудь стукачок, затихарившийся в вентиляционной трубе или где еще, заложит тебя, а потом объявление по трансляции: «Майо, доложись караулу и сдай сигарету». Ты получаешь замечание и должен четыре часа чистить сортиры или заниматься еще чем-нибудь в таком роде. Два или три устных замечания, и тебе делают запись в досье, и прощай, досрочное освобождение. Хорошая жизнь – по эту сторону.

Кути удивленно пожал плечами:

– Вы меня купили.

Они стояли на тротуаре перекрестка Хоуп-стрит, ждали, когда переключится светофор направления восток – запад, а рядом с ними несколько мужчин в костюмах и женщина в платье кофейного цвета трепались о том, кто сегодня может петь «Призрака оперы».

Когда Кути посмотрел направо, на северную сторону Темпл, слова «вы меня купили» продолжали звучать в голове.

Небо, и здания на холмах Эхо-парка, кусты вдоль Голливуд-фривей – все слилось в расплывчатый двумерный фон, на котором броско выделялось белое пятно – рекламный щит с черной надписью и мертвенно-бледной цветной фотографией.

Кути, несмотря на теплую фланелевую фуфайку, охватил леденящий холод. В ушах звенело, будто от взрывов приснившихся петард, и он спросил себя, сумеет ли он бежать и способны ли вообще его мышцы работать. Ему не пришло в голову, что рекламный щит может быть не один, – за этой промашкой виделась та же сбивающая с толку, схожая с кошмарным сном цепкость сверхъестественной погони.

Здесь, в трех кварталах к северу от первого рекламного щита, текст был на английском:

НАГРАДА НАЛИЧНЫМИ

ЗА ПРОПАВШЕГО МАЛЬЧИКА

ПО ИМЕНИ КУТ ХУМИ

ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ЕГО ВИДЕЛИ

В ПОНЕДЕЛЬНИК, 26 ОКТЯБРЯ,

НА САНСЕТ-БУЛЬВАРЕ

$20 000

ЗВОНИТЕ (213) ДЖКЛ – КУТ

$20 000

МЫ НЕ ЗАДАЕМ ВОПРОСОВ

Кути резко повернул голову и взглянул на Раффла.

А тот внимательно прочитал объявление и теперь смотрел сверху вниз на Кути без всякого выражения на морщинистом смуглом лице.

В глазке светофора зажглась зеленая фигурка, и окружавшая Кути публика двинулась по переходу через Хоуп. Кути брел в хвосте, не отрывая взгляда от фигурки на светофоре и слыша за спиной шаги Раффла и позвякивание поводка Фреда.

– Тебе достанется восемь тысяч, – вполголоса сказал Раффл. – За вычетом нашей с Фредом доли.

– Будь он проклят, этот «Форд»… – беспомощно пробормотал Кути.

– А почему не «Кадиллак»? – отозвался Раффл. – Да что там, мы сможем обзавестись автодомом с двумя сортирами.

– Я… мне нельзя к ним, – сам того не желая, проговорил Кути. И тут же спросил себя: «Почему бы и нет? Не могу же я вечно жить в этом проклятом автомобиле». А потом услышал собственные слова:

– Они съедят меня и убьют тебя.

Кути вступил на тротуар, беспомощно позволяя театралам пройти еще дальше вперед, и повернулся к своему спутнику.

Раффл озадаченно нахмурился.

– Съедят тебя? – проговорил он. – И убьют меня?

– Не вас, – возразил Кути, уже по собственной воле. – Он говорил со мной и хотел сказать, что убьют меня.

– Значит, он хотел сказать? Ха! – Раффл усмехнулся и кивнул. – Ну, Джеко, теперь-то я все понял – ты действительно шизик. И, судя по добротной одежде и хорошим манерам, ты сбежал из семьи каких-то богачей, и они жаждут получить тебя назад, чтобы ты снова принимал свой торазин или литий, так? Я тебя спасу.

Кути, в тот момент уже полностью овладевший собой, уставился на Раффла и подумал о том, в хорошей ли тот физической форме.

– Я могу просто сбежать. – Его сердце отчаянно колотилось в груди.

– У тебя лодыжка больная. Я тебя догоню.

– А я скажу, что не знаю вас и что вы ко мне пристаете.

– А я покажу на объявление.

Кути смотрел мимо Раффла на опустевшие на мгновение тротуар и улицу.

– Тогда, пусть эти полицейские решают.

Стоило Раффлу обернуться, Кути скакнул вверх по лестнице и помчался по широкой, похожей на акрополь площади к кривой коричневой стене ниже расширяющейся белой башенки Форума Марка Тейпера; дорожка пересекала мелкий бассейн, окружавший здания, и он сосредоточился на этом. Высокий стеклянный фасад Павильона Дороти Чандлер находился слишком далеко.

За спиной он услышал визг, наверное, Раффл наступил на лапу Фреда, а потом послышались торопливые шаркающие шаги по лестнице, но Кути мчался со всех ног, стараясь не замечать обжигающей боли в щиколотке, и когда он пересек ров и побежал вдоль коричневой стены круглого здания Форума Марка Тейпера, то больше не слышал своих преследователей.

А потом услышал. Когти Фреда клацали по гладкому бетону, и Раффл топал явно ближе. Кути теперь больше подпрыгивал, чем бежал, и по его лицу тек ледяной пот – через мгновение его поймают, и вокруг нет никого, кто помог бы ему, потому что все захотят урвать долю от 20 тысяч долларов.

Поймают… На него нахлынули отрывочные воспоминания о том, как он нахлестывал лошадь, возвращаясь домой ночью мимо кладбища, а в повозке шуршали нераспроданные газеты, как будто призрачные пальцы перелистывали их страницы, как ломился через темные леса в Порт-Гуроне, преследуемый призраком недавно умершего капитана парохода; о бегстве на запад, в Калифорнию, под «маской» полного затмения солнца в 1878 году, не оставляя за собой следа, как день за днем сидел, неловко скорчившись, на скотосбрасывателе несущегося локомотива «Юнион пасифик», карабкавшегося вверх по склонам к снежным пикам Сьерры…

И еще он вспомнил, как истекал в спальне особняка в Льюэллин-парке в октябре 1931 года, испуская последнее дыхание – в стеклянную пробирку.

Теперь любой мог съесть его, вдохнуть его, усвоить его сущность. В микроскопической стеклянной тюрьме его перевезли в Детройт, а потом он в конце концов оказался в Калифорнии, и этот неполовозрелый мальчик вдохнул его; мальчик недостаточно созрел, чтобы переварить его, разрушить и разорвать его и использовать его клочки для каких-то чуждых целей… а вот люди, преследующие его, могли и собирались.

Если они поймают его.

В этот момент мальчик был всего лишь отодвинутым в сторону пассажиром молодого тела, и старик обернулся к собаке, которая выскочила из-за изгиба белой стены.

«В худшем случае делиться придется не более чем с двумя, – думал Раффл, – в самом худшем – и все равно мне достанется шесть шестьсот, потому что шизанутый Джеко лишился своей доли, заставив меня гоняться за собой; я могу сбить его с ног и завопить: «Разумник-Философ Майо! Разумник-Философ Майо!» – э-э, нет, тюремные кликухи здесь не канают, нужно назвать настоящее имя… какое же, черт возьми, мое настоящее имя? – и сказать тем, кто окажется рядом, чтобы звонили в 911, что этот ребенок нуждается в особом обращении, а то может собственным языком подавиться. Можно снять башмак и сунуть ему в рот, чтобы он не трепал лишнего, и сказать, что это мера первой помощи».

Раффл промчался через мостик в проход по мелкому бассейну и затопал вокруг изогнутой стены Марка Тейпера, отставая от Кути всего на несколько секунд и следуя за Фредом чуть ли не по пятам, и тут утренний воздух сотрясло гулкое «бам-м».

И он остановился так резко, что чуть не потерял равновесие, и оттолкнулся от стены, чтобы попятиться.

Стена была влажной от все еще горячих брызг крови, и сквозь тонкий клубящийся темно-красный туман он увидел полного старика, одетого в черное пальто и мятую черную шляпу, который смотрел на него широко раскрытыми глазами. «Выстрел», – подумал Раффл, мельком оглядевшись в поисках тела Кути, но вместо него увидел разодранный, окровавленный скелет Фреда.

А Кути нигде не было.

Старик начал было отворачиваться, но внезапно сделал пируэт и прыгнул на Раффла, высоко вскинув длинную ногу, и с силой врезал ему в ухо носком черного, какого-то мохнатого ботинка; от удара у Раффла закружилась голова, он, шатаясь, сделал несколько шагов назад и удержался на ногах лишь благодаря подвернувшимся перилам бассейна.

Рот старика распахнулся, и хотя между неровными зубами обильно текла кровь, сумел выговорить:

– Ну-ка, сучьи дети, посмотрим, как вы теперь сможете захватить меня!

Мальчик только что сказал, вспомнил Раффл, нечто вроде: «Убьет вас и съест меня», и в эту неимоверно растянувшуюся секунду Раффл вдруг поверил, что этот старик съел Кути, и теперь собирался убить его – возможно, тем же способом, каким, судя по всему, взорвал собаку.

В тот же миг Раффл перепрыгнул через перила и кинулся наутек прямо по воде обратно к лестнице, и автомобилю, и привычной дымной анонимности вялотекущей борьбы за существование, постоянно происходившей южнее 10-й фривей.

Старик нетвердой походкой шел к другой лестнице, расположенной на западной стороне приподнятой площади. Несколько человек, стоявших в очереди за билетами на «Призрак оперы», подталкивали своих спутников и с любопытством смотрели на бесформенную черную шляпу и черное пальто, плечи которого обвисали, а руки резко болтались на ходу.

Хорошо одетые люди из очереди видели бежавшего в ту сторону мальчика, за которым гнался бродяга, а потом бродяга чего-то испугался, да так, что прыгнул в бассейн, помчался прямо по воде обратно к лестнице и скрылся из виду, тогда как этот старик шел, в общем-то, спокойно, никто не скандалил и не звал на помощь. А старик – теперь уже медленным, тяжелым шагом – спускался по лестнице, ведущей в гараж. Так что, если что-то и происходило, то, несомненно, закончилось.

Старик вышвырнул Кути из его тела в кромешно темную комнату, которая, как откуда-то знал Кути, была «Помещением № 5 лаборатории в Уэст-Ориндже».

Мальчик дышал быстро и мелко, всхлипывая при каждом выдохе. У него не было совершенно никаких мыслей, и, когда зрачки до предела расширились в чернильной тьме, у него было такое ощущение, будто их растягивали снаружи.

Он медленно, осторожно передвигая босые ноги, двигался по деревянному полу, проходя одновременно через статические воспоминания, которые были натянуты в затхлом воздухе, как паутинки.

В этой комнате был другой мальчик – нет, всего лишь выцветший призрак мальчика пяти лет от роду, который смутно видел эту темную комнату как дно темного ручья в Милане, Огайо. Он утонул очень давно, в 1852 году, купаясь вместе со своим другом Алем. Перепуганный тем, что оказался под водой и не может выбраться на поверхность, перепуганный тем, что вместо воздуха при вдохе в легкие льется вода, он выпрыгнул – просто выпрыгнул из тела! – и вцепился в друга, остававшегося на берегу. И цеплялся за этого друга еще много лет, пока Аль что-то делал, переезжал с места на место и в конце концов стал взрослым.

Кути выбрался из стоячей волны, являвшейся призраком мальчика, и теперь уже и сам знал об Але, что тот, после того как его друг исчез под водой и не вынырнул, просто пошел домой, пообедал с матерью и отцом, а потом лег спать, не обмолвившись ни словом о том, что случилось на ручье, – и очень удивился, когда его родители растолкали его через несколько часов и потребовали рассказать, где он в последний раз видел друга. К тому времени, похоже, весь город отправился с факелами на поиски мальчика. Аль терпеливо объяснил, что произошло на ручье… и еще сильнее изумился страху, который увидел на лицах матери и отца, ужаснувшихся тому, что он вот так взял и ушел от тонущего друга.

Сам-то Аль был твердо уверен, что принес друга домой.

И тридцать семь лет спустя, в этой комнате, друг наконец расстался с Алем.

К тому времени Алю сравнялось сорок два, и все это время он помнил о несчастье. В этой темной запертой комнате он работал с Диксоном над секретным новым проектом, кинетофонографом, и поздней ночью весной 1889 года они вдвоем испытали изобретение. Это было мерой предосторожности, которая, как показало развитие событий, вполне оправдала себя.

Диксон укрепил на одной стене белый экран, Аль запустил стоявший у противоположной стены аппарат, построенный из дерева и сверкающей меди. Аппарат затрещал и загудел, экран на мгновение вспыхнул чистым белым светом, потом на нем появилось изображение Аля, уже пополневшего, с решительным подбородком, толстой шеей и гладко зачесанными назад с высокого бледного лба седеющими волосами – а потом изображение заговорило.

И призрак утонувшего мальчика, увидев, что его носитель явным образом раздвоился, выскочил из Аля и загорелся от испуга.

Кути вбросило в его собственное тело, он вспомнил, кто он такой, но все еще ничего не видел, его со всех сторон окружала какая-то горячая влажная оболочка. Содрогнувшись всем телом, он разорвал ее; она вяло подалась, когда он потянул ее через голову, но, сбросив это нечто на перила лестницы, он увидел, что это была своего рода маска в полный рост: стариковская голова, теперь разодранная пополам, грубое черное пальто, приросшее к шее, и вялые белые мясистые руки, криво торчавшие из рукавов. И все это пахло мокрой псиной.

Кути трясся всем телом. Утренний ветерок, гулявший в лестничном пролете, внезапно обдал холодом его лицо и влажные волосы, и он оцепенел, осознав, что скользкое на его руках и лице было кровью, обильной массой чьей-то крови. Всей душой стремясь убежать от того, что здесь случилось – пусть даже он не знал, что именно, – он поплелся вниз по лестнице к тусклому искусственному свету, расстегивая на ходу «молнию» фланелевой фуфайки. Его горло освободилось, но он все еще не мог дышать.

Сойдя с лестницы на бетонный пол, он принялся стягивать толстую фуфайку, отяжелевшую от впитанной крови, однако нейлоновая подкладка осталась чистой, и он вытер лицо и попытался обтереть волосы. Потом он убрал со лба липкие завитки закурчавившихся волос, вытер руки последним чистым клочком простеганного нейлона, и отшвырнул мокрую тряпку за спину. Вместе с фуфайкой на бетонный пол упал рюкзак, но в тот момент он был для Кути всего лишь еще одной окровавленной обузой, от которой следовало избавиться.

Он остался в тонкой, с короткими рукавами рубашке поло, но она хотя бы не была измазана кровью. Содрогаясь при виде красных пятен на белых кроссовках, он содрал с них черные пушистые тапки или что-то в этом роде. Достаточно! – кричало его сознание. – Убирайся отсюда!

Он побежал вверх, перепрыгнув через разодранную органическую оболочку, и, вернувшись на тротуар, спрыгнул с низкой стенки на тротуар Хоуп-стрит.

И быстро пошел прочь, хромая на каждом шагу.

Краткое видение нормальной жизни, которое пробудил в нем Музыкальный центр, забылось напрочь – его мозг все еще отходил от грубого вмешательства другой личности, но периферическая нервная система решительно направила его на юг, туда, где можно было бы укрыться. Сотрясения от ударов сердца заставили-таки легкие снова заработать, и он, с почти неслышным присвистом в легких, торопливо хватал воздух ртом.

Невыносимые воспоминания старика все еще заполняли его голову, и с каждым шагом он резко выдыхал и тряс головой, потому что наряду с пропитавшими его запахами псины и крови он явственно ощущал в глубине носа сильный и резкий запах сожженных волос.

Призрак мальчика взорвался мгновенной белой вспышкой на полпути между Алем и киноэкраном, опалив экран и самым плачевным образом прервав демонстрацию первого в мире звукового кинофильма, который очень далеко опередил свое время.

Пожар.

Позже Аль объяснил свои повязки тем, что испытываемый им сложный прибор взорвался, когда он находился рядом, и, конечно, пресса приняла его объяснение.

Заголовок «Нью-Йорк таймс» от 21 апреля 1889 года сообщал, что «Эдисон получил ожоги, но продолжает работать».

Глава 18

Через полчаса, когда все набегались и просохли, Додо вдруг закричал:

– Бег закончен!

Все столпились вокруг него и, тяжело дыша, стали спрашивать:

– Кто же победил?

Льюис Кэрролл. Алиса в стране чудес

Даже несмотря на то что уже заканчивался октябрь, утром в эту среду пляжи Санта-Моники были полны народу – серфингисты в черных и бирюзовых гидрокостюмах резвились в безмятежной синеве глубоководья или катались на склонах загибавшихся нефритовых волн, бледный песок плотно усеивали одеяла, зонтики и глянцевые коричневые тела, а на черном асфальте автостоянок сверкали под лучами солнца маленькие и большие автомобили и велосипеды.

В растянувшемся на полторы мили узком, заросшем травой парке у обрыва, вздымающегося над Палисейдс-Бич-роуд, немного севернее пирса Санта-Моники, толпы туристов стекались в деревню из палаток и старых коробок от холодильников и осторожно смешивались с местными бездомными обитателями, потому что на всей территории Города спальных мешков происходил какой-то спонтанный праздник возрождения. Шесть или восемь старух побросали свои магазинные тележки, набитые полусмятыми пивными банками, и неуклюже скакали по траве, рыча «бр-р-м, бр-р-р-м», изображая моторы мотоциклов или завывая, как полицейские сирены, а потом все разом остановились и, хотя их отделяли друг от дружки многие ярды и десятки людей, закричали в унисон: «Остановитесь! Вы на односторонней дороге в ад!» Оборванные старики, очевидно, оказавшиеся во власти некой примитивной евхаристической истерии, косноязычно упрашивали, чтобы кто-нибудь взял их плоть и съел ее, и вдруг все одновременно рухнули на колени и принялись горстями глотать камни и землю. Некоторых туристов начало рвать. В павильоне с каруселью возле пирса Санта-Моники дети кричали и жаловались, что боятся страшных рож в воздухе.

Милей южнее, в Оушен-парке, отдыхавшие вдруг оставили серфинг, и почти сто человек неловко полезли в воду, перекликаясь между собой и отчаянно взывая: «Сестра Эйми! Сестра Эйми!» – обращаясь, судя по всему, к какому-то воображаемому пловцу, оказавшемуся в опасности.

А еще южнее, в Венис-Бич, несколько грузовиков и ковшовый погрузчик обогнули Павильон и съехали на песок, где в сопровождении полиции, расчищавшей им путь, медленно пробирались через толпу, собравшуюся вокруг большой мертвой рыбы.

Она была, несомненно, дохлой и уже начала пованивать, так что люди старались держаться с подветренной стороны за толстой женщиной, которая лихорадочно дымила ароматизированными гвоздикой сигаретами, прикуривая следующую, как только докуривала предыдущую.

Ни один из эксгибиционистов-культуристов не подумал отложить в сторону свои гантели или штангу или встать с мягкой скамьи, чтобы посмотреть через ограду на рыбу. И девушки в темных очках с яркими, словно светящимися, оправами и столь же броских спортивных костюмах в обтяжку продолжали рассекать толпу на Оушен-фронт-вок на однорядных роликовых коньках, и жонглеры, и музыканты со шляпами и раскрытыми чехлами от гитар, предназначенными для подаяний благодарной публики, оставались на своих местах. «Какое-нибудь странное событие может ненадолго отвлечь внимание, – думал Канов, прислонившись к одному из столбов бетонной сцены, – но эти люди знают, что рано или поздно все вернется на круги своя».

Со своего места на сцене он видел поверх людских голов вывески над витринами: «СЭНДВИЧИ У МАЙКА», «СПОРТИВНАЯ ОДЕЖДА «ПИТБУЛЬ», «МИР СЛАДОСТЕЙ/КАФЕ «ПЛЯЖ МУСКУЛОВ»/ХОТ-ДОГИ/ПИЦЦА», а в нескольких кварталах к северу, ближе к Виндвард-авеню, виднелись ряды похожих на палатки киосков, где продавали полотенца, и темные очки, и шляпы, и футболки, и временные татуировки. Здесь, на открытой сцене, солнце грело жарко, но, пробираясь через тенистые участки, он обратил внимание, что ветерок, щедро сдобренный запахами польских колбасок и крема для загара, довольно холодный. Полицейские, гуляющие парами по тротуарам, были одеты в синие шорты и футболки, но, вероятно, несколько часов назад они ходили в свитерах.

Канов сожалел, что не успел переодеться, перед тем как ехать на побережье, но Деларава сказала кому-то по телефону, что направится прямо сюда, и Обстадт приказал Канову как можно быстрее попасть в Венис. Так что он приехал сюда в деловом темно-сером костюме и благодаря темной бороде, вероятно, походил на какого-нибудь террориста.

Над сценой, куда забрался Канов, нависала массивная бетонная конструкция на широких колоннах, и когда он подошел к этому сооружению, вскарабкался по высокой лестнице, то подумал, что оно, вероятно, задумывалось как абстрактное изображение человека, склонившегося над штангой, а позади него, со стороны Оушен-фронт, прижалась к земле громоздкая серая масса гаража, похожая на рычаг, возвращающий игроку шар в автоматизированном боулинге. Канову все это казалось похожим на какой-то сюрреалистический фашистский храм физкультуры из стародавнего документального фильма Лени Рифеншталь.

Он вновь сосредоточился на пляже. Съемочная группа Деларавы начала укладывать в фургон осветительную аппаратуру и шесты микрофонов, явно собираясь уехать. Канов поднялся на цыпочки в своих туфлях от Гуччи, чтобы удостовериться.

«Какого черта, – думала Лоретта Деларава, тяжелой походкой направляясь прочь от рыбины к ухающему прибою, – на пляже болтается столько народу? Неужели он притащил их для прикрытия?»

Песок забился в «липучки», ее туфли расстегнулись, а она не могла застегнуть ремешки без удобного стула. И белые иглы солнечного света, отражавшегося от моря, и жар, поднимавшийся от песка, как от печки, – все было физически тяжелым – она потела под белым льняным облегающим платьем.

Она остановилась, повернулась всем корпусом и заморгала, когда соленый ветер хлестнул ей в глаза прядью волос. «Резиновую ленту нужно носить поверх волос», – подумала она и раздраженно крикнула:

– Джоуи, иди-ка сюда.

Сгорбленный старичок-помощник бочком выбрался из толпы и поплелся туда, где она стояла на более плотном влажном песке. Здесь, на пляже, он казался совершенно неуместным в ботинках и куртке хаки; он никогда не потел.

– Вы на односторонней дороге в ад! – провозгласил он, передразнивая визгливый женский голос. – Ей было достаточно, – продолжил он уже собственным голосом, – иметь под рукой радиомонтеров, с которыми можно потрахаться. Крещение с полным погружением, чтобы отречься от дьяволов – а потом только следить за тем, что она остается под сетью радарной маскировки. – А потом он прогудел: – Воспроизведение дьяволов на роторном факсе, – очевидно, он зациклился в одной из своих диалоговых спиралей. – Дуврский налог на пиксели, белые утесы изображения, вывернутого так сильно, что никакой сигнал вовсе не принимается. Так, так, так, Трез и Нетрез, чай вдвоем.

Деларава затянулась окурком с такой силой, что ветер понес искры по пляжу, но в дыму вовсе не ощущалось ни малейшего вкуса призрака.

– Продолжай. Что насчет Треза и Нетреза?

Джоуи Вебб, моргая, уставился на нее.

– Вы сказали, что они были здесь когда-то.

Пожалуй, его сознание прояснилось.

– Ты вправду можешь ощутить их, кого-нибудь? А можешь ли ты ощутить их отца?

– Чтобы я ощутил человека? – произнес Джоуи, к сожалению, вернувшись к прежнему болезненно ровному шизофреническому тону.

– Здесь уплыла в море Эйми Семпл Макферсон, и все думали, что она утонула. Двое ныряльщиков действительно утонули, пытаясь спасти ее, и ей суждено было всю жизнь нести их призраки.

Делараве было нужно, чтобы Джоуи Вебб выделил из бурных экстрасенсорных ветров новости о призраке старого Питекана Салливана, но он почему-то зацепился за Эйми Семпл Макферсон, евангелистку, исчезнувшую в прибое Оушен-парка в 1926 году; в то время это была шумная новость, но позже газеты выяснили, что она всего лишь уплыла под водой в сторону и вынырнула вдали от людей, чтобы втайне от всех провести несколько недель с электриком своей проповеднической радиостанции.

Деларава вздохнула. Даже с точки зрения съемки новостного сюжета сегодняшнюю экспедицию следовало бы признать неудачной. Грузовик с электрогенератором от профсоюза водителей грузовиков завяз в песке, не доехав до рыбины нескольких сотен футов, так что кабели пришлось тащить по пляжу, где зеваки, конечно же, спотыкались о них, а потом начались проблемы с прожекторами заливающего света – прямоугольниками из девяти ламп цветовой температуры 5600 по Кельвину, которым полагалось обеспечивать освещение дневного света для заполнения теней на людских лицах – огни то вспыхивали, то гасли, и в конце концов Деларава велела оператору снимать свидетелей как есть, и пусть глазницы и впалости щек выглядят темными провалами. И только одному Богу известно, какой в фильме выйдет рыба.

Несколько часов назад Служба отлова бездомных животных прислала грузовик, чтобы увезти рыбу, но один из присутствовавших утверждал, что мертвый монстр – целакант, единственное в своем роде живое ископаемое, сохранившееся с каменноугольного периода, крайне редкое и никогда еще не попадавшееся в Тихом океане. После этого явилось Управление рыбалки и охоты и прибыли несколько профессоров из университета, которые решительно пресекали любые попытки хотя бы прикоснуться к проклятой твари.

Пленки с новостным сюжетом, уж какой он получился, лежали в контейнере, и Деларава отослала одного из людей в студию с материалами, но сама не хотела покидать пляж, не выяснив, появился ли уже из моря призрак старого Салливана – и если да, то где он находится. Она не осмелилась бы пытаться съесть его до субботы, но ничего не помешало бы ей поймать его в склянку хоть сейчас.

И потому она, должно быть, в сотый раз посмотрела на свои часы, но стрелка компаса все так же неуверенно дрожала, указывая (примерно) на квартал, занятый бетонированными гандбольными полями, находившийся к северу от нее. Еще до включения камеры она пробилась туда сквозь толпу, то и дело посматривая на часы, но каждый из этих шести раз стрелка указывала вовсе не на север, а на каких-нибудь стоявших поблизости ухмыляющихся или хмурящихся старых психов в тряпье из магазинов «секонд-хенд» – обросших плотью, отвердевших старых призраков, чахлые поля которых вообще остались бы незамеченными, находись они на пару ярдов дальше.

Призрак Питекана Салливана нельзя было бы отличить от свежеумершего, и он был бы силен, сохраняясь все минувшие тридцать три года в несокрушимом стазисе моря. Но теперь, глядя на дрожащую стрелку, она думала, что слежка за новым призраком походит на попытку отследить вертолет в городе – его «слышно» со всех неизменно ложных направлений, звуки всегда ложны и, будучи порождением эха, в свою очередь, порождают его.

«Но я не улавливаю даже эха. И Джоуи Вебб не ощущает его, и он должен был бы – Джоуи считает их ангелами, или духами, или чем-то еще, но он действительно достоверно ощущает призраков. Будь он здесь, Джоуи знал бы об этом.

И его здесь нет».

Деларава полезла в сумку и вытащила бумажник.

– Джоуи, – сказала она, – ты меня слушаешь? Я хочу, чтобы ты остался здесь и снял комнату в мотеле или где-нибудь еще. Ты сможешь это сделать? – Достав из бумажника пачку двадцаток и сотенных, она протянула ее ему.

– Какой мотель? – взбодрившись, осведомился старый Джоуи и взял деньги. – Под каким именем он может остановиться?

– В мотеле остановится не он, а ты. – Она выбросила сигарету в сторону воды и сильно закашлялась, ощущая в горле резкий гвоздичный запах. – Он будет всего лишь маленьким тонким клочком вроде целлофана от сигаретной пачки, но без блеска. Отследи его с помощью компаса – он будет растерян и станет метаться. Купи банку апельсинового повидла, выброси содержимое, оставив лишь несколько крошек, для запаха, и, если найдешь его, поймай в эту банку. – Она с тревогой уставилась на сумасшедшего старика. – Ты сможешь с этим справиться?

– О, справлюсь, будьте уверены, – ответил он, небрежно махнув рукой, и запихнул деньги под рубашку. – И что я должен буду ему сказать?

– Не разговаривай с ним, – взвыла Деларава, чуть ли не плача от усталости и расстройства. – После того как поймаешь его, не открывай крышку. Просто заверни банку в пальто, или что там у тебя есть, и звони мне, ладно?

– Ладно, ладно. Блин.

– Ты не позволишь ему проскочить мимо себя? Нельзя пропустить его за Пасифик-авеню, – я не могу допустить, чтобы он потерялся в лабиринте города.

Джоуи выпрямился и, сощурив глаза, посмотрел на нее.

– Он не пройдет.

План должен был сработать.

– Позвони мне, когда заселишься, – четко сказала она, повернулась и тяжело зашагала по песчаному склону, протискиваясь между зеваками.

Выбравшись на свободный участок среди толпы, она остановилась возле толстой – до бедра – медно-красной рыбины и всмотрелась в большой, ничего не выражавший глаз. Кто-то из университетских профессоров назвал ее живым ископаемым. «Положим, оно уже не живое, – подумала она. – А вот некоторые из нас пока еще живы».

Она стояла у северного бока мертвой твари и смотрела на часы – но стрелка компаса указывала ей за спину, на север.

Она вздохнула и начала выбираться из толпы. – «Попусту потратила время, – думала она. – Впрочем, возможно, что мои рекламные щиты помогут что-нибудь узнать о парнишке Парганасов. И «Лексус» я оставила здесь на Мейн – может быть, хоть кто-то туда заберется».

Пот стекал из-под тщательно причесанных волос Канова на бороду, и он вытирал капли, не давая им сбежать по шее на белый воротничок. Он искренне обрадовался тому, что Деларава наконец-то собралась уходить, потому что на сцену, которую он выбрал в качестве наблюдательного пункта, взобралась дюжина детей в купальниках, затеявших какую-то игру с прыжками и песнями.

«Большая мертвая рыба, – думал Канов, осторожно спускаясь по бетонной лестнице на тротуар. – Что я могу рассказать Обстадту, кроме того, что Деларава бродила вокруг нее, рассматривала ее и снимала? Эта рыбина больше тех рыбешек, которых она по ночам ловит и вытаскивает на палубу «Куин Мэри», но ее она не ловила и, конечно, не ела. Не исключено, что ее просто заинтересовала эта рыба. А крабов и омаров частью собрали, частью вернули в море. Я даже не могу привезти ему хоть одного, хотя Обстадту, строгому вегетарианцу, морская живность все равно не пригодилась бы».

– Не продадите сигаретку, дружище?

Канов отвернулся от пляжа. Загорелый молодой человек, только что находившийся возле волейбольной сетки, прошел по серому тротуару к сцене и теперь стоял перед ним, протянув одну руку, а другой копаясь в кармане обрезанных выше колен джинсов. Канов решил, что парень выглядит слишком здоровым для того, чтобы страдать от отсутствия никотина.

– Я не нашел ни одной, – сказал Канов. Если парню требовалась именно сигарета, такой ответ должен был сбить его с толку.

Но молодой человек не стал возмущаться тем, что его посчитали способным курить сигареты, поднятые с мостовой, а лишь сокрушенно покачал головой.

– И все же они повылазили, скажете нет? – сказал он, повысив голос так, что Канов ясно слышал слова сквозь рэп, гремевший из черных портативных стереоустановок, стоявших около волейбольных площадок. – Практически чуешь, как они умирали.

Канов, никогда не пользовавший дури, известной под названием «дымок» или «сигара», только пожал плечами.

– Я только чую, что эта рыба действительно умерла, – подчеркнуто невпопад сказал он.

Молодой человек без интереса взглянул на толпу, собравшуюся на пляже.

– Да, дохлая рыба. Ну, всех благ, – и босиком зарысил к велодорожке, вероятно, рассчитывая найти еще кого-нибудь, кто выглядел бы здесь совершенно неуместно.

Полиция расчистила еще один проход сквозь толпу, другой путь через зевак, и теперь пикап с подъемным краном уже съезжал на песок, и Канов хорошо видел, как несколько мужчин в комбинезонах пытались перекатить рыбу на длинную доску. Рядом был припаркован длиннющий эвакуатор, и он праздно задавался вопросом о том, кому досталось право опеки над тварью.

Он вздохнул и направился в ту сторону, где оставил машину. Обстадт, вероятно, захочет получить отчет.

Рыбе предстояло поехать в университетскую лабораторию океанографии. Когда ее завернули в брезент и аккуратно опустили на длинную грузовую платформу эвакуатора, водитель начал медленно сдавать грузовик назад вокруг северной стороны павильона тем же путем, каким подъехал сюда; вскоре «бип-бип-бип» сигнализации заднего хода заглушил металлический скрежет, который издал бело-голубой мусорный бачок, окруженный трафаретной надписью «ДЛЯ МУСОРА*ДЛЯ МУСОРА*ДЛЯ МУСОРА», когда одно из задних колес проволокло его по земле, прежде чем расплющить, но в конечном счете все четыре колеса снова оказались на мостовой, и водитель с натугой переключил коробку передач на первую скорость, и старый большой трудяга-грузовик пополз к Оушен-фронт, а полицейские разгоняли с его пути десятки полу- и почти голых людей.

В конце концов грузовик выбрался на Виндвард-авеню, пересек Мейн, где транспортный поток поредел, проехал по Венис-бульвару до Линкольн-бульвара, а потом повернул на север к Санта-Моника-фривей.

Свобода – только на скоростной трассе.

Когда грузовик, размеренно скрежеща шестернями коробки передач, поднялся по лепестку развязки, ветви росших вдоль обочин олеандров с фиолетовыми цветами внезапно закачались под налетевшим порывом ветра, и солнечный свет вспыхнул в стремительном потоке воздуха, хотя там не было ни хрома, ни стекла, которые отражали бы его лучи, создавая впечатление, будто потрепанный грузовик сопровождали призраки десятков угловатых старых автомобилей.

В душном полумраке под трепещущим брезентом челюсти мертвого целаканта со скрипом открылись, и рыбина слабо, но пронзительно свистнула горлом, как будто возобновившаяся перистальтика изгнала из живота твари скопившиеся там газы. Тональность свиста изменялась вверх и вниз по звукоряду и в грубом приближении напоминала первые девять нот старой песни «Начинаем», а потом крошечная серая полупрозрачная тучка выплыла, колеблясь, из открытого рта, минуя зубы, как молодая медуза, двигающаяся в толще чистой воды.

Неразмытым облачком дыма, не рассеивающимся по краям, это нечто спустилось по пластинам нижней челюсти рыбы, уцепилось на мгновение за вибрирующую рифленую алюминиевую поверхность грузовой платформы, а затем прянуло в волнующемся полумраке к близкой крыше брезентового тента. Ветер, вольно обтекая бока мертвой рыбы, поймал облачко, закружил и выбросил из-под хлопающего края брезента в открытую часть кузова, где горячие бурлящие струи дизельного выхлопа подбросили его над ревущими грузовиками, автомобилями и фурами и закружили, незримое, в резком солнечном свете.

И сразу движение позади грузовика, перевозившего трофей, замедлилось, потому что от грузовика как будто начали отлетать куски: то глянцевая поблескивающая металлическая полоса, то бешено крутящаяся темная шина, по одну сторону грузовика засверкал хром, потом по другую, как будто какой-то дорожный ультрафиолетовый прожектор осветил части невидимых при иных условиях машин, тайно разделявших автостраду с теми, кто ехал по ней. Потом ветровые стекла на мгновение накрыла тень, отброшенная пролетевшим низко над шоссе длиннокрылым желтым бипланом, на верхнем крыле которого смутно различалась фигура стоявшего человека.

Не более чем через две секунды самолет замерцал и исчез, но перед тем как стать незримым, он накренился, ловя крыльями материковый ветер, как будто направлялся на северо-восток, к Голливуду.

Глава 19

По крайней мере здесь мне расти больше некуда.

«А вдруг я на этом и остановлюсь? – думала Алиса. – Пожалуй, это неплохо – я тогда не состарюсь! Правда, мне придется всю жизнь учить уроки.

Нет, не хочу!»

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Вернувшись из суда в свой офис на Олив-стрит как раз для того, чтобы со вкусом насладиться хорошим ланчем, Дж. Фрэнсис Стрюб бросил портфель на длиннющий дубовый офисный комод и рухнул всей своей объемистой тушей в мягкое кожаное кресло от Макки.

Сегодня днем у него была назначена встреча – один парень, с которым разводилась жена. По телефону клиент говорил чуть ли не извиняющимся тоном и довольно решительно отказывался нанимать поверенного, потому что надеялся, что жена откажется от своих намерений, прервет процесс и вернется к нему. Во время первой консультации Стрюб предполагал откровенно симпатизировать парню и позволить ему нести ахинею, проявлять эмоции и, возможно, даже плакать, а при следующих встречах уже мог начать вскидывать брови, демонстрируя удивление готовностью клиента позволить жене забрать так много. Какой-нибудь монолог Стрюб прервет словами: «О, конечно, все это необходимо ей, потому что ей нужно будет много развлекаться, верно?», сказанными тоном сочувствующего, но возмущенного сложившимся положением друга. «Ну, если вы хотите позволить ей забрать все…»

В конечном счете Стрюб мог убедить человека отказаться утратить пылесос, которым, возможно, никогда не пользовался и, не исключено, даже в глаза не видел.

На это уйдет больше времени, но Стрюб предпочел лелеять жадность в подобных робких клиентах и льстить себялюбию злодеев, которым нужно было всего лишь угробить старую жену и жениться на двадцатилетней… секс-игрушке. Представителю второй разновидности Стрюб сказал бы тоном вежливого удивления что-то вроде: «Неужели вам пятьдесят лет? О, господи, вам на вид не дашь больше сорока». И: «Как вам удалось так долго выносить все это?»

Как бы там ни было, робким невозможно обходиться без адвокатов. Поначалу, например, впервые представ перед судом за вождение в нетрезвом состоянии, они желали скромно представлять сами себя, не понимая, что все судьи не так давно были адвокатами и собираются вернуться к прежнему занятию, выйдя в отставку с этой должности, и горят желанием выставить этих дурачков примерами того, какая жалкая участь ожидает тех, кто не обращается за помощью к профессиональным юристам.

Нынче утром другой адвокат, попавшийся Стрюбу в вестибюле суда, загадал ему загадку.

Вопрос: Что общего между адвокатом и сперматозоидом?

Стрюб скривил губы и наклонился, чтобы поднять газету, которую Шарлотта положила для него на столе. Зазвонил телефон, но Шарлотта ответит на звонок. Стрюб принял за правило никогда не снимать трубку, не зная, кто звонит.

Он подождал, но интерком не загудел. Отлично. Она выяснит, кто и зачем. Он начал читать.

Он прочел о заявлении Росса Перо, что тот прервал президентскую гонку только из-за угроз со стороны людей команды Буша. Он улыбнулся. Стрюб никогда не голосовал, но ему нравилось наблюдать за этой суматохой. Его всегда привлекал политический лозунг «Время перемен». Он совсем уже собрался перелистнуть первую полосу, но тут заметил внизу заметку с броским заголовком:

«ПОКЛОННИКИ ИЩУТ «ЖУТЬ» ИЗ СТАРОЙ КОМЕДИИ»

Стрюб быстро прочитал историю, как-то отстраненно отметив, что его сердце забилось чаще. Закончив, он нажал кнопку на интеркоме и пискнул:

– Шарлотта! Зайдите ко мне и взгляните на это, – и тут же одернул себя, что нельзя так, что она может попытаться провернуть все дело самостоятельно. – Подождите, дайте… – начал было он, но она уже открыла дверь кабинета и с интересом посмотрела на него…

На ней был очередной непримечательный деловой костюм из жакета и юбки, какими она ограничивалась с тех пор, как он шесть месяцев назад допустил неловкость.

– На что взглянуть? – спросила она.

– Перо говорит, что Буш пытался сорвать свадьбу его дочери, – рассеянно произнес он и, сложив газету, отложил в сторону. – Вы читали об этом? Отыщите-ка мне номер телефона… – Как же назывался этот треклятый порошок? Гучи? – «Гуди»! Нюхательный табак «Гуди» по шотландскому рецепту, компания называется Г-У-Д-И. Из Сан-Франциско.

– Нюхательный табак?

Стрюб поднес тыльную сторону пухлой ладони к носу и шумно втянул носом воздух.

– Нюхательный табак. Какой в старину нюхали лорды и леди. Табак в порошке тонкого помола.

– Я должна позвонить им?

– Нет, просто узнайте номер.

Сбитая с толку Шарлотта кивнула и вышла к себе в приемную, закрыв за собой дверь.

«Если Ники Брэдшоу все еще жив, – взволнованно думал Стрюб, – он должен по-прежнему нюхать табак, а это след, о котором, готов пари держать, очень мало кто помнит. И готов держать пари, что никто, кроме меня, не помнит марки. Видит Бог, мне довелось заказывать его много раз».

Стрюб встал и быстро прошел по ковру к окну, выходившему на Олив-стрит, и всмотрелся в яркое многоцветье автомобильных крыш, ползущих по улице, как жуки. У самого Стрюба была новая «БМВ», но отсюда он не мог отличить ее от других машин. Он был членом «Спортивного клуба Л.-А.», расположенного на Сепульведа-бульваре – и даже как-то раз получил случайную работу по своему объявлению в сетевом информационном бюллетене клуба – и гордился тем, что блюдет здоровое питание (он уже много лет не ел ни натуральных яиц, ни бекона, ни сливочного масла, ни сметаны) и живет в дорогой квартире на Сансет-бульваре, но…

Если не считать костюмов, сборной мебели и нескольких плакатов из жизни парусного спорта (с автографами) на стенах, квартира была практически пустой – по правде говоря, около половины его мирского имущества находилось в его рабочем кабинете, в этом самом дурацком комоде, наряду с потолочным вентилятором, который он ни разу не вынул из коробки, и вишневой дощечки с вырезанной надписью «ДЖ. ФРЭНСИС СТРЮБ», изготовленной когда-то вручную одним благодарным клиентом, которую он не решался держать на столе, чтобы его не заподозрили в связях с наркоманами-хиппи.

Но он мог бы… стать тем адвокатом, который отыщет Жуть.

Ответ: и у одного, и у другого есть одна двухмиллионная шанса стать человеком.

Стать кем-то.

Теперь ему казалось, что в те времена, когда ему было двадцать лет и двадцать один год, он отправлял почтовые заказы в компанию «Нюхательный табак Гуди» так же часто, как и письма с предложением услуг людям, имена и адреса которых появились в трехнедельных списках утраты права на выкуп заклада.

В 1974–1975 годах в Сил-Бич он работал юридическим секретарем Николаса Брэдшоу. Брэдшоу занимался главным образом банкротствами, которые часто были связаны с разводами и опекой над детьми, а молодой Стрюб, как оказалось, обладал природным даром для работы с распадающимися семьями.

Стрюб намеревался заниматься юридическим обеспечением шоу-бизнеса – закончив юридический факультет, он отпустил чуть ли не до плеч свои тускло-каштановые (а вернее, мышиного цвета) волосы и стал ходить в безумных круглых «бабулькиных» очочках, и к Брэдшоу он пошел работать главным образом потому, что тот когда-то был актером – но выяснилось, что на каком-то отрезке жизни у Брэдшоу появилось отвращение к телевидению и кинобизнесу; а без контакта в этих кругах Стрюб не смог привлечь к себе внимание ни одной из юридических фирм этого замкнутого мира.

А после того как в 1975 году Брэдшоу просто… взял и исчез, Стрюб остался без работы вообще. Он поспешил обратиться к делам по разводам и причинению телесных повреждений, и в восемьдесят первом был допущен к юридической практике. Наконец, в 1988 году, он достиг возможности открыть собственную практику… но так и оставался регистратором распада семей.

Загудел интерком, и Стрюб, вернувшись к столу, нажал кнопку.

– Да, Шарлотта.

Он записал номер, начинавшийся с 415. По крайней мере, фирма «Гуди» все еще существовала.

Тогда, в 1974–1975 годах, Брэдшоу держал в столе коробку с банками табака и, когда нужно было готовить документы, открывал коробку, выкладывал в ряд полдюжины баночек, на выбор, и нюхал понемногу из одной, потом из другой, третьей… Он употреблял так много нюхательного табака, что считал самым выгодным заказывать его – силами своего юридического секретаря, – прямо с фирмы.

Стрюб набрал номер.

Брэдшоу платил молодому Стрюбу щедрую еженедельную зарплату и никогда не обращал внимания на то, когда Стрюб являлся в офис или уходил домой – лишь бы работа была сделана, – и не скупился на премии, но притом он всегда был параноиком, боялся, что кому-то станет известно его местонахождение, постоянно менял свой рабочий график и никому, даже Стрюбу, не сообщал своего домашнего адреса или номера телефона; так что, где бы он сейчас ни находился, он определенно не хотел бы, чтобы его нашли. Однако…

– «Нюхательный табак «Гуди», – прощебетал голос в телефонной трубке.

– Привет, мое имя – Дж. Фрэнсис Стрюб. Я живу в Лос-Анджелесе и торгую… – «Чем я торгую?» – запоздало встревожился он, – традиционными шотландскими товарами, свитерами с тартановым узором, тросточками и тому подобным и хотел бы купить копию вашего списка рассылки.

Анжелика Антем Элизелд устало рухнула на сиденье городского автобуса и, прижавшись лбом к прохладному окну, рассматривала магазины и старые дома враскачку пробегавшей мимо залитой солнечным светом 6-й улицы, которая казалась туманной из-за ее дыхания на стекле.

Она думала о том, употребляется ли еще слово chicanо[22], и о том, когда и где она перестала быть одной из них. Женщины, сидевшие вокруг нее, беззаботно болтали по-испански и дважды упоминали ее как la Angla sonalienta al lado de la ventana – сонную леди-англичанку у окна. Элизелд хотела улыбнуться и на испанском же ответить что-нибудь о долгой ночной поездке на автобусе «Грейхаунда» через пустыню, но вдруг поняла, что у нее не осталось вокабулярия.

Мать Элизелд всегда говорила ей, что она похожа на mestizo – испанку из Европы, а не на indigena[23]. Ее лицо было вытянутым, худым и бледным, как у святых на картинах Эль Греко, и в оклахомских джинсах «Леви» и фуфайке «Грейслэнд» она, вероятно, выглядела как anglo. Ей пришло в голову, что теперь у нее, вероятно, и в речи должен звучать легкий оклахомский акцент.

Коротая эту долгую ночь на автовокзале «Грейхаунда» – ожидая рассвета, не имея возможности позволить себе такси и не желая никуда идти по небезопасным темным улицам, она вымыла лицо в дамской комнате и рассматривала в зеркале вертикальные впадины на щеках и морщинки вокруг глаз. На лицо она казалась старше своих тридцати четырех лет, хотя тело оставалось таким же подтянутым и упругим, каким было в двадцатилетнем – или даже подростковом возрасте.

Инфантильная? – спросила она себя, глядя на старые дома, проносившиеся за автобусным окном. Скажем – она нервно улыбнулась – подросток с ЗПР.

Теперь ей казалось, что и в ее отчаянном споре с доктором Олденом, и во всей ее карьере психиатра было что-то наивно донкихотское. Занявшись частной практикой, в собственной клинике она могла бы установить свои собственные правила, а кончилось все тем, что все взорвалось, она сбежала из штата и поменяла имя.

(Почти буквально взорвалось – здание удалось спасти лишь усилиями пожарных.)

Она никогда не была замужем и не имела детей. Когда-то, устроив себе на досуге сеанс автопсихоанализа, она решила, что ее «болезненный страх» беременности возник у нее после случая, когда она, трех лет от роду, залезла в старый молочный бидон, стоявший в их гостиной в Норко, и застряла – и, как рассказывала мать уже много позже, ополоумела от страха. Сорокаквартовая фляга трех футов высотой стояла в углу, и родители бросали туда, как в копилку, металлическую мелочь, и когда маленькая Анжелика застряла там, у нее, очевидно, развилась серьезная клаустрофобная реакция. После безуспешных попыток отца достать ее – он не сумел ни вытащить девочку, ни проломить бидон молотком (все это, без сомнения, усугубило ужас маленькой пленницы), призвали бабушку Анжелики, жившую в доме напротив. Старуха, которая, к счастью, полвека принимала роды у женщин всей округи, велела отцу перевернуть бидон кверху дном и вытащила из него малышку, как извлекала бы ребенка из матки – сначала голову, а потом, по очереди, плечи. Роль последа сыграл душ из пенни, «никелей» и десятицентовиков.

Мать не раз рассказывала, как, не иначе в качестве извинения за такие хлопоты, доставленные родным, маленькая Анжелика той же ночью проснулась, отправилась в темную гостиную, собрала все рассыпанные монеты, разобрала их по достоинству и выстроила столбиками на столе; мать каждый раз уверяла с искренними удивлением и гордостью, что ребенок сумел даже рассортировать монеты в хронологическом порядке даты чеканки, так что самые старые оказались наверху.

Анжелика никогда не верила, что проснулась и разбирала монеты, но даже ребенком понимала, что не стоит спорить с матерью, которая вполне могла снова позвать бабушку, чтобы та устроила крайне неприятный сеанс доморощенного экзорцизма. Возможно, еще в детстве Анжелика знала, что некоторые существующие границы лучше не изображать на картах. Если так, то недавно она вспомнила об этом знании.

У женщин, этим утром сидевших рядом с нею в автобусе, не было подобных оснований для раскаяния. Одна из пассажирок советовала другим в эти выходные не оставлять на ночь раздвинутыми занавески в гостиной, и Элизелд сначала решила, что эта предосторожность для того, чтобы обитателей дома не застрелили из какой-нибудь проезжающей машины, и, возможно, в определенной степени так оно и было, но через некоторое время до нее дошло, что это должно было главным образом воспрепятствовать любопытству ведьм, которые наверняка будут летать по городу на calabazas y bolos fuegos – тыквах и шаровых молниях. Другая женщина сказала, что всю следующую неделю, а то и дольше, будет каждую ночь курить самокрутки из кукурузных листьев, а старушка, сидевшая на самом заднем сиденье, сообщила, что в пятницу ночью отправится в Санта-Монику, чтобы накормить свой «piedra iman» песком и морской водой. Когда Анжелика Элизелд была ребенком, словами «piedra iman» называли магнит; возможно, теперь они означали что-то иное.

Мирские границы также представлялись этим леди чем-то совершенно обыденным – под воображаемым прикрытием якобы непонятного окружающим испанского языка они преспокойно рассказывали о приключениях, которые претерпели, пробираясь через границу Мексики в Калифорнию, а несколько даже делились планами сходить туда и обратно, чтобы в отпуске навестить родственников в Масатлане и Гвадалахаре, и обменивались опытом о том, как обращаться с coyotes, которые водят группы на север, через пересеченные оврагами и промоинами пустыни в приграничные города Соединенных Штатов.

В целом же в их обществе Элизелд почувствовала себя… неосведомленной и неискушенной перепуганной беглянкой, которая пытается руководствоваться давно устаревшей туристской схемой.

А ведь все должно быть наоборот, думала она устало. Эти женщины были прислугой, получавшей скупое жалованье наличными под столом, они жили в районах Рампарт-бульвара, Юнион-драйв и Уилшира, где семьи ютились в переполненных жалких квартирках и спали по очереди, ложась в неостывшие после предыдущего спавшего постели, а по воскресеньям рассвет, несомненно, заставал этих женщин подающими извергающие пар кастрюли с menudo своим похмельным мужьям, которые будут вытирать специально приготовленными полотенцами пот с лиц, поедая пряную похлебку. Элизелд поступила в колледж, а потом закончила медицинский институт и считала, что вырвалась из этого мира; теперь она жалела, что не может поменяться местами с любой из этих женщин.

На южной стороне улицы вывеска над подъемными воротами бывшей бензоколонки гласила: «CARREDIOS», и ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что это всего лишь неудачно расположенные, да еще и написанные с орфографической ошибкой слова «CAR RADIOS» – автомобильные радиоприемники, – которые она прочитала как carre dios, что должно было означать нечто вроде бога пути, бога бегства, и она успела мельком подумать о том, чтобы выйти из автобуса, пойти туда и возжечь свечу.

Все равно ей нужно было выходить уже на следующей – Альварадо-стрит. Она выпрямилась, дернула за шнур, протянутый над окном, услышала негромкое «бом» в голове автобуса и неловко поднялась на ноги. Всего в нескольких кварталах к югу отсюда находился офис, который она арендовала по вторникам, когда только начала частную практику. Фрэнк Роча был одним из ее пациентов уже в те первые годы, а позднее, когда она открыла свою клинику на Беверли, посещал там групповые «сеансы».

Автобус, скрипнув тормозами, замедлил ход, и она схватилась за одну из стальных стоек. «Что же, спрашивается, – беспомощно подумала она, выпустив опору и пробираясь к открывшейся задней двери, – я буду делать здесь? Если даже его вдова и дети все так же живут в том же доме? Принести извинения? Предложить… помощь? Разве у меня есть деньги для этого?»

Письмо, лежавшее в ее бумажнике, казалось, сделалось тяжелым и чуть ли не стягивало брюки с той стороны.

Какая помощь? Работа во дворе? Отладка автомобильного мотора?

Мадам, – подумала она, сдерживая истерическое хихиканье, – я случайно переехала вашу кошку и могу заменить ее.

Очень мило, но хорошо ли вы ловите мышей?

Она ступила на тротуар.

«Полагаю, принести извинения. По крайней мере, это я могу сделать, могу признаться ей, что смерть ее мужа погубила и меня, что я знаю, что виновна в ней, и вовсе не выкинула ее беспечно из головы».

Когда двери зашипели, закрываясь, и автобус, окутавшись облаком дизельного выхлопа, отполз от тротуара, Элизелд посмотрела через 6-ю улицу на съежившуюся зеленую лужайку парка Макартура, вздохнула, отвернулась к развороченной стройплощадке, где, согласно надписям на щитах фанеры, городские рабочие рыли туннели для запроектированной линии метрополитена, и поплелась на север по Альварадо-стрит.

Она узнала дом Рочи по иве на переднем дворе. У нее, вероятно, были глубокие корни, потому что узкие листья все еще зеленели, тогда как газон не просто засох, но полностью исчез, оставив только голую землю, на которой валялась пара ярко-оранжевых пластмассовых трехколесных велосипедов. Старый деревянный каркасный дом был теперь выкрашен в темно-синий цвет с красным окаймлением, что, по мнению Элизелд, сильно резало глаз.

Под этими поверхностными впечатлениями билась одна и та же мысль: как же все-таки ей решиться заговорить с миссис Роча?

Но разве могла она не сделать этого? Только две ночи назад, когда она странным образом стала реагировать на события за секунду до того, как они начинались, она наконец решила сопротивляться тому неведомому, что случилось в ее клинике на Хеллоуин два года назад; и частью этого сопротивления, как ей это виделось, должны были стать встречи с жертвами происшедшего несчастья. Попытка возместить ущерб.

Но и она сама оказалась его жертвой! Легкораненой! Каким образом это покаяние – принуждение самой себя к этой немыслимой встрече – покроет ущерб, который понесла Анжелика Антем Элизелд?

Только… принести извинения? Дескать, если одному помогаешь, кому-то непременно…

Но она плелась по бетонированной дорожке к парадному входу. И, подойдя к двери, постучала по раме сетчатой двери. Внутри вызывающе ревела музыка мариачи.

Всматриваясь сквозь сетку, она различала голубые и розовые отблески телеэкрана, отражавшиеся в стеклах обрамленных картин, висевших на стене гостиной. Музыка и мелькание цветных пятен прекратились одновременно.

Седая женщина, которая появилась за прозрачной дверью, мгновение разглядывала Элизелд, а потом что-то быстро сказала по-испански.

– Perdon, – сказала Элизелд, у которой зашумело в голове, как будто она только что хватила крепкого на голодный желудок, – estoy buscando por Senora Rocha?

– Ahora me llamo Senora Gonzalvez. – Значит, это вдова Фрэнка Рочи, только теперь она носит фамилию Гонзальвес. Элизелд не узнала ее, но, в конце концов, она и видела ее только раз три или четыре года назад. И вроде бы тогда она не была седой.

– Me llamo Elizalde, Angelica Anthem Elizalde. Necesito…[24]

Глаза женщины широко раскрылись, и она эхом, чуть ли не с благоговением, повторила: «Элизелд!»

– Si. Por favor, necesito hablar con usted. Lo siento mucho. Me hace falto … explicar que yo estaba… tratando de hacer…[25]

– Un momento. – Женщина скрылась в полутемной гостиной, и Элизелд услышала, как там что-то двигалось, что-то шуршало, будто на столе перекладывали книги.

Un momento? Элизелд, несколько раз моргнув, разглядывала снова опустевший прямоугольник окошка двери. «Одна из нас не понимает другую, – беспомощно думала она. – Эта женщина не может быть вдовой Фрэнка Рочи, или же я недостаточно ясно объяснила, кто я такая, иначе она, конечно же, не ушла бы от двери».

– Excusame… – сказала она, повысив голос. Это было смешно. Сердце колотилось у нее в груди, как кулаки, молотящие подвесную грушу, и во рту пересохло, и стоял привкус металла. «Приве-е-тик», – растерянно произнесла она про себя и подумала, что, похоже, начнет сейчас безумно хихикать. Я виновна в смерти чьего-то мужа где-то здесь!..

Она стиснула пальцами дверную ручку и, выждав еще мгновение, открыла дверь, преодолев сопротивление скрипучих петель.

На каминной доске у дальней стены была устроена ofrenda, алтарь – на вышитой подушечке, застеленной кружевной шелковой шалью, и вокруг нее лежало несколько фотографий в рамках, а по сторонам, как держатели для книг, стояли два стилизованных, причудливо раскрашенных деревянных черепа. Подготовка к El Día de los Muertos, Дню мертвых. Над всем этим, на стене, висела рамка в форме сердца, окружавшая золотистое распятие и маленький циферблат. Она отметила, что стрелки показывали почти полдень.

Она шагнула внутрь, позволив двери захлопнуться за спиной.

Тут же она испуганно зажмурилась, но, увидев сквозь закрытые веки красную вспышку и услыхав негромкое механическое потрескивание, поняла, что женщина сфотографировала ее на какую-то фотокамеру типа «Поляроида». «Добавить к ofrenda?» – растерянно спросила себя Элизелд в замешательстве и, разлепив веки, уставилась на силуэт женщины. Но я не мертва…

И в следующий миг она рухнула на четвереньки на ковер, и ошеломляющее мощное «бам» сотрясло комнату, и она вскочила, развернулась и распахнула дверную створку за мгновение до того, как по барабанным перепонкам шарахнул следующий выстрел; глаза она снова зажмурила, и поэтому щепки от задетого пулей дубового косяка лишь ужалили ей веки.

Она почувствовала под подошвой одной ноги доски крыльца – а потом крыльцо снова ударило ее, и она упала, и утоптанная земля двора ударила ее по бедру и локтю, а еще один выстрел взбил землю позади нее, взметнув клуб белой пыли.

Перекатившись, она вскочила на ноги, пересекла наискось истоптанный двор и помчалась на юг по тротуару Амадо-стрит. Ей приходилось бежать шлепающими шагами страдающего тяжким плоскостопием, потому что ноги продолжали чувствовать соприкосновения с тротуаром раньше, чем они его касались.

Слева от нее вырисовалось одноэтажное здание туристического агентства (по-видимому, закрывшегося), и она завернула за угол, прижимаясь к стене, так что, если бы кто-то шел навстречу, они неизбежно столкнулись бы – но тротуар и вся узкая улица были пусты.

На выходившей в переулок автостоянке, расположенной на другой стороне улицы, у задней стены какого-то дома, выглядевшего так, словно он тоже был выставлен на продажу, стояла на ребре прислоненная к дому старая лимонно-зеленая кушетка, и она направилась через улицу к ней, заставляя себя идти шагом, даже шествовать, а не мчаться, топать и пыхтеть, как она только что делала.

Ее легкие горели, в затылке покалывало в ожидании дикой погони, но, к тому времени как она ступила на тротуар и направилась к кушетке, никто позади не заорал и не затопал по асфальту.

Она думала, что можно было бы скрыться за нею, скрючиться в прохладной тени этого дома, просидеть до темноты, а потом уползти. Она крепко стискивала зубы, и лицо ее похолодело от стыда. Зачем я пошла туда? – мысленно кричала она. – Зачем я жестоко разбередила ее старые раны, и мои, и… – В ее памяти прогремели беспорядочные выстрелы, и то, как она катилась по земле, и как бежала до отвращения неуклюже, и глаза ее широко раскрылись от тех усилий, которые она прилагала для того, чтобы отключиться от событий последних минут и сосредоточиться на синем небе над косматыми пальмами, и телефонных проводах, и кружащихся воронах.

Ощутив приступ головокружения, она посмотрела вниз и оперлась рукой о кушетку. Подлокотник оказался волокнистым и маслянистым – хрящеватым, – но она поняла, что почувствовала текстуру, лишь прикоснувшись к обивке. Очевидно, странное предощущение событий и явлений покинуло ее, когда она пересекала улицу.

– Это вы здесь поставили? – раздался совсем рядом молодой звучный мужской голос. Вопрос был задан по-английски.

Элизелд виновато подняла голову. Черный ход дома открылся, и из него высунулся толстый белый парень с всклокоченной бородой. На нем были обрезанные джинсы, а живот обтягивала покрытая пятнами майка из тех, которые почему-то называли «алкоголичками».

Тут она сообразила, что прослушала, о чем он спросил ее сначала.

– Извините…

Он покрутил головой, окинув взглядом переулок.

– Вы слышали сейчас выстрелы?

– О, это всего лишь выхлопы грузовика на Амадо, – ответила Элизелд, стараясь говорить непринужденно.

Толстяк кивнул.

– Так, это ваше?

– Грузовик? – Ее лицо внезапно вспыхнуло жаром, она знала, что покраснела или побледнела, потому что чуть не сказала: «Ружье?»

– Кушетка, – нетерпеливо сказал он. – Это вы поставили ее здесь?

– О, – воскликнула Элизелд, – нет! Я только что увидела ее.

– Кто-то бросил ее здесь. Мы тут все время находим самое разное дерьмо. Народ думает, что здесь можно выбрасывать любое старое барахло. – Он смотрел на кушетку с явным негодованием. – Полагаю, на ней рожала какая-нибудь крупная старая темнокожая леди. А перед нею – ее мать. Внутри у нас имеется мебель получше, для тех, у кого есть деньги.

Элизелд моргая смотрела на него; в выскобленной, продутой пустоте ее сознания начали собираться в лужу струйки отвращения. «А где же ты родился? – думала она. – Не иначе, как в чашке Петри с посевами культуры в венерической больнице». Но вслух произнесла лишь одно слово:

– Мебель?

– Да, подержанная. И книги, кухонная посуда, ropa usada[26]. На днях к нам заходила Джеки Онассис.

Элизелд наконец отдышалась, и теперь чувствовала, что от него пахло пивом. Она кивнула и, заставив себя улыбнуться, прошла мимо него в магазин.

– Да, она говорила мне об этом.

Внутри оказались стойки с жалкой одеждой, яркими дешевыми блузками, и шляпами от солнца, и пестрыми штанами, которые, казалось, все еще хранили дух оптимизма, давно утраченный обществом, но когда-то сопровождавший их первое приобретение на развалах залитых солнцем пляжей или в холщовых палатках у берега. И полки книг с учебниками в твердых переплетах для двухгодичных колледжей, научной фантастикой в мягких обложках и романами – и ряды столов с выщербленными столешницами из дешевого пластика и ДСП, на которых выстроились керамические пепельницы и неработающие кухонные комбайны и почему-то множество горшочков для фондю. На одном столе лежала на боку ваза прозрачного стекла, из которой высыпался сноп высохших цветов. «Мой quinceniera[27] букет», – подумала она, взглянув на них. Увядшие розы, и соломенные лилии, и застывшие брызги незабудок.

– Начните жизнь заново, – посоветовал пьяный бородач, вошедший в магазин следом за нею.

Жизнь на старенького, подумала она. Она находилась в скоплении рассыпавшихся раковин жизней, опустевших с исчезновением их хозяев, сваленных здесь обрывков сброшенных змеиных шкурок, и некоторые обрывки все еще были достаточно крупными для того, чтобы на них можно было разглядеть контуры ушедших личностей.

«Ну, – сказала себе Элизелд, – я и сама в некотором роде сломанная личность. Мне нужно укрыться здесь, чтобы можно было знать, не завоют ли снаружи полицейские сирены, не ворвутся ли сюда разъяренные Роча или Гонзальвесы. Если да, то я просто прикинусь экспонатом с одного из этих очаровательных столов, и буду столь же неприметна, как скелет, прячущийся в лавке резчика по кости».

Но в дверь никто не вошел, и уличное движение снаружи продолжалось без всяких происшествий. Очевидно, солнечный октябрьский день Лос-Анджелеса поглотил выстрелы без следа и покатился дальше. Элизелд купила вязаную растаманскую шапку в красную, золотую, черную и зеленую полоски, достаточно большую для того, чтобы спрятать ее длинные темные волосы, и желто-коричневый комбинезон четырнадцатого размера от «Харве Бенард», у которого, без сомнения, была интересная история. За все это она уплатила три доллара у прилавка, возле двери на улицу, и бородач даже ни словом не прокомментировал поведение Элизелд, когда та нахлобучила шапку на голову, а затем натянула комбинезон прямо поверх джинсов и трикотажной фуфайки.

Выйдя из магазинчика и пройдя квартал обратно на юг к 6-й улице, она поняла, что идет робкой походкой, с опущенными плечами, которую помнила у многих из своих пациентов, и порадовалась было этой инстинктивной мимикрии, но тут же поняла, что это вовсе не мимикрия, а естественное поведение.

Глава 20

– Не задерживай его, девочка! Знаешь, сколько стоит его время?

Тысячу фунтов – одна минута!

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса

Горбясь и подпрыгивая на ходу, Шерман Окс следовал, гонясь за беглецом, за своей указующей, хоть и давно утраченной рукой по огибавшей Театр Ахмансона дорожке, то вступая, то вновь выходя из эфемерной тени от полосок декоративной крыши, которая была столь узка и находилась так высоко, что могла бы служить укрытием лишь от невероятного строго вертикального дождя. Фантомная рука была настолько горяча, что все остальное тело знобило, как будто он в Долине Смерти высунулся из двери бара с кондиционированным воздухом на жаркий солнечный свет. И он энергично принюхивался, потому что здесь недавно прошел Кут Хуми Парганас, и он явственно обонял запах крупного призрака, которого нес мальчик.

Бежал, – вычитывал он во впечатлениях, все еще витавших в воздухе, – долго бежал под укрытым облаками солнцем на передке локомотива, бежал… на четвереньках? С длинными когтями, щелкавшими по тротуару! Что за чертовщина?

Несуществующая рука прямо-таки тащила его вдоль рва, окружавшего гигантский свадебный торт Форума Марка Тейпера, а потом лестница с перилами, начинавшаяся перед ним по другую сторону тротуара, стала казаться единственной выделяющейся деталью пейзажа, а все остальное, даже неуместная груда сырого мяса перед входом в «Тейпер», превратилось в размытый фон. Он был близок к цели!

На вершине лестницы он резко остановился, а потом внимательно всмотрелся вниз – и его сердце заколотилось еще сильнее, потому что там, на залитой кровью бетонной лестнице, вытянулся мертвый старик.

«Нужно сваливать отсюда, – подумал он, – перепрыгнуть через издохшего и спешить за ребенком».

Но уже через несколько ступенек он понял, что на лестнице лежал, в общем-то, не человек; это была разодранная разваленная кукла, обшитая в грубое черное пальто из клочков меха. Но искаженное, как у имбецила, лицо и белые руки вроде бы состояли из настоящей плоти – и разбрызганная и размазанная вокруг кровь тоже выглядела настоящей. И пахло все это, как настоящее.

Окс остановился и присел на корточки над растерзанной оболочкой. Он освободил легкие через открытый рот, слыша похожий на приглушенный рев отдаленного стадиона ропот всех призраков, которых он вдохнул за эти годы, а потом глубоко вдохнул полной грудью, раздувая ноздри и откинув голову назад.

Он уловил выдохшийся мускус эктоплазмы, разнообразный мусор, извлеченный из окружающей среды для придания вещественности призракам… но он обонял при этом и реальные плоть и кровь.

Плоть собаки, понял он, когда втянул побольше насыщенного информацией воздуха. Кровь собаки.

Неудивительно, что несколько минут назад он воспринял ощущение бега на четвереньках! Кто-то выпарил собаку, чтобы добыть вещество для заполнения фигуры слишком крупной для того, чтобы держаться на одной только эктоплазме. А не достигший половой зрелости ребенок просто никак не мог бы выделить достаточно эктоплазмы.

Сделал это, создал эту штуку крупный призрак. Зачем? Не иначе, призрак почувствовал, что находится в какой-то чрезвычайной ситуации – ведь такое действие было невероятно трудным.

Окс присмотрелся к плоской голове. Она должна была являться портретом того самого крупного призрака, которого носил в себе ребенок: седые волосы, мешковатое и морщинистое лицо…

Кто же это, черт возьми? Вероятно, кто-то известный, несомненно, влиятельный, если судить по мощному экстрасенсорному потоку, излученному его призраком. Лицо широкое, с большим подбородком и властное, в этом ракурсе, когда оно уставилось в небо, лежа на ступенях, казалось Оксу смутно знакомым… но виденным давным-давно. У Окса мелькнул краткий и тревожный вопрос о том, сколько же лет могло быть ему самому, но он отбросил его и вернулся к размышлениям о призраке, покинувшем эти останки.

Кем бы он ни был, но он умер в доме Парганасов на Лома-виста две ночи назад – или, по крайней мере, именно там и тогда ослепительно сияющий новый призрак возник в экстрасенсорном небе, как сверхновая звезда – и супруги Парганасы предпочли умереть в муках, но не сказать Оксу хоть что-нибудь.

Уставившись на кровь, покрывавшую ступени, Окс вспоминал, как в понедельник ночью чуть ли не через весь город стремился на маяк нового могущественного призрака, вспыхнувший в том доме в Беверли-Хиллз. К тому времени, когда Окс попал туда, призрак уже покинул дом, направляясь на юг, но Окс задержался чтобы узнать, кем он был при жизни и кто забрал его, рассчитывая, что это позволит ему избежать утомительного преследования призрака по следам. Он вспомнил, как безрезультатно пытал мужчину и женщину средних лет в патио, примыкавшем к гостиной. Едва он примотал их скотчем к креслам и приступил к допросу, как они впали в какой-то защитный транс, и Окс, опасавшийся, что его застигнут там, злился и резал их все сильнее и сильнее, и лишь после того, как, в конце концов, он вырезал у них глаза, понял, что уже некоторое время пытается добиться ответа от мертвых.

После этого, все еще злясь, он принялся обыскивать дом. А потом домой явился ребенок – очень поздно, незадолго до рассвета, – и когда Окс вошел в гостиную, там стояли призраки мертвых супругов! Бессмысленно пялились по сторонам, но были в высшей степени материальны, а ведь померли всего час назад, если не меньше!

Ему бы тогда сообразить, что крупный призрак вернулся и что двух безмозглых новых призраков в свадебных нарядах породил случайный эффект этого самого исполина. Но след замыкался петлей прямо на себя в этом самом доме и был слишком силен для того, чтобы Окс мог понять, что он удвоился, когда на сцене появился ребенок. К тому же ребенок умчался, как стрела, пущенная из лука, и выбежал из дома через то самое патио, что, пожалуй, только придало ему скорости.

Окс перепрыгнул через кровавое месиво на лестнице и спустился на бетонную нижнюю площадку – очевидно, это была подземная автостоянка, – но, сделав несколько шагов, застыл на месте.

Его фантомная левая рука больше никуда не указывала, она бессильно болталась, и он не чувствовал ею вообще ничего. Он попытался пошевелить рукой – обычно, когда рука свисала вдоль бока, он мог поскрести пальцами волосатую кожу на бедре, и брюки нисколько этому не мешали, – но несуществующие пальцы теперь не ощущали ничего, кроме, пожалуй, легкого прохладного ветерка, текущего между ними. След оборвался.

Призрак высвободился из ребенка и испарился? Это было бы очень плохо – Окс истончался, а за последние тридцать или сорок часов он отказывался от возможности съесть меньшие призраки, опасаясь опоздать на большой пир. Или мальчишка этим утром каким-то образом внезапно достиг половой зрелости, что позволило ему съесть и переварить своего призрака?

Лицо Окса похолодело от тревоги – но уже через мгновение он немного расслабился. Что бы здесь ни произошло, что бы ни заставило призрака слепить на скорую руку этот эктоплазменный манекен, происшествие должно было вызвать ужасное потрясение и у ребенка. Мальчик в испуге вполне мог не ассимилировать, а клатратировать призрака, судорожно запереть его в рамках собственной души, инкапсулировать, смять, обнести стеной внутри себя.

Окс точно знал, что такое могло произойти, и если дело было именно так, то запертый призрак невозможно было бы обнаружить снаружи.

Как в том случае, когда Гудини…

Мимолетная мысль развеялась, оставив только ассоциацию: Иона и кит. Шерман Окс поспешно поднялся по лестнице, на сей раз презрительно наступив прямо на мягкое лицо, и, вернувшись на тротуар, спрыгнул с опорной стены на служебный проезд для парковщиков и зашагал по тротуару Хоуп-стрит на юг.

Гудини? Иона и кит? Одному Богу известно, какие воспоминания начали всплывать – что-то из времен, предшествовавших моменту его входа в этот континуум сознания, случившемуся три года назад в районе Шерман Окс, от которого он по прихоти заимствовал свое нынешнее имя. Он мельком, но с тревогой вновь подумал о том, каким же мог быть его истинный возраст и когда и каким образом он потерял левую руку.

Справа от него, через улицу, в приподнятых над уровнем улицы бассейнах, окружавших Управление водного хозяйства, отражалось водянистое синее небо. Окс прикинул, что вряд ли могло быть больше часа дня, но бледное солнце уже начало отступать, поднявшись над южным горизонтом лишь настолько, насколько было прилично в этот сезон. Север находился у него за спиной, и мысль об этом толкнула его опустить взгляд на рукоятку аварийного ножа, который он носил под штанами.

Когда он украл нож, полая рукоятка была забита всякими мелочами вроде рыболовных крючков и спичек. Он заменил их надежными и компактными приманками для призраков – никелем[28] с приваренным гвоздем, который можно было бы вбить в деревянный пол, чтобы призраки неустанно и тщетно пытались бы поднять монету, и несколько пенни с профилем Линкольна, курящего трубку, – она тоже безотказно привлекала внимание призраков, – но выше всего он ценил отвинчивавшуюся головку рукоятки, куда был встроен чувствительный магнитный компас, стрелка которого дрожала под прозрачным куполом.

Но сейчас компас твердо и бесполезно указывал на север. И отсутствующая левая рука все так же не ощущалась вообще. Призрак надежно скрылся в сознании мальчика – Окс не сомневался, что именно это и произошло, – и так будет продолжаться самое меньшее столько времени, сколько призрак останется запертым, Окс должен будет следить за Кутом Хуми Парганасом без каких-либо экстрасенсорных маяков или следов а-ля Гензель и Гретель. И при нынешних обстоятельствах он, отыскав мальчика, должен будет, по всей вероятности, убить его, чтобы высвободить и съесть крупного призрака – и, конечно, как приправу, съесть и призрак мальчика. Ребенок в качестве петрушки.

Шерману Оксу пришло в голову, что разумнее будет добраться до телефона – и как можно скорее.

Он прибавил шагу, а потом побежал трусцой, надеясь, что, несмотря на грязную ветровку и камуфляжные штаны, он больше похож на любителя оздоровительного бега, а не смертоносного преследователя.

Твердые и белые, как мрамор скульптора, облака перемещались по синему куполу неба на юг, от долины Сан-Фернандо параллельно Голливуд-фривей, обесцвечивая леса и лужайки Гриффит-парка и бросая тени на плоскую воду водохранилища Сильверлейк. Холодные тени переползали через многополосные шоссе и накрывали район обширных бесхозных земельных участков, и разбросанные старые викторианские особняки к западу от Пасадена-фривей, и приземистые дикие пальмы, покачивавшие косматыми головами на ветру. Пешеходы на 3-й и 6-й улицах прибавили шагу… впрочем, одна небольшая фигура на тротуаре Витмер-стрит не увеличивала темпа.

Кути хромал сильнее, чем прежде, но заставлял себя продолжать движение. Раффл очень скрупулезно делил их доходы от попрошайничества, и у Кути был полный карман мелочи и сорок шесть долларов бумажками – он может переходить из одного автобуса в другой, а в идеале получится поспать в каком-нибудь, а потом, уже завтра, думать о том, где и как укрыться надолго (спрятаться в церкви, уплыть на корабле, забраться под тент большого восемнадцатиколесника, пойти в полицию, скрыться в…). Но сейчас он нуждался в ощущении движения – преодолеваемого расстояния, – которое достигалось лишь работой ног и протиранием подошв об асфальт.

Кути уже не сердился на Раффла, а, напротив, был испуган и встревожен тем, что потерял единственного человека в Лос-Анджелесе – в мире, – желавшего помочь ему. Кути был уверен, что не будь он таким глупым ребенком, то, возможно, так или иначе уговорил бы Раффла не сдавать его, и тогда они сейчас, наверное, весело ехали бы в автомобиле, чтобы раздобыть Раффлу очередную порцию наркотика, а Фред облизывал бы их лица. Кути поморщился от боли, шагнув вниз с высокого бордюра, и задумался о том, что сейчас делает Фред; вероятнее всего, Фред прямо в эту самую минуту на какой-нибудь укромной автостоянке делил с Раффлом горячие тамалес, предназначенные для него, Кути.

Тазобедренные суставы и правое бедро Кути болели, как будто он недавно попытался плясать один из причудливых русских танцев «вприсядку» и в завершение приложился прямо с подскока задницей об пол, но он пытался не думать об этом, потому что таинственное напряжение мышц произошло в то время, когда он находился около Музыкального центра и был в отключке, так как его телом управлял призрак старика.

Так что одному Богу известно, что тогда сделал старик. Неловко упал? Избил кого-нибудь хитрыми ударами карате? Вообще-то от Томаса Альвы Эдисона Кути ожидал бы большей солидности.

Вот оно как оказалось, думал он. Призрак был Эдисоном – точно таким, как на эмблеме «ЮКЭ», нарисованной на дверях, раскрашенных в хеллоуинские черный и оранжевый – цвета грузовиков, компании «Южная Калифорния – Эдисон» – тот самый тип, который изобрел электрическую лампочку. Родители Кути всегда запрещали ему играть с лампочками, потому что в них ядовитый «благородный газ»; в школе он узнал, что они имели в виду неоновый свет и что неон, который правильнее называть не «благородным», а инертным газом, вовсе не ядовит. Но в стеклянном кирпичике, спрятанном в бюсте Данте, яд был наверняка.

Самый благородный газ – в моей заднице, дерзко думал он, смаргивая слезы. Старый ты… балбес! Что ты вообще делал в пробирке, что лежала в стеклянном бруске?

Да вот, – мысленно ответил он за отсутствующего Эдисона, – сам не знаю.

Из-за тебя убили моих родителей! А теперь все еще и меня хотят.

Увы.

Идиот.

Кути вспомнил лицо на вершине окровавленной оболочки, которую содрал с себя, и содрогнулся с такой силой, что чуть не утратил равновесие на растрескавшемся тротуаре. Пожалуй, обдумывать случившееся было еще слишком рано, и он обнаружил, что фокусирует взгляд на ярко-оранжевых даже в тени облаков оштукатуренных стенах магазина «Все по девяносто девять центов» на углу перед собой. На столбе у ограды автостоянки под металлическими крышами висели два телефона-автомата.

«Аль, – нервно думал он, цитируя старуху, которая стонала в трубку телефона-автомата на Фэрфакс-авеню этим утром. – Где мы увидимся этой ночью?»

Аль. Альва. Томас Альва Эдисон. И в галлюцинации он…

Снова он уклонился от воспоминания о том, как был выброшен из собственного тела – но был уверен, что старуха пыталась говорить с призраком Эдисона. Она знала имя – прозвище! – призрака, которого нес с собою Кути. Люди, живущие в волшебных закоулках мира, думал Кути, должны воспринимать этот призрак, как воспаление под ногтем большого пальца.

Но теперь призрак ушел! Кути оставил его разорванным и обескровленным на лестнице в…

Он невольно выдохнул с такой силой, что задул бы все свечи на праздничном торте, если бы он оказался перед ним. (Раффл рассказал ему, что в этих районах в дни рождения детей часто развешивают на деревьях полые фигурки из бумаги, а потом колотят их палками, пока они не порвутся, и тогда дети начинают драться за маленькие, завернутые в целлофан карамельки, которые высыпаются наземь из разодранных бумажных животов.)

Но самым важным было то, что призрака не стало. Возможно, теперь телефоны станут слушаться Кути.

Он согнул пальцы правой руки и медленно опустил ее в карман джинсов за четвертаком. Кому же позвонить?

Пожалуй, в полицию.

Зубы Кути сделались холодными, и он понял, что улыбается. Он позвонит в полицию, и однорукий бродяга больше не будет гоняться за ним, особенно после того, как наткнется на…

После того как бродяга доберется до конца следа призрака.

А потом Кути поместят, наконец, в… какой-нибудь дом с душами, и ванными, и кроватями, и едой. Рано или поздно его возьмут в какую-нибудь семью. Он будет смотреть любые фильмы, какие только захочет.

Его зубы оставались холодными, но теперь он рыдал – к собственному ужасу и изумлению. «Я хочу свою родную семью, – думал он, – хочу в свой родной дом к своим настоящим родителям. Может быть, они не умерли (на тех залитых кровью креслах), конечно, они не умерли, они стояли в гостиной в парадной одежде (игнорируя меня таким страшным образом), и, вероятно, именно они арендовали рекламные щиты и объявили награду!»

Он должен был выяснить, он должен был немедленно кинуться куда-нибудь, и он побежал к телефонам, хотя при каждом шаге поскуливал от боли сквозь стиснутые зубы.

Сунув четвертак в щель, он набрал 911.

После двух гудков раздался спокойный женский голос:

– Служба девять-один-один. У вас действительно чрезвычайная ситуация?

– Я Кут Хуми Парганас, – поспешно сказал Кути. – Мои родители… их ограбили и избили, страшно избили, позапрошлой ночью, а по городу стоят рекламные щиты с моей фотографией и объявлением награды… – У Кути внезапно закружилась голова, и ему пришлось вцепиться в трубку, чтобы устоять на ногах. Его развернуло на здоровой ноге, и он устоял лишь потому, что ткнулся плечом в алюминиевую раму навеса телефона. Когда он восстановил равновесие, ему показалось, что сзади стоит кто-то, тоже желающий воспользоваться этим телефоном, но, обернувшись, никого не увидел рядом. – Награда, – повторил он, – за меня. Мама и папа живут на Лома-Виста-стрит в Беверли-Хиллз и…

Его перебил бодрый мужской голос.

– Парганас? – переспросил он.

– Да.

– Секундочку. Эй, – сказал мужчина куда-то в сторону от телефона, – это ребенок Парганасов! – И добавил громче: – Это Кут Хуми!

Трубку на другом конце линии с тяжелым ударом бросили на что-то твердое. Кути слышал фоновые звуки многоголосья людских разговоров и бряканье, как в кафетерии. Он услышал, как разбилось стекло, и еще чей-то голос пробормотал: «Твою ж мать…»

Потом кто-то, громыхнув, поднял трубку:

– Кут Хуми?

Это был голос его матери! Она была жива! Он снова зарыдал, но ему удалось четко выговорить:

– Мама, приезжай и забери меня.

Последовала относительная тишина, которую нарушало только бормотание и бряцание на другом конце линии, а потом его мать воскликнула: «Кетхумба!» (Она была пьяна? Неужели там, в диспетчерской 911 все пили?) Кути помнил, что имя Кетхумба было тибетским вариантом произношения имени махатмы, в честь которого родители назвали его. Она никогда не называла Кути этим именем.

– Гелугпа, – продолжала она, – монах в желтой шляпе! Приезжай и забери меня!

– Дай-ка мне телефон, – сказал кто-то на заднем плане.

– Господин, – донесся дрожащий голос отца Кути. – Мы будем снаружи! – Негромко, будто говоря в сторону от трубки, отец Кути спросил кого-то: – Где мы?

– Где надо, – отозвался басовитый голос.

– Папа, – закричал Кути. – Это я, Кути! Мне нужно, чтобы вы приехали и забрали меня! Я на… – Он высунул голову на ветер и попытался рассмотреть табличку с названием улицы. Но на серой улице ни в ту, ни в другую сторону не оказалось ни одной. – Все такие звонки отслеживаются, спроси диспетчера, откуда я звоню. Пусть они пошлют полицейскую машину, да поскорее.

– Не выходите наружу! – повысив голос, обратился его отец к кому-то в шумной комнате. – Полицейские машины! – И хрипло произнес в трубку:

– Кути?

– Да, папа! Вы там все пьяны? Послушай…

– Нет, это ты послушай, молодой человек. Ты разбил Данте – не перебивай меня, – ты разбил Данте и высвободил сияние, когда еще ничего не было готово… если уж тебе так нужно знать, это твой сын…

Снова раздался голос его матери:

– Кути! Верни господина!

Кути уже не всхлипывал, а рыдал. Все было до ужаса неправильным.

– Мама, здесь нет никого, кроме меня. Что с вами случилось? Я заблудился, и этот тип… меня ловят плохие парни…

– Чтобы собрать нас, необходим господин! – перебила его мать громким до нечленораздельности голосом. – Верни его!

– Его тут нет! – взвыл Кути; его ухо намокло от слез, отбрасываемых ветром, или от пота, и теперь еще и мерзло, потому что он отодвинул трубку на несколько дюймов от головы. – Это я звоню. Меня зовут Кут Хуми, помнишь меня? Я один!

– Ты убил нас! – заорала его мать. – Ты разбил Данте, не мог подождать, а потом… силы тьмы!.. нашли нас и убили! Я мертва, твой отец мертв, потому что ты не захотел слушаться! А теперь господин не позвонил! Ты плохой, Кути, ты пло-о-хо-ой.

– Она права, сынок, – вмешался отец Кути. – По твоей вине мы погибли, и Кетхумба где-то исчез. Немедленно иди сюда.

Кути не мог вообразить комнату, в которой находились его родители, – она походила на какой-то бар, – но внезапно с полной определенностью понял, как они были одеты. В те же самые официальные свадебные костюмы.

Там, на заднем плане, маленькая девочка начала декламировать стихотворение о том, что в некоторых садах клумбы бывают слишком мягкими… а потом хриплый женский голос произнес: «Да скажите же ему, чтобы надел Аля…»

Кути повесил трубку. Ветер на этой улице сделался заметно холоднее, и серое сияние небес упало непрозрачным дымом на ветровые стекла проезжающих мимо автомобилей.

Его четвертак загремел в окошечко возврата монеты. Очевидно, звонки в 911 были бесплатными.

А в десяти кварталах к востоку от Кути, прислонившись к обоям с бамбуковым узором в заполненном кухонным паром тайском ресторане, торговавшем навынос, Шерман Окс прижимал к уху трубку другого телефона-автомата.

На другом конце линии ответил мужской голос, повторил номер телефона, с которого звонил Окс, и спросил:

– Какая категория?

– Не знаю, – ответил Окс. – Наверное, без вести пропавшие. Я звоню насчет того ребенка, Кута Хуми Парганаса, о котором поместили объявления на рекламных щитах.

– Из видевших Кута Хуми, значит? – Окс услышал, как негромко защелкала компьютерная клавиатура. – Вы говорите по-английски, – отметил оператор.

Замечание не понравилось Оксу. Вероятно, он всегда говорил по-английски.

– Как и большинство.

– Насчет Кути звонят в основном незаконные иммигранты: «Tengo el nino, pero no estoy en el pais legalimente». Ребенок у меня, а вот грин-карты нет. Ищут соучастника для получения вознаграждения. Сейчас в гаражах Л.-А. заперто, наверное, с полсотни курчавых беспризорных детей. Среди них может быть даже тот, кто нужен, но его еще не вернули, иначе эта категория была бы закрыта. Но к делу. Он у вас или вы знаете, где он находится? У нас есть служба, проверяющая все обоснованные заявления, и представитель может быть в любой точке большого Лос-Анджелеса через десять минут.

– У меня есть встречное предложение, – сказал Окс. Он обвел взглядом других людей, находившихся в крошечном, залитом белым светом ресторане – все они вроде бы были поглощены упаковкой сумок и картонных коробок для доставки заказов, и даже навязчивые запахи кинзы и перца чили, казалось, объединились со стаккато голосов и шипением говядины и креветок на сковородках, чтобы обеспечить приватность телефонного разговора. – Вы знаете, что такое дымок? Сигара? Вкуси настоящей крепости?

– Это другая категория, но я могу обсудить и ее.

– Ну… я могу предложить, – Окс сделал паузу, чтобы отвлечься от яркой возбужденной обстановки ресторана, и перебрал в уме содержимое трех главных тайников, которые он устроил в разных концах темного города; он представлял себе пыльные коробки пустых на первый взгляд, но плотно запечатанных бутылок, бутылочек и старых флаконов из-под крэка – у него была даже редкая пара, пожилые супруги, по уговору вместе покончившие с жизнью, запертые в ячейках прозрачной пластмассовой посудины для контактных линз. – Я могу предоставить тысячу доз сигар в Л.-А. в обмен на ребенка. Даже по оптовой цене это будет куда больше, чем двадцать тысяч.

Снова защелкала клавиатура.

– Да, верно. – Собеседник вздохнул. – Что ж, для такого варианта нам требуется гарант, кто-то, хорошо известный нам и способный выделить сорок штук. Встречные предложения должны быть двукратными, такая уж у нас политика. Получив вашу компенсацию, мы сделаем свой шаг и зачислим ее по рубрике «Парганасы». Но гарант должен будет взять на себя и другие дела: организацию ловушки по номеру телефона выдачи награды, если сочтет это нужным, перехват любого, кто, по вашим сведениям, уже мог задержать ребенка и теперь пытается получить первоначальное вознаграждение. Полагаю, вам не нужно объяснять, что тут важен каждый час. И даже минуты.

– Понимаю.

Окс скосил взгляд на компас в головке рукояти ножа – сейчас стрелка твердо указывала на стадион «Доджерс», находившийся точно на севере, но несколько минут назад она вдруг принялась бешено вращаться, а потом, пожалуй, целую минуту смотрела на запад. После этого стрелка вернулась к северу, и с тех пор он не видел, чтобы она отклонялась от нормального положения.

В это время он не чувствовал жара в отсутствующей руке – но компас недвусмысленно зарегистрировал кратковременное возрождение крупного призрака, и призрак, несомненно, пребывал в возбужденном состоянии, потому что призраки в своем обычном, спокойном состоянии не испускали мощных магнитных полей. Он не рассеялся и не был съеден, а клатратировался в душе мальчика. Окса неудержимо подмывало уйти от телефона и возобновить преследование под видом оздоровительного бега – на запад! – но эта страховка стоила минутной задержки.

– Так кто ваш гарант? – спросил собеседник. – Или у вас есть при себе сорок штук за ваш дымок?

– Нет, у меня нет. М-м… – У уличных дилеров, которым он обычно сбывал товар, таких денег наготове не будет. Нужно отыскать кого-нибудь рангом повыше.

– Нил Обстадт входит в ваши реестры? – спросил Окс. – Полагаю, что это его главный бизнес, помимо азартной игры.

– Да, Обстадта мы знаем. (Щелк-щелк-щелк.) – Что я должен сказать ему? Даже для него сороковник – не карманные деньги.

Окс слышал, что Обстадта упоминали как закоренелого потребителя его товара, хорошего клиента, который, как правило, прикупал у дилеров их лучшие экземпляры.

– Скажите ему, что предложение исходит от Шермана Окса, того поставщика, который добывал такие шедевры, как… надеюсь, у вас идет запись?

– Все разговоры записываются обязательно.

– Такие шедевры, как Генриетта Хьюит, старая леди, умершая пятого сентября, детей которой звали Эдна и Сэм. – Это был совершенно неприцельный удар, но старая Генриетта была лучшей добычей из всех призраков, которых Окс в последнее время сажал в бутылки, да и в любом случае Обстадт должен был хорошо знать имя и репутацию Окса. Вообще-то мог и не знать, но шанс внести свои изменения в текст о Парганасе определенно стоил этой задержки.

– Я воспроизведу ему эти слова. Полагаю также, что он захочет и сам записать на пленку ваш голос в качестве расписки за деньги, если предложение его заинтересует. Вы говорите с контактного телефона?

– Нет, через час я перезвоню. Но если он согласится, вы ведь сможете сразу же заменить текст, верно?

– Угу-м. Как только он скажет «да», и… чисто деловые вопросы вы будете решать с ним.

– Идет, – ответил Окс и повесил трубку.

Тут же он спросил себя, не совершил ли ошибки, которая дорого ему обойдется. Он мог без труда пешком обойти все свои тайники за час-два, но если вывернуть их содержимое людям Обстадта, Окс останется почти без ничего. Возможно, чтобы дополнить свой запас до тысячи упакованных доз, ему даже придется убить несколько бездомных. Но, конечно, он не станет выкашливать дым, если не добудет мальчишку Парганасов, а крупный призрак, засевший в мальчишке, определенно стоил тысячи обычных мертвецов, расфасованных по бутылкам. Новая ночная добыча в ловушках поддержала бы Окса до тех пор, пока он не восстановит свои резервы.

Он снова мог ощущать несуществующую руку, но она просто вцепилась ему в грудь и была бесполезно холодна, как будто лежала в сумке со льдом. Он и в самом деле посмотрел вниз, на свою неприглядную рубашку, и чуть ли не удивился тому, что не увидел цепких скрюченных пальцев, мнущих материю. Его компас все так же указывал на север – или призрак пребывал в нормальном оцепенелом состоянии, или вновь оказался закапсулирован в душе мальчика, или и то и другое вместе.

Запахи подгоревших креветок и кинзы, похожие на вонь жженой пластмассы, помогли ему быстро преодолеть линолеумный пол и оказаться на тротуаре Фигероа.

Окс презирал процессы биологического приема, усвоения и выведения пищи и, как правило, довольствовался крекерами и бобовым супом, поедая его прямо холодным и густым руками из банок, и водой из брошенных без присмотра шлангов и кранов. Его истинным хлебом насущным были призраки, которых он занюхивал сырыми прямо от написанных от руки палиндромов, или кучек рассыпанных монет, или – редкая случайная удача! – украдкой вдыхал в больничных коридорах или над телом только что упавшего на улице прохожего.

Он помнил, как бродил по коридорам окружной больницы во время войны, когда каждое из сотен окон было окрашено в черный цвет на случай воздушного налета японцев, и призраки недавно умерших пациентов были слишком перепуганы для того, чтобы нормально рассеиваться, и вместо этого теснились по углам и неизменно осведомлялись слабыми голосами, когда он загонял их в бутылки: «Японцев там нет?» И родильное отделение Голливудской пресвитерианской больницы, где ему часто удавалось вдохнуть свежесформировавшиеся виртуальные призраки, отброшенные новорожденными младенцами в напряжении появления на свет…

Но с тех пор как он в последний раз «прибавил жизни», прошло почти сорок восемь часов – это случилось перед тем, как он попал в дом Парганасов. Он даже не дал себе труда поглотить призраков убитых им родителей Кути, поскольку был уверен, что вожделенный крупный призрак должен находиться где-то рядом; он не хотел прерывать многообещающую погоню для того, чтобы съесть эти две мелочи.

Выйдя на тротуар, он понял, что похолодало и что серый пасмурный свет неба скоро начнет гаснуть к вечеру. Уже через улицу вспыхнула желтой молнией на фоне пепельно-серой стены зигзагообразная неоновая вывеска обувного магазина. Оранжево-черный грузовик «СКЭ» проревел мимо, и он отпрянул – от этого рева.

Две мелочи. Сейчас Окс был бы рад даже одной такой мелочи. Один полный вдох настоящей душевной пищи, чтобы отодвинуть «Кости-экспресс».

Потому что он чувствовал волнение призраков, которых он потребил в прошлом. Они всегда возбуждались, когда ему по какой-то причине приходилось поститься, и в его выдохах слышалось все больше хрипа, и все явственней и явственней слышался их отдаленный рев, будто все они ехали к нему – «Кости-экспресс»! – приближаясь через полночные черные холмы не отмеченных на карте пограничных областей его разума, к горящему посреди нигде одинокому походному костру, которым являлось его сознание.

Его призрачная левая рука сползла с груди и теперь вцепилась в живот, да с такой силой, что Окс морщился, спеша на запад по тротуару 6-й улицы. Он подумал о том, чтобы свернуть, сесть на автобус до – какой тайник был ближе всего? – кондиционера на крыше парикмахерского салона на Белвью-авеню, но мысль о том, как решительно стрелка компаса указывала на запад всего несколько минут назад, и память о раздавленном лице на лестнице гаража Музыкального центра заставляли его поочередно передвигать ноги по ведущему на запад тротуару.

Искусственное дыхание изо рта в рот с телом Кута Хуми Парганаса, все еще дергающимся под ним в конвульсиях протеста против скоропостижной смерти, две души, мальчик и крупный призрак, проваливающиеся, обжигая, по трахее к голодным легким Окса. Уже вот-вот, думал он.

Глава 21

И вскоре (через десять лет)

Я получил от них ответ.

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса

Солнце укрылось под юбками темных облаков и лишь на миг показалось на западном краю мира, прежде чем исчезнуть за силуэтами холмов Пасифик-палисейдс. Пит Салливан сидел у витражного окна «Спортивного бара Кендалла», и длинные горизонтальные лучи солнечного света пылали алым в глубине стакана «Гиннесс стаут» на полированном столе.

Он ждал, пока принесут закуску – жареную моцареллу с соусом маринара и куриные крылышки «буффало» с сельдереем, посыпанные сыром с плесенью – но тем временем заказал еще и стаут, потому что один из преподавателей Сити-колледжа когда-то сказал ему, что в «Гиннессе» имеются все питательные вещества, требующиеся для поддержания человеческой жизни. Это было густым, коричневым и насыщенным, тем не менее он собирался переключиться на «Курз» светлое, как только опустошит этот стакан и таким образом выполнит медицинские предписания. К тому же в этом баре вовсе не было места для курения, так что со следующей сигаретой придется подождать до возвращения в машину. Здесь собирались сторонники здорового образа жизни.

Под потолком было темно, и под балками висело несколько телевизоров, но, похоже, все они были настроены на разные каналы, а включенные на самый громкий звук находились поодаль от Салливана. На ближайшем экране шевелил губами кандидат в президенты Билл Клинтон, а из какого-то другого динамика доносились электрический скулеж и механическое бумканье. Салливан отвел взгляд.

Его ладони все еще были липкими после того, как он отмыл их гелем «Годжо» для мытья рук в крошечном умывальнике своего фургона. Этим утром, поездив за покупками, он нашел неогороженный участок к востоку от Аламеды, среди глухих, без единого окна, стен фабрики по производству пластмассовых изделий и литейного цеха, близ железнодорожных путей и зажатой в бетон реки Лос-Анджелес, и немного повозился со своим стареньким фургоном.

Солнце все еще ощутимо грело с ясного октябрьского неба, и он снял рубашку и скапулярий, вынул банку пива из только что купленной упаковки на двенадцать штук и только после этого открыл задние двери фургона и вытащил инструменты.

Давление воздуха в шинах оказалось низковатым, и он взял маленький электрический насос, подключил его «крабами» к аккумулятору и присаживался по очереди около каждой шины, попыхивая сигаретой и потягивая холодное пиво, и присматривал, чтобы клеммы кабелей не соприкоснулись из-за того, что насос вибрировал и качался на неровной земле. Потом он залез под фургон и слил масло, добросовестно подставив под черную жижу пластмассовое ведерко, которое следовало закрыть крышкой и сдать для переработки, хотя он намеревался, если так и не появятся никакие должностные лица, оставить ведро тут же, на площадке. Работа завершилась установкой нового масляного фильтра, новых свечей зажигания и заливкой шести кварт масла «Валволин» от –20 до 50 градусов.

В шинах воздух Лос-Анджелеса, в моторе свежее масло. Ничего, связанного с воспоминаниями о бегстве в Аризону – поездке к старому полуразрушенному имению Гудини и опасливом пересечении границ. И он вспомнил о старой теории, согласно которой каждые несколько лет все клетки и каждый атом человеческого тела меняются, и таким образом, тело является всего лишь разновидностью волны, движущейся сквозь время и лишь ненадолго включавшей в себя вещество определенного дня – всего лишь волна, а ни одна из недолговечных физических частиц не проходит весь цикл. Даже шрам ничуть не существеннее, чем колебание, все еще видимое в океанской волне после того, как она преодолела преграду, породившую это колебание, тогда как молекулы воды, которые осуществили контакт, преспокойно остаются далеко позади.

П.Р.У., думал теперь Салливан, прихлебывая надоевшее уже «Гиннесс». Проблемы решаются ускорением. Ему всегда было не по себе при виде углубляющихся людей – молодоженов, всецело отдающихся ипотеке, ремонту крыши и переделке водопровода, решительного предпринимателя, арендующего здание и запасающегося коробками с отпечатанными фирменными бланками. Салливан уже пять лет катался на своем фургоне, но у него и до того были машины, и будут после того, как фургон встретится с той из проблем, которая окажется неразрешимой; даже книги на полке над верхней койкой существовали в волновой форме – томики в мягких обложках, купленные новехонькими, желтели, мялись, рассыпались, некоторое время служили щетками для подметания и в конце концов отправлялись в мусорные баки вместе с выметенным ими мусором, чтобы быть замененными новыми книгами в мягких обложках.

Салливан когда-то вычитал цитату у какого-то греческого философа, утверждавшего, что ни один человек не может дважды вступить в одну и ту же реку, потому что река никогда не будет той же самой, и человек тоже никогда не будет тем же.

Слава Богу за это, думал теперь Салливан, подзывая официантку. На ближайшем телевизионном экране, перед каким-то видавшим виды домом, отгороженным желтой полицейской лентой, заинтересованный с виду корреспондент хмурился в камеру и открывал и закрывал рот, как будто лаял, потому что на другом канале, включенном на всю громкость, раздавался оглушительный лай и кто-то время от времени повторял: «Голос!»

Салливан опустил взгляд на стол. Со звуком, без изображения, было лучше. Сегодня он наладил свою портативную радиокассетную деку, укрепленную на полу фургона, и в полуденных новостях услышал, что в Венис-Бич на берег выбросило какую-то гигантскую доисторическую рыбу и из океана выползли омары и перепугали людей на пляже.

Получается, что в Венисе случилось очень своевременное происшествие. Это весьма ободряло. Поводом поездки Деларавы туда был новостной сюжет, а не что-либо иное.

«Ты не быстродействующий «алкозельцер», ты не растворишься».

Он отогнал навязчиво возникающую в памяти фразу, прежде чем смог опознать голос, который (давным-давно) произнес ее. Лучше уж было бы раствориться, подумал он.

– А теперь я хотел бы переключиться на «Курз» светлое, – сказал он вслух официантке, которая поставила на стол две тарелки, источающие пар, а тепловатый стаут не годился для того, чтобы запивать еду с чесноком, соус табаско и сыр с плесенью. – Знаете что, подайте сразу два пива.

«Одно для того, чтобы помянуть, конечно же, растворившийся призрак Сьюки», – подумал он.

Теперь, слегка оглушив голову алкоголем, он пришел к приятной уверенности в том, что волновая форма, являвшаяся его сестрой, благополучно растворилась, рассеялась и выровнялась, а не продолжает существовать после смерти тела, поддерживавшего ее. Деларава отправилась сегодня в Венис лишь потому, что этого требовала работа, сказал он себе, а все призраки покоятся в мире.

Так пусть все это растворится. Слопать этот чрезмерно поздний ленч или ранний обед, позвонить Стиву, приехать к нему, выпить еще несколько банок пива, а потом валить прочь из Л.-А. Из рабочих частей фургона убрано все старое дерьмо, и ты сам, конечно, вытряхнул из души застарелую вину и неуверенность, всего лишь вернувшись в родной город, который давно перерос, и осмотревшись в нем.

Veni, vidi, exii, подумал он, припомнив еще один девиз Сьюки. Пришел, увидел, уехал.

Из ближайшего динамика вырывался рев, наводящий на мысль о переполненном стадионе, но на экране он теперь видел только пляж, открытые ветру баскетбольные площадки, толпу вытягивающих шеи людей в купальных костюмах… яркий солнечный свет – не прямой репортаж.

Видеть Венис-Бич было неприятно – но, бесспорно, это был всего лишь отрывок из сюжета о доисторической рыбе. Возможно, снятого как раз Деларавой. Тут Салливану принесли два пива, и он, зажав в ладони холодный стакан, продолжал поглядывать на экран телевизора.

И большой глоток холодного пива помог ему удержать безмятежное настроение. Теперь я могу смотреть фильмы о Венис-Бич, раз за разом повторял себе он. Все старые призраки упокоены.

Как только отрывок сменился рекламой какого-то нового автомобиля, который, лихо кренясь, мчался по проселочным дорогам, он допил пиво, взял другой стакан, встал – еда могла и подождать – и направился мимо занятых столов в вестибюль, где находились телефоны и туалеты.

Высыпав горстку мелочи на деревянный пол, он выбрал четвертак, собрав остальное, ссыпал в карман, сунул монету в щель телефона-автомата и набрал знакомый номер.

Выше пояса стены были обиты пушистым красным бархатом – и ему мельком пришло в голову, что, несмотря на массивные балки под потолком и стенки из матового стекла, разделяющие кабинки, это место было, пожалуй, слишком новым для того, чтобы Делараве могло захотеться тыкать здесь по углам соломинкой и шумно втягивать воздух.

Раздались гудки, а потом на другом конце сняли трубку.

– Это ты, Пит? – раздался напряженный голос.

– А кто же еще? Стив, я…

– Откуда ты звонишь, дружище? Да все со мною в порядке, черт возьми! – рявкнул он кому-то в сторону от трубки.

– Ну, я сижу в баре – вроде бы в Вествуде, на Уилшир. «Спортивный бар», с множеством телевизоров, и все включены на разные каналы. И все орут. Уже невтерпеж добраться до тебя. Только все же сомневаюсь, что останусь ночевать. Мне нужно возвращаться в Аризону…

– Старина, извини, но я только что вывернул на себя полную кастрюлю тушеной фасоли, и это чертовски горячо. Мне срочно нужно в душ. Посиди там еще с полчасика, ладно?

– Без проблем, я тут заказал кое-что перекусить…

– Вот и клёво. Проклятие, эта штука обжигает, как напалм! Как… я имел в виду – как дела у Сьюки?

Салливан порадовался тому, что догадался взять с собой пиво. Сделав не без усилия несколько больших глотков, он выдохнул:

– Прекрасно. Нет, она… да что там юлить: я думаю, что она мертва.

– Иисус. Ты думаешь? – сказал Стив после небольшой паузы. – Она всегда мне нравилась. Знаешь что?! Сделай-ка для меня одну сентиментальную глупость. Закажи от моего имени калуа с молоком в ее память. Сделаешь? Обещаешь?

Этот напиток Сьюки предпочитала за завтраком всем другим. Салливан покорно кивнул, воображая, что сотворят с его желудком калуа, молоко и выпитый ранее «Гиннесс». Тут он сообразил, что Стив не мог услышать его кивка и сказал:

– Ладно, Стив, заметано. Только назови адрес. Объяснять не надо, у меня есть справочник «Томас Бразерс».

Стив дал ему адрес на Ла-Грэндж-авеню, и Салливан повесил трубку и вернулся к столу.

Жареная моцарелла остыла, но крылышки «буффало» были все еще горячими, и он поочередно опускал их в соус и тертый сыр. Когда к нему снова подошла официантка, он заказал еще два пива и калуа с молоком, хотя решил, что не будет пить коктейль, а просто символически оставит его на столе.

Пригубив свежего пива, он понял, что аппетит действительно приходит во время еды, и, обсосав куриные кости, вновь принялся за отвердевшую моцареллу. Он также начал подумывать о том, чтобы заказать что-нибудь еще, например начос гранде, но тут вернулась официантка и сказала, что его просят к телефону за стойку.

Он удивленно взглянул на нее.

– Сомневаюсь, что это меня, – сказал он. – Кого просили позвать?

– Парня, который пьет калуа с молоком. Вы к нему не прикоснулись, но полагаю, что имели в виду именно вас.

Это может быть только Стив, с тревогой подумал Салливан и, отодвинув стул, прошел между столами к стойке, на которой увидел белый телефон с лежавшей рядом трубкой. Тут же ему на ум пришел звонок в бар «О'Хара», в Рузвельте, звонок от Сьюки, с которого началась эта бессмысленная… – нет, эта очистительная одиссея, и, после того как он нервно поднял трубку и сказал: «Слушаю», – ему сразу полегчало, когда он понял, что голос в трубке принадлежал не Сьюки. Тут до него дошло, что он не услышал того, что сказала незнакомая женщина.

– Что?

– Я спросила: это Пит Салливан? – сердито произнесла она.

– Да. Вы говорите из дома Стива? Я…

– Я жена Стива, и я говорю из телефона-автомата. Он сам обварил себя, вывернул кипящую кастрюлю себе на ногу! И даже на голову! Нарочно! Чтобы получить повод дать мне список покупок и выслать из дома, чтобы я смогла позвонить вам откуда-нибудь, где не услышат эти типы! Вот что он написал для вас в «списке покупок»: «Пит, перезвони мне и скажи, что не сможешь приехать ко мне, пожалуйста, Пит. Не говори по телефону, куда собираешься, и сваливай оттуда. Не знаю, в чем дело, но они хотят взять тебя живым. У меня жена и дети. Желаю удачи, но после следующего звонка не звони мне больше». Написано им собственноручно. Это третий спортивный бар на Уилшир, будь они все неладны, куда я звонила. Теперь я должна бежать в магазин купить еще фасоли, и сыр «джек», и всякой всячины, хоть и знаю, что мы, слава богу, больше не станем готовить эти чертовы бобы, но ведь нужно, чтобы эти типы сочли естественной мою вылазку по магазинам! Когда вы скажете, что не сможете навестить нас, они уйдут, так что звоните. А потом забудьте о том, что знакомы с нами!

– Ладно, – негромко сказал он, хотя она уже повесила трубку. Официантка стояла поблизости, наблюдая за ним, поэтому он улыбнулся ей и спросил:

– Можно мне сделать местный звонок? – Когда она пожала плечами и кивнула, он продолжил: – И, пожалуйста, еще «Курз».

Он снова набрал номер Стива, и снова Стив почти сразу снял трубку.

– Стив, – сказал Салливан, – это Пит. Я звоню из другого бара; я остановился на Голливуд-бульваре. Слушай, старина, у меня изменились обстоятельства, и я не смогу навестить тебя нынче вечером. Пришлось срочно уехать из города… позвоню тебе, когда приеду в следующий раз, лады? Как-нибудь, на будущий год, наверное.

Возвращаясь с очередным стаканом пива к столику, он между делом подумал о том, покажутся ли «этим типам» оправдания Стива более искренними, чем они показались Питу.

Он шел, опустив глаза, и внимательно следил за тем, как каждый башмак по очереди принимал на себя его движущуюся массу, а спину держал напряженной, как будто шел по гребню высокой стены.

В конце концов он тяжело опустился на стул и на всякий случай накрыл салфеткой стакан калуа с молоком.

«Это были люди Деларавы, – тупо думал он. – И я могу хоть пить всю ночь напролет, хоть бежать к фургону и драпать в Аляску – это не изменит очевидного факта, что она собралась, снова…»

Он вздохнул, допил пиво и выдохнул с такой силой, что голова закружилась.

Она снова собралась поглотить призрак моего отца. «По неведомым причинам она не может просто позволить ему покоиться в мире.

Сегодня она поехала в Венис из-за истории с рыбой, это точно, но история с рыбой, судя по всему, случилась из-за того, что призрак моего отца возвращается из моря там же, в Венис-Бич, где он утонул тридцать три года назад. Ну вот, вернулись мы к началу, мысленно пропел он.

Деларава хотела бы заполучить меня живым – в качестве приманки. Не как часть маски, какую составляли мы со Сьюки, а для этого раза, как приманку».

С дрожью отвращения Салливан вспомнил, какой толстой, и помолодевшей, и счастливой становилась Деларава каждый раз после того, как всасывала очередного призрака через одну из своих сигарет с гвоздичной отдушкой.

Можно бы предположить, что один призрак ничем не хуже другого… но в таком случае почему же она снова принялась охотиться за его отцом? В тот сочельник 1986 года и Пит и Сьюки испытывали крайне неприятные ощущения из-за самого факта своего физического присутствия в Венис-Бич, да еще и с Деларавой, потому что именно там в 1959 году, когда им было по семь лет, утонул их отец, – но лишь уже под вечер, когда Сьюки рассыпала содержимое обувной коробки, которую притащила с собой Деларава, они со Сьюки узнали, за каким призраком шла охота в тот день. Деларава скорее всего рассчитывала вдохнуть свою добычу, не вызвав у двойняшек даже подозрения, но выпавшие бумажник и брелок для ключей принадлежали – это бесспорно и ужасно – их отцу.

Старик утонул, и они при этом не присутствовали. И потом Лоретта Деларава попыталась сожрать призрак старика – и, что Пит Салливан понял, только отъехав далеко по безликой 5-й автостраде в сторону Сан-Франциско, а Сьюки, вероятно, тоже во время собственного бегства, – они сбежали, не забрав ни бумажник, ни ключи.

Салливан крепко сжимал еще не согревшийся стакан из-под пива, чтобы руки не дрожали, и чувствовал, что его лицо покрылось холодным потом. Сейчас он полностью понял Сьюки и позавидовал ее самоубийству.

Она должна была поступить так. Как можно спрятаться навсегда в бутылке – если не стать прозрачным самому. Раствориться (как быстродействующий алкозельцер), чтобы превратиться в волновую форму, распространяющуюся куда угодно без всяких связей с физической материей, даже со стрелкой компаса, которую сам факт твоего существования мог бы сдвинуть с места, тем самым выдав твое присутствие.

Он не мог думать о трех банках рутбира, тоже выпавших из той же обувной коробки; одна из них подкатилась прямо к его ноге и оросила ботинок крохотным клочком стародавней коричневой пены, но он знал, до кома в горле, что они с сестрой предали отца в тот день, в тот холодный зимний день 1986 года, тем, что бездумно разбежались, оставив символы, имеющие власть над призраком отца, в руках Деларавы.

«Но я все еще жив, – думал он, – и я вернулся в Л.-А. Я должен спасти его от нее. И я не могу посмотреть ему в лицо».

– …призраки мертвых членов семьи, – донесся из одного из телевизионных динамиков спокойный мужской голос, – но, согласно одной из версий полицейских следователей, эффекты, представляющиеся сверхъестественными, были вызваны каким-то электрическим или газораспыляющим аппаратом, который мог взорваться и загореться, став причиной пожара, который нанес серьезный ущерб психиатрической клинике и убил троих из пациентов доктора Элизелд. Еще несколько человек все еще пребывают на лечении в больнице из-за психологической травмы, полученной во время трагедии, случившейся в тот Хеллоуин.

Салливан поднял глаза на ближайший экран, но там были только бегающие по зеленому полю футболисты. Он отодвинул стул, повернулся и на одном из отдаленных экранов увидел белокурого человека в костюме, стоявшего на подиуме в студии информационной программы. Тут же интерьер студии сменился фотографией худощавой темноволосой женщины со вздернутыми бровями и открытым ртом, которая стояла в дверном проеме. Ее глаза были закрыты.

Это похоже на снимок, которому позировали по времени бара, подумал Салливан, ощутив на загривке холодные мурашки. Кем бы ни была эта женщина, она, кажется, предвидела вспышку.

– И сегодня, – продолжал голос корреспондента, – спустя почти два года после трагического несчастного случая, к которому привело шарлатанство, доктор Элизелд, по имеющейся информации, вернулась в Лос-Анджелес. Полиция сообщает, что этим утром она пришла в расположенный на Амадо-стрит дом Маргариты Гонзальвес, вдовы одного из пациентов, умерших в результате так называемого сеанса, и, вынув пистолет, сделала четыре выстрела! Миссис Гонзальвес смогла сделать эту фотографию Элизелд непосредственно перед тем, как дисквалифицированный психиатр предположительно начала стрелять. Полиция проверяет сообщения о том, что Элизелд, возможно, впоследствии замаскировалась и угнала автомобиль.

На экран вернулась студия, в которой к диктору присоединился еще один белокурый мужчина в костюме.

– Врачу, исцелися сам, – торжественно провозгласил новый участник. – Трагическая история неуместной веры, согласны, Том?

– Конечно, Эд, – согласился серьезный диктор. – Хотя медицинские власти теперь полагают, что многие из народных средств, которые используют эти curanderias и hierverias[29], могут действительно приносить пользу. Но из-за шарлатанов, эксплуатирующих людскую доверчивость и преувеличивающих истинные достоинства подобных подходов, все направление пользуется дурной славой.

Корреспонденты определенно готовились перейти к хеллоуинской тематике и предстоящему празднованию Дня умерших в местных латиноамериканских сообществах и вскоре переключились на киносюжеты, где демонстрировались укрепленные на длинных палках стилизованные черепа из папье-маше, которыми размахивали люди с раскрашенными в черные и белые цвета лицами, и венки из ноготков. Салливан вновь повернулся к столу и хмуро поглядел на похожую на призрак фигурку, получившуюся из стакана, накрытого салфеткой. Напиток мертвой женщины, напиток самоубийства. Он не собирался прикасаться к нему.

Вероятно, катастрофический «так называемый сеанс» этого психиатра два года назад был шумной новостью. Но Салливан никогда не читал газет и потому и не знал о ней.

Она проводила сеанс в своей психиатрической клинике, рассуждал он, во время Хеллоуина, а ведь это опасная ночь даже для сеанса, который мог и не предполагать обращения к истинно сверхъестественным эффектам. И что-то, конечно же, произошло – выжившие пациенты, очевидно, видели «мертвых родственников», а потом огонь и взрывы или что-то еще, и три ее пациента умерли. (Конечно, полиция прежде всего предположила, что причиной несчастья стал взрыв какого-то дурацкого «аппарата».)

Если она живет по времени бара, о чем говорит та фотография, в этом нет ничего удивительного: теперь она, – как и все мы, обладающие повышенной чувствительностью к тому миру, – связана с призраками угрызениями совести.

Салливан понял из сообщения, что доктор Элизелд сбежала из Лос-Анджелеса после пожара и гибели пациентов. Почему же она вернулась сюда – и опять в Хеллоуин? Уж конечно, не для того, чтобы застрелить эту вдову. Ему казалось, что если там действительно стреляли, то целиться должны были как раз в Элизелд. Элизелд, вероятно, возвратилась с идиотским намерением все исправить.

«Принесите извинения всем, живым и мертвым.

Но…

Сдается мне, что она действительно может вызывать призраков, – думал он. – Устраивает ее это или нет, но такое впечатление, что она подлинный медиум, пусть и случайно обретший эту способность.

Она могла бы, вероятно, призвать и призрак моего отца, и я мог бы – отделенный от него медиумом, поговорить через эту преграду, как стыдливый прихожанин на исповеди, через ширму – предупредить его».

Его сердце заколотилось быстрее. «Элизелд, – повторил он про себя. – Запомню имя.

Теперь она будет скрываться, но я готов держать пари, что она не покинет Л.-А. до окончания Хеллоуина – когда ее донкихотские намерения не станут снова невозможными. Она будет скрываться, но, ставлю что угодно, я смогу найти ее».

Он холодно улыбнулся в пустой стакан из-под пива.

В конце концов, она – одна из нас.

– Рад за тебя, детка, – хоть какое-то достижение наконец. – Обстадт взглянул на заклеенную скотчем коробку от блока «Мальборо», лежавшую на пассажирском сиденье. Двадцать штук за дохлую доисторическую рыбину? – подумал он. Или ты уже отказалась от рыбины? Я трачу на ловушку сорок штук, вернее, оплачиваю доступ к чьей-то чужой ловушке – но сорок штук за тысячу первосортных дымков… такая сделка бывает раз в жизни. Но, блин, наличными! – в сигаретной коробке, которую я должен вручить какому-то парню с телефонной биржи только для того, чтобы изменить текст, указанный в объявлении о награде за этого пацана, как его, Пуми-Хуми?! Люди с биржи надежны, но кто такой на самом деле этот Шерман Окс? Но если он попытается надуть меня, быть его заднице подпаленной. – Так, кто же это проскочил у тебя сквозь пальцы нынче вечером? – осведомился он.

– Если бы кое-кто не совался в чужие дела, – фыркнула Деларава, – Земля бы вертелась быстрее.

Обстадт решил, что последняя фраза была цитатой из какой-то книги об Алисе в Стране чудес. Лоретте нравились старые дымки, на протяжении многих десятилетий обретавшиеся в вестибюлях гостиниц, Обстадт же предпочел новые. Именно старые призраки все время цитировали Алису. Среди материализовавшихся старых дымков, бродяжничавших на улицах, вся эта ерунда из Алисы, похоже, была чуть ли не Священным Писанием.

Теперь он проезжал между широкими темными газонами Ведомства по делам ветеранов – слева, и кладбищем – справа.

– А что там с твоей рыбиной? – спросил он, откусив еще кусок печенья. – Небось перебила ставку поставщика рыбы для ресторанов «Кантер»?

«Кранты твоим потугам стать Королевой-Рыбачкой, – думал он, – несмотря на все твое вегетарианство, и твои попытки молодиться, и твои застежки на липучке вместо кнопок и топологически рассчитанное положение петель для пуговиц».

– Что ты там жуешь? – осведомилась Деларава. – Не говори, когда жуешь. Ты сыплешь крошки мне в ухо.

– По телефону? Это вряд ли, Лоретта. – Обстадт рассмеялся и действительно обсыпал крошками колени. – Наверное, это дохлые блохи. Ты ведь носишь под волосами ошейник от блох, да?

– Иисус, это песок! Настоящий песок! Он что, шептал мне что-то в ухо, пока я спала? Но я его съем!

В телефоне щелкнуло, а потом Обстадт услышал длинный гудок.

Он поставил телефон в ячейку на «торпеде» и уже без улыбки проехал под путепроводом автострады, оставив кладбище позади. «Лоретта, ты же проторчала целый день на пляже, так что ж удивляешься, обнаружив песок в ухе?..»

Лоретта была сумасшедшей, без всяких сомнений. Но…

Вчера вечером, примерно на закате, произошло что-то значительное; ему пришлось встать из-за стола, когда он обедал в «Гасиенде Расти» в Глендейле, выйти на тротуар и просто стоять там, глубоко дыша и уставившись в мостовую, потому что все призраки, которых он снюхал за эти годы, орали в его сознании так громко, что он не слышал ровным счетом ничего, кроме них; ветер Санта-Аны засыпал широкую Вестерн-авеню пальмовыми листьями, и Обстадт чуть ли не в испуге смотрел на темневшие на юго-западе холмы Гриффит-парка и спрашивал себя, что же такое могло так резко изменить психоландшафт западного побережья.

Интенсивность спала, но теперь все уличные дымки что-то бормотали и жрали землю, и какого-то динозавра выбросило на берег в Венис-Бич, и Деларава плакала и не могла остановиться.

«Лоретта – просто клоун, – сказал он сегодня утром. – Она набирает фишки в грошовой игре, но никогда не обращает их в наличность, чтобы перейти к столу, где играют по-крупному; и все же и на ее столе порой проскальзывают дорогие фишки, и сейчас она разволновалась из-за одной из них».

Он яростно вдавил акселератор прямо в пол и оскалил зубы, когда мотор внезапно взревел и ускорение прижало его к спинке сиденья.

«Рыба? – думал он, – какой-нибудь Иона в рыбе? Парень, который мог уехать из штата? Ники Брэдшоу?

Кто?»

Глава 22

…в ответ раздалось лишь мерное похрапывание.

С каждой минутой оно становилось все мелодичнее, все отчетливее, и наконец стало ясно, что это песенка – можно даже было разобрать слова.

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса

А много восточнее, на другом конце Уилшир-бульвара, где на нейлоновых веревках, ограждающих площадки, уставленные подержанными автомобилями, трепетали разноцветные пластмассовые вымпелы, где старые особняки из песчаника все еще возвышались на небольших травянистых холмах, их стены до уровня верха первого этажа даже в сумеречном свете переливались яркими цветами мексиканских фресок, где кое-как постиранное белье болталось на веревках в вытоптанных до земли дворах выцветших жилых комплексов, построенных в 1960-х годах, Кути переступил через бордюр, захромал по тротуару мимо красной вывески пива «Миллер» в угловом окне бара, и остановился, прислонившись к его стене, покрытой штукатуркой песчаного цвета.

Он время от времени говорил сам с собой, а пока брел через последние несколько кварталов, даже начал шевелить губами и шептать.

– Я не могу больше идти, – пыхтел он. – Наверное, у меня нога совсем поломалась, и теперь ее отрежут и прицепят деревянную.

– Да уж, – низким голосом ответил он себе, говоря за пропавшего призрака Томаса Альвы Эдисона, которого он (как был уверен до сих пор) оставил в виде безобразной кучи на лестнице в Музыкальном центре, – ну а у меня деревянные зубы. Нет, они были у Джорджа Вашингтона… ладно, мне приставили деревянную голову.

– Я видел вашу голову, – прошептал Кути, и его голос задрожал даже теперь, когда он всего лишь вспомнил тот омерзительный период перемещения. – Она была слеплена из кусков старого говяжьего жира. – Почти сразу же до него дошло, что последние два слова он выпалил с таким же отвращением, с каким их произнесли бы его родители-вегетарианцы. Он поспешно перескочил к следующей мысли: – Я сейчас войду в этот бар – нет, не чтобы выпить коктейль, безмозглый вы старпер!.. Я попрошу кого-нибудь вызвать сюда полицейских за мной.

Кути все еще держал в руке четвертак, который телефон-автомат вернул ему два часа назад. Он зажал его между указательным и средним пальцами и постукивал монетой по ладони на ходу. Ритм постукивания был неосознанным и неровным, но теперь – вероятно, потому что он вновь сообразил, как использовать монету, – ритм сделался четче.

– Я не хотел бы заходить в бар, – ответил он вялым стариковским голосом Эдисона. И действительно, Кути совершенно не хотелось идти туда. В памяти все еще был слишком свеж этот безумный телефонный разговор – с кем, на самом-то деле? С призраками его родителей? Именно так, если, конечно, это не была галлюцинация. И его родители, похоже, находились в баре.

Но если телефонный звонок сделает кто-то другой…

(Он поймал себя на том, что мысленно представляет себе уголь: сначала черные зерна в крошечной клетке с мягкой железной диафрагмой, которая поочередно сжимала и отпускала бы угольные зерна, таким образом изменяя проводимость; но зерна понемногу спрессовывались, и поэтому через некоторое время проводимость замирала на одном уровне…)

Если бы позвонил кто-нибудь другой, то звонок мог бы пройти по назначению, а не попасть снова в тот адский бар.

Тот звонок сначала попал куда следовало – Кути теперь был уверен, что первый услышанный им голос действительно принадлежал оператору 911, потому что, уйдя от телефона-автомата, он почти сразу же увидел патрульную машину, медленно двигавшуюся в восточном направлении в крайнем правом ряду по улице, которая, как теперь оказалось, была 6-й улицей. Кути хотел выйти и помахать рукой, чтобы полицейские остановились, но вместо этого он торопливо пересек автостоянку, открыл стеклянную дверь магазина «Все за девяносто девять центов», а там направился в заднюю часть зала и пригнулся за полкой со свечами в высоких стаканах с переводными картинками святых, прилепленными с внешней стороны.

Он, должно быть, боялся, несмотря ни на что, встречи с полицейскими и до сих пор не решил, какую же безумную историю рассказать им.

И потом продавец заорал на него и потребовал объяснить, что мальчик там делает, и Кути в полной растерянности, только чтобы умиротворить его, купил массу всякой совершенно ненужной всячины: коробку «Удивительного инсектицидного мела», кассету 35-миллиметровой фотопленки и миндальный батончик «Херши». Все это было выставлено прямо около кассы. Сейчас он нес скомканный пакет за пазухой легкой рубашки.

Когда он наконец покинул магазин и поковылял дальше на восток, прочь от меркнущего света, то притворился, будто воображаемый призрак Эдисона взял на себя вину за то, что Кути спрятался от патрульной машины. «Ну, извини, конечно, – сказал он себе от имени призрака, – но я не могу позволить себе попасть в руки полицейским – у меня библиотечные книги не сданы с 1931 года!»

Теперь же Кути вынудил себя оттолкнуться от стены и направиться к двери бара. Под дымным вечерним ветерком ему было холодно в рубашке поло, и он надеялся, что в баре будет тепло.

(Ламповое стекло почернело от копоти. Если соскоблить это черное вещество, представляющее собой чистый углерод, его можно спрессовать в форме небольшой кнопки, и эту кнопку можно присоединить к металлическому диску. Можно в другой комнате сжать зубами инструмент, связанный с этой конструкцией, и через зубы и кости черепа услышать более ясные, более громкие звуки.)

Кути открыл дверь на себя левой рукой, потому что правая все так же стучала зажатым между пальцами четвертаком по натянутой коже ладони. Тап… тап… тап… тап-тап-тап… тап… тап… тап…

Исходящее давление вырвавшегося из бара теплого воздуха взъерошило его курчавые волосы – застоявшийся воздух, насыщенный запахами пива, и сигарного дыма, и пропотевших рубашек, и вибрирующий от записанного звука гитары мариачи, и пощелкивание и чуть слышный рокот бильярдных шаров, катающихся по лысому зеленому сукну. Попирая подошвами «рибоков» отражающийся в линолеуме желтый свет, он пробрался к ближайшему из двух пустых барных стульев. Бармен равнодушно взглянул на него сверху вниз поверх густых усов.

– У вас есть телефон? – спросил Кути, довольный тем, что его голос не дрожит. – Я хотел бы, чтобы кто-нибудь позвонил от моего имени.

Бармен лишь смотрел на него. Мужчины, сидевшие перед стойкой на высоких стульях, вероятно, тоже смотрели, но Кути боялся взглянуть кому-нибудь из них в лицо. «Они узнают меня по тем рекламным щитам, – думал он, – и сдадут. Но разве я сам не этого хочу?»

– Telefono, – сказал он и в отчаянной пантомиме поднял левую руку к подбородку, как будто хотел посвистеть в пустую бутылку от кока-колы, а правую приложил к щеке, подняв пальцы к уху. – Алло, – произнес он в пространство над левым кулаком. – Ал-ло-о!

Пальцы левой руки с зажатой монетой продолжали дергаться, и он запоздало понял, что ритм, который они отбивали о ладонь, был сигналом бедствия SOS азбукой Морзе; одновременно он заметил, что жестом имитировал использование одного из старинных телефонов с раздельными наушником и микрофоном, Лорела и Харди.

«SOS? – спросил он себя – и тут же внезапно и как бы со стороны подумал: – Что это, что не так?»

В следующий миг ему пришлось ухватиться за пухлое обтянутое клеенкой сиденье высокого табурета, чтобы удержаться на ногах.

Рот Кути открылся, и несколько долгих секунд из его горла вылетали нечленораздельные, но явно похожие на диалог пары кошек воющие и визгливые трели; в конце концов, когда его лоб уже пылал и покрылся потом от усилий, с которыми он сопротивлялся происходящему, а из носа вытекла сопля, доставшая аж до подбородка, он прекратил борьбу и позволил себе пассивно расслабиться.

– Конечно! – прорезался наконец его довольно четкий голос. – Ко-неч-но-о, – повторил он, растягивая слово и подчеркивая его. Он поднял голову к бармену. – Спасибо, парни, – сказал голос Кути, – но все это ерунда. Извините и не берите в голову. Простите, что потратил ваше время. Эй, по пиву всем за мой счет. – После паузы голос Кути продолжил: – Мальчик, положи немного денег на стойку.

Сообразив, что обращаются к нему – его же собственным ртом! – Кути поспешно сунул руку в карман джинсов и, не вынимая всей стопки банкнот, отделил и вытащил одну. Это оказалась пятерка; вероятно, этих денег хватило бы на изрядное количество пива, но следующий счет мог достигнуть и двадцатки. Он положил деньги на стойку и, наклонив голову, вытер подбородок о плечо.

– Боже мой, это же пятерка, мальчик, – сказал его рот. – Пари держу, что здесь у них найдется не так уж много орангутанов. И вообще, сынок, кто все эти парни? Мексиканцы? Скажи им по-мексикански, что это недоразумение, и мы уходим.

– Э-э-э… – протянул Кути, проверяя владеет ли он своим собственным голосом. – Lo siento, pero no yo soy aqui. Eso dinero es para cervezas. Salud. Yahora, adios[30].

– О, – вновь услышал он собственный голос, – и захвати-ка еще спички, ладно?

– Э-э, y para mi, fosforos, por favor. Mechas, да? Como para cigarros[31].

Через еще несколько затянувшихся секунд бармен протянул руку и подтолкнул к краю стойки книжечку картонных спичек.

Кути наклонился и взял их.

– Gracias[32].

После этого он почти физически почувствовал, как чья-то рука схватила его за шиворот и потащила от стойки к двери.

(Но даже с диском из прессованного угля, если полагаться только на ток, возникающий в проводе, достигается только четкость передачи, но не ее дальность, и получается только крохотная стационарная система. Чтобы исправить ситуацию, переменный ток в проводе должен служить просто сигналом к изменениям, которые будут отражены в крупном масштабе катушкой индуктивности. Тогда сигнал можно передать на какое угодно расстояние.)

– Трамвайная линия, – услышал Кути обращенные к себе собственные слова, как только открыл дверь и снова вышел в холодный вечер. Стоя на краю тротуара, он дождался, пока мимо пронесутся фары автомобилей, направлявшихся на восток, и, хромая, пересек полосу шоссе и остановился на двойных желтых линиях в середине улицы. Его голова наклонилась, рассматривая мостовую под ногами. Рот открылся снова и сказал: – Найди ближайшие трамвайные пути.

– Их нет, – хрипло ответил он, потому что забыл вдохнуть после невольно произнесенной фразы, и, набрав полную грудь воздуха, продолжил: – В Л.-А. уже много лет нет трамваев.

– Проклятие. Рельсы создают отличный зеркальный лабиринт.

Грузовики ревели в считаных дюймах от пальцев ноги Кути, и ослепительные фары на темном фоне домов заставили его почувствовать себя собакой, съежившейся на разделительной полосе автострады, и он подумал было о том, как поживает Фред.

Но его тут же заставили переключиться.

– Иди после следующего джаггернаута, – посоветовал его собственный голос, пока он всматривался в идущий на запад поток машин. – Они всегда такие громкие?

– Да уж, – ответил Кути, когда уже, припадая на ногу и подпрыгивая, бежал через многорядную полосу, пропустив мимо фуру, сотрясавшую землю своим ревом.

Оказавшись наконец на северном тротуаре, Кути заковылял на восток, повернувшись спиной к тускнеющей полосе красного зарева между западными холмами и тучами. Конечно, теперь он точно знал, что вовсе не потерял призрака Эдисона, и подозревал, что понял это еще тогда, когда два часа тому назад против воли спрятался от медленно проезжавшей патрульной машины, но теперь призрак старика не выпихивал Кути из тела, и поэтому мальчик не испытывал душевной тошноты, которая так страшно потрясла его около Музыкального центра.

Если честно, он был даже рад, что старик остался с ним.

– Попробуем по-другому, – грубо произнес его голос. – Петарды у тебя с собой?

Лицо Кути похолодело. Петарды оказались нужны? Конечно же, он потерял их вместе со всем остальным, что было в рюкзаке или в карманах его теплой рубашки – но тут он хлопнул по заднему карману своих джинсов и почувствовал плоский квадратный пакет.

– Да, сэр!

– Хороший мальчик. Вытаскивай их, и мы собьем погоню со следа.

Кути достал пакет и начал разворачивать тонкую вощеную бумагу. Пиротехника была запрещена, и потому он озирался украдкой, но мастерская по ремонту телевизоров, перед которой они остановились, была закрыта, и ни на одной из мерцающих автомобильных крыш, мчавшихся мимо по улице, не было видно включенной или погашенной полицейской мигалки.

– А зачем орангутану ходить в бар? – рассеянно спросил он.

– Это вроде загадки. Знаешь, почему скелет не пошел на танцы?

Кути понял, что его рот улыбается:

– Нет, сэр.

– Потому что у него не было тела, чтобы показаться на люди. Ха-ха-ха, совсем не смешно. Сколько сейчас стоит пиво? – Руки Кути содрали бумагу, и теперь его пальцы осторожно отделяли запалы шутих. Кути не мог поверить, что делал это сам.

– Не знаю. Доллар, наверное.

– Ничего себе! Я лучше сам варить буду. А про орангутана – это, знаешь ли, анекдот. Орангутан входит в бар, заказывает пиво и дает бармену пятидолларовую банкноту. Бармен тут же сообразил, что орангутаны, наверное, в деньгах не разбираются, и дал обезьяне всего никель сдачи. Тот сидит, пьет пиво, вроде как недоволен, а бармен протирает стаканы и через некоторое время вроде как завязывает разговор: «Знаете, у нас тут редко бывают орангутаны». А орангутан отвечает: «Ничего удивительного. Кто захочет пить пиво по четыре девяносто пять».

Кути лишь коротко хохотнул, потому что никак не мог отдышаться, но попытался сделать так, чтобы смех прозвучал искренне.

– Эй, да ты шуток не любишь, – сварливо заявил призрак Эдисона ртом и горлом Кути. – Ты, может быть, думаешь, что платить четыре девяносто пять за пиво – забавная необходимость. Или за что-нибудь другое, на твой выбор. Возможно, тебе показалось забавным, что кто-то пытался целый час сказать тебе, что нужно делать, но твои разумные вроде бы клешни не способны понять никакого текста азбукой Морзе, кроме простого SOS! Собираясь жениться, я оба раза выстукивал предложение азбукой Морзе на руке девушки, чтобы не привлекать ненужного постороннего внимания. И что из этого вышло бы, если леди решили, что я всего лишь проверяю их рефлексы? Будь я проклят – я выучил азбуку Морзе, когда мне было пятнадцать лет! Сколько тебе лет?

Кути удалось выговорить:

– Одиннадцать. – А потом, выждав мгновение и убедившись, что горло все еще повинуется ему, дерзко продолжил: – А вам сколько?

И от того, что на него незаслуженно накричали – вдобавок к сильнейшей усталости и всему остальному, – Кути, к собственному стыду, расплакался.

– Не твое дело, сынок. – Эдисон фыркнул носом Кути. – Но за год до того, как мне сравнялось семьдесят, я поспорил с Генри Фордом, что смогу сбить глобус с люстры в нью-йоркском отеле, – и тебе расскажу об этом даром. Хватит плакать! Люстра на потолке! Сбил, конечно. А ты видел, как я врезал тому парню? Так… что, черт возьми, мы здесь имеем?.. – Руки Кути встряхнули горку петард.

– Ф-фейер… – начал Кути, а Эдисон закончил слово: – Фейерверки. Правильно. Хороший мальчик. Прости, что я был груб с тобой… Не следует мне задаваться, я ведь и сам получил бакалавра, когда мне уже очень далеко перевалило за восемьдесят четыре. Восемьдесят четыре… Четыре девяносто пять! О, мы сварим собственное пиво, как только выдастся время для передышки. Ха.

В сторону Кути шагали по тротуару двое чернокожих местных жителей – мужчина в черных джинсах и черной рубашке и женщина, чья ноша выглядела как груда одеял, и Кути понадеялся, что Эдисон помолчит, пока пара не пройдет.

Но его надежда не оправдалась.

– Тебе нравятся кладбища, сынок?

Кути покачал головой.

– Я тоже не питаю к ним нежных чувств, но там можно кое-что разузнать. – Кути прерывисто втянул в легкие воздух. – От неупокоенных призраков – в случае если, несмотря на все предосторожности, черный день все же наступит, и ты станешь одним из них.

Чернокожая пара, проходя мимо, уставилась на него, несомненно, считая его сумасшедшим.

– Не оставлять следов, вот в чем все дело. Все свои первые исследования я вел в лаборатории на поезде. Разувайся. Ежедневный поезд между Порт-Гуроном и Детройтом; в 1861-м я устроился туда разносчиком газет, так что у меня появилась лаборатория, которую нельзя было выследить. – Он фыркнул. – Во всяком случае, без больших усилий. Один все же нашел меня, несмотря даже на то, что я быстро перемещался по стальным рельсам, но я от него смылся, подсунул ему свои маски вместо меня самого. Разувайся же, черт побери!

От всего этого Кути, естественно, не перестал плакать.

– Я? Зачем? Холодно… – кое-как выговорил он сквозь всхлипывания, но тут же резко наклонился вперед, и был вынужден наступить на больную ногу, чтобы не упасть. – Не надо! – Он сел на бетон и принялся покорно расшнуровывать кроссовки. – Ладно, ладно, только не заставляйте меня! – Его рука разжалась, выронив петарды.

Эдисон резко вдохнул; его дыхание смешивалось с всхлипами, и прерывистый голос Кути проговорил:

– Прости, сынок. Очень нужно сделать это (сопение) как можно быстрее. – Кути снял обе кроссовки. Ягодицами он ощущал сквозь джинсы холод бетона. – Носки тоже, – плачущим тоном сказал Эдисон. – И ты ведь больше не плачешь, правда? Это… смешно.

Кути без сопротивления позволил Эдисону управлять его онемевшими руками – засунуть носки в обувь, а потом, связав шнурки, повесить кроссовки на шею. Покончив с этим делом, он осторожно выпрямился и прислонился к витрине мастерской по ремонту телевизоров. Он втайне надеялся, что стекло треснет, но даже с Томасом Эдисоном в голове он весил слишком мало.

– Твоя бога нолит, – сказал Эдисон, прерывая дыхание Кути. – Извини. У тебя нога болит. Я позволю тебе встать самостоятельно. Подбери петарды.

Слишком усталый для того, чтобы подыскать ехидный ответ, Кути с трудом поднялся на ноги, зажав в кулаке петарды. Выпрямившись, он сразу вновь задрожал в своей тоненькой рубашке.

– А теперь, – сказал Эдисон, – мы побежим по этой улице налево… побежим мы после того, как ты начнешь – нет, лучше я начну – бросать горящие петарды тебе под ноги.

Тут Кути заикал и не сразу понял, что на самом деле смеялся.

– Я не могу обратиться к копам, – сказал он. – За мной повсюду гоняется однорукий убийца, наркоман готовит мне обед на автомобильном моторе, а мои родители… и в довершение всего теперь Томас Альва Эдисон собирается гонять меня, босым, по улице и бросать незаконные взрывчатые вещества мне под ноги. А мне одиннадцать лет. Но я не могу обратиться в полицию, ха-ха-ха…

– Мне понравилась эта выдумка – приготовление обеда на моторе. – Эдисон сложил ладони Кути чашечкой вокруг пакетика с картонными спичками и чиркнул одной. – Я спасаю твою жизнь, сынок, – сказал он, – и мое… мою… душу? Что-то мое. – Он держал в руке зажженную петарду, пока огонек на фитиле почти не добрался до крошечного картонного цилиндра. А потом весело скомандовал: – Прыгай! – и выпустил ее.

Кути поспешно отдернул ногу, но, когда петарда взорвалась, резко, хоть и не слишком громко бахнув, разлетевшиеся горящие клочки бумаги все же ужалили пальцы ноги.

Он открыл было рот, чтобы возмутиться, но Эдисон зажег еще две. Эдисон закричал: «Беги!» – заставив голову Кути резко дернуться, и Кути побежал по темному тротуару узкой боковой улицы, и теперь искры жалили обе его ноги.

– Засранец психованный! – пропыхтел мальчик, когда очередная петарда вспыхнула прямо перед пальцами ноги, и без того уже пострадавшими.

Следующую Эдисон не выпустил; он держал ее в руке, и она, взорвавшись, больно, как молотком, ударила по пальцам Кути.

– Черти бы побрали!.. – взвыл Кути, все так же продолжая бежать неровной припрыжкой.

– Следи за языком, мальчик! Ангелы-стенографисты уже сели за пишущие машинки! Следи, чтобы рот был чистым!

– Прости-и-те!

Где-то в глубине сознания Кути знал, что дети Эдисона ненавидели эти штуки, что им тоже приходилось так же скакать, отрывая обе ноги от земли; на мгновение он уловил образы девочки и двух мальчиков, прыгающих на лужайке среди взрывающихся петард, обдающих их голени зелеными обрывками травы, увидел мельком, как трудно было заставить Томми-младшего залезть на блестящий столб и взять монеты, лежавшие наверху, – как Эдисону пришлось в конце концов натереть канифолью колени мальчика, чтобы добиться трения. Тем не менее это обязательно нужно было делать, и сажать детей под замок тоже нужно было как можно чаще – для их же собственной пользы.

Он неуклюже прыгал и дышал со всхлипами, обжигая горло и нос. По крайней мере, сейчас на улице никого не было; по левую руку от него, за сетчатым забором, за который он снова и снова хватался, чтобы сохранить равновесие, на площадке закрытой мастерской кузовного ремонта теснились пыльные туши старых автомобилей, а в домиках на другой стороне улицы все окна были темными.

Одна из болтавшихся на шее кроссовок крепко ударила Кути под подбородок, и лодыжка вспыхнула болью, когда Эдисон наконец позволил ему нырнуть за мусорный бак на пустой автостоянке и сесть на упавший телефонный столб, чтобы отдышаться. Ближайший уличный фонарь погас как раз в тот момент, когда Кути прогарцевал мимо него, и теперь, сидя и жадно хватая ртом воздух, он смотрел, как отсвет на шлакоблочной стене меркнет от красного к черноте.

Изо рта Кути вырывалось неровное шипение, и губы трепетали, потому что и он, и Эдисон пытались заговорить одновременно. Кути закатил глаза, расслабился и выслушал негромкие, несмотря на запальчивость, слова Эдисона:

– Будь я твоим отцом, то вымыл бы твой рот с мылом.

Кути уже довелось слышать эту фразу, но на сей раз он воочию увидел отца, запихивавшего кусок мыла в рот сыну, и содрогнулся. Родной отец Кути никогда не наказывал его физически, предпочитая обсуждать каждую ошибку в «полезном диалоге», после которого допущенное сыном нарушение получало уважительный статус части «поучительного опыта», который должен был сформировать его «чувство собственного достоинства».

– Ладно, все это просто чепуха, – продолжал Эдисон срывающимся шепотом, очевидно, уловив мысль Кути. – Когда мне было шесть лет, я сжег отцовский сарай – я попытался… угробить приятеля, который не отлипал от меня добрый год; конечно, в том возрасте я понятия не имел о таких приемах, как взрывание следов петардами! – Он захрипел, что, очевидно, было смехом. – О нет! Сарай я сжег, а отвязаться от маленького друга так и не смог, как не отвяжешься от собственной тени. Так о чем я? Ах да, сжег я сарай – и неужели ты думаешь, что мой отец обсуждал эту историю со мною и называл ее – как это у тебя это называлось?

– Поучительный опыт, – вяло ответил Кути. – Нет, думаю, что он поступил не так.

– А я тебе скажу, как было. Он пригласил всех соседей с детьми прийти посмотреть, и до полусмерти выпорол меня на городской площади нашего Милана!

Кути фыркнул, и через накопленные стариком за последующие годы события в сознание Кути хлынула память об отчаянии, страхе и унижении, которые чувствовал тогда мальчик.

Несколько долгих секунд оба молчали. Наконец Кути прошептал:

– Можно мне теперь надеть носки и обуться?

– Да, сынок. – Старик вздохнул. – Сам ведь понимаешь, что это делалось только для твоей пользы. Когда удастся выкроить время, мы устроим маскировку получше, но и сегодняшний пороховой кекуок, вероятно, собьет с толку твоего – как ты его называл? однорукого убийцу? – на некоторое время. По крайней мере, задержит его. – Рука Кути махнула растопыренными пальцами в воздухе, ладонью вниз, и опустилась на шершавую растрескавшуюся поверхность деревянного столба. – Ты ведь устал, правда? Мы найдем, где поспать, но сначала примем еще одну-две меры предосторожности. Город, похоже, большой, так что возможность у нас будет. Перед тем как все это началось, мне казалось, что я нахожусь в Лос-Анджелесе – это верно?

– Да, сэр, – сказал Кути. – Не в самой благополучной его части.

– Для наших целей это, пожалуй, даже лучше. Давай-ка пройдем несколько кварталов на восток и постараемся держать глаза открытыми.

– И какой дорогой идти на восток?

– Поверни направо у того фонаря. Дорогу лучше всего спрашивать у призрака.

Глава 23

– Нет, почему же, пробовала, – отвечала Алиса. (Она всегда говорила правду.) – Девочки, знаете, тоже едят яйца.

– Не может быть, – сказала Горлица. – Но, если это так, тогда они тоже змеи! Больше мне нечего сказать.

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

В кабинете на первом этаже принадлежавшего ему дома Соломон Шэдроу наконец прекратил всматриваться в горизонтальную белую линию на телевизионном экране и потащился к письменному столу, чтобы продолжить подготовку ежемесячной документации.

Ему совершенно не нравилась линия, красующаяся на экране, но, по крайней мере, экран перестал шевелиться.

В конце концов он отодвинулся вместе со стулом от стола; он подписал все октябрьские чеки, после чего тщательно подсчитал баланс, оставшийся на счету. Когда же он уставился на потрепанную бухгалтерскую книгу, ему пришло в голову, что стружка очиненного карандаша похожа на шелуху от чеснока и лука – его стол выглядел так, будто кто-то рубил на нем мясо на battuto[33].

Чеснок и лук – он не забыл, что любил их, хотя уже не помнил их вкуса. «Что-то, связанное со свежим потом, – подумал он, вставая на ноги, – и учащенным горячим пульсом».

Его чашка с чаем из «ешь и плачь» была чуть теплой, но он допил остатки напитка и даже, запрокинув чашку, дождался, пока стекут последние липкие красные капли. Чашку он поставил на обложку старой чековой книжки и взял из ящика баночку нюхательного табака «Гуди».

Когда он, вытряхнув кучку коричневого порошка на согнутый сустав большого пальца, поднес его к носу, то сначала взглянул на высокую встроенную полку, на которой стояли три его игрушечные свинки. В те полминуты, когда на экране телевизора дурила линия, они рыгали, как невоспитанные мальчишки, но – он снова посмотрел на экран, чтобы убедиться, – линия оставалась неподвижной, и свиньи молчали. У Джоанны было включено радио, и единственным звуком в кабинете был напористый голос Брюса Спрингстина, поющего «Танцы в темноте».

– Слишком громко? – спросила Джоанна с кушетки, где лежа читала дамский журнал.

Шэдроу втянул в нос понюшку и глубоко вздохнул:

– Нет. Только что закончил. Счета за коммунальные услуги съедают меня живьем. А теперь покормим чудищ. – Он поднялся на ноги и поковылял к полкам.

– О, конечно. – Она повернулась к завешенному окну и позвала: – Эй, чудища! Динь-динь-динь!

Шэдроу выдернул две белые бумажные тарелки из разорванной целлофановой обертки и поставил их на журнальный столик. На одну он вытряхнул горстку сухого корма «Хэппи кэт» из коробки, лежавшей на кресле. Потом вынул горстку гладкой гальки из кармана рубашки и рассыпал по другой тарелке.

Минувшим летом он ездил вместе с Джоанной на ярмарку округа Ориндж, и в одном из выставочных залов его внимание привлек экспонат под названием «Банкет коллекции каменной еды». Экспонат представлял собой эклектичный набор блюд, расставленных на кружевной скатерти: на одной тарелке лежали гамбургер, соленые огурцы, картофель фри, маслины и что-то похожее на ломоть паштета, на другой громоздилась стопка блинов с несколькими зубчатыми кусками масла наверху, рядом с яичницей-глазуньей и двумя ломтиками недожаренного бекона. Также там имелись чахлая жареная индейка с носочками из гофрированной бумаги на костях ножек, тонкий тост, вареное яйцо в специальной чашечке. Хитрость заключалась в том, что все это было обычными необработанными камнями. Кто-то долго лазил по пустыням запада, чтобы найти камни, похожие на продукты.

Тогда он подумал, не довелось ли какому-нибудь старому оборванцу сесть за этот стол и засунуть салфетку под засаленный ворот неимоверно грязной рубахи. Там была еще банка из-под какой-то пряной закуски, вспомнил Шэдроу, наполненная крошечными кубиками зеленого стекла – прыткий старый призрак мог бы, вероятно, сожрать добрую ложку, прежде чем его выбросят взашей.

С тех пор, вот уже несколько месяцев, он по ночам ставил две тарелки – одну, как всегда, с кошачьей едой для опоссумов и одну с аппетитными на вид камешками для бедных голодных старых блуждающих призраков. Возвращаясь с яхты по утрам, он часто заставал тарелку для камешков пустой. Недавно он увидел в каталоге комплект стеклянных леденцов от «Микас парклейн» по отпускной цене в восемнадцать долларов и решил купить немного, чтобы выкладывать их холодными рождественскими ночами.

Когда-то он прочитал, что китайцы зарывают сырые яйца в землю, а через несколько лет выкапывают и едят их. Думая об этом, он только радовался тому, что не помнит ощущения вкуса чего-либо, но, очевидно, Лоретта Деларава была не столь разборчива – она не имела ничего против поедания того, что давно утратило свежесть.

Мысленно он сочинял стихи на мотив песни Спрингстина:

Когда твои щеки пылали,

Их монтировкой гасили?..

Он познакомился с Лореттой Деларавой в 1962 году на съемках «Вечеринки в доме с привидениями».

Он пытался перейти от положения подростка-телезвезды в артисты на ролях молодых взрослых, но, похоже, не мог стряхнуть с себя ореол Жути, которым обзавелся за пять лет работы в «Призрачном шансе». (Его продолжали просить показать «пируэт Жути» – хитрое танцевальное па, которое в шоу всегда предшествовало его исчезновению в воздухе.) Это был четвертый фильм из тех, в которых он снялся с тех пор, как Си-би-эс отказалась от продолжения сериала, и, как и первые три, это был низкобюджетный халтурный фильм ужасов, снимавшийся почти в таком же темпе, как и телевизионная работа.

Ассистенту режиссера нового фильма было лет тридцать, хотя определить ее возраст было нелегко – она уже тогда весила больше, чем надо, и ее челюсть и нос остались заметно деформированными даже после очередной косметической операции. (Тебя монтировкой гасили?) Ее фамилия была Деларава – она утверждала, что первоначально она состояла из двух слов, но их из-за небрежности рекламщика объединили в одно. Она быстро переросла скромные секретарские обязанности – для того чтобы приготовить кофе, съездить за скрепками для бумаги и ножовочными полотнами, приходилось искать кого-нибудь другого, потому что с первых же дней Деларава стала заполнять тайм-карты и писала ежедневные производственные отчеты. Ее рекомендации были туманными, но опыт работы в кино определенно имелся.

– Солнце село, – сказал Шэдроу, когда вернулся и закрыл дверь, выставив тарелки наружу. – Приготовь мне ванну, ладно, – он сделал паузу, чтобы вдохнуть, – милая?

Джоанна отложила журнал и села. Поглядела на телевизионный экран, но линия была все такой же устойчивой и неподвижной.

– Безо льда?

– Со льдом, – твердо сказал он. – И побольше. – Тоже посмотрел на телевизор и вздохнул. «Никак не дождусь, когда же моя alma mater действительно превратится в сверхновую», – думал он. – Лед каждую ночь, – продолжал он своим надорванным голосом. – Пока Хеллоуин не пройдет. Никто из жильцов, – добавил он, – не должен входить без стука. Если что, говори, что я пошел в магазин. Если прольется кровь или начнется пожар.

– Со-ол, – произнесла Джоанна, растягивая имя на манер арендатора, прожившего тут некоторое время, – я слышала шум? – на стоянке? – и поэтому набила твой почтовый ящик грязью.

Арендатору померещилось, что он учуял газ из соседней квартиры, и, не найдя Шэдроу, он в панике выбил все окна в своей квартире. Он давно уже съехал, но Шэдроу и Джоанна уже не первый год острили по поводу возможных реакций человека на чрезвычайные ситуации.

– Хе-хе, – ровным голосом отозвался Шэдроу.

Джоанна с усилием поднялась, заставив пружины кушетки взвизгнуть, и, скрипя половицами, прошла босиком в соседнюю комнату; через несколько секунд он услышал, как струя воды ударила в большую старую чугунную ванну на львиных лапах, которую он установил там несколько лет назад. До этого он имел обыкновение на рассвете устраивать себе нечто вроде душа за гаражами, держа над головой разбрызгиватель для лужайки, но однажды арендатор увидел его и пожаловался в полицию – хотя Шэдроу всегда обливался, надев длинные трусы; как бы там ни было, ему пришлось отказаться от этой привычки.

Теперь он гадал, долго ли будут помогать ему даже самые холодные ванны. Он уже не общался с людьми лицом к лицу даже сразу после шарика «ешь и плачь», потому что у любого воротило бы с души от его дыхания; и он знал, что лодыжка, на которую он два дня назад уронил тот злосчастный холодильник, наверное, никогда уже не вылечится. Он туго замотал ее эластичным бинтом, но нога продолжала болеть, и он спросил себя, продлится ли это достаточно долго для того, чтобы он изнемог от боли и отпилил себе ногу.

Ему исполнилось всего лишь пятьдесят два года – или исполнилось бы, если бы он все еще имел хоть какое-то право на дни рождения. По крайней мере, он не был призраком.

Лоретта Деларава, очевидно, хотела теперь покончить с ним – завершить то, что начала семнадцать лет назад, положив на него глаз в шестьдесят втором году, во время съемок «Вечеринки в доме с привидениями».

Она знала, кто он такой, – Ники Брэдшоу, исполнитель главной роли в «Призрачном шансе», крестник Питекана Салливана, а вот он не понял, что она собой представляет до той летней ночи, когда из-за неожиданного ливня вода в реке Л.-А. поднялась, бешеный поток мчался прямо под настилом моста на 4-й улице, и съемку какой-то из сцен с участием зомби пришлось отложить.

Все сидели, скучая, в большом холодном кирпичном пакгаузе, в котором были построены декорации для эпизодов в помещении, и лишь Деларава то и дело поглядывала на часы. Это никого не удивляло, потому что уже тогда ее воспринимали фактически как второго режиссера картины, но через некоторое время она закурила кукурузную трубку, набитую каким-то табаком, ароматизированным ванилью, и вышла под дождь. Он слышал, как она насвистывала там какие-то старые мелодии, в частности «Бурную погоду», а вернувшись, выбросила трубку и казалась пьяной. Тогда он предположил, что запахом ванили она скрывала «травку» или гашиш.

Хотя больше было похоже на то, что она вздернута, как от кокаина или амфетамина. Вернувшись в помещение и отбросив за спину мокрые волосы, она тут же принялась безостановочно болтать своим хриплым голосом с фальшивым британским акцентом – молола вздор о своем IQ, далеко зашкаливающем за уровень гениальности, и цитировала фразы из анекдотов, определенно не имеющих никакого смысла, кроме как показать, что она очень много знает, что ей по силам любые проблемы и что она мастерски и тонко отомстит любому, кто мог бы по глупости принять ее за незначительную персону.

Съемочная группа и юные актеры, которые до сих пор были очень высокого мнения о ней, с чувством неловкости внимали этому монологу. Брэдшоу успел заснуть, устроив себе гнездо в костюмерной по соседству, но изменение тона разговора разбудило его, и он, зевая, выполз в большую комнату.

– Я когда-то была замужем, – непринужденно вещала Деларава. – Он был очень значительной фигурой в… отрасли, которую я не вправе назвать. Он дал мне все, что я просила, у нас было большое поместье в Брентвуде и целый парк классических автомобилей! Но он не мог сделать мне подарка, который я требую от мужчины, – признать меня самым важным человеком в его жизни. Два его ребенка… захватили это место. – Кто-то из съемочной группы вяло спросил ее, как же она решила эту проблему, и Деларава самодовольно улыбнулась. – Мы отправились на пикник, – сказала она, – и я сделала картофельный салат по самому любимому его рецепту – с маслинами и красным луком и семенами сельдерея, но заправила все это майонезом, который несколько дней простоял открытым. А у него на тот день была намечена важная встреча. Да-да, – продолжила она, будто это кого-то заинтересовало, – самая важная встреча всей его жизни. Его драгоценные дети тоже обожрались этим картофельным салатом.

– Иисус, – пробормотал кто-то. – Они все умерли?

Вопрос вернул Делараву из пряной радости воспоминаний.

– А? О нет, они… не умерли. Но некоторое время они определенно не могли думать ни о чем, кроме как о том, когда же у няни… няни Лоретты найдется время подойти к их постелям! И больше ни о чем, уверяю вас! – Тут ее британский акцент усилился так, что стал больше походить на техасский, а потом она, совсем уж нараспев, добавила: – Тогда они были просто обосранными щенками.

И в эту минуту Брэдшоу понял, кто она такая. Ее внешность решительно изменилась из-за сделанной три года назад операции, но когда она забыла о хрипоте и утрированном акценте, он узнал голос еще перед тем, как она сказала об «обосранных щенках» – а эта фраза, которую он неоднократно слышал, подтвердила его открытие. Тут она подняла голову, увидела его, и ее глаза на мгновение расширились, а потом прищурились, потому что она явно поняла, что ее узнали.

«Это же Келли Кит, – подумал он в первый момент изумления, – это вдова моего крестного отца… только теперь разжиревшая и изуродованная».

Лишь тогда он задумался над тем, что она только что сказала. «Самая важная встреча всей его жизни». И вспомнил, что после вскрытия трупа Артура Патрика Салливана судмедэксперты назвали находившийся в его животе несвежий картофельный салат причиной спазма, из-за которого он утонул за линией прибоя в тот летний день 1959 года в Венис-Бич.

Брэдшоу вышел, не меняя сонного выражения лица, но он-то знал, что не одурачил ее. Она знала, что он – один! – узнал ее и что он один понял ее сделанное мимоходом и завуалированное признание в убийстве.

Когда съемки «Вечеринки в доме с привидениями» завершились, он наконец-то оставил попытки повторить свой первый успех в шоу-бизнесе. Он поступил на юридический факультет Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, через два года получил право работы в суде и переехал в Сил-Бич, где занялся вопросами недвижимости.

На протяжении следующего десятилетия он изредка задавался вопросом, не отвратила ли его от киноиндустрии встреча с Лореттой Деларавой, но всякий раз вспоминал о слабых художественных достоинствах «Вечеринки в доме с привидениями» и скептически отбрасывал подозрение.

Тем не менее он избегал Голливуда и постепенно прекратил общение со своими друзьями из киноиндустрии, но и при этом делал все возможное, чтобы сохранять в тайне свой домашний адрес и номер телефона, то и дело менял маршруты, по которым ездил в офис, и начинал и заканчивал свой рабочий день в самое разное время, без всякой системы. Он держал оружие в своем кабинете, и автомобиле, и в тумбочке у кровати. И, возможно, из суеверия, никогда не ел картофельный салат.

Но в 1975 году она все же добралась до него, и отнюдь не с картофельным салатом. Это был салат из шпината, украшенный горячим беконом, с массой экзотических грибов.

Когда Джоанна вернулась к своему журналу, Шэдроу, не называвший себя Николасом Брэдшоу после «смерти» в семьдесят пятом году, бросил еще один взгляд на неподвижный телеэкран, проковылял в комнатушку, где стояла ванна, и при ярком свете голой лампочки, висевшей под потолком, с отвращением посмотрел на десятки кубиков льда, плавающих в серой воде – как битое стекло в коробке с ртутью.

Чем скорее он примет ванну и выйдет, тем скорее сможет сесть в машину и поехать по Оушен-парк на запад, к яхтенной гавани, где поднимется на борт своей лодки и проведет долгие часы, сидя в темноте и уставившись в другой телевизор, переключенный на Си-би-эс, с яркостью, вывернутой настолько, чтобы зачернить изображение, и следя за белой линией, которая, конечно, будет и на том экране, и прислушиваясь к рыгающему хрюканью своих свиней.

Как и каждую ночь.

Глава 24

– Просто ты не привыкла жить в обратную сторону, – добродушно объяснила Королева. – Поначалу у всех немного кружится голова…

– В обратную сторону! – повторила Алиса в изумлении. – Никогда такого не слыхала!

– Одно хорошо, – продолжала Королева. – Помнишь при этом и прошлое, и будущее!

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса

В северо-западном углу парка Макартура, присев под кустом пироканты в тени статуи генерала Макартура, Кути смотрел, как его пальцы открыли пакет с покупками, которые он сделал в магазине «Все за девяносто девять центов» на 6-й улице. Коробка инсектицида оказалась «УДИВИТЕЛЬНЫМ ИНСЕКТИЦИДНЫМ МЕЛКОМ – СДЕЛАНО В КИТАЕ», и в ней оказалось две палочки белого мела с отпечатанными на них китайскими иероглифами. Инструкция на неприглядном листе бумаги тоже была написана по-китайски, и Кути высунулся из тени пьедестала, куда падал сквозь листву свет уличного фонаря, а его руки поднесли листок поближе к глазам.

– Инструкция… – услышал он глубокомысленный собственный голос. Кути попытался перебить:

– Вы читаете по-китайски? – Но Эдисон снова перехватил инициативу и закончил:

– …Данный мел используйте для того, чтобы написать на полу: «Козявки, немедленно убейтесь».

Тут Эдисон рассмеялся старческим смехом голосом мальчика Кути, и он перевернул листок.

– Шучу, – сказал Эдисон. На этой стороне текст шел на английском. – «Мел дает более эффективный результат, если его используют ночью», – читал Эдисон, и Кути видел, что на сей раз все правильно. – Что ж, это удобно, согласен? «Проведите несколько параллельных линий на расстоянии двух-трех сантиметров одну от другой через дорожку, которой имели обыкновение пользоваться насекомые…» Мне нравится это «имели обыкновение», как будто работа уже сделана. Что ж, – сказал он, сворачивая инструкцию, – от этого может быть некоторый толк, хотя это всего лишь детская версия устройства, которое я установил в офисе «Вестерн юнион» в Цинциннати в шестьдесят четвертом, и позже в Бостоне – цепь пластинок, присоединенных к аккумулятору. Это нужно было и для ночной работы; я говорил всем, что это от крыс, или тараканов, или от чего-то еще, лишь бы верили, а на самом деле это должно было хоть ненадолго отпугнуть треклятых призраков.

Кути мельком увидел воспоминание: большая темная комната в здании бывшего ресторана в центре Цинциннати, медные проволоки, искрящие и потрескивающие всю ночь, резкий запах прохудившихся батарей и угрюмые прозрачные сгустки эктоплазмы, теснящиеся в углах, подальше от жгучих металлических пластинок.

Руки Кути взмахнули кистями.

– Будь добр, верни нас на тротуар, хорошо, мальчик?

Кути засунул пакет обратно за пазуху, покорно выпрямился и прошел по траве к тротуару. Там он хотел было отряхнуть штаны, но обнаружил, что присел на корточки и начал рисовать вокруг себя круг на бетоне мелом. Его губы дергались, и очень скоро Эдисон воспользовался ими, чтобы сказать:

– Лучше будет, если я позволю тебе сделать это самому – плюнь в круг. Если это попробую сделать я, ты одновременно сделаешь что-то еще, и кончится все тем, что слюна повиснет на нашем подбородке.

«Нашем подбородке»? – мысленно повторил Кути – но действительно плюнул на тротуар, прежде чем выпрямиться.

– Ладно, ладно, твой подбородок, – сказал Эдисон. – Теперь присядь снова и позволь мне начертить несколько линий.

Кути присел на корточки и смотрел, как его рука рисовала лабиринт линий вокруг круга: параллельные прямые, спирали, радиусы от края круга – пока этот кусок тротуара, думал Кути, не станет похожим на место проведения Олимпийских игр по классикам. За бордюром по мостовой проносились, шипя, автомобили, но поблизости не было слышно других звуков, кроме шуршания и поскрипывания мела и его собственного нетерпеливого дыхания.

К тому времени, когда к рисунку добавились мультяшные глаза, было нарисовано еще несколько кругов, и несколько квадратов было тщательно заштриховано, палочка мела превратилась в короткий огрызок. Рисунок достигал уже нескольких ярдов в ширину.

Кути поежился. На улице было холодно, и он устал так долго сидеть и вытягивать руку изо всех сил.

– Вам хватит одного куска мела на всю работу? – спросил он с надеждой в голосе. В желто-оранжевой коробке лежали два мелка, и он надеялся, что Эдисон не собирался воспользоваться и другим. Он собирался было повторить свой вопрос, но тут заговорил Эдисон:

– Что? Ты о чем?

– Сколько этих штук вы еще собираетесь рисовать?

– Штук… – Голова Кути несколько раз качнулась из стороны в сторону, и ему показалось, что Эдисон изумился замысловатому рисунку, изображенному на тротуаре, чуть ли не сильнее, чем он сам.

– Я… – начал Эдисон, умолк и глубоко вздохнул. – Да. Вот оно. Это остановит любых призраков или охотников на призраков, которые могли бы взять мой след.

Выпрямляясь, Кути подумал, что в его недавних воспоминаниях только что порылись.

– И, – продолжал Эдисон, – это могло бы попридержать твоего… однорукого убийцу. Теперь – сколько в этих местах стоит обед? Пфф… неважно. Я имел в виду: давай-ка найдем место, где можно поесть. – Голова Кути наклонилась, чтобы посмотреть вниз, и взгляд, принадлежавший им обоим, охватил безумный рисунок. – Потом мы можем вернуться сюда, и посмотрим, не поймали ли мы что-то, что можно было бы положить в твою баночку из-под кассеты.

Только теперь Кути сообразил, что покупки в магазине «Все по девяносто девять центов», пожалуй, были сделаны не по его собственному побуждению, и задумался о том, зачем Эдисону могло понадобиться поймать призрака. Но мысль об обеде была непреодолимой.

– Я уже давно чувствую запах барбекю, – сообщил он.

– Вот молодец! А я не чувствую ничего… обоняемого. Как бы там ни было, веди – нет ничего глупее, чем отвергать подсказки собственного носа.

Аппетитный запах смеси лука, перца и лимона, принесенный ветерком, казалось, нес с собой хотя бы обещание тепла, и Кути возбужденно потирал руки выше локтей, торопясь к источнику ароматов через перекресток Парк-вью-стрит и за угол к двери под красной неоновой вывеской, гласившей: «ДЖУМБО-БУРГО И МОП-ТРОТТЕР». Даже с улицы Кути услышал смех и возбужденные голоса изнутри.

– Это еда, – заверил его Эдисон. – По южным рецептам.

У Кути снова мелькнули зрительные воспоминания – испанский мох, свисающий со старых, но еще живых дубов вдоль берегов Калусахатчи, по которой он поднимается на пыхтящем старом суденышке, зимний дом в Форт-Майерсе среди высоких бамбуков и тропических плодовых деревьев, зубатка, зажаренная в кукурузной муке и поданная с отварной кукурузой в початках, в сердцевину которых были воткнуты кривые шпильки, чтобы удобнее было держать.

– Оставшись без обоняния, я не смогу ничего этого ощутить, – сокрушенно продолжил Эдисон, когда Кути уже потянул на себя сетчатую створку двери и вошел внутрь. – Лучше бы мне было оглохнуть.

На полу, вымощенном каменной плиткой, выстроились в ряд длинные закусочные столы из красного дерева, а у стены стоял прилавок, с ближнего конца которого красовалась табличка «ЗАКАЗЫВАЙТЕ», а на дальнем – «ПОЛУЧИТЕ», а дальше находилась кухня, в которой Кути мог видеть только верхушки больших сверкающих стальных духовок. В потоках горячего воздуха над прилавком качались крупно написанные от руки меню, а три остальные стены из темного старого кирпича были густо увешаны черно-белыми фотографиями, и, кажется, на каждой из них были автографы. И повара, и продавцы, и все мужчины, женщины и дети, сидевшие за столами, были темнокожими, но впервые после расставания с Раффлом и Фредом Кути не чувствовал себя отверженным беглецом.

– Что мы можем предложить вам, молодой иунуш? – прогремел голос над головой Кути. Посмотрев вверх, он увидел широкое, с красными глазами, лицо продавца.

– Я хочу заказать… – начал Кути, по привычке задумавшись о том, в каком виде здесь готовят бобы, крупы и овощи, но закончил вызывающим тоном: – Мясо!

– Мясо вы получите, – сказал мужчина, приветливо кивнув. – Какого вида и способа приготовления?

– Свиные ребрышки барбекю, – сказал Эдисон, пока Кути пытался прочитать меню сквозь темные стекла очков, – с репой и зеленой горчицей и клецками с беконом… («Хватит…» – почти беззвучно перебил его Кути, постаравшись сказать это вежливым тоном). – И большую кружку пива… («Н-нет, – снова перебил его Кути, – я еще маленький, пусть будет большая кока-кола!»). И, – продолжал Эдисон («Нет», – сказал Кути, видевший, что сейчас последует), – сигару, – победоносно закончил Эдисон, – черт возьми.

Темнокожий мужчина нахмурился и кивнул.

– Да, сэр, – сказал он. – С вами все в порядке. – Он пощелкал кнопками кассового аппарата, и тот, зажужжав, выдал чек. – Это будет семь долларов и четвертак.

Кути дал продавцу десятидолларовую банкноту, крепко стискивая зубы, чтобы не вырвалось гневное хмыканье Эдисона.

Продавец протянул сдачу.

– Через минуту заказ будет на дальнем конце прилавка. Как вам кажется, вы сможете запомнить номер двадцать два? Справитесь – даже сейчас?

– Двадцать два, – ответил Кути. – Конечно. А зачем?

– Потому что этот номер назовет кто-нибудь из нас, когда ваш ужин будет готов, и вы сможете его забрать. И не вижу причины, почему такой порядок не может удовлетворить всех заинтересованных лиц, а вы?

– Да, сэр, – сказал Кути и заковылял к столу, на одном конце которого несколько стариков играли в домино, а второй был свободен, думая на ходу, сможет ли он когда-нибудь привыкнуть к тому, что все считают его сумасшедшим, а потом перешел к мысли о том, сообразит ли Эдисон, как найти какое-нибудь место, чтоб поспать нынче ночью, и как добыть денег завтра. Вспомнив о рисунке мелом на асфальте, он понадеялся, что призрак старика не впал в маразм.

Когда назвали его номер и он поднялся, чтобы забрать поднос, то обратил внимание на полированный деревянный ящичек, стоявший на прилавке. Вдоль передней стенки, снизу вверх, проходил укрепленный у донца металлический прут, к которому скотчем был приклеен листок бумаги с вертикальной надписью «Л.-А. УЖ РЕДКО РУКОЮ ОКУРОК ДЕРЖУ – АЛ», сделанной от руки. Перед ним на прилавке стояла картонная миска с мятными пастилками.

Взгляд Кути остановился на надписи. Он прочитал ее вниз, а потом вверх. И в том, и в другом случае буквы были одни и те же. Это казалось важным, это доказывало, что движение назад могло быть равносильным движению вперед, что последняя буква предложения могла не только совпадать с первой, заглавной, но и в полном смысле слова являться ею.

Тут до него дошло, что он уже несколько секунд простоял здесь, держа поднос с курящимися паром тарелками и уставившись на вертикальную цепочку слов. Он заставил себя отвести взгляд и глубоко вдохнуть воздух.

– Что, – прошептал он, – это такое?

– Это зажигалка для сигар, – пророкотало его горло, когда он дошлепал и расслабленно опустился на свое место. – Ладно, – ответил он, – но сигары у вас нет, так что забудьте о ней.

Кути заставил их обоих сосредоточиться на еде.

Ребрышки были политы острым соусом, сильно пахнувшим помидорами, луком и яблочным уксусом, и он обгрыз кости до последней крошки мяса и был очень рад тому, что на столе были салфетки. Зелень только попробовал, потому что для Кути она оказалась слишком острой и пряной, а Эдисон все равно не мог оценить вкуса, зато клецки съел почти все.

И, когда он набрал полный рот кока-колы, напиток побежал по подбородку на рубашку, потому что Эдисон разжал его губы и прошептал:

– Бог мой, липучка для мух!

После этого руки Кути расстегнули рубашку, извлекли оттуда пакет и достали коробочку с кассетой фотопленки. Сама кассета оказалась на столе, и пальцы Кути схватили пустую черную пластмассовую баночку, в которой она лежала. Кути собрался было напомнить, что пленка лежит в желтом металлическом цилиндре, но Эдисон прошипел:

– Вон тот парень собирается зажечь сигарету! – И действительно, один из стариков, сидевших за столом, вынул из кармана пачку «Кулз» и вытряхивал сигарету.

Голова Кути наклонилась вперед, а потом – он не мог бы сказать, по собственной воле он поступил или нет, – пустил немного слюны с кока-колой в пустой футлярчик от кассеты.

– Подойди к зажигалке раньше его, – шептал Эдисон. – Иди, или я поволоку тебя силой – выдался редкий удачный шанс, нельзя дать ему пропасть впустую.

Его ноги уже нетерпеливо дергались, и Кути отодвинул скамейку, встал и торопливо заковылял к деревянной коробке на прилавке. Как же себя вести? – думал он.

– Не изображай из себя ничего, – прошептал Эдисон, – а веди себя так, будто ты пришел только для того, чтобы взять конфет.

Кути начал было говорить: «Хорошо», но успел произнести только «Хо…», и тут лампы под потолком потемнели, и воздух внезапно похолодел; и он смутно порадовался, что его колени словно окостенели, потому что от внезапного головокружения его поле зрения поблекло, как гаснущий киноэкран. Ему почудилось, будто кто-то большой поддержал его, но он не смог обернуться.

– …рошо, – договорил он шепотом.

Кути смотрел на свои руки. Левая рука взяла одну из пастилок, и он ощутил ее припудренную сухую поверхность, как большую таблетку аспирина, несмотря на то что пальцы подчинялись не ему (это походит на противоположность тому, как рука спит, думал он), а правая рука подняла пластмассовый контейнер, чтобы поймать конфетку, в тот же миг, когда левая выпустила ее. Потом правая рука медленно погладила край ящичка выше металлического прута, как будто пыталась соскрести бумагу с надписью.

И тут же потолочные светильники снова засветились, и все три кассовых аппарата вновь принялись щелкать и гудеть. Эдисон поспешно закрыл пластмассовую баночку, как будто поймал туда пчелу.

– Возьми конфеты, – шепнул он Кути. – Загреби целую горсть, как будто ты просто жадный мальчик.

Кути, плохо соображая, повиновался и направился обратно к столу, как только левая нога дернулась в ту сторону. И, усевшись на место, услышал, что один из продавцов возмущенно осведомился, с какой это стати все кассовые аппараты вдруг перешли в режим работы с кредитными картами.

– Давай-ка уйдем, пока они не сообразили, в чем дело, – вполголоса сказал Эдисон.

– Оставить чаевые? – вставил Кути.

– Здесь не подают на стол, – нетерпеливо напомнил Эдисон.

Выходя на нетвердых ногах из ресторана, Кути все же смог махнуть дрожащей рукой продавцу.

Снаружи стало еще холоднее, и фары безликих автомобилей, проносившихся мимо, казалось, пылали горячее. Эдисон, забыв о больной ноге Кути, заставлял его спешить, из-за чего тот двигался неровной подпрыгивающей походкой. Пластмассовую баночку он сунул в передний карман джинсов, но левая рука все еще сжимала мятные пастилки.

– Я… – начал было Кути, но Эдисон стиснул зубы, а потом сам сказал:

– Не говори об этом. Я отметился на весь район, и нам нужно избавиться от этого.

Кути быстро шел на запад от Уилшир, от того места, где Эдисон рисовал мелом на тротуаре возле статуи, и уловил мысль, которая могла быть, но могла и не быть его собственной: дурацкое применение мела – совершенная глупость – представление призрака о ловушке для призраков. Очевидно, «липучка для мух» на зажигалке была лучше.

Эдисон заставил Кути взглянуть на уличный фонарь, под которым он проходил, и Кути понял, что старик обрадовался, увидев, что свет не погас, выдавая их движение.

Ионы. Это слово всплыло в мыслях Кути ниоткуда, и сначала он думал о мраморных колоннах с похожими на свитки завитками наверху. (Дорический, ионийский и коринфский ордеры. У дорических колонн наверху был только плоский кирпич, а у коринфских – множество вырезанного винограда и листьев.) Потом видение колонн исчезло, и он увидел скопище тесно прижатых друг к другу шариков, вокруг которых быстро вращались еще меньшие шарики; если меньшие шарики убирать, центр – ядро – получает сильный электрический заряд. При перемещении оно испускает электромагнитные волны.

Это не были мысли Кути, но, похоже, они не принадлежали и Эдисону.

– Ионако, – громко произнес Кути.

И внезапно отблеск лунного света на бампере припаркованного автомобиля, к которому они подходили, стал не только отражением, но и угловатым белым сгустком, предметом, и Кути утратил восприятие масштаба – белая форма, казалось, находилась гораздо дальше, чем автомобиль.

Сгусток вращался, увеличиваясь на внезапно сделавшемся плоским фоне городской ночи, и походил на открытую древнегреческую букву E, белого паука, лежащего на боку, белую руку с фрагментами пальцев.

Это нечто сдвигалось вверх и росло или приближалось.

И оказалось, что это – освещенное сбоку белое лицо, лицо пожилого человека с белым аскотским галстуком, завязанным узлом под подбородком, и, пока Кути растерянно взирал на происходящее, из теней под лицом сформировался старомодный строгий фрак, а малозаметная другая тень, которая вроде бы падала от дома, теперь превратилась в цилиндр. Автомобили на улице являли собой лишь сгустки тьмы, передвигавшиеся мимо медленно, как лунные тени.

Кути подумал, что то, что он видит, представляет собой какую-то черно-белую фотопроекцию – свет не соответствовал ни положению луны, ни ближайшего уличного фонаря, – но тут белый рот открылся, губы зашевелились, и Кути услышал слова:

– У меня остался только один. – Голос был низким и гулким, будто говорили не здесь, на улице, а в комнате, и движение губ не совпадало с произносимыми звуками.

Фигура вроде бы все еще походила на какую-то черно-белую голограмму.

Ни Эдисон, ни сам Кути не управляли теперь движением тела мальчика. Остановившись, Кути понял, что на ночном ветерке его лоб покрылся ледяным потом.

– Что – один? – устало спросил Эдисон.

– Пояс. – Призрак – Кути был уверен, что встретился именно с ним, – распахнул фрак, и Кути увидел на нем нечто вроде массивного фрачного кушака, сплетенного из проводов. На пряжке светилась маленькая лампочка для фонаря. – Даже теперь – пятьдесят восемь долларов и пятьдесят центов.

– Нам не нужен пояс, – сказал Эдисон. Но Кути спросил:

– Что он делает? – К мальчику вдруг пришло импульсивное осознание того, что этой ночью он поверит, пожалуй, любому ответу, который мог бы дать ему призрак.

– Ну… – ответил призрак странно глубоким и несинхронизированным голосом, – он, возможно, излечивает хронический нефрит и рак кишечника. И исцеляет паралич, восстанавливает утраченный цвет волос и останавливает покушения на убийство. Он называется «И-О-НА-КО», как и сказал мальчик. Это устройство для размагничивания – наденьте его и будете спать спокойно.

– У меня нет пятидесяти восьми долларов, – сказал Кути. Впервые после бегства из «Джумбо» он разжал кулак. – У меня есть только мятные пастилки, вот.

Призрак сфокусировался еще четче, на белом лице появился даже некоторый оттенок.

– Из почтения к Томасу Альве Эдисону, – сказал он, и теперь произносимые звуки соответствовали движениям губ, – я возьму пастилки вместо денег.

– Пастилки он получил бы в любом случае, – сварливо сказал Эдисон. – А тебе не пришло в голову, что их мог бы захотеть я?

– Вы не будете против, – сказал Кути, не дав Эдисону возможность заговорить снова, – если я оставлю парочку для мистера Эдисона?

– Ладно… парочку, – разрешил призрак.

Эдисон снова завладел языком Кути.

– У вас преимущество передо мною, сэр. Вас звали?..

– Называйте меня Гейлордом. – Перед фраком возникли чуть розоватые кисти рук, и двумерным пальцам удалось расстегнуть пряжку – но когда призрак попытался снять пояс с талии, тяжелые провода провалились сквозь иллюзорную плоть и шумно упали на тротуаре; тем не менее одна из рук протянулась вперед, Кути высыпал конфеты в ладонь, которая смогла удержать их. (При этом Кути ловко оставил две пастилки.)

Рука Кути дернулась к собственному лицу, его рот поймал пару конфеток и яростно разжевал их. А потом – он понял сказанное лишь потому, что говорил сам, – пробормотал:

– Бери свой треклятый пояс, и пойдем отсюда.

Кути нагнулся и взял пояс. Тяжелые металлические ленты были холодны, как ночной воздух, и не имели никаких следов тепла, оставленного тем, кто только что носил его. Выпрямившись и обернув приобретение вокруг талии, он заметил, что оно весило фунтов пять, если не шесть, и задумался о том, каким образом призраку удавалось носить его.

Осмотревшись по сторонам, он увидел, что стоит один на тротуаре и что темная улица, населенная мчащимися автомобилями, вновь обрела глубину и шум и больше не казалась движущейся картиной, спроектированной на плоский экран.

Эдисон проглотил разжеванные мятные пастилки.

– Я сказал: пойдем.

Кути снова поплелся вперед, пытаясь на ходу разобраться, как же действует застежка.

– Вообще-то довольно аккуратно сделано, – сказал он.

– Жалкие обреченные бедняги, – непривычно мягко сказал затем его голос, и Кути приготовился молча слушать. – Только Богу известно, где мы находимся на самом деле. Полагаю, на небесах, или в аду, или просто исчезли – в любом случае, вероятно, мы там понятия не имеем о покинутых одиноких полоумных ошметках, болтающихся здесь. – Рука Кути вытащила из кармана закрытый черный пластмассовый стаканчик и встряхнула им около уха. – Интересно, кем был этот несчастный. Я некогда изобрел телефон.

Эдисон вроде бы сделал паузу, чем не замедлил воспользоваться Кути:

– Я думал, что это был Александр Грэм Белл.

– Я говорю не о том телефоне. Белл! Он всего-то воспользовался старым магнитотелефоном Рейса, устройством каменного века с простейшей схемой «есть контакт – нет контакта», позволяющим кое-как передавать интонации, но не справляющимся с согласными. На Всемирной ярмарке 1876 года он хвастался перед королем Южной Америки или кем-то еще в этом роде, а его голос едва достигал по проводам дальнего конца здания. Он декламировал монолог Гамлета: «Какие присниться сны нам могут в смертном сне, когда мы сбросим этот шум земной?»[34] Два года спустя я, используя свой угольный микрофон и катушку индуктивности, провел громкий и внятный – почти без шумов – разговор с парнями из «Вестерн юнион» на расстоянии в сто семь миль, из Нью-Йорка в Филадельфию! – Кути фыркнул, забавляясь собственным изумлением. – «Physicists and sphinxes in majestical mists!»[35] Проверочная фраза для передачи шипящих звуков. Думаешь, все это было легко? И Белл это услышал собственными ушами! У него ведь была очень сырая работа.

Он снова поднес черный цилиндрик к уху Кути и встряхнул; внутри громыхнула мятная пастилка. После этого он убрал баночку в карман Кути.

– «Помяни, – мягким тоном сказал он, обращаясь, очевидно, к ночному небу, – мои грехи в своих молитвах, нимфа!»[36]

Кути повернул налево, к югу, по переулку; все окна здесь были забраны решетками, хоть и находились высоко над землей, и ни в одном не горел свет. Впереди справа сетчатый забор ограждал пустующий участок. Кути снова принялся растирать замерзшие руки и надеялся, что Эдисон тоже чувствует холод и понимает, что им нужно как можно скорее отыскать какое-нибудь безопасное место для ночлега.

И еще ему пришло в голову, что Эдисон так и не рассказал о том телефоне, который изобрел он.

Глава 25

Наступило молчание. Немного спустя Рыцарь произнес:

– Я сделал много замечательных открытий. Ты, конечно, заметила, когда меня поднимала, что я о чем-то думал?

– Да, вид у вас был задумчивый, – согласилась Алиса.

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса

В ярком свете уличного фонаря в юго-восточном углу перекрестка Парк-вью и Уилшир блестящие мухи метались в холодном воздухе, как металлическая стружка в механическом цехе. Шерман Окс отгонял их от лица, плотно стиснул зубы и со свистом дышал через суженные ноздри, потому что мухи прислушивались к многоголосому реву его выдохов, а он этой ночью ни в коем случае не хотел допустить, чтобы такая дрянь хотя бы случайно проникла в его нутро.

Несколько часов назад он позвонил на биржу, и посредник сообщил, что Нил Обстадт согласился внести сорок штук за беглого мальчишку Парганаса против обещанной Оксом тысячи доз «дымка».

Леди, заказавшая рекламные щиты с обещанием 20 тысяч долларов вознаграждения, была устранена из списков биржи, вместо нее теперь фигурировал Обстадт.

В дополнение посредник воспроизвел для Окса запись разговора, в котором Обстадт дал свое согласие: «Да, скажите этому Аль Сегундо или Глену Дэйлу[37] или как он там себя называет, что я пойду ему навстречу, но если он попробует надуть меня с «дымками», то сам погорит синим пламенем».

Шерман Окс раздраженно вышел из телефонной будки и возобновил свой целенаправленный поиск по улицам неподалеку от перекрестка Юнион и Уилшир…

А потом, около часа назад, он взглянул на компас в рукоятке ножа, и оказалось, что стрелка показывала на запад, да так уверенно, что вовсе не колебалась и двигалась лишь для компенсации его собственного движения.

Он немедленно заставил воображаемую левую руку яростно описать круг, но все всплески тепла, которые она чувствовала, были слабыми, отдаленными и мимолетными — от человеческих жизней, угасших без толку, разбросав призраков, которые попросту растворялись в воздухе. Наивные экстрасенсы изумлялись, ощущая это обыденное явление, но Окс интересовался лишь сгущенными призраками, которых можно было поймать на что-то.

Ощутить большого он не мог. По-видимому, призрак все еще находился в мальчике. Но, по крайней мере, не был ассимилирован и оставался самим собой, а в настоящее время пребывал еще и в возбужденном состоянии, о чем свидетельствовала стрелка компаса.

Он поспешил на запад – и на Парк-вью-стрит его компас сошел с ума.

Кто-то, почти наверняка крупный призрак, использовавший руки мальчика, нарисовал мелом на тротуаре безумную приманку для призраков и плюнул в середину, и теперь все фрагменты рассеявшихся призраков, вселившихся в обычных мух, обитавших вокруг озера в парке Макартура, сбивались в рои и вились над мудреными меловыми узорами, как будто пытались в полете следовать каким-то особым правилам игры в классики. Те, которые садились на меловые линии, казалось, умирали.

Одни только мухи не очень помешали бы Оксу – даже в таких мятущихся роях их заряды были слишком слабы, но когда он, остановившись на тротуаре Парк-вью, еще раз посмотрел на компас, торчавший из-за пояса, то увидел, что стрелка мечется из стороны в сторону, охватывая почти девяносто градусов. Лежавшие впереди городские кварталы от 6-й улицы на севере до 7-й на юге (это самое меньшее) проснулись. Все призраки во всех домах разволновались и разбуянились. Служащим, когда они придут завтра в офисы, вероятно, предстоит увидеть на экранах компьютерных мониторов искажения, вызванные магнитными наводками, а те, кто оставил кошельки в столах, обнаружат, что их платежные карты размагнитились и больше не работают. И даже через несколько часов с этого момента времени в офисных помещениях, там, где призраки набирали энергию, останутся холодные пятна.

Судя по всему, крупный призрак ненадолго вышел наружу в этом районе и, черт возьми, растревожил местных призраков, разбудил их. Это должно было насытить энергией и подтолкнуть к активности всех окрестных духов. Бог знает, зачем крупный призрак так поступил – ведь сам он есть призраков не мог.

«Зачем? – тревожно думал Окс. – Просто захотелось с кем-нибудь поболтать? Или для того, чтобы обмануть мой радар?»

Шерман Окс ощущал себя натянутым, чуть ли не хрупким, и в его памяти вновь и вновь возникало разорванное лицо из похищенной плоти, которое он увидел на лестнице к парковочному уровню Музыкального центра сегодня днем. Кем же, прах побери, он был, кем является этот огромный призрак?

Нити ассоциаций протянулись в пустоту, оставшуюся на месте его жизни до пробуждения сознания в районе Шерман-окс три года назад.

Но он резко мотнул головой. Хватит праздной болтовни, хватит размазывать соус по тарелке. Если компас временно вышел из строя, остается вернуться к пешей погоне, полагаясь на визуальные знаки. Так что шевели ногами – ты знаешь, что находишься на правильном пути и что он где-то близко.

– Так что за телефон изобрели вы? – устало спросил Кути. Он шел по переулку, удаляясь от фар, несущихся по Уилшир-бульвару, и сейчас смотрел сквозь сетчатый забор на закрытый мощеный двор, прикрытый от неустойчивого лунного света окружающими зданиями.

– Ну… мне пришлось прекратить работу над ним. Выяснилось, что мне удалось связываться с людьми, которые еще не умерли. Что, по-твоему, это такое?

– Не умерли? – Беседа вдруг стала неприятна Кути. – Этот участок пустой?

– И на этот раз без колючей проволоки на заборе. И там несколько старых автомобилей, которые, похоже, простояли с тех пор, как Форд скатил их с конвейера. Будь он проклят, этот Форд.

Кути вспомнил, что сказал что-то насчет «будь проклят Форд», когда Раффл увидел рекламный щит с обещанием награды за мальчика возле Музыкального центра, и понял, что тогда, вероятно, говорил Эдисон, имевший в виду Генри Форда, а не автомобиль Раффла.

Тут оказалось, что Кути просунул пальцы сквозь ячейки сетки и покрутил головой, окинул взглядом пустой тротуар.

– Что вам сделал Форд? – спросил он.

Он не слишком удивился тому, что безропотно полез на забор, но, конечно же, не ожидал, что старик окажется таким прытким. Лишь однажды Кути почти беззвучно воскликнул:

– Ой! Правая лодыжка!

– Извини.

На улице было тихо, лишь с Уилшир-бульвара доносился рокот автомобилей да побрякивала сетка забора.

На перекладине, венчавшей ограду, тело присело, чтобы перевести дух.

– Когда я умирал, – сказал Эдисон, – Форд заставил моего сына собрать для него в пробирку мой последний выдох. – Пожалев лодыжку Кути, он не стал прыгать, а спустился по сетке с другой стороны.

Вынув в конце концов пальцы из ячеек сетки, Кути поспешил по растрескавшейся мостовой к ближайшему из брошенных автомобилей. Над машиной нависали косматые кусты жасмина, усыпанные раскрывшимися на ночь цветами, в густую листву которых ветер понедельника набил смятых полиэтиленовых пакетов, застывших там, как бабочки, распластанные с полуоткрытыми крыльями на решетках автомобильных радиаторов.

Когда Кути, пригнувшись, спрятался за бампером, Эдисон продолжил шепотом:

– О, он желал только хорошего – точно так же, как в том случае, когда он построил совершенно точную копию моей лаборатории в Менло-парке для «Золотого юбилея света» в 1929 году – к пятидесятилетию моей лампы накаливания. Это должно было сбить с толку всех существующих призраков и охотников за призраками – Форд воссоздал всю лабораторию, даже воспользовавшись настоящими досками из моих старых домов, расставил внутри старые динамо-машины и недоделанные тикерные аппараты и разложил старые инструменты. Он даже построил копию пансиона, находившегося на другой стороне улицы! И покрыл почву вокруг зданий настоящей красной глиной из Нью-Джерси! В те дни действительно один злодей пытался подобраться ко мне, чтобы подцепить мою душу – я накормил парня отравленным яблоком! – и как раз от таких людей Форд пытался защитить меня. О, мне трудно винить его… щедрого, сентиментального старого дурака… даже сейчас, когда я прячусь на пустыре в Лос-Анджелесе в… какой нынче год?

– 1992-й, – сказал Кути.

– Вот… Боже… Я умер шестьдесят один год назад. – Кути успел отдышаться после преодоления забора, но теперь снова тяжело дышал. – И я испустил свое последнее дыхание в пробирку, которую мой родной сын Чарльз запечатал и покорно отдал Генри Форду. – Кути уставился на руки и покачал головой. – А где ты это взял?

Нарушив наступившую было тишину, Кути сказал без выражения:

– У моих родителей. Спрятанное в бюсте Данте. И это всегда было у них.

– В Данте, говоришь? Точно так же, как теперь я в твоей голове. Полагаю, что я – твой встроенный Виргилий, хотя должен честно признаться, что совершенно не знаю этих мест. Интересно, когда мы доберемся до El Paradisio? Ха. Звучит, как название мексиканского незаконного кабака.

– Значит, Форд пытался защитить вас.

– Да – своим неуклюжим способом. От призраков и охотников за призраками – и те и другие видят меня как… как спиритический пожар. И… – Плечи Кути вздернулись. – Это должно было стать знаком почета ко мне. Воспроизведение лаборатории великого человека, реальное последнее дыхание великого человека! Ему было приятно видеть, как его друзья получают почести. Ему было бы до смерти приятно, доведись ему узнать, что я наконец получил степень бакалавра. – Кути почувствовал, что сердце в его груди забилось быстрее. – И не почетную, а настоящую, заработанную! Комиссия изучила семнадцать папок с материалами моих исследований! И случилось это в колледже Томаса А. Эдисона! – в Трентоне, Нью-Джерси.

– Я… видел это во сне, – чуть слышно сказал Кути. – В воскресенье ночью. «Мысль о колледже и подхлестнула меня тогда привести в действие мой безумный план, – думал он. – Который, как оказалось, привел в действие много всякой всячины». Наверно, я уловил это от вас. Вы тогда еще находились в бюсте в гостиной.

Смешок, вырвавшийся из его рта, определенно был смущенным.

– Полагаю, что меня это взволновало. Слегка. Не то чтобы я придавал какое-то значение академическим регалиям. – Он снова пожал плечами. – Новость разошлась по всей коллективной линии.

– Да, – согласился Кути. – Я встретил какую-то старую леди, которая хотела поговорить с вами. Вероятно, приготовила вам подарок по торжественному случаю. – Кути вздохнул, устыдившись легкомысленного отношения к мертвым. – А что вы собираетесь делать с призраком, сидящим в банке?

Кути чувствовал, что настроение Эдисона тоже падало, и продолжалось это уже несколько минут; вероятно, меланхолия, владевшая Кути, была в значительной степени внушена хрупким призраком Эдисона, запертым в его сознании.

– С призраком в банке… – повторил Эдисон. – Если он еще не умер там, мы могли бы поговорить с ним по моему телефону. Если бы у нас был мой телефон, я мог бы это устроить. И тебе тоже это удалось бы – ты производишь на меня впечатление еще одного мальчика, отягощенного основательным чувством вины, связанным с одним или двумя мертвецами, а?

– Я… наверное, да. – Здесь, на темном пустыре, Кути ощущал себя слишком измотанным физически и опустошенным душевно, чтобы плакать.

– Ну-ну, сынок, я вовсе не хотел тебя расстроить. – Эдисон заставил тело Кути сесть, прислонившись к автомобилю. Ветер негромко шелестел ветвями приземистой дикой пальмы по другую сторону автомобиля, а помимо ветра единственным звуком было быстрое «поп-поп-поп» ружейной стрельбы, доносившееся, к счастью, откуда-то издалека.

– Что касается моего телефона, – сказал Эдисон. – Идея телефонной связи с призраками родилась у меня, когда спиритуалист заплатил Маркони, чтобы тот купил для него мои патенты кузнечик-телеграфа, разработанные в Лихай-вэлли. Первоначально он задумывался как устройство для двухсторонней телеграфной связи с движущимся поездом при помощи индукционного тока между пластинами на поезде и идущими наверху телеграфными проводами с расположенными через равные интервалы передающими станциями. Потому и «кузнечик». Но… в них происходило много случайных щелчков, которые, знаешь ли, порой делали тексты совершенно идиотскими: «Бритье и стрижка, два укуса», и «Эй Рьюб», и даже такты свадебного марша из «Лоэнгрина» и популярных песен. Но я никак не понимал, в чем тут дело, пока спиритуалист не купил патенты. – Он зевнул. – Сынок, мне необходимо установить на ночь аппарат на шесть сигналов.

Кути больше ничего не хотел делать. Почему всегда нужно было напрягать именно его мускулы и суставы?

– Какие еще шесть сигналов? Поспорить могу, что мы обойдемся и без этого.

– Странствующие телеграфисты должны были ежечасно отбивать сигнал всю ночь напролет. Это называлось «шесть сигналов», чтобы показать, что ты не спишь и готов к работе. Я присоединил часы к диску пилы и сделал машинку, которая отправляла сигналы вместо меня точно в срок, а я преспокойно спал. Поднимайся, друг мой, это займет буквально несколько секунд.

Кути снова с усилием поднялся на ноги, вынул мел и, присев на корточки, начал чертить большой овал вокруг автомобиля, который, как он теперь разглядел, был полуразобранным «Доджем Дарт», цвет которого было невозможно определить под многолетними наслоениями пыли. На сей раз он пририсовал к окружности обращенные наружу стрелы и несколько раз плюнул наружу из неровного мелового круга.

– Так будет казаться, будто мы бодрствуем и можем находиться одновременно в разных местах, – объяснил Эдисон, – а я смогу на ночь снова заклатратироваться у тебя в голове – на сей раз добровольно! – и законопатить все люки. Тогда найти нас будет ничуть не легче, чем серую шляпу в куче камней. – Кути подумал, что это сравнение, вероятно, получено из опыта. – И мы будем спать, будем спать.

Воспользовавшись пальцами Кути, Эдисон поковырялся в замке двери автомобиля обрывком провода, который нашел на тротуаре, но вскоре сдался, выругался и попросту, опять же рукой Кути, стукнул по ветровичку окна обломком бетона. Руки Кути едва хватило, чтобы дотянуться вытянутыми пальцами до кнопки фиксатора замка.

Затем Кути слез с подножки, открыл дверь, поморщившись от мощного скрипа древних петель, и сунулся внутрь, мелко вдыхая затхлый воздух, в котором, несмотря ни на что, угадывался запах новых домов.

Сиденья и пол автомобиля оказались заваленными десятками древних галлонных банок краски, которые кто-то когда-то небрежно прикрыл затвердевшей от времени и пыли тряпкой, и Кути пришлось вытаскивать на мостовую часть банок, чтобы только расчистить себе место, где можно было бы сесть, вытянув ноги. Он не знал, мог ли старик чувствовать боль, ноющую усталость в его плечах и коленях – и боль в бедренном суставе, в которой, как он теперь вспомнил, был виноват как раз старик, – но Эдисон не стал спорить, когда Кути сказал, что места хватит, и они вполне смогут поспать сидя.

Кути закрыл дверь, медленно потянув ее на себя, чтобы она снова не заскрипела на всю округу. Через выбитый ветровик почти не поступало свежего воздуха, и он, после упорной борьбы с ручкой стеклоподъемника пассажирской двери, сумел открыть там стекло на несколько дюймов, что, как он надеялся, не даст парам мумифицировавшейся краски отравить его за ночь. Покончив с этим, он уютно завернулся в старую тряпку и отыскал положение, в котором смог расслабиться, не провоцируя резких всплесков боли.

Пустырь не освещался, и в старом автомобиле было очень темно.

Случалось, что, когда приходило время спать, в комнату Кути входил отец и неловко пытался завести разговор с мальчиком. Однажды, когда Кути, по мнению родителей, уже должен был спать, он услышал, как отец уныло говорил матери об этих разговорах как «драгоценных минутах». Однако и эти визиты были по-своему приятны.

– Так вы сделали этот телефон? – чуть слышно спросил он в своем тесном убежище.

– Хм?.. О да, сделал. Помнишь историю о Румпельштицхене? Родители, наверное, рассказали ее тебе.

Нет. Родители Кути рассказывали ему все больше о Раме и Куте Хуми, Зороастре и Джидди Кришнамурти (святыми путями которого ему предписывалось следовать), и о самореализации, и медитации, и деяниях египетских святых мужей. Но о Румпельштицхене он хотя бы слышал в школе. Благодарение Богу за школы.

– Конечно, – сонным голосом проговорил он.

– Значит, ты помнишь, что этот карлик хотел, чтобы никто не знал его имени. Это важно для таких людей, как мы с тобой, которым не повезло быть связанными крепкой нитью ответственности с кем-то, находящимся в мире призраков; все равно что стоять одной ногой за пределами времени, не так ли? Поэтому мы реагируем на шумы и встряски за миг до того, как они случаются на самом деле.

– С вами тоже такое происходило, – чуть слышно пробормотал Кути, расслабленно обмякнув на нагревшемся сиденье.

– С тех пор как мой дружок на моих глазах утонул в ручье, когда мне было пять лет, сынок. Что-то подобное случалось со множеством несчастных. И это… эта самая антенна, которую мы носим с собой, делает нас заметными для призраков. Они притягиваются к нам и, не желая причинить вреда, могут внедряться в нас и при всей благожелательности спровоцировать коллапс нашей стрелы времени – убивать нас, как паразит убивает своего хозяина.

У таких людей, как мы с тобой, если нам удается прожить долго, как правило, случается нечто вроде wanderjahr, время скитаний без следов за собой; часто нам выпадает счастливая случайность жить под вымышленным именем и с ложной датой рождения, благодаря чему мы получаем время, чтобы выяснить, что за чертовщина происходит вокруг. В шестнадцать лет я получил специальность телеграфиста – тогда таких начинающих называли «штекерами» – и благодаря этому несколько лет ездил на поездах по всей стране, потому что во время Гражданской войны везде было полно работы для телеграфиста любой квалификации. Блаватская разъезжала еще шире: Европа, Мексика, Тибет. Если тебе повезет, ты успеешь узнать, что, если ты намерен поддерживать тесное общение с призраками, тебе позарез нужна маска. Нельзя позволить им получить каких-либо рычагов влияния на тебя. Особенно крепкие рычаги – это настоящее имя и реальная дата рождения.

Эдисон захихикал – устами Кути.

– Однажды, в начале семидесятых, мне нужно было пойти в сити-холл Ньюарка, чтобы заплатить налог на недвижимость. Я дотянул до последнего дня, и дальнейшая задержка грозила большим штрафом, но оказалось, что за столом сидел один из тех крупных материализованных призраков, которому удается справиться с, несомненно, трудной задачей накопления достаточной расторопности для того, чтобы удержаться на казенной службе, и он спросил, как меня зовут. Ха! Пришлось притвориться, что я не могу вспомнить! И заплатить штраф! Собственное имя! Вся очередь сочла меня помешанным.

Кути зевнул так широко, что по щекам побежали слезы, и прервал монолог Эдисона.

– Так кому же вы позвонили – который, как оказалось, был еще жив? – спросил он. – Наверное, получилось неловко, да? «Джордж, привет, как ты там? Ты умер сегодня утром или как?»

Эдисон мягко рассмеялся, фыркнув носом:

– Примерно так все это и получилось. В 1921 году я сделал рабочий экземпляр духофона; для этого потребовалось призвать назад призрак моего мертвого приятеля – к тому времени мне удалось прижечь ту его часть, которая застряла во мне примерно так же, как я сейчас застрял в тебе, – и возбудить его в сильном электромагнитном поле. Он все еще оставался моей антенной. А потом его стимулированный заряд был резко усилен катушкой индуктивности, а потом он сделался… оператором.

Я пытался связаться с человеком по имени Уильям Сойер, который умер за сорок лет до того; Сойер был изобретателем в области электричества и утверждал, что придумал электрическую лампу раньше меня, и хотел, чтобы я выкупил ее. Я послал его к черту и поверг в прах, после чего он – когда же это было?.. наверное, в семьдесят девятом году, сразу после Рождества, – приперся ко мне на выставку. Сойер был пьян, орал, что все это обман, сломал вакуумный насос и украл восемь электрических ламп, которых у меня тогда были считаные штуки. В следующие годы у меня были некоторые возможности помочь ему – но я не делал этого. Видишь ли, я не забыл воровства и разгрома выставки, и если меня спрашивали о нем, я не упускал случая брысить… то есть бросить какую-нибудь гадость. Он стал быстро спиваться, в конце концов убил человека и умер, прежде чем попал в тюрьму. И вот через сорок лет я попытался связаться с ним по телефону, чтобы… – Руки Кути поднялись.

– …попросить прощения?

После нескольких секунд молчания Эдисон мягко сказал:

– Да, – и выдохнул. – Но оказалось, что ты сразу связываешься с толпой – это коллективная линия, и все хотят говорить. Когда они услышали, кто звонил, кто-то взял трубку, и оказалось, что я говорю с математиком, которого я уволил буквально накануне! Изумившись, я сказал что-то вроде: «Том, боже мой, вы покончили с собою?» Однако он всего лишь попытался продекламировать мне стихи, так что я повесил трубку и помчался к нему домой. Выяснилось, что он вовсе не умер, но с ним случился нервный срыв. Я снова принял его на работу. Но таким образом я выяснил, что люди могут иногда высвобождать призраков в периоды наивысшего напряжения, и эти призраки могут иногда обретать бродячую сущность, как бывает в случае смерти человека. Они – точно такие же.

– И… из-за этого вы оставили работу над телефоном?

Эдисон внезапно разволновался:

– Это не те люди, люди, перед которыми ты виноват, это призраки. Это все равно что пытаться просить прощения у поцарапанного тобою автомобиля после того, как хозяева поставили его на стоянку и ушли. Блаватская была права в своем утверждении, что дух, призванный медиумом, это всего лишь оживленная раковина. Честертон сказал, что можно поговорить с призраком покойного дяди Боба, но сам дядя Боб ничего не узнает об этом, и я согласен с этим. – Он покачал головой. – Вот и остается только одно – вновь принимать на работу уволенных сукиных сынов.

«Вновь принять на работу моих родителей?» – подумал Кути.

– Но… они мертвы. Как же с этим быть?

Тишина продолжалась почти добрую минуту.

Потом послышались чуть слышные слова:

– Не смотри на меня, сынок, я и сам – один из них. Спи.

Перед глазами Кути мелькнуло видение задутой свечи и закрывавшейся двери, и Кути снова остался один в собственной голове. Прежде чем к нему успело подкрасться одиночество, он закрыл глаза и сразу уснул.

За покрытым слоем пыли стеклом окон автомобиля, за сетчатым забором, ограждавшим пустырь, со стороны Уилшир-бульвара появился силуэт. Путник размахивал на ходу лишь одной рукой, хотя туловище раскачивалось так, будто и вторая рука тоже на месте. Голова то и дело поворачивалась из стороны в сторону, в промежутках между поворотами наклоняясь, чтобы мельком взглянуть зачем-то в область талии, но, проходя мимо стоянки, силуэт не изменил темпа движения и вскоре исчез на юге.

Глава 26

Интересно, неужели я тоже потеряю свое имя? Мне бы этого не хотелось! Если я останусь без имени, мне тотчас дадут другое, и наверняка какое-нибудь ужасное! А я примусь разыскивать того, кто подобрал мое старое имя. Вот будет смешно! Дам объявление в газету, будто я потеряла собаку: «Потеряно имя по кличке…», тут, конечно, будет пропуск… «На шее медный ошейник». И всех, кого ни встречу, буду окликать: «Алиса!» – вдруг кто-нибудь отзовется. Только вряд ли… Разве что по глупости…

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса

К одиннадцати часам утра Голливуд-бульвар снова превращался в многолюдную туристическую улицу, и в глаза бросались бесчисленные вывески – кинотеатров, оформленные в виде шатров, этнических ресторанов быстрого питания, огромные красные эмблемы кока-колы и гигантского солдата-пехотинца над магазином распродажи армейских товаров. Но, проезжая там на рассвете, Салливан видел безлюдные тротуары, пустые переулки, въезд в которые был с ночи заблокирован полицейскими баррикадами, мусор в сточных канавах и наркоманов и проституток обоего пола, устало бредущих поодиночке к своим невообразимым убежищам в серых тенях.

Салливан свернул на Чероки-стрит, припарковал фургон на стоянке с южной стороны от ресторана «Мичели», выключил мотор и несколько минут спокойно сидел в фургоне, покуривая сигарету и потягивая пиво из только что открытой банки. Благодарение Богу за пропановый холодильник, думал он.

То, что он припарковался здесь, вовсе не означало, что он будет есть в «Мичели». Он помнил барбекю-заведение «Лав» на Голливуд-бульваре всего в квартале или двух отсюда. Можно было даже вновь включить мотор и отправиться в «Кантер» или к «Лори». Ему всего-то было нужно купить где-нибудь сэндвич, а выбрасывать деньги на посиделки в серьезных ресторанах было вовсе ни к чему.

Здесь, в «Мичели», дождливой осенней ночью восемьдесят шестого года состоялся их последний обед с Джули Нординг, ставшей вдруг совершенно холодной и чужой, а потом он вернулся в квартиру, которую делил со Сьюки, напился и написал тот злополучный сонет.

Ты оказался здесь, чтобы изгнать призрака, сказал он себе, с удовольствием ощущая, как холодное пиво растекается у него в животе. Доказать себе, что у старых воспоминаний не осталось сил, чтобы уязвить…

И тут он вздрогнул и сделал большой глоток пива, вспомнив своих настоящих призраков: Сьюки, с которой он много лет так близко шел по жизни, что они стали едва ли не одним человеком; их любовь друг к другу, которая была настолько безусловной, что могла оставаться невысказанной, незамеченной и, наконец, забытой; и отца, чьи бумажник и брелок с ключами (и три банки рутбира «Хайрс») он и Сьюки непростительно бросили, когда, утратив разум, бежали со съемок фильма Деларавы в Венис-Бич в Сочельник 1986 года.

Это утро он провел в Сити-колледже. Он побрился и вымыл голову в пропахшем одеколоном мужском спортзале, положив одежду, скапулярий и поясную сумку на скамейку, которую было видно из облицованной кафелем душевой, чтобы не арендовать шкафчик с ключом, для чего, вероятно, пришлось бы предъявить удостоверение личности, а одевшись, неохотно отправился в библиотеку.

Он добрался до справочного отдела – лабиринта высоких полок, уставленных одинаковыми оранжевыми пластмассовыми папками, набитыми газетами и журналами, и бесчисленными томами в кожаных переплетах с названиями наподобие «Текущий обзор советской прессы» и «Региональные исследования» и с определенной помощью смог найти длинные металлические шкафы с ящиками, где хранились микрофильмы.

Вынув коробку с рулоном, содержавшим «Лос-Анджелес таймс» с июля по декабрь 1990 года, он направился к кабинкам для чтения, где стояли проекторы. Вставив микрофильм и запустив аппарат, он несколько минут смотрел на яркие объявления и комиксы июльских номеров, пока не заметил случайно, что на пульте управления имеется режим ускоренной перемотки. В конце концов он отыскал первое ноября. («Президент Буш заявил о невозможности переговоров с Саддамом Хусейном»; «Исход борьбы за губернаторское кресло между Уилсоном и Файнштейном пока еще нельзя предсказать».)

История Элизелд оказалась в нижнем углу первой полосы: «ТРИ ЧЕЛОВЕКА ПОГИБЛИ В ГОРЯЩЕЙ КЛИНИКЕ». В заметке сообщалось, что вечером на Хеллоуин, в 20.40 в психиатрической клинике доктора Анжелики Антем Элизелд на Беверли-бульвар взорвалась зажигательная бомба. На пожар третьей категории выехали пятьдесят пожарных из Лос-Анджелеса, Вернона и Хантингтон-парка, которым удалось справиться с огнем через сорок пять минут. Доктор Элизелд, 32 года, получила ожоги второй степени, пытаясь спасти одного из загоревшихся пациентов; в результате скончались трое из ее пациентов, хотя лишь у одного причиной смерти стали ожоги, еще пятеро были госпитализированы с различными травмами. Полиция и отдел пожарной охраны ведут расследование инцидента.

Салливан быстро промотал микрофильм на выпуск 2 ноября. Происшествие оставалось на первой полосе. Доктор Элизелд была арестована и обвинена в непредумышленном убийстве. Несколько из уцелевших участников сеанса групповой терапии, проходившего в среду ночью, рассказали полиции, что несчастье произошло прямо во время сеанса, который проводила Элизелд, и что в воздухе появились какие-то отвратительные создания; они утверждали, что один из пациентов, Фрэнк Роча, без всякой причины загорелся. Пожарные дознаватели отметили, что тело Рочи было испепелено. Полиция выдвинула предположение, что Элизелд установила аппарат для имитации появления призраков и что этот аппарат взорвался во время мошеннических действий… хотя и признала, что никаких следов подобного аппарата найти не удалось.

3 ноября тема перекочевала на первую полосу второй части, где затмила репортажи о процессе по делу об убийстве в «Коттон-клубе», которое, вероятно, тоже относилось к числу сенсаций 1990 года. Элизелд внесла залог в размере 50 тысяч долларов, после чего, очевидно, исчезла.

Описание сеанса в ночь на Хеллоуин стало более пространным и более вычурным – уцелевшие пациенты утверждали, что из тел многих присутствовавших вырвались нити эктоплазмы и что над их головами метались души вырезанных из материнского чрева младенцев, и вопящих женщин, и лепечущих стариков, а Фрэнк Роча вспыхнул жарким белым огнем. Тут же сообщили, что часть госпитализированных пациентов оказалась в психиатрической лечебнице с острыми психотическими реакциями.

В номере от 4 ноября подтвердили, что Элизелд исчезла; полицейские источники прокомментировали, что обвинение не будет оглашено до распоряжения суда. В статье приводилась цитата из интервью, взятого «Л.-А. уикли» у Элизелд за два месяца до того, что теперь упоминалось прессой как «Día del Muerte Séance»[38]. «Я считаю эффективным, – сказала она тогда, – использовать атрибуты так называемого оккультизма для получения ответов от доверчивых пациентов. Они обладают не большей действительной ценностью, чем пресловутая кушетка психотерапевта, – это всего лишь антураж». Полицейские продолжали исходить из версии, что она попыталась усилить эффект воздействия, для чего каким-то образом фальсифицировала опасные сверхъестественные явления.

Салливан вернул рулон микрофильма в коробку, которую положил обратно в ящик, выяснил местонахождение процитированной статьи из «Л.-А. уикли» – бумажного экземпляра, а не микрофильма – и отыскал страницы с интервью.

Была там и фотография доктора Элизелд в ее кабинете, и, взглянув на портрет в библиотеке этим утром, Салливан вздрогнул. Она была поразительно красива – с длинными темными волосами и большими темными глазами, но больше походила на цыганку-гадалку, чем на психиатра: фотограф поймал ее улыбающееся лицо странно подсвеченным от сияющего хрустального шара с дыню величиной, а за ее спиной, на полках, стояли церковные свечи, простенькие статуэтки святых и окаймленный рамкой печатный образ Богоматери Гваделупской.

Само интервью оказалось неплохим. Он выписал кое-что из ее высказываний:

О призраках: «Ну, конечно, когда человек умирает, этого человека на самом деле больше нет; если разобрать два телевизора, по одному из которых смотрят только канал Пи-Би-Эс, а по другому – раз в неделю воскресную утреннюю телевизионную проповедь, они ничем не будут различаться – они станут совершенно одинаковыми в своем полном отсутствии. Но у всех нас, кто еще пребывает здесь, имеются зацепки в воспоминаниях об этих умерших людях в форме, например, неразрешенных конфликтов и провинностей, и эти явления не теряют истинности и мотивационного значения только потому, что человек, вызвавший их, умер, перестал существовать. При наличии у моих пациентов устойчивых предположений – черт возьми, да просто веры – в то, что они могут общаться с умершими людьми, с которыми они взаимодействовали в прошлом, я даю им возможность прощать или просить прощения – «вручить боль Богу» – и достичь покоя. Мои пациенты не забывают старых ошибок, которые они совершили или от которых претерпели, но воспоминания о них утрачивают активную разъедающую ядовитость. Мои методы облегчают это, позволяя пациентам десакрализировать старые призраки. [ответ на вопрос: ] Нет, я совершенно не верю в призраков. Я придерживаюсь рациональных материалистических и атеистических взглядов. Употребляя термин «Бог», я имею в виду объективную реальность. [ответ на вопрос: ] Мои пациенты свободны в своем мировоззрении. Я не проповедую».

О мужчинах в ее жизни: «Нет, я (смех) психиатр, излечи сам себя! – я думаю, что во мне все еще продолжается протест против мачизма моего отца и моих братьев. Мой отец пил – в тринадцать лет я выяснила, что сильнее всего он пьянствовал в феврале и марте, когда получал отпускные и налоговые вычеты – и избивал мать; и даже на ферме в Норко у него всегда должны были быть стейк, салат и печеная картошка и несколько стаканов вина на обед, и серебряный прибор, тогда как остальная семья довольствовалась рисом и бобами. А мои братья и их друзья были… о, знаете, штаны цвета хаки, лакированные черные ботинки, клетчатые рубашки, застегнутые только на нижнюю пуговицу и открывающие белые футболки, надетые на тело, сетки для волос с острыми чубами посреди лба как черный паукообразный кастовый знак. Крутые – все мальчики-первенцы, обязательно именовались Кто-то-младший, а отцы постоянно устраивали им на газонах перед домами ринги, сделанные из садовых шлангов, и они колотили друг друга, как бойцовые петухи. Мальчикам и девочкам полагалось как можно скорее вступать в брак и заводить детей. Я настроена против всего порядка вещей, в котором воспитывалась – я не католичка, я не пью, и я, кажется, не имею особого влечения к мужчинам. О, позвольте добавить, что к женщинам и вовсе никакого! (Смех.)»

Насчет того, как хрустальный шар вяжется с материализмом: «Застой ясности, ясность застоя – люди склонны искать призраков в водоемах, где улеглось волнение. Приливные пруды, похоже, лучше всего годятся для этого, в буквальном смысле слова, стимулируя медитацию, которая выводит старых духов на поверхность; с точки зрения суеверного ума, море – это стая призраков, имейте это в виду. Совершенно серьезно, пациенты, кажется, находят своих призраков более доступными на небольших глубинах настоящей океанской воды. Ради этого стоит совершать экскурсии. Я хотела бы в конце концов перенести клинику в какое-нибудь место на побережье; конечно, не в те места, где можно заниматься серфингом, а туда, где есть заводи со спокойной, умиротворенной морской водой».

Салливан откинулся на спинку пластмассового стула читального зала библиотеки Сити-колледжа и представил себе заявления психиатра в какой-нибудь буколической культуре лет этак через тысячу, когда оружие будет существовать только в виде бездеятельных, окутанных легендами реликвий: «Анализ легенд, связанных с объектами, известными как «Смит-и-Вессон», позволяет утверждать, что можно достигать полезных потрясений, приставляя «дуло» одного такого предмета к виску пациента, и потом совершать ритуальный нажим на рычажок «спускового механизма». У меня имеется экземпляр, отлично сохранившийся, несмотря на прошедшие тысячелетия… теперь наблюдайте за пациентом…

БУМ».

Вот именно, что «бум», подумал он теперь, два часа спустя, на автостоянке «Мичели», когда допил пиво и сунул окурок в банку. Ну, она получила хороший урок. Один из ее пациентов, должно быть, имел связь с призраком, который послужил детонатором, роль заряда сыграла ночь Хеллоуина, а разрывной пулей была целая навозная куча озлобленных безмозглых призраков. И главной целью, похоже, служил один из ее пациентов, который умер, так и не поняв этого, и потому выбросил гильзы – посмертный травматический шок, – когда его жизненный путь оборвался, воспламенив свое опоздавшее к могиле тело. А потом еще двое умерли от сердечных приступов или чего-то еще, а все остальные просто спятили.

«Да, вероятно, это была та еще ночь», – думал Салливан. Открыв водительскую дверь, он вылез на тротуар и почувствовал, что воздух еще по-утреннему прохладен. Вполне возможно, что этот урок научил ее чему-нибудь; она вернулась в город и, если я не ошибаюсь, для того, чтобы повиниться – перед куда более буквальной разновидностью призраков, нежели те, существование которых она была готова признать, давая то интервью.

«Если я смогу найти доктора Анжелику Антем Элизелд, – думал он, – возможно, удастся уговорить ее провести еще один сеанс. Она знает, как это делается, а у меня есть «маска» Гудини, которой должно хватить для того, чтобы прикрыть нас обоих. Мы могли бы вдвоем общаться с нашими призраками из-под маски, как католики, исповедующиеся через ширму, делающую их анонимными».

Он тащился по тротуару вдоль кирпичной стены «Мичели» и пытался гадать, изменилось ли теперь отношение Элизелд к католической церкви. Или к спиртному.

Или даже к мужчинам, добавил он, открыв дверь и войдя внутрь.

Салливан сидел один за столиком поодаль от входа и едва успел сделать солидный глоток «Курз», как кто-то хлопнул его по плечу.

Он поперхнулся, фыркнув пивом через нос, и выронил стакан, потому что его правая рука хлопнула по карману рубашки, где лежал пакетик с мумифицированным пальцем, а левая рука метнулась к петле поясной сумки, которая открывалась одним рывком, выставляя на обозрение рукоятку пистолета.

– Боже! – раздался явно изумленный и встревоженный голос; из-за его спины широко шагнул в сторону и вперед человек и, улыбаясь, демонстративно показал пустые руки. – Старина, прости!

Салливан узнал его – это был приятель по колледжу, которого звали Бадди Шенк.

– Увы, я разлил выпивку своего друга, – сказал Шенк, взглянув через плечо Салливана. – Он примет от меня другую? М-м… и я закажу то же самое. – Шенк посмотрел сверху вниз на Салливана. – Не возражаешь, если я присяду?

Салливан никак не мог откашляться, но все же ему с трудом удалось хрипло глотнуть воздуха. Он махнул в направлении стула, стоявшего напротив него, и кивнул.

– Пиво с утра, – с некоторой неловкостью сказал Шенк, устроившись на стуле. – Ты, гляжу, двинулся по пятам за своей сестрой. И стал очень нервным! Ты дернулся, как… как крысоловка! У меня чуть сердце не остановилось! Чего это ты так разнервничался? – Он развернул бумажную салфетку, промокнул пенистое пиво и сдвинул осколки стакана.

Салливан попытался бесшумно вдохнуть и неприятно удивился тому, что не смог. Его глаза слезились, в носу жгло.

– Здоров, Бадди, – с трудом выдохнул он.

«Мой Бог, я и впрямь весь на нервах, – подумал он. – Если бы я знал, что так боюсь Деларавы, то сидел бы спиной к стене».

Он подосадовал, что не чует никаких запахов, кроме пива, потому что ему вдруг захотелось принюхаться к чесночному духу – не примешивается ли к нему аромат сигарет с гвоздикой.

Официант, недавно принявший ранее у Салливана заказ на сэндвич с фрикадельками, подошел, вытер со стола пролитое пиво и смахнул мокрую салфетку и осколки в полотенце.

– Бадди, г…нюк ты, вот ты кто, – сказал Салливан, когда официант ушел, главным образом для того, чтобы проверить свою способность говорить. – Рад тебя видеть.

Салливан обнаружил, что говорит правду. Шел третий день, как он вернулся в Лос-Анджелес, и до этого момента он чувствовал себя более исключенным из местного кровотока, чем даже турист, ориентирующийся исключительно по открыткам. Он оказался в новом Лос-Анджелесе, а вовсе не в своем городе – автострады больше не действовали, «Джо Джост» закрылся, Мелроуз-авеню снесли, Стив Лотер переехал на другую сторону 405-й и оказался под дулом пистолета, а люди, которые интересовали Салливана больше всего, были мертвецами.

– Ну, я тоже рад видеть тебя, дружище, – сказал Бадди. Официант принес два стакана и бутылки с пивом – еще одну бутылку «Курз» для Салливана и, конечно, «Будвайзер» для Бадди. – Как Дыра?

Салливан неопределенно улыбнулся, не уверенный в том, что правильно расслышал приятеля, хотя, возможно, он употребил вариацию на тему «Как дела?» из какого-нибудь нового вульгарного жаргона. Так что он оглянулся через плечо и пригубил пиво.

– Хм-м?

– Извини. Я имел в виду Нетрез. Мы иногда называли вас Дураком и Дырой.

Охватившая было Салливана радость от встречи тут же схлынула, и он сделал еще один глоток пива – на сей раз большой.

– Я никогда… не слышал этого, – сказал он.

– Ну, тебе и не полагалось этого слышать. Послушай, все это было давным-давно! В колледже. Мы же были детьми. – Бадди рассмеялся давним воспоминаниям. – Все были уверены, что вы со Сьюки состояли в кровосмесительной связи. Это правда?

– Будь это так, я точно заметил бы. – Салливан сопроводил эти слова подмигиванием и ироническим хмыканьем, но, сам не заметив сразу, отхлебнул еще пива. Стакан почти опустел, и он вылил в него остаток пива из бутылки.

Старое потрясение все еще чувствовалось, как холодок, покалывающий в ребрах. (Он читал, что атмосфера Земли давит на человека с силой четырнадцати фунтов на каждый квадратный дюйм кожи, и подумал, что сейчас чувствует каждую мельчайшую долю этой тяжести.) Сьюки походила на бедных одиноких призраков, безнадежно пытаясь найти свою лучшую половину.

«Старина Бадди, конечно, принял самую выгодную линию поведения: «А помнишь?» – подумал он.

– Она умерла, – резко сказал Салливан, желая нанести решающий холодный ответный удар беспечным подколкам Бадди. – Сьюки – Элизабет – покончила с собой. В понедельник ночью.

Бадди нахмурился:

– Правда? Боже! Прости, старина, мне очень жаль. Какого черта ты… потому-то ты и один. Ты был с нею? Я искренне сочувствую.

Салливан вздохнул и обвел взглядом фрески а-ля Помпеи на высоких стенах. Зачем он приперся сюда?

– Нет, меня с нею не было, она находилась в другом штате. Я приехал в город только… по делам и для развлечения.

– Секс и опасность, – бодро подхватил Бадди, очевидно уже выкинувший из головы мимолетную имитацию скорби по поводу самоубийства Сьюки. Салливан вспомнил теперь, что в те несколько месяцев в восемьдесят втором году, когда они постоянно имели дело с Бадди, он, уходя после работы, всегда говорил: «Теперь – навстречу очередной ночи секса и опасностей!», а когда позже вернулся на ту же работу, то говорил уже по-другому: «Увы, никакого секса. Зато опасностей до х…».

Вот и теперь Бадди сказал с усмешкой:

– Никакого секса, зато опасностей до хрена. Так?

– Именно так, Бадди.

– У тебя ленч, я правильно понял? Дай-ка я к тебе присоединюсь – плачу я, – и мы обожремся до отвала, лады? Не знаю, что ты заказал, но пусть это будет только первое блюдо. Выпьем за несчастную… Сьюки. Мне, правда, нужно встретиться с одним парнем в полдень, но я позвоню ему и перенесу встречу часа на три.

Салливан уже устал от Бадди Шенка:

– У меня мало времени…

– Ерунда, ты же собирался поесть без спешки, верно? – Бадди уже отодвигал стул. – Закажи-ка мне маленькую пиццу-пепперони с луком и еще пива, когда тебе принесут новую бутылку. – Последние слова он бросил через плечо, решительно шагая в вестибюль, где находился телефон.

– Ладно, – сказал ему вслед Салливан, оставшийся в одиночестве в просторном зале.

Он был раздосадован разговором о Сьюки. И оскорблением в свой адрес! Дурак и Дыра! К тому же он был уверен, что прозвища Трез и Нетрез они со Сьюки получили только… в начале восьмидесятых, самое раннее. Так что оправдание насчет того, что мы, дескать, были детьми, не годится. Это не просто случайная бестактность – почему он ляпнул это, как только увидел меня?

Салливан попытался вспомнить, когда он в последний раз встречался с Бадди. Мог ли он тогда как-нибудь обидеть его или нагрубить? Сьюки – та могла. Да, Сьюки вполне могла.

Его пиво кончилось, и он оглянулся в поисках официанта. «Пицца-пепперони с луком, – подумал он, – и еще один «Буд» и, пожалуй, пару «Курз». Бадди всегда пил «Буд».

Даже официант знал это.

Руки Салливана были холодными и неуклюжими, и когда он случайно ударил пальцами по краю стола, они словно зазвенели, как камертон настройщика.

Откуда это мог узнать официант?

Да, черт возьми, Бадди мог прийти в ресторан раньше, да и не в первый раз. Возможно, теперь он вообще стал здесь постоянным клиентом. Салливан глубоко вздохнул и пожалел, что не отправился поесть в какое-нибудь другое место.

Почему Бадди забрел выпить пивка в «Мичели», если у него на полдень где-то назначена встреча? «Мичели» не из тех мест, куда заглядывают на бегу.

Возможно, встреча должна была состояться за ленчем прямо здесь, в «Мичели», и Бадди явился заранее, чтобы усмирить разгулявшиеся нервы.

Луч утреннего солнечного света, пробившийся сквозь высокое окно, выходившее на Чероки-стрит, упал на столешницу и сверкнул в незамеченном осколке разбитого стакана.

Салливан, конечно, подскочил, когда Бадди хлопнул его по плечу и схватился не только за оружие, но и за мумифицированный палец Гудини. Чего он боялся? Ясно чего – что его нашла Деларава.

Возможно, Деларава действительно нашла его. Кому звонил Бадди?

«Боже, – подумал он с глубоким вздохом. – Где же этот официант? Тебе, парень, позарез нужно два-три пивка. Ты совсем вдался в паранойю. Встречаешь одного из своих старых друзей в одном из своих любимых когда-то мест…»

О которых, обоих, могла знать Деларава, как она знала о существовании Стива Лотера. Возможно, позавчера в «Муссо и Фрэнкс» не оказалось никого из знакомых только потому, что это было нашим со Сьюки приватным местом. Мы никогда не были там ни с кем другим, и поэтому Деларава не должна была иметь оснований, чтобы внедрить туда «старого друга»-стукача.

Если Бадди пришел, чтобы предать меня, он вполне мог бы пожелать затеять ссору, чтобы получить оправдание перед собственной совестью.

Салливан встал, обошел вокруг стола и сел на стул Бадди лицом к входу.

«Ты это серьезно? – спросил он себя, чувствуя зуд в пальцах, и несколько раз быстро вдохнул и выдохнул. – Ты серьезно считаешь, что Деларава посадила старого дружка в каждом из твоих любимых когда-то мест? В ресторанах, барах, парках, театрах, книжных магазинах? (Разве наберется у меня так много старых знакомых? Возможно, для этого подрядили незнакомцев, у каждого из которых в кармане лежит моя фотография.)

О, друг мой, это действительно паранойя – когда ты начинаешь предполагать, что все жители города заинтересованы лишь в том, чтобы поймать тебя, что ты – самый важный из мелких людишек Лос-Анджелеса.

Но я могу быть таким для Лоретты Деларавы. Если она действительно хочет поймать и съесть призрака моего отца. А у нее есть и деньги, и власть, и параноидальная энергия насекомого, позволяющая использовать их для направленного действия».

«Бар «О’Хара» в Рузвельте, Морри у телефона», – прозвучало у него в голове, когда он вспомнил свое бегство из Аризоны ночью в понедельник, после звонка Сьюки. Он тогда подсчитал, что плохим парням потребуется менее получаса, чтобы добраться от АЭС до «О'Хары».

«Много ли времени потребуется им сегодня, чтобы успеть сюда?» – подумал он.

«Предупреждаю: вы подошли слишком близко к машине».

Салливан поднялся со стула и направился к парадной двери, нащупывая на ходу в кармане ключи от фургона.

– Пит! Эй, куда ты, дружище?

Салливан открыл дверь и вышел под холодный утренний солнечный свет. За спиной у него Бадди заорал: «Черт возьми!» – а потом его ноги гулко затопали по деревянному полу.

Салливан тоже побежал.

К тому времени, когда он, не замедляя бега, врезался плечом в водительскую дверь своей машины, его пальцы уже сжимали ключ. Оглянуться он позволил себе лишь после того, как шлепнулся на сиденье и повернул ключ в замке зажигания.

Бадди подбежал к белой «Тойоте», стоявшей через два места от него, открыл дверь и тоже сел за руль.

Салливан перебросил рычаг коробки передач на задний ход и стал выводить фургон с парковочного места, выворачивая его задом к «Тойоте». «Тойота» тоже быстро сдавала назад, и Салливан, оскалившись, вдавил педаль газа в пол.

С резким металлическим «бам» фургон остановился, затылок Салливана оторвало от мягкого подголовника, послышалось звяканье стекла о мостовую. К счастью, фургон не заглох. Салливан наклонился, с хрустом перевел скорость на первую и снова нажал на газ.

Заскрипел и взвизгнул металл, и машина освободилась от разбитой «Тойоты». Выворачивая со стоянки, Салливан поглядел в зеркало заднего вида и вздрогнул, увидев, что Бадди вышел и бросил что-то ему вслед; через мгновение он услышал, как что-то с треском ударилось о его дверь, и увидел разлетающиеся впереди влажные нити и крошечные белые осколки. В следующий миг он под визг резины и автомобильные гудки выехал на Чероки и, повернув налево, помчался к югу, подальше от Голливуд-бульвара. Коробку передач он переключил на автоматику.

Поймав зеленый свет, он снова повернул налево на Сельма-авеню, а потом, взявшись за руль левой рукой, правой вынул из кармана рубашки кисет от «Булл Дарэм». Ощущая себя ковбоем, скатывающим одной рукой самокрутку, он вытряхнул высушенный палец на ладонь, не глядя бросил куда-то кисет и поехал дальше, держа палец перед лицом, суставами к ветровому стеклу. Палец походил на сучок грязной ветки, но Салливан цеплялся за него с благодарностью.

Навстречу ему из ярко-серебристого жидкого сияния холодного солнечного света мчался большой золотистый мотоцикл «Хонда»; он не мог разглядеть мотоциклиста за мерцающим ветровым стеклом и обтекателем, но пассажирка оказалась тощей, как спица, старухой; она сидела, выпрямившись и опираясь на пассажирскую спинку, ее седые волосы, не сдерживаемые никаким шлемом, развевались в воздухе… а глаза были завязаны сине-белой банданой.

Она крутила головой, откинувшись назад, как будто пыталась уловить запах или услышать что-то. Салливан медленно вел палец вдоль ветрового стекла, чтобы он преграждал линию между ее ослепленными глазами и его лицом.

Пот щипал его глаза, и он с трудом удерживался от того, чтобы снова не вдавить акселератор: «Хонда» настигла бы его где угодно, даже если бы он вышел и пустился бежать. (Над дорогой с криками вились тени ворон.) И это, вероятно, был только один из множества патрулей, барражирующих между Хайлендом и Кауэнгой.

«Боже, – отчаянно молился он, видя краем глаза дерево и автостоянку, промелькнувшие за запотевшим окном, – позволь мне избавиться от этого, и клянусь, я буду учиться. Поверь, я не стану впредь спотыкаться о предсказуемые препятствия».

До 101-го шоссе оставалось лишь несколько больших кварталов, и он страстно вожделел ветреной свободы его широких серых полос.

Безмолвно стеная сквозь стиснутые зубы, он подъехал к тротуару Сельма-авеню и, не выключая мотора, поставил рычаг коробки передач на «стоянку».

Затем он метнулся с водительского места в фургон и сбросил матрац с разобранной кровати. Вероятно, Бадди прямо сейчас рассказывает, что Салливан уехал в коричневом фургоне «Додж», но его засекут еще скорее, если он не приведет в действие всю «маску». Им уже известно его имя, его дата рождения – слишком многое из того, что относилось к самому его существу. Пока они со Сьюки работали вместе, они, будучи двойняшками, представляли собой отличную пару зеркальных отображений, благодаря чему просто не существовало плотной фигуры, на которой мог бы сфокусировать внимание призрак или охотник, но теперь он остался один и стал дискретным, квантованным, точечным. Опознаваемым.

Ему пришлось зажать палец в зубах, чтобы наклониться и вынуть гипсовые руки из ящика под кроватью, а потом он, преодолевая рвотные позывы, поспешил обратно и снова шлепнулся на водительское место. Один слепок руки он положил на «торпеду», другую похабным образом зажал вертикально между ногами и, включив сцепление, аккуратно отвел машину от тротуара.

«Хонда» за это время развернулась и теперь обгоняла его слева. У мотоциклистов не было времени, чтобы поговорить с Бадди, но старуха крутила головой, чтобы вслепую выследить Салливана, и он увидел в зеркале, что ее лоб вдруг прорезали морщины.

Она ощущает экстрасенсорное пятно, думал он; смесь рождения и жизни Гудини с моими. Она не уловит эха смерти Гудини, потому что старый фокусник замаскировался на этот случай и ушел незамеченным, невзирая даже на то, что смерть его пришлась на зловещий Хеллоуин. Она будет задаваться вопросом, кто я – шизофреник или сижу на кислоте, – из-за чего водитель этой машины кажется в психическом плане этаким мешком разбитых зеркал. (Он даже почувствовал в себе какие-то изменения – куртка стала ощущаться свободнее и легче, хотя сейчас он не смел посмотреть на себя.)

Он рылся в памяти, пытаясь вспомнить какую-нибудь молитву – «Отче наш»? «Богородица»? – но на ум пришла лишь строфа стихотворения из одной из книг об Алисе в Стране чудес, отрывок, который любила цитировать Сьюки:

И был, как суша, сух песок.

Была мокра вода.

Ты б не увидел в небе звезд —

Их не было тогда.

Не пела птица над гнездом —

Там не было гнезда.

Мотоцикл проплыл мимо него за окном и, сбавив скорость, встроился в ряд перед ним; через ветровое стекло он слышал басовитый барабанный бой выхлопных труб мотоцикла, и сквозь завесу развевающихся на ветру седых волос разглядел подбородок старухи, повернувшей голову назад, к нему, но он продолжал ровно, умеренно нажимать на газ, хотя его ноги ощущались, как водяные мешки, через которые пропускают электрический ток. Интересно, следил ли кто-нибудь из водителей ближних машин за сигналами старухи? Начнут ли сейчас блокировать ему движение? Он нужен им живым, но лишь для того, чтобы Деларава могла использовать его в качестве приманки для призрака его отца.

Охрипшим голосом он продолжал бормотать строки из священного писания от Алисы, думая о Сьюки и мысленно слыша ее декламацию:

Но вот настала тишина,

И, будто бы во сне,

Неслышно девочка идет

По сказочной стране

И видит множество чудес

В подземной глубине.

На корме золотого мотоцикла вспыхнули стоп-сигналы, но его наездник наклонил тяжелый байк в развороте и, набирая скорость, рванул обратно, к Чероки, удалявшийся рев его мотора делался то тише, то громче – это мотоциклист быстро переключал передачи. Куртка Салливана вновь сделалась тяжелой и плотнее прилегла к торсу.

Он выплюнул старый коричневый палец на приборную панель и хрипло рыгнул, прищурившись, чтобы видеть дорогу сквозь слезы тошноты.

Он повернул налево на Уилкокс и затем прямо на переполненные переулки идущего на восток Голливудского бульвара. «Не сблевать бы себе на колени, – думал он, с усилием вглядываясь в автомобили, сверкавшие в солнечном свете перед ним. – Похоже, что на сей раз ты ушел. Теперь прячься. Укройся. Бадди опишет машину, он, вероятно, записал и номерной знак».

Мысль о Бадди напомнила ему о гранате, которую старый друг бросил в его фургон, когда Салливан спровоцировал столкновение и удрал. Остановившись на красный свет, Салливан опустил стекло в своем окне и, высунувшись, посмотрел на дверь снаружи.

Струйки вязкой жидкости разбрызгались от ручки двери до передней фары. В прозрачной жидкости мелькали желтые пятна и угловатые белые крошки, и от первоначальных горизонтальных брызг уже стекли на бампер полдюжины вертикальных струек.

Бадди метнул в него сырое яйцо.

Детская несерьезность жеста действовала обезоруживающе. «Я разбил его машину, – подумал Салливан, – он швырнул в мою яйцо! Разве возможно, что он тайно сговаривался с Деларавой, а через минуту сотворил такую глупость? Я, несомненно, ошибся – бедняга Бадди был виновен лишь в неуместной шутке и бестактности, а потом он, наверное, на самом деле пошел звонить какому-нибудь деловому партнеру. Нужно вернуться, попросить прощения и пообещать отремонтировать его машину. Это паранойя чистой воды. Даже люди на мотоцикле, вероятно, были просто…»

Нет. Салливан отлично помнил старуху, которая сидела, выпрямившись, отвалившись на пассажирскую спинку, и, с завязанными глазами, чтобы не реагировать на визуальные отвлечения, вдыхала ветер, и не мог заставить себя поверить, что пара на «Хонде» подвернулась ему случайно.

Он ехал прямо вперед.

К востоку от перекрестка с Вайн-стрит Голливуд-бульвар изменил свой облик и вроде бы превратился в другую лос-анджелесскую улицу с офисными зданиями, магазинами компакт-дисков, заколоченными театральными зданиями и пылающими красно-желтыми цветами кустов дикой лантаны, раскинувшихся посреди газончиков на тротуарах, но, поглядев из бокового открытого окна, он увидел дымную милю, упирающуюся на севере в зеленые холмы Гриффит-парка, старую белую надпись «ГОЛЛИВУД», которая на мгновение представилась его все еще слезящимся глазам как «ХЕЛЛОУИН».

«Но не на все два дня, – сказал он себе и снова сплюнул, чтобы избавиться от вкуса пальца Гудини. – У меня есть около тридцати шести часов».

Сразу за Ван-Несс он повернул направо, на идущее к югу 101-е шоссе. Автострада была не загружена, автомобили на этот раз шли быстро, и он пролетел по «лепестку», вдавив акселератор в пол, чтобы на скорости влиться в правый ряд.

«П. Р. и, мать его, У., – подумал он, глубоко вдохнув впервые самое меньшее за пять минут. – Свобода – только на скоростной трассе».

Он вспомнил теперь – теперь, когда после долгого перерыва снова испытал это ощущение, – стремительный, будто всегда под горку, полет машины по открытым полосам автострады. Здесь, выше городских улиц, над ними, даже если автострада проходила через долину, реальный мир по сторонам сводится к двумерной проекции небрежных набросков силуэтов холмов и небоскребов, и ты имеешь дело с названиями мест, возникающих белыми светоотражающими буквами на больших зеленых щитах, проносящихся над головой и исчезающих сзади, а не с замызганными местами как таковыми, где движешься рывками и едва успеваешь перебрасывать ногу с газа на тормоз; даже угловатые, переплетающиеся нечитаемые надписи-граффити поверх надписей на щитах, сделанные в знак протеста против колючей проволоки, и подозрительных возвышений, и потока движения внизу, были формальными символами бессмысленно убивающих поселений, а не самими поселениями.

Другие водители представляют собою только показывающиеся на миг головы в переливающейся материальности мчащихся автомобилей в этом мире полос и развязок; пространство и время здесь сокращаются, и, утратив на секунду внимание, ты можешь увидеть перед собой незнакомые названия улиц в округе Ориндж или Помоне.

Салливану необходимо было найти место, где приткнуться, и обязательно с гаражом. После случившегося он уже не мог ночевать в фургоне на улицах. И он хотел подобраться поближе к Делараве, но без риска случайно столкнуться с нею.

Немного не доезжая до башен центра, он свернул на юг по Харбор-фривей к Лонг-Бич, Лос-Анджелес-харбор… и «Куин Мэри».

Глава 27

«Если бы он немного подрос, – подумала она, – из него бы вышел весьма неприятный ребенок. A как поросенок он очень мил!»

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Черное электрическое офисное кресло Стрюба Фрэнсиса барахлило. Его изготовила компания «Макки», которая вроде бы славилась лучшими сиденьями для гоночных автомобилей, и он нажал кнопку на «пульте комфорта», чтобы подкачать область под поясницей, но она раздулась, как арбуз, и, чтобы откинуться на спинку, держа плечи выше ее верхушки, ему пришлось выпятить грудь и живот на манер голубя, раздувшего зоб.

Просто смешно! И он наклонился вперед, деля внимание между несолидными листочками бумаги для факса, которые держал в руке, и человеком, сидевшим по другую сторону стола. Люди из «Табака «Гуди» – вытянув у него тысячу долларов! – сообщили свой список рассылки, минималистски распечатанный на каком-то матричном принтере, и Стрюб опасался, что к просмотру этих материалов придется привлечь Шарлотту.

– Но, – неуверенно сказал клиент, – будет ли это лучшим вариантом для них?

Стрюб поднял на него взгляд. Какой же из нудных аспектов дела о разводе они обсуждали? Будь проклято это кресло! Он несколько раз нажал на кнопку «выпустить воздух», но обтянутая кожей опухоль под его почками не стала меньше, а, пожалуй, раздулась еще больше. Но, задавая вопрос, он вложил в голос терпеливую заботу:

– Для кого же?

– Для тех, о ком мы говорим, мистер Стрюб! Для Хизер и Кристл!

Ну, да, вспомнил Стрюб, это его дочери. Вспомнил он также, что они говорили об опеке над детьми.

– Конечно, это было бы лучше всего для них, – сказал Стрюб, давая понять своим тоном, что не только не терял нити разговора, но даже опережает собеседника в понимании вопроса. – Наша первоочередная задача – благополучие Хизер и Кристл. – Стрюб допустил серьезный ляп в самом начале беседы, когда, только прочитав имена девочек в «объективке», сказал вслух, что второе из них рифмуется скорее со словом «свист», а не «Бристоль».

– Но, – встрепенулся отец девочек, изумленно всплеснув руками, – вы что же, хотите, чтобы я потребовал разделения опеки над детьми – неделя со мной, потом неделя с Деби и снова неделя со мной? Как это будет выглядеть? Им придется таскать с собою одежду и… и зубные щетки, и учебники, и… Я даже не знаю, что еще. Каждый уик-энд! И что же, по-вашему, Деби каждые две недели будет кормить их золотыми рыбками? Они даже половину времени не будут знать, что лежит в холодильнике. Я имею в виду девочек.

«Да уж, не золотых рыбок, – подумал Стрюб. – Что ж, подыграю».

– Это ваше право – и это пойдет им на пользу, – сказал он умиротворяющим тоном. – Две недели каждый месяц они жили бы с вами, в нормальной, благотворной обстановке, вне сферы влияния этой женщины.

Он позволил своему взгляду переместиться туда, где в пятне косо падавшего солнечного света на столе лежали листы факса. В большинстве своем нюхательный табак «Гуди» заказывали магазины, но пара адресов, похоже, были личными. Он заметил один на Сивик-Сентер-драйв в Санта-Ане и поставил галочку около него. Санта-Ана находилась всего в часе езды, в округе Ориндж – и ничего не мешало Ники Брэдшоу укрыться там. Стрюб напомнил себе, что нужно будет выявить все вероятные адреса и своими глазами увидеть Брэдшоу по одному из них; если он просто пошлет полдюжины вероятных адресов, то не получит признания как человек, отыскавший Жуть.

И еще один – в Лонг-Бич. Ну почему столько народу желает, чтобы этот дурацкий нюхательный табак присылали им прямо на дом?

– «Эта женщина» – моя жена, – возмутился клиент.

– Была некоторое время, – рассеянно поправил Стрюб. Вот еще один адрес – в Саутгейте. Неужели кто-то из обитателей Саутгейта может позволить себе такую роскошь, как шотландский нюхательный табак? – Вы не забыли, что пришли ко мне из-за развода?

– Только потому, что она подала! Я не хотел развода! Но чтобы девочки неделю оставались со мною, а потом неделю с ней – это немыслимо!

Стрюб снова поднял голову.

– Ну, вам половину времени не придется платить алименты. Кроме того, положение дел продлится не слишком долго. Ваши девочки вскоре возненавидят такую жизнь, это вымотает Деби, и тогда вы сможете потребовать единоличной опеки.

«Черт бы с ними, с твоими девчонками, – думал он, – но это затянет слушания, а мне платят повременно».

Эта мысль вдруг больно уязвила его, и он вспомнил вчерашнюю загадку об адвокате и сперматозоиде. И понял, что скрючился над столом, как какая-то многоножка.

Он расправил облаченные в пиджак от «Армани» накачанные на тренажере плечи и откинулся назад, вздернув подбородок.

И спинка его роскошного кресла от «Макки» испустила резкий пронзительный звук, как будто его хозяин громко и продолжительно пукнул. Пораженный клиент чуть не вскрикнул.

Стрюб почувствовал, что его лицо вспыхнуло, но, сидя все так же прямо, сказал:

– На сегодня – все.

– Но как же с разделом имущества…

– На сегодня – все, – повторил Стрюб. Завтра этот папаша, конечно, потребует заменить адвоката.

Один шанс из двух миллионов на то, чтобы стать человеком. Он мог бы работать со студиями, прославиться делами для знаменитостей. «В бассейне с кинозвездами», как в той песне. Он мог бы начать как представитель Брэдшоу.

Клиент встал.

– И в котором?..

– Мисс Мередит сообщит вам время. «Я имел с ним дело в семьдесят четвертом и семьдесят пятом годах, через десять с лишним лет после того, как он расстался с шоу-бизнесом, – думал Стрюб. – У меня куда больше шансов опознать его, чем у любого из его старой голливудской шоблы».

Он сохранял свою величественную позу, пока клиент не покинул кабинет. И лишь после этого позволил себе резко обмякнуть. Сегодня он сможет проверить адрес в Санта-Ане.

И, возможно, даже в Лонг-Бич.

Лоретта Деларава снова расплакалась, а в таких случаях ей всегда требовался сэндвич с ветчиной и сыром. Она сидела у окна в «Променад-кафе»; сквозь стекло она видела за голубой гладью Пасифик-террас-харбор низкий горизонт Лонг-Бич с забитой суденышками гаванью Даунтаун-Лонг-Бич, похожей на приделанный к ножке ковер с бахромой, усыпанной конфетти.

Она предпочитала есть в служебном кафетерии на палубе «C», на корме, четырьмя палубами ниже, но теперь не могла заставить себя пойти туда.

Когда «Куин Мэри» была океанским судном, служебное помещение на палубе «C» было баром для команды, именовавшимся в обиходе «Свиньей и свистком», и ей нравилась воздушная яркость современного кафетерия, где молодые джентльмены и дамы в униформе гидов, весело болтая между собой, несли подносы к белым столам, а вот неприятных туристов не было. Но, отправившись туда вчера, а перед этим – позавчера, Деларава оказалась в низком темном зале, с мишенями на стенах и с длинными деревянными столами и скамейками, забитыми мужчинами, часть из которых была в передниках, а часть в строгих пиджаках с черными галстуками. Мужчины, сидевшие за ближайшим столом, изумленно уставились на нее поверх пинтовых кружек темного пива. Она не могла ничего расслышать сквозь пульсирующий гул и вибрацию, которые, казалось, проходили сквозь пол, и поняла, что это был шум винтов судна, от которых ее отделяли три палубы.

Это был старый «Свинья и свисток», который она видела-таки, как в… шестидесятые? Или, черт возьми, в тридцатые?

И вчера поздно вечером она вышла из каюты и направилась по не застеленным ковром ступенькам вниз, на палубу «D», остановилась около закрытой носовой кухни для команды и посмотрела в сторону кормы вдоль длинного, тускло освещенного служебного коридора, который в былые времена носил (среди команды и обслуги) имя «Дорога на Бирму» и, как говорили, тянулся до старой кладовой белья и спальных принадлежностей и тяжелых машин, приводивших в движение кормовые лифты. И в этом полумраке она услышала издалека одинокое побрякивание и рокот, а когда набралась решимости и все же прошла немного по широкому коридору с красным полом и стенами, выкрашенными до пояса зеленым, а выше бежевым, почти перебегая от одной голой лампочки, висящей среди труб и вентилей над головой, к следующей, она видела крошечные фигурки, мелькавшие на одном из дальних островков желтого света, детей в красной форменной одежде с фуражками на головах – она всмотрелась в них, выглянув из-за края массивной стальной раздвижной двери, и в конце концов поняла, что это были призраки посыльных на роликовых коньках, все еще раскатывающие по старой Дороге на Бирму, выполняя давно просроченные поручения.

Она поспешно ушла и поднялась по лестнице в свою каюту на палубе «B» и заперла дверь и много часов дрожала на кровати под наглухо закрытым иллюминатором, прежде чем сумела заснуть.

Сэндвич оказался очень вкусным, с кружками помидора и базиликом между ломтиками ветчины и сыра, и она заставила себя откусить еще кусок.

Человек, сидевший за столом напротив нее, помахивал карандашом над белыми картонками с раскадровками.

– Лоретта, вы не заболели?

– Я в полном порядке, Джин, – пробормотала она с набитым ртом и неопределенно махнула свободной рукой. – Устала. Послушайте, у нас уже есть хороший метраж, отснятый на нижних палубах – каюты команды, носовая часть, где во время войны размещали солдат, – знаете ли, все это послужит замечательным контрастом. Всему гламуру верхних палуб.

– М-м-м… – протянул он и нервозно отхлебнул «Курз», – полагаю, что вы сможете сбалансировать части уже при монтаже программы для телепоказа, но с «Диснеем» мы договорились только на тур по машинному отделению, бассейну, каютам и салонам. Там, в катакомбах, может не быть доступных источников электропитания, и бог знает, какие там порядки. Скорее всего они скажут, что сейчас уже поздно корректировать планы. Если предупредить их всего за два дня, то в субботу материал готов не будет.

– Ну, по крайней мере, ничего не помешает нам сделать статику. Фотограф, я и мой помощник с портативной стереоустановкой – это не должно помешать персоналу.

– Лоретта, для фотографирования музыка не нужна. И как вы собираетесь использовать фотоснимки?

Деларава взглянула мимо него, увидела, что возле кассы стоит Эйрс, и махнула ему.

– Джин, мне нужно поговорить с этим парнем. Делайте, что сочтете необходимым, ладно?

Собеседник собрал со стола раскадровки и встал.

– Хорошо. Если пиарщик у себя, я поговорю с ним по дороге. А потом позвоню вам и сообщу, что он скажет. Завтра я весь день буду в студии, а в субботу приеду сюда с самого утра и проверю, чтобы запланированные для съемки места были перекрыты для туристов. Я все же не понимаю, почему мы должны снимать прямо на Хеллоуин. В будний день народу здесь было бы меньше.

– Джин, вы, похоже, решили оспаривать мои решения? А вы помните, что все вы, господа, работаете на меня.

Джин ушел, а Эйрс подошел, пожимая плечами, когда они разминулись друг с другом, и Деларава снова заплакала; ей хотелось почесать кожу под волосами, но она не решалась, потому что утром надела под волосы три резиновых кольца. Она почувствовала, что это необходимо, из-за приснившегося сна, проснувшись от которого она обнаружила, что стоит, скрючившись, на коленях перед унитазом в туалете своей каюты и что-то шепчет воде на донышке.

Эйрс опустился на стул и быстро допил пиво, остававшееся в стакане.

– Ваш приятель Джоуи Вебб – сумасшедший, – сказал он. – Он все время торчит на пляже с металлоискателем и банкой апельсинового повидла, напевая песню Эда Салливана из «Пташка, пока».

– Эда Салливана? Идиот. Он должен искать вовсе не Эда Салливана.

– Можно мне то же самое? – обратился Эйрс к проходившей мимо официантке. И, понизив голос, сказал Делараве: – Я узнал кое-что о Парганасах.

– Ну и?..

– Они тоже были сумасшедшими. В 1929 году родился один тип, которого звали Джидду К. Парганас. Родители объявили его джагад гуру, а это вроде бы нечто вроде мессии, так? Учитель всего мира. Теософские штучки. Считается, что таким был парень, в честь которого ему дали имя – Джидду Кришнамурти, – который завязал со своей работой в двадцать восьмом году. Он сказал, что устал от мира духов, от того, что все время видит призраков, толпящихся на пляжах. Ничего себе, да? Но наш Джидду, родившийся через год после этого, не слишком преуспел. Когда ему было двадцать лет, его арестовали за кражу из старого дома Генри Форда, который умер двумя годами ранее. Душеприказчики Форда замолчали эту историю, но, очевидно, Джидду удалось скрыть стеклянную пробирку. Люди Форда подменили ее другой, и в настоящее время в музее Форда в Гринфилд-вилледж в Мичигане демонстрируется фальшивка.

Сердце Деларавы отчаянно заколотилось, и из глаз снова потекли слезы.

– Фальшивка… и что же подменили?

– Считается, что в ней содержится последнее дыхание Эдисона.

– Эдисона?!

«Мой Бог, – подумала Деларава, – ничего удивительного, что с понедельника здесь так подскочил уровень психической энергии! Ничего удивительного, что Питекан выходит из моря, и каждому призраку в городе хватает простого чиха, чтобы он пустился во все тяжкие. Я предполагала, что убийство и пытки в ночь понедельника были неслучайными и что мальчишка убежал с кем-то серьезным – но чтобы Эдисон!..»

– Да, – равнодушным тоном сказал Эйрс, – тот самый хмырь, который изобрел лампочку. Как бы там ни было, Джидду женился на богатой индуске, которая тоже торчала от этих штучек, и они, похоже, сформировали своего рода собственный осколок культа – для двоих. Они купили дом в Беверли-Хиллз, где их и убили в понедельник ночью. Полиция знает об этом месте – ей пришлось отвечать на множество жалоб от Парганасов и их соседей. Множество бродяг и пропойц ломилось к ним в дом, требуя беседы с кем-то по имени Данте или Дон Тей.

– Имелась в виду маска, – мягким тоном сказала Деларава. – Они держали ее в томе «Божественной комедии» с вырезанной серединой или что там еще у него есть. – Она махнула рукой. – Это неважно. Продолжайте.

– Кстати, о комедии. Их ребенок, этот Кут Хуми, которого вы ищете, родился в восемьдесят первом году. Учителя говорят, что мальчишка был нормальным, невзирая даже на то, что родители пытались воспитать из него какого-нибудь индуистского святого. Вам звонили насчет него?

– Сотни звонков, – ответила она. – В Л.-А. похватали всех беспризорных детей, кроме Кута Хуми Парганаса. – Она подумала о мальчике, скитающемся по переулкам и автостоянкам, питающемся из мусорных баков и спящем в полном одиночестве под заборами… и сон минувшей ночи с новой силой вернулся к ней.

Она снова заплакала.

– Мне необходимо выйти на свежий воздух, – сказала она, неловко вскочив с кресла. – Передайте Джоуи Веббу, чтобы продолжал смотреть – и пусть следит за каналами.

В море было слишком уж много представимых призраков, которые теперь проснулись и ополчились против нее, и устеленные коврами коридоры и длинные роскошные галереи, как ей показалось, внезапно ощетинились иглами враждебной эктоплазмы, накопленной, как никотиновые пятна, и поэтому она сбежала в «Виндзор-салон» на палубе «R».

«Виндзор-салон» нравился ей, потому что там были висячие люстры, а не потолочные светильники и не торшеры на массивных столбах, встречавшиеся на судне повсеместно – большие пылающие грибы в стиле ар-деко со шляпками, переливающимися разными оттенками слюды. «Виндзор-салон» построили уже после того, как «Куин Мэри» навсегда пришвартовали в Лонг-Бич, в одной из ненужных теперь дымовых труб, и поэтому здесь была доступна такая роскошь, как подвесные светильники, которые на судне в открытом море обязательно разбивались бы от качки.

Сейчас в зале не было туристских групп, и она рухнула на первый попавшийся стул и закрыла лицо руками.

Ей приснились несколько маленьких девочек, которые ночевали под открытым небом на темной равнине. Сначала они разожгли маленький костер и играли вокруг него в вечеринку, шарады, прыгали по классикам, нарисованным носком ноги на серой пыли, но потом шумы из темноты за освещенным кругом заставили их сбиться в кучку. Рев и крики безумной ярости и барабанный бой мчащихся копыт отзывались эхом от невидимых холмов, а на холодном ветру трепетали, не обвисая, флаги.

Возможно, девочки оказались на этой пустоши, где никогда не бывает света, потому что все носили одно и то же имя – Келли. Они собрались вокруг костра и, чтобы скрыть слезы, болтали с фальшивым, нервозным оживлением, пока одна из девочек не заметила, что ее подружки были ненастоящими – все они были лишь зеркалами, воткнутыми в землю, и отражали ее собственное бледное перепачканное лицо.

И внезапный ужас изменил ее лицо – нос вздернулся и стал шире, кожа вокруг глаз отекла и огрубела, а подбородок сдвинулся далеко назад, превратив рот в длинный ухмыляющийся разрез. Келли знала, что с нею происходило. Она превращалась в свинью.

Затем Лоретта вытащила себя из колодца сна и обнаружила, что стоит на коленях на кафельном полу тесной ванной, склонившись над унитазом и взывая вниз, вниз, вниз, в темноту, чтобы Келли смогла найти обратный путь из глубокой пропасти, в которую провалилась.

За домом, на шахматной доске из старого растрескавшегося асфальта и бетона, не было ровно никакой разметки, и поэтому Салливан попросту припарковал фургон в тени раскидистого рожкового дерева. Порывшись среди выцветших бумаг, валявшихся на «торпеде», он отыскал палец Гудини, неприятно осклизлый от слюны и облепленный пылью, затем нащупал под пассажирским сиденьем кисет от «Булл Дарэм» и засунул туда палец.

С кисетом в кармане рубашки, с пистолетом за поясом, он распахнул дверь и спустился на мостовую, отчаянно нуждавшуюся в ремонте. Под нависающими ветками рожкового дерева были разбросаны растрепанные в бахрому зеленые стручки – зигзагообразная оторочка говорила о том, что с утра здесь пировали дикие попугаи – выгрызали семена.

Это был четвертый доходный дом, который он проверял. Съехав с автострады на 7-ю улицу в Лонг-Бич, он быстро нашел подтверждение своему подозрению, что в мотелях никогда не бывает гаражей, а потом бессистемно катался по захудалым жилым кварталам к западу Пасифик-авеню и к югу от 4–1-й улиц, высматривая объявления о сдаче жилья внаем.

Он посмотрел уже пять адресов, и без сомнения из-за его намерения платить наличными лишь малую часть домовладельцев хоть как-то смутили его расплывчатые, не поддающиеся проверке объяснения о жизни в другом штате. Он решил было, что, пожалуй, примет последний из осмотренных вариантов – квартира-студия за 700 долларов в месяц в обшарпанном доме на Серритос-авеню, но все же решил поискать еще немного, перед тем как доставать деньги.

Он ехал по Двадцать первой плейс, рядом с Блафф-парком, всего в половине квартала от гавани, и только-только подумал, что в непосредственной близости к пляжу квартплата будет неподъемной, как поравнялся с невзрачным зданием, похожим на офисное. Он даже не подумал бы, что это жилой дом, не будь на нем вывески «СДАЮТСЯ КВАРТИРЫ» над рядом черных металлических почтовых ящиков. Судя по внешнему виду, квартплата здесь должна была оказаться привлекательно низкой.

Направляясь к заднему фасаду здания, Салливан пересек тротуар и к дому подходил уже по утоптанной до каменной твердости земляной дорожке. Вдоль задней стены, между двумя дверями без окошек, кто-то поставил ряд книжных полок, на которых размещались десятки разномастных горшков со свисающими засохшими растениями, а по левую руку, вокруг железной ванны с львиными лапами, превращенной в стол благодаря лежащему сверху куску фанеры, стояло несколько пластмассовых стульев. Он уставился на двери и задумался над тем, в которую из них постучать.

В следующий миг он дернулся и тут же услышал за спиной хриплый голос:

– Кто припарковал здесь эту дуру?

Салливан обернулся и увидел толстого лысого старика в пластмассовых сандалиях, хромающего по асфальту от угла дома. На нем не было рубашки, и его загорелый живот нависал над широченными шортами, болтавшимися вокруг тощих ног.

– Вы говорите о моем вэне? – спросил Салливан.

– Ну, если это ваш вэн, – придушенно сказал старик, вдохнул и продолжил: – то, полагаю, что о нем. – Он снова хрипло втянул воздух в легкие. – А не о чьей-то безмозглости.

– Мне нужно поговорить с управляющим этим домом, – напряженным тоном сказал Салливан.

– Я управляющий. Звать меня – мистер Шэдроу.

Салливан уставился на него.

– Вы? – Он опасался, что имеет дело с каким-нибудь местным пропойцей, решившим подшутить над ним. – Если так, то я хочу снять квартиру.

– У меня нет необходимости… сдавать квартиру. – Шэдроу махнул рукой в сторону вэна. – Если у вашей машины течет масло, вам придется… переставить ее на улицу. – Лицо старика блестело от пота, но почему-то от него исходил пряный запах вроде корицы.

– У нее не течет масло, – сказал Салливан. – Я ищу квартиру в этом районе; сколько стоит ваша?

– Сидите на метадоне или чем-нибудь в этом роде? Если да, я вам откажу, и плевать, законно это или нет. И жильцов с детьми я тоже не пускаю.

– Ни то, ни другое, – уверил его Салливан. – И если я сочту ваше жилье подходящим, то смогу сразу же заплатить вам за первый и последний месяц наличными.

– Это тоже незаконно. Первый и последний! Так что назовем квартплату за последний месяц задатком. Но я возьму ее. Шестьсот в месяц, удобства включены… потому что у дома один хозяин. Итого тысяча двести плюс настоящий задаток в триста долларов. Всего тысяча пятьсот. Давайте пройдем в мой кабинет, и я дам вам договор и ключ. – Похоже, что ему было трудно говорить, и Салливан задумался о том, чем он страдает – астмой или эмфиземой.

Шэдроу уже повернулся к одной из дверей, и Салливан пошел за ним.

– Я хотел бы, – сказал он, усмехнувшись против воли, – сначала посмотреть квартиру.

Шэдроу выудил из кармана шорт цепочку с огромной связкой ключей и отпер дверь.

– Холодильник там новый – я лично подключил его не далее, чем вчера. Я все делаю сам – и с электрикой, и с сантехникой. А вы чем занимаетесь?

– Я? О, я бармен. – Салливан где-то слышал, что барменов считают надежными квартиросъемщиками.

Шэдроу открыл дверь и приглашающе махнул Салливану.

– Честная работа, сынок, – сказал он. – Ее не приходится стыдиться.

– Спасибо.

Салливан последовал за ним в длинную, узкую комнату, слабо освещенную сквозь густую листву за окнами. Под одним окном находился письменный стол, напротив него у длинной стены стояла промятая кушетка, а за нею возвышался книжный стеллаж, такой же, как те, что стояли на улице – пустой, если не считать нескольких стопок старого журнала «Пипл», да на верхней полке стояли три розовые мягкие игрушки с пятнами от воды. На столе слабо жужжал телевизор, но его экран был черным.

Шэдроу отодвинул кабинетное кресло и тяжело уселся.

– Вот договор аренды, – сказал он, выдергивая листок бумаги из пачки. – Также никаких домашних животных. Что у вас за обувь? Армейская?

Салливан носил обычную обувь разъездных электриков – черные кожаные ботинки с укрепленными сталью носками.

– Просто рабочая обувь, – сказал он, немного растерявшись. – В них удобно стоять, – добавил он, чувствуя себя идиотом.

– Замените их. У меня деревянные полы, а вы будете топать всю ночь, и никто не сможет спать. Купите себе туфли от «Уиллоубиз», – сказал он с видом уязвленной серьезности. – На подошвах из пенорезины.

Форма договора аренды была напечатана на ксероксе, и нижняя половина листа плохо пропечаталась. Шэдроу начал старательно заполнять недостающие сроки чернилами. Салливану оставалось беспомощно сидеть и наблюдать, как старик щурился и хмурился, а его коричневая рука в пигментных пятнах тяжело скребла авторучкой по бумаге.

Здесь коричный запах старика чувствовался сильнее и казался более затхлым. В комнате не было слышно ничего, кроме царапанья ручки и слабого гула телевизора, и Салливан почувствовал, что на его лбу, у корней волос, внезапно выступил обильный пот.

Ему на ум почему-то пришли рабочие зоны АЭС, где давление держали немного ниже нормы, чтобы воспрепятствовать разлету радиоактивной пыли, а в компьютерных лабораториях давление, наоборот, повышали по сравнению с атмосферным, чтобы не допустить попадания обычной пыли. В этой полутемной комнате с давлением было что-то не так.

«Я не хочу жить здесь, – думал он. – Я не собираюсь жить здесь».

– Я мог бы выйти и осмотреться по сторонам, – неуверенно сказал он, – пока вы готовите документы.

– Я сейчас закончу. Буквально через секунду.

– Нет, правда, я побуду снаружи.

Салливан деликатно прошел к двери, выскочил на солнечный свет и поспешил по лоскутной мостовой к своей машине, на ходу жадно глотая чистый морской воздух.

«Квартира на Серритос выглядит вполне прилично, – говорил он себе (этот дом находится всего в половине квартала от пляжа, и я, вероятно, смогу разглядеть «Куин Мэри» прямо из тупика за подъездной дорожкой, но). Конечно, нельзя рассчитывать добиться чего-либо, находясь здесь, когда вокруг шляется этот кошмарный Шэдроу.

Осторожно, стараясь не прикоснуться к подсыхающему содержимому яйца, он отпер дверь машины, залез на сиденье. Мистер Шэдроу, вероятно, все еще сидит в своем кабинете и тщательно вписывает недостающие параграфы договора аренды, не дыша при этом, чтобы не мешать неуклюжим пальцам справляться с авторучкой.

Салливан без усилия закрыл дверь, его рука с ключом потянулась к замку зажигания, но остановилась на полпути. Этот тип вовсе не дышал.

Шэдроу неоднократно вдыхал, чтобы говорить, но не дышал. Салливан вдруг интуитивно понял, что так сильно взбудоражило его в комнате – пребывание рядом с ходячим отсечным клапаном, давлением живой души в вакууме трупа.

«Так ты говоришь, – спросил он себя, – что этот мистер Шэдроу – мертвец? Если так, я определенно должен сваливать отсюда, да побыстрее, прежде чем какое-нибудь потрясение заставит его сбросить перенапряженную оболочку, его чрезмерно растянутая линия жизни оборвется, и он взорвется, как зажигательная бомба, как пациент на сеансе Элизелд в Día del Muerte».

Все еще волнуясь из-за этой мысли, он вставил ключ в зажигание.

«Почему бы Шэдроу не быть живым? – думал он. – Возможно, он дышал, но только очень мелко, очень тихо. Ну как же! – сразу же возразил он себе. – Когда он вдыхал, чтобы говорить, казалось, что кто-то протягивает корявую ветку через щель почтового ящика.

Возможно, он просто один из старых материализованных призраков, груда одушевленного мусора в виде человека, и придрейфовал сюда, чтобы быть около океана, как о том говорила в интервью Элизелд, не сознавая, что описывает буквально то самое, что больше всего нравится этим беднягам. («Приливные пруды, похоже, лучше всего годятся для этого, в буквальном смысле слова, стимулируя медитацию, которая выводит старых духов на поверхность…») Но в речах Шэдроу не было заметно особого безумия, да и не сможет призрак справиться с кучей документов, связанных с управлением жилым домом, сбором квартплаты, выплатой налогов, оплатой лицензий и счетов за коммунальные услуги.

Ну, а если он – один из тех редких людей, которые могут оставаться в своих телах и управлять ими даже после смерти? Что мне с того?»

Салливан повернул ключ, и двигатель завелся даже без прикосновения к педали газа.

«Интересно, сколько времени он мертв, – думал он. – Если он умер недавно, например вчера или два-три дня назад, то, пожалуй, мог бы и не заметить этого, а если это произошло более-менее давно, он, должно быть, выяснил, что нужно делать, чтобы не расстаться с жизнью окончательно: вроде бы он никогда не должен спать, и, готов держать пари, что он проводит много времени на океанской воде».

(«…пациенты, кажется, находят своих призраков более доступными на небольших глубинах настоящей океанской воды. Ради этого стоит совершать экскурсии».)

Он не хотел думать – в данный момент – о том, что Элизелд сказала в интервью.

Вместо этого он спросил себя: что увидела бы слепая ведьма на «Хонде», если бы оказалась где-то рядом? Это место, где живой труп расхаживает по дому и окрестностям и обзывает обидными словами машины и обувь живых людей, должно выглядеть, в психическом плане, как пораженное сухой гнилью.

Это место было бы хорошим прикрытием.

И местоположение идеально для меня. И шестьсот в месяц с учетом коммунальных удобств – и новый холодильник! – нет, все очень даже неплохо.

Салливан вздохнул, выключил мотор и вылез из машины. Когда он пересек двор и вошел в кабинет, Шэдроу все еще корпел над договором. Салливан сел на кушетку и стал ждать, стоически вынося психически напряженную атмосферу.

«Я хотела бы в конце концов перенести клинику в какое-нибудь место на побережье; конечно, не в те места, где можно заниматься серфингом, а туда, где есть заводи со спокойной, умиротворенной морской водой».

– Если бы вы сейчас взяли наличные, – нерешительно сказал он, – я хотел бы сегодня же начать перевозить вещи.

– Если у вас сейчас найдется время, – ответил Шэдроу, не поднимая головы. – Я прямо сейчас достану ключ.

Время у Салливана имелось. Он внезапно решил, что с поисками Анжелики Антем Элизелд можно не спешить, потому что твердо знал, где она окажется.

У каналов в Венис-Бич.

Глава 28

– А я и так весь круглый, – радостно возразил Шляпник. – Шляпы у меня круглые, болванки тоже…

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Кути сидел в автобусе у окна с солнечной стороны, согретый полуденным солнечным светом через стекло и слишком большой джинсовой курткой на флисовой подкладке, которую он купил на третьем этаже в благотворительном магазине на Слосон-авеню, и ему было так уютно и так хотелось спать, что для беспокойства просто не оставалось места. Он был уверен, что за минувшие два дня и три ночи его лицо сделалось взрослее и уже не похоже на ту фотографию с рекламных щитов, а уж в темных очках он, несомненно, должен быть похожим на взрослого парня. Джинсовая куртка даже пахла несвежим пивом.

Стараясь сохранять на лице бесстрастное выражение, он, вздернув брови, смотрел из окна на киоски pollo и футуристические автомойки 1950-х годов Креншоу-бульвара. На Манчестер-бульваре ему нужно было пересесть на другой автобус, чтобы попасть на пляж Докуилер-бич в Плайя-дель-Рей.

Мальчик проснулся на рассвете, с уже открывшимися глазами, которые жгло от паров стародавней краски в брошенном автомобиле, и он узнал жесткую тряпку под подбородком, и полуразобранную выцветшую приборную панель перед собой; он четко помнил, как ночью разбил ветровичок окна, открыл дверь и забрался в кабину.

Но он не узнал город, смутно видимый за пыльным лобовым стеклом этим утром.

Толстые кабели и тонкие провода были так плотно натянуты наверху, что он спросонок подумал, что оказался под какой-то оставшейся с войны сетью для ловли субмарин, но потом разглядел, что провода находились выше, чем ему показалось, и не были сплетены между собой, а свисали по отдельности с телеграфных столбов и больших изоляторов на высоких крышах всех старых зданий. И даже сквозь грязь на стекле он видел, что дома были старыми – внушительными кирпичными постройками с арочными окнами на верхних этажах и с выступающими карнизами.

Он знал, что ему придется добиться здесь признания, несмотря на то что он практически сломлен и так ужасно молод – здесь, в Бостоне, его первом большом городе…

Бостоне?

Он вынул руки из-под тряпки, которой укрывался, и открыл дверь. Она громко скрипнула на ржавых петлях и впустила порыв свежего утреннего воздуха, в котором смутно угадывалось кое-что знакомое, вроде бы угольный дым и конский навоз… а потом Кути порадовался, что сидит, потому что у него внезапно так закружилась голова, и схватился за край сиденья.

– Ты, – каркнул его собственный голос, – не подсказывай! – Кути.

Выждав секунду, он ответил по собственной воле:

– Верно.

Потом его голос зазвучал тоном ниже.

– Мне снился сон. Это ведь не Бостон, да? И не Нью-Джерси. Это… Лос-Анджелес. – Его глаза закрылись, а руки поднялись и потерли глазницы. – Извини, – произнес его голос, когда правая рука отдернулась от болезненной опухоли вокруг правого глаза.

Когда он снова посмотрел по сторонам, то увидел и учуял типичные задворки Лос-Анджелеса: низкие оштукатуренные домики, пальмы и запахи дизельного выхлопа и гардений; над трехэтажным зданием через несколько кварталов вороны ныряли к вентиляторам большого блока кондиционеров, взмывали в потоке нагретого воздуха и снова и снова повторяли свои игры. Несколько проводов висели наверху, соединяя телефонные столбы.

Ночной воздух был холодным, и у Кути заложило нос – после того как он принюхался, забитые пазухи свистнули в почти ультразвуковом диапазоне, как свистит конденсатор вспышки при перезарядке фотокамеры.

– Вся эта беготня не приведет тебя, сынок, ровно ни к чему хорошему, – каркнул затем Эдисон. – И я здесь тоже не становлюсь ничуть свежее. К черту Нью-Джерси. Давай доберемся до моря. Я смогу благополучно войти в морскую воду и уйти своей дорогой, а ты освободишься от меня и получишь право стать нормальным мальчиком.

Кути тогда промолчал и неловко вылез из автомобиля, потянулся изо всех сил, насколько позволял тяжелый пояс «ИОНАКО», обхватывающий талию, и захромал к забору, но подумал про себя, что старый призрак Эдисона мог бы, вероятно, сказать, что Кути не хотел расставаться с ним.

– Куда же мне идти? – вполголоса спросил Кути, когда теперь, болезненно морщась, спустился по лесенке автобуса и спрыгнул на тротуар Манчестер-бульвара. – Мне понадобятся деньги.

И внезапно приглушенные звуки полуденного города прорезал крик.

– Ты молод! – кричал Эдисон пронзительным голосом Кути. – Ты все еще жив! Ты можешь передавать и принимать ничуть не медленнее, чем любой из них!

Кути со всей доступной скоростью заковылял прочь от автобусной остановки; он не глядел на окружающие лица, его собственное лицо горело от ужаса и смущения, и мимолетное ощущение взрослости как рукой сняло.

Он глотнул воздуха и выкрикнул:

– Заткнись!

Но Эдисон воспользовался оставшимся в легких воздухом и продолжал орать:

– Лети в Бостонское отделение «Вестерн Юнион»! Мне все равно нужно попасть в Нью-Джерси, чтобы забрать диплом!

Кути обливался потом, невзирая на прохладный ветерок, он стиснул зубы пытаясь заглушить свой визгливый голос, но Эдисон продолжал разоряться:

– Обычная работа! Спать в ночную смену, установив отпугиватель призраков и вертушку, посылающую по шесть сигналов в час!

Кути попытался крикнуть «Помолчи!», но Эдисон одновременно попытался сказать что-то еще, и получившийся крик больше походил на слово «пахлава» (так называлось необычное печенье, которое иногда родители приносили для Кути).

Кути уже просто рыдал и бежал, ничего не видя перед собой, натыкаясь на пешеходов и фонарные столбы, и не слышал шагов за спиной, пока две руки не стиснули его плечи, заставив остановиться.

– Мальчик! – произнес явно сочувственный мужской голос. – Что случилось? Тебя кто-то обидел? Где ты живешь? Мы с женой можем отвезти тебя домой.

Кути повернулся и, всхлипывая, уткнулся в шерстяной свитер.

– Пляж, – пробормотал он, всхлипывая и икая, – полиция… я не знаю, куда нужно идти. Мистер, я заблудился. – К счастью, Эдисон вроде бы унялся.

– Ну-ну, теперь все будет в порядке, не сомневайся. Я выпрыгнул из автомобиля на светофоре, увидев, как ты бежишь, – жена сейчас объезжает квартал. Давай вернемся и подождем ее на углу, подальше от всех этих людей.

Кути был рад последовать предложению незнакомца. Кто-то из стоявших на остановке смеялся, кто-то высказал грязное предположение о том, что ему нужно будет сделать, когда он прилетит в Нью-Джерси и получит свой «диплом дебила». Кути пришел в ужас от мысли о том, что взрослые могли быть такими же, как дети, а теперь даже Эдисон сделался пьяным, или сошел с ума, или что-то еще такое с ним случилось.

Двигаясь быстрым шагом рядом с неожиданным спасителем, Кути поднял на него взгляд. У незнакомца были коротко подстриженные светлые волосы, очки с круглыми стеклами в тонкой оправе, и он выглядел загорелым и подтянутым, как будто играл в теннис. Он все еще держал руку на правом плече Кути, и Кути поднял свою и стиснул его запястье.

– А вот и она, – бодро сказал мужчина, когда возле тротуара остановился блестящий новый зеленовато-голубой мини-вэн. – Может быть, ты голоден? Если хочешь, можно остановиться где-нибудь и перекусить.

Пассажирская дверь распахнулась, и темноволосая молодая женщина перегнулась с водительского сиденья и как-то странно улыбнулась.

– Ну, привет, мальчик, – сказала она, когда Кути, выпустив запястье нового друга поспешил к машине.

– Здравствуйте, мэм, – ответил Кути, приостановившись на краю тротуара. – Ваш муж сказал, что вы могли бы подвезти меня.

Она рассмеялась:

– Тогда залезай.

Кути подтянулся, влез в салон и пробрался между сиденьями назад, а мужчина сел и закрыл дверь. Внутри мини-вэна пахло новой модельной обувью прямо из коробки с надписью «Бастер Браун».

– Давай-ка, Элинор, поедем к 405-му шоссе, – сказал мужчина, – просто, чтобы не стоять на месте. И если увидишь «Денниз» – ты ведь хочешь поесть, да, молодой человек?

Машина тронулась с места, и Кути уселся на пол, покрытый синим ковром.

– Меня зовут Кут Хуми, – негромко сказал он, решив доверять этим людям. – Или просто Кути. Да, есть я хочу, но лучше было бы взять навынос. У меня иногда бывают судороги с криком. Ну, вы сами видели. Но я не сумасшедший, и не помешанный. – Он попытался вспомнить название болезни, при которой люди могут орать что-то ужасное, но не смог. В голову приходило отсутствие прибавки в весе, от чего, как он услышал из разговора родителей, умер в младенчестве его двоюродный брат. У Кути, вероятно, такое тоже было. – Ну, синдром этот… – неуверенно закончил он.

– Туретта, вероятно, – сказал мужчина. – Я Билл Фассел, а это моя жена Элинор. Кути, ты спал ночью? Там, сзади, есть одеяла.

– Нет, спасибо, – рассеянно ответил Кути, – я спал в старом автомобиле. – «Добраться до пляжа, – думал он, – выпустить в море сумасшедшего Эдисона, а потом эти добрые люди смогут усыновить меня». – Мы можем пойти на пляж? Любой пляж. Я хочу… наверное, погрузиться в воду. – Он попытался придумать убедительный повод для этого, и решил, что любая причина, которую он сможет назвать, будет казаться детской ложью. Но тут же заговорил: – Мои родители умерли в понедельник ночью, – сообщил он затылку мистера Фассела. – В нашей религии это ритуал очищения. Мы индуисты.

Он понятия не имел, Эдисон или он сам сказал эти слова, а также насколько они соответствовали действительности. «Возможно, мы и были индуистами, – думал он. – В школе я всегда записывался как протестант».

– Пляж? – повторил мистер Фассел. – Думаю, можно было бы доехать до Эрмосы или Редонды. Эль, почему бы нам не остановиться где-нибудь, чтобы ты могла позвонить своей маме и сказать ей, что мы немного опоздаем?

Несколько секунд все молчали, и тишину нарушал лишь тихий шум двигателя.

– Хорошо, – сказала миссис Фассел.

– А где живет ваша мама? – спросил Кути, снова не зная, кто же задал этот вопрос.

– В Риверсайде, – быстро сказала миссис Фассел.

– Где в Риверсайде? Я тоже жил там.

– В районе Ламппост и Риверсайд-драйв, – сказала миссис Фассел, и Кути увидел, что она бросила быстрый взгляд на мужа.

Теперь Кути точно знал, что за него говорит Эдисон, поскольку сам не намеревался говорить что-либо вообще.

– В Риверсайде нет таких улиц. – Кути понятия не имел, так это или нет, а уж Эдисон – тем более. «Почему вы грубите?» — с напором подумал он, обращаясь к призраку Эдисона.

– Полагаю, она знает, где живет ее мать, – начал было строгим голосом мистер Фассел, но Кути перебил его:

– Ладно, тогда назовите любые пять крупных улиц в Риверсайде.

– Мы мало ездим по этому району, – слабым голосом сказала миссис Фассел.

Мистер Фассел обернулся на сиденье и, нахмурившись, взглянул на Кути.

– Кути, в чем дело? Ты хочешь, чтобы мы отвезли тебя обратно и высадили на том же углу?

– Да, – твердо произнес голос Кути, а потом Эдисон стиснул его зубы, так что вместо «Нет!» послышалось только протяжное «н-н-н».

– Это опасный район, – сказал мистер Фассел.

– Тогда позвольте мне – черт возьми! – выйти здесь! Кути, не мешай мне! Если вы не выпустите меня из машины, это будет похищение!

– Давай выпустим его и забудем обо всем этом, – сказала миссис Фассел.

– Элинор, послушай его – он же болен! Вернуть его на эти улицы будет все равно что убить. Мы обязаны сообщить в полицию. – Он выбрался с пассажирского сиденья и, перебравшись через консоль, оказался перед Кути. – И даже если нам придется позвонить в полицию, мы все равно получим двадцать тысяч долларов.

Кути дернулся к сдвижной двери в боку фургона, но, прежде чем он схватился за ручку, Фассел сделал выпад и сильно ударил его в грудь раскрытой ладонью, и Кути, сложившись как перочинный ножик, упал боком на заднее сиденье; он попытался глотнуть воздуха и опустить ноги на пол, чтобы можно было прыгнуть к миссис Фассел и попытаться вывернуть руль, но мистер Фассел ошеломил его пощечиной, накинул на него ремень безопасности и со всей силы затянул застежку, прижав руки Кути. Мальчик мог дергаться взад-вперед, но его руки были теперь связаны. Он сощурился от непривычно яркого света, потому что удар сбил с него темные очки.

– Если вы, – выдохнул Кути с отчаянно бьющимся сердцем, – отпустите меня… я не скажу полиции… что вы меня ударили… и связали.

Мистеру Фасселу пришлось наклонить голову, чтобы стоять в машине, и, когда его шатнуло, он был вынужден упереться рукой в потолок, чтобы сохранить равновесие.

– Веди аккуратнее! – прикрикнул он на жену. – Если нас сейчас остановит полицейский – нам п…ц!

Кути услышал, как миссис Фассел крикнула в ответ:

– Не говори таких слов при ребенке! Я сейчас остановлюсь, и ты выпустишь его!

– Послушайтесь ее, – добавил Эдисон, – или я скажу, что этот фонарь мне тоже вы подвесили. Он долго еще не пройдет.

Мистер Фассел побледнел. На мгновение показалось, что он хочет еще раз ударить Кути, но потом он исчез за задним сиденьем и принялся звенеть какими-то железками. Когда он вновь появился, в руках у него был серебристый рулончик клейкой ленты.

Внезапное навязчивое видение: две фигуры, привязанные к креслам клейкой лентой, кровавые пустые глазницы…

Эдисона в сознании Кути отшвырнуло в сторону, и мальчик заорал во всю силу обожженных ударом легких, стиснул кулаки, закрыл глаза и, мотая головой, смутно осознал, что машина повернула, когда в обитый ковровым покрытием салон ворвался новый шум, но тут между челюстями Кути со скрипом просунулась полоса скотча, клейкая лента грубо обхватила его затылок и прижала верхнюю губу.

Кути с присвистом втягивал воздух хлюпающим носом. Он услышал треск разрываемой ленты, и Фассел примотал скотчем локти и предплечья Кути к ремню безопасности.

Кути сипел и рычал, пытаясь грызть ленту, но уже через две-три секунды понял, что его губы и язык пытались формировать слова; лента не позволяла произносить их внятно, но он мог почувствовать, что пытался сказать его рот:

– Прекрати! Прекрати! Мальчик, выслушай меня! Ты можешь умереть, даже если успокоишься и будешь внимательно отслеживать шанс на бегство, но ты непременно умрешь, если будешь и дальше биться и орать, как большой младенец! Соберись, сынок, будь мужчиной!

Кути позволил истерике продлиться еще секунду-другую, чтобы спрятать слова Эдисона в потоке нечленораздельного рева, и в конце концов придушенный крик стих, оставив пустоту и боль в легких. Он вздернул плечи в утрированном жесте, задержался на мгновение в этом положении и позволил им резко обмякнуть – и паника оставила его, он почти успокоился, хотя сердце колотилось так, что воротник рубашки дергался.

Кути теперь сидел неподвижно, но был напряжен, как согнутая фехтовальная рапира. Он сказал себе, что Эдисон прав: нужно быть настороже. Никто не станет убивать его прямо здесь, в этой машине; кто-то должен будет рано или поздно извлечь его с сиденья, и он мог бы прикинуться спящим, когда это будет происходить, и вырваться на свободу, когда ленту разрежут.

Он уже вполне овладел собой, ужасно злился на Фасселов и стыдился того, что проявил слабость перед ними.

И поэтому удивился, когда начал плакать. Его голова опустилась, подбородок уткнулся в грудь, и он завыл сквозь ленту «оу-оу-оу» и выл, и выл, и выл, хотя чувствовал, как из угла завязанного рта потекла струйка слюны.

– Уильям… ради Бога, – пронзительно выговорила миссис Фассел. – Ты спятил? Нельзя же…

– Останови, – сказал мужчина, повернувшись вперед. – Я сяду за руль. Эль, это тот самый ребенок, Кут Хуми Парганас и, несомненно, беглый псих! Как только мы сдадим его, он опять окажется под замком! Я укушу себя за руку и скажу, что это он сделал. Или даже лучше: мы купим дешевый нож, и я порежусь. Он опасен, нам пришлось связать его. И за это – двадцать, черт возьми, тысяч долларов.

Кути завывал все громче и громче. Вскоре миссис Фассел повернула руль направо, а потом он почувствовал, как его слюнявый рот попытался усмехнуться под лентой, потому что всех троих встряхнуло, когда правая передняя шина наехала на тротуар. «Эдисон наслаждается всем этим», – подумал Кути.

Мистер Фассел снова шлепнул его по лицу – на сей раз, сквозь ленту, пощечина оказалась не очень болезненной.

– Уймись, или я заклею тебе еще и нос, – прошептал Фассел.

Эдисон, мигая, уставился на него здоровым глазом Кути. Кути надеялся, что Эдисон знает, что делает.

Фасселы припарковались на какой-то стоянке – ветровое стекло оказалось почти вплотную к шлакоблочной стене, так что никакие прохожие не могли видеть связанного мальчика с заклеенным ртом в глубине мини-вэна, – и мистер Фассел выбрал несколько четвертаков из лотка на консоли и вылез из машины, закрыв за собой пассажирскую дверь.

Через несколько секунд безмолвия, нарушаемого лишь чуть слышным урчанием мотора, работавшего вхолостую, миссис Фассел повернулась назад.

– Он хороший человек, – сказала она. Кути был почти уверен, что она говорила сама с собою. – Мы с ним хотим иметь своих детей.

Опасаясь, что Эдисон смерит ее язвительным взглядом, Кути уставился в пол.

– Ни он, ни я не знаем, как обращаться с трудным ребенком, – продолжала она, – с беглецом, опасным беглецом. Мы не считаем, что детей можно бить. Но ведь бывает иногда, что нужно ударить тонущего человека, чтобы спасти его, понимаешь? Если ты скажешь служителям больницы – или где ты живешь? – если ты пожалуешься, что Билл ударил тебя, нам придется объяснить, почему он так поступил, ведь правда? Что ты пытался укусить его и похабно ругался. Это значит – говорил нехорошие слова, – пояснила она.

Кути следил за тем, чтобы не смотреть на нее.

– Твои родители были убиты, – сказала она.

Он вяло кивнул.

– О, хорошо! Я имею в виду, что ты это уже знаешь, и я не сообщаю тебе эту новость. И наверное, кто-то стукнул тебя в глаз. Ты пережил тяжелые события, но я хочу, чтобы ты понял – сегодня на самом деле первый день твоей новой… погоди, ты ведь жил дома, да? Так было написано в газете. Тебя не держали в больнице. Кто же назначил вознаграждение за тебя?

Кути взглянул на нее широко раскрытыми глазами.

– Родственники?

Кути медленно покачал головой – нет.

– Ты же не считаешь, что это те самые люди, которые убили твоих родителей, не так ли?

Кути неистово закивал и проворчал:

– Мм-хм-м…

– О, я уверена, что это не так.

Кути закатил глаза, а потом тяжело взглянул на нее.

Беспокойство на ее лице сменилось испугом:

– О, черт, черт, черт! Двадцать тысяч долларов? Ты был свидетелем!

Уже близко. Качая головой взад-вперед и жужжа изо всей силы, Кути пытался поздравить ее с удачной догадкой.

Восклицая: «Прости! Прости! Прости!» – она поднялась с места, переступила через консоль и вцепилась ногтями в край ленты на его запястье.

Лента не поддалась, и Кути даже не стал впустую надеяться, что она освободит его. Он не удивился, когда за пассажирской дверью громыхнули, замок чавкнул, и в машину просунулась голова мистера Фассела.

– Эль, что ты делаешь? Отойди от…

– Билл, он – свидетель! Ты только что разговаривал с теми самыми людьми, которые убили его родителей! Ты сказал им, где мы находимся? Давай-ка свалим отсюда, пока не поздно! – Она поспешно села на водительское место и взялась за рычаг переключения передач.

Мистер Фассел схватил ее руку.

– Эль, откуда ты взяла всю эту ерунду? Он ведь даже говорить не может. А эти люди разговаривали вполне нормально.

– Тогда давай поедем куда-нибудь и поговорим с этим мальчиком, а если мы будем уверены, что все в порядке, ты сможешь перезвонить им.

– Мм… хм!.. – как мог громко вставил Кути.

– Эль, они приедут через десять минут. Здесь мы с ними и поговорим – место людное, ему ничего не может грозить. Я же о его безопасности пекусь – что, если мы попадем в аварию, пока будем разъезжать? Мы оба на нервах…

– Аварию? Я не попаду в аварию. Они могут…

– Эль, они привезут наличные! Не стоит рассчитывать, что они будут с такими деньжищами раскатывать по всему Л.-А., да еще и по таким районам!

– Ты волнуешься за них? Они убили его…

Мини-вэн содрогнулся от мягкого, но мощного удара в зад, и одновременно в окна водительской и пассажирской дверей резко постучали. Даже с заднего сиденья Кути разглядел сквозь стекло тупые металлические цилиндры глушителей.

«Они уложились куда быстрее десяти минут», – подумал Кути.

– Немедленно откройте окна, или мы убьем вас обоих, – прозвучал негромкий голос.

Оба Фассела торопливо нажали кнопки на своих подлокотниках, и окна с негромким гудением поползли вниз.

– Мальчик на заднем сиденье, – нетерпеливо сказал мистер Фассел.

Чья-то рука отодвинула голову мистера Фассела, и за открытым окном показалось бледное, узкое лицо в зеркальных темных очках и со свисающими усами.

– Связан скотчем, – отметило лицо. – Отлично. Вы, двое, выходите.

– Сию минуту, – ответил мистер Фассел. – Давай, Эль, выходим. А вы, парни, решили воспользоваться нашей колымагой? Отлично! Мы пока не будем сообщать об украденном – до завтра, идет? Надеюсь, деньги упакованы так, что их можно унести неприметно?

Лицо скрылось, но Кути услышал ответ:

– С этим у вас не будет никаких проблем.

– Билл, ты идиот, – сказала миссис Фассел сквозь беззвучные рыдания, но открыла дверь и вышла одновременно с мужем.

На ее место сел толстяк в зеленом свитере с воротником под подбородок, а на пассажирском устроился обладатель зеркальных очков. Двери закрылись, мини-вэн качнулся – подпиравшую его сзади преграду убрали, – толстяк включил задний ход и без любопытства взглянул на Кути.

– Проверь ленту на пацане, – сказал он напарнику.

Когда человек в темных очках шагнул в заднюю часть фургона, Кути не издал ни звука и попытался взглянуть ему в глаза. Но похититель только подергал ремень безопасности, а потом поднял с пола рулон скотча, связал лодыжки Кути и примотал их к ножке сиденья, ни разу не взглянув в лицо мальчику.

Кути почему-то тревожился не больше, чем если бы сидел сейчас в группе сверстников на контрольной по правописанию. После того как очкастый вернулся на переднее сиденье и сам пристегнулся ремнем, Кути подумал о том, что произошло с Фасселами. Он предположил, что они уже мертвы, лежат, застреленные за какими-нибудь мусорными баками. Ему оказалось легко выкинуть их из головы. Он смотрел на затылки похитителей и пытался сообразить, кем они могли быть. Эти двое не походили на помощников потасканного однорукого.

Кути удивлялся и осторожно радовался собственному спокойствию в этой страшной ситуации… пока не понял, что оно основано на уверенности, что Томас Альва Эдисон придумает какой-нибудь способ вытащить его из беды; затем он вспомнил, что Эдисон, похоже, сошел с ума, и через несколько минут теплые слезы ничем не сдержанного страха покатились вдоль верхнего края варварской повязки из клейкой ленты по щекам Кути, сидевшего в мини-вэне, который, плавно качаясь, катился по дороге.

«Может быть, они не собираются убивать меня, – думал он. – В ближайшее время – точно. До места назначения может быть еще много миль, и…»

Он попытался придумать еще что-нибудь утешительное.

«…И, наверное, будет много светофоров», – удрученно сказал он себе.

Глава 29

– Он мне совсем не нравится, – заметил Король. – Впрочем, пусть поцелует мне руку, если хочет.

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Салливан ехал по 405-му шоссе мимо международного аэропорта, мимо одной из санкционированных властями фресок на придорожной ограде (на ней было изображено множество гигантов-бегунов с самодовольными лицами, взгляд на которые заставлял несколько благожелательнее думать о множестве нелегальных граффити, служивших территориальными маркерами местной шпаны), а потом по озаренной солнцем пустой многорядной 90-й фривей, пока не добрался до места, где шоссе сузилось, спустилось на городской уровень и превратилось в Линкольн-бульвар, одну из многочисленных обычных улиц, проходивших среди новых многоквартирных жилых комплексов и старых стоянок для автодомов.

Гипсовые руки лежали на пассажирском сиденье, и кисет «Булл Дарэм» находился в кармане рубашки, выше нагревшейся от солнца и тела железяки 45-го калибра в парусиновой поясной сумке. На бензоколонке он купил карту «Три – A» и внимательно изучил ее, нервничая только из-за того, что придется ехать в Венис, и клялся себе, что не будет выходить в те места, откуда виден океан.

Каналы, изображенные на карте тонкими синими линиями, были отделены расстоянием лишь в полногтя от черного пятна, обозначавшего берег, и в прибое именно этого небольшого отрезка пляжа в пятьдесят девятом утонул его отец – и именно оттуда он и Сьюки сбежали в восемьдесят шестом, оставив Лоретте Делараве бумажник и ключи своего отца и три банки…

Ничего не казалось ему знакомым, но ведь он и был тут лишь один раз, в восемьдесят шестом году. Он умудрился проскочить Норт-Венис-бульвар, и пришлось нарезать петли, пробираясь назад по узким улицам, где вдоль тротуаров, чуть ли не упираясь в проезжую часть, теснились летние домики, а припаркованные автомобили почти не оставляли места для проезда, а вернувшись на Норт-Венис, он обнаружил, что это улица с односторонним движением, нацеленная прямо на совсем уже близкий океан, и хотя его так и подмывало рвануть задним ходом несколько кварталов, он углядел свободный кусочек у тротуара сразу за перекрестком Норт-Венис и Пасифик-авеню, сумел овладеть собой и припарковаться, не отрывая взгляда от заднего бампера стоявшего впереди «Фольксвагена».

Здесь ему совершенно не хотелось быть Питером Салливаном, пусть даже за ним никто не гонялся бы – в море, всего за квартал отсюда, обретался, по-видимому, призрак его отца, и этой вероятности более чем хватало для того, чтобы в своем жгучем стыде замаскироваться всеми возможными средствами.

Поэтому он обвязал гипсовые руки старой банданой и взял их с собой, когда вышел из машины и запер дверцу. Морской бриз очистил прибрежное небо от смога, но было холодно, и он порадовался, что надел старую кожаную куртку.

Купив в паркомате за два четвертака час стоянки, он повернулся спиной к мягкому шуму прибоя и зашагал по Пасифик, зажав гипсовые руки под мышкой и сунув свои в карманы. Слепки были тяжелыми, но час назад он купил в магазине «7-11» шесть электрических лампочек и рассовал их по карманам куртки, боялся раздавить их, поправляя свою неудобную ношу, и осторожно шел по высокому тротуару северной стороны Пасифик-авеню.

«Как бы там ни было, я почти на месте», – сказал он себе, посмотрев вперед.

Он находился на просторной, поднятой над уровнем улицы автостоянке между Норт- и Саут-Венис-бульварами, и на той стороне южной улицы, перед серым бетонным зданием без окон, он разглядел параллельную улице оградку и другую, косо уходящую вниз и пропадавшую из поля зрения. Там, между рядами домов, имелся промежуток, определенно не являвшийся улицей.

Он прошел через автостоянку, пересек скованной походкой Саут-Венис и остановился возле ограждения, у начала уходившего вниз прохода. Он нашел самый западный из каналов и с облегчением увидел, что тот выглядит совсем незнакомым.

Ниже того места, где он стоял, уходя поодаль под арочный мостик, пролегла полоса неподвижной воды в полсотни футов шириной, в которой отражались эвкалипты, бамбук и лаймовые деревья, растущие по берегам. Берега канала были на ярд от воды облицованы массивными синевато-серыми камнями, а вдоль них тянулись безлюдные пешеходные дорожки, и дома, стоявшие, немного отступив от воды, в свете октябрьского солнца с оттенком меди казались безмятежными. Оттуда, где находился, он видел через квартал другой широкий канал, но этот спуск от Саут-Венис выходил к западному берегу, а единственный, по-видимому, другой путь вел мимо спуска по этой стороне улицы, затем нужно было пересечь мост и вернуться обратно.

Когда он прошел половину, позади остались всхлипывающий морской бриз и все звуки уличного движения города-пляжа, и он слышал лишь пчел в кустах и посвистывание ветра и отдаленное покрякивание уток.

Ему никогда не доводилось читать об этом уникальном приморском городе, но из обрывочных разговоров он узнал, что выстроили его в самом начале века как макет настоящей итальянской Венеции; каналов тогда было гораздо больше, и по ним даже скользили гондолы, которыми управляли шестами гондольеры с итальянской внешностью. Однако район не обрел популярности, дома ветшали, и после Второй мировой войны здесь разместилась захудалая колония битников, да между домами на берегах зарастающих каналов кивали головами нефтяные насосы.

Теперь он шел по дорожке и забрел довольно далеко, так, что был виден поперечный канал. Там, над водой, копировавшей высокое синее небо, обрамленной высокими пальмами, дугой выгнулся другой пешеходный мост, а следующий мост выглядел гораздо солиднее – по нему, похоже, могли даже ездить автомобили.

Застройщики рвались засыпать каналы, но жители стали стеной, и каналы удалось спасти. Аккуратная облицовка берегов была определенно сделана совсем недавно, попадалось много безликих оштукатуренных или казенного тюдоровского облика домов, но все же здесь сохранялись десятки уютных, выцветших от непогоды домиков а-ля калифорнийское бунгало с нависающими дранковыми крышами, окруженных старыми нестрижеными пальмами.

Навстречу ему шли по тротуару две женщины и колли, и, хотя ни одна из женщин не имела особого сходства с портретами Элизелд из газет, он свободной рукой вытащил из кармана одну лампочку и бумажный пакет из «7-11».

Салливан заметил коричневую пластмассовую сову на столбе забора и вспомнил, что видел такую же на коньке крыши дома, который только что миновал. А впереди заметил еще одну, качавшуюся на оттопыренной ветке дерева. И тут же он услышал перезвон на легком ветерке сразу нескольких наборов музыкальных подвесок – возможно, Элизелд была права, когда говорила о том, что подобные места привлекают призраков, и местные жители ставят подобные штуки как пугала. Только не для ворон, а для призраков.

– Добрый день, – сказал он, поравнявшись с дамами с собакой.

Когда они остались у него за спиной, он опустил лампочку в пакет и нагнулся. Потом оглянулся на женщин и резко стукнул пакетом о бетонную мостовую, разбив лампочку.

Обе женщины испуганно подскочили сразу после громкого звука.

– Простите, пожалуйста, – кротко сказал он, помахал им рукой и, выпрямившись, пошел дальше, на ходу убрав позвякивающий пакет обратно в карман.

Выкрашенный белым деревянный пешеходный мостик был крутым, и он остановился посередине, чтобы переложить слепки рук Гудини под левую руку. Он успел вспотеть, и жалел теперь, что не оставил их в машине.

Вода под ним была прозрачна, и он видел в ней камни, но ни одной рыбы. Здесь водилась рыба…

Он находился на середине дорожки, проложенной вдоль бокового канала, и разглядывал выбеленный солнцем телячий череп на стене старого деревянного дома (еще одно пугало!), и совершенно не помнил, как спустился с моста и прошел так далеко.

Кроме двух женщин с собакой, которые уже исчезли из виду, в этот день по каналам, похоже, никто не ходил. Он осмотрелся по сторонам. Казалось, отсюда эвакуировали обитателей домов вместе с имуществом – он даже не видел ни одной кошки. (Сердце гулко застучало в его груди.) Вода была слишком спокойной, дома по берегам канала, прижавшиеся к подножиям высоченных пальм, были слишком низкими, и тишина больше не была привлекательной – это была тишина темного двора, когда все сверчки одновременно перестают стрекотать.

Элизелд здесь не было, а с тем, что здесь было – хоть он и не представлял, что именно, – ему совершенно не хотелось встречаться.

Сам того не заметив, он уже пересек пешеходный мостик над этим отрезком канала, но перед ним теперь находился более широкий мост, и когда Салливан направился туда, то увидел, что со стороны острова на мост въехал автомобиль, притормозил на вершине и, опустив нос, начал медленно съезжать – наклон оказался таким крутым, что водитель просто не видел мостовую перед собой.

«Только П.Р.У., чувак», – подумал Салливан.

Теперь он на ходу сжимал гипсовые руки в обеих своих, и лишь это удерживало его от того, чтобы сорваться в бег. Он не оглядывался назад, чтобы удостовериться, что за его спиной ничего не выползает из канала, потому что был уверен, что, если он поступит так, ему придется продолжать оглядываться назад, пока он будет удирать из этого места, вернее, ему придется идти задом наперед к мосту, который уведет его к нормальным городским каналам, заполненным асфальтом, а не водой, и что-то будет проявляться перед ним, а потом просто ждать, пока он уткнется туда спиной.

Его лоб щипало от выступившего пота, и он дышал часто и мелко.

«Это всего лишь страх, – думал он, – нервный припадок. Здесь есть другие каналы (или там?), и Элизелд может быть на дорожке у ближайшего или следующего за ним; она может оказаться совершенно голой и, размахивая руками, кататься на дурацком одноколесном велосипеде, но ты ее не увидишь, потому что паникуешь здесь.

Значит, так тому и быть. Не исключено, что она вообще не в состоянии помочь мне. Я найду какой-нибудь другой способ предупредить призрак моего отца (и вообще, поездка сюда была глупейшим выстрелом наугад) после того, как свалю из этого проклятого города, найду спокойное местечко и выпью подряд пару-тройку холодного пива».

Направляясь к мосту, он то и дело задевал правым плечом виноградные лозы и кирпичи и понял, что жмется к заборам, стараясь держаться подальше от воды, перепуганный мыслью о возможном падении в мелкую воду.

как эхо любых звуков разносится под водой металлическими стонами

Он, должно быть, только что выронил гипсовые руки. Он бежал, колотя воздух стиснутыми кулаками освобожденных от груза рук и громко топая ногами. В одном плече его куртки что-то треснуло, потом в другом, как будто рукава отрывались по шву.

У входа на мост он остановился и позволил дыханию немного успокоиться. Этот мост был частью улицы, Делл-стрит, и он уже слышал вздохи автомобилей на лежавшем впереди Саут-Венис-бульваре. Хотя в воде канала определенно что-то плескалось, теперь он чувствовал, что может убежать и оказаться посреди бульвара прежде, чем первые слезы испуга успеют упасть наземь.

Осторожными размеренными шагами он поднялся на мост и остановился наверху. Перед ним на правой стороне улицы находилось самое грандиозное из неотюдоровских зданий, украшенное фронтонами, и витражными окнами, и встроенной башней со старинными колпаками на дымовых трубах, торчавших из ее покатой крыши, крытой искусственной черепицей. Он подумал было, нет ли там ресторана с баром и мужской уборной, и тут услышал в яркой неподвижности, как что-то украдкой плещется в воде под мостом.

Его действия ограничились тем, что он выдохнул весь воздух из легких, оперся руками на перила моста и посмотрел вниз.

Там кто-то сидел на корточках возле маленькой белой стекловолоконной гребной лодки, лежавшей на галечном откосе возле опоры моста; человек был одет в коричневый комбинезон и пестрый вязаный берет, скрывавший волосы, но по изгибу бедер и длине ног Салливан определил, что это женщина. Моргая, он всмотрелся пристальнее и увидел, что женщина не смотрела на лодку, а склонилась к водосточной канавке, сток из которой перекрыла лодка. Она водила рукой в воде и мягким голосом звала кого-то сквозь плеск, как будто находилась в туннеле и пыталась поговорить с кем-то, находившимся по другую сторону стальной решетки.

– Фрэнк? – произнесла она. – Фрэнк, не прячьтесь от меня.

Сердце Салливана снова заколотилось, и он с опозданием спросил себя, действительно ли он хочет отыскать эту женщину. Элизелд.

Поскольку это, по всем признакам, должна быть именно она. Однако он бесшумно полез в карман (клапан кармана показался на ощупь шершавым, как материя, а не кожа) и извлек лампочку. Взяв ее за металлический патрон, он занес стеклянную колбу над каменным парапетом моста.

– Ой! – вскрикнула сидевшая у воды женщина и, вскакивая, наступила одной ногой в воду, и лишь тогда лампочка разбилась о перила.

Она вскинула на Салливана испуганный взгляд и в следующий миг нырнула под мост и скрылась из вида.

– Подождите! – крикнул Салливан, сбегая по крутому спуску с моста в сторону города. – Доктор… «Нет, – подумал он, – если я начну выкрикивать ее фамилию, она перепугается еще больше». – Анжелика!

Под мостом раздался плеск, и она вышла на свет на берегу с запада от моста, быстро шагая прочь, и, несомненно, была готова броситься бежать при первом же звуке погони. Несколько уток, гулявших по берегу, поспешно спустились в воду, уступая ей дорогу.

– Мы можем помочь друг другу! – негромко крикнул он ей вслед, не сходя с моста на дорогу. – Постойте! Вы пытаетесь войти в контакт с этим Фрэнком, а я должен связаться со своим отцом! – Она шла в прежнем направлении, и длинные ноги с каждым шагом уносили ее все дальше от Салливана. Она даже не оглянулась ни разу. – Леди, – в отчаянии крикнул Салливан, – мне необходима ваша помощь!

Последняя фраза, по крайней мере, заставила ее остановиться, хотя она так и не обернулась.

Он открыл рот, чтобы сказать что-нибудь еще, но она заговорила первой. У нее оказался низкий, хрипловатый голос, который Салливан внятно слышал, но, вероятно, десятью футами дальше слов уже нельзя было бы разобрать.

– Уходите. Моя помощь – смертельный яд.

«Вот я и в Венис-Бич», – подумал он.

– Со мною примерно такая же история. Может быть, нам удастся уравновесить друг друга.

Теперь она обернулась, сдвинула назад свою вязаную шапку и затем потерла ладонью лоб, а потом подбородок, как будто страдала от головной боли или очень устала.

– Вы знаете, кто я такая, – сказала она. – Не называйте свое имя здесь и не повторяйте мое. – Он открыл было рот, но она жестом призвала его к молчанию и продолжила: – Можете следовать за мной на большую автостоянку, если хотите. Не приближайтесь ко мне.

Она вернулась, поднялась к въезду на мост и пошла по Делл-стрит вдоль провисшего сетчатого забора белого тюдоровского дома, в котором Салливан подозревал ресторан. Когда она миновала его и оказалась на полпути к знаку «стоп», извещавшему о выезде на Саут-Венис, он тоже двинулся вперед.

Сделав несколько шагов, он остановился и растерянно посмотрел на свои ноги.

На нем были… чьи-то чужие штаны, вот что на нем было. Вместо синих джинсов, которые он надел в спортзале Сити-колледжа, он увидел строгие серые шерстяные брюки. С манжетами. Он нагнулся, чтобы прикоснуться к ним, и тут в плече снова затрещало, рукав оторвался и сполз по руке. Рукав тоже оказался шерстяным, Салливан в недоумении похлопал себя по бокам – тоже шерсть, и не что иное, как пиджак. Он не удержался и оглянулся проверить, не осталась ли его кожаная куртка лежать на мосту. Ее там не было.

Он потянул оторвавшийся рукав. Верхний край был аккуратно заделан, и с изнанки оказались пришиты металлические кнопки. Он ухватил манжету другого рукава, дернул, и этот рукав тоже оторвался с таким же потрескиванием. (Он отметил, что теперь на нем белая сорочка с длинными рукавами, а не фланелевая клетчатая рубашка.) Пиджак оказался непростым – его можно было носить с длинными или короткими рукавами.

«Но, – спросил он себя, – кому может прийти в голову ходить в пиджаке с короткими рукавами?»

«Ну, – ответил он сам себе, – фокуснику, наверное. Чтобы показать, что он ничего не прячет в рукава. Гудини был фокусником, верно? Может быть, я вовсе не потерял маску, а надел ее».

Он тяжело вздохнул и уставился на плескавшихся в воде уток. Он отнюдь не успокоился, и смысл наведенной изоляции, превращения в единственное движущееся существо под объективом микроскопа ускользал от него.

Он посмотрел на руки, и в контексте событий этого дня, подчинявшихся логике разве что фантастического сна, не очень испугался и даже не особенно удивился, увидев (хотя сердце его снова забилось чаще), что они другие. Пальцы стали толще, ногти были обстрижены, а не обкусаны, и большие пальцы удлинились. На суставах появилось несколько маленьких шрамов, а вот тех шрамов, которые он помнил, не было.

Он поднял руки и провел пальцами по волосам, и тут же руки покрылись гусиной кожей: волосы оказались жесткими и вьющимися, а не мягкими и прямыми, как обычно. Но стоило ему взлохматить шевелюру, как волосы сделались мягкими, и он вновь почувствовал, что кожа упруго облегла его локти.

Опустив руки, он внезапно ощутил вес гипсовых слепков и, благополучно поймав, зажал их под левой рукой. В кармане кожаной куртки приглушенно лопнула лампочка, но лампочки уже были ему не нужны.

– Гм! – воскликнул он, чтобы привлечь внимание Элизелд. – Эй, леди!

Она остановилась, и в первый миг Салливан подумал, что она намного ниже ростом, чем показалась ему сначала. Но тут же понял, что перед ним другая женщина – более пухлая, чем Элизелд, с вьющимися темными волосами без какой-либо шляпы и в длинной юбке.

Но это могла быть только Элизелд.

– Посмотрите на себя, – поспешно сказал он, потому что юбка уже начала становиться прозрачной.

Женщина посмотрела на свои ноги, на которых снова оказались коричневые штанины комбинезона. И хотя Салливан не моргал и не видел какого-либо перемещения ее фигуры на фоне тротуара и отдаленных зданий, она сделалась выше ростом, как будто внезапно придвинулась ближе.

Он быстрее пошел по залитой солнцем узкой улице, и она подпустила его футов на десять, прежде чем двинуться дальше.

– Вы видели? – спросил он.

Элизелд посмотрела на цветастый сверток под мышкой Салливана, и ее оливковое лицо вдруг побледнело, как бумага.

– Вы же не очередной треклятый призрак, правда? – спросила она.

– Нет, я живой человек, как и вы. Видите ли…

– Да, – перебила она, – мы живые. Боже, как я ненавижу эти штуки! Давайте не будем говорить, пока не уйдем через улицу от каналов.

Она, не глядя на машины, перешла через четырехрядную улицу – Салливан следовал за нею, – шагнула на тротуар, но тут же повернулась и пошла по газончику, отделявшему пешеходную дорожку от проезжей части в сторону Пасифик-авеню. Салливан шел за нею, переступая через кустики сорной травы, пакеты из-под «Тако Белл» и пустые бутылки в пакетах из оберточной бумаги. «Избегает размеченных каналов», – сказал он себе.

Они вышли на автостоянку через разрыв в низкой бетонной ограде. Красная табличка на столбе извещала: «ПРОЕЗДА НЕТ – СТОП – ПОРЕЖЕТЕ ШИНЫ», а под словом «СТОП» кто-то приписал вкось по трафарету: «ДЫМОК».

– Под этой стоянкой проходит канал, – рискнул сказать Салливан, когда они вышли на раскинувшуюся под холодным дневным солнцем широкую площадь, окруженную фонарными столбами, низкорослыми многоквартирными домами и раскидистыми эвкалиптами.

– Я могу убежать отсюда в любую сторону, – без предисловий ответила Элизелд, – как, впрочем, и вы. К тому же мы находимся между двумя улицами с разнонаправленным односторонним движением, одна идет к морю, а другая от него, так что разглядеть нас здесь будет непросто. И у вас имеется сильная «маска», не так ли? Которой, как мы только что видели, хватит и для двоих.

– Там кто-то… присматривался к нам, – сказал Салливан. – И «маска» вошла в полную силу. Возможно, потому что нас было двое, наши поля наложились одно на другое рядом с вашими… «застоем ясности, ясностью застоя».

На лице Элизелд выступил пот. Комбинезон был велик ей и сидел мешковато, и Салливан с запозданием сообразил, что под ним, несомненно, другая одежда. Она уставилась на него.

– Это, кажется, из того интервью для «Л.-А. уикли». Кто вы такой? Быстро.

– Я Питер Салливан, инженер-электрик и когда-то работал в кино, снимал фильмы, которые могли бы дать вам кое-какие ключи к разгадке. Я тоже долго не был в городе, ездил по всей стране, кроме Калифорнии. – Выпалив все это одним духом, он сделал паузу и глотнул воздуха. – Скрываясь от всего этого, от одного умершего. Ну, я уже сказал вам, что это был мой отец, так ведь? Но этот Хеллоуин… он будет тяжким. Скажу вам откровенно, что за мною кое-кто гоняется, и не сомневаюсь, что вы достаточно сообразительны, чтобы понять, что вас тоже будут разыскивать. Я думаю, что нам с вами следует объединить усилия и держаться вместе. У меня есть эта «маска». И я нашел безопасное место для проживания, дом у самого берега, находящийся в своего рода психическом тумане, мутном, как гороховый суп.

Его слова определенно не убедили Элизелд. Ее темные глаза все так же щурились в подозрении и враждебности.

– Я по-настоящему хорошо знаю этот город, – неубедительно продолжил он.

Она ответила подчеркнуто жестким тоном:

– Я тоже знакома с Nuestra Señora la Reina de los Angeles.

«Ну, вот и все, – подумал он устало. – Ты мексиканка, ты состоишь в кровном и коренном родстве с этими местами, и тебе совершенно не нужен спутник-гринго. Наша владычица царица ангелов, перевел он про себя и тут же на память пришла строчка одной из пародий на рождественские гимны, которые так любила сочинять спьяну Сьюки: «Коммандер Холдем, сухой, как кости, ангельский царь»… Сьюки имела в виду Смерть, Мрачного жнеца. И в этом, похоже, безвыходном кризисе, здесь в Л.-А., он внезапно и очень затосковал по своей сестре-двойняшке, которая ушла с «коммандером Холдемом».

– Леди, – сказал он, уже теряя всякую надежду, – мне необходим напарник. Думаю, что вам тоже.

Она хмуро смотрела мимо него на автомобили, катившие в обоих направлениях по Пасифик-авеню… и ему стало ясно, что она настраивается на вежливый, но непреклонный отказ и сейчас уйдет. Вероятнее всего, она не вернется сюда, вероятнее всего, она отправится искать Фрэнка куда-нибудь в другое место, где Салливан никогда не найдет ее.

– Не решайте прямо сейчас, – поспешно сказал он, – даже ничего не говорите. Говорить буду я. Сегодня в восемь вечера я буду в Блафф-парке в Лонг-Бич. Этот район открыт со всех сторон, вы можете приехать на такси в своем маскировочном костюме, а если вам не нравится, как он выглядит, пойти прямо в своем, верно? Или, если захотите, можете рвануться в бега, попасть к тому времени в Сан-Диего и спрятаться там на дереве. Я буду в Блафф-парке. В восемь. Сегодня вечером. До свидания.

Он повернулся к ней спиной и быстро зашагал прочь, к Тихому океану, своему фургону и какому-нибудь не слишком отдаленному, в пределах нескольких минут, темному бару с мужской уборной.

«О кнопка рому, кнопка в улё-от», – звучало у него в голове.

Глава 30

Как он умело шевелит

Опрятным коготком! –

Как рыбок он благодарит,

Глотая целиком![39]

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

– Но я проглотил его, – добрую дюжину раз тупо повторял себе Кути.

Он страшно неудобно лежал на заднем сиденье фургона на совершенно оцепеневшем левом плече. Позвоночник простреливало болью каждый раз, когда фургон наклонялся на повороте.

«Я проглотил его, как кит проглотил Иону. (Ну, вообще-то я вдохнул его.) Но я могу избавиться от призрака? Выкашлять его? Или они станут резать меня, чтобы добраться до него? Он ведь сидит у меня в голове!»

Вчера, около Музыкального центра, Эдисон сказал: «Они убьют тебя и съедят меня». Неужели так и будет на самом деле?

Водитель надел на лысый череп пару наушников и время от времени что-то говорил в крошечный микрофон, висевший у него под подбородком. Другой человек нашел по радио музыкальную программу и некоторое время подергивал головой в такт старого, еще до рождения Кути, рок-н-ролла.

Кути снова потрясла их бесстрастность. Неужели они привыкли возить мальчиков туда, где их будут убивать?

Внезапно его правый локоть, прижатый ремнем, больно врезался в ребра – мини-вэн снижал скорость. Кути обнаружил, что ему не удается выпрямиться – мешают привязанные к стойке ноги. Он попытался подняться, но левая рука совершенно не слушалась, будто была чужой.

– На первой передаче и как можно медленнее, – сказал человек с пассажирского сиденья, – и держи колеса строго прямо.

– Не первый раз за рулем, – ответил водитель.

Что-то лязгнуло, и мини-вэн тряхнуло. Боль в ребрах, упиравшихся в правый локоть, ослабла, и Кути привалило к спинке сиденья – мини-вэн медленно двинулся вперед, задрав нос: очевидно, въезжал по какому-нибудь скату. Кути не видел ветрового стекла, но головы похитителей теперь оказались в тени, и в машине резко потемнело.

– Как только передние колеса встанут на платформу, резко газани, чтобы не сорвать крышку картера, и резко тормози, когда въедут задние колеса.

– Не первый раз за рулем.

Мотор коротко взревел, нос мини-вэна опустился, и Кути снова швырнуло на тугой ремень безопасности.

Водитель выключил мотор, выдернул ручник и открыл дверцу – она глухо стукнулась обо что-то, и Кути догадался, услышав металлическое эхо, что автомобиль въехал в фургон большого грузовика, как машина «Скорой помощи» в «Крепком орешке».

Оба похитителя вылезли из машины Фасселов, протопали в хвост фургона, и Кути услышал, как они спрыгнули на мостовую. Полумрак разом сменился полной темнотой, залязгало что-то тяжелое, металлическое, а потом загремела сдвижная боковая дверь.

Кути как можно шире раскрыл глаза, но как он ни напрягал зрение, пытаясь что-то разглядеть в кромешной тьме, он видел лишь призрачные радужные завихрения.

«Могли бы оставить мне свет, – думал он. Он цеплялся за смысл слов, потому что дыхание и сердцебиение сделались лихорадочно быстрыми, и он (даже сильнее, чем начать дергаться и кричать, полностью утратив контроль над собой) боялся намочить штаны. – Оставили бы фонарь; я мог бы заплатить за батарейки. Или включить фары; аккумуляторы вэна можно было бы потом подзарядить от грузовика. Хотя бы ср…ную зажигалку пристроили куда-нибудь на консоль и оставили гореть».

Обычно Кути чувствовал себя неловко, употребляя нехорошие слова, но сегодня, в полной темноте, уцепился за одно из них. «Одну ср…ную зажигалку…» – повторил он. Кожа на скулах, над клейкой лентой, сделалась холодной от слез.

Он ждал, когда на него снова примется кричать Эдисон, но старик не подавал признаков жизни. Может быть, если Эдисон покинул его, эти люди позволят ему уйти? Ерунда, детские пустые надежды.

Мотор грузовика включился – он работал гораздо громче, чем у мини-вэна. Сквозь мягкое сиденье Кути почувствовал, как рывком включилась передача, и весь сарай на колесах, в котором покачивался на рессорах мини-вэн, двинулся с места.

И почти сразу же Кути дернулся всем телом, потому что в углу появился тусклый свет – за пределами мини-вэна, перед его правым передним углом – движущееся желтое сияние. Потом он услышал шаркающие шаги – тяжелые шаги взрослого – по металлическом полу.

Дверь автомобиля с той стороны медленно открылась, и в кабину просунулось лицо, освещенное подвешенным на веревке к шее качающимся фонарем. Блестящие маленькие глазки походили на шелуху подсолнуха, прилипшую к белой коже под бровями.

– Расскажу-ка я тебе притчу, – сказал голос, который Кути отлично помнил. – Идущий по дороге человек увидел, как другой человек стоит в поле под яблоней и держит над головой вверх тормашками живую свинью. «Что ты делаешь?» – спросил прохожий. «Кормлю яблоками свою свинью», – ответил второй. «Не слишком ли много времени займет твой способ кормления?» – удивился первый. На что второй сказал: «Свинья вовсе не дорожит временем».

Глаза Кути открылись еще шире, и он лишь простонал в скомканную ленту, пропущенную между его челюстями. Весь грузовик, казалось, падал в какую-то темную пропасть, безнадежно удаляясь от утраченных солнечных улиц Л.-А.

Кути, утратив рассудок и забыв о кляпе во рту, вопил:

– Аль! Аль, помогите!

Шерман Окс в очередной раз позвонил на биржу в 16.00, и наконец-то у оператора нашлось, что сказать, кроме: «Пока ничего, дружище». Человек назвал Оксу номер телефона и предложил позвонить туда как можно быстрее. У Окса как раз оставался последний четвертак.

– Где вы находитесь? – спросил какой-то мужчина, как только Окс представился. – Вэн и грузовик нарезают круги в Инглвуде, и человек говорит, что, если это катание сильно затянется, его доля поднимется до пятнадцати процентов.

– Я на перекрестке Слосон и Сентрал, около депо, – ответил Окс.

– Грузовик будет там через… шесть-семь минут. Машина «Эдисона», черно-оранжевая…

– Что?

– «Южная Калифорния – Эдисон» – то, что подвернулось быстрее всего. А что, с этим какие-то проблемы? Грузовик неугнанный, водитель действительно служит в «Эдисоне», но у него определенные обязательства перед сетью, и он оказался как раз в том районе, где забрали автомобиль. После того как мы поговорили с ним, он передал «Код семь» или еще что-то в этом роде.

Окс попытался найти причину своего необъяснимого раздражения и нашел ее.

– Мне нужен большой крытый грузовик с рампой, куда можно было бы завести автомобиль! И эти чертовы автовышки и подъемные краны мне совершенно не годятся… – Он уже чувствовал самый настоящий гнев. Дело шло не так. – Я не стану платить вообще ничего за эти проклятые…

– Старина, так ведь это именно то, что вам нужно. У «Эдисона» есть все виды машин, а не только ремонтные установки.

– О, – сказал Окс, чувствуя себя чем-то вроде камеры Вильсона, в которой только что нарушили вакуум, и ее содержимое осело дождем. – Ладно. Если это…

– Не сомневайтесь. Теперь слушайте: в фуре вместе с вашим заказом лежит пушка. Водитель настоял, чтобы все устроили так, будто это был налет. Вы согласны? Не прикасайтесь к пушке, на ней уже есть непрослеживаемые отпечатки пальцев.

– Но нож там тоже есть? Мне нужен нож… «Не буду же я убивать мальчика шумной пушкой», – добавил про себя Окс.

– И нож ваш тоже там. Успокойтесь, старина, расслабьтесь, что ли. Наладьте контакт со своим внутренним ребенком. – Раздались гудки, и Окс повесил трубку.

Он глубоко вдохнул и медленно выпустил воздух, пытаясь не слышать пронзительных голосов в выдохе.

«Ребенок, которого ты упомянул, внешний, – думал он, – а внутренний – это старик, с которым я хочу… войти в контакт».

В грузовике Эдисона! Дрожь, вызванная этой мыслью, изумила его.

Он наклонился, поднял единственной рукой картонную коробку, стоявшую в ногах, и отошел от телефона, дав возможность одному из изнывающих от нетерпения распространителей крэка сделать звонок.

Коробка погромыхивала в его руке. «Такса, – горько думал он. – Это все равно что устанавливать таксу на чаевые официанткам – человеку, которому отделяешь долю, часто чрезмерно доверяешь, из-за чего переоцениваешь важность его работы». В коробку Окс упаковал десять небольших стеклянных пузырьков, которые составляли предположительно десятую часть новехоньких призраков, которых он наберет в наступающем месяце. Он заранее захватил их с собой, чтобы таким образом продемонстрировать свою добропорядочность.

Каждый пузырек он засунул в презерватив. Обстадт, вероятно, никогда не видел прежде сырого продукта и, несомненно, решит, что эта эксцентричная упаковка является стандартной. Девять пузырьков были в презервативах «Рамсес», а один – в «Трояне».

Безопасный сексорцизм. Троянский катафалк. Окс отнюдь не намеревался платить больше одного раза. Если Обстадт все еще оставался дилетантом… что ж, в нем может прорезаться интерес к марочным винам или чему-то; если же он уже накрепко подсел на «вкус настоящей крепости», то его ждала та же участь, которая постигла Окса в 1929 году.

(Этим утром Окс начал вспоминать события до 1989 года и пришел к выводу, что намного старше, чем думал.)

После того как он поспешно собрал сначала тысячу «дымков», которые передал человеку Обстадта, а потом и эти десять, у него осталось для собственного употребления только четыре пузырька без наклеек: четверо несчастных, безмозглых, недолговечных мальчишек из уличной банды. Так уж сложилось, что этот сорт разлитых в бутылки жизней он обычно презирал и назвал кучками дерьма. Они не смогут надолго сдержать шумную армию «Кости-экспресса», бушующую в голове Окса.

В разыгравшейся буре старые воспоминания, давно осевшие на дно его сознания, начали всплывать на поверхность (как омерзительный старый труп, появившийся из вод Ярры в Мельбурне в 1910 году сразу после того, как в реку бросили Гарри Гудини в наручниках, чтобы он продемонстрировал свой знаменитый трюк с освобождением, и он допустил естественную, хотя и неприятную ошибку, набросившись на давно разложившуюся дохлятину, решив, что это только что умерший Гудини).

Он вспомнил, что жил в Лос-Анджелесе в 1920-х годах, когда неоновое освещение было настолько новой и экзотической штукой, что его эфирное цветное сияние использовали для украшения церквей новых религий – собора «Всемогущего Аз есмь» и гигантской летающей тарелки, построенной Эйми Семпл Макферсон для Международной церкви четырехстороннего Евангелия на Глендэйл-бульваре. Под каким-то другим именем Окс был последователем всевозможных учителей-спиритуалистов и даже присоединился к пронацистскому «Легиону серебряных рубашек» Уильяма Дадли Пели – но когда его попросили назвать точную дату и время рождения, как это требовалось у «Серебряных рубашек», он сообщил ложные данные. Вообще-то он не знал реальной даты своего рождения, и поэтому, чтобы даже случайно не выдать истинных даты и времени, он называл числа и часы из опубликованных биографий кинозвезд.

(Это был Рамон Новарро, и Окс иногда задумывался – хотя никогда не раскаивался, – не могла ли страшная смерть Новарро в ранние часы Хеллоуина 1969 года быть отложенным последствием той лжи.)

И в 1929 году он каким-то образом вдохнул призрака, хранившегося в непрозрачном контейнере, и зловонная безжизненная субстанция забила его ум, заблокировала его психопищевод, вообще лишила его возможности вдыхать призраков. (Он подумал о разодранном лице, которое увидел вчера на лестнице, ведущей к подземной стоянке Музыкального центра.)

Окс знал, что ему каким-то образом удалось выжить после той катастрофы. (Попытка самоубийства? Что-то связанное с потерянной рукой? Воспоминания рвались, как дым на ветру.) Нечто вроде приема Геймлиха в экстрасенсорной сфере.

Тут подъехал грузовик «Эдисона», пассажирская дверь открылась, и на тротуар спрыгнул мужчина в новых ярко-синих джинсах и футболке со знаком «Табаско».

– Окс? – спросил он и продолжил, когда Окс кивнул: – Все готово. Водитель сейчас свернет в переулок, примет на борт вэн, а потом у вас будет полчаса на свои дела. Не уложитесь – ваши ежемесячные платежи вырастут. Что в коробке?

Окс протянул картонную коробку на кончиках пальцев единственной руки, как официант.

– За следующий месяц – авансом.

Человек в джинсах взял коробку.

– Хорошо, спасибо. Я позабочусь, чтобы он получил это.

Позади грузовика остановился новенький «Крайслер»; собеседник Окса направился к машине и сел, взяв коробку на колени.

Окс мрачно посмотрел на оранжево-черно-желтый грузовик – цвета Хеллоуина! – вздохнул и пошел к корме грузовика, откуда уже отъехал «Крайслер». Потянув сдвижную дверь, он с вялым удовольствием увидел выложенные на алюминиевом полу вещи, которые он заказывал: фонарь, бечевку, клейкую ленту и охотничий нож. В переднем правом углу он увидел ту самую пушку, на которой, как ему сказали, настоял водитель – блестящий револьвер с коротким стволом.

«Это мне не понадобится», – подумал Окс и, схватившись за косяк двери, поставил ногу на бампер и подтянулся.

Глава 31

А однажды она до смерти напугала свою старую няньку, крикнув ей прямо в ухо: «Няня, давай играть, как будто я голодная гиена, а ты – кость!»

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса

Ни напрягая все тело, ни пытаясь усилиями отдельных мышц сдвинуть хоть какой-то участок ленты, Кути не мог высвободиться или хотя бы ослабить свои путы, но ему удалось запустить пальцы в карманы джинсов.

Человек перебрался через пассажирское сиденье – фонарь размашисто качался на его шее – и склонился над Кути. Потом медленно протянул единственную руку, запустил пальцы во вьющиеся волосы мальчика и поднял его в сидячее положение. Затем сел на консоль лицом к Кути и посмотрел мальчику в глаза.

Кути беспомощно смотрел на него. Фонарь подсвечивал круглое гладкое лицо однорукого снизу, отчего нос походил на массивный протуберанец, а крошечные глазки ярко блестели.

– Эктоплазмы вовсе не осталось, да? – сказал однорукий. – Так что собачьих манекенов сегодня не получится. – Он ухмыльнулся. – Твой рот заклеен скотчем. Только через нос тебе будет трудно выдыхать. Ну-ка… – Он наклонился вперед, и Кути узнал, что у него в руке нож, лишь почувствовав, как узкий обух лезвия прикоснулся к нижней челюсти и проехал через щеку почти к самому уху с таким звуком, будто открывалась застежка «молния».

Кути выдохнул через рот, и обрезок ленты откачнулся от губ, как дверная створка. Он подумал было, что нужно сказать: «Спасибо. Что вам нужно?» – но только глубоко дышал открытым ртом.

– Мой компас указывает на север, – сказал однорукий. Твой дымок заклатратирован. Тебе нужно развернуть его, раскрыться.

Нагнув голову, он подбородком сдвинул фонарь в сторону и протянул правую руку, так что она вырисовалась силуэтом на фоне клепаной стены грузовика. Глядя искоса на тень, он пошевелил пальцами и сказал с наигранным весельем:

– Что ты скажешь насчет… носорога?

Потом изогнул пальцы и произнес:

– Маленьким мальчикам всегда нравятся клоуны. – Большой палец соприкоснулся с указательным, образовав остроконечный овал, а остальные пальцы растопырились. – Знаешь, как говорят петухи? Они говорят кукареку!

Кути запоздало понял, что однорукий показывает ему нечто вроде театра теней, и заморгал в растерянности.

– Полезное и забавное, но не очень захватывающее развлечение, – завершил преследователь, опустив руку и позволив фонарю снова свободно качаться, подсвечивая его лицо снизу. – Что может быть более захватывающим для одинокого маленького ангела, чем полет вверх на холм, где живут богачи? Да еще и на очаровательной тележечке! Полагаю, что смогу продемонстрировать примерную картинку этого.

Он снова уставился в глаза Кути и принялся невнятно напевать и покачивать круглой головой, пока у мальчика перед глазами не поплыло от монотонности происходившего. Кути, хоть и продолжал задыхаться, подумал, что, похоже, засыпает.

Внезапно движение грузовика стало тряским, лязгающим и направленным вверх, а сиденье сделалось твердым, деревянным. Он открыл глаза и дернулся в своих путах.

Сквозь стеклянные окна лился рассеянный облаками дневной свет, освещавший салон трамвая, поднимающегося по рельсам на холм. Однако место Кути было расположено вертикально, и, посмотрев по сторонам, он увидел, что трамвай был построен для движения по крутому склону – пол, сиденья и окна располагались ступенчато, как зубья пилы, на диагональном шасси. За окнами висел в небе городской горизонт из старой черно-белой фотографии.

На сиденье у окна рядом с Кути сидел маленький мальчик, одетый в шорты и вельветовую кепку, но смотрел он не в окно, а мимо Кути на кого-то, сидевшего по ту сторону прохода. Кути последовал за взглядом мальчика и вздрогнул, увидев того же самого круглолицего типа, по-прежнему одетого в грязную одежду бродяги, но теперь с двумя руками.

– Мальчики, где тот джентльмен, с которым вы шли сюда? – спросил круглолицый.

– На небе, – ответил сосед Кути. – Пошлите посмотреть. Если посланный не вернется, поищите сами. Во всяком случае, если он не сыщется раньше месяца, вы носом почуете его у входа на галерею[40].

– Гамлет – Клавдию, – сказал бродяга и кивнул. – Значит, прикидываешься малышом, да? Почему бы и нет? – Он улыбнулся мальчику. – В чем же дело? Тебе не нравится моя кастрюля?

– Не очень, – ответил мальчик.

Бродяга захихикал. Из-под ветровки он вытащил карандаш длиной в фут и толщиной с сосиску, а другой рукой он извлек откуда-то гигантскую кипу линованной белой бумаги.

– На вершине холма я заполню на обоих бумаги об усыновлении, – нежно пропел он.

Мальчик, сидевший рядом с Кути, решительно покачал головой.

– У меня самого найдется картинка, – сказал он.

И тут же вся трасса фуникулера выровнялась, нос кабины опустился, и корма поднялась, хотя ни один из троих пассажиров даже не покачнулся. А сиденья и пол оказались на одном уровне, как в обычном вагоне. Пасмурный дневной свет за окнами без перехода сменился темнотой, и в стеклах лампочек, висевших на обшитых деревянными панелями стенах, затрепетали язычки пламени.

Вагон, ставший длиннее и шире, двигался, пыхтя, по какой-то невидимой в ночи равнине. Человек с маленькими глазками сидел теперь на несколько рядов впереди, и был одет в визитку с белой сорочкой с жабо. В проходе рядом с ним стоял высокий темнокожий мужчина – его одежда была элегантно скроена, но казалось, будто ее сшили из широких красно-коричневых листьев.

За спиной Кути раздался мальчишеский голос:

– Газеты, яблоки, бутерброды, патока, арахис! – Кути неловко повернулся в ремне безопасности, который был все еще примотан липкой лентой к его запястьям, и увидел мальчика в велюровой кепке. Теперь мальчик медленно шагал по вагону, держа на согнутой руке большую плетеную корзину, и смотрел прямо на двоих мужчин в дальнем конце.

– Где мы? – прошептал Кути, когда мальчик поравнялся с ним.

– Час до Детройта, – ответил мальчик, не глядя на него, – еще два часа, и будет Порт-Гурон. Потерпи, Кути. Газеты, арахис! – продолжал он, вновь повысив голос. В железнодорожном вагоне не было никого, кроме этих четырех человек.

Мужчина, у которого было теперь две руки, уставился на мальчика.

– Это я помню! – мягко произнес он. – Ты был им? Христос, в каком же году это было?

Мальчик с корзиной на мгновение приостановился, и Кути ощутил, что и он удивился. Но тут же вновь закричал:

– Яблоки, бутерброды, газеты! – и двинулся дальше. В железнодорожном вагоне пахло новой, только что из коробки, обувью.

Круглолицый встал на ноги и повернулся спиной к направлению движения поезда, опершись на спинку сиденья.

– Неплохо, неплохо, но я сдую напрочь твои соломенные баррикады. Мм… газеты? – сказал он, улыбаясь, протянул обе руки.

Мальчик вынул кипу газет и вложил их ему в руки. Круглолицый повернулся к открытому окну и выбросил всю пачку в ветреную черноту снаружи.

Выпрямившись, он сказал:

– Заплати мальчику, Никотинус.

Темнокожий мужчина протянул мальчику несколько монет.

– Журналы, – сказал затем мужчина. Мальчик вынул из корзины стопку журналов; мужчина и их выбросил в окно.

– Заплати мальчику, Никотинус.

Кути сидел на деревянной скамейке, привязанный за запястья к совершенно анахроничному нейлоновому ремню безопасности и смотрел, как все содержимое корзины мальчика – сэндвичи, пакет с арахисом – последовало туда же.

Все это время темнокожий мужчина не сводил взгляда с круглолицего, который продолжал повторять:

– Заплати мальчику, Никотинус.

Опустевшая корзина тоже вылетела из окна в обмен на горстку звенящих монет. Мальчик опустил полный денег кулак в карман, но тут же вынул его и приложил ко рту, будто съел одну из монет.

На мгновение мальчик застыл с пустыми руками за спиной Кути, а поезд грохотал в ночи, и огонь мигал за стеклами лампочек. Потом он разулся, снял пальто и кепку и, подойдя босиком к круглолицему, поднял их и вложил тому в руки.

На круглом лице появилась улыбка, хотя крошечные глазки в ней совершенно не участвовали. Он повернулся, выбросил одежду в окно и так же сказал:

– Заплати мальчику, Никотинус.

Мальчик, как и прежде, протянул руку – и темнокожий Никотинус схватил ее и повалил мальчика на деревянный пол.

Кути швырнуло боком на заднее сиденье мини-вэна, сверху, сокрушая ребра, навалилась тяжесть здоровенного мужика, и он поперхнулся, да так, что его чуть не вырвало внушительным пластмассовым цилиндром, неведомо как оказавшимся у него во рту; фонарь оказался зажат между их телами, и он ничего не видел в темноте. По резкому горячему дыханию, обжигавшему его правое ухо и ресницы, он понял, что лицо врага почти соприкасается с его лицом.

Что-то несколько раз с силой ударило кулаком его в бок – точно по поясу, свитому из стальных проволок, – с треском распоров джинсовую куртку. Он знал, что это, несомненно, лезвие ножа, которое остановило металлическое плетение пояса «И-ОН-А-КО», но удары были яростными, и можно было не сомневаться, что следующий пробьет преграду и вонзится ему в кишки.

Он уперся языком в плоское донышко пластмассового цилиндра, но, прежде чем он смог выплюнуть его, чтобы закричать и укусить врага, челюсти, против его воли, стиснули раздражающий предмет.

Одновременно в его голове раздался крик: «Нет, Кути!»; это был Эдисон – и мальчик-продавец из поезда, в галлюцинациях, тоже был Эдисоном. «Я все сделаю!»

В тот же миг лезвие ножа соскользнуло с верхнего края проволочного пояса, и острие ткнулось в ребро. Кути обмер от шока, у него зазвенело в ушах.

Но уже через момент он со свистом глубоко вдохнул через ноздри, его голова повернулась, чтобы он оказался лицом к лицу с человеком, который убивал его, и нижние зубы сорвали крышку с пластмассового цилиндра.

И он с силой выдохнул прямо в широко открытый рот убийцы.

Тот ощутимо врезал коленом в живот Кути – продолжительный выдох мальчика завершился хриплым взвизгом, но убийца сложился пополам, свалился с сиденья, громко врезался в сдвижную дверь – фонарь болтался вокруг барахтавшегося тела, как сумасшедший светлячок, – а потом повалился животом на консоль, брыкаясь в воздухе с такой силой, что Кути услышал треск сухожилий, а не удары. В следующее мгновение Кути весь съежился, услышав, что его врага рвет, да так сильно и громко, что испуганный мальчик подумал, что у него лицо, наверное, должно лопаться, вышвыривая глазные яблоки и мелкие косточки на коврик пола.

Левая рука Кути мягко прикоснулась к боку, пальцы нащупали рукоять ножа, стиснули ее и осторожно вытащили лезвие из дыры, прорезанной в куртке. Кути вздрогнул и заскулил, почувствовав, как острие вышло из его плоти и лезвие царапнуло по металлическому плетению, но старательно сдерживался, зная, что его рукой управляет Эдисон.

Кути лежал половиной тела на сиденье и чувствовал, как из пореза на ребрах течет по животу горячая кровь. Он чуть не вскочил, почувствовав, как влажная сталь скользнула рядом с его правым запястьем, а потом рука вывернулась, освободилась и схватила нож.

В конце концов он выплюнул опустевший цилиндрик и прорыдал в приступе клаустрофобного ужаса.

– Вытащите меня отсюда, мистер! – скулил он. – О мистер, умоляю вас, вытащите меня отсюда!

Он желал всего лишь быть полезным пассажиром в своем теле – и с благодарностью почувствовал, как правая рука освободила его левое запястье, а потом он сел и наклонился, чтобы разрезать ленту, связывавшую лодыжки.

С каждым разрывающим внутренности приступом рвоты однорукий дергался вперед, и, наконец, его ноги задрались к потолку фургона и он свалился с консоли на пол.

– Эдисон! – громко сказал он, произнося слоги с усилием, будто сдвигал шлакоблоки. – Неужто снова ты?

Кути не знал, он сам или Эдисон нащупал рукоятку двери и сдвинул назад боковую дверь мини-вэна. Он спустился на пол кузова грузовика, качаясь, как будто шел по плывущей лодке, и в темноте нащупал путь к испещренной заклепками, разделенной на секции металлической стене, которая была дверью грузовика.

Порез в боку ощущался лишь точкой леденящего холода, но он чувствовал, что кровь пропитала складки рубашки на поясе, и горячая струйка уже побежала по бедру с внутренней стороны.

– Кути! – выдохнул он. – Дыши медленнее! Ты же не хочешь, чтобы мы с тобой упали в обморок.

Рот Кути захлопнулся, и он заставил себя отсчитывать четыре удара сердца перед каждым вдохом и еще четыре – перед выдохом.

Опять же без его участия правая рука легла на бок и прижала рану.

За спиной у него что-то заскребло и затопало – однорукий в мини-вэне очнулся.

Кути торопливо шарил левой рукой по ребристой двери фургона и вскоре нащупал массивный стальной рычаг и, со всей силы упираясь здоровой ногой, поднял его вверх.

Дверь, громыхая, поползла вверх, и в фургон хлынул великолепный солнечный свет, показавшийся его глазам, которые больше не защищали темные очки, ужасно ярким.

Прямо у носков кроссовок разверзлась пропасть, в которой неслась мостовая, а Кути щурился на ветровые стекла надвигавшихся сзади автомобилей; слева мелькнули низкое офисное здание и «Пицца-хат» с красной крышей. Не исключено, что люди в автомобилях глазели на него, разинув рты, но он видел в ветровых стеклах лишь чистые клочки отраженного синего неба.

Кути оглянулся, поглядел позади него и увидел в полутьме огромного фургона, что однорукий вперед головой выползает из мини-вэна на пол грузовика, и напомнил себе: Дыши медленнее!

– Что мне делать, мистер Эдисон? – крикнул Кути, и его голос теперь не отозвался эхом, а развеялся в открытом воздухе.

Он не ощутил ответа, и когда он попытался позволить призраку снова взять тело под свой контроль, то вынужден был схватиться за нижний край полуоткрытой двери, потому что колени начали подгибаться, и он чуть не свалился вниз.

Тут ему пришлось сделать шаг назад, потому что грузовик начал замедлять ход.

Кути оторвал от бока окровавленную ладонь и широко махнул ехавшим сзади автомобилям после грузовика, говоря при этом одними губами: «Притормозите, дайте спрыгнуть! Не наедьте на меня!» — и указал на мостовую. Потом снова бросил взгляд вниз – улица мчалась все так же стремительно, и его живот, а следом и шею обдало ледяным холодом.

«Ты упадешь, – думал он, – даже если он еще сбавит скорость, ты все равно не сможешь ловко спрыгнуть и свалишься, как тряпичная кукла». Он представил себе, как череп раскалывается о мостовую, как выворачиваются локти, как ломаются и складываются берцовые кости.

Прыгать было нельзя. А если выждать еще несколько секунд, то однорукий снова схватит его.

А потом по сетчатке его глаз ударила нездешняя череда красных и голубых вспышек, и между грузовиком и следующей машиной вклинился блестящий черно-белый патрульный автомобиль. Барабанные перепонки сотряс полусекундный всплеск сирены, и Кути снова подался назад, потому что грузовик продолжал снижать скорость, и Кути увидел, как нос патрульной машины слегка присел, когда она тоже затормозила, чтобы не врезаться в грузовик.

И Кути прыгнул.

Коленными чашечками он ударился о капот патрульной машины, ладони и лоб ткнулись в ветровое стекло, и оно приглушенно хрустнуло, и почти в тот же миг сам воздух содрогнулся от громкого удара, рядом с окровавленной ладонью Кути возникла дыра, а стекло вокруг кристаллизовалось в непрозрачные белые соты.

Затем в ветровое стекло ткнулись правое бедро и плечо Кути, и стекло стало походить на накрахмаленный белый холст. Мир качнул другой удар, и еще одна дыра появилась в ставшем матовым стекле около его вздернутого левого колена; потом ветровое стекло рассыпалось брызгами мелких зеленоватых кубиков, и оказалось, что Кути упирается руками в «торпеду».

Он резко вывернул шею и взглянул назад. Лицо однорукого виднелось чуть выше пола кузова, и в единственной руке подпрыгивал серебряный пистолет. Стоило взглянуть, как оружие исчезло в яркой вспышке, над Кути прокатился гром выстрела, и он почувствовал, как в полицейской машине что-то дернулось.

Патрульная машина резко затормозила и стала останавливаться, визжа шинами по асфальту и занося нос в сторону, но Кути смог удержаться за закругленные внутренние края «торпеды» и, как его ни кидало в разные стороны, не упал, даже когда шедший сзади автомобиль налетел на полицейскую машину и послышался скрежет и звон разбитого стекла, он лишь поднял плечи, плотнее сел на задницу да дернул подбородком.

Патрульная машина наконец остановилась. Оранжево-черный грузовик «Южной Калифорнии – Эдисона» прижимался к тротуару, вызывая цепную реакцию торможения и симфонию автомобильных гудков, а Кути сполз на бампер и прыгнул на асфальт. Тротуар под его ногами был совершенно неподвижен, а у Кути так кружилась голова, что ему пришлось пройти несколько шагов вприпрыжку, чтобы не упасть наземь.

Несколько человек уже остановили машины и спешили к месту происшествия.

– У кого-нибудь найдется мелочь, чтобы позвонить? – закричал Кути, сам изумившись своему поведению.

– Держи, мальчик, – рассеянно сказала женщина и протянула ему четвертак, не сводя глаз с полицейских и однорукого.

– Спасибо, – сказал Кути. Его со страшной силой шатало, а когда он шагнул на тротуар, мужчина в пиджачной паре задал ему какой-то вопрос.

– Там человек, – громко крикнул Кути, – кровью истекает. Где тут телефон?

Человек указал на винный магазин и посоветовал:

– Звони девять-один-один!

«Как же, спешу и падаю, – горько думал Кути, пробираясь неуверенной походкой под холодными солнечными лучами. – Девять-один-один. Я снова поговорю с родителями, которые, небось, уже напились до поросячьего визга, Эдисон сможет потрепаться с толстой леди с автостоянки супермаркета. По крайней мере, я получил назад свой четвертак».

Он оглянулся, но двери патрульной машины не открывались, а ослепительное серебристое сияние солнца не позволяло Кути разглядеть однорукого. Он очень пожалел, что потерял темные очки.

– Куда же мы идем? – прошептал он с робкой надеждой, когда доковылял до угла винного магазина и вышел в длинный переулок, где стояли мусорные баки да к изрисованным и исписанным стенам были прислонены старые матрасы.

– Куда угодно, лишь бы можно было укрыться от других, – ответил Эдисон, и Кути выдохнул и облился потом от облегчения – старик не просто вернулся, но, похоже, снова был разумен и сможет взять на себя решение сложных вопросов. – Так и зажимай рукой рану, это задержит кровотечение. Мне нужно взглянуть на нее, а потом мы пойдем и купим что-нибудь необходимое для лечения. И немного спиртного. Я на самом деле не думаю, что нам удастся справиться с порезом без капельки спиртного.

– В ж…у спиртное, – сказал Кути, углубляясь в переулок.

Его лицо было покрыто холодным потом, но он улыбнулся, так как Эдисон, кажется, не собирался на сей раз бранить его за неподобающие слова.

Глава 32

…Как удивительны все эти перемены! Не знаешь, что с тобой будет в следующий миг… Ну, ничего, сейчас у меня рост опять прежний. А теперь надо попасть в тот сад. Хотела бы я знать: как это сделать?

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

– Dios te guarde tan linda, – вполголоса сказала Анжелика Элизелд в морской ветерок.

Она сняла кроссовки и вступила в чуть ощутимый, усмиренный волнорезом прибой бухты Лос-Анджелес-харбор. В темной воде длинными дрожащими полосами отражались огни «Куин Мэри», и Элизелд тоже вздрогнула, глядя на громаду старого судна, вырисовывавшегося на фоне Сан-Педро.

Она спустилась к узкой полоске пляжа от автобусной остановки на перекрестке Черри-авеню и 7-й улицы и все еще откладывала окончательное решение о том, встречаться ей с этим Питером Салливаном на автостоянке или нет. Она поглядела на часы – для раздумий оставалось еще полчаса.

Она остановилась и оглянулась назад, на берег. В ста ярдах к западу все еще трепетал и бросал искры на ветер костер мексиканок. Можно было бы спокойно вернуться туда и еще немного поговорить с ними. Ушибленные колени и бедро ныли на холоде, и было бы приятно присесть у огня среди людей, которые не сочли бы ее помешанной, услышав ее тайны.

Элизелд подошла к костру, когда солнце все еще висело приплюснутым красным углем в расплаве неба на западе, и в своем измотанном состоянии сразу вспомнила испанский и смогла не только ответить на приветствия женщин, но и вести с ними полноценную беседу.

Она улыбнулась маленькой дочурке одной из них, и мать коснулась лба девочки и поспешно сказала: «Dios te guarde tan linda» – Храни тебя Бог, моя милая. Элизелд вспомнила, что ее бабушка поступала точно так же всякий раз, когда незнакомый человек смотрел на кого-нибудь из детей. Это должно было защитить их от mal ojo, дурного глаза. Но Элизелд также помнила, что это обычная предосторожность, и улыбнулась матери и перекрестилась. Лишь после того, как мать улыбнулась в ответ и Элизелд в ответ на приглашающий жест уселась на песок возле костра, она почувствовала себя лицемеркой.

Вокруг огня стояли veladoros, церковные свечи в высоких стаканах, и Элизелд очень скоро узнала, что женщины ждут полуночи и наступления пятницы перед El Día de los Muertos, чтобы искупать свои piedras imanes в морской воде.

Элизелд сообразила, что вчера вовсе не ошиблась в истолковании слов, что речь действительно шла о магнитах. Ее новая подруга Долорес развязала носовой платок и показала свой магнит от динамика музыкального центра размером с пончик. Лучше всего, как узнала Элизелд, были магнитики от старых телефонов – короткие цилиндры диаметром с десятицентовую монетку, похожие на дымовушки-змейки, которых ее братья всегда зажигали на Cinco de Mayo[41] и Четвертое июля.

Ей также рассказали, что ведьмы использовали магниты для ритуала превращения в животных, но piedras imanes также было полезно расставлять вокруг дома, чтобы привлекать удачу и отгонять чары. Магниты нужно подкармливать – бросать в грязь или песок так, чтобы они ощетинивались всякой железной крошкой, – и очень полезно было ежегодно в эту пятницу купать их в море.

Элизелд сидела, откинувшись на одеяло, которым был накрыт ящик со льдом, слушала сплетни, шутки и случайный выговор одному из детей, устроившемуся играть слишком близко к огню, и время от времени что-то отвечая и вставляя замечания, которые, по ее мнению, могла бы произнести ее бабушка.

И она слушала легенды – о человеке из Монтебелло, который был вынужден постоянно носить темные очки, потому что однажды ночью оставил глаза в блюдце с водой в своем гараже и вставил кошачьи глаза, чтобы лучше видеть, когда пришлось в полночь пойти купить кокаину, а вернувшись на рассвете, обнаружил, что собака съела глаза, лежавшие в блюдце, и он на всю жизнь остался с кошачьими глазами – с вертикальными зрачками и золотой радужкой (Элизелд прокомментировала, что по справедливости кошке нужно было отдать собачьи глаза). О том, каким образом использовать сырые яйца для исцеления от лихорадки – оказывается, если лихорадка очень сильная, яйцо потом необходимо сварить вкрутую; о los duendes, гномах, которые когда-то были ангелами, но опоздали последовать за Люцифером в ад и поэтому оказались заперты между Небом и адом и не обрели никакой обители во вселенной, а лишь скитаются по миру и из зависти разрушают человеческие начинания.

Элизелд уже не раз слышала легенду о La Llorona – Плачущей даме – призраке женщины, которая утопила детей в бурном разливе наводнения, а потом раскаялась в этом и с тех пор вечно блуждает ночами по берегам реки, оплакивая их смерть и разыскивая живых детей, чтобы украсть их взамен своих погибших. Еще ребенком Элизелд слышала, что эта история произошла в Сан-Хуан-Капистрано, и дети утонули в Сан-Хуан-крик, но за прошедшие с тех пор годы ее рассказывали о чуть ли не каждом городе с многочисленным латиноамериканским населением, и детей, по всеобщему мнению, топили в каждом водном пространстве от Рио-Гранде до Сан-Францисского залива. Существовал также вариант, согласно которому ацтекская богиня Тонанцин, ходит, рыдая, по деревням науатлей и крадет младенцев из колыбелей, оставляя вместо них каменные жертвенные ножи.

Женщины, с которыми Элизелд познакомилась нынче вечером, рассказали и еще одну историю. На борту «Куин Мэри», шепотом говорили они, жила bruja[42], каким-то образом потерявшая в момент собственного рождения всех своих детей, а потом утопившая мужа в море, а теперь она скитается, плача день и ночь, и поедает los difuntos, призраков, в бесконечных попытках заполнить пустоту, оставшуюся после той утраты. Она съела их так много, что стала очень толстой, и ее называли La Llorona Atacado – Надутая Плачущая дама.

Элизелд тогда задумалась, на роль какого фольклорного персонажа подошла бы она сама. Конечно, это была бы история о девочке, которую первый раз окрестили традиционно, водой, а второй раз – оплодотворенной яйцеклеткой, претерпевшей второе рождение (из молочной фляги!) в потоке монет, и сбежавшей из дома, чтобы скитаться вдоль далеких рек в заведомо тщетной попытке скрыться от призраков тех несчастных, которые пришли к ней за помощью и которых она привела к смерти.

Что девочка из этой легенды сделала бы потом? Вернулась бы в родную деревню?

Она снова посмотрела на часы. Без десяти восемь.

И она поплелась по песку к стальной лестнице, ведущей наверх, к стоянке. Пришло время встречи с Питером Салливаном.

Салливан припарковал фургон в темном углу стоянки и отошел на несколько сот футов, чтобы выкурить сигарету в центре круга яркого желтого света у подножия фонарного столба. В десятке футов над его головой вокруг лампы трепетали мотыльки, вспыхивая и угасая, как далекие беззвучные метеоры.

Он рано добрался до Блафф-парка и, сидя в фургоне, сделал себе сэндвич из той еды, что купил после того, как поспешно удрал из Вениса, и, хотя в его крохотном пропановом холодильничке еще оставались три-четыре банки пива, последние несколько часов пил «коку». Он всегда чувствовал, что Сьюки оказывалась в каком-то смысле где-то рядом, когда он бывал выпивши. И к тому же ему хотелось сохранять остроту рассудка на тот случай, если психиатр Элизелд все-таки появится.

Он смотрел на автомобили, проносившиеся мимо по Оушен-бульвару, и думал, не будет ли лучше просто сесть в машину и вернуться в Солвилль – как он успел узнать, так другие жильцы называли тот дом, в который он въехал сегодня.

Теперь, когда он протрезвел, – хотя, возможно, испытывал похмелье, – мысль об объединении усилий с этой Элизелд уже не казалась ему такой уж хорошей. Если она утратила душевное равновесие, на что вроде бы имела полное право, то она вполне могла навести Делараву на него. Разве можно брать ее в Солвилль, показывать ей эту замечательную мертвую зону – вдруг она сумасшедшая? Он вспомнил, как впервые увидел ее в Венисе – одетой в два слоя одежды, скрючившейся у самой воды и говорившей что-то в водосточную канаву!..

Он напоследок глубоко затянулся сигаретой и потрогал карман джинсов, где лежали ключи от машины.

И Элизелд коснулась его плеча.

Салливан знал, что почувствовал прикосновение за мгновение до того, как оно в действительности состоялось, и знал, что это была она, но остался стоять неподвижно, продолжая смотреть на автомобили, проезжавшие по Оушен-бульвару, и медленно, чуть ли не с присвистом выдыхая сигаретный дым, а сверху, в желтом свете почти беззвучно сыпался медленный снегопад из мертвых мотыльков.

Он бросил сигарету среди крошечных трупиков и лишь потом повернулся к ней и криво улыбнулся:

– Привет.

Она вздохнула:

– Привет. И что мы будем делать?

– Поговорим. Но не здесь, где могли бы привлечь внимание, как случилось днем. Вон там, в углу, стоит мой мини-вэн.

– А те… руки находятся там?

– Да. Если они опять станут моими руками, то мы будем знать, что кто-то к нам снова присматривается.

Они двинулись по асфальту прочь от света, их раскачивающиеся в воздухе пальцы разделяли три фута прохладного ночного воздуха. Падавшего на угловатую старую машину света как раз хватало для того, чтобы рассмотреть грязь на ней.

К собственному раздражению Салливан вдруг застеснялся того, что не вымыл автомобиль.

– Тут в мой фургон метнули яйцо. А впечатление такое, будто я блевал из окна, – намеренно грубо добавил он.

– И вы в это время очень быстро ехали задним ходом, – согласилась Элизелд и остановилась, рассматривая засохшие разводы. – Но когда и как это произошло?

– Сегодня. – Он провел ее мимо передка машины к боковым дверям. – Один парень, мой старый приятель, попытался сдать меня женщине, которая хочет съесть призрак моего отца; думаю, что она хочет захватить меня и использовать в качестве живой приманки. Этот старый приятель и бросил в меня яйцо, когда я отъезжал оттуда. – Он отпер боковую дверь и распахнул ее. Внутри все еще горел свет – аккумулятор мог питать одну-две лампочки хоть целый день, и заряда все равно с запасом хватило бы для того, чтобы запустить мотор. – Если хотите, то пиво и кока-кола там, в холодильнике.

Элизелд задержала на нем испытующий взгляд, а потом изящно вошла в машину.

Она оперлась бедром на столешницу, в которую был встроен умывальник, и Салливан, к своему стыду, заметил, что кровать все еще разложена и даже не застелена.

«Я, должно быть, не слишком-то желал встречи с нею», – подумал он, пытаясь оправдаться.

– Простите, – сказал он. – Я не рассчитывал на компанию. «И как это прикажете понимать?» – спросил он себя и, беспомощно взглянув на нее, взобрался в салон и закрыл за собою дверь.

– Вам следовало отмыть яйцо, – сказала она, и он в первый момент подумал, что у него испачкано лицо. Но тут же сообразил, что речь шла об испачканной двери.

– Вы полагаете, это важно?

– Я думаю, что это метка, – сказала она, – и более чем видимая метка. Как волшебное устройство наведения. Сырые яйца очень широко используются в колдовстве. Мне было бы лучше сейчас же выйти из вашей машины и уйти, маска там или не маска. И вам тоже, причем в другую сторону.

Салливан сел на кровать.

– Я знаю одно место, где статическое психополе заглушит сигнал яйца. В этом я уверен. Там наверняка найдется шланг, чтобы смыть все лишнее. – Она не производила впечатления безумной, а он устал, многократно прокручивая в уме одни и те же мысли. – Я думаю, что нам лучше держаться вместе.

– Вот, значит, как думает Питер Салливан. – Она прошла мимо него, села на пассажирское сиденье и оглянулась. – Ладно, на некоторое время. Но, по крайней мере, давайте сделаемся движущейся целью. – Она посмотрела в ветровое стекло и замерла.

Салливан встал и торопливо полез на водительское место, держа ключ в руке.

В нескольких ярдах от переднего бампера стояли, неловко переминаясь с ноги на ногу и уставившись на машину, несколько человек. Салливан точно знал, что всего несколько секунд назад на стоянке не было никого, кроме его и Элизелд.

– Призраки, – коротко сказал он и включил двигатель. – Новые, вызванные к существованию нашими перекрывающимися аурами. – Он включил фары, и фигуры закрыли бледные лица тощими просвечивающими руками.

Он нажал на кольцо гудка, и фигуры покорно начали отступать в стороны. Одна из них, маленькая девочка, двигалась медленнее, чем остальные, и когда он включил сцепление, ему пришлось круто вывернуть руль, чтобы объехать ее.

– Чертова пигалица, – пробормотал он, вдруг задохнувшись. Дорога наконец освободилась, и он покатил к Оушен-бульвару.

Элизелд потянула через плечо ремень безопасности и со щелчком вставила язычок в прорезь замка.

– Я видела ее старухой, – негромко сказала она.

Он пожал плечами.

– Полагаю, что каждый из них может являться в любом из тех возрастов, которые когда-то были прожиты. Каждый или каждая.

– Я поняла, о чем вы. Пристегнитесь.

– Это совсем рядом, – сказал он и перебросил рычажок, включив левый поворотник.

Первый найденный Салливаном кран торчал в траве около угла стоянки Солвилля, но когда он повернул вентиль, в трубе лишь засвистел воздух. Он прошел через темную площадку к другому, выяснил, что он работает, и подвел к нему автомобиль. Сначала он тер дверь большой губкой, потом ему пришлось вернуться в машину за банкой «Комета», но в конце концов все брызги и скорлупки были смыты, и он запер двери.

Элизелд взяла из холодильника банку пива, и, войдя в квартиру Салливана, открыла банку, капнув пеной на выкрашенные красной краской половицы. Единственным источником света в гостиной служил стоявший в углу явно купленный на дешевой распродаже торшер, снабженный матовыми лампочками в форме язычков пламени, и Салливан обругал себя за то, что не догадался купить где-нибудь лампу. По крайней мере, электрические розетки для этого имелись – Салливан обратил внимание, что Шэдроу поместил шесть штук в одной только этой комнате.

Салливан внес в комнату гипсовые руки и приложил их к двери, будто рассчитывал, что они смогут удержать ее закрытой.

– Это и есть ваше безопасное место? – Голос Элизелд разнесся эхом в пустой комнате. Она покрутила ручку жалюзи на окне, пока планки не стали вертикально, потом подошла к противоположной стене и провела длинными пальцами по выделяющейся части, где Шэдроу, очевидно, когда-то заложил дверной проем. – И что же делает его безопасным?

– Его хозяин мертв. – Салливан прислонился к другой стене и стал медленно опускаться, пока не уселся на пол. – Он везде расхаживает, ведет переговоры, находится в своем настоящем теле, и он не… понимаете, он не деградировал умственно – он не призрак, у него в голове его истинное «я». Я думаю, что он умер уже давно и поэтому должен понимать это и предпринимать меры, чтобы удержаться в этой…

– …юдоли слез.

– Можно принять как технический термин, – согласился Салливан. – Это место должно быть мощнейшим источником психостатического поля. Я уверен, что он хорошо осведомлен о своем положении, потому что он превратил свое владение в лоскутное одеяло в буквальном смысле этого слова, перепутав тут все и вся. Похоже, что все первоначальные двери и окна были перестроены, и нетрудно заметить, что проводка здесь проложена просто-таки по рисункам Руба Голдберга. Я жду не дождусь, когда можно будет что-нибудь подключить.

– Проточная вода тоже может выдать.

– И здесь он тоже все запутал. Я сегодня днем заметил, что к унитазу подведена горячая вода. В бачке, пожалуй, можно варить кофе

– И греть булочки по утрам, – добавила она.

Она улыбнулась очень скупо, но и это смягчило напряженное положение небольшого подбородка, а в темных тревожных глазах появилась теплота.

– Горячие булочки с корицей, – невпопад добавил Салливан. – Кстати о булочках. Не хотите заказать пиццу или что-нибудь другое?

– У вас вроде бы нет телефона, – сказала она, кивнув на пустую розетку над плинтусом одной стены. – И сдается мне, что нам не стоит еще раз покидать это… этот бастион нынче ночью. У вас в машине найдется что-нибудь съестное?

– На сэндвич-другой, – ответил Салливан. – Консервированный суп. Пакетик «M&M».

– Я скучала по калифорнийской кухне, – сказала она.

– Как я понимаю, вы были в отъезде, – осторожно сказал он.

– Самое последнее время – в Оклахоме. Поздно ночью во вторник я села на автобус «Грейхаунда». Пересекла пустыню Мохаве. Вы когда-нибудь обращали внимание на то, что в глубине пустыни много ранчо?

– Интересно, что там выращивают.

– Вероятно, камни. – Она прислонилась к стене напротив него. – «О, смотрите, похоже, эта скала захворала!» А холодными ночами они укладывают гравий в инкубаторы. И: «Проклятие! Ночью лиса утащила самые упитанные наши валуны!»

– «Ранние заморозки погубят нежные кварцевые выходы», – подхватил Салливан.

Она по-настоящему засмеялась – два слога контральто.

– Не подумайте лишнего, – сказала она, – но ваш мертвец включил здесь отопление на полную мощность, а регулятора я нигде не вижу. – Она расстегнула «молнию» комбинезона и спустила его с плеч, продемонстрировав жеваную фуфайку «Грейсленд», когда же она спустила комбинезон до колен и села, чтобы освободить ноги, он увидел, что на ней линялые джинсы.

Она начала развязывать шнурки кроссовок, и Салливан заставил себя отвести взгляд от длинных ног, обтянутых бледно-голубой тканью.

– Надеюсь, вы доверяете не всем, – сказал он.

Она тут же вынула из правой кроссовки кожаный цилиндрик с белым пластмассовым носиком. К донышку была прикреплена цепочка с кольцом, как у брелока. Элизелд надела кольцо на большой палец и, раскрыв ладонь, показала ему баллончик.

– Слезоточивый газ, – сказала она и снова улыбнулась, но уже гораздо холоднее. – На тот случай, если суп окажется слишком пресным. Я не доверяю никому… слишком уж сильно.

Салливан не стал изображать обиду.

– Хорошо. – Он вытянул ноги перед собой и сунул палец в петлю на уголке поясной сумки, которая висела на его левом бедре, а потом, не понимая толком, ведет он себя честно или только рисуется, дернул за петлю – «молния» с треском открылась, и из холщовой сумки появилась рукоять пистолета, прихваченная липучками.

На лице Элизелд не проявилось никаких эмоций; она лишь отозвалась эхом:

– Хорошо.

Она разулась, сняла носки, высвободилась из комбинезона и отшвырнула его в сторону.

Потом вытянула ноги и пошевелила пальцами в воздухе.

– Но, – продолжил Салливан. Он расстегнул пряжку, снял с себя ремень и толкнул его вместе с сумкой к двери. – Я решил доверять вам.

Она две-три затянувшиеся секунды смотрела на него без всякого выражения, а потом отбросила в сторону баллончик в кожаном футляре. Он стукнулся об пол в добрых шести футах, и Элизелд сказала мягким тоном:

– Что ж, в таком случае мы партнеры, да? Пожмем друг другу руки?

Он встал на четвереньки и так и подошел к ней. Они обменялись рукопожатием, и он отполз обратно к своей стене и на прежнее место.

– Партнеры, – сказал он.

– Что вы знаете о призраках?

«Переходим к делу», – подумал он.

– Люди едят их, – начал он наугад. – Их можно извлекать из стен, или кроватей, или пустого воздуха, делать заметными, воспроизводя музыку того времени и выставляя приманки вроде, например, киноафиш; когда они из-за этого приходят в возбуждение, то начинают притягивать к себе стрелки магнитных компасов, и окружающий воздух делается холоднее, потому что они забирают из него энергию. Им нравятся сладости и спиртное, хотя они не могут переварить ни того ни другого, а если пробуждаются и блуждают на свободе, то едят главным образом такие вещи, как битое стекло, сухие прутья и камни. Они…

– Выращенные на ранчо в Мохаве.

– Янтарные россыпи камней, – согласился он. – Пока новые, они похожи на слабенькие облачка дыма – или если их никто не тревожит. Непробужденные, безмятежные. Принято говорить, что их едят, но на самом деле их вдыхают. Но если они пробуждаются и скитаются по миру, то начинают аккумулировать материальную субстанцию, накапливают физическую массу, подбирая землю, и листья, и собачье дерьмо, и что там у вас…

– Что там у вас, – поправила она очень вежливым тоном, но передернув при этом плечами. – Я настаиваю.

– …и превращаются в плотные человекоподобные тела. Они находят старую одежду, они владеют речью достаточно хорошо, чтобы выклянчить мелочь на спиртное. У них не бывает новых мыслей, и они склонны говорить и говорить о старых обидах. Много уличных сумасшедших, которых вы видели – возможно, большинство из них, – как раз и являются такими вот материализовавшимися призраками. Когда они переходят в это состояние, то становятся несъедобными. Я работал на женщину, которая оставалась молодой благодаря тому, что находила и поедала призраков, сохранявшихся в эфемерном состоянии в старых библиотеках, отелях и ресторанах. Она живет на воде, на борту «Куин Мэри»…

– Я совсем недавно услышала о ней! И она утопила своего мужа в море.

Салливан снова на четвереньках добрался до Элизелд и взял с пола начатую банку с пивом.

– Никогда не слышал о том, что она была замужем. Вы позволите?

Элизелд слегка приподняла одну бровь.

– Пожалуйста, партнер. Мне было нужно всего лишь немного промыть горло от пыли.

Салливан сделал большой глоток холодного пива. Потом он сел рядом с Элизелд и поставил банку на полу между ними.

– Что вы знаете о сеансах? – чуть слышно спросил он. – Там вызываются определенные призраки?

Она сначала подняла банку, допила пиво и лишь потом ответила:

– Я знаю, что индейка может очень больно ударить крылом – поэтому их следует плотно завязывать в крепкий мешок. Прошу прощения. Когда имеешь дело с призраками, разумно бывает сначала принять меры по их сдерживанию и лишь потом призывать их. Они действительно являются на призыв – иногда. Сеансы – опасное дело; иногда кто-то из них является в действительности. – Она широко зевнула и снова передернула плечами, а потом посмотрела на две белые руки, прислоненные к двери. Салливан подумал о призраках, которых они видели на автостоянке несколько минут назад, и предположил, что ей в голову пришла та же самая мысль.

– Я не голодна, – сказала она, понизив голос.

Он знал, о чем она подумала: давайте не будем открывать дверь.

– Я тоже, – ответил он.

– Вы можете положить вместо подушки свою куртку, а я сверну комбинезон. Давайте поспим и продолжим этот разговор, когда встанет солнце, а? Можно даже… не выключать света.

– Хорошо. – Он встал, снял куртку, свернул ее, но положил на пол всего в нескольких футах от Элизелд, и вытянулся вдоль стены.

Она наклонилась в сторону окна, чтобы поднять сброшенный комбинезон, а потом несколько секунд выразительно смотрела на Салливана. Пистолет и баллончик с газом лежали посреди комнаты, как острова.

В конце концов она вздохнула и, неопределенно нахмурившись, легла неподалеку от Салливана, поставив на полу между ними пустую банку из-под пива.

– Вы прочитали интервью до конца? – спросила она, медленно опустив голову на неплотно свернутый комбинезон, и добавила, отвернувшись от Салливана к стене: – Интервью со мною в «Л.-А. уикли».

Салливан запомнил ту фразу: «Я настроена против всего порядка вещей, в котором воспитывалась, – я не католичка, я не пью, и я, кажется, не имею особого влечения к мужчинам».

И еще он вспомнил Джуди Нординг, и Сьюки, и свой сонет, который был столь патетически продекламирован с высоты мусорного бака. «Пожалуй, я настроен так же», – подумал он и вполголоса ответил:

– Да.

Когда же он закрыл глаза и уже начал погружаться в сон, ему пришла в голову еще одна мысль: однако вы, доктор, только что отхлебнули несколько глотков пива.

Книга третья

Смотри, чтобы твою кожу на ботинки не пустили!

Я не делаю заявлений о том, что наши личности переходят в другое измерение или другую сферу. Я ничего не заявляю, потому что мне ничего не известно об этом, да и никому не известно. Однако я заявляю, что можно построить аппарат настолько чувствительный, что, ежели в другом измерении или другой сфере есть личности, желающие связаться с нами, пребывающими в нашем измерении или сфере, этот аппарат хотя бы предоставит им возможность выразить свое сообщение получше, чем качающиеся столы, постукивания, доски Уиджи, медиумы и другие примитивные методы, которые ныне считаются единственно доступными способами коммуникации.

Томас Альва Эдисон.

«Сайнтифик Америкэн»,

30 октября 1920 г.

Глава 33

Эта глупышка очень любила притворяться двумя разными девочками сразу.

«Но сейчас это при всем желании невозможно! – подумала бедная Алиса. – Меня и на одну-то едва-едва хватает!»

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Кути проснулся, оттого что чернокожий мужчина легонько толкнул его в ногу шваброй-щеткой. Мальчик с трудом выпрямился на оранжевом пластиковом стуле, сонным взглядом окинул притихшие хромовые ряды сушилок для одежды и понял, что, кроме чернокожего мужчины, в прачечной больше никого нет. Во время ночного прерывистого сна каждый раз, когда он приоткрывал глаза, в слепящем белом свете прачечной хотя бы пара женщин, обремененных сонными детьми, устало звякали монетами в разменном аппарате и загружали яркую одежду в стиральные машины, но они уже разошлись по домам. В утреннем свете парковка за окном выглядела серой, и в прачечную пока еще не набежали новые клиенты.

– Мама скоро вернется, – автоматически выдал Кути, – ей пришлось вернуться домой за простынями. – Он неоднократно повторял это ночью, когда его будили и спрашивали, в порядке ли он, после чего кивали в ответ и продолжали складывать одежду в пластиковые корзины.

Но утром прием не сработал.

– Мне следовало бы взять с тебя квартплату, – мягко произнес чернокожий мужчина. – Мальчик, солнце уже встало.

Кути соскользнул со стула и достал из кармана куртки новые солнцезащитные очки.

– Извините, мистер.

– Тебе ведь ничего не известно о разрисованной мелом уличной стене?

Прежде чем отвечать ему, Кути надел солнцезащитные очки.

– Нет.

Мужчина немного посмотрел на него и сощурил глаза так, будто улыбается:

– Ну что ж, хорошо, что это не бандитская маркировка наших комптонских-бадлонгских мелких недоумков «Трэй-57» или как они теперь называются. И хорошо, что всего лишь мелом.

Голова Кути словно была набита ватой и пульсировала.

– Рисунки все еще на стене?

– Я их только что смыл. – Он снова изобразил кривое подобие улыбки. – О чем и хотел сообщить тебе. – Кути начал было потягиваться, но тут же опомнился и опустил правую руку, ощутив жгучую боль от запротестовавшего пореза над ребром.

– Хорошо, спасибо.

Он похромал по белому линолеуму, огибая вешалки на колесиках, к выходу, вышел на улицу через стеклянные двери и тут же затосковал по тяжелому, насыщенному стиральным порошком воздуху прачечной, потому что утренний ветер был холодным, с резким запахом старых отсыревших монет на дне липких мусорных баков.

Полупинтовая бутылка рома «Бакарди» крепостью 75,5 % обошлась ему вчера в шестнадцать долларов: шесть за бутылку и десять пришлось отдать женщине, которая купила ему ром. Судя по нескладной фигуре и игривым манерам, она была всего несколькими годами старше Кути, но за помадой, подводкой для глаз и не портящими ее внешности язвочками, которые походили на подростковые прыщи, было видно, что ее загорелая кожа испещрена морщинами, словно рассохшаяся на солнце глина. Эдисон заставил Кути разорвать десятидолларовую купюру на две части, чтобы до покупки рома дать женщине всего лишь одну часть. Он со смехом сказал, что таким образом она становится его законтрактованным работником, но ни Кути, ни она сама не поняли, что он имел в виду. Когда она принесла покупку, он без слов отдал ей вторую половину десятки.

Эдисон с помощью Кути уже купил рулон лейкопластыря, упаковку с пластырем-бабочкой и еще одну со стерильными повязками с неприлипающими тампонами и, устроившись под поздним послеобеденным солнцем за изгородью в переулке Вермонта, задрал рубашку Кути, чтобы осмотреть рану, из которой продолжала сочиться кровь, хоть Кути и почти безостановочно зажимал ее кулаком или локтем с того самого момента, как полчаса назад они сбежали из грузовика компании «Южная Калифорния – Эдисон».

V-образный порез был больше подушечки большого пальца, и Кути захныкал, когда Эдисон стал протирать его смоченным в роме стерильным тампоном, поэтому Эдисон заставил Кути сделать большой глоток рома. Вкус оказался необычным, – чего-то подобного Кути ожидал бы от проявителя пленки или антифриза, – только показалось, будто голова распухла и наполнилась звоном, что отвлекло его от болевых ощущений, пока Эдисон тщательно очищал порез, после чего подсушил края раны, свел их вместе и зафиксировал в таком положении прямоугольными пластырями.

Покончив с этими процедурами, Эдисон тоже сделал глоток рома. Кути с трудом вышел из-за забора и поплелся по тротуару. Ему казалось, будто он идет по корабельной палубе, и Эдисон зарулил его в такерию, чтобы поесть энчилад с мексиканской сальсой и выпить несколько стаканов «коки». От этого Кути протрезвел, но его клонило в сон, и они нашли себе прачечную, украдкой пометили ее наружную стену и заснули на стульчике внутри. Сон длился всю ночь, с некоторыми перерывами.

Он поежился от утренней прохлады и засунул руки в карманы. К этому времени он уже точно должен был протрезветь, но асфальт по-прежнему не выглядел надежно пришвартованным.

Он почувствовал, как у него сам по себе открылся рот, и он устало попытался заставить себя закрыть его, чтобы не разразиться безумной тирадой, но Эдисон лишь угрюмо спросил:

– Где мы сейчас?

– Идем по Западной, – тихо ответил Кути, хоть других пешеходов вокруг и не было. – Ищем автобус, на котором можно доехать до берега.

– Сегодня у меня по плану окончательное прощание с телом? Почему мы вышли так рано? Здесь холодно. В прачечной было тепло.

Каждый произнесенный слог давался с трудом, и Кути хотел, чтобы Эдисон говорил поменьше.

– Мел со стены уже смыли, – сипло ответил он. Слева от него грохотали машины, а сам он говорил тихо, но знал, что Эдисон его слышит.

– Ага! Ну, значит, ты сделал все правильно. – Рот Кути открылся так широко, что холодный воздух проник до самых дальних зубов, и мальчик испугался, что Эдисон заорет что-нибудь работающим ранним пташкам, которые уже, должно быть, заполонили теневые налоговые офисы и закрытые магазинчики с прокатом видеокассет, но он только зевнул до хруста челюстей. – Мне не стоит оставаться здесь в столь взбудораженном состоянии. Компасы меня найдут. Пойду-ка еще посплю. Позови меня, если тебе… эй!

Кути споткнулся о высокий бордюр и упал на колени.

– В чем дело? – очень громко спросил Эдисон. Кути ухватился за последний звук «о» и растянул его до завывания.

– Говори поменьше, – произнес он горько. – Я не могу дышать, когда ты говоришь. – Кути шмыгнул носом. – Прошлой ночью нам не удалось поспать ни одного часа без перерыва, нас постоянно будили и что-то спрашивали, вопили дети или падали детские бутылочки. – Он попытался встать, но ткнулся лбом в асфальт. – Я все еще ощущаю вкус энчилады, – прошептал он расплывающимся трещинам асфальта. – И рома.

– Так не пойдет, – прозвучал голос Эдисона из саднящего горла Кути. Руки и ноги Кути напряглись и согнулись в координированном движении, его ноги оказались прямо под ним, и он выпрямился на них. Косые лучи утреннего солнца белым сиянием отражались от ветровых стекол автомобилей прямо в его слезящиеся глаза.

– Ты просто не привык спать урывками, – тепло заметил Эдисон. – Я могу неделями спать по паре часов за ночь. А ты сейчас же отправляйся спать, следующую пару миль я порулю.

– Так можно? – спросил Кути. Он освободил рот, чтобы Эдисон смог ответить, но тут же закрыл его, ощутив, как потекли слюни.

– Разумеется. Ты только постой минутку с закрытыми глазами, и через еще полминуты я открою твои глаза, а ты в это время будешь засыпать, понимаешь меня? Так что давай расслабляйся, не упадешь. Я подхвачу нас, буду ходить и разговаривать. Договорились? – Кути кивнул. – Теперь закрой глаза и расслабься.

Кути так и сделал и ощутил, как засыпает, краем сознания улавливая, что по-прежнему стоит на ногах, а когда глаза открылись – что светит солнце. Это было сродни тому, как если бы он заснул в шалаше на дереве на оживленной улице.

Спутанные воспоминания и волнения оказались вне его контроля и принялись спорить между собой, принимать разные цвета и голоса и превратились в бессвязные сны.

Седовласый отец снова спорил с кем-то из школьного округа, стоя на крыльце их дома в Беверли-Хиллз. Бывало, родители не пускали Кути в школу, когда на посвященных точным наукам уроках требовалось формулировать вопросы на сложные темы, например о физических свойствах кристаллов или о буквальном значении слов «энергия» и «измерение».

«Мы бережем мальчика, – сердито отвечал отец. – Мы же не эгоисты. В юности у меня была прекрасная возможность стать почти идеальным джагад-гуру, но я пожертвовал своими амбициями – дисквалифицировал себя, совершив кражу, чтобы мальчик мог стать идеальным джагад-гуру, оказаться в психическом инь-ян двуединстве с тем, кто был величайшим из неискупленных видящих. Неискупленный не сможет сопровождать нашего мальчика на пути к божественности, но сможет достичь своего искупления, став для мальчика проводником через астральные миры. Прямо сейчас проводнику следует ждать замаскированным в символе личности мальчика до момента, когда он займет свое место в личности мальчика. Чтобы процесс объединения прошел легко и беспрепятственно, он должен произойти после достижения мальчиком половой зрелости».

Кути слышал, как почти то же самое отец рассказывал его матери, когда он ночью прокрадывался по коридору уже после отбоя. Все это было как-то связано с бюстом Данте, пьянчугами и безумцами, которые желали поговорить с Дон Теем.

Отец слабо отмахивался со словами: «Уходите, или мне придется вызвать полицию».

Но теперь Кути видел, кто именно, ухмыляясь, стоял с отцом на крыльце: это был однорукий человек с маленькими черными неглубоко посаженными глазками.

Кути вздрогнул, и видение сменилось: полусонный, он лежал, мягко покачиваясь на рессорах, на заднем сиденье машины, которая катила по холмистому шоссе, и наблюдал, как время от времени, когда машина проезжала мимо уличного фонаря, из тьмы возникал косой свет и слабыми отблесками отражался на дверной ручке. Он лежал спокойно, уткнувшись в пропахшую табаком кожаную обивку. Это не был ни «Мейврик» Раффла, ни старый заброшенный «Додж Дарт», в котором он провел ночь на среду, ни мини-вэн Фасселов. Кути было тепло и уютно, он мог легко оглянуться и изучить интерьер, но в этом не было необходимости: он знал, что это «Т-Форд». За рулем определенно сидел его отец, хотя порой это был Джидду Парганас или даже Томас Эдисон.

Кути сонно улыбнулся. Он не знал, куда они едут, и совершенно не хотел знать.

Вдруг завизжали тормоза, и Кути влетел в спинку переднего сиденья, упершись в него ладонями и носками кроссовок. Приснившийся ему толчок вывел его из состояния сна, так что он был в полном сознании, когда мгновением позже его руки и носки кроссовок ударились в стену из шлакобетона. Он обнаружил себя в прыжке, в результате которого закинул ногу на стену и, прежде чем подтянуться и спрыгнуть на грязный участок по другую сторону стены, оглянулся назад.

Увиденное подстегнуло его перелет через стену, после чего он пустился бежать через участок и дальше за сетчатое ограждение и только там уже сделал два быстрых вдоха, после чего по затененной пальмами аллее бросился наутек в поисках поворота, который позволит увеличить количество углов и расстояние между ним и тротуаром на Вестерн-авеню.

У обочины припарковался внушительный пикап. Из кузова выпрыгнули пятеро мужчин в белых майках и начали его окружать. Однако всю усталость как рукой сняло, когда он заметил некий мешок в руках одного из них.

Из распахнутого сверху проема мешка виднелись вихры волос, а к затяжке была подвешена потрепанная бейсболка «Рейдерс», которая подпрыгивала с каждым шагом мужчины. Мешок ходил ходуном, словно в нем метался ветер, а из приоткрытого проема доносился резкий хохот. Когда Кути карабкался на стену, мешок обратился к нему: «Tu sabes quien trae las llaves, Chavez!»[43] – и снова издал жуткий лающий смешок.

Кути стал прихрамывать на поврежденную ногу, а порез на боку отдавал жгучей болью. Он пересек улицу со старыми домами и поспешил в другой переулок, постоянно оглядываясь, в полной готовности в любой момент спрятаться за старыми припаркованными автомобилями, если из-за угла блеснет бампер пикапа.

– Что это было? – наконец спросил он хриплым шепотом. От одного только вопроса из глаз брызнули слезы ужаса.

Даже голос Эдисона прозвучал неровно.

– Местные охотники на ведьм, – произнес он с одышкой. – Полагаю, они выследили нас по компасу. Я пока скроюсь, заклатратируюсь, чтобы они не могли меня обнаружить. Позови, если понадоблюсь…

– Но что это было?

– А! – Плечи Кути поднялись и опустились. – Они… у них там призрак, поймали одного, и, видимо, он оживил им мусор в сумке. У него нет ног, так что он не может убежать… но… ты его услышал? Я боялся, что ты услышишь. Он может говорить. Веселое создание, да? – Последние слова Эдисон выдал с пустой бравадой.

– Он меня разбудил.

– Да, я ощутил твое пробуждение за мгновение до прыжка на стену. Это похоже на легкий щелчок активации контакта на коммутаторе за мгновение до того, как коллапсирующее электрическое поле построит большую искрящуюся дугу через интервал, не так ли?

– Примерно так.

Кути по-прежнему шел быстро, теперь он сам переставлял свои ноги.

– Куда мне теперь идти? – спросил он, устыдившись жалобных нот в своем голосе.

– Боже мой, мальчик, просто уходи подальше отсюда и поскорее. Как только я скроюсь в подсознании, поищи место, где можно временно спрятаться – за забором, на лестничной площадке какого-нибудь офисного здания или укройся в самом скучном отделе библиотеки.

– Хорошо, – ответил Кути, стиснув зубы и готовясь сменить улицу. – Только не прячьтесь слишком глубоко, ладно?

– Я буду даже ближе твоего носа.

Глава 34

– Рыбку мне принеси!

– Принести ее вам? Это можно.

– Крышку с рыбки сними!

– Ах, увольте, мне так это сложно…

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса

В лучах раннего солнца Шерман Окс сидел на стене у парковки мини-маркета «24 часа» и дрожал. Два его компаньона – оборванцы среднего возраста, которые ходили туда-сюда с завернутой в бумагу бутылкой «Найт Трейн», – были призраками, достаточно старыми и плотными, чтобы отбрасывать тени и употреблять крепленое вино, особо не проливая его. Они показывали пальцем на худенькую девушку на высоких каблуках и смеялись («Барабанные палочки, а не туфли! А что еще этими каблучками можешь?»), но Окс только дрожал, поджав локти, и смотрел вниз на разбросанные под его свисающими ногами бумажные стаканчики и пивные банки.

Он изнемогал от голода. Вчера он вдохнул четыре дерьмовых призрака – вот и все пропитание за три с лишним дня, хор «Кости-экспресса» уже пронзительно вопил в его голове, и из-под ногтей сочилась кровь.

Прошлой ночью он не спал. Он не мог перестать двигаться: ходил по тротуарам, ездил на автобусах, взбирался на увитые плющом обочины шоссе. В ходе длинной ночи он нашел пару своих потайных ловушек на призраков, однако, несмотря на то что призраки в них были, – растерянно залипшие на палиндромах и пазлах, – он не смог вдохнуть их: они беспрепятственно проходили через ноздри, но попадали в легкие и барахтались там до тех пор, пока ему не приходилось выдохнуть, и тогда они снова оказывались на земле и глупо требовали объяснить, что произошло. Он даже вдохнул с общественной пепельницы с нанесенным на нее лозунгом против курения «Л.-А. УЖ РЕДКО РУКОЮ ОКУРОК ДЕРЖУ – АЛ.» в ночном кафе с пончиками, но не нашел там ничего, только забил нос пеплом.

Он был в бедственном положении.

«Крупный призрак», который все последние четыре дня освещал волшебные ландшафты Лос-Анджелеса, был призраком Томаса Альвы Эдисона. В Музыкальном центре, позавчера, на упавшей эктоплазматической фигуре было лицо Эдисона. А теперь Эдисон (опять!) накормил Окса гнилым призраком, который в нем застрял, и Окс изнемогал от голода.

Окс взглянул на небо и вспомнил былые утра, когда накануне вечером он вынюхивал порцию и у него под рукой еще оставались запасные невскрытые флаконы. «Хочу, чтобы всегда было шесть часов летнего утра, а я лежал в спальном мешке на труднодоступном балконе или за дальним забором, ноги были в тепле, а руки и голова в прохладе, а я бы страдал от непонятного и ни с чем не связанного беспокойства и имел в своем распоряжении много часов свободного времени, чтобы просто лежать и слушать шум машин и крики пролетающих над головой попугаев!»

Должно быть, его разыскивает полиция. Он сбежал после конфуза, случившегося вчера после обеда. Он наверняка подстрелил полицейских в патрульной машине, а в грузовике компании «ЮКЭ» и фургоне, находившемся в кузове, полно его отпечатков пальцев. Которые наверняка сохранились в полицейской базе. Он вспомнил, как в пятидесятые-шестидесятые годы подрабатывал опекунским уходом в больницах, где ловил свеженьких посмертных призраков и множество вкусных изворотливых родильных призраков.

Нужно избавиться от револьвера, баллистическая экспертиза сможет определить, что именно из него стреляли в полицейский автомобиль. Окс полагал, что сможет легко сбыть его на уличном рынке, обменяв на пистолет попроще (хоть и менее предпочтительный).

К сожалению, проблема с полицией не была главной.

Он вздрогнул и повернулся к ближайшему призраку, сидящему слева от него. Мужчина отрывал куски цемента между шлакоблоками стены и жрал их.

– Подавишься, – хрипло произнес Окс.

– Ага, сейчас ты у меня подавишься, – ответил призрак, не сопровождая ответ жестом.

– Я уже давлюсь, – сказал Окс. – Если ты подавишься камнем, закупорку можно снять приемом Геймлиха, так? Может, знаешь, как мне убрать из канала моего ума застрявшего там испорченного призрака? Известно ли тебе что-нибудь об этом?

Призрак нахмурил пятнистый лоб и принялся отсчитывать связи по пальцам руки:

– Значит, у тебя камни в ушах и магнит в носу, так? У лягушек тоже камень в голове. Священная Бусина. У многих людей внутри шрапнель или металлические пластины, стальные бедра. Сам проверь. Умнест Познания Хемингуэй собирал шрапнель из своих ног и складывал в чашечки, чтобы друзья могли брать их с собой в качестве сувениров, – ну и есть их, конечно, чтобы внутри у них был кусочек Хемингуэя. – Он улыбнулся. – Всё есть Познания опыт. Золотое правило принятия в колледж Удачного Проскока. Удочкой-просто-око. – Непреднамеренной игрой слов он попытался прояснить задуманное написание. – Важно себе нравиться. Нынче утром я встретил того, кто мне очень нравится – меня.

– Рад за тебя, – обреченно ответил Окс. – Если встретишь снова, передавай от меня привет.

От самих призраков помощи ждать не стоило. Окс подавился призраком, и единственный известный ему способ устранения затора наверняка его убьет. На этот раз. А не будет стоить ему другой конечности.

На него нахлынули воспоминания. Он вспомнил, что Томас Альва Эдисон как минимум однажды уже подстраивал ему такую блокировку в 1929 году. Неудивительно, что плоское лицо на лестничном пролете парковочного уровня Музыкального центра показалось знакомым! Теперь ясно, почему его расстроил логотип компании «Эдисон» на боку грузовика. От Томаса Альвы Эдисона у него всегда были одни неприятности.

В ходе бесконечной ночи приключений одно за другим воспоминания, освобожденные шоковым состоянием, выстреливали на поверхность его ума. Окс понял, что всегда был амбициозным и нацеливался на самых влиятельных людей, чтобы попытаться застать врасплох и похитить их мощных, высокоактивных призраков прямо из головы.

Не меньше шестнадцати лет он безуспешно расследовал знаменитый побег артиста Гарри Гудини. Иллюзионист не попадался ни в какие ловушки, был прочно замаскирован и физически недоступен при любом открытом столкновении. Гудини даже защищал своих друзей: в Род-Айленде проживал писатель, работающий в жанре ужасов, которому в июне 1924 года Гудини подарил свой отсеченный большой палец. К тому времени Гудини уже изготовил гипсовые слепки своих рук и мог накладывать их, в любой момент делая их живой плотью, поэтому он больше не нуждался в своем собственном большом пальце и наверняка знал, что ему оставалось прожить не больше пары лет. В Лос-Анджелесе Гудини прикупил для друга-писателя какой-то электрический пояс, – электромагнитное устройство, которое должно было излечивать от всех болезней, даже от болезни Блайта и рака, от которых писатель умер в 1937 году, потому что к поясу он отнесся скептически, а к пальцу – с презрением и избавился от обоих.

Сам Гудини был недосягаемым, настоящим гением освобождения и побега… хоть Оксу и повезло устроить ему физическую смерть на Хеллоуин. Но усилия оказались тщетны: даже в момент своей смерти Гудини от него сбежал. Попытка поймать Гудини была сопоставима с попыткой допросить эхо, навредить отражению в зеркале или понюхать розу в неосвещенной цветочной фотогалерее.

Родителям Гудини, должно быть, с самого его рождения было известно о его выдающейся душе, потому что они безотлагательно приняли решительные меры по ограничению доступа к ней. По непонятной причине они называли его Эриком, как и своего первого сына, который в младенчестве умер после падения. Всего через несколько недель после рождения Гудини они переехали из Будапешта в Лондон, а потом в треклятый Эпплтон в Висконсине! А еще зарегистрировали неправильную дату рождения.

Скользкое имя, значительная удаленность от места рождения и фальшивый день рождения. Бесполезные координаты.

Мальчишкой Гудини еще больше запутал свой жизненный путь, когда в двенадцать лет примкнул к кавалерии США странствующим чистильщиком обуви. Эта карьера оказалась ненадежной, и Гудини поплыл по течению: он катался на грузовых вагонах по всему Среднему Западу, попрошайничая, зарабатывая физическим трудом на фермах и изучая магию по цирковым репризам. Без настоящего имени, адреса или даты рождения у души не было готовых маркеров, посему любители призраков, заинтригованные невероятно сильным мальчишкой, непременно оказывались с, образно говоря, пустой оболочкой в руках, в то время как мальчишка преспокойно спал в очередном отправляющемся в путь вагоне.

В 1900 году, когда магу было двадцать шесть, Шерман Окс уже совершенно точно преследовал Гудини (Окс понятия не имел, сколько ему самому было тогда), но ни разу Оксу не удалось оказаться с душой Гудини «лицом к лицу».

В момент, когда он, готовый к убийству, открывал пасть своего ума, чтобы принудительно извлечь суть из живого тела, каждый раз его физическое зрение полностью расплывалось, и он ориентировался по личным координатам сути, подобно тому как в плохую погоду пилот совершает посадку по приборам, включив наводящий луч.

Стоило ему нацелиться на то, что распознавалось как «Гудини», оно тут же становилось чем-то иным, а реального Гудини уже и след простыл.

Однажды, в 1901 году, в Париже Окс отследил физическое присутствие Гудини до уличного кафе, но, когда Окс вошел туда с пистолетом в кармане, шестеро лысых мужчин, сидящих за крайними столиками, одновременно сняли шляпы и склонили головы: на блестящих черепах по одной было выведено буквами Г-У-Д-И-Н-И, и этот гротескный ансамбль был единственным физически присутствующим «Гудини».

На сцене Гудини всегда незаметно менялся местами со своей женой (на которой женился тремя разными церемониями). Его другим любимым трюком был побег из большого молочного бидона, заполненного водой и запертого навесным замком, – таким образом каждый его побег был до степени смешения подобен повторному проживанию процесса рождения. (Скользкий!) Осенью 1911 года в Бостоне Окс почти поймал Гудини – маг был ослаблен лихорадкой, и во сне его преследовал умерший старший брат, – как вдруг погас психический наземный сигнал мага. Окс ударился в панику и потратил слишком много энергии на поиски призрака, но так и не нашел его. Позднее, восстанавливая силы, он узнал, что маг во время затмения сковал себя цепями в животе мертвого морского чудовища. (Мертвое животное, по описаниям похожее на «гибрид между китом и осьминогом», выбросило на берег полуострова Кейп-Код.)

В 20-х годах Оксу удалось подобраться поближе. Гудини нашел себе новое увлечение: он разоблачал жульничающих медиумов, которые были неполными жуликами, и ему стали угрожать призраки. В дни Рождества 1924 года известный бостонский медиум Марджери провела спиритический сеанс, во время которого призрак ее умершего брата Уолтера сообщил, что Гудини проживет не больше года. Гудини прожил следующий год, но в Хеллоуин 1925 года его сразила «тяжелая простуда», и после непродолжительного беспокойного сна он не спал до утра. Окс смог пробраться в гостиничный номер Гудини, но больной маг вылез через окно и скрылся, на следующий день объявившись в защищенном виде на железнодорожной станции города Сиракузы.

На следующий Хеллоуин, в 1926 году, Окс смог завершить свою охоту. Бесс, жена Гудини, слегла с пищевым отравлением из-за подброшенных ей Оксом в пищу крысиных экскрементов, в результате чего магу пришлось отправиться в поездку без ее маскирующего присутствия. 11 октября в Олбани призрака подговорили незаметно пробраться на сцену, где скованного Гудини подняли за связанные лодыжки в воздух и опустили в Водную камеру – емкость с прозрачными стенами, из которой он должен был выбраться. Призрак запутался в подъемном механизме, и Гудини как бы в шутку упал на один фут, прежде чем веревка снова зафиксировалась, и сломал себе левую лодыжку. Гудини не стал пытаться завершить трюк, однако отважно закончил представление. 22 октября, в Театре Принцессы в Монреале, фанатичного, туго соображающего студента подговорили войти в гримерку иллюзиониста и испытать заявленную Гудини способность противостоять любым тяжелейшим ударам. Студент набросился на Гудини без предупреждения, тот даже не успел подготовиться, и четырьмя ударами разорвал аппендикс мага.

Разумеется, Гудини не отменил гастролей. На следующий день он закончил выступать в Монреале и через двадцать четыре часа продолжил в Театре Гаррика в Детройте. Но Окс уже знал, что на этот раз Гудини умирает. Тем вечером Гудини поступил в больницу Грейс, где ему диагностировали стрептококковый перитонит.

И тогда Окс впервые поступил уборщиком в больницу. Гудини умирал целую неделю, – за это время Окс успел урвать несколько свеженьких призраков, – но когда он все-таки умер в 13.26, он умер под маской. Окс был готов поймать его призрак и изо всех сил натужно целился схватить его сразу после смерти иллюзиониста, но старый маг снова продемонстрировал изворотливость и ускользнул от хватки Окса в короткой вспышке ложных воспоминаний, поддельных дат и вымышленных личностей.

Окс поймал и залпом употребил брызги свежих призраков, но у них не было ничего общего с Гудини. Позднее стало известно, что в момент смерти Гудини родилась девочка, и Окс понял, что он поймал эффекты от родильного взрыва отброшенных под напряжением оболочек призраков, произведенных новорожденной.

Это было вкусно, но с Гудини не сравнить.

Духовно истощенный десятилетиями бессмысленной погони, Окс жадно бросился охотиться на другую психически выдающуюся личность того времени – Томаса Альву Эдисона. Но и там потерпел поражение.

Шерман Окс резко спрыгнул со шлакобетонной стены и поковылял через парковку.

Прошлой ночью, измучившись, он сел в автобус и задремал, а когда вдруг проснулся, то обнаружил, что едет в трамвае, в красном вагоне старой модели, каких давно уж нет, и равнодушно доехал на нем до развлекательного комплекса «Пайк» на берегу гавани города Лонг-Бич. Он вышел из вагона и в каком-то оцепенении бродил туда-сюда под арочным освещением парковой аллеи среди тату-салонов и бейсбольных аттракционов, неизменно пугаясь каждого скрежета механизмов колеса обозрения и щелчков 22-го калибра, из которого палили по металлическим уткам в тире. Единственной освещенной конструкцией на фоне тьмы океана оставались американские горки. «Куин Мэри» все еще пребывала где-то на другом конце света и бороздила залитую солнцем поверхность Атлантического океана.

Утром на простиравшейся перед ним улице он увидел рекламные щиты «Мальборо» со слоганами по-испански, «Ниссаны» и угловатого вида новенькие черно-белые дизельные автобусы дальнего следования. На углу тусовались мексиканские подростки в черных футболках навыпуск и мешковатых штанах с мотней до колена, а из открытого окна проезжавшего мимо «Шевроле Блейзер» гремела песня группы «Перл Джем». Он вновь был в 1992-м: ночной автобусный тур оказался короткой экскурсией по обрывистым и ускоренным воспоминаниям.

Вчера, в мини-вэне, спрятанном в грузовике, он анимировал одно из воспоминаний, которое просилось на поверхность еще с ночи понедельника: видеокадр со старинным фуникулером «Полет ангела», который с 3-й улицы поднимался на Банкер-хилл в даунтауне Лос-Анджелеса до тех пор, пока его не демонтировали в шестидесятых годах по программе реновации. Он спроецировал видение, стараясь разбудить им заклатратировавшегося в мальчишке призрака, возбудить призрак, подобно атому в лазерной среде, чтобы втянуть в себя крупного старого призрака вместе с пустячным призраком мальчишки, когда наконец-то его убьет. Как вдруг призрак Эдисона парировал, анимировав соответствующий защитный эпизод из собственной памяти.

Окс был в шоке от того, что у них обнаружилась общая память, но призрак Эдисона, должно быть, был шокирован не меньше.

Окс охотился на всемирно известного изобретателя с конца 1926 года, однако тот эпизод памяти, которым ответил призрак Эдисона, показал Оксу, что тот пытался поймать этот призрак куда раньше, когда Эдисон еще был неизвестным, но уже сильным духом мальчишкой, который торговал закусками и газетами в поездах неподалеку от Детройта.

Окс задумался. Сколько лет было мальчишке Эдисону в неожиданно общем фрагменте памяти? Двенадцать? Пятнадцать? Боже, это, должно быть, было в начале 1860-х, в период Гражданской войны! Окс тогда был взрослым… сто тридцать лет назад!

«Сколько же мне лет? – поразился Окс. – Как давно я живу вот так?

Что ж, в 1929 году я преуспел в поимке чертова Эдисона не больше, чем в том поезде времен Гражданской войны.

Или вчера в грузовике».

Оправившись от потери призрака Гудини, Окс поехал в Ист-Ориндж, штат Нью-Джерси, где находился дом Эдисона, а потом в «Семинола-лодж» на реке Калусахачи в Форт-Майерс, штат Флорида, где Эдисон с супругой зимовали.

Эдисону тогда было восемьдесят. Всего несколькими неделями ранее он закончил работать в «Фонографической компании Эдисона», передав ее в руки сына Чарлза, и собирался посвятить остаток жизни выведению гибрида одомашненного золотарника, чтобы собирать латекс для изготовления резины в надежде лишить Британскую Малайю монополии на каучуконосы.

Может, и сам старик сделан из резины, учитывая, сколько раз Окс запускал в него зубы в последующую пару лет.

Эдисон изобрел кинематограф, звукозапись и телефоны преимущественно ради их ценности в качестве психической маски, а с помощью трансформатора, индукционной катушки и громоотвода с подвязанной на него детской игрушкой он мог добиваться столь же быстрого мелькания призраков, как металлические уточки мельтешат в тире «Пайк», расстраивая все усилия по наведению прицела на реальный дух Эдисона, скрывающийся за обманками.

Однако летом 1929 года Окс умудрился тайком добавить в кофе старика хлороуглерод, после чего у Эдисона стали отказывать почки и доктора грешили на диабет. Психические защиты тоже ослабли. Подобно тому как вандерваальсовы силы ослабляют магнетизм ядра атома, когда серьезно ослабевают находящиеся на его орбите нейтрализующие заряд электроны, в результате истощения старика его реальная суть стала просвечивать сквозь облако отвлекающих внимание спектральных статистов и симуляций.

Окс сделал решительный шаг, но друг Эдисона Генри Форд оказался проворнее. В выставочном зале своего музея в городке Дирборн штата Мичиган Форд воссоздал точную копию старой лаборатории Эдисона в Менло-Парке. Впрочем, ее даже копией нельзя назвать, потому что в ней использовались оригинальные настилы, старые динамо-машины и даже пыль из оригинальной лаборатории. Эдисон посещал это место и был эмоционально тронут увиденным, что привело к значительному дроблению его психического локуса.

Форд организовал празднование «Золотого юбилея Света» 21 октября в музее Дирборна. Окс лично встречался с Эдисоном, – а также с Фордом и президентом Гувером! – на железнодорожной станции неподалеку от Детройта, но в честь Эдисона всю историю этой встречи воссоздали в восстановленном локомотиве времен Гражданской войны.

Когда Окс был в одном мгновении от убийства Эдисона, готовый вдохнуть его призрак и сбежать, в проходе вагона появился одетый в стиле того времени мальчишка-торговец с корзиной товаров. Ощутив нависшую угрозу сиюминутного нападения, восьмидесятидвухлетний изобретатель Томас Эдисон выхватил у мальчишки корзину и нетвердой походкой прошел по вагону, слабо выкрикивая: «Сладости, яблоки, сэндвичи, газеты!»

В результате в момент этой подсечки раздробилось изображение в экстрасенсорном поле Окса: неожиданно в машине оказалось два Эдисона, а может, там было два мальчишки, и не было никакого Эдисона. Окс с трудом удержался, чтобы не начать бессмысленно и машинально палить из скрытого в кармане пистолета, но не смог сдержать взведенного в состояние готовности давно желаемого психического вдоха.

Эдисон тоже подготовился к встрече. Наверное, он использовал сцену в поезде в качестве ловушки. Старик разбил закодированное яблоко о деревянную спинку сиденья, сунул полученную квашню прямо в лицо Оксу, и Окс бессильно вдохнул заключенного в яблоко испорченного призрака.

Окса… заблокировало.

Еще не понимая, что с ним стряслось, но уже зная, что он упустил Эдисона, спотыкающейся походкой Окс проковылял на выход из старинного поезда в Дирборне и скрылся в толпе.

Он обнаружил, что больше не может есть призраков, хотя ему уже очень надо. Скрытый в сознании «Кости-экспресс» решительно атаковал его личность. Он ощущал, что фрагментируется, потому что их сила росла, а его – уменьшалась.

Отчаянно убеждая себя, будто Эдисон сможет отменить свое действие, Окс попытался добиться аудиенции у великого изобретателя. В конце концов, в поезде он не сделал ничего явно противозаконного, и даже в самом начале XX века работал в студии «Кинетоскоп», которая принадлежала Эдисону; в Бронксе, чтобы заработать на карманные расходы и прикинуть способы противодействия маскировке в период охоты на Гудини, но Форд и Чарлз Эдисон чуждались его, а Эдисона держали в укромном месте и под тщательной маскировкой.

В глубоком отчаянии Окс вернулся в Лос-Анджелес, чтобы совершить самоубийство, покуда он «в состоянии убиться сам», уныло объяснял он себе.

Он выбрал сентиментальный способ. Окс достал свою секретную коробку с курительными принадлежностями, которая хранилась в шкафчике, арендованном на складе компании «Южная Аламида», выбрал дымок, который берег для особого случая, втянул его гипотермической иглой и ввел себе в большую вену внутри правого локтевого сгиба пять кубиков обогащенного воздуха.

Согласно его ожиданиям, введенный воздух должен был привести к закупорке сосудов и остановке сердца.

Вместо этого введенный в вену призрак внезапно взорвался в идиотском ужасе, когда понял, что оказался в теле носителя, который вот-вот умрет от фрагментации.

Взрывом с руки сорвало почти всю плоть, и врачи в центральном приемном отделении на 6-й улице ампутировали всю руку до плеча.

Окса поместили в благотворительную больницу, где подлечивали пострадавших в пьяных драках. Вскоре после того как он очнулся после операции, его сосед по палате скончался от инфицированной ножевой раны.

Окс поймал его призрак, сожрал, интегрировал в себя и прибавил жизни. Взрыв стоил ему руки, но разблокировал его психический канал.

Такой сценарий можно было повторить в любой момент. Загнать в бутылку любого зачарованного палиндромом призрака, спереть где-нибудь шприц и всадить свежего призрака в… ногу? Правую руку? И тогда у него не будет двух конечностей. Но как предотвратить вероятность шустрого перемещения призрака в сердце, где он тоже может взорваться?

Окс сгорал от нетерпения попытаться снова вдохнуть призрак. Может, на этот раз получится – потому что солнце встало, потому что он многое вспомнил, потому что у него дико разболелись зубы из-за того, что он так сильно сжимал челюсти, что зубы могли бы осыпаться гнилым песком, а челюсти пройти сквозь друг друга… может, именно поэтому он удерживал их вместе, чтобы они не распахнулись широко столь же яростно и, развернувшись на 360 градусов, не откусили ему голову…

Нет. Он уже убедился, что так не получится. В нынешнем состоянии он не сможет переварить призраков. Если придется, он пустит одного по вене, прежде чем «Кости-экспресс» раскрошит стены его личности и превратит его в надломленного, малахольного кретина с расщеплением личности…

Но сперва нужно выяснить, сможет ли Эдисон отменить свое действие. На этот раз сам Эдисон был призраком, теперь он не обладал ресурсами, которые у него были при жизни, и ему не покровительствовал Генри Форд.

Только мальчишка. Истекающий кровью мальчишка.

Окс вздохнул, вздрогнув от сбившего его дыхание хора взбешенных от нетерпения голосов. Зыбкая левая рука колыхнулась, указав на компас в рукоятке его аварийного ножа, и погладила чехол револьвера под незаправленной рубашкой. Осталось три выстрела. Один из них для себя, если все пойдет совсем плохо и разблокироваться не поможет даже введенный в вену призрак.

«Я ведь уже находил пацана, значит, найду снова, – отрешенно думал он. – И смогу заставить Эдисона сказать мне, как избавиться от затора.

И тогда, наконец, я его съем».

Окс засунул руку в карман мешковатых камуфляжных штанов и вынул деньги. Одна пятидолларовая, три однодолларовые купюры и еще три доллара монетами. Этого хватит на автобусный билет в южном направлении и на банку горохового супа.

«Но лучше бы две банки, – подумал он. – Завтра Хеллоуин. Следующие двадцать четыре часа могут быть хлопотными, а я уже чувствую себя препогано».

Глава 35

– Когда тебе дурно, всегда ешь занозы, – сказал Король, усиленно работая челюстями. – Другого такого средства не сыщешь!

– Правда? – усомнилась Алиса. – Можно ведь брызнуть холодной водой или дать понюхать нашатырю. Это лучше, чем занозы!

– Знаю, знаю, – отвечал Король. – Но я ведь сказал: «Другого такого средства не сыщешь!» Другого, а не лучше!

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса

– Резинки, – произнес Нил Обстадт, карандашом отправив туго обтянутый латексом флакон лететь через весь стол. Крыша его пентхауса снова сложилась, но от синего неба несло холодом, поэтому по углам включились инфракрасные обогреватели и сияли сверху гигантскими вмонтированными в стену тостерами. – Зачем их упаковывают в резинки?

Флакон был пуст. Все десять призраков, уплаченных Шерманом Оксом в счет ноябрьской дани, были спрессованы, приправлены закисью азота и упакованы в стеклянные картриджи, но Обстадт оставил один флакон, чтобы катать его по столу.

– Парни из лаборатории сказали, что это не они, – с раздражением ответил Канов. – Сказали, это, должно быть, какая-то особая подарочная упаковка. Есть два срочных дела. Вы просили мониторить звонки Даларавы. Она…

Обстадт бросил резкий взгляд.

– Она что-то сказала? Что именно?

– Ничего, что показалось бы важным. Она говорила с Веббом в Венисе, но он по-прежнему не чувствует призрака – того самого, из-за которого морские существа выбросились на берег в среду утром, – так что она явно зашла в тупик. В целом она занята подготовкой к завтрашним съемкам на «Куин Мэри». Но мы…

– Подарочная упаковка, – перебил его Обстадт. – Подарочная упаковка. Это сарказм? Оскорбление? Я вынюхал уже девять штук, все до единого высшего сорта. Диорама жителей Лос-Анджелеса. У меня нет претензий к товару, а я знаток. Однако резинки. Что думаешь? Означают ли они «Засунь себе в зад»? «Безопасно засунь себе в зад»?

– У нее есть телефонная линия, о которой нам не было известно. Есть зарегистрированные офисные телефонные линии и телефоны в ее каюте на «Куин Мэри»… – Канов замолк, нервно глядя на Обстадта сверху вниз, но лицо Обстадта ничего не выражало. – Есть еще одна линия, – выдавил из себя Канов, – с номером «ДЖКЛ – КУТ».

– Который указан на рекламных щитах. Знаменитый пацан Парганасов. – Обстадт пытался осмыслить. – Я как кот, – отрешенно произнес он. – У меня девять жизней. – С середины вчерашнего дня он вдохнул девять призраков! Неудивительно, что думать не получалось: его захватили воспоминания других людей, где видимый ими Лос-Анджелес еще не обзавелся скоростными магистралями, а президентом был то ли Трумэн, то ли Эйзенхауэр, то ли кто-то еще. – Пацан Парганасов! Полиция все еще верит в историю водителя компании «Эдисон» с ограблением?

– Похоже, что так. После допроса его отпустили.

– Зачем мальчишка Лоретте? Зачем он понадобился Пако Ривере, ну зачем? – Он махнул рукой. – Я знаю, что его зовут Шерман Окс. Шутка. Мы решили, что именно Окс убил родителей мальчишки и что он хотел убить мальчишку, потому что тот может его опознать, ведь они оба сбежали? Вчера? Окс и мальчишка Парганас?

– Не вместе.

– И Лоретте тоже нужен этот мальчишка?

Канов помолчал и пожал плечами.

– Да.

Обстадт засунул карандаш во флакон и поднял его.

– Большой смог, накрывший город ночью понедельника… – задумчиво произнес он, вращая флакон на карандаше. – Наверняка Окс… люто… в курсе происходящего. Сколько лет мальчишке?

– Одиннадцать.

– Вероятно, еще не вступил в пубертат, – кивнул он. – Должно быть, у мальчика есть крупный призрак. Он либо носит его при себе, либо вдохнул его, либо тот к нему прижился, но они не ассимилировались. Поэтому мальчишка нужен Лоретте, и поэтому он нужен Шерману Оксу. Окс еще не заполучил этот призрак, по крайней мере вчера днем так и было, иначе мальчишка уже был бы мертв, а не рассекал по окрестностям.

Обстадт оторвал взгляд от вращающегося защищенного презервативом флакона и улыбнулся Канову:

– Вчера твои парни поймали пацана! Забрали его у супругов яппи, у мертвых Фасселов! А ты отдал мальчишку Шерману Оксу! – В голосе Обстада сквозило удивление, он продолжал улыбаться с широко раскрытыми глазами. – А если бы ты сделал то, о чем я тебя просил, и мониторил все гребаные телефонные линии Лоретты, пацан был бы у меня, крупный призрак был бы у меня, – а это наверняка как минимум чертов Эйнштейн или еще кто-то, ты это понимаешь? – Обстадт все еще улыбался, но только скалил зубы, потому что у него началась одышка и покраснело лицо.

Канов почти прошептал:

– Да, сэр.

– Хорошо. Хорошо. – Обстадт знал, что Канову не терпится выпалить: «Но у вас уже были тысяча и десять дымков! Неужто один этот можно с ними сравнивать?»

«Канов, мой мальчик, тебя там не было ночью понедельника, – подумал Обстадт, – ты даже не заметил, как через Л.-А. пронеслась волна, и все уличные фонари почтенно погасили яркость, все автомобильные радиолы переключились на безумные частоты, и каждый бродяжничающий уплотнившийся призрак с истерическими воплями рухнул на землю».

– Есть еще кое-что, – сдавленно произнес Канов. – Вы просили выяснить, есть ли у Деларавы дети. Нет, у нее нет детей, но она разыскивает Питера Салливана. Ей известна марка и номерной знак его фургона. В прошлом он работал на нее вместе с сестрой Элизабет, которую все звали Сьюки и которая ночью в понедельник покончила с собой в Делавэре.

– Неужели? Почему же…

– Послушайте! Близнецы Салливаны были сиротами, их отец – кинопродюсер Артур Патрик Салливан, понимаете? Он утонул в Венисе в 1959 году. Далее, старший Салливан был крестным Ники Брэдшоу, который играл…

– Которого разыскивает Лоретта. Жуть из старого телешоу.

– А еще… старший Салливан тогда женился на старлетке Келли Кит. Она с берега наблюдала, как он тонет, после чего сбежала, прихватив большую сумму его денег.

– В 50-м году, – задумчиво произнес Обстадт, – он утонул в Венисе, и теперь Лоретта охотится на его сына и крестника, а еще на крупного призрака, который, похоже, вышел из моря… в Венисе.

– Еще она, очевидно, охотилась на его дочь, но та себя убила. Вижу, вы понимаете, к чему я клоню.

– Все ясно! – Обстадт открыл ящик стола и достал стеклянный картридж с последним призраком из уплаченной Шерманом Оксом дани. Парни из лаборатории пометили ее синей лентой в знак отличия, потому что на этот флакон с дымком был натянут презерватив другого типа, «Троянский», а на все остальные – «Рамзес». «Интересно, как ребята из лаборатории определили? – думал он. – На всем свете не может быть экспертов, разбирающихся в типах резинки».

Слово «троянский» Обстадту показалось знакомым, но Канов снова заговорил:

– Лоретта Деларава – почти наверняка Келли Кит, – сказал он, – которая явно не хочет, чтобы ее узнали.

– Может, за ней тянутся нераскрытые преступления. – Обстадт размышлял вслух, – да, может, она сама и прикончила старика продюсера! Возможно все, что угодно. Что бы там ни было, мы можем использовать это против нее и сделать из нее ценного сотрудника. А тем временем! Завтра у нас Хеллоуин. Дай задание своим парням: пусть найдут мальчишку Парганаса, Питера Салливана и Окса и приведут всех ко мне. Живыми, если это легко выполнимо, но свежие призраки в стеклянных банках меня тоже устроят. Так даже еще лучше во всех смыслах.

– Но Салливан под маской, так сказала Деларава. Вчера он провел двух ее первоклассных нюхачей у ресторана «Мичели». Большой призрак и мальчик маскируют друг друга. А Шерман сам по себе ходячая маска: у него нет ни имени, ни даты рождения, наверняка у призраков внутри него и то больше индивидуальности, чем у него самого. Нам ни за что не поймать их призраки во флаконы, потому что они могут быть где угодно и мерцать, как проблесковый свет в стробоскопе.

– Мне плевать, – сказал Обстадт, открывая другой ящик стола и доставая похожий на термос ингалятор. – Я хочу убрать Окса из расклада, то есть хочу, чтобы он умер. Он не просто дилер, он подсел на товар и стал наркоманом, крепким курильщиком, конкурентом. И хочу, чтобы Деларава работала на меня и строго во всем подчинялась мне. – Он вставил стеклянный картридж в слот наверху ингалятора. – Знаешь, почему вода поднимается из резервуара вверх по стенам и мельчает на дне, если резервуар крутится очень быстро?

Канов моргнул.

– Из-за центробежной силы?

– Нет. Потому что вокруг есть что-то еще, относительно чего можно вращаться. Относительно комнаты, города, целого мира. Если резервуар с водой был бы единственной вещью во вселенной, если бы он был вселенной, вода была бы спокойной, и невозможно было бы понять, вращается она или нет. Вращение относительно чего? Этот вопрос был бы лишен смысла.

– Так, – осторожно произнес Канов.

– Итак… – «Итак, я устал мелочиться, – подумал Обстадт, – устал подниматься по стенам и устал мельчить. Я устал быть не единственным человеком во вселенной. – Мне нужно приструнить их, верно? Пока они существуют на свете. Делараву я могу приструнить, управляя ею».

– Завтра у нее съемки на борту «Куин Мэри», – напомнил ему Канов, – что-то про Хеллоуин и призраков на корабле. Это нас интересует?

– Ммм… Не думаю, что на «Куин Мэри» сейчас происходит что-то интересное. Сначала посмотрим, удастся ли тебе отследить всех до заката.

– Хорошо. – Канов переступил с ноги на ногу и почесал бороду. – Простите, что я раньше не обнаружил еще одну ее телефонную линию… мы…

– Исчезни с глаз долой, – мягко улыбнулся Обстадт.

Когда Канов неверной походкой вышел за дверь, Обстадт откинулся на спинку кресла и посмотрел на холодный синий небосвод, мечтая, чтобы появился хотя бы один самолет, просто чтобы разбавить монотонность неба.

Он вздохнул и повернул клапан ингалятора. Он услышал, как из пробитого картриджа с шипением выходит давление и наполняет цилиндр, после чего поднес трубку к губам.

Закись азота придавала затяжке холодок, но его затошнило, и на лбу проступила испарина от тяжелого гнилого духа, который влетел на смраде и безнадежно застрял в задней части его ума. Кресло опрокинулось, и Обстадт затылком ударился о ковровое покрытие, на лету стукнувшись коленями о книжную полку, и с грохотом повалился на пол. В полном одиночестве он бился в конвульсиях под высоким голубым небом.

Глава 36

– Мою любовь зовут на «З», – быстро начала Алиса. – Я его люблю, потому что он Задумчивый. Я его боюсь, потому что он Задира.

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса

На стеклянной полке, расположенной на уровне глаз, стоял белый барельеф Иисуса с врезанным внутрь гипса лицом, где самая глубокая точка – это нос, словно, подумала Элизелд, Иисус лишился сознания и упал лицом в чашу с меренгой. Разумеется, кто-то бездарный подрисовал глаза в пустотах его лица, и создавалась иллюзия, будто лицо это выпуклое, а не вогнутое, и оно, поворачиваясь, идиотски следит за Элизелд, передвигающейся по линолеуму.

«В каком же жилище, – нервно подумала она, – отделанном и организованном на грани безупречности, до полного идеала не хватает лишь этого предмета искусства?»

Дома у Фрэнка Рочи было много таких вещей: печатные изображения Девы Марии Гваделупской, измученные Иисусы, нанесенные зловещими цветами на черный бархат. Элизелд нервно потрогала выпирающий из заднего кармана бумажник.

Пожилая женщина за прилавком улыбнулась ей и сказала:

– Buenas dias, mi hija. Como puedo ayudarte?[44]

– Quiero hacer reparaciones a un amigo muerto, – произнесла Элизелд. Как же легко было выразить свое пожелание по-испански: «Я бы хотела помочь моему умершему другу!»

Женщина понимающе кивнула и немного наклонилась, чтобы открыть витрину с обратной стороны. Элизелд опустила сумку с продуктами и приложила ладони друг к другу, чтобы унять дрожь. Она уже успела посетить продуктовый магазинчик на углу и купить яйца, конфеты «Шугар Бейбиз», поллитровую бутыль рома «Майерс» и дешевый пластмассовый компас с липучкой сзади, чтобы его можно было прилепить на лобовое стекло, а еще она зашла в ботаническую лавку и купила разные травы в полиэтиленовых пакетах и несколько расфасованных в квадратные бутылочки масел, которые, как ей обещали habria ojos abrir del polvo — очистят глаза от пыли, – выложенные перед ней на витрину в ответ на ее просьбу дать что-нибудь для призыва мертвых.

Среди расставленных камней, ярких книг и дешевых металлических медальонов пожилая женщина нашла пластиковую коробку с веточками сушеных листьев: на этикетке от руки было написано «YERBA BUENA». Элизелд даже не надо было нюхать ее, достаточно было одного взгляда на запыленные, похожие на крокодильчиков листья, как она вспомнила запах мяты и впервые осознала, что ее испанское название означало «хорошая трава». Из поколения в поколение в ее семье выхолащивалось и упрощалось название того, что она записывала как «yerra vuena», что по ее устоявшемуся мнению означало нечто вроде «удачной ошибки», только с существительным со странноватым суффиксом, указывающим на женский род.

– Incapacita las alarmas del humo en su apartamento, – тихо сообщила ей женщина, хотя в магазине больше никого не было. – Hace un te cargado, con muchas hojas; ahade algun licor, tequila o ron, y dejalo cocinar hasta que esta seco, y deja las hojas cocinar hasta que estan secas, y humando y quemadas. Habla al humo.

Элизелд кивнула, запоминая инструкции: в квартире отключить пожарную сигнализацию, заварить крепкий мятный чай с алкоголем, затем высушить листья, заставить их дымиться и говорить с дымом.

«Боже, – подумала она, и рефлекторно бросила взгляд на неприятный «обратный» барельеф, который, казалось, по-прежнему пристально следил за ней. – И все же мне больше нравится «удачная ошибка», – обреченно подумала она, беря покупку у женщины и передавая ей пару долларовых купюр.

Элизелд положила сушеную мяту к остальным покупкам, поблагодарила продавщицу и пошла к выходу из магазина. Дверные колокольчики минором поприветствовали солнце, когда она вышла на Беверли-бульвар.

Мимо нее с хохотом пронеслись двое мальчишек на велосипедах. Один держал в руке металлическую коробку автомобильной стереосистемы, а другой вел велосипед. Она посмотрела в ту сторону, откуда они появились, и увидела на тротуаре синие осколки автомобильного стекла, которые подбирала и ела седовласая старуха, завернутая в штору.

В другом направлении Беверли-бульвара на противоположной стороне стояло двухэтажное винтажное здание пятидесятых годов, где в прошлом она арендовала свой офис. Прямо отсюда она видела его вертикальный край и сияющий зеленым неоновым светом угол, – коль по-прежнему стоит, значит, используется.

Содрогнувшись от накатившей тошноты, она вспомнила, что пожарные приехали очень быстро.

Элизелд всего пару месяцев арендовала помещение (до последней ночи, после которой завтра сравняется ровно два года), состоявшее из крохотной приемной, ее кабинета, туалета и большого конференц-зала с выходящими на Беверли окнами (стекла которых взорвались от жара пламени).

В вечерних «сеансах» по средам участвовали от шести до восьми пациентов, которые усаживались вокруг конференц-стола, после чего Элизелд зажигала с десяток свечей, выключала электрическое освещение и все брались за руки. Все участники по очереди «делились чем-то с мертвыми»: высказывали старые обиды, иногда обращались к мертвым, порой плакали и умоляли. Элизелд старалась ввести правило, что если кому-то приспичит послать всю группу и броситься вон из комнаты, то делать это следует хотя бы тихо.

Фрэнк Роча всегда старался сесть рядом с Элизелд, а его ладонь часто была влажной и дрожала. На предпоследнем «сеансе», за неделю до Хеллоуина, он передал ей сложенную записку.

Она положила записку в карман и прочла позже, дома.

Записка была старательно написана от руки, в ней он из каких-то странноватых представлений о формальностях выделил кавычками почти все существительные (…моя «любовь» к вам… отсутствие «понимания» со стороны «жены»… моя забота о ваших «желаниях» и «нуждах»… мои «старания» создать «жизнь» для нас с вами… «честь» жениться на вас…), что придавало тексту неумышленный сарказм. Элизелд позвонила ему на работу и предельно мягко объяснила, что предложенное им невозможно.

Но позднее в ту среду, уже находясь дома, одна, она расплакалась, и с тех пор носила эту записку в кошельке на протяжении всех последовавших кошмаров, побега и миграции.

Утром Элизелд не хотелось покидать квартиру на Лонг-Бич, ну или хотя бы отходить не дальше припаркованного фургона Салливана, – чтобы забрать его скудные запасы продуктов, растворимый кофе и быстро нырнуть обратно, – до субботнего рассвета наутро после спокойно пережитого Хеллоуина. Но когда Салливан заговорил о том, что им нужно успеть купить сегодня до заката, от него столь ощутимо сквозило нежелание покинуть Солвилль, что она сделала вид, будто ничего не заметила, и охотно согласилась с его предложением отправиться за покупками.

– Нужны новые носки и белье, – ответила она.

Бачок унитаза в арендованной квартире действительно был подключен к трубе с горячей водой: окна санузла полностью запотели. Они по очереди помылись в душе, оделись во вчерашнюю несвежую одежду, и к моменту, когда убрали с двери гипсовую маску рук и открыли ее, впустив свежий утренний воздух пятницы, Салливан уже был хмур и с поджатыми губами, а Элизелд изображала сдержанную радость.

Салливан украдкой заменил номера своей машины другими, снятыми с запаркованного на стоянке грузовичка, и они поехали на север, в сторону коричневой дымки шипастого горизонта Лос-Анджелеса, где Салливан собирался прикупить «электронику», а Элизелд – пробежаться по botanicas – магазинам трав, и hierverias – эзотерическим лавкам, чтобы подобрать ингредиенты для проведения «сеанса».

– Я считаю, что призраки – это не только остаточный след чего-то, но и электромагнитный феномен, – произнес Салливан не менее нервно, чем рулил по средней полосе Харбор-фривей, – вроде электромагнитных волн. Когда они фокусируются в одном месте, например, когда что-то активизирует их и пробуждает, отчего они переходят во взвинченное состояние, то становятся доступными для обнаружения – в наших целях скорее в виде частицы, а не волны, ну или в виде стоячей волны с различимыми узловыми точками, похожими на малозаметные шаровые молнии – с явными магнитными свойствами. Иногда очень сильными. – Салливан вспотел. – Я наблюдал их вокруг повышающих трансформаторов на электростанциях в пустыне. Выглядят как группка расплывчатых парней, которые мерцают вокруг будки на бетоне, и если их собирается много, то их общее электромагнитное поле способно создавать помехи для показаний мощности. Я хочу… попытаться насобирать среди хлама всяких деталек и сделать аппарат, который сможет выделить индивидуальный сигнал призрака, усилить его и направить в громкоговоритель. А вы пока можете поискать свои штучки для вуду.

Он замолчал, по-видимому, поняв, что допустил неловкость.

«…которыми два года назад ты убила пациентов», – подумала она, мысленно закончив начатое им предложение.

Она взглянула на него исподлобья, приподняв одну бровь, и спокойно ответила:

– А вы запаситесь предохранителями посильнее для своей электроники, gabacho[45].

Он поджал губы и кивнул, явно страшась ее предполагаемой причастности к некому огромному, тайному и могущественному народному ведьмовству – brujeria folklorica.

Но сейчас, стоя на тротуаре в заношенной одежде, с нечесаными длинными волосами, посреди детских колясок и пивных вывесок, и наблюдая за проезжающими мимо старенькими «Торинос» и «Фэрлендс» с разбитыми подвесками и скрипучими ремнями гидроусилителя, она сомневалась, что у нее что-то получится.

Салливан рассказывал ей о «времени бара» и объяснил, что этот феномен возникает вследствие пребывания в роли спиритической антенны, когда имеется психическая связь в виде чувства вины перед умершим или умершими. Когда голодные привидения или охотники на привидений нацеливаются на нее своим намерением, она автоматически смещает свой спиритический вес в режим «одной ногой в могиле», в результате чего долю секунды проживает вне времени, с опережением времени. Он сказал, что это происходит со всеми, у кого есть связь с призраками.

Еще Салливан рассказал о том, как подобные им люди могут вызывать у спящих призраков состояние судорожного беспокойства, и о том, как находить разбуженных скрывающихся существ.

Она соблюдала все меры предосторожности, чтобы не разбудить ни одного из существ: не насвистывала ни старых песен «Битлз» (Салливан сказал, что, в частности, их притягивает «Длинный извилистый путь»[46]), ни (особенно в этом латиноамериканском районе) «Эй, как дела?»[47] группы «Сантана»; не подбирала с асфальта монет, особенно ярко блестящих; и не заглядывала в глаза поблеклых, в розовых и голубых разводах, портретов, скотчем прилепленных в витринах салонов красоты, потому что Салливан сказал, что новоиспеченные напуганные призраки льнут к таким изображениям в ожидании, чтобы уцепиться за неосторожный взгляд.

Она даже купила компас. Салливан сказал, что если стрелка компаса показывает не на север, то с большой долей вероятности она указывает на разбуженных призраков. Компас она держала в кармане и частенько поглядывала на него. В какой-то момент во время рейда по магазинам она, тщательно отводя взгляд, обошла подальше старый, покрытый пылью «Фольксваген» на спущенных колесах, а несколько минут спустя перешла на другую сторону Беверли, чтобы обойти открытые двери расположенного на углу бара, – потому что стрелка указывала на них, отклонившись от северного направления.

Салливан попросил ждать его у полок с видеоиграми в магазине алкогольных напитков «У Рафаэля» на углу Лукас-авеню, и она направилась туда через толпу прохожих. Лучше было ей дождаться его внутри магазина, чем ему праздно торчать около заметного фургона на парковке. Сумка с покупками уже была увесистой, а бедро и плечо все еще болели после того, как пару дней назад она упала на Амадо-стрит. Неуклюжести ей прибавляла засунутая сверху в левую туфлю вещица, которая, как клялся Салливан, была высушенным большим пальцем Гудини, а в правой руке, для баланса, она несла газовый баллончик.

«Un buen santo te encomiendas, – подумала она, цитируя старинную поговорку своей бабушки. – Хорошего святого покровителя ты себе нашла».

На красном сигнале светофора она локтем оперлась о небольшой стальной кожух над кнопкой переключения сигналов на светофоре у тротуара и вдруг задохнулась от накатившего головокружения и услышала глухой шлепок задней частью джинсов и удар сумки с продуктами о пешеходную дорожку – ровно за мгновение до того, как у нее в глазах все подпрыгнуло от реального потрясения от удара.

На нее глазели люди. Когда она пыталась подняться на ноги, ей показалось, будто кто-то крикнул ей borracha! – пьянчуга! На противоположной стороне улицы на светофоре наконец-то замигал сигнал, позволяющий пересечь улицу, и, подобрав сумку обеими руками, она зашагала между линиями пешеходного перехода к обочине через дорогу, ощущая, как на лбу проступил холодный пот от позора. Но, лишь услышав чавканье от контакта подошвы ее обуви с асфальтом и опустив взгляд достаточно вовремя, чтобы увидеть, как вывалившееся из порвавшейся сумки яйцо разбивается об асфальт, она поняла, что снова перешла на «время бара».

Предельно осторожно, чтобы не возбуждать эффектов «времени бара», она поднялась с дороги на тротуар, пересекла его и прислонилась к кирпичной стене ресторана mariscos[48], задыхаясь от насыщенного запахами моллюсков и сальсы воздуха, который валил от оконного вентилятора.

«Наверное, Салливан где-то рядом, – нервно подумала она. – Он сказал, что эффект может возникать, когда мы рядом: при пересечении наши поля-антенны образуют «интерференционные полосы» – с ним и сестрой такое постоянно случалось. Или это Фрэнк Роча беспомощно срезонировал на шарканье моей обуви (хотя засунутый в нее сушеный палец должен защищать меня от узнавания призраками). Может, я ошиблась, и мне померещилось, будто я слышала шлепок яйца об асфальт до того, как оно упало на самом деле. В конце концов, я уже давно не высыпаюсь, питаюсь как попало…»

Ну конечно, она стояла прямо напротив дома по адресу Беверли-15415. Медленно и угрюмо она подняла взгляд вверх. Двухэтажное здание перекрасили. Сейчас она уже все равно не помнила, закоптили ли вырвавшиеся языки пламени облицовку или нет. Окна помещения, в котором располагался конференц-зал, снова были остеклены, а между стеклами и шторами висела зеленая неоновая вывеска «ЯСНОВИДЯЩИЙ-ХИРОМАНТ».

С горечью в сердце она пожелала удачи нынешнему арендатору. «Тебе ни за что не устроить такого грандиозного представления, какое было у меня».

В ту последнюю среду, в тот вечер Хеллоуина Фрэнк Роча пришел пьяным в стельку. С тех пор как она прочла его нелепое послание, прошла неделя, и, несмотря на его состояние, она позволила ему остаться, главным образом из-за чувства вины и неуверенности. Дым от свечей и благовоний поглотил запах кордита.

В какой-то момент в начале вечера он отпустил ее руку и нащупал что-то в кармане кожаного пиджака. Раздался глухой щелчок, и Фрэнк Роча вздрогнул, коротко кашлянул, после чего снова взял ее за руку и «сеанс» продолжился. Фрэнк Роча продолжал бормотать и всхлипывать, никто из присутствующих даже не догадался, что он уже мертв, что он аккуратно и точно, прямо в свое сердце, выстрелил из револьвера 22-го калибра.

Позднее, в темноте, он снова высвободил свою руку из ее ладони, но на этот раз чтобы ущипнуть ее за бедро под столом. Не желая оскорбить его чувств, она немного раздумывала, прежде чем строго оттолкнула его руку. К счастью, в этот момент она смотрела в другую сторону.

Горячий воздух накрыл ее с силой выпавшего из поезда почтового мешка, – Фрэнк Роча взорвался белым пламенем. Элизелд и сидевший по другую от него сторону человек тоже загорелись и упали в кутерьму визжащих тел и складных стульев. Все были абсолютно ослеплены яркостью магниевого факела размером в человеческий рост, в который превратился Фрэнк Роча.

И тогда начался «настоящий «сеанс».

Элизелд отвернулась от белоснежного здания напротив и заставила себя несколько раз вдохнуть медленно и глубоко.

Чтобы отвлечься, она достала из кармана джинсов пластиковый компас и посмотрела на него…

Но он показывал на юго-восток, прямо вдоль Беверли в сторону Сивик-центра.

Стрелка компаса не пыталась синхронизироваться с проезжающими мимо машинами или проходящими пешеходами. В отличие от ранее наблюдаемых ею случаев с заброшенным «Фольксвагеном» и дверью бара, на этот раз источник был где-то далеко.

«Там… в той стороне есть призрак, – осторожно подумала она, пытаясь смириться с мыслью. – Большой».

С Бельмон-авеню на малой скорости тяжело свернул грузовик по перевозке мебели и выехал на бульвар, где по крашеному асфальту туда-сюда сновали маленькие «Тойоты» и старые большие машины-амфибии «Ла-Бамба» – вверх в сторону Голливуда или вниз в сторону городской управы, где вороны и голуби размахивали крыльями вокруг светофоров или подбирали мусор с освещенных холодным солнцем тротуаров… но где-то здесь же, на Беверли, со стороны Харбор-фривей бродил неспящий большой призрак.

Призраки прибыли на «сеанс» в период переполоха, когда охваченные огнем люди срывали с окон шторы и заворачивались в них. Фрэнк Роча представлял собой клокочущее белое пламя, к которому никто не мог подобраться близко.

Тогда у Элизелд наполовину сгорели волосы. Погасив огонь на себе, Элизелд сожгла себе руки и лицо в тщетной попытке набросить штору на Фрэнка Рочу, но на сегодняшний день ярче всего в памяти звучала агония оглушительных, опустошающих криков.

Двери коридора распахнулись, и в конференц-зал стали входить люди, которые, казалось, не замечали пожара. Они не совсем входили, они будто скользили или плыли по воздуху или мерцали, как в плохой анимации. Почти на всех неправильно лежал свет: тени на их лицах не соответствовали огню пылающего на полу тела, а когда они вдруг повернулись к нему, необъяснимо устойчивые тени вдруг стали походить на дыры.

Другие явились с потолка: в воздухе немыслимо плавали несколько гигантских младенцев со свисающими с живота багровыми пуповинами, их огромные лица были красными, а рты распахивались отвратительно широко, когда они завывали, как торнадо.

Кровавые, мяукающие эмбрионы цыплят клевали и царапали горящий череп Элизелд, а когда она пыталась отбиться, падали ей прямо на лицо.

Вместо того чтобы бежать к дверям, где толпились призраки, все на четвереньках расползались по углам, стараясь находиться ниже клубов тяжелого дыма с запахом горелой кожи. На трех пациентах, двух женщинах и мужчине, разорвалась одежда, выпустив длинных и мясистых змей, которые росли, извиваясь вверх, словно питоны, а затем надулись и покрылись щербинами, изображая с бульбообразного конца гримасничающие человеческие лица.

Лица на мясистых змеебульбах и пестрые от теней лица вторгшихся призраков, а еще красные лица гигантских младенцев и окровавленные, покрытые копотью, заплаканные лица пациентов Элизелд кричали, визжали, лепетали, молились, рыдали и смеялись, пока Фрэнк Роча полыхал посреди комнаты, подобно доменной печи. К тому моменту, когда его невыносимо яркое тело накренилось, опрокинулось и рухнуло, проваливаясь сквозь пол, большие окна уже полопались, их разбитые вдребезги стекла кружили кристаллическими иглами и уносились во тьму, а люди вылезали наружу, висели на балках и падали на клумбы внизу. Элизелд подтащила к окну женщину без сознания, каким-то образом взвалила ее неподвижное тело на плечо и вылезла наружу. От прыжка она чуть не сломала себе шею, ноги в коленях и челюсть, но когда на парковке с визгом затормозили пожарные машины, она проводила реанимацию бессознательного пациента.

Элизелд моргнула и поняла, что уже долго стоит на обочине, содрогаясь от озноба и обливаясь потом на холодном, пропитанном дизелем ветру.

«Это было два года назад, – сказала она себе. – И что ты собираешься делать сейчас?»

Она решила вернуться на Бельмон-авеню и затем по какой-нибудь другой улице спуститься до Лукас. Большой палец Гудини по-прежнему щекотал ее вспотевшую щиколотку, однако пару мгновений назад что-то привлекло ее внимание, и ей не хотелось нарваться на нечто сверхъестественное. Она развернулась и вошла в ресторан marisco, где в музыкальном автомате громко играла музыка мариачи, и купила пару рыбных тако, завернутых в вощеную бумагу, чтобы уговорить продавца дать ей большую пластиковую сумку, в которую поместится ее разорвавшийся пакет с продуктами.

Следующий квартал проходил через Гулет-стрит со старыми серыми бунгало, часто обнесенными забором, преобразованными в результате давнишней смены зонирования в автомастерские и шиномонтажные. Когда она спешила мимо провисших заборов, от припаркованной машины отделился парень и поинтересовался, может ли ей чем-то помочь, а через полквартала еще один мужчина кивнул ей и жестами изобразил удары хлыстом, но она понимала, что они оба всего лишь кокаиновые дилеры, так что просто пожимала плечами, кивала головой и шла дальше.

Наутро после «сеанса» ее перевели из больницы в полицейскую камеру по обвинению в непреднамеренном убийстве. Ночь она провела в тюрьме и на следующий день, в пятницу, оплатила залог в размере 50 тысяч долларов и преспокойно выдвинулась на своей верной маленькой «Хонде» прочь из Калифорнии прямиком через пустыню Мохаве. Она понятия не имела, что же произошло во время лечебной сессии, точно ей были известны лишь два факта: что погибли Фрэнк Роча и еще два пациента и что у нее был психический припадок, тяжелое шизофреническое расстройство восприятия. Она была уверена, что на какое-то время повредилась умом, и до вечера этого понедельника ни капли не сомневалась в своем диагнозе.

Сейчас же, идя по Гулет-стрит, она задумалась: а не лучше ли ей жилось, пока она считала себя сумасшедшей?

На углу с Лукас она повернула направо, затем еще раз свернула направо в узкую улочку, вихлявшую мимо задних дверей алкогольной лавки и прачечной, чтобы снова выйти на Беверли. До магазина алкогольных напитков «У Рафаэля» оставалось пересечь перекресток на Беверли, и она надеялась, что Салливан еще не приехал туда.

Она взглянула на компас, который по-прежнему держала в руке. Стрелка указывала куда-то за ее спиной, на север.

«Старый добрый север», – подумала она. Элизелд вздохнула и ощутила, как отступило напряжение и расправились плечи: что бы ни происходило, это явно уже закончилось. Но когда она вновь посмотрела на компас, чтобы окончательно успокоиться, стрелка качнулась и замерла.

Она так резко развернулась, что под ногами скрипнул гравий. Из-за угла с алкогольной лавкой показалась и, покачиваясь, пошла в ее сторону сгорбленная низенькая фигурка.

«Duende![49] – подумала она, поворачиваясь обратно, чтобы восстановить равновесие, – те самые полупроклятые злобные ангелы, о которых прошлым вечером на берегу рассказывали женщины!»

Она пригнулась, чуть подпрыгнула, чтобы занять устойчивое положение, и поспешила в сторону Беверли, а перед глазами у нее ясно стояло мельком увиденное изображение: тощее, спрятанное за блестящими солнцезащитными очками лицо под короткополой соломенной ковбойской шляпой.

Но когда с Беверли вывернул разбитый, выкрашенный в красный цвет пикап, стреляя мотором и сотрясаясь на плохих рессорах, она поняла, что полдесятка сидящих на корточках в кузове усатых мужиков в майках-алкоголичках имеют прямое отношение к происходящему.

Элизелд метнулась к задней стене прачечной, прильнула к ней для устойчивости и подняла левую ногу, чтобы достать газовый баллончик, но мужчины в грузовике проигнорировали ее.

Она оглянулась. Duende развернулся и поспешил прочь на север, хромая и держась за стену, но без малейшего ускорения. Грузовик пронесся сначала мимо Элизелд, затем мимо duende и резко развернулся, подпрыгнув на обочине. Мужики выскочили из кузова и схватили карлика, который только и мог, что слабо отбиваться бледными маленькими кулачками.

Мужики схватили человечка под мышки и за ноги. С него сначала слетела шляпа, а потом и большие не по размеру очки, и Элизелд поняла, что добычей мужиков оказался маленький мальчик.

Она стремглав бросилась туда, левой рукой прижимая под мышкой сумку, а правой активируя газовый баллончик.

– Dejalo marchar![50] – закричала она. – Que estas haciendo? Voy a llamar a poliria![51]

Один из тех, кто не держал мальчика, развернулся к ней, готовый с размаху ударить огромным загорелым кулаком, но она нацелила баллончик прямо ему в лицо и нажала.

Обжигающее облако газа ударило ему в лицо, и он резко осел на асфальт. Она повернулась к тем, кто держал мальчика, и снова нажала кнопку, без разбора направляя струю в лица и затылки, затем переступила через корчащиеся в спазмах и кашляющие тела и через приоткрытое окно пассажирского сиденья выпустила короткую струю в салон грузовика.

С платформы грузовика донесся квакающий голос:

– No me chingues, Juan Dominguez![52]

Однако там никого не было, только стоял холщовый мешок с накинутой поверх черной бейсболкой «Рейдерс». Ей показалось, будто бы болтал мешок – весело и добродушно.

Мальчика отпустили, он откатился в сторону, но на ноги не вставал. От обилия перца в воздухе у Элизелд жгло глаза и горел нос, но она все же наклонилась и выпустила из баллончика все остатки прямо в лицо двум мужикам, которые удерживались на четвереньках. Они резко выдохнули, словно застреленные в голову свиньи, и повалились наземь.

Элизелд бросила пустой баллончик, подхватила правой рукой мальчика под мышку и подняла на ноги. Скрюченной левой рукой она по-прежнему прижимала к себе сумку с покупками.

– Надо бежать, малыш, – сказала она. – И как можно быстрее, понял? Corre conmigo, bien?[53] На ту сторону улицы. Я побуду с тобой, но тебе придется договориться со своими ногами. Vayamos![54]

Он кивнул, и она заметила следы синяка вокруг его левого глаза. На ходу подобрав шляпу и солнцезащитные очки, она затащила мальчика обратно в проулок за винным магазином – на Лукас-авеню – и пошла по ней до светофора.

На другой стороне широкой, оживленной улицы она заметила пыльную коричневую коробку – фургон Салливана.

Она обернулась назад и убедилась, что пикап за ними не следует.

Мальчик вполне мог идти сам, и она отпустила его, чтобы достать из кармана компас. Стрелка показывала строго на восток. Призрак по-прежнему у нас по курсу, занервничала она. Потом она вытянула руку вперед и стрелка вернулась на север.

Она поводила рукой с компасом в разные стороны, чтобы убедиться наверняка: стрелка все время показывала на мальчика, который нетвердой походкой шел рядом с ней.

Она знала, что сменит скорость, поэтому сразу, как только поняла это, засунула компас в зубы и пошла быстрее, волоча за собой мальчишку, покуда не остановилась или не бросила его, сбежав.

«Мальчик и есть призрак, – сказала она себе. – Салливан рассказывал, что за счет органического мусора призраки могут накапливать массу и вполне выглядеть как обычные плотные прохожие».

Но Элизелд не могла в это поверить. На мгновение она слегка наклонилась, перевела взгляд со спешащих мимо пешеходов на худое и бледное лицо мальчика и не поверила в то, что неупокоенный призрак мог из стоковых луж, плевков на тротуарах и оставшихся от тамале кукурузных листьев создать ясные карие глаза, столь отчетливо и глубоко наполненные страхом. И синяк вокруг глазницы! Вряд ли фальшивая кожа пугал могла обладать настоящими капиллярами и кровообращением! Наверняка призрак… на нем, подобно заражению вшами.

«Большой призрак», – с тревогой напомнила она себе, припоминая, насколько уверенно показывал на него компас на расстоянии нескольких кварталов.

Красный пикап так и не появился ни впереди, ни сзади. Очевидно, газовый баллончик сделал свое дело.

Они почти дошли до угла. Элизелд засунула компас в сумку с покупками.

– Как тебя зовут? – спросила она, сомневаясь, что он ответит.

– Малыш в состоянии шока, – сипло ответил мальчик срывающимся из-за быстрых шагов голосом. – Вам лучше не знать его имени. Меня зовите… Аль.

– Я Анжелика, – произнесла она. «Фамилию вам лучше не знать», – подумала она. – На противоположной стороне улицы в коричневом фургоне ждет мой друг. Видите? – Она по-прежнему придерживала его рукой под мышку, поэтому просто повернула его голову за подбородок в ту сторону, где стояла машина. – Мы собираемся уехать отсюда в безопасное место, где нас никто не найдет. Думаю, тебе стоит отправиться с нами.

– У тебя компас, – хмуро заметил мальчик. – Я уже был в фургоне, и я могу очень громко заорать во все легкие.

– Мы не собираемся похищать тебя, – сказала Элизелд.

Они доковыляли до перехода на углу Лукас, где остановились, с трудом держась на ногах и тяжело дыша, в ожидании зеленого сигнала светофора. Элизелд по-прежнему озиралась, боясь преследования.

– Я даже не знаю, захочет ли мой друг взять кого-то еще, – сказала она и резко тряхнула головой, задумавшись, наступило ли хотя бы время обеда. – Но я думаю, тебе нужно поехать с нами. А что до компаса, то любой в этом городе, кто знает про такие дела, сможет выследить тебя. – Мальчик кивнул. По крайней мере, он просто стоял рядом и не пытался освободить свою руку из ее руки.

– Да, – сказал он. – Все верно, сестренка. А если я уберу свой свет обратно под ведерко, если я… выйду из светового пятна, то мальчик рухнет как мешок с картошкой. Так у вас есть безопасное место? Даже для нас? И как вы собираетесь нас размагнитить? Чертов электрический пояс не стоил даже одной мятной пастилки.

«Гебефреническая шизофрения? – подумала Элизелд. – Или диссоциативная реакция вследствие истерического невроза? Наверняка диссоциативное расстройство идентичности, модный нынче диагноз».

Она попыталась осознать его ответ. Что он такое сказал? Размагничивание? Элизелд приходилось слышать этот термин в контексте линкоров, и она подумала, что это как-то связано с радаром.

– Я в этом не разбираюсь, но разбирается мой друг, он инженер-электрик.

Это, кажется, разозлило мальчишку.

– Ах, он инженер-электрик! Осмелюсь заметить, все его познания в математике ограничиваются решением уравнений на бумаге, а все туда же – лишь бы диплом на стенку повесить! Наверняка белоручка, про грязную работу знать не знает! Может, думает, что он тут единственный с высшим образованием!

Элизелд остолбенело уставилась на мальчика.

– Я… уверена, что у него его нет… А у меня оно точно есть, кстати говоря… – «Боже правый, – подумала она, – что это я расхвасталась? Потому что хожу в старой мятой одежде и с грязными волосами? Бахвалюсь перед травмированным уличным мальчишкой?» – Но все это не имеет никакого значения…

– Бакалавр наук, – с явной и нескрываемой гордостью произнес мальчишка. – Идемте, познакомимся с вашим инженером-электриком.

– О да, – ответила Элизелд. Загорелся зеленый сигнал, и они пошли.

Глава 37

– Не огорчайся, ты в этом не виновата, – сказала снисходительно Роза.

– Просто ты уже вянешь, и лепестки у тебя обтрепались, тут уж ничего не поделаешь…

Алисе это не понравилось…

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса

Салливан заметил переходящую улицу Элизелд. Когда он увидел причину, по которой она так медленно идет, – помогает идти какому-то хромому ребенку, – он выругался и вышел из фургона.

Еще в дороге, минут пять-десять назад, он заметил, что перешел на восприятие по «времени бара», когда рефлекторно нажал педаль тормоза за мгновение до того, как из-за ближайшего по курсу угла появился нос автомобиля. Он перепроверил, засунув в кассетник первую попавшуюся кассету и выкрутив громкость на максимум, после чего включил для прослушивания: он не только автоматически сжался, но и еще до того, как из динамиков раздался рев грохочущей перкуссии, узнал вступление «Сочувствия дьяволу» в исполнении группы «Роллинг Стоунз». Он выключил музыку, тревожно раздумывая о том, что навело на него психический фокус и ощущает ли его и Элизелд тоже.

И вот она тащит какого-то ребенка.

Он встретил их у светофора на углу и взял у нее сумку с покупками.

– Прощайся со своим дружочком, – сказал он. – Нужно сейчас же убираться отсюда. Заметила «время бара»?

– Да, заметила, – улыбнулась она. – Наверняка и другие заметили, так что веди себя естественно, словно ты его не заметил.

Она была права. Он сдержанно улыбнулся в ответ и приподнял сумку.

– Купила все, что хотела? Можно уезжать?

Вокруг них шарахались два мексиканских пацаненка, один из них пробубнил: «Vamos a probar la mosca en leche, porque no?»[55] Затем кто-то из них обратился к ней по-английски:

– Леди, можно мне доллар, чтобы купить пачку сигарет?

– Porque no?[56] – передразнивая, с усмешкой повторила за ним Элизелд. Свободной рукой, которой она не поддерживала больного с виду мальчика, она достала из кармана доллар и дала его пацаненку.

– Мне тоже нужны сигареты! – выпалил второй подросток.

– Поделитесь друг с другом, – отреагировала Элизелд и повернулась к Салливану. – Мы готовы отправляться, – сказала уже ему.

«Мы не возьмем с собой больного ребенка!» – подумал он.

– Нет, – сказал он вслух твердо, хоть и продолжал изображать улыбку. – Малышу Билли пора домой.

– Тетя Алден не сможет приютить его сегодня, – ответила она, – а уже совсем поздно.

Салливан шумно выдохнул и дернул плечами. Он посмотрел на мальчика:

– Полагаю, ты действительно хочешь поехать с нами.

Мальчик посмотрел с нахальной ухмылкой:

– Ну конечно, штекер. Иначе в одиночку ты можешь по неосторожности открыть коммутатор, не отключив предварительно ток.

Салливан невольно нахмурился. Все утро он копался на старом складе магазина «Пан-электроника Гармона» на 8-й улице, но мог ли об этом прознать мальчишка. Была ли его реплика отзвуком лопнувшей сигнальной растяжки?

– Я рассказала ему, что ты инженер-электрик, – спешно пояснила Элизелд. – Поехали уже!

После напряженной и мучительной паузы Салливан произнес: «Хорошо!» и через парковку алкогольного магазина повел своих компаньонов к машине.

– Гашение магнитного поля, – сказал он мальчику в ответ на его тревожное замечание, – даст гигантский прирост напряжения, и возникнет дуга через коммутатор, так?

«С чего мне вдруг понадобилось что-то доказывать мальчишке?» – подумал он.

– Не пытайся угодить мне, – ответил ему мальчик.

В фургоне они закрыли за собой двери, и Салливан с Элизелд сели впереди, а мальчик устроился сзади, на все еще незаправленной постели.

– Зачем ты дала пацану доллар? – раздраженно спросил Салливан, включая двигатель и переводя рычаг в положение начала движения.

– Это мог быть пророк Илия, – устало ответила Элизелд. – Илия тайно ходит по Земле и обращается за помощью, а если ему отказать, то в Судный день у тебя могут быть проблемы.

– Неужели? – Салливан сразу же свернул на Лукас в южном направлении, планируя через Уилшир попасть на Бриксель и оттуда выскочить на Харбор-фривей. – Может, Илией был другой пацан, а ему ты доллар не дала. А кто наш новый друг, кстати?

– Зовите меня Аль, – из глубины фургона ответил мальчик. – Нет, меня зовут Кути… – На этот раз в голосе слышался испуг. – …куда мы едем? Все хорошо, Кути, ты помнишь, что мне не понравились Фасселы? А этим людям я доверяю. Я рад, что ты снова с нами, сынок. Я беспокоился о тебе.

Салливан в бешенстве взглянул на Элизелд.

– Он магнитоактивный, – сказала она, готовая расплакаться. – На него указывают компасы. Я весь заряд перцового баллончика потратила на плохих парней, которые пытались запихнуть его в грузовик.

– Ясно, – ответил Салливан. – Хорошее дело, ты молодец. Жаль, меня там не было, я бы тебе помог. – «Боже мой», – подумал он. – Ты купила необходимые… продукты?

– Думаю, да. – Она глубоко вздохнула. – Слышал, что сказали эти vatos?[57] Они назвали нас с тобой la mosca en leche — «муха в молоке», вроде «соли с перцем», так говорят про межрасовые пары. Они решили, что я мексиканка.

Салливан бросил на нее взгляд:

– Но ты и есть мексиканка.

– Я знаю. Приятно, что они умеют различать. А как твои успехи? Нашел полезную электронику? – Салливан смотрел в свое боковое зеркало. Новенький «Линкольн» прибавил скорости, чтобы успеть проскочить на светофоре, и теперь перестроился в правую полосу, будто готовясь к обгону. Салливан был рад сменить тему, но не хотел говорить о купленной им разношерстной электронике.

– Неплохо, – отрешенно ответил он, – учитывая, что я сам не знал, что мне нужно. – Когда «Линкольн» поравнялся с фургоном, Салливан решительно нажал педаль тормоза, и большой автомобиль унесся вперед. – У них по дешевке нашлись старые карборундовые лампы, я прикупил немного, за пятьдесят баксов купил старую фордовскую индукционную катушку и еще манометр Ленгмюра. – Он делал вид, будто внимательно смотрит вперед.

Едущий впереди «Линкольн» замедлил ход, а сзади появился еще один и уже догонял их.

– И прочие мелочи, – почти шепотом добавил он, потому что явно что-то было не так. Его ладони внезапно взмокли на руле.

Впереди был перекресток, Салливан почти проехал его, но в последний момент нажал на тормоз и крутанул руль так, чтобы свернуть с левой полосы через правую. Завизжали шины, а приступ головокружения из-за «времени бара» вынудил его сделать поворот чуть менее резким и более широким, чтобы фургон не опрокинулся, после чего он вдавил педаль газа, и они с ревом понеслись по старой жилой улице.

Через зеркало он увидел, что его быстро догоняет второй «Линкольн», звук его двигателя уже было отчетливо слышно.

– Плохие парни, – почти беззвучно произнес он. – Пристегнитесь. Малыш, спрячься где-нибудь. Я попробую от них оторваться. Мы нужны им живыми.

Откуда-то взялся «Линкольн» и уже догонял тот, который был ближе и уже заходил на обгон слева. Не отпуская педали газа, Салливан дернул руль влево, чтобы отрезать путь «Линкольну».

Послышались громкие, частые хлопки, фургон дернулся, задрожал и затрясся, а в салон полетели осколки. Салливан резко отпустил педаль газа и вдавил тормоз; передок тут же осел, завизжали шины, а Элизелд влетела в приборную доску. Фургон развернулся и встал, качнулся обратно. Салливан дал задний ход и вдавил газ до отказа.

Ближайший «Линкольн» вылетел на обочину и наскочил на мусорный бак. Боковое зеркало было сорвано, и Салливану приходилось оборачиваться и смотреть в узкие проемы задних окошек. Из-за активных манипуляций с рулем зад фургона сильно кидало туда-сюда. Салливан услышал еще пять или шесть выстрелов, как вдруг второй «Линкольн» заехал на лужайку, чтобы укрыться от сумасшедшей траектории фургона, который на скорости задом вылетел почти на середину Лукас-авеню.

Что-то с силой ударилось в фургон, Салливан подбородком впилился в спинку своего сиденья и услышал вдали еще два удара от столкновения. Фургон замер, Салливан перевел рычаг в нейтральное положение и попробовал завести двигатель. В задней части фургона над плитой и кроватью, где он в последний раз видел мальчишку, кружили перья. Ну хотя бы двигатель завелся.

Салливан снова перевел рычаг в положение начала движения, развернулся лицом к битому лобовому стеклу, нажал на газ, и фургон поспешил по Лукас-авеню, все тише скрежеща битым стеклом и металлом.

Салливан вел машину быстро, в ожесточенной сосредоточенности, дергая руль то влево, то вправо, чтобы огибать машины, проскакивать на красный сигнал светофора, то и дело поглядывая вперед и назад и бешено сигналя.

Убедившись, что ему удалось хотя бы ненадолго оторваться от преследователей, он совершил поворот направо и затем сразу налево в служебный проезд за чередой уличных магазинов. Там нашлось пустое парковочное место между двумя грузовиками, но его потные руки так сильно тряслись, что он в нерешительности простоял целую минуту, прежде чем завел фургон ровно между ними и перевел рукоятку в стояночный режим.

– Малыш, – прохрипел Салливан, не в силах даже повернуться от бившего его озноба, – ты в порядке? – Во рту у него пересохло и ощущался привкус старых монет.

Во внезапной тишине за слабым рокотом работающего вхолостую двигателя он расслышал детские всхлипы. Мальчик долго успокаивал рыдания и в конце концов смог выговорить:

– Бывало и похуже.

– «Мы нужны им живыми», – произнесла Элизелд, которая пряталась, скрючившись под панелью управления. Она вернулась на свое сиденье и вытряхнула из растрепанных черных волос осколки стекла. – Я рада, что ты с ними разобрался, красавчик.

– В тебя попали? – спросил у нее Салливан слишком высоким голосом. – В нас стреляли. А в меня попали? – Он расставил руки и осмотрел себя, потом повертел ногами, чтобы и их проверить. Крови нигде не было, как и боли или онемения.

– Нет, – ответила Элизелд после изучения себя. – Что теперь будем делать?

– Ты… оставила свой комбинезон в Солвилле. – Обращение на «ты» Элизелд приняла как должное. – Возьми в шкафчике фургона мой пиджак и футболку, и еще найди что-нибудь для мальчика. Какую-нибудь маскировку. Там есть моя бейсболка, можешь собрать под нее волосы. Вы оба возвращайтесь на автобусе, будете выглядеть как мать с сыном. Я поеду на фургоне… по задворкам и закоулкам. Когда доберусь до шоссе, там уже, думаю, проблем не будет, но вам безопаснее возвращаться не на фургоне.

– Может, все вместе поедем на автобусе? – спросила Элизелд. – Фургон оставим здесь.

– Тогда ему придется оставить все, что он накупил, – произнес мальчик, все еще шмыгая носом, – а там найдется парочка штуковин, которые не полный хлам.

– Спасибо, сынок, – отреагировал Салливан, не испытывая восторга от того, что ребенок копался в его покупках. Потом обратился к Элизелд: – Ах да, вот. – Он расстегнул поясную сумку и снял ее с талии. – Ты когда-нибудь стреляла из пистолета?

– Я не верю в оружие.

– О, поверь, оно очень даже существует. – Салливан потянул за кольцо и расстегнул застежку-«молнию», обнажив прижатую двумя ремешками рукоять. – Видишь? Вот один из них.

– Если помнишь, то я видела его прошлой ночью. Я имела в виду, что они мне не нравятся.

– Ах, ты об этом, – произнес Салливан, расщелкивая застежки и вынимая пистолет из кобуры, вшитой в поясную сумку. Он направил пистолет в потолок и высвободил магазин, нажав пуговку защелки за спусковым крючком, но не успел подхватить, когда тот вылетел из рукоятки. Магазин шлепнулся на пол, Салливан не стал его поднимать. – Мне они тоже не нравятся. А еще мне не нравятся стоматологи, мотоциклетные шлемы и обследование простаты.

Он оттянул затвор-кожух, и из патронника выскочила пузатая пуля прямо в лоб Элизелд.

– Ой, – сказала она.

– Извини.

– Это «кольт», – заговорил мальчик, придвинувшийся к сиденью Салливана сзади. – Армейское оружие, выпускается с 1911 года.

– Верно, – ответил Салливан, понемногу начиная задумываться о том, кем на самом деле был этот мальчик.

Затвор был зафиксирован в отведенном положении, обнажив блестящий ствол. Салливан нажал спусковую скобу, и затвор вернулся на место, снова закрыв ствол. Он протянул ей пистолет – рукояткой вперед и вверх стволом, и после некоторой заминки она его взяла.

– Сейчас он разряжен, – сказал Салливан, – но при любых условиях нужно обращаться с ним как с заряженным. Попробуй выстрелить в пол, только держи двумя руками. Боже, только не так! Большие пальцы должны обхватывать рукоятку с боков, потому что вот этот затвор наверху резко отходит назад, и если ты положишь на него большой палец… что ж, будешь носить в своей обуви еще один оторванный палец.

Она исправила положение рук и направила пистолет в пол. Палец на триггере заметно напрягся на несколько мгновений, и потом вдруг раздался внезапный тихий щелчок бойка, сработавшего при холостом выстреле.

Элизелд резко выдохнула.

– Легко оказалось, да? – заговорил Салливан. – У него приличная отдача, так что, прежде чем стрелять снова, заново прицелься. Пистолет сам перезаряжается, тебе остается только еще раз нажать на курок. И еще раз, если понадобится. У тебя семь патронов в магазине и один в стволе, всего восемь штук. Если попадешь в кого-то хотя бы одним из них, то однозначно завалишь.

Левой рукой она взялась за затвор и попыталась оттянуть его назад, как делал Салливан, но смогла отжать пружину только наполовину и отпустила.

– Попробуй еще раз, – предложил Салливан, – только не тяни затвор левой, а держи крепко, в то время как правой толкни пистолет вперед. – Его нервировало, что пистолет так долго пребывает незаряженным, но он хотел, чтобы она успела как можно лучше, хоть и наспех, ознакомиться с оружием.

Теперь у нее получилось взвести курок, и она сделала еще один холостой выстрел.

– Хорошо. – Салливан поднял упавший магазин и вставил в рукоятку до щелчка, передернул затвор один раз, патрон встал в патронник, потом он снова вынул магазин, чтобы добавить в него патрон, который отскочил Элизелд в лоб. Салливан вернул магазин в рукоятку и поставил курок на предохранитель.

– В полной боевой готовности, – сказал он, аккуратно передавая ей пистолет. – Вот этот дельтовидный рычажок с насечками – предохранитель; опусти его, и тебе останется только нажать на курок. Носи его в поясной сумке под пиджаком и не давай мальчишке играть с ним.

В груди у Салливана похолодело, и он взмок от переживаний, правильно ли поступает. Можно было выдать пистолет без патрона в патроннике, но он не был уверен в том, что в минуту паники она справится с затвором и со спущенным курком при взведенном предохранителе, но тогда ей пришлось бы запоминать два действия и иметь для них запас времени – в тот самый гипотетический момент паники.

– У тебя остались деньги? – спросил он.

– Три или четыре двадцатки, несколько однодолларовых купюр и еще мелочь.

– Отлично. Бери одежду, и сматывайтесь отсюда. – К собственному удивлению, он наклонился к ней, словно собирался поцеловать, но спохватился и снова сел ровно.

Она похлопала глазами.

– Хорошо. – И обратилась к мальчику: – Так тебя зовут Кути или Аль?

Его губы дрогнули, но в итоге произнес: «Кути».

– Что же, Кути, давай переодеваться и выметаться отсюда.

В сумеречной гостиной Джоуи Вебба в мотеле на Гранд-бульвар в Венисе на постели сидела Лоретта Деларава и промокала слезы шелковым платочком. Человек Обстадта по фамилии Канов поставил звонок на паузу, и она сидела не меньше десяти минут в номере, который дурно пах, потому что Джоуи Вебб, впадающий в незнакомой среде в мнительность, вернулся к старой привычке прятать за мебелью недоеденные бигмаки и макмаффины с яйцом.

– Здравствуй, Лоретта, – наконец заговорил Обстадт необычно слабым голосом.

– Нил, я все знаю, так что не трать время на ложь. Почему ты пытаешься обставить меня? Час назад твои люди попытались убить Салливана и мальчишку Параганаса! Благодари Бога, что им удалось сбежать. Теперь я прошу тебя помочь мне разыскать их, в идеале – живыми! Или я позвоню в полицию и расскажу о случившемся. Мне немедленно нужна вся имеющаяся у тебя информация…

Обстадт шумно втянул воздух и закашлялся:

– Заткнись, Лоретта.

– Не смей говорить мне заткнуться! Я могу призвать духов из бескрайней глубины…

– Я тоже, детка, вот только откликнутся ли они на твой зов? Поверь, Лоретта, всем плевать с высокой колокольни на твои… магические способности.

Она услышала в трубке знакомые звуки разбивающейся о металл жидкости. Этот человек мочился! Он стал мочиться во время разговора! Дальше он говорил другим, стесненным голосом:

– Отныне вы работаете на меня, мисс Кит… простите, миссис Салливан… черт подери, да раз я вас так хорошо знаю, то могу звать просто Келли, да? – Деларава замерла с мокрыми платочком прямо перед глазами.

– Мне известно, что завтра вы заняты, – произнес Обстадт, – поэтому я сам приеду, чтобы… поздороваться… на съемки про призраков на «Куин Мэри». Хочу пообщаться насчет одной потенциальной проблемки, способной возникнуть в связи с бизнесом в сфере потребления призраков. И вы мне расскажете все, что вам об этом известно.

Связь прекратилась. Лоретта медленно положила трубку на рычаг. Ее руки взметнулись к вискам и вдавили их, помогая резиновой ленте удерживать череп и не давая мозгу разлететься во все стороны, подобно стайке цыплят при виде кружащего над ними хищника.

– Заляпанный яйцами фургон вчера видели на каналах, – сообщил Вебб, который сидел, скрестив ноги, на телевизоре.

Она отвлеклась от убийственного факта, что ее настоящая личность раскрыта. (В случае, если заговорит Обстад и его поддержит Ники Брэдшоу, ее однозначно упекут за убийство; что еще хуже, через личину Деларавы смогут обнаружить все разрозненные факты жульничества Келли Кит. Но даже если Обстадт никому не расскажет, он уже знает, и он сможет, что абсолютно неприемлемо, это увидеть.)

– Фургон, – глухо произнесла она, затем проморгалась. – Заляпанный яйцами фургон, фургон Пита! И ты мне не позвонил? Он был здесь, в Венисе! Почему он был здесь?

– Расслабьтесь, мэм! Его здесь не было. Наверное, он одолжил фургон какому-то приятелю – курчавому невысокому парню в чудном пальто с очень длинными рукавами.

– Очень длинными рукавами?.. Боже мой, ты же видел Гудини! И это был Салливан под моей, черт дери, маской Гудини!

– Так это был Пит Салливан? Но этот парень совершенно не похож на того, который у вас на фотографиях. – Вебб задумчиво нахмурился. – По крайней мере, поначалу не был. Потом он стал выше.

– Проклятие, это был он, поверь. Чем он занимался?

– Болтал с какой-то девицей. Полагаю, щеголял и заигрывал. С какой-то мексиканкой. Она потом тоже стала выше. Она пыталась урезонить какого-то влюбленного в нее парня, который обиженно скрывался в дренажной трубе. Но когда явился Красавчик Пит в своем дурацком смокинге с изящными белыми ручками, она решила, что лучше поболтать с ним. Они стояли на парковке, где было активное дорожное движение, так что я не смог прочувствовать, о чем они разговаривали. Подумать только, именно на этой парковке сегодня в Венисе разместился фермерский рынок! Я накупил разных овощей, собираюсь приготовить рататуй.

– Замолчи, Джоуи, я пытаюсь думать. – Что еще за «мексиканская девица»? Точно не случайная знакомая, иначе бы они не скрывались предусмотрительно внутри трафика. Похоже, маска скрывает и ее тоже, придавая ей внешность другого человека – несомненно, жены Гудини, Бесс! (Надо же, какими свойствами обладает маска!) (Да будет призрак воровки Сьюки Салливан сожран какой-нибудь самодовольной крысой!) Может, Пит в Венисе разыскивает призрак своего отца? Или он уже нашел Питекана? Что…

– Рататуй, – сказал Вебб, – это овощное ассорти с баклажанами. Однажды я собирался написать на футболке «ДОНЖУАН», но что-то пошло не так, и в результате я ходил в футболке с надписью «БАКЛАЖАН».

– Заткнись, Джоуи. – Пацан Парганас, думала она, Пит и «мексиканская девица» сейчас напуганы и хорошо скрываются, но, может быть, мне удастся выйти на Ники Брэдшоу. Нужно проверить автоответчик, вдруг там есть сообщения про Фреда «Жуть».

И, и, и… Завтра на съемки на «Куин Мэри» заявится Обстадт. Желает пообщаться насчет какой-то «проблемки, способной возникнуть в связи с бизнесом в сфере потребления призраков». (Как неприлично с его стороны было об этом прямо заявить по телефону!) Я отыщу у него слабое место и буду готова защитить себя. Там высокое напряжение, крутые наклонные трапы – и даже целый океан за бортом.

– Похоже, вам не удалось никого поймать? – Вебб улыбался и качал головой.

– Джоуи, заткнись уже и исчезни прочь, ты раздражаешь. – Всей своей массой она поднялась с постели и поплыла к выходу из номера мотеля. – Продолжай искать Артура Патрика Салливана. Он где-то здесь, и, если бы он пробудился, ты бы почувствовал его за несколько кварталов, верно?

– Как телешоу «Американ Брэндстенд». – Вебб спрыгнул с телевизора с проворством старой обезьяны. – Ему не проскочить мимо стен моего сознания, – сказал он, механически покачивая головой. – Если только кто-нибудь не впустит троянского коня. В данном случае местного морского троянского коня.

– Троянского… морского коня. – От ее лица отхлынула кровь, и спустя мгновение засвербило в реберных костях.

– Боже, та рыба, та чертова рыба! – прошипела она. – Мог Питекан спрятаться внутри этой рыбы?

«Я уже вообще не владею ситуацией», – оцепенело подумала она.

Взгляд Вебба на мгновение прояснился:

– В таком случае его уже нет.

– В таком случае, – сказала она, снова вдавливая виски, – он где-то в Л.-А. – Она едва дышала и пыталась отыскать соломинку, за которую можно было бы схватиться. – Вероятно, он попытается найти Пита.

– Вот и прекрасно, – осклабившись, пожал плечами Вебб. – Стоит найти одного, как найдете обоих, верно? Все просто!

– Все просто, – повторила за ним Деларава, все еще едва дыша. По ее трясущимся щекам снова текли слезы, и она с трудом вышла за дверь.

Глава 38

– А что еще вы учили?

– Были у нас еще Рифы – Древней Греции и Древнего Рима, Грязнописание и Мать-и-мачеха.

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Салливан припарковал фургон под одним из развесистых рожковых деревьев в дальнем углу парковки, вышел и осмотрел машину.

Зад был полностью раскурочен. На правой угловой части корпуса от разбитых фар и ниже красовалась глубокая резкая вмятина с царапинами и следами синей краски. Очевидно, когда они задом выскочили на Лукас, в них врезался синий автомобиль. Задние двери по-прежнему походили на гармошку и хранили следы белой краски – после вчерашнего столкновения с «Хондой» Бадди Шенка у ресторана «Мичели». Перекошенный бампер напоминал огромную ложку, покореженную утилизатором отходов.

Вдобавок в области задних дверей обнаружились четыре дырки размером с мизинец, окольцованные блестящим металлом в местах, где отлетела краска.

Салливан с усилием открыл левую дверь, увидел, что малыш-холодильник на пропане словил две 9-миллиметровые пули, отключил его, а пиво, «коку» и сэндвич выложил на траву, чтобы потом отнести в квартиру. В умывальной стойке зияла дыра, а сама раковина была щербатой. Мощным рикошетом от свежекупленной стойки частотного модулятора оторвало одну подушку, а деформированная пуля неглубоко осела близко к изголовью постели. В одном заднем окне зияла дыра: очевидно, пуля прошла сквозь салон фургона и вышла через лобовое стекло. Еще одна идеально круглая глубокая выемка в брызговике скорее всего тоже была оставлена пулей. Ну и, разумеется, боковое зеркало с водительской стороны превратилось в полдюжины осколков, болтающихся в резиновом уплотнителе.

Учитывая объем ущерба, Салливан нервно обрадовался, что во время шквального обстрела мальчик прижался к полу фургона, и вздрогнул при мысли о том, что вышедшая через лобовое стекло пуля пронеслась совсем рядом с головой Элизелд. Им просто повезло.

Салливан несколько раз сходил в квартиру: сложил электронное оборудование в углу, рядом с купленными Элизелд ведьмовскими магическими штучками, а напитки и сэндвич поместил в холодильник. Потом запер фургон, накрыл его старым, усеянным ржавыми пятнами парашютом и даже, предвкушая вероятное недовольство мистера Шэдроу, попытался аккуратно задрапировать его.

Сейчас он сидел, поглядывая на угол Оушен-бульвара, на желтом пожарном гидранте напротив Двадцать первой плейс и держал в руках гипсовые руки Гудини. Автобусная остановка находилась сразу за углом – на Черри. По небу двигались облака, похожие на куски битого бетона, а в голове у него сменяли друг дружку светлые и темные мысли.

На темной стороне: их поймали, палец Гудини не справляется с сигналами мальчишки и не в состоянии скрыть его, их пытают, предательница Анжелика ведет сюда плохих парней, и нужно уйти как можно дальше от этого места, чтобы успеть спрятаться, когда кошмарные «Линкольны» свернут на Двадцать первую плейс.

На солнечной стороне: на автобусах долго ехать, особенно с учетом пересадок, Анжелика – подарок судьбы, и замечательно, что весь этот кавардак он переживает в столь интересной, хоть и непростой компании умной девушки, и не страшно, если вдруг сеанс не получится; и даже мальчишка, шейх Бути, или как его там, скорее всего окажется интересным ребенком.

«Я уже битый час тут сижу», – успел подумать он и тут услышал на дорожке позади себя отчетливое шарканье ногами.

Он подскочил с гидранта и резко развернулся с мыслью о том, что у него нет пистолета, но это были Элизелд с мальчиком – они шли из глухого переулка с береговой стороны Двадцать первой. Салливан заметил у мальчика в руках большую белую сумку с красными буквами «КФС» на боку.

– Вы зашли за едой? – потребовал объяснений Салливан, выдвигаясь навстречу и озираясь по сторонам. Он хотел показать, что злится, но обнаружил, что на самом деле смеется, и обнял Элизелд. Она было тоже обняла его, но потом отстранилась.

– Извини, – сказал он, тоже отстраняясь.

– Дело не в тебе, – ответила она, – обнимай только левой.

Он приобнял ее левой рукой и притянул к себе поближе, так что ее голова оказалась у него под подбородком.

Когда они пошли через улицу по направлению к старому зданию с апартаментами, она кивнула в сторону белой гипсовой руки, которую он нес в правой руке.

– Просто я не люблю, когда на мне чужие руки, – сказала она.

– А я не люблю людей с неправильным количеством рук, – сказал мальчик.

Салливан бросил на мальчика неоднозначный взгляд, затем посмотрел на сумку с надписью «Жареный цыпленок из Кентукки»[58], попытался придумать каламбур про пальчики оближешь, но не смог и просто сказал:

– Идемте же, не стойте под дождем. – Хотя никакого дождя, конечно, не было.

В квартире они сразу закрыли дверь на задвижку и подперли ее руками Гудини. Мальчик опустил сумку на крашеный деревянный пол и поинтересовался:

– У кого-нибудь из вас имеется врачебный опыт?

– Я врач, – осторожно произнесла Элизелд, – настоящий, доктор медицинских наук.

– Отлично. – Мальчишка аккуратно вывернулся из рваной джинсовой курточки и натужно потянул через голову грязную рубашку поло.

Вскинув брови, Салливан посмотрел на Элизелд. Под рубашкой прямо на голом теле показался какой-то увитый кабелем пояс со светящейся впереди лампочкой.

– Как вас звать-то? – прозвучало изнутри рубашки.

Салливан одновременно хмурился и улыбался.

– Питер Салливан, ваша честь, – ответил он, усаживаясь в углу рядом со своими коробками. Он распахнул окна еще днем, когда заносил вещи, но отопление по-прежнему работало, и воздух на уровне выше плеч был довольно горячим.

– Анжелика Элизелд.

– Мальчика… меня зовут Кут Хуми Парганас. – Ребенок стянул рубашку, и Салливан увидел, что на правом боку, чуть выше гротескного пояса, пластырем закреплен окровавленный перевязочный бинт. – Вчера во второй половине дня нас полоснул ножом мужчина. Мы обработали рану ромом с высоким содержанием спирта, так что она вроде бы чистая и без инфекции, но кровотечение никак не уймется.

Элизелд опустилась перед ним на колени и потянула за край перевязки. Мальчик поджал губы, но даже не дрогнул.

– Могу сказать, – в голосе Элизелд сквозило раздражение на грани недоумения, – тебе следовало наложить швы. Теперь уже поздно, у тебя будет дуэльный шрам. Тем не менее рана выглядит достаточно чистой. Вдобавок к обработке алкоголем нужно сделать что-нибудь еще для предотвращения инфицирования.

– Ладно, сделайте по-правильному, – ответил Кут Хуми. – Парнишка-то хороший, вот этот мой мальчик, просто ему пришлось многое пережить.

– «Сделайте по-правильному», – повторила за ним Элизелд, все еще стоя перед мальчишкой на коленях. Она вздохнула. – «Сделайте по-правильному». – Чуть помолчав, она недобро взглянула на Салливана и сказала: – Питер, будь добр, достань мне… черт с ним – целое яйцо из моей сумки с покупками.

Салливан молча наклонился, не вставая с места, и подтянул сумку к себе поближе, долго перебирал пакетики с травами и бутылочки с маслами, пока не наткнулся на открытую картонную коробку с яйцами и достал одно. Чтобы передать ей яйцо, ему пришлось встать на четвереньки, после чего он снова уселся на свое место.

– Спасибо. Кути, ляг на пол, пожалуйста.

Кути сел на деревянный пол и затем осторожно лег на спину.

– Пояс снять?

– А зачем он нужен? – спокойно поинтересовался Салливан.

– Для размагничивания, – ответила Элизелд.

– Не надо, – сказал Салливан, – не снимай.

Элизелд склонилась над мальчиком и принялась аккуратно катать яйцо по его животу – вокруг раны и поверх перевязки, тихо приговаривая: «Sana, sana, cola de rana, tira un pedito para ahora y mahana»[59]. Каждое слово она проговаривала с брезгливой меткостью, словно светская львица, которая собирает грязные пепельницы.

Салливан смущенно заерзал и подвинул подпорченный пулями частотный модулятор, чтобы прислониться спиной к стене.

– Ты уверена, что не лучше было бы отвезти его в «Скорую помощь»?

Взгляд Элизелд был туманным.

– La cura es peor que la enfermedad — лечение может навредить больше, чем рана: он и получаса не пробудет в безопасности в любой общественной больнице. Кути остается с нами. Donde comen dos, comen tres.

Последнее Салливан понял как «где прокормятся двое, там смогут и трое». «Плохая идея», – подумал он, но пожал плечами, встал на ноги, головой окунувшись в слой горячего воздуха, и перешел в открытую кухню.

– Вот и все, Кути, – услышал он голос Элизелд. – Теперь можно вставать. После захода солнца яйцо вынесем на улицу и закопаем в землю.

Элизелд с мальчиком поднялись на ноги. Кути попробовал вытянуть правую руку и поморщился.

– Вуду, – мрачно произнес он, – так же бесполезно, как и винегрет из старых радиозапчастей, которые накупил Пити.

Салливан повернулся к холодильнику и открыл его.

– Кути, – произнес он, доставая уже порядком опустошенную картонную упаковку на двенадцать банок «Курз», – я заметил, что ты говоришь о себе в первом лице единственного числа, в третьем лице и в первом лице множественного числа. Есть ли… – Он откупорил пиво и сделал глубокий глоток, поглядывая из-под вскинутых бровей на мальчика через край банки, – …тому причина?

– Это ведь пиво? – спросил Кути, прижав бок и скривившись. – Стоимостью по доллару за банку? Не предложишь даме и мне?

– Анжелика, – сказал Салливан, – хочешь пива?

– Мне «коку», пожалуйста, – ответила она.

– И тебе, сынок, тоже «коку». – Салливан снова повернулся к холодильнику. – Ты слишком мал для пива.

– Чтобы ответить на твой вопрос, – Кути был серьезен, – я скажу, что одному из нас восемьдесят четыре года.

Салливан поставил свое пиво на стол и достал две банки «коки».

– Явно не мне, уж точно не тебе и вряд ли Анжелике. Столько даже на троих не поделить. Свой возраст надо нажить самому.

Кути шлепнул себя по голой груди и осклабился:

– Я имел в виду, одному из нас. Первое лицо множественного числа.

В этот момент кто-то постучал в дверь, и все трое подпрыгнули от неожиданности. Салливан поставил банки и метнулся к двери, но, услышав характерный звук перевода патрона в патронник пистолета 45-го калибра, оглянулся на Элизелд. Освобожденная из патронника пуля отскочила от стены, – не надо было взводить курок, – тем не менее пистолет был готов к выстрелу, а ее большие пальцы не покрывали затвор.

Украдкой он подобрался к окну, готовый кинуться на пол, открыв ей обзор для выстрела, и приопустил одну планку.

Салливан облегченно вздохнул и расслабился.

– Это всего лишь хозяин гостиницы, – сказал он шепотом, потому что окно за жалюзи было распахнуто, и подумал, услышал ли Шэдроу щелчок курка.

Элизелд вернула курок на предохранитель, убрала пистолет в скрытый в поясной сумке чехол и закрыла сумку на «молнию».

Салливан отомкнул и приоткрыл дверь. Старый седовласый Шэдроу открыл дверь нараспашку, несмотря на слова Салливана:

– Прошу прощения, у меня здесь друзья…

– Я друг, – мрачно ответил Шэдроу. Рубашки на нем не было, и загорелое обильное пузо нависало поверх обтягивающих шорт. Он прищурился на Элизелд и Кути, а затем внимательно посмотрел на Салливана.

– Тебя зовут Питер Салливан, – произнес он столь медленно, будто хотел, чтобы Салливан запомнил каждый слог. – Так указано… в договоре аренды.

– Да.

– Довольно распространенное имя… – Шэдроу с усилием втянул воздух. – Ты ведь так думал?

– Да, а что? – ответил заинтригованный Салливан.

– Только не сегодня. Я твой крестный брат.

Салливан подумал, далеко ли до ближайшей алкогольной лавки.

– Вполне возможно, мистер Шэдроу, но нам с вами лучше в другой раз обсудить Бога и нашу братскую связь. Прямо сейчас я…

Чумазым пальцем Шэдроу ткнул в сторону такого же обнаженного по пояс Кути:

– Это он, не так ли? Мои свиньи… принялись дымиться. Пришлось вынуть из них батарейки – я послал на лодку мою медовую пышечку, чтобы она там вынула батарейки из свиней. Иначе бы судно сгорело. – Он с искренней злостью посмотрел на Салливана. – Я хочу, чтобы все вы, – произнес он, – прошли в мой офис и увидели сами, что ваш мальчишка сделал с моим телевизором.

Салливан покачал головой, ощущая, как усталость и нетерпение сменяются паникой. Шэдроу снова испускал запах корицы, а на его верхней губе все еще оставался след коричневого порошка, будто он нанюхался быстрорастворимого «Несквика», и Салливан подумал, слышал ли Шэдроу что-нибудь из их разговоров.

– Мальчик не выходил из квартиры, – громко и с подчеркнутым терпением произнес он. – Что бы ни случилось с вашим телевизором…

– Я сказал «крестный брат»? – перебил его Шэдроу. – Я хотел сказать твой отец. – Салливан закашлялся от отвращения и стал подбирать слова, чтобы получше объяснить Шэдроу, что он, Пит, не его сын, но старик поднял руку, жестом показывая помолчать. – Был моим крестным отцом, – завершил он начатое предложение. – Мое настоящее имя Николас Брэдшоу. Лоретта Деларава охотится на мою. Задницу.

Салливан осознал, что замер в абсолютном покое, несмотря на то что за мгновение до этого его разрывало от уязвленного нетерпения.

– Ох, – произнес он в воцарившейся тишине. – Правда? – Он всмотрелся в потрепанное, мешковатое лицо старика, и его бросило в озноб от осознания, что тот вполне может быть Николасом Брэдшоу. – Боже мой. Хм… Как поживаешь?

– Не очень хорошо, – тяжело ответил Брэдли. – Я умер в 1975-м.

Данное заявление абсолютно оглушило Салливана, который еще не до конца утвердился в том, что этот человек действительно был мертвым, и в любом случае предполагал, что тот умер не более года или двух назад.

– В результате отравления amanita phalloides – бледной поганкой, – пояснил Брэдшоу, – примешанной в мой салат. Через двенадцать часов после их употребления… начинаются спазмы в животе. Фаллоидин – один из ядов. В грибах. Потом неделю или две чувствуешь себя нормально. В ту неделю Деларава не раз звонила мне. Не могла удержаться, чтобы не позлорадствовать. На тот момент мне уже было ничем не помочь. Альфа-аманитин уже вступил в действие. Я собрал всю свою наличность и надежно спрятал. Затем напился у себя на судне. В стельку, сильно. Разобрал шесть телефонов и сожрал магниты – чтобы удержать в себе призрак. Потом залез в холодильник. – От его напряженного дыхания гостиная наполнялась запахом корицы и старого мусора. – Через неделю я вылез – мертвый, но способный к существованию.

Элизелд подошла к кухонной стойке, положила яйцо и взяла пиво Салливана. Она приложила банку к губам, осушила ее, бросила с грохотом на пол и протянула правую руку.

– Меня зовут Анжелика Антем Элизелд, – представилась она. – Полиция охотится на мою задницу.

Шэдроу жал ее руку, с ухмылкой косясь на Салливана.

– Я украду твою сеньориту, Питер, – произнес он, явно позабыв про формальности. – Чем вы тут занимаетесь? Прячетесь здесь? Я этого не допущу. Вы приведете Делараву и полицию прямо ко мне и моей медовой пышечке. – Он продолжал улыбаться, не отпуская руки Элизелд и продолжая ее трясти. – Твой фургон как бельмо на глазу, даже под парашютом. Не понимаю людей, у которых нет ни капли гордости.

Салливан был ошарашен меткостью Брэдшоу, но сообразил, что его могут вот-вот погнать с квартиры. Он попытался вспомнить Ники Брэдшоу из своего детства – дальнего кузена, который был постарше Пита с Элизабет. Отец явно симпатизировал Ники и, разумеется, дал ему роль «Жути» в сериале «Призрачный шанс».

– Слушай, Ники, мы хотим попытаться сделать некий аппарат, провести сеанс – поговорить с умершими, с призраками, – выпалил он. – Выделить конкретных призраков, чтобы ясно слышать именно их, а не болтовню всей толпы. Я хочу поговорить с моим отцом и предупредить его о том, что Деларава прилагает максимум усилий, чтобы найти и съесть его завтра, на Хеллоуин. – Вдруг Салливана посетила идея, и он подумал, что сеанс вполне может состояться. – Ты должен поговорить с ним, Ники, ты всегда ему нравился! – Сердце Салливана продолжало бешено колотиться. Возможно, мне придется докупить одну-две детальки. Это все меняет.

– Ты сам должен поговорить с ним, Пит, – произнесла Элизелд, которая стояла с ним рядом.

– Нет-нет, – горячо выпалил Салливан, – важно не то, что хочется мне, а что сработает! Нам крупно повезло! К словам Ника он отнесется серьезнее, чем к моим, ведь Ники на двенадцать лет старше меня. Верно, Ники? Он всегда принимал тебя всерьез.

Брэдшоу, который сейчас выглядел старше лет на сто, не сводил с него глаз.

– Я бы хотел поговорить с ним, – произнес он, – но предупредить его должен именно ты. Ведь ты его сын.

– А он твой отец, – добавила Элизелд.

Салливан даже не посмотрел на нее.

– Дело не в этом, – суетливо огрызнулся он, – важнее то…

– К тому же, – продолжила Элизелд, – у Ники, очевидно, нет особой связи с твоим отцом, которая у тебя явно имеется из-за всепоглощающего чувства вины.

– Ты антенна, – согласился Кути. – Переменный конденсатор, который активируется при правильной настройке частоты.

Салливан сжал кулаки, ощущая, как его лицо наливается краской.

– Но техника не сработает, если…

На мгновение воцарилась тишина, которую нарушало лишь слабое шипение пены из банки «коки», которую Салливан бросил на пол, когда в дверь постучал Брэдшоу. Лоб Салливана покрылся испариной. «Ты не быстродействующий «алкозельцер», – подумал он, – ты не растворишься».

– Ты и не собирался этого делать, – улыбнулась Элизелд. – Ты собирался выполнить все действия и собрать аппарат столь убедительно, чтобы никто, и уж точно не ты сам, не смог упрекнуть тебя в том, что ты не приложил все возможные усилия. Однако в итоге всплыл бы какой-нибудь фактор, который ты будто бы забыл учесть, – такой, в упущении которого тебя бы совершенно точно никто не смог упрекнуть.

В груди у Салливана похолодело от удивленной растерянности.

– Конденсирующая линза, – тихо сказал он.

– Конденсирующая линза? – заинтересовался Кути. – Как в кинопроекторе – между угольной дугой и апертурой?

Салливан проигнорировал его реплику.

Без конденсирующей линзы, установленной между манометром Ленгмюра и кистевым разрядом в карборундовой лампе, кварцевый филамент в манометре не сможет уловить сигнал.

Но подумал бы он об этом, заметив в лампе слабость и дисперсию мерцающего синего кистевого разряда, не скажи Элизелд сейчас того, что сказала?

В этот самый момент столь неожиданного откровения, когда, несмотря на разогретый воздух и пот на лице, его кости пробирал ледяной озноб, он ощущал некомфортную уверенность в том, что он бы об этом не подумал или хотя бы ухитрился установить линзу неправильно.

Теперь, когда он осознал искушение, он уже не сможет поставить ее неправильно.

Но, может, аппарат все равно не сработает! Эта мысль прозвучала почти как надежда.

Кути прохромал вперед и протянул руку Брэдшоу.

– Рад знакомству, мистер Брэдшоу, – произнес он. – На данный момент во мне две персоны, одного из них зовут Кути…

– Вижу, на тебе пояс «И-О-НА-КО», – сказал Брэдшоу, пожимая мальчику руку. – Эти пояса не помогают. Он у тебя от Уилшира?

– Мы были на Уилшир-бульваре, – удивленно ответил мальчик, и Салливан понял, что впервые слышит в его голосе детские нотки. – У Макартур-парка!

– Я о том, дал ли тебе его сам Г. Гейлорд Уилшир, – произнес Брэдшоу. – Там изначально проходил его тракт: от Парк-вью до Бентона и от 6-й до 7-й улицы. Мой крестный купил мне несколько этих дурацких поясов, у него лично еще в двадцатых годах. Как нынче выглядит старина Уилшир?

– Зыбко. – В голосе мальчика снова появились уверенность и самоконтроль. – Однако я до сих пор не представился. – Он окинул взглядом всех троих присутствующих. – Меня зовут Томас Альва Эдисон, – произнес он, – и я уверяю вас, что я смогу заставить ваш духофон работать, даже если Пити не справится.

Все уставились на мальчика, и Салливан с облегчением направился к холодильнику, достал оттуда предпоследнюю банку пива и открыл. «Не стоило мне говорить про конденсирующую линзу, – горько подумал он. – Нужно было удивленно похлопать глазами и изобразить обиду. Эдисон. Ну да, конечно. Несомненно, мальчишка – призрак или с призраком, но готов поспорить, что любой призрак, который хоть немного разбирается в электричестве, назовется Томасом Эдисоном».

– Перетаскивайте свои безделушки в мой кабинет, – устало произнес Брэдшоу. – Там соберете свою фитюльку. Это самая замаскированная комната во всем замаскированном квартале. Опоясана всеми видами электропроводки, водопроводные трубы направлены вверх и по кольцу вокруг – есть даже голографические картины в соленой воде аквариума под ультрафиолетовым излучением. И захватите сумку с жареной курочкой, мистер Эдисон, – Джоанна такое обожает. Вы заказывали оригинальную рецептуру или просили с хрустящей корочкой, как нынче модно?

– Оригинальную, – бросила Элизелд через плечо, огибая Салливана, чтобы открыть холодильник.

– Хорошо, – ответил Брэдшоу. – То, что она любит. Надеюсь, вы купили много.

Спустя час Салливан, скрестив ноги, сидел на пыльном коврике в мрачном кабинете Брэдшоу, уставившись на ровное белое сияние телеэкрана, и обгрызал холодное куриное крылышко.

«Медовая пышечка» Брэдшоу, крупная молодая женщина в обтягивающих лосинах и мешковатом шерстяном свитере, вошла в кабинет вскоре после того, как они перенесли все свои приготовления. После взаимных представлений (Джоанна, это Томас Эдисон – мистер Эдисон, это моя медовая пышечка Джоанна) она сообщила Брэдшоу, что «свиньи на судне всего лишь рыгали, но пока не дымились».

После чего Джоанна с Элизелд на машине Брэдшоу отправились за новыми покупками: купили перевязочные материалы, перекись водорода, подержанный портативный кинопроектор, бутылку текилы для Элизелд, еще пива и еще «жареных цыплят из Кентукки», и коробку мелков для рисования на асфальте, потому что Кути их очень просил.

По возвращении Элизелд продезинфицировала порез на боку Кути, наложила повязку и довольно профессионально ее зафиксировала, после чего вся компания открыла сумки из «КФС».

Курочка закончилась, а Салливан выпил несколько банок пива.

Он бросил косточку на расстеленную газету и отпил глоток пива из последней банки.

– Анжелика, – произнес он, – подай мне вон тот маффин.

Элизелд холодно посмотрела на него:

– Почему ты назвал его маффином?

Салливан уставился на нее:

– Ну… потому что эту круглую штучку сделали из пончика.

– Только в твоем воображении, но я бы не стала называть это – маффином. Это ролл. – Она взяла то, что он просил, и наклонилась через расстеленные газеты, чтобы передать ему. – Только не спейся из-за этого, – добавила она.

– Оставь ролл себе, – ответил он. – Мне милее маффин.

– Эх, вот бы я мог напиться, – проворчал Брэдшоу. Он разжевал несколько красных шариков коричных леденцов, пока остальные пускали по кругу курицу и пюре с подливкой, а теперь налил себе в стакан свой напиток – какую-то красную жидкость, которая тоже воняла корицей. – От моих свиней и телевизора никакого проку, пока здесь мистер Эдисон.

Салливан решил не расспрашивать о дымящихся свиньях, только махнул пивом в сторону светящегося белого телеэкрана.

– Что смотришь?

– Второй канал, – ответил Брэдшоу, – мой родной Си-би-эс.

– Если хочешь добиться изображения, я могу покрутить настройки. – Салливан пребывал в предельном напряжении, словно любым своим движением мог что-то сломать в этом захламленном офисе.

– Он здесь не ради изображения, – прохрипел Брэдшоу. – Призраки устраивают электрические помехи на частоте 55 мегагерц, а Второй канал вещает в самом близком к этому диапазоне. Хотите верьте, хотите нет, но яркость моего телевизора выкручена полностью в черный спектр.

– Это слишком короткая волна, – заметил назвавшийся Эдисоном мальчик.

– А ты весьма коротковолновый тип, – отреагировал Брэдшоу. – Однако чертовски крупный. Будь ты хоть в десяти милях отсюда, этот экран все равно будет показывать только белый шум. А стоя рядом с ним, ты глушишь все вокруг. Даже если сейчас за дверью будет стоять призрак треклятого Годзиллы, я знать не буду об этом.

– Разве вам не надо конструировать телефон? – спросила Элизелд.

Салливан бросил на нее раздраженный взгляд поверх расстеленной газеты, но тут же ощутил прилив сочувствия, заметив, что она напряжена не меньше, чем он. Он вспомнил, как храбро она притворялась утром, будто желает отправиться за колдовскими примочками, в то время как он сам готов был не вылезать из квартиры до окончания выходных, и на мгновение, перед тем как вздохнуть и подняться на ноги, ощутил проблеск сочувствующей любви к ней и раздражение к себе.

– Да, – сказал он, – бытового электричества наверняка хватит, – я купил трансформатор для игрушечной железной дороги и фордовскую индукционную катушку.

Элизелд тоже поднялась на ноги, – чтобы достать из сумки свечи, пакетики с травами и миниатюрные бутылочки с маслами.

– Какие у тебя были соображения? – спросил Кути, который, как птичка, взгромоздился на спинку старого дивана. – Предлагаю поторопиться, ведь до полуночи осталось менее двенадцати часов, и к первым утренним колоколам после Хеллоуина я бы хотел уже заклатратироваться как можно глубже и стать недосягаемым для любых магнитов.

«Ты не быстродействующий «алкозельцер», ты не растворишься! Я загоню тебя в воду!» Счастливый мужской голос обращался к нему. Салливан вспомнил, как в квартире уронил на пол две банки «коки», и совершенно не хотел вспоминать, чей голос только что произнес: «Я загоню тебя в воду!»

– Лампа с карборундовой кнопкой вместо филамента, – сказал он вслух, – заряженная от потенциального кистевого разряда… направленного через фокус чертовой конденсирующей линзы… на кварцевый филамент, который мы вычерним сажей, помещенный в манометр Ленгмюра. Таким образом, получим эффект лопастей в радиометре: добьемся колебаний в ответ на поступающий через линзу свет. Можно разбить термометр, взять из него каплю ртути, поместить в манометр, затем через подключенный к водопроводному крану шланг откачать воздух до необходимой степени ее разжижения.

Но двойняшек подташнивало после съеденного за обедом салата. Их тошнило даже от запаха лосьона «Коппертоун», поэтому они отказались от купания и остались лежать на полотенцах, расстеленных на твердом, бугристом матраце из песка.

Кути слушал, как Салливан излагал свою идею построения устройства, и теперь прервал его:

– Не стоит помещать магнит в ресивер. Речь об аппарате столь чувствительном, что любой натуральный магнит, находящийся в одном помещении с ним, соберет голоса призраков со всего Лос-Анджелеса. Нам и без того хватит проблем с магнитными полями, которые у нас будут из-за изменения электрических зарядов. Воспользуйся мелом, я попросил дам купить его. – Он помолчал и потом добавил: – У нас еще остался «Удивительный инсектицидный мелок», мистер Эдисон. Он не подойдет, Кути, нужен круглый, как цилиндр. Молодец, что вспомнил.

– Мел? – спросил Салливан в попытке сосредоточиться.

Отец пожал плечами, поскольку его реплика про быстродействующий «алкозельцер» осталась без ответа. Он отвернулся от них и направился к пенистым волнам, а маленький Пит смотрел, как его жидкие седые волосы на его плечах шевелило океанским бризом.

– Истираемость кусочка влажного мела изменяется в зависимости от изменения его электрического заряда, – сказал Кути. – Без заряда мел пористый и сильнее истирается, но он становится гладким, в момент, когда ток…

В ожидании отца после купания три банки рутбира были выложены в ряд, подобно артиллерийским снарядам. Одна для него и по одной для Пита и Элизабет. Мачеха сказала, что она не пьет газировку, поэтому заготовлены были только три банки.

– …один конец пружины упирается в центр диафрагмы, – продолжал говорить Кути, рисуя руками в затхлом сумеречном воздухе, – а другой упирается во вращающийся бок мелового цилиндра. Колебания тока, поступающего от фордовской индукционной катушки, изменят механическую прочность мела, игла начнет ходить туда-сюда, когда мел станет быстро менять состояния между гладким и пористым, и таким образом ее ход будет передаваться на диафрагму.

– Звучит бредово, – произнес Салливан дрогнувшим голосом, принуждая себя следить за тем, что говорит Кути, а не за тем невыносимым, что показывала ему навязчивая, неукротимая, ожившая память.

– Это опробованный вариант, – категорично заявил Кути. – В 79-м году у меня работал юноша по имени Джордж Бернард Шоу, возможно, ты читал в его книге «Иррациональный узел» приведенное описание моего электромотографического ресивера.

Салливан поежился, внезапно во всей полноте осознав, что носимый мальчиком призрак в действительности был Томасом Эдисоном. И промялил:

– Верю вам на слово.

Но удержался и не добавил «сэр». За исключением полицейских, лишь одного человека он называл «сэром».

Мачеха даже не потрудилась изобразить удивление, когда Пит с Элизабет закричали, что их отец тонет. Старик обычно рассекал волны энергичным спортивным австралийским кролем, но на этот раз он барахтался в воде и махал руками далеко за линией прибоя, а мачеха лишь поднялась на ноги и смотрела на него, прикрыв рукой глаза от солнца.

– …чувствительности карборундовой лампы должно хватить, чтобы выделить призрак и отразить его присутствие в кистевом разряде. По идее, он без труда сможет изменять его, так что речь о сигнале, который через линзу попадает в вязкостный манометр Ленгмюра…

Салливан поморгал, чтобы избавиться от обжигающего глаза пота.

Мачеха не ела картофельный салат и вполне нормально чувствовала себя. Но она ни шагу не сделала по сухому песку в сторону воды, так что двойняшки сами бросились в волны, несмотря на острую боль в животе…

Кути задал вопрос, и Салливан силился вспомнить, какой именно.

– Ох, – в конце концов произнес он, – ну да. Подадим на кварцевый филамент сейсмические колебания, порожденные движением магнита мимо маленькой железной шарнирной арматуры внутри манометра, после чего, полагаю, избавимся от магнита – совсем вынесем из здания. Кварц издаст самый высокий сигнал, и по мере затухания сигнала кварц будет терять свой изначальный… изначальный пинг. Громкость звучания будет постепенно уменьшаться, но даже с учетом затухания радиометрических эффектов сигнала, которое происходит из-за фокусирования света и из-за трения со следами паров ртути в манометре, оставшихся вибраций хватит надолго.

Двойняшки остановились, покачиваясь на носочках, когда холодная, бушующая вода была им по грудь. Но Элизабет позволила воде подхватить ее и по-собачьи поплыла к терпящему вдалеке бедствие отцу, в то время как Пит, устрашившись глубины, которая угрожала их отцу, и сильных колик в животе, развернулся и попытался выбраться на берег.

– Ты антенна, – Кути с любопытством смотрел на него со своего насеста на спинке дивана, – но тебе все же понадобится маркерный радиомаяк, приманка.

Чуть позднее Элизабет вернулась на берег – изможденная, больная и одна.

– Я и радиомаяк тоже, – печально ответил Салливан. – Я все же его сын.

Разумеется, они так и не открыли три банки рутбитра, хоть близнецам и было суждено снова мельком увидеть их двадцать семь лет спустя… в Венисе.

Лицо Салливана похолодело: выплывшее из глубин памяти лицо Келли Кит, вкрадчиво наблюдающей за тем, как тонет ее супруг, наложилось на сохранившееся в памяти лицо Деларавы, и он остолбенело понял, что это одна и та же женщина.

– Ники! – произнес он настолько неровным голосом, что Элизелд тут же обеспокоенно взглянула на него. – Лоретта Деларава – это Келли Кит!

– Ну да, – ответил Брэдшоу. – Мне это известно еще с 1962 года.

– Когда нам было десять лет? Ты мог бы нам сказать!

– А ты бы захотел снова жить с ней?

Салливан вспомнил симпатичное юное личико, внимательно наблюдающее за тем, как в море гибнет пожилой мужчина.

– Боже мой, нет.

– Она убила твоего отца, – сказал Брэдшоу. – Точно так же, как убила меня. А теперь хочет избавиться от двойного чувства вины. Два позора, два свидетеля. Если нас не станет, то оба события перестанут быть правдой. Для нее.

– Нет, он утонул, она его не убивала…

– Она накормила тебя, твою сестру и твоего отца. Отравленным картофельным салатом. В один и тот же прекрасный солнечный день.

Кути нетерпеливо спрыгнул с дивана и засеменил туда-сюда по полу, на ходу подхватив пачку «Мальборо» Салливана. Он вытряхнул одну сигарету и, со свисающей с нижней губы сигаретой, похлопал себя по карманам штанов.

– У кого-нибудь есть спички?

– А как же детские легкие! – запротестовала Элизелд.

– Одну сигаретку? – произнес голос Кути. – Вряд ли, думаю… Все в порядке, миссис Элизелд, я уже курил «Мальборо». Неужели? Вообще-то она права, тебе не стоит. Смотри, чтобы я больше не видел тебя с сигаретой в руке! – Он вынул сигарету изо рта и положил ее обратно в упаковку. – Ты первый начал, ты управлял моими руками. Не спорь со старшими, дама совершенно права. Я злоупотребил… черт подери. – Он снова покосился на Салливана. – Я думаю, твой план сработает. В некоторой степени он лучше моего. Мне нравится идея использования карборундовой лампы для выведения в фокус одного-единственного сигнала – так вполне возможно удастся исключить вариант спаренной линии связи. Давайте за работу.

Брэдшоу вызвался расчистить свой рабочий стол, на изрубцованной коричневой поверхности которого Кути с Салливаном сразу же стали раскладывать плафоны, коробки и провода. Брэдшоу даже достал из шкафа парочку старых дисковых телефонов и отдал им на запчасти. Салливан дважды ходил к фургону: один раз за инструментами и другой – чтобы отключить и затащить в офис аккумулятор, который даст ровно 12 вольт прямого тока. В какой-то момент, когда он производил быстрые подсчеты карандашом, Элизелд встала за его спиной и слегка сжала его плечо рукой. Она то и дело убегала хозяйничать на маленькую пристроенную кухню, и затхлый коричный воздух офиса наполнялся пронзительными парами с нотами мяты и горячей текилы.

Пока пальцы и мозг Салливана следовали за неизменно шахматной логикой потенциалов, сопротивлений и магнитных полей, его ум звенел от взрыва доселе погребенных воспоминаний, а испуганные мысли выстреливали из-под свежих руин его обрушившейся психики.

«Я был там, когда он утонул! Во время рождественских съемок в 86-м я не впервые оказался на Венис-бич, – неудивительно, что, несмотря на зимнюю серость улиц и тротуаров, меня посещали дежавю с залитыми солнцем ландшафтами Вениса. Я был там летом 59-го, когда он утонул, а Лоретта Деларава – это Келли Кит, наша мачеха, которая убила его, отравила и смотрела, как мой отец тонет! Я был там – я видел гибель моего отца! Сьюки хотя бы попыталась поплыть к нему, чтобы спасти, а я сдался, сбежал к пляжным полотенцам».

О, вероломная карболка, напевал он в уме на мотив старого рождественского гимна Сьюки, который он плохо помнил.

Он вдруг понял, что Сьюки никогда не забывала про тот день и помнила, вероятно, его почти целиком. Ее алкоголизм («меньше помнишь, лучше спишь»), ее безбрачие и даже ее последняя нездоровая попытка затащить Пита в постель, чтобы заняться с ним сексом, после того как он обвинил ее в том, что она оболгала его перед Джуди Нординг – и даже ее самоубийство, – все это, должно быть, было, как стало ему очевидно сейчас, когда он привинчивал фордовскую индукционную катушку к поверхности стола, следствием того, что она всегда помнила тот день.

Часам к трем конструкция была установлена на столе и зафиксирована в нужных местах, имела всю необходимую проводку, а карборундовая лампа была подключена. Эдисон сообщил, что после нагревания разреженной лампы линия ее внутреннего кистевого разряда будет чувствительна ко всем движениям присутствующих в комнате людей, поэтому они завели проводку за дверной проем, в маленькую, залитую люминесцентным светом кухоньку и установили конструкцию громкоговорителя с мелковым цилиндром на кухонном столе у мойки, а старый телефон с перепрошитой проводкой поставили на телевизионную тумбу в центре кухни. Салливан торжественно поместил перед ней кухонный стул.

На старенькой белой эмалированной плите Элизелд варила в сотейнике исходящий парами термоядерный чай из листьев мяты и текилы, а когда вся жидкость выпарилась и листья были почти сухими, выключила огонь. Они с Джоанной стояли у плиты, окруженной проводами, которые тянулись по всему истертому линолеуму на полу.

Огромными и пустыми глазами Элизелд посмотрела на Салливана, и он подумал, что, должно быть, выглядит не лучше.

– Когда будешь готов, – сказала она, – мы с Джоанной зажжем в соседней комнате свечи и сбрызнем все вокруг маслом для vente aquí[60]. После этого нужно будет отключить пожарную сигнализацию, и я снова зажгу огонь на плите, очень сильный, под кастрюлей с yerra vuena. Ты будешь говорить с поднимающимся из нее дымом.

Прежде чем открывать новую банку с пивом, Салливан старательно относил пустую в мусорную корзину, чтобы Элизелд не смогла их подсчитать. «О, ромовый ключ… О, ромовый ключ… О, ромовый ключ к за-бы-ть-ю…» – пронзительно распевал он в уме.

Последнюю банку он принес в кабинет, где стало уже совсем темно, потому что Брэдшоу выключил телевизор и вынес его в один из своих гаражей, и постарался открыть ее как можно тише, пока проверял разряд в карборундовой лампе. Лампа уже нагрелась, и внутри стекла кружила призрачная голубая дымка электронов, которая при каждом его шаге беззвучно меняла конфигурацию.

– Полагаю, мы готовы, – сказал он, бочком протискиваясь мимо стоящего в дверном проеме Брэдшоу обратно в залитую светом кухню.

Глава 39

…Налепить ей справа марку и отправить!

– Нет, лучше телеграфом!

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса

– Я не помню номера твоего отца, – сказал Брэдшоу. – Наверное, можно позвонить в справочную библиотеки с обычного телефона.

– Я знаю его номер, – ответил Салливан.

«Убегал и убегал, – подумал он, – убегал вместе со Сьюки с того самого 1959-го, а потом бежал еще быстрее, уже один – с 1986-го. Через всю страну. Чтобы оказаться здесь, в этой убогой кухне, и пялиться на старый черный бакелитовый телефон.

– День дурака 1898 года. – Он посмотрел на Элизелд. – День рождения моего отца. Его номер телефона состоит из даты его рождения и полного имени. – Он опустил взгляд на телефонный диск. Чтобы вызвать отца на связь, нужно набрать «Первое апреля 1898 А-Р-Т-У-Р П-А-Т-Р-И-К С-А-Л-Л-И-В-А-Н».

Медленно выбирая нужные значения номеронабирателя, он произнес:

– 411898, 278487–7287425–78554826.

– Очень много цифр, – сказал Кути, и Салливану показалось, будто он слышал голос мальчика.

– Звонок на очень большое расстояние, – ответил он.

– Помнится, мне всегда казалось, что Богу можно позвонить по номеру «Et cum spiri 2–2–0». – Элизелд немного нервничала. – Это фраза из мессы на латыни: Et cum spiritu tuo[61].

– Можешь набрать Его, после того как я поговорю с отцом.

– Подобные магические звонки можно как-то отследить? – неожиданно спросил Брэдшоу.

Кути прочистил горло.

– Конечно, – произнес он. Мальчик сидел на кухонном столе рядом с меловым цилиндром, смонтированным на опорной конструкции электрической точилки для карандашей. Он был бледен, а его худенькая грудная клетка заметно вздымалась и опускалась. На живот блестящими струйками стекал пот, а на повязке на правом боку проступили свежие следы крови. – В этой кухне сколько, три-четыре антенны? И каждая не только передает сигнал, но и принимает.

– Ники, не волнуйся, – вступил Салливан, – мы зашифруем сигнал. Анжелика, дай-ка мне большой палец Гудини. – Она достала палец из туфли и передала Питу, и тот выложил его на стол рядом с телефоном. – Можно набирать вот этим.

– Было бы неплохо сделать тестовый звонок, – задумчиво произнес Кути. – У кого-нибудь есть знакомые мертвецы, которым хотелось бы передать сообщение?

Элизелд заметно напряглась и, осторожно ступая между петляющими проводами, отошла от плиты и села на стул.

– Есть один человек, у которого я взяла деньги, – произнесла она бесцветным голосом, – и не выполнила порученную мне работу.

– Знаешь его номер?

– Да.

– Только еще нужна приманка, – добавил он, – помнишь? «Маркерный радиомаяк».

Чуть наклонившись, она вытащила из заднего кармана бумажник и достала оттуда потрепанную, сложенную записку.

– Это послание написано его рукой, – сказала она. – Очень эмоциональное послание.

Она повернулась к Джоанне, которая по-прежнему стояла у плиты.

– Можешь зажечь свечи и… разбрызгать масло в дверном проеме, ну и что там еще нужно сделать?

– Справлюсь даже лучше тебя, – с веселой улыбкой ответила Джоанна.

Элизелд перевела взгляд на Салливана:

– Набирай.

Он был рад, что она решилась быть первой.

– Хорошо. Кути, зажигай.

Салливан проскользнул мимо Брэдшоу в его темный офис и, пока Джоанна, шепотом повторяя ритмически сложенные слова заговора, зажгла от спичек расставленные на полках свечи и распылила масло, достал из кармана магнит, который они извлекли из старенького телефона. Он присел у вертикально расположенного манометра Ленгмюра, помахал магнитом рядом с миниатюрной железной арматурой и услышал слабый, сдержанный дзинь от ее контакта с покачивающимся кварцевым филаментом. После этого вышел на улицу, под лучами яркого солнца добежал до укрытого фургона и оставил магнит на асфальте рядом с ним.

Через семь секунд он снова был на кухне, в которой душно пахло корицей и мятой.

Кути подключил модифицированную карандашную точилку, и динамик резонировал, издавая глухой звук, похожий на бесконечный выдох. Мята в сотейнике дымилась и постреливала.

Элизелд сняла трубку с рычага, взяла в другую руку палец Гудини и принялась набирать номер. С каждым поворотом номеронабирателя в динамике позади нее раздавались булькающие звуки. Салливан запоздало понял, что приватность беседы тут невозможна, и суетливо хлебнул пива, чтобы охладить свое разгоряченное лицо.

Элизелд еще продолжала крутить диск телефона, но из динамика уже раздался отчетливый шепот:

– Cosa mala nunca muere. Me entiendes, Mendez?

Взмокшим затылком Салливан ощутил движение воздуха и тут же понял, что его волосы встали дыбом.

– Эффект спаренного телефона, – раздраженно выругался Кути, – это не тот, кому ты звонишь. – Он хмуро смотрел на Элизелд. – Этот голос тебе знаком? – Как вдруг глаза Кути расширились, и испуганный детский голос произнес: – Это же тот смешливый мешок!

Элизелд отдернула руку от номеронабирателя, и палец Гудини отлетел прямиком в мойку.

– Господи, он прав, – сказала она. – Это холщовый мешок из грузовика!

Салливан не понимал, о чем они говорят.

– Что он сказал?

– Сказал… дурное никогда не умирает, – обхватив себя руками, выпалила Элизелд, – и добавила: – Ты понимаешь? – Она испуганно смотрела на Салливана. – Можно я не буду в этом участвовать и просто уйду?

Он развел руками.

– А мне можно уйти? – спросил он в надежде, что кто-нибудь ответит утвердительно.

Она потерла глаза костяшками пальцев и в конце концов сказала:

– Можете подать мне палец?

Салливан отправился к мойке, а Брэдшоу проворчал, тяжело хватая ртом воздух:

– Вы двое, вы что – притащили его сюда по своим следам? – Листья мяты вовсю дымились и потрескивали в сотейнике на огне.

Кути пожал плечами.

– Ну… да, нынче утром нечто, точнее, кое-кто заметил меня и миссис Элизелд.

– Просто мисс, – поправила его Элизелд.

– Позвольте мертвому расчистить вашу линию, – произнес Шэдроу. Он проковылял на кухню, небрежно переступая через провода и покачивая голым пузом впереди себя, взял трубку и выпалил прямо в микрофон: – Алло? Алло? – и затем дважды набрал слово «Оператор», после чего положил трубку на телефон.

– Пробуй теперь.

Салливан подхватил палец и передал Элизелд, и та дрожащей рукой стала набирать снова. Она целую минуту набирала все цифры даты рождения и полного имени адресата, но, очевидно, Брэдшоу своим дыханием распугал всех бродячих призраков.

Наконец она закончила набирать цифры и неуверенно взяла трубку.

В динамике у мойки раздалось мелодичное дребезжание. Потом прекратилось, но началось снова, опять прекратилось и зазвучало опять.

– Боже мой, – негромко сказал Салливан, – он звонит!

– Соответствие культурологическим условиям, – пробубнил Кути. – Это то, чего все ожидают от звонка, даже тот, кому она звонит.

– Кто это? – В динамике раздался изумленный голос, и Салливан впечатлился чистотой воспроизведения придуманного Эдисоном мелкового динамика.

– Фрэнк? – Элизелд говорила в трубку. – Это я, Анжелика.

– Анжелика! – Удивление в голосе сменилось раздражением: – Анжелика, где ты? И кто этот старик?

Салливан заметил, как Элизелд недоуменно посмотрела сначала на Брэдшоу, потом на Кути.

– Ты о ком, Фрэнк?

– Он каждый день приходит в твою клинику! Неправильно проводит сеансы, читает линии на руках людей и… допускает вольности в общении с хорошенькими женщинами!

– Ах, так это… эта клиника больше не моя, Фрэнк, я не…

– Сегодня я тебя видел, отсюда – из окна. Ты упала на обочине, когда я тебя увидел. Я тут живу, я махал тебе, но ты не пришла.

– Прости, Фрэнк, я…

– Ты не пришла – ты меня больше не уважаешь, ты никогда меня не уважала! Я не стал говорить с тобой через люк, и не стоило бы говорить с тобой сейчас. Ты даже не навестила меня, после того как я пострадал в твоей клинике. Теперь ты встречаешься с другими парнями – в твоем прекрасном доме, и ты ни разу не вспомнила обо мне.

Лицо Элизелд исказилось, но голос сохранил уверенность.

– Фрэнк, – сказала она. – Я тебя подвела. Прости меня. Ты помнишь, как оказался в моей клинике? Помнишь, почему тебя туда направили?

– Гхм… Ну, потому что я снова и снова проверял, завязаны ли у меня шнурки, запер ли я двери и выключил ли салонное освещение автомобиля – даже днем, а еще я лег в постель и не вставал с нее целый месяц, и еще я пытался убить себя. И когда меня выпустили из больницы, велели стать твоим приходящим пациентом.

– Я не справилась и не оказала тебе нужной помощи, мне очень жаль. У меня не было никаких парней. Я все время была в бегах и скрывалась. И я каждый день думала о том, что сделала с тобой, что я подвела тебя, и мечтала о том, чтобы все можно было отменить и исправить.

– Ты можешь исправить прямо сейчас! Мы можем пожениться, как я предлагал тебе в записке…

В сотейнике вспыхнула мята. Салливан снял сотейник с огня и на мгновение накрыл его крышкой, чтобы унять пламя.

– Нет, Фрэнк, – сказала Элизелд, – ты умер. Тебе ведь об этом известно? Все женитьбы для тебя остались в прошлом. В тот вечер ты не был пострадавшим в моей клинике, ты тогда убил себя. Помнишь, ты не вылезал из постели целый месяц, – тогда тебе еще рано было расслабляться, потому что тогда еще не пришло время. А сейчас пришло. Ты умер. А теперь спи, засыпай таким глубоким сном… чтобы не оставалось ни места, ни света для снов.

Целых несколько секунд в кухне было абсолютно тихо, лишь слабо шипел динамик, а Салливан и Кути внимательно следили за вращающимся цилиндром мела.

Потом голос снова заговорил.

– Меня посещала мысль, что, может, я умер, – спокойно произнес он. – Ты в этом уверена, Анжелика?

– Уверена. И мне очень жаль.

– Ты вспоминала обо мне? И тебе жаль?

– Все, о чем я думала, было так или иначе связано с тобой. И вот я здесь прошу тебя о прощении.

– Ах. – Снова на несколько секунд воцарилась тишина. – Прощай, Анжелика. Vaya con Dios[62].

– Ты меня прощаешь?

Целую минуту из динамика раздавалось шипение, до тех пор пока Брэдшоу не переступил на другую ногу и не прокашлялся, потом из динамика зазвучал глухой треск, который прекратился, когда Элизелд нажала рычаг на телефоне.

Стараясь не пересечься ни с кем взглядом, Салливан допил пиво из банки, расслышав, как скрипнули колени Брэдшоу, когда он снова поменял опорную ногу. Мятный дым обильно клубился под низким потолком.

Элизелд отодвинула стул и встала.

– Твою ж мать, я не… – заговорила она прерывающимся голосом…

Из динамика у мойки снова раздалось мелодичное дребезжание. Потом стихло и снова повторилось.

Она наклонилась и схватила трубку:

– Алло?

Из динамика в виде карандашной точилки с мелом раздался солидный мужской голос:

– Можно мне поговорить с Дон Теем, пожалуйста?

– Это меня. – Кути подошел к аппарату и сел на стул. Элизелд молча передала ему трубку. Он прокашлялся. – Говорит Томас Эдисон, – произнес он.

Голос в динамике шумно выдохнул.

– Ради всего святого, это же открытая линия! Воспользуйтесь элементарной осторожностью, хотя бы! Мой сын…

– В безопасности, – ответил Кути. Его лицо было бесстрастным, но по щекам потекли слезы. – С нашего конца линия замаскирована и всячески нафарширована.

– Боже мой, вы в состоянии говорить физически! Его голосом! Что, черт возьми, мы натворили? – Чуть громче голос позвал: – Кути! Сынок, ты меня слышишь?

Лицо Кути покраснело, скуксилось, и он расплакался.

– Я здесь, папа, только не кричи, иначе… вдруг сломается динамик, он у нас работает от точилки для карандашей. Не волнуйся, мистер Эдисон обо мне хорошо заботится. Но папа! Передай маме, что я не нарочно! Это я должен был умереть! Я пытался вам рассказать, но вы об-ба б-были п-пьяные! – Голова его опустилась, тело обмякло, и он просто всхлипывал.

Элизелд встала подле него на колени, обняла за худенькие голые плечи и мягко привлекла к себе.

– Малыш, – задрожал голос в динамике, – мы здесь фрагментированы, мы ломаемся и расплываемся, и некоторые наши фрагменты, с которыми ты говоришь, могут быть совсем мелкими. Твоя мама ушла дальше и, кто знает, может, нашла белый свет. Она просила передать тебе, чтобы ты знал, что она тебя любит, и я тоже тебя люблю, и ты не… – Голос по-прежнему звучал громко, но расплывался, – биномат в клучипшемся. Псе нукет хособо, скунайся Ом Тей…

Постепенно среди фонового шипения проявились треск и бормотание, и Салливану померещилось, будто где-то неподалеку голос произнес «Te explico, Federico?»

– Я тебя люблю! Папа? – громко произнес Кути в трубку, потом пошарил рукой по телефону, пока не нащупал рычаг, нажал его и связь разъединилась. В динамике щелкнуло и гулко зазвенело, и далекий женский голос произнес:

– Если вы хотите совершить звонок, пожалуйста, повесьте трубку и наберите снова.

Элизелд помогла Кути встать со стула, и Салливану показалось, что она спешно уводит плачущего мальчика специально, чтобы Салливан наконец-то позвонил своему отцу. «Она же психиатр, – подумал он. – Наверное, считает все это хорошей терапией, идиотским сентиментальным пафосом».

Устроившись на нагретом стуле, он подметил, что Эдисон не мешает Кути плакать, не перехватывает управление телом. Салливан нахмурился: он знал, что активированный кварцевый филамент способен довольно долго удерживать изначальные вибрации в разреженной и насыщенной ртутными парами среде внутри манометра, но, судя по неизменно возникающему эффекту спаренной линии, он также реагировал на шум и всякие помехи.

Но с этим Эдисон ничего не мог поделать. По крайней мере, сейчас из динамика раздавалось только мерное шипение.

Салливан, словно хирург во время операции, выставил руку ладонью вверх.

– Палец?

Через вздрагивающее плечико Кути Элизелд бросила на него усталый и полный досады взгляд.

Салливан начал набирать номер. «Смотри, чтобы твою кожу на ботинки не пустили!» Или «Пап, прости меня за то, что я не барахтался в воде рядом с тобой, пусть даже ради того, чтобы утонуть вместе с тобой». Или попросту: «Папа, где ты был?» И что мне теперь делать?

Он набрал последние цифры слова «САЛЛИВАН» и отложил палец.

Задребезжал динамик у мойки, и из него зазвучал женский голос.

– По какому номеру вы пытаетесь дозвониться?

На этот раз в голосе слышался сарказм, и Салливан с внезапной пустотой в сердце вдруг понял, что во второй раз за четыре дня говорит по телефону со своей сестрой-двойняшкой Сьюки.

От неожиданности он ответил фальцетом, имитируя Джуди Гарлан: «Ох, Тетя Эм, мне так страшно!»

Сьюки отреагировала столь стремительно, что почти заглушила его последние слоги, выкрикивая «Тетя Эм! Тетя Эм!» ехидным голосом Злой волшебницы Запада.

Салливан покосился вбок. На него смотрели все обитатели погруженной в дым кухни, включая толстую Джоанну в дверях, и даже Кути перестал плакать и изумленно смотрел на него.

– Он поместил ее в лейденскую банку. – Сьюки стала говорить нараспев. – И хранил ее близко, но далеко.

«Что? – остолбенело подумал Салливан. – Кого положил в лейденскую банку? Тетю Эм – в тот хрустальный шар в кино?» Лейденская банка была первым в своем роде конденсатором для запасания статического электрического разряда.

– Что за ерунда, Сьюки? – спросил он.

– Этот рутбир не пропадет, Пит. Ты его уже выпил?

– …да. – В его ушах пульсировала кровь, и ему казалось, будто он стоит у себя за спиной, склонившись над опустившимся в бессилии плечом. – По крайней мере, ты смогла выплыть.

– Не будем сожалеть о прошлом, но и не стоит забывать о нем. Тебе следовало больше пить.

«Мы так похожи на ребят, что спать ложиться не хотят».

– Это цитата из «Алисы», – сказал Салливан.

– Точнее, «Сквозь зеркало и что там увидела Алиса», – поправила его Сьюки.

– Почему… все вы… непрерывно сыплете цитатами из книг?

– Здесь они не чепуха, Пит. Маленькая девочка падает в глубокий колодец мимо книжных полок и картин, – можешь назвать это «пролетающей перед глазами жизнью», – это коллапс всех событий твоей хронологии, падение до идиотской неустановленной точки, у которой нет координат… книги про Алису – это автомортография. Ты вдруг оказываешься в таком месте, где твой… «физический размер» – это крайне нерациональная переменная, а расстояния и скорость проблематичны. И ты неизбежно оказываешься среди безумцев.

Громкость явно уменьшалась. Вибрации кварцевого филамента в установленном в соседней комнате манометре Ленгмюра стали абсолютно бессистемными.

– Я… – произнес Салливан, – хотел поговорить с папой вообще-то.

– Вообще-то он не желает говорить с тобой. Тебе придется побыть стойким солдатиком. Льюис Кэрролл не был мертвым, но он знал одну маленькую девочку, которая умерла, – он ее фотографировал, и еще он поймал ее призрак в лейденскую банку, точно так же поступал Бен Франклин. Это она рассказывала Льюису Кэрроллу все истории, а он их записывал. – Она немного помолчала, а потом продолжила чуть мягче: – Ты сейчас, наверное, смотришь прямо в глаза «Коммандеру Холдему?»

И он действительно смотрел. (Ему казалось, что он еще дальше удалился от своего сидящего на стуле тела, и знал, что если Элизелд откажется вернуть ему 45-й калибр, он с легкостью придумает что-нибудь другое, – да он мог за пару минут дойти до океана и попросту уплыть в него.) Его отец не забыт и не прощен. В чаду из горелой мяты, выдыхаемого Брэдшоу смрада из корицы с гнилью и собственного запаха пивного и кислого пота Салливан улавливал запах лосьона «Коппертоун», майонеза и кошмарного моря.

– Если тебя это интересует… – прошептал он.

– Пожалуй, скажу… хорошо. Но! Дело в том, что он не хочет ни с кем говорить по линии открытой связи, Пит. Он хочет, чтобы ты его забрал. Он говорит, что Ники Брэдшоу знает, где его найти, он буквально мечтал о Ники. Помечтай немного обо мне… не стоит. – Ее голос постепенно таял.

– Бет, – громко сказал он, – я убежал и от тебя, ты можешь…

Она говорила одновременно с ним:

– Я очень старалась испортить тебе жизнь, Пит, ты можешь…

По старой привычке они знали, что собирается сказать другой, и оба замолчали… Салливан улыбнулся и подумал, что где-то там Сьюки сейчас тоже улыбается, и затем точно в унисон они сказали:

– …простить меня?

И, чуть помолчав, снова вместе:

– Как я могу не простить тебя?

Голос Сьюки растворился в усилившемся шипении динамика. В течение нескольких секунд все присутствующие в кухне отчетливо слышали собачий лай, раздающийся из глубин озвученной бездны, и потом осталось только урчащее шипение.

Кути почему-то спросил: «Фред?» – и снова расплакался.

Салливан повесил трубку. Он поднял голову и посмотрел на невозмутимого, прищурившегося Брэдшоу.

– Отключи телефон, – агрессивно взвыл Брэдшоу. – Наверное, все телепаты от Сан-Франа до Сан-Клама уже подслушивают.

Салливан встал и смахнул со лба черные, мокрые от пота волосы.

– Ты прав. Черт, наверное, даже телевизоры и радио уловили сигнал, – произнес он, – он же в гражданском диапазоне. – Он смиренно перешел в темный кабинет и присел на корточки, чтобы отключить трансформатор от стенной розетки. Воздух здесь был резко маслянистый, с металлическим привкусом, но в то же время органично пах озоном.

Брэдшоу последовал за ним и затем распахнул уличную дверь. В комнату ворвались вечерние солнечные лучи и холодный морской бриз. Элизелд, Кути и Джоанна, щурясь и моргая, вывалились из дымной кухни и устроились на ковре в кабинете.

Салливан скрутил кабель с терминалов аккумулятора фургона и отсоединил все провода, связывающие между собой компоненты самодельного устройства.

– Мы больше не в эфире, – сообщил он.

– Если мне должно быть известно, где он находится, – высказался Брэдшоу, – то он наверняка у своей могилы на Голливудском кладбище. Я регулярно навещал его после смерти, даже после моей смерти.

Уязвленный Салливан лишь кивнул в ответ.

– Отлично. Я знаю, где находится Голливудское кладбище – в Санта-Монике, через забор от студии «Парамаунт». Прямиком по Харбор-фривей до 101-го. Без проблем успею вернуться до наступления темноты. – Даже успею заскочить в «Макс Генри» на Мелроуз, чтобы пропустить стаканчик-другой «Вайлд тёки» и парочку острых «Курзов», а там уже до кладбища останется всего один квартал на север.

До Салливана вдруг дошло, что после отцовских похорон в 1959 году он ни разу не был на кладбище.

– Гхм, – смущенно произнес он, – а где его… могила?

– На северной стороне озера у кенотафа, пустой гробницы Джейн Мэнсфилд. Она захоронена где-то в другом месте.

– Ясно. Только скажи, можно ли взять твою…

– Объясни ему, – перебил его Брэдшоу, – что я не мог поехать с тобой. Скажи, что я здесь жду, и я (тяжелый вдох)… я по нему скучал. – Он поднял руку, словно предотвращая спор. – Кстати, на фургоне тебе ехать нельзя.

– Я как раз хотел спросить…

– Нет, – настаивал Брэдшоу, – фургон брать нельзя. Это… позорище. Возьми мою машину, у меня «Шеви Нова». С полным топливным баком. Она немного виляет, но зато никто не поймет, куда ты на самом деле едешь.

– Отлично. – Салливану остро захотелось, чтобы в его руке сейчас была банка с пивом. – Хорошая идея, спасибо. – Через распахнутую дверь он покосился на Элизелд, которая разгуливала по асфальту и глубоко вдыхала свежий воздух. – Анжелика, – позвал он, – не могла бы ты вернуть мне поясную сумку с… аппаратом?

Она посмотрела на него невидящим взором – наверное, попросту не могла разглядеть его в сумраке помещения, затем вернулась и вошла в комнату.

– Что значит «Коммандер Холдем»? – спокойно спросила она.

– Моя сестра так называет смерть, Мрачного Жнеца. Он в квартире?

– Ты так назвал свой пистолет?

«Психиатры!» – подумал он и спокойно ответил:

– Нет, я говорил о пистолете, затем ты поинтересовалась термином, которым моя сестра называла смерть, и я тебе ответил, а потом я опять заговорил о пистолете, и он меня по-прежнему интересует. Можешь мне его вернуть?

– Ты научил меня им пользоваться. – По ее карим глазам невозможно было что-либо прочесть.

– Я помню. После того как ты сказала, что в оружие не веришь. – Вдруг он понял, что ее пациент, Фрэнк, застрелился из пистолета.

– Кути безопаснее остаться здесь, – произнесла она, – на замаскированной территории вместе с Брэдшоу, или Шэдроу, или как там зовут твоего «крестного брата».

– Согласен. – Салливан, кажется, уже догадывался, к чему она клонит. – И знаменитому доктору Элизелд, чью фотографию позавчера показали во всех новостях, тоже.

– Я поеду с тобой, – заявила она. – Не волнуйся, я не помешаю твоему общению с отцом.

Брэдшоу начал было говорить, но Салливан жестом заставил его замолчать.

– Зачем? – спросил он.

– Потому что в поездке тебе пригодится оружие, – ответила Элизелд, – а я не оставлю тебя наедине с пистолетом, потому что, по-моему, ты до сих пор смотришь прямо в глаза «Коммандеру Холдему». – Приподняв брови, она смотрела на него в упор. – Точнее, я думаю, ты способен на самоубийство.

– Нет, – забеспокоился Брэдшоу, – я не возьму на себя ответственность за ребенка. Я же говорил, никаких детей.

– Мистер, я не доставлю вам никаких хлопот, – сказал Кути, – я лишь…

– У тебя… истерика, – сказал Салливан Элизелд, – дай мне чертову пушку.

– Нет. – Элизелд выскочила на улицу и побежала по асфальтовой дорожке. В десяти ярдах она повернулась и посмотрела на него, прикрыв глаза рукой от солнца. Она приподняла край старенького свитера, и он увидел, что поясная сумка была на ней. – Если попытаешься отобрать ее у меня, я прострелю тебе ногу.

С пылающим лицом Салливан вышел из кабинета.

– Пулей 45-го калибра? Анжелика, с таким же успехом можешь сразу стрелять мне в грудь!

Она нырнула рукой под подол свитера.

– Ладно. Так ты хотя бы не покончишь с собой и не попадешь в ад.

Он остановился и устало осклабился на нее:

– Что? Это что-то психиатрическое или католическое?

– Это я не хочу твоей смерти, придурок! Почему ты не хочешь, чтобы я с тобой поехала?

Салливан перестал ощущать себя уязвленным и пожал плечами:

– Ну поехали. Если не возражаешь, я по пути заеду выпить.

– Я так понимаю, твоя сестра пила?

Его усталая улыбка стала еще шире:

– Собираешься сделать выводы?

– Я из всего делаю выводы.

Брэдшоу вышел на дорожку и встал позади Салливана.

– Пацана заберите! – прохрипел он. – С собой! – На этом у него, кажется, закончились слова. – На пески Лонг-Бич, – наконец добавил он. – Я ничего ни с чем не соединяю.

Салливан обернулся:

– Да что с тобой, Ники? Кути может побыть в нашей квартире. Он не доставит хлопот. Наверняка будет спать.

– Конечно, мистер, – вставил Кути. – Прошлой ночью я почти не спал, так что поспал бы с удовольствием. От меня хлопот не будет, мистер.

Брэдшоу лишь покачал головой. Потом встряхнулся, полез в карман своих нелепых шорт и вынул оттуда связку ключей.

– Серая «Шеви Нова», стоит рядом с тобой, – сказал он. – Поворотники толком не работают, так что по необходимости лучше включай аварийку. И подавай сигналы рукой, ясно?

Салливан нахмурился:

– Ясно. Надеюсь, мы точно вернемся дотемна.

Брэдшоу мрачно кивнул:

– В пепельнице оставь доллар на бензин.

Глава 40

– Это всего-навсего Черный Король, – сказал Траляля. – Расхрапелся немножко!

– Пойдем посмотрим на него! – закричали братья, взяли Алису за руки и подвели к спящему неподалеку Королю.

– Милый, правда? – спросил Траляля.

Алисе трудно было с ним согласиться.

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса

Ранним вечером на кладбище было полно призраков, и поначалу Салливан и Элизелд пытались избегать их.

Едва заехав на территорию кладбища, еще до того, как они припарковали ужасную машину Брэдшоу, они увидели группу полупрозрачных фигур, толпящихся вокруг белой скульптуры крылатого мужчины, увлеченного сексуальным надругательством над женщиной. Туманные фигуры могли пытаться как остановить крылатого мужчину, так и помочь ему подчинить женщину или же попросту хотели скрыть жестокую сцену от прохожих.

Салливан тихо выругался и поискал место для парковки. Вместо просторных лужаек, которые он помнил, вдоль бульвара Санта-Моника шли торговые ряды: к востоку от входа на кладбище, вдоль увитых плющом каменных построек, расположились мексиканский рынок и китайский ресторан, а к западу – автомастерские, предлагающие кузовные работы и замену глушителя. И все же внутри кладбищенских стен, среди безмолвных и далеко простирающихся пейзажей со старинными платанами, пальмами и покосившимися надгробиями, ощущалась изолированность от внешнего мира. Поглядывая через лобовое стекло машины Брэдшоу на сохранявших в стоячем воздухе форму призраков, Салливан мечтал о том, чтобы бульварный шум, дым и хаос могли помешать их оживленному разгулу.

На коленях у Элизелд лежала гипсовая правая рука Гудини, а левую Салливан зажал у себя между коленями. Сушеный большой палец покоился в кармане его рубашки.

За призраками, на перекрестке, Салливан повернул налево, в узкую асфальтированную аллею, и припарковался.

– Озеро прямо по курсу, – сказал он, подхватывая гипсовую руку Гудини. – До него дойдем пешком, чтобы не напугать его… – Салливан невольно поморщился от случайной иронии, – …шумом автомобильного мотора, да и все равно эта машина ведет себя так, словно норовит сбежать в траву.

На самом деле он попросту не хотел туда идти. Призрак отца встретит его там? Будет ли он таким же прозрачным, как и облепившие памятник фигуры?

«Мне было всего семь! – неубедительно сказал он себе. – Это было тридцать три года назад! Разве можно меня все еще винить?»

Он глубоко сожалел о том, что позволил Элизелд отговорить его от выпивки, и отчасти был рад, что пистолет находился у нее.

– Так. – Элизелд смиренно вышла из машины, и тишину аллеи разбил отрешенный двойной хлопок дверцами. – Обычные люди тоже видят толпу призраков у входа?

– Нет, – ответил Салливан. – Они видны только талантам, вроде нас с тобой.

Вдалеке, с северной стороны, Салливан разглядел установленные на темных холмах белые буквы «Голливуд», и в его уме слово расшифровалось как «святой лес»[63]. К югу, за нашпигованной надгробиями бугристой поляной, за далекими пальмами, виднелась задняя стена студии «Парамаунт», и там же, на водонапорной башне, над системой каналов кондиционирования воздуха, виднелся яркий красный логотип «Парамаунт».

– Идти… в ту сторону, – сказал Салливан, отправляясь в путь. Он посмотрел налево, припоминая, что где-то здесь, прямо у дороги, похоронен Карл Свитцер. Свитцер был «Алфалфой» из старых комедийных короткометражек «Пострелята», его убили в январе 1959 года. Когда хоронили Артура Патрика Салливана, могиле «Алфалфы» было всего пять месяцев, и обожавшие «Пострелят» двойняшки обнаружили его тогда еще свежее надгробие, когда гуляли по кладбищу, пока у могилы отца проходила официальная похоронная церемония. Ни словом не обмолвившись, они смотрели на идеально отполированное каменное надгробие Свитцера. Было очевидно, что умереть может каждый, причем в любое время.

– Здесь красиво. – Элизелд устало шаркала туфлями и держала перед собой гипсовую руку Гудини, словно фонарик.

– Здесь отвратительно, – парировал Салливан. – Отвратительно закапывать мертвые тела и над каждым ставить сверху красивое надгробие, чтобы оставшиеся в живых знали, куда можно прийти и поплакать. А если надгробия поменять местами? Будешь рыдать над каким-нибудь незнакомцем. Даже не над незнакомцем, а над сброшенным мертвым телом незнакомца – как над обрезками ногтей, или сношенными ботинками, или пылью из электробритвы. Какая разница между приходом сюда, чтобы подумать об умершем дяде Ирвинге, и раздумьях о нем у себя в гостиной? Здесь можно посидеть на траве всего в шести футах над его неподвижным старым телом. Не лучше ли тогда прокопать ямку и посидеть всего в одном футе над ним? – Его трясло. – Нужно всех кремировать, а пепел, без всяких фанфар и ритуалов, выбрасывать в море.

– Это дань уважения, – раздраженно ответила Элизелд. – Реальная, вещественная связь. Подумай о Туринской плащанице! Что бы мы делали, если бы Иисуса кремировали?

– Не знаю. Может, была бы тогда Туринская пепельница.

Она замахнулась гипсовой рукой Гудини и с силой стукнула Салливана по плечу. Один палец отбился и отскочил в дикорастущую зеленую траву.

В момент удара Салливан издал резкое «Ха!» и спрыгнул в траву, чтобы удержать равновесие.

– Черт подери, – прошипел он, потирая плечо и возвращаясь на асфальт, держась от нее подальше, – верни мне проклятый пистолет. Если ты им попытаешься изобразить такой же драматичный жест, то кого-нибудь убьешь. – Он заметил скол на гипсовой отливке, оглядел все вокруг и нашел палец. – Отличная работа. – Салливан направился к находке и наклонился, чтобы поднять. – Нам с сестрой, разумеется, ничего не стоило заполучить эти штуки, так что давай, разбей их уже поскорее.

– Извини, – сказала она. – Давай его приклеим. Я устала и вообще хотела легонько прикоснуться. И ты говорил не о том, во что веришь, а о том, во что хотел бы верить: в то, что после смерти все уходят и больше не возвращаются, аннулированы раз и навсегда. Это призраки или нет?

Он считал ее вопрос риторическим, пока она настойчиво не прошептала его несколько раз, тогда он перестал вертеть гипсовый палец и посмотрел вперед.

– Гхм, – сказал он, – я думаю, призраки.

Навстречу им, примерно в сотне футов, где дорога не была асфальтирована, шли трое толстых мужчин в смокингах. Тот, что посередине, обхватил своих компаньонов за плечи, и все они шли в ногу, но от их шагов не вздымалась пыль и в полной тишине не раздавалось ни звука. Их рты широко и беззвучно улыбались.

– Давай свернем на юг, в сторону «Парамаунт», – сказал Салливан.

И они с Элизелд с серьезным видом свернули вправо и пошли по траве, срезая путь по диагонали.

Солнце опустилось низко и висело над далеким, расположенным вдоль Гауэр-стрит колумбарием, а тени пальмовых деревьев растянулись на десятки ярдов по сияющей золотом траве.

«Волшебный час Гриффита», – поежился Салливан.

Плоские надгробия извилистыми рядами, словно камни для перехода через реку, расчерчивали низкие, наполненные светом холмы. Некоторые могилки были огорожены невысокой, по щиколотку, фестончатой изгородью из розового бетона, внутри которой все засыпано белой каменной крошкой. В немногих детских захоронениях на надгробиях в жалостливых диорамах стояли пластиковые динозавры, игрушечные машинки и миниатюрные солдатики.

Дальше, вдоль грунтовой дороги возвышались похожие на богато украшенные подстанции мавзолеи, и на бескрылом орле, оседлавшем памятник Харрисону Грею Отису, вызывающе сиял солнечный свет. Салливан был уверен, что в 1959 году у орла были крылья. Окружающие их кипарисы нежно шелестели на ветру и сбрасывали сухие листья.

Салливан и Элизелд дошли до заболоченной местности у волнистых алюминиевых стен и битых стекол зданий студии «Парамаунт», где находились в основном детские могилки с осевшими и размытыми грязью надгробиями.

У Элизалд тряслись руки, сжимающие покалеченную гипсовую кисть Гудини.

– Мы уже обошли тех призраков, – прошептала она. – Давай поворачивать к озеру.

В этот момент откуда-то из дальних деревьев и надгробий за их спиной вырвался воющий хохот. Свободная рука Элизелд похолодела и напряглась в руке Салливана.

Они тут же вернулись на грунтовую дорогу, пересекли ее и поспешили вниз по омраченной тенями траве. Впереди виднелось вытянутое озерцо, севернее которого находились каменные ступени, а с его южной стороны, над темной водой, поднимался белый мраморный пьедестал с белым саркофагом и колоннами вокруг.

– Дуглас Фэрбенкс-старший, – выпалил Салливан, когда они с Элизелд торопливо огибали край узкого озера.

Человеческие формы из засохших листьев беззвучно танцевали в тенях ступенек, а скрученные сухие пальмовые листья плавали на темной глади воды, двигая вверх-вниз своими жилистыми шейками.

– Чуть выше и через дорогу, – заговорил Салливан, – есть еще одно озеро, где мой отец…

Он не смог закончить предложение и просто повел ее за собой.

Несколько минут Николас Брэдшоу стоял и наблюдал за дыханием спящего Кути, свернувшегося на деревянном полу, а потом наклонился и потряс мальчика за плечо.

Глаза ребенка открылись, но Брэдшоу был уверен, что бдительный и осторожный взгляд принадлежал Томасу Эдисону.

– Дважды мимо проехала машина, – сказал ему Брэдшоу, – медленно. Вряд ли это плохие парни, но я подумал, что тебе будет безопаснее в моем кабинете.

Кути ловко поднялся на ноги и бросил взгляд на жалюзи, планки которых отсвечивали оранжевым.

– Они еще не вернулись?

– Нет, – ответил Брэдшоу. В пустой гостиной звук отдавал гулким эхом, и ему не нравилось говорить здесь.

– Мальчик спит, – сказал Кути. – Полагаю, я смогу пару минут провести на улице, все-таки твой кабинет неплохо замаскирован и сыщики не смогут на него навестись.

– Я очень старался над маскировкой, – открывая дверь, ответил Брэдшоу. – Еще помогает, что я мертвец.

– Полагаю, да. – Кути проследовал за ним на улицу.

Над головами порхали хрипло орущие попугаи, а пересмешники на телефонных проводах повторяли выученную ими пискотню из двух нот, издаваемую автомобильной сигнализацией, когда ее включают с дистанционного пульта, которая всегда напоминала Брэдшоу первые ноты «Марша полковника Боуги».

Брэдшоу вспоминал начало своей работы в «Призрачном шансе» в 55–56-м годах. Тогда телеканал Си-би-эс снимал эпизоды телешоу в паре съемочных павильонов на звуковой сцене «Дженерал Сервис Студиос», и, несмотря на то что Оззи Нельсон ратовал за глубину и детализацию в «Приключениях Оззи и Харриет», директор компании «Дженерал Сервис» придерживался старого плоского стиля раннего телевидения: яркое освещение при минимуме теней и фона.

В первые два года плотного расписания Ники Брэдшоу практически жил на съемочных площадках, и когда Си-би-эс передала права на съемку телешоу студии «Стейдж-5 Продакшнз» в 1957 году, весь его мир стал объемнее и глубже. Режиссер из «Стейдж-5» использовал декорации, созданные для хичкоковского фильма «Неприятности с Гарри», и частенько снимал сцены в местных парках и даже иногда на побережье.

Его мир снова стал плоским, когда телешоу закрыли в 1960-м, через год после смерти крестного. (Он подгонял Кути в сторону своего кабинета, – это надо было сделать до прибытия призрака крестного.) И после его собственной смерти в 1975 году стал еще более плоским – на уровне мультяшного рисунка на краешках страниц блокнота.

Больше всего, даже больше, чем секса и еды, ему не хватало снов. Не меньше семнадцати лет он не давал себе спать, ведь если бы ему приснился страшный сон в состоянии, когда он не осуществляет сознательный контроль над своим мертвым телом, он бы не смог проснуться. Неизбежная психическая травма наверняка была бы столь сильной, что спровоцировала бы сброс оболочек испуганным призраком… и поскольку он продолжал находиться в своем теле уже после своей смерти, то у призрака попросту бы не было удерживающей связи, которая бы вернула его обратно в тело.

Они бы схлестнулись и впали в состояние полной дисгармонии, взорвались бы в устрашающей ускоренной обратной реакции.

Ему были известны несколько случаев, когда всего лишь через несколько мгновений после неустановленной смерти человек испытывал глубокую психологическую травму и тут же возгорался. Брэдшоу продержался семнадцать лет.

Но он все еще помнил, как укладывал усталое тело в постель, как закрывал глаза и позволял сну завладеть собой, помнил ночные пробуждения, когда смотрел на подсвеченные часы, чтобы узнать, что можно поспать еще несколько часов, помнил, как солнечным утром медленно приходишь в сознание, следишь, как перед внутренним взором тают картинки из сновидений, и, потягиваясь, отбрасываешь в сторону одеяло.

Спустя семнадцать лет он уже толком не помнил, какими бывают сны, и даже не помнил, что такое вкусовые ощущения. Сны были… видениями, как ему теперь казалось, ожившими грезами, над которыми человек почти или совсем не властен. Порой пугающие, да, но еще, насколько он помнил, иногда безумно эротичные, а иногда столь завораживающе прекрасные, что казалось, будто они были отзвуком настоящего рая. А еще во снах можно было общаться и смеяться с дорогими ему, но уже умершими людьми.

Лежащей на костлявом плечике Кути рукой он подгонял мальчика к главному корпусу.

Когда они вошли в темный офис, Брэдшоу нырнул на кухню за купленной Элизелд текилой, которой оставалось еще больше половины бутылки.

– Тебе сколько лет? – буркнул Брэдшоу.

– Восемьдесят четыре года, – ответил Кути.

– Алкоголь уже можно пить. – Брэдшоу невольно втянул воздух. – Если хочешь, конечно.

– Один стаканчик парню не навредит, – согласился Кути. – Кажется, после смерти я научился наслаждаться этими напитками.

«Всем призракам нравится», – подумал Брэдшоу и от души плеснул желтого алкоголя в стакан с Флинтстоунами.

– А ты не будешь пить? – насторожился Кути.

– Ох, – произнес Брэдшоу, – буду, конечно. Только найду себе чашку. – На книжной полке нашлась кофейная чашка, из которой он пил свой чай с шариками «ешь и плачь», и налил чуть текилы прямо поверх налипшей красноты.

Кути поднял свой стакан, но подождал, пока Брэдшоу опрокинет кофейную чашку и наберет в рот текилы.

«Что делать дальше, проглотить ее?» – подумал Брэдшоу.

Он глянул на Кути, который еще даже не пригубил. Брэдшоу вздохнул и проглотил напиток, ощущая зыбучий холод в горле и пытаясь вспомнить, какой вкус должен быть у текилы. Вкус перца с терпентином, насколько ему удалось вспомнить.

«Этого хватит, – подумал он. – Полагаю, это просто побудет у меня в желудке, пока не… испарится? Пропитает мои мертвые ткани, подобно маринаду?» В ближайшие пару дней, всерьез подумывал он, лучше не рыгать у открытого огня.

«Огонь», – и вспомнил случаи «спонтанного возгорания», когда свежеумерший испытывал психологическую травму. В ряде случаев это происходило после принятия алкоголя.

Он поставил чашку на стол.

– Слишком стар я уже для текилы. – Сделав вдох, он снова ощутил холодок быстро испаряющегося во рту алкоголя. – Мне и этот глоток боком выйдет.

Эдисон снова отпил из своего стакана.

– Мне хоть и восемьдесят четыре года, я все же обхожусь желудком одиннадцатилетнего мальчонки. Он наверняка проспит до утра, так что стаканчик-другой никак не повредят. К тому же сейчас мне есть что отпраздновать.

Не в силах говорить, Брэдшоу приподнял брови.

– В воскресенье мне присвоили степень бакалавра наук.

Брэдшоу понятия не имел, о чем говорит Эдисон, но медленно кивнул и взял бутылку, чтобы долить текилы в стакан Кути.

– Хорошая новость. – Он втянул воздух в легкие. – Ученая степень любые двери открывает.

К северу от аллеи на пологом зеленом лугу находилось озеро пошире и с такой спокойной водой, что Салливан мог четко рассмотреть вертикальные отражения высоких пальм с дальнего берега. В отражениях было на две пальмы больше, чем на берегу.

Тут и там на поросшем травой склоне стояли мраморные скамейки, и на каждой сидели фигурки. Одни смотрели на Салливана с Элизелд, другие беззвучно изображали общение и смех, и еще парочка склонились над тетрадками – наверное, писали стихи. Салливан предположил, что кто-нибудь из них вполне мог оказаться живым человеком, нашедшим здесь уединение.

Держа Элизелд за свободную руку, он торопливо двигался мимо урн, надгробных плит и статуй вниз по склону. За северным береговым изгибом всего в нескольких футах он заметил очередной квадрат с колотым белым камнем, и понял, что могила отца уже совсем рядом.

Теперь они с Элизелд шли вдоль берега, чтобы обойти призраков со склона, но к ним подплывали пальмовые ветви и поскрипывали, пугающе похоже имитируя утиное кряхтение. На илистом дне мелководного озерца вились и закручивались тонкие канальцы, словно днем там собирали крупных червей.

Салливан стал присматриваться к нашпигованным мрамором склонам, потянул носом холодный жасминовый воздух и вдруг понял, что его внимание привлек звук – низкие вибрации, словно за ближайшими камнями и деревьями спряталось много людей, которые одновременно издавали один и тот же звук.

С этой, северной стороны ложе озера было скрыто красными водяными лилиями, а могила его отца находилась по другую сторону от раскидистого серо-зеленого можжевельника, нависающего над водой.

– Нужно немного подняться вверх по склону, – с нажимом произнес он, – чтобы обойти заросли кустарника.

– Давай лучше пройдем через них, – прошептала Элизелд.

Он подумал о следах ходов червей и на мгновение задумался, а есть ли там вообще дно под покровом лилий.

– Всего несколько шагов, – сказал он, утягивая ее за собой вверх и вокруг можжевельника. Над криптой Сесиль Б. Демилль кружили два призрака, но на Салливана с Элизелд никто не обращал явного внимания.

Вдали, у самой воды, Салливан заметил установленную внутри квадрата с белыми камнями коленопреклоненную белую статую Девы Марии с красными цветами в изящных каменных руках и в черном, подвязанном вокруг головы капюшоне.

Украшенный резными узорами розовый гравированный склеп Джейн Мэнсфилд находился у ног каменной Девы Марии. На надгробии когда-то присутствовало изображение самой Мэнсфилд, но его грубо сбили. В тени можжевельника Салливан разглядел пару пустых банок от солодового напитка «Кинг Кобра» и дюжину белых свечей в прозрачном пластиковом пакете.

Всего в нескольких шагах от надгробия Мэнсфилд находился низкий квадрат из черного мрамора, на котором, согласно его воспоминаниям тридцатитрехлетней давности, должно было значиться имя его отца.

Со временем пульсация в голове Кути замедлилась, и Брэдшоу сходил на кухню за банкой, которая осталась после почти доеденного апельсинового варенья.

– Как ваше самочувствие? – Тяжело передвигаясь, он вернулся в кабинет, неся в руках банку. – Мистер Эдисон.

Кути с усилием нахмурился, и в тусклом солнечном свете, проникающем через ветви лантаны за окнами, его лицо приняло выражение пожилого человека.

– Боюсь, – с очевидной заботой в голосе произнес он, – что из-за меня бедному Кути грозит… полагаю, впервые в его жизни… настоящее похмелье.

Брэдшоу знал, что, будь он живым, рука, в которой он держал банку от варенья, непременно дрогнула бы.

– Для мальчика лучше всего будет, – произнес он. Сердце в его груди не билось, но должно было бешено колотиться, – если вас стошнит сейчас, пока алкоголь еще не переварился организмом. Кашляните в банку. Это поможет мальчику чувствовать себя лучше.

– В этой стране так и не создали вакуум, качества которого хотя бы приблизительно устраивали меня, – произнес Эдисон, ртом Кути тщательно выговаривая каждый слог. – Для возгорания филамента достаточно одной стотысячной атмосферы. Мне нужно найти мой вакуум.

– Вакуум в этой банке, – сказал Брэдшоу, – запрыгивай в нее. Ты слишком много выпил. Перебрось похмелье в банку. Освободи мальчика.

– Физики и сфинксы в грандиозной хмари. Все в порядке с моими… фрикативами. – Глаза Кути наполовину закрылись.

– Проклятие, – сказал Брэдшоу. – Мистер Эдисон. Выдохните себя уже. Полезайте в банку.

Однако голова Кути, которую уже тянуло вниз, лишь раз приподнялась с вопросительным поскуливанием и тут же подбородком уперлась в грудь. Изо рта мальчика вырвался резкий храп, но Брэдшоу знал, что это всего лишь дыхание, а не призрак Эдисона.

– Мистер Эдисон. – Голос Брэдшоу гулко загудел от попытки говорить громче. – Проснитесь. Прыг, скок и выдох. В кроватку.

Кути был совершенно без сознания и не шевелился, даже когда Браэдшоу легонько подтолкнул его голову пустой банкой.

Лицо Брэдшоу оставалось неподвижным, но когда на расчищенный стол он аккуратно ставил банку, по его серой щеке скатилась красно-коричневая слеза.

Ужасно, но кое-что еще можно было сделать.

АРТУР ПАТРИК САЛЛИВАН

«Спи, убаюканный песнью херувимов»[64]

1898–1959 гг.

Салливан отогнал от лица назойливого комара и, крепко сжимая руку Элизелд, уставился на могильный камень отца.

На отцовском надгробии тоже имелось изображение: позеленевшая латунная, размером с игральную карту, плашка с выгравированным на ней лицом пожилого мужчины. Салливан отметил похожесть улыбки. Гравировку сделали по фотографии из публичных материалов «Фокс Студиос» времен 40-х годов.

Ветер на мгновение исчез, а когда возобновился, был ощутимо холоднее. Пальмовые листья, как лебеди, проплывали туда, где высовывались из-под воды носы водометов фонтана. Поначалу Салливану показалось, что форсунки – это выводок утят, впрочем, может, для скрипучих пальмовых птиц они и были утятами.

Салливан отпустил руку Элизелд, присел и потрогал вставную плашку – она оказалась не закреплена и просто лежала в каменном квадратном углублении. Он сковырнул ее ногтем и поднялся на ноги, убирая плашку в карман рубашки, затем снова взял Элизелд за руку.

Во рту у Салливана пересохло, и ощущался металлический привкус. Когда он заговорил, то понял, что в голосе его слышится непочтительное раздражение.

– Ну, как дела, папа? – спросил он, осознавая, что Элизелд его слушает. – Хотелось бы уехать отсюда до вечерних пробок.

Легкий ветерок пошевелил его волосы, и тоненький голосок произнес у самого его уха:

– Зовите меня Рыбмаил.

Салливан не шелохнулся. Голос мог принадлежать любому бродячему призраку. Кажется, он начал припоминать, что с этих слов начинался роман «Моби Дик».

«Свобода, – продолжил голос, – только на скоростной трассе».

Сердце Салливана забилось с такой силой, что сотрясались даже плечи. Эта фраза была ему знакома: отец часто повторял ее двойняшкам, хоть при жизни успел застать лишь первые южнокалифорнийские супермагистрали: 110-ю до Южной Пасадены и еще одну, которую он упорно называл Рамона-фривей, хоть ее и переименовали в Сан-Бернардино-фривей еще за четыре года до его смерти.

Салливан открыл рот, но из-за нахлынувших мыслей о том, что же он хотел сказать, он смог издать лишь стихающее «Ш-ш-ш-ш-ш».

– Ты мне друг, – прозвенел тоненький голосок, – и я знаю, ты меня не обидишь, даром что я насекомое[65].

Похолодевшую руку Салливана била дрожь в руке Элизелд, и он догадывался, что она сейчас озадаченно смотрит на него, но не шевелил головой.

– Какое насекомое? – прошептал он.

– Хорошо, значит, не станешь… – заговорил голос…

Но его перебил завывающий хохот гиены, который раздавался откуда-то из тени деревьев.

Свободной рукой Элизелд сильно сжала его.

– Это тот хохочущий мешок, – всхлипнула она. – Которого мы с Кути видели утром и который разговаривал в телефоне.

– Обойдите с юга, – прозвенел голосок, – мимо усыпальницы Фэрбенкса дойдете до стены студии «Парамаунт», там есть туннельный эффект: все размывается из-за небольшого нахлеста с магнитным полем кинофильмов, оттуда свернете к выходу на север.

– Вернемся тем же путем, которым пришли, – сказал вслух Салливан и потащил Элизелд подальше от можжевеловых кустов и каменной Девы. – Можем обойти озеро с другой стороны.

– А как же твой отец?

– Он у меня в ухе, – ответил ей Салливан. Он вспомнил сцену с поездом из книги «Сквозь зеркало и что там увидела Алиса» и устало с уверенностью добавил: – Он комар.

Элизелд не поняла ничего из сказанного, но покорно поспешила за ним вдоль восточной стороны озера.

Салливан старался бежать плавно и не дергать головой, чтобы случайно не сбросить отца, но то и дело поглядывал на другую сторону озера – туда, где садилось солнце. Фигурки на дальнем склоне уже фрагментировались: пожилая женщина, которая с трудом волочила ноги, одну за другой, чтобы сделать шаг, дальше вдруг побежала маленьким ребенком, а фигура на лавочке закрыла книгу, встала и оказалась двумя фигурами. Один пешеход превратился в мотоцикл с мотоциклистом и беззвучно погнал по траве, подскакивая на надгробиях, словно на ухабах.

У кафедрального колумбария Салливан с Элизелд прошли по траве мимо группы надгробий с армянскими именами, перед каждым стояла незажженная свеча и блюдце для благовоний, потом перебежали через дорогу и вдоль западной стены колумбария направились к ступеням над озерным пристанищем Дугласа Фэрбенкса.

– Пригнемся и проскочим через полянку за ступенями, – прошептал Салливан, – и, когда укроемся среди деревьев…

Вдруг с западного склона озерца Дугласа Фэрбенкса раздался настолько жуткий грохот, что они оба мгновенно опустились на корточки и оскалились. Оглушительный визг металла растворился в идиотском хохоте.

Нечто двигалось в их сторону, перепрыгивая с дерева на дерево за дорогой, ведущей на запад, на уровне десяти футов от травы, быстро и напористо перемещаясь в сумерках. Оно гибко просочилось сквозь косой золотистый луч солнца, и Салливан заметил длинные металлические крылья на теле из раскачивающегося холщового мешка, наверху которого подпрыгивала бейсболка.

От резкого вопля Элизелд, казалось, осыпались листья с плакучих ив, она выронила гипсовую правую руку Гудини, и та исчезла.

Руки Салливана тоже внезапно опустели, но, взглянув на себя, он заметил, что на нем черный официальный пиджак, из рукавов которого выглядывали, прикрывая запястья, манжеты белой рубашки.

Рукава пиджака отстегнулись чуть выше локтя, когда пиджак и брюки повернули его влево по направлению к каменным ступеням, которые спускались к озерцу.

– Сбавь обороты! – прозвенел в ухе голос отца.

Элизелд тоже свернула к ступеням. Она вдруг стала ниже ростом, полнее, волосы собрались в пышный узел над высоким воротником кружевной блузки. И только глаза на незнакомом округлом лице были глазами Элизелд – с коричневой, обрамленной белым радужкой.

– Это маска, – судорожно произнес Салливан, заметив, что ноги волочат его вниз по ступенькам прямо к воде. – Расслабься и доверься действу: кажется, мы пойдем вброд.

Незнакомые туфли повели его с нижней ступеньки в теплую воду, и его ноги по щиколотку погрузились в ил. Длинные рукава рубашки вытянули его руки вперед, и он нырнул.

Он приготовился к аккуратному контакту с дном, чтобы не сбить колени или локти, но дна не было, и он продолжал, затаив дыхание, плыть в колышущейся холодной воде. Холодной соленой воде.

Он охнул в потрясении и едва мог шевелиться из-за головокружения, несмотря на то что соленая вода поддерживала тело. Он не знал, где находится, и даже не знал, в сознании ли он или у него галлюцинации.

Его неуклюжее барахтанье эхом отражалось от близко расположенной стены, которая была стеной не Большого мавзолея, а черного стального корпуса корабля, находившегося всего в нескольких ярдах и настолько громадного, что отсюда даже трудно было представить себе весь корабль целиком.

Наверху на палубе кто-то крикнул:

– Убирайся из города!

Салливан слышал, как рядом барахтается Элизелд, но не мог рассмотреть ее в быстро сгущающейся темноте. Какой-то поток бил его о стальной корпус корабля, а Элизелд – о него самого, и даже когда они вместе попытались энергично отплыть подальше, он услышал металлический звук удара, когда Элизелд натолкнулась на стену со своей стороны. Наверное, они оба сейчас плыли по какому-то узкому каналу.

Дальше стены стали резко вогнутыми, словно заворачивались вокруг него. Свет исчез, а колени Салливана прижало к подбородку каким-то закругленным металлом, который теперь находился и под ним тоже.

Его неистово трясло от скорости и силы происходящего, как вдруг все прекратилось, и он оказался замкнут под водой – в кромешной тьме.

В спину ему давили кости скрюченного тела Элизелд, и Салливан понял, что с ее стороны на нее тоже давила стена. Теперь вокруг них была только вода без малейшего запаса воздуха.

Под ногами у Салливана появилось металлическое дно, и, судя по эху от царапающей его подошвы, над головой, очень близко, находился потолок. Они с Элизелд оказались заперты в каком-то замкнутом цилиндре, доверху наполненном водой. В ушах Салливана щелкало и булькало из-за ледяной воды, а сердце бешено колотилось от мысли о том, что он снова потерял своего отца в морской воде.

Салливан поднял руки, чтобы попытаться оттолкнуться от стены на уровне лица, и ощутил, что в запястья впиваются туго затянутые наручники. За спиной у него отчаянно извивалась Элизелд.

Пока она билась о него, он не мог даже выпрямить ноги, чтобы головой упереться в потолок, и чувствовал, что вот-вот лишится последнего запаса воздуха в легких, выпустив его вместе с бесполезным криком – и тут осознал, что его руки чем-то заняты.

Правая рука нырнула в жесткие волнистые волосы за ухом и вытащила нечто, на ощупь похожее на шпильку для волос, затем пальцы аккуратно распрямили кусок проволоки. Он знал, что они двигаются медленнее и осторожнее обычного, потому что на этот раз у него недоставало одного пальца.

Левым локтем он пихнул Элизелд в бок в надежде, что она поймет его просьбу как «Не дергайся!».

Затем пальцы ловко воткнули проволоку в зазор левого наручника – между хомутом и подвижной частью с засечками и, не убирая проволоку, взялись за боковые стороны наручника и до боли сжали их вовнутрь, после чего подвижная часть отщелкнулась наружу, освободив левое запястье, а левая рука взяла проволоку и, используя полный комплект пальцев, быстро освободила правую.

Он сдвинул своим телом Элизелд и уперся ногами в дно. Теперь его руки поднялись вверх, цепляя локтями о клаустрофобно близкие металлические стены, с усилием нажали на металлическую крышку… и повернули ее. Принудительный поворот освободил защелку, и дальше он уже поворачивал крышку вместе с верхней частью цилиндра, упираясь ногами в пол. Он выпрямил ноги и, таким образом поднимаясь, давил на крышку, выталкивая ее руками, и вскоре по его запястьям пробежал прохладный воздух. Только теперь Салливан понял, что они с Элизелд находились в вертикальном положении, а не лежали в горизонтальном.

Как вдруг внезапно верх стал низом, и оба они вниз головой вываливались из узкого бидона, в который, булькая и журча, проникали пузырьки воздуха. На мгновение плечи Салливана застряли в узком горлышке бидона, но вода и металлические диски, которые тоже стремились прочь из бидона, протолкнули его дальше…

Салливан выпал в залитый солнцем воздух и тяжело плюхнулся на мелководье, заехав вывернутой шеей и плечом прямо в илистый грунт, и вдогонку поймал от Элизелд приличный удар под зад коленом.

С усилием он сел в воде, которая колыхалась на уровне груди, и проморгался в золотых лучах вечернего солнца. Прислонившись спиной к вертикальному камню, хрипя и задыхаясь, он смотрел сквозь мокрые пряди волос на два ветвящихся дерева, которые поднимались из затененной прибрежной воды всего в паре ярдов от него, а в другой паре ярдов за ними виднелись низкая бетонная плотина и ограждение. Некоторые верхушки деревьев все еще отсвечивали золотой зеленью в последних лучах солнца.

Руками он судорожно шарил в илистой грязи под собой в попытке найти корни дерева и ухватиться за них на случай, если мир опять решит перевернуться.

Элизелд сидела в воде рядом с ним и держалась за его плечо, выкашливая из себя грязную воду и жадно наполняя легкие воздухом. Полные тины и грязи волосы снова были длинными, а худенькое и усталое лицо – ее собственным. Убедившись, что она в состоянии дышать, Салливан осторожно отклонил голову назад и посмотрел вверх. Он сидел у прямоугольного мраморного столба, где-то далеко наверху подпиравшего мраморную поперечную балку. Они с Элизелд оказались на южной стороне озера, в дальней лагуне за мраморными стенами монумента Дугласу Фэрбенксу.

Мир держался прочно, и Салливан, мускул за мускулом, стал расслабляться.

В ухе сильно засвербило, и он чуть было не засунул в него палец, как зудящий голос произнес:

– Вам нужно дойти до стены студии «Парамаунт», но сначала порыщи в воде и найди руки Гудини.

– Хорошо, папа.

Салливан отодвинулся от столба и медленно, на коленях, едва не касаясь лицом воды, по поверхности которой расходились круги от его резкого дыхания, шарил руками в бархатистом иле. Элизелд лишь наблюдала за ним, тяжело и хрипло дыша.

До него доносились отрывистые поскрипывания металла и квакающий смех, но они звучали далеко и ближе не становились.

Ил был полон самых разных монет, но Салливан убирал их в сторону, – при виде первой горсти монет Элизелд издала резкий вдох, – и наконец нашел гипсовую руку без одного пальца, молча передал ее Элизелд, и тут же нашел и вторую руку.

– По этому склону поднимемся до служебного проезда, – прошептал он Элизелд, – там повернем направо и вдоль стены пройдем до конца на запад. Машина…

– Ты ведь был там внутри, вместе со мной, – напряженно перебила его Элизелд, – да? Бидон был наполнен соленой водой, верно?

Салливан отжал эластичные манжеты своей кожаной куртки и подумал, что она все еще пропитана солью.

– Не знаю, происходило ли это на самом деле или нет, – произнес он, – но да, я был там вместе с тобой.

В ухе Салливана снова зазвенел голос:

– Если что, это было знаменитое освобождение Гудини из запертой молочной канистры. Номер имел грандиозный успех в девятнадцатом и двадцатом годах.

Салливан помог Элизелд встать из вязкого ила, потом добрел до плотины, встал на нее и перекинул ногу через ограждение.

– Папа говорит, это было знаменитое освобождение Гудини из молочного бидона, – спокойно сообщил он.

– На этот раз побег был нашим, – ответила Элизелд, протягивая к Салливану руки, чтобы он помог ей выбраться из воды. – С днем рождения.

По погрузившейся в тень парковке Николас Брэдшоу медленно доковылял до укрытого фургона Пита Салливана, нагнулся у заднего бампера и подобрал магнитик, вынутый ими из телефона. Прежде чем направиться дальше в гаражи, он засунул магнитик в рот.

«Интересно, – невозмутимо подумал он, – возможно ли понести полную ответственность за грехи, совершенные после своей смерти. Считается, что до наступления сознательного возраста дети не понимают, что хорошо, а что плохо, поэтому если пятилетний ребенок убьет своего товарища по играм, винить его никто не будет. Ну, может, поругают немного. В конце концов, он всего лишь маленький ребенок. Но как насчет взрослых, переступивших через… возраст исхода? В конце концов, мы всего лишь мертвецы».

Он вспомнил о «чудищах» – плотных призраках, которые вечерами приходили с пляжа и ошивались у двери офиса в ожидании, когда Брэдшоу вынесет им бумажные тарелки с гладкими камушками. Старые бедные создания бывали мстительны: срывали с припаркованных автомобилей номерные знаки, пару раз устраивали непостижимую потасовку между собой, после чего наутро вместе с обычными камнями и пивными банками приходилось сметать отломанные пальцы и носы, – однако винить их было бы наивно. «Преднамеренность» – слишком тяжелая характеристика, чтобы давать ее столь хрупким существам, которыми они являлись.

Он с усилием открыл скрипучую гаражную дверь и из-за покрывшегося пылью кузова «Шеви» 1955 года достал сложенный брезент и большую малярную ванночку. Вынес их на улицу и закрыл дверь гаража.

Когда он перетащил вещицы через парковку к себе в офис, Кути по-прежнему звучно храпел в кресле из искусственной кожи подле его рабочего стола.

Брэдшоу сбросил ношу и проковылял на кухню, где достал из ящика нож для стейка и отряхнул его от мусора.

Он будет действовать без раздумий: расстелет на ковре брезент и поставит в центре малярную ванночку, потом достанет Кути из кресла…

Однако сам он не был безмозглым уплотнившимся призраком и не мог искренне искать прибежища в их убогой категории. Он был мертв (хоть в этом и не было его вины), но его душа никогда не покидала тела.

Лицо его было безучастным, а когда он провел рукой по вечнобесщетинному подбородку, рука намокла. Хоть слезы, хоть пот – все одно это был сок шариков «ешь и плачь».

Брэдшоу собирался, и абсолютно был на это настроен, попросту склониться над лицом мальчика и, зажав в зубах телефонный магнит, вдохнуть его предсмертное дыхание.

И тогда Эдисон перейдет к Брэдшоу. Долгими ночами на судне Эдисон мог бы следить за телом Брэдшоу, пока сам Брэдшоу спал бы и видел сны – точно так же, как спит Кути, а старый призрак ходит в его теле, общается и приглядывает за ним.

«Я никогда не ел призраков, – подумал Брэдшоу. – Да и зачем мне, ведь ни один из простых призраков не смог бы присматривать за моим офисом, пока я сплю. А Томас Эдисон мог бы».

«Вероятно, Томас Эдисон – единственный призрак, ради которого я бы пошел на подобное, – думал он, – и уж однозначно другого шанса оказаться рядом с призраком такого уровня мощности у меня никогда не будет, только ему я бы доверил охранять меня, пока я сплю. Это единственное, ради чего я мог бы… продать свою душу. Бог сам виноват в том, что оставил его рядом со мной».

Он вспомнил слова мальчика: «Я не доставлю вам никаких хлопот, мистер».

Брэдшоу навис над храпящим мальчишкой и уставился на пульсирующую под ухом артерию. Потом перевел взгляд вниз на свою правую руку, в которой сжимал нож для стейка.

Впервые после наступившей в 1975 году смерти его рука тряслась.

Крадучись в тени волнистой алюминиевой стены студии «Парамаунт», испещренной ржавыми пятнами и щербатыми окнами, Салливан думал о широких солнечных аллеях, парковочных местах и белых монолитных звуковых сценах по ту сторону стены. Когда он в последний раз посещал территорию «Парамаунт» в 1980 году, там были даже декорации улицы из мира Старого Запада с мостовой и зданиями под огромной фреской, изображавшей голубое небо.

– В 1915 году мы сняли там сто четыре фильма, – сообщил в ухо тоненький голосок отца. – Тогда студией заведовали Ласки, Демилль и Голдфиш. Мы перевезли сюда все со склада на пересечении Вайн-стрит и Сельма-авеню. Шестнадцать кадров в секунду – старый стандарт братьев Люмьер. Из-за добавления звука новый стандарт теперь двадцать четыре кадра в секунду – девять футов в минуту, и, чтобы посмотреть кино, больше не нужно уметь читать, а еще исчезла чистота безмолвных серебристых лиц. На наш взгляд, кладбище простирается на юг до самой Мелроуз-авеню.

Салливан бросил взгляд назад в сторону озерца Дугласа Фэрбенкса.

– Папа, говори потише.

– Сам говори потише, – прошептала Элизелд, которой, разумеется, не было слышно, о чем говорил отец.

У мавзолея Бет-олам[66] надгробные камни стояли большими группами, и Салливану казалось, будто они с Элизелд и его отцом укрыты в гуще целой толпы.

Стоящие меж камней расплывчатые фигуры с человеческими очертаниями, казалось, бдительно смотрели по сторонам, словно оберегали бегство Артура Патрика Салливана, и многоголосый низкий гул звучал громче прежнего.

– Успел здесь друзьями обзавестись, папа? – прошептал Пит Салливан.

– Еще как, – ответил голос в ухе. – Подойди вон к тем дверям и настучи «Собачий вальс».

– Погоди минутку, – сказал Салливан Элизелд, подбежал к запертой двери мавзолея и простучал по стеклу: тук-тук-тук тук-тук.

Изнутри ему ответили: тук-тук.

Элизелд с улыбкой покачала головой, когда он вернулся к ней, и по широкой прямой аллее они пошли на север. В удаляющейся перспективе бордюры, казалось, сходились в одной точке, и на голубых холмах над предполагаемым перекрестком снова высились знакомые белые буквы «ГОЛЛИВУД». Почему это меня преследует?

– Это тоже надгробие, – произнес отец Салливана.

Пару мгновений они устало молча шли в сгущающихся сумерках. Впереди виднелась пара припаркованных машин, живые люди открывали дверцы и садились внутрь. Салливан больше не ощущал себя с Элизелд незваными гостями, притягивающими всеобщее внимание.

Уже у машины Брэдшоу Салливану показалось, будто вдали послышался хохот, но в его каркающих нотках уже не было триумфальных отголосков, а из радиоприемника или магнитолы поближе заиграло вступление песни Эла Джонсона «А вот и я, Калифорния».

«Давненько мы не виделись…» – подумал Салливан.

Они уселись в машину и аккуратно захлопнули дверцы. Салливан завел двигатель и на выезде на Санта-Моника-бульвар свернул направо, вынудив проезжающие мимо машины вильнуть в сторону, потому что передок «Шеви Нова» делал вид, будто собирается пересечь разделительную полосу. Салливан нервно выпалил:

– Не знаю, папа, известно ли тебе, но я не поплыл тебе на помощь.

Элизелд смотрела в окошко на китайский ресторан, мимо которого они проезжали.

– Мне известно, – пропищал комар в ухе. – И мы оба знаем, что, если бы ты поплыл, ничего хорошего из этого не вышло бы, и мы оба знаем, что из-за этого не стоит оправдываться.

Салливан вынул из бокового кармана куртки пачку «Мальборо» и губами вытащил сигарету.

– Сьюки, то есть Элизабет, рассказала уже, что на тебя охотится Келли Кит?

– Я знаю, что она поджидает меня. Поэтому на берег вышел, укрывшись внутри морского монстра. При полном заземлении и ослаблении магнитной линии.

Салливан нажал на прикуриватель.

– Что… заставило тебя выйти? – спросил он, не удержавшись от ершистой дерзости. На Элизелд он не смотрел.

– Подвернулся бесплатный билет до берега, – прозудел комариный голосок будто бы в тон Салливану, – и я решил проведать вас, дети. – Голос помолчал и добавил: – Где-то здесь активировался крупный призрак; новость взбудоражила всех нас. Я вышел из океана спустя Бог знает сколько времени и узнал, что к моей компании примкнули осколки Элизабет и что ты никогда… – Его голос снова умолк.

– Никогда – что, папа? – осторожно спросил Салливан, глядя мимо Элизелд, чтобы увидеть через переднее стекло, куда же он едет. – Не прекращал убегать? От воды в океане, Анжелика, – со сдержанной улыбкой пояснил он. – Могу определенно сказать, что я не хотел смотреть назад. «Молил зарю: спеши, закат: скорей»[67], – помнишь, папа? Из поэмы Фрэнсиса Томпсона. Я вечно пытался… не иметь ничего постоянного, не оставлять после себя ничего, что могло бы прицепиться. Мне всегда не нравилась идея… выбивать что-либо в камне.

– Упс, – неуверенно произнесла Элизелд, – кажется, машина загорелась.

Сквозь щели «торпеды» текли струйки дыма, которые вскоре уже клубились.

– Вот дерьмо, – выругался Салливан. Он выхватил из гнезда прикуриватель и пару секунд, недоуменно моргая, смотрел на воспламенившуюся прилепленную жвачку, затем, удерживая руль свободными пальцами правой руки, левой открыл окно с водительской стороны и вышвырнул горящий предмет на улицу. – Это ведь был прикуриватель для сигарет? – зло спросил он.

Элизелд наклонилась вперед, чтобы рассмотреть все еще дымящееся кольцо на приборной панели.

– Да, – сказала она. – Нет, это прикуриватель для сигар. Погоди-ка, тут написано «Л.-А. УЖ РЕДКО РУКОЮ ОКУРОК ДЕРЖУ – АЛ». Что за чертовщина?

Салливан отмахнул от лица вонявший карамелью дым и вспомнил жестяную пепельницу, загоревшуюся в среду утром в «Трех обжорах».

– Напомни, чтобы я спросил об этом у Ники.

– Выезжаем на скоростную трассу, – произнесла Элизелд.

«В общем, – подумал Николас Брэдшоу, возвращая так и оставшийся чистым нож в буфетный ящик, – не будет у меня никакого дополнительного срока, не будет у меня второго рождения. Я слышал, как они пели друг другу «Разноцветного клоуна, прозванного Песочным человечком»[68], – вряд ли они бы спели ее для меня».

Коричные слезы все еще сбегали по его дряблым щекам, а его руки по-прежнему дрожали, но когда он притащился обратно в кабинет, то без труда наклонился, взял обмякшее, дышащее тело Кути и выпрямился снова. Он даже довольно долго простоял, опираясь на больную правую ногу, пока левой открывал входную дверь, и не ощущал никакой боли.

«Выключаюсь», – подумал он.

Мальчик всхлипнул во сне, когда прохладный вечерний воздух пошевелил его взмокшие от пота волосы. Каждый пройденный Брэдшоу шаг по асфальту походил на щелчок выключения телевизора, на хлопок дверью опустевшего здания, на глухой удар пожелтевшего экземпляра «Испуганных», выброшенного из освобожденной квартиры на разодранное кресло-мешок из искусственной кожи посреди аллеи. «Я уничтожаю себя, – думал он. – Я смотрю на меню и указываю мимо текста на веленовой бумаге, мимо поля страницы и мимо неровной кромки бумаги, за пределы обложки меню – прямо на смятые окурки в пепельнице».

– Полагаю, этим вечером я ощущаю себя согретым смертью, – сказал он вслух.

Не считая отрешенной, граничащей с ностальгией грусти, решение не убивать Кути и не вдыхать призрак Эдисона не вызвало у него никаких эмоций: не было ни чувства вины из-за желания так поступить, ни удовлетворения от отказа от намерения. Несколько минут он удерживал нож возле уха мальчика в уверенности, что спрячет тело в одном из холодильников в гаражах и что Пит Салливан с Анжеликой поверят ему, если он скажет, что мальчишка, должно быть, сбежал, а еще в уверенности, что после этого сможет снова спать и видеть сны.

Вспомнил ли он какие-то определенные сны, которые могли ему присниться, и потому опустил нож? Он так не думал. Пусть бы даже если ему снились только кошмары – например, тот день, когда он узнал о смерти крестного, или та летняя неделя 75-го года, когда он напился в хлам и закрылся в холодильнике на «аляскинском траулере» в гавани Лонг-Бич, или подробности сцены убийства Кути, – он искренне считал, что смог бы жить с ними.

Он попросту не смог смириться с тем, что для того, чтобы удлинить его собственную магистраль, нужно было отобрать жизнь у маленького тела и прирастить ее к себе.

У двери в квартиру он поставил мальчика у стены и придерживал одной рукой, пока другой отпирал дверь. Затем снова подхватил его под мышки и под коленями и занес внутрь.

Брэдшоу опустился на колени и положил Кути на пол там же, где тот дремал днем. Мальчик захрапел, и Брэдшоу встал и вышел из квартиры, заперев за собой дверь.

В кабинете, не включая света, он сел на диван. На столе было пусто: телефон полностью разобрали и все элементы сложили в картонную коробку, а телевизор Брэдшоу пока не занес обратно. В углу кучкой лежали обуглившиеся свиньи, из которых вынули опасные батарейки. Он рассеянно подумал, станет ли вообще когда-нибудь снова активировать сигнальные системы.

Брэдшоу завел руку за диван и достал оттуда метлу, перевернул ее палкой вверх и дважды стукнул в потолок.

«Завтра, – подумал он, – я бы хотел сам поехать на Голливудское кладбище, чтобы прилечь на зеленом склоне и тихо заснуть. Но я уже семнадцать лет как умер, так что неизвестно, насколько тяжелыми могут быть последствия. Взрывом может разнести основания половины мавзолеев».

Он услышал, как наверху хлопнула дверь Джоанны, и в тишине ночи тихонько зазвенели металлические ступени. По асфальту она шла беззвучно, а потом раздался стук в дверь.

– Входи, – сказал он, – не заперто.

Джоанна толкнула дверь и вошла.

– Так задумано? – обеспокоенно поинтересовалась она. – Ты всегда запираешь дверь. Свиней с телевизором не собираешься вернуть?

– Вряд ли, – ответил он. – Дорогая. – Он вдохнул и на выдохе произнес несколько слов: – Принеси мне банку нюхательного табака, пожалуйста. (Глоток воздуха.) И потом присядь рядом со мной.

Она опустилась на диван, и тот качнулся.

– Свет не включать? – спросила она.

– Нет. – Он взял протянутую ему банку с табаком и скрутил крышку. – Завтра Хеллоуин, – произнес он. – Все, что у нас было до этой ночи, будет сломано и утрачено навсегда. Подобно тому как звонок однажды перестанет звонить – но… С рассветом. Пусть твой день будет прекрасным, Джоанна. Пусть день будет благословенным. Живи в мире живых. Пока он тебе доступен. Надеюсь, ты в нем будешь счастлива и не будешь голодать. Не будешь страдать, не будешь плакать. Каждая частичка меня будет присматривать за тобой. И помогать в той мере, насколько я буду на это способен.

Он высыпал немного табака на костяшку пальца и втянул носом. «Даже почти почувствовал запах», – подумал он.

Джоанна прильнула головой к его груди, ее плечи затряслись.

– Ничего, если я поплачу? – прошептала она.

Он бросил баночку на темный ковер и обхватил ее за плечи.

– Немножко можно.

Вскоре на разбитом асфальте во дворе послышался хруст шин «Новы». Он поцеловал ее и встал. Он знал, что на улице уже холодно, поэтому взял из шкафа рубашку и надел.

Глава 41

– Значит, ты не всех насекомых любишь? – продолжал как ни в чем не бывало Комар.

– Я люблю тех, которые умеют говорить, – отвечала Алиса. – У нас насекомые не разговаривают.

– А каким насекомым у вас радуются? – спросил Комар.

– Я никаким насекомым не радуюсь, потому что я их боюсь, – призналась Алиса.

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса

Несмотря на грязную одежду, Салливан и Элизелд купили по дороге две пиццы, набор бумажных тарелок, несколько шестибаночных блоков «коки» и «Курз», и, когда, вернувшись, включили в гостиной люстру, Салливан сразу отнес все на кухню. Он был рад тому, что в апартаментах вовсю работало отопление.

– Разбуди Кути, – попросил он, – он захочет поесть.

Элизелд наклонилась над мальчиком и потрясла его, после чего беспомощно посмотрела на Салливана.

– Он пьян, в отключке, Пит. Судя по запаху, напился текилы.

Салливан только что расстегнул «молнию» промокшей кожаной куртки и замер в готовности вытащить руки из прилипающих рукавов.

– Как он?.. В таком возрасте он мог уже стать пьянчужкой?

– Возможно. Это ты принес бутылку из кабинета?

– Нет, и в мыслях не было. – Он высвободил руки и бросил куртку в угол, где она тяжело шлепнулась.

Входная дверь оставалась открытой, и оттуда раздался голос Ники Брэдшоу.

– Я ему дал, – сообщил он. – Это был Эдисон. Мы общались, и он спросил, можно ли ему пару стаканчиков.

Элизелд явно разозлилась и встала.

– Это… преступление! – заявила она. – Эдисону следовало проявить благоразумие. Он же ему in loco parentis[69]. Интересно, поил ли он крепким алкоголем своих детей. – Она покосилась на Брэдшоу. – Вам тоже следовало быть разумнее.

– Я не следил, как он наливает, – сказал Брэдшоу. – Можно войти?

– Ники! – пискнул комар в ухе у Салливана и тут же исчез.

– Входи, конечно, – ответил Салливан. – Где Джоанна?

– Поправляет макияж. – Брэдшоу тяжело вошел, и под ним заскрипели половицы. – Нашел ли ты… – Рука его дернулась к голове, но тут же остановилась, обветренное лицо напряглось, а глаза расширились. – Дядя Арт! – приглушенно воскликнул он.

Салливан перевел взгляд на Элизелд, которая все еще сидела рядом с Кути.

– Отец перелетел к нему, – пояснил он. – Как дела у Кути?

– Кажется, он просыпается. У тебя в фургоне найдется растворимый кофе? Принесешь?

– Конечно.

Элизелд занесла в квартиру руки Гудини и положила у двери. Салливан на ходу прихватил одну с собой, но, несмотря на пронизывающий мокрую одежду ночной холод, никакой угрозы не ощущалось. Содрогаясь от дрожи, он пересек парковку и дошел до фургона, а там приподнял чехол, чтобы вставить ключ в дверной замок. В полной темноте, держа руку Гудини под мышкой, он, как слепой, на ощупь нашел банку с кофе, ложку и пару чашек.

Перед выходом из фургона он остановился у кровати и понюхал застоявшийся воздух. Пахло сигаретным дымом, слабой ванилью книжек в мягком переплете, чуть-чуть оружейным маслом и купленным утром электрооборудованием. Он решил, что вряд ли эта машина и впредь будет кататься по дорогам, и задумался о том, сколько еще продержится этот хрупкий обонятельный дневник. На выходе он осторожно закрыл двери, опустил чехол и отошел от фургона.

Когда Салливан вернулся в квартиру, Кути уже проснулся и вовсю брюзжал, а Брэдшоу, сидя в углу у стенки, что-то шептал и смеялся сквозь розовые слезы. Салливан поджал губы и сощурился, но не стал приближаться к месту, где Брэдшоу говорил с его отцом, а прошагал на кухню. Элизелд оставила Кути и отправилась помогать Салливану распаковывать покупки.

Они по очереди помыли руки в умывальнике и открыли коробки с пиццей.

– Эдисон сказал, что он не хочет, – сообщила Элизелд, перекладывая горячий кусок пиццы с луком и пепперони на бумажную тарелку, – но, думаю, захочет, когда увидит, что это.

Салливан насыпал в чашку полную ложку растворимого кофе и нахмурился, стоя перед раковиной с открытым краном.

– Сюда горячая вода вообще подключена? – спросил он, засунув палец в холодный поток из крана.

– Можешь набрать горячей из бачка туалета, – ответила Элизелд. – Там очень горячая. Эдисон только такую и заслуживает.

– Кути еще внутри? – спокойно поинтересовался Салливан.

– Да. Первым проснулся Эдисон. Завтра он собирается «уйти в море», так что Кути не повредит хорошенько выспаться, пока Эдисон заправляет делами.

– Как скажете, доктор. – Вода по-прежнему была холодной, так что Салливан опустил чашку на стол, достал банку «Курз» из упаковки и дернул за кольцо на крышке.

– Как считаешь, ты уложила Фрэнка Рочу? – Под ее жгучим взглядом он слегка попятился. – Я о том, упокоился ли призрак. Он теперь покоится с миром? Теперь можно… купить какую-нибудь старую машину и уехать прочь из Калифорнии?

– Ты, я и Кути?

– Кути? Он входит в семью?

– А мы семья? – Ее широко распахнутые глаза смотрели очень серьезно.

Салливан отвел взгляд – на пиццу. Он переложил еще один кусок на бумажную тарелку.

– Я не так выразился. Он входит в партнерство?

– А твой отец?

– Боже мой, это в тебе психиатр говорит? Можешь его хотя бы на один вечер выключить? – Он посмотрел в другую сторону, как на пороге появилась Джоанна. – Привет, Джоанна, хочешь пиццу?

– И пиво, пожалуйста. – Голубые тени на веках смотрелись недавно нанесенными, но глаза были красными, а на ней был желтый махровый халат.

Салливан придвинул тарелку в ее сторону и открыл ей пиво. Он не хотел говорить с Элизелд, ему неприятно было осознавать, что он нарочно поддел ее двусмысленной фразой про «укладывание» Фрэнка Рочи, хоть и изобразил невинное удивление, когда она прожгла его взглядом. Неужели он ее ревнует? Он совершенно точно ревниво завидовал Брэдшоу, который с легкостью беседовал с его отцом в углу комнаты, но не хотел бы оказаться на месте Брэдшоу.

Вдруг в его ухе стало щекотно, и его отец пропищал тоненьким голосом:

– Ники нужно сходить в другое здание. Давай пока с тобой поболтаем. А твоя девушка может поболтать с девушкой Ники.

«Моя девушка», – подумал Салливан.

– Все не так, как ты думаешь. – Он вспотел под прилипчивой мокрой одеждой от того, что ему предстоял серьезный разговор с отцом, и взял банку «Курз».

– Твоя сестра увлекалась алкоголем?

Салливан замер, не донеся банку до губ.

– Да, – ответил он.

– Я так и понял. Знаешь ли ты, почему я вернулся и вышел из моря? Вон идет Ники, следуй за ним.

Брэдшоу стоял в открытых дверях.

– Ник, – позвал его Салливан, поставил пиво на стол и мимо Элизелд вышел из кухонной зоны. – Подожди, я… мы… пройдемся с тобой.

– Спасибо, Пит, – отреагировал Брэдшоу, – я не против.

Брэдшоу грузно поковылял через темную парковку в сторону офиса, и Салливан шел рядом с ним, засунув руки в карманы.

– Ник, – начал он. – Что значит «Л.-А. УЖ РЕДКО РУКОЮ ОКУРОК ДЕРЖУ – АЛ.»?

– Черт, – произнес Брэдшоу своим однообразным голосом. – Ты спалил машину? – Он подошел к офису и толкнул дверь.

– Нет, только выбросил твой прикуриватель на Санта-Моника-бульваре. – Салливан прошел за ним на кухню, где Брэдшоу открыл посудный шкаф и из пыльной стопки тарелок выудил расписную фарфоровую.

– Это… для благотворительности. – Брэдшоу не смотрел на Салливана. – Есть те, кто этим занимается. Это ипподром, то есть в обе стороны читается одинаково. Не знаю, кто придумал первым и кто еще так делает. Но нужно написать по кругу… (глоток воздуха)… на пепельнице, на зажигалке или на камине. Я видел в магазинчиках на Розенкранс, где можно купить сковородки с такой надписью. По стеночкам. – Он открыл шкаф и вынул оттуда горсть блестящих камушков. – Слова ипподрома притягательны для свежих призраков. Они читают и читают в попытке понять, почему при чтении наоборот получается то же самое. И затем возникает огонь. И они сгорают. – Он выложил камушки на фарфоровую тарелку и через темный офис вынес ее на улицу – на парковку.

– Чудища! – трескучим шепотом позвал он. – Динь-динь, чудища! – Он опустил тарелку на асфальт. – Это благотворительность, – повторил он. – Им лучше сгореть и исчезнуть. Если они останутся, их наверняка отловит кто-нибудь вроде Лоретты Деларавы. Дядя Арт, это Келли Кит, теперь она себя так называет. Отловит и переварит ради раскармливания раздутой контрафактной персоналии паразита. А если их никто не поймает…

Он отошел назад, почти к самому входу в офис, и Салливан вместе с ним укрылся в тени.

На противоположной стороне двора из-за поднятого капота старой машины возникла округлая фигура и неуверенно засеменила на освещенную часть парковки. В коричневом плаще с наброшенным на голову капюшоном, под которым находилась широкополая шляпа, которая, подобно шляпе пчеловода, раздвигала объем плаща. Его непрерывно движущиеся руки походили на многодольные клубни батата.

А из-за заросшего ограждения из проволочной сетки по другую сторону парковки стали доноситься трескотня и звуки потасовки, и Салливан увидел, как из темноты, покачиваясь, появились новые фигуры.

Брэдшоу развернулся и пошел обратно в офис, а когда Салливан зашел вслед за ним, закрыл дверь.

– Они стесняются, – прокомментировал Брэдшоу. – Как и твой отец. А я вернусь на пирушку.

– Ники, постой, – бысро произнес Салливан, а когда старый толстяк повернул к нему свое невыразительное лицо, выпалил почти наугад: – У тебя есть книги про Алису? «Алиса в Стране чудес», «Сквозь зеркало и что там увидела Алиса»?

Брэдшоу обогнул письменный стол и открыл один из ящиков в нем. Немного покопался, потом посмотрел на Салливана, сказал:

– Лови, – и бросил ему книгу.

Салливан ее поймал и перешел на кухню, где горел свет: в одном издании содержались обе книги.

– Спасибо, – произнес он, засовывая книгу в задний карман.

Чтобы не беспокоить пирующих камнями стеснительных призраков, Брэдшоу вышел через кухню, а Салливан осторожно опустился в его кресло, которое стояло в центре кабинета.

– У тебя сохранилась латунная плашка с моего надгробия? – произнес голосок отца.

Салливан похлопал себя по нагрудным карманам влажной рубашки и нащупал в них угловатый предмет.

– Уф! Да.

– Не потеряй ее, я к ней привязан. Это мой ночник. Если уйду от него слишком далеко, я потеряюсь.

Салливан вынул плашку из кармана и принялся расстегивать рубашку.

– Знаешь ли ты, почему я вернулся и вышел из моря? – произнес голос его отца.

– Потому что в понедельник вечером Томас Эдисон осветил это небо. – Салливан положил плашку в передний кармашек промокшего скапулярия и застегнул рубашку.

– Так я смог найти дорогу обратно, но причина моего возвращения не в этом.

Салливана била дрожь, а к корично-гнилостному запаху офиса, казалось, примешались запахи лосьона от загара и майонеза.

– Так, – прошептал он насекомому в ухе. – И почему же?

– Потому что я… бросил тебя и Элизабет. Я был седовласым дураком, который понтовался как плейбой, стараясь впечатлить тридцатитрехлетнюю бабенку, на которой женился! В семьдесят лет – я прожил бы еще лет девять и увидел ваше шестнадцатилетие. Но мне приспичило изображать из себя Леандра, переплывающего Геллеспонт, который оказался… в общем, лишь на этой неделе я выбрался на берег.

Салливан слушал с закрытыми глазами, по его щекам текли слезы.

– Папа, ты имел полное право пойти…

– И я надеялся, что… что все будет хорошо, что Келли позаботится о вас двоих, и вы вырастете счастливыми. Я надеялся, что, когда выйду на берег, найду вас… живущими обычной жизнью. Дети, дом, любимые зверушки. Чтобы я мог успокоиться, узнав, что не причинил вам вреда, умерев чуть раньше положенного.

– Прости, что мы не оправдали надежд.

Салливан вспомнил Сьюки, пьяную и злобно гримасничающую под солнцезащитными очками в ночном баре, может, даже распевающую исковерканные песни; вспомнил, как они приглядывали друг за другом за годы одинокого существования в приемных семьях, как заканчивали начатые друг другом предложения; вспомнил, как в 86-м году они дали драпака при невыносимом зрелище отцовского кошелька на асфальте в Венисе, как разбежались в разные стороны, чтобы по одному жить стыдливыми беглецами. Он представил, как сорокалетняя Сьюки (когда они расстались, им было по тридцать четыре года!) после звонка Питу с предупреждением о том, что на него охотится Деларава, положила телефонную трубку и приставила к голове пистолет.

– Нашей мачехой должна была стать Келли Кит, – бесцельно произнес Салливан. – И она, в общем-то… в некотором смысле взяла нас на содержание, когда мы закончили колледж. – Он задумался о том, пытался ли он задеть отца этой фразой, а когда понял, что да, задумался почему.

Комар просто зудел без слов. И в конце концов сказал:

– Что же мне делать? Что мне делать? Я вернулся, а Элизабет убила себя – она теперь в доме духов вместе с другими неупокоенными умершими идиотами, которые треплются за воображаемой выпивкой и сигаретами. Ты бездомный скиталец. Я дал своим детям мать, которая была… которая сама была всего лишь ребенком – жадным, злобным, эгоистичным ребенком, а я оставил вас с ней. И это сгубило вас обоих. Зачем я вернулся? Что, черт возьми, я могу сделать?

Салливан встал.

– Пора возвращаться на нашу вечеринку. – Он вздохнул. – Что тебе делать? Мы со Сьюки подвели тебя, даже если ты сам этого не понимаешь, даже если это совершенно не так. Скажи нам… что ты на нас не обижаешься, что не держишь на нас зла. Уверен, Сьюки тоже тебя услышит. Скажи нам, что ты… Успокой нас как-нибудь.

– Я люблю вас, Пит, и не «как-нибудь». Прошу, не обижайтесь на меня за то, что я вас оставил, что бросил вас с той женщиной.

– Мы никогда не обижались, папа, и всегда любили тебя. И по-прежнему любим.

В ухе снова невразумительно запищало, но через мгновение комар сказал:

– Исполнишь последнюю просьбу своего отца?

Салливан подошел к двери и остановился, взявшись за дверную ручку.

– Да, любую.

– Постарайся, чтобы завтра, в Хеллоуин, я вернулся в океан. От души спокойно попрощайся со мной, и я поступлю так же. На этот раз поступим так. А потом… боже, мальчик мой, тебе уже сорок лет! Прекрати бегать, обрети свою собственную позицию.

– Так и сделаю, папа, – ответил Салливан, – спасибо.

Он открыл дверь. Сгорбившиеся призраки тянулись к тарелке, неуклюже подбирали камни, и когда Салливан остановился неподалеку, немного отодвинулись, но не сбежали, и он, чуть постояв, пошел дальше в квартиру.

– Помнишь, ты спросил, почему ты вернулся, – произнес он. – Думаю, ты вернулся, чтобы мы наконец-то с этим покончили.

Когда они вошли в съемную квартиру, пиццы с пепперони уже не было, и все уже ели пиццу с колбасой и паприкой. Салливан живо прихватил себе кусочек и взял свое недопитое пиво.

Брэдшоу с Джоанной стояли у окна. Элизелд сидела рядом с Кути, и они вели дружескую беседу; вероятно, телом мальчика сейчас управлял Кути, но, может, она попросту перестала отчитывать Эдисона за то, что он напоил ребенка.

– Можно к вам присоединиться? – робко произнес Салливан, стоя с пивом и бумажной тарелкой у нее за спиной. Отец отлетел от него, как только они вошли в разогретый воздух квартиры. Салливан заметил, как комар промелькнул, накручивая круги в полете, к Брэдшоу, но уже не ревновал к нему.

– Инженер-электрик! – воскликнул Кути. Им явно по-прежнему управлял Эдисон.

Элизелд печально улыбнулась Салливану.

– Присаживайся, Пит, – сказала она. – Прости, что я вела себя с тобой как психиатр.

– Я сам напросился. – Он сел рядом с ней. – Ты задавала дельные вопросы. У меня на них появились ответы.

– Я бы хотела со временем их услышать.

– Поверь, обязательно услышишь.

Салливан обратил внимание, что Эдисон все еще был немного пьян. Находящийся в теле мальчика старик продолжил прерванный рассказ о том, как восстанавливал связь через окутанную туманом, заблокированную ледяным затором реку, загнав на пристань локомотив и высвистывая паровозным свистком сообщения для другого берега с помощью азбуки Морзе. Когда на том берегу наконец-то поняли, что происходит, то тоже подтащили к берегу локомотив и стали передавать обратные сообщения, и так они переговаривались на расстоянии.

– Поистине беспроводная связь, – сообщил Эдисон, глотая звуки. – Даже безэлектрическая. Мы как те люди на разных берегах, не так ли? Здесь пропасть – вся наша бесценная математика, где в качестве решения требуется крайне беспроводная связь, которая позволит урегулировать наши эмоциональные расчеты. – Он вызывающе поморгал, глядя на Салливана. – Не так ли, инженер-электрик? Или я потерял какую-нибудь десятичную запятую?

– Нет, по мне, так все вполне разумно, – ответил Салливан. – Нам… повезло, что вы оказались в нужное время в нужном месте со свистком, который слышно… на расстоянии.

Примерно через часик тело Кути снова свернулось, чтобы поспать. Салливан закрыл коробку с остатками пиццы и объявил, что вечеринка окончена. Договорились встретиться рано утром и вместе дойти до берега. Брэдшоу с Джоанной, держась за руки, побрели к главному зданию, а Элизелд с Салливаном заперли дверь и решили помыться. Когда Салливан приставлял к двери руки Гудини, то заметил, что отломанный палец был приклеен на место. Видимо, Элизелд одолжила клей у Джоанны.

Салливан достал из заднего кармана книгу про Алису и стал читать ее, прислонившись к кухонному столу. Выйдя из клубящей парами ванны, Элизелд, в довольно чистом спортивном костюме, прошла в гостиную, выключила верхний свет и легла на пол рядом с Кути.

– Кухонный свет помешает тебе заснуть? – тихо спросил Салливан.

– Мне сейчас и перфоратор не помешает заснуть. А ты… собираешься ложиться спать?

Он показал книгу:

– «Алиса в Стране чудес». Я попозже приду, когда справлюсь с домашним заданием.

Она улеглась на полу и зевнула.

– Так что там за ответы на мои бесцеремонные вопросы?

От усталости руки у него тряслись так, что книжка подпрыгивала. Он положил ее лицевой стороной на стол.

– Один ответ такой. Мы семья, а не партнеры, если ты к этому готова.

Она молчала, а в темноте комнаты лица было не разглядеть. Салливану показалось, будто его ответ ее удивил, но был ей приятен и одновременно пугал ее.

– Я отвечу завтра, – наконец ответила она.

Он снова взял в руки книгу.

– До завтра я никуда не денусь.

Он смотрел на раскрытую страницу, но не мог сосредоточиться до тех пор, пока она не устроилась поудобнее, а ее дыхание выровнялось и замедлилось, означая погружение в сон.

Эпилог

Гони во весь опор, благословенная колесница

Если они поедут быстрее моей машины, я смогу съехать вниз с такой же скоростью, как они, но для подъема на холм лучше всего подходит электрический двигатель, и в этом я дам фору. На ухабистой дороге они меня не обгонят, а на песке я перейду на пониженную передачу – четыре к одному, – которая лучше всего подходит для таких обстоятельств и даст мне вращающий момент в 120 лошадиных сил, и я пройду прямиком по песку, оставив всех далеко позади.

Томас Альва Эдисон.

«Электрикал Ревью»,

8 августа 1903 г.

Глава 42

– Не могу же я одна не расти!

– Одна, возможно, и не можешь, – сказал Шалтай. – Но вдвоем уже гораздо проще.

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса

Утренний воздух разрывали крики попугаев, которые, словно зеленые тарелки «фрисби», пикировали с телефонных проводов прямо на ветки старых раскидистых рожковых деревьев, растущих вдоль обочины Двадцать первой плейс. Когда наконец распахнулась дверь одной из квартир, из нее тяжело вышел толстый седоволосый мужчина, не обращающий на экзотических птиц никакого внимания, словно он был слеп и глух. В руках он вынес стопку белых бизнес-конвертов, которую засунул на полку под почтовыми ящиками у входа.

«Старик пунктуально выставляет счета, – подумал Дж. Фрэнсис Стрюб. – Первое ноября наступит только завтра, но завтра воскресенье, а по воскресеньям почту не забирают».

Темно-синий «БМВ» Стрюба почти беззвучно работал на холостых оборотах в сотне футов от здания со сдаваемыми в аренду квартирами и совершенно точно не выпускал предательских выхлопных газов, и все же Стрюб сполз пониже в кожаном кресле и тайком поглядывал на пожилого мужчину через край приборной доски.

Он пока не был уверен наверняка. Перебиравший конверты тип пребывал в приблизительно нужном возрасте, но Ники Брэдшоу был спортивного сложения, стройным и здоровым. Этот же человек… здоровьем похвастать не мог: он передвигался медленно и с трудом, бегло и с бессильной яростью поглядывая по сторонам улицы.

Толстый старик из жилого дома грузно возвращался к двери, из которой вышел, но на полпути остановился и уставился на свои ноги.

У Стрюба защемило в пояснице, и он немного приподнялся на сиденье.

И тут старик согнул одну руку над головой, вторую вытянул, растопырив пальцы, и совершил полный 360-градусный поворот на пятке, после чего снова замер, опустил руки… открыл входную дверь и вошел внутрь.

От победного тихого возгласа «Ха!» ветровое стекло изнутри тут же запотело.

Это был Оборот Жути. Даже те, кто, подобно ему, смотрел «Призрачный шанс» только в повторе, знали движение, которое исполнял киногерой Жуть непосредственно перед тем, как раствориться в воздухе с помощью примитивной комбинированной съемки с остановкой камеры.

Набирая телефонный номер «Найди Жуть», Стрюб насвистывал мотив из «Призрачного шанса»: парам-парам-пара-пам! Наверняка раньше девяти утра никто не ответит, но уж очень ему не терпелось.

К его удивлению, после двух гудков кто-то снял трубку.

– Вы видели Жуть? – поинтересовался голос с наигранным добродушием.

– Да, – ответил Стрюб. – Я его нашел.

– Ну, поздравляю. Если после проверки этот человек действительно окажется Ники Брэдшоу, вы получите два бесплатных билета на съемки продолжения сериала. Где он находится?

– Это точно он. Я Дж. Фрэнсис Стрюб, адвокат из Лос-Анджелеса, в середине 70-х я работал у него юридическим секретарем в Сил-Бич. А еще я только что видел, как он исполнил известный Оборот Жути из оригинального сериала.

Чуть помолчав, женский голос произнес:

– Правда? Переведу ваш звонок на Лоретту Делараву. – На линии что-то щелкнуло, и далее Стрюб слушал пресную инструментальную версию «Мистер тамбурин».

«Я так и знал, – подумал Стрюб, с улыбкой откинувшись на спину сиденья и не сводя глаз с двери Брэдшоу. – Полагаю, в штате Лоретты Деларавы найдется местечко для сметливого адвоката».

– Говорит Лоретта Деларава. – Этот женский голос звучал резче, и на линии слышались статические помехи. – Насколько мне известно, вы тот самый умница, который нашел пропавшего Жутя! Где он?

– Миссис Деларава, меня зовут Дж. Фрэнсис Стрюб, и я адвокат…

– Адвокат? – В скрипучей линии наступила тишина. – Вы представляете его интересы? – спросила Деларава.

– Да, – тут же ответил Стрюб. «Спонтанность всегда выручает, – нервно подумал он. – Нужно доверять своим инстинктам».

– Где он?

– Мы хотели бы некоторых гарантий…

– Послушайте, мистер Стрюб, я сейчас нахожусь на погрузочной площадке палубы «Е» «Куин Мэри».

«Слава богу, – подумал Стрюб, – она в порту всего лишь в двух милях отсюда!»

– Сегодня я снимаю хеллоуинский сюжет о знаменитых призраках на борту и как раз мечтала найти Брэдшоу, чтобы посвятить ему хотя бы пару эпизодов и чтобы он исполнил знаменитый Оборот Жути на прогулочной палубе «Куин Мэри». – Она шмыгнула носом. – Вы ведь сейчас не отливаете?

Стрюб решил, что это какой-то сленг из мира шоу-бизнеса, означающий какие-нибудь препятствия или что-то в этом роде. Вроде проливного дождя во время парада, способного испортить всю малину.

– Разумеется нет, я просто…

– Ну так что? Хотите, чтобы мы взяли у вас интервью? Успех будет гарантирован. Выдающийся местный адвокат. Не так ли? «Тот, кто выследил Жуть». После чего мы могли бы обсудить возможную роль для вашего клиента в возобновленном сериале. Как вам такое предложение?

Стрюбу не понравился ее тон, точнее, ее явное предположение, что им движет исключительно желание засветиться на публике. Ему захотелось ответить ей холодно и снисходительно.

Однако, разумеется, он не стал.

– Хорошая идея, – сказал он. Презирая себя, он добавил: – Обещаете?

– Даю слово, мистер Стрюб. Так где же он?

– Что ж… в Лонг-Бич, в тупике на Двадцать первой плейс рядом с пляжем. – Стрюб зачитал ей адрес с вывески на ограждении. – Я тоже там буду, – добавил он, – и я уверен…

– Хорошо, – перебила она его. – Я так и знала, что кто-то должен быть уверенным. Мне следовало догадаться, что это будет именно адвокат…

Связь прервалась.

«Полагаю, она скоро будет здесь», – неуверенно подумал Стрюб.

Вопли попугаев вынудили Салливана разлепить глаза. Он уже некоторое время находился на грани пробуждения. Вспомнил какой-то ночной сон про Венис-бич, но не мог вспомнить, какой это был год – 1959, 1986 или 1992-й, да и вряд ли это было важно.

Из кухни донесся слабый шорох, и он повернулся: Кути сидел скрестив ноги на кухонном столе и поглядывал на Салливана поверх книжки про Алису, страницу которой он только что перевернул. Кути приложил палец к губам.

Салливан покрутил головой, отчего шея хрустнула, и Элизелд открыла глаза, сонно улыбаясь.

– Теперь мы все проснулись, Кути, – тихо произнес Салливан свою первую за день фразу. Он перекатился, через силу встал на ноги и потянулся. – Как ты себя чувствуешь?

– Замечательно, мистер Салливан, то есть Пит. Можно мне позавтракать холодной пиццей с «кокой»?

«Видимо, Эдисон отсыпается с похмелья», – подумал Салливан.

– Конечно. А я, пожалуй, не буду. Полагаю, через час-другой, после… похода на берег, мы отсюда уедем. Точно не хочешь дождаться горячей еды?

– Я хочу холодной пиццы. Дома у нас редко бывала пицца.

– Ну тогда отрывай кусок. – Салливан зевнул и пошел на кухню, где включил горячую воду. Он не мог вспомнить, появлялась ли вообще горячая вода прошлым вечером. Ну, хотя бы в туалетном бачке всегда была горячая вода.

– Ох! – произнес Кути. – Поможете мне спуститься? Когда тянусь, у меня болит порез. Я уже почти залез сюда, когда понял, что не стоило.

– Конечно, – ответил Салливан.

– Кути, – вступила Элизелд, которая уже встала и спешила к столу, – разве я не предупреждала тебя, чтобы ты не напрягал рану?

– Нет, мисс, – ответил мальчик.

– Ах, ну, как только мы тебя оттуда снимем…

Вдруг из перехода в спальню послышался четвертый голос:

– Пусть остается там, где находится.

Салливан обернулся и замер. В руках у возникшего в дверях мужчины был обрез двустволки 12-го калибра. Подняв взгляд от дула оружия, Салливан заметил, что у мужчины всего одна рука и потом что на нем мешковатые камуфляжные штаны и запятнанная ветровка. А еще – его круглое и бледное лицо покрывала испарина. Взгляд мужчины, как беспокойная домашняя муха, метался от Салливана к Элизелд и Кути и обратно.

– Прошлым вечером поступил звоночек от Гарри Гудини с Лонг-Бич, – голос незнакомца был высоким и спокойным, – а я большой поклонник Гудини. Но здесь я ловил одни лишь отражения сигнала и никак не мог отловить его устойчивый родной сигнал. Потом я вспомнил про этот тупичок на берегу – вроде леса, в котором Алиса потеряла свое имя. А вчера вечером вы закатили вечеринку. В армянский ресторан пришел человек, потому что его друзья советовали ему заказать селедку. Селедку подали живой, она открыла глаз и посмотрела на него. Он ушел, но друзья велели ему следующим вечером снова пойти туда, и он так и сделал и снова заказал селедку. Но селедка на тарелке снова открыла свой глаз, и мужчина убежал. На третий вечер он пошел в еврейский ресторан и заказал там селедку, и когда официант принесу ему блюдо с селедкой, та открыла глаз, посмотрела на него и спросила: «В армянский ресторан больше не ходишь?»

Салливан почувствовал, как по ребрам под рубашкой стекает пот, и, не отрывая глаз, продолжал пялиться на дульные срезы ружья, каждый ствол которого был настолько велик, что в него свободно заползла бы крыса. Элизелд закрыла собой Кути, и теперь все стояли не шелохнувшись.

– Что тебе нужно? – ровным голосом поинтересовался Салливан.

– Я хочу поговорить с Томасом Эдисоном.

– Это он меня порезал, – шепнул Кути и поежился, а вслух сказал: – Я тебя слушаю. О чем же ты хочешь поговорить?

– Разблокируй меня, – выговорил гость. – В моем уме застрял гнилой призрак, и я не могу… есть. Когда ты подобное сотворил со мной в 29-м году, я избавился от затора, пустив себе скоростной призрак по вене на руке. Тогда это помогло, но мне оторвало руку. Я не могу позволить себе повторить действие, даже будь я уверен в том, что призрак оторвет мне еще одну конечность, а не разнесет сердце. Ты это со мной сделал, так что ты наверняка знаешь, как отменить действие.

Его сиплое дыхание походило на прерывистый лай, периодически перемежающийся свистом, который напоминал отдельные выкрики разъяренной толпы.

– Чтобы ты потом меня снова ножом пырнул? – голосом Кути спросил Эдисон. – Или разнес мне кишки этим дробовиком, чтобы поймать сразу и мальчонку и меня, когда мы в последний раз выдохнем. Это мексиканское противостояние. – Кути посмотрел на Элизелд. – Без обид, Анжелика.

В гневном отчаянии Элизелд закатила глаза:

– Ради всего святого, Эдисон!

– Этого не будет, – ответил однорукий человек. Из его легких раздавались далекие голоса. – Я оставлю тебя в покое и перейду на питание простыми призраками. Что мне сделать? Как убедить тебя, чтобы ты поверил?

Салливан заметил, как Элизелд бросила взгляд в другой конец комнаты, и посмотрел туда же. У стены, где она спала, лежал его пистолет.

Он догадался: она думала, что если кинется в том направлении, однорукий отведет обрез от Кути и от него самого.

Однако она бы ни за что не успела схватить пистолет и выстрелить из него раньше, чем сработает обрез, с которым даже целиться необязательно: дробь по-любому разнесла бы ее в клочья. Медленно, чтобы не напугать человека с обрезом, он выпрямил пальцы и крепко взял Элизелд за предплечье.

У Салливана засвербило в ухе от раздавшегося писка, но он удержался, чтобы не шлепнуть себя.

– Что еще за чертовщина? – спросил тоненький голос призрака отца Салливана. – Я не могу один отправиться на берег – я привязан к моему надгробному портрету, а сам я его не донесу, он для меня слишком тяжелый.

Салливан беспокойно посмотрел на однорукого человека, но тот, очевидно, не слышал голос призрака в ухе у Салливана.

Ствол обреза покачивался из стороны в сторону.

– Ну? – Крохотные глазки гостя пристально смотрели в лицо Кути.

– Я мог бы написать, что нужно сделать, – задумчиво произнес голос Кути, – после того как ты нас отпустишь, и оставить инструкции в согласованном месте. Для этого тебе придется поверить мне на слово.

– Чего я делать, – ответил однорукий, – не собираюсь. – Он по-прежнему не сводил глаз с Кути, но отвел голову назад и с силой втянул воздух. – Здесь есть еще один призрак. Если научишь меня, как избавиться от затора, я его съем. И тогда продержусь, пока не найду нового.

– Не пойдет, – ответил голос Кути, – это отец Пита, а у Пита к нему нежные чувства. К тому же тебе потребуется действовать самому. – Лицо Кути скривилось в хитрую ухмылку. – Это ж тебе не свести глаза и плюнуть.

Однорукий равнодушно смотрел на сидящего на столе мальчика. Наконец он вздохнул.

– Давай-ка я расскажу тебе притчу, – произнес он. – Один человек обзавелся новым слуховым аппаратом, и он рассказывал приятелю о том, какой хороший аппарат ему поставили. «Обошелся мне в двадцать тысяч долларов, – сказал он, – работает на литиевой батарее, способной проработать сотни лет. Мне его хирурги прямо в черепную кость внедрили, подсоединили к нервному стволу в основании мозга». Друг восхитился: «Ух ты! Как называется твой аппарат?» А человек со слуховым аппаратом посмотрел на часы и ответил: «Без четверти двенадцать».

Салливан пожалел, что притча оказалась такой короткой. Наверняка Ники… рано или поздно зашел бы к ним, увидел происходящее и положил конец безобразию. Обрез не дергался, но нежданный гость стоял слишком далеко, чтобы Салливан мог успеть с прыжка отбить оружие в сторону до того, как оно выстрелит.

– Я дам тебе двадцать тысяч долларов, – произнес однорукий. – Я возьму ваш пистолет, который валяется у стены, с ним можно незаметно и не вызывая подозрений держать вас на мушке. Мы сходим за деньгами, и, когда я отдам их тебе, ты научишь меня, что делать. В публичном месте у меня не будет нестерпимого желания пристрелить тебя прямо на улице. Когда избавлюсь от запора, смогу убить любого и съесть, ты мне уже не нужен будешь.

Кути качнул головой назад и вперед:

– Нет, тебе все равно будет нужен Томас Эдисон.

Лицо однорукого сложилось в глумливую улыбку.

– За такую сумму ты бы точно рассказал мне. Ты ведь даже не знаешь, как это сделать, да? – Он поменял положение, и ствол немного приподнялся.

– Еще как знает! – резко воскликнула Элизелд.

Кути сердито посмотрел на нее:

– Черт подери, Анжелика, я прекрасно знаю, как ему разблокироваться. Не стоит полагать, будто ты… помогаешь блефовать старому дураку.

– Нет-нет, – вставил однорукий. – Может, и знал когда-то, но сейчас ты старый маразматик. Сколько тебе, сто пятьдесят лет? – Он хихикнул. – Я даже вижу, что на тебе сейчас надеты памперсы для престарелых.

Руки Кути принялись расстегивать пуговицы на рубашке.

– Я могу, будь ты проклят, доказать, что ты не прав. – Он натянуто улыбался, но лицо его покраснело. – Вот это электрический пояс, его бы замкнуло от мочи! – Трясущимися пальцами он никак не мог справиться с пуговицами. – Поверь, ты говоришь с тем, кто разбирается в электричестве! Недавно я получил…

– Эдисон, он тебя подначивает! – тревожно заметила Элизелд. – Не дай ему тебя смутить! Это не стоит…

– Ты попросту нанимал тех, кто разбирается в электричестве, – перебил ее человек с обрезом и покачал головой, довольный своей шуткой. – А ты всегда занимался ерундой… вроде шин из молочая? Вот это был реальный прорыв, да?

– Между прочим, мне недавно присвоили степень бакалавра наук…

– Да неужели? И где твой диплом? – Однорукий рассмеялся. – Бакалавр наук, ага. Дерьмо собачье. Давай теперь получи степень доктора наук. И засунь куда подальше.

Кути взвился от негодования:

– Это не какой-то там «дерьмовый диплом», дремучий ты…

– Так что же мне сделать, раз ты такой умный?

– Эдисон, не… – быстро произнесла Элизелд…

Но рот Кути уже открылся, и Эдисон выпалил:

– Я тебе уже говорил: сведи глаза и сплюнь.

Однорукий сразу так и сделал. Он свел глаза к переносице так, что зрачки скрылись, словно вот-вот соприкоснутся за ней, и широко распахнул рот.

Короткий ствол обреза пошел вверх и раскачивался туда-сюда, так что Салливан отпрянул к кухонному столу. Он посмотрел на Кути: тот только поежился, глядя огромными от страха глазами.

Казалось, будто в горле у однорукого находится хирургически имплантированный громкоговоритель: из его легких вырывался сумбурный хор из голосов обозленных мужчин, плачущих детей и смеющихся женщин.

Вероятно, он пытался сплюнуть. Его нижняя челюсть неистово двигалась, а язык страшно дергался, пока наконец не выделился один из голосов, женский – визгливый и трескучий, и, словно ускоряемый магическим эффектом Доплера, стал ближе, громче и чище.

И когда однорукий плюнул – стал неистово тужиться и конвульсивно извиваться как хлыст…

…и из его рта выстрелила красная сверкающая змея. Она загорелась, не успев шлепнуться на пол, мгновенно наполнив воздух столь невыносимой вонью аммиака и серы, что невольно стушевавшийся от внезапного явления гостя Салливан теперь непроизвольно попытался увильнуть от испарений. И леденящий, хохочущий ветерок шмыгнул мимо него, тут же пробил жалюзи и с дребезгом выбил стекло.

Все засуетились: Кути соскочил со стола и на полу столкнулся с Элизелд, которая бросилась в сторону разбитого окна и пистолета, красная змееподобная штука скакала и билась перед одноруким, который выгнулся вперед из-за ползущего изо рта ручья слюны, а Салливан отскочил от кухонного стола, перепрыгнул через дергающуюся «змею» и ударил по руке с обрезом.

Выстрелили оба ствола – с таким грохотом, словно через потолок на них обрушился грузовик. Прыгая, Салливан думал лишь о том, чтобы выбить обрез, но ударом сжатого воздуха его бросило чуть дальше: он ударил однорукого коленом по голове, потом плечом и подбородком стукнулся о косяк двери спальни, отскочил от него и приземлился на одно колено.

Комната наполнилась облаком едкого дыма, и краем слезящихся глаз он нашел Элизелд и Кути. В звенящей тишине оглушенных барабанных перепонок они подскочили на ноги и кинулись открывать входную дверь. Не имея возможности дышать, Салливан прополз вокруг красной змеи, которая уже расслаивалась и разваливалась, и, больно опираясь на ладони и колени, заспешил навстречу дневному свету и пригодному для дыхания воздуху.

Он поднатужился и изо всех сил вытолкнул себя через дверь на улицу – на свежий воздух, перекатился через порог и упал спиной на холодный асфальт. От леденящего ветра потные волосы стали вязкими, а рубашка прилипла к телу.

На дорожке стоял Ники Брэдшоу в широченной гавайской рубашке и смотрел на него сверху вниз ничего не выражающим, старым обветренным лицом. Позади Брэдшоу натужно улыбались два типа в тренировочных костюмах, каждый держал в руке полуавтоматический пистолет.

«Какие-то 9-мм пистолеты, – отрешенно подумал Салливан, – «беретты», «зиги» или «браунинги». После фильма «Смертельное оружие» с Мэлом Гибсоном все словно сошли с ума по 9-мм». Он покосился мимо пряжки на своем ремне и увидел, как за медленно наклоняющейся, чтобы положить на асфальт его пистолет, Элизелд наблюдает еще один улыбающийся и вооруженный по писку моды молодчик.

Ноздри Салливана расширились от нового запаха – жженой карамельной вони сигарет с ароматом гвоздики. И когда зазвучал женский голос, отчетливо слышимый в его оглушенных ушах, Салливану не понадобилось ее видеть, он и так знал, кто она. Все-таки одиннадцать лет она была его начальницей.

– Я рада, что они вышли сами, не дожидаясь приглашения, – сказала Лоретта Деларава. – Я бы ни за что не догадалась, кого именно следует пригласить! Наденьте на всех наручники, – добавила она, – и поскорее забросьте в грузовик. Ники и Пита я узнала, а это, должно быть, наконец-то нашелся знаменитый Кут Хуми Парганас, – мне нужны все до единого. Возьмите и тех, кто остался в квартире. Найдите фургон Пита, поищите в нем и в квартире мою «маску». Вы знаете, что именно следует искать.

Салливан наконец повернул голову в ее сторону и посмотрел. Под налитыми кровью глазами осели мешки бледной плоти, а ее жирные щеки свисали вокруг сигареты, мерцающей на морщинистом подбородке.

– Здравствуй, мачеха, – с трудом произнес он, едва слыша собственный голос. Он не хотел ни говорить с ней, ни смотреть на нее, но важно было сообщить призраку отца, кто перед ним стоит. Он не знал, хорошо ли видит призрак, но в любом случае Лоретта Деларава ничем не напоминала Келли Кит из 1959-го.

Деларава нахмурилась, глядя в сторону, сильно затянулась сигаретой и ничего не ответила.

С балкона второго этажа на них вниз тревожно смотрел белобородый мужчина в джинсах и футболке.

– Сол! – закричал он. – Что происходит? Был выстрел? Что за жуткая вонь?

– Ты здесь управляющим, Ники? – спокойно спросила Деларава. – Я бы не хотела, чтобы твои люди пострадали.

Брэдшоу покосился на встревоженного жильца.

– Контроль соблюдения санитарно-гигиенических норм, – раздраженно сообщил он. – Не выходите из помещения. У этих новых жильцов случилось несварение желудка.

– Боже, ну ничего себе! – Жилец ушел с балкона, и Салливан услышал, как хлопнула дверь.

Больше по вибрациям асфальта, чем на слух, Салливан понял, что со стороны улицы к ним подходит кто-то еще.

– Мисс Деларава? – радостно произнес голос. – Меня зовут Дж. Фрэнсис… – Голос стих, и Салливан, не глядя, знал, что тот заметил пистолеты. – Я адвокат. Похоже, здесь кому-то понадобятся мои услуги.

– Этого кретина тоже в наручники, – произнесла Деларава.

Глава 43

Подумай о том, какая ты умница! Подумай о том, сколько ты сегодня прошла! Подумай о том, который теперь час! Подумай о чем угодно – только не плачь!

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса

Два человека Деларавы оттеснили заключенного в наручники адвоката к новенькому джипу «Чероки» у обочины на подъездной территории. Трое других открыли крытый кузов припаркованного грузовика и выбросили из него катушки красного и черного кабеля и лязгающие межкомнатные двери из черного металла на тысячу долларов, чтобы освободить место для пленников: Кути, Салливана, Элизелд, однорукого человека и Брэдшоу. Салливан обратил внимание на отсутствие Джоанны и задумался, неужели Ники это предвидел и отправил Джоанну в безопасное место, и если так, то жаль, что он остальных не предупредил. Кузов освещал желтый свет, проникающий через оргстекло на потолке. Пленников, скованных за спиной наручниками, усадили вдоль правого борта. Лодыжки каждому перевязали изолентой и дополнительно, на расстоянии пары футов друг от друга, примотали к длинной доске один на шесть футов, которую несколькими быстрыми движениями шуруповерта «макита» привинтили к металлическому полу. Однорукий остался без наручников: парни Деларавы попросту прижали его правую руку к телу и так примотали.

Дверь кузова закрыли; Деларава осталась в кузове с пленными – села напротив них, у другого борта. Водитель сдал назад, вырулил из тупика и с креном повернул налево на Оушен-бульвар.

– Ники, – сразу же заговорила она, – помни, что рядом с тобой находятся женщина и невинное дитя. Если у тебя назревает… душевный кризис, полагаю, ты проявишь благоразумие и сообщишь мне об этом, чтобы мои люди смогли переместить тебя в такое место, где ты никому не навредишь.

– Ничто не способно взволновать меня, пока я бодрствую, – произнес Брэдшоу, который сгорбился под какими-то стойками освещения у самой кабины. – А спать меня не тянет.

– Хорошо. – Она запустила руку в декольте своего цветастого платья и достала маленький полуавтоматический пистолет 22-го или 25-го калибра. – Если кому-нибудь приспичит закричать, – сообщила она, обведя взглядом всех сидевших перед нею, – этим я вас быстро заткну, понятно?

– Леди, – еле слышно обратился к ней однорукий, – я могу вам помочь, но сначала мне нужно употребить призрака, и поскорее. Я только что вытошнил пару фунтов мертвой эктоплазмы, причем хорошей, – призрака, – и мой срок вот-вот закончится. – Он сидел у двери, рядом с Салливаном, и его свистящее дыхание напоминало вагнеровский хор.

Деларава брезгливо поджала губы и все же, не глядя на него, спросила:

– Кто вы вообще такой?

Однорукого трясло, и его правое колено стучало о бедро Салливана.

– В последнее время я зовусь Шерманом Оксом.

– И чем мне поможет Шерман Окс?

– Я могу… могу рассказать, что тот мальчишка носит в себе призрак Томаса Альвы Эдисона.

Деларава издала икающий смешок.

– Об этом мне уже известно. – Она позволила себе алчно посмотреть прямо на Кути.

Салливан сердито посмотрел мимо Элизелд на Кути.

– Зачем вы вообще рассказали ему, как избавиться от запора?

Кути отвел глаза и строптиво ответил:

– Мистер Эдисон не говорил ему, что именно нужно делать. Он… – Кути поперхнулся и сплюнул. – Я сам могу ответить, Кути. Пит, он сделал больше, чем я ему рассказал. Чтобы выбить гнилого призрака, он выплюнул хорошего.

– Полагаю, после того вы научили его… какую позу для этого нужно принять, – отреагировал Салливан.

– Пит, – заговорила Элизелд, – перестань, это уже в прошлом.

«Что означает, – подумал Салливан, – не изводи старика, допустившего ошибку из чувства уязвленного самолюбия».

– Какого еще «запора»? – спросила Деларава, по-прежнему не сводя глаз с Кути.

Салливан посмотрел на нее и понял, что Кути с одноруким тоже глядят на нее. «Теоретически это хороший шанс, чтобы поторговаться», – подумал он.

– Если из светонепроницаемого контейнера вдохнуть гнилого призрака, – сказал Шерман Окс, – возникает запор в системе, отвечающей за переваривание призраков. Блокировка, перекрытие. Ты не сможешь съесть больше ни одного призрака, а уже съеденные поднимают бунт. Так и было со мной. Теперь я знаю, как от этого избавиться, как произвести прием Геймлиха. Тьфу, и все, понимаете?

– Не могли бы вы называть их «эссенцией»? – сдержанно отреагировала Деларава. – И еще использовать глагол «наслаждаться»?

– Куда мы едем? – ровным голосом спросила Элизелд.

Деларава посмотрела на нее искоса, словно впервые увидела.

– Мексиканская девица Пита! Мне мои мальчики говорили, что ты – тот самый ненормальный психиатр, о котором говорили в новостях. Все мы едем на «Куин Мэри».

Кожаная куртка Салливана осталась в квартире и, наверное, до сих пор лежит на полу, свернутая в виде подушки. Через тонкую ткань рубашки он ощутил, как чьи-то пальцы тихонько шарят по его плечу.

Он удивленно взглянул на сидящего рядом Окса, думая, что тот сумел высвободить свою единственную руку, но увидел, что рука Окса не была свободной и вообще привязана к его правой ноге. Однако Окс наклонился в сторону Салливана, словно пытаясь дотянуться до него отсутствующей рукой.

Воздух со свистом вырвался сквозь зубы Салливана, когда он в ужасе отдернулся от Окса.

– Что… – рявкнула Деларава, испугавшись от неожиданности, и судорожно переложила пистолет из одной руки в другую. – В чем дело?

До Салливана дошло, что до сих пор она ни разу не взглянула на него и ни разу не назвала его по имени. «Рано или поздно она меня убьет сегодня, – подумал он. – Именно поэтому она слишком щепетильно относится к тому, чтобы признать меня».

Он обернулся на Шермана Окса, тот равнодушно смотрел на него маленькими глазками; только на этот раз громко фыркнул.

«Унюхал призрак моего отца, – подумал Салливан. – Знает, что он здесь, с нами».

Фантомные пальцы перестали к нему лезть.

– У меня свело плечи от чего-то кошмарного, – сказал Салливан, намеренно глядя прямо на Окса. «Мы договорились? – подумал он, глядя прямо в его маленькие глазки. – Я не расскажу ей о твоей свободной «руке», если ты не расскажешь ей о призраке».

– Сожалею о причиненном дискомфорте, – безучастно произнесла Деларава.

Салливан посмотрел на пожилую женщину. Она часто моргала, а в глазах, которыми она смотрела поверх голов пленных, ярко блестели слезы.

– Они нашли только большой палец, – хрипло сказала она, теперь глядя на прозрачную крышу. – Где же руки?

– Потерялись на каналах в Венисе, – сразу ответил Салливан. – Я пытался их выловить, но они растворились в соленой воде, как… как «алкозельцер». – Зажатая за спиной левая рука полезла в задний карман штанов, в котором нашлись только бумажник с документами и парой двадцатидолларовых банкнот и карманная расческа.

– Зачем мы едем на «Куин Мэри»? – спросила Элизелд.

– Чтобы насладиться… – начала было Деларава, как вдруг ее волосы спружинили в спутанный пучок, вызвав у Кути и Элизелд вздох изумления. И Деларава тихонько заплакала.

Салливан ощущал зуд в правом ухе, но призрак его отца молчал.

Процессию возглавлял джип «Чероки», и, когда он свернул с Оушен-бульвара влево на Куинз-вей, два грузовика последовали за ним.

Дж. Фрэнсис Стрюб не смел вертеться на своем сиденье, ведь человек позади него наверняка по-прежнему направлял на него пистолет, но поглядывал по сторонам боковым зрением. Слева промелькнул новый конференц-центр в Лонг-Бич, справа пронесся Линкольн-парк, и теперь они спускались вниз, к веренице ярко-голубых береговых озер, яхт, лужаек и пальмовых деревьев. Через всю милю гавани были видны сияющие в лучах раннего утреннего солнца черный корпус и белые верхние палубы «Куин Мэри».

Автомагнитола была настроена на прием станции, которая транслировала старые рок-хиты, и водитель подсвистывал в тон мелодии Фила Оукса «Прелести гавани».

На протяжении последних пяти минут Стрюб вспоминал, насколько осторожным Николас Брэдшоу был в прошлом, когда Стрюб работал на него в 1975 году: отказывался рассказывать, где живет, никогда не давал домашний номер телефона, всегда приезжал на работу и уезжал с нее разными маршрутами. «Возможно, – печально подумал Стрюб, – мне стоило серьезнее отнестись к его паранойе. Возможно, сегодня я проявил беспечность, втянув его в эту историю».

– Мы действительно едем на «Куин Мэри»? – смиренно спросил он.

Водитель бросил на него веселый удивленный взгляд.

– Вы никогда не были на «Куин Мэри»? Она великолепна.

– Я там был, – ершисто, несмотря на обстоятельства, ответил Стрюб. – Я много раз ужинал в «Сэре Уинстоне». Меня интересует, мы действительно едем туда прямо сейчас?

– У Деларавы сегодня там съемки, – ответил водитель. – Насколько мне известно, у вас и еще у этого Николаса Брэдшоу собирались взять интервью. Это актер, который когда-то сыграл Жутя в старом подростковом сериале. Вы, должно быть, смотрели повторную трансляцию. Насколько мне известно, он должен исполнить какой-то свой танец. – Стрюб в недоумении зажмурился, как будто от яркого света. – Но почему я в наручниках? К чему столько пистолетов?

Водитель хмыкнул, качая головой разворачивающейся перед ним разделительной полосе.

– О, она бывает настоящим фон Штрогеймом! Как правильно сказать? Солдафон? Хотите поговорить про тиранию? Идите вы!

– Что вы этим хотите сказать? Что произошло у того жилого дома? Вы прямо на улицу сбросили с грузовика провода и металлические штуки! И что это был за ужасный запах?

– Ну, тут вы меня поставили в тупик.

Стрюб был в смятении:

– Что, если я попытаюсь выйти на следующем красном сигнале светофора? Человек сзади выстрелит в меня?

– Через спинку сиденья, – ответил водитель. – Не стоит. И это не блеф, если вам интересно. В новой автоматике исправлены прицел и дульце, так что она без проблем справляется с разрывными пулями с полой оболочкой; если даже не пройдет навылет, то жизненно важные органы серьезно повредит. Разве вам это нужно? На самом деле… – Он легонько шлепнул руками по колесу и кивнул. – На самом деле «Сэр Уинстон» открыт на обед, можно было бы заскочить и вкусно пообедать!

– Этого не будет, – угрюмо произнес человек на заднем сиденье.

Минут через десять езды с остановками, возобновлением движения и медленными поворотами, Салливан обратил внимание, что грузовик остановился и медленно, задом, стал въезжать на эстакаду, в потолочном окошке потемнело, и он услышал гулкое эхо двигателя в металлическом боксе. Двигатель замолк.

Относительно неподалеку клацнули автомобильные дверцы, затем грузовик тряхнуло, когда водитель захлопнул свою дверь. По бетону к задней двери грузовика прошаркали шаги, щелкнул замок, и дверь распахнулась. Внутрь крытого кузова ворвался холодный воздух, насыщенный запахом смазочного масла и моря.

– Палуба «Е», – сообщил парень, который тащил стремянку на колесиках по полу просторной, выкрашенной в белый комнаты, похожей на гараж. – Мы разогнали весь персонал, и на стреме стоят парни, которые свистнут, если те начнут возвращаться. Говорят, в щитках отключили питание на прогулочной палубе и палубе «R», так что осветители отправились устранять неполадки, размещать гидравлические подъемники и подготовить основной свет к десяти утра.

«Лучше проверьте по прибору, – подумал Салливан, нащупав левой скованной рукой в кармане расческу. – Лучше не подвешивать сценический затемнитель на кронштейны, когда кто-нибудь забыл отключить в щитке 220 вольт».

На фоне страха, от которого у него взмок лоб и участилось дыхание, он ощущал легкое раздражение, подозревая, что эти деловитые парни, возможно, справляются лучше, чем когда-то они со Сьюки.

Тяжело поднимаясь по ступенькам стремянки, Деларава все еще всхлипывала.

– Пусть пара бойцов отведут… ребенка и старика вперед, а Пита Салливана, парня в белой рубашке… в комнату, которую нам разрешили использовать под офис. Девице и однорукому воткните кляп и пусть пока сидят на прежнем месте.

Салливан посмотрел на неуклюже сидящего рядом Шермана Окса. Однорукий, казалось, был без сознания, а его дыхание походило на шумный и дребезжащий вой автомобильного двигателя с изношенными приводными ремнями и подшипниками. Но ткань на его мешковатых коричнево-зеленых штанах двигалась, собираясь и растягиваясь, словно ее месила невидимая рука.

«Интересно, есть ли у него ногти на этой руке? – подумал Салливан. – Если да, то достаточно ли они крепкие, чтобы сорвать изоленту, которой примотана его физическая рука из плоти и крови? Если он высвободится, а рядом будет только Анжелика, он ее тут же убьет и съест ее призрак».

Нужно ли рассказать Делараве о незафиксированной – нефиксируемой! – руке Окса? Если да, то он в ответ может рассказать ей о том, что на мне находится призрак моего отца, и тогда она притащит какую-нибудь маску и тут же съест его.

Элизелд сидела справа от Салливана, ее связанные лодыжки стояли рядом с его собственными, и он повернул голову, чтобы посмотреть на нее. Ее худенькое лицо выглядело напряженным, губы побелели, но глаза она прищурила в слабой, испуганной улыбке.

– Я бы забрал и доктора Элизелд, – сказал Салливан. Краем внимания он отметил усиливающуюся в левом запястье боль: его пальцы нервно пытались отломить толстый зуб расчески – занятие бесполезное, потому что расческа была алюминиевой.

– И зачем же мне забирать доктора Элизелд? – изумилась Деларава.

– Она не только психиатр, но и лечащий врач, – наобум выдал Салливан.

С каждым царапающим выдохом Шерман Окс шепотом, совершенно не шевеля губами, напевал песенку, а его голос звучал, подобно целому хору детей: «Наш Вилли дело заварил и всех друзей позвал на пир, такой веселой детворы еще не знал крещеный мир…»

– В таком случае ведите всех! – вскричала Деларава. Правда, Салливан решил, что она изменила мнение из-за жутковато звучавших напевов Окса, а не в ответ на его предложение. – «В кофе кошку кладите, – неожиданно запела она сама, – а в чай – комара, трижды тридцать Келли ура!»

Салливан узнал этот стишок: это была цитата из концовки книги «Сквозь зеркало и что там увидела Алиса» – когда Алису собирались короновать.

Деларава по-прежнему направляла пистолетик на пленников, а в кузов запрыгнул один из бойцов и ножом освободил лодыжки пленников.

– Вам нужен адвокат из «Чероки»? – спросил мужчина.

– Пусть там посидит, – ответила Деларава. – Адвокаты обычно нужны позднее.

Неожиданно пальцы левой руки Салливана с большим усилием потянули за край карманной алюминиевой расчески, и она с глухим щелчком сломалась, порезав костяшку пальца. Когда громила выпрыгнул из кузова и перебросил ноги Окса через бампер, Салливан зажал отломанный кусок в ладони.

Окса поставили, прислонив к грузовику, затем наступил черед Салливана, и когда его спустили, он отошел в сторону, чтобы освободить место для Элизелд и Кути… и Брэдшоу – чтобы перебросить его тяжелое тело через борт кузова, пришлось звать второго громилу.

Когда его наконец-то поставили на палубу, Брэдшоу тяжело подпрыгнул, чтобы поправить штанины шорт.

– Похоже, эти парни были геями, – пробубнил он.

– Не пытайся ускользнуть, Пит! – резко бросила Деларава, и Салливан отчетливо понял, что прямое обращение означало одно: она намерена убить его в ближайшее время.

– Да не собирался, босс, – кротко ответил он.

Когда Брэдшоу наконец встал на бетонной палубе рядом с Кути и Элизелд, Деларава изобразила неуклюжий пируэт и жеманной походкой направилась по белому коридору, пленников же громилы погнали вслед за ней.

– Зазеркальный народ! – визгливо бросила через плечо Деларава. – «Это редкое счастье, великая честь – за обеденный стол с Королевою сесть!»

На ходу Салливан успел переглянуться с Элизелд и оптимистично подмигнул ей.

Обнадеживающий жест был не совсем необоснованным: до него только что дошло, что выглядывающие из его манжет руки скорее всего принадлежали Гудини. «Маска» была неполной, – на нем не было пиджака со съемными рукавами, – наверное, потому что отсутствовал полный комплект: не хватало сушеного пальца мага. И все же после прикосновения к гипсовым рукам, еще в задымленной квартире, они исчезли, а теперь чья-то левая рука сжимала кусочек отломленного металла.

Пошатывающийся впереди процессии Шерман Окс был довольно высок ростом, и ему пришлось пару раз пригнуться, проходя под трубопроводной арматурой, пропущенной под низкими потолками, но в итоге Деларава завела их в просторное помещение размером с телестудию. Флуоресцентные лампы заливали белым светом два низких дивана у стен и металлический стол в центре комнаты, в углу один на другом стояли деревянные ящики с катушками кабеля. Деларава показала рукой на один диван, а сама тяжело прошагала к столу и поместила свою массу на приставленный к нему стул.

– Протяните кабель через наручники, однорукому – под мышкой, усадите на диван и зафиксируйте кабель в таком месте, куда им не дотянуться, – приказала Деларава двоим бандитам, которые привели ее пленников в комнату.

После того как Салливана связали и затолкали на диван, где он снова оказался между Элизелд и Оксом, он ощутил, как его палец снова принялся расшатывать один из редко расположенных зубчиков расчески, которая отломилась с толстым торцовым зубчиком.

Чтобы оправдать движение плечами, он наклонился вперед и посмотрел направо: Элизелд перешептывалась с Кути, а Брэдшоу, который сидел на другом конце длинного дивана, хмурился и щурился на стены, словно осуждая их покраску.

Деларава махнула пистолетиком, жестом приказав своим громилам выйти из комнаты. С пола, из-за стола, она подняла большую кожаную сумку и свободной рукой вытряхнула содержимое на стол. Оттуда выкатились три банки рутбира «Хайрс», две из них были полными, а одна пусто громыхнула. Рядом с ними упал коричневый бумажник, а за ним и кольцо с ключами.

– Узнаешь вещички, Пит? – спросила Деларава, глядя на предметы на столе.

Глава 44

…ей почему-то казалось, что, если не подобрать присяжных как можно скорее и не посадить их обратно на скамью, они непременно погибнут.

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Салливан не ответил, только глубоко вдохнул, и ему показалось, будто вместе с воздухом вдохнул глоток бурбона.

– У меня есть электромагнит, – продолжила Деларава, – есть весьма специфичная музыка и шизофреник, маска из которого намного лучше, чем из вас с сестрой. Излишества сегодня меня не интересуют, только твой отец, – и еще Томас Альва Эдисон и Кут Хуми Парганас, раз они тут оказались. – Она повернулась обрюзгшим лицом прямо к нему и посмотрела в глаза. – Где бы ни был Питекан, он явится по первому призыву, – добавила она. – Тебе известно, что они с твоей матерью провели на «Куин Мэри» медовый месяц в 1949 году?

– Нет, – произнес Салливан. Отец не любил рассказывать близнецам о матери, которая умерла в 1953 году, когда им был всего год.

Его левая рука отломила еще один зубчик редкой расчески, и пальцы уже засовывали тонкий металлический штырек в зазор защелки между основной и подвижной частью наручника на правой руке.

Салливан попытался вспомнить, что прошлым вечером он прочел о коронации Алисы. Вот бы наклониться через Элизелд и расспросить Кути, который читал книжку утром. Пальцы Салливана все еще ковыряли зубчиком расчески в наручнике, и когда он попытался вспомнить трюк, который его руки проделали вчера внутри магического иллюзорного молочного бидона на озерце кладбища, чтобы помочь рукам, зубчик тут же отскочил и навсегда исчез в диванных подушках.

В дверях появился молодой человек, по-видимому, второй ассистент директора.

– Пришел тот продюсер, Нил Обстадт, – сообщил он. – Говорит – о, боже! – что вы его ожидаете! – Молодой человек еще говорил, когда мимо него в комнату пропихнулся грузный мужчина в деловом костюме. У вошедшего были короткие пепельные волосы, а крой пиджака не скрывал широкие плечи, которые, подумал Салливан, наверняка покрыты татуировкой.

При мысли о том, что его визит мог означать спасение, сердце Салливана забилось быстрее, но слабая надежда исчезла, едва мелькнув, когда при виде пятерых пленных загорелые щеки расплылись в довольной улыбке, обнажив белизну зубов.

– Вот это да, Келли! – произнес он. – Насколько я понимаю, этот мальчик не кто иной, как знаменитый Кут Хуми Парганас! Какая продуманная, – добавил он, вдруг нахмурясь, – десятина. – Он посмотрел на нее через всю комнату. – Ты уже много лет питаешься призраками, верно? Знаешь, как это работает?

– Можешь идти, Куртис, – спешно сказала Деларава молодому человеку в дверях, который был рад поскорее уйти.

Нил Обстадт показал рукой на пленников.

– Они зафиксированы?

– В наручниках, и опутаны продетым через наручники кабелем, – ответила Деларава.

– Полагаю, – продолжил он, – все пятеро гостей умрут еще до заката?

– Деларава закатила глаза.

– Если вы упорно не желаете употреблять цивилизованное иносказание…

– Вы их убьете или нет? Я не могу ждать весь день, – поверьте, и вы тоже.

– Чтоб тебя, Нил. Да.

– Следовательно, я могу говорить свободно. Некий дымковый дилер по имени Шерман Окс продал мне мертвого призрака. Впрочем, они же все мертвые, не так ли? Но этот сгнил, и теперь он застрял у меня в голове – стоит в протоке, и теперь я больше не могу употребить ни единого призрака. При попытке съесть призрак я лишь вдыхаю закись азота, но не добавляю жизни. А содержащаяся в дозе жизнь выходит вместе с выдохом. Никакой пользы для меня. Вы сталкивались с подобным?

– Слышала о таком, – осторожно ответила Деларава.

– Я знаю, как это исправить, – заговорил Шерман Окс, чем удивил Салливана, который думал, что однорукий в изодранной и поношенной одежде был практически без сознания.

– Я тоже, – практически одновременно произнесли Салливан и Кути.

– Меня зовут Шерман Окс-с-с… – сказал однорукий.

Он продолжал выдыхать окончание предложения, и его выдох не заканчивался, а со свистом выходил из него, словно его рот был распахнувшимся, продуваемым ветрами каньоном, которые выносили оттуда поющие голоса полудюжины маленьких девочек:

Раз пустозвон на свете жил,

Однажды сад он посадил.

И начал сад тот подрастать —

Как будто снег его накрыл.

Обстадт запустил руку в пиджак и плавно достал полуавтоматический, из нержавеющей стали, пистолет 45-го калибра – заряженный. Салливан беспомощно посмотрел на Элизелд и кивнул. «Точно такой же пистолет, – подумал он. – Господи, помоги».

А снег растаял и уплыл, —

продолжал распевать хор девочек из обмякшего рта Шермана Окса, —

Как тот корабль, что без ветрил,

Корабль поднял все паруса

И стал как птица без хвоста.

За спиной Салливана сильные пальцы левой руки быстро выломали из куска расчески еще один редкий зубчик и снова принялись засовывать его в зазор наручников под колесико защелки. На этот раз он не стал пытаться помогать своим рукам.

А птица та, что без хвоста,

Орлом взвилась под небеса,

И гром на небе заворчал,

Как лев за дверью зарычал.

– Какого черта?! – выкрикнул Обстадт, навел пистолет на Окса и рявкнул еще громче: – Заткнись!

– Салливан заметил, что оружие уже снято с предохранителя.

Голоса продолжали петь с деловитым прилежанием прыгающего через скакалку ребенка; губы Окса отвисли, горловые мышцы не двигались, а на исходящее из него сопрано продолжали нанизываться слоги:

Сломалась с треском моя дверь,

И как от палки боль в спине,

Горит спина, как на огне,

И боль пронзила сердце мне,

И кровь течет из сердца вон,

И смерть пришла, скажу без лжи…[70]

Глаза Окса почти сошлись на переносице. Он хмурился и тряс головой, но Салливан понимал, что он не управлял происходящим, и догадывался, что это является каким-то побочным следствием того, что случилось раньше, когда однорукий так эффектно вылечился от экстрасенсорного запора.

Деларава встала, и Салливан перевел взгляд с Окса на нее: лицо ее было бледнее шпига, а губы дрожали.

– Мои малышки! – вдруг заверещала она. – Это они! Это он сожрал моих родильных девочек!

Она резво обогнула стол, вытянув перед собой обрюзгшие руки и сотрясая животом под цветистым платьем, кинулась на колени перед Оксом и присосалась губами к его всего еще выдыхающему рту.

Выдуваемый из Окса ветер, вероятно, усилился, потому что голова Деларавы откинулась, а сама она, качнувшись и размахивая руками, тяжело осела на палубу, – в носу у Салливана защекотало от запаха цветов и зеленой травы, и комната наполнилась мерцающими тенями, быстрым топотом и беспокойными детскими криками.

Тут же Салливан увидел худеньких девчушек в белых платьицах, – впрочем, это могла быть всего одна, очень шустрая худенькая девчушка, – мелькающих в комнате, словно карусель из голографических фотографий в световых импульсах, после чего видение исчезло, и он услышал удаляющиеся по коридору, в противоположную от грузовиков сторону – в глубину лабиринтов корабля, плач, смех и легкий быстрый топот.

Салливан ощутил, как металлический зубец попал в зазор механизма наручника, пальцы левой руки туго сжали дужку и отпустили – левая рука освободилась.

– Можешь взять Парганаса, – тяжело прохрипела Деларава, которая уже стояла на четвереньках и в попытке встать подтянула под себя сначала одну, потом вторую толстую ногу, – мальчишку. И Окса. – Одним уверенным движением она подняла свое грузное тело, отчего из раздувающихся ноздрей вырвались потоки яркой крови и закапали вниз на платье. – Остальных оставь мне.

Она глубоко вздохнула и вышла за дверь – в погоню за призрачными девочками.

– Подождите! – сипло горланила она, топоча по коридору и спотыкаясь на каждом шагу. – Погодите, я одна из вас! Такой веселой детворы еще не знал… Расскажите… проклятие…

Обстадт продолжал целиться в круглое лицо Шермана Окса, но уже убрал палец с предохранителя и смотрел вслед Делараве.

– Вроде того, – слабым голосом произнес Окс.

Обстадт посмотрел на него через прицел.

– Что именно?

– Что я только что сделал. Так это делается, я только что выплюнул тех призраков. Чтобы вытолкнуть гнилой призрак, нужно выбрать у себя самых шустрых и поднять их на вершину своего ума. Затем свести глаза крест-накрест, глубоко, и когда увидишь, как самый шустрый стоит на трамплине твоего ума, нужно выдохнуть и сплюнуть. Своим прыжком живой призрак выбивает прогнившего.

Салливан по-прежнему полагал, что последний приступ Окса случился непроизвольно и что девчушки-призраки сами выбрались из него, воспользовавшись нарушением герметичности его воли. Салливан сообразил, что однорукий уже не в состоянии удерживать в себе призраков, и они могут вылетать из него с любым чихом. И все же Салливан слегка удивился, когда Окс сдал важную информацию, даже не пытаясь торговаться.

Поджав ступни под диван, Салливан напряженно следил за Обстадтом.

Обстадт отшагнул назад, прислонился к столу и свел глаза крест-накрест.

Салливан услышал, как справа скрипнул диван, повернулся туда и увидел, что Брэдшоу поглядывает украдкой и словно готовится к прыжку, будто забыл, что его удерживает кабель. Салливан перехватил его взгляд и грозно нахмурился, тихонько покачав головой.

Обстадт выдохнул, одновременно подавшись вперед, при этом дуло его пистолета уставилось в пол, и кашлянул. Тут же он конвульсивно затрясся, плечи поднялись, а подбородок упал на грудь, затем плечи опустились и голова дернулась вперед, и из его разверзтых челюстей стал выдуваться черный цилиндр, – то ли ребристый, то ли со сложенными по бокам ногами, – немного задержался на зубах и выпал, шлепнувшись на пол, где принял исходную форму. Боковые неровности отделились и оказались ногами, которые бестолково барахтались в испорченном воздухе.

Салливана передернуло от вида и запаха внезапного явления, но прежде чем Обстадт мог выпрямиться, Салливан пружиной выпрыгнул с дивана, на лету выбросив вперед правую руку в челюсть Обстадта, отчего свободная часть наручника с силой влетела Обстадту в затылок. Уже в движении у Салливана включилось «время бара», отчего удар получился еще мощнее.

Прогремел оглушительный выстрел, черное нечто разорвало на мокрые кусочки, а пуля рикошетом пронеслась по обшитой металлом комнате и пробила дыру рядом с местом, где ранее сидел Салливан. Обстадт стоял на четвереньках, когда на его уже окровавленный затылок откуда-то опустился кулак, и он ткнулся лицом в палубу, словно мячик для гольфа. Из его рта раздавался вой ветра вперемешку с кричащим голосом.

Салливан посмотрел наверх: удар Обстадту нанес Окс, который высвободился от фиксировавшей его ленты.

Правая рука Салливана успела после удара согнуться, как пружина, и в следующий миг с силой обрушилась на лицо Шермана Окса, замаячившее совсем рядом. Цепочка наручников зацепилась за пальцы Салливана, и свободным наручником Оксу всего лишь разодрало щеку, но Салливан дополнил атаку точным ударом левого колена в пах, – однорукий судорожно согнулся пополам и боком завалился в вонючую массу извергнутого жукообразного призрака. Другой выплюнутый Обстадтом призрак, тот, что с мужским голосом, покружил по комнате, шумно хватая воздух, и, словно ураган, вырвался в коридор.

На полувдохе, когда легкие обожгло вонью, Салливан решил задержать дыхание. Он достал из кармана обломок расчески и отделил еще один зубец, чтобы освободить свое правое запястье, после чего присел и туго затянул один наручник вокруг запястья Окса, а второй – вокруг левой лодыжки Обстадта.

Он попытался взять пистолет Обстадта, но пальцы внезапно отказали, и ему удавалось лишь неуклюже двигать пистолет, – ухватить его не получалось, даже прижимая друг к другу ладони. «Проклятие», – в отчаянии подумал он и встал.

Все еще сдерживая дыхание, со слезящимися из-за ядовитых обжигающих паров рассеявшегося призрака глазами, он доплелся до дивана, и, когда склонялся по очереди над Элизелд, Кути и Брэдшоу, чтобы освободить левое запястье каждого из них, его руки стали снова сильными и проворными.

Остатки воздуха в легких он потратил на то, чтобы просипеть Элизелд:

– Возьми пистолет!

Она зажала ноздри пальцами так, что кожа побелела, сощурила глаза в слезящиеся щелочки, но кивнула и быстрым движением опустилась рядом со сцепленными между собой Обстадтом и Оксом, корчащимися в мокрой и дымящейся массе. Элизелд без труда подхватила пистолет, засунула его за пояс джинсов и прикрыла свитером.

– Уходим, – скомандовала она, выскакивая через дверь в коридор.

Салливан уже не понимал, какие вопли раздавались снаружи, а какие были всего лишь звоном протестующих барабанных перепонок, но, по крайней мере, работники Деларавы не совались к ним из-за жуткого запаха и оставались на гаражном конце коридора.

И вдруг со стороны гаража раздался знакомый подвывающий хохот.

Элизелд бросилась по коридору в противоположную от гаража сторону, туда же, куда ушла Деларава, а Салливан, Кути и Брэдшоу, неуклюже спотыкаясь, поспешили за ней.

Джип был припаркован у перегородки гаражного отсека внутри корабля, а грузовики поставили сразу за ним. Заслышав эхо выстрелов, громилы, оставленные охранять Стрюба, вылезли из машины и рванули к коридору, но, остановленные ядовитыми парами, выбежали на свежий воздух, на залитую солнцем погрузочную платформу. Из дока появились какие-то мужчины в майках, которые тащили трепыхавшийся холщовый мешок с бейсбольной кепкой, и поспешили прямиком в опустевший коридор.

Стрюбу запах не мешал. Он завел левую руку за спину, а правой дотянулся до дверной ручки, тихонько открыл дверцу, вышел на палубу и тоже направился в коридор – медленно, чтобы в случае, если его заметит кто-то из парней Деларавы, его окликнули, а не пристрелили сразу.

Но, похоже, его никто не видел. Проходя мимо открытой двери, он заглянул в нее и увидел катающихся в черной луже двух мужчин. Здесь странный запах ощущался сильнее всего, а у одного из пострадавших была всего одна рука, но Стрюбу было все равно. Если пойти дальше, он наверняка найдет лифт или лестницу к туристической палубе, где с большой вероятностью можно будет попросить кого-нибудь вызвать полицию; может, даже какой-нибудь охранник снимет с него наручники.

И что дальше? Можно не выдвигать никаких обвинений, взять такси до Двадцать первой плейс, где стоит его машина, и оттуда вернуться в офис, где и подумать как следует. Его отважный заход в сектор юридического сопровождения шоу-бизнеса оказался сложнее, чем он ожидал.

Глава 45

– Если этот вот Король вдруг проснется, – подтвердил Труляля, – ты сразу же – фьють! – потухнешь, как свеча!

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса

В потолочном свете люминесцентных ламп Салливан мог разглядеть, что дальше перед Элизелд коридор расширялся: опорные стены, выполненные из клепаной стали и с приваренными вертикальными стальными поперечинами, выгибались в соответствии с внешней формой корпуса корабля, а границы пустых дверных проемов выглядели неровными из-за врезанных в них фонарей, – а на дальней переборке, за составленными в ряд алюминиевыми колесными тележками, он рассмотрел маленькую, утопленную в стену кабинку с заградительной раздвижной решеткой.

– Эй, Анжелика! – крикнул он. – Вон там лифт.

Элизелд кивнула, ее слегка занесло в сторону, и побежала к лифту. Салливан подбежал, как раз когда она отодвинула решетку, взял ее за руку, и они вместе вошли в похожую на телефонную будку кабину.

Стены, обшитые панелями из дорогого красного дерева, были заметно ободраны на уровне корзины колесных тележек. Он поднял откидное деревянное сиденье и прислонился к стенке лифта, чтобы освободить место для Кути; дальше за мальчиком по палубе медленно ковылял Брэдшоу.

– Скорее, Ники, – позвал Салливан, не переставая думать о крылатом мешке, который вчера преследовал их на кладбище. – Поторопись!

– Мне не… – ответил Брэдшоу, тяжело остановившись. – …нехорошо. Меня укачивает. Вот-вот стошнит. Увидимся. Позднее.

Звон в ушах Салливана утих до назойливого свиста… он внезапно понял, что в воздухе чего-то не хватает. Он похлопал себя по груди, нащупал в скапулярии угловатую плотную латунную плашку с портретом с надгробия.

– Отец! – воскликнул он. – Ники, он с тобой?

Брэдшоу замер и потом покачал головой.

– Я поищу его, – ответил он. – Езжайте.

Салливан ощерился и сжал кулаки Гудини. Его отец мог находиться здесь, где угодно: Деларава могла находиться здесь, где угодно.

– Ники, полезай в лифт!

Брэдшоу улыбнулся:

– Ты же знаешь, что не полезу, если уже отказался.

…хорошо.

«С этим я ничего не могу поделать», – подумал Салливан.

– Хорошо. Vaya con Dios, amigo[71].

– Ytu tambien, hermano[72], — ответил Брэдшоу.

Салливан до щелчка задвинул проем решеткой и произнес:

– Нужно спуститься на одну палубу вниз.

– Вниз? – выпалила Элизелд. Ее дыхание прерывалось испуганными рыданиями. – Нет, Пит, вверх! К солнцу и нормальным людям!

– Мне следовало раньше догадаться, – сказал Салливан. – Кути, ты помнишь, почему сорвалась коронация Алисы?

Мальчишечьи карие глаза заморгали на него.

– Ожила еда на банкете, – ответил он, – которая не хотела, чтобы ее съели.

– Верно, бараний бок разговаривал, смеялся и сидел на стуле Белой Королевы, а пудинг закричал на Алису, когда она его порезала, а Белая Королева растворилась в супнице, помните? Ожили даже бутылки и сделали себе крылья из блюдец, а из вилок – ножки. И Королеву Алису выбросило из Зазеркалья. – Он нажал кнопку со стрелкой вниз. – Нужно найти румпельное отделение.

Кабинка затряслась, и под вой гидравлического привода палуба за кабинкой поехала вверх. Прежде чем обзор полностью скрыла стена, Салливан снова услышал сиреноподобный хохот, на этот раз ближе, и увидел, как Брэдшоу тяжеловесно повернулся лицом туда, откуда они пришли.

В свете голой лампы на отлогом мозаичном потолке лифта лица Кути и Элизелд казались желтушными и сальными, но Салливан понимал, что наверняка они его видят таким же.

Элизелд дрожала.

– Черт тебя дери, Пит, что там в этом румпельном отделении?

– Размагничивающее оборудование, – как можно убедительнее ответил Салливан. – Его установили, когда в период войны «Куин Мэри» использовалась как транспорт для перевозки войск, – чтобы корпус не притягивал магнитные мины, – вряд ли его демонтировали впоследствии. А еще румпельное отделение – это электрический хребет любого корабля: там находился дизельный двигатель для насоса рулевого управления с гидроусилителем, чтобы в случае, если разнесет мостик, оттуда можно было управлять кораблем. Это действующий запасной мостик, более того, я подозреваю, что в наше время главным мостиком уже никто не пользуется, и там бывают только туристы, разбрасывающие мороженое и тому подобное. Туда до сих пор проведено электричество.

«Вполне вероятно», – добавил он про себя.

– И что? – Элизелд прислонилась к стене кабинки, ввалившимися глазами она следила за тем, как за хилой раздвижной решеткой поднимается клепаная сталь лифтовой шахты. В замкнутом пространстве она говорила тихо. – Какой нам прок от старого противоминного оснащения? Боже мой, Пит, скажи, что ты знаешь, что делаешь!

– Каким образом этот аппарат не дает кораблю притягивать магнитные мины? – спросил Кути.

Салливан опустил взгляд на мальчика.

– У мин определенная магнитная полярность, – ответил он. – Как только об этом стало известно, стало нетрудно принудительно изменять собственное магнитное поле корабля, пропустив ток по пропущенному вокруг корпуса кабелю.

– Но сейчас-то он отключен?

– Наверняка отключен, но по-прежнему имеется.

– И ты полагаешь, что электричество там тоже есть. Значит, ты собираешься подключить его снова и активировать большое магнитное поле, и еще… – дальше добавил уже малыш Кути, – ты хочешь разбудить весь имеющийся на борту ужин.

– Так мы их выманим, – подтвердил Салливан. «Из стен, – подумал он, – из шкафов в старых каютах и из палубных досок, которые на протяжении тридцати лет закалялись солнечными летними круизами и североатлантическими штормами. Никто из них не желает быть съеденным. Это будет массовый экзорцизм. Как только мы их вытащим, – понял он, – они тут же растворятся в чужом воздухе Лонг-Бич». Он вспомнил объяснения Брэдшоу насчет ловушек «Л.-А. сигар» и понадеялся, что старые потускневшие призраки смогут понять, что это… спасение? Освобождение? Скажем, завершение процесса умирания.

По щиколоткам пробежал ветерок, Салливан опустил глаза в самый низ и увидел, как под ногами появился край лифтовой шахты. Расположенное под ним пространство медленно поднималось до тех пор, пока он не увидел палубу, слабо освещенную далекими электрическими огнями. Пол лифта лязгнул об окрашенную стальную палубу, и Салливан отодвинул решетку в сторону. Переборки старых тихих коридоров оказались усиленными ребрами жесткости и проклепанными, ниже уровня пояса окрашенными в серый, а выше – в желтовато-белый.

– Должно быть, здесь мы максимально близко к уровню воды, – оказавшись в святая святых огромного старого лайнера, он инстинктивно заговорил тише. – Это прямо за нами, непосредственно над румпелем.

– Сними с нас наручники, – попросил Кути.

– Ах да. – Салливан достал расческу, отломил от нее еще один зубчик и быстро открыл наручник, который до сих пор болтался на правом запястье Кути, потом повторил действие для Элизелд.

– Где ты этому научился? – Наручники упали на пол, и Элизелд массировала освобожденное запястье.

Салливан выставил перед ней ладони и пошевелил пальцами.

– Если бы ты не приклеила обратно один палец, мне бы сейчас его не хватало. – Он направился по коридору в сторону кормы. – Идемте.

Здесь внизу старинные койки, по-прежнему заправленные коричневыми одеялами, через металлические пластины были привинчены к стальным переборкам, и Салливан, проводя мимо них Элизелд и Кути, содрогнулся от мысли о том, как возвращаться тем же путем, если ему удастся активировать магнитное поле и добиться его максимальной мощности.

– Очень серьезный кабелепровод. – Кути показывал на потолок.

Салливан взглянул наверх и увидел, что мальчик прав.

– Иди за ним, – произнес он.

Чуть дальше по коридору трубы кабелепровода нырнули внутрь переборки над задраенной овальной дверью. Салливан отогнул восемь расположенных по периметру двери защелок, и дверь загромыхала в раме переборки. Он понял, что резиновая прокладка полностью сгнила. Он молился о том, чтобы не оказаться первым человеком, открывшим эту дверь со времен швартовки корабля в Лонг-Бич в 1967 году.

Однако за открывшейся дверью, в помещении площадью двадцать квадратных футов, горел свет – новые люминесцентные лампы были прикручены рядом со старыми, которые висели на S-образных металлических полосках, чтобы при отдаче больших военных пушек на верхней палубе не повредились филаменты.

Дизельный двигатель размером с автомобильный мотор располагался на платформе, установленной на двух двутавровых балках, проложенных у левой переборки, а за ней на полках в два ряда лежали аккумуляторы. Над ними в переборку было вмонтировано новое зарядное устройство.

– Они рабочие! – Он с облегчением опустил плечи. – Видите? Должно быть, это и есть запасное энергообеспечение корабля на случай перебоев с береговым переменным током. Источник бесперебойного питания для компьютеров, чтобы избежать утраты данных.

– Потрясающе, – сказала Элизелд. – Подключай, и скорее уйдем отсюда.

– Хорошо. – Салливан осмотрелся вокруг и нашел редуктор, насос рулевого управления, слева от него – гидронасос рулевого механизма, а расположенная на правой переборке коробка размером три на четыре фута, очевидно, была консолью для размагничивания. Он прошел дальше и стал разматывать резервный силовой кабель с тяжелых катушек на стойке, приклепанной к переборке.

Салливан вспомнил другой случай экзорцизма, в котором он участвовал, на АЭС города Моаб в штате Юта в 1989 году.

Комиссия по вопросам деятельности коммунальных служб заявила, что дешевле построить новую атомную станцию, чем потратить миллионы на доведение реактора до уровня современных стандартов безопасности, но настоящая причина крылась в том, что площадку заблокировали призраки, которые тянулись к высокому напряжению. Бедолаги толпились вокруг больших уличных трансформаторов, а некоторые настолько уплотнились, что стали баловаться с вентилями и воровать машины сотрудников.

Силовой канал консоли для размагничивания оказался перерезан сразу за рубильником, таким образом консоль отсоединили от корабля, но над обрубком осталась торчать стойка, и Салливан стянул пыльную парусину, под которой на конце стойки обнаружился трехфазный разъем резервного питания.

– Эти штуки называются «печеньками», – демонстративно сообщил он Элизелд.

– Можешь называть хоть маффином, – ответила она, – сегодня спорить не буду.

Он взял один конец кабеля и выделил из него провода толщиной в дюйм. Красный провод засунул в плюсовое гнездо «печеньки», а черный – в минусовое. Они вошли достаточно надежно, чтобы удерживать вес кабеля. Постоянный ток пойдет от аккумуляторных батарей, поэтому белый провод он пока не подключал.

За все время своего существования АЭС в Моабе произвела пятьдесят миллиардов киловатт-часов – этого достаточно, чтобы на протяжении четверти века освещать полмиллиона домов. Но он лично стоял в аппаратной и наблюдал, как показатель мощности падал с пятидесяти до двадцати и затем до трех процентов, после чего голос в селекторе сообщил: «Аварийное выключение турбины», – и Салливан посмотрел на зеленые лампочки панели управления в момент, когда они замигали, резкими вспышками сообщая о том, что активировались размыкатели цепи и прекращено производство электричества.

И когда начальник положил руку на переключатель для введения в ядро трех кадмиевых стержней и прекращения процесса деления ядра урана, один только Салливан из всех собравшихся в аппаратной технических специалистов слышал хор всхлипов и завываний исчезающих навсегда местных призраков.

Сейчас он занимался подготовкой к такой же акции уничтожения. Ток, который он направит вокруг всего корпуса корабля через катушки размагничивания, разбудит всех спящих, нерастревоженных призраков на борту корабля. В сфокусированном виде они боязливо дерзнут выйти из своих по-домашнему ухоженных могил лишь для того, чтобы раствориться в пустоте, когда отключится магнитное поле после истощения заряда аккумуляторных батарей, лишенных возможности зарядиться повторно.

Словно ощущая его сожаление, Кути с Элизелд молча отступили назад, когда он потащил другой конец кабеля через покрашенную стальную палубу к многоступенчатым рядам аккумуляторов у левой переборки.

Стальные стержни соединяли клеммы соседствующих в ряду аккумуляторов. Салливан вклинил конец красного толстого провода под балку первого аккумулятора в верхнем ряду и точно так же засунул конец черного провода под первый аккумулятор в нижнем ряду. Дальше с помощью стартера дизельного двигателя он подсоединил консоль для размагничивания.

Выпрямившись, он медленно и тихо просвистел начало мотива для ритуального подъема флага.

Он пересек комнату, подошел к консоли и, вздохнув, перевел главный рычаг в верхнее положение. Внутри глухо щелкнуло.

На консоли стрелка первого вольтметра постоянного тока прыгнула на 30, но это всего лишь говорило о поступлении полной мощности с аккумуляторов. Салливан взялся за прорезиненный штурвал реостата и стал поворачивать его против часовой стрелки; вторая стрелка вольтметра плавно поднялась до 30, а стрелка расположенного рядом амперметра медленно переместилась на 150. Впервые более чем за сорок лет по кабелям военной системы размагничивания от кормы, где находился румпель, до самого носа корабля в тысяче футов на север от него шел ток.

Под ногами завибрировала палуба, а протяжный рев усилился, когда Салливан крутанул штурвал против часовой стрелки до упора. Шум был настолько громким, что Элизелд пришлось его перекрикивать.

– Что ты делаешь? – завопила она. – Ты что-то включил!

– Боже мой, – громко, но с благоговением в голосе произнес Кути, – это же шум винтов. Ты разбудил призрак самого корабля!

Глава 46

Ах, что такое далеко? – ответила треска.

Где далеко от Англии, там Франция близка.

За много миль от берегов есть берега опять[73].

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

– Ох, – чуть не плача, взмолилась Элизелд, – скорее уходим отсюда!

Салливан отошел от консоли, – дрожали даже руки Гудини.

– Да, – ответил он и направился к выходу из румпельного отделения, оттуда по коридору к лифту. На этот раз в коридоре воняло потными телами и откуда-то дальше доносилась поскрипывающая запись песни «Это было очень давно» в исполнении Китти Каллен.

В одеялах, подвешенных на переборках коек, ворочались костлявые фигуры, когда Салливан, Элизелд и Кути торопливо продвигались мимо них; прозрачные руки ощупывали Элизелд, а голоса, неясные из-за расплывчатых очертаний ртов, нашептывали влюбленные речи.

Когда они поворачивали за угол, двигатель лифта гудел и дребезжал, – кабинка спускалась на их палубу, и сквозь защитное ограждение Салливан рассмотрел в ней холщовый мешок с черной бейсболкой «Рейдерс» на нем, неистово дергающийся и вопящий, словно был набит кошками.

Не успел Салливан схватить Кути и Элизелд и сбежать, как кошачьи вопли прекратились и мешок открылся, а когда кабинка с лязгом остановилась, из мешка поднялась обнаженная девушка, стройная и темноволосая, удивленно глядя через решетчатое ограждение на Салливана и дальше. Ее тело еще не совсем уплотнилось: сквозь нежную белизну ее грудей проглядывали ребра, а пах был залит тенью.

Вместо глаз была смущенная коричневая глубина, уже достаточно плотная, так что Салливан рассмотрел слезы на ресницах.

– Es esto infierno? – спросила девушка.

Элизелд задвинула ограждение в сторону.

– Esto es ningunaparte, – ответила она. – Yesto pasara pronto.

Это ад? – спросила призрачная девушка. Элизелд ответила ей, что это «нигде» и оно скоро закончится. Салливан нервно смотрел на девушку, вспоминая ту штуку, которая вчера парила над травой на кладбище, хохоча и лязгая металлическими крыльями, а она, сбросив на пол вместе с холщовым мешком впечатавшееся в память зло, смотрела на него, не узнавая.

Неуверенными шагами девушка вышла из кабинки лифта, беспомощно посмотрела по сторонам и нерешительно пошла в сторону подвешенных коек. Салливан замер было, чтобы остановить или предупредить ее, но Элизелд схватила его за руку и потащила в лифт.

– Если свалить в кучу старые книги, – заговорила она. – Старые и ветхие книги настолько хрупкие, что их уже никто не читает. Страницы оторвутся и перепутаются. Но кому какое дело?

Взмокший Салливан вошел в кабинку и придвинулся к стене, чтобы освободить место для Элизелд и Кути. Бесконечные сумрачные нижние палубы, со всеми забытыми отсеками, дверями и переходами, внезапно наполнились активностью, манящей темнотой, так что Салливан решительно вдавил кнопку отправления наверх.

– Поднимемся на самый верх, – резко произнес он.

– Аминь, – ответила Элизелд.

Дж. Фрэнсис Стрюб нашел коридор с ковровым покрытием и побежал по нему мимо молчаливых, утопленных в деревянную обшивку стен. Дальше коридор заворачивал и исчезал за плавной выпуклостью блестящего бежевого потолка, словно он бежал по периметру кольца весьма изысканной космической станции, и Стрюб сказал себе, что где-нибудь дальше он непременно встретит кого-нибудь, кто сможет ему помочь.

Как вдруг под ковром возник скрежещущий рев, и весь корабль слегка сдвинулся, словно потянулся. Стрюб не удержал равновесия и упал лицом вперед; его руки были по-прежнему скованы наручниками за спиной, и хотя он попытался выставить плечо, все равно мощно отрикошетил от покрытого ковром пола подбородком и скулой.

Он встал и пошел дальше, на этот раз ступая с осторожностью. Вероятно, нормально идти мешает какое-нибудь кориолисово ускорение, поэтому, чтобы не наскочить на близко расположенные стены, он стал наступать на всю подошву, а носки обуви направлять кнаружи.

Сквозь доносящиеся с нижней палубы заунывные вибрирующие звуки он расслышал детский смех, и у бликующей деревянной лестницы увидел маленькую девочку со светлыми косичками, которая слетела вниз по поручням. Она отскакивала от пола и стен, словно большой пляжный мячик, а длинное белоснежное платьице развевалось, как воздушный колокольчик, гарантируя мягкую посадку на ковер.

За ней появилась вторая девочка и проделала тот же трюк, а третья попросту прыгнула с кувырком через вертикальный лестничный пролет и приземлилась как изящный лист.

– Вверх, вверх! – кричали девичьи голоса с верхней площадки, и когда Стрюб подошел поближе, поднял голову и посмотрел туда, то увидел еще трех светловолосых девочек, которые от нетерпения топали ногами.

Все шесть девочек были на одно лицо – шестерняшки? – и примерно семи лет от роду. Как они справлялись с немыслимыми трюками? Они находились немного выше его – может, на том уровне земное притяжение не такое сильное? Он попробовал пересчитать их и насчитал сначала семь, потом пять, а затем восемь.

– Девочки, – ошеломленно произнес он, и три-четыре находящиеся на его уровне девочки взялись за руки и завели хоровод, припевая: «И гром на небе заворчал, как лев за дверью зарычал!» – а три-четыре находящиеся наверху продолжали кричать: «Вверх, вверх!»

– Девочки! – сказал он погромче.

Танцующие девчушки отпустили руки и уставились на него.

– Он нас видит! – сообщила одна другой.

У Стрюба закружилась голова и взмокла шея, и ему казалось, будто она мокрая от крови, а не от пота, но, поскольку руки оставались скованными за спиной, он не мог потрогать себя и выяснить наверняка.

– Ну, конечно, вас вижу, – ответил он. – Послушайте меня, мне нужен кто-то взрослый. Где ваша мама?

– Наверное, у нас нет мамы, – ответила та, которая стояла ближе всех. – А где ваша мама?

Разговор зашел в тупик.

– Как вас зовут?

Девчушка с верхней площадки крикнула вниз:

– Нас всех зовут Келли. Поэтому мы дружим, а еще потому что мы не можем заснуть даже в кромешной тьме.

– В большинстве садов, – заговорила та, что стояла рядом со Стрюбом, – ложе такое мягкое, что цветы всегда спят.

– Мы прибыли из мрачного, шумного сада, – добавила та, которая медленно съезжала по поручням. – Приходилось рано вставать, – сказала она подружкам. – Если не было солнца, значит, была луна.

– Кто за вами присматривает? – продолжал настойчиво добиваться Стрюб. – С кем вы сюда пришли?

– Нас выбросило из темного места, – сказала одна из тех, что наверху. Четыре-пять нижних изящными прыжками с кружением поднимались вверх по лестнице. – Снова, – вставила другая.

«С виду выглядят ухоженными», – подумал Стрюб. Когда он получше присмотрелся к ближайшим девчушкам, то заметил бледность кожи, впалые щечки и еще заметил, что платьица у них из грубой белой ткани, похожей на скрученную паутинку.

– Где вы живете? – поинтересовался Стрюб чуть резче, чем собирался. Сердце с силой колотилось в груди, а дыхание было быстрым и поверхностным. Он понял, что ему страшно, но боится он не непосредственно девчушек…

– Мы живем в аду, – буднично ответила одна из Келли.

– Но мы оттуда выбираемся, – добавила ее подружка.

Стрюб был не в состоянии ясно мыслить и понимал, что это связано с его ударом головой об пол коридора. У него выворачивало желудок, хорошо было бы найти мужскую уборную и там поблевать. Но он не мог оставить беззащитных, слабоумных детей одних в этих ревущих и изгибающихся катакомбах.

– Я выведу вас отсюда, – произнес он и стал подниматься по лестнице вслед за ними. Корабль тяжело покачивался, и ему пришлось завернуть вперед левое плечо и вытянуть правую руку, чтобы держаться за поручень. – Нам всем нужно выбираться отсюда.

Девочки с подозрением посмотрели на него сверху. Одна спросила:

– А вы узнаете солнце или луну, когда их увидите?

«Боже мой», – подумал Стрюб.

– Да, однозначно.

– А если они окажутся нарисованными на холсте? – спросила одна девчушка.

– Я его тут же сорву, – в отчаянии ответил Стрюб. – А за ним окажется настоящее светило, честное слово.

– Тогда пойдемте, – сказала ему одна Келли, и девочки принялись кружить и прыгать вокруг него, пока он взбирался наверх. Земное притяжение и впрямь, казалось, ослабевало по мере продвижения вверх, и он сдерживался, чтобы не пуститься в пляс вместе с ними.

Внезапно в лифте появился лифтер, отчего стало совсем тесно. Пожилой мужчина в белой рубашке с черным галстуком сердито, с английским акцентом, потребовал сообщить, размещение какого класса забронировано для Салливана, Кути и Элизелд.

Салливен обескураженно посмотрел на Элизелд и искренне выпалил:

– Первым классом!

– Точно! – поддакнул Кути.

Окинув взглядом их грязные джинсы и лохматые волосы, старик сказал:

– Думаю, нет. – Он нажал кнопку палубы «R», и вскоре лифт остановился. – Обеденный зал туристического класса расположен прямо по коридору, – сурово сообщил он, наклоняясь между Салливаном и Кути, чтобы открыть ограждение, – сразу за лестницей. Только не поднимайтесь наверх.

Салливан замялся в нерешительности, подумывая выбросить старика из кабинки и продолжить подъем наверх, но теперь он вместе с Кути и Элизелд пребывал в мире призраков, и на верхней палубе их могли ждать уплотнившиеся призраки охраны 30-х годов.

– Думаю, лучше подыграть им, – тихо шепнул он Элизелд. – Мы сейчас хорошо скрыты. Сомневаюсь, что поле Эдисона хоть как-то различимо в этом хаосе. – Он вышел из кабинки в застеленный ковровой дорожкой коридор.

Элизелд, жалобно и мучительно постанывая, пошла за ним, ведя за руку Кути.

Решетчатые дверцы закрылись, и кабинка поехала вниз.

Теперь отовсюду на корабле раздавались голоса, и шум винтов, казалось, остался где-то внизу.

Многие двери были распахнуты, в пропахшем табаком воздухе царили смех и радостные возгласы, но когда они походя заглядывали в освещенные каюты, там были лишь пустые диваны, одинаковые туалетные столики и панельные стены с неподвижными шторами на иллюминаторах.

С открытой полированной лестницы из орехового дерева наплывами доносились поднимающиеся детские голоса, но обеденный зал был прямо по коридору, из-за закрытых дверей которого доносились запахи парной говядины, звон столовых приборов о фарфоровую посуду и оживленные голоса, так что Салливан обошел лестницу и распахнул двери зала.

Шум стал громче, но столы и стулья, расставленные по всей ширине паркетного пола корабля, были пусты, однако тут и там иногда двигались стулья, словно невидимые посетители переключали внимание с одного вошедшего на другого.

Салливан взял холодную руку Элизелд, а она взяла за руку Кути, и он повел их меж шумных столов к служебным дверям у дальней переборки, и хотя никого из посетителей видно не было, он старался прокладывать путь в точности между столами и не нарушать личного пространства сидящих за столиками призраков.

Через правую служебную дверь они вышли из обеденного зала и на кухне увидели людей.

Полупрозрачные люди в белых поварских шапочках выкатывали тележки из кухни и вкатывали обратно, не обращая никакого внимания на непрошеных гостей. Блюда на тележках были накрыты стальными колпаками, и раз уж персонал не замечал Салливана, который весь день не ел, он дотянулся до оставленной на мгновение у проходной переборки тележки и потрогал колпак, который оказался теплым и плотным, и поднял его.

С выложенной на блюде мини-моркови и спаржи на него с улыбкой смотрело женское лицо. Ее глаза глядели прямо ему в глаза, и когда ее губы приоткрылись, чтобы выпустить приправленный ароматом бурбона шепот «Привет, Пит», он узнал Сьюки.

Элизелд подергала его за руку, но он притянул ее обратно, ощутив вторичный рывок, когда притормозил Кути.

– Привет, Сьюки, – сказал он. Голос его прозвучал ровно, но в глубине души он удивился тому, что у него не подкосились ноги. Он бросил взгляд на лицо Элизелд: она озадаченно и хмуро посмотрела на тарелку, потом на него.

– Полагаю, она меня не видит, – произнесло лицо Сьюки. – Ты все разлил по полу, не так ли? Как долго продержится магнитный заряд? Кстати, кто твоя цыпочка? Это она вчера была на телефоне?

– Да, – Салливан сжал руку Элизелд. – Заряд… не знаю. Час?

– Тогда надо подумать, как лучше потратить мой свет! А когда я исчезну, тебе, наверное, будет жаль, но недостаточно жаль. Ты в нее влюблен, не так ли? Как я выгляжу в окружении овощей? Подумаю, смогу ли я пожелать вам с ней что-либо, кроме мучений. Ничего не обещаю, но посмотрим, что удастся подсобрать. Тащи свою задницу – и ее тоже, полагаю, – у вас уже есть ребенок? – на «Лунную» палубу. Мы обслуживаем и тех, кто лишь стоит и пялится.

Элизелд коротко взвизгнула и крепко сжала руку Салливана; лицо исчезло, и на блюде остались лишь паровые овощи.

– Ты ее увидела, да? – спросил Салливан, торопливо пересекая кухонный коридор и ведя за собой Элизелд и Кути.

– На мгновение, – очень громко ответила Элизелд в попытке перекричать лихорадочный стук горшков и сковородок, – на блюде было женское лицо! Нет, Кути, мы не пойдем обратно! – И уже Салливану: – Ты… говорил с ней?

– Это была моя сестра. – Салливан заметил дверь в белой переборке в конце коридора и потянул за собой Элизелд еще быстрее. – Она сказала, что я в тебя влюблен. А еще сказала, что постарается пожелать нам что-то, кроме мучений.

– Ну, – смущенно, но испуганно улыбнулась Элизелд, – она все-таки твоя семья… пусть постарается получше.

– Я тоже надеюсь, несмотря ни на что. – Они достигли двери. – Кути, догоняй. По-моему, нам предстоит пройти через еще один обеденный зал. – Он открыл дверь.

Ширина этого обеденного зала соответствовала ширине корабля, но изысканный потолок из красного дерева был высотой в три палубы; декоративные вазоны и огромные, отдельно стоящие лампы в стиле ар-деко доходили до середины высоты, – а посетители здесь были видимыми.

Все мужчины за столиками были в черных галстуках, а женщины – в вечерних платьях с открытыми плечами. Беседы в этом просторном зале были тише, а воздух был насыщен ароматом пенистого шампанского.

На противоположном конце обеденного зала во всю высоту стены расположилось огромное настенное панно. Даже со своего места Салливану было видно, что это стилизованная карта Североатлантического региона с добавленными наверху часами в виде сияющих золотых полосок в окружении золотых стрелок, которые показывали без пяти минут двенадцать.

– Я неподобающе одета, – тихо пискнула Элизелд.

Салливан посмотрел на нее и широко улыбнулся тому, насколько застенчивой она выглядела, стоя в джинсах и запачканной фуфайке «Грейсленд» в блестящем дверном проеме из дорогого полированного вяза с наплывами. Выглядывавший из-за нее Кути с вытаращенными глазами смотрелся не лучше в окровавленной рубашонке поло, а сам Салливан пожалел, что ни вчера, ни сегодня не нашел времени побриться.

– Возможно, они нас не видят, – сказал он ей. – Пойдем, здесь недалеко.

Но стоило им начать двигаться по паркетному полу, как седовласый джентльмен, сидящий за столиком неподалеку, встретился с Салливаном взглядом и приподнял бровь, после чего отодвинул свой стул и принялся медленно вставать.

Не глядя на него, Салливан пробежал мимо столика, не выпуская руки Элизелд и радуясь шебуршавшим за ней шагам Кути.

Мужчины вставали из-за столиков, угрюмо глядя на Салливана и двух его друзей, которые семенили по залитой янтарным светом площадке с белыми скатертями и хрустальными бокалами, за ними стали подниматься и женщины, беспокойно оглядывая потрепанных незнакомцев.

– Половину уже прошли, – процедил Салливан сквозь стиснутые зубы. Он не сводил глаз с настенного полотна перед ними. По золотистым облакам проходили две почти синхронные линии, которые представляли Атлантику, но на одной линии было добавление в виде миниатюрного хрустального корабля, одиноко плывущего в металлическом море.

«Откуда на корабле такое большое помещение?» – подумал он, продвигаясь между столиками и сжимая руку Элизелд. Поручни из полированного дерева, высокие сводчатые потолки и не меньше сотни столиков по обе стороны от прохода, ведущего к дальним темным стенам с углублением внизу.

Кто-то из вставших призраков принялся рукоплескать, остальные стали подхватывать, и где-то вдалеке оркестр заиграл «Еще увидимся». Теперь все элегантно одетые призраки стояли и аплодировали, все улыбались, некоторые сдерживали слезы, другие открыто позволяли слезам сбегать вниз по щекам.

Когда они уже почти добрались до дальних дверей, в руку Салливану вложили хрустальный кубок с шампанским. Похолодев, он оглянулся и увидел, что у Элизелд и Кути тоже в руках бокалы. Аплодисменты стали громче и почти перекрывали старый знакомый мотив.

Элизелд, которая торопливо семенила рядом с Салливаном, шепнула ему в ухо:

– Думаешь, это яд?

– Нет. – Перешел на шаг, поднял бокал и сделал глоток холодного золотистого вина. Жаль, что он не был знатоком шампанского, но мог сказать наверняка, что это было первоклассным. Моргнув, он понял, что в глазах у него стоят слезы.

– Думаю, они благодарны за то, что их отпускают.

В дверях, поддавшись внезапному импульсу, он повернулся лицом к роскошному обеденному залу и поднял бокал. Аплодисменты стихли, и все призраки подняли бокалы в ответ. Погасли лампы на столбах в стиле ар-деко и исчез дорогой золотистый свет, умолкла музыка (как ему показалось, звук угас) и, наконец, в тишине растворились шероховатые звуки дыхания и движения обуви о паркетный пол.

Обеденный зал стал пустынным и темным. Столы пропали, а у переборок стояли груды сложенных конференц-кресел.

Рука Салливана опустела, и он тут же сложил ее в кулак.

– Поле уже ослабевает, – сказал он Элизелд. – Нужно поторапливаться наверх. – Он повернулся и открыл дверь.

На другом конце просторного вестибюля находился полукруглый бронзовый портал в стиле входа в универмаг 30-х годов. Две его двери были широко распахнуты, а на широком перламутровом потолке внутри играло отражение залитой ярким светом воды, и снизу доносились всплески и смех. Очевидно, эти двери вели на балкон над настоящим бассейном, расположенным палубой ниже. Салливан подумал, что купающиеся могли бы оказаться настоящими людьми, а не призраками.

Элизелд, которая смотрела в том же направлении, прошептала:

– Боже мой, складированы, как на невольничьем судне!

Внушительная широкая лестница из красного дерева слева от них вела в фойе, и Салливан знаком показал Элизелд и Кути подниматься: лестница была такой широкой, что все трое могли идти бок о бок, только у Кути ноги заплетались.

– Увидела там каких-нибудь красоток в купальниках? – на ходу поинтересовался Салливан у Элизелд, подтягивая Кути за верхнюю часть руки. – «Складированы» я еще могу понять, но «как на невольничьем судне» – это хорошо или плохо?

– Я говорила про койки, – тяжело дыша ответила она, – придурок. Набиты до самого потолка, везде полно солдат, и все пытаются поспать. Я не заметила никаких чертовых «красоток в купальниках».

– Да? А я видел балкон над бассейном, – ответил он ей. Очевидно, магнитное поле еще не отключилось, но уже не в фазе. – А ты что видел, Кути?

– Я по сторонам не смотрю, только перед собой, – ответил мальчик, и Салливан задумался о том, кто из двух находящихся в нем персон ему ответил.

«Может, одна или несколько катушек размагничивания отсоединились, – беспокойно подумал Салливан, – где-нибудь на подстанциях по периметру корабля. Я запустил большое колесо, – но вдруг в нем не хватает спиц? Вдруг все разлетится?»

– Нам остается только одно: выбраться отсюда, – вслух сказал он. – Идемте.

Они устало проскочили через два лестничных пролета и остановились передохнуть как раз у последней площадки. Оглядывая колонну, Салливан оценил оставшиеся ступени, которые вели наверх, к холлу прогулочной палубы, именуемому «Площадь Пикадилли».

Отсюда, снизу, он мог рассмотреть свет утопленного в потолок электрического освещения и слышал тихую беседу пары голосов. На другой стороне, высоко над его головой, на облицованной панелями задней стене лестничного пролета висел большой золотой медальон и оправленный в раму портрет королевы Марии.

– Поднимаемся по лестнице, – шепнул он Элизелд и мальчику, – затем быстро выходим через дверь и сразу налево. Так мы сразу с корабля попадем на мостки, перейдем по ним и спустимся по лестнице на парковку. Готовы? Вперед!

Пригнувшись, они пересекли площадку и взбежали вверх по последним ступенькам, затем, перепрыгивая через петли кабеля, проскочили через открытый участок и в распахнутые двери выбежали на палубу, где все втроем сразу остановились, вцепившись в перила.

В перилах не было никакого проема, исчезли мостки со ступеньками к парковке. Исчезли ступеньки, парковка и весь Лонг-Бич, и перед ними лежал пустынный, залитый лунным светом океан, простирающийся до самого горизонта под черным, усыпанным звездами небом.

Глава 47

«Ах, зачем я так ревела! – подумала Алиса, плавая кругами и пытаясь понять, в какой стороне берег. – Вот глупо будет, если я утону в собственных слезах! И поделом мне!»

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Какое-то время они продолжали стоять, прильнув к перилам, а Салливан так и вовсе не дышал. Он отказывался соглашаться с тем, что в какой-то момент в последние пару секунд они все, вместе с Элизелд и Кути умерли, и что эта безлюдная пустота – мир, где обитают призраки. Ему захотелось вернуться обратно и прильнуть к любому из ранее слышанных голосов.

Далеко внизу послышалось неуклюжее шлепанье по воде. Он посмотрел вниз, и ему показалось, будто он видит пару крохотных головок маленьких пловцов, которые в лунном свете пытались плыть рядом с корпусом «Куин Мэри». При виде них ощущение безлюдности не пропало, потому что Салливан догадался, кто они.

Обреченно, в надежде на возможность прервать цикл, он наполнил легкие прохладным морским воздухом и крикнул пловцам вниз:

– Сегодня же уезжайте из города!

Он посмотрел на Элизелд, которая изумленно смотрела на него, стоя на одном колене и оперевшись локтями о поручни.

– Может, – произнес он, – на этот раз я к себе прислушаюсь.

Она пожала плечами:

– Вчера мы не прислушались.

Магию разрушила приближающаяся со стороны крытой палубы за спиной Салливана резкая, тяжелая поступь, стук, как он уже догадался, шпилек, и ему даже не требовалось улавливать запах гвоздичных сигарет.

Салливан схватил Элизелд за плечо, а Кути за воротник, и потащил их вперед.

– Очнитесь! – крикнул он. – Бежим!

Они непонимающе взглянули на него и послушно, без оглядки побежали к носовым огням лайнера. Он старался поспевать за ними, а его спина судорожно покрывалась холодным потом в ожидании выстрела из пистолетика Деларавы.

Однако большой силуэт Деларавы вышел из широкого дверного проема впереди Элизелд и Кути, и Деларава небрежно наставила пистолет на них. От неожиданности их занесло на потертых досках палубы, и Салливан снова схватил Элизелд и Кути за плечи, чтобы остановиться самому. Он в отчаянии посмотрел назад…

И там тоже увидел Делараву.

– Я совершенно не вижу никаких перил, – произнесли оба изображения Деларавы визгливым – то ли от эйфории, то ли от ужаса – голосом. – С моей точки зрения, вы все стоите в дверях прогулочной палубы. С вашей точки зрения, вы можете ходить здесь туда-сюда. В любом случае сию минуту тащитесь сюда, иначе я вас перестреляю.

Элизелд пошарила рукой у себя на талии под свитером. Ночной морской бриз отбросил от лица ее длинные черные волосы, а заглядывающий под крышу палубы лунный свет придавал контурам ее лица холодное свечение.

– Нет, – спешно прошептал Салливан. – Она выстрелит раньше, чем ты его достанешь. Не надо. – Он посмотрел на ту Делараву, которая находилась впереди, и потом на ту, что была сзади. – Сделаем так: вы вдвоем пойдете вперед, а я – назад.

– И в мгновение ока я окажусь в Шотландии, – прошептал Кути. Салливан догадался, что эта напускная храбрость принадлежала Эдисону.

Элизелд и Кути стали отступать в сторону носа, а Салливан развернулся и пошел обратно, туда, откуда они прибежали, и когда он подошел к открытому проходу на «Площадь Пикадилли», увидел возникших рядом Элизелд и Кути, и они устало и удивленно уставились друг на друга. Мягкий потолочный свет и свечение еще одной колонны с лампой ар-деко оставляли теплые отблески на витринах внутренних магазинчиков у входа в фойе.

Деларава отошла на крытую палубу, продолжая целиться в них, но Салливан заметил, что дуло ее пистолета дрожит.

– Тебе об этом что-нибудь известно, Пит? – бодро спросила Деларава. – Происходит немыслимое магнитное нечто, что раскололо корабль – физически. Пробудились все местные призраки со всеми их возросшими претензиями и завернули нас в свой фальшивый мир, а фойе этой палубы оказалось в… в замкнутой петле: при попытке выйти из него ты попросту входишь в него обратно. – Она засопела и потрогала свой череп. – Проклятие.

Единственным другим присутствующим в просторном фойе видимым человеком был маленький седовласый старичок в пиджаке цвета хаки. Это место уже подготовили к съемкам: у противоположного дверного проема на треноге стояла камера «Сони Бетакам Эс-Пэ», а в углу, рядом с парой разобранных комплектов осветительного обрудования «Лоуэлл», на осветительной стойке с контргрузом был закреплен прибор «Молепар» для освещения больших площадей; на полу лежали свернутые силовые и аудиокабели, некоторые были подведены к выключенному телемонитору на колесной тележке. Ничто не выглядело горячим, но в насыщенном гвоздичными тонами воздухе Салливан улавливал слабую вонь старого средства для загара.

Ему показалось, что с момента его перехода с открытой палубы потолочный свет здесь потускнел и сменил желтый спектр на оранжевый.

Свободной рукой Деларава выудила зажигалку «Данхилл» и прикурила очередную облегченную гвоздичную сигарету.

– Питекан здесь, Джоуи? – спросила она.

Салливан нервно нащупал под рубашкой латунную плашку.

Старик в пиджаке цвета хаки корчил рожи и раскачивался на каблуках.

– Да, – ответил он. – И ему, как и нам, отсюда не выбраться. Браться! – Он вдруг запел: – Если, братцы, разобра-аться… – Потом нахмурился и покачал головой. – Даже по ту сторону океан сейчас ненастоящий. Если спрыгнуть с перил, окажешься на правом борту корабля.

– По-моему, он уже попробовал, – храбро прошептал Кути, – и приземлился на голову.

Салливан кивнул и попытался улыбнуться, обшаривая взглядом колонны, лестницы и темные витрины магазинчиков. «Только не высовывайся, папа», – думал он.

Потолочный свет определенно тускнел, фойе погружалось в темноту, но над широким лестничным пролетом в дальней части фойе раскрывался веер разноцветных отражений, подсвечивая высокую, обшитую панелями стену с большим золоченым медальоном и портретом в раме, а откуда-то с нижней палубы доносилась леденящая душу какофония большой вечеринки.

Деларава проковыляла по отполированной до блеска пробковой палубе и взобралась наверх лестницы: на поручнях висел сложенный пополам бархатный канат, она отстегнула один его конец с латунным крючком, прошла с ним к другому поручню и закрепила там, перекрыв проход.

– На лестницу никто не пройдет, – в ее голосе слышалась скорее просьба, чем угроза. – Джоуи, где Питекан?

В фойе «Площади Пикадилли» почти полностью стемнело, потолочные лампы давали приглушенный красный свет, и Салливан видел на полированной палубе лунные блики.

С раскатистым звуком лязгнувшего ножа включился рубильник, и от белокалильного свечения неостекленной дуговой угольной лампы свет разошелся по всему фойе и дальше по коридору между магазинчиками, отбросив луковичную тень Деларавы, словно пробоину, на обшитую панелями заднюю стену лестницы.

Лампа работала от переменного тока и потому раскатисто ревела, как вдруг откуда-то из-за яркого конуса света раздался сильный и уверенный голос:

– Я здесь, Келли.

Деларава приложила к лицу руку козырьком и попыталась всматриваться за пределы ослепительного света – в сторону ведущего на правую палубу дверного проема, напротив которого стоял Салливан.

Он бросился прочь от сияющего света к Элизелд и Кути и остановился.

Анжелика Элизелд по-прежнему стояла на своем месте, ее волосы подсвечивались отраженным от панельной стены светом, но теперь между ней и Салливаном, там, где недавно был Кути, стоял дородный пожилой мужчина, а Кути куда-то пропал. Салливан, удивленно глядя на него, думал, откуда он мог взяться и кто он такой.

Салливан открыл рот, чтобы заговорить… и резко присел – за мгновение до того, как воздух сотрясло выстрелом и у него на голове шевельнулись волосы.

Присев, он упал на палубу и потянулся к лодыжкам Элизелд, но она уже опустилась на четвереньки. Стоявший между ними старик прошел вперед, в пятно яркого света, и полы его черного пальто колыхались так, словно он шел по воде.

Из тьмы за светом прогремел голос отца Салливана:

– Подойди ближе, Келли!

– Да пошел ты, Питекан! – визгливо ответила Деларава. – Я только что убила твоего второго драгоценного вонючего ребеночка!

Салливан схватил Элизелд за плечо и затащил ее поглубже в сумрак за пределами конуса света.

– Где Кути? – прошептал Салливан ей в ухо, пока они ползли к стене.

– Это он, – шепнула в ответ Элизелд, махнув рукой в сторону старика в центре палубы. Посмотрев туда, Салливан отметил два факта: широкое, с тяжелым подбородком лицо, которое в резком свете походило на кого-то из черно-белой кинохроники, легко узнавалось по виденным им фотографиям Томаса Альвы Эдисона; тень, отбрасываемая стариком на стену за лестницей, выглядела как силуэт маленького мальчика.

Это был призрак Эдисона, видимый и плотный, и Салливан понимал, что Деларава не станет портить его.

– Дай пистолет, – шепнул он Элизелд.

Они пробрались вперед, к стенке под витринами левого борта. Элизелд села на палубу и вытащила из-за пояса джинсов 45-й калибр и подтолкнула к нему.

Его руки не смогли ухватить пистолет.

– Черт, – прошептал он, тяжело дыша и чуть не рыдая, – должно быть, Гудини был гребаным пацифистом! Наверное, не хотел, чтобы его маска была способна на убийство! Забери. – Ладонями безвольных рук он отпихнул пистолет обратно. – Тебе придется самой. Стреляй в Делараву.

Он поднял взгляд и прищурился в попытке рассмотреть пожилую женщину на другой стороне слепящего света. Вдруг его внимание привлекло движение наверху лестницы, которая находилась справа от него через палубу.

Зазвучали частые щелчки, а свет собрался в узкий луч, который теперь был направлен через линзу проектора.

На стене за лестницей появился широкий сияющий прямоугольник в черно-бело-серой гамме, и в транслируемом изображении Салливан увидел угол дома и толстого мужчину, который раздраженно тряс непослушным садовым шлангом. Теневой силуэт Кути изменился на проецируемое изображение мальчика на темно-серой лужайке, который одной ногой изо всех сил давил на шланг за спиной толстяка. Тот почесал голову и заглянул прямо в отверстие шланга, в этот момент мальчишка убрал ногу, и струя воды ударила толстяку в лицо.

– Плагиат! – заявил призрак Эдисона, который, хоть и выглядел плотным на свету, тени вовсе не отбрасывал. – Это мой фильм «Негодный мальчишка и садовый шланг» 1903 года!

– Люмьеры сняли его раньше, в 1895-м, – заявил призрак отца Салливана из тьмы за ярким светом дуговой угольной лампы слева от Салливана. – К тому же я его усовершенствовал.

В проецируемой киносцене из шланга продолжала бежать вода, но теперь конец шланга был в руках у толстой женщины, а хлещущий из него поток состоял из тысяч крохотных, размахивающих конечностями человечков, которые падали на голову толстухи, размывая ее до самого черепа.

Стоящая на другой стороне палубы шокированная Деларава в ужасе закричала… раздались выстрелы, и свет погас.

– Это что, какая-то симпатическая магия? – верещала Деларава. – Только я выйду отсюда целой и невредимой, Питекан! Все будет так, как того захочу я!

– Пристрели ее уже! – тревожно произнес Салливан, хотя в накрывшей их внезапной темноте Элизелд наверняка видела не лучше его.

– Я не могу, – сдавленным от гнева голосом произнесла Элизелд, – убить ее.

В этот момент Салливан подпрыгнул, оттого что кто-то дернул его за рубашку спереди, по другую сторону от Элизелд. Вертя во все стороны головой, он уловил запах бурбона, так что не сильно удивился, когда голос Сьюки произнес:

– Иди сюда, Пит.

– Иди за мной, – шепнул он Элизелд, ухватил ее за край рукава и потянул за собой, следуя за смутно улавливаемой формой Сьюки, – высоко поднимая ноги, чтобы не споткнуться о кабель, – в узкое место за световым пятном.

Сьюки оказалась достаточно плотной, чтобы толкнуть Салливана на колени, и прошептала ему в ухо:

– Не горячо.

Он пошарил во тьме прямо перед лицом, и пальцы нащупали знакомую форму: деревянную коробку на конце толстого кабеля, открытую с одной стороны и снабженную кожаным клапаном. Это был штепсельный коммутатор старого образца, такие называли «паучьими коробками», потому что паукам почему-то нравилось населять их просторные и темные пустоты. Он был таким же старинным, как и дуговая угольная лампа, и явно не входил в состав современного оборудования Деларавы. В середине восьмидесятых, когда Салливан и Сьюки еще работали у Деларавы осветителями, «паучьи коробки» были запрещены из-за высокого риска, что кто-нибудь засунет в них ногу или руку и получит удар током.

Но Сьюки сказала «Не горячо», поэтому он одной рукой отогнул клапан, легонько стукнул другой и подставил раскрытую ладонь.

Сьюки сунула ему в руку старинный штекер, Салливан перевернул его в вертикальное положение и прочно вставил в разъем коробки. После этого он отпустил клапан и убрал руки.

– Готово, – сказал он.

– Горячо, – произнесла Сьюки, – сейчас.

Снова, словно нож, где-то лязгнул коммутатор, на этот раз рядом с ним, опять с жужжащим рокотом вспыхнула новая дуговая угольная лампа, и в глаза Салливана ударил резкий свет.

В отраженном свете он увидел, что отец стоит совсем рядом с ним. Артур Патрик Салливан выглядел не старше, чем лет на пятьдесят, волосы у него были скорее серебристые, чем белые. Он опустил взгляд на Пита Салливана, который крутился внизу у «паучьей коробки», и подмигнул ему.

– По-моему, нам нужен гель, – произнес отец Пита; старик дотянулся до лампы и положил ладонь на два соприкасающихся угольных стержня, удерживаемых зажимами.

Салливан поморщился и вдохнул со сжатыми зубами, однако рука отца не взорвалась, а стала сияюще-прозрачной, и через кожу просвечивали красные артерии и синие вены, а сам он смотрел через всю комнату и зловеще улыбался.

На стене за лестницей стала проявляться новая сцена, на этот раз в цвете. (Опадающие с потолка хлопья, кружась в луче света, вспыхивали и сияли подобно крохотным метеоритам.)

Бронзовое сияние вверху, голубое внизу – в ярком прямоугольнике на стене навелся фокус, и Салливан узнал Венис-Бич, как если бы на него смотрели с вертолета (хотя в тот день в небе не было никакого вертолета).

В разноцветном свете посреди палубы стоял Кути и изумленно моргал; прикрыв глаза рукой, он судорожно озирался по сторонам.

– Сюда, Кути! – позвала Элизелд, мальчик кинулся к ней сквозь падающие хлопья и, часто дыша, опустился рядом с ней.

В проецируемом на стену над лестницей на противоположной стороне фойе кадре Салливан увидел четыре фигурки на берегу, три из которых остались у лоскутных прямоугольников, расстеленных на песке полотенец, а четвертая, с белыми волосами, направилась к пенной линии прибоя.

Одна пылинка опустилась Салливану на запястье, он взял ее и растер между пальцами – это оказалась крупинка черной краски (и он вспомнил рассказы его отца о том, как в 1917 году прозрачную студию Сэмюэля Голдвина выкрасили в черный цвет, когда на смену солнечному свету пришли ртутные лампы как наиболее предпочитаемые для освещения съемок, и как впоследствии черная краска постоянно отшелушивалась и черным снегом опускалась на съемочную площадку).

Лоретта Деларава тяжело вышла на свет из дальнего конца фойе, по мере ее движения в свете проектора на ее лице и обширном теле высвечивались двигающиеся фрагменты синего и бронзового.

– Никто, кроме меня, не выйдет отсюда живым, Питекан, – произнесла она, направляя пистолет прямо на сияющую над светом руку. – Можешь хоть всю ночь показывать свои доказательства призракам.

Маленькое беловолосое изображение вошло в воду и нырнуло в волну.

В этот момент с нижних ступенек лестницы за спиной Деларавы раздался молодой мужской голос, напевающий: «Твое лицо когда-нибудь горело? Гасили ли его монтировкой?» Это был фрагмент из какой-то старой песни Спрингстина, – Салливану показалось, что этот голос когда-то давно был ему знаком.

Внимание Салливана привлекло движение по ту сторону фойе: пять или шесть маленьких девчушек в белых платьицах беззвучно танцевали в дверном проеме, на фоне черного ночного неба, со стороны правого борта.

Что-то еще со страшным грохотом и воплями взбиралось по лестнице. Деларава обернулась посмотреть на лестницу и поспешно попятилась, нервно дергая оружием.

Хотя Салливан и находился на другом конце фойе, когда грузное нечто взобралось на верхнюю ступеньку, влезло на палубу, размахивая своими семью или восемью конечностями, и сорвало бархатный канат с крючков, Салливан подался назад от «паучьей коробки».

Немного успокоившись, Салливан увидел, что на самом деле это два человека, по всей видимости прикованные друг к другу. Они оба пытались стоять, но запястье одного было приковано наручниками к лодыжке другого. Он подумал было, что это Шерман Окс и Нил Обстадт, но у прикованного за запястье были две руки, и он обеими бился со своим компаньоном: свободной рукой он наносил ему удары в пах и живот, а двумя локтями защищался от ударов ногой по лицу.

Вслед за ними, словно пастух, на палубу в свет проектора поднялся молодой мужчина: он был широкоплеч, в свитере с высоким воротом, светлые волосы коротко стрижены под «ежик».

– Келли Кит, – произнес новичок звучным баритоном, и благодаря детским воспоминаниям и саундтреку к старому телешоу Салливан запоздало узнал юный голос Ники Брэдшоу. «Слушайся гусеницу, которая курит кальян, – этот гриб для тебя. И он не умрет».

Над головой у Салливана ревела дуговая угольная лампа, хлопья краски падали все гуще, а дальше в фойе на запятнанное кровью огромное платье Деларавы теперь проецировалась маленькая фигурка, которая махала из воды крохотными ручками.

Отползая от «паучьей коробки», Салливан правой рукой держал руку Элизелд, а левой – Сьюки.

– Луна ненастоящая! – вскрикнули несколько девчушек в уличном дверном проеме правого борта. – Она нарисованная! Мы все еще в аду!

– Нет, посмотрите! – закричал стоящий у перил мужчина. – Она осыпается! За ней настоящее солнце! – Судя по потрепанному деловому костюму, галстуку и заляпанной кровью белой рубашке, это был адвокат, которого люди Деларавы увезли в джипе «Чероки». Его руки все еще были в наручниках, но он смог каким-то образом переместить их вперед и теперь держал длинную метлу, которой размахивал над головой так высоко, как только мог достать. Хлопья черной краски осыпали его, словно конфетти.

– Мои родильные призраки! – заверещала Деларава. Она тяжело засеменила из луча проектора к полудюжине маленьких девочек, но человек с метлой уже размел дыру в ночном небе, и оттуда на палубу метнулся солнечный луч (чище и ярче, подумал Салливан, чем лампа в 3200 кельвинов через фильтр с голубым гелем). Девчушки стайкой полетели туда, уменьшились и растворились в белой дымке и бездыханном хихиканье и исчезли ровно за мгновение до того, как туда подбежала Деларава и наткнулась на все еще затененные перила.

Работающая от переменного тока дуговая угольная лампа и, несомненно, дроссельная катушка или трансформатор мерцали и сияли все более насыщенным желтым цветом. Призрак отца Салливана убрал руку с угольных стержней; теперь белый луч света просто освещал холл и дальнюю стену. Салливан ощутил, как отодвинулась Сьюки, сверкнула искра, громко щелкнуло, свет погас, и угольные стержни резко потускнели до красных точек.

Во внезапно обрушившейся тишине по открытой палубе от поручней правого борта пятилась старая толстая женщина, и лишь у дверного проема она повернулась лицом к темному фойе «Площади Пикадилли».

На ее платье по-прежнему светилось изображение, направленное туда проектором, и крохотный беловолосый пловец, перенесенный на платье прямо с прямоугольного экрана на лестничной стене, теперь барахтался сразу под рифом ее грудей.

Она тяжело и медленно вошла в дверной проем и направилась через фойе.

– Заполучу хотя бы Эдисона, – произнесла она.

Глава 48

Мой милый друг, промчатся дни,

Раздастся голос грозный.

И он велит тебе: «Усни!»

И спорить будет поздно.

Мы так похожи на ребят,

Что спать ложиться не хотят.

Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса

Мужчина с наручником на лодыжке отошел от лестницы (подтаскивая за собой дергающегося компаньона) и попал в зону приглушенного сияния, отбрасываемого платьем Деларавы, и Салливан увидел, что все-таки это был седой Обстадт.

– Нет, Лоретта, – хрипло произнес Обстадт, лягнув пристегнутого к его ноге мужчину, – ты сказала, что он мой. Теперь ты работаешь на меня. Отдай…

Двурукий человек, который пресмыкался по полу, все-таки оказался Шерманом Оксом и что-то быстро бормотал, как показалось Салливану, на латыни.

Деларава ткнула свой пистолетик в живот Обстадту и выстрелила. Звук «бах» прозвучал как полновесный удар молотом по крышке пожарного гидранта, Обстадт остановился, голова его медленно склонилась, хотя губы продолжали шевелиться. Ползающий человек использовал момент, чтобы дважды с силой ударить его по лицу, вмазать в пах, и Обстадт сложился пополам.

Солнечные лучи, проникающие в фойе откуда-то позади Салливана, отражались от полированного пола и подсвечивали обвисшие щеки Деларавы. Салливан понял, что ночное небо порвалось и с левого борта тоже.

– Кут Хуми Парганас. – Деларава снова двинулась вперед. Ее платье все еще светилось волнующимися полями бронзового и синего цвета, а под грудями размахивал руками крохотный пловец.

Салливан посмотрел мимо Элизелд на Кути, который, скрестив ноги, взгромоздился на гнездо из кабеля, а на его волосах играл отраженный дневной свет. Похоже, Эдисон оставил мальчика: его огромные глаза с ужасом следили за приближающейся к нему толстой женщиной, а губы дрожали.

Элизелд поднялась с места, где она сидела рядом с Салливаном.

– Нет, – громко сказала она и встала перед мальчиком, – Llorona Atacado[74]. Я не позволю тебе заменить своих потерянных детей этим мальчиком. – Она выбросила руку вперед прямо в лицо Делараве, выставив в стороны указательный палец и мизинец. Ixchel se quite![75] «Коммандер Холдем» заберет тебя, – произнесла она и плюнула.

Плевок упал на палубу между ними, но Деларава откачнулась, кашляя и сжимая рукой сияющую на животе ткань платья, будто крохотная тонущая фигурка заплывала ей в диафрагму. Из-под кустистых бровей она удивленно посмотрела на Элизелд, а дуло ее полуавтоматического пистолетика стало подниматься.

Салливан вскочил на ноги, он видел, что Элизелд даже не думает поднимать свой 45-й. Пистолет Деларавы был нацелен на Элизелд, которая стояла менее чем в двух ярдах от нее, прямо в центр фуфайки «Грейсленд», и когда Салливан наклонился вперед, чтобы отдернуть Элизелд от траектории выстрела, в режиме «времени бара» черепом словил ударную волну от выстрела Деларавы.

Поэтому, вместо того чтобы потянуть Элизелд на себя, он прыгнул вперед между двумя женщинами (в то мгновение, когда обе его ноги были в воздухе, в прохладном морском воздухе он уловил запах масла для загара и майонеза, а еще – слабый запах бурбона), и тут его оглушил настоящий выстрел, а пуля вошла в его плечевую кость.

От контакта с пулей (и секундного предвидения по «времени бара») его повернуло в воздухе лицом к сияющей фигуре Деларавы, и второй выстрел пришелся прямо ему в грудь.

Коснувшись ногами палубы, он завалился назад и, падая, услышал, как наконец щелкнул взвод 45-го калибра, и когда он с силой ударился бедром о палубу, свернулся и покатился, воздух рассек патрон, выброшенный из-за лишний раз передернутого затвора. Он увидел, как Элизелд поднимает на Делараву зажатый в руках пистолет, ее большие пальцы аккуратно лежали ниже затвора. 45-й сверкнул и подпрыгнул, а соседнее фойе усилило звук выстрела до грохота взорвавшейся бомбы.

Салливан подтянул под себя колени, а правую руку прижал к груди, но вскинул голову, чтобы увидеть, как толстое тело Деларавы опрокинулось назад, с грохотом осело на палубу и, брызжа кровью, откатилось к дверному проему правого борта…

…Салливан изумлено замер…

Но Деларава все еще стояла перед Элизелд и все еще целила в нее свой пистолетик, только ее рука уже была прозрачной. Она недоуменно перевела взгляд с Элизелд на пистолет, и под тяжестью пистолета ее иллюзорная рука опускалась вниз.

Затем вдруг провалилась верхушка ее головы – до самых бровей, а резиновые ленты схлопнули хрупкий, состоящий из эктоплазмы череп.

Салливану казалось, будто его грудь раскололась и расплавилась, он с усилием повернул голову, чтобы поискать на залитой солнцем палубе свой свежий труп. Посланная Деларавой в грудь пуля наверняка убила его, и теперь он стал новеньким призраком, который вот-вот растворится в свежести дневного воздуха, просачивающегося сквозь щель в ночном небе. Он ведь даже дышать не мог, пострадали легкие, они замерли, и лишь глухие удары сердца встряхивали изображение в его глазах дважды в секунду…

«Мое сердце бьется!» Он вздрогнул от пугающей надежды. Внезапно он понял, что хочет жить, что хочет вместе с Элизелд и Кути убраться отсюда и жить…

Нелепый безмозглый призрак Деларавы глазел на свою руку, которая под весом пистолетика растянулась до самой палубы. Прозрачная фигура заплетающимися ногами пошла туда, где недавно находилась дуговая угольная лампа, а ее рука продолжала растягиваться, удерживаемая маленьким пистолетом, который мелкими рывками слегка подрагивал на отполированной пробковой палубе.

Через дверной проем фойе Обстадт тянулся к лестнице правого борта. За ним рвалось искусственное черное небо, и Салливан видел, как в нем сияющими клочьями проглядывала далекая синева.

Сцепленный с Обстадтом мужчина поднялся на ноги и тащил его за собой, словно раненую собаку. Теперь у мужчины была одна рука, и Салливан понял, что это все-таки Шерман Окс, отсутствующая рука которого лишь на время проявлялась из-за размагничивающего поля, волшебным образом активировавшегося в этой части корабля. Окс свистел и хрипел, словно сотня расстроенных аккордеонов, а его ветровка и мешковатые камуфляжные штаны морщились и подергивались, покрываясь свежей кровью, будто под ними бесновалась орава голодных крыс.

Потрепанный адвокат, стоявший в компании маленьких девчушек, продолжал держать в руках метлу и глупо смотрел на разваливающееся небо, – Обстадт протянул к нему правую руку и схватил за галстук. Затем с силой протащил его вдоль поручня и широко распахнул рот, нацелившись на шею адвоката.

Сверху на него вдруг навалился Ники Брэдшоу и оттащил Обстадта. За последние несколько секунд короткая стрижка Брэдшоу беспорядочно удлинилась, и теперь в волосах появилась проседь, а свитер с высоким воротником стал натягиваться в области живота, но он обеими руками схватил Обстадта за лацканы пиджака и поднял так высоко, что тот уже почти сидел на перилах, поднапрягся и выбросил Обстадта за них.

Беспомощно размахивая руками и ногами, с воплем ужаса Обстадт вывалился за борт, и Шерман Окс внезапно поднялся на ноги, прижавшись животом к перилам, а его единственная рука свешивалась за перила, приняв на себя весь вес Обстадта.

– Ники, – многоголосно проревел Окс, – я вместе с тобой работал в «Стейдж-5 Продакшнз» в 1959-м! Я достану тебе такого призрака, от которого ты снова помолодеешь! Из дьявольского Ада мы восходим, чтобы увидеть наших подданных![76]

В ниспадающем сверху ярком солнечном свете Салливан рассмотрел на щеке Брэдшоу блеск слез…

И все же Брэдшоу взял Окса за ремень и перекинул через перила. Окс брыкнулся, но не было второй руки, чтобы ухватиться за что-нибудь, и взвыл, ибо все его голоса, казалось, утратили способность говорить словами. Легко и без усилий Брэдшоу отправил скованную парочку в сияющую бездну.

Вопль тысячи голосов растаял где-то далеко, на другой стороне палубы «Площадь Пикадилли», и Салливан неуютно поежился.

Салливан не мог поменять положения тела, только видел, как Кути повернулся в сторону палубы левого борта, чтобы увидеть, не приземлятся ли там Обстадт с Оксом, но с той стороны не раздалось ни звука. Феноменально усиленное магнитное поле, очевидно, распадалось, и оба мужчины скорее всего упали в обнесенную рвом лагуну вокруг лайнера.

Салливан услышал, как охнула Элизелд, и снова посмотрел через фойе, чтобы увидеть, что Брэдшоу взобрался на перила правого борта и стоял на них, балансируя расставленными в стороны руками.

Недавно юное и подтянутое тело Брэдшоу стремительно старилось и превращалось в массивную фигуру Соломона Шэдроу, и с каждой секундой все нелепее было созерцать трепыхающегося на перилах старого толстяка.

Брэдшоу вызывающе покосился на растрепанного адвоката, который прошел, пошатываясь, по узкой части открытой палубы и, тяжело дыша, прислонился к выходу на «Площадь Пикадилли». Адвокат явно надул в штаны.

– Фрэнк, ты в порядке? – неприветливо поинтересовался Брэдшоу.

Адвокат неуверенно поводил взглядом по сторонам и потом испуганно посмотрел наверх – на балансирующего на перилах толстого старика. Узнав его, адвокат обмяк.

– Да, мистер Брэдшоу. Я… это я все это затеял…

– Хорошо. – Брэдшоу задумчиво посмотрел мимо него, в темноту фойе «Площадь Пикадилли». Вряд ли он мог рассмотреть лежащее там тело Деларавы, продырявленное и залитое кровью, только позвал:

– Пит, Бет… Анжелика, Кути… – Его седину пошевелил свежий ветер, и он покачнулся на своем насесте… Эдисон. Не хочу портить вам праздник, поэтому ухожу. Все это скоро закончится.

Возможно, он имел в виду искажающее восприятие магнитное поле, но Салливану показалось, что он говорил о своей способности контролировать давным-давно мертвое тело и передержанного здесь призрака. Салливан нервно вспомнил рассказ о том, чем закончилось существование тела Фрэнка Рочи.

Лицо Брэдшоу изобразило слабое подобие застенчивой улыбки, и он завел одну руку над головой, вторую вытянул с растопыренными пальцами, медленно, на носочках одной ноги, повернулся… и, потеряв равновесие, упал, почти грациозно, в пустоту и исчез.

Салливан напряженно старался услышать всплеск – совершенно нерационально, потому что до воды было не меньше сотни футов, к тому же он валялся по другую сторону фойе «Площадь Пикадилли», которая ближе к левому борту, чем к правому, где только что выпал Брэдшоу, – и тремя секундами позднее услышал глухой бум, от которого завибрировала палуба, и из-за перил по правому борту в солнечное утро взметнулась высокая струя искрящихся брызг.

Адвокат тихонько рыдал, он бросился к корме, нарушая тишину своим топотом по настилу открытой палубы, и его шаги не слышались с противоположной стороны.

Салливан понял, что может сесть. Затем понял, что может подтянуть под себя ноги и встать. Справа подбежала Элизелд и поддержала его, после чего он наконец-то осмелился посмотреть вниз на свою грудь.

На месте пуговицы на рубашке висели лишь ее осколки, и в ткани обнаружилась маленькая дырочка с неровными краями, но крови не было. С облегчением он вспомнил про латунную плашку с отцовского надгробия, которую носил у сердца в скапулярии.

– У тебя рука в крови, – произнесла Элизелд. – Однако почему-то других ран нет. – Она была бледна и сильно хмурилась. Салливан заметил, что под свитером у нее выдавался пистолет.

Он опустил взгляд на свою левую руку, и в этот момент, казалось, объемное восприятие свернулось в плоскость: он увидел, что рукав рубашки быстро пропитывается ярко-алой кровью.

– Поддерживай меня с той стороны. – У него кружилась голова. – И, может быть, никто не заметит. Ты же врач, Анжелика, сможешь достать из меня пулю?

– Смогу, если она не вошла в кость.

– Хорошо, боже, и поскорее. – Он глубоко вдохнул, потом выдохнул, ощущая, как плывет восприятие, словно он выпил что-то крепкое и покурил «Пэлл Мэлл» на пустой желудок.

– Мостки вернулись, – взволнованно сообщил Кути. – Те самые, которые ведут к ступенькам и парковке. Давайте уйдем с корабля, пока это возможно.

Салливан окинул взглядом просторное фойе. Посреди палубы по-прежнему лежало расползшееся тело Деларавы, но установленные в дальнем конце помещения свет и оборудование снова были современными. У осветительного оборудования «Лоуэм» копошился маленький старичок в пиджаке цвета хаки, деловито распаковывая ширмы и световые отражатели, и что-то мурлыкал. Он даже не заметил, как подбежал Кути, стащил наполовину использованный руллон серебристой клейкой ленты и вернулся к Салливану и Элизелд.

– Кути прав, – сказала Элизелд, пристроилась к Салливану с левой стороны и взяла его под руку, прижав его предплечье к своей груди. – Вернемся в Солвилль, пока сюда не явились люди и не обнаружили весь этот кавардак.

– Джоуи, – прозвучал слабый голос за Салливаном, – останови их.

Салливан обернулся туда, где стояло оснащение для киносъемок, и увидел прислонившийся к треноге толстый призрак Деларавы, положивший прозрачный подбородок на черную камеру «Сони Бетакам». Голова ее заканчивалась сразу над бровями, прозрачная правая эктоплазматическая рука по-прежнему была на несколько ярдов растянута по палубе, а слабые призрачные пальцы бессильно сжимали рукоятку автоматического пистолета.

Старичок оторвал взгляд от светового оборудования.

– О, такое я уже видел, – добродушно произнес он, обращаясь к призраку. – Нужно словить в банку для варенья, чтобы кто-нибудь мог вынюхать. Безумие. В этом смысла не больше, чем в ловле чьей-нибудь тени путем захлопывания ее в книгу. Если нужно мое мнение.

– Джоуи. – Призрак говорил категорично, но с птичьими интонациями. – Ты работаешь на меня. Ты джентльмен, и вообще, вы все работаете на меня. Джоуи, кажется, я вывихнула запястье, так что возьми у меня пистолет и пристрели тех троих.

– Слышу голос! – широко улыбаясь, воскликнул Джоуи. – Со мной говорит то ли лужица горчицы, то ли кусок непереваренной говядины! Мне не подходит еда, с которой невозможно договориться. – Он встал и поклонился Кути, который нервно теребил в руках клейкую ленту. – Большое спасибо, мальчик, – сказал Джоуи, – взаимно.

Призрак Деларавы выцветал, но выпрямился и поплыл над полом прямиком к Салливану и заглянул в его глаза своими зыбкими, как сырой яичный белок, глазами.

– Пойдем со мной, Пит, – властно произнес призрак.

Салливан открыл рот в полной готовности отклонить предложение, – у него кружилась голова, его тошнило от яркого солнечного света, и он тяжело опирался на руку Элизелд, – но дыхание, выпущенное им сквозь сжатые зубы, было насыщено резкими парами бурбона, и оно прошептало:

– По какому номеру пытаетесь дозвониться?

От бурбонного дыхания призрак Деларавы сник, и прозрачные черты толстого лица повернулись к Кути:

– Малыш, не поможешь старушке перейти через широкую улицу?

– Физики и сфинксы в грандиозной хмари. – Изо рта Кути раздался пожилой мужской голос. – Я пройду прямо по песку, оставив всех далеко позади себя.

Дымный лоскуток, оставшийся от призрака Деларавы, качнулся к Элизелд, и голосом, похожим на роящихся в бумажном гнезде ос, произнес:

– На тебе нет маски.

Окровавленная поверхность свитера Элизелд распрямилась над грудью, словно там нажала невидимая рука, затем на плече появился отпечаток с кровью Салливана, и размазался. Элизелд насторожилась, словно прислушивалась к тихому голосу, после чего несколько изумленно сказала:

– Конечно, да.

Изо рта Салливана снова вышло бурбонное дыхание:

– Она тоже моя семья, – спокойно сообщил голос.

Плечо Элизелд дернулось, будто его подтолкнули.

…голос Сьюки, шевеля ртом Салливана, добавил:

– П.Р.У., детки.

Со скоростью промелькнувшего в кривом зеркале изображения призрак Деларавы обернулся вокруг Кути и встал между ними тремя и укрытым навесом переходом с корабля на берег.

– Никто не пройдет, – прошептал призрак.

Кути с ужасом посмотрел на Салливана. Невзирая на подкашивающую боль, Салливан заметил, что черные курчавые волосы мальчишки пора помыть и причесать, а еще он заметил черные круги под карими затравленными глазами. И он поклялся себе, призракам отца и сестры, что обязательно исправит все к лучшему.

– Там никого нет, Кути, – произнес он вслух. – Смотри. – Он шагнул вперед, отодвинувшись от поддерживавшей его Элизелд, и ощутил слабый гневный протест, когда капризная субстанция Деларавы порвалась перед ним словно паутина и улетела, подхваченная усилившимся морским ветром.

Кути с Элизелд двинулись за ним. Кути совсем растерянно посмотрел на Элизелд и помахал перед ней украденным на палубе рулоном клейкой ленты, который держал настолько осторожно, будто не хотел, чтобы его пальцы перемазались клеем.

– Я подумал, – сказал он, – что на лестнице ты могла бы обмотать им руку Пита.

Элизелд удивилась:

– Ну конечно! Отличная идея… Эдисон?

– Нет, – ответил Кути, семеня между двумя взрослыми. – Я сам придумал.

На полпути через эстакаду Салливан остановился и принялся расстегивать рубашку. – Последняя остановка, – хрипло пояснил он.

Он выудил нагрудную часть скапулярия и достал из разорванного пластикового кармана латунную плашку с портретом, взятую накануне вечером с надгробия отца. Пуля Деларавы – то ли 22-го, то ли 25-го калибра – вошла ровно в центр металлической плашки и почти полностью испортила выгравированный портрет улыбающегося отца.

Салливан осторожно потер свою грудь, подумывая, не сломала ли пойманная плашкой пуля грудинную кость. Он взял латунный портрет большим и указательными пальцами правой руки.

– Прощай, папа, – тихо произнес он. – Еще увидимся… через какое-то время – даст Бог, в лучшем мире.

Кусок латуни нагрелся в его руке. Салливан подержал его, словно взвешивая, и посмотрел вниз, на затененную воду между доком и кораблем.

– Я возьму, – прошептал кто-то позади Кути.

От неожиданности Салливан тревожно, но устало вскинул голову, однако голос принадлежал призраку Эдисона – дымчатый силуэт был едва различим под ярким солнцем и ощутимыми порывами ветра. Протянутая рука старого призрака была настолько иллюзорной, что Салливан сомневался, сможет ли она удержать латунную плашку, однако подал плашку и отпустил, а Эдисон вполне удержал ее.

– Я возьму его и наконец уйду, – тихо произнес Эдисон. – Надеюсь, там очень красиво. – Салливану показалось, будто призрак улыбнулся. – По пути, – прошептал он, – мы с твоим отцом сможем поговорить о… – следующее слово Салливан не смог разобрать: то ли «тишине», то ли «безмолвии».

Кути хотел попрощаться с Эдисоном, но засмущался при виде высокого и крупного, хоть и почти полностью прозрачного призрака, который стоял самостоятельно, отдельно от него.

Призрак сам склонился к нему, и Кути на мгновение ощутил слабое давление на плече.

Он расслышал слабый голос в своем уме: «Спасибо, сынок. Я тобой горжусь. Пусть тебя ждет светлое будущее, хорошая работа и много смеха».

Призрак Эдисона шагнул сквозь перила и, удерживая при себе латунную плашку Питера Салливана, стал испаряться в воздухе, словно быстро уходил вдаль. Куда бы Кути ни поворачивал голову, картинка все равно оставалась в центре его внимания, а он пробовал смотреть на ноги, на здания, на краны на берегу и даже вверх на белые погрузочные платформы и на возвышающиеся красные трубы корабля, поэтому он повернулся к перилам эстакады, ухватился за них и смотрел на искрящуюся в гавани голубую воду до тех пор, пока картинка не уменьшилась настолько, что смотреть стало уже не на что.

После чего он вернулся, левой рукой взял за руку Питера Салливана, а правой – Анжелику Элизелд, и все трое пошли к ступенькам, которые вели вниз на парковку и дальше – туда, где их ждали отдых, кров, еда и жизнь, которую эти двое могли подарить ему.

Об авторе

Тим Пауэрс родился в Буффало (Нью-Йорк) в 1952 году. В 1959 году его родители переехали на Западное побережье. Пауэрс получил образование в Университете штата Калифорния по специальности «английский язык и филология». В университете он познакомился с К. У. Джетером и Джеймсом Блейлоком, с которыми не только дружит, но и иногда работает вместе; эта троица считается отцами-основателями стимпанковского направления в литературе. Он был дружен также с Филипом К. Диком и является прототипом одного из героев его романа «ВАЛИС».

Многие произведения Тима Пауэрса отмечены различными литературными наградами, среди которых две премии Филипа К. Дика (за «Врата Анубиса» и «Ужин во Дворце Извращений»), три Всемирные премии фэнтези (за «Последнюю ставку», Declare и The Bible Repairman) и четыре премии «Локус» (за «Последнюю ставку», «Последний выдох», Earthquake Weather и The Bible Repairman).

Четвертый фильм из цикла «Пираты Карибского моря» снят по его роману «На странных волнах».

Тим Пауэрс и его супруга Серена живут в городе Сант-Бернардино в штате Калифорния.

Примечания

1

Эпиграфы, кроме специально оговоренных случаев, цитируются по переводам Н. М. Демуровой.

2

Крюгерранд – золотая монета ЮАР. (Здесь и далее прим. перев.)

3

Имя Кути (Kootie) созвучно американскому слову, обозначающему платяную вошь – cootie.

4

Бакалавр (естественных) наук.

5

Courtney’s House – организация, оказывающая помощь лицам, насильно вовлеченным в сексуальное рабство.

6

Death – смерть. Сорт сигарет, выпускавшийся в Великобритании в 1990-х гг.

7

El Día de los Muertos – День мертвых, посвященный памяти умерших праздник, проходящий в испаноязычных странах Центральной Америки 1 и 2 ноября.

8

Я, как ведьмы, сплю с открытыми глазами (исп.).

9

«Ангельская пыль» – фенциклидин, очень сильный и опасный наркотик, ветеринарный наркоз, запрещен с 1979 года.

10

Поезжайте! Скорее! Это дьявол! (исп.)

11

Да. Как бы это сказать… (исп.)

12

Имеется в виду герой комиксов 1930-х гг. Дагвуд Бамстед.

13

Шоу Энди Гриффита – популярный комедийный телесериал 1960-х годов.

14

Ведьма, колдунья (исп.).

15

«Волшебная сила табака» (исп.).

16

Англо – белый американец нелатинского происхождения (скандинавского, ирландского, немецкого).

17

UCLA – Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе.

18

Поминальный (исп.).

19

Ордалии (от лат. ōrdo – порядок) – в Средние века способ определения виновности или правоты обвиняемого путем пыток огнем, раскаленным железом и т. п.

20

Салливан перечисляет сначала персонажей рекламы хлопьев, персонажей рекламы автодилеров «Пепбойз» и персонажей комедии «Три балбеса».

21

Никель – монета в 5 центов.

22

Chicano – американец мексиканского происхождения.

23

Indigena – местная уроженка.

24

Меня зовут Элизелд, Анжелика Антем Элизелд. Мне нужно…

25

Да. Прошу вас, мне нужно поговорить с вами. Я глубоко сожалею… мне необходимо… объяснить, что я… пыталась сделать…

26

Поношенная одежда (исп.).

27

Пятнадцатилетие (исп.).

28

Никель – монета в 5 центов.

29

Знахари и травники (исп.).

30

Извините, я не туда попал. Это деньги на пиво. Всего наилучшего. Теперь прощайте (исп.).

31

…и для меня спички, пожалуйста. Фитили, да? Которые для сигар (исп.).

32

Спасибо (исп).

33

Фарш (итал.).

34

Перевод А. Д. Радловой.

35

Физики и сфинксы в грандиозной хмари! (англ.)

36

Перевод А. Д. Радловой.

37

Эль Сегундо, Глендейл – города в Калифорнии. намек на имя Шермана Окса (Шерман Окс – район Лос-Анджелеса).

38

Сеанс в День мертвых (исп.).

39

Перевод О. А. Седаковой.

40

Перевод Б. Л. Пастернака.

41

Пятое мая – национальный праздник Мексики; отмечается в честь победы мексиканских войск над французскими в битве при Пуэбло 5 мая 1862 г.

42

Ведьма (исп.).

43

Ты знаешь, кто приносит ключи, Чавес! (исп.)

44

Добрый день, милая. Чем могу помочь? (исп.)

45

В испанском языке означает американцев или французов, в зависимости от региона использования или говорящего.

46

«The Long and Winding Road».

47

«Oye Como Va».

48

С морепродуктами.

49

Гном! (исп.)

50

Отпустите его! (исп.)

51

Что это вы делаете? Я вызову полицию! (исп.)

52

Не выносингес мне мозгингес, Хуан Домингес! (исп.)

53

Бежим со мной, ладно? (исп.)

54

И поживее! (исп.)

55

А давайте попробуем муху в молоке, почему бы и нет? (Исп.).

56

Почему бы и нет? (Исп.).

57

Парни. (Исп.)

58

KFC (Kentucky Fried Chicken).

59

Заговор в стиле «заживай, заживай, лягушачий хвостик…».

60

Для приманки (исп.).

61

И духу твоему (лат.).

62

Иди с Богом! (исп.)

63

Hollywood – игра слов «holy» (святой) и «wood» (лес).

64

У. Шекспир. Гамлет. В переводе М. Лозинского.

65

Цитата из «Сквозь зеркало и что там увидела Алиса», Льюис Кэрролл, в переводе Н. М. Демуровой.

66

Еврейское кладбище.

67

Фрэнсис Томпсон. Гончая небес. Перевод М. Л. Гаспарова.

68

Первая строчка из песни «In Dreams» Роя Орбисона.

69

Вместо родителей (исп.).

70

Перевод К. А. Гришина.

71

С богом, дружище (исп.).

72

И тебе, брат (исп.).

73

Перевод С. Я. Маршака.

74

Плачущая женщина (исп.).

75

Изыди! (исп.)

76

Кристофер Марло. Трагическая история доктора Фауста.

Content

Тим Пауэрс
Последний выдох

Книга первая Открой золотые ворота

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Книга вторая Прибавить жизни

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Книга третья Смотри, чтобы твою кожу на ботинки не пустили!

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Эпилог Гони во весь опор, благословенная колесница

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Об авторе

Примечания