Симона Вилар

Сын ведьмы

Пролог

990, конец апреля

– Ну что, Добрынюшка? Сказывал, любят и почитают тебя новгородцы?! Говоришь, твое слово в Новгороде все одно как решение самого вече?

Путята не произнес это, а почти прорычал, припав плечом к дверному косяку, – рожа вся в крови и слезах, обычно холеная борода торчит в сторону, словно кто таскал за нее солидного воеводу.

Епископ Иоаким Корсунянин, прибывший на север Руси от самого Греческого моря, даже привстал ошеломленно, а потом слабо опустился обратно в кресло. При свете огня в плошке было видно, как он побледнел. Но сам Добрыня остался спокоен. Смотрел на Путяту немного исподлобья темными жгучими глазами, только соломинка, какую жевал до этого, застыла в углу его пухлых губ.

А Путята не унимался: то вдруг захохотал как безумный, то стал биться виском о косяк и рычать, как зверь. Потом даже заругался грязно, как никогда ранее не позволил бы себе при почтенном Иоакиме и не менее уважаемом им Добрыне – дяде самого князя Владимира. Сейчас же с рыка на бешеный крик переходил и снова вопил.

– Ох, ох, славные новгородцы почитают посадника Добрыню ну чисто батю родного! Ах да и встретят его посланцев хлебом-солью! А вот это на, выкуси! – едва не налетев на Добрыню, ткнул Путята ему в нос скрученный кукиш. – И срать я хотел на твоих новгородцев! Резать их буду, как собак бешеных! Валить всех и вас в том числе…

Иоаким истово перекрестился, а молодой дьяк Сава даже пошел наступать на воеводу:

– Как смеешь ты, нечестивый, такое говорить при его преподобии!..

И отлетел прочь от мощного удара Путяты. И хотя Сава сам был высок и плечист, но рухнул, будто тростник подломленный.

Больше Добрыня вытерпеть не мог. И пусть он подле могучего Путяты смотрелся более мелким и хрупким, но сейчас вмиг скрутил воеводу, зажав его голову под мышкой, и, не давая опомниться, поволок прочь. На сопротивление и глухой рев Путяты внимания не обращал, тащил его, бился с ним о бревенчатые стены перехода, несмотря на отчаянные попытки того вырваться. Наконец он выволок упирающегося воеводу во двор и, заметив у конюшни колоду для водопоя, рывком окунул его голову в воду.

– Ну же, охолонь немного, охолонь, я сказал!

Удерживал какое-то время клокочущего в воде Путяту, вынул, чтобы тот вдохнул, а потом опять с силой навалился, не давая высвободиться. При этом быстро озирался. Видел, как на них ошеломленно и потерянно смотрят дружинники из отряда Путяты, видел и самих дружинников… Выглядели они так, словно из сечи лютой вернулись, а не из посольской поездки в мирный Новгород, куда не так давно он их сам отправил.

– Да что случилось, ради самого неба? Ну, соколики, отвечайте!..

Не столько спрашивал, сколько вопросом удерживал на месте, чтобы не помешали. Но уже понял – беда случилась. И беда негаданная.

Путяту он все же отпустил, когда решил, что с того достаточно. Все еще задыхающийся воевода, осев под бревенчатой стеной, со стоном втягивал воздух. И через миг произнес с дрожью в голосе:

– Страшно там было, Добрынюшка. Я ведь всякого повидал на своем веку, но там… Святым заступником своим клянусь, что такой исполох[1] меня обуял…

Немыслимо воеводе говорить подобное при его ратниках. Но те сами отступали, отходили в сторону, отводя взоры. Лишь кто-то сказал:

– Наш воевода не врет, видит бог. Но ты не серчай на него, Добрыня. Путята сына твоего из горящей избы на себе тащил. Эти бешеные на нас всем скопом набрасывались, мы еле успевали отбиваться, а он все одно Коснятина не покинул, спас. Вон там мальчонка твой, бабы его уже приняли.

Добрыне показалось, что он ослышался. Сына? Коснятина? Он шагнул, куда ему указывали. Бревенчатая гостевая изба в Городище стояла за хороминой[2], к ней вела ладная, выложенная плахами мостовая, но Добрыня все равно несколько раз споткнулся, пока дошел. А увидев сына, даже не узнал в первый миг. Пять лет назад, когда он по приказу Владимира уезжал в поход на булгар[3], Коснятин еще в бесштанниках[4] бегал, а сейчас на лавке сидел худой длинноногий подросток, поникший и всхлипывающий, что отрокам уже вроде как и не к лицу. Хотя вон даже Путята ревел…

Добрыня приблизился, погладил сына по светловолосой голове. А тот ткнулся родителю в живот, плечи вздрагивали. Добрыня сказал как можно спокойнее:

– Ну, ну, я тут, я с тобой. Будет реветь, говорю.

Сам же словно опасался спросить о жене. Дурное чуял.

Что дурное произошло, ему позже поведал уже немного пришедший в себя Путята. Они сидели при свете плошки в небольшой коморе, воевода рассказывал, Добрыня слушал – и не верилось. Как же так? Новгород, его Новгород, в котором он без малого двадцать лет был посадником, в котором знал всех и каждого… В котором он, наставник юного Владимира, сам поднялся и столько сделал для блага этого словенского[5] града, стал тут уважаемым и даже любимым… И такое предательство теперь!

Отправляя вчера в Новгород воеводу Путяту с его отрядом, Добрыня ни о чем худом и помыслить не мог. Думал, все ладком пойдет, как только Путята сообщит жителям о возвращении почитаемого в граде посадника. Ну а сам Добрыня остался переночевать тут, в Городище, чтобы дать передохнуть епископу Иоакиму Корсунянину. Епископ уже не первой молодости был, а, учитывая, какой путь им пришлось проделать от самого стольного Киева, заезжая в грады и веси, где Иоаким с Добрыней обращали людей к вере христианской, такой отдых для почтенного священнослужителя казался вполне уместным. Почитай, полгода добирались они на север, и везде приветливо их принимали. Да и кто пойдет против родного дяди прославленного князя Владимира? Так что в Новгород Добрыня рассчитывал ввезти епископа под звуки труб, при полном стечении народа словенского. Отправленный же наперед Путята должен был подготовить все к их приезду. И, напутствуя воеводу, Добрыня так и сказал: сердечно встретят его новгородцы, хлеб-соль поднесут, узнав, что он от самого Добрыни прибыл. А что о новой вере христианской будут они сообщать в Новгороде, так кого это там смутить может? Ведь уже не один год обитали христиане во граде, иноземные христианские подворья давно расположились на Торговой стороне Новгорода.

– Нет уже в Новгороде ни единого иноземного подворья, – печально сообщил Добрыне его воевода. – Порушили их, пожгли, а тех иноземцев-христиан, что торговали во граде, порубили всех.

Добрыня слова не мог сказать, так был поражен. Что за нелепость! Ведь новгородцы всегда уважали и ценили тех, кто приезжал к ним по купеческим делам с товарами, кто покупал, торговал и платил пошлину в казну. А тут – вырезали всех… Сдурели, что ли, совсем? Ведь торг для града – это и прибыль, и жизнь, и работа.

– С чего все началось, Путята? Все поведай, не таись.

– Да как тут таиться…

Оказывается, еще до того, как Добрыня был на подъездах к словенской земле, в Новгород пришли из лесов волхвы-кудесники. И сообщили, что в Киеве порушили идолов старых богов, а людям велели креститься. Причем волхвы уверяли, что князь Руси и его дядя Добрыня продались иноземному Богу, да и саму Русь подчинили ромейским царям[6]. И нет больше воли на Руси, мол, всем теперь тут иноземцы заправлять будут. Отныне у словенского племени одна надежда – отбиться от Добрыни и всех, кто с ним придет. Так провозгласили волхвы, и новгородцы поддержали их на спешно собранном вече. И это же сообщили Путяте, когда он въехал в ворота градских укреплений.

– Неужели новгородцы поверили каким-то диким кудесникам, а не мне, столько лет верой и правдой служившему славному Новгороду!

Добрыня говорил это в сердцах, но лицо его казалось спокойным. Он вообще был не сильно шумливый человек, дядя князя Владимира, посадник новгородский. Однако теперь его обычно ровный голос звучал с надрывом, а темные глаза полыхали жестким, колючим огнем.

Путята же только повторял: всей толпой шли новгородцы за каким-то косматым мужиком, называвшим себя Богаммил, но вроде как еще его Соловьем прозывают, благодаря его речистости да убедительности в словах. Добрыня лишь по колену себя хлопнул. Да Соловейка этот всего лишь бродяга при капищах, даже не служитель ритуалов, а так, бузотер и пьяница. Неужто новгородские купцы позволили ему власть взять?

– Да еще какую! – сокрушался Путята. – Чтобы ты знал, посадник, этот Соловейка теперь главный над всеми волхвами местными. И как выйдет он, как поднимет свой посох – народ и орет, словно каженники[7]. Ну а тысяцкого Угоняя ты знаешь, Добрыня?

Посадник только едва заметно кивнул.

Вот и узнал, что некогда верный ему Угоняй нынче разъезжает повсюду и заводит народ криками, мол, лучше всем словенам погибнуть и уйти в светлый Ирий[8], чем отдать своих богов и чуров на поругание, как киевляне неразумные отдали.

– И что же ты, Путята, с твоими проверенными дружинниками не мог угомонить этих смутьянов? – глухо, но с нажимом спросил посадник, зыркнув при этом на воеводу из-под наползшей на глаза темной пряди.

Волосы у Добрыни были густые и гладкие, темного соболиного оттенка. Что ему за четвертый десяток перевалило, так и не скажешь, седина лишь на висках немного проступает, да и собой он был прямой, жилистый, крепкий. Бороду носил небольшую, но холеную – заботился о внешности посадник, аккуратно подбривал вокруг губ. Отчего было видно, что рот у него полногубый, сильный и жесткий. Под стать жестким интонациям в голосе. И интонации эти булатом звенели, когда спрашивал, как вышло, что Путята с его витязями не смог разобраться со смутьянами да навести лад. Пусть и с небольшим отрядом воевода отправился в Новгород, ну так все равно его люди в ратном деле умельцами отменными слывут. Того же Угоняя тысяцкого наверняка могли потеснить. И пусть Угоняй сам воевода – Добрыня хорошо его знал, ибо вместе с ним некогда усмирял северные племена эстов и чуди, – все одно и Путята не лыком шит, да и выучка у него и его воинов получше будет. А тут… опять же твердит: исполох меня взял, исполох…

– Ты бы и сам там испугался, Добрынюшка, – понуро твердил воевода. – Новгородцы словно ополоумели от ярости. Скалятся, воют как волки, и все – бабы, мужи нарочитые[9], купцы нарядные – все как будто с цепи сорвались. Кто с косами явился, кто с каменьями, кто с тесаками булатной ковки… И так лезли на детинец[10], где я сперва думал обосноваться, что мы еле ноги оттуда унесли. Я ведь всего с тремя десятками отправился, да и ты уверял, что лиха нам не будет. А они… Словно Мара душами новгородцев владела, словно Чернобог[11] заразил их лютью. Отроки безусые и те на моих закованных в булат дружинников кидались, как псы бешеные, грызли им лица, рвали руками, а на себе, казалось, и ран не замечали. А как смеркаться стало, мне даже почудилось, что глаза у новгородцев светятся, как у волков в зимнюю стужу…

– Что ты сказал? – выпрямился до этого понуро сидевший посадник. – Глаза светились?

Он встал, ходил какое-то время от стены к стене. Каморка была небольшая – три шага туда, три обратно. Добрыня метался меж срубными стенами, как зверь в клетке. Дурное ему думалось. Не хотелось в такое верить…

– Что еще скажешь, Путята? – произнес наконец, припав к стене и упершись лицом на скрещенные руки.

– Самой Пресветлой Богородицей клянусь, что не могли мы этих взбесившихся побороть. Ты веришь мне? И хотя многих наседающих мои парни порубили, но и их самих немало полегло. Так что я с оставшимися еле ноги унес. И казалось мне, что даже павшие новгородцы поднимаются и вслед нам смотрят. Очами мерцающими…

– Да не может в Новгороде быть столь сильного чародейства! – ударил кулаком по бревенчатой кладке Добрыня. – Там христиане уже не один год живут, церковь свою возвели. Как раз неподалеку от моего дворища. Я не препятствовал. Сам ведь крещен давно, хотя не больно о том среди мужей наших распространялся.

Путята чуть кивнул. Он помнил, как он сам и многие из дружинников князя Владимира шли в светлых одеждах к святой купели, а Добрыня лишь ворот расстегнул и показал нательный крестик. Тогда многие дивились: ведь когда несколько лет назад князь Владимир в самом Киеве капище главное устраивал[12], Добрыня ходил туда и смотрел, как требы приносят, а вот же… Уже тогда христианином был.

Сейчас Путята только шеей повел, словно ему ворот давил. Его борода все еще торчала вбок, и теперь было заметно, что половина ее изрядно вырвана. По привычке Путята хотел огладить ее своими большими ладонями, но словно обжегся и отдернул руки.

– Нет там уже никакой церкви, посадник, – молвил глухо. – Да и дворища твоего теремного уже нет. Я как увидел из детинца, что эти лютующие вслед за Угоняем туда ворвались, сразу отправил своих парней помочь, если что, а как началась там настоящая бойня, то и сам поспешил. Вот Коснятина и успел от них отбить. Смеркалось уже, но мальчишка прямо на меня с криком выбежал. И эти… светлоглазые носятся кругом, воют. А вот жену твою…

– Что с ней? – так и не повернувшись, глухо спросил Добрыня, когда воевода умолк.

Тот несколько раз перекрестился и поведал: видел он голову супружницы посадника на пике, носились с ней восставшие по граду. Косы у боярыни Добрыни были знатные, светлые и длинные, вот по ним и понял, что она это.

Добрыня молчал, все еще стоял у стены, уткнувшись в сложенные руки, только дышал шумно. Но потом вроде притих. И лишь через время проговорил низким голосом:

– Ложись-ка спать, Путята. А как отдохнешь и одумаешься, то поутру буду ждать от тебя уже не столь путаные сведения, а с пояснениями: где ныне восставшие расположились, чем владеют в Новгороде и какова там обстановка.

Сам же Добрыня решил пока походить… Думу думать и решать, как поступить теперь.

Добрыня отсутствовал долго, почитай до самой зорьки. Сторожевые на вышках Городища видели, как его силуэт то появлялся на фоне едва светлеющей ленты Волхова, то снова удалялся во мрак. Порой его замечали в той стороне, где высился на капище огромный идол Перуна, – некогда Добрыня сам же и возводил его, чем умилил местный люд, особо почитавший Громовержца. Но что нынче посаднику у идола этого поганого понадобилось?

– Ворожит ли он у Перуна али как? – гадали сторожевые промеж собой.

Окрещенным не так давно дружинникам было неприятно думать, что их Добрыня связан с ворожбой, с темными силами. Но Добрыня всегда был особый. И немудрено – знали люди, что его матерью была известная чародейка Малфрида. Та, что еще Ольге пресветлой служила, потом и Святославу воинственному. Но после гибели Святослава о ней мало что было известно. Сгинула ведьма невесть куда, ни слуху ни духу о ней. Но когда вошедший в силу Добрыня прославился да стал справляться с любым делом, поговаривали, что без ее ворожбы не обошлось. Владимир его очень ценил и слушал, они вместе вернулись от варягов с сильной дружиной, вместе вновь получили власть в Новгороде. Встретили их тут тогда приветливо: новгородцам не больно любо было подчиняться Ярополку Киевскому, которого не знали и которому платить дань не желали. Им свой князь был нужен, Владимир Святослава сын, а в посадники охотно взяли Добрыню рачительного. Вот и собрал Добрыня под руку Владимира силу немалую из окрестных словенских земель, захватили они сперва вольный Полоцк, какой к Ярополку изначально склонялся, а потом и на Киев пошли, на самого Ярополка. Была им удача великая в том походе, свергли они Ярополка, а Владимир занял престол киевский. Люди же говорили: везет им обоим, потому что в них кровь особенная, чародейская, – и в Добрыне, сыне Малфриды, и во Владимире, внуке чародейки. Поэтому оба они вещими могут быть и вызнавать все наперед. Однако когда о крещении князя Владимира заговорили, упоминать о ведьме стало как-то неловко. Она же колдунья темная, с демонами знается, а оба ее родича к светлому Христу подались. Ведь как учит новая вера – все вершится не чарами, а по промыслу Божьему.

Утро над Волховом вставало хмурое, туманное. Добрыня вернулся к Городищу умытый росой, влажные волосы липли ко лбу, глаза же горели ясно, будто не бродил среди предутренних туманов, а спал сладко. А вот кто и впрямь выспался, так это Путята. Добрыня приказал ему спать – он и уснул. Теперь же, когда собрались все, Путята раскатал по столу карту с планами Новгорода и пояснил: люди Угоняя и Богаммила разметали мост через реку Волхов, по которому обычно была связь между двумя частями Новгорода – Торговой и Детинецкой, сами обосновались на Детинецкой, где кремль и усадьбы бояр располагались и где заставы и частоколы самые надежные. При этом восставшие приготовились к нападению: выкатили к реке два камнемета, какие пороками называют, ну и со всей округи натаскали к ним великое множество камней, чтобы обороняться.

– Тут ясно, – отметил Добрыня. – А вот что на Торговой стороне за Волховом?

Путята сказал, что там вроде как потише будет.

– Тогда туда и направимся, – решил Добрыня. – Соберешь, Путята, своих воинских побратимов из Ростова, они у тебя все достойные. И как проведем службу и попросим Бога, чтобы не оставил своей милостью, так и выступим.

Сам же пока к сыну отправился, беседовал с ним какое-то время. А как вышел, то уже и дружинники собрались, пояса затягивали, шлемы поправляли и пришнуровывали. Выглядели так, как будто на сечу отправляются… На Новгород… От этого горько стало на душе посадника Добрыни.

Сейчас все эти закованные в броню воины сошлись на лугу близ частоколов Городища и сам епископ Иоаким провел службу перед выступлением. По-славянски этот грек из Корсуня[13] говорил неплохо, проповедь провел душевно, а когда воины уже на коней садились, остановил на миг Добрыню.

– Ты не сильно на оружие напирай, посадник. Видит бог, тут нужно не грубое вмешательство, а терпеливая проповедь священника.

Добрыня лишь что-то буркнул в усы. Но кое-кого из священников, сопровождавших Иоакима, все же взял, приказав подать им коней. Если в Новгороде то, о чем он догадывается, святая молитва весьма пригодится. Самим Иоакимом он рисковать не мог, оставил ему охрану, да и к каждому священнослужителю уного[14] со щитом приставил. Только молодой дьяк Сава ехал без охраны – он, до того как решил сан принять, слыл неплохим рубакой. И несмотря на то что ликом Сава был чисто ангел – белокурый, ясноглазый, улыбчивый, – в случае чего смог бы за себя постоять.

Отряд миновал вброд воды Волхова, протянулся длинной змеей вдоль речного берега. День был все такой же ненастный, тучи ходили низко, казалось, вот-вот хлынет ливень, но Добрыня догадывался, что эти тучи не пошлют дождь. Когда в сумеречном свете впереди показались бревенчатые вышки новгородской Торговой стороны, посадник весь подобрался. Он ехал впереди воинства, прислушивался чутко. Ибо только Добрыня мог различить то, чего другие не улавливали. Но таким он всегда был. И этой ночью, бродя по окрестностям, понял, что недаром на Путяту и его людей исполох нашел. Они толком пояснить не могли, что случилось, а он и сейчас это чуял – глухой монолитный шепот, словно врезáвшийся в голову, словно приказывавший…

Другие, слава богу, этого не замечали. Ну да крещеные не так и поддаются чарам. А вот Добрыня ощущал этот навязчивый приказ все сильнее по мере приближения отряда к высоким городням[15] Новгорода. Даже мысли стали путаться, голова кругом шла. Посадник заставил себя сосредоточиться на молитве, твердить ее как некое заклинание.

В какой-то миг Добрыню догнал молодой витязь Воробей, сын новгородского боярина Стояна, окликнул посадника, что-то говорил. Но тот был настолько погружен в молитву, что даже не сразу понял, о чем речь, переспросил.

Воробей же пояснял:

– Погляди, Добрыня, ворота в Словенском конце словно без охраны стоят – ни один страж на вышках не виден. Может, они к восставшим на ту сторону Волхова ушли, а может, и еще что. Вот и думаю, а что, если мне с парой воинов забраться на вышки ворот да попробовать отворить их изнутри?

Воробей говорил дело. Он вырос в Новгороде, а когда Владимир шел на Киев, примкнул к его окружению, служил князю верно, с охотой крещение принял. Сейчас, небось, волнуется, что с его родными в Новгороде могло приключиться. Да и справится парень, ловкий он. И Добрыня дал добро. Только добавил, чтобы помолился, когда под стенами окажется.

Но все оказалось даже проще, чем опасался Добрыня. Воробей с подручниками скоро справились, распахнули створки, как будто и не препятствовал им никто. А им и впрямь не препятствовали. Воробей же говорил потрясенно:

– Не поверишь, посадник, но словно уснули там все.

Чего-то подобного Добрыня ожидал. Когда они въехали, то увидели стоявшие вдоль мощеных улиц бревенчатые срубы, открытые лавки и склады, а из людей – никого. И это на Торговой стороне, где обычно такой галдеж и толчея!

Воробей указал на ближайшую лавку – дверь распахнута, изнутри какой-то гул негромкий доносится. А войдя, увидели и хозяина гончарной мастерской, и жену его, и подручных – все стояли лицом к стене, словно рассматривали что-то на бревенчатой кладке, и бубнили негромко. На вошедших никакого внимания.

– Морок на них навели, – сказал своим опешившим спутникам Добрыня. – И морок сильный. Ну да с Божьей помощью…

Кто бы ни наслал этот морок, но когда Сава и иные священнослужители стали обходить окрестности, кропить все святой водой да читать молитвы, местные скоро очнулись. Выходили из строений на мостовую, показывались у проемов дверей и поглядывали на витязей посадника с угрюмым недоверием.

– Как попали во град? – спросил кто-то из местных. – Кто впустил?

– Да сами вошли, – спокойно отозвался Добрыня. – Пока вы спали.

Новгородцы переглядывались, выглядели растерянными. Нечто подобное Добрыня уже видывал ранее, потому и знал, какое недоумение испытывают люди, выйдя из морока. Ощущение такое, как будто отвлеклись, пропустили что-то, не углядели. Но то, что новгородцам внушили невесть что, сразу стало понятно. Узнав своего посадника, они в первый миг даже начали улыбаться, а потом, словно вспомнив что-то, хмурились, отходили, собираясь группами, и смотрели неприязненно. Кто-то все же осмелился сказать:

– Нам говорили, что ты, Добрыня, задумал погубить Новгород. Беду нам несешь.

– Когда это Новгороду от меня худо было? – только и ответил посадник. А сам прочь пошел.

Люди провожали его взглядами, и лица их становились озадаченными, а потом, подумав немного, смотрели уже иначе. И впрямь, разве худо им было при Добрыне? Вон как он город поднял! Несколько лет назад привез им малолетнего сына князя Святослава в правители, но пока тот в возраст не вошел, сам тут всем распоряжался. Да и как распоряжался! Вече всегда уважительно слушал, с людьми нарочитыми не ругался, много свобод граду дал, охранял от набегов окрестных племен да от находников варягов северных. Мир и лад при нем были, люди торговали, работали, богатели. И уже другая мысль пошла по рядам: чего это они Соловейка и Угоняя послушали? Да и где сейчас те Угоняй и Соловейка со своими волхвами?

Люди на Торговой стороне только сейчас заметили, что в этой части града не видно ни стражей, ни нарочитых людей новгородских. И опять вопросы: когда нас покинули все, что никто и не заметил? Спали все, что ли?

Добрыня на людской гомон мало обращал внимания. Пошел мимо бревенчатых изгородей, миновал торжище широкое. Все ему тут было знакомо, каждая лавка, каждый тын у мастерских, кажется даже, что каждая плаха на мостовых была хожена-перехожена. Новгород раскинулся на влажных болотистых землях вдоль Волхова, без мостовых тут было не обойтись, и их стелили-перестилали, почитай, через каждые два-три года. Да и дома ладили-правили нередко – торговым людям града было выгодно показывать свое богатство-благосостояние, а новгородские плотники слыли великими умельцами по всей Руси. Да и сам Новгород считался одним из наиболее значительных градов на пути из варяг в греки[16]. Так что толковыми и богатыми слыли новгородцы. И чтобы их так ловко обвели вокруг пальца?..

– Не иначе как заморочили их, – произнес подошедший к посаднику Путята.

– Догадался наконец, – проворчал Добрыня. – А то все про исполох твердил, как баба какая глупая из чащи лесной. Причем и ты под мороком был, клянусь в том крестом, в который верю! А чтобы христианина чарами заморочить… Тут чародейство не абы какое нужно.

И нахмурился Добрыня, догадываясь, кто обладает столь мощной чародейской силой, чтобы на целый город морок наслать. Вон и сейчас он чует…

Пока же посадник повелел священникам кропить все святой водой, псалмы петь, а потом начать разъяснять новгородцам про новую веру. О том, что зла от нее местным не будет, что останется Новгород вольным и великим, только связи с миром расширятся да торг станет более выгодным и разнообразным. Местные это слушали недоверчиво, потом спрашивать начали:

– А как же боги наши прежние, заступники извечные? Их-то куда?

– А что вам до них, если и им до вас никакого дела?

– А новому Богу есть до нас дело?

– Есть, – отвечали им. – Ибо сказал Он, что всякий, кто в Него уверует, спасен будет.

Добрыня в этих разговорах особо не участвовал. Его сейчас интересовало, как с мятежной Детинецкой стороной совладать. Вот и отправился на набережную Волхова, туда, где некогда большой мост перекрывал реку, соединяя обе части Новгорода – Детинецкую и Торговую. Сейчас же от моста только сваи из речного потока выступали. А вот на другом берегу наблюдалось оживление, там никто не дремал. И, заметив Добрыню, сразу зашумели.

Его распознали, даже несмотря на то, что посадник был в воинском облачении – кольчужная сетка до самых губ подбородок скрывала, наносник с обода шлема лицо почти надвое делил. Но накидку его алую тут все хорошо знали, как и горделивую стать посадника. Стали тыкать пальцами:

– Вон он, явился губитель наших богов!

И рев начался, вой, рык лютый. Люди на Детинецкой стороне стояли стеной, потрясая кулаками. Ну и хоть бы ругались как положено, а то словно дикие звери выли. Добрыня видел на лицах своих дружинников озадаченность, молодой Воробей даже закрестился истово. И этот жест еще пуще обозлил людей на Детинецком берегу. Начали камни кидать через Волхов, тесаками потрясали, дубинами. И, опять же, ревели, рычали по-звериному.

Добрыня только наблюдал. Гулкий шепот-призыв в голове еще слышал, но не обращал внимания, настолько решительно настроен был. А вот на беснующихся на том берегу шепоток явно действовал, бесились от него, были словно в раже некоем, в ярости лютой. Добрыня заметил, как знакомый ему тысяцкий Угоняй повелел метнуть на Торговую набережную булыжник из орудия. Причем указывал прямо на посадника в его алом плаще.

Добрыня на всякий случай сделал пару шагов в сторону и следил, как огромный валун тяжело перелетел реку и плюхнулся у самого берега, обдав илистой грязью место, где он только что стоял. Да, научен кое-чему Угоняй, это вам не какой-то Соловейка из волхвов. Соловейку Добрыня тоже приметил и впервые ощутил настоящее волнение. Сейчас этот волхв был не просто подвизавшийся при капищах жрец, то и дело пьяненький, – теперь в нем ощущалась сила. И когда он начал что-то выкрикивать, вскинув руки с зажатым посохом, Добрыня почувствовал, как на него как будто ветром холодным повеяло, да так, что под его напором ему пришлось попятиться. Ого, вот, значит, как! Наделили немалой силой чародейства назвавшегося Богаммилом Соловейку!

Путята увлек посадника от разбитого булыжником берега.

– Ты что, совсем сдурел, Добрыня?! Зачем злишь их? Они ведь бешеные, а ты им нынче хуже онегрызки[17] жестокой!

– Больше не буду, друг Путята. А эти пусть еще побесятся немного. Трогать их пока не велю. Нам самим тут управиться надо, чтобы местные в спину не ударили. И службу пусть проведут. Хорошо проведут, во славу Господа нашего, чтобы с песнопением и курением ладана, с молитвой истовой.

И пошел прочь. Ибо сейчас его больше всего интересовало, как новгородцы Торговой стороны отнесутся к речам о христианстве.

Служба христианская жителям Торговой стороны понравилась – собрались, смотрели, слушали. Но потом каждый пошел в свою сторону. Священнослужители же последующие два дня ходили по торжищам и улицам, поучали людей, рассказывали о новой вере, об Иисусе Христе, о его наставлениях быть милосердным, о прощении и усмирении гордыни… На них поглядывали недоуменно. Не все, конечно. Бабы и молодицы, какие слушали пригожего дьяка Саву, даже всхлипывать начинали умильно. Старикам понравилось, что после крещения они попадут в такое небесное царство, какому и Ирий светлый не чета. Но большинство мужиков и отроков лишь пожимали плечами. Как же это – подставить щеку, когда тебя по морде двинут? Это значит слабость проявить. А слабыми быть новгородцам не хотелось.

Добрыня велел сосчитать тех, кто веру принял, – немногим более пары сотен человек выходило. И то ладно.

– Ну что же, не хотят ладком, значит, покажем силу, – решил Добрыня. – Помолимся, а там, благословясь, начнем порядок наводить.

Что там епископ Иоаким говаривал, когда они в Новгород из Городища выезжали? Терпеливая проповедь нужна? Вот они и проповедовали. А теперь пора настоящим делом заняться.

Добрыня выбрал для вылазки раннее время, однако в аккурат после того, как петухи пропели зарю. Люди в этот час обычно сонными и вялыми бывают, однако и темная сила на убыль идет. Вот и надеялись, что, когда Путята с его ростовчанами минуют реку, им не так сложно будет сонную Детинецкую часть града под себя подмять. Добрыня через Волхов наблюдал, приглядывался, прислушивался… И едва не вскрикнул, когда в голове ухнуло, словно его оглушили приказом темной ярости. Даже застонал сквозь зубы. А у срубов и частоколов на той стороне такое началось!..

Более часа витязи Путяты не могли даже протиснуться в проходы между строениями Детинецкой стороны – так на них наседали озверевшие новгородцы. Но и дружинники ростовские не сдавались. Стали стеной щитов, сдерживали бешеный напор, из-за их строя лучники метали стрелы в толпу. Промазать тут было трудно, каждая стрела в этой толчее разила кого-то из вопящих. А когда новгородцы, теряя столько людей, все же отступили, то на них уже и мечники пошли наседать, разили люто. И при этом кричали: «С нами Господь!»

Этот клич с упоминанием нового Бога особо разъярил язычников. Озверевший тысяцкий Угоняй немало дружинников ростовских уложил, пока его самого не снесли стрелой. И раненого, ругающегося, как черт, потащили к Добрыне.

– Вот, посадник, погляди на погубителя супружницы твоей. На кол его велишь посадить или как?

– На кол и немедля, – даже не глянув на отплевывающегося кровью бывшего соратника, сказал Добрыня. – Ну а Соловейку кто видел?

– Да спрятался он за спинами людей. Ишь сыч! Он своих оглашенных на наши мечи посылает, а сам схоронился за частоколами детинца.

– Тогда поджигайте детинец!

На какой-то миг возникла пауза. Наконец кто-то сказал:

– Как же поджигать? От детинца огонь на другие постройки перекинется, на терема, на усадьбы градцев.

– Вот пусть и позаботятся, чтобы добро их не сгорело. А волхва Соловейку постарайтесь добыть. Или пусть сгорит в детинце.

Но хитрый волхв, называвший себя Богаммилым, успел скрыться, когда все вокруг заполыхало. Огонь во граде отвлек новгородцев от противостояния Путяте. Они кинулись к своим домам, голосили отчаянно, причем скоро сами стали взывать с просьбами о пощаде к посаднику, словно и не они же восстали против него.

– Что же ты творишь, Добрыня! Там наше жилье, наши чада, отцы и матери, жены! Прекрати немедля, если хочешь мир с нами наладить.

Ну хоть говорили уже по-человечески, а не выли, как зверье дикое.

Добрыня сперва как будто и не слышал их мольбы. Снял островерхий шлем, прислушался. Огонь гудел, люди кричали, но чтобы в голову какой-то мерзкий шепоток проникал – так в шуме этом и не различить. А может, и сходит морок. Добрыня очень на это надеялся. И приказал своим людям выстроиться цепочкой от самого берега Волхова и передавать кадки и ведра с водой, чтобы помочь градцам побороть быстро расходящийся огонь. Так совместными усилиями и справились.

Ближе к вечеру, когда дымы над градом развеялись, а много дней покрывавшие небо тучи разошлись и янтарные лучи солнца осветили округу, Добрыня повелел гнать новгородцев к водам Волхова.

Выступил перед ними.

– Вот что скажу, люди: крестить вас сейчас будут! Крестить быстро и не спрашивая вашей воли. А как попадете под власть Христа светлого, я прощу вас за все былое, за своеволие и кровь пролитую. Если же кто из вас заупрямится… Что ж, мечи у людей Путяты еще от крови не высохли, вот и велю рубить несогласным буйны головы.

До самой темноты загоняли новгородцев в воды Волхова и при свете множества факелов продолжали насильно крестить их. Добрыня не бросал пустых слов, так что кое-кого из тех, кто вырываться и вопить начал, тут же обезглавили. После этого люди предпочли подчиниться.

Мужчин сгоняли в воду выше свай разрушенного моста, а их жен ниже по течению. Священники творили обряды, а выходящим из холодной по весенней поре реки ошеломленным градцам тут же надевали кресты на шеи – кому деревянные, кому из олова, а кому медные. Благо, что этого добра Добрыня велел заранее заготовить, еще когда к Новгороду шли. Причем новообращенных предупреждали, что кто крестом отмечен, того старые боги уже не примут. И остается им теперь уповать на великого и милосердного Иисуса Христа. Только он им отныне заступником будет.

Верили ли в то люди? Сейчас они больше верили грубой силе. Да и спастись хотели, ибо видели, что тех, кто с крестом, ни Путята, ни Добрыня не велели трогать. А кого из вышедших из Волхова без креста замечали… то и зарубить могли. Уж лучше с крестом.

Три дня продолжалось это крещение. На колу в медленных муках умирал тысяцкий Угоняй, но на него уже не смотрели. Он стал прошлым, а вот то, что Добрыня велел выкатить меды стоялые и пиво хмельное и угощать всех, кто уже крещение принял, людям понравилось. И, как обычно бывает, многие даже повеселели, не вспоминали о прошлом.

Наконец Добрыня решил, что в городе достаточно спокойно, чтобы послать за епископом Иоакимом. Тот явился величественный, но приветливый, говорил с людьми участливо, улыбался мягко. Но опешил, когда только что смиренно принимавшие его новгородцы вдруг кинулись к капищам, где Добрыня как раз велел поджечь деревянные изображения старых божеств, а каменные выкорчевать и кинуть в Волхов. И пусть в последние дни на капище никто не ходил, но теперь люди стали причитать и рыдать, глядя, как их недавних кумиров поглощает пучина.

Добрыня еще со времен крещения в Киеве помнил, как народ бежал следом за уносимым днепровской волной идолом Перуна. Здесь наблюдалось почти то же самое. Эти тоже покричат, попричитают с перепугу, да и успокоятся.

А вот Путята волновался:

– Не поторопились ли мы, посадник? Так можно и озлить людей. Думаю, следовало бы немного повременить и просто стражу выставить у капища, не пускать никого к идолам этим поганым…

– Не могу я тут долго суды судить да ряды рядить! – неожиданно резко отозвался посадник. – Мне поторопиться надо, чтобы потом…

А что за этим «потом», не сказал. Зато выехал к Волхову на своем белом как сметана жеребце, гарцевал на нем и выкрикивал, перекрывая стенания новгородцев:

– Что, безумные, сожалеете о тех, кто себя оборонить не может? Какую пользу вы ожидаете получить от них? Идол он и есть идол бездушный. А Христос с небес все видит. Своими рыданиями вы его и рассердить можете.

Опасались ли новгородцы гнева нового Бога, которому их насильно отдали, или, будучи людьми толковыми и понимающими выгоду, предпочли не перечить грозному посаднику, но постепенно они стали расходиться. А там и на новое гуляние явились – Добрыня ведь не скупился, щедро пировал с теми, кто своеволия не проявлял.

Зато вскоре узнал, что пару его священников эти упертые порезали. Одного насмерть, а вот ловкий дьяк Сава отбиться смог. Ну а потом весть пришла, что нашлись и такие, кто покинул Новгород. Уехали целыми семьями, и новгородские сторожа-объездчики нашли на путях вдоль Волхова брошенные на землю кресты.

Епископ Иоаким к этому отнесся на удивление спокойно.

– Пусть. Мы не можем спасти того, кто не хочет быть спасенным, – сказал он. – Сами же с крещеными лаской и заботой будем сближаться, добро им делать. Людей это успокаивает. А как возведем в городе новый храм Божий, градцы волей-неволей заинтересуются, станут приходить. И вот тогда… Ведь не так важно, как человек приходит к Богу, главное – что приходит.

– Не все так просто, преподобный, – угрюмо заметил Добрыня. – Вера христианская сильна, когда многие в нее верят. А когда люди растеряны, они кому хочешь поклоняться будут. И еще не один год мы будем завоевывать их души да отвлекать от насланных чар.

– О каких это чарах ты говоришь, посадник?

Что мог ответить ему Добрыня? Иоаким – верующий человек, он не может чувствовать то, что чует сын ведьмы. А он чуял зло, чуял морок, который ощущался время от времени, словно капли мелкого дождя, какие то появляются, то исчезают, когда ветром новой веры их сносит. Да и волновало посадника, что волхв Соловейка пропал. Этот может еще немало зла натворить.

Волхва взялся разыскать молодой новгородец Воробей Стоянович. Не мог парень простить, что всю его семью по приказу Богаммила порезали. И не потому, что те Христу были привержены, а потому, что он, Воробей, при князе Владимире состоял и крещение вместе с ним принял.

Теперь же Воробей рыскал по округе, пока в одном из селищ не наткнулся на творившего ворожбу волхва. И встреча их непростой вышла – Воробей, когда приволок связанного Соловейку в Новгород, весь был подран и исцарапан, как будто с рысью дикой схлестнулся.

– Он меня чарами прямо через коряги и терновые заросли таскал, пока я молитвой его колдовство не ослабил, – нервно похихикивая, заявил парень.

Волхва окропили святой водой, молитвы над ним читали, а он выл и катался по земле как бесноватый. И лишь когда в беспамятство впал, Добрыня сошел к нему в поруб[18]. Отлил бесчувственного водой, рассматривал при свете факела.

Соловейка смотрел на него снизу, слабо постанывая.

– Что скажешь, ведьмин сын? Каково это – своих предавать? – прокряхтел через время.

– Это кого – своих? Тебя, что ли, червь раздавленный?

– Ты кровь свою предал. Силу, что тебе богами была дана.

– Ну, моя-то сила всегда при мне.

– Не скажи. Ты могуч был, ты самого князя Руси под пятой держал. И ты это знаешь. Как и знаешь, что благодаря своей крови чародейской мог бы возвыситься как никто иной.

– Ну и зачем?

Этот его вопрос заставил волхва опешить. Он попытался привстать, но Добрыня пинком свалил его обратно.

– Ты от силы и власти отказываешься? – пораженно вымолвил зло ощерившийся волхв.

– Зачем же отказываться? Все, что хотел, я и так имею.

– Это ты сейчас так думаешь, посадник. Но однажды…

– Да ничего не будет однажды. Все уже свершилось.

– Не скажи, – гаденько засмеялся Соловейка. – Ничего еще не свершилось. Ибо наложено заклятие страшное, от которого морок над всем словенским краем будет силиться, а от него станет нарастать ненависть к тебе и крещенным тобой. Долгие годы ты будешь жить в бесконечной войне со своими же. Ибо люди вновь и вновь станут бороться с тобой и не будет тут покоя и лада. А все по твоей вине… Есть силы, какие и тебе не побороть. Так что ждут тебя ненависть и предательство. Ну а люди рано или поздно отвоюют свое. Им так велено. Они под чарами такой силы, какую и тебе не побороть.

Добрыня ощутил, как его пронзил озноб – даже пот холодный выступил. Ведь чего-то подобного он и побаивался. И как теперь поступить? Вести до седых волос борьбу против своих же замороченных людей, зная, что конца и края этому не будет?

– Мне немало с чем приходилось справляться на своем веку, Соловейка, – произнес посадник как можно спокойнее. – И, как видишь, удача моя всегда при мне. Вот и ты подчинишься мне и все расскажешь. И кто край заморочил, и кто этакую силу тебе, тщедушному, дал. Когда начнут тебя щипцами рвать да огнем жечь, ты заговоришь…

Волхв вдруг зашелся неожиданно громким, злым смехом.

– Давай, посадник, зови своих палачей! И уж я им все скажу. Но и о тебе скажу, и о том, как ты кровно связан с той темной силой, какая нынче властвует тут. Догадываешься, о ком я? Думаю, сам уже все понял. А вот твоим людям неплохо будет узнать, что ты с мороком этим темным связан как по крови своей, так и по умению. Вот только как ты после этого своим христианам в глаза смотреть будешь? Кто после этого тебе поверит? Кто за тобой пойдет?

И тут выдержка впервые изменила Добрыне. У него дернулся рот, темные очи вспыхнули колючим блеском.

– Ну, если так… то и без палачей обойдемся.

Волхв и углядеть не успел, когда Добрыня выхватил из-за голенища сапога нож и резким взмахом перерезал ему горло. Соловейка захрипел, забулькал бьющей из страшной раны кровью, глаза его вытаращились. И так и застыли, слепо глядя, как Добрыня, спокойно вытерев нож о его рубище, начал неспешно выбираться из поруба.

– Пришлось прирезать Соловейку, – только и сказал ожидавшим снаружи стражам. – Закопайте где-нибудь, чтобы никто не знал.

Сам же поднялся на стены городни и долго смотрел на молодой месяц в вышине. На Руси исстари было принято новое дело начинать по растущему месяцу. Вот и ему следует не мешкая взяться за то, что задумал.

На совете людей новгородских Добрыня говорил неторопливо, но непреклонно: он уедет на какое-то время и пусть никто не спрашивает куда. Вместо себя посадником оставит новгородца Воробья – парень толковый, знает все во граде и справится. Воеводой будет Путята, тут и гадать не надо. А епископ пусть начинает собирать мастеровых людей да возводить храм. Новгородцы – строители умелые, подзаработать на возведении храма не откажутся, если им хорошо заплатить.

– Не дело это – покидать нас сейчас, Добрыня, – задумчиво произнес Иоаким. – Тут такое творится, столько сделать нам надо! А ты… Говорю же, не дело ты задумал.

Добрыня вынул из уголка рта соломинку, поглядел исподлобья на епископа.

– Дело, преподобный, как раз дело. И если справлюсь… Если разберусь кое с кем, ты лично мне грехи отпустишь. Как бы тяжелы они ни были.

Глава 1

Хозяин ладьи, шедшей по водам реки Оки, тронул Добрыню за плечо:

– Вон тот дуб на старом капище Перуна, о котором ты упоминал, гусляр.

Он назвал Добрыню гусляром, потому что тот выглядел так же, как эти странствующие музыканты с гуслями через плечо: светлая холщовая одежда, такая же накидка с вышивкой по краю, стянутые тонкой тесьмой вокруг чела волосы. Сейчас никто не признал бы в новгородском посаднике того грозного правителя, который за несколько дней покорил восставший Новгород. Да и имя он себе изменил – сказал, что зовут его Добряном. А своего спутника назвал Нежданом, хотя это был тот самый дьяк Сава, который по наказу Добрыни был вынужден сопровождать его в глухие лесистые земли вятичей[19].

Сейчас Сава-Неждан спал между скамьями гребцов, подложив под голову мешок с пожитками. Свое облачение священнослужителя ему пришлось снять и обрядиться в сермяжную рубаху и порты, как и полагалось прислужнику странствующего гусляра. Волосы Савы были подстрижены в кружок, борода укорочена. И когда Добрыня потряс его за плечо, велев собираться, сонное лицо парня выглядело совсем юным и по-детски припухшим со сна.

– Ну что, парень, узнаешь эти места? – негромко спросил Добрыня.

Сава огляделся с явным недоумением, а потом отнюдь не любезно взглянул на посадника.

– Что ты от меня хочешь, Добрын… Добрян? – сразу поправился он. И добавил со вздохом: – Я ведь понятия не имею, кто я родом и из каких краев. Словно мары[20] меня зачаровали… Ох, прости, Господи, что скажешь.

И едва не перекрестился, но Добрыня слегка шлепнул переодетого дьяка по руке, заставляя опомниться.

Корабелы, как и уговаривались ранее, подвели ладью к берегу, став неподалеку от заросшего кустами холма, где несколько лет назад располагалось капище Перуна Громовержца. Здесь еще можно было различить песчаную косу, куда некогда причаливали лодки с прибывавшими к священному месту, но сейчас тут вольно разрослись водные травы и камыш, так что мнимому гусляру и его слуге пришлось спрыгивать прямо в воду. Двинулись к берегу, хлюпая среди камыша. Добрыня повыше поднял свои гусельки, Сава же, хмурый и угрюмый, следовал за ним – он все никак не мог смириться, что грозный посадник ни с того ни с сего вдруг пожелал взять себе в провожатые именно его. А ему не хотелось покидать Новгород, где у него так ладно получалось располагать к себе людей, учить их новой истинной вере. Однако сам епископ Иоаким благословил молодого дьяка на задание, да еще и повысил в сане, сделав рукоположенным священником. Дескать, там, куда вы направляетесь, возможно, придется увещевать людей в вере и даже крестить. Посему отныне ты…

Но Добрыня позже сказал:

– И не думай раскрываться, что ты христианин и служитель церкви. Мы ведь к вятичам направляемся, а там народ упорно чтит старых богов и будет за них бороться. Вон князь Владимир уже отправил к ним священников, так те сгинули и ни слуху ни духу о них. Потому молчи, прикидывайся, пока я задуманное дело не слажу. Ну а ты мне в пути помогать будешь… если толк от тебя будет.

Что от Савы требовалось, Добрыня не пояснял. И парень мог только гадать, к чему все эти хитрости с переодеванием, к чему нарочитому и прославленному посаднику эти игры в ряженых. Ну да разве кто может Добрыне перечить?

Они выбрались на кустистый берег, наблюдали, как доставившая их ладья пошла дальше, исчезая в клубящемся над водами Оки белесым туманом. Еще какое-то время был слышен звук уключин, а потом в тишине только разливистые соловьиные трели оглашали округу. Ибо был ясный месяц травень[21] – самое соловьиное время.

– Ну и что теперь делать будем, посадник?

– Ты это, Неждан, посадником меня больше не зови, – молвил Добрыня, выжимая воду их кожаных постолов[22], намокших в речной воде. – Я – гусляр Добрян и все. Хожу по белу свету, тешу людей музыкой и пением. А ты при мне вроде отрока служивого.

– Да староват я уже в отроках ходить, – хмыкнул Сава.

– Да ну? – изогнул бровь Добрыня. – Может, еще и уточнишь, сколько весен ты прожил на белом свете?

Сава помрачнел и отошел в сторону. Смотрел на раскидистый дуб на холме. Дуб – дерево Перуна Громовержца. К нему ранее привозили дары и взывали к небесному покровителю. Сейчас же вокруг все поросло кустарником и пушистыми сосенками. Заброшенное место, дикое.

– Ты ничего тут не узнаешь? – сунув ногу в обувь и обмотав завязки вкруг голеней, полюбопытствовал Добрыня. – Некогда известное в краю вятичей святилище было. Но потом сами местные его и порушили. Давно это случилось, еще когда князь Святослав ходил на них походом. Дважды он посещал эти земли. Первый раз с местными вятичами вроде как ладком договорился, обещав освободить их от хазарской дани, какую местные годами платили. Самих же вятичей Святослав зарекался не примучивать под свою власть. Но потом передумал: явился и сказал, что отныне они под его рукой будут. Дань небольшую наложил, но все же детей местной знати в Киев велел отвезти. Заложниками, значит. Вот вятичи и разобиделись на него. И порушили тогда это капище Перуна. Ты ведь знаешь, что у каждого племени свое божество за главного и ему более других поклоняются. У вятичей наиболее почитаемым всегда был Сварог, он для них божество неба, огня и ремесел, даже отец всех прочих богов, а заодно и людей – так тут считали. Поэтому вятичи называли себя ни много ни мало сварожьими внуками. А вот Перуна тут хоть и побаивались – ну кому не страшно, когда он по небу скачет и громы-молнии посылает? – но требами скорее откупиться от его гнева хотели, при этом без особой любви к Громовержцу. Это на Руси днепровской Перун у воинов и князей главнейшим божеством и небесным покровителем считался. И когда во время походов Святослав и его дружина обнаружили это капище, то именно тут молились и приносили жертвы, прося благословения и победы в походе. И дал же им победу Громовержец! Подчинились тогда вятичи. Однако капище это решили разрушить. Не люб им стал Перун, помогавший врагам их. Да вот только сказывали мне, что именно тут в последний раз ведьма Малфрида появлялась. Может, и поныне она где-то в этих чащобах обитает?

При последних словах Добрыня покосился на Саву. Парень на его речи никак не реагировал, возился себе в котомке. Достал вареное яичко, стал невозмутимо лущить. Уловив на себе взгляд Добрыни, протянул ему яйцо с хлебом, сказав, что и соль сейчас поищет. Имеется у него в мешочке.

– Да ты, никак, не слушал, что я говорю, – уже очищая яйцо, заметил Добрыня.

– Отчего же не слушал? – повернулся к нему парень.

В свете нарождающегося дня он был диво как пригож: ресницы, как у иной девицы красной, глаза синие и ясные, нос небольшой, правильный, а сильную линию подбородка смягчает легкий пушок бороды. От речной сырости волосы Савы завились мягкими пышными кудрями, гораздо более светлыми, чем брови под ними. И брови эти были сейчас сурово нахмурены.

– Слушал я твои речи о демонах, которым тут поклоняются. Ну да мне, верующему в единого Создателя, зачем все это?

Добрыня подавил вздох. Не такой реакции он ждал от парня. Словно тот имя ведьмы и не расслышал. Пришлось уточнить: мол, имя Малфрида ему ничего не напоминает?

На этот раз Сава долго не отвечал, размышляя. Потом сказал:

– Слыхивал я про эту чародейку. Ее, что ли, разыскивать будем?

Догадался-таки. Но, опять же, не этого Добрыня от него ожидал. И, уже отправив в рот последние крошки, произнес:

– Ты вот не смог ответить, сколько лет прожил. Я знаю, почему тебе это неведомо. Ведь когда воины Владимира нашли тебя в печенежском плену…

– Не надо говорить об этом, – поник Сава.

Добрыня и не стал. Они и так оба знали, как это случилось. Шесть лет назад, когда князь Владимир воевал с печенегами, его дружинники освободили из полона нескольких славянских пленников. Среди них был раненый молодец, странный, не знавший, кто он и откуда. В беспамятстве был, когда попал к русам, но те сперва не очень удивились этому. Ну мало ли, что с парнем произошло? Плен ведь… Это не у бабушки доброй на полатях отлеживаешься. Но позже Добрыня узнал от очевидцев, что пока освобожденный бредил, он то и дело повторял: «Малфрида моя, Малфрида любимая».

А когда очнулся, уже этого не помнил. Вообще ничего не мог вспомнить. Однако те, кто был при нем, уверяли, что парень явно из вятичей: произношение, характерные словечки, принятые у них узоры оберегов на вышивке рубахи – все как у этого племени. В войске Владимира были дружинники, знавшие вятичей, не раз ходившие на это непокорное племя. Вот уж действительно непокорное: некогда дважды ходил на него Святослав, вроде как подчинил Руси, однако, узнав, что князь погиб на Хортице, вятичи сразу отказались дань платить и прогнали прибывших киевских дружинников. А спустя годы и князь Владимир тут воевал. Но с тем же успехом: разобьет вятичей в сече, подчинит их грады, заставив присягнуть нарочитых людей и старшин, но большинство местных власть Киева так и не признает. Уходили целыми родами с Оки, скрывались в чащах. В итоге вышло, что земли, какие ниже Оки лежали, оказались все же под властью Киева, а заокские так и остались сами по себе. Владимир говорил, что еще придет время заняться ими, но пока все не до того было.

Добрыня же считал, что найденный в полоне парень, потерявший память, как раз и мог быть из заокских. А как в полон к печенегам попал? Да как угодно! Земли вятичей со степью граничили, вот и могли степняки совершить набег на них. Но Добрыню заинтересовало не то, что он прошлого своего не знал, а то, что Малфриду поминал.

Сам он познакомился с Савой гораздо позже. Тогда русы уже нарекли забывшего свое прошлое парня Нежданом. Он был силен, ловок, хорош собой, сумел так выслужиться, что попал в ближники к князю Владимиру, стал его верным рындой[23]. И уже не скажешь, что вятич, – говорит, как все в окружении Владимира, так же верен ему, готов сражаться за своего властителя, не щадя живота. А во время похода князя на Корсунь и принятия воинами и князем христианской веры Неждан одним из первых пошел к купели. Дали ему имя Сава. А позже, когда зашла речь о том, что надо из своих русичей готовить служителей нового Бога, он сразу выявил желание оставить меч и стать священником. Причем весьма старательно учился, постигая науку церковную. Да только сказывали Добрыне, что порой и поныне парень мечется во сне да Малфриду поминает. А какую Малфриду? Чародейка, мать Добрынина, одно время очень славилась на Руси, вот ее именем порой дочерей и называли, пусть на звук оно и непривычное для славян. Однако странное беспамятство Неждана-Савы да его вятичское прошлое навели Добрыню на догадку, что этот парень мог знать чародейку Малфриду. Недаром ее в последний раз видели именно в их лесах. И Добрыня в глубине души надеялся, что, вернувшись в свои земли, Сава начнет понемногу вспоминать прошлое и поможет ему отыскать ведьму. Ибо отыскать ее было необходимо. Иначе… Добрыня знал, как Малфрида ненавидит христиан. И опасался, что именно ее колдовская сила могла натворить бед в новгородском краю. Не об этом ли волхв Соловейка перед смертью намекал? Ведь такая, как эта ведьма темная, не смирится с крещением. Она мстить да вредить станет.

Вот о чем думал Добрыня, когда они с Савой углублялись в лесные чащи вятичей вдоль бокового притока Оки. Давно уже день настал, тепло было, соловьи притихли в зарослях, только речка шелестела камышом неподалеку. А что за речка? Заросли кругом стояли, бурелом. И лишь когда за полдень уже перевалило, Добрыня обратил внимание, что лес как будто посветлел: стало заметно, что валежник тут собирают, пни от срубленных деревьев попадались. А там и дымком потянуло.

– Идем к людям, – сказал он Саве. – А там с Божьей помощью сможем и о чародейке что-нибудь выяснить. Гуслярам ведь многое рассказывают.

Однако, увидев пришлых, местные сперва дичились и не подпускали, полагая, что чужаки могут быть не людьми, а порождением чащи, недобрыми духами. Духов лесные жители опасались, потому и заставили пришлых то за кованое железо браться, то почти с угрозой приказали в баньке попариться.

Добрыня едва не рассмеялся. Проведя полжизни в людных градах, он и забыл, что в чащах по-прежнему верят, будто только в бане чужой человек может смыть с себя всякое дурное чародейство. А эти на полном серьезе держались в стороне, ожидая, когда чужаки попарятся да смоют с себя пот и пыль… ну и мороки всякие зловредные.

Зато потом их ягодным киселем напоили, пригласили на постой. Добрыня к вятичам присматривался. На первый взгляд такие же люди, как и все остальные. И тем не менее видна в вятичах своя порода: все как на подбор рослые, широкие в кости, но сухощавые, жилистые, причем раздобревших на пирогах тут не встретишь. Да и земледелие вятичей было подсечное[24], на таком брюхо не отрастишь, потому как хлеба лишь столько, сколько у чащи отвоюешь тяжким трудом. Ходили местные в простой одежде из некрашеного сукна, штаны – лен с пенькой, на ногах – толстые шерстяные онучи, навитые до колен и схваченные вокруг голеней крест-накрест бечевкой, на стопе лапти, из лыка древесного сплетенные. Зато все в украшениях – что мужики, что бабы. Да и украшения славные, мастерски выполненные, есть и серебряные. Ну да оно известно, что местные умельцы свою работу на торги в грады Руси привозили – кольца, наручи узорчатые, амулеты разные, но особенно славились женские подвески семилопастные, похожие на распустившиеся цветы.

Добрыня держался с вятичами приветливо – поди узнай в нем теперь грозного дядьку[25] князя, при одном имени которого многие трепетали. Сейчас же стоял как само ясно солнышко – улыбался белозубо, глаза искрились, руки мелодию по гусельным струнам выводили. И постепенно суровые вятичи оттаяли. Что сказать, они так же, как и другие племена, с охотой принимали бродячих гусляров. Звали их боянами, слугами Велеса вдохновенного, узнавали от них новости, с охотой готовы были послушать их пение, сказы дивные, кощуны[26] волшебные. А так как Добрыня был мастер играть на гуслях, он не опасался, что уронит славу боянов. Надо было только, чтобы его не признали. Поэтому и сказал сквозь зубы Саве, когда тот едва не оговорился:

– Еще раз назовешь меня посадником – шею сверну.

Само селение состояло из десятка полуземлянок, низких, темных и небольших, с поросшими травой дерновыми крышами. Поэтому для пирушки в честь гостей столы накрыли прямо под небом, принесли угощение – меды стоялые, вареную дичину в казанках, копченую рыбу, даже хлеб, столь ценный по весне, выложили. Хотя хлеб у них был не ахти какой – с шелухой и мусором.

Сава неожиданно произнес:

– Мельниц у воды тут не ставят, вот и мелют ручным жерновом. Да и не злаки это, а обычная белокрылка[27], из какой по весне лепешки пекут. Давно я таких не пробовал.

– Как давно? – тут же склонился к нему Добрыня.

Сава смутился, не ответил и даже отсел в сторонку.

Добрыня же разошелся. Пел про добрых молодцев, какие охотились за утицами, а потом увидели, как те сбросили оперение и превратились в красных дев; молодцы же забрали их оперение, и волшебные девы вынуждены были подчиниться ловким охотникам. А те увезли их к себе домой, согрели у очага, женами назвали.

Пел он и про Майю-Златогорку, летнее божество, рожденную из лучей золотистых звезд, невесту Дождьбога щедрого[28]. И была та Майя искусной мастерицей, вышивала чистым золотом: шила первый узор – солнце красное, а второй узор – светлый месяц, шила третий узор – то звезды частые.

Сделав перерыв да отведав местной стряпни, Добрыня снова взялся петь. На этот раз про белую лебедушку, какую полюбил сокол, да от избытка чувств поранил ее когтями, и ослабела лебедушка, истекла кровью на глазах удивленного сокола. Тут бабы местные расплакались, и, чтобы отвлечь их от кручины, Добрыня стал напевать про кота Баюна, какой сказками кого хочешь заговорит, но если кто хвост его на руку накрутить сможет, то только тот и будет сказки рассказывать, а сказки эти живительные и целебные, любого от хворей вылечат.

Селяне ахали, слушая, а когда гость умолкал, чтобы промочить горло медовухой, начинали расспрашивать, что и где в мире творится. И про Владимира князя расспрашивали. Но хмурились, услышав, в какую силу он вошел.

– Наши заокские вятичи тоже его власть признали, – говорили они о тех, кто жил за Окой и подчинился киевскому князю. – Ну ничего. Наших вон и Святослав некогда примучивал, но где ныне тот Святослав? Так и Владимира позабудем, когда его время пройдет.

Добрыня лишь улыбался, перебирая струны. Про себя же думал о том, что те роды, что жили ближе к Руси, пусть и платили дань князю, однако и на торги во грады ездили, а то и в дружину Владимира нанимались. Старики могли сколько угодно рассказывать о былых свободах, но это могло воодушевить только одно поколение. Следующее уже скорее потянется к богатой Руси – и мечи у тех лучше, и коней можно добыть, и серебро. К тому же те, что торговали с Русью, даже презирали диких заокских вятичей. Но этого Добрыня не сказал. О другом повел речь:

– Хорошо вы тут живете, в лесах, вольно. Но упредить все же хочу: князь Владимир душой неугомонный. Может и на вас однажды пойти.

– А пусть приходит! – подбоченился кто-то из мужиков. – Нас от него Малфрида оградит.

Добрыня даже поперхнулся медовухой.

– Какая еще Малфрида? Не та ли, что князьям Руси служила?

– Она и есть, чародейка великая. Она и от Ящера нас ограждает, чтобы не губил наших людей, она же и князя вашего заморочит так, что он обо всем забудет.

Добрыня в первый миг даже и слова вымолвить не мог. Не ожидал, что так скоро вести о матушке услышит. У самого же сердце заколотилось, как бубен, кровь к голове прилила. Играть не смог, брякнул гуслями жалобно, когда отставлял. И как-то без особого интереса подумалось: «Про какого такого Ящера говорят?»

А вот Сава с волнением спросил именно о Ящере. Добрыня слушал сперва без интереса. Плетут эти дикие всякое… Но они говорили с воодушевлением. Дескать, несколько лет назад пришла беда в эти чащи: появился невесть откуда страшный крылатый Ящер и начал людей хватать. Такого ужаса даже старожилы не помнили, хотя, казалось бы, всякое было – и огнегрызка людей косила, и лешие заводили в глухие чащи, и болотные кикиморы в топи затягивали. А тут вдруг Ящер! Но потом в селища пришла чародейка Малфрида и пообещала, что возьмется усмирить чудище лесное. Но при одном условии: чтобы Ящер их не губил, вятичи по приказу Малфриды будут в определенные сроки отдавать чудищу одного пригожего молодца и одну деву-красу. Волхвы и старейшины посовещались и решили, что лучше послушать чародейку и выдать ей требуемое. С тех пор в лесах заокских вятичей спокойно. А ведьма еще пообещала оградить их чащи от находников извне. Теперь ни степняки их не тревожат, ни княжеские люди сюда не суются. Но жертвы Ящеру местные все же отправляют. Избранных отводят к капищу Сварога, расположенному на берегах большого озера, называемого Оком Земли. И там начинается веселье и гуляние, пока Малфрида не высмотрит среди собравшихся тех, кто подойдет, чтобы откупиться от чудища. После этого опять мир и лад царят у заокских вятичей.

Добрыня, слушая их, даже плечами передернул. Дикость какая-то! Давно он таких странных историй не слыхивал. А тут еще Сава вдруг стал что-то бормотать тихо, и Добрыня с оторопью понял, что парень молитвы вздумал читать. Не хватало еще, чтобы местные это поняли! И, чтобы отвлечь Саву, Добрыня почти силком заставил молодого священника выпить ковш стоялой хмельной медовухи. А потом как ударил по струнам! Да не просто песнь грянул, а заиграл плясовую, лихую и удалую, от которой ноги сами в пляс просятся.

Выпитый мед подействовал на давно не пившего Саву, он стал улыбаться, а там и сам пошел в пляс. Добрыня только брови выгнул удивленно, наблюдая, какие коленца этот переодетый святоша выделывает. Небось на площадях Киева не последний плясун был до того, как рясу надел. Сейчас же разошелся, хватал местных молодиц за бока, крутил их так, что аж повизгивали, на девок наступал дробным топотом, разведя руки, словно желая обнять. Да и говорить вдруг стал по-местному – те же прибаутки о леших и кикиморах, те же словечки с вятичским аканьем.

Кто-то из вятичей даже спросил: а ты, чай, не из наших будешь, паря? Сава только смеялся, махал рукой – я, дескать, оттуда, издалека.

Лишь поздней ночью все разошлись, а гостей отправили почивать. Да не куда-нибудь, а на сеновал, где сладко пахли недавно скошенные травы. Сава почти сразу захрапел. Добрыня тоже начал подремывать, как вдруг различил некий шорох. Приоткрыл глаза и увидел, как к красавчику святоше пробирается девка из местных. Растрепанная, шалая, в сползшей с плеча рубахе, она устроилась подле Савы-Неждана, стала будить-тормошить:

– Да не спи ты, соколик! Полюби меня, солнышко мое…

Сава только что-то мычал со сна, отталкивал ее, отворачивался. Девка сопела обиженно, рубаху скинула, сисечки у нее были, как у козы – остренькие, в разные стороны глядящие тугими сосками. Даже верхом на парня садилась, а тот храпит себе, олух!..

А вот Добрыня не утерпел. Зашуршав сеном, подполз, стащил к себе девку. Она сперва было упиралась, ворчала недовольно, ну да Добрыня умел ласкать таких пригожих. Вот и сошелся с девицей. Сперва как положено, навалившись сверху, потом крутил ее, ласкал, на себя сажал, а то и сзади пристроился, как козу драл. А когда она к его плечу приникла и дышала уже спокойнее, лежал, поглаживая ее по волосам.

– Меня батя отправил, – шепнула едва слышно.

Добрыня лишь чмокнул ее в висок. Ну, понятное дело, в таких небольших селениях считается добрым делом гостей уважить, а если получится, то и понести от пришлого, дать роду свежей крови. Род-то все одно вырастит нагулыша, от кого бы он ни был. И хотя девке явно красавец Сава глянулся, но, кажется, и с бояном ей понравилось. А потом она сказала такое…

Добрыня даже приподнялся, переспросил.

Девушка отвечала, быстро шепча пунцовыми от поцелуев губами:

– Говорю, мне страсть как надо от тебя понести, боян ты мой разлюбезный. Ведь тогда меня на смотрины в жертву Ящеру не отправят. Конечно, волхвы говорят, что это великая честь – достаться Ящеру ради блага всего племени, да только батя мой сказал, что я и тут, в селище родном, пригожусь. И если твое семя во мне прорастет, то не тронут меня, потому что тех, кто в тягости, к Ящеру не берут: новую жизнь погубить – это зло великое. Вот мне и надо от чужого забеременеть… Со своими-то возлечь законы рода не позволяют. Мы все тут кровно повязаны, а полюбиться с родичем… За это и волхвы проклянут самым страшным проклятием.

– Погоди, погоди, девушка, – остановил ее быстрый шепот посадника. – Это когда вас собираются Ящеру отдавать?

– Да скоро уже. Пошла по всем селищам и заимкам весть, что неспокойно Ящер себя ведет за водами Ока Земли, бесится. Значит, чародейка Малфрида скоро явится выбирать жертву. Вот батя и приказал… Да что там, я сама хотела!

Добрыня откинулся, шурша сеном.

– И что, Малфрида всегда сама приходит?

– Всегда! Только она одна может выбирать жертву для Ящера.

Добрыня закусил соломинку, гонял ее по губам, размышлял. Ведьма и Ящер. Ну как в сказах былых сочиняли. Но нынче-то какой, к лешему, Ящер? Вятичи что, серьезно в это поверили?

Добрыня чмокнул прильнувшую к нему девушку в затылок и спросил:

– Какое оно собой, чудище ваше?

– Страшное! Батя мой его видел как-то. Говорит, что оно огромное и темное, а еще клыкастое. Глаза желтым светятся, рога у него черные. Жуть, одним словом.

– Послушай, милая, если бы тут водилось такое чудище поганое, весть бы о том по всем землям пошла.

Девушка как будто обиделась, отстранилась.

– Если это сказы, то куда те парни и девицы деваются, которых Малфриде отдают? Да и не смеет уже давно никто в наши земли сунуться, а Ящер за Оку тоже не наведывается. Он наш, лесной.

Девушка, казалось, с гордостью о чудище говорила. Дескать, вон какое диво у нас есть. Пусть и жертвами от него приходится откупаться.

– А сама Малфрида… Она какая?

– Да как ведьме и положено быть – старая, худющая, седая. Лет ведь ей немало.

Добрыня вздохнул и сказал девушке, чтобы уходила. А как остался один, задумался крепко.

Ну, про Ящера – это чушь. Но что-то тут и впрямь творится. А еще он думал о Малфриде. Старушка, говорят? Тогда ему есть о чем подумать.

Вспомнились посаднику давние события. Владимиру тогда и шестнадцати весен не было, когда он вступил в брак с красавицей Аллогией, дочерью нарочитого новгородского боярина. Юный князь очень радовался, и даже не столько тому, что с такой кралей в брак вступил, как тому, что теперь, став женатым мужем, он мог считаться взрослым и начинать править как настоящий князь.

Ну а Добрыня в ту пору, оставив на молодого женатого Владимира Новгород, сам отбыл на море, воевать с пиратами эстами. Поход его был удачен: пиратов он разбил, освободив морские торговые пути к Новгороду, да еще и обложил эстов данью. Так что возвращался вполне довольный собой. Но когда вернулся, о его победах особо слушать не стали, а наперебой рассказывали, что Владимира навестила его бабка Малфрида, чародейка великая. Да такая древняя, что еле ходила и в покои молодого князя ее внесли в кресле на руках.

Добрыня эту весть воспринял с сомнением. Знал, что даже если Малфрида и появится, то никак уж не старухой. Ибо его мать умела находить в диких местах источники с живой и мертвой водой, дающие силу и младость. И пусть поговаривали, что вода та давно иссякала, но даже в этом случае не могла Малфрида так состариться, чтобы ее в кресле пришлось носить. Он и Владимиру то сказал: самозванка это и нечего с ней церемониться. Однако Владимир не соглашался, заявил, что проверил, настоящая ли Малфрида перед ним. Знал он о бабке-чародейке нечто, что только Добрыня ему рассказывал. Вот и поглядел на ее руку…

Посадник как услышал про это, так сразу велел провести его к чародейке. Да только исчезла та, как и не было ее никогда.

Добрыня в тот раз только посмеялся над доверчивым Владимиром. А тот хмурил соболиные брови, смотрел из-под светлой челки и все твердил: она это была, бабка его Малфрида. Сказал, что сердцем почуял, что они родня, потому и поверил в то, о чем его колдунья предупреждала. Ибо она сообщила Владимиру, что брат его Ярополк Киевский настолько очарован своей женой гречанкой Зоей, что по ее воле стал христианином да еще и привечает сих почитателей Распятого в своем граде на Днепре. Ну, Добрыня знал, что еще раньше княжич Ярополк под влиянием бабки Ольги к христианству склонялся, теперь же, как уверяла какая-то старая ведьма, он полностью находился под влиянием Зои. Причем Малфрида еще и обещала Владимиру помочь своим чародейством, если он на Ярополка охристианившегося пойдет. Ну и что с того, что обещала? Вон же сгинула, причем и понять никто не смог, как это произошло. Добрыня посоветовал любимому сестричу[29] всяких самозванок не слушать и очертя голову никуда не кидаться.

Но тогда и впрямь ни Владимир, ни его дядька Добрыня о том и не помышляли. Это позже у них вражда с Киевским князем вышла, окончившаяся гибелью Ярополка. Однако когда они на Киев уже шли, никакая Малфрида к ним не явилась. Вот и решил Добрыня, что просто чудила какая-то старуха, возомнившая себя великой чародейкой. Но свои сомнения посадник старался не высказывать, особенно после того, как понял, что служившие Владимиру варяги очень ценили, что к их предводителю вещая колдунья являлась. Ну да в чем эти пришлые разбираются? Они даже уверяли, что к Владимиру его мать-старушка прибывала, исходя лишь из того, что, обращаясь к старухе, князь почтительно называл ее «матушкой».

А теперь еще и эта девка из вятичей уверяла, что Малфрида стара годами. Что же такое с матерью Добрыни приключилось за эти годы, раз так одряхлела? И она ли это? В воспоминаниях Добрыни его родимая была дивной красавицей, такой, что мужчины ей вослед оглядывались. В любом случае он еще отроком был, когда она навсегда исчезла из его жизни.

И вот теперь ему необходимо разыскать ее, причем сам он еще не ведает, чем эта встреча обернуться может. Да и как-то неприятно было думать, что родимая до того дошла, что кровавые жертвы какому-то чудищу приносит. Но если это все же Малфрида, если из-за ее ненависти ко всему христианскому творит она зло и наслала морок на Новгородскую землю… Тогда Добрыня и впрямь забудет, что Малфрида его родительница. И сам решит, как с ней разделаться.

– Сава, ты так и не вспомнил ту, кого в бреду Малфридой называл? – спросил он утром спутника.

Сава смолчал. Потом просто ушел. А посадника отвлекла его ночная лада, принесшая ему умыться и чистое полотно. Девушка смотрела на бояна сияющими глазами, и как тут было об этом беспамятном святоше думать, когда у нее такие веснушки на носу, кудряшки русые вьются из-под подвесок на висках, а рубаха расшнурована на груди и видна соблазнительная выемка между белыми холмиками.

Отвлекся Добрыня, увел свою милую в дальние заросли. А не надо было этого делать. Ибо когда вернулся, то шум и гвалт стояли в селении, а еще вчера такие добродушные вятичи теперь таскали и пинали отбивавшегося от них Саву.

Добрыня не стал кидаться в толпу, а громко ударил по струнам, привлек внимание к себе. Мужики остановились, все еще тяжело дыша, бабы перестали визжать.

– Да что же вы творите, люди добрые? – шагнул вперед Добрыня. – Пошто парня моего такой лаской привечаете?

– Мы думали, он наш. Думали, сварожий внук, а он за тем дубом Христу своему молился.

– И что с того? Мы с ним с Днепра идем, там многие сейчас Распятого почитают. Вот и Неждан мой увлекся. Ну, походит немного по свету, и сойдет с него дурь.

Такой ответ озадачил вятичей. Но не успокоил. Кто-то ехидно спросил:

– А может, и ты, боян, крест на теле носишь?

– Ношу, конечно, – распахнул ворот Добрыня. – А еще ношу знак Перуна – молнию-зигзагицу. При мне также Велесово колесо и торсхаммер варяжский[30]. Есть и щучья голова из земель финнов-колдунов. Мы ведь люди бродячие, нам важен тот бог, в земли которого вступаем.

Он продемонстрировал свои нательные обереги растерявшимся вятичам, и многие даже понимающе закивали. Но местный старейшина вдруг сказал:

– Мы тебя понимаем, боян. Однако что ты скажешь на то, что твой парень носит только знак креста? Да еще и молится Распятому в наших лесах, на нашей земле!

И вятичи опять зашумели.

Мнимый гусляр примирительно поднял руку:

– Я разберусь со своим парнем. Молодой он, глупый. А молодые обычно с жадностью тянутся ко всему новому. Думаю, ваши старейшины это знают. – Он даже подмигнул одному из солидных седых мужей, и тот невольно кивнул в ответ. И добавил: так и есть, с молодежью нужен глаз да глаз, они считают, что умнее хранящих мудрость старейшин, и кроят все на свой лад.

И тут вперед вышел сгорбленный старичок, затряс перед носом гусляра скрюченным пальцем.

– Не наш ты, вот и не ведаешь, что несешь. Нельзя твоему парню тут ворожить по-христиански. Так он чары лесные может развеять. Нас об этом Малфрида предупреждала. Потому и гоним служителей Распятого куда подальше. Мы даже с Ящером лютым согласны сжиться, но христиан ни за что привечать не станем. А ты… и молодец твой… Гнать вас надо взашей!

Вот и пришлось им уйти не солоно хлебавши. Добрыня намекнул, чтобы проводника им дали, дабы пройти к другим селениям, но куда там! Едва ли не плевали пришлым вслед, когда те удалялись.

Чаща замкнулась за ними, едва стихли голоса разгневанных вятичей. И куда идти дальше? Но оказалось, что от Савы беспамятного все же какой-то прок есть. И чтобы там ни было в его прошлом, он явно был лесным жителем, мог легко определить, где пройти в колючих зарослях, знал, как пробраться через самые непролазные дебри. Добрыня, с детства проживавший во градах, а если и покидавший их, то всегда с отрядом и проводниками, скоро бы потерялся в такой глухомани. Сава же по цвету воды в ручье распознавал, что они сбились и могут попасть в болота, а потом на мох древесный смотрел и направление указывал. Двигались они на север, пока не вышли к текущей туда же речке лесной. Река в дебрях – это все же дорога, и есть надежда, что рано или поздно можно выйти к людскому жилью. Так думал Добрыня. Но что-то шли они шли, а вокруг только лес – и никого.

Ближе к вечеру Добрыня вдруг стал замечать некое странное шевеление в зарослях. То ли тени, то ли клочья тумана, а то порой быстрой искрой мелькнет чей-то недобрый взгляд. И при этом так тихо в чаще, что даже кровь стынет в жилах. Чужое тут было все. Нечеловеческое.

Не всякому дано замечать мир духов, однако сын ведьмы был наделен даром видеть то, что не замечают простые смертные. И Добрыня лишь замедлял шаг, когда из лесного сумрака выплывал тощий бледный силуэт, а то вдруг коряга протягивала свою ветвистую лапу, словно норовя преградить путь. Добрыня-то замечал, а вот Сава, как-то зацепившись ногой и едва не упав, брякнул первое, что в голову пришло:

– Кикимора тебя забери!

– Ты бы лучше забожился, святоша.

– Нельзя Всевышнего поминать всуе, – важно отозвался Сава. И перекрестился.

И тотчас будто шелест какой прошел по кустам, но потом стихло все, а только что протянувшаяся через дорогу лапа пригнулась, и перешагнуть через нее Добрыне уже ничего не стоило.

«Ага, опасаются. Может, и мне прочесть молитву в голос?» – размышлял посадник.

Когда-то он был даже привычен к тому, что духи ему являются, однако после бурной жизни среди дружин, после шумных градов и людных большаков словно забыл свое умение. А ведь ранее, почитай сызмальства, замечал, когда дворовой сдувал соломинки со стрехи в амбаре, когда чудинко[31] насылал страхи на обитателей жилища. Взрастивший Добрыню вместо отца лекарь Малк Любечанин скоро определил способности мальчика, но его это не удивляло: все же сын чародейки. Однако, желая пареньку добра, предупредил: такое умение при чужих скрывать надо. Обычные люди не очень жалуют тех, кто от них отличается, это их пугает. А за страхом часто неприязнь и злость следуют. Так что не нужно это Добрыне.

Малка Любечанина Добрыня уважал, вот и послушал. Даже матери о том не говорил. Она у него чудная была, зато сама порой любила дива нелюдские сыну являть. Говорила бывало: «Пойдем на лесное озеро, я русалок тебе покажу» или «Давай лешего вызовем да чесноком его напугаем. Леший страсть как запах чеснока не переносит».

Добрыня лишь пожимал плечами и соглашался. Ей казалось, что только она может ему чудеса показывать, а он просто смотрел и согласно кивал. Но когда однажды Малфрида ушла и не вернулась, он, тоскуя за родимой, подумал, что надо было признаться, что и у него этот дар имеется. Однако позже, когда уже в Киеве поселился, Добрыня обратил внимание, что духов в людном месте не видно вообще. Они-то, конечно, были, и он порой ощущал их присутствие, но вот чтобы воочию увидеть, так нет. Позже, когда стал все больше к христианской вере склоняться, и вовсе о духах не думал. Тут бы с людьми разобраться, сестрича родного во власти устроить, так что не до чародейского мира было, какой и так исчезал, словно и не было его никогда.

Зато в этой чаще чародейства сколько угодно. Моховой[32] вон пялится белесыми глазками из-под коряг, деревянник[33] как нарост прильнул к древесной коре старой ели, самого едва различишь. Посадник хотел было сбить его палкой, но передумал. Пусть, вреда от него никакого.

– Что? – в какой-то миг произнес Добрыня, едва не налетев на стоявшего перед ним Саву.

– Привал, говорю, надо сделать, – отозвался тот. – Совсем в дебри забрели. А уже темнеть начинает. Не знаю уж, куда мы по этим лесам пробираемся, но все равно по темной поре скорее глаз выколем, чем куда-то выйдем.

Добрыня ответил, что сам выберет место привала. Уж слишком много всего опять шуршало и моргало вокруг. Спросил Саву, не замечает ли тот что-либо? Парень пожал плечами, а потом сказал:

– Борти[34] медовые недалеко. Видишь этот срез на дереве, посадник? Так местные бортники отмечают путь к бортям с пчелиными запасами.

Вишь, что знал парень! Местный он, как пить дать. А еще Добрыня подумал, что борти обычно на лесных полянах расположены. Ну хоть не в чаще сырой ночевать придется.

Но вышли они не на обычную поляну, а на лядину[35] заброшенную. Некогда люди отвоевали этот участок у леса, вырубили деревья и сожгли под пашню. Но через несколько лет использования такие поля приходили в негодность, их оставляли, и они постепенно зарастали лесом. Однако найденная ими лядина была еще светлой, лишь молоденькие елочки да березки поднимались над травами. Но все же путники решили, что где-то поблизости от лядины должны быть жилища тех, кто ее устроил.

– Завтра поищем, – решил Добрыня.

А еще подумал, что съел бы что-нибудь. Утром он крынку козьего молока выпил, а больше ни крошки во рту у него не было. Обычно путников в селищах в дорогу снабжали перекусом, но, учитывая, как скоро они покинули разгневанных вятичей, об угощении никто и не помянул.

Они согрелись у костра – днем было вполне тепло, а как зашло солнце, холод и сырость так и пробирали. В какой-то миг Сава сказал, что на такие лядины зачастую приходят полакомиться молодыми побегами олени или лоси. Был бы у них лук да стрелы… Добрыня ответил, что поутру смастерит пращу. Он в отрочестве отменным пращником был. Может, и поохотятся. Жрать-то надо.

Говорил это спокойно, миролюбиво, как будто старался передать свой настрой и Саве, который то и дело оглядывался на обступивший их лес и время от времени мелко крестился.

– Чего ты дергаешься, парень? Или чуешь что?

– Так, мерещится всякое. Кажется, будто кто-то наблюдает за нами из темноты.

– Местные кто? Из вятичей?

Сава судорожно сглотнул, но не ответил.

Добрыня тоже ощущал это пристальное внимание из темноты. Но отчего-то страха не испытывал. В чем-то он был всем этим духам сродни, правда, давно забыл об этом. Теперь же приходилось вспоминать.

– Слышишь, Сава, – сказал он, подбросив свежего сушняка в костер, чтобы пламя взметнулось повыше. – Ты ведь рукоположенный поп? Вот, может, и прочтешь молитву перед сном? Тут людей нет, тут можно.

– А если не люди во тьме, то кто?

Добрыня пропустил последнюю фразу мимо ушей.

– Давай, попик, прочти то, чему тебя научили. А я за тобой повторять буду.

Саву спокойствие Добрыни умиротворило. Он молитвенно сложил руки:

– Отче наш, Иже еси на небесех…

И как же вдохновенно читал! Всю душу вкладывал. Добрыня повторял за ним и чувствовал знакомое успокоение. Вот за это он и любил молитву, что после нее себя ощущал как под защитой, словно за ним целое воинство стояло или сила-силенная! А потом подумалось: всего-то ночевка в лесу. Ему и не такое переживать приходилось. И после молитвы Добрыня спокойно уснул, как только положил кулак под голову.

С утра они вышли к лесному озерцу – небольшому такому, заболоченному. Но уточки там плавали в изрядном количестве. Вот Добрыня и подбил парочку из пращи.

В котомке у Савы была соль, а ощипывать и потрошить дичину он умел, как заправский охотник. Вкусно получилось, поели с удовольствием.

– Куда пойдем? – спросил парень, обгладывая крылышко.

– Будем искать капище Сварога, расположенное у озера, какое местные называют Оком Земли. Вроде туда порой Малфрида является. Ты ведь уже должен был догадаться, что именно ее и разыскиваем.

Сава кивнул, но насупился, как всегда, когда при нем Малфриду упоминали. И по-прежнему отрицательно замотал головой, когда Добрыня попытался расспросить его. «Не знаю», «Не ведаю», «Она мне никто», – огрызался.

С утра лес радовал взор и уже не казался прибежищем для всякой нечисти. Оно и понятно: при ясном свете духи исчезают. А Добрыня все же надеялся, что и к людям скоро выйдут. Лядину ведь кто-то тут устраивал. Так что не могли уйти лесные жители от нее невесть куда.

Думать так было хорошо, а вот на деле… Пробираться сквозь чащу путникам становилось все сложнее: ручьи и речушки в округе были запружены бобрами, из воды торчали острые пни от срезанных умным зверем деревьев. Да и сами лесные строители появлялись то тут, то там и, непуганые, плавали себе, наблюдали за двумя бредущими по кустистым берегам людьми.

К полудню путники опять вышли к лесной речке. Она была неширокой, но глубокой – дна не видать. Противоположный берег весь в пене белых цветов черемухи, стрекоз над водой столько, что только дивиться можно. Кое-где поперек потока лежали стволы упавших деревьев; Добрыня хотел было перейти по одному, как вдруг закружилась голова, он оступился и едва не рухнул в воду. Вроде и ничего страшного, учитывая, какая теплынь разлита в воздухе, но почему-то не решился более пробовать перебраться через речку.

Долго они шли. Порой берег поднимался довольно высоко, но потом начинались заболоченные низины, и путники сворачивали в лес. Густые чащобы были завалены старыми, вывороченными с корнем деревьями, с ветвей свисали наросты древесных грибов, в зеленоватом сумраке было сыро и влажно. Белок тут водилось не меньше, чем бобров. Добрыня подбил несколько из пращи. Сава не понимал – зачем? Мех весной у зверька не тот, что по осени.

– Есть их будем, – сказал посадник.

Сава возмутился: белок есть нельзя, нечистый это зверь, церковь запрещает.

– Жрать-то нам все равно что-то надо, – хмыкнул Добрыня. – Ибо уже ясно, что людей мы тут не найдем. Дай бог, чтоб самим из этих чащоб выбраться.

– Погоди, погоди, Добрыня, – остановился Сава. – Как это не сможем из леса выйти?

– Знаешь, парень, я ведь еще не забыл рассказы старых дружинников, какие со Святославом сюда хаживали да вятичей в лесах искали. Говорили, что если уйти в эту чащу, то навсегда сгинуть можно. Правда, было и несколько счастливчиков, сумевших вернуться. Да и тех чародейка Малфрида пожалела и вывела.

Сава тихо охнул.

– Значит, и мы… без Малфриды этой… Значит, тут тоже кружить будем?

Добрыня не ответил. Сам хотел бы знать…

Что они действительно кружили на месте, оба поняли, когда вечером опять вышли к знакомой лядине. Кажется, все время от нее удалялись, а получилось, что сделали круг и снова тут же. И опять Сава увидел знак бортников на дереве, и опять перед ними была та же заброшенная пашня, заросшая молодыми деревцами.

Добрыня помрачнел. Парню своему и слова не сказал, но сам понял: тут без чар явно не обошлось, потому как словно какой-то силой их разворачивало, уводило от выбранного направления. Ну и что теперь?

Сава тем вечером отказался попробовать зажаренных белок. Хотя Добрыня уверял, что мясо белок очень нежное и вкусное, да и сама белка зверек чистый, ест ягоду, семена, грибы. И нигде в Писании не сказано, что белка нечистая. Но молодой священник лишь сказал, что ободранная белка на крысу похожа, и улегся спать голодным. Правда, перед этим прочел молитву и благословил поглощавшего непотребную пищу посадника. И то верно сделал. Ибо порой даже сыну ведьмы было не по себе, когда он видел кружащихся за светом костра лесных нелюдей. А вот Сава их не замечал. И то хорошо – так парню спокойнее будет.

Потом был еще один день, до смешного похожий на прежний. Лес, чаща, порой мелькающие силуэты оленей и рев тура где-то в дебрях. Путники теперь старались не отходить от реки, но все равно было ощущение, что далеко они не пройдут. В какой-то миг Сава углядел в воде под нависающими корягами тени больших щук и попросил сделать остановку. Белок есть он все равно не станет, а вот настрогает острых сулиц[36] и попробует добыть с их помощью рыбину для прокорма.

– Я знаю, как их можно добыть, – пояснил парень. – День-то сегодня жаркий, вот эта водяная хищница и замирает под берегом, там, где прохладнее.

Добрыня не перечил. Опустился на склоне, сидел, задумавшись так глубоко, что даже не заметил, как Сава, уходя на свою рыбалку, шуршал зарослями вдоль берега. Сколько парня не было, особенно не тревожился. Не дитя ведь, да и явно чувствует себя в этом лесу как дома. Даже если не помнит, что это его родные места.

Между тем посадник долго не мог отвести взгляда от зарослей белой черемухи на другом берегу. Аромат от нее в воздухе был такой сладкий! Но даже это не радовало. Добрыня заприметил неподалеку бревно, по которому вчера попытался перейти через речку, да не смог. С чего вдруг? Почему? Может, снова попробовать? Пустячное ведь дело!

Но оказалось, что не такое и пустячное. Сперва Добрыня дважды поскальзывался на стволе, его шатало. А когда попросту лег на него плашмя и попытался ползком перебраться на другой берег, получилось, что с каждым движением силы в нем стали иссякать, душно сделалось, воздух казался таким тяжелым, что не вздохнуть, и все поплыло вокруг. Голова никла, дыхание вырывалось из груди со свистом, сердце стучало в груди, как после продолжительного бега, и в итоге он снова едва не свалился в реку.

Когда смирился и вернулся обратно, сразу полегчало. Добрыня тихо выругался, сел и попытался собраться с мыслями. Видать, не попасть им на противоположный берег, ибо что-то не пускает туда, заставляет кружить в окрестных чащах, вновь и вновь приводит к заброшенной лядине. И могут они с Савой хоть до первого снега бродить в этом лесу, но пройти вглубь земли вятичей им не удастся. Ну разве что кто-то из местных проведет. А в это мало верилось – попробуй найти еще местного вятича-проводника, когда сам не ведаешь, куда идешь. Да и не любят тут чужаков.

Добрыня пытался успокоить себя. Ведь он давно предпочел служение милосердному Иисусу Христу, однако в глубине души по-прежнему верил в духов и чародейство. А если веришь в чары, то любому волшебству даешь силу одолеть себя. Но как же тут не поверить, когда только что сам еле отдышаться смог, еле сердце успокоилось!

– А вот плевать мне!.. – процедил он сквозь зубы. – Какой бы ни был морок, но если человек захочет…

И осекся, поняв, что нет у него желания еще раз сталкиваться с мощью наложенного заклятия. Ибо страшно было. А страх – это то, что питает волшебство. Нет, надо как-то отвлечься.

Добрыня потянул ремень через плечо, устроил поудобнее на коленях гусли, провел пальцами по струнам, вызывая мелодичный звук. Странно и необычно отозвался он в этой глухой чаще. Но с каждым струнным переливом к Добрыне стала возвращаться его уверенность. Он был отменным гусляром, пришлось обучиться, да и сам хотел, когда еще отроком при конюшне служил. Тот, кто умеет сладость музыки дарить, всегда в почете будет. А Добрыня был честолюбив, ему нравилось привлекать к себе внимание, хотелось, чтобы его ценили. И он пел, играл, его слушали и челядинцы, и дружинники князя, его слушал сам воевода Свенельд, который всегда уделял особое внимание смышленому пареньку из Любеча. Да и сама княгиня Ольга пресветлая порой кликала его к себе в покои.

– Никак ты бояном надумал стать, Добрынюшка? – спрашивала.

– Нет! – отвечал он и дерзко смотрел в глаза правительнице. – Я коней люблю и желаю стать отменным конником. Всадником в дружине хочу служить, да таким, чтобы все обо мне говорили.

– Добро, – улыбалась Ольга своей особой, чуть печальной улыбкой. – Но пока ты не понесся в сечу да не обагрил оружие кровью, спой мне что-нибудь спокойное и мелодичное. Чтобы мир и лад я ощутила.

И он пел ей. Пел о сыне ее, о том, что ходил князь легко, как пардус, что славен был и велик, что страшились его недруги Руси, ибо яростен и опасен слыл Святослав в сече. Но отчего-то Ольга грустила, слушая о походах сына, вот и попросила юного гусляра спеть что-нибудь иное. Нежное и душевное.

Это бабам такие песни любы. Воинам же лучше слушать о подвигах и славе. А простому люду хочется что-нибудь волшебное да забавное, а еще лучше смешное. Но если сама княгиня просит нежное, то отчего бы и не спеть?

Сейчас он улыбнулся своим воспоминаниям, и его пальцы, только что легко перебиравшие струны, стали наигрывать более звонкую мелодию, с едва заметным надрывом.

Ты ведь что душа моя, дева красная,

Жду тебя на вечерней заре, на росистом лугу.

И когда взойдет месяц ясный свет,

Прибеги ко мне, будто Леля[37] легкая,

Ладой[38] стань моей, дай усладу сердцу ретивому.

Да, что-то подобное пел он и княгине, а думал… О всяком думал. Ну вот как и сейчас. Напевал, пробовал силу голоса, а сам размышлял, что, отправляясь сюда, он как раз и рассчитывал, что его, как по обыкновению бывает с гуслярами, примут в селениях вятичей. Не сомневался, что удастся скрыть, что он воин, дружинник, воевода. Слуг Велеса всегда ждут, им всегда рады. И если какой-нибудь дурень не убьет ненароком… Но это «ненароком» Добрыню не устраивало. Потому под рубахой у него была безрукавка из твердой вываренной кожи, за голенищем сапога таились острые тонкие ножи, некогда привезенные Владимиром дядьке своему в подарок из Корсуня греческого. Вроде и недавно это было, а сейчас казалось, что век прошел. И был он уже не родич правителя Руси, не посадник почитаемый, а какой-то бродяга, затерявшийся в глухомани лесной.

Добрыня заскрипел зубами с досады, ударил по струнам, а затем прижал к ним ладони, заставив замереть звук. Тихо-то как сразу стало! Саву, что ли, покликать? Похоже, завозился парень с рыбалкой.

И тут он услышал совсем близко:

– Спой еще, гусляр, потешь мне душеньку.

Добрыня медленно выпрямился. Поглядел на другой берег, откуда послышался негромкий девичий голос. И замер. Лесовичка, мавка? Она смотрела на него из белоснежных зарослей черемухи, улыбалась как солнышко. Какие синие глаза! Как раз под цвет венка из незабудок, венчавшего ее голову поверх длинных распущенных волос. И только через миг Добрыня рассмотрел видневшиеся на висках незнакомки узорчатые подвески. Тут не ошибешься – такие украшения, похожие на цветы, делали только у вятичей. Значит, не дух, как подумалось сначала. Хотя неудивительно, что ошибся, – никогда еще красоты такой посаднику видывать не доводилось.

Глава 2

Она вышла на крутой бережок из покачивающихся, как пена, и сладко пахнущих цветов черемухи. Да и сама прижимала к груди охапку белых цветов. Молвила с улыбкой:

– Надо же! Давно гусляры в наши края не забредали!

А потом легко и грациозно двинулась к нему по переброшенному через речку бревну. Добрыня задержал дыхание. Пройдет ли? С той-то стороны, куда ему самому доступа не было.

Прошла как ни в чем не бывало. И, бросив подле гусляра белые цветы черемухи, примостилась неподалеку.

– Что так глядишь на меня? Нравлюсь?

Она вела себя беспечно, не так, как обычная дева вятичей, с подозрением относящаяся к встреченному в чаще чужаку, а как лесной дух. Но духом явно не была. Вон на ногах лапти наподобие тех, какие вятичи плетут из лыка, причем на незнакомке они были аккуратные, ловко подогнанные по ноге. Рубаха простого сукна, но на груди две низки ярких стеклянных бус, и все бусины одна к одной – такие на ярмарке немало стоят. Не говоря уже о серебряных подвесках у висков – настоящее кованое серебро умелой работы. Значит, не бедная девица. Да и поясок ее отделан металлическими бляшками, хотя и перетягивает обычную, бурого цвета вздевалку[39]. Впрочем, не совсем и обычную, вон какими узорами по подолу вышита, какие яркие стежки идут по разрезам на боках до самого пояса.

– Что ж ты молчишь, чужак? – игриво спросила девушка, грациозно склонив набок голову в пышном голубом венке. – Или онемел?

Добрыня только сейчас заметил, что смотрит на нее, приоткрыв от изумления рот. Закрыл его, громко клацнув зубами.

Девица расхохоталась. Он тоже засмеялся. Радовался ее веселому дружелюбию, а еще развеселила неуместная для столь повидавшего мужа, как он, растерянность.

– Как тут было не онеметь, красавица? Мы с приятелем, почитай, уже третий день по вашим лесам блуждаем, а тут ты! Я тебя сперва за мавку дивную принял.

– За кого принял? – удивленно выгнула она темные, словно прорисованные брови.

Добрыня спохватился. Это на днепровских берегах таких лесных девушек мавками называют, тут же считают их берегинями. Он так и пояснил: за духа лесного принял, за берегиню[40] из чащи.

Она чуть поджала яркие губы, задумалась на миг.

– Ну, можно сказать, что я сейчас почти дух. И буду им, пока месяц не появится. А до того я невеста лешего. Отправили меня родовичи в суженые лесному хозяину, да только жених мой что-то не спешит явиться. Может, тебя прислал вместо себя?

Добрыня понял: у вятичей, как ни в одном другом племени, почитали всякую лесную нежить, а лешака вообще мнили повелителем чащ. Вот и повелось у них по поре, когда лес весной входит в полную природную силу, отдавать ему красных девушек в жены, чтобы те жили в глухих чащах вдали от людей в самые темные ночи новолуния. А выживет ли девица среди лесной глухомани, это уж как повезет. Может и погибнуть от дикого зверья, могут и духи ее заморочить, и она никогда не избавится от исполоха. А может и понести от лешего, если тот пожелает. Так люди думали. Но Добрыня-то понимал, что, скорее всего, красну девицу мог разыскать в чащах кто-то из дерзких смельчаков. Ведь лес опасен, деве одной трудно в нем продержаться, так что она не откажется от помощи храбреца, а там и одарит любовью в благодарность. Потом скажут, что дитя леса в ней, и род возьмется такого опекать, причем мало кто посмеет усомниться, что не от лешего был зачат.

Вот и выходит, что эта красивая улыбчивая девушка, по сути, отдана жертвой лесному духу. Ну а то, что в невестах ходит, можно по ее распущенным волосам понять – девы-славницы[41] обычно ходят с расплетенными косами. А что девица к нему так бесстрашно вышла… Может, в нем защитника ищет?

Вот Добрыня и спросил прямо: мол, что, красавица, полюбимся? Хотел даже обнять ее, но она быстро вывернулась. Миг – и в ее руке оказался острый нож, какой умело направила на него.

– Ишь какой скорый! Я к тебе приветливо и с добром, а ты…

– Твое добро больше похоже на заигрывания в купальский вечер, – усмехнулся Добрыня. – Ну, ну, убери нож, не трону, самим Родом в том клянусь. И если только леший тебе нужен, так и дожидайся жениха лохматого в чащах.

А сам глазами по кустам пошарил – ведь и впрямь еще вчера видел лохматую тень где-то тут в зарослях. Что же не поспешил к такой красе хозяин леса? А потом вдруг пришла другая догадка. Добрыня засмеялся.

– Это потому ты пояс с металлическими заклепками надела, чтобы дух тебя в жены не взял? Да и нож таишь в калите[42]. А ведь знаешь наверняка, что ни одна нелюдь к каленому булату не смеет притронуться.

Девушка убрала нож.

– Мне поясок и нож отец дал, когда меня в лес спроваживал. И верно ты все сказал: родитель хотел защитить меня от злобных духов. Он у меня, знаешь ли, сам волхв, потому и разбирается. Так и сказал – не страшно мне будет, только распоясываться не следует.

Дочь волхва? Добрыня впервые о таком слышал. Обычно те, кто выбирал служение богам, от семейной жизни отказывались. Или у вятичей иначе?

Но спросил о другом:

– А как мне звать-величать тебя, девица? Ну не лешачихой же?

Она улыбнулась.

– Забавой меня нарекли.

– Значит, Забава. Хорошее имя. Такое только любимому дитяти дадут.

– А я и есть любимая. Мать моя умерла, давая мне жизнь в муках. Отец меня сам взрастил и никогда больше не женился. Овдовев, он стал служителем Свагора небесного. И теперь очень почитаем в нашем краю, – с важностью добавила она. И уже совсем надменно закончила: – Я дочь самого Домжара Светлого!

Добрыня понятия не имел, кто сей почитаемый служитель. Но девушка так горделиво вскинула голову, так важно посмотрела на него, что он поверил в то, что ее батюшка-волхв – особа весьма значимая в этих краях. Недаром красавица была такой бесстрашной: она не сомневалась, что дочь такого человека никто не посмеет обидеть.

И все же эта дикарка из вятичских лесов была забавна. Забава, одним словом. С ней было легко, и Добрыня с удовольствием стал играть для нее, перебирать струны, напевать своим сильным, красивым голосом:

Ты иди, иди, дева красная,

Ты гуляй, дари радость светлую.

И играет кровь в молодецких сердцах,

И поет душа, видя милую,

красоту несказанную.

Ох как девушкам нравится, когда восхваляют их красоту! Забава просто расцвела улыбкой, подбоченилась, игриво повела плечом. Казалось, еще миг – и в пляс пустится. Однако она вдруг замерла, глядя куда-то за плечо Добрыни, насторожилась. А там и он услышал голос Савы:

– Что это ты распелся среди лесов, посад…

Хорошо, что не договорил. И замер, глядя на Добрыню и сидевшую с ним красавицу. Добрыня же подумал: надо все-таки дать дурню пару тумаков, чтобы не смел упоминать его звание посадника.

Вслух же сказал иное:

– Подойти к нам, Неждан. Это Забава. Она невеста лешего.

– Невеста, – медленно повторил Сава. – Да, конечно же. Это видно по ее распущенным волосам. Можно догадаться, что невеста. Кого… ты сказал? – удивился он, только сейчас поняв суть сказанного.

Забава не сводила с него широко открытых глаз. А чего бы красной девице не смотреть на такого пригожего парня? Сава вышел из чащи по пояс раздетый, рубаха перекинута через плечо, ладное худощавое тело все в сплошных мускулах, лицо разрумянилось, светлые пряди завитками ниспадают на темные, красиво изогнутые брови. В руках он держал умело сплетенный туесок, из которого торчали рыбьи хвосты. Явно удалась у парня рыбалка.

– Добрян, я тут щук раздобыл, – произнес он, подходя.

– А я, как видишь, красну девицу песней приманил, – шутливо ответил ему Добрыня.

Но Сава и без того не сводил с нее глаз. Даже не услышал, как Добрыня продолжил, хваля его за удачную рыбалку и подшучивая, что иначе Неждан, ужас какой переборчивый, скоро вообще ослабеет от недоедания. Внезапно Добрыня умолк, увидев, как лесная красавица шарахнулась прочь, хватаясь за обереги.

– Чур меня, чур[43], охрани!..

– Это тебя так мой Нежданка напугал? – удивился Добрыня. – Да не боись ты, парень он славный.

– Нежданка? – переспросила Забава. – Так твоего друга зовут?

– Да, Неждан это. Спутник мой и слуга.

А сам ждал, что девушка скажет. Понял, что она явно узнала парня, но отчего-то была напугана. Однако же перевела дыхание, поправила венок на голове, даже попыталась улыбнуться.

– Здрав будь, Неждан… не знаю, какого ты рода-племени.

До Добрыни ей теперь словно и дела не было. На Саву же смотрела с каким-то обостренным интересом.

– Что, хорош мой Неждан? – лукаво спросил Добрыня. – Вижу, глаз отвести не можешь.

В такой ситуации любая девица засмущается. Вот и Забава потупилась, стала теребить окованные концы пояска.

– За другого его приняла. Похож уж больно. Ну да тот, кого напомнил, давно помер. Я еще девчонкой была, когда его на съедение Ящеру отдали.

– Ого! – Добрыня даже поднялся. – И что, давно это было?

Девушка подумала и сказала, что случилось это за год с небольшим до того, как она впервые понёву надела[44]. И Забава сама видела, как чародейка Малфрида уезжала в лодке с некоей девицей и парнем, похожим на Неждана; плыли они к дальнему берегу, что за озером Око Земли, где обитал Ящер и откуда порой слышался его страшный рык. Но после того, как жертвы были отданы ему, долго мир и покой царили в землях заокских вятичей.

Сава даже рот приоткрыл, услышав такое. Перекрестился. Забаве его жест был явно незнаком, и она попросту не придала ему значения. А вот Добрыня задумался. Сейчас эта лесная девица в самой поре славниц, когда замуж выдают, и выходит, что с той поры, как понёву она надевала… лет пять-шесть прошло или около того. Приблизительно тогда же или немного позже состоялся поход Владимира на печенегов. Именно в то время они отбили полон, в котором оказался потерявший память Неждан. Мог ли он быть упомянутой жертвой, какая по некоей причине избежала гибели? И пожирал ли вообще жертвы загадочный Ящер или это один из местных страхов, какими чародейка подчинила себе лесных вятичей? И опять посаднику сделалось горько при мысли, что его мать могла вызвать такое колдовство, что приходилось прибегать к человеческим жертвам.

Он заставил себя отвлечься, слушал, о чем болтают парень с девушкой. Сава спрашивал, как она за столько лет не забыла облик того, кого отдавали Ящеру? Дети ведь путают многое да еще и присочиняют. Однако Забава уверяла, что ее отец волхв сам снаряжал выбранную в качестве жертвы пару, а она рядом была, видела их перед последней дорогой. К тому же Малфрида всегда самых пригожих выбирала. Вот девочка Забава и запомнила красивого молодца, которого увезли за Око Земли.

Саве бы загордиться, что оказался так схож со столь привлекательным парнем, однако он лишь насупился.

– Кто бы он ни был, но это не я. Тогда я наверняка уже на службе у князя Владимира состоял.

– У Владимира? Того, который наше вольное племя подчинить хочет?

Забава нахмурилась, а потом поднялась, явно желая уйти. Но Добрыня успел ее задержать.

– Да не слушай ты его, душа девица. Мы ведь по Руси немало хаживали, а там каждый второй считает себя служилым человеком князя. Вот мы и ушли подалее, чтобы в пояс Владимиру и его боярам не кланяться. Нам ведь свобода важна не меньше, чем вятичам в их чащах.

Умел Добрыня убеждать людей, и Забава успокоилась. Даже почти с детским любопытством заглянула в туесок Савы, восхитилась его уловом – три большие носатые щуки!

– Что с ними делать будете? – спросила. И, услышав, что собираются запечь рыбу на угольях, предложила свое: у нее тут есть котелок, так что выйдет отменная ушица на всех троих.

Добрыню только заинтересовало, собирается ли она принести сюда котелок, или… Она позвала их за собой. И на душе у Добрыни полегчало: если местная проведет их через чародейский заслон…

Она провела. Сказала: следуйте за мной. И они прошли без всяких помех.

На другом берегу имелась тропка, по которой уверенно шла Забава. Миновав заросли черемухи и густого смешанного леса, они оказались на широкой поляне. Здесь бил родник, а почти посередине высился могучий кряжистый дуб. К нему и направилась лесная девушка, стала взбираться наверх по некоторому подобию лестницы – шесту с перекладинами. А там наверху, когда пригляделись, увидели некое строение, похожее на хатку.

Сава неожиданно произнес:

– У здешних вятичей нередко такие жилища на деревьях устраивают. Охотничьи домики. Видишь, как укромно, – чужаки такое и не приметят.

Добрыня даже не стал спрашивать, откуда священнику это известно.

Озираясь, он заметил, что поляна, на которой дожидалась своего суженого дочь волхва, неплохо защищена от лесных духов: то там, то тут из зарослей торчали воздетые на шестах головы домашних животных – светлели костью черепа коз, коров, была даже одна лошадиная. А еще вокруг всей поляны шла будто проведенная плугом широкая полоса-межа. Добрыня знал, что служители-волхвы делают над такой межой особый наговор, охраняющий тех, кто внутри, от всякого внешнего чародейства. Вот и выходило, что упомянутый Забавой волхв Домжар хоть и отправил любимое дитя к лешему в чащи, но явно позаботился о том, чтобы дочь никто не обидел. Будь это не Забава, а какая иная чужая ему девица, заботился бы он так? Женщины вятичей, насколько знал Добрыня, вообще редко покидают свои селения и не углубляются в чащи, полные опасностей и страхов. Забава же явно не опасалась леса. И явно не ждала встречи с косматым суженым. Не верила в него? Или доверяла заботе родителя? В любом случае, спустившись из своего устроенного на дереве жилища с котелком, она была по-прежнему беспечна и улыбчива. А еще очень хороша собой. Так хороша, что Добрыня ощутил смутное беспокойство. Не то чтобы желание взыграло, а словно бы восхищение тронуло душу. Давно милые девы его так не волновали, как эта синеглазка с распущенными темно-русыми волосами, с венком из незабудок на голове.

Сава тоже смотрел на нее с явным восхищением. Послушно принял у нее из рук котел. И добротный котел – из чищеной бронзы, с зубчатыми узорами по краю. Настоящее богатство по местным меркам.

– Начинайте готовить, – приказала Забава. – А хворост для костра везде. – И махнула рукой в сторону леса.

Тут даже Добрыня опешил.

– А сама? Ты нас в гости позвала, тебе нас и потчевать.

– Я позвала, а потчевать вы меня будете, – уперев руки в бока, заявила девушка. – Велика честь, чтобы дочь Домжара для вас, пришлых, куховарила.

Ого! Но делать нечего, она тут хозяйка. Вот посадник новгородский и отправился в лес за дровами, пока Сава занимался разделкой рыбин.

Добрыня и в чащу не углубился, как заметил самого лешего. Тот тенью мелькнул за стволами, смотрел неприветливо из-под нависших зеленоватых косм. Духи леса редко когда к смертным расположены – они для них чужие. Этот же – сутулый, лохматый, поросший травой, как шерстью, – был огромен, выше Добрыни ростом. Но, едва глянув на человека, удалился. Не любят лесные духи смертных, сторонятся, если силу свою над ним не чувствуют. А Добрыня страха ему не выказывал, да и оберегов у него было предостаточно – даже освященный крестик имелся на шнурке на груди.

Когда посадник вернулся на поляну с охапкой сушняка, Сава с Забавой о чем-то спорили, препирались. И все же такими милыми показались они ему после сумрака леса и таящейся там нежити, что он улыбнулся.

– Лучше всю рыбу не чистить, – пояснял девушке Сава, пристроившись на корточках у котелка с водой. – Внутренности уберу, а от пера и чешуи только больше навара будет.

– У нас так не делают! У нас режут, чистят и мелко нарезают! – настаивала Забава. – Зачем мне шелуху рыбную есть, если от нее горечь одна.

– Не будет горечи, – не уступал Сава. – А когда уха подойдет, я опущу в нее ненадолго дымный уголек – от этого вкус только приятнее станет. И не хмурь брови, упрямица. Я знаю, как на Днепре рыбную похлебку готовят. На княжьем пиру такую подать не стыдно. А ты мне лучше луковицу подай. И ее я чистить не стану: в пере она даже больше вкуса рыбной юшке даст.

Добрыня усмехнулся: не знал он, что молодой священник такой умелец стряпать. Ну да пусть развлекаются, позже он переговорит с Забавой, есть что расспросить у нее.

Пока же девушка устроилась в сторонке, отвернулась, как будто обиделась, что ее не послушали. Но потом все-таки сказала, что, мол, пусть пришлый Неждан и готовит по-своему, но, когда уха будет на подходе, она лично вольет в нее мучную болтушку.

Добрыня попробовал было подольститься к ней, говоря, что, видать, знатная стряпуха дочка волхва, но Забава только губки пунцовые надула. Призналась через миг: да, она, конечно, знает толк в ведении хозяйства, однако возиться у печки с ухватом явно не любительница – жарко, дымно, утомительно. Зато когда станет госпожой в своем доме, сумеет наставлять нерадивую челядь.

– А без челяди тебе не обойтись? – усмехнулся в усы Добрыня. – Или у вятичей дочери волхвов все госпожами ходят?

– Все не все, но я точно знаю, что за бедного да бесхозного отец меня не отдаст.

И Забава с удовольствием посмотрела на свои белые холеные ладошки.

Сава лишь хмыкнул.

– Такую привередливую да ленивую тебя никто замуж не возьмет. Любому мужу в доме настоящая хозяйка нужна.

– А я и буду хозяйкой, – гордо вскинула голову красавица. – Причем у того, кто мне жизнь достойную даст. Мне нужен муж, который на главное место в доме меня посадит и любить станет за красу мою. А у печи с горшками и ухватом прислужницы пусть возятся.

– Ну и хвастливая же ты, – присаливая парующую рыбную юшку, покачал головой Сава. – И кому ты такая нужна будешь? Какой прок от тебя?

– Как какой прок? А детей мужу рожать? Красивых, здоровых детей! А домом его управлять, советы добрые давать да любиться до забытья? А уж любиться я умею. Пробовала уже на прошлых купальских гуляниях. Мне понравилось.

Сава даже вспыхнул от ее слов. Буркнул сурово:

– Девушке, вошедшей в возраст, не помешало бы иметь больше скромности и рассудительности.

Добрыня же расхохотался.

– Да ты, никак, боярыней решила стать, лесовичка?

– Может, и стану, – топнула ногой Забава.

Она устроилась поудобнее, обхватила обтянутые подолом колени.

– Мне отец обещал, что жить буду в сытости и почете. И никакими любовными утехами меня в курную избу никто не заманит. Я уже видела, как в иных краях жены мужей нарочитых живут.

– Как же, видела! Да ты из лесу и носа не высовываешь. Вы, вятичи, боитесь остального мира, потому и называют вас чащобой дикой.

Забава невозмутимо откинула длинные волосы за плечи, подняла увенчанную незабудками голову.

– А вот и не чащоба мы! С помощью Велеса и Сварога небесного мы тоже в мир выходим, торгуем по рекам. Домжар, отец мой, счету обучен, ему старейшины доверяют возить товары от нескольких родов на торг-мену в волжские грады. Он и меня однажды взял!

– Никогда не слыхивал, чтобы волхвы торговали, – заметил Добрыня, сняв удерживающий волосы ремешок и тряхнув волосами. Ох и жарко же становилось! Ночью они с Савой едва ли не зубами стучали, а днем теплынь, как в середине лета. От духоты лесной даже соловьи умолкли в лесу.

Забава невозмутимо уточнила, что, когда Домжар ездил на торги, он переодевался купцом. У них были хорошие вятичские товары: цеженый мед, барсучий жир, меха разного зверя, а еще бобровая струя, столь ценимая булгарскими лекарями. Домжар и отвез им ее по уговору.

– Так ты побывала в самом Булгаре[45] на Волге? – изогнул брови Добрыня. Надо же, вятичи чащобные, а в такой торговый город пробрались.

Забава подбоченилась.

– Сварог небесный свидетель, что так и было. Я тогда еще девчонкой была, но все помню. И, главное, помню, в каких нарядах булгарские павы на рынок выходят, сколько бляшек и бусин ярких у них на груди, как подвески на головных уборах сверкают. Видела я и товары всевозможные на шумных торгах, видела высокие башни, минаретами называвшиеся[46], и гуляли мы по площадям и предместьям, никто нас не обижал и не задевал. И, помоги матерь Макошь, никогда бы не подумала, что в мире может быть столько народа, что люди собираются таким скопом в одном месте… У нас в лесах даже на день подателя жизни Сварога или на игрища купальские столько не сходится. Мне с тех пор иногда даже снится то многолюдье, – вздохнула девушка.

– Это ты, Забава, еще Новгорода торгового не видела, – подмигнул ей Добрыня. – Не видела Киева стольного, Чернигова, Смоленска.

– Я видела Булгар! – ударила кулачком по колену Забава. Ей не нравилось, что ее восхищение столицей волжских булгар не впечатлило гостей. – И этот город был достаточно славен, чтобы завоеватель Владимир хотел подчинить его.

Добрыня сорвал травинку и стал покусывать ее. Спросил как бы между прочим:

– А когда вы с отцом там торговали?

– Говорю же, я еще девчонкой была и меня возили в Булгар переодетую пареньком, чтобы не привлечь внимания. Ведь я так хотела мир поглядеть, а мне родитель отказать не может. Позже он назвал меня своей удачей, ибо торговали мы тогда к великой своей выгоде. И успели сбыть все до того… – Она вызывающе посмотрела на своих гостей и добавила со значением: – До того, как ваш Владимир с воеводой Добрыней к граду с войском подступили.

– И ты видела их? – закусив стебель, спросил посадник. – Я имею в виду самого князя и Добрыню?

– Да! Мы оказались запертыми за стенами Булгара, когда ко граду по реке пришли ладьи князя и его дядьки Добрыни. И, поднявшись на стены, я видела их обоих.

Сава, помешивавший варево в котелке, даже выронил в уху ложку при ее словах. Посмотрел удивленно на Забаву, потом перевел взгляд на посадника.

– Ложку-то вылови, – спокойно заметил тот. – Навар рыбный от твоей липовой черпалки лучше не станет.

И обратился к Забаве:

– Ну и как они тебе? Ведь и князь, и дядька его Добрыня – первые люди на Руси.

Забава беспечно играла волосами – то на грудь перебросит и наматывает длинную пушистую прядь на пальчик, то небрежно откинет за плечо.

– То, что они оба отменные витязи, сразу видно: стать, выправка, шеломы с позолотой. И на лошадях сидели как влитые. О Владимире мне говорили, что он красив, как само ясное солнышко. Его ведь так и называют – Владимир Красно Солнышко?

Добрыня кивнул. Он ждал, что скажет девушка про него самого. Не из особого интереса, а чтобы понять, не хитрит ли она. Вон Саву сразу признала, могла и воеводу Добрыню угадать в бродячем гусляре. Она же как будто и не спешила о нем говорить. Ну ясно, девам скорее интересны те, о ком они в светелках судачат, – а о Владимире такие милашки болтали немало. И знали, какой он женолюб, скольких взял себе в жены, скольких поселил в теремах своих в Вышгороде и Берестове ради утехи плотской. Ну, до того как крестился и сделал единственной женой византийскую царевну Анну.

Сейчас же Забава принялась рассказывать, что Владимир и впрямь муж видный – как снял шлем, так волосы его и засветились, словно спелая пшеница. А вот дядька его был в броне по самые глазницы. Как будто боялся открыться, дабы чья-то стрела со стены не задела ненароком.

«Хорошо, что я тогда личину не скинул», – подумал Добрыня, понимая, что девушка так его и не разглядела.

Она же другое сказала: мол, как бы ни был воинственен и грозен дядька князя, но есть нечто, чего и он опасается.

– И чего же? – отбрасывая пожеванный стебель и срывая новую травинку, полюбопытствовал мнимый гусляр.

– Он боится сильных людей, – важно заявила Забава. – Я помню, как люди рассказывали, что после снятия осады именно он предложил князю не воевать с булгарами, а договориться. Дескать, рассмотрел он хорошо булгарских батыров, видел их купцов и даже пленников-колодников. И отметил, что все они в сапогах. А сапоги только у смекалистых да ловких имеются, у тех, кто умен и сможет себя достойно содержать. Вот и передавали люди друг другу речи того Добрыни: дескать, понял он, что с таких непросто будет дань взять. И посоветовал Владимиру заключить с булгарами договор о мире и торговле, а самим русам отправиться поискать более покладистых и простых лапотников.

Забаву эта мысль развеселила, и, вытянув ноги в маленьких лапотках, она заявила: вот, мол, вятичи все в лаптях из лыка ходят, а Владимиру туго с ними пришлось. И их вольное племя ни нынешний князь, ни его отец-воитель так и не смогли под себя взять.

– Однако я слыхивал, что Владимир с дружиной выступал против обутых в кожу ромеев – и не без успеха! – не сдержался Добрыня. – С булгарами же он просто заключил выгодную сделку – торговать, а не воевать. Даже взял в жены одну из дочерей булгарского хана. Слыхивала ли ты об этом, Забава моя сладкая?

– Я не твоя сладкая! – нахмурилась девушка. И повернулась к Саве: – Ну что, Неждан, уха почти готова. Пришло время болтушку в нее добавлять.

Сава не спорил. Он вообще теперь все больше поглядывал на мнимого гусляра, и в глазах его плясали веселые искорки.

А с чего радовался-то? Добрыня сам понимал, что не славу они добыли у булгар, а выгоду. Это порой поважнее побед, о которых потом поют славящие песни. Надо, как он сам, много лет тянуть на себе лямку власти, чтобы уразуметь это. Сейчас Добрыня почти с гордостью вспомнил последние слова договора о мире, к которому он приложил свое усердие: «Только тогда не будет мира между русами и булгарами, когда камень поплывет по водам, а легкий хмель тонуть станет».

Забава, казалось, уже забыла, о чем они только что говорили, и решила похлопотать над варевом: развела в плошке немного подболтки из сероватой ржаной муки и аккуратно стала сливать в рыбную юшку, приказав Неждану старательно помешивать. Когда лица молодых людей оказались совсем близко, они покосились друг на друга и оба враз вспыхнули.

Девушка отшатнулась первой.

– Все, теперь несколько минут под закрытой крышкой – и уха будет самое то.

Уха и впрямь получилась отменная. Ели втроем из котла – ложки, что у путников, что у лесной хозяйки, имелись при себе. Без ложки у пояса славяне не обходятся, как и без ножа. Вот и хлебали сперва молча, а потом стали наперебой расхваливать собственное угощение. Сава, изголодавшийся за прошлые дни, больше других налегал, ел, даже когда Добрыня и Забава уже откинулись назад с сытыми улыбками.

А через миг Добрыня засобирался, заметив, что им с Нежданом пора в путь. Не укажет ли им гостеприимная Забава дорогу к ближайшему селищу? Он ведь боян, его не только лес кормит, но и людское внимание. Для этого и шел в вятичские чащи.

Когда Забава огорченно притихла, не ответив на просьбу, Добрыня постарался скрыть улыбку. На это он и рассчитывал: такая болтушка-веселушка столько времени одна в лесу пробыла, что ей отпустить гостей ой как неохота будет. В итоге она и впрямь сказала, что в путь им пока не следует идти, – лесные чащи вятичей не большак[47], по которому удобно передвигаться: путники снова могут заплутать. Но если погостят при ней денек-другой, то как раз молодой месяц выйдет – именно то время, когда за ней должны прийти от Домжара. Ведь время ее жертвенного пребывания в невестах лешака уже на исходе. Ну а с ней и их проводят к большому капищу Сварога, где отец ее требы возносит. И много людей там обычно собирается, будет гусляру перед кем показать свое умение.

Добрыня сделал вид, что задумался, а потом согласно кивнул. Быть посему! И им любо подле такой кралечки провести время да потешить ее песнями и рассказами. Так он сказал, а в душе готов был едва ли не расцеловать доверчивую девушку, понимая, что если ему нужно Малфриду разыскать в этом диком краю, то выйти на Домжара будет для него удачей.

И заиграл для довольной Забавы на гуслях, запел. Сильный и звонкий был голос у Добрыни, столь отличный от его говора – низкого и даже чуть хриплого. А пел он и о стругах, разрезающих грудью речную волну, и о рассвете, который встречает поутру тот, кто всегда в пути; пел о дивах, что ждут путника, и про встречи с новыми людьми, у которых своя, не похожая на других судьба. И каждый новый человек принесет свежую весть, и будут знать люди о других краях, о том, что делается в подлунном мире, широком и вольном, как само небо над головой.

Ох, как же пришлась эта песня по сердцу лесной девушке Забаве! Она слушала, и грудь ее вздымалась, щеки разрумянились, голубые, как незабудки, глаза влажно блестели.

– И отчего я не родилась парнем! – всплеснула она руками, едва певец умолк. – Позволь мне Род добрый явиться на свет юношей, куда бы только ни полетела, чтобы мир познать! А так…

– Так ты сделаешь счастье какого-нибудь хорошего мужа и тем будешь сама счастлива.

– И проведу всю жизнь за тыном своего жилища, – поникла Забава.

– Но ведь и за тын жилищ приходят люди извне, вот они и будут тешить тебя рассказами, прибаутками.

– Вот-вот, только это мне и остается… Слушать россказни других.

Сава все это время молчал. Но тут и он не стерпел, произнес вдохновенно, что и его понесла судьба в дальние пределы, и познал он многое, о чем ранее и не думал. А главное, что он познал…

Добрыня едва успел его перебить, опасаясь, что о Боге с язычницей лесной заговорит:

– А познал ты, Неждан, каков из себя пресветлый князь, какого все называют Красно Солнышко.

И посмотрел на умолкшего парня так свирепо, что тот побледнел и отвернулся, скрывая досаду.

– И каков же ваш Владимир Красно Солнышко? – спросила Забава с легкой ехидцей. Вряд ли ей в землях вятичей рассказывали что-то хорошее о князе-завоевателе.

Добрыня вновь провел по струнам – заиграли они величаво и плавно, словно река текла, словно облако высокое по небу плыло. А посадник под переливы струн поведал ей о Владимире, которого любит народ на Руси, ибо чувствует себя при таком правителе защищенным и необделенным. И приглашает Владимир Красно Солнышко к себе в Киев всякого толкового человека, устраивает пиры на весь мир, когда столы с яствами стоят от княжьего терема до последнего проулка. И каждый может пойти к крылечку Владимира Красно Солнышко – кто со своими жалобами, кто на службу просится, кто просто вести приносит. Обо всем знает пресветлый князь, и для всякого у него находится доброе слово. Но более всего ценит Владимир свою дружину воинскую, с которой одержал столько побед. Ни в чем князь своим витязям не отказывает. Потому однажды, когда возроптали богатыри, что, мол, князья да бояре едят серебряными ложками, а они, защитники Руси, черпают простыми деревянными, Владимир тут же повелел принести из казны его серебро – гривны, монеты-дирхемы, подсвечники византийской работы. И приказал князь мастерам своим перелить серебро на ложки для дружины его. Чтобы у каждого витязя была своя ложка из чистого серебра! Однако нашлись и такие, кто заметил Владимиру, что подобной щедростью он опустошит казну. На что молодой князь ответил: «Серебром и златом не найду себе дружины, а с дружиной верной добуду себе и серебра, и злата, как добыли дед и отец мой».

Струны почти гремели на последних словах, голос бояна сделался сильным и велеречивым. А потом Добрыня резко положил руки на струны, и умолкли они вмиг. И стало слышно, как щебечут птицы в лесу и шелестит листва под легким ветерком.

Забава, слушавшая с широко открытыми глазами, несколько раз моргнула и сглотнула ком в горле, словно приходя в себя. И когда увидела, с какой улыбкой смотрит на нее кареглазый гусляр, улыбнулась ему в ответ. Сперва неуверенно – он ведь восхвалял в песне того, о ком в ее племени говорили как о завоевателе, – потом улыбка стала более явной, а затем в ней появилась даже насмешка.

– Гусляры всегда восхваляют в песнях правителей – тем и кормятся. Но каковы бы ни были ваши песни, есть еще и людская молва. И в ней говорится, что не так уж добр и великодушен ваш Красно Солнышко.

Добрыня поправил ремешок на лбу.

– Правители тоже люди. А в каждом человеке есть и добро, и зло.

– Вот о зле и идет молва, – прищурившись, уточнила Забава.

– Люди всегда перво-наперво обращают внимание на дурные вести. Они их будоражат, независимо от того, правдивы они или нет.

– Но разве то, что говорят о Гориславе, неправда?

Добрыня невольно вздрогнул. Та, о ком упоминала лесная девушка, была дочерью полоцкого князя Рогволода. Звали ее Рогнеда, и в том, что с ней случилось, была и его, Добрыни, вина.

Он не смог сразу ответить. Вспомнилось всякое. Они тогда с Владимиром вернулись из варяжских стран с сильной дружиной. Новгород принял их – не столько Владимира, который до бегства от Ярополка был совсем юнцом, сколько весьма почитаемого посадника Добрыню. И именно Добрыня посоветовал племяннику сосватать Рогнеду Полоцкую. У Владимира тогда уже были жены: первая – Аллогия, дочь новгородского боярина, вторую, варяжку Олаву, родственницу шведского короля Эрика, Владимир привез из-за моря, и приданым ее послужили те отряды храбрецов, с какими молодой князь рассчитывал противостоять власти брата Ярополка. Иметь двух или больше жен на Руси не считалось зазорным, если муж в состоянии содержать своих женщин и кормить рожденных от них детей. И вот теперь Рогнеда… К ней тогда посватались и Ярополк, уже имевший жену-гречанку, и Владимир, которому нужно было заручиться поддержкой ее влиятельного отца Рогволода Полоцкого. Иначе Рогволод, став тестем Ярополка Киевского, мог немало бед натворить и даже ударить Владимиру в спину, когда тот пойдет на брата. Поэтому мудрый Добрыня посоветовал племяшу поторопиться со сватовством. А что, Владимир был очень хорош собой, поэтому вполне мог понравиться дочери Рогволода.

Вспомнив все это, Добрыня поднял глаза на Забаву. Но при этом отметил, как за ним самим наблюдает Сава. Понятно. Тот ведь знал всю эту историю и ту роль, какую в ней сыграл дядька князя. Поэтому, игнорируя взгляд этого недавно посвященного в сан святоши, посадник повернулся к Забаве:

– Вот что, дева милая, я тебе о тех делах поведаю, а уж ты сама решай, заслужила ли княжна, называемая тобой Гориславой, своей участи.

Он отложил гусли – для этой истории не нужна музыка, ибо Добрыня не стал бы ее воспевать ни за какие блага мира. И, сорвав очередную травинку, стал рассказывать, зажав ее в уголке рта.

Да, Рогнеда слыла красавицей. Единственная дочь в роду, где родились одни сыновья, любимица всей семьи, она была весьма высокого о себе мнения. Ей казалось вполне заслуженным, что киевский князь Ярополк прислал к ней сватов в такую даль. А тут еще Владимир.

– Они родились в один год от одного отца и разных матерей – Владимир и Ярополк. Владимир – дитя любви. Ярополк – сын сосватанной водимой жены[48] князя Святослава. Именно Ярополк – после гибели брата своего Олега – имел огромную власть на Руси, не то что Владимир, только недавно вернувшийся в Новгород из-за моря. Так что, когда к престолу Полоцка явились послы Владимира, отец Рогнеды предоставил дочери самой решать, за кого ей пойти. И избалованная княжна с насмешкой ответила: «Я не хочу разувать сына рабыни. Я за Ярополка князя хочу!»

Забава вроде кивнула, поняв: снять обувь с мужа в первую ночь после свадебного пира полагалось всем женам – от простой селянки до княгини. Так жена выражает покорность тому, кому досталась. Но девушку заинтересовало иное.

– А разве матерью Владимира была рабыня-полонянка?

– Нет! – резко ответил Добрыня. И уже спокойнее сказал: – Она была ключницей при княгине Ольге, все хозяйство теремное было на ней, и Ольга весьма ценила Малушу… Так звали мать Владимира.

Добрыня умолк. Он не помнил, когда пошла молва, что его сестра была рабыней, не смог проследить, кто стал распускать этот слух об избраннице Святослава. Наверное, после их с Владимиром отъезда люди киевской жены Святослава постарались очернить ту, кого любил князь. При Ольге они бы такого не посмели. Но не было уже ни Ольги, ни Святослава… А на север, в Новгород, никто не смел принести весть, что Владимира считают сыном чернавки-невольницы.

А вот Рогнеда посмела заявить об этом во всеуслышание. И смеялась задорно, когда опешивший Владимир и его люди покидали хоромину Рогволода. Зато Добрыня помнил, как потом рыдал племяш у его колен, как стыдился выйти и поглядеть на тех же новгородцев, ожидавших, что им ответит на выдвинутое Рогнедой обвинение в низком происхождении. Как не посмел это сделать и Добрыня, некогда сам же уговоривший их выбрать князем своего сестрича. И теперь понимавший, что памяти его любимой сестры нанесено глубочайшее прилюдное оскорбление.

Но рассказывать Забаве о пережитом потрясении Добрыня не стал. Зато сказал, как разлютился дядька Владимира.

– Добрыня был родным братом Малуши, матери Владимира. Выходит, и его эта пава полоцкая унизила перед всем честным народом. И он велел Владимиру собраться с духом и идти на Полоцк. Помститься за осраму и унижение, за поруганную честь матери.

Дальше Добрыня и себя не жалел, рассказывая. И не скрыл, что именно дядька велел Владимиру после взятия Полоцка положить под себя Рогнеду перед всеми людьми, перед ее плененными отцом и братьями. Как рабыню, добытую в походе. Но позже сам же Добрыня посоветовал возвысить ее до уровня княгини. Чтобы глупая Рогнеда поняла, что и рабыне сильный муж может дать достойное положение. А уж потом Добрыня приказал вырезать весь род Рогволода. Не столько со зла, сколько понимая, что, оставшись в живых, они точно будут мстить за пережитое поругание. А им с Владимиром, учитывая, что они на самого Ярополка и на Киев шли, иметь за спиной мстителей никак нельзя было.

И взяли они Киев, и погубили Ярополка, и вознесся Владимир на Руси. Но одного только не учел Добрыня – полюбилась молодому князю красивая полочанка Рогнеда. И так полюбилась, что он и о других женах забыл. Что ему до Аллогии, которая только дочерей рожала? Что до принцессы Олавы, умершей первыми же родами? Даже то, что он взял себе вдову брата Ярополка, гречанку Зою, женщину редкостной красоты, не отвлекло его от Рогнеды. А Зою он взял, чтобы в семье осталась, – так исстари повелось, что победитель забирал себе вдову поверженного противника. Отчасти это даже добром считалось – позаботиться об оставшейся без защитника женщине, не дать погибнуть ей и детям ее. Гречанка Зоя в ту пору была беременна от Ярополка, но Владимир позже ее дитя своим признал, не сделал безотцовщиной. И все же любивший красавиц и заключавший и позже браки для родства с государями иных краев, Владимир все одно Рогнеду не оставлял. Она ему то и дело рожала красивых, крепких детей, к ней он возвращался из своих походов, с ней советовался, и она сидела подле него на княжьем столе как водимая главная супруга.

Так что власть имела Рогнеда-Горислава, да такую, что самому Владимиру указывала. Она же, помня былое, и настояла, чтобы князь услал Добрыню обратно в Новгород. Говорила, мол, нечего дядьке состоять при полновластном правителе, нечего в дела государственные вмешиваться. Вот Владимир и велел Добрыне уехать. И тот не виделся с князем до того времени, пока не понадобился ему для совместного похода на булгар. Тогда они только и встретились, однако пригласить Добрыню в Киев, где власть имела Рогнеда, Владимир все же не осмелился. Ну да у Добрыни были и свои дела в Новгороде, он не пенял князю. Зато все же предостерег, чтобы тот Рогнеде полной воли не давал. Ведь через кровь родни ее брал… Забудется ли такое?

И оказался прав, как оказалось. Рогнеда все помнила, да и любострастия мужа не простила, так что таила зло в душе. Она-то княгиней его была, но Владимир едва ли не из каждого похода еще по супруге привозил. Это не считая девок пригожих, которые встречались ему и которых он в усадьбах своих селил, даже жен уводил от мужей. Причем жили они у него безбедно, да и Владимира любили. Он ведь собой хорош на диво и с женщинами всегда ласков был, одаривал богато и лелеял. Одним словом, Красно Солнышко.

А вот княгиню Рогнеду это не устраивало. И однажды, когда Владимир посетил ее да остался ночевать в ее имении Предславино, она взяла нож и попыталась зарезать спящего мужа. Княгиня уже и руку занесла для удара – и не был Владимир никогда ближе к смерти, как в тот миг. Но, видимо, хранила его особая сила, ибо он очнулся и успел перехватить занесенную руку Рогнеды. А она боролась с ним, как рысь, но Владимир был силен, одолел разъяренную жену и, вырвав у нее нож, швырнул саму в угол одрины[49].

Рассказывая все это, Добрыня не заметил, как увлекся, в нем словно проснулся боян. Он говорил, то повышая, то понижая голос, Забава сидела, прижав ладони к щекам, даже Сава заслушался, дышал бурно. Как будто не он был в числе тех рынд-телохранителей, какие той ночью явились на крик Владимира и оторопело смотрели на разъяренного нагого князя и рыдавшую на полу в углу растрепанную княгиню.

– Рогнеда тогда сказала, что имеет все права на кровную месть, какая всегда была свята на Руси. Но потом сорвалась на крик и стала пенять супругу, что тот уже не любит ее, что завел себе жен и девок полные терема, забыв, что она ради него отказывалась так долго от мести.

Тогда Владимир велел слугам обрядить госпожу в самые ценные одежды, надеть украшения и приготовить к смерти. Ибо готов был сам казнить ее прилюдно.

– Не совсем так, – невольно вмешался Сава. – Князь не хотел казнить княгиню при народе. Он сам…

Тут он осекся, замолчал и лишь через миг поднял виноватый взгляд на Добрыню.

– Ты-то откуда знаешь? – удивилась Забава.

– Так весь Киев о том говорил, – сразу нашелся Добрыня. – И Неждан мой прав: князь хотел сам зарубить жену, а от руки князя это все равно казнь. Поскольку Рогнеда пользовалась уважением, люди просили за нее, однако Владимир был неумолим. Он поднялся в покой к обряженной для перехода на тот свет Рогнеде, вошел с мечом… Но тут мать загородил княжич Изяслав, ее сын.

Изяслав тогда уже первый свой пояс носил[50], а на поясе был меч, какой отрокам выдают. И вот со своим маленьким клинком сын стоял против отца и намеревался защищать родительницу.

Этого не выдержала душа князя. Он опустил оружие, сказав: «Я не ведал, что ты тут». А сын ответил: «Ты думал, что ты тут один. Но сразись сперва за маму со мной!»

При этих словах Забава прослезилась. Сказала:

– Когда-нибудь и у меня будут сыновья, которые будут защищать и оберегать меня.

Добрыня лишь повел плечом и продолжил рассказ, поведав о том, что люди просили за княгиню и что Владимир решил услать ее в отдаленное владение, какое называлось Изяславлем. Ибо оно принадлежало не столько Рогнеде, сколько было за ее сыном Изяславом. Ведь по закону сын, поднявший руку на отца – даже в таком необычном случае, – уже не мог оставаться в семье. Так и живут они нынче в глуши – бывшая княгиня и старший сын Владимира. А люди по-прежнему зовут Рогнеду Гориславой.

– Но если он не убил суложь свою, если простил, то, может, еще помирятся они? – всхлипывая и вытирая слезы, спросила Забава.

Добрыня отбросил изжеванную травинку.

– А как бы у вятичей поступили с женой, покушавшейся на мужа?

– О! У нас такое невозможно! У нас жены о таком и помыслить не могут. А если бы случилось…

Она умолкла, сидела поникшая, боясь и представить, как бы поступили с такой… Выходит, Рогнеда обошлась малым наказанием: и не погубили ее страшно, и с сыном осталась, и есть чем ей жить, есть чем кормиться при усадьбе Изяслава…

– Владимир, наверное, ее очень сильно любил, если помиловал, – сказала со вздохом Забава. – А кого же водимой женой своей он после Рогнеды назвал? Кто при нем стал княгиней? Ведь столько жен у него. Которой же честь выпала?

– Анне, цесаревне византийской.

– Кто ж такая?

Добрыня поднялся, оправил измявшуюся рубаху и сладко потянулся.

– Та, которая стала единой и почитаемой княгиней Руси при Владимире. Ибо она крещеная, как нынче и сам князь. А крещеный имеет только одну жену, о которой заботится, и не смеет заводить иных.

– Только одну? Как это?

Добрыня уже знал, что местных баб всегда восхищало то, что одна может стать женой и не опасаться, что супруг еще кого-то поселит к ней, когда поднадоест старая привязанность. Но об этом, да и о том, как Владимир расселял богато или выдавал замуж остальных жен и наложниц, ей Сава расскажет. Он так и сказал, но при этом поглядел на парня выразительно – пусть не увлекается, чтобы не сболтнуть чего не надо.

Сам же пошел к реке мыться. Окунался в прозрачную зеленоватую воду, пил ее. Вода в реке была прохладной, прекрасной свежести, со вкусом земли, лесных трав, ивы и папоротника. И даже местный водяной, затаившийся под корягами, не смел ему помешать наплескаться вволю. Добрыня лишь показал ему кулак, и водяной, смутившись, что его заметили, только поглубже зарылся в тину.

Позже, обсыхая на бережку после купания, Добрыня в который раз подумал, что лесных духов в этих лесах слишком много. Словно ушли они оттуда, где людское столпотворение, где новая вера, где духов перестают почитать и бояться. Без этих страхов простым людям спокойнее живется, а вот духи обижаются. Не нравится им быть незначительными, не нравится, когда их оставляют без подношения, не опасаются.

Размышляя об этом, Добрыня вернулся еще с мокрыми после купания волосами на поляну Забавы. Молодые люди увлеченно беседовали. Добрыня отметил, что Сава рассказывает лесной девушке о граде Корсуне на берегу синего моря. О его высоких каменных стенах и прекрасных храмах, о мощеных улицах и кораблях в гаванях. Забава слушала с интересом, задавала вопросы. И опять твердила, что хотела бы посмотреть на большой мир. Ну да, конечно, лесную девочку интересовало все, что находится за пределами ее чащи. Бедняжка просто не понимала, что тут она под защитой влиятельного отца, а в большом мире… с такими славными девочками много чего может случиться. И недавно рассказанная история о судьбе Рогнеды-Гориславы ничему ее не научила.

Но было еще нечто, что заметил посадник. Забава то плечом прильнет к парню, то волосы его взлохматит, то травинку ему за шиворот засунет и смеется. Сава вроде как отмахивался, но сам был весел, глаза его горели. Добрыня не стал мешать молодым людям резвиться, возился с гуслями, проверял струны. Когда Забава в свою очередь отправилась купаться, Сава смотрел ей вослед, словно и сам был не прочь присоединиться.

– Ну так и иди, – угадав его мысли, предложил Добрыня.

Но Сава опустил голову, покраснел.

– Нельзя. Грех это.

– Какой же грех, если девушка сама не против?

– Это блуд, – твердо отозвался парень.

Но насколько ему глянулась Забава, стало ясно, когда через время спросил:

– Если удастся ее крестить, как думаешь, могу я к ней посвататься? Мне ведь епископ Иоаким говорил, что рукоположенный служитель может себе жену взять.

– Эк тебя разобрало, парень! Ты сперва окрести ее. Но не забывай при этом, что Забава – дочка волхва местного. А он вряд ли ее христианину отдаст. Места тут, сам должен уже понять, какие. Вспомни, еще недавно я еле угомонил людей, чтобы не тронули тебя. И крест свой спрячь, а то глазастая Забава может заметить и спросить, что за цацка такая. Хорошо, что до сих пор не спросила.

– А я бы и не стал таиться. Что она мне сделает?

– Отцу скажет. И уж поверь, ее родитель не позволит новой вере распространяться там, где он свою власть через старых богов удерживает.

Сава помрачнел. И когда девушка вернулась, уже не так откровенно отвечал на ее заигрывание.

Вечером они доели уху, и Забава собралась на покой. Сказала, обращаясь к Саве:

– Я наверх полезу. Присоединишься? Согреешь меня стылой ночью?

Но парень лишь повторил: грех. И пояснил, что значит это слово: очень нехорошо, хуже некуда, ибо наказание грядет.

– Странный ты какой-то, – надула губы Забава. – Не здешний. А ведь мне сперва показалось…

Она вздохнула и ушла. Поднялась к себе в избушку на дереве.

– Ну и глупец, – посмеиваясь, произнес Добрыня. – Не согрешишь – не покаешься.

Но Сава остался спокоен.

– Я не намерен грешить с расчетом, что на будущее Господь станет мне все прощать.

Тут даже Добрыня призадумался.

Он верил в христианского Бога давно, почитай, с тех самых пор, как себя помнил. Ему рассказывали, что сызмальства он был странным. Как и положено сыну ведьмы. Но его мать Малфриду и ее мужа Малка пугало то, что, едва начав ходить, он по ночам словно рвался куда-то. Причем обычно в самые темные ночи новолуния. Малк был лекарем и лечил приемного сына всякими успокоительными отварами. Не помогало. Добрыня пытался объяснить родителям, что его словно зовет кто-то могущественный, противостоять которому трудно. И он не забыл, насколько оба они тогда испугались. Мать колдовала над ним, насылала крепкий сон, отец Малк обкладывал его ложе мокрыми тряпками: тогда, встав по велению голоса во сне, Добрыня делал шаг в сторону, но наступал на мокрое и просыпался. А потом однажды, когда Малфрида надолго ушла невесть куда – мать у него вообще была странная, подолгу могла отсутствовать, – Малк Любечанин надел на ребенка освященный крестик. И все. Прошли его мороки, успокоился, как будто под защиту кому сильному попал. Под защиту христианского Бога, как понял Добрыня. Как после этого не уверовать?

А вот мать его даже слышать не желала о новой вере. Потому, когда муж ее Малк сознался, что крещен, она сразу же ушла, причем навсегда. И вот теперь, спустя годы, Добрыня ищет ее. И не знает еще, чем эта встреча обернется для них обоих.

На другой день Забава была опять весела и беспечна. Даже угощала гостей: заварила на огне отвар из листьев дикого малинника, мяты и дички яблоневой. Принесла и горшочек с медом, а еще мешок с орехами. Сава взялся колоть орехи, а Добрыня как бы между делом стал расспрашивать, когда в путь трогаться. Забава уверяла, что наверняка последний день она в лесу значится невестой лешего и завтра за ней обязательно придут, отведут к людям, к капищу Сварога.

– А туда и прославленная ведьма Малфрида может явиться? – осторожно спросил посадник.

– Тебе-то она зачем? – искоса поглядела на него девушка.

– Как же! Она прославленная чародейка, о ней многие говорят. А я гусляр, мне сказы обо всем значимом надо слагать. Теперь же вот хочу о Малфриде.

Забава подумала немного и кивнула. Да, сказала, Малфрида может прийти. В прошлый раз она пришла осенью, когда день чуров был, когда родичей, ушедших в иной мир, поминали. Тогда рык Ящера особо был слышен и люди не понимали, чего это чудище не угомонится, – весной же ему жертву отдали, мог бы и удовлетвориться данным. Раньше где-то раз в год отдавали ему жертвы. Правда, когда отдали парня, похожего на Неждана, то почти три года тихо было. Но теперь снова ревет Ящер, многие слышат его рык, значит… Всякое может быть.

Сава, вроде как коловший орехи в стороне, все же слышал их речи и вдруг взъярился:

– И чего это вы детей своих какому-то чудищу отдаете? Вы и от Святослава отбивались, какой не одно племя покорил, и Владимиру с вами непросто было сладить, а тут какому-то чудищу поганому кровавую дань платите! Да собрались бы все вместе, да оделись бы в броню и пошли бы на Ящера, чтобы знал, что вы сила и не совладать ему с вами. А вы… Еще и вольным племенем себя считаете. Тьфу! А ведь в стародавние времена выходили добры молодцы против ящеров и змеев поганых. Добрыня, скажи ей! Сколько песен о том поется!

Забава, казалось, растерялась. Смотрела на него, моргала длинными ресницами. Потом все же сказала:

– Святослав и Владимир целые племена под себя брали, а Ящер малым обходится. И люди решили, что это меньшее из зол. Да и верят они Малфриде, которая как Ящера усмиряет, так и не пускает в эти чащи завоевателей со стороны. Да она… Знаешь, какая она? И хворых лечит, и наговоры на удачу в охоте творит. А венки невестам такие плетет, что брачующаяся, надевшая такой венок, потом счастлива в супружестве, муж ее любит, да и детки крепенькие рождаются. Вот какая она, чародейка наша!

Добрыня невольно заволновался, бурно задышал. Некогда и его мать Малфрида, еще когда жила под Любечем, тоже плела тамошним невестам венки. Может, старая ведьма, выбирающая жертву Ящеру, и его мать – одна и та же женщина?

Он задумался, но вскинулся, когда Сава и Забава едва ли не на крик перешли в споре.

– Вам надо веру менять и не поклоняться всякому Ящеру да иной нечисти поганой! – доказывал Сава.

– Как это веру менять? – топала ногой девушка. – Как ваш князь в Киеве приказал? Малфрида нам рассказывала: согнали по его повелению людей всем скопом к реке и не выпускали, пока они новому Богу не подчинились. Но от этого прервалась их связь со старыми богами. А как же тогда чуры, наши охранители? А как Сварог, от которого род свой ведем? Мы ведь сварожьи внуки все. Как же отказаться от этого?

«Ну вот, началось», – подумал посадник. Не удержался все же святоша, чтобы не начать проповедовать лесной девушке. И чтобы отвлечь их, он ударил по струнам, стал петь-сказывать о том, как в незапамятные времена летали над этими землями страшные Змеи Горынычи, кто с двумя клыкастыми головами, кто даже с тремя и более. Жили Горынычи в горах, выходили из вод перед ними, но всегда охраняли проезд через Калинов мост, через бурную реку Смородину, за которой начинался уже иной мир. Но когда на Горынычей находила лють, они летали над селищами смертных и палили их огнем. Однако всегда находились добры молодцы, вступавшие с чудищами в единоборство. Имен этих храбрецов никто не помнил, но ведь и ни одного Змея не осталось. Выходит, победили богатыри чудищ поганых.

Забава слушала, приоткрыв рот, как дитя. А Добрыня думал о том, какие же у нее уста сладкие и сочные. Чисто ягода лесная. Ах, поцеловать бы ее! Ну да девица уже выбрала, с кем целоваться ей охота. Только этот поп Сава сам от нее отказывается.

А сейчас Сава сидел и слушал Добрыню с горящими очами. И когда тот умолк, даже в ладоши стал хлопать восхищенно.

– Ай да боян, ай да потешил! Слышь, красна девица Забава, вон чему песня учит! Не отдавать своих детей чудищу на съедение, а разить его!

И тут Забава сказала со значением:

– Пока с нами Ящер, к нам никто иной не посмеет сунуться. Так было решено волхвами, в том согласились с ними люди. Ну а ты сам…

Она осеклась, только глаза сверкали.

– Надо еще разобраться, кто ты сам таков.

Ого, оказывается девушка не отказалась от подозрения, что Неждан мог быть из местных. Выходит, не так проста она, как кажется.

То, что Забава и впрямь что-то задумала, Добрыня понял на следующее утро.

Было еще совсем рано, когда его разбудил громкий сорочий стрекот из леса. По былой воинской привычке посадник не стал подниматься, а только пригляделся сквозь ресницы: знал, что сорока кричит, когда чем-то встревожена. Рядом посапывал Сава, уголья горевшего полночи костра подернулись пеплом, но от него еще веяло теплом. Выходит, не так много времени прошло после того, как они легли почивать у огня. И оба видели ночью, как над кронами деревьев поднялся тонкий молодой серп луны. Значит, время новолуния пришло и за Забавой должны были прийти.

И тут Добрыня уловил, что лесной сороке ответила еще одна. И ответила с дуба, где хоронилась в своем уютном домике Забава. Добрыня догадался, что лесная девушка ответила кому-то из леса. Лесные, они все были умельцами голосам зверей и птиц подражать. А там и сама дочка волхва показалась. Спустила свой шест с перекладинами, какой на ночь утаскивала наверх, и вниз соскользнула. Причем волосы уже в две косы заплетены, сама с заплечным мешком, явно в путь собралась. Однако пока не уходила. Посмотрела на спавших в стороне гостей и шагнула туда, где ближе к зарослям у кустарника бил ключ с родниковой водой. Возле него стояла и ждала кого-то.

И он появился. Добрыня даже глаза открыл. Что это волхв, тут и гадать не надо. Весь в амулетах, посохом размахивает. Вот-вот, именно размахивает, хотя обычно божьи служители ходят степенно, опираясь на особо вырезанный посох, являвшийся символом их власти. Этот же размахивал им, как клюкой, да и сам подскакивал, бегал бочком вокруг девушки, бренчал амулетами, а еще кривлялся, рожи корчил. Лохматый весь, рыжие с налетом седины волосы торчат в разные стороны, словно никогда не знали гребня, в космах и бороде хвоя застряла. Неряшливый какой-то волхв, несолидный.

Проскакав мимо Забавы, будто он исполнял какой-то танец, волхв неожиданно замер, заметив на поляне чужаков. И отскочил, и закрутился на месте, и все время тыкал в их сторону, то ли указывая на них, то ли насылая что-то.

Тут Добрыня услышал, как Забава произнесла негромко:

– Не опасайся их, Жишига. Это бродячий гусляр с подручным. Заплутали в лесу, вот я их и позвала.

– Ой, зря, зря, зря, – замахал рукой названный Жишигой волхв. Хорошо еще, что не Домжар, а то бы Добрыня вообще решил, что у вятичей со служителями не все в порядке. А этот… так, просто один из чудаков, который неким странным образом угодил в служители.

– А вот и не зря! – быстрым шепотом заверила Забава, схватила весьма непочтительно волхва Жишигу за рукав, отвела в сторону и что-то нашептывать стала.

Добрыня решил, что с него довольно. Резко поднялся, откинул назад волосы, шагнул к девушке и явившемуся за ней посланцу.

– Здрав будь, человече. Мира тебе и благоденствия твоим богам.

Лохматый Жишига стал приближаться – то подойдет и принюхается, то отпрыгнет и рассматривает, покачивая головой, будто что-то решая для себя. Потом улыбнулся. Его круглое, грязное до цвета желудя морщинистое лицо расплылось в улыбке, нос уточкой вздернулся, словно у ежа.

– Ты гусляр. Что же, гуслярам-боянам сварожьи внуки всегда рады. Мир тебе, путник.

– А ты на этого погляди, – указала Забава на сонно приподнявшегося на звук голосов Саву. – Смотри каков. Никого не напоминает?

Больше ничего не прибавила, заметив, как покачнулся Жишига, не сводя широко открытых глаз с растрепанного со сна светловолосого парня.

Сава тоже с интересом смотрел на всклокоченного волхва. Стал подниматься. И тут Жишига громко закричал, замахал руками, словно отгоняя наваждение.

– Блазень![51] – выкрикнул. – Упырь! Глоба из-за Кромки[52] вернулся!.. Или дух его…

И рухнул как подкошенный. Остался лежать в беспамятстве.

Добрыня же и приводил его в чувство. Велел взволнованной Забаве набрать в роднике воды и облить Жишигу. Сам хлопал ладонями по его щекам.

Тот стал наконец проявлять признаки жизни. Но и придя в себя, не сводил с Савы глаз, хватался за свои амулеты, чуров поминал, Сварога светлого звал и просил защитить.

– Что, так похож мой парень на кого-то? – спросил Добрыня.

– Похож? – переспросил ошарашенный волхв. – Да похож, как одна капля воды на другую.

– Я тоже сперва так подумала, – присев рядом с волхвом, сказала Забава. – Но этого парня Нежданом зовут, и он пришел с берегов Днепра с гусляром Добряном.

Теперь Жишига не скакал, а только смотрел, морщил и без того складчатый лоб, раздумывал.

И тут Забава заговорила с ним на каком-то незнакомом Добрыне языке. Что-то поясняла, а волхв кивал, соглашаясь. Наконец вроде как смирился.

– Если уж он при свете нарождавшегося дня не развеялся, то, может, и впрямь живой человек. Странно все это. Но только Малфрида сумеет дать точный ответ.

Они двинулись в чащу. Шагавший первым Жишига опять стал подскакивать, посохом махал, бормотал что-то. Следом шла молчаливая Забава со своим мешком за плечами. Добрыня и Сава замыкали шествие, но в какой-то миг парень догнал Добрыню и сказал:

– Я уразумел, что Забава этому лохматому говорила. Это язык голяди[53], и я его почему-то знаю. А сказала она, что моя мать жива и точно скажет, тот ли я, за кого меня приняли, или нет. Но странно мне все это…

А вот Добрыня уже ни в чем не сомневался. Сава был из местных, недаром же понял язык жившей рядом с вятичами голяди. И все местные уверены, что он давно мертв. Но это только Малфрида может разъяснить. Значит, их наверняка отведут к ведьме. А это как раз то, что Добрыне и надо.

Глава 3

За лиственным, густым от поросли лесом начинался темный ельник. Забаве он нравился. Мрачный, темный даже в солнечный полдень, хранивший особый зеленоватый сумрак, ельник казался девушке исполненным некой особенной тайны. Вековечные ели с тяжелыми нависающими лапами закрывали собой обзор, казалось, что за ними как будто и нет больше ничего. Земля под ногами пружинила от напáдавшей за годы хвои; под каждым еловым стволом круговое углубление – ель сидит в нем, как в лунке, потому что сквозь густые ветви опавшая хвоя не доходит до земли. А чуть заденешь еловую лапу, так и сыплется на голову.

В такой безветренный день, казалось бы, в глухом ельнике должна быть удивительная тишь. А вот и нет! То и дело можно уловить какие-то звуки: стрекот, цокот, шуршание. Интересно до жути! Будь Забава тут одна, она, может, и оробела бы. Но с таким отменным лесовиком, как Жишига, опасаться нечего. Он всю жизнь провел в этих чащах, сколько ему лет, никто не ведал. Забава была еще ребенком, когда лохматый волхв выбегал вприпрыжку из чащи, двигался скачками, как будто и ходить нормально не умел и в старом теле он как отрок. Однако множество амулетов на шее, поясе, на запястьях Жишиги указывали, что много знаний у старичка. Амулеты у волхва – знак постигнутого и особой силы.

Забава оглянулась на шедших позади гусляра и Неждана… или кто он там. В любом случае парень следовал за ними спокойно, только больно хмурый был. А вот гусляр Добрян разглядывал ельник как-то по-особому, словно видел что-то на его ветвях-лапах и в этом сумраке лесном что-то невидимое простому глазу примечал. Один раз отмахнулся от чего-то, оступился и едва не налетел на трухлявый пень. И тут же принялся тот пень внимательно разглядывать, даже приотстал от них. Но потом опомнился, поспешил следом. При этом обычно исполненное некоего потаенного достоинства лицо гусляра выглядело взволнованным, даже как будто встревоженным.

Забаве стало смешно. Вот она, девчонка, леса не боится, а Добряну тут словно не по себе. А ведь выглядит мужем бывалым. Забава даже готова поклясться, что до того, как он с гуслями в мир ушел, наверняка воином побывал. Это и по рукам его видно – жесткие они у гусляра, сильные, а выправка воинская, статная. Матерый собой муж. И по-своему хорош – брови соболиные, глаза, как у оленя, темные, с влажным живым блеском. Но когда Добрян, чувствуя внимание Забавы, поднял на нее свои глубокие карие очи, девушка поспешила отвернуться. Было в том, как он смотрел на нее, нечто… Даже казалось, что своим взглядом он проникает сквозь ее одежду, видит ее всю. Это волновало и смущало девушку. Забава понимала, что нравится гусляру, что хочет он ее, однако при этом довольно добродушно относится к ее заигрываниям к своему спутнику, не мешает любезничать с Нежданом… или кто он там.

Но, кем бы ни был так напугавший Жишигу парень, как бы ей самой ни напоминал невесть когда отданного Ящеру молодца, в нем она не чувствовала ничего опасного. Скромный такой, приветливый, да и от заигрываний ее теряется. Даже когда она его к себе покликала, не пошел. Забава редко кого милостью любовной одаривала, а вот Неждан этот вспыхнул, как девица перед первыми любовными играми на Купалу, и сторониться ее стал. Вот Добрян, тот бы не отказался, позови она. Но зачем Забаве Добрян? Гусляры по свету ходят, многим любы, да и сами многих любят, однако семьей, домом, хозяйством обзавестись не спешат. И все же было в нем нечто, что волновало лесную девушку. Скажет он – и она, казалось, перечить не смеет. Вон и Жишиге велел вести их, и тот подчинился. Да, с таким особо не побалуешь, не поморочишь голову. Этот сразу все возьмет.

А потом Добрян ее удивил. Они как раз вышли на небольшой просвет, где в низине протекал между разросшимися папоротниками небольшой ручей. Жишига уже и переступил через него, дальше их вел, когда Добрян вдруг издал громкий возглас. Все остановились, смотрят – чего это мужик шумит? А тот к Жишиге:

– Разве не видишь? Ты ведь волхв, кудесник, мать твою!.. Или тебе не дано это узреть?

Жишига залопотал что-то негромко, хмурился. Даже ногой топнул.

– Чего тебе, человече? Не приставай, иди себе смирно.

Добрян же рассмеялся. Хороший у него был смех, веселый, заливистый. И улыбка добрая, сразу менявшая обычно несколько суровое лицо.

– Ну идем так идем. Как прикажешь, Жишига-поскакун.

Больше он волхва не тревожил, шел себе, чему-то посмеиваясь.

Когда путники вышли к следующей реке, мягко журчащей по каменистым перекатам, Жишига сделал знак гостям остановиться и ждать. Сам же повел за собой девушку, пока не замер, прислушиваясь, потом вроде как и принюхиваться начал. И вдруг издал горлом пронзительный крик сойки.

Забава поняла, что они на месте, и невольно напряглась. Сейчас ей придется держать ответ перед теми, кого отец отправил вывести ее из леса. Она понимала, что, отдав дочь в невесты лешаку, Домжар хотел оградить ее от другого выбора – участвовать в жребии по выдаче жертвы Малфриде. Ведь тот, кто уже побывал жертвой, повторно не выбирается. И Домжар посчитал, что лучше единственной дочке в чаще невестой лешего пожить, чем попасть к Ящеру, от которого по сей день никто не возвращался. По сей день… И Забава, уже перебираясь на другой берег по брошенным на дно речки камням, невольно оглянулась назад. Где-то в зарослях остался Неждан… или кто он там на самом деле.

А потом она увидела волхвов, облаченных в длинные бурые балахоны с длинными расчесанными волосами. Сразу узнала обоих – Ядыку и Вышезора. Ядыка был еще туда-сюда, а вот Вышезора даже ее отец опасался.

Вышезор первым шагнул к ней, оглядел придирчиво.

– Здрава будь, Забава. Скоро же отыскал тебя в лесных чащах наш Жишига.

– Скоро. Но ведь и я ждала его там, где он меня оставил. Так мы с ним уговаривались.

Больше Вышезору знать не следовало. Это Жишиге ее отец доверял, потому и велел отвести дочь туда, где она могла безопасно провести время, на поляну с лесным домиком на дереве. Другие волхвы о том не знали и сейчас внимательно рассматривали дочь Домжара. Казалось, еще миг – так и руками потрогают, чтобы убедиться, что после жизни в глухомани невеста лесного хозяина сама не превратилась в духа. Или, наоборот, чтобы убедиться, что провела она эти дни в глухой чаще, а не отъедалась кашами у кого-то в гостях. Последнее Вышезору казалось более возможным, потому и сказал:

– И вздевалка твоя вышитая совсем не истрепалась, и личико чистое, ручки не исцарапаны. Выходит, добр был к невесте хозяин леса?

– Да, добр.

– Вижу. Или не выходил к тебе хозяин чащи? Вон же, как погляжу, оберегами защитными тебя обвешал родитель.

– Ну, лунница[54] моя всегда при мне, – сказала Забава, прикоснувшись к серебряному амулету на шнуре. – Да и поясок окованный я не снимала.

Вышезор сам уже то понял, стал ругаться. Но тут Жишига отвлек его внимание, указав на заросли:

– Леший сам на Забаву людей вывел. И один из них… Может, и упырь, но солнца не боится. Я приглядывался.

Вышезор и Ядыка озадаченно переглянулись, а Жишига уже к лесу повернулся, подзывал жестом.

Забаве было любопытно посмотреть, как волхвы встретят так похожего на некогда отданного в жертву парня, но одновременно облегчение ощутила, поняв, что саму ее оставят в покое. Ибо оба волхва застыли, как столбы на капище, едва гусляр с парнем из зарослей показались. Добрян улыбался, говорил, что просит гостеприимства у них, но волхвы будто и не заметили его, смотрели только на Неждана. А как парень приблизился, попятились, за амулеты стали хвататься, призывая защиту Сварога светлого. Забава бы рассмеялась – не всякий раз столь испуганными волхвов-служителей можно увидеть, – однако их волнение вдруг и ей передалось. А если этот молодец и впрямь тот, кого Малфрида увела на съедение Ящеру несколько лет назад? Уж по крайней мере, именно волхв Ядыка молился с тем парнем в последний его вечер на капище перед отправкой на, казалось бы, смерть неминучую.

Тут слово взял Добрян. Пояснял перепуганным служителям, что ранее и Забава с Жишигой приняли его спутника за кого-то из своих соплеменников. Но он знает Неждана еще с тех времен, как в Киеве с ним познакомился. И нет в нем никаких признаков упыря: солнечного света он не опасается, железо каленое может в руку взять, ест обычные каши и даже чеснок, чего мертвец никогда не сделает. Боян еще много чего говорил, поясняя, что зашли они в эти леса, потому как хотели потешить местный люд песнями и сказами. В итоге все они слушали Добряна как важного гостя, он казался среди них главным, поэтому даже суровый Вышезор согласно кивнул, когда Добрян попросил отвести их к озеру, которое в этих местах называют Оком Земли.

Это позже Забава размышляла, как вышло, что гусляр сразу взял верх над волхвами, которые послушались его и подчинились. Когда уже тронулись в путь, волхв Вышезор опомнился и изрек, будто утверждая, что последнее слово все же за ним:

– Народ соберем. И тогда узнаем, кто сей Неждан. И если с ним не все ладно… Домжару придется ответ держать, как вышло, что жертва не попала к Ящеру.

Забаве стало не по себе. Вышезор не ладил с ее отцом и все выискивал, как бы его власть пошатнуть. Уж он действительно потребует ответа. И будет хорошо, если пришлый Неждан просто схож с отданным в жертву местным молодцем Глобой, сыном рыбака Стоюна. Давно уже Глобу поминали в молениях вятичи, как и остальных, кто был отдан на съедение Ящеру. Имена их всех были известны в племени. Забава, как и ее соплеменники, знала их на память: Всевой и Любава, Жмерь и Цвета, Карп и Веснянка. А еще Глоба и Умрянка. Но где та Умрянка? А Глоба, вот же он. Или кто он там на самом деле…

Но уже в первом селении, куда они вышли из чащи, поднялся настоящий шум, когда вятичи Неждана заметили. Бабы, полоскавшие белье у реки, завидев парня, первые раскричались и кинулись туда, где на расчищенной поляне виднелись холмики крыш полуземлянок. Вышедшие на их вопли родовичи тоже ошалели сперва, хватались кто за рогатину, кто за топор или дубину. И, несмотря на то что гость прибыл с почитаемыми волхвами, местный старейшина принялся угрожать, требовал колом проткнуть упыря, вернувшегося из-за Кромки.

Неждан вышел вперед, произнес громко:

– Люди добрые, не ведаю, за кого вы меня приняли, но вас я не знаю!

Хвала богам, волхвы, видя, что от парня нет бед, тоже за него заступились. Но местный староста, обойдя вокруг Неждана, уверенно заявил:

– Лопни мои зеньки, если это не Глоба, сын рыбака Стоюна и Липы, что из Куньего рода. Да, возмужал парень, зарос бородкой, но он это. О, я помню, как на него Малфрида смотрела, когда выбирала жертву для Ящера. Она кого попало не берет, ей лучшие нужны. А Глоба всегда пригожим молодцем среди баб и девок считался.

– А вот и разберемся, когда к капищу его доставим. Пусть нам Домжар ответит, как вышло, что отданный в жертву уцелел. Все погибали страшно, а этот… Может, просто похож на Глобу нашего?

За всеми этими потрясениями никто особо не интересовался, как самой Забаве удалось пережить участь невесты лешего. Даже сперва забыли отвести ее в баню, как полагалось для тех, кто в чаще пропадал. В итоге Забава сама подняла шум, потребовав отвести ее в парную. И уж как было хорошо попариться во влажном пару, соскрести с себя грязь и, облившись холодной водой, расчесать длинные, чисто вымытые волосы! Помогавшая ей старостиха заметила, что, побывав невестой лешака, Забава Домжарова даже как будто краше стала.

– Может, это лешак прятал все время Глобу, а потом к тебе его вывел? – предположила она.

– Лесной хозяин сперва вывел меня к игравшему на гуслях бояну Добряну. А Неждан потом вышел к нам. Он наловил рыбы, и мы сварили уху.

– Вот видишь, и отец его некогда был умелый рыбак, обучил своему мастерству сыночка. Сам Стоюн уже помер, но ведь Липа-то из рода Куницы жива! Ушла пару лет назад жить в семью дочери и с тех пор там. Далеко это от Ока Земли. Но как думаешь, Забава, если за ней сходят, распознает ли в пришлом сынка своего или это и впрямь схожий на него чужак?

– Я тоже о том подумала, бабка Горяна. И волхвам то посоветовала.

Старостиха искоса посмотрела на девушку.

– Ну да, ты же дочка самого Домжара. Ты и волхвам приказывать горазда.

Забава пропустила эти слова мимо ушей. Не в первый раз простые вятичи ворчали на нее, словно она виновата, что у нее родитель такой. А еще она думала, что если Неждан и впрямь окажется Глобой, сыном Липы, то у ее отца могут быть неприятности. Волхвы тут, в заокских лесах, большую власть имели, но и спрос с них был строг. Власть же Домжара в основном держалась на том, что он со старухой Малфридой был в дружбе. Именно его она возвеличила, именно от него требовала созывать молодежь на игрища, где жертву Ящеру выбирала. Так и поднялся Домжар. Но если окажется, что Неждан – это Глоба… Ее родителю придется отвечать перед всем племенем.

Самого парня Забава нигде не видела. Сперва даже заволновалась, но потом поняла, что селяне уже не о нем думали. Они обсели гусляра Добряна, который, как и положено бояну, занял самое видное место: расположился под стоявшим в центре селища шестом, на котором была воздета голова сохатого – покровителя местного рода, – и давай тешить местных пением-сказами. Забава отметила, что Добрян и тут смог подчинить и увлечь людей, они и страхи свои позабыли, улыбались, слушая его пение. Бабы вон уже и угощение готовили, мужики рогатины свои отставили. А Добрян – тоже посетивший парную, вымытый и расчесанный – сидел в кругу обсевших его родовичей, веселил их, пел. И как пел! Его слушали, отбросив недавние опасения, а когда Забава поинтересовалась, где прибывший с бояном Неждан, лишь махнули в дальний конец селища, указывая на свежескошенные скирды. Там он, ответили.

Когда Забава разыскала Неждана, парень вел себя странно. Стоял на коленях, сложив руки, вроде как молился. Но странно молился. Обычно люди обращаются к небожителям, широко раскинув руки, громогласно взывая, чтобы быть услышанными на небесах. Этот же лишь что-то шептал. А после сделал жест, коснувшись перстами своего лба, затем груди и плеч, и произнес негромко:

– Не оставь своею милостью!..

– Что это ты делаешь? – спросила Забава, когда он поднялся с колен.

Неждан не ответил, просто сел среди свежескошенного сена, понурый и печальный. Забаве даже стало жалко его. Она подала ему принесенное блюдо с тушенной на травах вепрятиной – совершенно несоленой, так как за солью еще надлежало отправить торговцев на реку. И пока парень ел, Забава сидела рядом, болтала беспечно о том, что и банька тут хороша, и почитающие лося родовичи, по сути, люди не злые, просто сперва испугались немного, а теперь чувствуют себя даже одураченными. Ведь если Неждан не тот Глоба, которого все поминают в день духов[55], то ему и волноваться не о чем.

Парень перестал жевать и посмотрел на нее.

– А если тот?

– Ты что это несешь, глупый? Сам, что ли, не знаешь, кто ты?

Он глубоко вздохнул, а потом поведал ей о себе. О том, что в плену его нашли и что не помнит ничего, что было с ним до плена. А еще ему сказывали, что в бреду он ведьму Малфриду кликал.

Забава как услышала это, так ее холодом проняло, хотя день был теплый, солнечный. Но сказала:

– Ты вот что, Неждан… или кто ты там. Об этом больше никому не говори. Не стоит людям подозревать тебя в чем-то. Вон, посмотри, как Добрян твой местных успокоил. А там и я за тебя отцу словечко замолвлю. Он знаешь какой у меня? Его даже сама Малфрида слушает.

Глаза у Неждана были синие-синие, как васильковый цвет на лугу. Но такие печальные…

– А может, мне лучше не идти к твоему отцу? К Малфриде этой не идти? Знаешь, как я этого страшусь…

Забава повела плечом. Впервые парень при ней признался в своих страхах. Посмеяться бы над ним, но девушка вдруг почувствовала себя ответственной за этого пригожего молодца. Он ей доверился, он не сомневается, что она может ему помочь. Но как? Увести его куда-то в лес да схоронить? Но от этого только хуже будет. Он тут чужак, а местные охотники хорошо все стежки-дорожки знают. Разыщут, и только хуже будет. Нет, уж лучше пусть Домжар сам разберется, что и как с этим чудаковатым, невесть откуда возникшим живым мертвецом.

Она так и сказала это. И добавила, что, дескать, нечего Неждану переживать, когда он под защитой бояна Добряна. Добрян вон он какой: скажет слово – и люди его слушаются, верят.

– Ишь, поняла это, – покачал головой парень. И наконец улыбнулся: – Хорошая ты девка, Забава. Добрая. Век бы тебя любил, да только… Только если под благословение пойдем. Если по обряду положенному у алтаря предстанем.

«Жениться на мне хочет, – догадалась Забава. – Не просто под трели соловьев любиться в кустах, а законной суложью хочет величать. Ну да это не ему решать, а мне». Однако от столь уважительного отношения к ней Неждана девушке хорошо сделалось. Даже поцеловала парня в щеку, когда забирала у него опустевшую миску.

Вскоре Забава заметила еще кое-что: у расположенного неподалеку идола Сварога молился только Вышезор. Жишига после долгого пути просто дремал неподалеку под плетнем, а вот третьего волхва, Ядыгу, нигде не было видно. Позже ей сказали, что ушел он куда-то в чащи по приказу Вышезора.

К вечеру они вернулись к реке, сели в челн – длинный, выдолбленный из цельного ствола дерева. После перекатов лесная речка текла хоть и узким руслом, но глубоко, и плыть на таком челне было удобно. Забава примостилась на носу долбленки, отоспавшийся за день Жишига стал налегать на весла – откуда только силы в его худом старом теле нашлись, – важный Вышезор просто сидел на корме, а Добрян с Нежданом устроились между ним и гребущим волхвом. Когда Жишига подустал, Неждан сменил его, но греб словно бы нехотя, останавливался и вздыхал, пока за весла в свою очередь не взялся Добрян. Этот греб скоро и уверенно, особенно после того, как Вышезор велел зажечь гнилушку и укрепить ее на носу лодки, – чтобы на коряги ненароком не налетели. Ибо ночь все сгущалась, лес был полон ночных звуков, то отдаленных, то близких: соловьи пели, сова ухала, где-то лаяли лисы, стрекотало что-то…

Забава уснула, свернувшись комочком, и раскрыла глаза уже на рассвете. На веслах снова был Жишига, остальные дремали кто где. Она же с удовольствием вглядывалась в разлитый, как молоко по воде, туман, видела, как рыба плавником плеснет или коряга покажется из белесой мути, будто какой-то хищный зверь. Или Ящер. Забава поежилась, вспомнив о Ящере. Он был злым духом, но и охранителем местных вятичей. Он был их ценностью. Так Малфрида говорила, и тому же учил людей Домжар.

Речка теперь сильно петляла, но разливы, какие образовались по весне после таяния снегов, уже пересыхали, только там, где были засеки бобровые, еще стояли воды, превращаясь в болотца. Но когда из-за горизонта показалось солнце и ее спутники проснулись, река пошла уже более привольно. Стали попадаться селища на берегах. Забава заметила, как внимательно приглядывается к окрестностям боян, а вот Неждан сидел поникший, головы не поднимал, будто таился, чтобы и тут его не узнали. И опять ее потянуло к несчастному пригожему парню. Хотелось сесть рядом, приголубить, обнять. Ей сейчас не важно было, кто он такой. Просто хотелось, чтобы не тронули, не обидели. Кем бы он там ни был.

Наконец, когда солнце уже поднялось над кронами, они выплыли на широкий луговой простор, полого спускавшийся к большому спокойному озеру. Око Земли. Но сейчас внимание путников куда более привлекло капище на высоком рукотворном холме с изваянием Сварога на главном месте.

Давно возвели его вятичи, но только стараниями Домжара оно приобрело нынешний великолепный вид. Оструганные бревна частокола окружали его со всех сторон, на их навершиях были надеты черепа священных животных – рогатых туров, оленей, медведей. А за ним виднелось изваяние Сварога небесного. Даже на расстоянии можно было увидеть вырезанные и раскрашенные глаза, ибо Сварог должен был видеть людей, которым покровительствовал, и сложенные на животе руки божества, покрытые яркой охрой с синими узорами.

– Красиво, – произнес Добрян, разглядывая изваяние небесного покровителя вятичей.

Забава почувствовала гордость. Вот-вот, гусляр, знай, что и вятичи лесные не лыком шиты.

– Мой отец – служитель этого капища, и все люди идут к нему, ибо именно его голос дано услышать Сварогу небесному. Сама Малфрида чтит Домжара и приходит к нему, когда… Ну, когда надо.

Последние слова она произнесла негромко. Ибо приход Малфриды пугал ее. Самой Забаве Малфрида зла не выказывала, но ее появление здесь всегда означало выбор кровавой жертвы. А тут еще и Неждан-Глоба… или кто он там. Непросто на этот раз будет Домжару ответ перед людьми держать. Да и Малфриде предстоит ответить, кто сей парень с Днепра. Ведь никогда ранее не бывало, чтобы отданный Ящеру возвращался живым и невредимым.

Сейчас прикапищные поселяне уже выгнали скотину на залитые солнцем низинные луга, раскинувшиеся вдоль озера, где была самая лучшая трава. Сами же занимались своими делами – кто лодки смолил у воды, кто снимал невод с шестов для просушки, женщины чистили кожи, толкли пестами в больших ступах. Но все стали оборачиваться, когда к бережку причалила лодка с волхвами и их спутниками, многие пошли к ним, окликали Забаву, улыбались ей, приветливо махали руками. Все были рады, что дева невредимой из глухомани вернулась. Неждана сперва словно и не разглядели – тот вышел из лодки последним, головы не поднимал. Зато Добрян с его гуслями на ремне через плечо сразу привлек внимание. Но тут Вышезор вытолкнул вперед Неждана, и началось…

Все так же, как и ранее: крики, испуг, удивление. А Вышезор еще и громогласно заявил, мол, смотрите, люди добрые, кого суденицы[56] дали ему повстречать в чаще. И велел трубить в рога. Пусть сам Домжар выйдет и пояснит, что это за диво такое они привели.

– Он и так придет, ведь дочка его живой и невредимой от лешего вернулась, – произнес кто-то. – А для отца только это и важно.

– Вот и поглядим, что для него важно, – хмыкнул Вышезор.

Тяжелые, сбитые из цельных бревен ворота капища – не менее мощные, чем в ином городище, – уже растворялись. Вышел и сам Домжар.

Забава с восторгом смотрела на родителя. Она гордилась, что у нее такой отец – величественный, красивый, важный. Он был в торжественном черном облачении, расшитом от горла до подола замысловатыми узорами, блестевшими серебряной проволокой, отчего одеяние казалось еще более прямым, а сам Домжар – более высоким. Но он и был высок и прям, как копье, никакой старческой сутулости, плечи широкие, как у витязя. Следом за ним вышли еще несколько служителей, все седые, как луни. А вот волосы и борода Домжара были всегда белыми, седины в них и не углядишь. Только морщинки у глаз и длинная борода указывали, что он в том возрасте, когда мудрость и жизненный опыт позволяют подняться до уровня общения с богами.

– Сварог с вами и милость его, добрые люди, – громогласно произнес Домжар, ни к кому особо не обращаясь. И добавил: – Вижу, невеста лешего вернулась к нам цела и невредима. Значит, лешак не обидел ее. Значит, лес будет милостив к нам и в дальнейшем, будут полны зверя и дичи наши угодья и племя не станет голодать, как в прошлые годы.

Забава вышла вперед. Вроде как и положено, когда вернувшаяся преклоняет колени под благословение служителя. Она же только и думала, что надо успеть предупредить отца о Глобе. Но не успела. Вышезор уже завел людей, по его наказу они вытолкнули Неждана к Домжару, требовали ответа.

Забава взглянула на отца и увидела, что он не менее потрясен, чем иные до него. Величественный волхв Сварога только и мог, что открывать и закрывать рот, не сводя глаз с юноши, даже попятился от него.

– О Сварог светлый! Кто это, ради самого неба? Глоба?

– А это тебя спросить надо, – не унимался Вышезор. – Мы скольких детей племени отдали на погибель? Скольких оплакали, за скольких молитвы возносим и по сей день! А ты этого охранил! Спас от смерти. Или это Малфрида его отпустила? Вызови ее! Пусть ответит перед всем честным народом.

Упомянутое имя ведьмы заставило Домжара взять себя в руки. Лицо его стало спокойным, он глубоко вздохнул и выпрямился.

– Да, похож парень на Глобу, но он ли?

Неждан, казалось, только этого и ждал. Стал уверять, что он тут впервые, что никогда не бывал у вятичей, что чужие они ему. Но тут увидел печальное личико Забавы и умолк. Сам ведь говорил ей… Вот она его и выдаст сейчас.

Однако Забава ничего не сказала. Только позже, когда уже сидела в большом доме волхвов, где у нее имелась своя пристройка, поведала все отцу, который пришел к ней. Родитель ее был мрачен.

– Если это и впрямь Глоба, многое может измениться.

– А ты попробуй все на Малфриду свернуть! Ведь Глобу увезли за озеро, ну, вместе с той девушкой Умрянкой, у которой косы были едва не до земли. Я мала была, но помню их обоих. И где та дева? Знаешь, батюшка, я ведь тоже сперва испугалась, когда Неждана… Глобу этого увидела. Но засомневалась потом. Да и он не помнит ничего о себе.

Родитель ласково погладил ее по волосам.

– Если бы не он, то сегодня люди бы праздновали твое возвращение, пир бы устроили, веселились. А так… Не верят мне. Вон Вышезор уже Ядыгу в леса отправил, чтобы мать Глобы разыскать. И если она его узнает… мне верить не будут.

Забава молчала. Она понимала, что отец ее нередко хитрил, если было нужно. Даже когда ей выпал жребий идти невестой к лешему, он ловко это подстроил, чтобы в этот раз именно она стала невестой лесного хозяина. Тогда двенадцать дев вышло, чтобы достать из липовой бадьи перстень Домжара с темным агатовым камнем. Девушки выходили, опускали руки, вынимали… Забава подошла третьей – отец велел больше не мешкать – и сразу вынула перстень родителя. Но никто не ведал, что у него было два таких перстенечка – один он опускал, другой Забава по его наущению в рукаве спрятала. Вот якобы и вынула. А Домжар едва не прослезился, горюя, что именно его доченьке такая участь выпала. Зато, отправив Забаву в чащи невестой лешего, он тем самым спас ее от жеребьевки идти к Ящеру. Другой же перстень тайком сам вынул и позже забросил в воды озера, несмотря на ценность его. Дочка-то ценнее будет.

Да мало ли разных проделок вытворял ее родитель! Забава сызмальства подобное наблюдала, и это казалось ей привычным. Ведь без этого нельзя, без этого люди перестанут верить, что он чародей. Он же не Малфрида, которая легко колдовать может. Но именно Малфрида некогда сделала Домжара главным волхвом на капище.

– Мне надо срочно с чародейкой нашей повидаться, – сказал дочери Домжар. – И чем скорее, тем лучше.

У Забавы сжималось сердце, когда она видела отца таким слабым. И на Неждана этого злилась – зачем вернулся? И на гусляра Добряна – зачем привел парня в их края?

А сам Добрян, как и ранее, уже ловко расположил к себе вятичей. Когда Забава уже в темноте спустилась к кострам, где вкруг бояна собрались родовичи, она и сама заслушалась его дивными сказами. Он рассказывал под звуки струн о солнечной Жар-птице, о мече-кладенце, который любого сразить может.

В какой-то миг Добрян заметил стоявшую в стороне девушку и весело подмигнул ей. Но она лишь нахмурилась. Вольготно же ему так веселиться, когда его спутнику беда угрожает. Ибо люди то и дело начинали говорить, что если окажется, что не отдали Глобу Ящеру, как иных отдавали, то Домжар будет отвечать по всей строгости. Или самой Малфриде придется ответ держать.

Добрян, когда различил те речи, гусли отставил, начал расспрашивать. Хмыкал порой, даже сказал, что, может, и нет этого Ящера, может, обманывают их. Дескать, он сам вон сколько по земле побродил, где только ни побывал, но про их Ящера никто не знает.

– Домжар как раз и стал волхвом, когда Ящер появился, – ответили ему. – А Ящер – он есть. Пришлые о том не ведают, пока не сунутся в эти лесные края. А если сунутся – пропадут безвременно. Вот потому никто и не разнес по земле весть об опасном чуде вятичей.

Наблюдая со стороны, Забава видела, что Добрян только посмеивался на это. Надо же, какой недоверчивый. Но в самой Малфриде, похоже, не сомневался. Ишь как она его заинтересовала! Все выспрашивает, когда придет, когда явится.

– А вот сообщит ей Домжар, что Глоба живой и невредимый от Ящера вернулся, так ей поневоле придется прийти и перед людьми ответ держать.

– Домжар уже отправился за нашей чародейкой, – важно произнес подошедший со стороны Вышезор. – Я видел, как он сел в лодку и уплыл на тот край озера. Нам же туда хода нет.

– Это почему же? – спросил, поворачиваясь к волхву, Добрян.

Но тут люди стали наперебой говорить, что, дескать, пробовали они обойти Око Земли, порой даже служители волхвы пытались туда пройти, однако никто не вернулся.

– Неужто только Домжар и может привести Малфриду? – покусывая травинку, спросил Добрян.

Вроде беспечно спрашивал, но Забава видела, что его это волнует. Она сама хотела ответить, но тут кто-то сказал:

– Может, Домжар попросту сбежал, чтобы не отвечать перед людьми?

– Да разве ж он дочку оставит? – спросил гусляр, и Забава почувствовала на себе его внимательный взор.

Но люди загалдели: нет, Забаву Домжар не оставит. А оставит… узнает, что мы с его кровиночкой можем сделать!

Такого девушка от своих соплеменников не ожидала.

– Только посмейте тронуть меня! Перед самой Малфридой будете ответ держать!

– Ишь разозлилась! Что она, что батя ее нас все время Малфридой стращают. Может, запрем ее куда-нибудь? Так же, как и Глобу воскресшего. Вон Вышезор сам его в порубе укрыл, да еще и стражу поставил. Может, и дочку волховскую так?

– Это разумно, – заулыбался Вышезор и указал на Забаву, веля ее схватить.

Девушка растерялась, а еще больше испугалась. Хотела уйти, но не дали, окружили. И когда ее стали хватать множество рук, она завизжала, стала отбиваться. Ей и Жишига не смог помочь, когда кинулся с воплем на людей. А вот Добрян смог. Вырвал из толпы, да еще и подсечку дал местному богатырю Удалу, когда тот уже и рубаху стал рвать на Забаве, за грудь хватал. Надо же, то в жены звал, а тут просто насел, как тать[57]. Но Добрян подцепил ногой его ногу, рванул, да так, что конечности богатыря разъехались на влажной от росы траве и он рухнул, повалив еще двоих самых рьяных.

– Ты что это творишь, боян? – взревел Удал, пораженно глядя на чужака. – Да мы тебя сейчас!..

Но не смог встать, когда Добрян наступил ему ногой на грудь, придавив к земле.

– Не знал я, что у вольных вятичей всем скопом на девок нападать принято. Это у вас такие законы? Насколько мне ведомо, ни в одной правде[58] на Руси подобного не встречается. Вы хотите ответ требовать от подозреваемого служителя Сварога, а сами как злодеи с девой намерены поступить. Или забыли, что она только из леса пришла, что невестой самого лешего побывала, а тот ее не тронул, чтобы у вас ловы были и зверь не ушел из чащ? Обидеть ее – это сейчас самого лешего обидеть.

Добрян убрал ногу с груди притихшего Удала, даже подал ему руку, помогая встать. Удал рядом с гусляром казался глыбой, а тот хоть и не был таким рослым и могучим, но все же местный богатырь не осмелился на него наседать, отошел.

Жишига взял Забаву за руку.

– Не троньте ее, люди, я сам ее в поруб отведу.

И шепнул девушке: мол, от беды подальше. А то мало ли что еще случится, когда у людей такое на уме. Отсидишься там до прихода Домжара.

Но они еще не удалились, когда в тихом ночном воздухе вдруг прошло некое движение, словно кто-то вздохнул глубоко и сильно, а потом и вой раздался, перешедший в рык, далекий, но громогласный, полный ярости. Он шел откуда-то из-за вод тихого ночного озера, но был так могуч и силен, что показалось даже, будто ветром пахнуло.

Люди вокруг притихли, молча хватались за обереги, прислушивались, ожидая – не повторится ли? Жишига с Забавой стояли немного в стороне ото всех, но когда оглянулись, то при свете костров увидели застывшие фигуры с лицами встревоженными, но полными некоего благоговения. А еще Забава заприметила, что обычно степенный и уверенный в себе гусляр Добрян стоит, будто окаменев, и лицо его искажено от страха. Вот-вот, а ведь раньше не верил в Ящера. Теперь же поднял руку и сотворит тот же жест, что недавно и Неждан-Глоба делал, – коснулся лба, груди, одного плеча, потом другого. Словно крестом себя осенил.

Этот жест больше никто не заметил, все смотрели в сторону темного в ночи Ока Земли. Но потом люди стали переговариваться негромко – привычны уже были к подобным звукам.

– Что-то неспокоен он сегодня.

– Не только сегодня. Еще пары седмиц[59] не прошло, как он в ночи ревел.

– И чего разошелся? Не так много времени минуло с тех пор, как к нему Любляна с Калиной-красой отвели. Как раз на Всеведов день[60] это было. С тех пор и года не прошло, а вот же снова ревет, требует…

– И как это нашему Домжару не боязно в ночь туда отправляться?

Теперь, когда Ящер напомнил о себе, волхв Домжар вновь стал своим, защитником и другом. Пока люди переговаривались, Жишига увлек девушку прочь:

– Идем, идем, глупая, а то опомнятся и того и гляди вновь озлятся.

Забаве совсем не хотелось в поруб. Сейчас бы убежать, спрятаться в своей пристройке возле капища. Однако пошла за Жишигой, потому что сама хотела к Неждану.

В темном колодце поруба парень приблизился невидимой тенью и коснулся ее лица, провел пальцами по волосам, дотронулся до височных подвесок.

– Забава? О небо, отчего ты здесь, звездочка моя ясная?

– Они обижали меня, Неждан. Они на отца моего злы, а схватили меня. Как они посмели!

Девушка пыталась храбриться, но неожиданно заплакала. Он обнял ее, принялся утешать, поглаживая по голове. И Забаве вдруг стало все едино, кто он – Глоба ли, который давно погиб, или просто похожий на него парень с Днепра, забывший свое прошлое. Сейчас он приголубил ее так ласково, его объятия были такими нежными, теплыми. В темноте он коснулся виска Забавы легким поцелуем, потом задышал тяжело и хотел отстраниться. Но она не отпустила его, вскинула руки ему на плечи и стала целовать. О, она так любила целоваться, от этого кружилась голова и сладко ныло в груди.

– Любый мой… Кто бы ты ни был, я твоя.

Он сделал слабую попытку высвободиться, забормотал что-то невнятное. И вдруг стиснул ее так, что ей стало больно. Его била крупная дрожь, он задыхался. И целовал ее, целовал, как в лихорадке.

Забава, слабея, почти повисла на нем. Пусть делает все, что хочет… Что хочет она сама…

Она оседала, но он не дал ей упасть, а, наоборот приподнял, прижав, и она обвила его ногами.

Страсть туманила, желание было просто безумным, словно в священную купальскую ночь[61], когда можно все. Забава спешно подняла подол, позволила Неждану касаться себя там, внизу. Сама теребила его одежду, пробиралась к нему.

Потом она думала, что все произошло слишком быстро. Она только распалилась, а Неждан уже слабо вскрикнул и навалился на нее, содрогаясь. Она еще целовала его, когда он как-то вяло отстранился.

– Грех это… такой грех. А у меня слишком долго не было женщины. Я не устоял.

– Я не понимаю. Что ты говоришь?

Он оставил ее в темноте одну – растерянную и неуспокоенную. Но когда Забава потянулась к нему, отшатнулся и удалился. Насколько можно было удалиться в порубе, этом врытом в землю колодце со стенками из бревен, который служил узилищем. Три шага туда, три обратно. И все же он был так далеко, далеко…

Парень что-то шептал. Даже не видя его во тьме, Забава поняла, что он опять шепчет молитвы, даже представила его коленопреклоненным, опустившим голову на сцепленные руки. Не раскинувшего их навстречу богам, а словно хранившего некое божество в себе. Даже расслышала, как он говорит:

– И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим…

И это все? Его божество важнее ему того, что только что было между ними?

– Неждан!

Кажется, он опустился в противоположном углу. Молчал, не отвечая, и лишь когда она села и отвернулась, стал говорить. Хорошие слова он говорил – что она чудесная, что он всем сердцем тянется к ней, но не должен был проявить слабость. Дал понять, что он словно в силках у нее оказался и ему от этого худо. Неждан хотел бы, чтобы они стали парой по закону, чтобы только она одна была у него всю жизнь. И когда он увезет ее отсюда, когда она узнает, что можно жить в чести и по законам Бога, Забава станет истинной его половиной, духом и плотью единой.

Нечто подобное он говорил ей и ранее. Но отчего же сейчас так грустно? Забава к нему и в поруб пошла, а он твердит только о каком-то грядущем, а ведь она вот же, совсем рядом.

– Давай поспим, Неждан. Утро вечера мудренее. А когда вернется Домжар, все уладится. Отец со всеми справится.

Ах, уснуть бы сейчас и взаправду! И чтобы Неждан не сторонился, а обнял ее, чтобы она не дрожала от ночной сырости в этом подземелье, а знала, что он рядом, что он с ней, чтобы согрелась у него в руках…

– А что это был за звук недавно? – через время спросил Неждан. – Странный такой, жуткий. Я уже было подремывать начал, а тут это…

Забава ощутила глухое раздражение.

– Это наш Ящер. И если ты так и не вспомнил его… то тебе просто повезло. Моли же теперь свое божество, чтобы и на этот раз тебя миновала встреча с ним.

Глава 4

Той ночью Добрыня долго лежал без сна. Его разместили в большой избе местного старосты – почет оказали, – удобно расположили почивать на полатях, дали тканое покрывало с узором, а ночью к нему еще пару раз наведывались местные бабы, трясли за плечо, звали шепотком ласково. Это когда Добрыня от такого отказывался? А вот сейчас лежал, отвернувшись, спящим прикинулся, а сам все пялился на бревенчатую кладку стены перед собой.

Надо же, он слышал рык Ящера! Как после такого не поверить в россказни вятичей? До этого все больше думал, что это выдумки местных волхвов, дабы держать народ в подчинении. Даже жертвоприношения, как решил было Добрыня, являлись лишь показухой, чтобы люди не сомневались в присутствии Ящера. А самих жертв потом попросту продавали торговцам живым товаром на реках. Недаром тот же Глоба-Сава-Неждан был обнаружен в полоне у печенегов – значит, как-то попал в степи из вятичских лесов. А может, просто избавлялись от жертв, убивали на каком-нибудь алтаре за озером. Раньше такое было не диво, поэтому вполне допустимо, что в этой глуши и поныне кровавые ритуалы исполняют. Ну а людям говорили, мол, Ящер сожрал, после чего, насытившись, угомонился. Однако когда Добрыня сам услышал утробный рык Ящера… Да, там за озером явно обитало что-то. Не дух какой-нибудь, но нечто сродни тем злобным тварям из старых сказов, какие сам же любил рассказывать под перезвон струн. И то, что ведьма Малфрида участвовала в подобном… С матушки Добрыни такое станется, ей ничего не стоит запугать народ, чтобы власть иметь и чтобы ее саму не беспокоили и почитали.

Что ведьма вятичей именно та Малфрида, которая его родила, Добрыня уже не сомневался. Окончательно он убедился в этом, еще когда по пути сюда заметил в глухом ельнике источники с живой и мертвой водой. Первый раз от неожиданности даже не сдержался, шуметь начал, удивлялся, как это волхв Жишига дивной воды не углядел. Позже просто наблюдал, как тот же Жишига и эти двое – Вышезор и Ядыга, проходя мимо лесных ключей, не видят розоватого и голубого свечения. Н-да, волхвы тут были плохенькие, может, какое знание и было у них, но до подлинного чародейства им – как тому же Ящеру до Киева стольного. А вот Малфрида если где и могла поселиться, так именно там, где вода чародейская бьет. И пусть многие видели ее старухой, но всегда гордившаяся своей красотой Малфрида от чародейской воды не уйдет. Она такая, он знал это. Только обидно было, что мать ради волшебства своего да живой и мертвой воды оставила их – и его, сына своего, и Малка, и князей, и саму Русь.

Со всеми этими мыслями Добрыня метался до утра. Когда же заснул, его долго не тревожили. Все же бояны – народ особенный, живут не так, как простые люди, вот гостя и не трогали почти до полудня. А когда проснулся, в избе старосты было пусто, но входная дверь растворена, шум какой-то извне раздавался.

Добрыня, как был неподпоясанный и всклокоченный, поспешил наружу. Видит – люди у капища столпились. А там как ни в чем не бывало стоял в окружении соплеменников волхв Домжар в своем темном блестящем одеянии. Впрочем, как ни в чем ни бывало – это неверно. Он гневно смотрел на притихших селян, говорил что-то негромко и внушительно. Приблизившись, Добрыня понял, что главный волхв рассержен из-за того, что с его кровиночкой, Забавой прекрасной, так поступили.

– Что вам сделала Забава? Отвечайте! Она невестой лешего была больше месяца, она вам добро от него несла, вы в лес теперь сможете ходить безбоязненно. Но вы при этом… Вот откажу вам в благословении и дары ваши не приму для Сварога, что тогда делать станете без небесного покровителя?

«Ну, с дарами он загнул», – хмыкнул про себя Добрыня. Знал ведь, что служители на капище тем и живут, что люди приносят – молоко, хлеб, копчености, яйца, птицу и живность всякую. Но окрестные жители сейчас явно были гневом волхва озадачены и смущены. Отводили глаза, опускали головы. Кто-то все же решился сказать, что, мол, это Вышезор посоветовал девку в поруб. И она ничего, пошла послушно с Жишигой.

Добрыня только наблюдал со стороны, чем дело обернется. На Вышезора вернувшийся главный волхв смотрел вроде как спокойно, но тот все же склонил голову, стоял в стороне, вцепившись в посох. Словно смиренно ждал от Домжара наказания. Однако обошлось, умерил свой гнев отец девушки, когда ее привели живой и невредимой. Забава сперва хотела было броситься к родителю, но под его суровым взглядом не посмела. Застыла в толпе, будто была виновата в чем.

А Домжар, казалось, и забыл о ней, о другом заговорил. Поведал, что виделся он с чародейкой Малфридой, что повелела она начинать сборы для выбора жертвы. И как ведь загнул! Добрыня даже подивился его невозмутимости и напору, словно и не было вчерашней перепалки, когда люди, увидев ожившего Глобу, готовы были уличить его с ведьмой в хитрости да обмане. Сейчас даже не вспомнили, больше слушали о том, что, дескать, Малфриде все труднее лютого Ящера удерживать, что неспокойно он ведет себя и что следует утихомирить его, дабы зло вятичам не принес. Так что, если люди не хотят беды себе и своим близким, пора откупаться жертвенной кровью.

– Я сам того Ящера вблизи видел, Сварог тому свидетель! – вскинул руку Домжар. – Лют он был и страшен, потому непросто мне было проникнуть в заозерье, чтобы нашу заступницу сыскать. Сами, небось, слышали, как Ящер бесновался прошлой ночью.

Люди согласно закивали. Но тут Вышезор все же решил напомнить:

– А про Глобу ты спрашивал у чародейки?

– А как же! – отозвался главный волхв. – Для того и отбыл за Око Земли. Однако мне чародейка ни в чем не призналась, хотя и велела парня удержать да проследить, чтобы не сбежал.

– Ну, из поруба не сильно и сбежишь, – загомонили в толпе. – А там и мать его Липа явится. И уж тогда мы сами разберемся, кто сей молодец, что бы там Малфрида ни наплела.

Но больше всего вятичей заботило, когда сама Малфрида придет. Ко дню Ярилы ясного[62], важно пояснил Домжар. И при этом держался столь величаво, словно милость великую оказал, объявив, когда их детей в жертву будут выбирать.

«Это мне до самого Ярилы тут придется торчать, – сокрушенно подумал Добрыня. – Разве дел у меня иных нет, кроме как лапотников этих развлекать прибаутками?»

Однако же понимал, что это единственная возможность встретиться с чародейкой. А как там в Новгороде? Как Путята с Воробьем справляются? Как дела у Владимира на престоле? У Добрыни была своя, иная жизнь, он нужен был в другом месте. Но если то, что сказал ему тогда в порубе Богаммил, и впрямь может случиться, то немало бед еще сотворит злое чародейство Малфриды. И трудно будет вводить на Руси веру Христову, пока он сам с ней не разделается да не успокоит сотворенное ею зло.

Пока же Добрыня сказал местным, что парня своего он оставить не может, ну а люди были только довольны, что заезжий боян поживет у них до самого дня Ярилы, – на празднике гусляр будет весьма кстати.

Сами же они и впрямь стали готовиться к дню Ярилы и, как отметил Добрыня, как будто старались не задумываться о предстоящем выборе для Ящера. Ему подобное было знакомо: исстари люди верили, что жертвой можно и богов задобрить, и чудищ отвадить. Смерть и жизнь для них всегда были неразделимы, чего и в помине не было у тех, кто принял Христову веру. У христиан даже кровная вражда не считалась чем-то значимым. Остановить традиционное зло, даже подставив вторую щеку, и прекратить насилие – для этого нужна воля посильнее, чем покорное поклонение неизбежному. Здесь же почти все были готовы принести жертву ради блага племени, особенно те, у кого не было детей, подходящих по возрасту для выбора. Такие просто болтали о предстоящем, переговаривались праздно, обсуждали. Говорили, что, мол, Удал вон в их селище в самой поре, чтобы Малфрида его выбрала, а еще девок местных или из соседних селищ упоминали, какие могли бы сгодиться. Даже на Забаву, какая явно выделялась красотой среди иных пригожих, поглядывали. После того как она невестой лешего побывала, ее вроде как и трогать нельзя, однако кое-кому казалось, что побывать невестой лешего и не такое уж великое дело. Ну посидела девка в чаще, ну справилась. А вот когда придет пора лучшую выбирать… Мало ли на кого тогда чародейка Малфрида укажет?

Пока же местные занимались своими делами: рыбачили, грядки пололи, в лес за добычей отправлялись. Староста местный пообещал даже устроить турьи гоны – надо же к Ярилиному дню мяса заготовить, чтобы все от пуза наелись, чтобы пир горой был. И Добрыню обещал пригласить на лов, сказывал, мол, такого ты, боян, у себя на Руси и не увидишь.

Пока же боян бродил где пожелает. Смотрел на озеро, за которым угадывался незнакомый лес, но куда, как ему поведали, никому хода не было. Добрыня попытался и по берегу пройтись вдоль вод Ока Земли, но далеко не ушел. И не столько потому, что заболочены и непроходимы были берега, а потому, что казалось, будто сам воздух уплотнялся, мешая двигаться, голова кружилась, дохнуть было тяжко. Добрыня, как и ранее, словно упирался в невидимую плотную стену. Однажды, помолившись, двинулся особо решительно, но едва не увяз в некой непроходимой стылости, еле отдышался потом. Ишь что Малфрида-чародейка тут наколдовала! Порой Добрыню даже пугало ее колдовское могущество. В его памяти Малфрида смешливой да веселой была, а тут слушаешь и удивляешься – суровая она, властная, никому слова поперек своей воли сказать не позволит.

Только Забава о Малфриде хорошо отзывалась, и это радовало Добрыню. Выходит, что ведьма сурова с теми, кто ей не нужен, но с теми, с кем сблизилась, всегда милостива. Так Забава и пояснила гусляру. Сама дочка волхва теперь разгуливала где вздумается. Причем на грядках спину не гнула, ткани в золе не замачивала, со скотиной не возилась, а гуляла по бережку в новой расшитой рубахе и пестрой понёве, венок себе сплела пышный. И из всех трудов ее только и было, что трáвы собирать да в лукошко складывать. Добрыня даже посмеивался, наблюдая за ней: не забыл еще, что эта кралечка им с Савой рассказывала: мол, тяжелый сельский труд не про нее, что она лишь госпожой быть желает. А уж командовать она умела. Добрыня сам видел, как однажды Забава, обойдя частокол капища и углядев, что покраска на резьбе некоторых бревен облупилась, вызвала служителей и указала на то. И те ничего, послушались ее, принялись за работу.

А еще через Забаву Добрыня мог проведать, как там дела у его Савы. Самого гусляра к порубу не подпускали, видимо, опасались, что он своему парню поможет сбежать. Смешно, право! Куда тут сбежишь в этих чащах да на заколдованном побережье? И хотя Добрыня несколько раз просил за своего спутника, парня и не думали выпускать. Пусть дожидается Малфриду, говорили.

Зато Забава часто ходила к порубу, сидела у ляды, переговаривалась с пленником, склонившись над глубоким узилищем. Ух, задел же девичье сердечко синеглазый святоша! Плохо другое: Сава опять девушке про Христа говорил, а это могло для него неладно закончиться.

Как-то Забава спросила у Добрыни:

– Правда ли, что тот Иисус, о котором Неждан рассказывает, единственный истинный Бог, а все остальные просто выдумки людские? Мол, зря их изваяния на капищах ставят, ибо это всего лишь поделки неумелые.

Добрыня хотел отшутиться, но как-то не вышло. Забава ждала ответа, и Добрыня вдруг подумал, что не сможет обмануть ее. Ну а что столбы эти действительно истуканы… Некогда он сам их сбрасывал с постаментов да топил в реках. Однако девушке об этом не скажешь. Потому и ответил иное:

– Везде люди своих божеств наделяют великой силой. И никому из смертных не придет в голову, что Создатель мог прийти к ним как простой человек, что мог он жить среди них обычным мастеровым. Подобное в обычном людском представлении не укладывается. Как и непонятно им, что Господь мог позволить себя убить. Убить жестоко и страшно.

– Да какой же это Бог, если людям разрешил сделать с собой такое? Что за сила у него?

– А вот в том его сила, чтобы смерти не бояться. Не может он умереть. Это и показал, когда воскрес после гибели. Дабы люди убедились в его могуществе. И поняли, что каждый, кто уверует в Него, тоже будет жить вечной жизнью после воскресения. Ибо он есть Бог истинный, а не возвышенный людьми идол.

– Странное говоришь, – нахмурилась Забава.

– Я лишь повторяю то, чему служители Иисуса Христа учат. Но тебе этим свою хорошенькую головку пока забивать нечего.

Однако Забава не могла успокоиться.

– А правда, что тем, кто новую веру принял, его Бог небесный дороже всего, дороже семьи и людей близких?

Добрыня пожал плечами. Не мастак он проповедовать. Вот и стоял молча, глядя на девушку. Она же ждала ответа, подошла ближе, подняла на бояна глаза. Голубые-голубые они у нее были, губы ну чисто ягода лесная, кожа гладкая, что жемчуг скатный, румянцем красиво подсвеченная. Хороша девка! И, вместо того чтобы отвечать ей, Добрыня вдруг взял ее за подбородок, склонился и стал целовать жарко, обнял сильно.

В первый миг Забава начала отбиваться, но он даже не заметил – так опьянили его уста красавицы, так прикипел к упругому девичьему телу. Она же взбрыкнула раз, другой и вдруг затихла. А он целовал ее до головокружения, пока дыхание не стало сбиваться. Но и потом не отпустил, смотрел в ее запрокинутое личико, на ставшие пунцовыми губы. Только когда Забава подняла отяжелевшие веки, когда взгляд ее прояснился и она, словно опомнившись, стала вырываться, все же отпустил.

– Ну ты! – выдохнула Забава, пятясь от бояна.

И, путаясь в подоле, пошатываясь, пошла прочь, затем побежала, только волосы разлетелись. Подле Добрыни остался лежать на траве упавший с головы девушки венок. Он поднял его, сел под кустом. Надо же… Сам от себя такого не ожидал. Эк его разобрало! Словно в пору юности пылкой. Но ведь и девка-то чудо как хороша!

Женщин в жизни Добрыни было немало – и сенные девушки служанки, и вольные поселянки. Были и боярыни сдобные, и полонянки полудикие. Всех не упомнишь. Он и о супружнице своей законной редко вспоминал, хотя для него она стояла как бы особняком. Ее он ценил и уважал. Жена его была варяжского рода, брал ее себе за морем, когда нуждался в поддержке конунгов[63] тех краев. И звалась она Эрна дочь Кари ярла. Эрна – значит умелая. Ей подходило это имя. Она была рачительной хозяйкой, снисходительной госпожой, верной женой и надежной подругой. Никогда не лезла в дела мужа, никогда не донимала глупыми просьбами, но родила ему крепкого, здорового сына, за которого он всегда был спокоен, так как знал – и Коснятин его, и хозяйство, и все, что домом зовется, под надежным присмотром супружницы верной. А еще Эрна была хороша собой. Не так, чтобы впрямь Заря-Зареница, но глазу глянуть приятно. И косы у нее были длинные, светлые…

Добрыня вдруг почувствовал, что глаза застилают слезы. Смахнул их, а они снова налились. Ранее он старался о боярыне своей Эрне не особо кручиниться, но сейчас как подумал, что, вернувшись, не встретит ее… И внутри сдавило. Он тут девкой пригожей тешился, а Эрну… Из-за него же! Как там Путята говорил: видел ее голову отрубленную на колу, по косам примечательно длинным узнал.

Совсем раскис Добрыня. И грустно было, и думалось всякое. Мол, бобылем ходить да без хозяйки жить ему несподручно, а когда вернется, то девок и баб, как ранее, брать не посмеет. Он ведь Владимира Крестителя родич, ему веру новую продвигать надо, так что неженатым похотливым посадником быть уже не сможет. Придется взять за себя какую крещеную. И чтобы люди видели, что у алтаря он с ней обвенчался, и чтобы домом его правила, и чтобы мачехой Коснятину подходящей могла стать. Но когда это будет? Застрял он тут, и еще неизвестно, что его ждет. Ящер еще этот путается…

От мыслей Добрыню отвлек местный богатырь Удал. Этот здоровенный парень уже не единожды к гусляру приставал да просил, чтобы тот научил его биться, – не забыл, как ловко пришлый боян подсечку ему сделал, и решил, что витязь он умелый. Теперь вот просил подучить воинскому умению.

– Да забыл я уже все давно, – пытался отвертеться Добрыня. Этого еще не хватало – дикого вятича воинскому искусству учить! – Ну, сладил с тобой тогда ненароком… Да и какая это подсечка, во имя всех богов! Случайно вышло.

Удал не отставал. Взял руку гусляра и указал на выпуклый бугор мышц на тыльной стороне левого запястья. Дескать, это та самая щитовая мозоль, которая у опытных воев бывает после частых сражений.

– Когда это было! – отмахивался Добрыня.

Но в конце концов пришлось взяться за обучение богатыря. Чтобы не злился и не болтал повсюду, кем мог быть в прошлом голосистый гусляр. Добрыня заставлял Удала нападать на себя, а сам уворачивался от его выпадов, дивясь в душе, что местный силач только на мощь молодецкую рассчитывает, особой ловкости не проявляя. Встанет с огромной, как оглобля, палицей против безоружного, но жилистого Добрыни, даже глаза от усилия выпучит, а как с выдохом начинает разить, тот раз – и уклонится в сторону. Совсем загонял богатыря.

Но Удал не огорчался. Даже нашел чем похвастаться.

– Тебе, гусляр, супротив меня в кулачном ударе не устоять. А то, что мельтешишь, как мошка… это смех да и только. Кто же так сражается? Но теперь мне ясно, почему ты ратное дело оставил. Нет в тебе настоящей силы.

Ну нет так нет. Добрыня хотел уйти, когда сказанное Удалом заставило его вернуться.

– Кого, говоришь, выбирает Малфрида?

– Да уж точно того, кто силу выкажет да ловкость. Именно таких она и присматривает. Я еще в отроках ходил, когда отметил это. А вот теперь сам хочу отличиться.

– Да ты что же, к Ящеру собрался? – Добрыня смотрел на молодца как на умалишенного.

Живя в шумном миру на Руси, где все менялось, он и забыл, что языческая вера пусть и наивная, но искренняя. Вот и Удал был уверен, что после встречи с чудищем его наверняка ожидает новая жизнь в светлом Ирии, хоть и от смерти лютой. Все племя молит богов о тех, кто пожертвовал собой ради блага сородичей, их имена многоголосо повторяются во дни поминания душ, а это великая посмертная слава и гордость всего рода. Не говоря уже о том, что родичи жертв особым почетом пользуются, не остаются в накладе и им всегда достается лучшее при дележе добычи, а волхвы приходят к ним по первому зову, не требуя никаких подношений.

Добрыня вспомнил, что и ранее не раз видывал, когда людские жертвы приносили, причем жертвы никогда особо не сопротивлялись. Конечно, их успокаивали особым пойлом, чтобы момент страшного перехода в иной мир не пугал. Но чтобы вот так ждать и даже готовиться стать жертвой для чудища…

Да, Добрыня уже жил совсем иной жизнью, чтобы по старинке понимать и принимать все это. Ему было понятнее, когда та же Забава не хотела достаться чудищу, да и отец ее, с самой Малфридой знавшийся, тоже постарался дочь оградить от подобного жребия, а заодно обучил, как от того же лешего в лесу уберечься. Может, потому разумница Забава и стремилась избежать жертвенной участи, что что-то знала о Ящере? Или знала о тайных делах хитрого родителя?

Но при этом Забава шептала наговоры травам и цветам, когда срывала их, – просила у них прощения, ведь, по поверью, у растений, как и у людей, есть душа. А местные бабы, перед тем как скрутить курице голову, извинялись за готовящееся смертоубийство птицы – тоже существо с душой. Дровосек, прежде чем дерево свалить, долго с ним разговаривал и просил прощения у древесной души. Душа есть во всем – в дороге, в реке, в облаке – так исстари верили. И всему поклонялись. А вот он, Добрыня, давно ни о чем подобном не помышляет. Но тот, кто по миру поездил да повидал многое, уже на старые верования смотрит иначе. Это тут, в диких чащах, где люди толком и не знают, что за пределами привычных мест делается, можно уверовать во все, что скажут. Ибо знаний нет. А там, где ближе к вольному миру живут да вести извне получают, могут и сомневаться. Вон рыженькая полюбовница Добрыни в первом селище вятичей тоже не хотела жертвой стать. А Удал, почитай, готов. Но как тут не верить в свое особое жертвенное предназначение, если утробный рык чудища то и дело раздается? Добрыня всякий раз леденел, когда его слышал. А местные – ничего. Замрут на миг, а потом опять говорят о чем-то своем. И даже появление воскресшего Глобы их скорее обидело и разозлило, чем подивило: как же так, парень за весь род должен был пострадать, а он вернулся?

Ну а пока в селище с капищем Сварога лесные жители приводили своих детей – парней крепких, девушек покраше. Людно становилось на берегах Ока Земли, всех не расселишь, потому многие палатки и шалаши для пришлых устраивали. Добрыня теперь от людей сторонился: не ровен час кто-то и его узнает ненароком. На Руси он был человек заметный и значимый, а тут… хорошо, если не признают. Поэтому он отпустил бороду, тесьму с головы снял, челкой до глаз закрылся. И старался теперь от веселых посиделок уклоняться, говорил, что бережет силы для празднования дня Ярилы в начале лета, песни сочиняет.

Однако все же его позвали, когда отправлялись на обещанный ранее турий лов. И уж способы охоты вятичей на этих диких быков подивили посадника. В вольных степях южнее Киева на этих рогатых великанов совсем другие гоны устраивали. Там всадники объезжали стада, на ходу присматривая зверя, а потом с шумом-гиканьем отбивали его от остальных да разили стрелами и сулицами. Причем на открытом пространстве степей туры, как бы ни были напуганы охотниками, могли оказать сопротивление, снести силой, покалечить, а то и затоптать людей, своих опасных противников, а также их лошадей. По сути, там силы были равны, а такой трофей, как дикий тур, считался не только богатой добычей, но и победой над мощным животным. Здесь же местные выкопали в чаще яму – несколько дней копали и днище ее все кольями заостренными утыкали, а сверху накинули специально сплетенную из трав и лозы сетку, скрывавшую ловушку. Сами же разошлись загоном и стали бить в бубны, трубить в рога, орать да посвистывать. И так цепью стали окружать и сгонять с выпасов турье стадо, направляя его в сторону ямы-ловушки. А тур несется как поток – все сносит на своем пути. Обычно первым идет вожак, большой черный зверь, за ним молодые бычки, а там и рыжухи-коровы с турьими телятами. Вот так все вместе они и попадали в яму. И вожак, и следовавшие за ним. Рев и стон стоял такой, что впору самому лешему возмутиться. Только последние из стада сообразили дать крен в сторону, по пути сбив парочку неловких охотников. А в самой яме…

Добрыня лишь поглядел на это еще полуживое, ревущее в муках, проколотое и подавленное стадо, сплюнул и хотел уйти. Не дали. Окружили, похвалялись уловом. Говорили, что теперь у них будет достаточно и мяса для пиров, и ценных рогов турьих, а из костей и копыт можно понаделать рукоятей для ножей, гребней и блях для доспеха. Все пойдет в дело. А шкуры, какие себе не выберут, на торги отправят.

– Да вы добили бы их, не мучили бы бедолаг! – не сдержался Добрыня. Сам дивился, отчего такой трепетный, но добавил: – Говорите о душах зверья, так зачем же вынуждаете их такие муки испытывать? Да и леший, который туров своим богатством считает, неровен час явится и обиду выкажет.

– Не выкажет! Мы для него голову самого вожака прямо тут на шесте установим. И всегда турий бык будет в чаще, как наш дар хозяину леса.

Тогда еще долго провозились в лесу: просили прощения у туров за смертоубийство, потом добивали и вытаскивали из ямы мертвых лесных великанов. Добрыне же, как гостю, оказали честь – позволили отрубить голову турьего вожака. Сам волхв Домжар протянул ему секиру. Но Добрыня лишь плечом повел.

– Я не мясник, чтобы свежевать корову.

Домжар продолжал стоять перед ним, протягивая огромный топор, только глаза его колючими сделались.

«И что вообще служитель Сварога на охоте делает?» – хотелось спросить Добрыне, но выпендриваться не стал. Взялся за рукоять и двумя сильными, уверенными ударами отсек рогатую оскаленную голову павшего великана от мощной шеи.

Среди вятичей кто-то даже присвистнул.

– Надо же! А ведь и не скажешь, что в тебе, гусляр, столько силы. Может, и ты поучаствуешь в наших игрищах на Ярилин день?

– Ему нельзя, – строго сказал Домжар. – Если он выйдет в круг бойцов, то и его Малфрида может выбрать. А он не наш человек.

Однако тут вмешался Вышезор – нравилось этому волхву с главным спорить.

– Что с того, что чужак? А как укажет на него Малфрида, то ему волей-неволей придется в заозерье отправляться.

Добрыня насторожился. В ином племени чужака скорее всего в жертву готовы были бы отдать, чтобы свои подобной участи избежали, а вот вятичи твердо верили, что это великая честь. И, слушая, как Домжар им голову морочит, убеждая, что отдать жизнь за племя – величайшая честь и слава, не уставал удивляться: как же складно у него получается! И люди вокруг, уставшие, все в крови, а вели им сейчас Домжар идти к Ящеру – толпой побегут.

Но все эти разговоры стихли, когда уже ближе к селищу увидели бегущую навстречу Забаву. Она сразу к Домжару кинулась:

– Батюшка, вернулся волхв Ядыка и Липу к капищу привел. Теперь она требует, чтобы явили ей того, кто на Глобу, сына ее, похож.

Добрыня был из тех, кто намеревался тоже пойти посмотреть, как эта встреча произойдет, однако властный окрик Домжара остановил их. Волхв напомнил, что, побывав в лесу, охотники прежде всего должны смыть с себя все, что духи леса могли с ними наслать. Ох уж эти древние обычаи! Добрыня бы поспорил, но свои законы чужой общине так сразу не навяжешь. Вот и поплелся с остальными к парующим на берегу банькам, оставив добычу на баб и старых охотников, какие разделывать ее будут.

Позже он разыскал Забаву, с грустным лицом сидевшую у самой воды.

– Признала Липа сына, – отозвалась девушка на его вопрос. А глаза у самой заплаканные. Значит, бурно прошла встреча.

Добрыня взял ее руку в свои, заговорил ласково, расспрашивая, что и как. Оказалось, что баба эта, Липа, ни на миг не засомневалась, что пришлый с бояном парень ее сын. Глобу привели к ней за частоколы капища грязного, исхудавшего, но она тут же перед изваянием Сварога поклялась, что это ее сын. Глоба пытался сказать, что не знает ее, а она в слезы, в плач, но при этом требовала, чтобы парня предали смерти. Его ведь всем племенем отпели, оплакали и были уверены, что он теперь защитник родовичам из самого Ирия будет. А он посмел вернуться. Стыд и срам!

Добрыня опешил, не зная, что и сказать на это. Вот и молчал, слушая, как Забава сквозь всхлипывания рассказывала:

– Это Ядыка ее по пути подучил. Ну и запугал, как волхвы умеют. Он и сейчас требует, чтобы парня предали священному огню. Дескать, тогда уж точно не возвратится.

– А от Ящера, значит, не точно, – зло закусил травинку Добрыня. – И где же сейчас парень мой?

– Отец запер его в дальней избе. Говорит, что не позволит губить парня, пока Малфрида с ним не встретится и не пояснит все. Однако Ядыка не на шутку разошелся, чтобы власть свою показать. Говорит, дескать, были ему видения, что мертвого среди живых держат. Который еще и чужого бога в защитники себе призывает… Христа вашего. А это неуважение ко всему племени вятичей и старым богам.

– В какой, говоришь, избе заперли парня? – спросил Добрыня.

Забава резко повернулась, пристально посмотрела ему в глаза:

– Ты ведь поможешь Неждану сбежать, да? Ты сильный, решительный, тебя вон как люди слушают. Вот и помоги ему… А за это я твоей стану. Я ведь люба тебе, так?

Что тут скажешь? Ну потянуло его в какой-то миг к красной девице, но ведь не настолько, чтобы на свою голову навлекать неприятности из-за дочери волхва! Не до того ему сейчас. Потому перевел разговор, спросив, что больше озлило волхвов – то, что жертвенный парень вернулся, или то, что Христу молился?

Забава пожала плечами. И личиком такая грустная сделалась.

– Так не поможешь? Ну да все ясно, ты только о Малфриде помышляешь. Ладно, жди свою чародейку. А я и сама справлюсь.

Ну-ну, дочка главного волхва много что о себе мнила. Но задумалась о чем-то столь крепко, что, когда со стороны капища донесся громкий и протяжный звук рогов, не сразу повернулась.

– Это знак, что через день начнем Ярилу гулять, – все же ответила она на вопрос Добрыни. – Ты и сам должен был понять это, гусляр. Ведь по всей Руси Ярилу в начале лета гуляют. А там и Малфрида явится.

Добрыня своего парня встретил, лишь когда тому позволили в баню сходить. Но и немало людей пошли посмотреть, как поведет себя объявленный упырем молодец. Ядыка даже голос надсадил, уверяя, что он мертвец, а значит, в парной ему не выдержать. Однако, к разочарованию многих, выдержал. Вышел чистый и румяный, только уж больно хмурый. Парню даже в озере дали ополоснуться. А когда выходил, Добрыня сам поднес ему чистую одежду – конопляного плетения широкую рубаху, порты и лапти местной работы с узором.

Сава, рубаху надевая, успел шепнуть: «Ядыка моей смерти хочет, чтобы Малфрида не смогла оправдаться. Тогда местным волхвам Домжара во лжи уличить удастся, скинут его, нового выберут».

Ну и зачем Добрыне все эти склоки местных служителей? Но все же пошел гулять с гуслями в вечерних сумерках по околице, долго его не было, и только издали звучали переливы струн, время от времени замолкая.

А утром бабы прибежали с воплями к капищу. Кричали, что нашли волхва Ядыку в водах озера со странно свернутой головой. Вышезор хотел шум поднять, но Домжар не позволил. Может, оступился Ядыка на мокром камне-гольце у озера, может, свернул шею – так что теперь, и Ярилин день отменять? Домжар держался уверенно, властно, опять людям голову умело задурил, говоря, что нынче главное – выбрать, а не о неосторожном Ядыке горевать.

Однако даже важный Домжар поменялся в лице, когда сообщили, что пленник Глоба сбежал. Да не просто сбежал – дочка волхва Забава пропала. Не иначе как она и помогла парню скрыться. Все видели, что она и ранее к Глобе к порубу то и дело ходила, а нынче те сторожа, что парня охраняли, спят, словно опоил их кто. А ведь все знали, что дочка волховская – умелая травница.

– Ну и что ты на это скажешь, Домжар? – откровенно злорадствовал Вышезор. – Требовал, чтобы не трогали Глобу, пока его Малфрида не увидит да не признает, а сам отправил Забаву, чтобы увела парня.

– В своем ли ты уме, Вышезор! У меня дитя кровное пропало, а ты меня в чем-то упрекаешь! Да я немедленно велю Жишиге обойти все окрестности, все стежки-дорожки разведать и выйти на их след.

Добрыня едва не рассмеялся. Пожалуй, даже местные бабы знали, что Жишига предан Домжару, как пес. Но и знали, что лучшего следопыта не сыскать. И все же родовичи поддержали именно Вышезора, когда тот направил за беглецами парочку своих умелых следопытов-охотников. Домжар только кивнул. Но, завидев стоявшего в стороне гусляра, сказал гневно:

– Кого в племя притащил, боян? Ну ничего, с тобой мы тоже разберемся.

Добрыня выдержал его взгляд с насмешкой. Не в той силе был нынче главный волхв, чтобы на полюбившегося родовичам гусляра наседать. Да и что он ему сделает? Хорошо, если Добрян промолчит, что видел, как люди с капища сломали шею излишне настойчивому Ядыке. Он с гуслями неподалеку бродил, вот и заметил происходящее. Самого гусляра, шастающего где не надо, тоже хотели заодно прибить, да не на того напали. Вот и пришлось покидать их маленечко. Сейчас некоторые из них ходили с синяками и, стоя в толпе, поглядывали на него угрюмо. Но молчали. А Добрыне-то что? Сегодня Малфрида, как говорят, появится. Вот разберется он с ней и… Что и? Добрыня очень надеялся, что, разобравшись с ведьмой, отправится наконец восвояси. Надоела ему эта глушь дремучая, мочи нет!

Ну а пока суть да дело, народ отправился праздновать. Людно нынче было на берегах Ока Земли, молодежи много нарядной, венками украшенной, – отовсюду, из отдаленных родов и ближних, привели их к капищу Сварога. Казалось бы, жертву выбирать будут, но народ ничего, веселился. О дурном думать не хотелось, все знали, что если не отгуляют сильного да ярого Ярилу как положено, то божество может и не одарить своей милостью. А если Ярила недоволен, то и здоровья в родах не будет, и дети станут слабосильными рождаться, а всходившие на лесных лядинах зерновые полягут. Поэтому вятичи отвлеклись от грядущих выборов – кто и впрямь думать о них страшился, а кто смирился с предназначенным – и повели хороводы, нарядные девушки запели ладно. Одна начинала, вторая подхватывала, затем многоголосие разносилось. Девки первыми вступали в коло, мужики присоединялись. А там появился и сам Ярила – выбранный для этой роли местный красень из одного лесного селища – кудрявый, плечистый парень, почти нагой, только цветами пышно украшенный, знаками-оберегами разрисованный. Ходил от дома к дому, шел через хороводы, улыбался добрым людям. А лица у всех просветленные, радостные. Словно ничего дурного и не происходило у них – ни мертвый Глоба не вернулся, ни волхва не пришибли, ни свары между служителями Сварога не намечалось. Как будто и Ящера не было, которому кровавую жертву отдавать предстояло.

Добрыня все больше наблюдал, сидя в сторонке. Его время петь песни еще не пришло, он надеялся, что и не придет. Все думал: а что будет, если Глобу с девушкой сыщут и вернут? Ну, за дочку Домжар все же вступится. А вот Саве явно не поздоровится. И он, Добрыня, уже вмешиваться не посмеет. Ему бы только дождаться, когда Малфрида появится. А когда это будет – поди знай. Вон люди как ни в чем не бывало жарят в угольных ямах турье мясо, рыбы накоптили достаточно, угощаются медовухой, какую выкатили бочонками, принесли чанами. От этого любой повеселеет. И вновь пели, плясали, носили Ярилу на плечах, цветы ему подавали, угощение, пойло. В других племенах этого парня на коня посадили бы, но где в такой чащобе лошадь сыщешь? По заболоченным землям да бурелому на скакуне не проедешь, вот и обходились без него. Посадила пара сильных мужиков названного богом молодца себе на плечи, носили от дома к дому, от вод озера к самим воротам капища. Парня звали Миха, говорили, что от медведя его мать понесла, вот, может, его и выберет Малфрида?

Но сколько бы Добрыня ни следил за происходящим, так и не углядел, когда ведьма появилась. Просто народ вдруг зашумел, стал ее имя выкрикивать:

– Малфрида! Малфрида с нами!

Добрыня кинулся на голоса, даже гусли под кустом позабыл.

Чародейку сперва увидел со спины – высокая, прямая как стрела, худая. Стоит, опираясь на высокий резной посох, темный балахон на ней наподобие тех, что у служителей Сварога, с бляхами да с выгнутыми проволокой узорами. На ее поджаром теле балахон как на шесте болтается. По спине седые нечесаные волосы ниспадают. Совсем белые, только на голове темной повязкой перетянуты. Когда ведьма повернулась, Добрыня разглядел испещренное морщинами лицо. Жесткое такое лицо, с выступающим подбородком, крючковатым носом, лохматыми бровями и острыми скулами. Добрыня даже отступил назад в толпу – это ли его мать? А потом схватился за сердце – так оно забилось. Ибо глаза ее увидел – темные молодые очи на старом лице. В какой-то миг показалось, что желтизной они отливать стали: только что темные как ночь были, а потом словно солнце в них отразилось, изменив их цвет. Миг – и опять смотрит черными, как у оленя, глазами.

Местные держались с ней почтительно, приблизиться не осмеливались. Повернется она к кому-то, он головой никнет, отвечает, но взглянуть не смеет. А вот Домжар явно обрадовался ее приходу. Взял за руку, повернулся к людям:

– Ну что, у кого вопросы к нашей дивной чародейке имеются? Вы тут меня по-всякому донимали, так что выходи теперь тот, у кого на душе неспокойно. Малфрида всем ответит.

А вятичи вдруг как будто забыли, что их тревожило, лопотали что-то робко, мол, странное тут у нас, мол, парень один явился, мать Липа его признала…

– И, как я слыхивала, погубить требовала собственного сыночка, – сухо заметила Малфрида. – А ну, выведите сюда эту телку бездумную, которой все одно, что родить, что погубить.

Так Добрыня впервые увидел маленькую невзрачную женщину. Одета довольно богато – даже шелковая яркая тесьма по подолу понёвы нашита, кика[64] мехом рыжей лисы украшена, но сама собой какая-то никудышная. И не поверишь, что эта Липа такого красавца, как Глоба, могла на свет произвести.

– Это ты смерти сына требовала? – спросила Малфрида, приблизившись к женщине.

Липа осела на землю, запищала тоненько, что уже погиб ее сыночек, что это волхвы ей посоветовали не щадить того, кто уже побывал в Ирии светлом, но надумал вернуться. И богато за то обещали отплатить.

– А ты и рада! Что, корову тебе обещали? Сорок-сороков мехов клали, чтобы ты себя боярыней чувствовала? А кто подучил? Ты, Вышезор?

Тот стал на Ядыку ссылаться. На мертвого сейчас это легче всего. Но все же собрался с духом, спросил:

– А как ты, чародейка мудрая, пояснишь, что столько лет прошло, а Глоба этот вернулся как ни в чем не бывало?

Да и в толпе нашлись такие, кто поддержал волхва, тоже стал требовать ответа: как же так вышло, что Глоба Ящеру не достался? Другие сгинули, а этот вернулся, да еще и не сознается ни в чем.

– Приведите сюда самого Глобу, – приказала ведьма.

Тихо вдруг стало, люди, переглядываясь, замерли. Главный волхв Домжар тоже замялся, но потом вынужден был признаться: сбежал парень.

– Сбежал? – переспросила Малфрида и вдруг расхохоталась.

У Добрыни мурашки по спине пошли. Знал он этот смех – звонкий, заливистый, громкий. Какой-то по-особому веселый, свободный. Он с детства его помнил.

Смеяться ведьма прекратила так же резко, как начала. Сложила старческие руки с ногтями-когтями на резном навершии посоха, на какой опиралась.

– Раз сбежал – значит молодец! Я таким его и помнила. Удалой парень Глоба, лучший из лучших был. Даже Ящер его не устрашил. И наверняка тоже запомнил парня. А знаете почему? Потому что он единственный, кто имел смелость на Ящера пойти и битву с ним начать. И крепко бились они, отмечу, да только у Ящера все же сил поболее, чтобы человек мог его завалить. Но и чудищу от него досталось так, что оставил он парня и отправился раны зализывать. А Глоба, когда Ящер отступил, ушел. Как? Куда? Вот встречу его, сама обо всем расспрошу.

Она умолкла, вятичи, потрясенные, тоже молчали. И тут кто-то спросил:

– А разве можно с Ящером сражаться? Он ведь нас от захвата чужаками оберегает. И если даже Глоба мог потеснить его… то против иноземной рати он тоже не сможет устоять.

Удал это спросил. Ведьма тут же подошла к нему, окинула оценивающим взглядом. Потом улыбнулась широко. И пусть она старухой прикидывалась, а зубы у нее были, как у девки молодой.

– Ты тоже хочешь попытать свою удачу против Ящера, хоробр? Что же, мне это любо. Может, тебя и выбрать мне, чтобы узнать, каков ты?

Удал побледнел, силился улыбнуться, но не получилось. Одно дело – похваляться, что готов к Ящеру, другое – когда ведьма вот так сразу готова выбор на тебе остановить. И попятился парень, отступил.

Ведьма заметила его страх и отвернулась. Вздохнула разочарованно. И к людям обратилась:

– Чего застыли? Или Ярилу гулянием не желаете почтить? Вон, как погляжу, удалого молодца вы божеством обрядили. Ишь как хорош! Ну что смотрите? Веселитесь! А я тут, в сторонке постою.

Поди тут развеселись, когда сама жрица смерти, проводница к Ящеру, за тобой наблюдает. Ну да медовуха постепенно сделала свое дело, к тому же нельзя уныло Ярилу праздновать. Хоть час, да наш, как говорится. И вновь пошли хороводы, вновь парни и девки кружились со смехом парами, бабы разносили угощение, мужики хмелели как от меда стоялого, так и от веселья всеобщего.

Кто-то крикнул:

– А где гусляр Добрян? Ведите его сюда, пусть грянет плясовую.

Будто своих рожков и бубнов им было мало. Но Добрыня все же принес гусли, ходил в толпе, перебирая звонкие струны. На нем был пышный венок, почти занавесивший глаза, смотреть из-под нависающих соцветий приходилось, задирая голову. Но так хоть лицо прикрыто, остальное темная густая борода скрывала. Пару раз даже неподалеку от самой Малфриды прошел. Эх, как бы переговорить с ней, как на откровенность вызвать? Сознаться, что ли, сразу, что он родная ее кровиночка? Однако было в Малфриде нечто, что заставило Добрыню растеряться, когда он встретился с ней взглядом. Вот это да! Он уже всякого в жизни повидал и считал, что напугать его не так-то просто. А вот почувствовал давящий ведьмин взгляд… и поспешил затеряться в толпе. Проклятье! Как же так? И что теперь ему делать?

Ведьма что-то спросила у сидевшего рядом Домжара, указывая на гусляра. И нахмурилась, выслушав ответ. Добрыня мог побиться об заклад, что ей не понравилось, что кто-то из чужого мира пришел в эти глухие края. И даже догадывался, что она говорила послушным волхвам: дескать, раз чужой пришел, то либо убейте, либо оставьте навеки тут, чтобы тайны ваши не разносил. Да, большую власть имела Малфрида над заокскими вятичами. Надо собраться с силой, чтобы все же заставить ее прислушаться к нему… привлечь внимание, вызвать на откровенность.

«Успеется!» – решил Добрыня. Главное, что он уже не сомневался, что это та, которая нужна ему. Пока же только наблюдал.

Ближе к закату Малфрида смешалась с толпой. Смотрела, как парни, соревнуясь, канат перетягивают, как стараются переплясать друг друга, как борются взахват и швыряют тяжелые валуны в воду – кто дальше метнет. Для состязаний многие были полуодеты, тела лоснились от пота, мышцы вспучивались буграми. Добрыня видел, как Малфрида наблюдает за ними – почти с плотоядной улыбкой, к некоторым подходит, касается руками. Было что-то отвратительное в столь явном плотском интересе старухи к молодым парням. Многие отступали от нее, другие замирали, смотрели неотрывно, и лица их были словно каменные, бледные, напряженные. Тут и хмель с них сходил. Кажется, и вздохнуть могли лишь тогда, когда чародейка оставляла их. А вот к девичьему хороводу Малфрида проявляла куда меньше интереса. Время от времени пройдет – девушки в сторону подаются, одна даже чувств лишилась. Малфрида подошла, посмотрела и фыркнула насмешливо. Прочь пошла.

– Слабых Ящеру не надо. Да и не так хороша она, чтобы быть избранной.

Добрыня стал догадываться, что ведьме все едино, кого выбрать среди красавиц. Лишь скользнет взглядом, пожмет плечами и вновь идет туда, где парни состязаются. Домжар обычно следовал за ней, говорил что-то, склоняясь, – кажется, рассказывал то про одного, то про другого молодца. Был даже весел. Но когда ведьма начала указывать на парней, волхв посерьезнел лицом. Да и вятичи, похоже, поняли, что ведьма сделала свой выбор. К ней подвели двоих – обряженного Ярилой Миху и того самого богатыря Удала.

Народ замер в стороне, наблюдал. Ведьма вроде бы выбрала Миху. Гладила его по волосам, по сильному телу. Юноша пятился, но она, шагнув за ним, вновь трогала. В этом было что-то неприличное, похотливое. Добрыня незаметно приблизился. Было у него чувство, что чародейка не для Ящера выбирает молодца, а себе. И она словно почуяла его взгляд, резко оглянулась, их взоры встретились. Он хотел отвернуться, но не смог. Узнал эти молодые зоркие глаза на костистом морщинистом лице, ощутил волнение, какого не мог сдержать. «Вот сейчас подойду и скажу ей все…»

В этот миг раздались крики, отвлекшие обоих.

– Ведут! Глобу поймали и дочку волховскую. Вон они, смотрите!

Домжар, забыв о степенности, первый кинулся, расталкивая собравшихся. Так и есть, люди Вышезора вели беглецов, грубо подталкивая их в спину. Руки у обоих были связаны, сами выглядели испуганными. Сава шагал с низко опущенной головой, поглядывал затравленно, на скуле красовался кровоподтек. Забава, растрепанная, без обычного венка, шла с гордо поднятой головой, на расступающихся родовичей смотрела с вызовом. Этой девушке было не занимать своенравия, она знала, что отец защитит ее. Он и впрямь сразу к ней подошел, потребовал развязать дочь.

– Они прятались в дупле старого дуба у болот, – поясняли приведшие.

А довольный Вышезор гордо произнес:

– Пусть Забава перед всем честным народом покается, как на такую дерзость решилась. Это ты ее подучил, Домжар? А ты, Малфрида великая, что скажешь? Узнала Глобу?

– Как его не узнать? – Ведьма приблизилась к пленнику, долго смотрела. Так иная молодица на полюбовника смотрит – пылко, влюбленно, просияв лицом. – Вот и ты, сокол мой светлый, – молвила. – Уж никак не чаяла, что вновь свидимся.

Вроде ласково говорила, но как-то печально.

– Такова, видно, судьба, – добавила.

Добрыня наблюдал украдкой: узнает ли парень ту, которую в бреду звал, чье имя повторял во сне? Или старообразная Малфрида ему не по сердцу придется?

Сава смотрел на нее сперва удивленно, потом глаза его расширились. Он стал крупно дрожать, его грудь вздымалась, он заметался в удерживавших его путах.

– Уйди! Уйди, ведьма проклятая! Во имя Отца и Сына и Святого Духа сгинь, сатана!

И Малфрида отшатнулась. Но уже в следующий миг кинулась на парня, ударила, да так, что кровавый след от когтей у него на лице остался.

– Охристианился, пес! Ты… с ними!.. За то поплатишься мне!

Она больше не прикасалась к Саве, но он вдруг стал дико кричать, упал на землю, заголосил. А потом затих, подергиваясь и суча ногами, глаза его закатились.

Вокруг них образовалось пространство, люди отшатнулись, но не отходили, а с жадным любопытством следили, что дальше будет. Малфрида же бурно дышала, глаза из темных сделались желтыми, только зрачок истончился, как у хищной птицы, когти выступили, даже клыки показались. Ох и страшна стала!

И в этот миг раздался девичий крик:

– Не трогай его! Мой он! Я его выбрала, со мной он и останется!

Забава, почти оттолкнув чародейку, упала на Саву, накрыла собой, заслонила.

– Ты его уже выбирала, ведьма! И он вернулся. Ко мне вернулся! Ибо люба я ему. А тебе – не отдам!

Домжар сперва оторопел, как и все вокруг, но в следующий миг схватил дочь, стал оттаскивать. Она же вырывалась и кричала:

– Нет такого закона, чтобы человека дважды в жертву отдавать! Отец, скажи ей! Ты старый покон[65] знаешь, поясни же!

Кто-то в толпе подтвердил: да, отданного в жертву и спасшегося больше не трогают. Значит, его жертва неугодна.

– Вы это мне пояснять будете? – встрепенулась ведьма. Ее всклокоченные седые волосы взлетели, заполоскались, как на сильном ветру, в какой-то миг словно потемнели, но она совладала с собой, замерла, положив руки на навершие посоха. Вновь стояла худая, прямая как стрела, только седые космы еще слегка шевелились, как будто живя своей отдельной жизнью.

– Я уж сказала, что заберу Глобу с собой, – надменно уронила ведьма. – А там только Ящеру решать, вспомнит ли он его или откажется, сочтя достойным жить и далее. Но если откажется… Что ж, на всякий случай я еще одного молодца на этот раз выберу. Вот его! – Малфрида не глядя указала на стоявшего неподалеку Удала.

Удал только икнул, лицо белым сделалось.

А ведьма продолжила, уже совсем успокоившись: мол, там, в заозерье, и будет решено, кто станет новой жертвой. Тот, кто восстал против Ящера, или тот, кто отдаст себя добровольно ради блага племени.

Ее ровный властный голос, казалось, околдовал толпу. Только Домжар произнес через время:

– Двоих парней возьмешь в заозерье, Малфрида? Дев не надо?

– Отчего же не надо? Давно уже было решено, что и дева будет уходить со мной. И на этот раз я выбрала ее! – Ведьма повернулась к Забаве. На ее лице появилась улыбка, недобрая, торжествующая. – Хороша-то как девка, а еще смелая, дерзкая. Как раз такая и сгодится.

– Нет!

Домжар шагнул вперед, заслонив собой дочь.

– Опомнись, могущественная! – И тише произнес: – Это же дочка моя, Забава, Забавушка. Ты что, забыла уговор, Малфрида?

Крутившийся тут же Вышезор услышал.

– О каком уговоре речь? Хитришь, Домжар. Свою девицу решил от Ящера оградить, а других отдаешь на съедение?

Казалось, Домжар сейчас бросится на соперника. Но он другое сказал, не столько окружавшим людям, сколько Малфриде:

– Забава была права в том, что отданного уже в жертву вторично не выбирают. А моя дочь уже понесла свой жребий, побывав не так давно невестой лешего. Потому выбирать ее у тебя нет права!

Малфрида стала мелко посмеиваться.

– Обмануть меня и весь честной люд задумал, Домжар с капища Сварога? По силе ли тебе это? А что, если я того же Жишигу попрошу поведать, как ты дочь в лесу устроил да от духов оградил? Эй, Жишига, а ну сюда!

Тот вышел как-то боком, словно нехотя, но Малфрида не сводила с него давящего взора, и Жишига, заплакав, рассказал, что не опасен был дочери волхва лесной хозяин. А тут еще и Вышезор присоединился, стал вещать собравшимся, что давно подозревал о том, как обманывает их Домжар.

Пока говорили, ведьме как будто и дела не было до всех этих откровений. Она смотрела, как Забава склонилась над беспамятным Глобой, гладила его по лицу, шептала что-то. Малфрида медленно приблизилась, схватила дочь волхва за волосы, рванув резко и сильно, – откуда и силы такие в ее длинном худом теле, чтобы так легко поднять плачущую испуганную девушку?

– Так ты на мое позарилась, девка? Я сказала свое слово, я выбор сделала, а ты смела перечить?

– Батюшка, помоги! – попыталась вырваться Забава.

Домжар побелел, его пошатывало.

– Оставь мою дочь, чародейка! Оставь, иначе я всем скажу…

Он не договорил, но смотрел на Малфриду гневно и выразительно. И весь дрожал. Закончил почти умоляюще:

– Ты ведь обещала… Я же… не утаю ничего, клянусь самим Сварогом!

Малфрида и впрямь оставила его дочь. Но вдруг резко развернулась, выставила в сторону волхва руку: миг – и он рухнул, забился, застонал сипло. Стал кататься по траве, словно недуг какой его обуял, выл, хватаясь за грудь и живот. У него изо рта пошла пена, потом пузыри кровавые выступили в уголках губ, потекли струйки крови. Казалось, он получил страшное внутреннее повреждение, какое убивало его. А потом затих, глаза выпучились, но постепенно успокоились, остекленели. И он остался лежать неподвижно.

Собравшиеся вокруг в первый миг остолбенели, потом крики послышались, люди завопили, стали разбегаться. Но не все разбежались, некоторые словно не в силах были тронуться с места, стояли, смотрели. Малфрида же деловито повернулась к замершему, упавшему на колени Вышезору.

– Тебе капище достанется. Служи Сварогу, служи людям, но главное – служи мне и Ящеру. А сейчас подготовь избранных мною к переправе. Я к ночи приду за ними. Жишига приведет их куда надобно. Можете оплакать их, можете благословить. И будет мир и лад у вас, как ранее бывало. А кто против воли моей пойдет… сами должны понимать, что не потерплю!

Вышезор с готовностью закивал. Он то улыбался заискивающе, то руки к небесам воздевал. Но успел спросить, когда ведьма уже шагнула прочь:

– Так ты троих возьмешь?

– Или не уразумел? Домжар-то поумнее тебя был.

Теперь в голосе ее даже слышалась грусть, на распростертое тело прежнего главного волхва смотрела почти с состраданием. В стороне рыдала Забава, подле которой присел пытающийся приголубить ее Жишига, Сава по-прежнему лежал в беспамятстве, Удал стоял в стороне, то голову вскидывал с вызовом, то вдруг начинал дрожать подбородком, всхлипывал. В какой-то миг показалось, что уйти надумал, но служители-волхвы не позволили, подхватили под руки.

– Оставьте парня, – неожиданно раздался спокойный властный голос.

Добрыня вышел вперед, приблизился к ведьме, загородив ей путь.

– Я за него пойду.

Малфрида застыла, замерли и волхвы. А гусляр с нажимом повторил:

– Пусть Удала отпустят. Зачем он тебе, Малфрида? Я более сгожусь.

Ведьма слегка прищурилась, оценивая, оглядела с головы до ног.

– Али жизнь не мила? Да и зачем тебе, чужаку пришлому, жертвовать собой ради чужого племени вятичей?

– Любая жертва более угодна, если жертвующий делает это добровольно. Вот я и вызвался.

– И Ящера не боишься?

– Я боян, меня Велес по миру ведет и все, что есть под солнцем, показывает. И все мне интересно. А вот ящеров, которых хоробры многие годы назад перебили, мне видеть не доводилось. Отчего же не поглядеть? Хоть перед смертью.

Ведьма еще мешкала, когда он добавил:

– Я ведь понял уже, что ты велела служителям меня, пришлого, из чащи не выпускать. А тут хоть на такое диво дивное погляжу.

И Малфрида улыбнулась:

– Сообразительный, значит. И смелый. Что ж, мне такие любы.

Тут Добрыня не сдержался:

– Так кому такие нужны – тебе или Ящеру кровавому?

И, видя, как опешила Малфрида, понял, что не ошибся. Но улыбался ей лукаво и со значением. И его улыбка, как отражение в омуте, появилась и на ее лице.

– Ладно, приведете бояна, – сказала. – Такого мне даже интересно будет получить. И девку обязательно! – повысила она голос.

На притихшего Удала даже не посмотрела. А вот возле Савы склонилась.

– А за этого головой мне отвечаете! И чтобы все было выполнено в лучшем виде!

Глава 5

Перед отбытием им дали дурман-зелья. И хотя Добрыня постарался глотнуть как можно меньше, а больше пролить, все равно все вокруг казалось расплывчатым, нечетким. Может, потому посадник и не заметил, когда старуха Малфрида стала красивой молодицей… столь знакомой ему. Но сейчас даже это не произвело особого впечатления.

«Зачем меня поили, если я сам вызвался?» – вяло размышлял посадник, сидя в плывущей к заозерному берегу лодке.

Но Вышезор сказал – надо. Новый главный волхв держался величаво, хотя по роже было видно – счастлив необычайно, что соперника, мешавшего ему, Малфрида уничтожила. Потому именно он теперь должен провести обряд, по его наказу напоили жертв мутным варевом. И Добрыня пил. Как говорится, взялся за рукоять меча – нечего за других прятаться. А потом развезло его от пойла, как неопытного юнца после первой чаши зелена вина[66]. Вялый был, сонный, когда его переодевали в какие-то крашенные рыжим длинные одежды, стащили с тела защитную кожаную безрукавку-поддевку, а потом забрали и обнаруженные за голенищем ножи ромейской ковки. Даже ворчали, мол, хорош слуга Велеса, по гостям булат острый с собой носит. А как же без булата, когда на Ящера идут? Хотя на какого там Ящера… Сейчас Добрыне казалось, что хитрая Малфрида все это нарочно придумала, пугает всех чародейством.

А вот Сава только и говорил о Ящере. Мол, черный он, а глаза желтые, как у ведьмы Малфриды. Потом вообще несуразное плел, дескать, Ящер этот и есть сама чародейка. Но, когда зелье подействовало, затих, сидел в лодке поникший, даже плакал, всхлипывая. Горевал очень, что крест у него вятичи отобрали. Как же он без креста теперь?

Забава же долго не давалась волхвам: дважды зелье у них выбивала, пока ее не скрутили да не опоили насильно. Жишига верный и вливал ей пойло, и ничто уже не напоминало, что любимицей его ранее была Забава. А она ему еще и местью угрожала, лицо умудрилась расцарапать. Вот уж девка – огонь! Встреть Добрыня ранее такую, ни за что бы не пропустил. Теперь же даже не ведал, что их ждет. Хотя как это не ведал? Он не затем сюда шел, чтобы жертвой покорной стать. Он еще поборется. Когда поймет, с кем бороться надо.

Это позже, когда они приплыли на заозерный бережок, Добрыня сквозь дурман-зелье все же смог отметить, почему этот увешанный амулетами поскакун Жишига так Малфриде верен. Да и скакал он постоянно лишь потому, что чародейка его водой волшебной потчевала. Мертвой воды она ему не давала – ни к чему, – а вот живой, излучающей золотисто-розовый свет, угостила. Помолодеть Жишига уже не мог, однако силу молодецкую явно ощутил. И жить теперь во здравии и силе он долго будет, снова поскачет по лесам, как полоумный отрок, да верно продолжит служить ведьме вятичей, которая его жизнь продлевает, имея такие дивные живительные источники. Что источники эти в чащах вятичей таились, Жишига не мог сообразить. Не дано ему было чародейства, ну да Добрыня уже давно отметил, что настоящие колдуны-волхвы на Руси давно извелись. Одна Малфрида, похоже, и осталась. Теперь ему надо с ней переговорить. Но вот сможет ли он, когда его так шатает и мысли сквозь сонный дурман еле обозначаются?

Пока же посадник только и мог, что сидеть на песке скрестив ноги и смотреть на нее. Не на старуху уже, а на черноволосую красавицу, что сейчас поглядывала на них и беспечно смеялась. Знакомый смех, знакомая стать, знакомые черты. И нисколько она не изменилась за прошедшие годы – такая же стройная, ладная телом, голова на высокой шее горделиво вскинута, глаза, как темные омуты, а то вдруг желтизной мерцают, светятся в вечернем полумраке. Даже испугаться можно – настолько это казалось странным, не людским. Да и была ли она человеком?

– Ладно, очухивайтесь, гости дорогие, – молвила. – Я позже к вам вернусь.

И ушла, растворившись во мраке.

Но был ли вокруг мрак? Добрыня потряс головой, и все вокруг поплыло, сделавшись нечетким. Однако постепенно стал различать разное. Вроде и темно уже… но вроде и нет. Ибо Добрыня сумел рассмотреть и листья на прибрежных ветках, и раскачивающихся на склоненных к водам озера ветвях русалок, и выныривающих то там, то тут водяных, зеленых, как тина. Какие-то маленькие лохматые существа мельтешили в траве, посмеивались многоголосо и рассыпчато, выглядывали из-за деревьев песиглавцы сутулые, потряхивали остроухими головами, потом уходили, словно люди в их мире были чем-то незначимым. А мир этот и впрямь был особым: вокруг все искрилось, свет и тень менялись, перемежаясь пятнами странного сияния, как будто звезды упали с неба и теперь парили во влажном, полном ароматов леса воздухе, сверкали возле самых глаз подобно мошкаре. Даже хотелось от них отмахнуться, но они сами разлетались, стоило лишь повернуться, разносились, как легкий пух.

– А где же Жишига? – различил Добрыня негромкий голос Забавы.

– Только о нем и осталось тебе думать, – как-то раздраженно ответил ей Сава. – Уплыл, ты разве скрипа его уключин в тумане не слышишь?

Добрыня оглянулся. И впрямь, сзади над водой только мутный серый туман, откуда доносится легкий всплеск воды под веслами. Ну, Жишига свое дело сделал, ему тут оставаться не с руки. А может, просто страшно. Наверняка знал, что там, за обвитыми порослью деревьями, таится. Добрыне же как раз и предстояло это разузнать.

– Ну что, пойдем, – повернулся он к своим спутникам, протянул руку Забаве.

Ее ладошка была теплой, живой, настоящей. Самой настоящей в этом призрачном, мерцающем вокруг них мире.

– Где же это мы, во имя Сварога светлого? – спросила девушка с дрожью в голосе.

Дрожит – наверное, боится. Видать, проходит действие дурманного зелья. Теперь и Добрыня понимал, зачем их опаивали: чтобы не свихнулись, не стали кликушами[67] полоумными от всего непривычного, что ожидает их тут.

– Мы теперь в мире Нави, – услышал Добрыня свой собственный голос, на удивление спокойный. – В мире, который вроде и рядом с нашим, но куда доступа без проводника нет. А теперь Малфрида нас сюда впустила.

Сава приблизился.

– Так и есть, – подтвердил. – Но откуда ты это знаешь, посадник?

– А ты? Уже, небось, вспомнил все.

– Вспомнил. Как только Малфрида ко мне подошла, как в глаза посмотрела… на меня все и обрушилось.

Он засмеялся, но как-то печально и зло. А потом молвил:

– Два года с лишним прожил я тут. И любил Малфриду, как само солнце над головой. А она… Она вышвырнула меня за ненадобностью. И что теперь? Когда мне ведьма эта и даром стала не нужна, я вдруг ей понадобился? Ящеру своему темному меня отдать хочет? Ну что же, я готов пострадать за свою веру! Я и Ящеру в очи стану выкрикивать строки из Святого Писания, вот и посмотрим тогда, кто кого.

Что бы там ни решил он, однако идти никуда явно не собирался. Сел на песок у воды, и ни булькающие водяные его не волновали, ни тонко зовущие в заросли русалки.

А через миг Добрыня почувствовал, как Забава слабо вскрикнула, вцепившись в него обеими руками.

– О великие боги! Да что же это, ради всех небес!

Добрыня оглянулся – даже рот открыл. Кажется, с его даром видеть и в обычном миру нелюдей уже всякого насмотрелся, а вот поди же…

Там, под могучими стволами оплетенных зеленью деревьев, взрыхлялась земля, корни мощные прогибались, словно под ними кто-то проползал, приближался. И показался… Добрыне сперва померещилось, что это длинный белый корень оживший, но как поднялся он повыше, стало заметно, что это огромная белесая рука, будто выточенная из ствола дерева, без коры. И рука эта была живой, она шевелилась, раскрылась пятерней, потом поманила пальцем.

«То ли дурман-зелье все еще действует, – подумал Добрыня, – то ли и впрямь это диво дивное. Спаси, небо!»

Он почти вскричал это. И тем спокойнее был голос Савы, когда он пояснил:

– Это сам Лес праведный нас зовет.

Добрыня потряс головой. В сказах Лес праведный обычным дедом изображался, неким длиннобородым старцем, который путников может встретить в чаще, чтобы либо помиловать и даже приветить, либо в глухомань увлечь навсегда. А тут… нежить такая, что и не вздохнуть от изумления и страха.

Забава в ужасе пронзительно завизжала, кинулась прочь.

– Стой! Нельзя перед нелюдью свой страх выказывать!

Куда там! Девушка бежала, уворачиваясь от страшной, тянущейся за ней руки.

– Сава, скорее за ней! – потряс парня за плечо Добрыня. – Загонят ведь девку, в исполох введут.

Но Сава словно и не слышал криков любимой, смотрел перед собой печальным пустым взором. Потом все же произнес:

– А ведь некогда я так уходить отсюда не хотел! Умолял ее… А она… Памяти меня лишила, выгнала. И теперь ненавистно мне все тут.

В стороне кричала Забава, а парень только об обидах своих и думал. Добрыня озлился:

– Ах, разрази гром! Ну и сиди тут, рохля.

Добрыня кинулся за ней. Почти споткнулся о взрыхлившуюся рядом землю, перескочил через белый ствол руки-лапы Леса праведного.

– Не обессудь, хозяин, не до тебя мне сейчас.

И следом за ней. Вот девка неугомонная! Он звал ее, но она бежала среди мелькавших искр, отшатывалась от каких-то теней, визжала, когда кривые сучья коряг ловили ее за подол. А следом из чащи летел громовой хохот, дребезжащий смех доносился, подвывало где-то, ухало, скрипело.

Добрыня сам едва не налетел на растопырившего ветви-лапы пушевика[68], поцарапался, пока вырывался, потом едва не вляпался в растекавшуюся лужицей, похожую на пузырь старуху.

– Погрей меня, смертный, – пищала старуха, обдавая его холодными брызгами.

– В другой раз, бабулечка!

И снова звал:

– Забава, ко мне иди! Остановись, тебе говорят!

Пробираться сквозь такую чащу было непросто. Дубы тут стояли мощные, оплетенные дикими побегами. И едва ли не через один с дуплом, в которых обитали духи-нелюди – берегини, змиуланы, листины. Добрыня двигался, провожаемый множеством взглядов, везде чьи-то глаза блестели, светились. Сперва даже жутковато было, потом, когда в кустах да в буреломе возился, перестал их опасаться, даже злость ощутил. Понимал, что он кажется духам неуклюжим, тяжелым, сами они вон как легко шныряют в поросли. Как же Забава тут проскочила? Или лесная девушка вятичей привычна к чащам? Тогда чего так верещит? Впрочем, хорошо, что верещала, – Добрыня, двигаясь на ее голос, мог не отставать.

Настиг ее, только когда на лесной поляне девушку завертели в вихре веселые полуголые красавцы-прелестники – духи соблазна, сводящие баб с ума своей любовью и красотой. И чего они тут в лесу таятся? Кого соблазняют? Вон как на Забаву накинулись, видать, давно живых девок тут не было.

Появление Добрыни их не обрадовало.

– Чего явился? Видишь, к нам красавица прибежала.

Прелестник любую женщину может очаровать и заставить ослабеть от любви, однако против воли не берет. И когда растрепанная, мечущаяся Забава увидела Добрыню и потянулась к нему, сразу отступили.

– Добрян! Защити меня!

Она прильнула к его груди, дрожала, всхлипывала. И вдруг спросила:

– А где Неждан?

Добрыня не сразу и понял, о ком она. Ах да, о Саве, значит, то есть о Глобе. А где сейчас их спутник? Добрыня только головой покрутил: вон прелестники бесстыжие, ухмыляясь, смотрят со стороны, вон паук многолапый спустился с дерева, скалящийся хозяин шишек, сам как шишка, если бы не эти лапы. Из травы смотрят любопытные ягодные, собой и похожи на ягоды, только глазки мелкие огоньками светятся. А Неждан где?

– Остался твой милый на бережку. На Малфриду сильно обижен, вот и дуется. Ну а ты…

Он сжал ее лицо в ладонях, заставил на себя смотреть.

– Не выказывай перед духами страха, девочка. Слышишь меня? Ты ведь дочка волхва, неужто не говорил тебе отец, что лесные нелюди только тогда силу над человеком имеют, когда он им сам это позволяет? Ну же, Забава! Ты ведь храбрая девушка, опомнись да отгони их всех!

Куда там, она дрожала как осиновый лист. Прятала лицо на груди Добрыни и все просила увести ее от всего этого. К Неждану увести.

– Добро. Разыщем мы твоего милого. Но с условием, что ты всем этим нелюдям будешь улыбаться. Можешь и рожицы им корчить, можешь ругаться с ними, но страха не выказывай. Ох, небо, мне бы сейчас тот дурман-зелье раздобыть, каким волхвы нас для переправы сюда поили. Знали служители, что делали… С этим зельем ты бы сейчас снова как во сне была и не различала, где явь, а где навь.

Кажется, последнее слово Забаву заинтересовало.

– Навь? Ты сказал – навь, гусляр?

Она его еще и гусляром назвала! Они невесть где, они в мире нави[69], где и жизни-то нормальной нет, а он все еще таится от нее.

Ах, были бы у Добрыни сейчас его гусли! Даже нелюди замирают, когда слышат мелодичные звуки, какие только смертные умеют выводить. Чтобы не так, как ветер шумел, не как волна повторялась, а чтобы музыка с переливами! Да где сейчас те гусельки?.. Волхвы не додумались уходящему к Ящеру чужаку гусли передать. Как и сняли с него все обереги. Как и острый стилет забрали… С оружием, кованным на огне, Добрыня себя тут куда спокойнее ощущал бы.

– Что ты сказала, девушка? – повернулся он к Забаве.

– Говорю, в мир нави смертному попасть нельзя. Мы что, уже умерли?

– Видела бы ты себя, когда так прытко носилась по зарослям этим, таких бы вопросов не задавала.

Он заметил у нее царапину на скуле, разорванный о сучья подол и указал девушке. Разве такое случается с умершими? И она должна знать, что они в этом лесу просто гости по воле ведьмы Малфриды, которая здесь обосновалась, и надо ее найти.

– Зачем? Она же нас Ящеру отдать собирается.

– Ну, это мы еще посмотрим.

Кажется, Забава понемногу приходила в себя. Или это с Добряном, спокойным и уверенным в себе, ей уже не так страшно было? Он сказал – не страшись духов, и она попробовала. Правда, руки своего спутника не отпускала. Смотрела, как он отмахнулся от прелестников полуголых, и тех как ветром сдуло, только сверкающие искры разлетелись, пока не стали мерцать спокойно на листьях, на цветах. Цветов тут было превеликое множество, они колыхались и блестели непривычно яркой росой, которая сама испускала легкое сияние. Между цветами сновали некие мелкие существа, попискивали негромко, хихикали. Ну, смеются вроде и не злобно, можно даже поглядеть на таких малышей без страха. Как боян приказал. Неприятнее сделалось, когда блазни полупрозрачные стали проплывать между деревьев; бледные, источающие блеклый свет, они поворачивали свои унылые лица к живым, но потом натыкались на дерево и обтекали его, словно вода, и так же беззвучно исчезали. А если не исчезали, то наблюдали за живыми откуда-то со стороны. Жутковато, но Забава постепенно начала привыкать.

– Не бойся, – говорил рядом Добрян, спокойно, уверенно.

Она старалась. Вот увидела, как под папоротниками пробежала лисица… вроде обычная, но нет, множество хвостов за ней вьется, полыхают пламенем, но от пламени этого ничего вокруг не возгорается. Еще какой-то огонь засиял где-то в чаще, как раз в том месте, куда они направлялись. Может, это лес чародейский горит? Но горит как-то странно: то в одном месте полыхнет, то в другом. Лишь когда засветился почти рядом, Добрян отпрянул в сторону, увлек девушку, и они смотрели, выглядывая из-за большого ствола с наростами.

Добрян даже засмеялся негромко:

– Экое чудо! Ты только посмотри, Забава!

Она и смотрела, пока глазам не стало больно. Потом закрыла их, а перед глазами поплыли огненные круги, оставшиеся после пролетавших и освещавших все жар-птиц. Сказочных птиц… Но вот же они. И Забава впервые улыбнулась за все время, что пробыла в этом непривычном для нее мире нави. Красивые какие! Эти разлетающиеся сполохами хвосты, эти увенчанные перьевыми хохолками головы на длинной сияющей шее.

Потом она уже спокойнее смотрела на окружающее, даже неуклюжего рогатого козлиглавца не испугалась. Идет себе, переваливается, утробно мычит. Песиглавцы, те куда страшнее были: и принюхивались жадно, и норовили со спины зайти. Добрыня их тоже опасался, велел девушке поближе к нему держаться. Сам же вдруг прикрикнул:

– А ну, прочь пошли! Или не чуете, чья кровь во мне?

Песиглавцы остановились, рычали глухо, скалили клыки, поводили носами. Потом вдруг заскулили и потрусили прочь на сильных задних лапах, прижав передние к животам. Добрыня подумал, что и впрямь учуяли в его запахе нечто схожее с ведьмой Малфридой. Все же сын ее… Хотя она и не догадывается, не узнала. Так что надо ей сообщить!

Но как разыскать родительницу в этом сплетении деревьев, мерцающего света и мечущихся духов? Добрыня краем глаза видел, что, когда он на духов этих не смотрел, их улыбчивые ротики становились широкими пастями с множеством мелких узких зубов и длинными темными языками. Странно, когда он в обычном мире замечал кого из нелюдей, такого не наблюдалось. Не такие злые там духи? Более привыкшие к человеку и почитавшие его? Не столь одичавшие без людей? Хорошо еще, что на спину не бросались. Но на всякий случай Добрыня подобрал с земли длинный увесистый сук. Нелюдей этим рассмешил, однако, когда мимоходом сбил своей дубиной раскачивавшегося прямо перед лицом лохматого листина, смеяться мелкие духи как будто перестали.

– Ой, ой, ой, – пищали. – Ох и злой! Ох, не приголубит, не допустит к себе.

«То-то же», – подумал Добрыня. Забава же была поражена.

– Они тебя боятся? Может, догадались, что ты боян, бога Велеса посланник?

Что там думали духи, Добрыне было невдомек. Главное – разыскать ведьму в этом навьем лесу. Вот чертовка, привела их сюда и сгинула.

Они долго бродили, голова шла кругом, устали оба настолько, что даже нежить их уже не так волновала. Добрыня наконец сказал, повернувшись к девушке:

– Все, отдыхать будем.

– Как отдыхать? Здесь? А если Ящер налетит?

– Вот тогда и подумаем, что делать. Но чтобы Ящеру противостоять, надо силу иметь. Поэтому нам следует вздремнуть и успокоиться.

– Вздремнуть? А Неждан? Он ведь совсем один тут.

– Или не слышала, что он говорил? Два года он тут жил, все здесь знает. Да и не найдем мы его. Вон уже сколько времени по нави блуждаем, а его нет как нет. Тропинки все вьются, то появляются, то исчезают. Деревья сходятся, не давая пройти. Поэтому лучшее, что мы сейчас можем, – это отдохнуть до рассвета… Думаю, рассвет тут все же должен настать рано или поздно.

С этими словами Добрыня решительно направился к росшему в стороне от других широкому дубу. Забаве пояснил: дуб – дерево Перуна. А Перун нежить недолюбливает. Поэтому все эти шуршащие и писклявые не посмеют их тронуть под ветвями дерева Громовержца. И устроился поудобнее.

Забава, недоверчиво посмотрев на него, сказала:

– Я не усну. Как тут уснуть?

– Это твое дело. Но не вздумай куда-то отойти от меня. Бегать и искать тебя больше не стану.

Забава подумала и присела рядом, приникла. Теплое девичье тело, живое, трепетное… Добрыне захотелось прижать ее посильнее. Не стал. И так тут всякого натерпелась, зачем еще этим ее смущать? А когда уже подремывать начал, услышал, как Забава спросила негромко:

– А разве тут Перун или Сварог имеют силы? Тут же все такое… неправильное.

– Поспим и узнаем, защитят ли нас светлые боги.

А про себя подумал, что кто в этом навьем мире не имеет сил и влияния, так это точно Христос. И, не отдавая себе отчета, пошарил по груди, ища привычный нательный крестик. Но не было его. Волхвы все обереги с бояна сняли перед тем, как к Ящеру отправить. И зигзаг-молнию Перуна, и торсхаммер скандинавского бога Тора, и христианский крестик. И от этого Добрыне стало по-настоящему не по себе. С крестом он с детства не расставался, с ним всегда было спокойнее. И сейчас жалел о нем не меньше, чем об отнятых ножах из Корсуня. Даже подумал, что надо будет завтра смастерить себе крест. Но он будет неосвященный. Но разве вера только в кресте? Она в душе должна быть. Вот только не было прежней веры в Добрыне среди этого мира странного. Где тот Создатель всего сущего? Вокруг же было все необычное, нереальное, что так не вязалось с прежней жизнью Добрыни в миру.

То, что тут действуют совсем иные законы, он почувствовал даже во сне, когда и мыслей никаких нет, а есть лишь путаные видения. Но этот сон был очень четким, особым и как будто даже знакомым. В детстве ему подобные снились. И вот теперь…

Темный клубящийся туман, веяние холода, потом громкий тяжелый вздох. Темнота, в которую он углублялся помимо воли, словно искал того, кто так тяжко вздыхает. Или дышит утробно, но звук идет отовсюду – сверху, сбоку, сзади из-за спины. Добрыню обуял страх, как в детстве, он почувствовал себя беспомощным… Ах, как же давно великий воевода, посадник новгородский не чувствовал себя таким беспомощным! Но был ли он посадником? Не приснилась ли ему вся его бурная, непростая жизнь? Ибо наиболее явным сейчас был именно тот, кто таился за этим мутным сумраком, кто звал его. Звал? Добрыня понимал одно: он не может противиться этому нечеловеческому зову.

Вскоре стал различим и голос, и довольный смех. А потом было сказано:

– Ну наконец-то! Где столько скрывался? От меня не уйдешь, я искать тебя буду до скончания времен. Ты мне был обещан, ты мой! Мой! Иди же, я жду.

И не было сил противиться этой мути, этому зову влекущему. Не было сил согнать наваждение, собраться с силами, чтобы…

Добрыня стал задыхаться, захлебываться. Но кто-то еще окликал его. Не прежний голос, а доносившийся откуда-то издалека звонкий девичий зов.

– Добрян! Повернись ко мне, повернись! Погибнешь!..

Он вновь глотнул мути и вдруг увидел свет. Свет тут же пропал, и он оказался во влажном, поглощавшем все вокруг мраке. Рванулся… и со стоном поднял голову над колышущейся ряской, вскрикнул, забил руками по воде, чувствуя, как вязнут в тине ноги. Но сбоку бил свет, над болотными пространствами вставало солнце. Он увидел его и вновь стал погружаться в густую от ряски воду. Вновь рванулся, вынырнул, вскрикнул.

А девичий голос громко и с нажимом приказывал:

– Сюда! Повернись ко мне. Хватайся за ветку.

Он узнал Забаву. Она держалась за корягу, почти повисла над болотом и протягивала ему длинную ветку. И он ухватился за нее.

– Держись, держись! – говорила девушка. И тащила его к себе.

Сколько у нее было сил, чтобы вытащить из трясины сильного, здорового мужчину, который еле мог пошевелить ногами в бездонной глубине трясины? Но она тянула, он смог сам податься вперед, лег плашмя на кашу из болотных трав и растений, откуда она его медленно, но упорно тащила. А когда вытащила, даже расплакалась. Он сидел, переводил дыхание, а Забава вытирала текущие из глаз слезы.

Они были там, где колдовской лес вплотную примыкал к открытым болотистым пространствам – тоже колдовским. Ибо за людьми с интересом наблюдали из болота носатые, покрытые бородавками кикиморы и болотница, чье большое бескровное лицо всплыло на миг и вновь погрузилось в тину. А на кочке среди заводей сидела зеленоватая голая красавица, прячась за длинными, зелеными же, как трава, ниспадающими волосами, скрывающими ступни ее жабьих лап.

Забава сказала:

– Идем отсюда. А то вон русальница пялится. Нехороший у нее глаз, недобрый.

«Они все тут недобрые», – хотел ответить Добрыня, да не стал болтать попусту. Стряхивая с себя тину и выжимая подол рубахи, силился вспомнить, кто такая эта русальница. Ах да, так называют болотную русалку. Говорят, она может прикинуться над покрытой зеленью трясиной лебедем-подранком или глухарем, охотник за ней полезет – и провалится в топь. Но как же он сам тут оказался? Ведь заснул совсем в другом месте, под ветвями раскидистого дуба.

Добрыня хотел спросить, но посмотрел на Забаву, взял ее руки в свои.

– Спасибо тебе, Забавушка, что спасла меня от гибели неминучей. Вовек этого не забуду.

Она вздохнула.

– Еще неизвестно, как долог будет этот век. Вон Ящер лютовал ночью, рычал как бешеный. Треск да шум стояли вдали, но, хвала Сварогу-прародителю, к нам не приближался.

– А ты что же, всю ночь не спала?

– Да как уснешь, когда тут такое! – И словно с обидой добавила: – А вот ты спал непробудным сном.

Добрыня промолчал. Он и впрямь выработал в себе привычку засыпать быстро и крепко. Его это еще в походной жизни не раз выручало: бой там предстоял или переход многодневный, он успевал крепко и быстро выспаться, чтобы потом быть в полной силе. Вот и тут заставил себя отдохнуть, что бы там ни было. Да, видать, больно крепко уснул… даже в болоте чуть не утоп.

– Русальница, что ли, меня заманила?

Забава передернула плечами.

– О том не знаю. Но когда вдали начал рычать и шуметь Ящер, я испугалась, стала тебя будить, чтобы упредить, чтобы… ну, чтобы ты решил, как нам быть.

– А я что? Не просыпался?

– О, ты спал, как в забытье! Однако в тревожном забытье. Стонал во сне, ворочался, отмахивался от кого-то. Я тебя и толкала, и по щекам хлопала. И такой ты тяжелый был, неподвижный… Словно тело без души. А потом открыл глаза и, не видя меня, пошел куда-то. А все эти твари лесные, духи кружащиеся от тебя шарахнулись, расступились, чтобы ты мог пройти. Только я следом двинулась. Хотя и побаивалась тебя – настолько ты был странным. Глаза открыты, но ничего не видят, очи горе закатились. Так до болота дошел и прямо с бережка бултых в трясину. Думала, пропал совсем, но ты вдруг вскинулся, стал барахтаться в ряске, все колыхалось вокруг. Вот тогда я тебя и стала звать, а ты услышал.

Добрыня не удержался, привлек ее к себе, поцеловал в макушку. Опять поблагодарил. Если бы не эта девушка… он бы и ушел к тому, кто кликал.

– А куда теперь направимся? – спросила, мягко отстраняясь, Забава. – Неждана искать?

– Да. Только зови его Сава. Этим именем он теперь наречен.

– Пускай будет Сава. Но найти его надо. И чем скорее, тем лучше.

Добрыня хитро прищурился.

– Ты только о нем и думаешь, душа девица. Что, завоевал твое сердечко ретивое?

Забава даже ногой топнула:

– Ну разве не понимаешь? Ящер всю ночь лютовал, мог и погибнуть Неждан… ну, пусть и Сава. А если не погиб… – Она горестно вздохнула. Но потом тряхнула головой строптиво. – Это еще узнать надо, жив он или умер! Он и раньше с Ящером смог справиться, сможет и теперь.

А помолчав, добавила решительно:

– Ты должен понять, что мы в чужом мире и нам надобно держаться вместе. Так мы сильнее.

Добрыня посмотрел на нее с уважением. Права дочка волхва! А еще вдруг вспомнил, что Сава был рукоположен епископом Иоакимом в священники и сможет освятить крестик. А крест сейчас Добрыне был необходим. Он опасался еще одного такого сна, когда без креста был совершенно беспомощным.

Но где отыскать Саву? Все, что мог Добрыня, так это определить путь по солнцу. То ли это солнце, что и в обычном мире, он сейчас не думал. Просто иного плана у него не было. Вот и двинулся так, чтобы светило находилось сзади, в надежде, что выйдут они на берег Ока Земли, где остался парень.

Однако побродить им с Забавой пришлось еще немало. Духи по-прежнему мельтешили в зелени, таились за деревьями, но сейчас, по светлому времени, их было меньше, чем ночью. Может, тоже отдыхали, а может, ночь им больше сил придает, как и в мире яви. Так что особо они не мешали, а вот сам лес был запутанным, непривычным. Никто тут дров не рубил, никто валежник не собирал, пробираться через бурелом было сложно. Добрыня в одном месте сломал мешавшее деревце, так на него тут же древесная мавка-берегиня накинулась. Вроде такая тоненькая милая девушка, покрытая листвой, но коготочки сразу прорезались. Добрыня еле успел увернуться, когда сломанная им же ветка чуть в глаз ему не попала. Отбросил, поспешил прочь, но для себя решил, что ломать тут больше ничего не станет. Хотя, может, и стоило бы – вон сколько поросли между дубами пробивается, не пройти порой. Это духам легко проскальзывать среди кустов и стволов, а человеку – нет. И было тут сыро, влажно, а нерасчищенный лес перерастал сам себя; большие дубы-великаны от сырости заваливались, когда ими играли ветры. А ветры здесь то и дело шумели в кронах, перекликались с берегинями, ягодными и листовыми. Ну и походя могли свалить даже такого великана. Тогда мавка его погибала, становилась нявкой печальной. И там, где падал дуб, ягодные и травники тут же устраивали свое пиршество, оплетали все зеленью, пуская новую поросль.

Однако привыкшей к чащам Забаве такой лес даже подходил. В какой-то миг Добрыня заметил, как она опустилась на корточки и стала беспечно болтать с маленькими ягодными духами.

– Чего это ты? – удивился посадник.

Забава улыбнулась.

– Так, старые заговоры, какие наши используют, когда ягоды собирают. Похоже, они и тут срабатывают. Вот сказала я нужное словцо этим духам, и гляди, сколько они мне земляники показали.

Ну да, конечно же, и лешему надо слово почтительное сказать, и грибному духу, и ягодному, чтобы лес явил свои дары. Сейчас Добрыня был даже этому рад, и они с Забавой долго возились, ползая среди показавшихся им ягодных россыпей, собирали их жменями, ели. Есть-то и взаправду уже хотелось.

– Смотрю, ты их перестала опасаться, Забавушка, – подмигнул девушке Добрыня.

Она улыбнулась яркими от земляники губами. Сладкими губами. И хороша же была! Никакой бездушной мавке-берегине с ней не сравниться. Но еще слаще было то, что ответила:

– Я ведь с тобой, Добрян. Ты смелый, умный, ловкий. Ты их не боишься, да и меня охраняешь. С тобой мне не страшно.

Добрыня почувствовал, как улыбка сама напросилась на лицо. Мужчина должен защищать женщину, в этом его предназначение. Но как же сладко, когда она верит в тебя, даже если ты сам не уверен! Такая вера женщины придает силы. Потому Добрыня и улыбался. И особенно хорошо, когда тебе такие слова дева-раскрасавица говорит! И так искренне, ласково. Они ели ягоды и смотрели друг на друга, улыбаясь. Даже хорошо вдруг сделалось. И цветы на прогалинах такие яркие кругом. И лес такой свежий, зеленый, пусть и дремучий.

«Вот так и привыкают обитать тут те, кто в навий мир случайно попадает, – подумал про себя Добрыня. – Исчезнет человек, побудет в чародействе этом, а как вернется, то оказывается, что немало времени с тех пор утекло. И все, кто его знал, давно уже умерли от старости, а ему кажется, что только седмицу какую-то среди нелюдей обитал».

Эта мысль взволновала Добрыню. Некогда ему в чародействе этом зависать, потому как то, ради чего он пришел, могло бедами для целого края новгородского обернуться. И будут зло и морок владеть душами людей, и будут они сопротивляться новой вере, немало крови прольется, опустеет словенская земля…

– Идем! – сказал он, поднимаясь. – Нечего нам тут рассиживаться.

В голосе его прозвучала сталь, и Забава даже растерялась. Но Добрыня больше не позволял себе размякать. Даже напомнил через время: а не забыла ли она, что они сюда не землянику есть отправились, а чтобы собой защитить целое племя?

Забава помрачнела. Но через время ответила запальчиво:

– Не стану я ради родовичей собой жертвовать! Не по своей воле сюда шла. А они… Знали ведь, что повторно жребий на жертву не должен выпасть, но только слово Малфриды для них закон. Вот мой отец никогда не жертвовал тем, кто сопротивляется своей судьбе. Он добрым словом умел каждого уговорить да пояснить, что это ради людей, что это племени нужно.

– Ну да, других уговаривал, а свое чадо от беды прятал. Хорош служитель!

– Отец что-то знал, – негромко ответила Забава, перешагивая через очередной ствол поваленного дерева. – Он встретился с Малфридой, когда она только пришла в наши края. И всегда, когда говорил о ней, голос его менялся, мягче становился, глаза туманились.

«Ну да, очаровала его Малфрида, использовала себе на корысть. Наверняка Домжар таким красенем в его-то годах оставался, потому что водой чародейской его ведьма потчевала. Вон этой воды тут сколько! За это любой ей служить станет».

Источники живой и мертвой воды Добрыня тут замечал постоянно. То там голубым блеснет под корягами, то тут золотисто-розовым осветит низину. Если непосвященный к ним прикоснется – вмиг погибнет чародейство, погаснет свечение. Малк Любечанин, названый отец Добрыни, объяснял ему это, так как сам некогда у волхвов служил. Но потом ушел от них, стал лекарем, травами и мазями лечил хворых, да так удачно, что слава о Малке далеко разошлась, люди к нему отовсюду приезжали. А вот Добрыня его оставил, ушел, когда понял, что не его это дело – травы выискивать да пестом в ступе их измельчать. Да и вообще жизнь у него была другая. Эх, как же он тосковал по этой шумной людской жизни! А тут… Тьфу! Вон опять кто-то из кустов на них пялится. Экое диво! Добрыня таких и не знал – маленький, зеленоватый, как все в этом сумраке, а лицо… вернее, два лица – одно где и положено, другое на животе. И оба широкие, улыбающиеся.

– Это колтки, дух бузины, – проследив за его взглядом, сказала Забава. Девушка говорила почти спокойно – уже начала привыкать к чудесам нави. И пояснила: – Колтки неплохие, только очень надоедливые. Отец мне рассказывал, что человек даже может нанять на службу этих двуликих, но для этого надо сперва множество их проказ вытерпеть. Уж очень они мусорить любят. Если выдержишь их безобразия, то служат потом за угощение. Колтки страсть как угощение и подарки любят.

Добрыня только уловил, что этих нанять на службу можно. За угощение. Но где он тут угощение найдет? Сами вон только ягодами питаются.

– А ну, иди сюда, колтки… или как там тебя. Ну и имечко! Давай я тебя лучше Славобором нареку.

У колтки глаза завращались – и на лице, и на животе. Подошел, прихрамывая. И тут же стал болтать, что называться Славобором ему ох как любо! Теперь он от других колтки станет отличаться и всем вокруг об этом поведает, заставит и других духов себя так называть… Болтал он не переставая. А Добрыня пытался сосредоточиться под его неумолкающий говор, размышлял, как бы этого лесовика заставить себе послужить. В первую очередь следует дать ему угощение для примана. Или подарок. Ну и что он мог этому двуликому предложить? Посадник осмотрел себя, бросил взгляд на Забаву. Оба они были в рыжих крашеных рубахах без всяких оберегов: когда отдают на гибель, обереги не полагаются, чтобы без обережной силы умереть легче было. Ну, у Добрыни были еще штаны, стянутые в щиколотках шнурком. Лапти на ногах и у него, и у Забавы – как же вятичи и без лаптей! По летней поре на Руси селяне уже давно обувку скинули, чтобы не истрепать, ходят босиком. Вятичи же все равно в лаптях лыковых.

– Эй, ты что вытворяешь, Славобор? – возмутился Добрыня, когда колтки стал ему в лицо кидать комья грязи.

А тот ничего, смеется. И сам весь такой грязный, босые пятки в заскорузлой глине, оба лица в темных разводах. Гм. Дух бузины. А отойти от своих зарослей бузины он в силах?

– Я вот тебе лапти свои решил отдать, – сказал важно Добрыня. – Подарок такой. Возьмешь?

Колки лишь на миг умолк, а потом опять: Славобору лапти не нужны, но если дарят – возьмет. Ни у кого другого лаптей нет, у него, Славобора, есть! И схватил их, прижал к себе, словно ценность какую, обнюхивать принялся, но на ноги надеть не додумался. Да куда там, они, почитай, едва ли не с самого колтки были.

Забава наблюдала со стороны. Потом даже ахнула тихонько, когда Добрян сговорился с колтки, чтобы тот вывел их к Оку Земли. Названный Славобором соглашался, говорил, что отведет за дар этот чудесный, что быстро проводит их и опять под бузину свою вернется. Простодушный такой уродец хроменький. Или это Добрян смог повлиять на него, как и ранее на всякого влиял? Умел этот боян заставлять всех себя слушать.

Колтки не соврал, вел их скоренько, даже от появляющихся то и дело духов отмахивался: дескать, мои эти смертные, у меня с ними уговор есть. А вот не заведет ли он их куда не надо? Духам верить нельзя, они всегда себе на уме. Но, видать, уж очень лапти пришлись по душе колтки – то перед очами на животе их рассматривал по пути, то на голову лысую норовил примерить.

Но вдруг замер, стоял, принюхиваясь обоими носами, четырьмя глазами поводил. Лес вокруг вроде уже поредел, деревья стояли не так густо, а на полянке среди молодой зелени лежал высокий поваленный ясень. И, видать, не так давно поваленный – его ветвистая крона еще вся была в свежей зелени. Колтки подошел к ней, а потом неожиданно зашипел кошкой, подскочил и быстро кинулся прочь. Хроменький, а когда надо, то и прыть откуда-то взялась. Даже лапти любимые уронил, так уносился.

– Вот паскудник, – пробурчал Добрыня. – Договаривайся с таким. Ну да ладно, я хоть опять обуюсь. А то по шишкам и сучкам мне скакать… Эй, девушка, да что это ты там усмотрела?

Забава стояла спиной к нему у ствола сломанного ясеня, на оклик не повернулась. Добрыня приблизился и увидел – на сероватой древесине явственно выделялись полосы содранной наискосок коры. И порезы огромные, глубокие. Будто когтистой лапой драли дерево, прежде чем сломать.

Забава подняла на Добрыню огромные застывшие глаза.

– Он был тут. Ящер лютый. Я ведь слышала той ночью.

Добрыня присмотрелся и даже присвистнул. Ух и силища, видать! Но бравада бравадой, а не по себе стало, когда понял, каково собой могло быть чудище. Даже мурашки по спине поползли. Их сюда в жертву Ящеру переправили, помощи ждать неоткуда, а у Добрыни даже дубины какой-никакой нет, чтобы обороняться. Их вон духи лесные пугали, но что все эти духи по сравнению с тем, кто оставил такие отметины и легко свалил огромный ясень?

И Добрыня, храбрый посадник, витязь прославленный, растерялся и почувствовал беспокойство. Раньше его успехи всегда придавали ему уверенности, он быстро принимал решения в безвыходной, казалось бы, ситуации, но сейчас голова у него шла кругом. Они затерялись в мире нави, где-то пропавший Сава, да еще и Ящер этот… Добрыня глубоко вздохнул, стараясь собраться. Затем, оглядевшись, стал замечать другие следы присутствия Ящера: вон кусты полегли, как после урагана, вон сук срезан как будто чем-то острым. И духов мельтешащих не видно, словно недавнее пребывание тут Ящера напугало их, заставив спрятаться.

А потом он увидел еще кое-что: под поцарапанным когтистой лапой стволом лежало нечто – показалось даже, что это кованая булатная пластина. Тут? В мире духов – и булат? Он наклонился, поднял, повертел. И судорожно сглотнул. Это была чешуйка Ящера. Размером в пол-ладони, холодная, темная. Добрыня поднял ее повыше, рассматривал… А она вдруг начала меняться, словно таяла в его руке, пока не превратилась в темную волнистую прядь. И вот тут ему стало по-настоящему страшно.

Добрыня почти без сил опустился на землю, смотрел, размышлял, а сам дрожал мелкой противной дрожью.

– Так вот оно что…

Он долго просидел, словно окаменев. В его карих глазах исчезла всякая мысль, он просто смотрел перед собой, не обращая внимания на теребившую его Забаву. Когда девушка стала особенно донимать, резко отмахнулся:

– Уйди! Дай мне подумать.

Но она не уходила, присела рядом.

– Давай вместе подумаем. Что тебя так заворожило? Исполох обуял?

Он повернул к ней побледневшее лицо.

– Просто я все понял, Забавушка. И от этого мне плохо. Ох и плохо…

– Ну и что ты понял? Что? Да не пугай меня, гусляр! Скажи, долго ли мы сидеть тут будем? – вскрикнула она, не выдержав. Даже ударила его. – Вон вода за деревьями блестит. Наверняка уже Око Земли рядом. Идем же туда! На берегу мы попробуем смастерить челн или плот из бревен свяжем – и сможем по воде покинуть эти колдовские места! Пока Ящер вновь не появился. Смог же этот Сава как-то сбежать в мир людей отсюда. Значит, и у нас надежда есть. Да и найти самого Саву не худо было бы.

Добрыня наконец поднялся, молчаливый и хмурый, двинулся за увлекавшей его девушкой. Они и впрямь вышли к озеру. Сверху светило солнце, а вода была застывшей, как серебро, и серебро это переходило в серый плотный туман, который закрывал весь окружающий мир, словно стеной заслонял.

И тут Забава вскрикнула, кинулась куда-то. Добрыня проследил взглядом и поспешил за ней. Ибо у самой кромки воды лежало тело Савы. Стрела попала в грудь и прошла насквозь.

Глава 6

– Смотри, смотри, он живой! – воскликнула Забава. – Надо ему помочь. Ох, Сава… Глоба мой любый. Очнись, свет мой ясный! Это я к тебе пришла, твоя Забава!

Они вместе перевернули неподвижное тело парня на спину, и он слабо застонал. Но глаза не открыл, в лице ни кровинки. Похоже, давно так пролежал – песок под ним заметно потемнел от крови.

Забава всхлипывала, гладила Саву по лицу, по волосам. Добрыня же стрелу рассматривал. Самая обычная, с серым пером. Наконечник, вышедший из спины парня под лопаткой, был кованого булата. Выходит, что и в этом волшебном мире было нечто из мира смертных, их выделка и умение. К тому же Добрыня понял, кто стрелял в Саву. Он поднялся, повернулся к лесу и позвал:

– Малфрида, выходи! Ты не сразила парня, только ранила, хотя некогда была умелой охотницей.

– Тише ты, тише! – подскочила к Добрыне Забава, за руки стала хватать. – Совсем ополоумел!.. Зачем зовешь ее?

И совсем иной голос ответил из зарослей:

– Откуда знаешь, что я охотницей была?

Она вышла. Смотрит пытливо, темные брови чуть нахмурены, растрепанная грива волос почти всю окутывает. Голова вскинута с горделивостью боярыни, если не сказать княгини. Свободный темно-бурый балахон ниспадает до самой земли, по подолу обтрепанный, а за плечом и впрямь виден налуч[70], тул[71] со стрелами на боку.

– Я о тебе много чего знаю, – ответил Добрыня. – Потому и пришел.

– И не убоялся?

– Поговорить надо.

Малфрида засмеялась. Сначала так, лишь смешок получился, но потом захохотала громко, вызывающе.

Забава так и подскочила к ней, уперла руки в бока:

– Вольно, вижу, тебе веселиться, когда ты милого своего чуть не погубила! Говорила «соколик мой», а сама стрелой его…

Малфрида перестала смеяться. Рассматривала Забаву с легким любопытством.

Добрыня наблюдал за обеими со стороны. Малфрида выглядела теперь молодой и пригожей, какой и осталась в его памяти. Но против юной Забавы казалась старше, опытнее, величавее. Забава что? Совсем девчонка, вон напустилась на чародейку, но под ее прямым взглядом стушевалась, отступила.

– Ты раньше доброй была, – потупившись, пролепетала девушка. – Я тебя любила, ждала всегда. Мы все тебя ждали. А ты смерть с собой несешь. Отца моего погубила, хотя он верой и правдой служил тебе столько лет.

Малфрида пожала плечами:

– Твой отец получил за службу все, что хотел. И власть, и силу, и здоровье, и век долгий без старости. По его просьбе я тебе жениха в лучших землях присматривала – Домжар о том просил, я его волю обещала исполнить.

– И потому выбрала меня в жертву Ящеру? Хорошего жениха ты мне присмотрела, чародейка!

– Вообще-то, тебе другой жених намечался – ладный да богатый. Однако ты посмела сама выбрать. И не того, кто суженым твоим должен был стать.

– Да ты просто озлилась, что Сава меня предпочел! – тряхнула волосами Забава.

У ведьмы от такой дерзости вспыхнули желтым очи. Еще миг – и когти появятся.

Добрыня еле успел проскочить между ними.

– Эй, бабы, а ну угомонитесь! Там человек помирает, а вы тут соперничаете в красе. Ну а ты, – он ткнул пальцем в едва ли не опешившую Малфриду, – сейчас поможешь нам парня поднять. Вон сколько чародейской воды в лесу. Сава, конечно, крещеный. Но в этом мире чародейском, да еще когда он в беспамятстве и своей воли не имеет, вода эта наверняка ему поможет. Так что я парня понесу, а ты после того, как я достану из него стрелу, сперва мертвой водой его полечишь, потом живой заставишь очнуться.

– Откуда ты про живую и мертвую воду знаешь, чужак?

– Я много чего знаю. Но пока Сава не поправится, ничего тебе рассказывать не стану.

В темных глазах ведьмы таилось явное любопытство. Но смолчала, только наблюдала, как Добрыня подхватил парня на руки, понес. И так уверенно понес, как будто знал куда. А он и знал. Почти донес его к месту, где поваленный ясеневый ствол со следами когтей лежал, ну а там среди примятых кустов, возле голубоватого источника, и опустил почти бездыханного Саву.

Забава шла последней. То, что даже ведьма не посмела гусляра ослушаться, девушку не удивило. Его все слушались. И она только смотрела, как Добрян отломал наконечник стрелы и начал осторожно тянуть ее из тела. Ох, опасно это было! Забава и ранее видела, как человек помирал не от того, что в него стрела попала, а потому что ее достали и он истек кровью.

Но Добрыня только кивнул ведьме, и она, шепча наговоры, стала поливать бездыханного Саву голубоватой водой. И только что начавшая кровить ранка запузырилась белесой пеной, а там и затягиваться стала.

– А теперь живой водой верни ему силу. Живо!

И снова Малфрида послушалась. Опять шептала негромко, поливая грудь парня розоватой жидкостью. Над ним вдруг свечение появилось, а затем он вздохнул глубоко. Глаза открыл – голубые-голубые. Смотрел прямо перед собой, приподнялся. Сел и потянулся, как после сна.

Так и сказал:

– Как же долго я спал!

На них смотрел, как будто ничего не понимая. Нахмурил темные брови. Перевел взгляд на Добрыню, потом на плачущую от увиденного дива Забаву и наконец обратился к Малфриде:

– Что, не по силам было Ящеру против истинной веры устоять? Потому стрелой меня и свалила?

Малфрида все это время только за Добрыней наблюдала. Но тут вздрогнула, резко повернулась к Саве:

– Я бы на твоем месте, Глобушка, постаралась забыть о том, что сама имею милость не упоминать. Или в благодарность, что оживила тебя, опять дерзить мне станешь?

Забава прижала к себе кудрявую голову Савы.

– Молчи, молчи, глупый! Она родителя моего чарами сгубила, она и тебя… За что она тебя, Сава мой?

– Болтаешь больно много, девчонка! – взъярилась ведьма. – А ну, слуги мои верные, уберите эту неугомонную!

И только что притихший лес вновь зашумел, ветер поднялся, заскакали вокруг мелкие лесовики лохматые, из-за дерева к Забаве потянулась костлявая коряга-рука пушевика, схватила за волосы, дернула, так что девушка едва не упала. Забава закричала, стала вырываться, а тут еще на нее насели духи детей потерчат[72], все голенькие, плачущие, цеплялись, висли на ней. Она их отталкивала – уж больно для младенцев их лица были злобными, глаза выпучены, рты открыты, так и норовят присосаться. Девушка отбивалась от них, но они проносились по воздуху, вновь липли к ней, пока Забава не вскочила и с визгом, стряхивая нечисть, кинулась прочь.

– Поспеши за ней, – толкнул Саву Добрыня. – Иначе пропадет девка. Опять исполох обуяет. Ну же! Или прыти в тебе после живой воды мало?

Удрученный происходящим, Сава даже не придал значения тому, что Забава кинулась прочь от волшебных духов. Но сейчас то ли Добрыню послушал, то ли и впрямь взволновался, но поспешил за девушкой, стал звать. Куда там! Духи гнали ее, трепали, бросали, и Сава кинулся следом, чтобы ничего худого с ней не случилось.

– Ну вот и ладненько, – даже потер руки Добрыня. – Пора и парню о своей милой позаботиться. – И обратился к Малфриде: – Ну что, краса моя, потолкуем маленько?

– Экий ты шустрый, – чуть склонила голову набок Малфрида, разглядывая Добрыню. – И чародейский лес тебя не пугает, и воду живую и мертвую усмотрел. Вот я спросить хочу еще…

Но не договорила, чуть поморщилась от плача ползающих вокруг потерчат, от гула ревущего пушевика и прочих отвлекающих звуков. Взмахнула рукой – и вмиг всех как ветром сдуло. Стало так тихо, как может быть только в колдовском лесу, где ни птицы не поют, ни зверь не ревет.

Добрыня тут же отвлек ее вопросом, пока сама не начала спрашивать: мол, зачем тебе лук и стрелы, когда тут даже живности обычной нет? Думал, ведьма сразу заметит его уловку, но она даже с охотой поделилась, что нередко отправляется за дичью в обычный мир: лань бьет в осиннике, перепелов на открытых пространствах за лесом. Надо же мясом запасаться, она ведь человек, и ей питаться нужно.

Добрыня лишь сообразил, что она запросто покидает навь. Выходит, и им можно отсюда выбраться. Но заговорил о другом:

– Вот и угостила бы гостя, Малфрида душенька. А то у меня, кроме горсти ягод, с утра ничего более существенного во рту не было. А мне еще с Ящером предстоит потягаться. Ну зачем я ему такой обессиленный и вялый?

– Это ты-то вялый? – захохотала Малфрида. – Да ты с любым справишься, хоробр. У тебя, как погляжу, уже и седина на висках, но характер такой, как мне люб, – задорный, рьяный, отчаянный. Но вот одно мне интересно: не встречались ли мы ранее? Что-то знакомое в тебе вижу.

– Напоминаю кого? – круто изогнул бровь Добрыня.

Она рассматривала его, улыбалась, как только чародейка может – светло, ясно, лучезарно. Как тут не улыбнуться в ответ? Пусть она и ведьма темная, но устоять против такой трудно.

«Я не буду сейчас думать о том, что должен, – приказал себе Добрыня. – Время еще не пришло. Для меня главное – чтобы она мне доверилась. Ну сколько там у меня времени будет?»

Поэтому стал говорить о всяком: мол, раньше он воином был, но давно оставил меч и ходит по миру с гуслями, Велеса славит, людей веселит. И про чародейку Малфриду давно был наслышан, но даже не предполагал, что встретит ее тут. Ведь ее помнят на Руси, всякое о ней рассказывают.

– И что говорят? – сразу отозвалась Малфрида.

– А вот ты меня прими как гостя, накорми, напои, передохнуть дай, я тебе все и поведаю.

Она согласилась, позвала за собой. Шла по лесу, по пути на всякие дива указывала. То отвела ветви, чтобы он увидел светящихся, рассыпающихся искрами оленей, – вынеслись они из леса светлыми духами и умчались. То засмеялась, когда он замер при виде сползавшей по дереву зеленоватой девы с чешуйчатым хвостом: та смотрела на Добрыню, облизывалась темным длинным языком.

– Это она твой человеческий дух учуяла, – усмехнувшись, пояснила Малфрида. – Но не опасайся. Пока ты со мной, никто тебя тронуть не посмеет.

– А тех двоих, что убежали? Ну, Глоба, как я понял, знает, как тут уживаться с нелюдями. Я о девушке беспокоюсь.

Малфрида лишь плечом повела. Ишь, дева его волнует! Пусть гусляр успокоится. У дочки Домжара своя участь, однако не такая, чтобы волшебные существа посмели на нее покуситься. Нет на то у них позволения, да и знают они, что Забава не им предназначена. А вот напугать заносчивую девку могут. Но Малфриде до того дела нет.

Добрыня помрачнел. Он и сам не заметил, когда судьба дочери волхва стала ему не безразлична. Надо бы ей помочь, решил он, хотя понимал, что Забава раздражает ведьму и девушке лучше держаться от нее подальше. Может, со временем он как-то уладит все, а пока… Но тут его внимание отвлек доносившийся из леса громкий детский плач. Казалось бы, чего только в этом лесу не может быть, а вот крик ребенка все равно взволновал. Или какая-то нелюдь такие звуки издает?

Вскоре раздался какой-то тонкий свист – пронзительный, протяжный, долгий. Тут и Малфрида остановилась, стояла, опершись на налуч лука, наблюдала. Добрыня проследил за ее взглядом и увидел, как между огромными стволами мелькает летевшая над землей в ступе лохматая старуха – Яга, он сразу узнал ее, как будто раньше видел. А может, и видел? Но сейчас он куда больше смотрел на бьющегося и вырывающегося из костлявых рук Яги ребенка. Живого ребенка, человеческого, тут не ошибешься. Вон даже духи на его плач слетелись, махали вокруг перепончатыми крыльями, порхали бабочками; сова огромная, пролетая мимо, сверкнула желтым глазом, ухнула и в дупле скрылась.

– Сожрет ребенка? – спросил Добрыня негромко, словно опасаясь, что Яга услышит.

– Для того и забрала у людей, – сказала Малфрида и двинулась дальше. – Ей без этого нельзя. Стареет Яга, а плоть и кровь людская ей силу возвращают, чары преумножают. Вот и таскает она малышей из семей, где детей полон рот. Одним больше, одним меньше – что семье от того?

В ее голосе было равнодушие, да и говорила она негромко, однако Яга услышала, повернула длинное костистое лицо. У Добрыни кровь заледенела, когда страшная людоедка стала приближаться, а вот Малфрида только помахала ей рукой, словно приветствуя, и Яга зависла в воздухе над ними. Ее длинные седые космы разлетались на ветру, в тощих костлявых руках бился крепенький розовый малыш в короткой рубашонке. И, видать, так бился, что людоедка лишь на нем внимание сосредоточила, перехватила поудобнее и полетела дальше. А тонкий свист стал исчезать по мере ее удаления от них. Как и плач ребенка, который постепенно стих.

Добрыня почувствовал, что Малфрида наблюдает за ним, ждет, как он поведет себя. Но он молчал, и она спросила:

– И что на это скажешь, хоробр?

– Что тут говорить? Если ты, ведьма могущественная, равнодушна к тому, что с дитем станется, то мне чего переживать?

– И не жалко тебе мальца?

– Всех не обжалеешься.

– Ишь какой! А вот Глоба жалел. Он такой добрый и чуткий был, за всех переживал, всем помочь старался. Нечасто мне такие хорошие, как он, люди встречались.

В ее голосе прозвучала печаль. Но Добрыня лишь хохотнул.

– Так это потому, что он такой славный, ты и решила его стрелой прошить?

И, видимо, задел вопросом ведьму. Она резко повернулась, волосы ее взлетели, как от сильного ветра.

– Он посмел взывать тут к Распятому! Тут, в чародейском мире нави! Я этого допустить не могла!

Добрыня догадался: Сава и впрямь начал читать молитву, как обещал. И это разлютило Ящера, который, однако, ничего не смог с ним сделать. Потому так и лютовал, крушил все вокруг. А еще Добрыня понял, что у Малфриды не хватило сил справиться с Савой с помощью своего чародейства, потому и достала лук.

Гусляр и ведьма еще немного прошли, прежде чем деревья расступились и они оказались у сверкающего лесного озерца. Свет падал на него сверху, отчего вода искрилась и мерцала, но стоявшие вокруг деревья хранили лесной сумрак. Причем на одном из деревьев, на развилке мощных ветвей, Добрыня заметил пристроенную избушку – вроде тех, какие вятичи себе для охоты в чащах устраивают. В подобной и Забава жила, будучи невестой лешего. Добрыня даже подумал, что наверняка кто-то из вятичских умельцев и воздвиг ведьме такую по ее наказу… а потом тот же Ящер строителя сожрал.

Пока же посадник смотрел на озеро, над которым, будто мошкара, кружили всякие мелкие духи, как светлые, так и темные. При появлении ведьмы с гостем все они порхнули в их сторону – Малфриду сразу узнали, играли ее волосами, терлись о подол, мельтешили перед лицом и что-то пищали, даже рассмешили ее. А вот от Добрыни духи отшатывались, шипели злобно. Что учуяли – человека или христианина? Но сейчас о своем христианстве Добрыня даже думать опасался. Ему нужно было доверие Малфриды, и он не стал перечить, когда она велела ему искупаться в водах, а сама, как рачительная хозяйка, взялась готовить что-то для гостя.

Она легко взобралась по лестнице с перекладинами в избушку – а может, и взлетела, не углядишь, – позже вернулась, стала стряпать на огне у разведенного меж мощных корней дерева костра, но при этом то и дело поглядывала на купавшегося Добрыню. А ему-то что? Обмылся, вышел, обтираясь рубахой, стал одеваться. Малфрида в этот момент к нему приблизилась, обошла, стала гладить по спине, в волосы влажные пальцы запустила.

– Так ты Велеса служитель, боян? А как звать тебя?

– Да по-разному зовут. А как по мне, то любое имя, каким наречешь, мне по сердцу будет.

– А если Свенельдом назову?

Добрыня вздрогнул. Но продолжил улыбаться и сказал, что, мол, раз Свенельдом, так Свенельдом.

Он ел угощение, кашу рассыпчатую с кусочками мяса, капусту в сметане, творог крупчатый с медом. Уж кто бы там ни поставлял ведьме снедь, но она тут не бедствовала. Добрыне нравилось угощение, хотя от плотоядного взора сидящей рядом чародейки становилось как-то не по себе. И он опять постарался отвлечь ее разговором:

– Я знал одного Свенельда. Да что я, вся Русь его знала! Славен и велик он был, князья к нему прислушивались, волю его выполняли. В честь воеводы меня, что ли, нарекла?

Малфрида перестала лукаво стрелять глазами, как-то сжалась, поникла. Потом спросила:

– Если люди о человеке помнят только хорошее… значит, уже нет его среди них?

Добрыня долго пережевывал, прежде чем ответить. Итак, видать, она слишком долго пробыла в мире нави, если про столь славного воеводу ничего не знает. И он стал рассказывать.

Сперва коснулся прошлого Свенельда, его служения Игорю, Ольге, Святославу… Но Малфрида перебила: все это она и так знает. А вот что потом со Свенельдом случилось?

– После гибели князя Святослава Храброго воевода Свенельд стал служить князю Ярополку, воссевшему на престол в Киеве стольном.

– Христианину? – взвилась Малфрида. Но сама же осадила себя. – Ах, да ведь это еще княгиня Ольга постаралась привлечь внука к вере иноземной.

Добрыня облизал ложку, ожидая, пока она успокоится, и продолжил:

– О том, какой веры был князь Ярополк, люди всякое говаривали. Но что он на капище в положенные дни ходил – сам видел. И Свенельд за его плечом стоял, как верный его советник. Хотя и про Свенельда говорили, что он к христианству склонялся. Однако уважения к нему и славы его это не умаляло. А потом случилась беда: брат Ярополка Олег Древлянский убил на охоте старшего сына боярина Свенельда Люта.

– Что? Люта убили? Надо же! – Малфрида даже призадумалась, упершись подбородком о кулачок. – Помнится, Лют славный молодец был, разумный такой и собой пригожий. А вот Олег всегда казался мне противным мальчишкой. Не удивлена, что он такое лихо сотворил. Но с чего бы это?

Добрыня продолжил рассказ, поведав, что Лют владел частью земель в древлянском племени, доставшихся ему от родителя Свенельда, и что Олега это всегда бесило. Он утверждал, что только он князь древлянский, поскольку так порешила боярская дума в Киеве. Однако из почтения к Свенельду земли вокруг Искоростеня за Лютом все же оставили. И вот как-то столкнулись Олег и Лют на охоте во время осенних гонов за зверем. Олег тут же обвинил Люта в том, что тот охотится в его владениях, и приказал своим людям схватить сына Свенельда. А когда тот заартачился, Олег взял и пустил в него стрелу, убив на месте.

Свенельд, прознав про то, сильно разгневался. Он явился в палаты к Ярополку и приказал, чтобы князь наказал убийцу его сына. И Ярополк послушался своего верного воеводу, собрал рать и двинулся в древлянские земли. Олег же, прознав, что брат на подходе, да еще и со Свенельдом, не рискнул встретиться с ними и кинулся в свой город Овруч. Причем так кинулся, что и его воины, опасаясь кары за смертоубийство, тоже помчались за ним. И так уж вышло, что на мосту у ворот Овруча случилась страшная толчея. Люди давили друг друга, толклись, и в итоге Олег в той гуще вывалился из седла и через перила моста рухнул в ров, а следом за ним и конь его. Там и другие попадали, так что когда явился Ярополк со Свенельдом, то во рву было настоящее месиво. Ну и Олега, всего изломанного, оттуда достали потом.

Ярополк тогда сильно убивался. Винил во всем Свенельда, дескать, из-за него родной брат князя погиб. Вот тогда Свенельд разозлился и уехал. Но в Киев не вернулся, отправился куда глаза глядят. Люди так и не узнали, где он обосновался. Правда, рассказывали, что оставшийся сын Свенельда, боярин Мстиша, порой навещал его, но где отец укрылся, не сказал Ярополку. А позже и Владимиру не признался в том. Этот Мстиша – хитрый парень: когда Владимир захватил Киев, он отсиделся у себя в Дрогожичах, а после едва ли не одним из первых к победителю на поклон явился, чтобы напомнить, как верно его отец служил всему роду Владимира, и сам обещал так же служить. Владимир его приветил, но сколько бы ни пытался узнать, где сам Свенельд, жив ли еще, Мстиша так и не сказал. Дескать, отшельником-пустынником живет его родитель, с князьями никакого дела иметь не желает. Богу молится. Вот Владимир и не стал старого воеводу тревожить. Однако с тех времен много воды утекло. Может, и помер уже прославленный Свенельд.

Малфрида за все время рассказа сидела притихшая, молчаливая. Но тут изрекла: не верится ей, что Свенельда уже нет среди живых. Она бы сердцем почувствовала, если бы он ушел. Не чужой ведь ей человек.

– А ты погадай на него. Ты же чародейка. Может, и проведаешь, как там все у Свенельда.

Но Малфрида только опустила голову, завесившись длинными спутанными волосами.

– Не могу. Свенельд крещение принял. А крещеных проследить у меня не выходит.

– Однако, видать, ты уже пыталась вызнать о нем, – закусив сорванный стебель, заметил Добрыня. – Видать, важен для тебя Свенельд прославленный. Я вот даже припоминаю, как люди сказывали, что боярыней Свенельда ты некогда хаживала. Жили вы вместе. А теперь в память о нем и меня Свенельдом наречь захотела.

Ведьма вдруг разозлилась, глаза желтизной вспыхнули.

– Вижу, много чести тебе, бродяга, называться славным именем первого на Руси воеводы. Ладно, забудь. Иное имя тебе завтра придумаю. А пока… отдыхай, раз ты мой гость.

– И что, Ящером сегодня меня пугать не станешь?

Она лишь посмотрела пронзительно. Казалось, что сейчас что-то злое ответит, мрачное. Но она лишь махнула рукой на лестницу, что вела в избушку. Сказала, чтобы располагался, там его никто не потревожит. А она пока…

Что «пока» – не сказала. Отодвинулась от гостя. Но он не унимался, все твердил, что за спутников своих, Забаву и парня, волнуется.

– Ничего с ними без моей воли не случится, – не выдержала наконец ведьма. И, словно вспомнив о чем-то, сразу ушла – печальная, гордая, одинокая. Добрыне даже жалко ее стало. Но жалеть чародейку он себе не позволил. Не для этого сюда явился.

Он обследовал ее избушку. Удобная она у Малфриды была, по-своему богатая. Волоковые окошки открыты в ночь, наличники в резьбе. Ложе широкое стояло изголовьем к бревенчатой стене – не какие-то там полати, а как господская одрина. Да еще тканым покрывалом застеленное. Добрыня это покрывало внимательно оглядел. Нитка была шерстяная, но шелковой тесьмой проплетенная. Вот он и стал шелковые нити выплетать, совсем изорвал покрывало. Зато из шелка ему удалось сплести крепкий шнурок-удавку. Закинуть такой на шею чародейке да сдавить посильнее. Но понимал, что с такой, как ведьма, это будет непросто. К тому же, учитывая ее страшную силу, лучше камнем сперва оглушить. И Добрыня долго бродил в сгущающихся сумерках вдоль озера, выискивал, где покрупнее булыжник. Или какая из коряг покрепче. Мало ли что ему может пригодиться, когда час настанет?

За всеми его хлопотами наблюдали лесные нелюди. Один раз белесый призрак какой-то старухи за плечом замаячил; она разевала беззвучно рот, как будто браниться пыталась, норовила костлявыми руками коснуться, но отдергивала их, словно обжегшись. А то и вообще дивное произошло: земля вокруг стала подрагивать, гул равномерный и тяжелый раздавался, словно двигался некто невероятно огромный. Добрыня даже о Ящере подумал, но потом заметил двух здоровенных седых мужиков, возвышавшихся над самыми высокими деревьями. Они шли друг за другом сутулясь, тяжело ступали, будто каждое движение огромных тел давалось им через силу. В сумеречном свете их лица казались печальными, как на похоронах, одеты тоже были во что-то темное, но уж больно истрепанное, все в прорехах. В какой-то миг Добрыне показалось, что его заметили, – тяжелый бесстрастный взор одного из них, словно проникая сквозь чащу, был обращен к Добрыне. Потом и другой посмотрел. От этого пустого, неживого взгляда даже кровь в жилах застыла. Но потом гиганты двинулись дальше, ушли, так же медленно ступая, только гул их тяжелых шагов еще раздавался, пока не стало тихо. Добрыня понял – волоты это были, древняя раса, обитавшая тут в древности до того, как начали расселяться люди. В сказах старинных говорилось, что волоты в чем-то прародители славян, но уж больно тяжелы для матери-земли они были, вот и вымерли, перестали плодиться, оставив лишь частицу своей богатырской крови в самых сильных хоробрах. Но увидеть их тут, в нави… Добрыня понял, что в этом мире все столь древнее, что тут даже смогли доживать свой век последние древние великаны волоты.

Ночь текла своим чередом, Добрыня даже подремывать начал, но боролся со сном. Заснуть ему было страшно – нет ничего хуже того, чтобы оказаться беспомощным перед тем, кто зовет его во сне. Зато всех этих скалящихся и подползающих духов навьего леса он отчего-то совсем не опасался. Даже перед волотами, которые так впечатлили его, Добрыня от страха себя не потерял. Может, потому что он сын Малфриды и в нем есть частица ее колдовской крови? Однако, скорее всего, эту спокойную уверенность Добрыне дали рассказы Свенельда, пояснявшего ему, еще отроку, что человек сильнее нелюдей и духов. Потому и уходят они в свой мир нави, куда обычному смертному без провожатого нет хода. Свенельд в этом разбирался, он не только рати водил, но и сражался с колдовством, с нежитью, духами, упырями. Добрыня всегда старался на Свенельда равняться и страстно желал, чтобы именно Свенельд оказался его отцом. Ведь неспроста воевода всегда ему покровительство оказывал. Как-то Добрыня даже спросил о том Свенельда. Но тот резко покачал головой, приказав больше об этом не спрашивать. А ведь Малфрида до сих пор Свенельда не забыла. Может, и признается… О таком только женщина знает.

Сквозь ночной сумрак со всполохами призрачного света прошла неприкаянная тут Дрема. Дреме надо в мире людей быть, там она расслабление и сон спокойный дает. А тут Добрыне пришлось облить себя водой из озерца, чтобы согнать наваливающуюся сонливость. Нет, заснуть ему тут, да еще без креста, опасно. Сколько он так, без отдыха, продержится? И где это его мать-чародейка шастает? Так ведь и не признала Добрыню… Да и помнит ли такая, как она, что у нее когда-то дети были? Похоже, уйдя из обычного мира, она сама превратилась в нелюдь.

О том, что в Малфриде осталось нечто человеческое, Добрыня узнал, когда она неожиданно возникла рядом. Похоже, он все же задремал, когда вдруг ощутил, как его обнимают нежные, теплые руки, как к телу прижимается горячее дрожащее тело, как уста опаляют уста. И это было так сладко! Еще сонный, расслабленный, он вмиг почувствовал горячее желание, ответил на поцелуй, отдался этим объятиям, потом и сам стал целовать ее жарко. Она же навалилась на него, урчала, как кошка, руки ее шарили у него под одеждой.

– Возьми меня, любый, – прошептала, когда от поцелуя у обоих перехватило дыхание. – Возьми меня всю… Я так истосковалась по жаркому мужскому телу!..

Совсем близко он увидел ее закрытые глаза, влажные алые губы, упавшую на чело волнистую темную прядь… Почти такую, как он спрятал у себя за поясом, когда у него в руках истончилась чешуйка Ящера.

Миг – и он отстранился.

– Погоди!

Малфрида словно не слышала, вновь обвила его руками и ногами, вновь прижалась, бурно дыша. Одежда сползла с ее плеча, оголив крепкие белые груди с крупными сосками. Устоять против страсти чародейки было так трудно…

Но он вырвался почти грубо.

– Погоди немного!.. Дай сказать…

– Потом скажешь. Я вся горю, я изнемогаю! Иди же ко мне.

Но Добрыня разнял обнимавшие его руки, почти отполз от нее, заслоняясь.

– Нельзя! Ни в одном мире порождение со своим же порождением не сходится. Сойтись нам – страшное проклятие на головы обрушить. Мы ведь близкие родичи с тобой… Ближе и не бывает.

Вот он и сказал то, о чем сперва не думал говорить – что она его родила. Ибо не знал Добрыня, как ее сейчас остановить. Она была такой сильной… такой влекущей, желанной. Ему необходимо было напомнить не столько даже ей, сколько себе, что они не могут, не смеют сойтись плотски!

И, заметив некую растерянность на ее лице, он посмотрел в затуманенные глаза женщины и твердо произнес:

– Я твой сын Добрыня. Ты родила меня в древлянской земле во время похода княгини Ольги на это племя.

Малфрида села, подняла на него глаза и смотрела не отрываясь. Еще растерянная, еще полуголая, бурно дышащая. А его вдруг обуял дикий стыд. Отвернулся, отошел и несколько раз со всей силы ударил кулаком по стволу дерева, так что боль отдалась в плече, костяшки пальцев закровило. Но надо было сообразить, что сказать дальше. Малфрида наверняка слышала о нем, о советнике и воеводе князя Владимира, – да кто о нем на Руси не слышал! Поэтому скоро поймет, вспомнит, как он помогал князю-крестителю.

– Значит, такие дела, – начал он, убирая с глаз упавшие волосы. – Я тебя давно искал. Ты же мать мне, я о тебе столько наслышан, вот и хотел повидаться. А нашел – узнал, что ты служишь Ящеру. Сперва думал, что болтовня все это. Теперь понял – не лгут люди. Но я уже здесь, я все оставил ради нашей встречи…

Он говорил еще и еще, старался не смотреть на нее, но она подошла, одежду стянула у горла, брови нахмурила. И сказала властно:

– А ну смотри на меня!

Он смотрел. А ведьма шарила взглядом по его лицу, словно ощупывая, потом осторожно рукой коснулась.

– Нет, ничего не чувствую. Так ты Добрыня, говоришь? Тот Добрыня, который Владимиру помогал во всех делах? И в крещении, – добавила совсем тихо, но при этом вдруг зарычала утробно, лицом потемнела, глаза же, наоборот, вспыхнули. И клыки появились. Жуткая стала!

– Я помогал твоему внуку! – с нажимом молвил Добрыня. – Сыну нашей Малуши и князя Святослава. Моему сестричу и правителю Руси! Ты хоть это понимаешь? Сама ведь всегда князьям верой и правдой служила.

Вот это ей было понятно. Даже отступила, глаза погасли.

– Я ушла от вас всех, – произнесла через время. – Вы своей верой хотите меня погубить. Погубить все, что мне дорого.

– Времена такие, – буднично ответил Добрыня. – Все меняется.

Потом они долго молчали. Ведьма опустилась на большой корень под дубом, Добрыня расположился неподалеку. С виду спокойный, он сам напряжен был, не знал, что эта оглашенная еще вытворить может. С такой надо быть начеку. И заготовленную ранее тесемку-удавку держал поближе, а рука в любой миг могла к камню потянуться. Ну же, посмотрим, кто кого!

Малфрида произнесла негромко:

– Столько лет прошло уже… Чем докажешь, что ты мой сын?

– Сама же говорила, что кого-то напоминаю тебе. Значит, узнаешь. Пусть и оставила, когда я еще мальчишкой был. Теперь же вырос. Больше сорока весен пережил как-никак. Да ты и сама должна то помнить.

– Не то, – вяло сказала Малфрида.

Добрыня понял: вроде как узнала, но поверить не хочет. И как-то даже по-детски обидно сделалось: и тогда его бросила, и теперь признавать не желает.

– Ты говорила, что я родился голубоглазым, – почему-то вспомнилось ему. – А потом глаза у меня потемнели. Малк, отец мой названый, часто говаривал, что в детстве я на тебя был сильно похож. Теперь, наверное, изменился.

Что еще ей сказать? Он понимал, что нужно ее задобрить, чтобы потом на откровенность вызвать. Ну не любовником же ее для этого становиться! Хотя Добрыня не был уверен, что, даже признав в нем сына, она станет к нему добрее.

Но оказалось, что именно упомянутое Добрыней имя Малка больше всего задело Малфриду. Глаза расширились, грудь стала взволнованно подниматься. Спрашивать не стала, но Добрыня все же решил поведать.

– Давно не виделся я с названым родителем. Дел-то сколько у меня было, да и где только ни носила судьба. Но порой доходили вести о нем.

Так он поведал, что добрая молва идет о Малке Любечанине. И детей у него с супружницей его Гапкой родилось немало. При этих словах заметил, как ведьма вздрогнула, ссутулилась, обхватила себя за плечи руками, словно озябла. Но не перебивала, и он продолжил. Пусть. Чем больше вспомнит, тем больше веры ему будет. Поэтому уже буднично поведал, что все дети Малка и Гапки сильны и здоровы – три дочери уже замужем давно, из сыновей двое в купцы подались, еще двое, так же как и Малк, лекарским делом занялись. Вроде как только один ребенок уродился хворым, даже мастерство Малка его не спасло, и помер он еще в отроках. А когда Малк в старости сам прихварывать начал и все поняли, что время его пришло…

– Не рассказывай, – остановила его Малфрида. – Пусть он для меня живым останется.

Что-то такое промелькнуло в ее тихом голосе, и Добрыня понял: осталось в ней нечто человеческое, не совсем нелюдью стала. И он решился спросить:

– Ты вон и женой Малка была, и за Свенельдом жила как его боярыня. Да и Игорь князь, как поговаривали, любился с тобой до беспамятства. Мне такую мать иметь… Лучше скажи, кого любила больше всех?

А зачем спросил – и сам не ведал. Может, все же хотел узнать, от кого родила его Малфрида.

Но она ответила странное:

– Кого сильнее всех любила, того и погубила. И больше я своему сердцу не позволю этой мукой любовной захворать. А все эти любушки… Так, прихоть одна и голод тела.

И тут Добрыне окончательно все стало ясно. Он подсел и осторожно сказал:

– Ты когда Ящером становишься, совсем уже не человек?

Малфрида отскочила от него:

– Эй, ты!.. Что себе позволяешь? Что удумал обо мне!

Но Добрыня продолжал говорить негромко и спокойно. Дескать, он понял, что та темная сила, что живет в его матери, все больше завладевает ею. Ему нужно это знать, ведь они одной крови. И он догадался, что она ушла от людей, чтобы они не прознали, что с нею творится, удалилась в эти дикие леса вятичей, спряталась в навьем мире. А весь ее уговор с вятичами – просто использование их. Того же Домжара наверняка заставила себе служить, сделала его великим волхвом, помогла подняться, чтобы он ей в свою очередь помогал. Племя живет перед ней в страхе, но своих молодцев ей отдают не просто в жертву, а Малфрида сама себе выбирает того, с кем потом любиться. И пока она живет и милуется с избранным, Ящер племя не трогает. Потому что нет в ней тогда ничего от чудища, избавляет ее плотская любовь от чар, а заодно и от превращения в Ящера. Но раз нет в ней истинного чувства к избраннику, то постепенно он начинает ей надоедать. Может, и присущее ей волшебство берет верх и она оставляет милого, начинает избегать, пока вновь не получает полную силу. Вот тогда снова превращается в Ящера и либо пожирает полюбовника, либо… Невесть куда они деваются. Это Добрыня пока еще не понял. Зато отметил, что чем дольше мил ей избранник, чем дольше она с ним любится, тем дольше вятичи живут в мире и покое. Подозревал даже, что Малфрида сама томится, если долго остается чудищем, и тогда начинает требовать новую жертву. Точнее, нового полюбовника. Другое непонятно: зачем ей девки нужны? Что с ними делает?

– Ну, с девками все по уговору, – неожиданно ответила Малфрида. – Однако тебя это не касается.

Она смотрела на Добрыню исподлобья, взгляд недобрый, но и несколько затравленный.

– Как догадался?

– Сава… то есть Глоба мне невольно подсказал. Я ведь уразумел, что он тобой зачарован был. Видно, ладно вы с ним жили. Сколько там он говорил? Два с лишним года? Со слов вятичей выходит, что столько же и Ящер не появлялся. А затем ты парня этого пожалеть решила, не стала убивать, а отправила невесть куда, лишив памяти. Сама же еще кого-то сюда забрала. Но, видать, новый полюбовник быстро тебе надоел. Вот и стала новые жертвы требовать тому чудищу, какое владеет тобой, лишая всего человеческого.

Ведьма вдруг рассмеялась.

– Похоже, ты и впрямь Добрыня, мною рожденный, если разгадать все смог. А уж ума ли у тебя палата или иначе как постиг… да не важно.

Она встала, откинула за плечи пышную гриву.

– Спать, что ли, пойти? Я всю ночь да весь день бродила, а отдыхать все же когда-то надо. Вон снова ночка настала, и кто знает… – Она улыбнулась Добрыне нехорошей улыбкой. – Кто знает, высплюсь ли я сладенько или что-то сотворю, о чем сама потом не вспомню.

Она хотела уйти, но Добрыня удержал:

– Постой! Я ведь тоже спать тут опасаюсь. Ибо тоже не ведаю, что со мной случится.

Но Малфрида не больно-то обратила внимание на его слова.

– Да ничего тут с тобой не случится! Ты вроде боязливым не выглядишь, так с чего переживаешь? Вот Глоба, тот смелым был, за что и любила его долго. Ничего он не боялся и любить умел всем сердцем. Эх, такого парня Распятому отдали в услужение! Теперь ничего путного из него не выйдет. А ведь я и впрямь хотела спасти его, вернула людям. Лишила памяти, подальше услала, надеялась, что он новую жизнь начнет. Даже скучала по нему потом. Пока новый любушка меня не утешил.

– А с новым как поступила?

– Как смеешь ты спрашивать?

– А чтобы сама не забывала, что ты уже не человек, не женщина.

Малфрида склонилась к Добрыне. Лицо ее стало темнеть, странные трещины по нему пошли, превращая его в чудовищную маску, рот растянулся, клыки полезли наружу. Добрыня отшатнулся от нее, помимо воли сделав крестное знамение:

– Во имя Отца и Сына и Святого духа!..

И получил когтистой лапой по лицу. От резкой боли вскрикнул неожиданно. И уже со злостью вскрикнул:

– Ах ты тварь!

Едва не кинулся на нее, однако она отбросила его с невиданной силой. Но уже через миг стояла перед ним растерянная, взлохмаченная, одежда вновь растрепалась, сползая с плеча. Ведьма стыдливо запахнулась в нее и убежала. Как лань скакнула через коряги, унеслась в темную чащу. Только анчутки[73] крылатые заметались в мерцающем призрачном свете над погасшим к ночи озером, только кикиморы хохотали за деревьями, да ухало где-то в глухой чаще.

«А ведь она чего-то боится, – понял Добрыня. А потом, прислушиваясь к звукам из темного леса, иное подумал: – Как там мои приятели поневоле, Забава и Сава?»

За себя он уже не опасался. А еще был озадачен тем, какой уговор мог быть у ведьмы с жертвенными девушками. И решил, что завтра, как рассветет и вся эта нечисть успокоится, он непременно пойдет искать Забаву.

Глава 7

Малфрида просыпалась, ощущая, как согревается тело под солнцем, как его яркие лучи пробиваются сквозь ее сомкнутые веки. И, уже окончательно приходя в себя, догадалась, насколько бурной была ее прошедшая ночь. Она опять была не она, а некто другой. Некто, кем она уже начала привыкать становиться. Она была Ящером, в которого превращала ее темная кровь. Даже порой против ее на то воли.

Ведьма уже давно не пугалась этих превращений. Хотя ломота во всем теле была такая, как если бы трудилась на ниве не разгибая спины. Переворачиваясь на бок, Малфрида даже застонала. И открыла глаза.

Она пробудилась на солнечном склоне, лес тут отступал, внизу журчал ручей, в который радужно стекали воды волшебных источников. Малфрида знала это место – тут, вне зарослей лесной чащи, порой любили посидеть два волота, великаны древней расы. Оба были стариками, оба уже плохо соображали из-за своей дремучей древности, но даже эти вырожденцы на дух не переносили Ящера, каким она становилась по ночам. И если сейчас она так спокойно отдыхает на их излюбленном склоне, значит, древние великаны ушли в дальние пределы нави и не скоро вернутся. Если вернутся вообще.

Потягиваясь, ведьма откинула взлохмаченные волосы, одернула истрепанный подол длинного темного одеяния, привстала. Все вокруг сияло и искрилось, порхали бабочки, а в сумраке леса, куда не попадал свет дня, кто-то дребезжаще хихикал под корягами. Может, и ей стоит пойти и посмеяться с духами леса? Это отвлечет от мыслей о том, что темная кровь ее родителя все больше берет над ней верх. Тяжело это – днем быть чародейкой, наслаждаться своей колдовской силой, а потом… потом тебя всю распирает – и ты становишься чудовищем.

Первое время Малфрида даже не понимала, как это происходит. Но постепенно память стала услужливее, и как сновидения начали возникать картины: то она падает огромным телом в воды озера, то сносит хвостом высокие деревья. В этом было свое удовольствие – ощущать такую мощь! Дальше – больше: Малфрида-Ящер отрастила крылья, одни, вторые, начала учиться взлетать. Чувствовать силу и ловкость во время полета было упоительно! Но было нечто, что пугало ведьму…

Давно, много лет назад, Малфрида обучилась, как волшебными заговорами превращать себя в другое существо, и могла взлететь соколом или вороной, бежать кобылицей, прыгать зайцем. Но в такие мгновения всегда все помнила, даже будучи в чужом облике, оставалась собой. Когда же превращалась в Ящера… ею владел именно Ящер. А чудовище хотело во тьму, за Кромку, откуда то и дело слышался зов.

Чтобы темнота окончательно не подчинила ее, Малфриде надо было время от времени становиться человеком. Ей это нравилось: увлечься кем-то, отдаться, как обычная баба, ощутить свою женскую плоть как ценный дар. Сильная людская страсть, сплетение тел, яркие чувства возвращали ее самой себе. Так некогда Малфрида сошлась с крепким и статным вятичем Домжаром. Его тогда иначе звали, она уж и позабыла прежнее его имя. Хотя и помнила, какой он был сильный и ласковый, как она наслаждалась его близостью, его заботой о себе. А еще ей нравилось, что он так любит свою маленькую дочь Забаву: не всякий мужик возьмется нянчить дочь, не бросив ее на женщин рода.

По сути, можно было и остаться с ним, жить, как обычная жена со своим мужем живет. Однако Малфрида уже убедилась, что это не ее удел. Да и не так важен был для нее сам Домжар. Куда этому лесному вятичу до тех, кого она ранее любила! Удалой, бесшабашный Свенельд, решительный князь Игорь, мудрый и ласковый Малк Любечанин и последний, ромей Калокир, красивый, пылкий и разумный, который как никто другой проник в ее сердце, но и больше всех разрушил ее веру в любовь[74].

Но про погубленного ею Калокира Малфриде вспоминать было больно. Даже пригожий Домжар не мог отвлечь ее от этой боли. Да и надоел он быстро ведьме. Однако вятич был нужен ей, особенно когда поняла, как он хочет возвыситься. Вот тогда Малфрида и пообещала ему помощь, заключила с ним уговор, заставив поклясться в верности на собственной крови. Это была страшная клятва – нарушивший ее должен был поплатиться жизнью. Что в итоге и произошло с Домжаром. Малфрида ценила его, пока он верно служил ей, за что расплатилась с ним сполна: и служителем главного капища сделала, и власть дала, и чудеса за него совершала, учила, что и как сказать людям. А от него всего-то и блага было, что когда-то приютил, а позже она сговорилась с ним создать легенду про Ящера, хранителя племени заокских вятичей, для которого надо выбирать жертвы.

Но не о Домжаре сейчас думала ведьма. Обмывшись в ручье, расчесывая пальцами темные пышные волосы, Малфрида гадала, как вышло, что этот назвавшийся Добрыней чужак разгадал все ее тайны. Сын? Она и верила в это, и боялась поверить. Ибо тот, кого она родила, был скорее ее бедой, чем радостью. В свое время она пообещала отдать его в жертву Кощею[75]. Не вышло. Позже, решив стать просто женой лекаря Малка, она постепенно привязалась к маленькому Добрыне, даже по-своему полюбила это дитя. Дитя ее унижения и боли. И все же по сей день, когда Кощей искал с ней связи, он напоминал, что она его должница. Даже убеждал, что, если Добрыня останется на Руси, от него будет беда всему чародейству.

Но от Добрыни и впрямь вышло зло. Он пошел по иному пути, чем ему было предназначено, он менял жизнь на Руси. Как-то Малфрида навестила своего внука Владимира и поняла, какую власть имел над ним Добрыня. По рождению Владимир должен был стать мягким и послушным, но рядом с ним находился решительный дядька, который учил его, направлял, воспитывал. Владимир в итоге стал тем, кем стал, – крестителем Руси. Добрыня его в этом поддержал. Разве могла подумать Малфрида, что ее сын и внук пойдут против всего, что ей дорого? А вот Кощей упреждал, что такое случится. Теперь же новая вера завладевала сердцами и умами русичей, они отступались от того, во что верили их пращуры, во что верила сама Малфрида. И мир чародейства, мир духов и нелюдей отступил. Ибо все они слабеют, если их не почитают, не боятся, а поступают по-своему. Или по воле Бога, как нынче говорили новообращенные люди на Руси.

Однако Добрыня теперь тут, и как ей быть с ним? Он умен, хитер, отважен. Он сам напросился попасть в мир нави, все разгадал, но ничего тут не боится. В глубине души Малфрида даже гордость чувствовала, что у нее такой сын, но в то же время понимала, насколько они чужие. И это при том, что они были одной крови, ее людской крови… и ее темной крови. Она была заложницей этой тьмы, сколько бы ни пыталась сохранить в себе человека.

Остаться человеком ей хотелось, она наслаждалась своим умением радоваться и переживать. Вся окружавшая ее нежить, эти бездумные, беспечные нелюди… Она скучала среди них. Их нарочитое постоянное веселье ее утомляло. Оно не было настоящей радостью, это было лишь стремлением не заскучать в долгой бездушной жизни. И Малфрида, покинувшая мир людей, особенно остро это чувствовала. Как и чувствовала, что духи ощущают ее тоску. Ведьма понимала, что это их злит, что однажды она может потерять свою связь с ними и из госпожи превратится в преследуемую дичь. Духи очень чутки к состоянию людей, они улавливают, кого нужно сторониться и бояться, а кто может стать их жертвой.

Это были грустные мысли, неуместные в такой ясный солнечный полдень. Полдень… Духи сейчас на покое: вон дремлет берегиня над своим источником, ее тонкие голубоватые волосы почти слились со струями, сбегающими в воду. Корягой застыл темный пушевик – не зная, и не поймешь, как могут мерцать недобрыми зеленоватыми искрами его глаза среди выступов коры. Малфрида всех их сейчас видит глазами человека. Ну а ночью опять станет Ящером. И она лишь подумала, что хорошо, что ушла подальше от избушки, где остался Добрыня. Ибо Малфрида не желала сыну зла. Значит, ей следует поскорее вывести его из этого чародейского мира. Пусть живет себе там, среди людей.

Этот мир нави – лесной, болотистый, порой холмистый, порой степной – иногда менялся, в зависимости от обитавших в нем духов. Так, когда кикиморы перетаскивали водяного в новый водоем или он сам переплывал куда-то по реке, его прежнее озеро начинало зарастать тиной, там поселялись болотницы, накапливали дождевую влагу, рыли глубокие топи, заполняя их похожими на обычную траву водорослями. Если мавки, испуганные грозой, покидали свой куст или дерево, оно вскоре засыхало, валилось, и постепенно образовывались непроходимые чащи, где уже устраивались иные духи: торчали искривленные коряги-пушевики, выглядывали из трухлявого дупла голые одутловатые дупличи. Если же где-то начинали появляться духи степей с человечьими или змеиными головами, то они, бегая, как кони или туры, сносили любую поросль, вытаптывали открытое пространство. Много еще чего было в мире нави, духи обитали тут исстари, но, увы, были слабосильными перед людьми с их кипучей деятельной жизнью, потому и уходили от них. Здесь, в нави, они могли существовать до тех пор, пока не превращались в легких призраков, пока не исчезали, забытые теми, кто переставал в них верить, поклоняться и опасаться.

Но было и в этом призрачном мире то, что роднило их с миром яви. Солнце. Его лучи проникали всюду. Вот по небесному светилу и определяла направление Малфрида, когда отправилась разыскивать Добрыню. Ночью, став Ящером, она далеко унеслась от своей лесной избушки, построенной когда-то для нее очередным полюбовником. Имя его она уже забыла, как и не могла вспомнить, почему они расстались. Наверное, он просто надоел ей и она его уничтожила, пока была чудищем, а может, просто заколдовала, превратив в птицу или зверя, отправив из нави в явь, в мир людей. Если не попадется охотнику такой превращенный, то со временем может вернуть свой человеческий облик. Правда, помнить о том, что с ним было в нави, вряд ли сможет. Заклятие беспамятства Малфрида хорошо умела накладывать. И только Глобу она вернула в явь человеком. Но Глоба, такой любящий, красивый, а главное, так желавший ей помочь, заслужил это… Неразумны были его попытки, зато исполнены надежды и искренни. А искренность Малфрида в людях ценила. И если ценишь человека, да еще такого пригожего, верного, ласкового, то тут и до настоящего глубокого чувства недалеко. Но именно этого Малфрида и не могла себе позволить.

Она помнила, как вывела Глобу к великой реке Волге, сама наложила на него заклятие беспамятства, самое сильное, какое знала. Ведь, оставшись человеком, Глоба мог рассказать людям о Малфриде. А оказалось… То, что ее самый милый пленник станет христианином, пойдет служить Распятому, ведьме тогда и в голову не приходило.

После расставания с Глобой она скучала по нему какое-то время. Но потом у нее появился новый любушка, с которым и успокоилась: новая привязанность быстро излечивает от прежней – это Малфрида хорошо усвоила. Но, видимо, Глоба все же был лучше других, ибо, когда Домжар сообщил, что парень вернулся, она испытала нечто похожее на радость. Она-то радовалась, а вот Домжар места себе не находил. Явился к ней сам не свой, испуган был и все твердил, что не знает, как объяснить возвращение отданного в жертву, опасался людских расспросов и гнева. Впрочем, Домжар никогда особым умом не отличался. Особенно утомлял ведьму рассказами о дочке Забаве. И постепенно расположение Малфриды к милой девочке Забаве переросло в раздражение. К тому же дочь волхва и впрямь выросла на редкость красивой, а Малфрида, пусть и выглядела как пригожая молодица, все же была в том возрасте, когда юные девушки начинали вызывать у нее раздражение.

Но того, что Забава решит перечить воле чародейки, даже Малфрида не ожидала. Как посмела! Да кто такая эта дикарка вятичская? Хуже всего было то, что Глоба к девушке проявлял интерес. Посмел сбежать с ней. И такой ярости, какую почувствовала ведьма, увидев их вместе, она уже давно не ощущала. Малфрида поняла, что в ней взыграла обычная бабья ревность. По сути, это даже оживило ее, позволило почувствовать прежние страсти и волнения. Однако теперь она уже не была жертвой и могла разделаться с любым, кто пойдет против ее воли. С той же соперницей Забавой. Но она не ожидала, что Домжар ради дочери посмеет предать свою благодетельницу Малфриду. Да кем бы он был без ее помощи?!

Погубить Домжара ведьма имела право – он нарушил их уговор. И с девкой его она поступит так, как сама решит. Вернуть же Глобу была только рада. А тут еще и этот вызвался… чужак. Гусляр. Такие по свету бродят, много чего ведают, вот и подумалось: «Новости из мира от него узнаю, потешу душеньку». Да и хорош собой был пришлый. Пусть и не юнак, но все же стать гордая, волосы густые, даром что с легкой сединой, а глаза… Это теперь она поняла, что его глаза походили на ее собственные очи. А взгляд таких темных пронизывающих очей мало кого мог оставить равнодушным. Вот и решила: не с Глобой, так с этим полюблюсь. А то и с обоими! Давно она так не тешила себя, а страсти в ней и на двоих хватит.

Однако то, что вдруг стал вытворять Глоба, Малфрида не ожидала. Едва они оказались одни на берегу озера, едва она, раскрыв объятия, шагнула к нему… Малфрида и предположить не могла, что в этом милом парне появилась новая, неведомая ей сила. Ее едва не скрутило, когда парень стал взывать к своему Богу. И это здесь! В хранимом мире нави! Вот тогда от ярости ведьма сама не заметила, как превратилась в чудище. И владело ею только одно желание: погубить, уничтожить охристианившегося полюбовника. Она носилась как буря, тянулась к нему… однако так и не смогла найти его, не смогла увидеть, а потому крушила все вокруг, билась о землю, о кусты, драла когтистыми лапами кору на деревьях. Пока не обессилела и не стала опять человеком. Обиженной, преданной женщиной. Ну а потом… Лук со стрелами у нее хранился в избушке на дереве. А против стрелы с каленым наконечником никакая молитва христианская не поможет.

Это теперь ей казалось странным, что позже она неожиданно для себя послушала гусляра и вернула Глобе силы. Или, может, ей самой захотелось спасти парня? Как там называл Глобу гусляр? Сава. Ладно, пусть будет Сава, хотя это чужое, непривычное ей имя. Христианское, что ли? Плевать. Главное, что христианская сила Савы как будто ушла, когда он был в беспамятстве. Иначе как понять, что ему помогла чародейская вода? Ясно, что в нави все колдовское увеличивается, вот и не владевший собой Сава-Глоба поддался волшебству. После такого дива Малфрида стала надеяться, что теперь-то парень разочаруется в своем Христе нездешнем, поэтому прошлой ночью отправилась его разыскивать. А вышло…

Это сейчас, при свете солнца, лес казался почти обычным. Однако ночью, когда чародейка с надеждой искала своего милого вятича, лес был полон дивных существ, искрящейся силы чародейства. Как Сава мог не проникнуться всем этим? Ну да, он за девкой Домжара побежал, но что ему Забава, когда вокруг такое!

Ночью Малфрида шла по их следу, как хорошая ищейка. А вокруг что только не мельтешило! То полисун[76] присоединялся к ее веселому бегу, то перестричник[77] мелькал рядом, а то светлые звери-заманихи появлялись. Один из них белым ярким видением оленя проскакал, и при каждом его прыжке казалось, что самоцветы летят брызгами у него из-под копыт. Если в мире яви в густом лесу такой пронесется мимо человека, тот, забыв все, кидается вослед, собирает драгоценные камни, которые позже с первым лучом превратятся в капли росы, а человек уже в такой чаще, что и выхода нет. Потом и росомаха волшебная показалась, и каждый ее след отливал во мраке золотым сиянием. Если такая кому из людей покажется, мало кто сможет оберегом от нее охраниться, большинство же, забывая обо всем, бежит за ней, пока хитрая росомаха-заманиха не увлечет в непроходимую глушь непутевого охотника за златом. Так люди и пропадали, покидая мир яви. Но теперь настали времена, когда звери-заманихи только тут и могли собираться. Их много было в нави, Малфриде они были привычны. Однако в какой-то миг она вдруг заметила, что все эти существа как будто исчезли. Подобное озадачило ведьму. Даже остановилась, стала озираться.

Нутром уже чувствовала – близко Сава с девушкой. А там и голоса различила, пошла на звук. Двигалась неслышно, словно сама стала духом. Подошла незамеченной так близко, что даже разобрала, как Сава-Глоба успокаивает дочку волхва. Они развели костерок, сидели подле него. И это в волшебном лесу! Ранее только прижившаяся в нави чародейка могла позволить себе использовать здесь светлое сварожье пламя, какого так опасаются нелюди. Однако и Сава некогда обитал тут, он мог на это решиться, может, даже специально развел костер, чтобы оградить Забаву от страхов леса. Ведьму злило, что он так об этой девке заботится. Ведь раньше только для Малфриды жил, любил до беспамятства, а теперь… Забава, вишь!

Но потом случилось нечто, что окончательно ее разъярило. И, наблюдая из лесной темноты за молодыми людьми, Малфрида почувствовала такую злость, что даже не заметила, как когти прорезались, клыки полезли из расширившегося, открытого как будто в немом крике рта. Казалось, еще миг – и в Ящера превратится. Однако не смогла. Злость в ней бурлила, а вот колдовство словно замедлилось.

Ибо эти двое молились. Молились Распятому!

Из своего укрытия за деревьями ведьма видела их лица при свете огня, они сидели, склоняясь друг к дружке. Сава держал руки девушки в своих, что-то говорил, она повторяла. И столько веры было в ее освещенном пламенем личике, так восхищенно смотрела она на парня!

– …Да придет царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе…

А эта бесстыдница послушно за ним повторяла! И ведьма поняла, что пока они молятся, она ничего с ними сделать не сможет. Но должна! Должна! Ах, почему она не взяла лук и стрелы? Хотя не убивать же их ей… По крайней мере, девушку.

Малфрида сообразила, что прежде всего ей надо разъединить этих двоих, отвлечь святошу, чтобы не учил Забаву своим христианским заклятиям. Поэтому Малфрида стала кликать Забаву из леса, убеждая, что, благодаря источникам чародейской воды, сможет вернуть к жизни ее родителя Домжара. Дескать, уже и тело его волхвы переправили сюда, да только Забаве нужно придерживать отца, пока Малфрида будет совершать над ним обряд. Ну, как гусляр придерживал бездыханного Саву, когда его приводили в чувство. В конце концов эта глупышка поверила в ложь ведьмы! Сава пытался ее удержать, говорил, что обманывает ее чародейка. Однако вера Забавы была не так сильна, как у продавшегося Распятому Савы. Она оттолкнула парня, пошла к ведьме, кинулась на ее зов в чащу…

Это позже Малфрида вернулась к Саве и усыпила его. Да что там усыпила, он сам, утомленный, уже спал у догоравшего костра. Нежити вокруг по-прежнему не было, лешие не топтались, духи не раскачивали ветви. Но Малфрида, оставаясь человеком, все же смогла подойти. И долго шептала над спящим юношей заклятие, пока не сплела тонкую, как паутина, волшебную сеть и накинула на него. Ну что, красавчик, сможешь теперь молиться, когда твой дух настолько слаб и погружен в небытие под сонной сетью?

Сава и ныне там спал. Малфрида нашла его у прогоревшего кострища, рассматривала при ясном дневном свете. Длинные загнутые ресницы, светлая бородка, крутой изгиб широких бровей, светлая прядь падает на чело. Со стороны кажется, что и не дышит молодец. И теперь разбудить его сможет только человек, духам это не под силу. Однако человек, который на это решится, сам запутается в едва заметном колдовском плетении. Нечто подобное Малфрида может и с Добрыней сделать. Сыночек ее тоже христианин… «Зачем же он все-таки ко мне явился?» – в который раз подумала ведьма. Матушку повидать захотел? Чтобы взрослый мужик, да еще известный на всю Русь муж нарочитый, вдруг стал искать родимую, проникнув даже в мир нави, – это казалось странным.

Но если и Добрыня попадет под власть сонных чар, когда попытается распутать своего приятеля… Только бы не вздумал в этот миг молиться. Впрочем, Малфрида постарается отвлечь его. А что она с ними потом сделает? Да всякое на ум приходило.

Когда Малфрида колдовала в полную силу, она менялась. Взлетали ее длинные темные волосы, горели желтым светом глаза, лицо шло трещинами, превращавшимися в чешую Ящера. Со стороны Малфрида себя не видела, но понимала, что это уже не совсем она. То, что когти появлялись, это ее уже давно не удивляло, зато ощущение колдовской силы дарило упоение. И сейчас она вызвала из глухих завалов под деревьями волков-оборотней, приказала им поднять спящего в сетке Саву и отнести через лес к своей избушке. Волкам-оборотням такое не очень нравилось, скалились, но подчинились.

Сама же Малфрида обернулась лесной голубкой, издала горлом воркующий звук и порхнула под кроны деревьев. Быстро летела, лишь порой опускалась то на увитую плющом лапу дуба, то на мягкую ветку калины. Наконец голубка приземлилась у озерца перед дубом с избушкой. Потянулась, вырастая и принимая свое обличье. Огляделась, даже волосы пригладила перед встречей с сыном, поясок поправила. Добрыни нигде не было видно, но Малфрида чувствовала – рядом он. Скорее всего, устроился в ее избушке. Все же он человек, под кровом из дерна и соломы ему спокойнее, чем среди нелюдей в навьем лесу. Да и духи травяные ей указывали лапками: там он, там. Ох и шумел под утро, пищали, поясняя, крушил все в ведьмином домике, едва само строение не разнес. Но они побоялись забраться и поглядеть.

Малфрида легко поднялась в избушку, замерла перед раскрытой настежь дверью. Зайти не смогла.

– Что это ты натворил тут? – удивилась, увидев перегораживающую вход кровать.

Сама кровать была срублена из крепкого дуба, тяжеленная, на столбцах толстых. Такую поди сдвинь. Но сейчас кровать стояла поперек входа, покрывала валялись на полу, все изодранные, а полосатые тканые коврики, какими ведьма для уюта застелила половицы, скомканы.

– Эй, где ты? Что натворил?

В ответ только глухой хрип, словно гость был придавлен чем-то.

Но когда Малфрида пробралась внутрь и увидела его… Добрыня лежал под стеной в углу, весь изогнувшись, рука одна странно вывернута и привязана тесьмой к одной из ножек кровати. Когда Малфрида перевернула его, то увидела, что глаза у него открыты, закатившиеся, белесые. Из груди вырывалось тяжелое сиплое дыхание.

Она поняла, что гость зачем-то привязал себя к тяжелой кровати, но так рвался, что протащил ее за собой и сплетенная из шелковых тесемок веревка впилась в запястье, рука вся покраснела, а плечо вывернулось. Бесноватый он, что ли? Как иначе понять, если он явно ползал по избушке, лари вон сдвинуты, с полок попадали горшки и побились.

Малфрида несколько раз окликнула его, потом тормошить стала, по щекам бить. И наконец Добрыня издал тяжелый вздох, застонал и прикрыл глаза. А когда вновь открыл, то смотрел на нее, сперва ничего не понимая, а затем попробовал улыбнуться. Начал подниматься, но застонал от боли.

– Что это ты вытворял тут? – опять спросила Малфрида, возвышаясь над ним и упирая руки в бока.

Он ответил не сразу. Сперва все же руку освободил, при этом даже зубы стиснул от боли и какое-то время разминал покрасневшую кисть, пока она не побелела. Сидел, все так же скособочившись, – одно плечо его было вывихнуто.

– Не обессудь, хозяйка, в беспамятстве я был. В таком глубоком беспамятстве, что и не заметил, как меня корежило. Теперь подсоби немного.

Они вместе отодвинули тяжелое ложе в сторону от двери. Добрыня сделал несколько шагов назад и с силой рванулся вперед, врезался вывихнутым плечом о косяк двери. От боли даже заорал, завыл, но потом сжал зубы и задышал шумно, успокаиваясь. Наконец ощупал себя, смог пошевелить рукой, проверил ставшее на место плечо.

– Кажись, получилось. Эк меня тянуло невесть куда! Хорошо, что сообразил привязаться, иначе неизвестно где бы мог очутиться. А за беспорядок прости. Не владел собой. Долго со сном боролся, но ведь двое суток не спал, а тут сморило.

Малфрида смотрела на него во все глаза. Что за морок владел Добрыней, о котором ей неведомо?

Спрашивать не стала, он сам рассказал. Оказывается, в мире нави, стоило ему только заснуть, он словно под чужую волю попадал. С детства с ним такого не бывало. А тут стоило ему расслабиться во сне, как начинал звать его чей-то властный голос, противиться которому Добрыня не имел сил. Как и не мог проснуться. Голос звал, и он шел на этот зов, сам не сознавая того. В прошлый раз едва в топь не попал, теперь же вот что…

– О нет! – вдруг вскричала Малфрида.

Добрыня удивленно взглянул на нее. Ведьма сидела, зажав руками рот, словно сдерживая крик. И вдруг плечи ее затряслись, глаза наполнились слезами. А потом… Прежде чем Добрыня опомнился, она оказалась рядом, обхватила его голову, прижала к себе. Баюкала, как маленького.

– Неужели он ничего не забыл? – твердила, всхлипывая. – Неужели и мой уход не заставил его отказаться от тебя?..

Гладила посадника по волосам, в глаза заглядывала. А сама… плачет. Потом и вовсе причитать начала, как простая баба-родительница над хворым дитятей.

– Бедный ты мой, бедный!.. Защити светлая Жива[78], охрани Сварог покровитель. Да что же это делается? Как ты жить теперь будешь? Как жил все это время, сыночек мой?

А Добрыня, странное дело, даже не вырывался из ее рук. Только моргнул несколько раз, почувствовав негаданные слезы. Надо же… какая она ласковая. Он о таком и помыслить не мог. Но все же отстранился.

– Признала-таки меня? Значит, помнишь, что со мной подобное и в детстве происходило. Пока Малк на меня крестик не надел…

Думал, что при упоминании креста она опять взъярится, но нет, сидела и плакала, утирая слезы.

Малфрида и впрямь сейчас испытывала к Добрыне столь сильное чувство, такое острое желание защитить его, что сама удивилась этому. Откуда в ней, полудикой, это человеческое, материнское? Силен все же голос крови, как бы она ни противилась ему. К тому же знала: в том, что с сыном происходит, есть ее вина. Обещала она некогда сына хозяину Кромки Кощею, уже даже на алтарь положила, однако тогда Свенельд его спас, потягавшись с самим Темным[79]. Но Кощей не забыл их уговор, он требовал к себе ее сына, пытался и сам утащить. В детстве с Добрыней такое не раз происходило, но потом прошло. А оказывается… Ведьма и не знала, что это Малк оградил мальчишку от власти темного хозяина. И выходит… только крест этот невзрачный и может Добрыню оберегать.

Пока сквозь всхлипывания Малфрида объясняла все это опешившему сыну, он только молча слушал. Сам уже понял: без защиты креста он не сможет сопротивляться тому, кто зовет.

– Да как же это, во имя всего светлого! Я целую жизнь прожил, неспокойную, деятельную, на всю Русь прославился, всяк меня знает. И вот выходит, что я подвластен кому-то… В голове это не укладывается. – Он развел руками.

Малфрида перевела дыхание, утерла глаза.

– Вот что, голубь мой сизокрылый, выведу я тебя отсюда. Уйдешь в свой обычный мир и живи как знаешь. И поскорей это сделать надо, пока время нави тебя не закружило в водовороте, пока годы в яви в твое отсутствие не пронеслись.

Услышав это, Добрыня вздрогнул. Вспомнил о том, зачем пришел, о том, что в новгородской земле происходит. О мороке ненависти против всего христианского, который и наслала его мать-ведьма. Нет, рано ему еще уходить. Надо сперва все выяснить. И возможно, прямо сейчас, когда мать вдруг вспомнила, кто он ей, пока нежность к нему испытывает.

– Уйти да забыть все, что увидел тут, я еще успею, – сказал он, мягко взяв ее за руку. – Не для того я столько прошел, столько испытал, даже дела все свои государственные оставил, чтобы ты меня услала, так и не позволив нам сблизиться.

– Чего же ты хочешь? – удивленно спросила ведьма. Вроде как даже улыбнуться хотела, но улыбка получилась жалкой, растерянной.

– Ну хотя бы скажи, кто мой настоящий отец. Малк ведь не мой кровный родитель. Свенельд… Ох, хотел бы я, чтобы это оказался он, но да сам уже понял – не он. Однако кто же тогда? Может, скажешь? Э, да что это с тобой?

Он отшатнулся, когда она просто потемнела вся, только глаза желтые светились страшно, руки истончились, пальцы стали превращаться в когти. Миг – и вдруг вылетела она черной вороной, каркнув напоследок громко и зло.

Добрыня перевел дыхание. Н-да, к тому, что твоя мать ведьма, еще привыкнуть надо. В детстве Добрыне это казалось нормальным, даже гордился, что она у него такая. Но сейчас… То ли опасаться ее, то ли придушить поскорее надо. И он понадежнее обмотал вокруг запястья сплетенный из тесемок шнурок. Вроде и незаметный он, но шелковая нить прочна. Вон как его метало в беспамятстве, все тут перевернул, а шнурок выдержал. Может, и с родимой удастся справиться? Если до того дойдет.

И вдруг понял, что не хочет этого. А еще понял, что о родителе своем спрашивать желания больше нет. Ибо жутко. Лучше не знать. И опять подумалось: кто тот темный хозяин, который его зовет? Неужто он мог быть родителем Добрыни? Нет, столько колдовской крови он бы давно не выдержал, почувствовал бы, что с ним что-то не так. А он жил себе и жил.

Размышляя над этим, Добрыня покинул избушку, спустился на землю, стал возиться возле глиняной печурки между кореньями. Какие бы страхи тут ни творились, а чтобы в силе оставаться, человеку поесть нужно.

Он почти кашу уже доваривал, когда какой-то шум отвлек его. Оглянулся и застыл, увидев, как стая темных светлоглазых волков притащила к озеру перед дубом неподвижного Саву. Когда Добрыня от котла поднялся да взял из огня горящую ветку, волки оскалились на него недобро, но не тронули, умчались в чащу сильными, почти беззвучными скачками. «Никак оборотни», – догадался Добрыня. Выждал время, прежде чем к Саве приблизиться. Надо же, словно покрыт чем-то, даже виден нечетко. Но если приглядеться, то кажется, что просто спит себе парень. Даже румянец на щеках проступил, грудь в расшнурованной рыжей рубахе вздымается ровно и глубоко.

Добрыня сперва окликнул Саву, потом подошел, пытался прикоснуться, но рядом услышал:

– Не трогай его, если так же уснуть не хочешь.

Она. Малфрида. И никакая не ворона уже, а молодая красавица, вон даже косы заплести успела, перевила их длинным побегом плюща.

Добрыне ссориться с ней сейчас было пока ни к чему, поэтому позвал к котелку с кашей.

Кашу он сварил по-степному: чистое пшено с поджаренными кусочками сала, луком да зеленью. Малфрида ела с удовольствием, слушала, как он рассказывал, что научился куховарить, когда еще совсем молодым воем ходил в степные дозоры за Змиевые валы[80], где нес службу-охрану от степняков-набежчиков. Это потом он на север в новгородские земли отправился, там иные кушанья полюбил: мясные и рыбные кулебяки, грибной наваристый суп, копченую лосятину. Потом вдруг спросил, когда она не ожидала:

– Ты когда к Владимиру в Новгород приезжала, пробовала такое угощение? Знаю, что приветливо тебя внучек встретил. А меня как раз там не было. Время, что ли, такое выбрала, чтобы не свиделись? Ну да ладно. Скажи лучше, как тебе наш Владимир?

Малфрида стала жевать медленнее, потом все же ответила: ей просто хотелось поглядеть, так ли хорош ее внук, как о том молва идет.

– И что, убедилась? – хмыкнул Добрыня. – Да, он пригожий у нас. Русые кудри золотом отливают, брови темные вразлет, а глаза как ночь. Как у тебя, Малфрида. Как у меня. Наши глаза, – подмигнул он ведьме весело. Любил Добрыня Владимира и не скрывал этого.

Малфрида тоже улыбнулась, кивнула согласно, но через миг добавила, что слаб и нерешителен показался ей внучек. Надо же, сын Святослава Воителя, а сиднем сидел в Новгороде. И это при том, что она обещала ему помощь в походе на Ярополка Киевского. Знала ведь по гаданиям, что рано или поздно им предстоит схлестнуться, вот и возжелала помочь. А Владимир что? Отсидеться хотел в стороне.

– Видать, его время тогда не пришло, – облизывая ложку, заявил Добрыня. – И мне еще только предстояло помочь ему в силу свою уверовать. Опыта набраться. Лишь собственный опыт дает человеку уверенность и силу.

– Да не столько в опыте дело, – откинувшись назад и сытно рыгнув, ответила ведьма. – Владимир, как я поняла, просто должен кому-то доверять. Хотя мне он показался доверчивым до глупости. Вот пришла я к нему в облике старухи с клюкой и заявила, что я бабка его Малфрида. Он сразу и поверил. Мне и подумалось: из такого любой веревки вить станет по своему усмотрению.

– Да ведь мальчишкой совсем тогда наш Владимир был, – обиделся за сестрича Добрыня. А потом добавил: – И все же ты к нему несправедлива, потому как умом боги сына Малуши не обидели. Я знаю, что он тебя за руки брал, ладонь рассматривал. Верно говорю?

– Ну, было такое, – сразу приподнялась чародейка. – И что с того? Разве мальчишка Владимир мог судьбу по руке разглядеть?

– Да куда ему, – отмахнулся Добрыня. И отвернулся, убирая волосы с глаз, а на деле пряча довольную усмешку. – Он говорил, что видел на твоей руке белесый шрам. Ты когда-то еще деду его Игорю кровью поклялась в верности и ладонь себе разрезала, а такие шрамы даже от мертвой целебной воды не сходят.

В глазах ведьмы появилась растерянность. Взглянула на ладонь – так и есть, ее пересекает длинный белесый шрам-отметина. Она и забыла, откуда он, – а тут вдруг вспомнила отчетливо: шатер, голубые глаза князя, нежные и печальные, и она, обещающая, что не покинет его…[81]

– Что ж, выходит, внучек мой не так-то прост оказался. Хорошо. – Она вздохнула, но глаз с белесого шрама по-прежнему не сводила. И прошептала через миг одними губами: – Игорь…

Добрыня расслышал нежно произнесенное матерью имя. Но отчего-то это лишь разозлило его. С кем только она ни сходилась… И, чтобы отвлечься, спросил иное:

– Раз уж пошел такой разговор откровенный у нас, то, может, скажешь, зачем ты вятичам наплела, что Сава сражался с Ящером?

Малфрида продолжала смотреть на ладонь, потом как-то без особого интереса ответила, что он и впрямь сражался.

– Глупый он был. Любил меня, вот и думал, что если победит чудище, то освободит любимую от него навеки. Знаешь, как в сказах: спалил молодец шкуру жабы, какой становилась красавица, – и нет больше беды.

– А если бы парень вдруг Ящера завалил? Я видел некогда Саву в бою. Он отважен и ловок, он до рынды самого князя смог дослужиться. А в охрану Владимира кого попало не берут. Только лучших.

– Ну ты сравнил: князя скопом охранять или на Ящера пойти! Это, знаешь ли…

И Малфрида даже кулаком себя по лбу постучала.

– Сила у Ящера громадная. Мне самой с ним управиться трудно.

«Она словно и не о себе говорит», – с удивлением отметил Добрыня.

– Но ты же не сгубила вышедшего против Ящера Саву? – спросил осторожно.

Она кивнула. Сказала, что кое-как справляется с той сущностью, что владеет ею. Но это трудно. Добрыня сам под властью темных сил побывал, должен понимать, каково это.

Вроде бы ничего такого не сказала, но Добрыня содрогнулся от страха, какого ранее в себе и не ведал. И домой вдруг захотелось, к обычной жизни, в явь, на Русь, в Новгород… Там сейчас морок, а по сути вообще неведомо что. И он никак не выйдет на этот разговор с ведьмой. Ладно, пора уже что-то предпринять.

– Идем, разбудишь парня, – сказал, поднимаясь. – Долгий сон молодца к бессилию ведет. Нужен ли он тебе такой?

Малфрида проследила за его взглядом. Сава по-прежнему спал сладко и спокойно. Голова чуть повернута набок, рука откинута за голову. Не скажешь, что под чарами.

– Пусть пока отлеживается, – молвила сухо. – Не хватало еще, чтобы он творил тут свои христианские заклинания.

Добрыня промолчал. Старался скрыть, как он огорчен. Ему нужен был Сава, нужен как священник, который может освятить для него крест, чтобы сам Добрыня сумел выйти из-под власти темного господина, зовущего его. Однако Малфрида такое вряд ли позволит. Пусть после его слов о зовущем во сне ведьма его признала и пожалела – неожиданно для самого Добрыни, – но уж слишком сильна в ней ненависть ко всему, что касалось новой веры, чтобы она согласилась на подобное.

И тогда он сказал:

– Ты поразила меня сегодня, когда признала своим сыном. До сих пор в душе все переворачивается, как вспомню. И вывести отсюда пообещала. Значит, ты все же человек, не просто ведьма темная. Так, может, и спутника моего, Саву, отпустишь со мной? Зачем он тебе? Он же крещеный.

– Ну, это мы поглядим еще, – улыбнулась Малфрида. И добавила с плотоядной улыбкой: – Я соскучилась по нему и хочу почувствовать его каждой выемкой своего тела, каждым кусочком плоти. И когда приласкаю его, когда раскроюсь перед ним, отдавая себя всю… Вот и проверю, насколько им Распятый владеет!

Добрыня невольно покраснел. Все же она бесстыжая! Родила сына невесть от кого, потом с кем только ни сходилась. На Руси сейчас таких, как она, волочайками называют и особо не ценят. А эта… ведьмой себя великой и свободной возомнила. Потому и сочла, что может мужиков с собой укладывать, чтобы… Ну, для чего, он уже понял.

Пока Добрыня раздумывал, Малфрида спокойно поясняла:

– Ты ведь не глуп, Добрынюшка, вот и должен понять, что если я двоих парней для Ящера потребовала – тебя и Саву, – то третьего просить будет уже слишком. Эти лапотники вятичи не ведают, что для любовной услады я их молодцев забираю, а не сразу в кровавую жертву. И явись я снова… могут и взбунтоваться. А мне сложностей с ними не надобно. Хорошо и ладно я тут свою жизнь устроила, так что ничего рушить в ней не стану. И чтобы все по-прежнему было, мне надо на время успокоиться, пожить обычной бабой, которую муж покрывает. Так что не проси за приятеля. Мой Сава!

Добрыня засмеялся. Смех у него был веселый, заливистый, зубы ровные сверкнули в улыбке. Малфрида посмотрела на него с удивлением. Он же сказал:

– Да не сойдется он с тобой! Готов поверить, что тебе даже со мной, сыном своим, сойтись плотски было бы проще, чем с Савой. Или не поняла еще? Но учти, ты для него мила станешь только в том случае, если веру его примешь.

Малфрида хмыкнула, скривилась брезгливо. Но Добрыня знал, как поддеть ее.

– Уж до чего хороша Забава была, однако мила Саве стала только после того, как о христианстве ей поведал да вызвал ответный интерес. К слову, а где сейчас сама девушка?

– Там, – махнула ведьма рукой в сторону лесных зарослей.

Добрыня отметил про себя, что говорить о девушке ведьма не намерена. И ему надо как-то исхитриться, чтобы вернуть сюда дочь волхва. Потому сказал с деланым задором:

– А вот давай его разбудим да узнаем, кого он выберет – тебя или дочь Домжара? Приведи сюда девицу, стань с ней рядом, и уж поверь…

– Поверить не проверить! – огрызнулась Малфрида. – Просто я знаю, что даже все эти годы, проведенные в забытьи, только я Глобе грезилась… Сам вскоре убедишься. И после этого больше не будешь морочить мне голову. Уйдешь – и все. К своим христианам удалишься. И забавно будет проследить, как ты им свое пребывание тут объяснишь. Так что не мни о себе много, богатырь Добрыня! И я еще посмеюсь, увидев, с чем тебе на Руси придется столкнуться, после того как ты понял, что такое волшебные чары!

Посадник промолчал, чувствуя, как душу заполняет неприятный холод. Вспомнил слова волхва Соловейки: «Наложено заклятие страшное, от которого морок над всем словенским краем будет силиться, а от него станет и нарастать ненависть к тебе и крещенным тобой». Да разрази гром! А она еще насмехается, упреждает, сколько бед его ждет на Руси. Вот и выходит, что не ошибся Добрыня, подозревая, что именно его мать-ведьма готова погубить целый край из-за своей ненависти к Иисусу Христу.

Сама же Малфрида в этот миг о сыне словно забыла. Шептала что-то, склонившись над спящим Савой, и постепенно оплетавшая его сеть сонливости стала таять, как туман. Парень смог пошевелить рукой, потом ресницы затрепетали. От столь глубокого сна отходил с трудом, на бок перевернулся, силился сесть. А Малфрида уже тут как тут. Обняла его, пристроила голову Савы у себя на груди, целовала ласково.

– Открой очи свои ясные, сокол мой милый. Взгляни, это я, твоя Малфрида. Заждалась я тебя, соскучилась так, что и сил сдерживаться больше нет.

Еще сонный священник посмотрел на нее, улыбнулся нежно.

– Сладкая моя, – пролепетал.

Она же его целовала, не давала опомниться, ласкала, рубаху вон уже стягивала с парня. И он, словно и впрямь вновь во власти ее чар оказался, потянулся к ведьме, отвечал на каждую ее страстную ласку.

– Сава! – окликнул парня Добрыня. – Во имя самого Создателя, опомнись!

И ведь подействовало. Отстранился юноша, растерян был.

– Сава, она с Забавой что-то сделала. Опасаюсь, что твоей милой помощь нужна. И как можно скорее!

Малфрида резко обернулась, глаза вспыхнули желтизной. Резко протянула руку, будто указывая на Добрыню ладонью. Миг – и его отбросило.

Он плюхнулся в воды озера, погрузился с головой. Выбрался и, отфыркиваясь, разлепил глаза. Малфрида стояла к нему спиной, а Сава перед ней. Парень что-то говорил. Впрочем, Добрыне до игр этих двоих уже дела не было. Он понял, что другого такого момента может и не представиться.

Выбирался он, как во время вылазки во враждебный стан, – медленно, рассчитывая каждое движение, чтобы не шуметь. А сам тем временем с запястья скинул шнурок-удавку, перехватил поудобнее. Малфрида сейчас Савой увлечена, ей страсть как важно проверить, поддастся ли ее очарованию некогда любивший ее молодец. Ну а Добрыня…

Он знал, как действовать. Бесшумно приблизился, стремительно накинул шнурок на шею ведьмы, сдавил что было силы.

Малфрида рванулась. Да и как рванулась! Почти подлетела, поднимая его за собой, закружила. Добрыня повис на ней и под собственным весом еще туже затянул удавку. Ну же!..

Ведьма рвалась, царапалась, закидывала руки, разорвав его лицо и одежду. Потом упала, обессилев, билась, жадно разевая рот. Добрыне казалось, что не женщину он уже удерживает, а самого Ящера, такая она была сильная, холодная и твердая. Но он лишь напрягал силу рук…

А потом на его затылок обрушилась боль, и он провалился в глухую беспросветную темноту.

Глава 8

– Я знал, что это ты был, – пробормотал Добрыня, когда стал приходить в себя. Сквозь гудящую муть в голове видел склонившегося к нему Саву. – Но что ты настолько дурень, не учел.

Сава молчал, прикладывая к разбитой голове посадника намоченную тряпицу. Потом просто сидел в стороне, пока Добрыню мутило, выворачивало наизнанку. Такое бывает после удара по голове, Сава видел это и раньше. Ничего, отлежится маленько посадник – и полегчает ему.

Священник не жалел, что оглушил его. Но лишь через время сказал:

– Ты душегубец, ты на свою мать руку поднял. Знал бы, что у тебя на уме, не пошел бы с тобой вообще.

– Да, так было бы лучше, – согласился Добрыня, откидываясь на спину. Вверху, в кронах, мерцал вечерний свет, все казалось немного расплывчатым, да еще какие-то рожицы скалились сквозь листву. Духи нави. Или просто мерещится?

– А где она? – спросил он через время, попытался подняться, но охнул и снова лег. Много же силищи было в этом глупом святоше, мог бы и вообще прибить.

– Что тебе до того, где Малфрида? Опасаешься мести? Или снова хочешь ей зло причинить?

– Если она столько зла совершает, почему бы и не попытаться ее остановить?

И тут неподалеку прозвучал голос самой ведьмы:

– И какое же зло я тебе сделала, Добрынюшка?

Посадник все же приподнялся, посмотрел на нее.

Малфрида сидела спиной к нему, ее длинные взлохмаченные волосы шевелились, но сама она казалась неподвижной, поникшей. Впору пожалеть. Или устыдиться того, что совершил. Но Добрыня не позволил себе сострадать ведьме.

– Ты не только мне зла хотела. Ты на все словенское племя колдовской морок наслала, на всю землю новгородскую. И если твое чародейство останется в силе, много еще крови на Руси прольется. Если же тебя не станет… Как говорят, чары спадают, когда гибнет сам чародей.

Она все же повернулась, подошла. Добрыня содрогнулся, заметив на ее белой шее темный след от удавки. И говорила она как-то хрипло, с трудом.

– О чем говоришь? Какой морок?

Как будто ей неведомо было! Хитра. Но теперь Добрыне не имело смысла таиться. И он все рассказал. И как Новгород восстал, и как люди словно околдованы были, и сколько убийств в запале горячечном совершили. И это будет длиться годы и годы. Много смертей принесет. А еще Добрыня поведал, как волхв Соловейка проговорился, что морок наслан тем, кто кровная родня самому посаднику.

– И ты решил, что это я? Гм. А если я скажу, что нет во мне столь мощного чародейства, чтобы целый край заморочить?

Произнесла это спокойно, но с такой грустью, что Добрыня вдруг засомневался в своей убежденности. Ранее казалось, что все верно понял: его мать родная – ведьма. И сильная ведьма, ненавидящая христианство и мешающая ему. Однако она сказала, что, дескать, ей это не под силу.

– Многое, видать, болтают о моей силе на Руси, – грустно продолжала Малфрида. – А когда люди чего-то не понимают, то готовы поверить во все, что скажут. Вот и ты поверил. Я думала, что ты умнее, Добрынюшка.

У него раскалывалась голова, мыслить было трудно. Но все же произнес:

– Если Соловейка сознался, что чародейство наслано близким мне по крови, то кого же он имел в виду, если не тебя, мою родительницу?

Она приблизилась. Пристально посмотрела на него. И Добрыне совсем плохо сделалось от ее печального взгляда.

– А ты подумай, – молвила. И ушла.

Он же пытался собраться с мыслями. Но не выходило. Голова гудела, во рту ощущалась горечь. Но одновременно стало как-то спокойнее, оттого что поверил ей. Зачем ведьме лгать? Да и по тому, что он видел тут, находясь в полном волшебства мире нави, становилось ясно, что и впрямь ее сила не такая, чтобы все и вся подчинять своим чарам.

А потом пришел стыд. И когда Сава менял Добрыне повязку на голове, гордый дядька князя Руси даже смирился и поблагодарил его за то, что помешал совершить страшное.

Но Сава был суров.

– То, что ты на родительницу руку поднял… какова бы она ни была… это такой грех, что ни одна вера подобного оправдать не может. А еще противно мне стало, что ты, прославленный богатырь Добрыня, как подлый головник[82], удавку использовал. Недостойно это столь прославленного мужа, каким ты слывешь.

Знал, как задеть его. Добрыня и сам уже жалел и стыдился, а тут хоть в землю зарывайся от позора. После Сава говорил, что пусть, мол, отлежится и поспит, а ему в голову чего только не лезло. Ошибся, намудрил, страшное зло едва не совершил. Да еще какое зло! Но понял главное: зря он сюда явился, оставив Новгород. И что теперь? Вернуться или все-таки постараться вызнать, кто мог быть тем великим колдуном, что заморочил целый край?

От таких мыслей успокоиться и заснуть трудно. Добрыня попытался думать о чем-то хорошем, светлом. О Забаве например. Вспомнил, как она впервые появилась перед ним среди цветов белой черемухи, как позже важно говорила, что боярыней стать желает. Вот же смешная девка! А еще вспомнил, как поцеловал ее на берегу озера, как она вырывалась, пока не затихла. И уста ее были такие сладкие!..

Но вместо радостного успокоения, на которое он рассчитывал, думая о красавице Забаве, еще больше тревожно становилось. Где девушка? Отчего ведьма о ней и слова сказать не желает? Да и зачем Малфриде девы красные были нужны? Ну, с парнями все ясно. А вот девок куда девала? И где сейчас сама Забава? Добрыне стало страшно от догадки, какая пришла в голову.

– Ты куда это, Добрыня? – остановил его Сава, когда тот поднялся и, пошатываясь, отправился в лес.

– Забаву попробую найти. Если это еще возможно. Ну что смотришь? Разве не волнуешься за нее?

Сава поглядел в сторону чащи, на которую надвигались сгущающиеся сумерки. Там все опять оживало: стрекотало, хихикало, подвывало порой. Искры разлетались, сновали чьи-то легкие силуэты, что-то тяжело протопало вдали.

– Я сам пойду за ней, – заявил парень. – Я эти места получше знаю, а тебе нужно отлежаться. Да и не дело тебе мою милую искать!

Надо же, вспомнил! А до этого сидел тут сиднем, словно опять только одна Малфрида для него и существовала. А еще Добрыня разозлился на Саву за слова эти – «милая моя». Так разозлился, что вообще тошно сделалось. Кажется, так бы и врезал этому красавцу, сколько бы там сейчас сил у Добрыни ни осталось. Но вместо этого иное сказал: пусть Сава перед тем, как уйдет, крепко свяжет его. Ну не может он так просто отоспаться, если его не связать как следует.

Зло все это говорил, но потом сообразил, что озадаченный Сава вряд ли поймет и выполнит просьбу. И пришлось признаться: околдован Добрыня, тащит его во сне неведомая сила невесть куда. А долго ли без сна он сможет продержаться? Вот и пусть свяжет его перед уходом.

Но Сава поступил иначе. К удивлению Добрыни, он вдруг снял с себя висевший под рубахой на тесемке крестик и надел на него.

– Я для себя его сделал, освятил как полагается. Но, думаю, тебе он сейчас больше нужен.

И Добрыня прямо просиял. Обрадовался так, как будто его пожаловали самым ценным даром. Все же без крестной защиты он себя слишком уязвимым чувствовал. Раньше об этом особо не задумывался, а вот сейчас… Даже слезы у грозного посадника навернулись на глаза. Поцеловал простой деревянный крестик как некую бесценную реликвию и слушал, как Сава говорил, что, мол, сделал его прошлой ночью, и еще один для Забавы, освятил их молитвой. Ну и…

– Пока Забаву не разыщу, на себе ее крест носить буду. Чтобы нелюди мне не сильно в поисках мешали. Креста они все побаиваются. Ну а как найду свою милую…

Добрыне сейчас даже стало все равно, что Сава опять назвал дочь волхва своей милой. Он смотрел, как уходил в темноту молодой священник, и боялся его окликнуть. Боялся сказать, что Забавы наверняка уже нет тут. И очень хотел ошибиться в этом. Но чтобы все выяснить да разобраться, сперва надо было переговорить с Малфридой. Если она теперь захочет с сыном разговаривать.

Отдохнул, можно сказать, успокоился, хотя спокойно посаднику все же не было. В таком состоянии трудно мыслить здраво, потому и приказал себе отвлечься и почти целый день наблюдал за хранительницами вод – девами-вилами. Откуда их и взялось столько в небольшом озерце перед избушкой на дубе? Может, сама Малфрида наслала? Были вилы собой все пригожие, все облаченные в светлые светящиеся одеяния до пят, но там, где они прошли, на мокрой земле оставались следы от раздвоенного копыта. Ноги-то у дев-вил были не человеческие.

Вообще, вреда от них особого не было. К Добрыне даже заигрывали ласково, но близко подойти опасались. То ли крестик его чуяли, то ли обычная обида на мужчин удерживала в стороне. Добрыня помнил, что о таких рассказывали: вилой становилась девушка, которую обидел или даже убил мужчина. Но если сердце ретивое в ней еще не успокоилось, вилу всегда к мужчине тянет. Обычно они безвредные, но если обиду не забыли, то могут и мстить: заманивают в опасное место – в речку увлекают, в болото, а то и в овраг столкнуть могут – и не дают выбраться. Поэтому, как бы ни были они хороши собой, лучше держаться от них в стороне. Хотя, честно говоря, жалко их, печальных и нежных.

– Возьми меня в жены, – просили Добрыню девушки-духи в светлом одеянии. Топтались на своих козлиных ногах, словно не понимали, какая оторопь берет, когда он видит их следы.

Он пытался отшутиться:

– Вы же не позволите ваши волосы под очипок[83] спрятать. Уж больно хороши они у вас.

Вилы и впрямь щеголяли на диво красивыми длинными волосами, ниспадавшими до самой земли. Люди поговаривали, что они прячут под ними сложенные на спине крылья. Если какому мужчине удавалось поймать вилу за крыло, она могла стать обычной женщиной, вернуться к людям, даже родить ребенка. Но детей вилы не любили и часто бросали их на мужа, едва отращивали новые крылья. И вообще, связываться смертному с духами – одна морока.

Но не говорить же кружившим рядом с ним красавицам такое. Вот Добрыня и заявил им, что, как бы пригожи они ни были, его сердце уже отдано другой. Забавой зовут. Может, милые девушки подскажут ему, где она сейчас?

Не говорили. Плакать начинали. А плакали вилы настоящими жемчужными слезами. Где вила слезу роняла, там люди находили мерцающие белые жемчужины. Но Добрыне сейчас было не до того, чтобы их слезы блестящие собирать. Он все больше мрачнел, понимая, что беда стряслась с девушкой Забавой. И Савы все нет. Пойти, что ли, поискать его?

Не пошел. Заблудиться в этих чащах нави проще простого, а надежда, что Сава вернется, все же была. Еще Добрыня понимал, что Малфрида рано или поздно сама сюда выйдет. Его матушка всегда была как кошка бродячая, однако к родному дому рано или поздно возвращалась.

Сава пришел первый, мрачный, усталый, и, не говоря ни слова, полез в избушку отсыпаться. Ладно, пусть парень отдохнет, но потом им все же надо решать, как быть дальше.

А позже, когда вновь темнота сгустилась, Добрыня впервые увидел самого Ящера.

Признаться, это было величественное и красивое зрелище. Ящер летел над кронами леса, длинный, огромный. Казалось даже удивительным, как столь большое тело может так легко парить над землей. Но отчего бы ему и не парить, когда у него три пары крыльев! Такого ранее Добрыня себе и представить не мог. А вот же – самые большие перепончатые крылья взлетали над плечами Ящера, другие, лишь немногим поменьше, были над хребтом, удерживали его чешуйчатое брюхо, а третья пара несла длинный извивающийся хвост. И взмахивали они так ладно и плавно, что огромный Ящер казался невесомым, как тополиный пух, парящий в воздухе.

Добрыня смотрел и глаз отвести от него не мог. И все же сорвалось невольно:

– Господи помилуй!..

Услышал ли Ящер упоминание в навьем лесу чуждого здесь Бога или просто как раз в этот миг повернул в сторону Добрыни свою длинную рогатую голову, только, казалось, от пронзительного взора его ярко светящихся желтых глаз ничего укрыться не могло. Почудилось Добрыне, что Ящер увидел его, узкий зрачок на миг расширился, а в следующее мгновение он откинул голову назад и взревел, глухо и утробно, а потом его голос на тонкий визг перешел. И полетел прочь, а Добрыня все стоял, зажав уши, – так гудело в голове от того пронзительного звука, который как будто проходил насквозь.

«И я порождение этого ужаса», – думал, цепенея, Добрыня. А потом и другая мысль пришла: «А кто же породил саму Малфриду?»

Он долго не мог заснуть той ночью. Думал о всяком. И все время вспоминал слова Соловейки: «Вот скажу, как ты кровно связан с тем существом, какое власть свою тут распространило». И получалось, что зря посадник поспешил прирезать волхва. Тот много чего знал. А теперь только и остается надеяться, что Малфрида наконец откроет ему то, о чем Добрыня и подумать страшится.

Малфрида пришла на другой день ближе к полудню, как будто ее приманил аромат готовившейся на костре похлебки. Грибная похлебочка, да с маслицем, да с пряными травами и чесноком – тут кто хочешь к котелку из чащи явится. Вот и она пришла, уселась рядом с ними как ни в чем не бывало, ела да похваливала варево, улыбалась довольно. Странная она все-таки. Даже не смутилась, когда Добрыня сказал, что видел ее в облике чудища.

– Знаю, – ответила. – Я тоже тебя заметила.

– Почему же не напала?

– А ты хотел, чтобы напала? Нет, Добрынюшка, пусть ты и воин прославленный, а без меча-кладенца против чудища ничего бы сделать не мог. Вон Глоба один раз попробовал – и что? Еле вы́ходила его потом.

– Значит, ты улетела прочь, чтобы зла мне не причинить? Добро. Я благодарю за это. От всей души благодарю, так как понимаю, что ты имела право разделаться со мной после того, как сам я пытался…

Не договорил. Сдавило грудь. Она нелюдь, но и родительница его. И связан он с ней крепко. Хотя почему же Малфрида нелюдь? Была бы она не человеком, не пожалела бы его.

– Завтра отправлю тебя отсюда, – сказала ведьма, когда доела и, вытерев ложку, спрятала ее в калиту на поясе.

– Только меня? А Саву? Да и где Забава наша?

В ответ – молчание. Но потом вдруг повернулась к Саве и велела ему пойти прогуляться. И он ничего, ушел.

Ведьма же сразу приступила:

– Речь только о тебе, Добрыня! А Сава мне и здесь пригодится. Говорила уже… И не смотри так гневно. Воевода грозный нашелся! Я и так добра к тебе. Не расправилась, не погубила после того, как сам меня чуть жизни не лишил. Так что не перечь мне. Сказала, что отправлю тебя из нави, значит, так тому и быть!

– А если скажу, что не уйду без своих спутников? – спокойно, но непреклонно отозвался Добрыня.

– Мало ли что скажешь! Ты мне должен повиноваться, как сын повинуется матери!

Голос ее изменился, она почти перешла на рык.

– Да и кто тебя спрашивать станет, подчинишься мне или нет? Это там, среди молящихся Распятому, ты приказывать можешь, а тут я всему госпожа и владелица!

Они смотрели друг на друга, бурно дыша. Оба темноглазые, с крутыми черными бровями и пышными волосами. Очень похожи были. И в глазах обоих одинаковое злое упрямство.

Добрыня первым заставил себя успокоиться. Н-да, с такой, как его мать, обычным напором ничего не добьешься. Вот и сказал с усмешкой:

– Чем ты гордишься, Малфрида? Ты забилась в эту глушь чародейскую, тебя эта мелкая власть над бездушными духами тешит и радует. Она тебе дороже всего белого света. Ах да, припомнил, что ты еще над дремучими вятичами-лапотниками верх взяла, запугала их. Тоже мне победа великая! И горько мне от мысли, что та, о ком на Руси песни и сказы слагают, на деле стала столь мелкой, что тешится этой жалкой видимостью могущества.

– А меня и впрямь на Руси помнят? – искоса посмотрев на Добрыню, спросила чародейка.

– Да. Я даже гордился, что ты моя мать. Теперь же… Теперь мне твое затерянное в глуши существование кажется таким ничтожным!.. А ведь могла бы… Эх, да о чем говорю! Власть над поганью всякой тебе дороже обычной человеческой жизни в полную силу!

Малфрида вдруг поникла. Заламывала кисти рук, невидящим взглядом смотрела куда-то перед собой. И вдруг произнесла:

– Мне не власть нужна, Добрынюшка. Мне нужна защита. А тут я защищена.

– Да от кого, ради самого неба? Вспомни, ты раньше почитаема была, ты подле князей-правителей одесную сидела. Какой еще тебе защиты нужно было? Кто из людей мог тебе навредить?

– Я не людей опасаюсь, – негромко выдохнула ведьма. – Пуще смерти и забвения я боюсь того, с кем кровно связана и кто сильнее меня.

Добрыня замер, ожидая, что она еще скажет. Неужели признается? И Малфрида произнесла негромко:

– Я страшусь того, кто и тебя зовет.

Добрыня тяжело сглотнул. Она и ранее о Кощее говорила. Но ведь Кощей уже не в этом мире, да и не человек давно. И где он? В сказах и преданиях?

Добрыня так и сказал:

– Как же ты можешь быть с ним кровно связана, если он не человек?

А у самого холод такой в душе, что даже зубы застучали. Если она от Кощея… то и он тоже. И значит, морок наслал именно этот… колдун Бессмертный.

Малфрида видела, как его затрясло, понимала его состояние. Ей самой было трудно сжиться с мыслью, что в ней течет темная, не людская кровь.

– Я сказала больше, чем смела. И теперь не спрашивай у меня ничего! Мал еще у матери о таком выспрашивать!

Это он-то мал? И неожиданно для себя Добрыня расхохотался.

– Ну вот что, Малфрида-чародейка! – произнес после нервного приступа веселья. – Ты меня своим Кощеем не пугай. Это ты забилась в угол, чтобы его власти избежать. Похоже, подозреваешь, что и мне однажды придется так же прятаться и скрываться, чтобы не подчиниться Темному. Однако я не привык избегать трудностей, я справляюсь с ними и побеждаю. Уж поверь, опыта мне в этом не занимать. Поэтому я готов пойти на его зов, сам выступлю против него. Мне это необходимо, чтобы трусом себя не считать. Иначе я жить не смогу. А вот ты… Готова ли помочь мне в этом?

Малфрида отшатнулась, побледнела вся, замахала руками: что ты, что ты! Кто же против силы такой пойдет? Прошли уже времена богатырей, какие вступали в схватки с чудищами и колдунами. Теперь человек больше о земле, о жизни своей думает, ему не выстоять против подавляющей силы колдуна бессмертного!

Она еще что-то говорила, когда Добрыня перебил ее вопросом:

– А ведь ты Забаву Кощею отдала?

Ведьма посмотрела на него пристально и зло, но не ответила. Впрочем, он и так уже все понял. Вот и сказал, что если пригожих парней вятичей Малфрида на сходках явно для себя высматривала, то девиц, похоже, в жертву кому-то еще выбирала. Известно же, что только две вещи и ценит этот хозяин межмирья за Кромкой – богатство и красивых девушек. Ну да злата у Малфриды нет, а вот девиц жертвовать ему ведьма вполне может. Вот только как? Сам ли он за ними сюда является?

– Почти, – глухо отозвалась Малфрида.

Добрыня притих, ждал, что еще скажет. И под напором его взгляда она заговорила. Оказывается, чародей из-за Кромки уже много лет не имеет возможности возвращаться в мир людей. Но колдовать оттуда может вполне – власть и сила его велика и проникнуть сюда, самому оставаясь вдали, ему дано. Открывает нечто вроде лаза или окна из межмирья и колдует. Так наверняка и с новгородской землей Кощей поступил. Видать, молился ему кто-то в тех краях, взывал и кликал, вот он и отозвался. Более того, однажды, в минуту отчаяния, сама Малфрида к нему тоже воззвала. Это как напомнить о себе тому, кто готов услышать. Сперва думала – пустое. Позвала, а там все забудется. Но с тех пор Темный хозяин Кромки ее не оставлял. Тут, в мире нави, она может свою силу ему противопоставить, да и сговор у них: Бессмертный не тронет Малфриду, если она откупится и будет отдавать ему спелых да красивых невест. Да и самому Кощею давно надоело свою дочь уговаривать (Добрыня вздрогнул, когда ведьма себя дочерью Кощеевой назвала). А вот новые ладушки ему нужны. Они его тешат. Ну, пока интересны чародею, пока не надоели.

– И как долго он с ними тешится? – не выдержав, спросил Добрыня. При мысли, что может сотворить с Забавой полуживой Кощей, ему сделалось дурно. Но и ярость еле сдерживал.

Кажется, Малфрида уловила его настрой. И будто смутилась. Отвела взгляд, твердила, что ничего не знает, да и не интересно ей это. Главное, что после каждой жертвы Кощей ее саму надолго оставляет в покое. Но как опять начинает дышать, словно совсем рядом он, как чувствует на себе ведьма его взгляд, знает – пора пришла. Как будто скучно Кощею становится где-то там, за Кромкой, вот и тянется к Малфриде, своей теплой кровиночке. Избавиться от этого можно, если она полюбится с человеком, сойдется плотски. Тогда она вновь обычная женщина, нет у нее связи со страшным родителем. Но чтобы Бессмертный не залютился, чтобы не сделал ей зла в дальнейшем, она по уговору отдает ему красну девицу на откуп. И всё дальше ладно, живет себе как ни в чем не бывало. Охраняет ее от власти Кощеевой навий мир.

– Но ты ведь, как я понял, давно не любилась ни с кем, – почти по-деловому подытожил Добрыня.

И странное дело, Малфрида вдруг заалела, смутилась. Вот, сказала, сойдусь с Савой… Ну не с Добрыней же! От такой связи Кощей только радость и силу получит.

Добрыня посмотрел на нее, и его передернуло. С ней сойтись? Он и красы своей матушки сейчас не видел. Она – его беда. Но и его помощь. Потому о другом спросил:

– Если позовет тебя, а ты еще не обычная баба, что случится? Расскажи мне.

Думал, что от такого вопроса ведьма отмахнется. Озлится. Но она подчинилась. Сказала, что Кощей будет ее донимать, пытаться втянуть в свое окно. Однако не сейчас, подсказал ей Добрыня, – откупилась уже Малфрида Забавой, отдала ему девушку. Она согласно кивнула. К тому же по древнему покону она должна добровольно подчиниться – это условие, какое и Кощей перешагнуть не может.

– Тогда давай… пойди к нему, – сказал Добрыня и подсел к ней. – Со мной пойдешь. Мне очень нужно к Кощею.

Малфрида смотрела на него изумленно. И вдруг расхохоталась. Но так же резко умолкла, взгляд ее стал тяжелым и пронзительным.

– Неужто не пустые слова говорил ранее, а и впрямь с самим Кощеем решил потягаться? Власти на Руси тебе мало и теперь желаешь прославиться тем, что самого Бессмертного задумал победить? Да только ты ничто против него. Былинка легкая против потока. И какой бы ты ни был, мой сын, но обрекать тебя на такую участь я не намерена.

Добрыня мог бы даже растрогаться, уловив в ее голосе негаданную заботу. Но он для себя уже все решил.

– Ты вот недавно проговорилась, что против чудовища неразумно выходить без меча-кладенца. Так, может, и подсобишь мне такой приобрести? Я о мече этом из сказов наслышан, да и не зря ты сама о нем помянула. Наверняка знаешь что-то.

Малфрида стала серьезной. Рассматривала Добрыню внимательно, волосы откинула с его чела.

– Все-то ты замечаешь, Добрынюшка. Что ж, есть такой меч-кладенец. Есть и кольчуга неуязвимая, проклепанная самой живой водой, есть и шелом ясно-зерцало. Но христианину они на что? Вам ваш Бог помогает, а доспехи такие в сказах старых времен остались.

– А ты помоги мне попасть в сказ. Я же тебя за это от власти Кощеевой освобожу.

– Меня или Новгород свой?

– Новгород. И тебя. Ты тоже для меня не пустой звук. Ты родительница моя, чьи чары отчасти и мне передались. Недаром же я духов в реальном мире видел, несмотря на то что с крестом ходил. Да, да, Малфрида, я не лгу, и те домовые и лешие, какими ты меня в детстве удивить хотела, для меня были так же обычны, как калики перехожие на пыльном большаке или бабы, судачившие у колодца. Так что сила у меня от тебя есть, просто я ее никогда не использовал. Да и зачем она мне, если я разумом своим и волей и так немалого достиг. Однако Кощей ведает, что есть во мне нечто от тебя… и от него. Потому и нужен я ему, потому не отстанет он от меня. Но ожидает ли Кощей, что я вдруг сам к нему явлюсь, да еще по доброй воле? Да еще со своими планами, а не как его подневольный. Нет, это ему неведомо. Но в этом может быть моя сила. Так что, Малфрида, поможешь мне? А там, смотришь, и я помогу тебе. Освобожу тебя от его власти давящей, да и людей словенского края смогу избавить от того морока, какой хозяин Кромки наслал.

Сказывая все это, Добрыня держал руку матери в своих. Говорил и о том, что если уверенность есть у человека, то и сила будет, какую никакими чарами не развеять. Убеждал, что ни ему, ни его матери не нужна подневольная связь с таким, как Кощей. А если не захочет она помочь Добрыне, то он сам решится пойти на его зов.

При последних словах Малфрида слабо ахнула, стала переубеждать и стращать, но Добрыня лишь отмахнулся. Теперь, когда он все понял, даже ей не под силу его остановить или попытаться скрыть от Кощея. А вот как встретятся они – тогда и поглядим, кто кого. Он, Добрыня, не так-то прост. Ведь с помощника на конюшне начинал, а смог возвыситься и по всей Руси волю свою проявить. Может, сумеет и самого Кощея на место поставить. И тогда родимая убедится, что не такая уж он былинка, чтобы быть снесенным потоком, и что в реальный мир ему не страшно явиться.

Да, говорить Добрыня умел. Недаром люди за ним шли и верили ему. Уж на что Владимир стал норовист, вокняжившись, но и тот Добрыню почитал и советовался с ним. Одно тяжело Добрыне – чувствовать слабину там, где мать помочь не желает. А слабина его в том, что он свободным себя не чувствует и заснуть без креста страшится. Сама ведь уже поняла, что уязвим Добрыня перед тем, кому сама же некогда сына пообещала. А теперь… Ну помоги же! А он за это, как и обещал, ее саму от власти чародея темного освободит.

Умолк Добрыня, только когда увидел возвращавшегося Саву. Отошел от Малфриды, а она так и осталась сидеть, словно зачарованная его речами. Даже приблизившегося Саву не сразу заметила. Только когда тот руку ей на плечо положил, вздрогнула, как будто очнувшись.

– Малфрида, где Забава наша? – спросил.

– Где? – как-то сонно повторила она. – В далекой северной земле, в темных владениях Кощея.

Сава отшатнулся. Смотрел то на нее, то на Добрыню.

– Шутишь так, что ли?

– Какое тут шутишь, – развел руками Добрыня. Снял повязку с головы, осторожно потрогал затылок. Шишка уже сошла, через пару дней он в полной силе будет. Вот тогда…

– Ну как, Малфрида, возьмем Саву с собой или нет? – спросил. – Он-то, конечно, парень не шибко разумный, но мне помощник в таком деле может пригодиться.

– Я еще ничего не решила! – вдруг оскалилась ведьма.

Добрыня улыбнулся.

– Это ты так думаешь. Но я знаю, сговоримся мы. Ты ведь всегда разумницей слыла. Потому сама поймешь, что сделать это надо.

Глава 9

Позже Малфрида гадала, как вышло, что неугомонный Добрыня сумел ее на такое дело уговорить. Однако в глубине души ее таилась гордая радость оттого, что у нее такой сын. Надо же, жил простым смертным, вон и до седых висков дожил, а рьян и упорен, как в молодости. Умен же, как в зрелые годы. А еще чародейка и впрямь загорелась надеждой, что такой витязь сможет освободить ее от страха – страха однажды полностью поддаться Бессмертному, уйти за Кромку, откуда уже нет возврата. Страх этот завладевал ею тем сильнее, чем чаще напоминал о себе Бессмертный. Он словно ждал и был уверен, что однажды она поддастся и сама пожелает уйти к нему. Ведь она все чаще переставала быть человеком, все легче превращалась в Ящера. Будучи чудищем, она хотела только рвать и убивать, становилась зверем. Но все же было в ней некое упорство, она сопротивлялась, даже смогла со временем управлять Ящером, подчинять его дикую силу себе как человеку. Ведь не разорвала же она Глобу, когда тот вышел против чудища, сдержала себя, пощадив раненого парня. Да и Добрыню не тронула прошлой ночью, когда увидела сына, будучи в тот момент Ящером. И все же мысль, что в теле чудища ей становится все привычнее и легче, пугала живую женщину Малфриду. Она не забыла еще, как когда-то в далекой чужой земле бывший волхв Никлот предупредил ее, что однажды она полностью подчинится своей темной сущности[84]. Однако противилась этому. Быть женщиной, красивой, любимой, желанной, ей хотелось куда больше, чем навсегда стать чудовищем, которое все ненавидят и боятся. Которое и она сама ненавидит и боится. Ибо понимает: стань она навсегда Ящером, и ей нигде не будет жизни, ее затянет Кромка.

Еще Малфриду напугало, что Добрыня решил отправиться к Кощею. Да, Добрыня привык поступать по-своему и, чего уж там говорить, многого сумел достигнуть. Что ему стоит однажды откликнуться на зов Темного властелина, дабы испытать свою удачу и попробовать настоять на своем? Но Малфрида не хотела потерять сына, какого только приобрела. Что ей тогда останется, если он погибнет? Существовать дальше среди духов да похотливо тешиться со случайными полюбовниками? Жить в вечном страхе навсегда стать чудищем? Нет, уж лучше и впрямь решиться да помочь сыну. И если выйдет у них… Может, тогда она сумеет вернуться к нормальной жизни, вновь станет по-настоящему переживать и радоваться, строить планы… а не только влачить жалкое безвременное существование, лишенное всякого интереса и трепета. Да и не настолько она плохая мать, чтобы позволить Добрыне оказаться беспомощным против сил Кощея.

Вот потому-то, обсудив все с чужим, но ставшим таким важным для нее сыном, Малфрида засадила его за дело, а сама… исчезла, как всегда.

Добрыню это не волновало. Главное, что матушка оказалась толковой и дала ему нешуточную надежду на победу. Хотя и напугала. Признаться в том, насколько он оторопел от всего рассказанного Малфридой, Добрыня мог только себе. Потому и сидел день, второй, третий, молчал да плел из пеньки и кожаных ремней сбрую для самого Ящера.

Сава молился. Добрыня ему не мешал: пусть разгонит нелюдей, чтобы не суетились, не мешали работать. Им лишь бы проказничать: то уже готовую веревку для сбруи запутают лешие, то погрызут острыми зубами в мякоть. Духам проказа, а человеку все дело насмарку. Но едва Сава начинал читать молитвы, как они все вмиг рассеивались. Добрыня попробовал так же, но без должного усердия, отвлекался, и нелюди лишь скалились неподалеку, однако не исчезали. А вот от слов Савы… Посадник даже завидовал непреклонной убежденности его веры. Не зря этого парня сам епископ рукоположил. Сава как будто лицом светлел, когда начинал читать молитву. Кажется, и дня не мог прожить, чтобы не обратиться к Всевышнему. И, похоже, не без ответа, учитывая, что нежить исчезала. Зато птицы стали вести себя как в обычном мире: кукушки куковали, соловьи выдавали свои последние к лету трели, иволга кричала, сороки стрекотали. Пару раз к озерцу забредали олени, смотрели из чащи. И это были самые обычные олени, никакие самоцветы не оставались там, где они пробегали. Мир яви подступал к нави, теснил ее. Человеку от этого только спокойнее становилось. Работай себе, не опасаясь, что кто-то расшалится и все дело испортит.

Сава садился рядом, помогал плести.

– Думаешь, это удержит нас на спине чудища?

– Я что, часто седлал чудовищ? – усмехнулся посадник. – Мне Малфрида сказала, что надо делать, вот и стараюсь, как какой-то смерд.

И впрямь, что он только о работе думает? Ему бы размяться, силой поиграть, вспомнить, чему на дружинном подворье обучался. Вот и откладывал работу, звал Саву, наседал на него то с колом, то с дубиной, то врукопашную боролись. Сава силой не был обижен, порой валил прославленного воеводу. А вот в ловкости и смекалке в бою явно уступал. Добрыне даже пришлось подучить его.

– Знал бы, что ты так прост в поединках, не позволил бы тебе рындой при князе состоять.

– Я давно уже не рында. Я человек Бога.

– Так уж и давно. До похода на Корсунь ты о служении церкви и не думал, а щеголял пластинчатым панцирем, хвост конский на маковку шлема прилаживал. Я ведь видел тебя, помню.

Сава отмалчивался. Оно и понятно: сколько раз судьба парня менялась. То сын рыбака у вятичей, то полюбовник чародейки, то пленник у степняков, то в ратях бился, пока Владимир его не приметил да к себе не приблизил. Ну а потом они вошли в Корсунь, и мир парня снова изменился. Кого из русичей тогда не поразили храмы Корсуня, служба с многоголосым пением, разговоры о Боге Отце, который не требует жертв, а учит жить в мире и согласии? Молодежь особенно падка на все новое. А вот Добрыня происходящее воспринимал спокойно. Вера всегда была где-то в его душе, но он таил ее в себе, как бесценный дар, как свою сокровенную тайну. Да и дела мирские отвлекали. Шутка ли, всю Русь они с Владимиром меняли, надо было людей подготовить к переменам, власть укреплять, державу делать. И вот отошел он от всего этого, сидит в чащах, плетет петли да узлы завязывает. А что там на Руси делается?

На душе становилось неспокойно.

– Сава, как думаешь, сможет ли поладить с людьми грек Иоаким? Не увлечется ли властью над душами? А как, интересно, Путята справляется? Воевода-то он толковый, однако с народом полюбовно ладить не приучен. Что, если превысит власть и вызовет новые волнения? Ох, тошно мне. Тревожно. Был бы я в Новгороде, знал бы, как поступить. А тут… Но ничего, поставленный мной посадником Воробей сын Стоянов парень толковый, да и Новгород хорошо чувствует. Слышь, что говорю? Не столько знает, сколько чувствует. Как свой своего. Так что справятся они и без меня… Если не вернусь. Вот только сына жалко. Так мало мы с ним побыли, а столько еще хотелось ему поведать, рассказать, научить.

– Ты раньше времени себя не хорони, посадник, – положил ему руку на плечо Сава. – Все по Божьей воле свершается, и птенец из гнезда без его решения не выпадет.

– Да только там, куда мы отправимся…

Добрыня не договорил. Там, куда они отправляются, колдовство такое сильное, что неизвестно – доходят ли оттуда мольбы до Всевышнего? И Добрыне становилось страшно, неуютно. Да только вида не показывал, работал молча и рьяно. Не хватало еще выказать при Саве, что великий советник князя Владимира трусит… К тому же умирать он еще не надумал. Так что поборется… сколько сил хватит.

В один из дней к избушке у озерца пришла Малфрида. Да не одна, а притащила с собой Жишигу. Добрыня человеческой душе даже обрадовался. Похлопывал волхва по плечам, помогал с тюками. Ведь Жишига был весь увешан мешками и тюками. Чего в них только не было: выделанные козьи и заячьи перегибы, шапки, онучи из добротной телячьей шкуры, а еще свертки с вкусно пахнущим копченым мясом, сушеные ягоды для отваров, сухари и злаки. А еще Жишига притащил им с Савой доспехи. Правда, странные, Добрыня таких отродясь не видывал. Где, в каких схронах они залежались у вятичей? Сплошная вываренная кожа да копытные панцири. Весь панцирь был из нашитых внахлест пластин, выточенных из копытной кости, наденешь – со стороны похоже на птичье оперение. А каковы на прочность? Добрыня рассказы о таких слышал, но проверить их в бою не довелось. И он все больше раздумывал о том, что Малфрида сказала: есть, мол, и кольчуга проклепанная самой живой водой, и шелом ясно-зерцало. Не говоря уже о мече-кладенце. В мешках же Жишиги даже ножей из болотной руды не было. Малфрида пояснила, что с кованым железом в навь не попадешь.

Жишига все крутился рядом, не уходил. Был бодр и прыток, как всегда после живой воды. Лопотал свои заклинания, подскакивал, порой и вопросы всякие задавал: дескать, они что, духами сделались? Как же они живут в нави?

– Может, ушлешь его? – не вытерпев, обратился к ведьме Добрыня. – Вертится тут, донимает. Какой прок от него?

– Пригодится, – только и ответила Малфрида.

Она все чаще уходила в лес. Понаблюдает за их работой – и в глушь лесную. А в ночи вновь пролетает крылатым Ящером, иногда смотрит, мерцая яркими желтыми очами. Однажды вдруг опустилась прямо среди озера, брызги подняла, взмахом крыльев воду взбаламутила. Жишига, до этого сладко спавший в избушке на дереве, вопить с перепугу начал, и Ящера это разъярило, кинулся, едва не снес жилище. Добрыне пришлось дубинкой огреть скалившееся чудовище, да самого отбросило при его развороте. Хорошо, что Сава сообразил схватить горшок с угольями, что под кореньями тлел для утреннего кострища, и запустил в Ящера. Чудищу подобное не понравилось, взвыл, улетел, широко махая шестью перепончатыми крыльями. После его исчезновения Добрыня с Савой еще долго гадали – что это было? Неужто Малфрида настолько не справляется со своей темной сущностью, что едва не погубила их?

Жишига слушал их разговоры, а они словно забыли о нем. Потому и опешили, когда волхв спросил: при чем тут благодетельница Малфрида? Так и не понял простодушный лесной волхв, что чародейка и желтоглазый Ящер – одно и то же существо.

На другой день Малфрида как ни в чем не бывало явилась к обеду и выглядела вполне довольной. Причем принесла с собой бутыли живой и мертвой воды в лубяном лукошке. А позже, отозвав Добрыню, долго с ним что-то обсуждала, обговаривала.

– Поделишься ли, что сказала она? – спросил позже Сава.

– Как не поделиться? Сегодня все и решится у нас. А сейчас идем, поможешь мне развесить приготовленную упряжь для Ящера. Она уже готова, ну а Малфрида Ящера опустит там, где нужно. Да только Жишиге лучше рот завязать, а то чудище злится и звереет, когда слишком шумят.

Сава удивленно посмотрел на Добрыню – у того в глазах веселые искры. И через миг оба расхохотались.

Однако вечером сладить с Жишигой оказалось непросто. Не давался волхв, скакал, бегал, как молодой, уворачивался, чтобы не связали. Видать, решил, что хотят добры молодцы его связанным Ящеру на съедение отдать. Еле управились с ним, скрутили, рот кляпом заткнули. Жишига только мычал и дико вращал глазами.

– Что за дурней в волхвы у вятичей берут, – покачал головой Добрыня.

– А может, разъяснить ему все? Он ведь ничего не знает о чародейке.

– Была морока этому недалекому такое в голову втемяшивать! Слишком долго. Легче было бы просто скинуть его куда-то в овраг, а Малфриде сказать, что, мол, сбежал. Но такую, как она, разве обманешь?

И оба гадали – зачем Жишигу с собой тащить? Им бы с Ящером управиться, а тут еще этого плененного волхва пристраивать.

Но и сама мысль, что им придется оседлать Ящера, казалась чудовищной. Саву, который некогда шел на Ящера, вообще оторопь брала. Столкновение прошлой ночью казалось даже забавным по сравнению с тем, что парню пришлось перетерпеть, когда его рвали когтистые лапы, а оскаленная пасть была так близко над ним… Потому не удержался, спросил:

– Как ты ее уломать смог и договориться, Добрыня?

Тот, сосредоточившись, облачался в громыхающий копытный панцирь. Однако через время все же ответил:

– Мы ведь с ней не чужие. Вот и поладили.

Добрыня говорил спокойно, словно им самое плевое дело предстояло. Но когда они пошли туда, где между деревьями была развешана упряжь для Ящера, ему, честно говоря, даже не по себе стало. Сава догадывался, что чудище должно было подлететь так, чтобы они эти канаты и петли могли на него накинуть, но подлетит ли? Чтобы такая силища, да так покорно…

Один раз он даже услышал, как Добрыня произнес негромко, словно обращаясь к себе самому:

– Выполнит ли уговоренное? Она ведь сейчас не совсем человек…

И вздохнул, борясь с внутренним напряжением. А вот Сава даже ощутил некое злорадство: надо же, а ведь как уверенно заявил, что они, мол, с ней договорились, ибо не чужие друг другу. Однако злорадство – оно от гордыни. И Сава заставил себя смириться, стал читать молитву, но крепкая затрещина посадника остановила его.

– Не развеивай чародейство!

Сава не обиделся. Его била мелкая противная дрожь. Темно было. Ночи новолуния самые глухие, не зги не видать. Даже постанывающего Жишигу, что лежал связанным неподалеку, едва удавалось различить. А Добрыня – ничего. Как будто видит в этом кромешном мраке. Раньше тут все мерцало да подсвечивало от игр навьих духов, а сейчас и тех нет. Может, предстоящее их и разогнало? И то подумать: простые смертные вознамерились оседлать ни много ни мало крылатого Ящера! И рука сама тянулась к кресту на груди, хотелось взмолиться, попросить высших сил… С этим было бы как-то легче, словно находишься под защитой, а не брошен на произвол судьбы против дикой, злой твари, какая размером больше в длину ладьи варяжской.

Сава не успел додумать мысль до конца, как раздался шуршащий звук наподобие шелеста, воздух заколебался, будто от ветра. Ящер подлетал, все его шесть крыльев легко несли длинное темное тело. Во мраке мерцали желтые светящиеся глаза, огромный силуэт казался черным. Чудище сделало круг над прогалиной, по бокам которой они примостились, удерживая длинные ремни упряжи, а затем… Плавно, словно лебедь, оно полетело прямо туда, где находился длинный ошейник, и с единого подлета всунуло в него узкую длинную голову. Только один из роговых наростов зацепился за завязку, и чудище потянуло сильнее, почти протащив за собой удерживающих ее людей.

Экая сила! Казалось, что невесть куда уволочит. Но нет. Замерло чудище, только крылья дрожали в темноте да метался длинный хвост. А ведь самое опасное – попасть под удар хвоста, который как будто действовал сам по себе, когда сам Ящер стоял почти смирно, только твердое чешуйчатое туловище подрагивало от невероятного напряжения.

– Я удержу! – крикнул Саве Добрыня, взбираясь по согнутой чешуйчатой лапе на спину Ящера. Он быстро обвил ремнями торчащие рога и затянул узлы у основания крыльев. – Теперь тащи пожитки и этого бесноватого волхва!

Жишига действительно бесновался. Спутанный по рукам и ногам, он пытался отползти в сторону. Сава был сильным парнем, но ему пришлось изрядно повозиться, пока волок его к Ящеру. А тот еще стал переступать лапами, пыхтел громко, в его утробе рокотало. Наконец Добрыня помог втащить Жишигу на круп чудовища, примотал к спине, чтобы не свалился.

– Сава, скорее! Она уже еле сдерживается!

Она? Саве, когда он взбирался по подрагивающей спине чудовища, цепляясь за жесткие чешуйки Ящера, уже и не верилось, что это она… та, которую столь страстно любил когда-то. Он ощущал, как под кожей Ящера перекатываются могучие мышцы. А потом был рывок, и Сава едва успел обмотать вкруг запястья петли, приник к бьющемуся под собой телу. Взлета даже не почувствовал, только ветер вдруг зашумел в ушах, хлопнули дружно все шесть крыльев. И понесло…

Саве казалось, что он уже не принадлежит себе, что он былинка в чреве самой матери-земли, – настолько чувствовал себя беспомощным, потерянным, оглушенным. Лишь через какой-то продолжительный промежуток времени смог открыть глаза, увидел перед собой согнутую спину Добрыни, сидевшего на хребте чудовища. Ну чисто наездник на коне… или туре. Ибо спина Ящера была выгнута дугой, как у дикого быка. Сава это не то чтобы видел, а угадывал. Он уперся ногами в подобие веревочных стремян, висел на обхватывающих запястья петлях. Висел, почти распластавшись, а вот сесть так, как Добрыня, не сумел. Тот уже словно слился со спиной Ящера, сидел уверенно, а Сава никак не мог приноровиться удерживаться так, чтобы было удобно. Хотя о каком удобстве можно говорить, когда под тобой, будто гигантская волна, взмывает огромное холодное тело? Холодное ли? Теперь ему казалось, что кровь чудища нагрелась, он ощущал идущий откуда-то изнутри, из-под жесткой чешуи жар. И опять до скрипа в зубах хотелось просить о помощи Всевышнего. До скрипа, ибо он со всей силы стиснул зубы. Лучше бы лишиться чувств, как, похоже, случилось с Жишигой. Тот был перетянут веревками за выступами хребта Ящера, не двигался, висел мешком. В темноте Сава скорее угадывал его неподвижность, чем видел. Видел? Он сам не понял, откуда появился и стал разгораться этот мертвенно-белесый свет.

Добрыня же закричал:

– Вот оно! Вот оно, вижу!

Что – оно? Сава поднял голову. Страшно хотелось поправить наползший на глаза нелепый кожаный шишак, но как это сделать, когда весь в петлях? И все же он разглядел впереди чуть светящийся овал, по краям которого пробегали вспышки редких молний.

Ящер взревел и кинулся прямо в это отверстие. Миг – и они проникли в некое окно, но движение не прекращалось. Свист ветра, вспышки, какой-то серый утягивающий проход, рев, в теле боль. Сава, кажется, потерял сознание, а когда открыл глаза, то даже удивился – полет продолжался. Приникших к телу Ящера людей обволакивало воздушной массой, обдавая то жаром, то нестерпимым холодом. В глазах рябило. Рядом сильно хлопали большие перепончатые крылья Ящера. Он летел ровно, плавно, но все равно от столь стремительного полета голова шла кругом. В какой-то миг, приоткрыв глаза и посмотрев вниз, Сава заметил мелькавшие внизу верхушки деревьев, сверкнувшее водной поверхностью озеро. Но тут опять впереди возник серый овал, Ящер рванул к нему, и вновь все объяла тьма. Тьма ли? Ибо вскоре Саве стало казаться, что он видит воду, много воды, без конца и края. «Море никак?» – ошеломленно подумал парень.

Море он видел ранее, но оно было синее, ласковое. С берега близ Корсуня им любовался. А тут смотрел сверху, сквозь некий блеклый свет, и водное пространство внизу казалось чешуйчатым, темным, как спина Ящера, к которому он приникал. И еще оно казалось огромным, бескрайним. Ему не было конца, как и самому полету. Сколько же они летят?

Что полет был долгим, можно было сообразить уже по тому, что и сам мощный Ящер как будто стал выбиваться из сил. В какой-то миг он сложил средние крылья, нес тело и сидевших на нем только на первых, самых больших, и последних, удерживающих хвост. Средние же сложились, накрыв Саву и привязанного с другой стороны хребта, оплетенного веревками Жишигу. Крылья были жесткие, темные, ничего из-под них не разглядишь. Добрыне, который устроился на гребне хребта чудища, было удобнее. Сава порой видел посадника, пригнувшегося к чешуйчатому основанию мощной шеи, словно наездник на понесшем скакуне. Вот уж действительно – понесшем. И только один раз Добрыня вскрикнул, когда новый овал возник в пространстве и Ящер уверенно направился в него. Проскочил, только ветром ледяным обдало. И вдруг померещилось, что навстречу летит глухой довольный хохот. Он доносился откуда-то издалека, но приближался, становился громче. Жуткий был смех, удовлетворенный, торжествующий, недобрый. Так может смеяться лишь темная нечисть. От обуявшего его страха Саве безмерно захотелось взмолиться… Но сдержался. Испугался, что если нарушит ту силу, которая несла, то просто свалится вниз, куда-то в темную бездну.

Но бездна темной уже не была. Когда средние крылья вновь взмыли и Сава поднял голову, то заметил мерцающий сероватый свет, лес внизу, проплешины голой земли, сверкающие серебром озера. Рассмотреть все было непросто – Ящер теперь летел неровно, он дал передохнуть уставшим первым крыльям, но сил его словно не хватало, он парил рывками, то опускаясь, то вновь взмывая. И даже можно было различить сквозь дикий свист ветра рвущиеся из огромного тела какие-то надсадные звуки, похожие на тяжелый стон. Но хоть этого давящего хохота уже не слышалось! Зато совсем близко как будто кто-то произнес одно слово: «Хорошо!»

В какой-то миг самые большие крылья вновь раскрылись, сделали несколько широких взмахов и распластались. За ними раскрылись и парили следующие, и следующие. Полет выровнялся, но от этого легче не стало. Свист ветра усилился, уши накрепко заложило, кости все ломило. Сава словно оглох, желудок у него сжался, к горлу подступила тошнота. И как он ни крепился, все же его вывернуло наизнанку. Он задыхался, хватая воздух, которого, казалось, становилось меньше и меньше. В глазах темнело…

Наверное, он все же лишился чувств. Удержали только впившиеся в запястья и щиколотки петли. Именно их он ощутил, когда стал приходить в себя. Почувствовал, что кто-то трясет его за плечо.

– Ты как, святоша? Жив?

Добрыня казался изможденным, каким-то утратившим краски жизни – серое лицо, набрякшие под глазами мешки, серая одежда с серыми костяными бляхами поверх темной кожи доспеха. Однако стоял он прямо и твердо, расставив ноги, утонувшие ступнями в некий непривычно светлый, густой мох.

– Где мы? – пролепетал Сава.

– А вот и разберемся. Оглядимся немного и подумаем, куда это нас занесло.

– Ну а Ящер где? – спросил Сава, пытаясь приподняться.

Он только понимал, что лежит на холодной мягкой земле, а все вокруг какое-то нечеткое, зыбкое, как при сильном тумане. Похоже, это и был туман. Когда он на миг разошелся, стало понятно, что они находятся на опушке леса – вон он в стороне, темные ели, чаща. И тихо-то как! Некая притихшая земля, чужой край, но, с другой стороны, самый обычный. Только незнакомый, неяркий. И в то же время воздух свеж и прохладен, дышится легко. Если бы еще мошка не донимала. Неужто это царство Кощеево? Но отчего тут так зверски кусают комары? Сава принялся их смахивать, бить себя по щекам, и это окончательно привело его в себя.

Так где же они очутились? На ту Кромку, мир между живыми и мертвыми, о которой рассказывали при свете каменки зимними вечерами, эта местность не очень походила. Даже слышно, как где-то почти привычно журчит ручей.

А еще рядом кто-то мычал, подвывая, и, оглянувшись, Сава увидел, как Добрыня старается стащить путы с оглушенного падением Жишиги, который издавал глухие звуки.

– Ничего, служитель, ничего. Был бы у меня нож, я бы скорее тебя высвободил.

Пока же Добрыня просто стащил повязку с лица Жишиги, вынул кляп, и тот тут же стал орать что есть мочи. Добрыня не нашел ничего лучшего, как снова заткнуть ему рот деревянным кляпом.

– Ладно, угомонись пока. Толку-то от тебя сейчас…

Тут Сава увидел и Малфриду. Ведьма сидела на каком-то холмике неподалеку, вся всклокоченная, сгорбленная, опирающаяся на руки. Выглядела изнеможенной до предела. Сава ее хорошо знал, но никогда не видел такой бледной, с погасшими глазами, вокруг которых расходились темные круги.

Он шагнул к ней:

– Малфрида, ты как?

Ведьма еле смогла поднять на него взор. В лице ни кровинки, даже обычно яркие губы побелели.

– Мне надо поспать, – произнесла наконец непривычно тихим голосом. – Дальше не полечу. Мы близко. А мне надо поспать, поспать…

Он хотел придержать ее, помочь, но она повисла в его руках, как мешок с сеном. И казалась такой беспомощной, что даже не верилось, что совсем недавно была мощным крылатым Ящером, занесшим их за тридевять земель, невесть куда. Сейчас же и на ногах не держалась, но когда он приподнял ее, все-таки сделала шаг, другой, потом отстранилась, стала что-то наговаривать, а то и шипела по-змеиному, ворковала голубкой. И при этом ходила по кругу, словно вытаптывая для себя место на непривычно светлом мху.

– Оставь ее, Сава, дай передохнуть. Не видишь, место себе готовит.

Она и впрямь, обойдя по кругу, опустилась на землю, опрокинулась, повернулась на бок. Миг – и она уже спала, как дитя, подложив руки под щеку. По-прежнему бледная и слабая. Но колдовство свое сплести все же сумела. Сава не смог к ней подойти, как будто наткнулся на невидимую преграду.

– Говорю же, оставь! Она и так много для нас сделала. Теперь пусть отдохнет. А если в тебе есть силы, давай осмотримся да разберемся, что тут и как.

В голосе Добрыни звучала привычная спокойная уверенность. Деятельная натура заставляла его собраться, дабы понять, что им делать дальше. Что они невесть где, он понимал. Но как обезопасить себя в этом «невесть где»?

– Смотри, туман вроде сносит, – вымолвил он. – Так-так. Ну и что это за земля… если это земля. Что за край?

У Савы еще гудело в голове, он чувствовал себя слабым, а потому поплелся следом за Добрыней – с ним было безопаснее и спокойнее. Озирался. Туман то наплывал слоями, то немного развеивался. В какой-то миг Сава почти наткнулся на посадника, когда тот остановился, указывая куда-то вперед:

– Взгляни-ка, что там такое.

За вершинами леса до самого неба темнели очертания гор, на которых белой нечесаной пряжей покоились облака. Казалось, что там и есть конец мира, что это стена, Кромка, где и должен обитать Кощей.

Сава так и сказал. Добрыня долго молчал.

– Вот что, парень, пока мы так слабы и утомлены, толку от нас никакого. И пока нам ничто не угрожает – хочется верить, что так! – лучшее, что мы можем сделать, это тоже передохнуть, как Малфрида. Клянусь светлым истоком Днепра, я после такого перелета мало на что годен. А силы нам еще наверняка понадобятся.

Сказал это спокойно, буднично. А что они еще могли? Ну разве что Жишигу наконец освободить. При условии, что тот орать не станет. Добрыня, подойдя к нему, заявил:

– Хочешь, чтобы тебя местные чудища не тронули, молчи, сиди тихо.

Жишига кивнул, стал осматриваться, когда его отпустили. Потом кинулся вдруг куда-то, словно хотел сбежать, но опять наплыл туман, и волхв поспешил обратно.

– Я служить вам буду, если пощадите, – упал он в ноги Добрыне, обхватил его колени. – Только не убивайте, не отдавайте нечистым духам.

Добрыня просто похлопал его по плечу. Однако через время все же сказал, что лучше бы им развести костерок. А то вон как гнус достает. В нос, в глаза лезет, да и холодно, как будто и лета тут нет. И пошел к деревьям, поднял какую-то ветку, походил еще, скрылся за стволами елей. Жишига и Сава переглянулись. Без Добрыни обоим стало не по себе. Волхв сидел сгорбившись, перебирал подвешенные на груди и поясе амулеты, что-то негромко шептал, порой озирался, бросал взоры из-под лохматых косм. Сава, собравшись с духом, тоже стал собирать дрова, сухой мох. Но сухого было мало, все больше в капельках влаги. Еще бы, туман вон какой и река совсем рядом – неглубокая, журчащая по каменным перекатам. Только там, где уснула Малфрида, как будто все подсыхало, даже мох, на котором она спала, казалось, посветлел. И лицо у спящей ведьмы уже было не такое осунувшееся, она расслабилась, дышала ровно.

Через время вернулся Добрыня с охапкой хвороста, бросил его, стал складывать под костерок. Долго чиркал кресалом, высекая искру, а когда по сухой траве побежали язычки пламени и хворост стал заниматься, он расстелил шкуры, улегся на одной из них. Сава тоже укладывался, когда Добрыня его окликнул:

– Ты как? Есть силы? Мы в неведомом краю, надо, чтобы кто-то бодрствовал.

Но когда Сава повернулся к нему, Добрыня лишь понимающе кивнул. Вид у парня был немногим лучше, чем у обессилевшей Малфриды.

– Ладно, святоша, отсыпайся, если мошка тебя не заест. Ложись сюда, под дымок. Не так сладко спать будешь, но хоть комары не съедят. Звери они тут какие-то, а не комариное племя. И как Кощей с ними уживается?

Он еще и шутил! Но Саве от этого стало легче, засмеялся негромко.

– Он же Бессмертный, что ему сделается? Даже если комары всю кровь высосут.

Но Добрыне весело не было.

– Слышишь, парень, а ведь в лесах этих кто-то обитает.

Уже накрывшись меховой полостью, Сава так и подскочил.

– Кто? Духи? Чудища? Заприметил кого?

– Видеть никого не видел. А вот то, что хвороста немного, обратил внимание. Значит, кто-то собирал. И уж никак не духи. Люди.

Сава так и не понял, ощутил ли он страх от этой вести или же, наоборот, облегчение. И кто мог жить в этом сыром холодном краю?

– Я помолюсь, – произнес он. – С Божьей помощью все же легче.

– Что ж, давай. А я пока с волхвом нашим поговорю. Он почти все время в беспамятстве был, да и воды живой ему не так давно Малфрида давала. Должны быть у косматого вятича силы.

Ранее сила Жишиги проявлялась в его вечной неугомонности. Сейчас же он сидел, сжавшись, что-то бормотал, покачиваясь из стороны в сторону. Но когда Добрыня приказал волхву бодрствовать, пока они поспят, согласно закивал. Амулеты свои из рук не выпускал – и птички резные там висели, и вроде как дудочки, и кости каких-то животных, гладкие, как шарики от многолетнего трения и гадания. И для каждого из амулетов у него имелось свое слово, свой наговор. Вот и шептал, наблюдая, как Добрыня укладывается спать, ворочается, шлепает комаров. Они и Жишигу ели, но он терпел. Приобщившись к волховской науке, он знал, как не обращать внимания на такие мелочи. Хотя комары тут да, звери.

Видел волхв и то, как светловолосый Глоба… которого этот властный гусляр Савой кличет, стоял на коленях, сложив руки, и шептал что-то. Тоже, видать, какие-то заклинания проговаривал. Жишига это понимал. А потому вскоре отвернулся, не стал смотреть, когда этот Сава тоже начал укладываться. Парень заснул скоро, даже похрапывал. А вот гусляр спал тихо. А может, и не спал.

Жишиге было не до того, чтобы за ним наблюдать. Он взывал к привычным божествам. Светлый Сварог небесный, что же это с верным твоим служителем сделали? Связали, к чудищу прикрутили, как добычу после лова, еще и рот заткнули. Но ничего, он, Жишига, многое мог вытерпеть. Даже если не понимал, что происходит. Он ведь знал, что волховская наука ему непросто дается, но как-никак это лучше, чем трудиться в поте лица над палом в лесу или охотиться на зверя. А так его даже уважают, кормят, почет выказывают. Волхвы должны пользоваться почетом, ну разве что кто больше, кто меньше. К особому возвышению Жишига никогда не стремился, для него главным было служить тому, кого почитал. Как это славно – служить светлому Сварогу-покровителю! Еще хорошо чтить духов леса, будь то дух огромного сохатого, легкой стремительной белки или всегда что-то знающей сороки-белобоки. Мир полон духов, всех их надо уважать, хотя над ними всеми стоят боги – светлый Хорос-солнышко, ветряной Стрибог, раскачивающий кроны леса, мечущий быстрые молнии Перун Громовержец. Но особо Жишиге нравился податель огня и жизни, покровитель вятичей светлый Сварог. Думать о нем, взывать к нему нужно всегда! Даже когда ты сидишь в этой мутной пелене, невесть где…

Так подзадоривал себя маленький волхв Жишига, и даже голос его стал крепнуть, когда он поминал в молитве Сварога. Громко взывать в этом сером мутном краю волхв все же не осмеливался, но все же, все же… И откуда это странное ощущение, что за ним кто-то наблюдает? Ох, охрани Сварог-покровитель!

Вдалеке что-то глухо пророкотало, словно отголосок далекой грозы… От страха Жишига стал еще сильнее раскачиваться. Тарахтел амулетами, перекидывал их на веревках за плечо, опять тянул к себе, наматывал на пальцы шнуры, на каких они висели, перебирал с легким стуком. И даже когда увидел за завитками тумана приближающийся силуэт, не прекратил своего занятия, только голос стал более дребезжащим – так весь дрожал.

Страшно ему было, как каженнику. А тот, кто беззвучно приближался, показался ему огромным и чудовищно страшным. Да и как может быть не страшным существо, у которого было человеческое тело и голова оленя с широкими ветвистыми рогами? Идет вроде неслышно… но вот и ветка чуть хрустнула под ногой. Значит, тяжелый, мощный. Остановился перед ним, смотрит темными провалами глаз на непривычно лохматой оленьей морде. Потом сел напротив. Сел по-человечьи, скрестив ноги, но даже эта поза человека-оленя показалась Жишиге ужасной. Олени так не сидят, не говоря о том, что не ходят прямо.

И только через долгий миг Жишига сообразил, что сидящий напротив тоже увешан амулетами. Но страшными такими, похожими на черепа мелких зверей, которые он стал перебирать мохнатыми лапами. Из шерсти порой показывались пальцы – грязные, когтистые. Оленеголовый умело перебирал их, но при этом все смотрел на Жишигу. Или за него? Туда, где у дымящего костерка спали спутники вятичского волхва, туда, где еще дальше, на светлом мху, отдыхала чародейка Малфрида. Жишига понимал, что ему следовало бы разбудить их, закричать в голос, однако от ужаса он даже наговоры не мог произнести. Только открывал и закрывал рот, трясся весь, так что его амулеты стучали, как кости. А может, это стучали от страха зубы волхва?

Рогатый дух легко поднялся, стал пятиться, при этом делая Жишиге знак следовать за собой. И привычный к подчинению волхв повиновался, начал подниматься, двинулся за зовущим в белесую муть тумана. Но тут словно ветер подул холодный откуда-то из-за спины рогатого, завитки тумана стали расходиться. Лес показался, донеслось журчание реки по камням. И холодно так стало, как будто и не лето сейчас. Да и какое лето тут может быть? Что тут вообще может быть, кроме ужаса, какой все больше обволакивал душу Жишиги, бредущего шаг за шагом за этим рогатым призраком?

И вдруг, словно прогоняя наваждение, прозвучал громкий и спокойный голос Добрыни:

– Самого слабого выбрал, да? А ты меня попробуй приманить!

Рогатый замешкался. Потом стремительно прыгнул в сторону, однако убежать не смог: брошенная Добрыней палка из костра попала ему по коленям и он оступился, запутался в своем длинном шерстяном одеянии. Пока махал руками, пытаясь устоять, рядом в стремительном прыжке оказался Добрыня. Похожий на большую птицу в своем копытном облачении, он сделал рогатому подсечку, тот рухнул, а посадник тут же оседлал его.

– Ну вот теперь и поговорим, гость незваный!

Он рывком снял с него рогатую оленью личину. И увидел живое лицо – разрисованное татуировкой с множеством линий, но вполне человеческое, скуластое, с темными, расширенными и яростно взирающими на него глазами почти без век. В первый миг Добрыня мог только смотреть, разглядывая зигзаги татуировки, столь частые, что лицо казалось почти синим. Но вдруг почувствовал, как стало рябить в глазах, и догадался, что узоры эти не простые. От них даже голова пошла кругом. А тут еще и тело под ним стало сильно выгибаться, пытаясь высвободиться. Пришлось придавить, навалиться всем весом. И вдруг догадался:

– Да ты, никак, баба!

Пленница резко рванулась, однако не таков был Добрыня, чтобы выпустить добычу. Сдавил сильнее, а она вдруг принялась шипеть по-змеиному, рычать зверем.

– Да не понимаю я твое приветствие, – удерживая ее, заявил Добрыня. И, сжав руками горло так, что она притихла, добавил: – Если хочешь общаться, то веди, откуда пришла. Иначе… я ведь не помилую!

Глава 10

Малфрида проснулась с легким вздохом. И сразу вспомнила все, что было: себя, ставшую шестикрылым Ящером, летевшую на зов Кощея через многие миры и земли и проникавшую сквозь его око раз за разом. Воспоминания казались четкими, в них было даже упоение… Но разве Кощей не предупреждал: чем ближе будешь ко мне, тем больше колдовской мощи получишь и тем больше она тебе в радость будет. Так хозяин Кромки ее давно заманивал, с тех самых пор, как она стала отдаляться от мира людей, а Бессмертный обещал ей радость и упоение от волшебной силы. Малфрида же упиралась… Почему? Наверное, в ней еще оставалось нечто человеческое. И теперь она принесла Кощею своего сына… как когда-то обещала. И как сам подросший сын пожелал.

Мысли о Добрыне заставили ее очнуться окончательно. Все, что они задумали… Добрыне без нее не управиться. Ну и где же он?

Сама она лежала в тепле, на сухом мху в середине колдовского круга. В полете Кощей звал ее дальше, обещал сил… Ну да мало ли, что он обещал? Она выдохлась, когда поняла – он совсем рядом. И уж Добрыню она ему не подаст, как хлеб на блюде. Пусть потягаются оба силушкой, а там уж как получится.

И все же за Добрыню она волновалась и сейчас, озираясь, выискивала его взглядом. Но не было его, а виднелся в стороне темный застывший лес, вдали поднимались громадой горы, на которых лежали мутные серые облака. И оттуда словно кто-то смотрел на нее. Кощей? Он бы позвал. А может, не спешит, если понял, что она что-то задумала.

Был некогда у Малфриды супруг Малк Любечанин, обладавший даром читать чужие мысли. Среди древлянских волхвов, какие его обучали, подобное умение считалось особым редкостным даром. Мало кому это было дано, и Малфрида, по сути, больше никого подобного не встречала. Даже Кощей этого не умел, хотя порой она слышала рядом его голос, его зов. Особенно когда сама колдовала. И вот же она в заговоренном круге, защищена своими чарами, сквозь которые даже зов Кощея не мог проникнуть.

Малфрида произнесла заветное слово, провела рукой, как будто занавеску сдвинула, – и окрестности стало видно четче. Стало слышно журчание реки, пахнуло прохладным ветром, еще она уловила запах горящих дров. Увидела, что и впрямь неподалеку рдеет большая куча угольев, а подле нее кто-то возится у огня. Со своего места ведьма разглядела покрытую нашитыми костяными пластинами куртку, затылок в кожаном шишаке-шапке.

– Добрыня? – позвала чародейка.

Он сразу повернулся. Не Добрыня, но Малфрида обрадовалась, узнав светлую радостную улыбку Глобы. То есть Савы.

– Наконец-то! Долго же ты спала, Малфрида, голубушка. Три восхода, не меньше, проспала… Вот только если бы в этом краю бывали восходы.

Он поспешил к ней, желая помочь подняться, но отдохнувшая Малфрида быстро подскочила сама. Поежилась в своем длинном темном платье с узорами-оберегами. Сава, сообразительный малый, тут же подал ей перегибу из мягкого козьего меха, помог вдеть голову в отверстие.

– Где остальные? – спросила чародейка.

Сава стал рассказывать.

Вскоре после того, как они прилетели сюда и легли передохнуть, к ним вышла местная ворожея… шаманка, как ее тут кличут. Сперва все к Жишиге подступалась, хотела увести его и вызнать, кто они такие. Но Добрыня спал вполуха, вот и схватил ее. Баба брыкалась и дралась с ним, что-то выкрикивала, но Добрыня смог подчинить ее и приказал – веди. Она-то, понятное дело, еще пошипела, помахала на него руками, однако подчинилась.

«Чтобы моего Добрыню да кто не послушал!» – с чисто материнской гордостью подумала Малфрида.

– Ты есть-то хочешь? – как-то буднично спросил Сава. – У меня тут рыба, запеченная в глине. Бог весть сколько сижу уже подле тебя, сменил и Добрыню, и Жишигу, вот и наловил. Ну и что ты? Голодна?

Самое странное, что Малфрида и впрямь ощутила голод. Она даже удивилась – как-то по-человечески это. Надо же, они невесть куда забрались, неведомо что их ждет, но сейчас главное – попросту перекусить. К тому же, когда Сава разбил глину на рыбине и, присолив, протянул ей, Малфрида вдруг подумала, что давно не ела ничего вкуснее. Это так и должно быть в царстве Кощеевом? Да и где это царство?

Пока она лакомилась запеченной рыбой, Сава поведал новости. Оказывается, в этом сером неприветливом краю преспокойно обитают некие племена, называющие себя людьми-оленями. И эти люди-олени ничего не знают о большом мире, но при этом страшатся всего, что может оттуда прийти, и по сути довольны, что судьба определила им обитать именно тут. Ибо здесь они под покровительством некоего могущественного колдуна, которого называют Йын.

Кощей ли это? Сава не мог объяснить, так как сами люди-олени его никогда не видели, но знают, что он рядом, обитает в подземелье под горами, которые по-местному зовутся Умптек – Закрытые горы. В положенное время к подножию Умптек люди-олени приносят ему жертвы. Эти жертвы не обременительны для племени, обычно это свежеубитый олень, реже человек. Но человек не их племени. По приказу Йына они отправляются до самого студеного моря, называемого Колдовским заливом[85], где заманивают к побережью ладьи с высокими светловолосыми воинами. Эти воины – местные называют их тайа – некогда были врагами местного люда, нападали на них, грабили, увозили на своих ладьях в полон. Правда, в последнее время тайа бывают тут редко, ибо уже поняли, что каждая их высадка оборачивается бедой: то море утягивает их корабли в пучину, то их настигает насланный Йыном колдовской туман, в котором они блуждают вдоль побережья, пока не налетают на острые скалы, после чего им приходится выбираться на берег. А там их разят своими стрелами люди-олени. Тайа считают, что все местные жители колдуны, но на самом деле люди-олени никому не желают зла, просто им надо защищать себя, а подземный Йын им в этом помогает.

– Добрыня считает, что эти тайа – варяги, которые идут морем в земли биарминов[86], – подытожил Сава. – Говорит, что слышал рассказы варягов и о коварных воронках в проливах, и про колдовской туман, и про страхи, от которых даже самые смелые забывают, как сражаться, и бегут без оглядки. Уж и не знаю. Однако Добрыня бывал в походе на землях биарминов, знает их язык, вот и заметил, что речь местных на биарминскую похожа. Общается как-то, даже приятелей завел. А заодно выяснил, что эти люди-олени меня, высокого и светловолосого, тоже приняли за тайа. В любом случае если посадник и сумел с местными как-то поладить, то на меня они смотрят с подозрением и недружелюбно. Поэтому Добрыня услал меня из стойбища, сказав, что, мол, подле Малфриды мне будет не так опасно, не буду привлекать к себе внимания.

– А сам он где?

– В стойбище остался. Пытается стать своим среди этих людей-оленей. Добрыня – он со всяким поладит… если ему это выгодно. Ну да ты его знаешь, он нигде не пропадет.

– Тогда веди меня к нему, – сказала, вытерев губы, Малфрида и поднялась.

И поежилась – не столько от порыва ветра, сколько от неприятного ощущения, что за ней кто-то наблюдает. Кощей? Но почему тогда он не окликнет ее, как ранее?

Она шла за Савой по каменистой, покрытой мхами почве. Когда подошли к лесу, не смогли в него даже зайти – настолько плотно стояли высокие мрачные ели. Приходилось идти вдоль опушки. Малфрида шагала с гордо поднятой головой, подбадривая себя. Какая-то неподвижность царила на этой земле – серой, унылой, где лишь порой налетал колючий ветер, чуть шевелил верхушки елей, шептал что-то змеиное. Неприветливый, хмурый край.

Такими же неприветливыми были и лица тех, кого Сава называл людьми-оленями. Они выходили из своих островерхих, обтянутых шкурами на жердях жилищ, смотрели исподлобья на вернувшегося светловолосого тайа Саву, но куда больше присматривались к этой высокой женщине с гордо поднятой головой и пышной гривой волос за плечами. Она тоже рассматривала их – неказистые, невысокие, коренастые, в одежде из оленьих шкур. Лица все больше скуластые, серые, глаза у кого темные, у кого светлее. Они негромко переговаривались и как будто опасались приблизиться к ней. Малфрида же смело шагала по их стойбищу, разглядывая все вокруг. За стойбищем раскинулось огромное светлое озеро, на берегу его стояли лодки, но в основном все окрестности занимало большое стадо оленей. Некоторые животные бродили, другие лежали, пережевывая корм. Местные, скорее всего, были пастухами при стаде, но сейчас, оставив свое занятие, сходились, смотрели недоверчиво и хмуро.

– Невесело же они тут живут, – отметила Малфрида. Даже передернула плечами.

Эти мрачные, угрюмые люди, это стойбище у большого серого озера, эти горы, над которыми застыли облака, каменные выступы из земли, темный лес – от всего веяло глухой древностью, куда не долетало веяние другой, кипучей, настоящей жизни. Так вот где обосновался колдун Кощей! Йын, как его тут называли.

Но где же Добрыня? Малфриду волновала судьба сына. Ранее годами не вспоминала о нем, но сейчас он вдруг стал как-то по-особому дорог. Сава сказал, что такой, как он, нигде не пропадет. А вот Малфрида в это не верила. Она знала, как Добрыня любит власть, а Кощей именно этим и может его прельстить. Ну разве что… Была надежда, что именно вера Добрыни в распятого Христа удержит его от соблазна.

Вот о чем думала древлянская чародейка, проходя мимо расступавшихся перед ней темных, полудиких людей. Они ее раздражали. Кажется, взмахнет сейчас рукой – и снесет всех с их островерхими шатрами из шкур, с их тявкающими собачонками. Сила-то в ней сейчас бродила немалая – как и обещал Кощей. Даже захотелось попробовать… но не стала. Эти люди были нужны Кощею. Вон и Сава рассказывал, что они под его покровительством. Как козы в хлеву, чтобы доить, догадалась Малфрида, как куры в чулане, чтобы неслись и давали пух и мясо. Но, похоже, этих диких людей подобное устраивало, на их лицах нет ни горести, ни обреченности. Им выгодно обитать под защитой могучего чародея. Ведь служить темной силе даже удобно, если сами так решили. У каждого есть выбор. Малфрида сама это ранее использовала, когда запугала и подчинила себе тех же заокских вятичей.

Кто-то протиснулся к ней сквозь толпу. Жишига.

– Матушка Малфрида, ну куда же нас занесло? Они ни добра, ни светлых богов не знают, а говорят так, что и понять невозможно!

Обычно бойкий Жишига сейчас выглядел как испуганный ребенок. Ведьма даже погладила его по голове:

– Смотри и запоминай, Жишига. Ты волхв, тебе учиться надо и преумножать мудрость. Хотя о чем это я? Ответь лучше, где мои мешки с поклажей, какие велела тебе хранить?

– Да у меня они, у меня. А Добрыня… или как там его Сава кличет… тут уже освоился. Он и синюю бабу поборол. Она тут важная госпожа, однако перед ним спасовала. И когда он привел ее сюда, подгоняя пинками, его силу тут оценили. Приняли нас как должно, почет оказали. Даже баню устроили. Не такую, как у нас, но грязь с себя мы в пару все же соскоблили. Теперь эти дикари поняли, что мы не духи. Даже выделили нам жилища, где можно обосноваться. Жилища их называются странно – кувакса. Шатер вроде такой. Но ничего, переночевать в нем можно. Хотя и ночи-то тут нормальной нет, все серо, уныло. Просто наступает миг, когда глаза сами слипаться начинают, вот мы в куваксе и почиваем. Положишь дымящуюся гнилушку в нее, и комары уже не так донимают. Но я все равно сперва поколдовал близ своего шатра, чтобы местные не лезли и к пожиткам твоим не тянулись. Так, припугнул их малость. Иначе нельзя. Злые они, вырожденцы и дикари.

Может, местные и были злы – скорее из страха и недоверия, как поняла Малфрида, – но вырожденцами она их не сочла. Видела Малфрида на своем веку вырожденцев – и огромных медлительных виглов, переживших свое время, и древнюю колдунью Жерь, впавшую в детство и забывшую, зачем вообще существует. Ну а местные, пусть и не писаные красавцы, люди как люди, хотя и называющие себя оленями. У местных баб красиво расшитые оплечья одежды, украшенные разноцветными кусочками меха и мелким речным жемчугом. А дети выглядывают из-за спин взрослых с обычным детским любопытством. Когда же откуда-то со стороны донеслись переливы струн, местные даже стали улыбаться.

Малфрида тоже просияла и пошла на звук. Не ошиблась – сразу увидела своего сына. Он скинул копытный доспех и непринужденно сидел среди каких-то людей, настраивал гусли. Гусли! Можно было только подивиться, как он умудрился их тут найти. Или смастерил – уж больно казались неказистыми: простая доска, довольно длинная, всего пять жильных струн. Но звук Добрыня из них извлекал мелодичный, даже напевал что-то негромко. Сидевшие вокруг люди-олени – в основном молодежь – улыбались. Особенно сиял увешанный амулетами отрок в мохнатой остроухой шапке. Шаман, что ли, у них такой юный? А ведь и впрямь шаман – вон бубен лежит, да и множество амулетов явно указывает на служителя богов. Однако все его амулеты какие-то неприглядные, все сплошь черепа – птиц, мелких зверьков, даже рыбьи головы. Явно служитель некоего темного божества. А вот само лицо его было милым – румяное, широкое, глаза светлые, веселые. Именно этот юный шаман первый заметил подходивших в сопровождении людей-оленей Малфриду и Саву, указал на них.

– На ужь!.. На ужь! Нийтес!

Добрыня смотрел на приближавшуюся чародейку почти весело.

– Восхитила ты моего приятеля, Малфрида! Девой дивной назвал тебя. Хотя ты, отдохнувшая и выспавшаяся, и впрямь выглядишь, как сама Заря-Зареница!

Юный шаман что-то еще сказал, Добрыня покряхтел, почесал затылок и добавил, что если правильно понял сказанное, то в таких волосах, как у Малфриды, птицы могут вить гнезда. То есть хороши волосы.

Она спокойно уселась подле Добрыни, чуть тронула струны, издав некий звук. Почему-то местным это показалось возмутительным, расшумелись, но она лишь повернулась, посмотрела загоревшимися желтыми глазами, показала клыки…

Вокруг сразу стало пусто, кто-то, убегая, даже меховой башмак потерял. Остался рядом только юный шаман, да и то лишь потому, что Добрыня его за руку удержал, произнес что-то непонятное и явно успокоил его.

Затем сказал, что парнишку этого зовут Даа и что он уже, почитай, приятель Добрыни. А вот синяя шаманка, колдунья по имени Чорр, та только при хорошем пинке подчиняется, но злится, беда с ней. К тому же эта синяя Чорр ускользнула из становища. Даа пояснил, что у нее был зов и она ушла в горы Умптек. – Он указал рукой на темные вершины за лесом. А что за зов? Добрыня особо не задумывался, понимая, что вскоре и им тоже придется идти в те Закрытые горы. Ведь за этим и прибыли, как он понимает.

– Ну и болтлив же ты, – остановила его Малфрида.

Добрыня лишь изогнул бровь. Даже так? Ладно, он ничего больше говорить не станет. Сама пусть разбирается, что и как.

А что мать и впрямь разберется, он понял, когда выспался в своем оленьем шатре куваксе с тлеющей гнилушкой и, выйдя наружу, увидел, что она в стане уже своей стала. Люди-олени ее явно побаивались, однако обступили, отвечали что-то на своем странном наречии, а она задавала им вопросы.

– Здорово это у тебя получается, чародейка, – заметил посадник. – Мне некоторые словечки казались знакомыми, так как их язык в чем-то схож с языком биарминов. Но чтобы вот так запросто…

– Мне всегда было нетрудно усваивать чужую речь. После того как пришлось выучить столько старинных заклятий со звуками капели или воем ветра, познать чужое наречие не так уж сложно. И я выяснила, что тот, кого эти бедолаги Йыном кличут, и впрямь Кощей, темный хозяин Кромки.

Добрыня огляделся – отовсюду на них с Малфридой было устремлено множество взглядов, у кого любопытный, у кого недоверчивый. Казалось, для людей-оленей очень важно, что у них в стойбище обосновались чужаки. Гостей не изгоняли, пищей делились, общались. Судя по тому, как люди-олени смотрели на чужаков, они явно что-то задумали, но никак не могли решиться. Добрыня уже догадался: местный люд без приказа ни на что сам не осмелится. Когда он попытался выспросить что-то у них, они только твердили – судьба у нас такая. И сейчас все словно чего-то ждали. Может, дожидались возвращения шаманки Чорр, которая отправилась в Закрытые горы? Не уследил за синей бабой Добрыня, однако ее уход людей-оленей не встревожил. Сказали, что она часто ходит к Йыну, он ее повелитель и господин.

Когда он рассказал об этом Малфриде, ведьма лишь усмехнулась.

– Пустое. Пойдем-ка лучше по бережку прогуляемся, и я расскажу тебе все, что вызнала. К слову, твой приятель Даа оказался весьма словоохотлив. И похоже, он тут едва ли не единственный, кто не испытывает расположения к Йыну.

Малфрида с Добрыней пошли в сторону от островерхих жилищ становища, от пасущихся оленей, мимо лодок, стоявших у воды. Двигались вдоль берега большого гладкого озера, и ведьма неспешно объясняла, отчего юный шаман Даа не рад, что его хотят сделать связным между людьми и Кощеем. Как та же старая Чорр, которая уже давно ходит к колдуну и имеет власть в племени людей-оленей. Однако по местному обычаю надо еще и с духами предков общаться, а это только мужчина может. Так исстари повелось. Старый мудрый шаман, какой ранее взывал к духам-предкам, заболел и умер. Поэтому старейшины выбрали нового шамана – Даа. Почему его? Да потому, что он рожден седьмым ребенком у женщины, у которой всегда рождались только сыновья. По местным поверьям, Даа должен стать великим колдуном, но Малфрида быстро поняла, что у мальчишки нет никакого дара к этому. Он и с бубном пляшет, и заговоры исполняет, но ничего у него не выходит. И Даа опасается, что если не соплеменники, то коварная мудрая Чорр это проведает, и тогда его попросту отдадут в жертву Темному Йыну вместо оленя. Если, конечно, не решат, что высокий светловолосый Сава для жертвоприношения больше подойдет. Ибо Йыну нравятся светловолосые витязи. А почему? Еще предстоит узнать.

Добрыня слушал, по привычке покусывая травяной стебель, потом отбросил его и спросил:

– А мы-то сами когда к Кощею пойдем?

Малфрида откинула за спину пышные разметавшиеся волосы.

– Ишь какой скорый. Тебе что, так не терпится голову сложить?

– В любом случае я сюда не местную оленью юшку хлебать явился. И меня интересует другое: когда выполнишь то, что обещала? Когда меч-кладенец искать начнем? Ты говорила, что тут он, где-то во владениях Кощея находится.

Малфрида глубоко вздохнула. Смотрела на блестящую поверхность гладкого озера, на лес за ним, на серые, упирающиеся в тучи горы.

– Вон там, – указала она рукой, – живет воинство Кощеево. Даа пояснил, что там по приказу подземного колдуна встают из-под земли мертвые, какие защищают подступы к нему. Их называют равки. Чтобы они не таскали людей из стойбища, местный люд время от времени отдает им своих оленей. Так надо, иначе равки утащат детей. Я тут поколдовала немного, поглядела… И вызнала, что равки эти страшные, опасные, но тупые, как и всякие ожившие мертвецы. Однако за ними еще есть охраняющий проходы в царство Кощеево людоед тале. Вот он опасен. Есть в пещерах и невысокие, но очень сильные подземные мастера чакли. Они любимцы Йына-Кощея, но на свет выходят редко. Даа почему-то уверяет, что опасаться их не стоит. Но и мешать им нельзя. Интересно, кто будет им мешать? И в чем?

– Ого, сколько ты уже разузнала! – восхитился Добрыня.

– Конечно, – кивнула Малфрида. – Не оленью же юшку хлебать сюда прибыла. Однако признаюсь, что даже расспросы и чары не помогли мне многого разузнать. Так, мне неведомо, кто такие лембо. Местные их боятся, потому что они из тех, кто особо приближен к Кощею. К тому же они обладают своим собственным разумом и сообщают Бессмертному обо всем, что происходит. Его глаза и уши, так сказать. Однако неясно, зачем могучему колдуну какие-то помощники? Как и неясно, что они, собственно, собой представляют. Даа уверяет, что они хитрые, коварные и себе на уме. Говорит, что лембо вроде как и не живые, но при этом еще не порвавшие с прошлой жизнью. Но Даа вообще многого не понимает, его выучили на шамана, он творит заклинания, поет их, при этом не знает, к чему это. И вообще, ему больше нравится пасти оленей, охотиться на зверя или вырезать по кости, однако его все время заставляют колдовать.

Добрыня слушал, наматывал на ус, но в глубине души был растерян. У Кощея вон, оказывается, сколько воинства, к тому же он и сам не лыком шит. И чтобы противостоять такому, надо добыть обещанные ведьмой доспехи, получить волшебный меч-кладенец.

Малфрида, словно угадав его мысли, сказала:

– Дай мне время. Я должна поворожить, почувствовать и найти. Пусть только местные ко мне не лезут.

– Да ты сама все время с ними!

Произнес это и умолк. Что это он наседает на нее? Уже пора научиться верить ей, почитать… как и положено почитать родимую мать. Поздно они познакомились и сблизились. И в его душе еще не прошло недоверие к ней.

Какой-то миг они смотрели друг на друга – оба худощавые, стройные, темноглазые, ликом скорее смуглые, чем по-славянски румяные. Добрыня выглядел старше матери, но все же было видно – они одной породы.

Об этом думал и Сава, наблюдавший за ними, пока они совсем не удалились. Ему было не очень уютно оставаться среди людей в становище, он чувствовал на себе их взгляды, недобрые и подозрительные, замечал, как они переговариваются, собираясь группами. Ах, знал бы он их речь, поговорил бы, рассказал о Создателе, о его заветах, полных не запугивания, а добра и понимания. Но люди этого серого, лишенного ночей мира разве поймут? И, вздохнув, священник пошел прочь.

Обычно его не удерживали, если он просто ходил по окрестностям. Как будто понимали, что деваться ему некуда. И верно, куда идти, если прилетел сюда на чудище шестикрылом! Здесь нет солнца, чтобы определить направление, нет дня и ночи, чтобы по солнцу и звездам узнать, где ты находишься, где родимая сторона. Да и есть ли отсюда выход в привычный мир? Там, откуда он прибыл, лето в разгаре, кукушки кукуют, цветы распускаются, а тут… Такой холод и ветер! Темные облака идут непрерывно над горами или просто лежат на них, словно закрывая этот мир от всего остального. А когда ветер чуть сносит их, то видно, что черно-коричневые вершины гор покрыты снегом. Лето ли здесь?

Сава направился в сторону леса у подножия гор. Огромные, они казались совсем близко, но и одновременно очень далеко. И Сава понимал, что идти туда и идти еще. Да и стоило ли?

А вот местные вдруг решили, что пришлый тайа намерен пробраться к горам Умптек. И кинулись к нему наперерез, кто с копьем с заостренным клыком на конце, кто с дубиной. Сава попытался их успокоить, показывал жестами, что хотел лишь немного прогуляться. Люди-олени кивали, но пройти не давали. Держали оружие, направив на чужака, смотрели угрюмо. Сава даже озлился. Разбросать их всех, что ли? Даже руки зачесались. Но потом вспомнил, что он священник, что ему надо жить по-христиански, мирно, дружелюбно.

Вздохнув, Сава отошел в сторону, а как немного отстали, начал взбираться на высокую ель. Сверху он, может, что-нибудь да разглядит. Лезть такому крупному парню на колючую ель оказалось непросто, едва продрался сквозь множество острых засохших веток. А потом оказалось, что настырные люди-олени тоже взбираются следом. Вот неугомонные! Толпой лезут, да так, что ель уже ходуном ходит, того и гляди свалишься.

И опять душу священника Савы стала заполнять жесткая, несвойственная ему ярость. Пытался успокоить себя, шептал негромко:

– Прости их, Господи! Они не ведают, что творят.

Как будто немного отлегло. С Божьей помощью оно как-то легче. Правда, читать молитвы на раскачивающемся дереве ему еще не приходилось. И все же он начал: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа!..»

И тут что-то случилось. Рядом завыл кто-то, треск пошел среди зарослей. Со своего места Сава с удивлением видел, как содрогаются и трещат огромные стволы деревьев, валятся, словно между ними проносится некто огромный и жуткий. Он даже позабыл молиться, только смотрел, повторяя:

– Спаси и сохрани! Спаси и сохрани!

Через какое-то время стало тихо. И если бы не поваленные деревья в чаще, то и не скажешь, что был тут кто-то. Столь мощный, что и… Больше тура лесного, больше медведя огромного. Сава ощутил, что весь взмок от страха. А еще заметил, что все карабкающиеся за ним люди-олени вмиг умчались. Бежали к стойбищу, что-то выкрикивая. У Савы появилось огромное желание последовать их примеру. Он почти скатился по колючему стволу, щеку расцарапал, островерхую шапку с копытными бляхами обронил где-то. Но когда почти вприпрыжку вернулся к становищу, вроде бы все обычно было. Только люди стали сторониться его, смотрели с испугом.

Он хотел поведать о случившемся Малфриде с Добрыней, но когда увидел их, возвращающихся от реки, решил ничего не говорить. Эти двое были спокойны, даже выглядели довольными. Между ними, казалось, было полное взаимопонимание. Раньше такого не замечал, а теперь они только и ходили вдвоем или долго сидели у одного из костров, не обращая внимания на происходившее вокруг. Зато к Саве пришел Жишига.

– Мне не по себе. Все время чувствую, что за мной кто-то наблюдает. Оглянусь – никого. Даже эти убогие меня оставили, не обращают внимания. Но в спину как будто давит что-то. Худо мне от этого. Сам-то как, не замечаешь?

Сава лишь пожал плечами. Умылся в озере, коснулся расцарапанной щеки, которая еще саднила.

– Подрался ли с кем? – полюбопытствовал волхв. И вдруг произнес: – Как я понял, ты из этих… из христиан. Может, твои молитвы тут имеют бóльшую силу, чем все мои наговоры?

О, Саве было отрадно, что кто-то заинтересовался верой Христовой. Стал рассказывать о Спасителе, о вере, полной добра и милосердия. Жишиге быстро надоело, но не уходил, сидел, пригорюнившись, думал о чем-то своем, только порой нет-нет да оглянется пугливо. Даже накрылся шкурами, как будто прятался от кого. Зато когда Сава стал напевать псалом, притих, начал даже подремывать. А к Саве подсели местные детишки, слушали непривычные тут напевы, улыбались. И ему так хорошо сделалось среди них. Ах, если бы они еще хоть немного понимали его! Но он лишь несколько слов по-местному выучил: «туда», «нет», «пойду». С таким запасом про истинную веру много не расскажешь.

А потом его разыскал Добрыня. Еще недавно ходил спокойный и уверенный, а тут вдруг лицом потемнел.

– Малфрида вызнала у людей-оленей про милую мою Забаву. Была она тут.

Он протянул Саве удивительно голубой камень.

– Вот что нам с Малфридой дал шаман Даа. Говорил, что у прибившейся ранее к становищу беглянки такие глаза были.

В первый миг Сава и слова не мог вымолвить. А еще где-то в глубине души появилось изумление, оттого что посадник назвал девушку своей милой. Ранее Сава и впрямь подумывал на ней жениться, а вот Добрыня… Ему-то что?

А еще, по чести сказать, Сава со всеми этими событиями и думать забыл о Забаве. Она для него осталась девой из мира дубрав и лесных речушек, где цветет душистая черемуха. И почему-то верилось, что Забава осталась там, где безопасно и где лето просто лето. А Добрыня говорит…

Оказывается, люди-олени встретили в лесной чаще у гор изможденную, оборванную женщину. Молодую, белолицую, с глазами, как этот камень. Говорила непонятно, но похоже на речь гостей. Жестами просила о помощи. Но за ней явился из гор лембо, и люди-олени выдали ему беглянку. Говорили, что от Йына никто не смеет убегать.

Пока Добрыня рассказывал, его голос сбивался, как от сдерживаемых рыданий. А в глазах… Сава и поверить не мог, что суровый посадник может так убиваться, что и впрямь… слезы у него на глазах. Но Добрыня отвернулся, утер их кулаком, собрался с духом.

– Малфрида сказала, что Забава молодец, раз на подобное осмелилась. От самого Темного сбежать! Вот она какая. А еще мать сказала, что Кощей мог с Забавушкой играть, как кот с мышью. То отпустит, то снова поймает. Говорит, он проказник такой… когда дело красавиц касается.

Посадник подавил глубокий вздох, но не смог сдержать невольного стона. Сава положил руку ему на плечо.

– Может, нам надо возрадоваться, что девушка жива?

Странно посмотрел на него сын ведьмы. Резко поднялся.

– Возрадуюсь, только когда к сердцу ее прижму!

И грубо пнул подремывающего под шкурой Жишигу:

– Хватит сопеть, волхв. С нами сегодня пойдешь.

Он уходил, как-то непривычно ссутулившись, словно нес на плечах великое бремя. Саве стало его жаль.

– Я помолюсь о ее душе! – крикнул вдогонку.

И услышал в ответ:

– Помолишься, если мертвой ее увидишь. А до этого только об удаче для нас моли Господа!

Злой какой стал! И Сава не посмел рассказать ему, что в лесу возле становища нечто могучее бродит. Вон и тропа, что за убегавшим осталась. Пасущиеся олени даже продвинулись в ту сторону, но люди со стойбища их быстро отогнали. Сами бегали и волновались чему-то. И спросить-то не спросишь, потому как Сава чувствовал, что местным он не по душе.

Ночи в этом сером краю можно было определить только по утомлению: находился-набегался за день – иди отдыхай, время пришло. И все же в этом неподвижном тусклом мире наступал час, когда сумрак как будто сгущался более обычного. Именно в это время лодка с Малфридой, Добрыней и Жишигой отчалила от берега и поплыла по водам спокойного темного озера между сумеречных гор. Малфрида велела Жишиге грести, Добрыне указала на нос, а сама примостилась на другом конце лодки, почти сразу за спиной Жишиги.

Было удивительно тихо. В этом краю, где ветер мог налететь в любой миг, подобное затишье редкость. Но сейчас мир словно замер. Над озером низко плыло облако, сеявшее время от времени сырую мелкую морось. Казалось бы, все вокруг спокойно. Но отчего-то все трое тревожились.

Первым не выдержал волхв.

– Следит кто-то за нами, – пожаловался.

Ему никто не ответил, и он продолжил грести – гребок слева, гребок справа. Темная студеная вода еле слышно плескалась под коротким веслом.

Через время Жишига опять почти плаксиво изрек:

– Смотрят за нами, да так, что прямо на голову давит. Жутко. – И к ведьме: – Матушка Малфрида, али не чуешь?

– Чую, – сухо отозвалась ведьма. И грубо добавила: – Греби давай. Да поживее!

Добрыня отвернулся, разглядывая небольшой каменистый островок посреди озера. Кит-камень его тут называли. Говорят, век тут лежал, но именно его увидела в своих видениях чародейка. Как она это делает, Добрыню не интересовало. Он сам был всегда около чародейства и воспринимал его по-своему… Ну, главное, чтобы не мешало. И все же Добрыня удивился, когда Малфрида, выйдя из своего отсутствующего состояния – горящий желтый взгляд, окаменелость лица столь сильная, что даже чешуя проступает, волосы бьются как на ветру, – сказала пару часов назад, что им нужен Кит-камень.

– Вон тот, что ли? – указал он на темнеющую среди вод возвышенность, по форме напоминавшую спину огромного всплывшего кита. На озере таких островков было немало, а этот… – Ну плавал я туда с шаманом Даашкой, когда рыбачили. Рыбы тут в озере невесть сколько.

Рыбы в местных водах и впрямь много – и щуки, и форель, и налим, и семга, и еще какие-то, каких Добрыня не знал. А вода такая прозрачная, что, кажется, должна быть легкой и невесомой. Светлая вода в мире, который облюбовал для себя темный Кощей. Но, видать, не все ему в этом краю подвластно, если именно тут спрятан дивный доспех – сталь со струями живой и мертвой воды, оберегающая того, кто в нее облачен. Если сам же Кощей и не припрятал поблизости такое чудо.

– Так говоришь, следит за нами кто-то? – спросил он у Жишиги. Повертел головой, рассматривая все вокруг, прислушиваясь к своим собственным ощущениям. Вроде тихо все, спокойно. Только морось усилилась так, что противоположный берег озера совсем скрылся за ней. Зябко, хотя тому же Жишиге жарко от гребли, сопит, пыхтит.

– Может, взять у него весло? – предложил Добрыня.

Малфрида бросила на сына холодный взгляд:

– Сиди на месте. Храни силы. Еще понадобятся.

Вот как она важным новгородским посадником командует! Впрочем, что сейчас об этом думать. Тут повелевает Малфрида. Но хотя бы сказала, для чего хранить-то!

Добрыня отвернулся. Лодка у местных невесть какая – каркас из веток, обтянутый жирно смазанной оленьей кожей. Немудрено, что под грузом троих она так просела. Движется медленно, легкой рябью расходятся от нее волны по стылой прозрачной воде. Вон рыбы прошли снизу стайкой, вон проплыло что-то длинное, темное, извилистое. Бррр… Лучше бы они на эту рыбалку Саву взяли. Греб бы хотя бы нормально. С этим сильным святошей уж куда бы скорее до цели добрались.

Однако до Кит-камня уже рукой подать. Как издали, так и вблизи он походил на это чудо-юдо морское – рыбу кита. Но застывшего в вечной каменной неподвижности.

Когда были уже совсем близко, Малфрида сказала:

– Время пришло. Раздевайся, Добрыня. А как будешь наг, намажешь себя вот этим. Легче будет в ледяной воде.

Значит, в воду. Он подчинился, хотя ранее думал, что они на этой самой китовой площадке какое-то колдовство совершат. Но Малфрида повелела, и он лишь молча распустил шнуровку куртки, стянул через голову.

– Ой, ой, кто-то наблюдает за нами! – завозился на своем месте Жишига. – Кто-то недобрый, чую…

– Спокойно! – приказала ведьма.

Глаза ее горели, узкий, как трещина, зрачок половинил светящуюся желтым радужницу, чуть шуршали взметнувшиеся волосы. Добрыня был уже раздет, намазывал тело какой-то мягкой прозрачной мазью – жир, масло? Лишь на миг его рука замерла, когда увидел, как ведьма достала из-под полы накидки из оленьих шкур длинный, остро заточенный нож из камня. Совсем недавно его у местного старейшины выменяла на один из своих стеклянных браслетов – то-то радость была дикарю. Металл в этом краю не ковали, но остро заточенный нож с каменным клинком вполне внушительно смотрится. И Добрыня только удивленно изогнул брови, когда Малфрида, резко схватив Жишигу за волосы, единым уверенным движением перерезала отточенным камнем волхву горло.

Все происходило быстро и четко. Бок лодки чуть касался поверхности холодного камня, Жишига подергивался, сучил ногами, голова его почти запрокинулась, а ведьма уверенно запустила руки в страшный разрез и горстями загребала оттуда темную, густую кровь.

И вдруг громко каркнула вороной. Несколько раз. Потом произнесла что-то отрывистое на неведомом языке и стала кропить камень. Завыла волком – тонко, протяжно, тоскливо, – вой этот далеко полетел над водным пространством. Именно в этот миг Кит-камень начал шевелиться. Добрыня онемел на миг. Почитай, недавно с него вместе с Даа рыбу удили, а тут… От движения этой ожившей туши волной так плеснуло, что лодка чуть не опрокинулась. А камень уже плыл дальше, изгибался, а потом взмахнул тяжелым китовым хвостом.

– Ныряй! – крикнула Малфрида. – Ныряй туда, где он только что был, да поглубже! А как увидишь свечение в глубине, достань – и наверх! Ну же!

Добрыня набрал воздуха – и прыгнул прямо в темную холодную пучину. Мелькнуло в голове: могла бы и заранее предупредить, что ему такое предстоит, он был бы более собран. Но теперь уже не до рассуждений. Добрыня сильно загребал воду, его чуть относило в сторону. Куда плыть? Без воздуха, во мраке…

И вдруг он и впрямь заметил внизу некое голубоватое свечение. Словно нечто смотрело со дна, оттуда, из затопленных садов и лесов подводного царства. Да какое, спаси Боже, тут царство? Это мрак, глубина… и нечто дивное, что надо достать во что бы то ни стало!

Добрыня вырос на Днепре, плавал и нырял преотлично. Он был жилистым, сильным, ловким для своего возраста. И уж он не упустит… и не станет думать о том, что копошится рядом в зеленоватой мути. Только туда, к дивному свечению… Если сил хватит…

Хватило, чтобы взять, а уж как всплывал…

Вынырнул, уже совсем задыхаясь, в груди жгло огнем, сил не было двигаться. И он стал вновь погружаться, все еще сжимая в руке, как в мертвой хватке, холодное и сияющее чудо подводное.

Его схватили, поволокли к лодке.

– Давай, помогай мне, Жишига!

Только уже в лодке, отдышавшись и начав ощущать множество комариных укусов, почувствовав растирающие его теплые руки Малфриды, он наконец полностью опомнился. Взглянул на сияющее легким голубовато-белесым светом дивное кольчатое полотно. Люди добрые, кто же такое умудрился смастерить? Металл прочный, спаянный в кольца, тут не ошибешься, однако тонкий и гладкий, как те паволоки[87], что из Царьграда привозят. А кольца кольчужные… ну чисто мелкие шерстяные петельки, какие бабы костяным крючком на нитку нанизывают, когда вяжут варежки или повойники. Однако сам металл! С красивым блеском, то чуть багряным замерцает, то голубым, а то и бирюзовым – и все это по светлой прочной кольчуге, от которой, казалось, исходит сияние.

Малфрида не позволила ему долго любоваться дивным доспехом, вырвала и спрятала в суму. Поглядывала то на небо, то на воду, словно ожидая, что оттуда окликнут. Но не окликнули. Тихо вокруг было, только комариный писк донимал. Ох и злющие же они тут, в этом сером краю!

Как ни странно, но именно эти злющие комары заставили Добрыню окончательно прийти в себя. Возился с одеждой, бил себя по щекам, убивая их сотнями, а сам по сторонам поглядывал. Вон Кит-камень снова застыл на воде, но уже в другом месте, ближе в противоположному берегу. Вон Жишига налегает на весло, направляя их лодчонку туда, где мерцают огоньки в становище, а вон виден целый лес оленьих рогов на склоне.

Жишига? Но разве недавно не его…

Добрыня присмотрелся к сопевшему за веслом волхву. Надо же, даже шрама от раны на шее у него не осталось. А ведь с какой силой Малфрида его полоснула – лохматая башка волхва едва ли не откинулась назад, как крышка короба. И ничего, живой-живехонький. Даже не жалуется, что с ним так поступили.

Добрыня обменялся взглядом с матерью. Она чуть кивнула. Да он и сам уже все понял: чародейка тащила волхва за тридевять земель как раз для того, чтобы его кровью в любой миг могла усилить колдовской обряд. Ну а потом при помощи живой и мертвой воды снова воскресила. Для будущего раза. Ни Добрыня, ни Сава для этого бы не подошли – они крещеные, с ними так не поступишь. И тут уже не навий лес, это… Поди догадайся, что тут возможно, а что нет.

Когда уже на берег выходили, посадник все же сказал:

– Могла бы и предупредить.

– Нет, не могла. Слышал, что Жишига твердил – наблюдают за нами. Вот и сказанное он мог бы услышать.

В своей темной оленьей куваксе Добрыня нет-нет да приподнимал шкуры, чтобы полюбоваться кольчатым волшебным доспехом. Ну вот, уже что-то есть. А там и следующее чудо они для его будущей победы раздобудут. Как и что, Малфрида не пояснила. Но он уже и так понял – лучше помалкивать. И все же от осознания, что они тут как бы под присмотром и Темный может помешать им, не по себе становилось. Накрыл чародейский доспех, при этом отметив, что тот хоть и невелик, но тянется, как шерстяной. Должен быть впору.

Когда Добрыня уже подремывать начал, его разбудили. Шаман Даа засунул голову под полог, прошептал быстро:

– Идем! Там Чорр с гор вернулась. Ищет вас.

Когда Добрыня увидел ее, Чорр была в своем прежнем обличье, с рогатой оленьей головой. Люди становища окружили ее, кланялись. Но она, казалось, была недовольна, что столько их пришло, замахнулась клюкой, что-то выкрикнула. Их как ветром сдуло, даже лохматые собачонки разбежались. Остались только Сава, стоявший поодаль, кутающаяся в накидку Малфрида и выглядывающий из-за ее спины Жишига. К приблизившемуся Добрыне шаманка даже не повернулась. Словно и не он совсем недавно тряс и гонял ее пинками, вынуждая подчиниться. Обиделась, наверное, или… что там в голове у этой синелицей от татуировки бабы? В любом случае Добрыня страха перед ней не испытывал, хотел даже поздороваться, но не стал вмешиваться, заметив, что все внимание Чорр обращено на Малфриду. А та – ничего. Стоит себе, скрестив руки на груди поверх оленьей накидки, рассматривает шаманку со спокойным интересом.

– И долго ты так будешь в ряженых ходить, Чорр? Убери рога-то, если хочешь, чтобы выслушала тебя.

Та подчинилась, медленно стянула личину. Ее темные с сединой волосы были растрепаны, спутаны, но обереги и бусы из клыков висели ровными рядами. Лицо в татуировке, но теперь Добрыня мог рассмотреть ее более точно. Чорр, пожалуй, выше большинства из людей-оленей будет, но обликом в их породу – такие же выступающие бугорочки скул, заостренный подбородок, широкий лоб. Взгляд внимательный, изучающий, но спокойный. В какой-то миг она даже улыбнулась, но Добрыне не понравилась ее улыбка. Он вспомнил, как у него закружилась голова, когда рассматривал покрывавшие лицо шаманки татуировки, и хотел было предупредить мать об их силе, но та быстрым колючим взглядом остановила. И обратилась к Чорр:

– Говори, что велено!

Чорр сделала шаг вперед, провела рукой по своим костяным подвескам, выбрала одну из них, стала что-то шептать, не сводя взора с Малфриды. И вдруг только что темные глаза шаманки закатились, так что только белки остались. На ее синем от татуировок лице это смотрелось жутко. Но еще более жутким был ее голос, когда вдруг она заговорила на понятном для русичей языке:

– Почему медлишь? Почему не идешь ко мне?

Это был явно не старческий скрипучий голос самой Чорр. Из ее горла исходил глухой мужской голос, как будто кто-то иной говорил через нее.

Малфриду это не смутило.

– Раз я уже здесь, значит, скоро приду.

– Добро, – тяжело, словно испуская вздох, ответил кто-то из утробы шаманки. – Но ты не должна хитрить, не должна обманывать…

– Тебя обманешь! – резко мотнула головой ведьма. – Но клянусь самим Громовержцем, если я что-то и задумала, тебя это только развеселит.

Какое-то клокотание вырвалось из худой, прямой как жердь Чорр. Добрыня поежился: почудилось, что кто-то смеялся в ней недобро, но и удовлетворенно. Шаманку от этого смеха покачивало, казалось, еще немного – и она сейчас рухнет. Но вот смех стал стихать, женщина моргнула несколько раз, и глаза ее вдруг заалели, стали шарить по сторонам, как будто выискивая кого-то. Люди-олени уже давно разбежались, попрятались в своих шатрах-куваксах, никто и носа не смел высунуть, только юный шаман Даа в стороне что-то напевал прерывисто, время от времени ударяя в свой бубен. Этот звук на миг привлек внимание того, кто смотрел глазами шаманки, Чорр шагнула к пареньку, рассматривала его, как будто впервые видела. Но быстро потеряла интерес. Теперь шагнула к Саве. Руки вперед вытянула, словно хотела его пощупать, но споткнулась, зашаталась. Добрыня заметил, как Сава отступил и быстро осенил себя крестным знамением. Шаманка замерла, как будто не видела его, только поводила перед собою руками.

И тут Малфрида позвала:

– Эй, ко мне иди! Что тебе до других? Это мне надо узнать, как до тебя добраться. Кто проведет?

Чорр – или тот, кто был в ней, – услышала ее голос, медленно повернулась. Добрыне показалось, что Малфриде удалось отвлечь ее внимание от Савы.

– А своих спутников возьмешь с собой?

– Каких спутников? – пожала плечами ведьма. – Мне разве нужны какие-то спутники?

В этих словах звучали насмешка и вызов. Малфрида даже рассмеялась, как умела только она – весело, зажигательно, словно заискрилась вся.

Но Чорр не смеялась. Ее красные, будто воспалившиеся глаза все еще искали там, где только что стоял Сава. Но парень уже отошел в другое место и, к удивлению Добрыни, даже упал на колени, молился, сложив руки. А может, и правильно сделал? Ибо Чорр явно не могла понять, где он, только шарила худыми руками по воздуху. Потом рыкнула глухо и схватилась за обереги. И вдруг стремительно обернулась и вонзила взгляд прямо в Добрыню.

Она смотрела на него лишь миг, когда Малфрида вдруг дико вскрикнула. Резко вскинула вперед руки ладонями вперед. И тут же налетел сильнейший порыв ветра, настолько мощный, что все стало валиться, рушились оленьи жилища на стойбище, ревели в стороне перепуганные олени, стонал, сгибаясь под налетевшим вихрем, лес. Под порывом этого ветра не устояла и Чорр, упала, покатилась по земле. И тут же Малфрида прыгнула на нее, зарычала диким зверем, стала рвать вмиг появившимися когтями. Рот ее ужасно расширился и наполнился острыми зубами, которыми она просто перекусила шаманку пополам, оторвала ей голову, отбросила. Еще какое-то время ревела и выла, разбрасывая кровавые останки… И вдруг все стихло.

Добрыня так и остался стоять столбом. Лишь через мгновение подошел к ведьме, положил руку ей на плечо:

– Ну все, все. Ты справилась. Он уже не увидит нас.

Помогая ведьме подняться, сказал:

– А разве Темный раньше не мог нас заметить? Мы ведь в его владениях, мы совсем близко.

Его мать выглядела уже как человек, только была растрепана, пряди занавешивали глаза. А еще была вся в крови, даже сплевывала чужую кровь и куски сырого мяса. Говорить не могла. И Добрыня сказал:

– Идем-ка к воде, обмоешься.

Позже к ним подошел Сава.

– Кощей за нами через Чорр следил?

– Надо же, уразумел, – отозвалась Малфрида, смывая с лица последние следы чужой крови. – Он все время за нами следил, но вас – она указала на Саву и Добрыню – вас он увидеть не мог. Хотя и понял, что я не одна тут и что не для себя сияющий доспех из-под Кита-камня доставала. Вот тогда и решил Темный разузнать, кто со мной, с помощью Чорр. Если бы узнал, что ты тут…

Теперь она смотрела только на Добрыню. Он чуть кивнул, понимая, что, расправившись с шаманкой, Малфрида оградила его от участи быть узнанным Кощеем. И произнес:

– Нас крест на груди охраняет, вот Темный и не может нас увидеть, ибо мы иной силой оберегаемы.

И когда она кивнула, добавил:

– Может, и ты… с нами. Сава – рукоположенный священник, он сможет освятить такой же крест, как у нас.

Малфрида резко отшатнулась, передернула плечами.

– Мне… крест? Ни за что!

Глаза ее сверкнули светящейся желтизной, брови гневно сошлись у переносицы.

– Никогда не предлагай мне подобного, Добрыня! Слышишь? Никогда.

Он глубоко вздохнул. Тоже подошел к воде, плеснул себе в лицо.

– Ладно. Но все равно Темный что-то понял уже. И нам надо решать, что дальше делать будем.

Глава 11

Он был кромешником, и во владениях Кощея его называли Рубцом. Или Кривым – из-за того, что он был кривой на один глаз: через его лицо шел длинный застарелый шрам, пересекавший глазницу с бельмом. Но однажды Кощей сказал, что звали его когда-то…

Рубец напрягся, надеясь услышать свое человеческое имя. Ведь любой, кто уже зашел за Кромку, страстно желает вспомнить о своей настоящей жизни. Это дает больше сил, больше возможности появляться в миру. Но оказалось, что Кощей, как всегда, просто издевался над ним. Рубец помнил его сиплый, глухой смех, когда Бессмертный говорил:

– Мокша тебя звали… Или Морда. А еще знаю, что ты был сирота и все говорили, что ты бабий нагулыш. Бабий сын называли.

Так и не узнав своего прежнего имени, кромешник согласился по-прежнему отзываться на Рубца. Или Кривого.

У пары служителей Кощея, которых он знал, тоже были подобные клички – Белый и Поломанный. Последний и впрямь был поломанным – спина у него выпирала углом, как будто позвоночник не держал тело, – и все же он двигался, ходил, даже прыгал по скалам, когда выполнял задания Кощея. Ибо Кощей и мертвому мог дать немало сил и ловкости. А еще Поломанный уверял, что некогда его звали Хрольв. И все ждал, кто его еще так назовет, чтобы он мог больше узнать о своей прошлой жизни. Но эта его жалкая надежда лишь потешала Кощея и остальных кромешников. Ишь что удумал! Попал за Кромку – забудь о том, как жил раньше.

Но забывать не хотелось. Жизнь все же была жизнью, а тут, в царстве Кощеевом, только существование – серое, вечное, беспросветное. Один Кощей знал о том, что происходит в миру, и это оживляло его и развлекало. Кромешники порой слышали, как он смеется довольно, а то, наоборот, подвывает и вопит от ярости. В ярости Кощей становился страшен, мог любого изничтожить. Зато, если где-то в миру ему приносили жертвы, Бессмертный становился добрее. Если Кощей вообще мог быть добрым. В любом случае он становился спокойнее. Но подобное бывало редко. Кромешники не говорили об этом, однако понимали – жертв Бессмертному отдают все меньше. А если нет поклонения, любой самый могущественный чародей теряет силы. Даже тот, кто живет вечно.

Однако и в тех, кто был отдан в жертву Бессмертному, теперь уже не наблюдалось положенного смирения. Ранее они покорно принимали свою участь, подчиняясь неизбежному. И тогда Кощей мог дать еще немного силы и даров тому, кто попадал к нему. Конечно, этим Кощей только развлекался. Особенно он любил молодых пригожих дев. Темный хозяин Кромки являлся к ним в любом облике – то писаного красавца, то витязя дивного, а то и кого-то из тех, кого жертва любила в прошлой жизни. Так он добивался доверия и расположения пленниц, становился с ними даже нежен, зачаровывал, обласкивал, богато одаривал.

– Полюби меня, дева красная! – говорил жертвенной красавице Кощей.

Если дева уступала, он покрывал ее, как муж покрывает жену, и в этом была для него великая радость. И великая сила. Он начинал что-то чувствовать, его это тешило. Но потом его темная сущность все же брала верх, и он хотел лишь одного – сожрать пленницу. Это его развлекало: покорить, очаровать, а в момент, когда уже подчинил очередную милушку, взять и начать поедать ее. По кусочку. Откусит стопу или вопьется в локоть, а потом наблюдает, как испуганная пленница отбивается, а то и бежать пытается. Он даже давал им такую возможность, его забавляли эти отчаянные попытки. Его слугам-кромешникам тогда тоже становилось весело, они наблюдали, как идет охота повелителя за жертвой. Ибо тот не только забавлялся ловом, но и своим слугам позволял принять в ней участие. А для кромешных слуг это самое сладкое в их унылом существовании. Поскольку, пока жертва еще трепыхается, они тоже могут ее поймать и покрыть. Спариваться с теми, кто еще жив, – это возможность и себя почувствовать живыми. Ведь кромешники еще помнят, что было при жизни…

Однако надолго подобной милостью Кощей их не одаривал. Так, позволит потешиться немного и сам вновь вступает в охоту. А когда загонит жертву, может даже явиться к несчастной пленнице в своем собственном обличье – в виде разложившегося полутрупа, но при этом могущественного, подвижного, полного сил. От такого не скроешься. И хорошо, если он тогда убьет быстро, голову откусит или горло разорвет. Хуже, когда продолжает есть медленно, да еще разговаривает при этом. Тогда жертва долго умирает, а Кощей питается ее страданием, мстит за что-то…

Но особо обо всем этом кромешники не задумывались. Они служили Темному, за что имели возможность существовать и получали от него немалые колдовские силы. А то и могли выходить из подземного царства Кощеева в мир, дышать вольным воздухом. Вот не так давно Кощей позволил Рубцу подняться наверх, чтобы тот поймал и вернул сбежавшую бойкую пленницу. По сути, Бессмертный сам упустил девушку. Просто когда явился к ней изначально в облике того, кто, как он думал, был ей мил, оказалось, что ошибся. Такое с ним редко бывало. Однако на этот раз, когда пришел Кощей к ней румяным и светловолосым хоробром, о ком, как он счел, она постоянно думала, дева как-то угадала, что это не настоящий милый. Это Кощей сам понял. Просто услышал, как дева сказала:

– Прочти мне, Сава, ту молитву, какую в лесу читал. Ну, про Отца и Сына и Духа Святого.

Вот тогда Кощея и тряхнуло. Да так, что гул по всем сводам его подземного царства прокатился. С него слетел наколдованный облик, и он предстал перед жертвенной пленницей в своем собственном обличье. Ну и, понятное дело, напугал ее сверх всякой меры. Ух и верещала же она, когда убегала. Даже ненароком заскочила в пещеры к подземным мастерам, ковавшим для Кощея украшения и добывавшим золото и самоцветы. Тогда Кощей не ринулся за ней. Он ценил труд подземных карликов-мастеров, никогда лишний раз не пугал их, не мешал. Вот и не поспешил за беглянкой, чтобы ненароком не отвлечь их от дела. Ну а она каким-то образом умудрилась у них выпытать дорогу, выбралась сама из подземелья. Вот тогда Кощей вызвал кромешника Рубца, повелев идти за ней наверх и вернуть.

– Ты всегда толковым парнем был, Бабий сын, поэтому и поручаю тебе это. Но смотри мне, если упустишь!.. На себя тогда пеняй!

Понятное дело, Рубец не упустил. Поднялся на склоны гор, долго бродил, выискивая и вынюхивая, куда побежала девушка. А она оказалась непростой, петляла, путала следы, но и он когда-то, видимо, был следопытом, поэтому справился. Ему даже пришлось явиться к самому селению подвластных Бессмертному людей-оленей. Обычно те страшно боялись пришедших из-за Кромки, называли их лембо и разбегались сразу при их появлении. Но тут сбежать не успели и даже покорно указали Рубцу, где схоронилась беглянка. А она уже была так измождена, что ему ничего не стоило подхватить ее и унести обратно. Сила-то у него теперь была немалая. Все от Кощея. Те, кто Темному верно служит, большой мощью обладают. Как колдовской, так и нелюдской. Но Рубец знал, что и при жизни он был силен. Кого попало Кощей себе в служители не берет. И когда изначально Темный хозяин принял Рубца за Кромку, так и сказал ему:

– Ты был хорош среди смертных. Теперь, если будешь мне верно служить, станешь еще сильнее среди бессмертных.

Тогда Рубец только спросил:

– Я умер?

– Да. Но тебя оживили. Однако оживили, когда твоя душа была уже далеко. Вот к тебе и вернулась лишь ее половина. А появится ли вторая… Навряд ли. Ибо оживлять тоже надо вовремя. А тебя к тому же снарядили в новую жизнь, пожелав, чтобы ты ушел от всего, что знал, и все забыл. Ну и как мне тебя было не забрать к себе? Ты ведь был отмечен смертью, ты был не человек уже. Упырем бы стал. А с упырями люди долго не церемонятся. Теперь же ты в великой силе. И тебе еще многое предстоит.

Как было Рубцу не согласиться? Да и был ли у него выбор? И вот же, существует, служит, испытывает желания… почти как человек. Нет, поесть там вкусно или погреться на солнышке у него желания не возникало. Кромка, она сильно держит подчиненного, однако все же он был не бездушной тварью, он мог веселиться или грустить, мог наслаждаться своей могучей волшебной силой и появляться среди смертных, пугая их… Это было упоительное наслаждение, это веселило до дрожи!.. Случалось подобное, когда Кощей позволял отправиться в мир. Обычно это происходило, когда золото и подземные сокровища увлекали Темного властелина больше всего остального. Водилось за хозяином Кромки такое – уткнуться в свое злато-серебро и замереть блаженно. Тогда даже кромешники Бессмертного не интересовали. Да и знал он, что порой надо отпускать слуг своих туда, где живут люди с полной переживаний душой. Не к этим полудиким и покорным оленеводам, обитавшим тут неподалеку и почитавшим подземного колдуна. О, он отпускал своих кромешников в дальние пределы, туда, где еще помнили силу Кощея Бессмертного, где поклонялись ему и где распространялась его власть. И вот уж там слугам Темного можно было разгуляться вволю! Они появлялись среди могильных курганов или на пустой дороге в ночи, среди алтарей, политых кровью жертв, или просто там, где убивают незаконно. С ними была их волшебная сила Кромки, и они могли совершить все, что заблагорассудится, – зачаровать, напугать, уничтожить. А это и есть могущество!

Но, несмотря на свои умения и силу, главным для кромешников было служить Бессмертному. И когда Кощей вновь покликал Рубца, тот явился незамедлительно. Казалось, еще миг назад он просто наблюдал с галереи пещер, как подземные карлики украшают самоцветами очередное золотое творение, как вдруг почувствовал – зовет.

– Ты кликал, повелитель? – явился Рубец пред очи Кощея.

Вот уж действительно – пред очи. Ибо кроме светившихся во мраке бледно-красных глаз он и увидеть сейчас больше ничего не мог в холодной тьме подземелья. Понимал, что такую темноту наслал вокруг себя Кощей не потому, что не хотел напугать слугу своим жутким обликом, а лишь для того, чтобы тот не увидел несметные сокровища, среди которых любил проводить время Темный.

– Хочу службу тебе дать, Кривой.

Кромешник чуть поморщился. Он не любил, когда его называли Кривым. Кривой означало уродливый, неполноценный. Порой он видел себя и в гладких листах серебра на поворотах пещер Кощея, и в озерах спокойных рассматривал не единожды. Поэтому знал, что, несмотря на шрам через глазницу с бельмом, он все равно хорош собой: статный, плечистый, густые каштановые волосы до ключиц ниспадают, нос у него ровный, а на подбородке ямочка. А тут тебе Кривой и Кривой. Однако не станешь же Кощею свои обиды высказывать.

– Говори, какова служба?

Слушал спокойно, лишь немного отпрянул, когда Бессмертный чуть приблизился, – если ты так близко от Кощея, его трупный запах невозможно не уловить. И хотя Рубец сам не жил полной человеческой жизнью, но запах вечно гниющей плоти его не сильно радовал.

Оказалось, что Кощей ждет в гости могущественную ведьму. Это не диво: за время существования Рубца за Кромкой какие только чародейки ни являлись на вызов Темного. Чаще других приходила местная шаманка Чорр. Являлась сюда древней старухой, покрытой колдовскими знаками татуировки, однако по воле Кощея каждый раз становилась яркой молодицей, страстной и жадной до ласк. Кощей к ней давно потерял интерес, просто баловал верную служительницу. Зато иным кромешникам потешиться с ненасытной до ласк Чорр было неплохо. О, как она это любила! За то и служила – за миг молодости и страсти. Пусть и с не совсем живыми.

– Чорр больше не придет, – словно угадав мысли кромешника, пояснил Кощей. – От нее одни ошметки остались, какие люди-олени по приказу пришлой ведьмы уже спалили на огне. Это было уж слишком… Наглая и своевольная эта моя гостья. Но тем и нравится мне. И она идет ко мне. Однако сейчас важно узнать не это, а кто ее сопровождает.

Рубец слушал и дивился. Надо же, Кощей не сумел их увидеть!.. И это он, кто мог узреть все, что пожелает, куда только доставал его чародейский взгляд. Уже не говоря о местности вокруг темных окрестных гор. Сейчас же, зная о приближении ведьмы, он словно терялся, не в силах разглядеть тех, кто идет с ведьмой, а значит, не мог разгадать ее замысел. А замысел ее… Рубец даже посмеялся бы, если бы имел настоящую, полную душу. Оказывается, ожидаемая Бессмертным чародейка смогла достать из колдовского схрона под Кит-камнем волшебный доспех, делающий его обладателя неуязвимым. А вот для кого она старалась, кому доспех готовила, это и надо было вызнать Рубцу. Вот он и отправился навстречу гостье. Саму ее тронуть кромешник не имел права, а присмотреться к тем, кого с собой ведет, должен. Передать своим взором Кощею спутников чародейки Рубец не сможет – слишком мало в нем души, чтобы Кощей мог проникнуть в тело кромешника, не погубив его своей силой. Но описать их и поведать все о чужаках обязан. Как и попытаться понять, что задумали.

Что именно задумали, Рубец и так понял. Неуязвимую кольчугу достают не из простой удали, а чтобы выстоять в битве. Но в битве с кем? Неужели с самим Бессмертным? Смешно. Да и не стал бы Темный тогда ждать эту ведьму, не говорил бы о ней с такими благодушными интонациями в голосе. Может, пришлые просто хотят обладать этим дивным могуществом, чтобы где-то на стороне… Но где тогда? Рубец знал: там, где уже не почитают Бессмертного, это диво особой силы иметь не будет. Так зачем же пришлым столь долго охраняемая чарами неуязвимая кольчуга? Да, интересно. И Рубец только уточнил: когда идти и куда?

Ответ ему понравился. В мир, на подходы к пещерам Кощеева царства. Знакомые для Рубца места. А там дальше… Он знал, что поднимавшуюся к серым горам Кощея долину от нижнего леса отделяет провал – глубокая расселина, являвшаяся своего рода границей, за которую нет хода для бездушных духов, для мертвецов, для неупокоенной нежити. Дальше пройти они не смели. А вот люди, идущие снизу, могли ее миновать, ежели, конечно, не побоятся или ежели жизнь не дорога. Ну да смертным, которые посмелее да отчаяннее, вообще нет преград – к добру это или к худу. Так что они могли пересечь расселину, по дну которой текла бурная река. От реки этой исходило сильное зловоние, и она так и называлась – Смрадная река. Или Смородина, как переиначили ее название на более благозвучное в своих сказах люди. Рубцу казалось даже, что в своей прошлой жизни он слышал это слово – смородина. Но знал, что ничего страшного это слово не представляло, только какой-то кисловатый привкус во рту после него ощущался.

Через реку Смрадную был перекинут мост, называвшийся Каленым. Или Калиновым. Тоже что-то из сказов прошлого вспоминалось. Но стоит произнести тут это слово – Каленый, – как даже озлобленные подземные твари Кощея, каким и названия нет, спешили раствориться во мраке. Кощею слово тоже не нравилось, но чтобы опасаться – так нет. Впрочем, он лишь однажды при кромешниках упомянул о мосте, который лежит через расселину, назвав Каленым. Рубец тогда не очень обратил на это внимание. Но потом задумался: Калинов мост, Каленый мост? И вот что забавно: чем больше он об этом думал, тем четче вспоминал, что каленым называют металл, из которого куют оружие.

Металл в мире Кощея не ковали. Это если не учитывать злато и серебро, над которым трудились в подземных мастерских работавшие на Кощея карлики. А вот булат острый они никогда не изготовляли, он считался тут чем-то гибельным. Потому-то Каленый мост неживых тварей отпугивал. А вот он, Рубец, да и другие кромешники порой переходили по нему. Мост как мост. Но Рубец понимал: кромешники, пусть лишь наполовину живые, все же люди и, значит, металл им не причинит вреда, не отпугнет.

И вот теперь Кощей отправлял своего слугу Рубца к Каленому мосту. А может, и далее. Это уже должен был решить сам Рубец. Он обладал колдовским умением проследить то, что может находиться на расстоянии. Но почему же Бессмертный не сделает это сам? Ах да, он же не видит тех, кто явился с ведьмой. А вот он, Рубец, сумеет их увидеть и все рассказать хозяину. Сознание этого наполняло кромешника особой гордостью. Да и просто прогуляться по вольному воздуху под небом он был очень даже не прочь. Кромка… она ведь порой и кромешников угнетает.

Когда Рубец поднялся наверх и оказался в узком выходе из пещеры, на него сразу налетел порыв ветра. В этом ветре – студеном, горном – даже летом ощущался привкус льда. И неудивительно – склон горы, уходящий вниз от зева пещеры, весь был покрыт белой пеленой снега, из которой то там, то тут выступали обломки скал. Кромешник шагнул по снежному насту и вдруг поскользнулся. Его это рассмешило. И обрадовало. Ведь сейчас он был обычным человеком, без своих чар и магии, какими не успел воспользоваться. И немного пройтись по заснеженному склону кромешнику было весьма приятно: это напоминало обычную жизнь, по которой он так тосковал в сумраке Кощеева царства.

Рубец потянулся всем телом. Хорошо все же почувствовать себя живым! Хотя тут, где вокруг столько смерти, это опасно. Вон сколько неупокоенных мертвецов лежат под камнями. Они сразу почувствовали его движение, зашевелились. Камни их придавливают и удерживают, но если столько времени копишь силу, можно их и сдвинуть. Особенно часто мертвецы поднимаются и бродят, когда в этом мерзлом краю наступает по-настоящему долгая темная ночь. Однако и сейчас, в серый летний день, когда спрятанное за бесконечными тучами солнце почти склоняется к горизонту, они порой выбираются из-под завалов и уныло блуждают по пустынным холмам. Рубец заметил, как то один камень дрогнул и сдвинулся, то другой. Показались поскрипывающие, искореженные тени.

Рубец лишь наблюдал. Неупокоенные ума не имеют, но сила в них есть. Вот и прутся куда надо и не надо. Когда выбираются и выпрямляются, на них можно рассмотреть лохмотья от оставшегося из прежней жизни облачения, некоторые даже в шлемах, скалящиеся черепа обтянуты остатками кожи. На иных еще и волосы сохранились, которые сразу же подхватило ветром, а у некоторых завращались глаза в глазницах. Глаза обычно кровавые или гнилые, но так и шарят, ищут, кто потревожил их покой, кто ходит поблизости. Рубец заметил, что некоторые стали поворачиваться в его сторону. Совсем неподалеку от входа в пещеру один из неупокоенных все никак не мог выбраться из-под камня, загребал костлявыми руками, скрипел. Даже смешно. Его лють и голодная ярость – это всего лишь остатки былой силы, но она-то и поднимает истлевших мертвецов. Ладно, будет вам. Рубец начал негромко насвистывать – печально, протяжно. И скрюченные тени замирали, складывались, некоторых опять завалило камнями – даже земля на склоне дрогнула, снег посыпался, поплыл пластами. А потом под тот же негромкий свист заклубился холодный мутный туман, заслонил все. И стало тихо. Вот-вот, нечего подниматься, пока не позвали.

Рубцу было приятно, что он так легко справился с нежитью. Ощущать себя чародеем – это так сладко! Это и защита, и уверенность. Но отчего же такая тоска? Вон Бессмертный никогда особо унылым не бывает. Его и золото радует, и любит над своими же кромешниками потешаться, и дев жертвенных соблазняет. Даже его ярость полна почти человеческой силы. Они же… они кромешники. Они живые лишь наполовину. Может, потому и желают хоть как-то растормошить оставшуюся половину души, насладиться новизной.

Когда в этот раз Рубец уходил из подземелья, он не мог не заметить зависть в глазах Поломанного, видел и то, как могучий Белый пристально смотрит ему вслед. Белый порой похваляется, что при жизни был непобедимым витязем. Но и его уложили. Или не совсем. Живой-то в услужение к Кощею не попадет. Зато, забрав полуживых к себе, Кощей наделил их великой силой чародейства. И они могут использовать ее.

Вот и сейчас Рубец раскинул руки, взмахнул, ощущая, как за спиной взвились темные перепончатые крылья. Сильно раскрыл их и легким прыжком перенесся с одного скального обломка на другой. Хотелось бы вообще взлететь, но чар не хватало. Все же когда-то он был простым человеком, тело его еще человеческое. Поэтому и неупокоенные его чуют, поэтому полностью отдаться могучей магии он не в силах. Но все равно летит. Скачками, правда, зато быстро, легко.

Он вынырнул из насланного им же самим густого тумана, пронесся над пустыми, голыми склонами и опустился на каменистом плато. С одной стороны оно наклонно спускалось к далекому лесу, с другой заканчивалось обрывом, откуда далеко внизу было видно зеленое округлое озеро среди серых холмов. И везде, по всему плато, виднелись стоявшие колоннами высокие голые камни. Они совсем не походили на те обломки, под которыми таились живые мертвецы. Эти же, выветренные и чем-то походившие на окаменелых околдованных великанов, были установлены правильными рядами. А может, некогда они и были великанами, застывшими под чарами Кощея? Хотя какое дело до этого Рубцу? Он только знал, что это не место неупокоенных мертвецов. Зато тут водится кое-что похуже. Или кое-кто. Но пока все было тихо.

Кромешник осторожно прошелся меж стоячих камней, потому как один из них был сейд-камнем, к которому приходившие сюда местные шаманы приносили жертвы, желая умилостивить духа-покровителя рода. Кощей же подчинил этого духа, сделав стражем и повелев охранять заветный шлем-зерцало – диво дивное, которое могло отражать наносимые удары. И если пришлые с ведьмой уже раздобыли неуязвимую кольчугу под Кит-камнем, то теперь им наверняка понадобится и шлем.

Но когда те пришлые еще явятся! Кромешник со слов Кощея знал, что чародейка и ее невидимые гости будут идти снизу, от самого огромного озера с камнями-островами. Там располагалось стойбище оленеводов, куда он не так давно спускался за синеглазой беглянкой. Так что путь неблизкий – дня три-четыре хода, не меньше. И выйдут они именно сюда, где лес сменяется невысокими кривоствольными березами. Именно там и таилась расселина, через которую перекинут Калинов мост. Но пока они в пути, Рубец может просто расслабиться, побездельничать, занять себя чем-либо. Сейчас он почти свободен, поэтому…

Он огляделся еще раз и подошел к самой кромке обрыва. Дувший недавно ветер угомонился, было тихо, если не считать журчания воды. Все же и в этом сером краю нынче лето, в горах тают снежники, от которых вниз текут многочисленные ручьи и водопады. Они сбегáли среди гор в низкую долину, где находилось увиденное ранее Рубцом озеро. Кромешник уселся на краю обрыва и, сотворив заклятие, чтобы чувствовать любое шевеление, погрузился в размышления. Рубцу нравилось поразмыслить, это было что-то из прошлой жизни, это было по-человечески!

Итак, пришлые явились за доспехами. Но он готов сточить зубы об эти каменные столбы, если затем они не пожелают получить и меч-кладенец. Он видел его однажды. Знал, где хранится, и понимал, что это оружие пришлым не добыть. Однако само пришествие чужаков за такой мощной силой, как доспехи и меч, свидетельствовало о том, что они не простые гости, ох не простые. Видимо, и Бессмертный это понимает, поэтому и веселится – он любил поразвлечься, будучи уверенным в своей силе, своем мощном колдовстве. Однако все же что-то его тревожит, если отправил своего служилого разобраться, кто идет. И странно это, что Кощей в своих владениях не может рассмотреть их. Неужто их охраняет какая-то сила? Ну да ладно. Пока эти гости еще явятся…

Конечно, Рубец мог перейти Калинов мост над расщелиной и отправиться им навстречу. Но не очень-то и хотелось. Зачем спешить? Чтобы потом скорее вернуться в скуку подземелий? И свободный на время кромешник решил получить удовольствие от своей отлучки. Так, к примеру, он заметил, как в одном месте к озеру по уступам сбегает кристально чистый водопад. Рубец не смог удержаться от искушения шагнуть под его струи. И ощутил ледяной холод. Ощущать – это так хорошо! И вода прохладная, непередаваемо вкусная, освежающая.

У кромешника даже дрожь пошла по телу. Однако, когда стал спускаться по склону к бирюзовому озеру в низине, быстро согрелся. Кровь в нем была еще живая, он уставал при ходьбе, ноги соскальзывали с выступов и камней. Пролететь опять, что ли? Нет, он постарается справиться своими силами. После того как столько времени проводишь неподвижно в замершем мире Кромки, двигаться и ощущать все, что испытывает человек, очень приятно.

Когда был уже у воды, оказалось, что даже взмок. Приятное человеческое ощущение, но своим запахом Рубец мог привлечь того, кого не следовало. Поэтому он трижды повторил заученное заклинание – и оно подействовало. Кромешник сильно изогнулся и стал превращаться в сухую корягу, навис с берега над водой. Как раз вовремя, ибо вскоре он услышал тяжелые приближающиеся шаги – туп, туп, туп. Даже вода в озере подрагивала от такой мощной поступи. Но превращенный в корягу кромешник и не оглянулся. Он вряд ли заинтересует подошедшего, будучи корягой. И действительно, шаги вскоре стали удаляться, а глухой рык лишь отозвался эхом. Кромешник знал, что это горное чудище очень могучее… и очень глупое. Иногда по глупости даже спускается в низины, и Каленый мост его не удержит, и вонь от Смрадной не отпугнет. Силы-то у него немало, а вот ума…

Но кромешник уже не думал о нем. Вернув себе человеческий облик, он склонился к воде. Она к тому времени совсем успокоилась, стала чистой, гладкой… Как раз такой, как и нужна Рубцу, чтобы увидеть…

Он повторял заклинания, смотрел, пока не появилось то, что желал. Да, он не ошибся, пришлые уже оставили стойбище у большого нижнего озера. Похоже, что и люди-олени тоже перекочевали с прежнего места. Рубец видел темные пятна кострищ на месте стоянки, заметил и колышущееся вдали уходящее стадо оленей. Местные были напуганы убийством шаманки в своем стане и, не получив защиты от повелителя Темного, поспешили перебраться на новое место. Однако люди-олени мало волновали Рубца. Он вглядывался в тех, что двинулись к лесу. Ну-ну, посмотрим, кто вы и на что способны. Кощей ждал только ведьму, остальных не мог разглядеть. А вот его кромешник видел ясно их всех.

Впереди шел юный местный шаман. Рубец даже вспомнил его имя – Даа. Зачем он тут? Скорее всего, проводник, так как без него гости не прошли бы через заросли и холодную тундру к владениям Бессмертного. Рубец и раньше видел этого невысокого скуластого паренька и испытывал к нему лишь презрение. Он вообще презирал всех, кто не был наделен чародейским даром. Когда-то он сам пыжился, но не получалось… Однако все это лишь ощущение, нечеткое и далекое. И хотя Рубцу нравилось вспоминать или угадывать что-то из своей прошлой жизни, порой ему казалось, что было и то, что его смущало, как смущало ощущение своей неспособности творить чары. Не хотелось верить, что он был самым обычным. Нет, обычным он не был. Обычных Кощей к себе не приблизит. Значит, и у него имелись какие-то умения и успехи. Знать бы только какие…

Но сейчас прошлое следовало оставить в прошлом. И кромешник сосредоточился на том, что видел в воде. Итак, бесталанный шаман Даа вел пришлых, но сам он не интересовал кромешника. Прежде всего ему хотелось бы разглядеть ведьму, ожидаемую Темным хозяином, но на узкой тропе в сумрачном ельнике ее заслоняли другие. Она же шла последней, и все, что пока сумел разглядеть Рубец, это ее заплечный мешок, который был поменьше, чем у спутников. А вот самая большая поклажа крепилась на спине чужого, увешанного амулетами шамана, который шагал за Даа. Какой-то странный он. Хотя чем же странный? Собой неказистый, явно уже немолодой, но при этом то и дело подпрыгивающий, скачущий. А вот лицо простецкое, нос уточкой, бороденка косматая, заплетенная косицами с подвесками-амулетами. Явно тоже служитель богов, но разве такой хозяина Кромки заинтересует?

Шедший за неказистым стариком статный молодец показался Рубцу, как ни странно, знакомым. С чего бы это, если ранее не видывал? Идет такой себе светловолосый парень в старинном копытном доспехе, ноги в онучах, переплетенных ремнями, а башмаки явно взял у местных – из выделанной оленьей шкуры, с загнутыми вверх носами. Парень беспрестанно шлепает комаров на щеках, которые раскраснелись от укусов. Рубец знал, насколько кровожадна местная мошкара, когда нападает в чаще. Завыть можно, если не сделаешь отгоняющее заклятие. Кажется, парень и впрямь готов был завыть, если бы юный шаман не протянул ему сплетенную из тонкой нити защиту – сетку из оленьей шерсти. Когда светловолосый уже начал ее надевать, он вскинул голову, и Рубец сумел рассмотреть его лицо. И вдруг понял, почему парень кажется знакомым: он поразительно походил на того, в чьем облике Кощей попробовал явиться к синеглазой пленнице.

Ха, так это ее милый? Неужели за красавицей своей явился голубок? Впору было рассмеяться. Вот она какова, любовь земная! До самой Кромки дошел светловолосый за своей любушкой. Да только… Рубец вспомнил полонянку в большом светлом кристалле, в котором ее заморозил Кощей. Заморозка – дело верное. Жизнь того, кто оказался в ледяном кристалле, замирает, память пленника угасает, он словно спит, если можно спать, не видя снов, ничего не ощущая, почти не дыша. Некогда Кощей долго продержал в такой заморозке и Белого. Уж больно строптивым и неуступчивым был при жизни Белый, все никак не мог признать власть Кощея, вот и простоял в кристалле… Сколько? Рубец не ведал. Время для него было неясным понятием.

А потом он рассмотрел того, который двигался за молодцем. Это был явно матерый мужик, непростой. Кромешник понял – этот опасен. Но с другой стороны… Не богатырь ведь, не статный молодец, как тот же светловолосый. Однако, чтобы быть опытным воином, не обязательно иметь богатырскую стать. А этот жилистый весь, быстрый, одет в темную одежду, не сковывающую движения, идет легко, но сила и ловкость угадываются в каждом жесте. Из-за плеча темноглазого торчит копье с заостренным каменным наконечником, явно у местных позаимствованным, как и башмаки с загнутыми носами. Голова не покрыта, темные волосы ниспадают до плеч, перетянутые вокруг чела ремешком, борода небольшая, тоже темная. И осматривается внимательно, стараясь ничего не упустить. Вон как зыркнул на наблюдающего за ним кромешника. Но нет, не на Рубца устремлен этот цепкий взгляд, на что-то другое. Потом чужак склонился, стал разглядывать что-то на земле. А что углядел-то? Кромешник присмотрелся и едва не захохотал – почти как человек. Ибо темноглазого заинтересовала куча медвежьего дерьма. Но, видать, не зря заинтересовала. Свежая ведь куча, а местные медведи страсть какие лютые зверюги. Значит, бродит где-то поблизости от путников, значит, унюхал их. Тут медведи не пуганы, вряд ли робкие люди-олени на них в предгорье царства Бессмертного выступят. И если зверь голоден…

Смотреть на расстоянии Рубцу было безопасно. А вот чужаки в его видении на воде явно заволновались. Схватили копья, замерли, стоят, прислушиваясь. Сквозь воду Рубец звуков не улавливал, но, видимо, пришлые понимали, что косолапый хозяин чащи близко.

И тогда вперед выступила шедшая до этого последней чародейка.

Рубец судорожно сглотнул. Первое, что подумал: «Я ее точно знаю!» Он зачарованно разглядывал ее лицо, огромные темные очи, нахмуренные брови, высокие скулы. И эту копну спутанных темных волос.

«Она мила мне», – вспомнилось неожиданно. И это было так сильно! Почти по-человечески. Но потом вдруг появилась обида, опаляющая ненависть, злоба. И страх. Рубец чувствовал, насколько он ненавидит и боится эту чародейку. Почему? Как? Он ведь не мог помнить свою прежнюю жизнь. И он сам себе подсказал: это просто опасная, сильная чародейка, с какой надо держать ухо востро. Она самого Кощея заинтересовала, тот ждет ее, не велел трогать да чинить ей зло. Поэтому Рубцу надо просто отслеживать ее, а потом поведать все, что разузнал, Темному властелину.

Хотя зачем к ней приглядываться? Кощей сам мог следить за долгожданной гостьей. Ему непонятны были именно ее спутники – вот на них и должен обратить все свое внимание посланный Темным кромешник. Но почему-то сейчас Рубцу не было до них никакого дела. Он наблюдал только за этой странной женщиной. Ведьмой. Рубец видел, как ее только что темные глаза стали желтыми, будто в них вспыхнуло особое пламя, заметил, как сузился зрачок, заалели, зашевелились губы, выговаривая что-то свое, особое. Ото рта вдруг словно пошла трещина, пересекла щеку, кожа стала покрываться чешуей. Ведьма что-то сказала, да так, что видение стало нечетким, вода колыхнулась, пошла волной, как будто в тихое озеро неожиданно бросили увесистый камень.

Рубцу понадобилось немало времени, чтобы повторить заклинание и успокоить воду, дабы вновь появилось видение. И вот он снова смотрит, догадался, что у них там что-то произошло. Пришлые стояли над тушей огромного медведя, морда зверя была разворочена как от удара огромным валуном. Темноглазый спутник ведьмы что-то говорил, положив ей руку на плечо. Кажется, благодарил. Потом склонился над тушей медведя. И одновременно шлепнул себя по щеке ладонью – комары его тоже донимали. При этом движении котомка за его плечом оказалась как раз перед взором кромешника, и он заметил, как блеснуло голубоватым и розовым сквозь не очень туго затянутые тесемки. Неужели для этого шустрого мужика ведьма добыла неуязвимую кольчугу? А теперь пришлые движутся сюда, к плато над обрывом, где среди стоячих выветренных столбов высится и сейд, духов камень, хранящий дивный шлем-зерцало. Но добудет ли? Что ж, за этим забавно будет понаблюдать. Рубец был уверен, что скорее этот ловкий темноглазый превратится в еще один стоячий камень в горах Кощея. Но все же было в этом муже нечто, что вызывало тревогу. Надо к нему особо приглядеться, чтобы потом все поведать и пояснить.

Кромешник склонился еще ниже к воде, но вдруг перед ним возникло лицо ведьмы. Она заслонила от Рубца своего спутника и теперь смотрела прямо на него – глаза в глаза. Такое было невозможно… однако Рубец мог бы поклясться, что ведьма видит его. Она казалась удивленной. И вдруг произнесла:

– Мокей? Ты?

Но ведь это же было его колдовство! Произнесенное в Кощеевых владениях, где сильна только магия тех, кто служит Темному! Чужачка не могла его учуять! Однако она видела его, а он – и это самое странное! – слышал ее голос! Негромкий, чуть хрипловатый.

А потом его отшвырнуло. Он рухнул на камни, ударился спиной и лежал какое-то время, задыхаясь, пока не почувствовал совсем близко тяжелые шаги. Земля содрогнулась, и он еле успел произнести охранительный заговор, делавший его невидимым… или похожим на камень.

Огромная сутулая тень нависла над ним, послышалось глухое сопение, фырканье. Потом тяжелый великан отошел, стал удаляться, донесся звук перекатывающихся от его поступи камней. Кромешник лежал, переводя дыхание и понимая, что слишком отвлекся, забыл об осторожности, подпустив так близко это горное чудище, какое по тупости своей не ведало, что он из посланцев властелина Кромки. Зато великан знал повеление Кощея, приказывающее охранять тут сейд-камень, под которым хранился дивный шлем-зерцало. Поэтому мощный, но недалекий охранник на любого может кинуться и уничтожить, не разбираясь, служит ли тот хозяину или чужак.

Но сейчас даже только что миновавшая опасность не взволновала Рубца. Однако его невероятно поразило то, что колдовство пришлой ведьмы оказалось столь сильным, что даже проникло сквозь чужие чары. Сквозь чары умелого кромешника! Не мудрено, что такая сильная чародейка могла заинтересовать Бессмертного.

А еще Рубец не мог опомниться, узнав свое прошлое имя. Мокей. Так он не Кривой, не Рубец, не Мокша или Морда. Он – Мокей! И звук этого имени казался ему привычным, как будто он всегда его знал.

Казалось бы, теперь он мог вернуться к своему повелителю и рассказать ему обо всем. Но Рубец не сделал этого. Кромешник вдруг принял решение остаться и проследить, что будет дальше. Эти странные чужаки шли сюда, и он решил дождаться их и увидеть воочию. И самое главное – он хотел этого! Это уже было не по приказу, это была его собственная воля. Кощею это может не понравиться, но он все же попробует. А там будь что будет!

Глава 12

– Кто такой Мокей? – спросил Добрыня.

Малфрида лишь мрачно посмотрела на него. Но сын ждал ответа, его взгляд был требовательный, приказывающий.

– Что тебе до того? – огрызнулась она. Но через миг все же сказала: – Это враг. Не ожидала, что он тут. Но легче нам от этого не станет.

Добрыня больше не расспрашивал. Мало ли еще опасностей их поджидает! Вон медведь этот, вроде и обычный, однако упаси боже от такой обычности. И Добрыня просто шлепал на щеках комаров, потом подошел к Даа, шутливо надвинул ему колпак на лоб.

– Ну что, приятель, опомнился уже? Теперь ты сам видишь, что с такой защитницей мы куда хочешь пройдем.

Даа слабо кивнул.

– Но уж!.. – только и произнес.

Добрыня знал: у местных это знак удивления. Да и как было шаману не удивиться, если прямо перед ним лежал медведь с развороченной головой. Даа с почтением посмотрел на Малфриду. Это тебе не старуха Чорр, у этой такая ловкость, такая силища! Огромный лохматый зверь подкрался к ним так, что никто и не услышал. Даже сам Даа, который слыл неплохим охотником. А тут вдруг раз – и прямо перед ним поднимается огромная бурая туша. Почти беззвучно. Даа и копье не успел на него направить, как голова зверя раскололась пополам и он рухнул, обдав юного шамана густой теплой кровью.

Добрыня осмотрел зверя и кивнул. Все нормально, опасности нет, можно двигаться дальше. Они и двинулись, но как-то неспешно. В этом сером замершем мире торопиться, казалось, было даже кощунственно. Да и путь был непростой. Застывшие древние ели, сумрак, неподвижность, только комариный писк нарушал вековечную тишину. В остальном же было удивительно тихо, ни ветер не качнет лапами елей, ни птицы не поют, даже шаги не слышны на мягком мху. И все-таки вокруг была своя, особая жизнь. Когда вдруг впереди словно заплакал ребенок, все замерли, переглядываясь недоуменно. Даа опомнился первым. Пояснил, что просто птица кричит, куропатка.

Добрыня подумал: хорошо, что уговорили паренька идти с собой. Люди-олени требовали от юного шамана совершить колдовство и изгнать пришлых, убивших Чорр. Когда он отказался, люди в становище решили связать его и отнести в горы. Добрыня помешал: пошел на них, растолкал, дал пару крепких затрещин, да еще и копья отнял. Люди-олени смотрели куда-то на горы, словно ждали защиты. Потом просто собрались и двинулись прочь. Только Даа сидел на земле и плакал. Сородичи отказались брать его с собой, решив, что он не колдует ради гостей. В итоге его просто бросили, изгнали. Зато пришлым как раз нужен был проводник.

Вот тогда Добрыня и предложил шаману провести их в страну Ябме-акко-абимо, как тут называли подземное царство колдуна Йына. Услышав это, Даа просто поменялся в лице, долго молчал. Но был ли у него выход? В одиночку он бы все равно погиб. И юный шаман решился.

Теперь Добрыня чувствовал себя обязанным защищать и поддерживать парнишку.

– Это еще не конец, дружок. Подумаешь, медведь из чащи выскочил! И что бы нам еще там впереди ни предстояло, погибать мы не собираемся. Так что с нами не пропадешь.

Добрыня умел влиять на людей. К тому же Даа знал дорогу к царству Йына. По пути объяснял, что за лесом начнется подъем по криволесью, потом будет вонючий поток в узкой расселине, дальше каменная долина, где и стоит сейд – священный камень, под которым обитает дух-предок, покровитель его племени. Туда он и ходил с Чорр, чтобы принести в жертву оленя. Но там опасно, там обитает тале – горный великан-людоед.

– Ты видел его?

– Нет. Но слышал. Он порой спускается к большому озеру, близ которого мы пасем оленей. Я однажды слышал его тяжелые шаги, сопение. Но близко к людям-оленям он не подходит. Все же мое племя под защитой Йына. А когда тале уходит, то может и деревья в лесу повалить.

Когда Даа это произнес, слушавший их Сава невольно вскрикнул. И ответил на недоуменный взгляд посадника:

– Я тоже слышал этого тале! Однажды, когда я молился, он от меня убежал. Да еще и лес крушил, удаляясь. Вспомните, когда мы только тронулись в путь, то шли как по просеке, где деревья словно вихрь уложил.

Добрыня смотрел на него, размышляя. И сделал вывод:

– Значит, когда ты молился, чудище это убралось восвояси?

– Еще как убралось!

Добрыне было о чем подумать. А еще надо было посоветоваться с матерью. Но сейчас, когда она так озабочена, так задумчива и все время отстает, не до разговоров.

Малфрида и впрямь отставала от путников. Они шли очень долго и все время вверх – какая баба тут не устанет? Но Добрыне казалось, что его мать не столько утомлена, сколько погружена в какие-то свои мысли, отрешилась от всего остального.

Он велел сделать привал, когда они вышли на небольшую прогалину близ бежавшей с горы бурной реки. В этом тихом мире журчание струй казалось просто дивной музыкой – живой, обычной, резкой. А вода в ручье – студеная, но вкусная непередаваемо. Набрали ее в глиняный котелок, поставили на огонь. Поваливший от сухого лапника дым позволил избавиться от комаров. Грибов вокруг было видимо-невидимо. Сава скинул сетку от мошкары, собрал их для похлебки, добавил в варево каких-то трав и кусок оленьего мяса. Подле костра было уютно, даже мрачная тишина леса уже не угнетала.

Малфрида по-прежнему сидела хмурая и задумчивая. Добрыня нанизал на прутик грибов, поджарил их над огнем и отнес ей полакомиться. При этом сказал:

– Давай, делись, что тебя гложет. Мы сейчас не в том положении, чтобы таиться друг от друга. А ты, я вижу, все про Мокея этого забыть не можешь?

Малфрида какое-то время молчала, а потом все же поведала. Про парня из древлянского селения, который когда-то был влюблен в нее. Звали его Мокей Вдовий сын, так как отца его никто не помнил. Ладный был собой молодец этот Мокей, шустрый. Он тоже нравился Малфриде, причем настолько, что она даже совершила колдовство, вылечив от яда укусившего его оборотня. Попался как-то Мокей в лапы к оборотню, тот искусал его, ну и понятно, что ждало парня, если бы не лечебные чары Малфриды. Но, видимо, не стоило ей возиться с Мокеем, не получила она благодарности от спасенного. Более того, будучи отвергнутым, этот древлянин настроил против нее своих сородичей, травил ее, издевался.

Вспоминая все это, Малфрида вдруг так разозлилась, что когти полезли из пальцев, клыки появились. Но Добрыня уже стал привыкать к подобным перевоплощениям родимой, потому не отшатнулся, а просто протянул палочку с грибами и улыбнулся. И лишь когда она успокоилась и стала обычной, спросил:

– Что он тут делает, Мокей этот?

– Если бы я знала, – вздохнула чародейка. – Признаюсь, когда-то я оживила Мокея, после того как он пал в сече под Искоростенем. И наложила заклятие, чтобы ушел как можно дальше и не возвращался. Но, видимо, слишком далеко направила, если он оказался тут, во владениях Кощея. И это не к добру. Он всегда был непростым, этот Мокей Вдовий сын. Да и Бессмертный к себе кого попало на службу не возьмет. Одно скажу: не хотела бы я вновь с ним встретиться.

– Если не хотела, зачем оживила? Помер бы себе и помер.

Малфрида не ответила, только горько вздохнула[88].

И вдруг заговорила о другом:

– Зачем мы вообще идем туда? Против кого восстали, ты хоть понимаешь? Разве хочешь погибнуть, бесславно сгинуть в глуши? Об этом же никто не узнает, песен не споет, сказов не расскажет. Никто не оценит твой подвиг, тебя попросту забудут.

Добрыня долго смотрел на языки пламени.

– Кощей оставит мою землю в покое? Есть способ с ним договориться?

Малфрида убрала волосы с глаз, взглянула на сына. Это все, что его волнует?

– Я не знаю. Но если он уже совершил чародейство, о котором ты говорил, то оно останется. Зачем ему что-то менять? Зачем поддаваться другой силе?

– Ну, это мы еще поглядим. С Божьей помощью…

Он не договорил, зная, как Малфриду раздражают речи о христианстве. Даже Сава это уразумел, отошел в сторону, совершая вечернюю молитву. Добрыне вдруг стало хорошо, что в этом неприветливом краю кто-то взывает к Спасителю. Ах, ему бы такую стойкую веру, как у этого парня! Но и без веры он уже не мог. Если не Христос, то что остается?

– Лучше расскажи-ка мне, чародейка, где меч-кладенец искать станем?

Дался ему этот кладенец! Малфрида уже жалела, что пошла у сына на поводу. Но они уже здесь, и ведьма понимала, что уж кто-кто, а она не сможет вернуться. Кощей не выпустит ее, когда она так близко.

К тому же она не до конца понимала, где спрятан меч. Ибо не ожидала, что он настолько сокрыт. Про неуязвимую кольчугу и даже про шлем-зерцало довольно быстро сообразила с помощью видений, а вот где Кощей кладенец схоронил, все не могла разобрать. Закрывала глаза, сидела, шепча наговоры. Со стороны она казалась окаменевшей, только губы ее чуть шевелились да из горла доносилось клокотание.

Спутники не смели к ней обратиться, даже сторонились. А она, даже оставаясь с ними, будто воспаряла над округой. Терялась в тумане, а то взмывала выше облаков, за которыми внезапно видела ясное небо и неяркий солнечный свет. Но чтобы найти меч, ей не ввысь надо было, а вниз, сквозь темные тучи. И еще ниже, в полный мрак.

Ведьма, увидев узкий темный вход в скальной гряде, проникла в него, проследовала дальше. Переходы, тени, скалящиеся уродливые морды. Потом узкий проход расширился, темнота то отступала, так что она видела подводное озеро, то снова сгущалась, и только мрачные тени мельтешили в еще более глубоких, бесконечных провалах подземного мира и при этом пялились на нее слепыми неподвижными глазами. Бррр, как же Малфрида с некоторых пор не любила эти подземелья! Нет, никакими силами ее не заставят спуститься в эту темноту! Вот только так, только колдуя…

Каким-то чувством ведьма различила однотонный звук капель. Они падали на белесые кристаллы, в которых кособочились, гнулись или, наоборот, выпрямлялись чьи-то тени. Ведьма не могла рассмотреть их в темноте. И это она, которая всегда прекрасно видела даже в самой кромешной тьме!

И все же она что-то улавливала. Проход, большая арка под сводом огромной пещеры, опиравшаяся на гигантскую колонну. А еще там стоял, словно стела, витязь – темный весь, но длинные волосы светлые. И плечи могучие. Охранник. Малфрида пыталась его рассмотреть, но поостереглась, поскольку уже почувствовала взгляд наблюдавшего за ними Мокея. Может, и этот охранник ее заметил?

За Кромку могут заглянуть умирающие, увечные или те, кому это дано с рождения. А Малфрида уродилась наделенной подобной силой. Однако никто не учил ее этому, рядом не было никого столь могучего, чтобы разъяснить, как проникать взглядом в царство Кощеево. А если это сам Бессмертный давал ей такую возможность? В любом случае сейчас ведьма действовала, по сути, неграмотно и неумело. Оттого и опасалась, что ее заметят эти души тьмы, подвластные Кощею. Но то, что Кощей спрятал кладенец поближе к себе, поняла. Разящий меч хранится в его подземелье, совсем близко от самого хозяина Кромки. Малфрида боялась увидеть Бессмертного. Она уже слышала его дыхание, такое близкое…

Ей вдруг сделалось дурно. Что-то темное тянулось к ней из-под сводов подземелья, высовывалось, дразнилось. Он! Кощей ничего не опасается, ему даже весело. Она различила его сухой смех. Слышала: «Ну попробуй, ну рискни, приди, развлеки меня!»

В висках застучало, мысли стали вспыхивать и угасать, она повалилась на землю.

Очнулась в сильных, удерживающих ее руках Добрыни.

– Эй, эй, не увлекайся. Все, теперь ты здесь, с нами. Сейчас горячего похлебаешь и все пройдет.

Но есть ей не хотелось. Залезла под шкуры, сжалась калачиком, стараясь уснуть. Понимала, что Кощей их ждет. И ничто его не страшит. Он уверен в себе.

На миг приоткрыв глаза, Малфрида посмотрела на сына. И вдруг поняла: а ведь и ее Добрыню ничего не страшит. Он так же уверен в себе. Может, это и глупо… Однако Добрыня не прост. И еще неизвестно, что будет, когда он потягается с Кощеем. А она, Малфрида, поможет в этом сыну.

Они поставили дозорных – мало ли что в этой глухой чаще может случиться? Добрыня решил сторожить последним, чтобы другие перед дорогой лучше поспали. И когда осоловелый Жишига разбудил его, посадник спокойно уселся у рдеющих угольев, погрузился в размышления. Думалось о всяком. Но не о предстоящем, а о том, что оставил. Шумный многолюдный Новгород, живая деятельная жизнь, толпы народа. Во граде уже и церковь, небось, возводят, отстраивают порушенные, пожженные срубы. Вскоре торжище зашумит. Но опасность не пройдет, и удаляться от города будет рискованно. Слишком много замороченных чарами в округе, которые еще долго будут сопротивляться всему новому, враждовать, лить кровь. Когда-то прославленный воевода Свенельд говорил юному Добрыне, что человек сильнее всего нелюдского и, как бы ни было трудно, он рано или поздно одолеет. Другое дело – как рано. Или как поздно. Добрыне хотелось ускорить события. Или сложить буйну голову. Малфрида говорит, что все было зря. Но он ей не верил. Они ведь еще и не начинали. И для него труднее всего было уговорить чародейку помочь ему. Но справился же он с этим! Значит, и с остальным получится. Отчего же тогда так тяжело на душе? Неужели он и впрямь сомневается? Или это… страх?

Добрыня был вынужден признаться самому себе, насколько он боится. Хотя и знал: не переступив через страх, ничего и не добьешься. Уж этому, пожалуй, жизнь его научила. И чтобы не тужить о том, выйдет или не выйдет задуманное им, Добрыня решил просто вспомнить о хорошем… о далеком Новгороде, ставшем ему родным, о сыне Коснятине, крепком таком парнишке, которого, увы, он почти не знал. Вот когда вернется…

А еще Добрыня понял, что думает о Забаве. О ее улыбке задорной, о синих, как незабудки, глазах, о покачивающейся под тканью высокой груди. Забава, Забавушка, забавная дева. Он улыбнулся. И все терзавшие его ранее сомнения и страхи вдруг показались не такими важными. Вспомнил, как дочь волхва, сама опасающаяся всего в нави, все же не дала ему погибнуть в трясине, вытащила. И теперь его долг – ее саму спасать из беды. И Малфрида от помощи им не отвертится, какой бы там Мокей ей ни пригрезился. Ведьма сама отдала Забаву Кощею, вот пусть и пособит ее выручить. Вон как она удивилась, узнав от Даа, что дочь волхва вятичей даже от Кощея смогла убежать. Ну, эта еще за себя поборется! А он, Добрыня, – за нее. И вспомнилось вдруг со сладостным трепетом в сердце, как девушка сказала ему в волшебном лесу: «С тобой, боян, мне ничего не страшно!» И так вдруг захотелось найти ее, приголубить… поцеловать в уста сахарные, как некогда целовал.

Сладкие это были мысли, обнадеживающие. Однако помечтал маленько, да пора дело делать. Это сказка скоро сказывается, а дело… Они неуязвимый доспех раздобыли – уже полдела. Идут теперь добывать шлем-зерцало. И скучно им, пожалуй, не будет. В любом случае теперь, когда они уже здесь, другого выхода у них нет.

Добрыня поднялся и потряс спавшего под шкурами Саву.

– Давай, святоша, помолись, и будем в путь трогаться. С Божьей помощью придем куда надо.

А идти им надо к сейду-камню, под которым дух-призрак хранит шлем-зерцало. Идти пришлось долго, все время в гору. Еще дважды останавливались передохнуть, не ведая, день сейчас или ночь. В сером мире этих мест подобное не поймешь, все однотонно, все тихо. Лишь порой то глухарь вспорхнет с места, то олень мелькнет в чаще, то медведь где-то рыкнет, но близко к ним не подходит.

– Наблюдают ли за нами? – иногда спрашивал Добрыня.

– За мной уж точно, – отзывалась Малфрида.

Время от времени моросил мелкий дождик. Они шли по еле заметной тропе, которая вскоре стала и вовсе неразличимой. Даже Даа растерялся, озирался озадаченно. Но потом забрался на высокую каменистую груду и начал… нет, даже не приглядываться, а принюхиваться. И, спускаясь, уверенно сказал: «Туда!»

Вскоре и спутники шамана стали улавливать в воздухе некую вонь – словно бы дохлятиной пахло, а может, и тухлыми яйцами. Окружавшая их глухая чаща постепенно превратилась в березовое криволесье. Все отчетливее слышался шум реки, все сильнее становился неприятный запах.

– Серой воняет, – догадался Добрыня.

Но при этом наклонился и как ни в чем не бывало сорвал с куста голубики пригоршню ягод. Да, темный лес, пусть и пугал, был щедрым на дары: язык и губы путников были сине-лиловыми от черники и голубики.

Еще больше ягод стало, когда зашли в березовое криволесье. Тут тоже ягодные россыпи виднелись, но от густой вони даже не возникало желания пробовать их. И вдруг перед ними открылась пастью темная расселина в земной тверди. Из нее доносился рокот воды, поднимался пар, исходило зловоние.

– Это река Смрадная, – сказала Малфрида, невольно зажимая пальцами нос. Ух и воняло же!

Добрыня догадался первым:

– Смрадная? Или река Смородина из наших сказов. Чего только не повидаешь, когда по свету шастаешь. Я-то думал, что она лишь в песнях боянов и существует. Но если это она, то, значит, тут должен быть и Калинов мост.

И не ошибся. Вскоре путники увидели толстые брусы, уложенные через расселину. Черные они были, будто сажей измазанные или закопченные от пламени. Добрыня первым подошел, коснулся – и на пальцах осталась темная отметина.

Рядом стоял Даа, указывал на ту сторону.

– Сег-сег! – негромко повторял шаман и внимательно озирался.

На местном наречии это означало, что следовало идти, но тихо. И чтобы удостоверились, первым пошел над расселиной.

Добрыня судорожно сглотнул. По поверьям, река Смородина была границей между миром живых и мертвых. Значит, сейчас они уж точно выйдут из обычного мира. Так чего же он медлит? Он и в навьей роще побывал, и с печенегами сражался – а последнее ничуть не легче, чем противостоять нежити.

Уже и шагнуть хотел, но Малфрида удержала:

– Давай помогу в кольчугу облачиться. Теперь нас всякое может ожидать на той стороне.

– Ну, допустим, я буду в кольчуге, а вы как же?

Малфрида чуть скривила губы.

– Чего ты о других думаешь? У всех что-то да есть. У Савы – его молитва, у Жишиги – живая и мертвая вода, у Даа – знание этих мест. Именно его родовые духи тут на подступах все охраняют.

И она посмотрела в ту сторону, где на каменистом плато возвышались ряды высоких камней.

– А у тебя что? – спросил Добрыня, когда уже проскользнул в кольчугу: она была удивительно легкая, будто шелк, поначалу даже показалась посаднику мелковатой для него, а вот стал надевать ее – и как раз впору пришлась, облекла тело удобно, как своя, закрыла до колен.

– А я тут гостья долгожданная. Мне ничего не грозит, – почти задорно засмеялась Малфрида.

Но, несмотря на это, выглядела встревоженной.

Сава услышал ее смех, оглянулся. Все же он неплохо знал Малфриду и за весельем чародейки угадывал ее состояние – она была насторожена, напряжена и готова ко всему. Он и сам ощущал нечто подобное, потому и положил ладонь на рукоять дубины, ранее подготовленной для этого похода. Ах, вот бы сейчас булаву шипастую или секиру с кованым лезвием! Но в этом мире булатов не водилось, так что пришлось обойтись обычной дубиной, пусть и утыканной острыми осколками кремня. А еще у них были копья с заостренными костяными и каменными наконечниками. Смех, а не оружие. Вот луки, что были у него и Даа, совсем не плохи: крепкого дерева, с тетивой из прочных оленьих жил и стрелами с тяжелыми каменными наконечниками. Стрелок Сава был неплохой, и с Божьей помощью…

Он хотел перекреститься, но ведьма удержала его руку:

– Не смей! Не развеивай чародейство.

Чародейство тут было почти осязаемо. И в серном зловонии из расселины, и в стылом горном воздухе, и даже в ягеле под ногами, по которому они ступали тихо и осторожно и который, будучи колдовским, обвивал ступни, удерживал. Иногда казалось, что чьи-то маленькие лапки хватают за ноги, всасываются внутрь. Недаром их обувка сразу промокла. Путники двигались в полном безмолвии, озирались на застывшие выветренные камни.

Саву при взгляде на них пробирала дрожь, мерещилось присутствие недоброй скрытой силы. Священнику было не по себе, он то и дело оглядывался. Вздрогнул, когда послышался легкий шорох, посыпалась каменная крошка, зашелестев по мхам, где они только что прошли. Сава присмотрелся, и ему вдруг показалось, что верхняя часть столба-великана повернулась и провожает их взглядом. У парня волосы на голове встали дыбом: несмотря на запрет ведьмы, зашептал: «Во имя Отца и Сына и Святого духа!..» Перекрестился. И сразу успокоился. И отчего ему почудилось, что эта каменная глыба смотрит им вслед? Но крошку каменную у основания глыбы он все же заметил. Неужели и впрямь камень следил?

Тут Малфрида сильно ударила его кулаком промеж лопаток, а когда он повернулся к ней, приложила палец к губам. И на Даа указала: дескать, иди за шаманом, он найдет в этом скопище тот камень, что нужен. Сава покорился. Да кто он тут? Его священнослужителем сделали где-то в невероятно далекой земле. А здесь он… Вон даже людей-оленей не смог научить новой вере. Тут все чужое. Но пока с ним его вера, он не один. И это поддерживало.

А что было у его спутников? Жишига смотрит по сторонам округлившимися от страха глазами, жмется к Малфриде. Сама ведьма выглядит мрачной, хотя лицо решительное. Такое же лицо и у Даа. А вот Добрыня оживлен, поглядывает вокруг с интересом, но в то же время чувствуется, насколько он собран.

Даа в какой-то миг отделился от них, ходил среди камней, прикасался к ним, приглядывался. Наконец сказал:

– Вот он. Чую своего предка.

– Чуешь? – переспросила Малфрида, помня, насколько неспособен к чародейству этот паренек.

Он кивнул. Стоял, положив руки на камень, смотрел на его вершину.

– Да. Я узнаю. Сюда мы приходили, тут жертвы приносили. – И добавил через миг: – И чувствую.

Ну, если и бездарный шаман что-то ощущает, то и впрямь тут означенное место, их племенной сейд-камень, в котором живет дух предков.

– Начинай! – приказала Малфрида. А сама притянула к себе Жишигу, нож у горла его держала, но на ухо говорила что-то спокойное, проникновенное.

Жишига опустился на колени, закрыл глаза. В лице сплошная покорность. Лишь вздрогнул, когда Даа начал напевать.

Это была даже не песня, а долгий протяжный звук. Порой голос паренька звучал дребезжаще, потом опять становился прежним. Вроде так же напевали люди-олени во время обрядов в стане. Тогда тоже первым начинал их юный шаман, они поддерживали, и это, казалось, было даже красиво. Сейчас голос Даа звучал как-то жалко и беспомощно.

Это длилось долго, все даже подустали, а у самого Даа начало сбиваться дыхание. И вдруг из-за камня вышел человек. Появился неслышно, выглядел обычно – такая же, как у Даа, меховая куртка, остроухий олений колпак, башмаки с загнутыми носами. Да и ликом был в чем-то схож с ним – скулы мягкими бугорочками, узкие льдистые глаза, широкий нос. Но был он значительно старше шамана, сетка морщин шла от уголков глаз к вискам, а во взгляде было что-то безжизненное, слепое. И все же он видел, точнее, чувствовал. Ибо стал медленно поворачивать лик то к одному из спутников шамана, то к другому. Наконец что-то сказал – негромко, будто сухая трава прошелестела.

Дух просил обещанную при его появлении жертву. Говорил, что голоден, хотел крови. А как откажешь предку?

Кажется, Даа был напуган, смотрел на старика расширившимися глазами, и в его долгом пении теперь слышалось почти истерическое повизгивание. Старик пялился на него, его глаза вдруг совсем побелели, взгляд стал тяжелым, а Даа клонился, словно к его шее привязали груз. И тут Малфрида крикнула Добрыне:

– Будь наготове!

Сама же окликнула духа:

– Вот тебе кровь, старец!

И стремительно, единым взмахом перерезала Жишиге горло.

Саву едва не замутило, когда он увидел, как дух проворным прыжком оказался возле повалившегося ничком волхва, стал слизывать капли крови на камнях. А Малфрида склонилась над ним, зашипела по-змеиному, что-то стала наговаривать; ее волосы взвились темным облаком, заполоскались на невидимом ветру. Лицо ведьмы было напряженным, пожелтевшие глаза пылали, она поводила перед собой руками, как будто плела некий узор, накидывала сеть. И такой реальный, но на деле бесплотный старик-дух замер над кровавой лужицей, как если бы попал под эту сеть, застыл, казалось, окаменел, как окаменело и неподвижное тело Жишиги, – они с духом как будто были в своем отдельном кусочке мира, накрытые невидимыми чарами.

– Давай, Добрыня! – взвизгнула Малфрида. – Скорее!

Сава, только что и сам словно окаменевший от увиденного, вдруг заметил, как сейд-камень начал тяжело, со скрипом и грохотом вращаться, вкруг него вздыбилась земля, потом он вздрогнул и стал заваливаться, словно падающее в грозу дерево. А под ним открылся темный лаз, ведущий куда-то под землю. В него и прыгнул Добрыня, исчез в узкой трещине.

Даа продолжал тянуть свое пение, Малфрида стояла над замершим духом и Жишигой, все так же раскинув над ними руки, шипела, порыкивала, свистела порывами ветра, и лишь изредка можно было уловить резко срывавшиеся с ее уст слова: держать, терпеть, покориться.

И вдруг дрогнула земля. Сава едва не упал, оглянулся – и на несколько мгновений застыл изваянием.

От склона горы к ним приближалось нечто – огромное, сутулое, серое, как камень, с мощными конечностями и вросшей в плечи маленькой головой, голой, как скала. А еще можно было рассмотреть лицо – грубое, безумное, с вытаращенными глазами и открытой темной пастью.

Даа перестал петь и пронзительно закричал:

– Тале! Это сам тале идет!

Вспомнилось: тале – это горный великан-людоед, дикий и жестокий. И сейчас он приближался, от его поступи содрогалась земля, валились каменные столбы, грохотали камнепады.

Тале двигался прямо на них! Малфрида, оставшись на месте, стремительно выбросила в него руку – сверкнула молния, врезалась в грудь великана и разлетелась искрами. Тале лишь на миг замер, пощупал себя и взревел.

У Савы заложило в ушах, а потом он, уже ни о чем не думая, кинулся в сторону, пытаясь скрыться среди каменных валунов. Но в какой-то миг понял, что Малфрида осталась стоять на пути великана, опять бросила в него молнию, какая лишь чиркнула по каменной коже тале, не причинив ему вреда. Сейчас он наскочит на нее, сейчас раздавит…

Сава сам не заметил, когда выхватил лук и стал стрелять, пуская стрелу за стрелой. Каменный, говоришь, а вот глаза у тебя, чудище, вращаются! И если попасть в глаз…

Он попал. Тале замер, закрыл громадной трехпалой лапой глазницу, потер недоуменно. А потом повернулся к Саве. И такой древней мощью повеяло от его тяжелого взгляда, что от страха Сава перестал соображать. Только бормотал еле слышно:

– Во имя Отца и Сына… Спаси и защити!..

Ослабевшая рука сама выронила лук, колени подкосились, а сам он склонился, закрывшись руками и ощутив, как подрагивает земля под ногами приближающегося чудища. Значит, все…

Но за этим ничего не последовало. Приоткрыв через миг глаза, Сава увидел, как великан отступает, кажется, даже убегает с диким ревом… Силы небесные! И всплыло воспоминание: некогда тале точно так же убегал через чащу, когда Сава читал молитву на дереве! Оказывается… эту нечисть можно отогнать святым словом!

Сава выпрямился, собрался с духом, как вдруг заметил, что тале замер, словно наткнувшись на невидимую стену, взревел, замахал руками, пытаясь пробить что-то невидимое. Но не вышло, и он, глухо подвывая, вновь повернулся к ним: оскаленная пасть, круглые, вращающиеся от ужаса, безумные глаза. Один из которых истекал темной грязью… или такая кровь у этого дикого тале?

Великан возвращался. Сава слышал, как Малфрида кричит:

– Сава, скорее твори свое христианское заклятие! Оно его пугает!

Но Сава в кои-то веки не мог сосредоточиться. Его швыряло, земля ходуном ходила под ногами, а обезумевший великан несся прямо на него. И, прежде чем подумать о чем-то, священник кинулся прочь, побежал, сам не ведая куда.

Миг – и он оказался у обрыва плато. Все, бежать дальше некуда. Сава замер, затравленно озираясь. Внизу – крутой каменистый обрыв, вдали – зеленое озеро. А где-то сзади отчаянно кричала Малфрида… кажется, звала Добрыню. Ее пронзительный голос на миг отвлек тале от Савы, он повернулся к ведьме и ловко, как для такой огромной туши, отмахнулся, когда в него с ее руки полетела очередная яркая молния. Как и ранее, молния не причинила ему вреда. Сава видел, как великан поднял стопу, – кажется, сейчас он раздавит Малфриду.

– Беги! – закричал парень.

Огромная стопа уже опускалась, когда Малфрида неожиданно вылетела из-под нее черной вороной, а великан грузно, но проворно кинулся за ней, пытаясь сбить. В запале он повалил выветренные камни-столбы, все покрылось пылью. А еще из-под стопы великана как ни в чем не бывало показался старец-дух. Легко забрался по огромному тале, устроился у него на голове, огляделся. Тале ревел, но явно не имел ничего против примостившегося на себе духа. А дух вдруг указал на Саву – его первого из пришлых заметил.

Сава стоял на самой кромке обрыва. Тале смотрел на чужака, как и раньше, – тупо и злобно. Он был огромный, от него веяло такой мощью иного мира…

Перед смертью надо молиться. И Сава упал на колени, сцепил руки и стал читать отходную. И даже не сразу понял, что случилось. Оказалось, тале не заметил его, пронесся мимо и на мгновение застыл на самой кромке обрыва, потом оступился, начал падать вниз. Словно не веря случившемуся, Сава смотрел, как огромное тело валится по круче, сбивая камни, ударяясь об отроги горы.

Неужели все?..

Сава громко расхохотался. И тут же смех в нем замер, когда словно ледяной удавкой стянуло горло, дыхание перехватило…

Старец-дух камня! Он стоял совсем рядом, его руки удлинились, вцепились в священника, душили его, вытягивали жизнь. Сава задыхался, понимая, что это конец. Еще успел заметить, как лицо старца стало приближаться, рот невероятно широко раскрылся, показались длинные острые зубы…

Мир Савы почти померк, когда он внезапно понял, что свободен. Кашлял и задыхался, упав на колени. Еще ничего не понимая, увидел стоявшего рядом Даа, который говорил своему духу предка, что это его, ослушавшегося заветов племени, надо убить прародителю. Ведь это Даа виноват, что привел сюда чужаков, нарушив покой духа, и не принес ему ничего, что того порадовало бы. И Даа стал опускаться на колени, с ужасом и покорностью глядя, как поворачивается к нему разгневанный дух, как, оставив Саву, протягивает длинные руки к шаману, чтобы забрать у ослушника жизнь.

– Оставь-ка парня, – прозвучал рядом спокойный, но властный голос Добрыни. – Это я велел ему привести нас за шлемом.

Сава, еще не совсем придя в себя, смотрел на Добрыню как на некоего сказочного витязя, ибо он сиял, от него исходил свет. И лишь через мгновение священник понял, что на голове посадника и впрямь сверкает высокий островерхий шлем. А дух, увидев его, вдруг запричитал, завыл, застонал.

– Да не сокрушайся ты так! – почти миролюбиво заметил ему Добрыня. – Ну не сохранил ты чудо это, как было велено. Но ведь и на сильного найдется сильнейший, а тебя к тому же отвлекли. А теперь, если желаешь, иди на меня. Поборемся.

Однако дух, похоже, больше не желал сражаться. Он успокоился, истончился и исчез… Добрыня был готов поклясться, что дух даже с охотой убрался от этой суеты в свой камень, где его снова ждет вечный покой.

Добрыня что-то говорил плачущему Даа, утешал. Потом приблизился к Саве, спрашивал, мол, как он, сможет ли идти? Сава просипел передавленным горлом, дескать, хорошо посаднику такие вопросы задавать, когда он сам вон как облачился и в какой-то норе отсиживался, пока они с этим тале…

– Поверь, святоша, не так-то сладко мне было в той норе, – со вздохом ответил Добрыня. – У вас тут веселуха была, а уж как мне из-под земли было выбираться, когда все содрогалось… В какой-то миг показалось, что навеки меня засосет в себя мать Сыра Земля. Еле выкарабкался. Эй, а Малфрида где?

Ведьма сидела пригорюнившись над тем, что осталось от Жишиги.

– И по кусочку не соберешь ведь… – тихо молвила.

Да, смотреть на то, что осталось от волхва после того, как его раздавила ступня великана тале, было страшно – сплошное размазанное месиво. И теперь Малфрида лишилась не только верного спутника, но и того, кто мог бы стать для нее жертвой в очередной раз. Ну не христиан же ей резать, каких потом никакая живая вода не поднимет. И ведьма даже заплакала… но вдруг замерла, вздрогнула, будто ее стегнули кнутом, и стала озираться по сторонам, прислушиваться.

– За нами кто-то следит.

– Конечно следит, – согласился Добрыня. – Сама же говорила, что, когда ты колдуешь, Кощей тебя может видеть.

– Нет, это там, снизу, от озера. Совсем близко.

Она хотела подойти, но оступилась, потому что земля вновь содрогнулась. Вновь послышались глухие удары и рев.

Великан тале взбирался из долины наверх по горному отрогу. Миг – и над обрывом показалась его голова с оскаленным ртом, мощные плечи.

– А вот и посмотрим, на что этот шлем-зерцало годится! – почти весело воскликнул Добрыня и, перехватив свое копье с острым камнем на конце, шагнул навстречу показавшемуся великану.

Посадник тоже понял, что если что-то и уязвимо у каменного великана, так это только глаза. Потому и целил, и попал мастерски. Однако столь меткое попадание посадника будто и не заинтересовало тале. Ну зачернел немного каменный дикий глаз великана, ну заревел он громогласно, так что уши заложило. Добрыня стоял перед ним в своем сверкающем шлеме, смотрел и, казалось, чего-то выжидал. И дождался: тале, уже почти взобравшись на край утеса, замахнулся на него огромным сжатым кулаком.

Почудилось, что сейчас кулак размозжит в пыль неподвижного Добрыню… Но отсвет сверкающего шлема будто послал навстречу луч, а по сути отбил удар отражением. И сила удара, вместо того чтобы поразить посадника, обрушилась на голову самого великана. Того словно откинуло, и он вновь стал валиться в бездну. Но не свалился, удержался за край. Добрыня же только хохотал, ругался да еще обзывал тупого каменного тале такими словами, что и на торгу в Новгороде постыдились бы такое произносить. Тале ничего не понимал, но дерзость в голосе противника услышал, опять замахнулся – и вновь покатился вниз, получив свой же ответный удар, отраженный от зерцала на шлеме.

– Вот так и забьешь сам себя, чучело каменное!.. – смеялся Добрыня.

И вдруг услышал рядом голос Малфриды:

– Зря надеешься, Добрынюшка. Каменный от камня не пострадает – они одна сила, потому ты до следующей зимы так развлекаться будешь. А теперь посторонись. Дай этому чудищу подобраться поближе и получить от меня гостинец.

Добрыня был озадачен, но отступил. Смотрел на стоявшую на самой кромке обрыва Малфриду, слышал, как каменный вновь карабкается по скалам – легко, будто и не весил невесть сколько. И когда сильная трехпалая лапа тале схватилась за край плато, когда оскаленная чудовищная морда показалась на уровне стоявшей перед ним темноволосой женщины, ведьма просто брызнула ему в морду розоватой живой водой.

Чудище замерло, вращая глазами, складки его каменной морды зашевелились, как ожившие, показалось даже, что в его безумных каменных глазах мелькнуло нечто похожее на удивление. Огромная пасть открылась в попытке издать некий звук.

– А теперь глотни! – выкрикнула Малфрида и бросила в открытую пасть склянку голубой мертвой воды.

Великан падал со страшным грохотом, разбивался, раскалывался на куски, раскатился валунами по берегам бирюзового озера. Один кусок даже упал в воду, послав по ней волну. Эхо от грохота долго летело под тяжелыми тучами, где-то в лесах взвились с карканьем стаи ворон. И лишь когда все стихло, Добрыня перевел дух. Подошел к по-прежнему слабому Саве, помог подняться. Увидел и Даа, который сидел в стороне, свесив голову. Свой остроухий колпак где-то потерял, и оказалось, что волосы у него светлые-светлые, почти белые.

И тут Малфрида произнесла:

– Я же говорила, там кто-то есть. – И она указала в сторону зеленого озера. – Чувствовала, что за нами наблюдают.

Добрыня посмотрел, но ничего не заметил. А Малфрида вдруг заволновалась, подскочила, перевернулась в воздухе и полетела вниз темной каркающей вороной.

Ладно, эта разберется, что там и к чему. Сам же Добрыня присел на камень, обнажил голову и впервые рассмотрел шлем-зерцало. Вот оно какое, это чудо чудное, диво дивное! А и впрямь хорош! Вроде как островерхий шишак, но заметно отличный от тех, какие ковали на Руси или привозили с востока. Малфрида уверяла, что металл в этом краю не действует, не попадает сюда. А что же это тогда, как не металл? Серебристый, матово гладкий, ни единого узора по нему, ни следов чеканки, только на наносной стрелке, спускающейся с обода, выгравированы какие-то знаки. И прямо над этим наносником поднималась на уровне лба блестящая, отражающая все пластина золотистого цвета. Сейчас Добрыня мог и себя увидеть в этом отражении не хуже, чем в отполированном зеркале из тех, что привозили из Царьграда. И такой он был растрепанный, со следами грязи на лице, что даже вспомнил с содроганием, как его засыпало комьями земли в той норе, откуда он все же вытащил сверкающий шлем-зерцало. Еле выбрался. Но ради этой цацки отражающей стоило так рискнуть!

Вдруг Добрыня замер, задержал дыхание: при повороте шлема он заметил в отражении еще кого-то, стоявшего неподалеку. Не Сава это, не Даа…

Добрыня быстро вгляделся в отраженный образ, стараясь не подать виду, что заметил. Да, некто стоял за ним, вроде молодец незнакомый, в меховой безрукавке, в рубахе, какие и на Руси носят, с вышивкой… Но и вышивка, и рубаха были обтрепаны, словно носил их незнакомец уже не один десяток лет. А так собой был даже ничего – статный, пригожий, с ниспадающими на плечи гладкими волосами. Вот только глаза у него… Добрыня ощутил, как озноб по телу прошел и, не выдержав, оглянулся. Да, таких очей он ни у кого не видел: в них не было белков и они казались темными дырами на бледном неподвижном лице. Такая бледность бывает у тех, кто давно не видел света и не грелся под лучами солнца.

– Ты упырь? – спросил негромко Добрыня. – Или нет… ты кромешник! Ну и как там у вас за Кромкой? Скучно, поди?

Говорил это, а сам медленно поворачивал шлем, чтобы отражающее зерцало было направлено на кромешника.

Тот словно уловил его намерение и отошел в сторону. Но при этом больше смотрел туда, где находилось озеро. Добрыня проследил за его взглядом. И чего это Малфрида мешкает? Не то чтобы посадник опасался появившегося невесть откуда кромешника, но именно Малфрида могла подсказать, что это за диво стоит рядом.

Однако молодец с глазами-дырами уже отошел. Стоял неподалеку от Савы, всматривался. И вдруг спросил у священника:

– Во что ты веришь, чужак?

Добрыне хотелось предупредить: нечего с этим слугой Бессмертного лясы точить. Но Сава и сам понял. Отступил, сунул руку за пазуху, ища нательный крестик. И кромешник как будто догадался, что тут ему никто ничего не объяснит, и двинулся к Даа. Шаман пал ниц перед ним, накрыл голову руками.

– Не трогай парня! – приказал Добрыня. – Эй, ты, как тебя… Мокей, что ли? Оставь мальчишку, на меня выйди, если не трус.

Темные, без блеска глаза-дыры смотрели теперь на него, и Добрыня подумал, что надо поскорее надеть шлем – тогда эта нечисть от ответного удара на себе испробует все, что готова наслать. Но Добрыня опоздал…

Белый ледяной шар рванул к нему с ладони кромешника быстрее, чем Добрыня успел надеть шлем. Однако же шар разлетелся на множество осколков, разбившись о непроницаемую кольчугу Добрыни. Один из осколков обжег посадника, чиркнув по лицу и подбородку. Добрыня невольно вскрикнул. Миг – и он уже был в шлеме, смотрел на кромешника, наступал на него. И, видимо, тот понял, что его ждет, отлетел в прыжке, при этом бросив следующий светящийся, как кристальный лед, шар в Даа.

– Нет! – вскричал Добрыня. Казалось, он был готов разорвать этого Мокея голыми руками. – Нет, трусливая падаль! На меня иди, если хочешь изведать силу богатырскую!

Но тот уже исчез. Отпрыгнул далеко единым движением, потом еще раз – и тут же все заволокло густым белесым туманом. В таком тумане он был невидим для отражающего удары шелома.

Правда, туман стал тут же рассеиваться, когда рядом, разгоняя белесую муть, забили шесть крыльев Ящера.

Добрыня склонился над Даа – тот был весь утыкан острыми ледяными осколками, кровь текла из множества ран, а на лице застыло удивленное, испуганное выражение.

– Ох ты, парень… На беду я покликал тебя с собой в царство Кощеево.

Рядом звучал голос Малфриды – уже не Ящера, а женщины, которая торопливо рылась в своем мешке, вытаскивая склянки с чародейской водой.

– Не мешай мне. Пока душа паренька рядом, я еще смогу вернуть ее.

Она вытаскивала осколки из тела Даа, а сама время от времени озиралась, выискивая взглядом кромешника. Однако того словно развеяло вместе с туманом.

Добрыня сидел в стороне, наблюдал. Когда кровь исчезла с Даа под струями голубоватой воды, когда розовые струйки вернули цвет его лицу, а сам он вздохнул и стал приподниматься, посадник обрадовался ему, как родному. А отчего, спрашивается? Разве мало смертей Добрыня видел на своем веку? А все же любая живая душа в этом мире смерти и чар казалась ему близкой и необыкновенно ценной.

– Спасибо тебе, Малфрида, голубушка.

Она теперь рассматривала окровавленное лицо Добрыни.

– А вот тебе я так легко помочь не смогу. – Она указала на его рассеченное острым осколком кровоточащее лицо. – Ты крест носишь, тебе чары не помогут. Волшебные доспехи – это одно. Особенно тут, в этом мире нелюдей. А вот кровь заговорить у меня не получится. Так что буду врачевать тебя обычно, по-человечески.

Добрыня и впрямь был весь залит кровью, вытекающей из глубокого пореза. Малфрида сказала, что попробует зашить ему рану вываренными оленьими жилами, но сперва надо Добрыне сбрить бороду, промыть рану чистой водой…

Сбривать бороду каменным ножом было мучительно. Хорошо еще, что Сава развел на сухом мхе костерок, нагрел воду, которой промыл порез посадника, да и само лицо подержал в тепле, прежде чем начал скрести каменным краем. Рана Добрыни по-прежнему кровоточила, но Сава даже усмехнулся, заметив, что без бороды посадник выглядит куда моложе.

– Малфриду зови, – только и буркнул тот. – Заштопает меня, и дальше тронемся. Мы ведь только полдела тут сделали. Дело же ждет нас впереди.

Но Малфрида отчего-то медлила. Подошла, но не бралась за врачевание, а лишь смотрела на безбородого, непривычно молодо выглядевшего Добрыню. Глаза ее расширились, грудь бурно вздымалась. И вдруг она резко зажала ладонями себе рот, содрогнулась и зарыдала.

– Мокей… Будь ты проклят, Мокей! – только и повторяла она, продолжая плакать и по-прежнему не сводя горестного взгляда с сына.

Ведьму так трясло, что Саве стало жаль ее, вот и приголубил, успокаивал, шептал негромкие слова. Была в нем некая доброта, какая в конце концов успокоила чародейку. И только после этого она подсела к сыну, занялась врачеванием. Добрыня терпел молча. Хотя и были у него вопросы к Малфриде…

Глава 13

Мокей разглядывал профиль Бессмертного во мраке пещеры. Это случалось довольно редко: обычно Кощей постоянно менялся, никогда не задерживаясь в одном облике. Однако сейчас он настолько крепко задумался, что, казалось, забыл превратиться в кого-то иного. И Мокей видел его четко.

Он давно научился видеть во мраке подземного царства, его зрачки заполняли оба глаза, и оба хорошо видели. Это был дар Бессмертного верному кромешнику, хотя хозяин все равно называл его Кривым, посмеиваясь порой над его полученным в прошлой жизни бельмом. Но сейчас Кощей не смеялся. Он замер в задумчивости, и Мокей мог рассмотреть высокого лысого человека, облик которого принял сейчас хозяин Кромки. Без трупного разложения, просто серый, бескровный, бесплотный, с горбоносым профилем и сильным выступающим подбородком. Может, некогда он выглядел так изначально? В любом случае Кощею сейчас было все равно, что его могут видеть.

– И к кому же из своих спутников ведьма больше расположена? – в который раз спросил он.

Мокей устал рассказывать. Кажется, все уже поведал, утаив только, что узнал свое прижизненное имя. И это словно придавало ему сил. А вопрос Темного?.. Ну да, общалась в основном с темноглазым, льнула к светловолосому, лечила юного шамана, а горевала над раздавленным под стопой каменного тале.

– Ох, какое же хитрое дитя! – со вздохом изрек Кощей.

Почему – дитя? Что такое испытывает Бессмертный к этой чародейке, если отзывается о ней столь ласково? Обычно он обращался так к своим пленницам, когда хотел расположить их к себе. Их имена его не интересовали, просто говорил: «Подойди ко мне, дитя милое». Но ведь эта ведьма не просто жертвенная дева. Она сама пришла. И Бессмертный ждет ее, его волнует появление гостьи. Вон как придирчиво расспрашивал обо всем своего Рубца. Даже не разозлился, когда тот осмелился задать вопрос: что так напугало великана тале, если он едва не убежал от светловолосого чужака, которого, казалось, готов был растоптать в любой миг? А потом вдруг деру дал…

Кощей будто бы думал о чем-то другом, но потом спокойно отозвался:

– Тале просто туп, им любой сможет управлять, кто верит в свои чары. А там были некие чары, напугавшие великана. И мне даже пришлось приложить усилие, чтобы не дать ему сбежать и развернуть обратно.

Надо же, ответил. Ну просто милая беседа у них получилась!

Но особенно долго Кощей расспрашивал, как ведьма и ее спутники преодолели подступы к его пещере, какие обычно охраняли мертвые. По его замыслу там никто не мог пройти – неупокоенные разорвут, сожрут, разметут. Даже добытые неуязвимые доспехи ненадолго помогли бы чужакам. Однако вышло, что пришлые не стали тратить силы на войско мертвой рати.

– Конечно, они испугались, – рассказывал Мокей. – Нелюди выбирались из-под камней, шли на них плотной стеной. Не отступили, даже когда ведьма перевернулась в воздухе и превратилась в Ящера – огромного, длинного, шестикрылого. Вот и смелá первых же приблизившихся мощным хвостом – только ошметки полетели. Я наблюдал за всем от входа в подземелье, даже туман разогнал, чтобы лучше видеть. Думал, первый удар Ящера лишь ненадолго задержит рать неупокоенных, а потом они все же доберутся до пришлых, и те отступят, побегут от лютой ярости мертвецов. Но во время краткой заминки спутники чародейки просто взобрались на нее, и она перенесла их ко входу над воющим и беснующимся внизу войском. Когда подлетали, я едва успел отскочить в лаз. Даже не видел, кинулось ли мертвое воинство за ними или не посмело. Там ведь заклятие, удерживающее их снаружи. А эти гости сейчас у входа. Но вот осмелятся ли пройти вглубь? Я не проверил. Ты ведь понимаешь, Бессмертный, не мог я там оставаться. Вот и явился доложить обо всем.

Мокей стоял перед повелителем коленопреклоненным, но осмеливался смотреть на него, видел его профиль, видел, как Темный ссутулился на каменном троне, словно в глубокой задумчивости. И лишь через время снова повторил:

– Разумное дитя, хитрое и сообразительное.

«Тебе не хвалить ее надо, а уничтожить, если она такая разумная, – хотелось сказать Мокею. – Сам, что ли, не ведаешь, кого подпустил?» Или ведает? Похоже, Кощею было даже интересно, что грядет, если столь сильная ведьма окажется поблизости. Вон даже начал похихикивать негромко.

– А ведь я догадываюсь, с кем она прибыла, кого привела.

И вдруг повернулся к своему кромешнику. Когда лик его приблизился к Мокею, дохнуло смрадом. И кромешник совсем близко увидел узкое костистое лицо, бледно-красные глаза с белыми неживыми зрачками.

– Ты хорошо справился, можешь идти. Пока ты мне больше не нужен. Но не удивлюсь, если скоро придет время поднимать подвластных тебе. Ты сам все знаешь, Рубец, сам поймешь, что надо делать.

Почему-то кромешника передернуло от этого прозвища – Рубец. Так хотелось, чтобы хотя бы в услугу за верность господин назвал его человеческим именем. Не знал? Но ведь знал, поди! А так… Отправил кромешника к отданному под его руку подземному воинству. Мокей помрачнел. Не любил он это грузное, бестолковое воинство. Не интересно. Скучно. И это навсегда. От этого «навсегда» сделалось даже горько.

Однако он подчинился – своей воли у него тут не было. Хотя так хотелось что-то решить самому… Где же взять сил на что-то подобное? Может, в своем имени? Имя – это все же памятка из прошлой, человеческой жизни. И он будет думать о нем, постарается вспомнить былое… Ведь только память из прошлого способна оживить оставшуюся частицу души кромешника.

В серой унылой мути было видно, как только что мечущиеся, ожившие мертвецы отступили, замерли, потом стали укладываться, исчезать под навалами камней.

– Как и не было никого, – вздохнул Добрыня, глядя на каменистую пустошь позади.

Он чувствовал невероятное облегчение, но и невероятную печаль. Понял, что без его матери чародейки они бы не прошли через беснующееся воинство неупокоенных, не попали бы ко входу в пещеру. И испытал позорное чувство беззащитности. Что он сам мог? В этом сером краю – ничего. Как же стыдно!..

Рядом с ним, у темного лаза в пещеру, молился коленопреклоненный Сава – какой бы ужас он ни пережил, но молитва всегда успокаивала его. Ах, ему бы, Добрыне, такую истовую веру! Вон у Даа такой веры не было, но как же он смотрел на священника! А потом вдруг опустился рядом на колени, сложил руки, пытаясь подражать молящемуся. Сава мягко улыбнулся пареньку, но молитву не прервал. Надо же, Даа искал защиты и поддержки у христианина Савы, а не льнул к Малфриде, без чар которой они бы могли погибнуть. Сама же чародейка невозмутимо стояла у входа в пещеру, заплетая разметавшиеся волосы в косу.

– Думаю, как мы добрались сюда, так и вернуться стоит, – вдруг сказала она. – Неужели не понял, что перенеслись мы лишь через малое зло? А впереди… Не хочу даже знать…

Добрыня подошел к ней, и ведьма услышала, как он бурно дышит. В сверкающих доспехах и с простеньким копьем в руке, которым, надо отметить, он развалил немало нежити, пока она не превратилась в Ящера, сообразив, что дело плохо. И вот стоит рядом этот великолепный витязь… и ничего не может. Ей даже стало жаль его.

– Пойми, Добрынюшка, наша жизнь – всего лишь проба наших возможностей. И разумен тот, кто знает свои силы и не тянется за непостижимым, а довольствуется тем, что дано. Ты срываешь те плоды успеха, до которых можешь дотянуться, но надо понять, что свалить ствол, чтобы достать самые далекие плоды, – невозможно. А ствол, что там, под землей, вряд ли удастся подточить.

Он молчал, задумавшись. В следующее мгновение Малфрида заметила, что Добрыня усмехнулся как ни в чем не бывало. Белые ровные зубы, складочки в уголках рта и эта ямочка на недавно выбритом подбородке… На Мокея страсть как был похож, когда улыбался. Не диво, что ранее ей казалось, что Добрыня кого-то напоминает. И, глядя на сына, плод жестокого насилия и стыда, она ощутила к нему почти неприязнь.

– Эй, ты хоть слушаешь меня? – Добрыня положил руку ей на плечо.

Что он там говорил? Да какая разница! Ведьма непроизвольно скинула ее.

– Ты ведь сам не больно к моим словам прислушиваешься!

– Да потому что все, что ты сказала, – всего лишь слова. Красивые слова, правильные. И кто-то попроще меня мог бы ими проникнуться. Но у меня есть свой опыт. И он говорит, что пробовать надо всегда. Я вот помню, Малфрида, как некогда мы бежали с твоим внуком Владимиром за северные моря к варягам. Было такое… И тогда оба думали, что хорошо отделались, успев вовремя скрыться. Ибо позади нас был такой побеждающий враг, как князь всей Руси Ярополк Киевский. Да, мы могли бы стать изгнанниками, поступить куда-то на службу… Такое бывало, когда люди смирялись. И даже нормально проживали свой век. Но, подумав, мы с твоим внуком решили поспорить с судьбой. Потому и вернулись, пошли на самого сильного. Страшно ли нам было? Еще как! И все же мы смогли сделать невозможное, победили, а потом построили великую державу. Кощей же, которым ты меня пугаешь, забился тут в нору и шлет по миру свою заразу. И я не буду знать покоя, пока не попытаюсь противостоять ему!

– Тогда иди, – указала Малфрида на темный проход. – Он там. Ты почти у его порога.

– Я пойду! Мы пойдем… Ты ведь с нами? – И добавил после паузы: – Сама понимаешь, что отступать теперь поздно.

– Я и не стану отступать, – обернув доплетенную косу вокруг головы, бесцветно произнесла Малфрида. – Но дальше не пойду. Тут вас подожду.

Она стояла на месте, но смотрела в проход. Различала какой-то негромкий звук. Обычное журчание воды. Обычное ли? Она не знала, что их там ждет. И Добрыня не знал.

– Без тебя нам туго придется, – со вздохом признался он.

Посадник не мог приказывать ей. Мать и так немало сделала для них, и ему было обидно, что сейчас она отказывала в помощи. И невольно настроение Добрыни проявилось в его взгляде. Решимость у него была, но и страх таился, растерянность. Малфрида заметила это.

– Да пойми, не люблю я подземелья эти! – топнула ногой. – Некогда попала я в такую лишенную света пещеру… насилу выбралась. Давно это было… в далекой земле… Но несколько лет жизни мне стоило![89]

– Что для тебя каких-то несколько лет, когда ты воду чародейскую при себе имеешь! – попытался пошутить Добрыня.

Ведьма не откликнулась на шутку.

– Ты даже не догадываешься, что там, внизу, может быть. Все предшествующее может обычной прибауткой показаться перед тем, что последует.

Пещера смотрела на них темным оком, как жадный черный зев, желающий поглотить. Добрыня передернул плечами и оглянулся: не заметил ли кто, как его пробрало? А еще он оглянулся на каменистый склон, где еще недавно путь им преграждала армия мертвых. Сейчас там было тихо. Темные скальные обломки и валуны лежали как попало, накрыв те подобия смерти, над которыми они пролетели на Ящере. А сверху завесой от всего остального мира проплывали тяжелые свинцовые тучи. Казалось, вот-вот ударит гром. Но грозы в этом застывшем краю никогда не случались, молнии, уничтожающие нечисть, не могли пробиться сюда сквозь эту темень. Как и лучи солнца. Это был мир Кощея, созданный им вокруг себя и для себя. Мир тишины и серости. А ведь еще недавно все вокруг двигалось и скрежетало, выло сотнями голосов неупокоенных. Когда-то бывших живыми. Сколько их тут полегло, не добравшись до Кощея, став его мертвым воинством!

– Я знаю только одно, – произнес со вздохом Добрыня, – мы останемся тут навечно, если оробеем. Ты ведь сама сказывала – не отпустит тебя обратно Бессмертный. Ну а мы… Если отступим и вернемся, то в лучшем случае будем с кочевьем оленеводов кругами вечно ходить.

Малфрида нахмурилась от его слов. О себе она сейчас даже не думала. Просто оттягивала встречу со страшным родителем, который столько лет звал ее к себе. А вот их – и сына Добрыню, и милого, красивого Саву, и даже мальчишку этого чужеродного – она хотела спасти.

– Зачем же вам тут кочевать? Разве не поняли из рассказов местных, что этот мир не закрыт? Вот вы и доберетесь с людьми-оленями до моря, называющегося Колдовским заливом, а там в эту летнюю пору нередко ходят варяжские ладьи, и вы сможете на какой-нибудь из них вернуться.

– Путь к Колдовскому заливу, говоришь? – осторожно погладив заживающий шрам на щеке, повторил Добрыня. – Это ты хорошо придумала. И я это учту. После того, как из мрака подземелья выберемся. И раз ты не согласна идти с нами… Думаю, Кощей и мне обрадуется.

С этими словами он оттянул ворот неуязвимой кольчуги, стал нащупывать бечевку, на которой носил христианский крест. Если уж крест мешает ему встретиться с Бессмертным, если делает невидимым, тогда он снимет его и пойдет на зов, какой слышал сызмальства.

Малфрида угадала его намерение и успела перехватить руку:

– Не смей! Неужели не уразумел, что с ним для Кощея ты недоступен! Может, даже и меня подле тебя, и Савы не видит… Но чувствует. Тут ведь только его власть. Думаю, он уже догадался, что мы здесь, у самого входа в его логово.

– Да что он, остолоп совсем, чтобы и так не понять? – хмыкнул Добрыня. – Чары колдовские – это одно, но ведь и смекалку какую-то иметь надо. Если, конечно, не выжил совсем из ума Бессмертный за века. – А потом вдруг резко спросил: – Так все же, кто такой Мокей, который за нами следил? Если враг твой, то неужели не хочешь помститься?

Лицо ведьмы, только что такое спокойное, вмиг исказилось. Глаза желтизной жуткой полыхнули. Огляделась внимательно, даже принюхалась.

– А ведь этот злодей был тут недавно. Я его чую. Наверное, и сейчас таится поблизости.

Она шагнула к темному проходу в пещеру. Ощутила, как лица коснулось дуновение стылого нездешнего холода, как приоткрылись незримые врата в иной мир. А может, просто потянуло сыростью подземелья, где журчала подземная река.

Добрыня видел, как она исчезает во мраке, и кивнул Саве, чтобы они с Даа двигались следом. Пока мать не передумала. Ведь в любой миг может вернуться.

Но не вернулась. Они вдруг услышали ее громкий возглас, потом удаляющийся визг…

Добрыня кинулся вперед, не помня себя. И тут же едва не попался, как и Малфрида.

Внизу – наклонные плиты ступеней, по которым текла вода, и на мокрой поверхности нога сразу стала съезжать.

Но Добрыня хорошо видел во мраке, к тому же ожидал чего-то подобного, потому удержался, схватившись за выступ. А вот Сава сразу поскользнулся, начал сползать, – хорошо, что посадник успел перехватить и удержать его. Даа топтался где-то сзади, поскуливал тихонько от страха.

– Не пищи, парень, держись ближе к нам, – велел ему Добрыня. – Тут хоть и темень, но от моей кольчуги все же идет небольшое сияние. Вот и следите, куда пойду.

Но Сава поступил иначе: достал из заплечного мешка заранее заготовленные факелы, осмоленные и обмотанные сухим мхом, чиркнул кресалом. Когда огонь разгорелся, они увидели, что ступени резко обрываются, а дальше провал, уводящий в непроглядный мрак.

Добрыня приблизился к его краю, окликнул Малфриду. И она отозвалась из темноты:

– Если не расшибетесь и спуститесь, то тут дальше есть проход.

«Ну хоть уже не выказывает желания отсидеться у входа», – улыбнулся в темноте Добрыня. И опять это почти по-детски радостное: с матушкой-то спокойнее.

Кричать и узнавать, как она там, внизу, не стал. Если голос у чародейки спокойный, значит справилась.

Веревки они заготовили заранее, еще когда только собирались в путь. В горах веревка – самое надежное дело.

Спускались довольно долго. И самое неприятное, что рядом то и дело чувствовалось какое-то шевеление. Добрыня вглядывался, различал мельтешение перепончатых крыльев, легкое касание. «Летучие мыши, что ли?»

Особенно не задумывался. Когда спустился, сразу увидел Малфриду. Она стояла и что-то наговаривала. Лишь мельком взглянув на сына, кивнула вбок. Он присмотрелся и обомлел.

В разные стороны расходились переходы. И там, как из щелей, на них что-то смотрело. Уж никак не мыши пещерные, а… бледные тени, много теней, которые столпились в узких переходах, тянули руки… или щупальца?.. или клешни? Но не подходили. Глаза на их ликах были темные, как дыры у того самого Мокея. Когда ты вечно во мраке, они такими и становятся. А взоры казались пустыми и бессмысленными. И все же Добрыня ощущал их интерес, злобу и голод.

Посадник стиснул зубы, чтобы не закричать. Ну, ну, надо успокоиться. Вон матушка колдует, а эти не могут приблизиться. И главное – не опасаться их. Если ты не боишься, то уже не добыча.

Сверху спускался Сава; веревка, какую удерживал Добрыня, чуть подрагивала. «Только бы не заорал со страху, очутившись тут», – подумал посадник. Что еще устроят эти твари, когда почувствуют рядом того, кто страшится, лучше и не знать. Но все оказалось проще простого: Сава спустился, осветил Малфриду и Добрыню факелом… Со свету он не мог видеть тех, кто таился во мраке.

– Сейчас Даа спустится. Подождем шамана.

Конечно подождем. Не оставлять же паренька этой нечисти!

Добрыня не сказал этого вслух, просто ожидал, когда Сава сам все поймет. И когда тот поменялся в лице… Ну хоть орать не начал.

Факел в его руке вспыхивал и потрескивал. Сколько он еще будет гореть в сыром мраке, сколько у них с собой факелов? Добрыня пожалел, что не проследил за этим, доверив все Даа. Хотя шаман парень толковый, ему стоит доверять, а не только на себя надеяться.

Даа спускался со своим факелом. Даже улыбнулся спутникам, оказавшись внизу. И не понял, почему его не приветствуют, а пялятся во тьму за его спиной.

Оттуда тоже пялились. Бледные тени, различимые лишь на грани света и тьмы, то появлялись, то отступали, словно опасаясь живого огня. Добрыня зажег еще один факел и пошел на них – и тут же услышал пронзительный писк, различил шипение. Даже слова разобрал: «Не всегда огню гореть!..»

– Не туда идешь, – почти спокойно произнесла рядом Малфрида.

И она повела их. Шагнула на призраков в другой проход – и они растворились во мраке. Добрыня мог бы поклясться, что матушка и к заклинанию не прибегала, просто пошла. Он вдруг понял: тени не нападут. Это просто тени. Ужасы подземелий, отступающие перед тем, кто не обращает на них внимания.

Сообщил это следовавшим за ним, в первую очередь перекошенному от ужаса шаману:

– Начнете вопить – сам вам голову размозжу. И учтите, пока мы не боимся, они отступают.

К его удивлению, Даа подтвердил:

– Тень волка не нападает, знаю. И это не кромешники лембо. Вот когда появятся лембо…

Что тогда будет, никто пока старался не думать. Не буди лиха, пока оно тихо. Вот и шли молча. Только языки огней колебались слегка, разгоняя мрак и тех, кто таился в нем. Сава время от времени задерживался, отставал. Добрыню это злило. Чего мешкает? Опять молится, что ли?

Впереди шла Малфрида, уверенно, прямо. Она сама понятия не имела, почему идет именно в этом направлении. Ее вело некое тайное чутье, почти как у зверя на охоте, не говорящее в полный голос, а неслышно подсказывающее: туда…

А еще перед ней всплывало и исчезало недавнее видение: арка каменная и под ней светловолосый воин. Бледное светящееся лицо с высокими скулами, темные дыры глаз. Кромешник. И он охраняет меч-кладенец, который она по глупости своей пообещала раздобыть для сына. Вот уж действительно по глупости. Сейчас Малфрида понимала, что сделала это, не подумав. Но Добрыня уже решился, а такого, как он, переубедить невозможно. Этот скорее пойдет и голову сложит… Или победит. Значит, ее долг – помочь ему одержать победу.

Малфриде даже хотелось воззвать к богам, моля о помощи. Однако тут, за Кромкой, она могла взывать только к Кощею. И уж как он поступит… после того, как столько лет ее ждал? Она могла отдать ему вместо себя своего упрямого сына и тем самым откупиться, как уже пробовала однажды, когда только родила Добрыню. Но сейчас поступит иначе. Она отказывалась от сына всю свою жизнь, старалась забыть о нем, не думать. Но он явился, нашел ее. И понравился ей. Злой, упрямый, властный, но дороже для нее, как оказалось, никого нет.

А еще у Малфриды было огромное желание разыскать тут Мокея и уничтожить его. Зачем она некогда оживила этого злобного древлянина? Он всегда был ее врагом. Нет, не всегда. Когда-то он сильно любил ее… Может, поэтому Малфрида и пожалела его после поражения древлянского племени? Глупость какая! Ибо, отвергнутый, он возненавидел ее. И эта ненависть осталась с ним. Хотя Малфрида и приказала ему забыть прошлое. А он… Как вышло, что именно этого человека Кощей забрал к себе за Кромку?

Думать об этом было горько. Лучше уж дойти до конца и самой во всем разобраться. Или закончить начатое.

«Убью!» – шептала Малфрида. Она понимала, что ее зло может быть услышано, но сейчас почти хотела этого.

Идти им пришлось долго. Из мрака слышались незнакомые пугающие звуки. Порой что-то шуршало над головой, порой кто-то хихикал прямо в ухо. Они оглядывались, старались быть наготове и изо всех сил пытались победить свой страх. Страх отуплял, хотелось бежать, нестись, размахивая факелами. Факелы догорали, они зажигали новые. И у каждого в душе был ужас при мысли, что произойдет, когда погаснет последний, когда они лишатся живого горячего огня.

Пока же они шли и один каменный переход сменял другой, лестничные марши уводили все глубже в подземелье. Малфрида была готова ко всему. И все же пропустила миг, когда появились новые твари тьмы. Да и кто бы их заметил, если из-за сумрачных сталактитов, будто клочья тумана, проступили очертания искореженных тел? Они летели прямо на пришлых, и их не остановил даже свет огней, которыми люди пытались заслониться. В мельтешении света и тьмы было сложно рассмотреть призраков, но их присутствие ощущалось, когда ледяные пальцы касались лиц чужаков, хватали за волосы, холодным плотным потоком подсекали ноги, пытались повалить.

Малфрида пустила молнию с руки. Откуда в ней тут, под землей, взялась Перунова сила? Но, видимо, ярость ведьмы пробудила в ней то, что осталось от пережитых некогда гроз и молний. И эта вспышка откинула тени подземных тварей. А еще Малфрида вдруг увидела того, кто правил бездушным воинством призраков. Человек? Или кромешник? Горбатый, худой, с длинными прядями волос на плешивой голове. Он висел на скале и указывал своим призрачным слугам на чужаков, словно повелевая им – напади! И те летели на людей, выли, скалились. И только вокруг Малфриды оставалось пространство, куда ни одна тварь не смела приблизиться. На нее как будто не нападали. Но при этом она помогала отбиваться своим спутникам.

Новая вспышка молнии с руки чародейки промчалась и погасла. Из мрака послышались писк и рык, а еще путники почувствовали вонь. Значит, слуги этого горбуна на стене не только тени, но и обращенные злобные твари, которым приказано убивать. Других, но не ее.

– Эй, держитесь поближе ко мне! – приказала ведьма своим.

Добрыня отмахивался от кого-то копьем, кого-то задевал и отбрасывал. В мятущемся свете огня от его отражающего нападение шлема сейчас было мало толку. В голубоватом мерцании кольчуги он был неуязвим для цепляющихся лап и зубов, и теперь Добрыня даже не столько оборонялся, сколько сам наседал, по большей части защищая Даа, который был не столь умелым воином, как Сава. А вот священник при нападении тварей, словно забыв о своем сане, сражался дубиной с кремневыми вставками сильно и ловко. Но просто задеть ударом такую тварь – ничто. Она расплывется и вновь соберется липкой плотью для нового выпада. А вот разбить ей голову, снести с плеч – это уже победа.

– Сава, к нам! – услышал он со стороны резкий требовательный голос. – Сюда, да поскорее!

Добрыня первый сообразил, что Малфрида зря кликать к себе не станет. А потом и сам заметил, что твари ее не трогают. Поэтому, схватив в охапку Даа, кинулся к чародейке. Снова кликал Саву. Наконец тот что-то понял и, продолжая отбиваться, стал приближаться. А Малфрида уже указывала на очередной узкий проход, вталкивала, а сама, отступив, шла последней.

Существа не смели ее тронуть, они метались, скалились в проходе, даже кусали и грызли друг друга с досады. А потом, словно получив приказ, вдруг исчезли. Тихо так стало… После стоявшего только что шума такая тишина просто оглушала. Путники, замерев в проходе, переводили дыхание, смотрели друг на друга. Неужто все?

Добрыня двинулся дальше во тьму. Проход был узок, но он видел и во мраке, даже не стал просить факел. Сейчас он остался только у Савы, который проводил им по стене, склонялся, когда проход оказывался низок для столь рослого парня. Даа же скользил перед ним, будто боясь отстать от своего защитника Добрыни. И самой последней беззвучно двигалась Малфрида.

Порой проход заметно расширялся, во мраке угадывались колонны сталактитов. Малфрида разглядывала их – нет ли похожего на ту колонну с аркой наверху, какую видела, когда колдовала о мече? Но нет, колонны были разные, по-своему красивые и величавые, но не такие идеальные, как из ее видения. И за ними таился мрак, но мрак не был пустым: в этом сумрачном подземелье то и дело слышались звуки: что-то скрежетало, утробно порыкивало, иногда всхлипывало, как от плача. Это давило на голову, ужасало, вызывало дрожь. Даа не выдержал, зарыдал. Добрыня схватил его за плечо, потряс, шикнул. Оглянулся на мать, и она указала на черную дыру следующего прохода.

Добрыня шагнул, пригнулся, двинулся дальше, когда смог выпрямиться. И вдруг замер. То, что он услышал совсем близко… Он хорошо видел в темноте, потому и заметил выступ стены, какой им предстояло обойти. Вот за него что-то и скользнуло. А потом совсем рядом опять раздался звук, поразивший его. Кошка никак мяукнула?

Почему-то тут, под землей, это показалось особенно жутким. Добрыня замер, прислушиваясь. И опять негромкое тонкое мяуканье. Потом в отдалении отозвалось еще одно тихое «мяу».

Посадник осторожно выглянул из-за каменного выступа – и остолбенел. Прямо на него смотрело странное белесое существо. И впрямь похожее на кошку, но на мордочке только глаза и уши, причем огромные, куда больше, чем у обычных кошек. А еще существо это было без шерсти, голое, белое, с чудовищно длинными передними лапами и тощими задними, которые были короче, отчего казалось, что подземная кошка сидела или, наоборот, стояла, опираясь на передние. А жутким было то, что ее взгляд не был бессмысленным. Она с явным интересом рассматривала Добрыню.

Он медленно перехватил копье. Тварь перед ним была из плоти, это не призрак, а значит, может напасть и быть побежденной. И ему надо сделать все ловко, с одного удара, ибо за этой огромной голой кошкой мелькали еще тела – лазили по стенам, висели под сводом вниз головой. Если они нападут… да еще окажутся столь же ловкими, как обычные кошки, то…

Но Малфрида успела перехватить его копье, удержала обеими руками, не давая сделать выпад.

– Тсс! Не тронь. Это земляные кошки. Если их не злить, пройдем спокойно.

И Малфрида стала что-то негромко и ласково наговаривать, едва не напевала.

– Да что я, земляных кошек не видел ранее? – буркнул Добрыня.

Он много разных духов замечал ранее, однако те земляные кошки, какие, по поверьям, стерегут клады на поверхности, выглядели совсем иначе. Почти как обычные, только глаза куда больше и горят во тьме особым светом. А эти… размером почти с волка или теленка, голые, мускулистые, с тонкими длинными хвостами.

Малфрида никак на его слова не отреагировала, все еще ласково бормотала, и замершее перед ними существо с треугольной мордой и большими темными глазами потянулось к ней, дало себя погладить, прищурилось. Ну совсем как обычная кошка. А потом они услышали тихое довольное мурлыканье.

Кошки появлялись отовсюду. Ловко цеплялись за щербатые камни длинными тонкими хвостами, лазили по стенам и сводам, выбирались из узких расселин, будто черви. Они стали сходиться на ласковый голос ведьмы, однако враждебности не проявляли, даже выгибались, подставляли головы, мурчали. Добрыня в какой-то миг решился и тоже коснулся выгибающейся рядом твари. Она была холодная, скользкая, как рыбина, но ласка ей понравилась. Вот он и почесал ее за острым холодным ухом. И через миг тварь едва ли не легла у его колен, подставляя спину, тыкалась ушастой головой в ладонь.

Ну хоть смейся!.. Однако напряжение не проходило. Кошки обступили их, и одна из них, приблизившись к Саве, вдруг выгнула спину и зашипела.

– Не вздумай творить свое христианское заклятие!.. – властным шепотом приказала Малфрида. И через миг: – А если сможешь, поговори с кошкой, как с обычной, домашней.

– А как с домашними разговаривают? – удивился Сава.

– Ласково. – В полутьме угадывалась улыбка ведьмы. – Ласковое слово и кошке приятно.

Ну, за лаской Саве далеко ходить не надо: будучи по натуре добрым, мягким человеком, он стал что-то нашептывать, гладил голых тварей с острыми ушами и темными пятнами глаз. Они терлись об него, даже толкали, хотя были далеко не маленькими. Ну а уж мурчали как!.. От этого мягкого трепещущего звука даже в подземелье стало как-то уютнее.

Но не все подземные твари потянулись к пришлым. Были и такие, которые продолжали лазить по уходившей во тьму пещере, свисали сверху, ковыряя длинными лапами в расселине, или проскальзывали в трещины подземной тверди. И, видать, что-то находили там. То у одной в пасти сверкнул самородок, то у другой зеленый яркий камень можно было заметить. И так, удерживая их в пасти, они возвращались к чужакам, словно хотели отдать им свои дары.

– Они всегда злато и самоцветы разыскивают, такова их природа, – пояснила Малфрида.

Добрыня взял один из камней. Мать честная! Вот это самородок! Но зачем он ему сейчас?

– Если бы в другой раз, я бы поблагодарил эту тварь за такой дар. Теперь же…

– Главное, что они уже не желают нам зла, – отозвалась Малфрида. И добавила: – Эй, дайте им вяленого мяса или сушеной рыбы, какую в сумах несете.

У каждого из них в заплечном мешке были припасенные в дорогу продукты, чтобы перекусить в пути. Вот и стали доставать, кто сухую копченую рыбину, кто нарезку вяленого оленьего мяса. Учуяв исходившие от них запахи, кошки подняли настоящий гвалт, орали и толкались. Путники кидали им лакомство в сторону, и они бежали, находили, поедали с довольным урчанием.

И в итоге не помешали пришлым пройти дальше.

– Ну и что это было? – спросил Добрыня, когда пещера с кошками осталась позади.

– Сказала же, кошки земляные. – По голосу Малфриды можно было угадать, что она улыбается. – Они занимаются тем, что ищут в подземельях сокровища, каких еще не касалась рука мастера. Потому Кощей держит их подле себя, заставляя искать ему руды золотоносные или самоцветы яркие. Что для него желаннее богатства? Но кошка, она и есть кошка, пусть и земляная: служит, когда хочет, уходит, когда пожелает. Хозяина признает лишь в том случае, если сама так решила. На мясо их подозвать и даже подчинить можно, как и добрым словом расположить да лаской, до которой они, как и их земные сородичи, охочи. И уж лучше так, чем обозлить подобное существо. Иначе нападут. Они ведь голодные, да и страсть какие ловкие.

Чародейка говорила о земляных кошках почти спокойно, словно от общения с ними ей хорошо сделалось. Но вдруг замерла, устремив свой взор вперед. За ней и другие остановились.

– Свет, – негромко произнес Даа.

Свет мерцал где-то впереди и словно бы немного снизу. Затем и впрямь спуск начался. А там и звуки стали доноситься – лязгающие удары, скрежет, гул. И чем ближе путники подходили к источнику света, тем звуки становились громче, а вскоре и вовсе стали просто оглушающими – эхо дробило их, превращая в настоящий грохот, и отражало от стен и сводов.

Добрыня в какой-то миг сказал удивленно:

– Провалиться мне на этом же месте, если это не кузня! – И обратился к Малфриде: – Так, говоришь, в краю Кощея не куют металлы?

Она лишь повела плечом.

– Проваливаться ниже некуда, Добрынюшка. Так что пойдем и сами во всем разберемся.

Через время они вышли на каменную террасу, расположенную над огромной, освещенной огнями пещерой, и замерли.

Пещера была просто громаднейшая. Внизу и впрямь горели горны, от их огней после мрака переходов просто рябило в глазах. А еще внизу двигались какие-то тени. Не призраки, не твари подземелья, а какие-то маленькие, неуклюжие существа с руками и ногами, почти как люди, но они не были людьми.

– А это кто такие, ради всего светлого? – поразился Добрыня.

Сам не мог понять, чем его эти несуразные существа так удивили. Но догадался уже через миг: они осмысленно работали. Таскали тачки, возились у горнов, стучали молотками и молоточками по наковальням. Все как один были сутулыми, словно сгорбленными трудом в подземелье, все небольшого росточка, но с крупными бородатыми лицами; черты странные, вроде как человеческие, но при этом как будто выбитые из камня. Мощные носы, выпирающие надбровные дуги, тяжелые подбородки. Шевелюра у всех густая, при этом гривой спускающаяся на спину и идущая по хребту. Глаза совсем маленькие, но светящиеся. Видимо, очень зоркие, если в какой-то миг то один, то другой стали поглядывать наверх, где на террасе стояли пришлые. Однако своей работы не прекращали. А работа их… Можно было увидеть разложенные на гладких каменных столешницах сверкающие камни в оправе из блестящих металлов, венцы, ожерелья, наручи всех размеров, и все красоты неописуемой.

– Они нас заметили? – негромко спросил Сава. Несмотря на грохот и возню внизу, он, казалось, опасался говорить в голос.

Малфрида молчала, удивленно рассматривая эти мастерские, ибо ничем иным, кроме как мастерскими, назвать их было нельзя.

Пояснения сделал Даа:

– Это чакли. Подземные карлики, мастера колдуна Йына. Он очень ценит их, оберегает от волнения и делает все, чтобы им никто не мешал работать и создавать дивное богатство. Они работают без устали, ибо в работе для них вся радость. Они неутомимы, однако опасаются шума.

– Это они такой грохот устроили, потому что шума опасаются? – усмехнулся Добрыня.

Даа пожал плечами:

– Свой шум – это одно. А вот если им кто-то помешает или отвлечет от работы, то чакли это расстраивает и пугает. Тогда они могут уйти, зарыться глубоко под землю, и их невообразимо трудно, почти невозможно будет вернуть. Поэтому колдун Йын… которого вы зовете Кощеем, оградил их от всего, защитил своими чарами, чтобы никто не смел им мешать. Сам он не обижает чакли и ценит их, ведь они добывают и создают для него неописуемой красоты изделия. Старцы говорят, что лучших мастеров, чем подземные карлики, в мире не существует. Но их дивная работа только для Кощея. Им нравится творить, а он получает невероятное наслаждение от красоты их творений. Он забирает все, что они создают, а они и не против, так как тут же начинают мастерить новые поделки. Кощей следит, чтобы их не отвлекали и они работали без остановки.

– Хорошо же он устроился, – усмехнулся Добрыня. – Заимел таких благодарных рабов, которым только и нужно, что работать на хозяина.

Даа пояснил:

– Чакли не понимают, что они рабы. Вроде бы они могут уйти, но не хотят. Ведь для этих обитателей подземелий в работе вся их жизнь и радость, им надо только одно – чтобы их не отрывали от дела. Поэтому они всегда под землей. Хотя, если чакли нужно зачем-то выйти наверх, Кощей не перечит, чтобы не обидеть их. Они же, если видят смертных, не обращают на них внимания. Люди просто не интересны для чакли, если только не могут дать им блестящий металл или камни самоцветные.

– Ну, если им нет до нас дела… – произнес Добрыня и двинулся по длинной террасе вдоль громыхающей и гудящей пещеры подземных мастеров.

«Хорошо, что тут светло», – отметил он про себя. И пусть он мог видеть во мраке, все же приятно было ощущать себя обычным смертным, который знает, на что ступить, не гадая, будет ли провал, и не опасается, что из мрака что-нибудь да выскользнет. Ну а эти… Он посмотрел вниз. «Нет вам дела до смертных, ну и ляд с вами. Нам тоже до вас никакого дела нет».

Посадник двигался так быстро, что спутники еле поспевали за ним. Они видели, что пещера начала сужаться, что в конце ее по скалам текут струи водопада, переходя в подземную реку, воду из которой чакли использовали для охлаждения своих изделий. А изделий тут было превеликое множество! Они висели на стенах, на крючьях, на сводах, повсюду мерцали блестящие цепи, подвески с каменьями. Да уж, мастера чакли были первосортные, как бы сказали в Новгороде, да только все это, кроме подземного властелина, никто не увидит.

Когда путники дошли до водопада, они заметили уводящую куда-то под его струи выбитую в камнях лестницу. Ну, вперед. Если есть ступени, значит, есть и путь.

Но, уже поднимаясь, Добрыня все же спросил Малфриду, правильно ли они идут?

Чародейка как-то странно посмотрела на него.

– Ты разве ну чуешь, как он зовет?

Добрыня только пожал плечами и продолжил восхождение.

Шум воды, грохот из пещеры подземных мастеров, собственное тяжелое дыхание… Лестница оказалась уж больно крута. Один раз мимо прошли чакли – люди посторонились, прижавшись к мокрой скальной стене, а карлики протопали тяжелыми, будто окаменелыми ногами и лишь равнодушно скользнули по ним взглядом.

А вот когда они оказались во мраке следующей пещеры, стало непросто. Требовалось выждать время, чтобы глаза привыкли к темноте. Впрочем, беспросветной тьмы тут не было: где-то в бесконечной высоте вверху зияла расселина, откуда струился далекий блеклый свет.

Путники сделали небольшой привал, отдышались. Сава даже решил перекусить и протянул кусок вяленого мяса Добрыне. Потом и Малфриде. Но она словно не заметила. Стояла, вглядываясь в длинную, уходящую во тьму пещеру. На дне ее половину пространства занимало озеро, из которого, видимо, в мастерские чакли стекали струи водопада. Грохот из их пещеры доносился сюда как отдаленный гул. А дальше – только темнота и мрак.

– Он где-то здесь, – вдруг произнесла ведьма. – Я чую.

– Кощей?

– Нет. Мой враг.

Добрыня напряг зрение. Итак, перед ними озеро, куда втекают из глубин потоки невидимых рек, отчего по воде то и дело идет рябь, а дальше расширяющиеся каменные стены, и если присмотреться, то можно увидеть какие-то груды завалов в дальнем конце.

– Туда двигаться? – спросил.

Ответа не получил, но, увидев, как Малфрида пошла в указанном направлении, двинулся следом.

Мокей наблюдал за ними. То, что чужаки прошли по подземным переходам и ничто их не спугнуло, не возвратило назад, а точнее, не уничтожило, вызвало в его душе невольное уважение к пришлым. И эта женщина с желтыми светящимися глазами… Она была ужасна… но и привлекательна неимоверно. Кромешник ощущал волнение, непривычное, но приятное. «Она враг», – знал он, хотя и не мог понять, отчего эта ведьма так важна для темного повелителя. Как и понимал, что теперь, когда пришло его время действовать, будет непросто заставить свое непокорное и бездумное воинство не причинить ей вреда. В любом случае, если они ей что-то сделают, кара обрушится именно на его глиняных чудищ, но не на него. Он-то сам при чем?

Вон Поломанный не удержал чужаков своими призраками, хотя и насылал их раз за разом. Но эта ведьма скоро сообразила, что ей они не причинят вреда, и сумела увести своих спутников. Что будет Поломанному за то, что не справился? Он ведь только выполнял указ Кощея. Но разве Кощея этим умилостивишь, если он посчитает иначе? И тогда…

Вспомнив, что ожидает ослушников, Мокей невольно поежился. Со своего места над пещерой с расселиной наверху он мог видеть самый отдаленный конец этого подземелья. Даже узкий, как щель, провал под скалистой стеной, в невероятной глубине которого смутно шевелились какие-то существа. Очертаний их было не разглядеть, да они и сами не желали быть замеченными – настолько были ужасны. Копошились клубком, пожирая друг друга, расползаясь и изрыгая, а потом снова пожирая. Там были сотни тех из кромешников, которые когда-то чем-то не угодили Бессмертному. И стать такой вечно умирающей, разрываемой и бездумно оживающей тенью… ужаснее ничего быть не может.

Мокей собрался, сложил по-особому руки перед глазами и, глядя сквозь получившийся из сплетенных пальцев узор, повелел:

– Идите! Охраните! Не допустите!

Груда глины под выступом, на котором стоял кромешник, зашевелилась. Стала вспучиваться, разделяться. И вот уже один из глиняных воинов начал подниматься, выпрямился, повернул влево и вправо огромную безликую голову, топнул гигантской стопой. Рядом уже выпрямлялся второй, потом третий. Они все были совершенно одинаковы, у них не было лиц, но они могли видеть глазами того, кто им приказывал. Глазами кромешника Рубца… при жизни Мокея. И сейчас этот слуга Бессмертного направил их на чужаков, внушая единственное желание – растоптать, уничтожить, выдавить из них душу, оставив лишь куски мяса вместо тел.

Наблюдать за тем, как пришлые чужаки всполошились и стали отступать, было приятно. Вот-вот, что вы сможете против этой горы твердой глины, которая веками лежала в темной пещере, ожидая, когда можно будет выступить в защиту своего господина Бессмертного?

Люди внизу кричали, метались, кто-то из них побежал прочь. Даже воин в неуязвимой мерцающей кольчуге не смог устоять, когда на него двинулось глиняное существо, превышающее его в три, в пять раз… А следом еще одно. И все они тянут могучие глиняные лапы к людям, словно пытаются поймать, окружают, топают мощными стопами.

Витязь в кольчуге что-то кричал. Своим ли что-то приказывал? Или орал от страха и ярости при виде огромных чудищ? Вон сколько их – Мокей лепил и поднимал из глины все новых и новых воинов, направлял на чужаков. Тот, что в кольчуге, все еще мечется перед ними. Ничего, червяк, сейчас тебя раздавят!

Слишком поздно Мокей понял, что этот пришлый не так-то прост. Несмотря на опасность, он все же сообразил встать там, куда попадал отсвет из пролома в горной породе наверху. И не отступил, когда один из глиняных опускал на него стопу. Огромной силы удар отразился в шлеме-зерцале, вернулся на наступающего воина, отбросил его так, что тот рухнул от своей же мощи, развалился на куски. И это все? Сейчас Мокей снова его поднимет. Ничего страшного, что еще один из наступавших на витязя воинов опрокинулся и упал. Однако, кто бы ни был темноглазый пришлый, в храбрости ему не откажешь. Не всякий устоит, когда на тебя давит гора глины.

А остальные где? Мокей чуть не захохотал, увидев, как мечется маленький шаман. Ишь какой шустрый! Глиняные идут медленно, но каждый их шаг равен множеству прыжков и скачков маленького человека. Вон уже настигает, сейчас задавит…

И ведь почти задавил, когда шаман споткнулся и упал. Лишь каким-то чудом светловолосый чужак успел схватить паренька и рывком оттащил в сторону. Ну и что? Глиняный уже поворачивался к ним двоим, а те в отчаянии бежали к озеру.

Вдруг Мокей ощутил смутное беспокойство, хотя и не понял, чем оно вызвано. Он видел, как эти двое бросились в воды, где только холодная стылость и склизкое каменное дно, где легко захлебнуться, если еще и сверху надавят…

Глиняный шагнул следом, за ним еще один из стражей, и еще… Теперь эти двое в воде наверняка погибнут, когда их начнут давить. Люди барахтались в воде, пытались доплыть до дальней стены, ныряли и вновь всплывали среди наваливающихся вокруг бездушных преследователей. Вот-вот, именно наваливающихся, ибо поднятые силой чар глиняные воины в размягчившей их воде просто рухнули, легли кучей мокрой глины и не шевелились. Подвластные воле кромешника, они еще пытались шевелиться, но конечности их вязли, большие головы отваливались, замирали в воде кучей грязи.

Ну хоть завалит их этой грязью, надеялся Мокей, с ужасом понимая, что хранившаяся безвременно глина не устоит против обычной… самой обычной воды! Потонет, раскиснет!..

Сколько там еще осталось материала под скалой, чтобы создать новых стражей? Кромешник уверенно творил заклинание, поднимал их, хотя и заметил, насколько они уже меньше первых. Да и храбрец в шлеме, отражавший их удары, не отступал, а даже шел на глиняных чудищ, каждый раз опрокидывая нелюдей их же силой. Мокею было непросто поднимать новых, да еще и стараться восстановить тех, кто развалился от отражения шлема-зерцала. А еще нужно было проследить, где ведьма. Где же она? Похоже, исчезла, когда кромешник начал поднимать глиняных стражей.

И вдруг он увидел ее. Прямо перед собой. Ее волосы взлетели и превратились в огромные черные крылья. И теперь эти крылья бились за плечами ведьмы, поднимая ее все выше и выше. Ее глаза горели, она выискивала взглядом того, кто творил колдовство, она хотела найти своего врага-кромешника!

В какой-то миг их взгляды встретились. И Мокей содрогнулся от мощи ведьмы. Он смотрел на нее сквозь сплетенные для заклятия кисти рук, и поэтому, наверное, первая молния, пущенная ею, не причинила ему вреда.

Молния в подземелье! Это было нечто… И так страшно! Но кромешник понимал, что какой бы силой от Перуна Громовержца ни была наполнена ведьма, долго пускать небесный огонь в подземном мраке она не сможет. Ну же, желтоглазая, давай еще! Скоро твой грозовой огонь иссякнет!

Она снова вскинула руку – раскрытая пятерня, когтистые пальцы, темное лицо с желтыми светящимися глазами! Сейчас снова… Но кромешник сделал рывок, немного откинулся назад – и тотчас один из глиняных был подброшен его чарами, взлетел, прикрыв хозяина, и принял на себя удар молнии. Только грохот, только разлетающиеся куски глины бездушного стража.

Сколько же в ней грозового огня!

Мокей, решив не рисковать, отказался от противоборства с ведьмой и стремительными прыжками переметнулся во мрак, на склизкую каменную стену над озером. Припал к ней, прилип. А потом стал взбираться наверх, где темнело отверстие входа в следующий подземный коридор. Тут он укрылся, хотя не сомневался, что столь мощная чародейка вскоре снова его почувствует и начнет нападать. Но пока у него появилась передышка, и надо было обдумать, как действовать дальше. Что там с витязем? Не растоптан еще?

Увы, когда под напором ведьмы кромешник отвлекся, без его приказов бездушные глиняные потеряли цель. Поэтому сейчас Мокей направил всю мощь данного ему колдовства на то, чтобы его стражи напали на темноглазого витязя со всех сторон. Успеешь ли вертеться во все стороны, чужак, чтобы одновременно отражать их мощь?

Тот сообразил, что что-то изменилось, стал отступать, пытаться проскочить между огромными глиняными телами. Сейчас побежит к озеру, догадался Мокей. Шаман и тот, второй, все еще барахтались в воде; шаман даже залез на кусок расплывающейся неподвижной глины, кричал что-то, словно подзывая витязя. Но Мокей не мог допустить, чтобы чужак в кольчуге забрался в спасительную воду, где раскисает его воинство.

Пока ведьма крутилась на месте, хлопая крыльями, Мокей собрался и сделал сильнейший посыл – глиняные дружно пошли на витязя, окружили, стали сдвигаться, не давая вырваться и стремясь расплющить. Один взмахнул лапой, и витязь, не успев оглянуться, был опрокинут чудовищным толчком. Он покатился по земле, ударяясь о камни и остатки разбитых им глиняных глыб. Непроницаемая кольчуга спасла его от ран, но с его головы слетел шлем, откатился прочь. Витязь успел перевернуться, однако на него уже наступали – сейчас сойдутся, сотрут в пыль… даже кольчуга не спасет.

Но ведьма была уже рядом – на кромешника повеяло холодом от взмаха ее крыльев. Он приготовился отбить ее нападение, как вдруг она стремительно бросилась вниз. Она успела подхватить упавшего витязя, но не удержала, получив сбоку сильнейший удар глиняной ручищи одного из стражей. Ее отбросило, а витязь, пытаясь подняться, стал отползать от неумолимо наступающих на него по воле кромешника огромных стражей. В какой-то миг он даже вскочил, забрался на колено одного из них, стал карабкаться на чудище, но его опять скинули.

«Сейчас они его раздавят», – с облегчением подумал Мокей. Он напрягся. Ну, еще немного! Не так-то просто было двигать этими огромными кусками глиняной породы, направлять их куда надо. Но он старался, чувствовал, что сможет, понимал, что глиняные истуканы сейчас довершат то, что было его целью. И торжествовал. Вот это бой! Кощей останется доволен им.

И вдруг сквозь грохот и шум он расслышал свое имя.

– Мокей! – кричала ведьма. – Не делай этого, Мокей! Это же твой сын!

Она билась, не в силах выбраться из-под упавшего на нее куска глины, придавившего крыло. Но, даже вырываясь, даже когда крылья ее вновь стали длинными волосами и она почти высвободила их, ведьма не успевала на помощь витязю. Потому и взывала к Мокею:

– Остановись, Мокей Вдовий сын! Ты сейчас убьешь своего кровного сына. Я родила его от тебя! Смотри, как он на тебя похож, Мокей!

Он замер. Ибо всегда знал: в миру есть нечто, что не дает ему навсегда уйти за Кромку. Сын? Что она говорит? Его сын? От ведьмы?

Кромешник дернулся, когда во мраке вспыхнула очередная молния. Вот коварная… Сама заговаривает, но при этом… Однако оказалось, что ведьма послала огонь не в него, а в глиняного стража, уже занесшего огромную ногу над распластанным витязем. Но, видимо, сила ведьмы была уже не та: ее молния не разнесла стража, а просто ударила его. Глиняный пошатнулся и устоял. Однако другие уже сходились, сжимали кольцо вокруг витязя. Он бился, стиснутый со всех сторон.

И вдруг стражи замерли. Добрыня по-прежнему стоял среди кучи твердой застывшей глины, но она его уже не сдавливала.

Мокей просто стоял и смотрел. А ведьма снова выкрикнула:

– Ты взял меня силой, и я родила сына от тебя! Будь ты проклят! Убей меня, но его не трогай!

Она видела, как кромешник темной тенью маячил у прохода, потом повернулся и скрылся. Малфрида зарыдала.

Глава 14

Пещера оставалась темной, несмотря на сероватый свет, проникавший через далекий пролом в сводах. Такой далекий и едва светящийся… Добрыня смотрел на него и думал о том, как бы ему хотелось оказаться там, выше этой каменной глубины, там, где есть небо, пускай и затянутое вечными тучами этого неведомого края. Ведь даже в этом краю разлиты широкие озера, в которых водится рыба, есть леса, где можно охотиться, есть просто вольный воздух, земли, дали дальние… И где-то там, за многие и многие поприща[90], есть Русь, где он, Добрыня, был совсем другим человеком – взвешенным, рассудительным, знающим свое дело, имеющим свою цель. Здесь же, в этой подземной ловушке – ловушке, куда он сам с охотой пошел, – он стал кем-то иным. Словно в нем пробудилась некая яростная сущность его характера, о которой он раньше не знал: он стал рваться к намеченному, ни о чем не думая, ни о ком не заботясь, проявляя готовность рискнуть всем и всеми.

Посадник оглянулся на своих спутников. Они спали. Спали прямо на камнях под стеной, убаюканные едва слышным плеском воды в подземном озере, утомленные тем напряжением, какое пережили несколько часов назад. Добрыне казалось, что и он уснул в какой-то миг, но нет же, вот он сидит, смотрит на расселину вверху, мечтает о вольном свете. Ибо тут, в подземелье, он чужак. Он тут добыча или жертва Бессмертному властелину, который, возможно, нашлет на них что угодно, если пожелает.

Но пока было тихо. Сава и Даа спали, накрывшись меховой накидкой, Малфрида, занавесившись растрепанными волосами, тоже долгое время пробыла неподвижной, сидела, прислонившись к скале. Когда они спускались в пещеру, она тщательно заплела свои длинные волосы, но они были под стать ее чародейству – живые, неспокойные, как будто охраняющие хозяйку от всего, что находилось вовне, – и сейчас вновь стали шевелиться, волновались, словно завитки мрака.

– Ты слышишь что-то странное, Малфрида? – негромко спросил Добрыня, заметив, что она чуть подняла голову и прислушалась.

– В том-то и дело, что не слышу, – отозвалась она. – Там, откуда должен долетать грохот, я имею в виду пещерные мастерские чакли, сейчас тихо.

– Но разве мы не удалились от них достаточно, чтобы не слышать?

– Мы недалеко. Смотри, вода из этого озера течет по склону и дальше в их мастерские, где они используют ее для своей работы. Но сейчас она туда не попадает. Понимаешь почему?

Добрыня догадался: поток воды из озера был перегорожен навалами размокшей глины, оставшейся после падения в воду тех стражей, что погнались за Савой и Даа. Еще немало их свалилось в озеро после ухода кромешника. Ибо, как только его не стало, глиняные сразу перестали двигаться, постепенно оседали, валились сырыми глыбами в воду, образуя нечто вроде плотины.

– Выходит, в пещере остановилась работа этих мастеров? – сообразил Добрыня. И усмехнулся: – Кощея это не порадует.

Но особого дела посаднику до этих чакли сейчас не было. По крайней мере, он не станет возвращаться и вызнавать, что там и как. Сейчас им всем надо немного отдохнуть и двигаться дальше. Ибо иначе они уже не выберутся.

Все это надо бы обмозговать. Как они, без оружия, смогут идти дальше? Где искать этот заветный меч-кладенец? Добрыня по привычке хотел взять травинку или веточку, чтобы пожевать, как поступал, когда погружался в размышления, но только махнул рукой. Здесь все другое. Надо отвыкать от прежних повадок.

Как отвыкать? Прожил всю жизнь, а теперь надо меняться? Добрыня не хотел этого. Он, как и все мужи от сотворения мира, верил в свою силу. Ведь даже последний побирушка, как бы ни побила его судьба, уверен, что он особенный, вот только немного поднапряжется – и о-го-го! Добрыня же чувствовал в себе уверенность и силу еще и потому, что многого добился на жизненном пути. Но сейчас он чувствовал только растерянность. Все вокруг было непривычным, и это злило его. Отсюда и осознание, что без матери он здесь мало чего добьется. Стыд-то какой! Словно дитя…

– Давай-ка ты расскажешь о том, что может ожидать нас в пещере, – попросил Добрыня.

Он смотрел на нее из-под обода блестящего шлема, потом подсел, коснулся ее плеча. И вздрогнул – такая она была холодная.

– Замерзла никак?

В подземелье вообще было не так уж холодно, однако ведьма словно сама холодом исходила – даже камень, на котором сидела, инеем покрылся. И, видя недоуменный взгляд Добрыни, Малфрида лишь печально усмехнулась.

– Пустое. Со мной часто такое после колдовства. Ну, как у обычных людей пот выступает, так от чародеев исходит холод после волшебных усилий.

Добрыня вспомнил: еще в детстве, когда мать возвращалась после долгих отлучек, от нее веяло таким холодом, что даже на кладке бревенчатой стены появлялся светлый налет изморози. Но привычному к чародейству матери Добрыне это казалось обыденным. И вот теперь…

– Силе тоже порой надо получить откат, чтобы потом снова вернуться, – пояснила она. – Изморозь – это усталость после чар.

И отодвинулась от Добрыни. Казалось, что не хочет ни говорить, ни общаться с ним. Но он не оставлял ее в покое.

– Ты многое знаешь о чародействе, понимаешь, что тут происходит, тебе немало ведомо. Я же здесь будто в потемках. Вот уж действительно в потемках! – хмыкнул он, но особо веселиться не получалось. – Поведай же мне, что нас ждет… что еще может ожидать.

Его слова начали злить ведьму. Она посмотрела на него сквозь космы волос, и он увидел желтый отблеск в ее глазах.

– Думаешь, я так часто в гости к Бессмертному шастала, чтобы все узнать и теперь поделиться? Так будь покоен, мне тут тоже все впервой. Но одно могу сказать: только оказавшись тут, я поняла, как глупо поступила, послушав тебя. Ты о каком-то мороке насланном тревожился, о том, что целый край пропадет… А еще уверял, что, дескать, сможешь освободить меня от власти Кощея. Но это всего лишь слова человека, привыкшего убеждать других. В этом ты мастер. Надеюсь, что теперь, уже за Кромкой, ты уразумеешь – тут все другое, отличное от знакомого тебе. Знакомого мне. Тут немало такого, что я и представить себе не могла!

– Как не могла представить, что встретишь тут этого Мокея? Скажи, что значат твои слова о том, что я на него похож? Еще про сына ты что-то…

Добрыня чуть отшатнулся, когда она вдруг подскочила и ее ледяные пальцы впились ему в плечи.

– Что еще ты услышал? Тебя ведь в тот миг окружили, не до того было, чтобы прислушиваться!..

Но, возможно, это ее неожиданное волнение, почти отчаяние, и навело Добрыню на догадку.

– Нет!.. – только и выдохнул он. Его лицо за стрелкой наносника как-то странно задергалось, словно посадник был не в силах сдержать внутреннюю бурю. – О ясный свет! Ведь я столько лет гадал, кто же мой отец, в кого я пошел… А выходит, что кромешник – мой родитель?

– Он тогда не был кромешником, – всхлипнула Малфрида. – Он был древлянином, был ладным молодцем… Но я не любила его. И за это он меня люто возненавидел. А знаешь, как рождаются дети, когда женщина не любит? Ты дитя ненависти, Добрыня.

Она ссутулилась, закрыла лицо руками. И поведала… О том, как жила в лесном древлянском селище, как приходил к ней добрый молодец Мокей, как они стали приятелями, болтали, охотились вместе, как он тянулся к ней… Но Малфрида ничего к нему не испытывала. Мокей казался ей слишком простым и неинтересным. Ее ведь князья любили, ради нее волхвы со своего пути сходили!.. А этот… Просто Мокей Вдовий сын. Однако простым он все же не был. Он был полон неуверенности и злобы. Поэтому, будучи отвергнутым, принялся ей мстить.

Она рассказывала долго. В подземной тиши, где почти неслышно плескалась вода и шуршали в бездонных провалах какие-то тени, ее слова о прошлом могли казаться незначительными. Однако для Добрыни они не были таковыми, ибо то, о чем чародейка поведала ему, пронзало насквозь. Травля его матери, унижение, издевательства… Она тогда такое испытала, что позже и сама не могла понять, от кого понесла сына. Потому и не любила Добрыню так долго, не ведая, чей он, считая его плодом жестокости и надругательства. И только недавно, вглядевшись в облик Добрыни, поняла, на кого он похож. Очень похож.

– Да не похож я на него! – рассердился посадник. – И пусть я сделал в жизни много зла, много крови пролил, но с бабами я не воевал. Подумать только – сделать врагом женщину… Я вон даже мстившую мне Рогнеду врагом не считал. Если бы считал… избавился бы давно. А теперь, узнав про свое прошлое… Видать, не зря я сюда явился. Значит, пришло мое время за тебя помститься, Малфрида! Убью этого Мокея, не помилую.

– Но он же тебя пощадил, – негромко заметила чародейка.

– Выходит, себе на беду пощадил. Батяня хренов! Ох, Малфрида-чародейка, как мне больно! Так больно…

Он поник, качал головой, стонал. А она села рядом, холодная, но уже оттаивающая, гладила его по поникшему плечу в кольчуге.

– Тебе не Мокея убивать надо, а Кощея победить. Победишь Кощея – все его темное царство сгинет. И Мокей в том числе.

– Значит, мы опять вернулись к тому, с чего начали! – Добрыня поднял голову. – Мне нужен меч-кладенец! Что мне до шлема отражающего и доспеха этого сияющего, если руки мои, считай, пусты. Как мне убить этой булавой деревянной того, кто бессмертным слывет? Спускаясь сюда, я надеялся, что, как и ранее, ты мне поможешь найти заветный клинок. Ведь прежде у нас все ладно получалось: и доспех добыли, и шлем вытянуть удалось. Но теперь… Укажешь, где меч? – спросил он ее с надеждой.

Малфрида смотрела куда-то во тьму, глаза большие, темные, человеческие, и видно, как слеза катится по щеке.

– Я пыталась рассмотреть в видениях, где этот кладенец. И описывала уже тебе, как это место выглядит: почти совершенная каменная арка, опирающаяся дугой на колонну. А подле колонны стоит неподвижный светловолосый витязь, охраняя или поджидая кого. Если выйдем на это место, узнаю. А еще чувствую, куда надо идти. – Она указала на возвышение, где темнела дыра, в которую удалился Мокей.

Малфрида смотрела в ту сторону и все думала: неужели Мокей пощадил сына? Как далеко он теперь ушел? Вернется ли, чтобы по приказу Темного властелина докончить начатое? Или не вернется? Раз уже ослушался его по собственной воле… по ее просьбе… Ведьму до сих пор это поражало. Ей было неведомо, что чувствует или способен чувствовать тот, кто принят за Кромку. Однако знала, что любой кромешник понимает – если исчезнет то, что держит его в миру, он уйдет за Кромку навечно, безвозвратно. Может, это и остановило Мокея? Как бы Малфрида к нему ни относилась, она помнила, что Мокей всегда был разумным. Даже когда делал подлости. Не мудрено, что при жизни он из простого селянина смог так подняться у древлян, что почти правил ими.

– Зачем все-таки ты его оживила? – отвлек ее от размышлений глухой голос Добрыни.

Он уже задавал ей этот вопрос, но тогда без особого интереса. Теперь же смотрел на мать и ждал ответа.

Что тут скажешь?

– Я не знаю. Но тогда было столько крови… Хотелось хоть как-то исправить сотворенное зло. А Мокей… он все же любил меня когда-то.

– Любил… Разве так любят?

И подумал о Забаве. Ему хотелось спасти и защитить ее, даже если потом синеглазка уйдет к ее милому Саве. Добрыня согласен был на это, только бы она жила!

– Ладно, – хлопнул он себя по коленям. – Передохнули и будет. Надо поднимать парней и готовиться. Хотя как тут приготовишься?

Однако перекусить им все же не мешало. Вот и ели сухари – дивная роскошь из прошлой славянской жизни, – жевали горсти овса, заедали все это тонко нарезанными ломтиками местной вяленой оленины. Ну а запивали водой из озера, пусть и мутной, с неприятным привкусом мокрой глины. Надо же, они с этой глиной теперь заглатывали тех, кто пытался недавно их самих погубить! Спятить можно, как подумаешь. Но задумываться особо не стоит. Лучше отвлечься. И Сава после еды принялся негромко напевать псалом, потом склонился, сложил руки, читая молитву. Шаман Даа опять пристроился рядом, слушал, пытался повторять, ободренный улыбкой сильного тайа. Добрыня тоже к ним присоединился – душа вдруг попросила. И он лишь искоса поглядывал на Малфриду: она отошла, но вроде не злилась, не мешала им. Добрыня невольно усмехнулся: что, чародейка, привыкаешь к молящимся? Хорошо. А может, уже заметила, что, когда молятся, все эти шепчущие и скрежещущие в темноте звуки замирают?

Она и впрямь замечала, как и то, что стоит лишь отойти – и пещера полнится звуками. Но, главное, опять возникает в голове этот постоянный негромкий призыв: иди, иди, я жду тебя. Он не умолкал и всегда сопровождал ее, будто шорох сухой опадающей листвы. Малфрида давно перестала обращать на него внимание, даже не огрызалась уже. Кощей сам должен понимать: раз она тут, то скоро явится. А ведь как не хотелось! Одна надежда, что Добрыня на такое дело бездумно не пойдет. Ведь у таких, как ее сын, многое получается! От этих мыслей хорошо стало на душе, новые силы пробудились. И чародейские, и просто людские: надеяться на повзрослевшего сына, решительного и смелого, так славно!

– Ты уже не ворчишь, что Сава созвал нас? – услышала она голос подошедшего Добрыни. Он почему-то посмеивался. – Надо же, я сейчас произнес «нас», понимая, что и шамана юного Сава к вере своей расположил. Есть у нашего красавчика этот дар – привлекать людей. Вот только ты с нашей верой не желаешь считаться.

– С ней даже Бессмертный считается, – заметила Малфрида. – Вот и не злюсь, потому что ваше христианство мешает Кощею следить за вами.

– Я уже понял, – кивнул Добрыня. – Ну а когда не молимся? Это Сава верит, что одной молитвы на все дела хватит. Я же считаю, что доброе дело надо делать самому, хотя и с упованием на Всевышнего.

– Ох, не хочу я об этом говорить! Нашел место, где проповедовать, – передернула плечами ведьма.

Но Добрыня все же удержал ее, спрашивал: если крест мешает Кощею их рассмотреть, то тут, в своей пещере, может ли он их слышать? Разобрал с их слов, куда и зачем идут? Ну, про… Сейчас Добрыня даже не решался произнесли это слово – «кладенец».

Она подумала немного и чуть коснулась рукой груди сына, скрытой под переливающейся кольчугой. И тут же отдернула руку. Посадник понял: на крест указывает.

– Вот этот оберег и ограждает все, что с вами связано, от Темного.

– А если и ты крест наденешь? Сава – он посвященный, может освятить крестик.

– Ну и сказал! – хохотнула Малфрида. – Может, посоветуешь лишиться моих чар ради вашего креста?

Добрыне стало грустно. Произнес, не поднимая головы:

– Понимаю, на какое опасное дело тебя подвигнул. И клянусь своей душой, что я, если бы мог, сам бы пошел дальше. Однако понимаю – без тебя мне тут бродить бесполезно. Увы, я как будто рожден, чтобы всегда вторым быть: и при Владимире, и при тебе. Но поверь, матушка, если мне помогают, я готов превзойти себя!

Малфрида невольно прижала руки к груди. Добрыня впервые назвал ее матушкой! И так хорошо от этого сделалось! Она даже засмеялась легко:

– Вот-вот, помни, что я матушка твоя. И слушай во всем… сыночек!

Он и послушал. А что спорить, если только она знала, куда идти? Малфрида же вдруг стала говорить, что Кощея в его царстве победить сложно, но вот если бы он вышел за Кромку… Однако не выйдет, потому что тут ему удобно и тут сокровища, какие его удерживают.

Они взобрались в проход, куда исчез кромешник, шли за своей проводницей чародейкой. И самое странное, что они уже свыклись и с этими странными звуками из мрака, и с мечущимися, но отступающими от света факелов тенями. Сава шел последним и часто отставал. Добрыню это злило. Им надо держаться вместе, а священник чего-то мешкает. Неужто не опасается, что эти маячившие в темноте призраки нападут? Добрыня недовольно ворчал.

Новая расселина в скале – и они вступили в следующую пещеру. Чем-то она казалась похожей на предыдущую, только кверху расширялась, свисая острыми наростами со сводов, откуда медленно капала вода. А еще, в отличие от иных подземных пространств, здесь было куда холоднее. Пар шел изо рта, хотелось передернуть плечами – так пробирал пронизывающий холод. На камнях серебрился иней, потом стали попадаться глыбы льда, выступающие из каменных стен. Свет факела отражался в них, и казалось, что и из-за ледяной поверхности кто-то смотрит на невесть как проникших сюда чужаков.

Сава опять задержался, стоял, осветив факелом ледяные изломы глыбы, и вдруг ахнул. За отражавшей свет ледяной поверхностью виднелись растопыренные человеческие пальцы, прижатые изнутри! Словно кто-то прижал к ледяной глыбе пятерню, да так и застыл.

А ведь и впрямь, присмотревшись, можно было разгдядеть тень человека. Огромный кусок льда, мутный, стылый, не давал увидеть точно, но казалось, что кто-то пытался выбраться, рвался, но так и застыл.

– Здесь еще один, – негромко произнес Даа, поднося факел к ледяному выступу неподалеку от первого.

И отшатнулся: на него словно падал кто-то из глыбы – открытый в немом крике темный рот, запрокинутая голова, занесенная как для удара рука. Силуэт казался нечетким из-за наслоений льда, но глаза были открыты. Темное одеяние распахнуто на груди, ран не видно, зато что-то светящееся блеснуло на мускулистой груди.

– Неужто варяг? – подивился Добрыня, рассмотрев на теле пленника льда оберег, поразительно похожий на молот Тора, какой носили выходцы с севера. – А ведь люди-олени сказывали, что Кощей доволен, когда к нему в плен заманивали сильных светловолосых мужчин с проплывавших кораблей. Неужели для развлечения? Силушку свою хочет испробовать на них Темный? Скучно ему, видать, тут, в подземелье, а эти воины севера – витязи не из последних. Но чтобы потом вот так?..

– Да, это пленники, – спокойно согласилась чародейка. – Вон гляди, сколько еще.

Она могла рассмотреть их и без света факелов. Подходила то к одной ледяной глыбе, то к другой. В основном тут были мужчины, но один раз и девушка попалась, совсем молодая. Да красивая такая, с длинными рыжими косами, с темными бровями вразлет. Разглядеть что-то четко было трудно из-за толстого льда. Чем же такая краса не угодила Бессмертному? И откуда она? Вон на одеянии вытканы какие-то узоры, но не определишь точно. Рассмотрела чародейка еще одного пленника: он застыл, пригнувшись, как будто хотел укрыться за круглым щитом с металлическим умбоном[91] в центре. И как он щит сюда затащил, как с ним до самой пещеры дошел?

Малфрида проводила рукой по ледяной поверхности – и та таяла: теперь в ведьме бродили теплые силы чародейства, от нее веяло жаром, и лед истекал влагой под ее ладонью. Пока рука не начинала замерзать – все же ледяное колдовство Кощея было слишком сильным.

– Чем-то они глянулись хозяину Кромки, если не сразу уничтожил, а оставил на потом.

– Так они живы? – изумился Сава.

– Пока в ледяном хранилище – нет!

Ведьма хотела еще что-то добавить, когда услышала в стороне громкий гневный крик Добрыни.

Он прошел дальше своих спутников, вглядывался в силуэты за толщей льда. И вдруг – она! Забава! И Добрыня вскрикнул от неожиданности и переполнившего его гнева.

Ледяная поверхность, скрывавшая девушку, была не столь толстой, как у других, – не успела наслоиться за время ее пребывания здесь, и лицо Забавы – удивленное, большеглазое, даже голубой цвет глаз можно было рассмотреть – довольно четко проступало из ледяного кристалла. Добрыня прильнул к холодной поверхности, звал по имени, дважды ударил кулаком, так что в плечо отдалось. И ничего, недвижно все. А удивленная, бледная Забава, замершая внутри, смотрит куда-то поверх его головы, не откликаясь, не слыша.

Добрыня бросился к матери:

– Расколдуй ее! Я умоляю тебя, расколдуй!

Подбежавший Сава тоже стал кликать Забаву, поднес факел к ледяной поверхности в надежде растопить ее. Но факел только зачадил, оттого что сверху на него капало со сводов пещеры, да и влажный лед вскоре его загасил. Лишь ледяная поверхность закоптилась, стало хуже видно красавицу за ледяной твердью.

– Я не уверена, что смогу снять эти чары, – поразмыслив, призналась Малфрида.

– Отчего же не сможешь? – сквозь сжатые зубы гневно спросил Добрыня. – Я видел, на что ты способна. А тут… Даже я чую, сколько тут чародейства везде и во всем. О, я умоляю тебя, родимая!

Просил, но при этом даже потряс Малфриду в нелепой надежде, что она так лучше проникнется его просьбой. Но она лишь отмахнулась:

– Ты за девкой этой сюда пришел или с Кощеем силой померяться? Учти, если я начну колдовать против его волшебства, он сам явится. А ты еще не вооружен, не готов.

Добрыня бурно дышал, глаза его наполнились слезами. Смотрел на Забаву во льду. Надо же… Смешная девчонка, о которой сперва особо и не задумывался, каким-то образом заполонила всю его душу. И разве он не надеялся втайне… О таком и не скажешь. Добрыня перевел взор куда-то во мрак, стараясь сдержать негаданно выступившие слезы. И даже вздрогнул, когда Малфрида сжала его плечо:

– Я попробую, Добрыня.

– Но как же? Сама ведь сказала…

– Он и так все знает о нас. Ну, может и не все. Однако и мы пришли сюда, не особо таясь.

Она поманила к себе Даа. Сава сперва хотел удержать парнишку, но потом отступил. Ему, как христианину, было отвратительно то, что сейчас собиралась сделать чародейка. Но он не стал навязывать свою волю: иное место, иные законы. И священник только отошел подальше, чтобы не смотреть.

Даа, кажется, не сразу понял, что с ним сделают, когда под нажимом руки Малфриды опускался на колени, спиной к ней. Стоял так, слышал, как она что-то бормочет у него за плечами, потом стащила с его головы олений остроухий колпак, волосы перебирала ласково. Все еще что-то говорила на непонятном ему языке, но потом полились и совсем иные звуки, похожие на скрежет сухого дерева, негромкий утробный рык, легкое посвистывание, словно ветер пробивается в узкую щель. И как такое человеческое горло может издавать? Даа стало страшно, он начал о чем-то догадываться, попытался встать… Но не успел. Резкий сильный взмах – и острое кремневое лезвие перерезало ему горло.

Добрыня чуть поморщился, когда увидел искаженное лицо Даа, который силился что-то сказать, но только захлебнулся собственной кровью. А Малфрида уже погрузила руки в страшную рану, пропускала темные потоки сквозь пальцы. Глаза ее горели огнем, лицо пошло трещинами, превращающимися в чешую, потемнело. И завывать стала по-звериному, когда брызнула жертвенной кровью на светлый лед, в котором неподвижно застыла Забава.

Добрыня знал, что, по словам волхвов, жертвоприношение увеличивает силу заклинания. Поэтому все время, пока шел обряд, оставался спокоен. Он ждал, чем все закончится, и просто смотрел на лед, на Забаву в надежде, что… И слышал, как голос ведьмы становился все больше напряженным, переходил на крик, визг, потом, затихая, в глухой стон превратился.

Малфрида почти упала на четвереньки, задыхалась. Но ничего не произошло. Забава оставалась в ледяном плену, тело Даа лежало в крови, где-то из глубин отдаленной темноты слышался треск и шорох, даже повизгивание, больше похожее на злорадное хихиканье. Ведьма подняла голову, посмотрела на сына. Выглядела она изможденной, бледной, под глазами появились тени. Даже желтое свечение погасло, и теперь очи чародейки походили на темные провалы.

– Говорила же, его колдовство сильнее моего.

Она судорожно сглотнула, попыталась привстать, но сил не хватило. И это разозлило Малфриду. Сказала, глядя куда-то в дальний конец пещеры:

– А ведь обещал же, что если приду, то силу получу такую, что все мои прежние умения детским лепетом покажутся. На самом же деле лишь посмеялся…

– Но ты так и не пришла к нему, – со сталью в голосе произнес Добрыня.

Что он имел в виду, Малфрида не поняла. Взглянула на сына почти гневно:

– Я сделала все, что могла, а ты еще и недоволен? Сокол мой ясный огорчен, что Забавушку ему не вернули? Так вот что скажу: начинай понемногу на себя рассчитывать, а не только за маменькин рукав цепляйся!

Она так разозлилась, что даже силы вспыхнули. А сделать ей еще столько надо было… Сперва мальчишку Даа оживить – он еще может пригодиться, – а потом она… Но сперва Даа.

Добрыня молчал, чувствуя, как горит от отчаяния душа. Он, воин и посадник, глава края и советник князя, прославленный воевода и правитель умелый, здесь ничего не мог. Ничего! Он слаб в этом мире. Ну уж если так… то он примет правила этого мира!

Малфрида раскладывала свои флаконы с живой и мертвой водой, готовясь вернуть к жизни шамана, когда ее отвлек громкий голос Савы:

– Посадник, побойся Бога! Что ты делаешь?

Добрыня уже рывком сорвал с себя бечевку, на которой висел освященный Савой крестик, и швырнул его в сторону.

– Силу, говоришь, Бессмертный тебе обещал? – почти рыкнул он. – Но силу он и мне обещал! Если приду… И вот он я! Слышишь, хозяин Кромки? Я пришел!

Он замер на миг. Ибо словно оглох от громкого хохота в своей голове, даже уши зажал от этого переходящего в лютый грохот смеха. И только когда довольный смех стал удаляться, смог поднять голову. Стоял, прислушиваясь, ощущая, как все его чувства обострились, будто весь этот темный мир протекал через него, наполняя чем-то новым, доселе неизведанным. Это была такая сила… и такая ярость… Но он сможет этим управлять!

Резко шагнул вперед и с размаху ударил сжатыми кулаками по ледяной глыбе, в которой томилась Забава.

Треск был оглушающий. Полетели куски льда. Малфрида и Сава отпрянули, схватившись за руки от неожиданности и страха. Сава прикрывал собой чародейку, увлекая подальше от проносящихся острых обломков. А Добрыня крошил и крошил глыбу, острые льдинки отлетали от его шлема, сыпались по плечам. И наконец ледяной кристалл начал раскалываться, развалился…

Забава выпала из него подрезанным цветком, но Добрыня успел подставить руки и поймал ее. Она была неподвижной, но широко открытые, словно подернутые ледяной корочкой глаза вдруг потекли растаявшей влагой… или слезой. Длинные ресницы опустились, задрожали, все еще блестя льдом, и она вздохнула, пока еще слабо, губы ее открылись, втягивая воздух, по горлу прокатился комочек.

– Дыши, Забавушка моя, дыши, любимая!

Он согревал ее своим теплом, обнимал, баюкал, как дитя. И постепенно она стала оттаивать, зашевелилась, стала соображать. И улыбнулась своему спасителю:

– Добрян мой милый!.. Что же ты так долго не приходил? Я так ждала тебя, так надеялась! Вся моя надежда была на тебя, мой витязь, мой боян!

Она еще словно была в навьем лесу, звала его бояном. А он обнимал ее, покрывал поцелуями, растирал ее озябшие плечи, руки.

– Сава, подай накидку. Она мокрая вся, холодная, надо ее согреть.

И к Забаве:

– Я пришел, как только смог, любушка моя! Как только сумел разыскать тебя…

Кутал ее в накидку, казался даже счастливым, только порой как-то странно потряхивал головой, как будто стараясь избавиться от страшного гула, от зова, который отвлекал от девушки.

А она вдруг напряглась, выгнулась, стала вырываться.

– Отпусти меня! Не прикасайся! Я в скверне вся!.. Он такое со мной делал… Он мертвый и так меня… Ох, лучше умереть после такого… Не прикасайся ко мне!

Но Добрыня удержал ее, говорил мягко:

– Тише, милая, тише. Я сильнее всех твоих страхов и бед. Я огражу тебя от всего своей любовью. Ну же, хорошая моя, самая лучшая. Слышишь, Забава, что бы ни было с тобой, для меня ты все равно как солнце ясное. Ибо лишь тебя выбрало сердце мое!..

От таких слов она постепенно затихла. Выбраться бы с ней на солнце, согреть, напомнить о ясном мире. Да и Саве не мешало бы очистить ее молитвой. Ничто так не утешает, как молитва…

Но почему-то мысль о стоявшем и смотревшем на них со стороны Саве вызвала у Добрыни раздражение. Ишь подсел, холодные руки ее согревает дыханием. И Забава узнала его, провела ладошкой по светлым спутанным волосам парня.

А еще Добрыне становилось трудно держать девушку. Его как будто что-то тянуло от нее, заставляло подняться, влекло куда-то, точно некий плотный поток давил на него и разворачивал к дальнему концу пещеры. Ибо теперь и он знал, куда надо идти. И Добрыня не только обнимал Забаву – он словно цеплялся за нее. Ведь пока он сжимает ее в объятиях, она удерживает его тут, как удерживает и радость, что любимая с ним.

– Мне больно! – в какой-то миг забилась в его руках Забава. – Ты задавишь меня… Отпусти…

– Сава, возьми ее у меня!.. – почти прорычал сквозь сжатые зубы Добрыня.

Парню пришлось приложить усилие, чтобы разомкнуть руки посадника.

– Что с тобой, Добрыня? На тебе лица нет… Ты сейчас…

Сава резко умолк, когда к нему повернулся сын ведьмы. Ибо карие глаза посадника сейчас стали красновато-розовыми, как мясо, и казалось, что у него вообще нет глаз. Только зрачок еще оставался темным, мелким, как от булавочного укола.

– Он приказывает мне! Я сейчас пойду…

– Сава, разыщи его крест! – крикнула Малфрида. – Может, это его скроет…

Она не договорила, склонилась над Даа, закрывая его рану и поливая голубоватой мерцающей мертвой водой. Шептала наговоры… но как-то прерывисто шептала, то и дело отвлекалась. Вон Сава, оставив эту девку, кинулся в темноту, пытается подсветить себе факелом. Вон Добрыня сделал как будто против воли шаг в темноту, еще шаг…

– Стой, сын! – крикнула ведьма и, оставив Даа, кинулась следом. Направила руки в сторону Добрыни, растопырила пальцы и снова сжала, словно пытаясь удержать его за какие-то невидимые нити. И получилось же! Добрыня замер, повернулся. Ей страшно было смотреть на его напряженное, потемневшее лицо и жуткие алые глаза, которые, казалось, кровоточили.

– Иди сюда, сын. Ко мне!

И он пошел. Но почему-то миновал ее, кинулся в сторону. И опять послышался грохот, полетели куски разбиваемого льда.

Теперь, награжденный новой невероятной силой, Добрыня освобождал остальных пленников, крушил застывшие глыбы, выворачивал их из стены, разрушая колдовство Кощея. А тот лютовал. Теперь и Малфрида слышала его гневные выкрики, рычание, доносившееся из мрака:

– Я дал тебе силу, а ты против моей воли пошел!..

Но Добрыне было плевать на его злость. Орудуя кулаком, как кувалдой, он раскрошил очередной кусок льда, и тот вывалился из стены, образовав за собой темный провал. В крошке льда пошевелился кто-то, но рассмотреть кто, было некогда. Ибо сын ведьмы уже разбивал ледяные оковы следующего пленника. Еще один выпал из образовавшейся трещины, тот, что со щитом, и стало слышно, как металлическая окантовка щита звякнула в ледяном крошеве. Добрыня спешил к следующему. Сколько их еще было… Да и мешало Добрыне что-то… Малфрида видела, как белесые вихри, налетевшие на него, стали окружать, оплетать, тянуть куда-то. Но он лишь отмахивался, шагал дальше. И снова трещал раскалывающийся лед.

Среди разбитых осколков льда стонал и пытался приподняться выпавший пленный. Оперся на круглый щит, но упал, сил выпрямиться после того, как столько пробыл во льду, у него не было. Добрыня же освобожденным не помогал, просто перешагивал через них, окруженный воющей белесой мутью, цеплявшейся за него, мешающей. Но в какой-то миг он поднял круглый щит варяга, закрылся им – и один из белесых демонов Кощея врезался в него… и разлетелся. Или это Добрыня задел его своим ударом? Малфрида видела, как сверкнула неуязвимая кольчуга, как отразился белесый отблеск в сверкающей пластине шлема и отлетел, отброшенный во тьму.

Сава звал посадника, пытался догнать его, при этом сжимая что-то в руках, показывая, но спотыкался о глыбы разбитого льда, поскальзывался.

Малфрида догадалась, что священник все же нашел крестик, однако подумала с гордостью: «Моему сыну и эта христианская цацка не нужна – вон сколько он сам смог вопреки воле Кощея! Он силен, и он сможет противостоять чарам Бессмертного!»

Ей надо было отвлечься и закончить начатое с Даа. В таком хаосе это трудно сделать, но не погибать же пареньку! И Малфрида растянула завязки мешка, стала вынимать розоватую склянку… И вдруг со всей силы сдавила ее, расколов, разбрызгав воду… уже когтистой чешуйчатой лапой.

Ведьма знала, что в ящера она может обратиться, если пребывает в ярости. Или если заснула, а ее темная сила берет над ней верх помимо воли. Или же… Да, Малфрида знала, какое заклятие нужно вымолвить, чтобы тело стало меняться и она превратилась в крылатое чудище. Но даже в последнем случае ей нужно было приложить усилие и сосредоточиться, чтобы перевоплотиться. Но теперь, в этот миг, она превращалась легко, без усилий… и помимо собственного желания. Вроде и сказать что-то хотела, но только свистящее шипение издала, а потом уловила знакомый шорох разворачивающихся за спиной широких крыльев. Вверх взмывала клыкастая оскаленная голова. И теперь смотрела с высоты на все – и на разбивавшего ледяные глыбы Добрыню, и на пленников, и на пятившегося Саву… А потом ее переполнила слепящая, невесть откуда возникшая ярость, захотелось убивать, уничтожать, губить. И, переступив мощными когтистыми лапами, она склонилась и схватила тело так и не оживленного ею шамана, начала жевать, слыша хруст его костей.

Рядом пытался подняться кто-то из пленников, но она наступила на него, раздавила, растерзала и двинулась дальше.

Крылья хлопали за спиной, с их напором ей было легко подняться под темными сводами. Она озиралась, искала кого-то. Кого? Сейчас ею владело только огромное желание убивать всех этих мелких, копошащихся внизу людишек. Они были в плену у повелителя Кромки, они не имеют права на новую жизнь без его разрешения!

Эта мысль казалась ей такой ясной и понятной, что она почти с наслаждением кинулась на отупело сидевшую красавицу с рыжими косами: хрясь – и в пасти ощущается сладкий вкус крови. Так-то! Нет для вас новой свободной жизни! Не велено!

Но кем не велено? Ящер замотал рогатой головой, силясь что-то понять. Разве этого хотелось? Но никого не интересовали собственные желания ведьмы, превращенной чужой волей в Ящера. Она оставалась порождением тьмы, даже была уверена, что для этого сюда и пришла. И главное сейчас… Так кого ей надо наказать?..

А вот его! Витязя в мерцающих доспехах! И Ящер, рыча и раскачиваясь из стороны в сторону, полетел туда, куда указывали. Сейчас она… Как же она выла, как грохотала, поднимаясь повыше, чтобы сверху напасть, растерзать, уничтожить!..

Мыслей не было, осталось только одно желание – убить, убить, повалить и разорвать! Она яростно кинулась в атаку… и отлетела от удара невероятной силы. Сила у врага была почти Кощеева, значит, надо увернуться и напасть снова. И Ящер, мощно поводя длинным хвостом, загребая кучи льда, павших тел и камня, подсек готового к поединку витязя, а когда тот упал, ринулся сверху. Вот сейчас!..

В какой-то миг чудище заметило пристальный взгляд опрокинутого на спину противника. Лицо прикрыто пластиной наносника, но глаза открыты и смотрят не отрываясь. Они казались то темными, то кровавыми. И Ящер понял одно: враг не уклоняется, не боится. Ну раз так, то прямо сейчас она выполнит наказ…

В глазах полыхнула вспышка, и на шлеме с сияющей пластиной оскаленный рогатый Ящер увидел свое отражение. И его отбросило! Сильно, далеко. Чудище врезалось всем своим многокрылым телом в высокий свод пещеры, сбило каменные выступы, начало падать, переворачиваясь, ударяясь, цепляясь. Рухнуло на большое крыло – и все тело от толстой чешуйчатой шеи до бьющего по земле хвоста пронзило болью. Но боль вновь оживила ярость, и Ящер стал выть, приподниматься, издавая пронзительные звуки. Где враг?

И все же какой-то частью своего человеческого существа Ящер сообразил, что случилось. Доспех! Шлем и неуязвимая кольчуга. Сам… сама же дала ему. Но зачем? Однако есть приказ, надо повиноваться и исправить то, что сделала ранее по глупости.

Несколько мгновений оглушенное чудище мотало головой. Искало взглядом горящих желтых глаз того, кого надо уничтожить. Их всех надо уничтожить! Так велено! И, ощутив некое шевеление сбоку, Ящер взревел, выгибая шею на звук подле себя.

Желтые глаза с узкими трещинами зрачков увидели рослого светловолосого парня, который уходил, поддерживая, почти волоча на себе освобожденную из ледяного кристалла пленницу. Ящер знал – этот светловолосый явился сюда извне, а девка – жертва и добыча хозяина Кромки. Смерть им! Чудище стало разворачиваться, сложило крылья и пошло на лапах, настигая их. Эти двое остановились, и светловолосый выпрямился, поднял руку, словно защищаясь. Или что-то показывая. И опять была вспышка. В руках парня светился маленький яркий крест. И это была такая сила!

Ящер замер, не в силах подойти к ним, его откинуло, и он с трудом выпрямился, опираясь на длинный тяжелый хвост. Иначе бы упал. Но крест все светился, и Ящер вдруг понял… Вспомнил – это же свои! Она пришла сюда с ними. А теперь убивает по воле Кощея, завладевшего ее душой, подчинившего ее!..

Мысли Ящера, желавшего только убивать, и мысли человека, ослепленного светящимся крестом, смешивались. А еще Ящер видел, как к нему бежит витязь в сверкающей кольчуге, что-то кричит. Слов не разобрать, но разум человека… женщины, матери подсказал – это самое ценное, что у нее осталось. Убить его… Нет, ни за что!

Рев, хлопанье крыльев – и сильное тело поднялось, рвануло прочь и с размаху врезалось в каменную стену пещеры. Боль! Еще раз удар о камни, еще! Себя убить легче, чем того, кто дороже всего… дороже этого подвластного существования в чешуйчатом теле. Еще удар. Какая же страшная боль… Но надо продолжать, пока хватит сил. Она разобьет себя о камни, и не будет повиновения, будет только своя воля. Это так мучительно!.. Но только в этом надежда!

Добрыня видел, как темный Ящер бьется о своды пещеры. Как стремится прочь, как исчезает за дальними столбами сталактитов и выступами скал. Он исчез во мраке, где посадник, даже со своей новой силой, уже не может разглядеть его. Снова где-то слышны удары, вой, болезненные стоны.

«Она убивает себя, чтобы не навредить нам!» – догадался ошеломленный происходящим Добрыня. Ему хотелось кинуться следом, но он сдержал себя. Не стоит искушать чудище, не стоит напоминать о себе. Его мать под чарами, и ей приказано убивать. Теперь он понимал это. Но отчего же ему так плохо? Казалось бы, это уже не его мать. Она не человек. И все-таки человеческого, материнского в ней, пожертвовавшей собой, сейчас было больше, чем когда-либо ранее.

Он не сразу заметил, как кто-то схватил его за лодыжку и, цепляясь, не отпускал. Опустил голову – варяг, пленник, мокрый и обессиленный, пытался что-то сказать, но больше плакал. Да разве возможно такое – рыдающий викинг? Но сейчас даже это не удивило посадника.

– Поднимайся, клен сечи[92]. Иди, у тебя есть твоя удача, если до сих пор жив.

Он не стал ему помогать, как и не помог еще кому-то, уже вставшему, цеплявшемуся за выступы каменной стены. Все, что мог сделать для них Добрыня, он уже сделал. А теперь его интересовало только то, что слышалось из темных переходов пещеры. Она еще жива, она еще истязает себя. Но чу! Стало тихо. Добрыня вдруг зарыдал, кусая кулаки, злясь и проклиная все на свете.

Только когда рядом оказался Сава, Добрыня стал что-то соображать. Спросил, где Забава. Девушка сидела, прислонившись к стене, пыталась ему улыбнуться. Он ласково погладил ее по щеке.

– Ты останешься, милая. А еще лучше пойдешь с ним. Сава… он… С ним ты не пропадешь, он славный. – И повернулся к парню: – Сам не ведаю, что говорю. Куда же вы пойдете?

– Пока никуда, – отозвался тот. – Надо о людях позаботиться. Вишь, какие они слабые, еще ничего не понимающие. Но раз ты освободил их, не бросать же теперь. Так что окажу им первую помощь, тогда и тронемся. Как-то да выберемся. С Божьей помощью я справлюсь.

Добрыня даже восхитился его уверенностью. По вере твоей да воздастся тебе!

Ему бы самому иметь такую веру! Хотя о чем он, если сам чувствует, что становится кем-то другим, что иная, открывшаяся в нем сущность увлекает его в сторону, делает неважным все, что происходит с этими людьми.

– Вы можете запросто потеряться в этих подземельях. Опасаюсь, что вы не выберетесь, сколько бы ты ни молился, святоша.

Слово «святоша» он почему-то произнес почти с насмешкой. Как будто кто-то другой смеялся в нем над потугами Савы.

Но Сава, как и прежде, был спокоен.

– Как думаешь, почему ранее я все время отставал? Просто делал копотью от факела отметины на стенах, когда поворачивали. Пока они будут путь нам указывать. Потом кошки помогут.

– Кошки? – удивился Добрыня.

– Да. Земляные кошки. Я слышал, что тебе Малфрида о них говорила: они разумные, речь понимают, да и ласковое слово кошкам приятно. К тому же в моем заплечном мешке еще осталось немного мяса. Приманю их и договоримся.

Добрыня посмотрел на Саву почти с восхищением. Надо же, а он думал, что этот вятич простак простаком.

Тот же, не сводя с посадника взора, вдруг сказал:

– Очи у тебя сейчас обычные, человеческие, карие. И не скажешь, что еще недавно тебя превращали в иное существо.

Добрыня хотел было объяснить, что ему открылось, когда он снял крестик, рассказать, как иная сила и знания проникли в него. Но не стал. Однако почему-то понимал: пока человеческие чувства в нем сильны, он человек. Если же перестанет думать о людском – человек останется в нем лишь наполовину. Но тогда в нем появится больше сил идти против Бессмертного… хотя он и станет более связан с ним. А связь эта была ему сейчас важна, на нее только и надеялся, разыскивая Кощея в этих полных чар подземельях.

– Я ухожу, – произнес Добрыня, поправляя шлем.

Поднял дубину, взглянув на нее почти с насмешкой. И с этим он идет против хозяина Кромки? Если не найдет меч… Однако он помнил, что говорила Малфрида о том, где хранится оружие, с каким и против Бессмертного можно выступить.

Думать о матери сейчас было крайне тяжело. И он отбросил все мысли о ней и о тех, кого оставил. Ушел в темноту. Еще мгновение мерцала его светящаяся кольчуга, потом настал мрак.

Глава 15

Боль была такая сильная, что она и в забытьи слышала свой стон. Хотя была, казалось бы, далеко, далеко…

«Я умерла, я убила себя о скалы. Но почему же мне так мучительно теперь?»

Она хотела уйти в спасительное беспамятство, но что-то ее тревожило, не давало расслабиться. Рядом кто-то был. Кто-то опасный, не оставляющий ее, что-то бормочущий.

«Убирайся! – мысленно кричала она. – Ибо лучше боль, чем этот жуткий страх от одного твоего присутствия».

Страх усиливался по мере того, как телу становилось легче. Боль проходила… прошла. А потом ее приподняли, что-то поднесли ко рту, и она услышала приказ:

– Давай! Глотни. Ты ведь хочешь жить?

Она не была в этом уверена… но послушно выпила легкую сладковатую воду. И узнала этот вкус. Живая волшебная водица. Придающая сил, возвращающая к жизни, несущая силы и молодость.

Откуда чародейская вода здесь, в подземелье? Разве только…

Малфрида открыла глаза. Села, легко и свободно, как будто еще недавно ее тело не было одной сплошной раной.

Рядом сидел кромешник. Они смотрели друг на друга в густом мраке и узнавали.

– Ты?

– Разве ты не узнала меня еще раньше?

Мокей. Он… и не он. Красивое точеное лицо с жутким рубцом, пересекающим глазницу. От таких ран можно и ока лишиться, но на Малфриду смотрели два темных провала глаз, две черные дыры, в которых, казалось, не было никакой души. Один мрак.

И все же эта темноглазая тварь подземелья попыталась ей улыбнуться. Значит, еще что-то чувствует, значит, что-то осталось в нем живое. Но ведьме это было неинтересно. Интереснее другое: как он привел ее в чувство после того, что она с собой сделала?

Ей не хотелось говорить с ним. Она пришла сюда, мечтая уничтожить его, даже потребовать для него кары у Кощея… если она все же встретится с Темным хозяином Кромки. И вот Мокей рядом с ней. Может, теперь ей стоит выполнить задуманное? Малфрида глухо зарычала, сжимая кулаки, почувствовала, как прорезаются когти. О, он сам виноват, что у нее сейчас столько сил! Лечил раны мертвой водой, вернул силы живой. Как же он глуп, что дал ей все это! И сейчас она…

Но все же ведьма медлила. Не могла забыть, как он ушел, узнав, что у него есть сын. Почему так поступил?

– Я привел тебя в чувство твоей же чародейской водой, – спокойно пояснил кромешник, показывая Малфриде ее заплечный мешок. – Ты ведь бросила все, когда пыталась оживить своего никчемного шамана.

«Сам ты никчемный!» – хотелось крикнуть ему в лицо. Но он продолжал говорить, и она слушала.

Да, Малфрида обронила мешок, когда превратилась в Ящера. Вернее, когда ее превратили в чудище помимо ее собственной воли. Мешок же остался лежать. А ведь в нем оставалась вода, какую она заготовила, еще когда они только собирались покинуть лес нави и переместиться сюда. И до последнего мига ее превращения Малфрида берегла воду как зеницу ока. Их путь был опасный, и мало ли что… Но, оказывается, она сама чуть не загубила ее, когда стала Ящером.

Так пояснил кромешник.

– Ты раздавила почти все, когда металась в облике бездумного чудища. Воды было совсем мало, мне пришлось искать последние флаконы среди камней и осколков льда. Благо, что она все еще мерцала во мраке, когда все разошлись.

Разошлись? Значит, она, будучи драконом, не уничтожила их всех? Она почти не помнила, что тогда случилось. Зато помнила, как взлетала, напрягая силу всех своих крыльев, как неслась по темным пещерам, пока не набрала достаточно скорости, чтобы удариться о своды каменного подземелья. Раз, еще раз… Ту боль трудно забыть. И то свое отчаяние.

– Дивно мне, что ты смог воспользоваться чародейской водой, – произнесла ведьма, стремясь отвлечься от страшных воспоминаний. – Ты всегда был чурбан неотесанный, и волшебство тебе не давалось.

– Когда это было… – Кромешник поднял на нее темные дыры глаз. – Ты что, не смогла рассмотреть меня? Я стал совсем другим. И я многое могу, многое узнал и выучил.

Ну да, побывав тут, став таким…

– Зачем ты спас меня? – спросила Малфрида с вызовом.

Он как будто даже удивился.

– Но ведь и ты спасла меня некогда. Оживила после резни под Искоростенем. – И добавил зло: – Лучше бы ты тогда этого не делала!

Она вспомнила: кровавая бойня в древлянском лесу, пылающий град, реки крови, крики ярости и боли, повсюду трупы. Это была месть княгини Ольги за убийство мужа. И месть ее, древлянки Малфриды. О, как же она тогда хотела рассчитаться за прошлые обиды, за травлю и жестокость! Мечтала отомстить и Мокею, своему первому гонителю и насильнику. Но тогда, после победы над древлянами, чаша мести была переполнена, и Малфрида испытывала даже сожаление. Вот и решила: хоть одного спасу. Мокея. Он был весь окровавленный, но она не особо задумывалась, жив или уже отошел. Просто хотела дать ему еще один шанс остаться в миру. Вот и вернула его чародейской водой, а потом наложила заклятие, чтобы все забыл и исчез навсегда. Он и исчез[93].

– Когда оживляла, не знала, что с тобой такое случится, – сказала ведьма, с удивлением уловив в своем голосе нотку раскаяния.

Мокей смотрел на нее темными немигающими провалами на месте очей.

– Моя душа тогда уже отлетела. Оживлять надо сразу же, не тянуть. Разве тебя этому не учили? А так ты вернула лишь частицу моей души. Может, она бы и восстановилась, однако я был тогда уже не человек, и Кощей выхватил меня из мира живых. С тех пор я тут. В услужении у хозяина Кромки.

Он вскинул голову, будто пытаясь показать, что его служба – нечто значительное и важное. А на деле… Теперь он кромешник, полутень-получеловек. И все же легкая судорога, пробежавшая по его лицу, указывала, что Мокей еще может переживать. Не только мстить и наслаждаться полученной им темной мощью, но и страдать. Хотя при этом глаза его оставались пустыми, как холодные черные камни.

Малфрида протянула к нему руки, он хотел отшатнуться, но сдержался. И она коснулась его шрама.

– Эта рана… У тебя что, нет одного глаза?

– Тут, в царстве Кощеевом, есть. – Он провел рукой, указывая на темноту пещеры. – А в мире людей… Это волхв Маланич постарался, когда, будучи в облике филина, разорвал мне лицо.

– Ты помнишь Маланича? Разве ты можешь помнить прошлое?

– С тех пор как ты почувствовала меня и окликнула по имени, я многое вспомнил. Я только и делал, что вспоминал. И понял, почему так вышло, что ты могла от меня родить.

Глаза Малфриды сверкнули желтым светом ярости, зрачок сузился. Ох, пусть лучше не напоминает ей о том, как это было. Мокей первый валил ее и насиловал. Потом отдавал другим. А затем снова приходил и насиловал. И она понесла от него. Да за это она…

Ведьма могла бы разорвать бывшего древлянина в клочья – пусть тогда бродит бездушной тенью во мраке. Даже Кощей после такого не сможет вернуть ему хоть каплю души, чтобы он мог что-то чувствовать. И это желание в Малфриде было так велико!.. Ее распирало от нахлынувшей ярости, она даже стала увеличиваться, покрываться чешуей, рот расширился до пасти, показались огромные клыки.

Малфрида всегда становилась Ящером, когда ее обуревал гнев. Но сейчас она вдруг словно перестала видеть Мокея. Ей неожиданно захотелось лишь одного – догнать оживших пленников и убить всех, настичь Добрыню и покарать его за своеволие в пещере… Ведьма давилась этим желанием, боролась с ним, понимая, что в теле Ящера она под очень сильным влиянием Кощея. Когда человеческое в ней исчезает, остается лишь воля Бессмертного, повелевающая чудищу убивать тех, кого он прикажет. Не Мокея, который ему верно служит, а проникших в подземное царство чужаков.

Розовая вспышка на миг привела ее в чувство. И она опять увидела перед собой Мокея, слизнула с губ… с самых обычных губ капельку сладковатой живой воды.

Кромешник пояснил:

– Это была последняя склянка из тех, что подобрал. Она оживила в тебе человека. Но вот надолго ли? Вижу, что нет. – Он указал на ее руки, из которых снова прорезались когти, снова появилась темная чешуя.

– Я должна закончить начатое! – прорычала глухим утробным голосом Малфрида. – Он приказал мне!

– И ты этого хочешь?

Хочет ли она разорвать освобожденных пленников и христианина Саву? А также дочь волхва Домжара? Да плевать ей на них! Главное – Добрыню уничтожить… Сама она не хотела этого. Но понимала, что в царстве Кощея Бессмертного приказ хозяина имеет наибольшую силу.

– Ты намерена убить витязя, который выступил против Кощея? – будто издалека услышала она голос Мокея.

В ее груди клокотало. Рык Ящера сменялся голосом, когда она пыталась говорить:

– Мы все тут должны служить Бессмертному, Мокей. И я, и ты. И сейчас мы… закончим начатое!

– Но ведь он наш сын. Я и то его пощадил.

Он пощадил Добрыню как живую частицу себя. Но Добрыня был и ее частицей. И все же…

Она вспомнила, как несла сына, совсем младенца, чтобы отдать в жертву Кощею в древлянском лесу. Помнила, как потом его вернул ей Малк. Тогда Малфрида больше удивилась, чем обрадовалась. А потом они жили в сосновом лесу над Днепром, и Добрыня тянулся к ней, она брала его на руки, малыш что-то лепетал. Он подрос, бегал крепеньким подростком, бил уток в заводях, а вернувшись, отдавал матери свою добычу и улыбался гордо. Она же показывала ему леших и водяных, он смеялся. Много чего она могла вспомнить… но не хотела. Или хотела?

– Я не хочу его убивать, – выдохнула она, ощущая в груди давящую силу, которая сейчас усмиряла ее собственную волю. Сопротивляться этому было так трудно! – Но разве смею поступить иначе?..

Она вдруг рассмеялась чужим, не своим смехом. Мокей видел, как она борется с тем, что повелевало ею. То клыки вырастали, искажая лицо, превращая его в оскаленную маску чудовища, то опять проступали ее собственные черты, глаза темнели, блеснув обычной слезой. Она была ужасна; все время менялась, то вскидываясь, как для прыжка, то сгибаясь и цепляясь за камни, будто пыталась удержать себя, подавить в себе чужие чары, но ей не хватало сил побороть их совсем.

Мокей не выдержал:

– Малфрида, помни только о том, что сын – твоя кровинка. Он твой сын! Наш сын!

Она замерла на миг, мотнула головой.

– А я дочь Кощея Бессмертного!

В том, как она это произнесла, был даже вызов. Мокей опешил в первый миг. И вспомнил, как Бессмертный то и дело говорил об ожидаемой гостье: хитрое дитя, разумное дитя… Кромешник теперь почему-то даже не удивился, чего, похоже, ждала от него ведьма. Он вдруг крикнул в ее скалящееся лицо:

– Нашла чем гордиться!

Ее клыкастая морда на миг застыла. Даже проступило что-то человеческое, удивленное. Он что, не понимает, что означает ее признание? Она дочь его повелителя! И вдруг до Малфриды дошло, почему именно Мокея Кощей выбрал себе в услужение. Этот парень всегда был себе на уме, всегда шел только своей дорожкой, был дерзким и непокорным… А такие Кощею в его скучной вечной жизни как раз и интересны. Иметь рядом не подчиненную тень, а постоянно испытывать и укрощать своевольного молодца – это ему было по нраву, ибо развлекало его. Для того и варягов, смелых, упорных, отчаянных, приказывал заманивать сюда себе на потеху.

От удивления она вновь пришла в себя. Спросила с насмешкой:

– Ты хочешь, чтобы Добрыня выжил? О да! Ведь тогда ты по-прежнему будешь иметь связь с вольным миром и время от времени сможешь возвращаться из-за Кромки!

– Так сына зовут Добрыня? Хорошо.

Она ждала, что еще скажет Мокей. Видела, как он смотрит то в сторону темных проходов пещеры, то на нее, то себе под ноги. Что-то волнует кромешника. Что-то хочет сказать ей.

– Пойми, Малфрида, дети – это то, что остается после нас. Это знак, что мы когда-то жили, а не просто промелькнули в череде дней и событий. Это наше продолжение. Поэтому и ты для Кощея важна, поэтому и не велел тебя трогать, не велел губить, когда еще было можно. Что он к тебе чувствует, не ведаю, но повторюсь: ты ему дорога. А мне дорог мой сын. Которого, по сути, я не знаю.

Малфрида притихла. Хотела осмыслить сказанное, однако опять в ее голове стал нашептывать чужой голос, приказывал, мешал сосредоточиться. Она все еще была под чарами Кощея, хотя и пыталась сдерживать себя усилием воли. Человеческой воли! Это все, что она могла сейчас противопоставить той власти, какую имел над ней темный родитель. Но как долго она сможет оставаться человеком? И что тогда сделает? Подчинится приказу и будет убивать всякого, даже Добрыню? Но разве не ради сына она разбивала себя об острые камни?

По ее рукам опять прошла дрожь, стала проступать чешуя, так же как и по горлу, плечам. Малфрида понимала, что выглядит ужасно, вон даже кромешник отшатнулся. И тогда она взмолилась:

– Помоги мне!

Она стала быстро стаскивать с себя через голову меховую перегибу – застряла в прорези для головы острыми рогами Ящера, но все же согнала превращение. Ее черные волосы упали, растрепались. Похожа ли она сейчас еще на человека? Что осталось в ней от привлекательной женщины, какой она была, когда темная кровь не подчиняла ее? И она снова стала просить:

– Помоги мне, Мокей! Вспомни, как желал меня когда-то! Так возьми же меня всю, покрой собой, сделай обычной женщиной! Тогда Бессмертный не будет иметь надо мною власти! Я не подчинюсь, не совершу зла…

Она поползла к нему, чувствуя, как тяжелеют ноги, опять превращаясь в хвост, как ее протянутые к Мокею руки становятся лапами, а с клыков начинает капать пена. Мокей отступил, смотрел на нее – белое застывшее лицо с темными дырами глаз. И вдруг он склонился и поцеловал ее прямо в скалящуюся пасть. Стукнулся зубами о ее клыки, но она ощутила его ласковое касание… и ответила уже губами.

О, как же давно она не целовалась! Как давно не была с мужчиной! Страсть ведьмы вспыхнула мгновенно, наполняя тело сладким жаром, изгоняя холод колдовства. И не было уже чешуйчатой кожи, а было тепло рук, страстность трепещущего тела, чувственность податливых губ.

Руки кромешника оставались холодными, но от Малфриды они теплели, крепкое, стискивающее объятие его, бывшее сродни ледяному кольцу, становилось мягким, ласкающим. Малфрида почти плакала, раздирая его одежду, ощущая мышцы тела… такие холодные, но по-человечески сильные, мужские.

Кромешник был сражен исходящим от нее жаром страсти. И это его враг? Нет, это она, желанная женщина, которая когда-то разбудила в нем не только страсть и томление, но и ненависть. Да полно, как можно ее ненавидеть, когда она так льнет к нему, когда так бесстыдно, так жадно ласкает! И в глубине его холодного тела стало нарастать тепло, он задыхался, дрожал, но отнюдь не от холода.

Она сама сорвала с себя одежду, выгибалась в его руках, нагая, горячая, он чувствовал, как бешено бьется ее сердце… живое человеческое сердце… И самое странное, что и у него в груди отдавало ответными толчками. Сердце? Когда он брал отданных на потеху пленниц Кощея, у него были лишь напряжение внизу живота и упругость члена, но сейчас все в нем пульсировало. Он так ее хотел!.. Всегда, всегда, даже когда ненавидел.

Но сейчас не было никакой ненависти. Он мог только любить ее, боготворить, она его госпожа и хозяйка, которой он готов поклоняться. И он целовал ее, ласкал ее кожу, лизал соски, пока ее дыхание не стало превращаться в стоны, в урчание голодной самки. Она опрокинулась, потянула его на себя. Она так хотела его! И когда он вошел в нее, когда она ощутила в себе его стержень, то весь этот полный мрака и теней подземный мир словно исчез, сузился до величины ее лона. Она закричала, ее крики были бессвязными, вырывавшимися в унисон толчкам его тела, на которые она охотно отвечала. Забыто было все – кто он, кто она, что было раньше между ними. Был только этот миг, было только слияние, когда они сходились, переплетались, катались, переворачиваясь на ее смятой перегибе. И когда Малфрида оказалась на нем и вобрала его в себя так глубоко, что уже не понимала, где Мокей, а где она сама, ведьма вскрикнула гортанно и торжествующе. А потом упала на стонущего, рычащего сквозь зубы Мокея, ощущая его последние толчки и свою полную принадлежность ему.

Они молчали, утомленные, дышали бурно и страстно. Мокей все еще обнимал ее, все еще не верил, что это случилось с ним. Он с ней! Она сама этого захотела! И лишь когда Малфрида приподнялась, когда посмотрела на него большими темными глазами, он понял – это случилось. Самая удивительная и самая желанная женщина в его жизни… в его странном, почти неживом существовании стала полностью его.

Она смотрела на него, переводя дыхание. Коснулась лица, провела по нему пальцами. И вдруг сказала:

– Да ты и впрямь лишился одного глаза. Жаль. У тебя там, в древлянских лесах, такие красивые глаза были.

Мокей вздрогнул, провел рукой по лицу. Ничего толком не мог понять, кроме того, что вроде стал хуже видеть. Он не видел с одной стороны… Как же так? Ведь Кощей вернул ему очи, хотя это были совсем иные очи, особое колдовское зрение, нужное лишь для того, чтобы видеть во тьме да наблюдать за врагами хозяина Кромки. Но порой, когда Бессмертный потешался и называл Мокея Кривым, он опять лишал его колдовского зрения, дразнил за бельмо.

– Я снова стал кривым? – спросил он. – Я что… не кромешник теперь?

Он не мог даже понять, что чувствует. Он был озадачен, растерян.

Ведьма поняла это, отсела от него, стала одеваться, шуршала одеждой в темноте.

– Не сильно сокрушайся. Хотя не думаю, что ты так вдруг и обессилел. А вот я… Но ничего, пройдет где-то седмица, и моя сила начнет возвращаться. Не ранее.

Мокей нашарил в темноте ее руку, сжал, не отпускал.

– Малфрида, вот уж даже не знаю, хочу ли я снова стать кромешником. Я просто хочу… хочу уйти отсюда с тобой. Навсегда.

Она не отнимала руку. Он различал во мраке копну ее волос, белевшее во тьме плечо, на которое она еще не накинула одежду. Потом послышался долгий вздох.

– Рано нам еще уходить отсюда. Надо сыну помочь. Ты ведь понимаешь, куда он пошел?

Мокей растерялся. Он хотел, чтобы Добрыня жил, но даже помыслить боялся о том, на что намекала Малфрида. Ну не к Кощею же он направился! Это гибельно для любого! Хотя… У Добрыни уже были его неуязвимые доспехи, шлем-зерцало… наверняка и меч попытается добыть. Это непросто. Но одно было ясно: его сын явился сюда, чтобы побороть Кощея.

Малфрида, поправляя одежду, как бы между прочим спросила:

– Ты можешь сказать, ждет ли Бессмертный внука?

– А… что? – не сразу понял Мокей. – Нет, он ждет тебя… но думаю, что догадывается, кто может прийти с тобой.

– Тогда Бессмертному надо опасаться Добрыню! – с гордостью произнесла Малфрида. – Он многое может. Особенно теперь, когда Бессмертный по глупости сам же и наделил его силой!

– О, да ты ничего не понимаешь! – вскинулся Мокей. В темноте он ударился о выступ скалистой стены, но даже не заметил, хотя и поморщился от боли. – Кощея Добрыне убивать нельзя!

В ярости он вдруг открыл оба глаза – темные провалы. Нет, он все же оставался кромешником, слугой Бессмертного. Малфрида попятилась от темноглазого, голого, наступавшего на нее Мокея.

– Ты собрался бежать к господину, чтобы все сообщить ему?

– Да он и так уже все понял! Но только порадуется… только развлечется. Вот будет потеха для его скучающей натуры! Ибо он Бессмертный!

– Но ведь меч-кладенец валит и тех, кто живет вечно! – решительно и твердо заметила Малфрида.

– На что ты надеешься, глупая? Говорю же, Кощея не зря зовут Бессмертным. Ибо он и впрямь бессмертный. Думаешь, за все времена никто не пытался бороться с ним? Находились такие. Герои, духи, колдуны, боги – да кто угодно. Но он остался. Да, его можно сразить дивным оружием, однако он все равно не погибнет. Его дух просто выскользнет в последний миг и тут же вселится в самого убийцу, начнет новую вечность своего существования.

Мокей умолк, смотрел на Малфриду своими темными бездушными глазами-дырами. Но был все еще раздет, и она видела, как его грудь бурно вздымается. Значит, переживает… И теперь ей надо было понять, что решит кромешник: по-прежнему станет служить Кощею за ту силу, какой наделил его хозяин, или поможет Добрыне, потому что действительно волнуется о том, что случится, и переживает за будущее сына.

Малфрида сказала как можно спокойнее:

– Мне бы семь дней только продержаться, а там сила вновь ко мне вернется. И с ней, будучи снова колдуньей, я кое-что смогу. Однако лучше бы мне выйти на вольный воздух. Я черпаю силу от неба… пусть и затянутого тучами, еще получаю силу от деревьев, трав, вод. В приближенном к Кромке мире чары везде, и я их втяну в себя. Да и от самого Темного я получаю чародейство, хочет он того или нет.

– «Хитрое дитя» – так говорил он о тебе, – скривил губы в подобии улыбки кромешник. – И ты зачем-то нужна ему.

– Вот-вот. И если у меня ничего не выйдет, то я уйду к нему вместо Добрыни. Пойдет ли он на такой обмен? Особенно после того, как Добрыня согласился на его условия и снял крест.

Мокей все еще молчал, и она попросила умоляюще:

– Помоги мне выйти отсюда. Ты ведь можешь. Если Кощей называет меня своим дитя, то он не разгневается на тебя, если поможешь.

И добавила с лукавой улыбкой:

– Скорее озлится, что снова полюбил меня и сделал обыкновенной.

Мокей вздрогнул, не отвечал. О чем думал? О, она не умела читать мысли! Ей приходилось просто ждать, что он скажет.

Но он стоял не шевелясь и словно к чему-то прислушивался. И через миг Малфрида догадалась, что его насторожило. Она медленно оглянулась и обмерла. В темноте, неподалеку от них, угадывался сгорбленный силуэт с плешивой головой. Кромешник с изогнутой спиной и темными провалами глаз. А за ним, во мраке, таились бесчисленные тени и беззвучно копошащиеся твари. Они не издавали ни звука, просто замерли за кромешником в ожидании приказа.

Малфриде стало страшно. Вот он ее постоянный ужас – стать беспомощным человеком, лишенным защиты чар! Она ничего не могла! Ее пронзило ледяное чувство поражения.

И тут Мокей загородил ее своим телом. Голый, прямой, с широко расставленными ногами и мощным разворотом плеч, он спрятал ее за собой, а сам смотрел на сгорбленного.

– Стой на месте, Поломанный! Эта женщина моя!

– Была, – сухим, как треск сломанной ветки, голосом отозвался тот. – Теперь наша! Что хотим, то и сделаем.

– Кощей велел не трогать ее!

– Больше не велел. Она ослушалась хозяина!

Горбатый кромешник вдруг начал расти, становился все больше, поднял руку. Малфрида поняла, что если он опустит ее, то все замершее за ним войско теней и призраков бросится на них с Мокеем. Как долго Мокей сможет защищать ее? Она боялась даже думать об этом, ощущая в животе холодный ком страха.

И тут Мокей почти спокойно сказал:

– Хрольв, нам надо поговорить.

Вскинутая рука кромешника замерла. Раскачивающиеся тени застыли.

– Как ты меня назвал, Рубец?

– Я назвал тебя по имени. Как ты и просил всегда. Ты ведь не забыл, что при жизни носил имя Хрольв? И был ты воином из северных земель, а сюда явился испытать свою удаль и добыть некое сокровище. Однако не знал тогда, что похищать сокровище у Кощея смерти подобно.

Тут он умолк, ибо больше не знал ничего о прошлом кромешника, некогда носившего имя Хрольв. Но и сказанного оказалось достаточно. Поломанный медленно опустил руку, не двигался и лишь через время стал медленно говорить каким-то почти мечтательным голосом. Да, он прибыл сюда ради дерзкого подвига, и не один, а с прославленным героем Стурлаугом, побратимом самого Хрольва и другом. Стурлауг шел первым, он даже проскочил через каменные жернова, которые вращала подвластная Кощею ведьма Чорр, синяя от рисунков на ее теле и лице. А он, Хрольв, задержался на миг, желая подхватить золотые фигурки для игры в хнефатафл[94], уже и коснулся их… Но нельзя воровать принадлежавшие Кощею сокровища. Вот Бессмертный и схватил его, швырнул о камни, сломав спину. Но Хрольв был еще жив, и Кощей сделал его кромешником, назвал Поломанным, заставил служить себе. А вот побратим его Стурлауг успел скрыться…

Казалось, Хрольву доставляло невероятное удовольствие вспоминать и рассказывать все это. Медленная речь, красивые иносказания, витиеватые обороты с кеннингами и особым ритмом повествования. Малфриде хотелось завизжать от его неторопливой болтливости, но она молчала, так как заметила, что с каждым словом Поломанного, с каждой его фразой затаившиеся за ним порождения тьмы словно растворяются, исчезают во мраке. И еще она поняла, что он говорит на языке северян-скандинавов. Она хорошо его понимала, поэтому и спросила, когда тот на миг умолк:

– Хрольв, ты был скальдом[95] в прошлой жизни?

Мокей, почти успевший облачиться в свои потрепанные одежды во время долгого повествования Поломанного, резко вскинул руку, заставляя ее умолкнуть, и весь напрягся. Казалось, сейчас он бросится на Хрольва, чтобы вступить с ним в схватку, и еще неясно, кто победит, если тот снова приманит свое воинство тварей. Но Поломанный вдруг начал издавать некие квакающие звуки – так он смеялся.

– Да, да, вспомнил: я был скальдом! Великим скальдом, который сидел на пирах по правую руку от правителей. И мне подавали полную чашу браги, чтобы промочить горло. О, как бы я хотел однажды еще раз испробовать хмельной браги!..

– Тогда идем с нами, – пленительно улыбнулась ему Малфрида. – Идем наверх, где тебя помнят, где о тебе слагают саги. И где тебе снова нальют полную чашу.

Это было уже слишком. Мокей покосился на нее через плечо, понимая, что так лихо лгать кромешнику – это явный перебор. Одного он не учел: где-то в мире людей о Хрольве и впрямь существовала сага, и сейчас тот словно почувствовал ее отголосок.

– Мы сможем выйти? – спросил он почти буднично.

– А кто нам помешает? – отозвался Мокей. – Хозяину сейчас явно не до нас. Он ждет гостя, который для него важен.

Хрольв опять издал звуки, отдаленно напоминающие смех. И довольно произнес:

– Веди, Рубец. Ты недавно побывал в светлом мире и должен хорошо помнить дорогу.

Малфрида все еще не верила, что у них получилось. Она шла по подземельям среди столбов и нависающих со сводов выступов, она покидала это место с двумя кромешниками и при этом была просто женщиной. О, скорее бы они вышли! Сколько им идти? Будучи лишена чар, она уже не представляла, как они сюда проникли. Но затем впереди показалась огромная пещера с расселиной наверху, а внизу – перекрытое навалом из глины подземное озеро. Она узнавала места и начинала надеяться.

И тут какой-то чудовищный звук пронесся по подземелью. Он был такой силы, что они пригнулись, замерли, ожидая чего угодно. Но потом настала тишина.

– Что случилось с моим сыном? – прошептала Малфрида дрожащим голосом. Кажется, она готова была кинуться назад, но Мокей ее удержал.

– Опомнись! Ты сейчас человек. А у Добрыни уже имеются силы от хозяина Кромки. Он справится.

Ей так хотелось ему верить! А еще она понимала, что женщине нельзя вмешиваться в дела сильных мужей. Пусть один из них и нелюдь.

– Идем, – увлекал за собой Мокей.

Они ступили на глиняные навалы, бывшие некогда собственным неживым воинством Мокея, перешли по ним через подземное озеро. Глина была скользкой, Малфрида оступалась, могла бы и упасть, но сильная рука кромешника поддерживала ее и вела. Надо же, на кого ей пришлось положиться в этот миг! На былого врага… на недавнего сладкого полюбовника.

Потом они вступили в мастерские чакли. Бывшие мастерские, ибо сейчас тут было тихо и темно. Так темно, что Малфриде не верилось, что по пути сюда она видела горящие горны, возле которых трудилось немало неуклюжих, словно созданных из каменной породы, мастеров чакли. Они ушли? Прорыли в земле проходы поглубже, чтобы им уже никто не помешал? Так говорил ранее Даа. Бедный мальчишка Даа. Малфриде, как женщине, стало его жаль… Шаман хотел помочь им, готов был и собой пожертвовать, а она, увы, не смогла оживить его. Значит, не судьба.

Они почти миновали проход над опустевшими мастерскими, когда вдруг раздался глухой гул, скалы содрогнулись и начали рушиться.

– Скорее! – крикнул Мокей и кинулся вперед.

Рядом упал гигантский обломок, сбил край галереи, где они только что прошли, рухнул вниз, разнося все на своем пути и поднимая тучи пыли. Скальные обломки валились отовсюду, потом дрогнули стены, заходили ходуном, сдвинулись. От этого загрохотало наверху, своды треснули и обрушились вниз огромными валунами.

Малфрида упала от мощнейших толчков под ногами. Ее подхватили сильные холодные руки Мокея. Он сделал длинный прыжок, перенеся ее через навалы скальной породы. И как раз вовремя, ибо еще одна стена сдвинулась с места, словно хотела раздавить их, пошла трещинами, рухнула. Где-то среди обломков раздался и затих вой Хрольва Поломанного. «Не пить ему больше браги на пирах», – подумала Малфрида.

Больше о кромешнике она не вспоминала. Ибо поняла: Кощей чем-то чудовищно разгневан, раз выпустил такую силу. И почти по-бабьи заплакала, волнуясь о судьбе сына.

Глава 16

Добрыня двигался быстро – он точно знал, куда идти. Теперь он понимал, как его мать находила путь в этих подземных пещерах. А еще было приятное ощущение, что он больше не зависел от Малфриды, мог полагаться на самого себя. За свою непростую жизнь он очень хорошо научился действовать ватагой, но оказалось, что когда рассчитываешь только на себя и чувствуешь такую силу, то испытываешь настоящее упоение. Добрыня старался не задумываться о том, что все это дал ему темный хозяин Кромки, по сути, его дед. Он вообще не думал о Кощее как о родне. Но при этом хотел с ним наконец-то встретиться.

Еще Добрыня был доволен, что, взяв на себя самое трудное, он дал возможность остальным спастись. И если ему повезет, если он справится, то и они выживут, выберутся отсюда. А вот мать… Душа его наполнялась горечью, когда он думал о ней, а еще его охватывала злость. Если Кощей и сильную чародейку смог подчинить, заставив ее на своих кинуться, то что еще он может сотворить? Но, с другой стороны, Добрыня был озадачен: Темный, даже зная, с чем к нему идет и что намерен сделать снявший крест посадник, настолько уверен в себе, что сам указывает путь, сам подзывает… Ничего этот Бессмертный не страшится. Ну вот это ты зря, нелюдь! Он, Добрыня, не так-то прост, чтобы подчиниться и стать одним из покорных хозяину Кромки рабов.

Какие-то шуршащие существа порой возникали на его пути, однако не препятствовали, а отступали в такой густой мрак, что даже дивное зрение Добрыни не позволяло их рассмотреть. Ну и пропади они пропадом – ему не до них. Он даже не гадал, кто они – призраки, кромешники, живые мертвецы или темные твари бездушные. Они для него были навязчивым мороком, на который он не желал обращать внимания.

И вдруг Добрыня замер. Смотрел и едва не рычал от нахлынувших чувств. Нашел! Казалось, он видел глазами Малфриды то место, о котором она говорила, он узнавал его: огромный гладкий столб-сталактит поддерживал высокую, почти идеально выгнутую арку. Значит, где-то здесь должен храниться заветный меч-кладенец! Он вышел к нему! Но сперва все же придется встретиться со стражем заветного клинка. И уж наверняка страж этот непрост и опасен. Кого попало оберегать столь ценное волшебное оружие Бессмертный не поставит.

Мечущиеся до этого тени вмиг исчезли. Больше не шуршали их крылья, не мельтешили силуэты, не скалились безобразные рожицы. Добрыня видел проход к колонне и, выждав немного, шагнул вперед. У него в деснице была тяжелая дубина, на шуйце[96] привычно, как в былых сечах, был устроен подобранный возле ослабевшего викинга щит. Добрыня мало на него рассчитывал – если этот окованный железом деревянный щит варягу не помог, то и ему особо на такую защиту рассчитывать не стоит. Чуть мерцавшая на Добрыне неуязвимая кольчуга казалась совсем невесомой, не стесняла движений, а с пластины-зерцала на налобье шлема порой отсвечивал желтоватый блик, скользивший то под ногами, то на каменных стенах – смотря куда глядел сам витязь. Что отражает сейчас зерцало, отчего получается подобный отсвет? Добрыня особо не задумывался. Он был уже у колонны. Кладенец спрятан где-то здесь. Витязь внимательно осмотрелся, но не заметил поблизости ни каменного алтаря, на котором мог лежать заветный клинок, ни ниш в стенах, где можно было схоронить оружие. Широкое открытое пространство у столба-сталактита, гладкая арка наверху – и все. Ну и что теперь делать? Где искать?

Добрыня чувствовал в себе огромные силы и, поразмыслив, решил для начала разбить этот столб-подпору. Ему даже казалось, что он уже различает запрятанный в камне клинок. Может, именно он невидимо мерцает изнутри сталактита, а зерцало шлема отражает его сияние?

Размахнувшись, Добрыня ударил по каменному устою мощной дубиной. Та вмиг разлетелась. Ну и что можно было от нее ожидать? Добрыня закинул щит за спину, сжал кулак, размахнулся…

Словно из ниоткуда вылетел белый страж и со свистящим звуком пронесся через Добрыню. Именно через него. Посадника даже замутило, ощущение было такое, как будто внутренности сдавили и отпустили. Мгновение – и белый уже карабкался на стену, там перескочил с уступа на уступ и развернулся, готовясь для нового прыжка.

Ну и какая тут помощь от кольчуги, если этот блазень может проникнуть сквозь тело богатыря? И все же, если бы не она, Добрыня уже лежал бы пронзенный кромешным существом насквозь. Понимая это, он успел подставить щит, когда кромешник снова кинулся на него, размахивая чем-то длинным и гибким. Ноги оплело, пришлось напрячься, чтобы устоять и не упасть. А вот обычный щит вдруг выполнил свою задачу: металлический умбон в его центре ударил в Белого и отбросил. Ну, нелюдь, давай же, нападай еще! Добрыня чуть склонил голову, подставляя зерцало шлема. Отразись в нем, тварь кромешная, – и твой удар придется по тебе же!

Но ринувшийся снова в атаку Белый, похоже, знал, чем ему может грозить зерцало шлема. Вроде и несся почти прямо, но успел отскочить, стараясь при этом захлестнуть невидимым кнутом сбоку. Добрыня чувствовал, как что-то прошуршало по кольчуге, и резко развернулся, пытаясь уловить отражение кромешника в шлемной пластине. Но тот был стремителен и увертлив. Только что был тут, а уже где-то сзади. Но и в Добрыне были сейчас невероятные силы. Заметил, где мелькнула белая голова кромешника, бросился следом. Не вечно же этой твари нападать.

Добрыня легко взобрался по стене вслед за белой тенью, постарался ухватить. Белый вдруг издал тонкий, пронзительный визг, от какого у Добрыни стрельнуло в голове, заложило уши. Повиснув на стене, он приник к ней, замер и потряс головой, чтобы вернуть себе исчезнувший звук. Разобрал, как где-то зашуршало, словно камешки посыпались. Прыгнул в том направлении и легко, как кошка, опустился на ноги. Сам не ожидал от себя такого умения, но ведь получилось же! Плохо только, что кромешник этот пропал, как и не было его.

Добрыня переводил дыхание, озираясь по сторонам, прислушиваясь. Белого нигде не было. Ишь блазень, его охранять тут поставили, а он как почуял богатырскую силу, так и в прятки играть! Глаза Добрыни от напряжения порозовели, зрачок сузился в точку, высматривая. И витязь догадался, что белый страж не затаился во мраке, какой он сейчас легко просматривал, а укрылся где-то в расселине на стенах пещеры. Вон их тут сколько. И что теперь делать? Искать его? Обшарить всю пещеру? Или все же его цель – это меч, а не страж, который, испугавшись, предпочел отступить и затаиться?

Тишина в подземелье теперь была такая, что Добрыня слышал ровные сильные удары собственного сердца. И все, никаких больше звуков. Ишь как затаился, белая тварь! Ну и пусть проваливает… куда тут еще можно провалиться. А он, Добрыня, займется столбом.

Сильный кулак так грохнул по сталактиту, что тот содрогнулся, стал разлетаться каменными осколками в разные стороны. Добрыня ощутил, как удар отдался в плече, однако должен был признать, что это еще не вся таящаяся в нем сила. Если он начнет лупить с полной отдачей, то этот столб скоро рассыплется, упадет. Столько мощи в себе посадник никогда еще не ощущал. С такой-то силушкой…

Уже занесенный кулак Добрыни вдруг замер. Сила – это хорошо, однако и подумать не мешало бы. Неужели Кощей поставил охранять заветное оружие столь легко побеждаемого стража, который сбежал, получив первый же отпор?

Добрыня осмотрел столб еще раз. Ранее, двигаясь по подземелью, он миновал немало подобных. Ну разве что арка наверху была явно выточена мастерами, а не сложилась от наслоений горной породы. Конечно, сейчас посадник может свалить эту опору… но стоит ли? Он прижал лицо к камню, прислушался и стал вспоминать. И как погружался под воду, добывая неуязвимую кольчугу, и как позже спускался в земляную нору под сейд-камнем – всякий раз у него было ощущение, что дивные доспехи наблюдают за ним при его приближении, словно у них была душа и они смотрели, ждали…

Сейчас же камень столба казался обычным, холодным, мертвым. А вот то, что за ним кто-то наблюдает, Добрыня чувствовал ясно. И не из столба, к которому приник, а со спины. Ну, ясное дело, это страж таится, ждет момента, чтобы напасть. Или не страж?

Добрыня отбросил щит, замер, приглядываясь. Кромешник в этом мраке может таиться долго. Не решается показаться, сообразив, что гость тоже наделен силой? Или испугался волшебных доспехов? Или Кощей не велел ему трогать того, кого ждет? Но тогда зачем кромешник вообще нападал? Ведь изначально его у столба не было.

Добрыня постарался определить, откуда направлен взгляд. И в какой-то миг опять заметил блик от зерцала на шлеме. Отражает некий свет, все же решил посадник. Значит… Он осторожно прошел под аркой. Уже не искал взглядом кромешника, а следил за бликом. Шаг, другой. Желтоватый блеклый отсвет от шлема стал как будто ярче. А потом опять раздался тонкий пронзительный звук, и кромешник прыгнул сверху, быстрый, как молния.

Добрыня еще успел заметить темные дыры вместо глаз на белой маске и оскаленную клыкастую пасть. Миг – и он схватил огромного кромешника за горло, сжал. Тот размахивал руками, царапал неуязвимую кольчугу, опять чем-то оплел ноги, толкнул ногой в грудь, стараясь повалить богатыря. Но Добрыня устоял и рванул что было сил упершуюся в грудь ногу.

Сил было много. Он попросту разорвал кромешника пополам. Но и разделенный, разорванный, тот продолжал бороться, вырываться. А потом вдруг стал отползать. Вернее, отползала только половина его, ноги свалились беззвучно, а верхняя часть тела, упираясь на руки, попыталась взобраться на стену, чтобы убежать. Однако Добрыня прыгнул за ним и схватил то, что успел заметить: из разорванного, брызгающего темной кровью тела кромешника виднелась крестовина сверкающей рукояти меча.

Кладенец был спрятан в самом теле стража! Добрыня вынул его легко – и засиял блестящий клинок. И что это был за клинок! Добрыня такого вовек не видел. Светлое сверкающее лезвие с бороздкой для стока крови, остро заточенный конец клинка. Разить бы таким и разить!

Что Добрыня и сделал, когда располовиненный Белый вцепился в меч, пытаясь вырвать его. Лишь легкий шелест прозвучал, словно сквозняк пронесся, и только что подвижная и еще пытавшаяся сражаться половина кромешника была разрублена вмиг, рука, плечо и голова покатились под ноги витязю, торс и вторая рука еще содрогались, пока совсем не застыли.

– Ну вот и все, – выдохнул Добрыня, уже не глядя на него, а рассматривая чудо, какое держал в руке. Даже пещера осветилась, так сиял клинок. – Ты прекрасен, – сказал он мечу, как живому существу. – Ты лучшее оружие, какое только могли создать подземные мастера.

Ибо в том, что люди способны выковать такое совершенство, Добрыня очень сомневался. Видел он на своем веку немало прекрасных мечей – и франкские лезвия-каролинги из земель Рейна, стоившие целое состояние, и те дивные, чуть согнутые мечи восточной ковки, какие удалось раздобыть в стране булгар, видел и византийские клинки с закругленным острием, которыми легко рубить, но колоть… Да какая разница! Сейчас Добрыня держал в руках оружие, способное уничтожить любую нежить, какой бы силой она ни обладала!

Он еще любовался найденным клинком, когда понял, что тот, кто искал его всю жизнь, просто хохочет. Посадник слышал его смех. Дескать, добился? Ну давай, попробуй теперь пройти ко мне. Жду давно. Ты оказался даже сообразительнее, чем я ожидал. Добро. Я доволен.

Добрыня не был озадачен тем, как отнесся хозяин Кромки к тому, что шедший к нему витязь теперь имеет все, чтобы погубить его. Витязь лишь хмыкнул: Бессмертному и положено быть уверенным в себе. Главное, что в себе был уверен Добрыня. И страха никакого не испытывал. Скоро все решится. И хорошо. А то устал он от такого множества непонятного и раздражающего. Ибо был он все же человеком, его эта муть подземная утомляла и злила. Ах, воздуха бы вольного вдохнуть полной грудью! Ах, упасть бы лицом в зеленые травы-муравы или на худой конец хотя бы в снег колючий, но настоящий, бодрящий! Недаром его мать не любила эти подземные пещеры. Он ее понимал. Но о матери сейчас думать недопустимо. Это вызывало ноющую боль в груди, тревогу, слабость. А быть слабым Добрыня не мог себе позволить. И он решительно миновал арку у столба, двинулся дальше в кромешную темень…

Следующая пещера была настолько огромна, что сколько посадник ни силился, он не мог определить ее размеры. «Так не бывает!» – пытался успокоить он себя. Но так было! Добрыня шагнул в этот бесконечный подземный мрак, прислушался на миг, а потом уже увереннее двинулся туда, откуда все четче доносилось тяжелое глухое дыхание. Бессмертный, что ли, так дышит? В старых сказах говорилось, что владыка подземного мира Кощей давно умер. Но мало ли что болтают. Если умер бы как обычный человек, не дышал бы. И не породил бы дочь, не имел бы от нее внука.

Потом Добрыня понял, куда попал. И замер пораженный. Ибо то, что он стал различать во тьме… Он и не ожидал, что в одном месте может находиться столько сокровищ! А ведь он бывал и в подземных ходах, где хранилась казна стольного Киева, и неоднократно спускался в кладовые торгового Новгорода, полные богатств и злата. Но все виденное ранее казалось теперь чем-то убогим перед сокровищами Кощея.

Некоторое время назад ему довелось узнать о поделках мастеров чакли, однако видел он их только издали, потому и не проникся полностью, а лишь подивился и двинулся дальше. Сейчас же он буквально ступал по ним, слышал, как они мелодично позвякивают под его ногой. Вот посыпались от его шага гладко вылитые бруски из желтого металла, вот он зацепил ногой цепь с округлыми медальонами, каждый из которых был украшен редким самоцветом. Чего тут только не было: наручи-браслеты с чеканными узорами, застежки со скалящимися мордами золотых чудищ, подвески с мерцающими каменьями, гривны витые, мастерски украшенные звериными и птичьим головами, а то и змеиными, но каждая… ну хоть бери в руки и разглядывай. А вон еще венцы наголовные, какие только захочешь: одни с острыми зубьями гладкого отполированного золота, другие цветами дивными украшены, третьи все ажурные, как изморозь из белого злата. А еще немало монет-кругляшей, какие посыпались под его ногами, раскатились, звеня. Добрыня поднял один такой кругляш. Видел он безанты ромейские[97], полновесные, с ликами императоров. Во всем мире они ценятся несоизмеримо, и все же тот, какой посадник сейчас держал в руках, был вычеканен из такого дивного злата, что даже представить сложно, что на него можно приобрести. Корабль с командой, не менее, а может, и с грузом тюков ценного соболя.

– Нравится? – услышал посадник голос откуда-то со стороны.

Владыка подземелья сидел на возвышении, на груде золота, вернее, на установленном сверху троне, почти как у императоров ромейских, но более тяжелом, мощном, как камень. А вот сам он показался Добрыне всего лишь тенью. Большой тенью, величавой, хотя лик вроде как обычный, человеческий: четко обозначенные скулы, темные очи под круто изогнутыми бровями, густые волосы ниспадают на плечи, удерживаемые сверкающим каменьями драгоценным обручем. Тело скрывала чуть колышущаяся накидка, но Добрыня вглядывался в лицо. И замер, едва смея дышать. В горле вдруг образовалась пустота, которая давила, не давая произнести ни звука. Он узнал себя. Свое лицо, свои глаза, скулы, чисто выбритый подбородок с небольшой ямкой. Разве что тот, кто восседал на троне, был моложе, чем Добрыня сейчас, словно это он сам, но в пору расцвета юности, без малейшей седины в волосах, без морщинок в углах глаз.

– Что, похожи мы? – спросил Кощей. И в темных глазах его полыхнуло алым отсветом.

– Похожи. А еще я на родителя своего похож. Знаешь, кто он?

– Да какая мне разница? Твоя мать с кем только ни путалась. Для меня главное, что в тебе моя кровь течет.

– Слишком мало ее, чтобы мы были схожи. А превратиться ты во всякого можешь. Ты ведь чародей великий.

Добрыня белозубо улыбнулся Бессмертному, сам не зная, что его так развеселило. Может, то, что Кощей держал у себя в слугах его родителя, даже не догадываясь, кто он.

Бессмертный тоже попытался улыбнуться. Но как-то странно, как будто не мог повторить улыбку стоявшего перед ним витязя: оскалил верхние зубы, нижние же засосало под губу, глаза вытаращились, то темнея, то снова полыхая огнем. Но сейчас Добрыне уже не было страшно. Ну и гримасничает! Такие рожи Добрыня бы ни за что строить не стал. И он даже захохотал над попытками Бессмертного походить на него.

Кощей догадался, что смешон. Лицо его потемнело, вернее, он накрыл себя темной полой накидки, только глаза по-прежнему светились алым сквозь черноту. Такой взгляд выдержать трудно. И смех стал затихать на устах Добрыни. Он чувствовал, как Бессмертный обшаривает взглядом его лицо, и в этом была какая-то безжизненность, от которой брала оторопь. Добрыня неспешно склонил голову: со стороны похоже было, что поклонился, а на деле просто надеялся, что Бессмертный отразится в зерцале и ощутит, каково это, когда на тебя такая нелюдь глазеет.

Но Кощей заговорил о другом:

– То, что ты не боишься меня, а даже смеешься, хорошо. Таким ты мне и представлялся. Вижу, что не ошибся. Значит, вместе мы многого добьемся.

– Это ты о чем? – опешил Добрыня.

Кощей широко развел руками, полы его просторных рукавов разлетелись, как черные крылья.

– Да обо всем этом! Разве не любо?

Добрыня не понял. Бессмертный, что ли, предлагает ему в золоте ковыряться? Поэтому промолчал. Ждал, что еще скажет Кощей.

– Твой приход сюда был предопределен изначально, – глухо произнес тот из-под накидки. – Твоя мать обещала мне свое дитя, и вот обещанное исполнилось. Не мальцом ты попал ко мне, но мужем. Я вижу, как ты силен, как дерзок и решителен. И если договоримся, власть великую получим.

– Что ты ведаешь о власти, хозяин Кромки? – шагнул к нему Добрыня, и золото зазвенело, покатилось от его движения. – Ты тут таишься, Кромка отделяет тебя от мира, держит здесь. И ты ничего не знаешь. А если и знал, то забыл.

– Что же я забыл? – прошелестел голос Кощея, и он то ли фыркнул под своей чернотой, то ли засмеялся.

– Хотя бы то, что настоящий правитель не уничтожает и не подавляет подданных, а заботится о них, оберегает и защищает. В людях, в их поддержке и есть сила любого правителя. Ты же думаешь только о себе и о своем обогащении. Поэтому все, что тебе остается, – Добрыня широко развел руками, словно копируя жест Кощея, – это над златом своим чахнуть.

– Почему же чахнуть? – не понял Кощей. – Богатство дает силу, дарит радость, уверенность, упоение.

Ну что такому объяснять? Вряд ли это чудо подземное что-то уразумеет. И Добрыня спросил, что же теперь будет, когда он наконец оказался тут, как того и желал Бессмертный.

– Хочу, чтобы ты служил мне. Как и положено младшему родичу служить старшему. Ибо так и велось исстари. А не то, что ты удумал. – Кощей согнулся, поник головой ниже широких плеч, затем откинулся, как будто его передернуло. – Ты на младшего равнялся, с мальчишкой непутевым связался, который чужой вере подчинился.

– Ты о Владимире? – удивился Добрыня.

Кощей качал головой, сквозь черноту вдруг проступило его худое, покрытое струпьями лицо, провал рта был брезгливо искривлен.

– По Малфриде этот негодник родня мне. Но он меня предал! Он порушил старый покон славянских земель, отказался от нашей исконной веры, ослабил все, что меня веками питало! Но теперь ты наконец здесь и поможешь мне от него избавиться!

– Эко загнул! – возмутился Добрыня. – Не пойду я против сестрича своего Владимира, так и знай!

Настала тишина. Кощей огромной зыбкой массой восседал на троне, и казалось, что он чуть колеблется, но беззвучно, словно некий черный туман. И все же Добрыне почудилось, что он поднял руку… Витязь на всякий случай крепче сжал рукоять кладенца. Однако рука Кощея медленно опустилась, легла на поручень трона, и Добрыня увидел когтистую, лишенную кожи кисть. Как у скелета, давно забытого там, где когда-то рухнуло тело.

– Ладно. Если так дорог он тебе, то не станем его губить. Однако ты поднимешься над ним. Сейчас ты, Добрыня, всего лишь его слуга. С моей же силой станешь его господином.

Добрыня убрал руку с рукояти. Вздохнул.

– Зачем мне быть его господином? Мой сестрич и так хорош. Я горжусь, что сделал его таким. А потому все, что ты предлагаешь, для меня не в цене.

– Ох уж эта родная кровь! – заколыхался в сухом, глубоком смехе Бессмертный. – Я понимаю, какая это сила, и потому не тронул тебя, хотя ты и пришел со злом. Но твое зло для меня ничто. Хотя ты и разгневал меня, когда, едва получив силу, начал освобождать моих пленников. Зачем они тебе? Они мои. Поэтому я и хотел помять тебя немного. Малфриде приказал это сделать.

Упоминание о чародейке, о том, как она превратилась в Ящера и бросилась на них, заставило Добрыню скрипнуть зубами.

– По доброте душевной, наверное, против меня ее направил? А мне дал силу, чтобы я с непокорной ведьмой для тебя расправился?

– Но если тут ты, зачем мне она?

Добрыня хотел ответить, но язык лежал во рту, будто тяжелый камень. И это равнодушное, злобное существо еще недавно что-то лепетало о родной крови! Да нет в нем ничего вообще, чтобы с ним считаться. Тварь он темная, а еще намекает, чтобы Добрыня ему служил.

Кощей вдруг встрепенулся, словно догадавшись, о чем думает гость.

– Ты ведь не глуп и сможешь понять. Да, когда-то я радовался, что у меня в живом мире есть продолжение. Особенно ценил это, когда понял, что мне самому к смертным являться все труднее… почти невозможно! А тут – свой человек в миру. И я надеялся, что верну свою власть через Малфриду. Ведь пригожая женщина, да еще наделенная чарами, любого правителя подчинить сможет. А оказалось, что она всего лишь баба: влюбляется, теряет разум и силу… Думает о своих прихотях, а не о том, что мне надо от нее. Ты же муж сильный, ты другое дело. Мне почти невозможно было следить за тобой, но все же у вестей легкие крылья. Они и до меня доходили, являлись с тенями еще не забывших прошлое душ даже за Кромку. И я узнавал, что Добрыня, сын ведьмы, поднялся с самых низов, многого достиг, многих подчинил. Меня восхищало, насколько ты умен и решителен. Именно ты великая сила Руси! И только ты должен подняться над всеми, должен возродить великое прошлое этой земли!

– Ты, Темный, не учел, что в одиночку я бы ничего не смог. Говорю же, мы с Владимиром вместе Русь меняли. А дальше он сам. И он такую державу в итоге создал, что многие государства с нами мирные договора заключают, торговать хотят, даже породниться с правителем Руси согласны, не считая это зазорным. Так что прославлено на белом свете имя Владимира Киевского. А вот ты, сдается мне, завидуешь его славе и желаешь меня против него настроить.

Кощей неожиданно спросил:

– А сам-то ты чего желаешь?

«Подойти и снести твою голову с плеч!» – вспышкой пронеслось в голове Добрыни. Но понимал, что сейчас это невозможно. Он уже дважды пытался приблизиться к темному силуэту, но кучи золота под ногами звенели, сыпались, любое его движение было заметно. Да и не доберется он так легко до Кощея, просто увязнет в золоте.

– Чего я хочу? Хочу, чтобы морок ненависти с земли новгородской был снят!

Это то, ради чего он все бросил и забрался сюда, в немыслимые для обычных людей дали, за саму Кромку. И теперь ждал ответа. Надо было как-то разозлить Кощея. Вот сейчас тот напомнит, что его морок был направлен против чужой веры, а Добрыне, оставшемуся без креста, даже невозможно ссылаться на то, что он христианин.

Но голос Кощея прозвучал как-то скучающе:

– И это все? Добро. Был морок – и нет его.

Посадник даже растерялся. Так просто? Нет, Бессмертный не был простым. Он что-то хочет за свою уступку.

– И что попросишь за это? Только не забудь про то, что я раньше сказывал: Владимира не трону.

– Да понял я, не тронешь. До поры до времени. Но твоя власть отныне будет так могуча, что он сам на тебя пойдет. И тогда я погляжу, что ты выберешь: склонить голову под топор слуги чужой веры или отодвинуть его и занять его место.

Он что-то задумал. Добрыня ждал. И когда Бессмертный заговорил, в голосе его была даже некая задушевность.

– Ты добр к своему родичу Владимиру. Человеческая привязанность – это достойно. Но зачем тебе Владимир? Всегда ли он был благодарен тебе? Вон услал из стольного Киева в далекий Новгород.

– Он мне отдал самый неспокойный удел, – задумчиво произнес Добрыня. – Кроме меня, там бы никто не справился.

– Значит, самое сложное князь на своего дядьку навесил. А славить кого будут за дела?

Добрыня молчал, пока не собрался с духом.

– Славить всегда будут Владимира. Но я люблю его. Мне его слава в радость.

– Поэтому и подчиняешься? – угадывалась во мраке улыбка Бессмертного. – А ты сперва подумай, кем был бы Владимир без тебя?

В темноте вспыхнули золотистые блики, когда Кощей стал пересыпать золото из ладони в ладонь. И при этом говорил, а Добрыня слушал. Он был поражен, как много знает о нем хозяин Кромки. И о том, как он, еще простой конник в дружине, упросил прибывших в Киев новгородцев выбрать себе удельным князем незаконнорожденного сына Святослава. И как вызвался его сопровождать, поддерживал во власти, направлял. Владимир был юным, шустрым, часто безрассудным, многое в нем не нравилось новгородцам, а вот Добрыня скоро получил почет и уважение всего города, а там и всего края словенского. А когда Ярополк вокняжился, разве тронул бы он Добрыню, если бы тот отдал ему сестрича? Нет, Ярополку был нужен верный и толковый человек на севере Руси, и если бы Добрыня сговорился с князем Киевским, то остался бы во власти и почете. Но нет же, дядька Владимира пожелал остаться с ним и вместе бежать на чужбину. И кто там с северными викингами договаривался о войсках и походе на Русь? Опять же он, Добрыня. Он привел рать, а юный Владимир просто при нем был. Позже, когда дядька посоветовал сосватать Рогнеду Полоцкую, а потом и взять силой, разве оценил Владимир дельный совет? Он только светлокосой красавицей тешился, а Добрыня, как обычно, где-то сзади был, собирал отряды, договаривался с вождями племен, со старшинами родов. Но и будучи в тени, он направлял сестрича к великой цели. О, сколько бы смог тогда Добрыня, если бы не Владимир! Да сгинь тогда юный князь, разве почитавшие смелого воеводу Добрыню воины разбежались бы? И кто бы тогда на стол в Киеве сел? Но и тут Добрыня отступил в сторону, хотя мог и сам… Ведь когда мечи режут нить судьбы, в любом другом месте ее можно наново связать. И возвысится именно тот, кто и завяжет узел.

Кощей еще много говорил. Это была тонкая лесть. Добрыня начал в ней плавиться, поддаваться. Слушал и просто упивался описанием своих заслуг. Бессмертный напомнил про то, как он помогал Владимиру в походах против попытавшихся было восстать и отделиться от Руси племен, и про их совместную войну за присоединение Червенских земель[98]. А ведь пойти в этот поход посоветовал Владимиру Добрыня, иначе Русь не имела бы сухопутного пути в европейские страны. Владимир согласился, он уже умел и любил воевать, но как-то позабылось, что именно Добрыня сделал из некогда нерешительного мальчишки главу воинства. Кощей же как раз и подчеркивал, что как бы славен и почитаем ни был Добрыня, он всегда находится в тени другого. Разве не так? – спрашивал. И Добрыня готов был согласиться: так!

Добрыня и сам мог многое вспомнить. К примеру, о том, от каких глупостей порой удерживал племяша: то Владимир чуть не поругался с добывшими ему престол варягами, а Добрыня уговорил их идти дальше, в богатую Византию, а не учинять восстание в Киеве; то молодой князь вдруг принялся у своих же дружинников девок уводить, и Добрыне еле удалось замять дело и сговориться с оскорбленными мужьями. То вдруг вспомнилось, как упоенный силой Владимир задумал штурмовать неприступные стены града Булгара, и Добрыне пришлось исхитряться, чтобы отговорить его, дабы не положили там половину войска, сохранив его для других ратных дел, не менее важных, чем покорение черных булгар. Кощей это тоже понимал, излагал все складно. И Добрыня вдруг задумался – а справился бы Владимир без него? Добрыня давно смирился с тем, что вся слава и полнота власти всегда доставались князю. Но сейчас, слушая Кощея, он вдруг ощутил, как что-то начало давить в груди, что-то давно запрятанное, о чем старался не думать. А Кощей вернул его к этим мыслям.

Бессмертный присматривался к лицу гостя, затененного наносником шлема. Вон губы кусает. Хорошо! И он продолжил:

– Я не сказал ни слова неправды, ты сам знаешь. Все это было, Добрыня. Однако скажи, кто оценил то, что ты сделал? Тебе дали княжество в удел? Тебя посадили по правую руку, чтобы вместе править? Нет. В лучшем случае заметили, как ты это сделал. Как никто иной не смог бы. Потому ты и ныне почитаем на Руси, потому твое слово важно и за тобой пойдут. Ты ведь лучший из мужей. Вернее, можешь стать лучшим, если тебе немного помочь. Я же готов помогать тебе в этом. Видишь, сколько тут злата? Ты отродясь столько не видывал. Никто столько не видывал, – довольно захихикал Кощей. – Но поверь мне, если я дам тебе всего пару пригоршней этих сокровищ, чтобы нанять новые войска… Да ты тогда кого хочешь наймешь под свою руку! Ну а слава твоя сделает все остальное. И тогда уже только тебе решать, кто истинный правитель Руси: ты или этот мальчишка, которому ты всю жизнь уступал дорогу.

Добрыня давно опустил меч. Щурился, ибо чем больше говорил Кощей, тем ярче, казалось, сияло золото вокруг. Даже в голове мутилось от этого. А думалось… Может, и прав Кощей? Может, стоит рискнуть?

– И ты готов отпустить меня и помогать в будущем? – спросил он сиплым голосом – в горле было сухо, словно целую вечность воды не пил.

Кощей закряхтел, захихикал, сквозь темную муть накидки проступило какое-то новое лицо – благообразное, седое, возвышенное. Ну чисто мудрый покровитель со светлым ликом. И только загоревшиеся красным глаза указывали, что это все та же нежить, но разумная, что-то замыслившая. Поэтому, не дождавшись ответа, который у Кощея наверняка был готов, Добрыня спросил:

– А что ты захочешь для себя? Ведь не из любви же ко мне такое предложил?

Бессмертный ответил не сразу. Он склонился, стал рассматривать золотые украшения под ногами, любовался перстнями с крупными самоцветами, перебирал искусно выполненную ажурную цепь. «Ну уж не золота же он у меня попросит, – гадал Добрыня. – Оно-то его пьянит похлеще меда стоялого, но у него его столько, что от меня он больше никогда не получит. Нет таких богатств на Руси».

– Отринь своего Бога! – вдруг глухо, но с нажимом произнес Кощей.

Добрыня не удивился. Ну да, что еще нечисти надо, как не избавиться от того, кому столько людей поклоняется, кто силен и при ком все эти духи, тени, кромешники исчезают из мира людей навсегда.

– Ты так боишься Христа? – спросил Добрыня, стараясь чтобы голос звучал как можно спокойнее. Еще бы, прийти к самому хозяину Кромки и в глаза ему говорить, насколько тот боится новой веры.

Кощей выпрямился в кресле, теперь он выглядел статным широкоплечим богатырем, с длинной мощной шеей, темными, ниспадающими до плеч волосами, на голове угадывался зубчатый венец из какого-то вороненого металла. Лицо же превратилось в маску, строгую и непримиримую. Но и гордость в нем была, надменность. И таким же надменным голосом Бессмертный напомнил о том, как сильны раньше были духи и нелюди на Руси, как смертные зависели от них, как вынуждены были поклоняться. И чем больше опасались и верили в силу их чародейства, тем больше почета им было. А уж как самому хозяину Кромки некогда поклонялись! Что могущественнее и страшнее того, кто может утянуть из этого мира? Вот и несли ему дары, вот и боялись его, служили раболепно, лишь бы оттянуть миг ухода. Это позже люди придумали себе иных покровителей. В глухих селениях стали почитать прародителя Рода, с приходом воинственных варягов дружинники начали возвеличивать грозного Перуна, в разраставшихся градах ставили капища богу богатств Велесу. Кощея же продолжали опасаться, как и схожих с ним Морену и Чернобога. От последних Кощей только силу получал, но был недоволен, что его самого как бы отодвинули на потом. На миг ухода, миг смерти. И все же силу свою он не терял. Однако сила эта может разрастись, вернуться и стать главной в славянском мире, если вновь станут его почитать и ставить ему алтари, класть на них жертвы и подношения.

Кощей надеялся, что в этом ему Добрыня поможет. Темный властелин златом своим и чарами поднимет его над всеми людьми славянских племен, а тот изгонит и уничтожит христиан, приказав почитать как главное божество Бессмертного Кощея. Тогда вновь нелюди расплодятся возле смертных, вновь силу приобретут духи и чародейство исконное. А за это Добрыня получит живительные источники чародейской воды, станет неуязвим, будет править вечно, и никто ему помешать не сможет. Ибо Русь с ее племенами вновь станет непроходимой и недосягаемой для чужаков, а если кто и прибудет сюда, то вряд ли уже выберется. А если кто и сможет уйти отсюда, то понесет такую весть об этих краях, что отобьет у кого хочешь охоту думать о Руси.

– Погоди! – поднял руку Добрыня. – Твоя цель мне ясна. Но ведь тогда эта земля одичает, не будет развиваться, расти, станет неинтересна всему остальному миру. Что же ты мне, в глуши править предлагаешь? В краях наподобие тех, какие ты тут, у своих гор, устроил, где люди даже не знают булата каленого, не ведают обо всем остальном мире. Мелко тогда будет мое правление. Я и нынче бóльшим владею.

– Кто же тебя заставляет сидеть в глуши? – отозвался Бессмертный. – Имея такую силу, такое мощное волшебство, ты сможешь повести и войска, и духов, и существ Кромки куда только пожелаешь. Ты станешь великим завоевателем, ты будешь уничтожать иную веру, везде восславишь меня. Ну а я приобрету новые силы и буду помогать тебе одерживать такие победы, какие еще никому и не грезились. И все, что для этого надо, – отказаться от Бога, который первым законом поставил заповедь «не убий».

Стать покорителем новых земель? Простирать свою силу везде, куда только заблагорассудится? У Добрыни в первый миг даже голова закружилась от сладости подобного будущего. Но за это Кощей требует поклонения себе. Чтобы везде признавали только его силу, чтобы жертвы умирали на алтарях во славу хозяина Кромки. Однако Добрыня помнил, что говорилось в сказах о почитании Бессмертного: жертву убивать надо медленно, чтобы мучилась, чтобы Кощей наслаждался ее страданиями, а там, глядишь, кого и выхватит себе на потеху. На вечную жизнь в своих подземных владениях смерти.

Добрыня вдруг вспомнил замершую в ледяном кристалле Забаву. Вспомнил других пленников. Сколько таких жертв потребует себе Бессмертный, чтобы развлекаться в этом темном мире? Да и людям ведь неплохо жилось без такого страшного божества, как Кощей. Вон какую державу создали, строили грады, торговали, сражались, браки заключали. И лишить их всего этого только для того, чтобы самому возвыситься? Однако и возвыситься хотелось. Добрыня понимал, что страх подчиняет людей посильнее любых законов и правды, к тому же подвластные быстро привыкают ко всему, смиряются, как-то существуют. И даже считают, что иначе и быть не может, что таков их удел.

Кощей наблюдал за витязем, задумавшимся над его предложением, и лик чародея постоянно менялся, то властным и бледным становился, то словно седой бородой мудрого старца прорастал. Но сколько бы обличий он ни принимал, на каждом из них появлялась довольная ухмылка.

– Не размышляй долго, Добрыня. Ты умен и должен понять, что наши желания превыше всего. Ты вон деву захотел – и я тебе позволил ее забрать. Тебе только и надо было, что отказаться от своей веры в какое-то далекое божество и снять оберег в виде креста. Почему ты это сделал?

– От отчаяния, – признался Добрыня. – Когда человек в отчаянии, ему нужно на кого-то опереться, почерпнуть надежду. Да, люди так устроены, что ищут себе высшую силу для поддержки. Если нет веры в Бога, они готовы поверить в силу неба, деревьев и трав, в духов и чары. Человек может сколько угодно надеяться на себя, но в трудный момент ищет помощи в каком-то чуде. Вот и я, будучи в отчаянии, согласился принять тебя и твои правила.

Ухмылка Кощея стала еще шире. Кожа словно слезла с лица, теперь под темным покрывалом проступал едва ли не скалящийся череп. А что его радовало – признание витязя или очередной перстень, выхваченный из груды украшений, – неясно. Но камень в перстне сейчас привлек его куда больше гостя. Бессмертный рассматривал его, подносил к глазам, отводил руку, любуясь переливчатым блеском. Для Добрыни же эта минута стала передышкой, чтобы еще раз все обдумать. А думал он о заповеди «не убий». В своей жизни он не раз нарушал ее, немало сражался и уничтожал врагов. И как-то жил с этим. Но и каялся. Ибо всегда знал, что кровавый путь не радует, а утомляет, угнетает душу. Поэтому Добрыня понимал – убийство не благо. Благо, когда создаешь, когда даешь жизнь, когда радуешься плодам своей работы. И христианская вера в этом ему только помогала.

Добрыня не считал себя истовым поборником Христа. Он редко молился, он свыкся с верой как с чем-то обязательным, нечасто вспоминал о Боге, однако не сомневался в Нем и любил Его. Эта любовь была сродни привязанности к родным, привычная, спокойная, но крепкая и вечная. Она не такая, как влюбленность в Господа новообращенных, для которых новая вера как первая страсть, как самое яркое чувство. Добрыня же любил Бога всегда и знал – это мое, то, к чему я принадлежу. Это греет душу и утешает. И он уже не сможет стать другим. Он увидел Кощея, оценил его силу, но хочет ли он ему поклоняться и воспевать? Бог, который сказал «не убий», ему был ближе. Да, недавно Добрыня снял крест. Однако не отринул свою веру.

– Нет, – вдруг выпрямился он. – Я уже стал христианином, хорошим ли, плохим ли, но отринуть веру в Христа я не могу. Это мой мир, моя жизнь. Пусть где-то я и оступился, но знаю, что покаюсь и буду прощен, если мое покаяние будет искренним. Ибо мой Спаситель силен и великодушен, он мне нравится таким. А вот ты, чудище темное, мне не по нраву. Родня там мы или нет.

Кощей уронил перстень, темное покрывало его заволновалось, словно он содрогался или же бурно дышал. Как может дышать тот, кто почти не живет? Но Добрыне сейчас это было уже неинтересно.

– Я не уверен в твоей силе, Кощей, – сказал он громко. – Ты тут зарылся среди сокровищ и твердишь о некоей чародейской мощи. А даже на свет выйти не можешь. И ты думаешь, что в такого поверят люди? Даже я в тебя не верю!

– Тогда ты никогда не выйдешь отсюда. Пока не убедишься в моей силе. Сколько ждать придется? Ну поглядим.

И он вновь склонился над златом, сгорбился, стал перебирать свои сокровища, будто забыв о витязе.

За все время, проведенное в пещере, Добрыне вдруг стало по-настоящему страшно. Он готов был биться с Бессмертным, он готов был погибнуть. Но не прозябать до конца своих дней в этом подземелье!

Значит, надо идти на Кощея с мечом. Даром, что ли, он его добывал! И он шагнул вперед, готовый увязнуть в этом злате, но подойти, напасть…

Ничего не вышло. Не успел он сделать шаг, как перед ним образовался провал. Золото, венцы, украшения посыпались туда, и теперь где-то внизу слышался их звон. Но Кощей даже не повернулся. Добрыня же едва удержался на краю, заглянул вниз… Украшения просто упали на некий выступ ниже, но там, еще ниже, тоже было немало сокровищ, сверкавших во мраке, заполнявших расселину в подземелье Кощея. Матерь Божья, сколько же этих цацек накопил тут хозяин Кромки за века! Малфрида говорила, что злато для него превыше всего. Вот он и будет тут радоваться своим безделушкам, пока Добрыня не свалится перед ним без сил от голода и слабости. Пока душа его не отлетит или бездумно покорится хозяину Кромки.

«Будь здесь Сава, он начал бы молиться», – подумал Добрыня. Более того, посадник не единожды замечал, что молитва помогала им в этом мраке. Может, и ему, Добрыне, стоит вспомнить, чему обучали его христиане?

Но сейчас, когда он был без креста, когда он сам отказался от помощи свыше, это казалось нечестным. Зато теперь он имел немалую силу от самого хозяина Кромки. Не забыл еще, как руками крушил ледяные глыбы, как легко и проворно лазил за белым кромешником по скальной стене. Так неужели его остановит какой-то разлом под ногами?

Добрыня собрался с духом и легко перескочил его. Но тут же ударился о невидимую стену холода и был отброшен. Рухнул на груды золотых украшений, даже дух перехватило. Но поднялся быстро, увидел, как скалится Кощей. Тот был доволен, что Добрыне не сладить с его чародейством. Ну это мы еще посмотрим.

Добрыня замахнулся клинком, рубанул… Искры полетели, но невидимая преграда никуда не делась. Кощей же продолжал любоваться золотыми сокровищами, даже не повернувшись. Выходит, знал что-то про кладенец. Может, зачарованный меч способен врагов рубить, а все остальное ему заказано? Попробовать еще, что ли?

Попытка вновь была безуспешной. Ну вот тебе и меч-кладенец. Сталь сверкающая, а против невидимого бесполезная.

Добрыня отошел, старался казаться спокойным, чтобы не впасть в отчаяние. Сел прямо среди золота, смотрел на него безразлично и пусто. Экие сокровища… но и рыбки вяленой на них не купишь. А вот от рыбки Добрыня бы сейчас не отказался. Сколько времени прошло с тех пор, как они перекусывали в пещере с озером? Тут, в подземелье, где царит вечный мрак, время кажется непонятным. Только по тому, как есть хотелось, и можно определить, что немало его прошло. Ну и как Добрыня тут будет выживать, если пожрать нечего? Не уморить же его голодом Бессмертный задумал! Хотя ему, похоже, все равно. Играет своими блестящими цацками, и ничего его больше не волнует.

Добрыня понял и другое: даже испытывая голод, он своей силы не утратил. Видать, то, что пробудилось в нем во время пребывания в этом колдовском мраке, было сродни не человеческому, а кромешному. Наверное, они тоже испытывают вечный голод, но продолжают жить безвременно. И теперь ему, посаднику Добрыне, уготована та же участь.

«Я буду оставаться тут, пока не смогу вызвать Кощея на бой. Только так и можно что-то решить. Однако как это чудище бессмертное вынудить на поединок? У Кощея вековая выдержка, он привык обитать тут веками, но что будет со мной, если и мне придется остаться тут навсегда? Неужели однажды буду вынужден согласиться на то, к чему принуждает Кощей? Или просто сделать вид, что согласен? Но Бессмертный умен, он исхитрится и задумает нечто такое, от чего позже я не смогу отказаться. Выходит, давать согласие нельзя, если я не хочу потерять самого себя. Вон как легко он прельстил меня своими коварными планами, я и сам не заметил, как почти готов был согласиться. Ишь ты, предлагал мне стать великим, но с условием возродить всеобщую веру в Кощея. Нет, это не по мне. Но как же тогда быть?..»

Добрыня не знал, сколько просидел так в раздумьях. Наблюдал ли за ним Кощей? Кто эту нежить поймет? Кажется, столько злата давно должно было его пресытить, но он все же возится с ним, и кажется, что только одно оно ему и мило. А вот что мило самому Добрыне?

Когда такая безысходность, надо отвлечь себя, вспоминая то, что дорого. И Добрыня вспоминал. Как ехал одним теплым погожим днем с Владимиром во главе отряда, как они смеялись каким-то шуткам дружинников, как сладко было чувствовать под собой послушную мощь лошадей. Хорошо им все же было с Владимиром, их связывали доверие и уважение. Да, что бы там ни навеивал Добрыне Бессмертный, а князя своего Добрыня любил и радовался, что он у него такой.

К тому же думать о том, что оставил за собой, было сладко. Пусть ему не выбраться из подземелья, однако Добрыня столько успел за свою жизнь, что людям на Руси будет чем помянуть его. И сын у него остался, Коснятин. Ладный молодец из него выйдет однажды.

А потом пригрезилась Забава. То смеющаяся и в цветах, то испуганная, растрепанная, с изорванным подолом, когда они маялись и искали ведьму в навьем колдовском лесу. Как она тогда сказала: «С тобой мне ничего не страшно». Как тут, в подземельях Кощея, льнула к нему и повторяла, что именно его ждала, именно на него надеялась. Надо же, а он думал, что только о Саве красавица грезит.

Однако Добрыня сам отдал милую Саве. Интересно, как там этот святоша, вывел ли людей из тьмы? Он парень упорный, сможет помочь и Забаве, и пленникам, каких не пожелал оставить. Им еще столько предстоит претерпеть, когда выберутся! Без Малфриды им мертвую рать перед пещерой Бессмертного не миновать…

Ох, а он застрял тут, помощи от него никакой. И Малфрида не поможет. Господи всеблагой и правый, неужели родимая разбила себя о скалы, только бы ему, сыну своему, бедой не грозить? И слезы навернулись на глаза, и он смахнул их, не больно заботясь, видит ли Кощей его горе или нет. Ведь только сейчас Добрыня понял, какая мать у него была замечательная. И пусть творила колдовство кровью, но и оживляла свои жертвы, не отказывалась дать им жизнь. Над шаманом Даа сколько возилась, пока ее в чудище не превратили.

Припомнив Даа, Добрыня неожиданно встрепенулся. О чем там говорил юный шаман, что теперь вдруг показалось неимоверно важным? Силой чародейства седьмой сын местной женщины не обладал, но его учили старинным сказам, обрядам, заклинаниям. И что-то из сказанного им ранее вдруг показалось Добрыне значимым. Вот только что?

Размышляя, он машинально взял в руки золотое очелье. Ишь какое! Словно из сверкающих легких капель создано. Такое только подземные мастера могли изготовить.

И вдруг Добрыня вспомнил. Мастера подземных пещер! Чакли, как называл их Даа. Он говорил, что Кощей неимоверно ценит их, ибо именно они создают для него из золота все эти дивные украшения, которые дарят Бессмертному такое упоительное наслаждение в этом мраке. Причем Кощей оберегает чакли, чтобы их никто не потревожил, никто не отвлек от работы… Иначе, как поведал Даа, мастера уйдут, зароются еще куда-то в подземную твердь. Ищи их тогда.

Добрыня вдруг рассмеялся. Дерзкое он задумал, ну уж лучше так, чем остаться тут навечно.

– Эй, Кощей Бессмертный! Думаю, у тебя больше таких красивых поделок не будет. Наслаждайся тем, что имеешь. Ибо мы по пути сюда пошумели немного… и так уж вышло, что прогнали твоих чакли.

Что-то звякнуло – это Кощей уронил яркий рубин, которым только что любовался. Затем медленно начал подниматься, выпрямляться, расти, почти скрывшись головой в темноте пещерных сводов. И замер неподвижно, словно прислушиваясь. Он что, мог отсюда слышать? Или мог проникнуть взором в свои подземные мастерские?

Добрыня не успел додумать мысль до конца, когда его вдруг оглушил невероятный вопль Бессмертного. Это был и крик, и стон, и рык одновременно, переходящий в жуткий вой. И пещерное эхо откликнулось на него. Казалось, сами стены вопят, передавая ярость и боль разгневанного хозяина подземелья.

Добрыня невольно присел, зажав уши руками. Надо собраться, надо быть готовым… К чему?

Когда он посмотрел на Кощея, тот все еще маячил в вершинах пещеры, но Добрыня видел его полыхающие алым глаза… и полыхающую алым раскрытую пасть Темного. Вот сейчас, казалось, он кинется на Добрыню, но вместо этого раздался его рычащий голос:

– Вы лишили меня последней радости! Даже всех моих умений не хватит, чтобы приманить обратно ушедших под землю мастеров по злату. И я отомщу. Я уничтожу тебя, разотру в пыль…

От него пахнуло горячим ветром. Здесь? В холодном подземелье? Но одновременно Добрыня ощутил, как и в нем самом вспыхнула горячая сила. Он был сродни Кощею, он питался его же чародейством. И значит, он еще поборется.

Витязь выпрямился, он даже улыбнулся, когда крутанул светящимся, как белое пламя, клинком кладенца. Ну же, теперь он покажет, на что способен. Уничтожить его, Добрыню? Ну, это если умения да смекалки хватит!

Однако того, что произошло в следующее мгновение, витязь не ожидал.

Кощей вдруг изменился неузнаваемо. Из темного мрака его накидки появилась тупоносая змеиная голова, потом еще одна, и еще. Их было множество, семь, девять, дюжина… У каждой мерцали алым светом глаза с узкими полосками зрачков, в раскрытых оскаленных пастях полыхало пламя. Головы шевелились, поднимались и опускались, выходя букетом из огромного чешуйчатого туловища, опиравшегося на когтистые колоннообразные лапы. Кощей превратился в огромного многоголового Змея, о котором и в сказах люди боялись говорить. А сейчас он был рядом. Рванулся вперед, легко перемахнул расселину, даже, казалось, не заметив ее.

Добрыня отскочил и увернулся от струи огня, которая, гудя и полыхая, полетела в его сторону из пасти одной из голов. Новообретенная ловкость посадника позволила ему спастись, и он, прыгнув обратно, прямо с лету опустил меч на другую голову. Клинок при этом моментально удлинился, прошелся лезвием по толстой шее, снося голову, как коса стебель. Отрубленная, она мощно рухнула, покатилась по кучам злата, все еще изрыгая пламя, пока не погасла.

Добрыня восхитился собственным умением. И пока остальные головы поворачивались в его сторону, он сразил еще одну. Ну же, толстое, неповоротливое чудище, давай подставляй свои змеиные шеи под звонкую сталь!

Третья голова успела увернуться и послала на витязя струю огня. Добрыня решил, что ему конец, но неуязвимая кольчуга спасла, даже боли от пламени не было. Зато сам он успел рубануть по третьей голове, и она откинулась, повисла на тонкой коже, оторвалась. Но в следующий миг на ее месте, как тесто из квашни, стало появляться нечто пузырящееся, темное… И прямо на глазах у оторопелого витязя выросла новая голова. Бессмертный оставался бессмертным и в теле чудовищного змея.

Сколько же Добрыне придется рубить эти головы? Вон еще одна подкрадывается сбоку – медленно, но неумолимо. Вспыхнули алым глаза, раскрылась пасть. Добрыня по привычке закрылся щитом. Огонь ударил в него, деревянный щит вспыхнул. Не будь рука в кольчуге, Добрыня потерял бы руку. А так только тряс ею, сбрасывая пылающие остатки щита. Гневно посмотрел на Змея. И увидел новую огненную массу, летевшую прямо в него.

Однако ничего не последовало, огонь отразился в зерцале шлема и полыхнул обратно в пасть. И пока другие головы то поднимались, то опускались, выискивая, куда снова отскочил противник, эта занялась огнем, горела, испуская запах паленой кожи.

Было нечто еще, что заметил Добрыня, отскакивая от пытавшейся схватить его сбоку пасти: гóловы, пусть и в множестве, особой скоростью не отличались. Видать, на такое количество змеиных голов одного разума не хватало. И пока одни нападали, другие просто озирались, раскачивались. Ну добро! И Добрыня, вновь совершив скачок, резким ударом снес еще пару из них. Одна тут же стала вырастать, но другая мешкала. Тот, кто был внутри змея, не успевал возродить все сразу. Да и непросто было огромному неуклюжему чудовищу поспевать за юрким противником. В итоге еще одна голова была подрезана, моталась, издавая пронзительные звуки, брызжа темной кровью, пока не зависла вбок, не оторвалась; падая, она свалилась и придавила другую из своих же голов.

Добрыня не считал, сколько их осталось или возродилось. Его радовало, что собственный задор и силы не исчезают. Вот так, порой небольшим, но слаженным отрядом, можно успеть больше, чем огромным и плохо организованным воинством. Отрядом сейчас был именно он, потому и замечал, куда поворачиваются, мешая друг другу, головы Змея-Кощея. Одна снова полыхнула огнем. Устоять и не отвести взор было сложно, но огонь опять полетел назад, опалил Змея, и тот, не выдержав, начал рычать множеством глоток, заметался, врезался в стену. И стена сдвинулась, страшный грохот полетел по пещерам подземелья, все содрогалось, рушилось. Только успевай уворачиваться от движущихся скальных стен и падающих сверху глыб. Одна из глыб упала на змеиную голову Кощея, придавила. И пока она пыталась освободиться из-под тяжести, Добрыня рубанул по шее, оставил ее придавленной мощным камнем. Что там, выросла ли новая на месте прежней? Растет, набухает. Но пока еще не появилась, Добрыня снес ее новым ударом. И еле успел развернуться, отразить шлемом поток огня, направляя его на ту из пастей, какая его изрыгнула.

Змей-Кощей опять рванулся в сторону. Налетел на стену, и от этого толчка снова содрогнулись стены, одна рухнула, открыв новые проходы. Грохот стоял такой, что казалось, будто все горы сдвигаются. А может, так и было? В любом случае Добрыня теперь больше метался, стараясь не оказаться погребенным под камнепадом, чем следил на Змеем. Тому, видать, тоже было несладко, вон на него обрушилась новая стена… или целая гора завалилась? По крайней мере, откуда-то сверху полился свет, стало видно за темной пылью светлое туманное небо. Ах, выбраться бы туда! Но как же Змей проклятый? Вон вылезает из-под обломков, мотает головами, зыркая то влево, то вправо, высматривая жертву. И пока чудище выискивало его, Добрыня смог удлинившимся клинком прямо с дальнего выступа рубануть одну из плоских голов, проносившихся мимо. Длинная шея опала и волочилась за топающим к Добрыне огромным туловищем, а голова вновь начала набухать, чтобы вырасти.

Вокруг все рушилось. Если в подземелье и были еще какие-то твари и чудища Кощея, то сейчас их просто развеяло огромной чародейской силой, а то и завалило скалами. Но все же Добрыня чего-то добился: заметил, что вырастали и вновь исторгали огонь всего пять или шесть голов. Кощей не успевал возрождать остальные, и его обезглавленные толстые шеи просто волочились по камням и раздавленным украшениям, попадая под ноги чудищу, которое даже спотыкалось о них, раскачивалось. Змей зарычал оставшимися пятью головами – даже обида в этом рыке слышалась. Но звук и сила все равно были такие, что опять дрогнула и начала рушиться новая стена, все сдвинулось. Огромная каменная глыба упала как раз на Змея, но не раздавила его, а разлетелась на огромные куски, закрыв ими блестевшее золото, – слышно было, как оно звенит, проваливаясь куда-то в бездны вновь образовавшихся расселин.

Змей-Кощей, казалось, не обратил на это внимания. Рычал, выл, топтался на месте, выискивая, куда во время последнего обвала скрылся его противник. Но Добрыня решил повременить немного, укрылся за скалистым выступом, переводя дыхание. Его рука, сжимающая меч, болела, во рту чувствовался отвратительный вкус паленой кожи, прыжки получались уже не столь легкими и стремительными. Сколько времени длился этот нескончаемый бой? Сколько он еще продлится? И хватит ли у Добрыни сил, чтобы закончить начатое?..

Он выглянул из-за уступа, увидел, как топчется Змей, и понял, что его страшный противник тоже начал уставать. Болтающиеся без толку головы на подрубленных шеях истекали темной кровью, неуклюжие лапы все чаще стали оступаться. Длинный хвост, ранее так яро метавшийся из стороны в сторону, теперь как-то устало задевал стены пещеры, сдвигал их, но уже не рушил. Разве Кощей может уставать? Внезапно Добрыня разглядел иней, которым покрылся Змей, заметил, что под ним побелели обломки скал, а головы, какие ранее изрыгали пламя, сейчас дышали холодным паром.

Добрыня припомнил, как Малфрида сказала не так давно: «Силе тоже порой надо получить откат, чтобы потом снова вернуться… Изморозь – это усталость после чар».

Значит, после напряжения мощного чародейства Кощей, как и он, утомился. Вон даже замер на миг, головы шевелятся, озираются, выискивая противника среди рухнувших обломков, среди новых выступов, образовавшихся на стенах.

И Добрыня вышел, окликнул Бессмертного:

– Ты слышишь меня, чудище? Я здесь!

Одна из голов взревела, но остальные медлили. Эта же сделала быстрый рывок в сторону Добрыни, плюнула огнем. Добрыня не то чтобы бездействовал, просто на мгновение замер – и огненный шар полетел обратно в пасть чудовища. Голова тут же задымилась, тяжело опала, потемнела вся.

– Да охолонь ты, – заслонился мечом Добрыня, готовый разить, если и другие нападут.

Но не напали. Более того, Добрыня и уследить не мог, когда перед ним оказался сам Кощей – высокий, худощавый, с широкими плечами… Вот только голова все еще была тупорылой, с алыми мерцающими глазами. Жутко все это выглядело. Особенно когда голова прошипела, выговаривая слова:

– Ты смиряешшьссся?

Неужели пощадит? Неужели опять начнет его уговаривать?

– Зачем мне смиряться? Не за тем сюда шел. Но другое скажу. Разве ты не понял, что нам не победить друг друга? Ты – бессмертный, я – неуязвимый. Мы можем долго продолжать гонять друг друга, пока остатки твоего золота не провалятся ниже Кромки.

Кощей стал озираться змеиной головой, оскалился, заметив, сколько золота утекло в темные провалы. Он рывком послал голову в сторону Добрыни – шея вмиг стала длинной, быстрой, – но наткнулся на свое отражение в пластине шлема и был отброшен с такой же силой, с какой сделал рывок. Кощей пошатнулся, едва не рухнув, но устоял. И лишь после этого вновь раздалось шипение:

– Что скажешшь тогда? Зачем медлишшь?

Добрыня соображал быстро, вспомнил много. Вспомнил, как отменил сражение под градом Булгаром, уверив всех, что им не победить тех, у кого даже нищие в сапогах ходят, и уж лучше русичам поискать лапотников. Значит, если есть что-то, с чем сейчас не можешь справиться, надо попробовать отложить это до лучших времен.

– Давай выйдем на поединок позже. Не среди этих камней и залежей золота, а где-то в другом месте. Там и закончим начатое. Думаю, неплохо будет нам снова сойтись дней через семь у моста через реку Смородину, где живой мир с миром Кромки соединен. У тебя будет твое колдовство этой стороны, я же богатырскую силу своей земли испробую.

Кощей как-то странно, утробно забулькал. Смеялся, что ли? Или из змеиного горла слова выходили с трудом? Но когда он заговорил, Добрыня вполне разобрал его речь:

– Добро. Через седмицу я приду к Калинову мосту. Но тогда уже пеняй на себя. Если мой верх, я тебя уничтожу или заставлю служить мне. Кромешником станешь, воле моей будешь повиноваться беспрекословно и вечно!

– Да ты победи сперва, – процедил сквозь зубы Добрыня.

Он слышал, как Кощей уходил, потом темной тенью спрыгнул в одну из глубоких расселин, где надеялся разыскать свое провалившееся золото. Добрыня же смотрел вверх, выискивал, где из пролома свет пробивается. Ох и соскучился же он по свету ясного дня!

Глава 17

Первое, что заметил Добрыня, выбравшись из расселины в сводах, это то, насколько все вокруг изменилось. Он видел совсем другие горы, другие склоны. Ему пришлось миновать пару перевалов, прежде чем он начал узнавать места. И то с трудом. К примеру, там, где ранее находился усыпанный камнями подъем ко входу в Кощееву пещеру, ныне был виден лишь узкий проход между двух сдвинувшихся гор, этакие незнакомые врата. Все стало иным… Однако Добрыня и сам был как-то причастен к тому, что произошло, чтобы все так изменилось. К чему теперь удивляться?

Но не только это заметил сын ведьмы: вверху, там, где на вершинах гор вечно лежали тяжелые облака, скрывавшие мир Кромки, теперь прорывались лучи солнца. Они были багряными – закат или рассвет? – но от их отблесков эта вечно серая, туманная земля словно ожила, стала цветной, меняющейся, сулящей надежду.

Добрыня глубоко вздохнул, снял свой чудесный шлем и облегченно тряхнул длинными слежавшимися волосами. Он был рад солнцу, рад, что сюда проникает сияние живого мира, ради которого он и забрался в такие неведомые дали, ради которого взял на себя столь тяжелую ношу, как противостояние с Темным. И он выстоял! Он по-прежнему еще жив! Думать, что не все еще завершено, сейчас не хотелось. Главное, что он не уступил и даже смог выставить свои условия.

Осознание этого придавало Добрыне таких сил, что и утомленность после боя отступила. Он вдыхал всей грудью, сила росла в нем, и, чувствуя это, он засмеялся громко и торжествующе. Эхо гор подхватило его смех, понесло среди туч, казалось, и сами они расступились, солнечный свет стал более ярким, в лицо пахнуло ветром. Ветер был ледяным, колючим, но и бодрящим. Добрыня ощущал его свежесть, как и жар в своей груди. Жар после холода – это приток сил, как уверяла ведьма. А столько сил, как сейчас, Добрыня еще никогда не ощущал. Даже когда боролся с Бессмертным. Тогда ему просто некогда было об этом думать. Нечто похожее на такую силу он чувствовал лишь однажды, когда они с Владимиром вошли в Киев и он понял, что свершилось невероятное – они поменяли власть на Руси. Теперь же он справился один. И Кощей был прав, уверяя, насколько он сам может быть непобедимым.

Теперь же… О, теперь Добрыне казалось, что он сейчас и взлететь сможет! Но это уж чересчур. Он просто сделал сильный рывок, прыгнул, пробежался по крутому голому склону высокой горы, опустился среди каменных завалов в узком проходе, оступился и засмеялся. Да, прыгать он может отменно, но все равно надо быть осторожным, а то и ноги сломать недолго. Все же, обладая колдовскими силами, он по-прежнему был не духом, а человеком.

На вершинах сдвинувшихся гор еще лежали пласты снега, но большая часть его осыпалась при встряске подземелий, завалив проход, и только самые большие обломки скал опасно выступали из его рыхлой белизны острыми зубами. Передвигаться тут, рискуя увязнуть в сугробе или поскользнуться на камне, было непросто. Добрыня снова прыгнул на скалу, перелетел через навалы камней, удержался на одном из них… и вдруг заметил на снегу следы. Тут недавно прошли люди… А еще он увидел разбросанные кости, отбитый череп, когтистую кисть, все еще сжимавшую заостренную палку. Выходит, что склон, где ранее вход в пещеру охраняло воинство неупокоенных, теперь, когда горы сдвинулись, провалился под землю, и всех их просто завалило, придавило горами, упрятало глубоко под землю, где им и надлежало быть. И вот же останки одного есть, и если Добрыня не ошибается, то лежат они в протоптанной в снегу колее, где, похоже, не так давно кто-то проходил. Неужели его спутники могли пройти тут, когда выбрались?

Мысль о своих отрезвила посадника, от недавнего победного ликования не осталось и следа. Как они? Как Забава, Сава и эти пленники, которых он освободил? Они были очень ослаблены, а тут, в горах, творилось такое! И как Малфрида? Жива ли она…

Мысль, что с матерью могла случиться непоправимая беда, пробудила в душе тревожную боль. И ярость на Кощея. Поэтому, когда где-то сбоку заскрежетало и зашевелилось одинокое полуистлевшее существо, Добрыня рассек его светлым кладенцом, почти не глядя. Ишь нежить, еще ворочается, трепыхается! Через время вновь один появился, тоже себе на погибель – голова с остатками волос так и отлетела, ударившись о скалу, упала, зарывшись в рыхлый подтаявший снег. И опять стало волнительно: как там его спутники и спасенные пленники? Смогли ли они пройти дальше или стоило бы вернуться да поискать их там, где раньше был вход в пещеру?

Добрыня замер, стал вслушиваться, пытаясь определить свою задачу неким внутренним чувством. Тихо-то как, тихо… Он вдруг почувствовал себя почти беспомощным, казалось, что вся его сила колдовская бесполезна, если не сможет помочь тем, кто дорог.

И именно в этот момент в дальнем конце ущелья он заметил поднявшуюся из снега фигуру. Она стояла не шевелясь, но даже на расстоянии Добрыня чувствовал ее взгляд. Человек? Добрыня прищурился, заслоняясь рукой от дувшего сквозь узкий проход ледяного ветра. Фигура стояла, словно ждала именно его. И Добрыня рассмотрел издали бледное лицо ожидавшего, темные провалы его глаз. Кромешник, разрази его гром!

Эти слуги Кощеевы не кидаются бездумно, как мертвецы, эти имеют часть души и могут соображать. Что же этот задумал, раз ждет его в конце прохода? Ну сейчас разберемся! А может, и разбираться не стоит. Враг – он всегда враг.

Добрыня в несколько прыжков миновал оставшийся проход, приблизился, уже и меч занес для удара… Но удержал руку, когда кромешник что-то поднял, показывая витязю.

Приземлившись неподалеку на скалистый выступ, Добрыня смотрел – и глазам своим не верил. В руке у кромешника был крест! Силы небесные, как такое возможно? Слуга Темного и… с крестом.

Правда, крест был не абы какой, просто две обструганные ветки, скрепленные под углом. Но все же это был знак, чтобы привлечь внимание Добрыни и удержать его. И теперь витязь с удивлением рассматривал кромешника. Даже узнавал: длинные каштановые волосы, ровный нос, бледное, но привлекательное лицо… Привлекательное, если бы не эти темные дыры глаз.

– Ты? – удивился Добрыня.

Мокей. Враг чародейки… и его, Добрыни, родитель. От последней мысли даже передернуло.

– На что рассчитываешь, придя с крестом? Хитришь? Думаешь, помилую?

Тот продолжал держать самодельный крест в поднятой руке, словно защищаясь.

– Мне ваш Сава посоветовал показать тебе это, чтобы не кидался сразу на меня, а сперва выслушал.

Сава дал этой нечисти крест? Кто в такое поверит? А вот Добрыня поверил. Он находился в таких местах, где и союз священника с кромешником может состояться.

– И что этот святоша велел передать?

– Велел? Нет, мы с ним просто договорились, что я встречу тебя и отведу к ним. Кто-то же должен встретить тебя после всего, что тут произошло.

– А ты храбр, кромешник, – искоса посмотрев на него, сказал Добрыня. – Я ведь могу зарубить тебя за то, что ты некогда сделал с моей матерью.

– Ты всегда это успеешь, витязь. Но без меня тебе придется долго их искать. Если… если ты еще хочешь с ними свидеться.

Да что эта тварь полуживая понимает? Думает, что если он побывал у Бессмертного, то уже и люди ему не в цене? Впрочем, хорошо зная Кощея, Мокей вполне мог подозревать, что после встречи с Темным даже такой, как Добрыня, изменился. И посадник с каким-то потаенным стыдом вспомнил, что был момент, когда он почти был готов послушать хозяина Кромки.

– Значит, Сава считает, что я могу доверять тебе? – переспросил Добрыня.

– Мы вместе с ним выбирались из подземелья, когда все вокруг сдвигалось и рушилось. Я ему помог. И через проход этот провел. Отчего же ему не верить? Он даже позаботился обо мне, дав это. – И кромешник взглянул на скрещенные палки, пожал плечами и равнодушно отбросил их.

И они пошли вместе – богатырь и кромешник. Странная пара.

Местность действительно была неузнаваема: там, где раньше стекали потоки водопада, нынче стояла глухая стена, а вместо голого склона, на котором валялись валуны, теперь был провал с темным озером в котловане. Но Мокей шел уверенно, легко перескакивая через нагромождения камней и расселины, поднимаясь по зыбким насыпям на перевалы. Добрыне было даже удобно с таким проводником, молчаливым, легким, сосредоточенным. Но с чего бы он взялся помогать людям? Почуял, что Кощей не смог победить богатыря? Или… Или что? Тут надо бы разобраться.

За каменными завалами начиналась покатая заснеженная пустошь. Даже розоватые лучи солнца сюда не попадали, стало холодно, все время дул сильный ветер. Снег на этой стороне не таял, представляя собой сплошной смерзшийся пласт, по которому можно было только скользить. Они и скользили, легко и ловко, не проваливаясь, отталкиваясь от скал, перелетая через расщелины. Тут тоже значительно потрясло, но все же места можно было узнать. Вон впереди показались стоячие камни, под одним из которых Добрыня добыл шлем, – именно здесь на них напал великан тале.

Неожиданно его странный спутник остановился, словно решил передохнуть. Сел на валун, посмотрел на Добрыню.

– Что таращишься?

– Надо поговорить.

– Мне с тобой? – скривив губы в презрительной улыбке, спросил посадник.

Мокей спокойно кивнул.

– Ты ведь хочешь узнать о матери? О друзьях? Нас сильно покидало, когда рушились подземелья Кощея. Это ведь вы с ним устроили? И как там… Бессмертный?

В негромком голосе кромешника прозвучала тревога. Пристально вглядывался своими глазами-провалами в Добрыню, как будто ответ был для него очень важен. И, не дождавшись ответа, спросил:

– Уцелел ли хозяин Кромки или ты его…

И опять этот немигающий жуткий взгляд, словно ему хотелось рассмотреть в Добрыне нечто особенное. Словно опасался, что Добрыня уже не витязь, не русич, не пришлый чужак, а кто-то иной.

– Вижу, ты, кромешник, тревожишься за своего властелина, – усмехнулся Добрыня.

– Я о тебе волнуюсь.

Он волнуется? Добрыне захотелось ударить его кладенцом. Но удержался. Ладно, пусть ведет дальше, там разберемся. К тому же в бесцветном голосе этой твари угадывалось нечто… ну почти человеческое.

– Что тебе обо мне переживать? Вот он я. А Кощей ушел. И мне с ним еще предстоит встретиться.

– Так ты не победил Бессмертного? Выходит, вы отложили бой до другого часа? Твою мать это обрадует.

Добрыня, потрясенный услышанным, молчал. Значит, этот получеловек разговаривал с ведьмой? Ну хоть легче стало при мысли, что она жива. И еще поразился, что кромешник знает о том, что Малфрида его мать. Но знает ли, что… Ох, прости Господи!.. Знает ли Мокей, что он его, Добрыни, отец?

Со слов Мокея получалось, что именно он нашел полуживую Малфриду в пещере, когда она разбилась о скалы. Мокей вылечил ее живой и мертвой водой, повел к выходу. Он хорошо знал подземелья, смог провести ее, даже когда все вокруг стало сдвигаться и рушиться. И они успели вовремя, чтобы спасти Саву и пленников, которые не могли выбраться наверх, к выходу из пещеры, настолько все вокруг ходило ходуном. Но у Мокея были силы, он взлетел, закинул веревку за выступ у прохода, помогал пленникам подняться, даже переносил их на руках. Парочку, правда, задавило, когда обрушился вход в само подземелье, но остальные выбрались. Ну а дальше был склон мертвого воинства. Его сплющило почти у них на глазах.

– А моя мать не колдовала? – не удержался Добрыня. – Если Малфрида жива, она могла бы перенести вас.

– Сейчас в ней нет чародейских сил, – ответил кромешник.

И вдруг улыбнулся. Улыбка у Мокея неожиданно оказалась чудесная – белозубая, лучистая, привлекательная. Можно было бы и догадаться, как он был хорош при жизни. Но Добрыню от его улыбки едва не замутило. Он ведь знал, когда его мать теряет колдовские силы… Неужели она… и этот? Лучше предположить, что ведьма опять с Савой сошлась. Или, еще лучше, что Кощей в своей злобе просто лишил ее чар. В любом случае Добрыня еще разберется с этим бывшим древлянином.

– Почему ты, слуга Кощеев, взялся помогать людям? – сдерживая ярость, спросил Добрыня, чтобы отвлечься.

– Малфрида попросила. Я не мог отказать ей. Все же некогда… я много зла и горя ей причинил. Теперь пришло время платить долги.

Ну вот, еще немного – и кромешник начнет каяться, как грешник. Тут хоть плачь, хоть смейся. Но Добрыня только буркнул: мол, рассказывай, что потом случилось.

Оказалось, дальше все было просто и одновременно сложно. Когда горы перестали двигаться и склон с мертвым воинством оказался под сошедшимися горами, беглецы миновали его так быстро, как могли. В этом «как могли» угадывалось многое. Ведь не все неупокоенные провалились под землю, некоторые еще выбирались из-под камней, и приходилось сражаться. Сражался в основном Мокей, у остальных было мало сил, однако и Сава оказался неплох: забил камнями несколько упырей в крошево. А потом…

– Сава повел людей дальше, а мне Малфрида приказала дожидаться тебя. Надо было узнать, выжил ли ты, стал ли кем-то иным…

Тут Мокей умолк, но Добрыня догадался, почему ранее кромешник так рассматривал его: ведь он и впрямь мог согласиться с условиями Кощея, мог принять их и подчиниться.

– Я не смог победить Бессмертного, но сил у меня еще немало для будущей схватки. Полагаю, что это не мои силы, а от волшебства Кощея.

– Нет, это твои собственные силы, Добрыня. Они были в тебе с рождения, просто некогда ты от них отказался. Но, попав в мир, где властвуют чары, ты их принял вновь. И они останутся в тебе… если сам того пожелаешь. Но учти, однажды они могут взять над тобой верх. Как это случилось с твоей матерью.

Добрыня поежился. Тут бы подумать… но сейчас он этого не хотел. Не ко времени, не к месту, да и не будет нынче искренним любое его желание, что бы он ни выбрал. Выбор ему еще только предстоял.

Мокей поднялся.

– Ладно, передохнули, витязь, и в путь. А то наши о тебе волнуются, ждут.

«Он сказал – наши?» – поразился Добрыня. Он ничего не понимал. Но решил пока не расспрашивать.

Было светло, тучи клубились где-то в стороне, так что видны были горы и полосы снега на них. Солнце не садилось, оно хоть и зашло за дальний хребет, но свет его продолжал алеть, и везде на черных скалах виднелись багряные отблески.

«Какой сейчас час? Когда я вышел из-под земли – утром или вечером?» – гадал Добрыня. Но особо не стремился разобраться. В какой-то миг он уловил запах серы от Смрадной реки, даже ранее, чем кромешник. Смрадной… или Смородины, как некогда пел о ней под перезвон гуслей Добрыня. И все же нынче его не сильно раздражал запах серы. Ну пучится где-то внизу рыжая густая течь – что с того? А вот людей эта вонь, похоже, донимала сильно. Они ушли от Смрадной реки подальше в лес, найдя пристанище у обычного ручья, развели костер из мхов и лапника, чтобы комары не донимали. Пленников их укусы сперва даже радовали – приятно чувствовать себя живым, пусть и испытывая зуд. Но вскоре оказалось, что отдать себя на растерзание рою комаров не такое уж удовольствие. Вот и жались к огню. Правда, встрепенулись, когда из-под нависающих хвойных лап вышел кромешник, а за ним, сияя дивным доспехом и некой особой силой, появился богатырь Добрыня.

Они смотрели на него, не веря своим глазам. Он выглядел как светлый витязь из сказания, как богатырь из чудесных легенд. Он сам был чудесен в своей переливающейся кольчуге и сверкающем шлеме, даже несмотря на темную щетину на щеках и красный след от ожога на скуле.

Добрыня даже поежился от такого невероятного восхищения в устремленных на него взглядах: он что, так изменился после схватки? Первым к нему кинулся Сава, обнял:

– Благослови тебя Господь, посадник! Горжусь, что судьба свела нас вместе.

Там и другие обступили. А потом он увидел улыбающуюся Забаву и какое-то время просто не мог отвести от нее глаз. В лохмотьях, закутанная в какие-то шкуры, но до чего же хороша! Так бы и расцеловал… да и она не против. Но тут толклись еще эти пленники, и у Добрыни сжалось сердце при взгляде на них – изможденные, с трудом возвращающиеся к жизни, некоторые совсем седые, несмотря на молодые лица, пока еще полные горечи и страдания.

– Ты сразил Кощея, Добрыня?

Это Малфрида спросила. И не было в ее голосе радости. А ведь она могла бы и порадоваться за сына. Сейчас же сторонилась, смотрела исподлобья.

Он не стал ей ничего объяснять. Успеется. Сейчас ему было просто хорошо с людьми. После мрака подземелья так приятно посидеть у костра, выпить горячего отвара – это Сава насобирал ягод, сделал густое ароматное пойло. А вскоре и грибная похлебка с глухарем подоспеет.

– О, как я понял, ты успел поохотиться, святоша?

– Это нетрудно. Птица тут вообще не пуганая. Мог бы и оленя у ручья завалить, да только чем? Камнем из пращи его скорее спугнешь.

Добрыне было приятно видеть улыбку парня, приятно держать руку Забавы в своей. А вот Малфрида по-прежнему сторонилась, приглядывалась к нему, как ранее это делал Мокей. Сейчас она все больше держалась рядом со своим кромешником. А тот словно изменился, оказавшись среди людей. К удивлению Добрыни, его темные провалы глаз исчезли, и теперь стало заметно бельмо на полуприкрытой веком, пересеченной шрамом глазнице. Зато другой глаз – серый, прозрачный – смотрел на Малфриду тепло и нежно. Она же потом смастерила ему повязку из обрывка ткани, перевязала слепую глазницу.

– А если опять кромешное в нем проявится? – не удержался от вопроса Добрыня. – Если мрак снова из него попрет?

– Ну тогда ему повязка больше не понадобится, – легко отозвалась Малфрида.

Добрыня только хмыкнул. Да ну их… его родителей. Ему вообще о другом поговорить надо. Кто же даст лучше совет, как не темная ведьма, сама порождение хозяина Кромки?

Но и Малфрида желала переговорить с сыном без посторонних. Она жестом велела ему следовать за собой, увела подальше к реке. Розоватый солнечный свет еще алел над ними. Облака уходили, алый диск солнца клонился, почти касаясь горного хребта. Смотреть на него было не больно, даже приятно. Иногда только шевельнется, вспыхнет живой луч, но сейчас же тухнет, как конвульсия умирающего.

– В наших краях все иначе, – вздохнул Добрыня. Домой-то как хотелось!

Они расположились на камнях над рекой. Вода в ней была кристально чистой, журчащей. Не скажешь, что где-то неподалеку бурлят вонючие желтые воды Смрадной. Хотя ветер порой и сюда приносил ее тухлый запах.

– Мокей сказал, что ты не сразил Кощея, – начала Малфрида. – Это хорошо. И я вот что скажу: сейчас, когда его сила не набрала прежнюю мощь… давай просто уйдем? Погонится он за нами или его удержат за Кромкой подземные сокровища, но надо попытаться скрыться от него. Может, и получится у нас.

Добрыня поправил пояс с мечом, огладил его рукоять любовно.

– Нет, Малфрида. Я не могу так просто уйти. Вот вы уходите. Это будет разумно. А я слово Кощею дал, что мы продолжим единоборство.

И поведал ведьме, как и что происходило во время их боя, как они условились с Темным о новом поединке.

Она слушала внимательно, глаза блестели, порой закусывала губы, вздыхала.

– И ты готов выполнить договор, заключенный с поганым? Кто он и кто ты? Ты – русский витязь. И должен остаться таким, должен вернуться в свои края. Тебе было предначертано прославиться, и ты сделал почти невыполнимое. Освободил людей, ослабил Бессмертного. Если же снова пойдешь в бой… ох, будет тогда беда!..

И поведала, что узнала от Мокея. О том, что даже если Добрыне удастся сразить Бессмертного, тот не исчезнет. Не может живущий вечно пропасть, даже если разрубить его кладенцом. И в момент гибели его дух легко переселится в самого погубителя. Кем тогда станет Добрыня? Уйдет вместо Кощея за Кромку? Продолжит жить его жизнью? Это ли надо Добрыне?

Он долго молчал. Когда же заговорил, голос его звучал тихо и смиренно:

– Я все же попробую. Ты пойми, несмотря ни на что, Кощей был со мной по-своему честен. И я это ценю. Поэтому не стану изворачиваться и избегать встречи с ним. Есть у нас уговор – встретиться через седмицу и докончить начатое. И я его не обману. Он знает, что я не отступлюсь.

– Даже если он заполонит тебя? Если подчинит твою душу, как сказано в предании, и сам станет тобой? – Малфрида смотрела на сына с удивлением. – Скажи, Добрыня, неужели тебя не страшит такой исход? Что для тебя страшнее такой участи?

– Потерять честь! Поэтому не мешай мне. Я в любом случае постараюсь не поддаться Кощею, но отступать и сбегáть не стану. Это бесчестно. У меня есть еще семь дней, и я буду готов к тому времени.

– Хорошо, что ваш поединок только через седмицу, – задумчиво произнесла Малфрида. И спросила: – Но как ты догадался назначить время через семь дней?

Добрыня пожал плечами. Как? Сказал первое, что в голову пришло.

– Добро, – только и отозвалась Малфрида. И вдруг рассмеялась: – Никогда не думала, что такое скажу, но я даже твоего Бога готова благодарить за твой выбор в семь дней. Значит, есть на то Его промысел.

Когда темная ведьма такое говорит, впору изумиться. И Добрыня смотрел на Малфриду изумленно и растерянно. Она же ласково погладила его по щеке и ушла под темные лапы елей, растворилась в лесном сумраке.

После этого она редко выходила к людям, все больше сторонилась их, общаясь только со своим кромешником.

Добрыня же оставался с людьми. Была ли в нем Кощеева сила или своя собственная, как уверял Мокей, но ему было легко с обычными смертными. Пусть и не совсем обычными, учитывая, что с ними приключилось за Кромкой. И он с интересом слушал их рассказы о том, как и кто попал к Кощею. Освобожденные варяги, как выяснилось, оказались у него в попытке совершить подвиг и прославиться, однако не устояли против колдовской мощи Темного. Был среди освобожденных и лях кузнец, который ранее так похвалялся своим мастерством, что заинтересовал Кощея, и тот утащил его за Кромку, желая заставить себе служить. Однако лях заупрямился, вот и попал в лед, дескать, до той поры, когда образумится. А сколько кузнец пробыл в ледяном сне, сам не ведал, как и не ведал, что сейчас в мире происходит.

Был среди пленников и черноглазый хазарский шаман, оказавшийся у Кощея из-за того, что пытался научиться темным заклинаниям, да невольно выкликавший из-за Кромки ее властелина. Вот Кощей с ним и позабавился, а потом за ненадобностью покрыл льдом.

И все эти пленники никак не могли опомниться, поверить, что вернулись в мир, и смотрели на Добрыню или того же Саву как на посланцев богов. Или Бога, как пояснял им Сава. А пояснять он мог умело и душевно, и все они слушали его рассказ о Боге Творце, вера в которого нынче растет по миру, завоевывает сердца людей.

Добрыне тоже приятно было слышать негромкий, мягкий голос вдохновенно проповедовавшего священника. Но еще приятнее было, когда рядом садилась Забава. Девушка куда меньше других пробыла в ледяном плену, силы к ней возвращались быстрее, чем к этим бледным, изможденным мужчинам. Она льнула к своему спасителю, смотрела на него светящимися от счастья глазами. Добрыне нравилось, когда она перебирала его волосы, напевала что-то тихонько, ластилась. Ох и прижал бы он ее, ух и покрыл бы с горячей страстью! Однако опасался, что плотская близость умалит его чародейскую силу. Вон Малфрида всегда обычной становилась, когда зов плоти побеждал в ней стремление к волшебству. Наверное, и Добрыне этого сейчас нельзя. И он лишь смотрел на солнце, гадая, какой сейчас день. Сколько еще осталось на продых перед схваткой с Бессмертным?

Добрыня постепенно набирался сил. Порой ходил на охоту с Савой, порой собирал ягоды с Забавой. Они делали отвар с добавлением брусничника и голубики, слушали реку и лес. Солнце медленно проходило сквозь тучи, расцвечивая их багрянцем. Вот доползло до запада, но не закатилось, а как низкое, гонимое ветром облако понеслось дальше на север. Так минули день, ночь, еще день – солнце не сходило с неба.

Но однажды Добрыня проснулся от шума мелкого дождя, взглянул вверх – темно, все в тучах. Вроде и удивляться нечему, но он понял – сегодня тучи не разойдутся. Значит, сила Кощеева растет. Значит, скоро…

Он встал и, сам не зная зачем, оправился туда, откуда доносился запах реки Смородины. Не к мосту пошел, а по берегу. Расселина, по которой она текла, была глубока, но если идти вдоль нее, то берег постепенно опускается. В нос все сильнее бил запах тухлых яиц, рыжая река текла медленно, на ее густой поверхности то и дело появлялись и лопались большие пузыри. И вдруг из этой рыжей мути всплыла темная голова Малфриды. Добрыня замер. Он видел, как она обмывается этой вонью, заметил, какими желтыми стали ее еще недавно темные глаза. Силы возвращались к ней. И, видимо, чтобы окрепнуть окончательно, ведьма окуналась в эту вонючую рыжую воду.

Она выбралась на камни у высохшей кривой коряги – тело желтое, волосы как в жидкой глине, сама будто серная статуя. Из-за коряги показался поджидавший ее Мокей, принялся растирать ведьму куском сукна. Вонь тут была неимоверная, даже Добрыне стало тошно. А этим двоим ничего. Им вообще вместе было неплохо.

Добрыня пошел прочь, но оступился, посыпалась из-под ноги крошка. Его наверняка заметили, но он не оглянулся.

Позже Малфрида разыскала сына у реки, где они ранее беседовали. Она уже вымылась, но серный запах еще угадывался, когда заполоскались на ветру еще влажные волосы и ведьма стала расчесывать их длинными отросшими когтями.

– Вижу, что ты теперь снова полна чародейских сил, – сказал Добрыня. – Ну хоть ясно, что кромешника этого просто так с собой таскаешь, не сближаясь, не любясь. Ну и зачем он тебе? Неужто забыла прошлое зло и простила его?

Она молчала. Как тут объяснишь? За последние годы ведьма очень редко ощущала, что нуждается в чьей-то помощи, но сейчас был именно такой случай. Мокей помогал ей, понимал ее, он был необходим ей. Но как о таком скажешь сыну, которому сама же поведала о прошлом? Да и не только в этом дело.

И чтобы ничего не объяснять, Малфрида засмеялась легко и непринужденно – Добрыня узнал ее чарующий колдовской смех.

– Ты ведь христианин, Добрыня. И как у вас там говорят: возлюби врага своего.

– Ха! Сава, что ли, тебя так очаровал своими проповедями? Я замечал, как порой ты его слушаешь. И я бы еще понял, если бы ты вспомнила, как мил тебе был сам красавчик святоша. Помнишь, как настаивала: «Мой Сава, мой». А теперь… Я ведь догадался, что с кромешником этим ты… Фу, гадость какая!

Она лишь вздохнула. Сидела рядом, мяла в ладонях иголки сосновой хвои – запах от них шел опьяняющий, острый, душистый. Ну хоть вонь тухлую забивал.

Малфрида заговорила негромко, медленно:

– Был в моей жизни, Добрынюшка, один человек, которого я любила. Очень сильно любила, верила, что мой он и навек таким будет. А как не сложилось у нас… погубила я его страшно и жестоко. И торжество сильное чувствовала из-за этого. Но потом пришла печаль. Такая сильная, что выть хотелось, расцарапать себе лицо, как плакальщица на тризне, и голосить не переставая. Однако исправить уже ничего было нельзя. С этим и жила… Вот так и Мокей. Мало ли что было в его прошлом, если теперь он исправиться хочет. Неужели нельзя дать ему такую возможность? Пусть еще раз испытает удачу.

– А его удача – это ты, как я понял?

Малфрида отвела взгляд и даже слегка покраснела, будто дева юная. А еще сказала:

– Да, это я. Но и ты.

– Ну, я-то много радости ему не доставлю.

– А жаль. Он искренне помочь тебе хочет.

– Что-то не верится мне в искренность кромешника, – буркнул Добрыня.

Малфрида бросила в реку измятую хвою, посмотрела искоса – человечьим взглядом, словно для искреннего разговора чародейство только помешало бы ей.

– Если Мокей помогает смертным, то насколько он нежить? Нежить не может и не умеет жалеть или ненавидеть. У нее нет человеческих чувств, есть только стремление погреться в человеческом тепле, выпить чужую жизнь. А у Мокея есть желания. Помочь нам освободиться от власти Кощея. Помочь тебе выстоять против Бессмертного. Если такое возможно…

– Ха! Ну и как же он в этом поможет?

– Ну хотя бы поупражняется с тобой с оружием. Некогда он неплохим воином был. Вот бы вы и вспомнили, что и как. Сава вон нынче скорее мамка-нянька для освобожденных, ты все больше с Забавой милуешься, в глаза ее лазоревые смотришь, как будто и не ждет тебя больше ничего. А срок-то на подходе…

– Ты на Забаву не ворчи. Я с ней радость сладкую испытываю. Словно и не жил годы и годы, словно юность вернулась. И ты пообещай мне, что, если случится со мной… ну, если то, в чем упреждала, произойдет… ты позаботишься о ней.

Малфрида низко склонилась к нему, глаза как у лани трепетной – нежные, блестящие, трогательные.

– Прежде всего я о тебе позабочусь. А там… не оставлю избранницу твою. Но и ты меня послушай – иди к Мокею. Он многое о Кощее знает, он научит и поможет. Я просила… да и он сам готов помогать своему сыну. Ведь нет у него больше никого.

Ладно, уговор так уговор. Малфрида позаботится о Забаве, а уж он потерпит возле себя этого кромешника.

Однако Мокей и в самом деле оказался хорош. Бился он скорее по старинке, не столько наносил выверенные удары, сколько действовал исподтишка, мог и песок в глаза кинуть, и подножку коварную подставить. Но кто сказал, что Кощей будет биться по какой-то особой науке? К тому же скор был древлянин, силен, Добрыня, если честно, получал удовольствие от схваток с ним. Порой они даже беседовали.

– Кощей может явиться в любом облике, – говорил Мокей. – Не жди от него того, что сам решил. И уж будь уверен, миловать он тебя не станет. Но если вдруг начнет поддаваться – знай, что-то задумал Темный. Вот тогда и не спеши разить его.

А потом настал день, когда тот же Мокей вдруг велел Саве увести всех.

– Он рядом, я ощущаю его приближение. И он постарается погубить всех, кого только сможет.

Добрыня тоже чувствовал: что-то менялось, что-то сдвигалось в мире, как это было недавно, когда они бились с Кощеем. Значит, размыкает он горы, выходит…

Сава собирался в дорогу, ему помогали бывшие пленные, но и те нет-нет да замирали, вслушивались, на лицах всякое было написано: у кого страх, у кого злоба, один из варягов даже подошел, сказал, что готов остаться и помочь. Жизни не пожалеет, но постарается подсобить. Однако Добрыня только похлопал его по плечу:

– Уходите, если не желаете отвлекать меня заботой о вас.

А вот Забава так и вцепилась в посадника:

– Я с тобой! Ты ведь не для того за мной пришел, чтобы теперь прогнать.

Он ласково коснулся ее дрожащих губ, сказал, что еще не ведает, чем все обернется, не знает, кем вернется к ней сам.

– Мне все равно! – плакала девушка. – Я тебя выбрала и буду ждать, кем бы ты ни был.

– Не стоит ждать! – резко оторвал от себя ее руки посадник. И уже мягче добавил: – Помнишь, ты хотела боярыней стать? Так вот, пойдешь с Савой, он тебя в Новгород доставит. А там такая краса да разумница, как ты, любого к сердцу припечатает. Славно жить будешь, долго и счастливо. Меня же оставь. Я приказываю – оставь!

Когда они ушли, когда стихли отдаленные рыдания девушки, Добрыня заметил неподалеку мать и Мокея. Ну, Мокей-то понятно, он кромешник, ему уходить некуда. А вот Малфрида… Она на все шла, чтобы возродить чары и помочь ему. И она не уйдет. Хотел было спросить, что ведьма задумала, но не стал: ее лицо, какое-то болезненно сосредоточенное, и взгляд, будто обращенный внутрь себя, не располагали к вопросам. Она уже начала колдовать, глаза ее горели, волосы взмывали, шевелились, как живые.

Добрыня опоясался мечом, поправил шлем и пошел туда, откуда слышал приближение. Солнца не было, темные облака снова закрыли горы, мир как будто притих, но время от времени слегка подрагивал, ощущались тяжелые толчки поступи. Ну что же, если Кощей приближается, чего тут дивиться…

Тени в тумане колебались, неясно было, куда смотреть. И от этого в душе росли страх и напряжение, дышать становилось трудно. Добрыня собрался и вдруг понял, что страх таится не в нем самом, а веет на него влажной туманной сыростью откуда-то извне. Значит, это не его страх, а нечто постороннее, как морок, как колдовство, насылаемое чужой недоброй волей. Выходит, что Кощей начал бой еще издали, даже не приблизившись. И осознание этого помогло Добрыне сохранить ясность мысли, укрепить нежелание поддаваться давящему ужасу.

Он уже дошел до моста через Смрадную реку, приготовился ждать, когда вдруг почувствовал, что рядом кто-то есть. И не Кощей – его поступь еще глухо отдавалась в земле. Добрыня оглянулся и едва не выругался.

– Да что вам тут надо? Родители, видишь ли! Убирайтесь! Вы только мешаете.

Мокей и впрямь отступил. Дивно, что, несмотря на приближение Кощея, его глаза не стали темными дырами, а единственный живой глаз был напряжен, вглядывался в туман. В руке Мокей держал острый тесак из заточенного камня. И с этим он на Бессмертного вышел?

У Малфриды же вообще ничего не было. Только ее желтые горящие глаза с узкими хищными зрачками. Но ее колдовство всегда уступало чарам Бессмертного, на что же ведьма сейчас надеется? Нелепица какая-то. Того и гляди Бессмертный колдун учует ее присутствие, подчинит себе, как и ранее, когда превратил помимо ее воли в Ящера и заставил напасть. И случись подобное… тогда у Добрыни только больше хлопот прибавится.

– Да уходите же вы! – разгневался посадник.

Малфрида и Мокей быстро переглянулись – Добрыне даже показалось, что они обменялись мыслями. Потом Малфрида повернулась к нему, вгляделась. Даже зрачок ее на миг расширился, взгляд стал почти проникновенным, человеческим.

– Тебе сейчас не о нас думать надо. Но будь по-твоему, в стороне останемся. Однако и ты учти: если начнешь побеждать Темного, то проиграешь. Поэтому остановись, как только почувствуешь победу. Пусть убирается, не добивай.

И это родная мать такое советует? Победить и отпустить?

– Я сам знаю, как мне быть, – огрызнулся Добрыня.

– Если знаешь, то не забудь, что Кощей Бессмертный – твой дед. Так уж вышло, что вы родня и в тебе его кровь. А родню убивать нельзя ни по какому закону.

Добрыня даже поперхнулся, закашлялся. Вот уж подумать страшно… дед! И зачем Малфрида напомнила об этом? Еще больше разозлить хотела?

Но особо задумываться было некогда. Туман заколебался, и он увидел в белесой мути огромную приближающуюся тень.

В этот раз Кощей не принимал облик змея многоглавого. Видать, понял, что думать в сече одному за несколько голов не так-то просто. И он явился огромным витязем, великаном жутким, ходячей тяжелой тенью в трехрогом шлеме, а на месте лица – пятно, только глаза светятся белым. И эти ослепительно-белые глаза Бессмертного, налитые жгучим светом пустоты, шарили по округе. Добрыня вдохнул сильный запах тухлятины. Смрадная, что ли, вскипела или это от Кощея такая вонь, что дышать стало трудно? Он видел, как Бессмертный высматривает противника, как, заметив наконец стоявшего на Каленом мосту богатыря, застыл, вперив в него тяжелый взгляд. У Добрыни в первый миг даже закружилась голова. Рука с кладенцом стала невероятно тяжелой, словно не хотела слушаться хозяина.

Добрыня задыхался, но остался стоять на мосту, широко расставив ноги и решительно склонив голову в сверкающем шлеме. Ну что, нечисть, если у тебя такой посыл давящий, то отразись и получи ответку!

И получилось! Огромный темный силуэт Кощея качнулся, получив свой же посыл, даже немного отступил. Добрыня тотчас воспользовался этим. Не стоило ждать, когда противник опомнится, лучше сразу напасть.

Прыжок его был легкий, стремительный; он различал в клубах тумана огромный, уходящий вверх силуэт, но достичь такой высоты не смог и попросту рубанул Бессмертного по голени. Свистящий звук меча, хлюпающий звук, и нога Кощея была отрублена. Он стал заваливаться, однако устоял, высился теперь, как-то скособочившись, опираясь на отрубленную ногу, но не чувствовал боли. Теперь передвигаться ему было неудобно, и он просто поднял огромную руку, которая продолжалась гигантской палицей. Рука, летящая с высоты, опустилась там, где только что находился Добрыня. Витязь успел отскочить, и удар пришелся по Каленому мосту, разбив его в щепы. Берега стали заваливаться, словно стирая грань между миром Кромки и миром людей. Плеснуло волной вонючей рыжей воды, которая, растекаясь, делала землю склизкой. Добрыня оступился и упал, с трудом, оскальзываясь, стал подниматься. Он видел, как палица вновь опускается. Ох, помоги, Боже, дай сдержаться и не отвести взор…

Удар был отражен шлемом, а Добрыня еще и успел срезать часть булавы. Срезанный пласт был огромен, при ударе от него полетели острые осколки. Добрыня ощутил, как чиркнуло по телу, по лицу. Там, где волшебная кольчуга спасла тело, боль была терпимой, а вот щеку обожгло, как огнем.

«Думать надо в другой раз», – яростно подсказывал себе Добрыня. Однако теперь знал, что Кощей вооружен палицей из крепкого кремня. Сейчас Бессмертный склонился, и Добрыня видел сквозь гущу тумана его темное неподвижное лицо, видел, как открылась в довольном оскале черная пещера пасти. И если меч может разрубить его тело, то булава слишком крепка, чтобы так просто ее разрушить.

– Ты всего лишь кусающийся червяк! – глухо неслось из этой пасти. – Ты лягушка, возомнившая себя бойцом.

Добрыня поднялся, посмотрел вверх и поудобнее перехватил рукоять меча.

– Тот, кто первый в бою начинает оскорблять противника, уже проявил свою нерешительность! – крикнул он зычным голосом.

Видел, как снова на него с высоты валится огромное оружие. Мечом можно и не отвести, лучше сдержаться и смотреть, отвести удар отражением. И получилось! Палица не долетела до него, снова ушла вверх.

Кощей взвыл, когда почувствовал, как рука с палицей уносится обратно, повинуясь силе отражения. А кладенец опять подрубает ноги, они крошатся, вынуждая великана рухнуть на колени. Добрыня с разбега в невероятном прыжке пролетел почти возле белых глазниц и чудом не поразил одну из них: лишь сверкнуло светом волшебного меча… но достать не сумел. Кощей тотчас попытался поймать его, как ловят досадную мошку, однако промахнулся, издал глухой рык – будто лавина в горах обрушилась.

В стороне, стараясь не упасть от сотрясения земли, творила заклятие Малфрида.

– В единый миг, в миг отлета души приди ко мне в руку, сохранись, стань моим…

Глаза ее горели, а из задергавшегося горла уже вырывались не человеческие слова заклинания, а клокочущие звуки – казалось, целое болото лягушек заквакало громко. Так она творила заклятие на языке земноводных, потом замяукала кошкой, затрубила оленем, зарычала медведем, а там и заскрипела старым деревом. Все, что есть в мире, выходило из груди чародейки, она повторяла заклинание, чтобы все силы услышали ее и помогли. Она шумела волной, свистела ветрами, гудела пламенем. Если Кощей уловит творимое ею волшебство, он отвлечется от Добрыни, он поймет, что она задумала, и сделает все, чтобы уничтожить ее. Но тогда случится то, чего она опасалась, – ее сильный ловкий сын сможет победить Бессмертного, но при этом сам станет им же.

Однако Кощею сейчас было не до сторонних чар. Добрыня наседал на него не переставая, задел по локтю, опять ноги подрубил и сразу отскочил, переводя дыхание. И неожиданно заметил, что обе конечности Кощея вдруг стал удлиняться, вновь расти мощными столбами. Нет, так Бессмертного не свалить. Значит, нужно добраться до горла. Как поется в песнях, как сказывают волхвы: чтобы свалить нежить, надо пересечь ей жилу духа в горле. И для этого Добрыне следует отрубить громадную голову этого великана. Но поди же еще доберись до нее.

Огромный Кощей был неуязвим, однако и не так быстр, как человек. Когда Добрыня прыгал, перескакивая с утеса на утес, он только успевал обернуться, наносил удар туда, где витязя уже не было. В пылу схватки они давно удалились от заваленной землей Смрадной реки, сражались у высоких гор, исчезали в плотном тумане.

Малфрида невольно двинулась следом, продолжая творить заклинание. Ей надо было их видеть, надо было не упустить нужный миг.

– Ты слишком близко к ним, – расслышала она голос Мокея. – Лучше я подойду, я подскажу, а ты не прекращай колдовать, не останавливайся!

Он сделал несколько шагов туда, где маячила огромная тень великана, где порой вспышкой сверкал меч-кладенец. Мокей прикрывал собой Малфриду, в руке его подрагивал острый каменный тесак. Его единственный глаз следил за происходящим, видел, как настигает Добрыню гигантский силуэт, как тот уворачивается, отступает, чтобы потом опять напасть. Какая же в нем смелость!.. И каким маленьким он кажется подле этого великана!

Булава Кощея врезалась в уступ, где только что стоял витязь. Все содрогнулось, покатились камни, попадали деревья, из трещин потекли подземные реки. Добрыня изловчился и с диким криком обрубил удерживающую палицу длань Кощея. Она покатилась по склону, но и обрубком Кощей так ударил Добрыню, что тот полетел куда-то в сторону, ушибся о скалы, захлебнулся от боли и удушья. Казалось, ни вдохнуть, ни выдохнуть.

А Кощей уже грохочет, приближаясь, клубятся и разлетаются вихри тумана, несет вонючим трупным смрадом. И совсем близко его темное лицо, шарят, сверкая мертвой белизной, пустые, но все замечающие глаза.

Добрыня взмолился. Он был не самый преданный Христу верующий, да и не мог он быть услышан в этой мути тем, к кому взывал. Но у него вдруг появилось ощущение, что он уже не один, что его кто-то поддерживает и подбадривает. И он рванулся, прыгнул из последних сил, оказался на плече как раз склонившегося великана. Одной рукой Добрыня ухватился за выступ рогов шлема Бессмертного, другой с яростным криком рубанул по горлу великана. Кладенец врезался в толстую и твердую, как чешуя, шею, застрял. Такого Добрыня не ожидал. А Кощей вдруг замер, не шевелился, словно чего-то ждал.

Добрыня вспомнил слова Мокея: если Бессмертный начнет поддаваться… Но что бы там ни было!.. И он рванул застрявший клинок, пытаясь высвободить его. Сам еле удерживался на качающемся великане. Ну же, еще усилие – и он избавится от Кощея, избавится от… своего деда. Вовек бы его не знать!

А Малфрида еще говорила, чтобы он не забывал, что перед ним его дед! Вот сейчас он… Но опять вспомнилось, о чем предупреждал кромешник, и уже занесенный для удара меч-кладенец дрогнул в его руке, словно сама рука была готова изменить своему хозяину. Проклятье! Так он должен биться или загадки разгадывать?

Где-то внизу Мокей протянул Малфриде каменный тесак.

– Сейчас! Все получится.

Его голос прозвучал на удивление спокойно. И это придало сил испуганной, умолкшей от страха чародейке. Она резко ударила по своей раскрытой ладони каменным острием, брызнула кровь. Ее волосы взвились, из горла вылетел крик, почти вопль, однако закончившийся словами:

– Своей кровью заклинаю, своей кровью призываю… Ко мне на сохранение. В единый миг поддаться и быть спасенным!..

Она еще колдовала, когда Кощей, уже с почти наполовину перерубленной шеей, вдруг очнулся, перестал медлить и, стремительно схватив Добрыню свободной рукой, стал сдавливать. Неуязвимая кольчуга сперва сдерживала невероятную мощь каменной десницы великана, потом стала поддаваться, и витязь закричал. Меч выпал из его руки, только шлем отразил огромные бездушные глаза. Отразил, как изнутри их вспыхнул аспидно-алым светом зрачок, а потом стал расплываться кровавым пятном, залил всю глазницу… и потемнел. Или это потемнело в глазах Добрыни? Он еще чувствовал, как его сжимает гигантский кулак, а потом, когда его уже никто не держал, он полетел в пустоту, ударился, покатился. Казалось, сейчас и дух вылетит из обмякшего тела, но он помнил, что надо вставать, надо отражать новые нападки. Он ведь не сразил Бессмертного, он должен продолжать…

Кто-то помогал ему подняться, тащил. А вокруг носились некие темные вихри, чернота налетала, пронзала холодом, валила с ног. Но рядом было надежное плечо, Добрыню удерживали, вели через эти темные вьюги, смерчи, сквозь дикий яростный вой.

Он с удивлением понял, что его поддерживает кромешник Мокей, увидел его так близко… И этот прищуренный от ветра обычный серый глаз, и повязку через другую глазницу. Лицо вроде молодое, но с какими-то скорбными морщинами. Сколько ему лет? Да о чем, в конце концов, он сейчас думает?

– Куда тащишь меня? Где Кощей?

– А вон же, в руках у Малфриды.

Они были уже рядом, могли рассмотреть ее за темными стонущими вихрями, которые вдруг стали смыкаться в ее окровавленных ладонях, блеснули металлом. И Добрыня с удивлением увидел, что ведьма держит в руках обычную штопальную иглу.

– Это и есть смерть Кощеева! – почти с восторгом произнес рядом Мокей.

Малфрида кинула на него быстрый гневный взгляд, будто бы он мешал, и продолжила колдовать.

И на глазах удивленного Добрыни игла исчезла, и теперь чародейка держала обычное белое яйцо. Которое вдруг потемнело, обросло сероватым пером, и вот уже бьет крыльями, пытаясь вырваться, дикая утка. Она даже крякнула, но тут ее утиный клюв расширился, задергался подвижным носом – ведьма уже держала бьющего лапами зайца.

Малфрида еще что-то прорычала и подбросила зайца. Сейчас сбежит… Но над ней, прямо в воздухе, словно огромная пасть, вдруг открылся возникший невесть откуда каменный сундук, заяц впрыгнул в него будто по собственной воле, и крышка захлопнулась. Тяжелые канаты оплели сундук, подняли куда-то вверх, унесли…

Добрыня только смотрел. Не было мути тумана, не было темных вихрей, расходились тяжелые тучи, и над горным перевалом заалело низкое солнце. И везде: на склонах с полосами снега, на вершинах елей, на камнях плоскогорья – сияли багряные блики, как будто разлитая кровь.

– Так где же Кощей? Ты заколдовала его?

Малфрида слабо опустилась на колени. После вспышки сильного чародейства она выглядела обессиленной – лицо посерело и осунулось, волосы повисли космами, вокруг глаз образовались темные круги. Дышала тяжело, как после долгого бега.

Мокей поддержал ее, стал хлопать по щекам, не давая впасть в беспамятство.

– Все, милая, все! Ты заколдовала его, уничтожила его силу. Он не сможет больше явиться!

Кромешник почти смеялся, но потом лицо его помрачнело.

– Однако… кто знает, сколько его чар могло проникнуть в тебя саму, когда Кощея развеивала. И может так случиться, что однажды ты не сумеешь с этим справиться.

Он не договорил, просто смотрел на нее – и столько было в этом взгляде!

– И все же, куда делся Кощей? – хотел понять Добрыня.

– Да оглянись же ты! – резко ответил ему Мокей. – Посмотри на тень – это все, что от него осталось.

Добрыня оглянулся и онемел. Там, где над ними возвышалась каменная стена высокой горы, виднелась темная нечеткая тень. Словно камни там расплавились и почернели, когда душа покинула тело Бессмертного. Почти под горной грядой наверху можно было рассмотреть тень от его головы, широченные плечи великана, широко расставленные ноги. Но это была всего лишь тень. А сам Кощей…

Добрыня понял.

– Ты заколдовала его душу, Малфрида! Спрятала в иголке, иголку в яйце, яйцо в утке, утку в зайце, зайца… Где тот сундук, в котором ты его замуровала?

– Далеко, – отозвалась ведьма, поднимаясь с помощью Мокея. – В безбрежном море, на одиноком острове, на высоком дереве. И уж поверь, Добрынюшка, не тебе предстоит однажды сломать эту иголку. Ты же… ты остался человеком. И что? Жалеешь теперь?

Как он мог жалеть? Он стоял живой, по щеке текла кровь из пореза, все тело болело, однако он видел все вокруг, дышал, ощущал упоительный запах тающих снегов и чувствовал во рту вкус хвои, аромат ее коры. Огромная тень высилась над ним, но уже не угрожала. Это была всего лишь тень, о которой особо и думать теперь не стоило.

Добрыня еще недавно был готов погибнуть в схватке, даже согласился принять в себя чужую душу, стать нелюдью темной и уйти за Кромку. Но вот же он стоит, смотрит по сторонам, он жив и здоров, он дышит. И остался собой. О чем же ему жалеть?

А спасла его чародейка Малфрида, его мать. И помог ей в этом его отец… как бы к нему Добрыня ни относился.

И витязь шагнул к ним, обнял обоих.

– Благослови вас Бог!..

Ну вот сейчас ведьму передернет от сказанного ее сыном-христианином, а кромешник вообще отшатнется. Но нет же, они стояли все втроем, улыбались друг другу.

С гор веяло ветром, журчали водопады от таявших снежников. Все в мире менялось, лишалось чего-то необычного, волшебного, даже ранее сверкающая кольчуга Добрыни вдруг померкла, стала просто кольчужной рубашкой из спаянных колец. Шлем тоже не сиял уже, а казался простым шишаком обычной ковки. А куда делся меч, Добрыня сейчас и вспомнить не мог. Все чародейство растаяло с исчезновением того, кто давал темные чары этому миру. Можно было бы и пожалеть об этом… но мир и без чар так прекрасен! Даже дали дальние проступили внизу, теряясь в легкой голубоватой дымке, окутывающей предгорье, светилась вода широких озер. Облака на небе отступали, багровели и золотились в лучах солнца. Все успокоилось, но дышало и жило.

Позже Добрыня подсел к Малфриде, спросил у понурой, истратившей на колдовство все свои силы матери:

– Сможешь идти или тебя понести? Нам ведь теперь долгий путь предстоит. Ты сама сказывала, что надо идти к Колдовскому заливу, поджидать проплывающие суда. А путь туда неблизкий, да и неизвестно, возьмут ли. Выдержишь ты такое путешествие?

Она приподняла опущенные веки, улыбнулась.

– Ветер подует – и я воспряну. Роса упадет – и я оживу. Каждый шаг по земле будет возвращать меня к жизни. И каждый распустившийся цветок даст мне новую волну дивного, что есть во мне.

Добрыня усмехнулся, но ничего не сказал. Хотя было в его душе сомнение. Он ведь тоже имел в себе частицу волшебной крови, но сейчас, после всех пережитых чудес и страхов, был рад, что чувствует себя самым обычным. Главное – верить в себя и знать, как поступать. А сейчас надо было передохнуть и подлечиться: ожог на его скуле еще не совсем сошел, рассеченная щека по-прежнему кровоточила, мышцы тягуче ныли, да и ребра болели при дыхании. И все же он знал: им надо идти. Нечего тут оставаться, его дела дома ждут.

Дома! При мысли о доме, о Руси, о Новгороде даже сладко стало в душе. Наконец-то он может подумать об этом, наконец-то готов возвращаться! Может, и своих удастся нагнать. Забаву обнять. Вот только… И он снова спросил, как там мать. Сможет ли, готова ли возвращаться?

Потом повернулся к отцу:

– А ты как? Ты ведь через смерть прошел, ты с ней сжился. И что для тебя теперь мир людей?

Остался ли Мокей получеловеком? Живет ли он вообще?

Тот моргнул глазом, поправил повязку на пустой глазнице. Одежда на нем лохмотья лохмотьями, вся истлевшая, лишь только выданная Савой меховая безрукавка хороша. Но все равно выглядит бывший древлянин странно. Пусть и почти по-человечески. Или даже совсем по-человечески, но скорее как бродяга, а не отец посадника новгородского.

– Мне бы хотелось попасть в мир людей, – молвил со вздохом Мокей. – Корабли на реках увидеть, березы высокие, хороводы у костров. О, ничего бы я не хотел сильнее, как вернуться к людям, пожить и умереть обычной смертью.

– Ну тогда все ясно! – хлопнул себя по коленям Добрыня, поднялся. – Если все решили, то чего тут торчать… Под этой тенью.

Он снова посмотрел на высокую скалу, на которой темнела Кощеева тень. Все, что осталось от властелина Кромки. Как ее люди назовут когда-нибудь, что придумают? Да не важно. Главное, что путь был свободен и их ничего тут больше не задерживало.

Эпилог

Новгород

Зима в словенском краю на исходе 990 года от Рождества Христова выдалась снежной, метели и снегопады налетели сразу после сырых осенних дождей, загудели, завыли, засыпали землю высокими пушистыми снегами – и успокоились. Солнце теперь светило почти каждый день, мороз пронзал воздух, и все вокруг блестело. Холода держались ядреные, так что жители Новгорода ходили с Детинецкой стороны на Торговую и обратно по крепкому льду реки Волхов, мимо свай моста, еще не восстановленного после разгрома перед крещением. Да и зачем им сейчас мост, если и так пройти можно? Вот по весне и займутся им. Но когда еще та весна придет… Ну а пока и зиме снежной все рады, не прискучила еще.

А вот епископу новгородскому Иоакиму, рожденному у теплых южных морей, было даже боязно смотреть на эти тяжелые высокие снега, на сугробы у частоколов, на пушистые белые шапки на кровлях. Ему казалось, что надо забиться в укрытие, жаться у теплого очага, кутаясь в меховую накидку. Однако самих новгородцев зима не пугала, вон разгуливают по городу, выходят на торжище, женщины идут к полыньям с коромыслами, дети и то не спешат в тепло, а бегают по снежным навалам, съезжают на салазках с сугробов.

Иоаким наблюдал за ними, отодвинув ставневую заслонку на окошке, и начал улыбаться. Дети эти неугомонные ну чисто воробышки суетливые, а девы с румяными щеками до чего хороши! Да и смех купцов такой звонкий в ясном морозном воздухе. Вон сколько народу сегодня пришло к епископу на его подворье. Они уже не сторонятся церковника, уже дело у каждого к нему есть.

Подворье для епископа справили знатное. Пусть и не каменные хоромы, но тепло и удобно; стены мхом проконопачены, лестница с резного крыльца ведет широкая, во дворе поленница опоясывает едва ли не весь двор – местные позаботились, чтобы их христианский глава не мерз в столь непривычно студеную для него зиму. Иоакима такая забота трогала до глубины души. Он вообще хорошо ладил с новгородцами в последнее время, после того как прекратили убивать священников и перестали резать людей на подступах к граду Новгороду. Посадник Путята тогда с ног сбивался, гоняя и казня головников непримиримых, а молодой Воробей Стоянович уже не ведал, чем и привлекать окрестных словен ко граду: не желали те торговать с крещеными градцами, да еще и купеческие караваны грабили и разгоняли, мешая вести торговлю. Епископ же Иоаким молился, но сам начал терять надежду, что лад и покой настанут на этой истерзанной земле.

Ну а потом… Вспоминая то облегчение, что последовало после тревог и волнений, Иоаким широко перекрестился. И стал думать о хорошем. Вспомнил, как служил сегодня обедню в недостроенной деревянной церкви Святой Софии. Ох, как же она нравилась епископу! Была новгородская София просторной, с изогнутыми деревянными сводами и искусно выполненной резьбой. Запах ладана и красок от новых икон с образами смешивался с ароматом свежесрубленного дерева, свечи восковые испускали мягкое сияние. И пусть купола еще не подняты на кровлю и звонницу, но зато как мастерски выполнены эти купола! Сейчас они ожидали своего часа на церковном подворье, запорошенные снегом, было их больше десятка, крупные и поменьше, напоминавшие перевернутые луковицы, искусно украшенные чешуйчатой деревянной резьбой.

А вот обряд с венчанием в недостроенной церкви можно будет провести уже после пресветлого Рождества. Иоаким немало внимания уделял предстоящей свадьбе с венчанием пред образами. Будет жениться молодой Воробей Стоянович на местной девице, и епископу было важно, чтобы новгородцы увидели, как красиво и благолепно пройдет обряд. Когда знать начнет венчаться, покажет пример, то однажды и простые люди, дай бог, потянутся к алтарю.

Так что Иоаким радовался, что Воробью так вовремя пришла охота жениться. Пышной будет эта свадьба, а главное – освященной. Правда, немного волновало, что сегодня сам посадник Воробей почему-то не явился на службу в церковь. Обычно он никогда служение не пропускал. Но сегодня пришла какая-то весть от воеводы Путяты, и Воробей спешно покинул город, уехал невесть куда и неизвестно на сколько.

Обычно Иоаким в дела мирские не вмешивался – своих забот хватало. Но сейчас стало даже любопытно: что там у них происходит? Вон, почитай, более седмицы назад в Новгород приехала пара гонцов из дальней заснеженной Ладоги. Надо же, в такое непростое время и пробрались сквозь снега и заносы! Обычно зимой ладожане с новгородцами не общались, пока реки не вскроются, а тут вдруг явились. Видимо, нечто важное заставило их проделать такой путь в Новгород. Причем столь важное, что воевода Путята сразу собрал отряд и отбыл в северном направлении. Иоаким тогда не стал спрашивать, что происходит: это русская земля, в ее диких северных пределах кто только не берется за оружие да чинит разбой, и зима им не помеха. Но, видимо, спросить стоило: тот же молодой посадник Воробей в последующие дни ходил встревоженный, поднимался на стены, ждал вестей. А сегодня и сам отбыл верхом, даже отстоять обедню не явился. Иоакима это не устраивало: чем чаще нарочитые люди будут ходить на службу, тем больше и простого люда за ними потянется. Ведь несмотря на то, что новгородцев окрестили, к церкви они шли скорее поглядеть на нарядных бояр да посадника, а не молиться Всевышнему. Но Иоаким был все одно рад, что люди посещают новый храм: не важно, как ты приходишь к Богу, главное – что приходишь. А там и душа откликнется.

И вот после полудня на подворье епископа новгородского примчался гонец с новостями. Да такими, что Иоаким упал перед образами на колени и стал читать благодарственную молитву. Вот радость-то! Гонец сообщил, что Воробей отправился встречать не кого-нибудь, а самого посадника Добрыню, за которым Путята в саму Ладогу сквозь снега добирался.

Новость быстро разошлась среди людей, новгородцы повыходили из изб, спешили на торжище, где всякая новость обычно обсуждалась. И рады ведь были! Уже не таили обиду на посадника, который их насильно в реку загонял, а говорили о том, что с Добрыней в Новгороде всегда порядок и лад были. Без него град словно без головы оставался, жить-то жили, а как дальше дела повернутся, не ведали. Но вернется Добрыня, вот тогда ужо!..

Иоаким еще издали услышал волну гомонящих людских голосов, какая шумела, приближалась, вопила. Вот дудки загудели, барабаны забили, шум стоял такой, что даже устроившиеся под стрехами галки поднялись в алевшее закатом небо. Красивая картина, но и тревожная. Иоакиму тоже стало тревожно. С какими вестями явился посадник? Уходил он невесть куда, ничего не пояснив, да и мрачен был, как туча. Еще и священника Саву с собой увел. И епископ молился о них обоих все это время – и о властном, упрямом Добрыне, и о мягком парне Саве, какого порой так не хватало ему.

Однако тревожные мысли покинули преподобного Иоакима, когда он увидел въезжавшие во двор сани, заметил и посадника Добрыню в высокой меховой шапке, а там и Саву заметил, даже умилился тому, как возмужал его любимец. С ними еще какие-то люди были, епископ разглядел и пару женских лиц, но разбираться, кто такие, будет позже. Пока же лишь молился, благодаря Всевышнего за столь радостную встречу. Служилые люди епископа сдерживали ликующую толпу за воротами: кажись, не уйми их, так весь Новгород явится на церковное подворье, заполонит все вокруг.

Иоаким ожидал прибывших на высоком крыльце, важно опираясь на епископский посох. Выходя в спешке, даже забыл надеть варежки, но сейчас о холоде не думал. Видел, как гарцевал на коне по двору счастливый Путята, как Воробей подал руку сошедшему с саней посаднику. В приветном жесте подал, не от слабости прибывшего. Ибо Добрыня шагнул к крыльцу сильно и широко: шуба длинная на нем распахнута, длинные полы снег метут, шапка соболиная на крутые брови надвинута, карие глаза горят весело. И хотя на лице посадника появились новые шрамы и седины в волосах прибавилось, он, поднимаясь по ступеням, смотрел на Иоакима почти с задором, полные губы чуть улыбались. Вот совсем чуть-чуть, хотя само лицо так и светилось от радости.

Добрыня сперва коленопреклоненно припал к руке епископа, попросил благословения, а поднявшись, вдруг сжал его в объятии.

– Ох, владыка, как же я соскучился! Как сладко вернуться домой. Да еще и победителем!

Кого он там победил, Иоаким сейчас не думал. Он был шокировал вольностью обращения к себе посадника. Что подумают собравшиеся? Как можно было так забыться?! По сути, одичать!

И если бы не Сава, отвлекший на миг епископа, то он бы уж высказал Добрыне… путая греческие и славянские слова. А так светлая улыбка любимого ученика немного погасила пожар в груди Иоакима. Он благословил Саву, а потом услышал его быстрый шепот:

– Не гневайтесь на посадника Добрыню, владыка. Он такое пережил, с таким столкнулся, что гордыня его вознеслась высоко. Но худа от этого никому нет. Есть даже добро. Ибо победитель должен быть награжден.

Однако о том, что пережил Добрыня в своих странствиях, Иоаким узнал лишь на другой день рано утром, когда тот чуть свет явился в его покои.

– Выслушайте мою исповедь, владыка. И уж тогда решайте, какое покаяние вы мне наложите. Да и поверите ли вы мне вообще…

До прихода христианства год у славян на Руси заканчивался обрядом Корочуна – когда в самую длинную ночь гасили все огни, а затем долгим упорным трением сухого дерева о дерево добывали новую искру, от которой и зажигали вновь очаги в домах. Епископ Иоаким был достаточно разумен, чтобы не запрещать то, к чему в этих краях привыкли, однако для него куда важнее было, чтобы местному люду больше понравилось, как отмечают Рождество Спасителя. Поэтому после самой темной ночи новгородцы потянулись к еще не достроенному, освещенному пламенем свечей храму Святой Софии. Заглядывали внутрь, следили за праздничной службой, слушали песнопения священников, а потом радостно садились за угощение, каким потчевали их в честь светлого праздника. И такое празднование им понравилось куда больше, чем продолжительное сидение во мраке в самую долгую ночь.

А потом народ узнал о предстоявшем венчании временного посадника Воробья и местной боярышни. На это было бы любопытно посмотреть. Но еще больше все развеселились, проведав, что и Добрыня предстанет перед алтарем с привезенной им из дальних краев красавицей. Ее еще в Ладоге окрестили в новую веру, причем крестным отцом стал не кто-нибудь, а сам воевода Путята. Поэтому невесту Добрыни так и называли теперь – Забава Путятична. Было у нее, правда, и новое имя, в крещении данное, да только его многие еще не знали, а вот имя Забава новгородцам пришлось по душе. Ведь и сама невеста посадника была милой, забавной, улыбалась всем так счастливо. Да и заслужил их удалой посадник в жены такую раскрасавицу.

Ну а где свадьбы, там и пиры застольные, с играми, гуляниями, катанием на тройках. Весело было той зимой в Новгороде! К тому же постепенно разошелся слух, что в числе прибывших с Добрыней была и его мать, известная чародейка Малфрида. Многим любопытно было на нее глянуть, но все никак не могли понять, где же матушка посадника? Правда, сидела на пиру с гостями некая веселая черноглазая красавица, да только кто же подумает, что эта молодица – родительница самого почтенного Добрыни?

Однако после свадьбы Малфрида вскоре уехала из города. Сопровождал ее худощавый нелюдимый спутник с повязкой через один глаз. А так как сам посадник сразу после пиров с головой погрузился в местные дела и заботы, то проводить их до Рюрикова Городища вызвался только священник Сава. В пути он заметил, что чародейка холодно держится со своим спутником, потому и сказал при прощании:

– Ты не сильно ворчи на Мокея за то, что он согласился креститься. Он ведь, почитай, половину души оставил за Кромкой, а как можно к жизни вернуться, если не позаботишься о спасении души? А Христос милостив, он примет всякого, кто уверует в него всем сердцем. Так что у Мокея теперь есть надежда пожить по-человечески.

Малфрида лишь опустила лицо в пышный воротник лисьей шубки. Склонилась так, что длинные колты-подвески из-под расшитой шапочки скользнули по скулам.

– Я Мокею не нянька. Хочет креститься – его воля. Да и не было в нем никогда ничего чародейского. Обычный он. А то, что от силы Кощеевой ему перепало, забыть поскорее хочет. Где уж ему понять, каково это, когда силу волшебную всю жизнь имеешь.

– А тебя так уж и радует волшебная сила? – чуть подмигнул ей Сава.

В темном одеянии священника, в скуфье[99] куполообразной с нашитым крестом, он смотрелся как настоящий служитель церкви, и ничего от бродяги, проделавшего столь долгий путь, в нем теперь не осталось. Даже стать, казалось, стала другой, и теперь не богатырский размах плеч привлекал внимание, а некая плавность во всех движениях, словно Саве никуда больше торопиться было не надо. Только в глазах светилось прежнее удалое веселье да улыбка была все такая же ясная. Правда, когда он улыбался, в глазах его все же читалась легкая тревога. Ведь Сава хорошо знал Малфриду, знал, что рано или поздно ее темная кровь начнет брать над ней верх. За время их долгого пути на Русь, когда им пришлось идти через далекие северные земли и плыть по водам Колдовского залива, где их подобрали на варяжскую ладью, а также преодолевать пустые и дикие земли биарминов, она порой вдруг начинала темнеть и выпускать когти. Но теперь это ее саму пугало. И тогда она тянулась к Мокею, звала к себе. Не хотелось ей снова в чудище превращаться: проведет ночь с полюбовником – и опять весела, опять спутница их верная, подруга милая.

А почему Мокея выбирала, когда на нее даже кое-кто из пленников засматривался восхищенно? Видимо, что-то роднило их с бывшим кромешником. И не только общий сын Добрыня, но и пережитые несчастья. Они подолгу о чем-то говорили, порой плакали оба, порой чему-то смеялись. Было видно, что им хорошо вдвоем, что нежность и доверие между ними. Только когда Мокей стал поговаривать, что хочет прийти под защиту Спасителя, Малфрида на него не на шутку рассердилась, ссорилась с ним, даже оставить в пути своих спутников подумывала. Но не ушла же! Значит, и ей, дикой ведьме, нужны людское тепло и забота.

Тут, в Новгороде, Добрыня ее богато одарил, хотел в тереме своем поселить, однако она отказалась: слишком много христиан тут, сказала, того и гляди уговорят ее в церковь пойти. Сын не стал ей перечить, но предложил, пока холода не минуют, пожить в Городище, чтобы отдохнула от всех тревог и долгого опасного пути. А когда Мокей вызвался сопровождать ее, Добрыня даже обрадовался. Ему самому спокойнее будет, если рядом с Малфридой останется кто-то, кому она дорога. Может, тогда и не одичает снова, потянется к близкой душе.

Малфрида, признаться, и сама не понимала, чего же она хотела. Но в Городище жила уютно, хотя порой пугала челядь, когда глаза ее вдруг желтым огнем загорались. И начинали люди ее тогда сторониться, плевались за ее спиной, крестились. А она злилась на них, прогоняла. Только Мокей и мог с ней справиться, обнимал, удерживал, пока не сникала, грустить вдруг начинала.

– Вот так и живу, Мокеюшка, сама не зная, где спокойствие и приветливость найду. Такая уж, видно, недоля моя…

По весне, как вскрылись реки, уговорил ее Мокей отправиться к внуку Владимиру. Малфриде эта затея пришлась по душе, вот и уехали они, ушли на торговой ладье к далекому Киеву.

Когда посаднику Добрыне о том сообщили, он опечалился. И было такое чувство, что больше никогда он с матерью не встретится. Да и Мокея не увидит, не поговорят они, как порой разговаривали по пути из земель Кощеевых. Но все же мысль, что бывший кромешник Малфриду не оставил, давала некоторое успокоение: сильно любил ее Мокей, с ней пребудет, как бы судьба ее ни сложилась в дальнейшем.

В остальном же Добрыня был занят делами посадническими, правил всем Новгородским краем. Выходил на вече, принимал иноземных гостей-торговцев, восстанавливал новые торговые подворья. При нем же и подняли на деревянную церковь Святой Софии тринадцать дивных куполов-маковок и вновь возвели широкий мост через Волхов, соединив две стороны купеческого града – Торговую и ту, что раньше Детиницкой называли, а нынче гордо прозвали Софиевской[100]. И отовсюду сходились люди поглядеть на это диво дивное, а там и заходили в храм, смотрели, слушали, проникались.

Со временем в Новгород пришла весть, что и в Киеве было решено возвести храм, так же называвшийся Святой Софией. А еще вестовые сообщили нечто, удивившее и порадовавшее посадника Добрыню: дескать, чародейка Малфрида обитает при князе Владимире, советчицей его слывет да служит верно. Имя ее стало славным, люди ее почитают, князь слушает. И хотя говорили, что церковники пеняют князю Крестителю за то, что с колдуньей связался, он бабку родимую обидеть не дает. Правда, о том, что это его бабка, мало кто догадывался. Но положение у советчицы князя было знатное.

А потом вдруг пришла весть, что Малфрида преставилась. Новый век как раз начинался, когда не стало ее[101]. Добрыня как узнал о том, сам себя не помнил от горя. У него как раз третья дочь родилась, вот и сказал Забаве Путятичне, что в крещении малышка будет Матреной, но дома кликать ее станут только Малфридой. Жена ему не перечила. Они вообще ладно жили. И хотя только дочерей рожала мужу вятичская красавица, с сыном его Коснятином крепкую дружбу водила, чем радовала посадника.

И когда он горевал, не зная, справить ли поминальную службу по матери или оставить все как есть, учитывая, как она новой вере противилась, Забава посоветовала:

– Написал бы ты в стольный град да вызнал, что с Малфридой произошло. Не старая же она была, чтобы вот так вдруг…

И то сказать, не могла за каких-то десять лет Малфрида так состариться, чтобы внезапно помереть. Вот и отправил с первой же оказией Добрыня в Киев письмо с просьбой все поведать. А когда получил ответ, удивился: Владимир велел не справлять по Малфриде заупокойную службу. Ибо она жива. Просто ушла. Не одна, а с неким спутником, в крещении Нестором. А на то, чтобы уйти, была ее собственная воля. О смерти же ее объявили, чтобы служители церкви успокоились да не пеняли христианскому князю, что с волшебницей знается.

– Ну и как это понимать? – гадал Добрыня.

Его утешил священник Сава, напомнив, что именно Мокея он крестил под именем Нестора, что означает «путник». И, переговорив, Добрыня и Сава решили, что не оставил Малфриду верный Мокей.

Сава в Новгороде долго служил в храме Святой Софии, и люди к нему тянулись, уважали. Добрыня же правил еще долгие годы. А после него пост посадника его сыну Коснятину достался. Дочерей же замуж выдали за именитых людей, ладно они устроились и уже своим детям любили рассказывать сказы, как их дед Добрыня бился с чудищем поганым на Калиновом мосту и освободил от него Русь.

В землях некогда диких древлян лес отступал, засеивались поля, грады и монастыри строились. Однако были еще и глухие уголки, куда редко путники заглядывали. Вот в одном из таких удаленных мест, где лесное озеро подступало к холму, на котором в старину высилось языческое капище, и поселилась пара – муж с женой. Не очень общительные, но справные. Муж, по имени Нестор, сдружился с местным отшельником, носил ему овощи с грядки да о божественном любил поговорить. А к хозяйке его местные бабы да девицы хаживали: травницей пришлая слыла умелой, и окрестные девки-славницы уверяли, что таких красивых венков, как звавшаяся Марфой жена Нестора, никто больше плести не умеет. Причем уверяли, что если какая из невест на свадебном пиру в венке, сплетенном пришлой, сядет, то жизнь с мужем у нее будет долгая и дружная. Ну, как у Марфы с ее Нестором.

Как-то оная Марфа вышла из избы к калитке плетня, стояла, прислушиваясь к стуку топора из ближайшего лесочка: там ее муж расчищал округу да правил изгородь, чтобы хозяйские козы паслись и в лес не забредали. Женщина улыбнулась – вокруг глаз ее появились легкие морщинки, натруженная рука поднялась, поправив темную прядь с легкой сединой, выбившуюся из-под головного покрывала. Муж трудится, никогда не сидит без дела. Такой вот он у нее.

Потом ее карие глаза словно затуманились – задумалась, вспоминала. Виделось ее мысленному взору, как проснулась она однажды в своей роскошной опочивальне в стольном Киеве, хотела повернуться, да вдруг тяжелый чешуйчатый хвост за собой потащила.

Вот тогда она и решилась. Пошла к князю и попросила, чтобы ее окрестили. Ибо не было у Малфриды иного выбора. Либо она изменится, либо то, что в ней таится, изменит ее саму.

Князь тогда обрадовался, сказал, что всем и каждому сообщит, что его советчица-чародейка готова пойти к купели. Но Малфрида запретила внуку об этом болтать. Ей стыдно было, оттого что она словно бы отрекалась от чего-то важного и значительного, что ее так прославило и одновременно едва не погубило.

И ушла она вместе с верным другом Мокеем туда, откуда они оба были родом – в землю древлянскую. Стали тут вместе жить и стариться. И хорошо они жили, дружно, нежность у них была в каждой улыбке, каждом слове ласковом. Но только об одном Малфрида-Марфа супругу никогда не сказывала. Зачем ему, свято верующему, такие волнения? Это ее дело, ее тайна.

Малфрида посмотрела в сторону леса, откуда стук топора доносился. Лес как лес, то дубы могучие, то липы душистые, а то и ели темные. Но она видела еще и то, что иные не замечают: как на ветке прозрачная зеленоватая тень покачивается – мавка лесная. Смущает ее стук топора, боится за свое деревце. Ничего, милая, до тебя хозяин не доберется, сохранишь свой дубок кудрявый.

Еще женщина замечала, как в травах на склоне легкие травяные духи играют, радуются теплому солнышку. А там и в озере возле избы водой булькнуло, всплыла мохнатая, как кочка, голова водяного. Хозяйка ему пальцем погрозила: не балуй, не заманишь. Когда же она за водой пойдет, то молитвой отпугнет подводного жителя, если тот что недоброе замыслит.

Малфрида сладко потянулась, закинув за голову руки в расшитых узорами рукавах. И хорошо так на душе сделалось! Улыбнулась небу, ветру, солнечному свету, всему вокруг.

– Спасибо, Боже всеблагой и правый, что не отнял у меня этого. Что чудеса и дива позволяешь и поныне видеть да радоваться им потихоньку!..

1

Исполох – ужас, паника. (Здесь и далее примеч. автора.)

2

Городище – подразумевается «Рюриково Городище»: по преданию, усадьба князя Рюрика располагалась в трех верстах к югу от Новгорода, и там по традиции жили правители города; хоромина – главное и самое большое помещение среди построек усадьбы.

3

Имеется в виду поход на т.н. черных булгар – тюркский народ, проживавший в районе Волги. Поход князя Владимира и посадника новгородского Добрыни на булгар произошел в 985 году.

4

Бесштанник – здесь: малыш; дети обоего пола носили только рубашки, пока были совсем маленькими. Только когда вступали в подростковый возраст, мальчикам следовало надевать штаны.

5

Словенский – т.е. расположенный на землях словен; словене – древнерусское племя, обитавшее возле озера Ильмень и по Волхову с центром в Новгороде.

6

Ромейские цари – правители Византии. Сами византийцы называли себя ромеями, т.е. римлянами, считая себя продолжателями Римской империи. Отсюда и название – ромейские.

7

Каженники – сумасшедшие, не от мира сего.

8

Ирий – рай в славянской мифологии; небесный край, где всегда царит весна и куда улетают в холодное время певчие птицы.

9

Нарочитые – уважаемые, значимые, имеющие вес.

10

Детинец – крепость внутри городских укреплений, кремль.

11

Мара и Чернобог – божества темных сил у древних славян.

12

Князь Владимир в 980 году провел реформу, повелев воздвигнуть в Киеве главный пантеон языческих богов Руси – Перуна Громовержца, бога богатства и вдохновения Велеса, судьбоносной Макоши и других. Позже, приняв христианство, он велел это капище разрушить.

13

Корсунь – так славяне называли византийский город Херсонес в Крыму. Был захвачен князем Владимиром в 988 году. Нынче часть Севастополя.

14

Уный – молодой воин, отрок при дружине, часто выполняющий обязанности слуг и оруженосцев.

15

Городня – бревенчатые укрепления, длинные срубы, зачастую наполненные изнутри землей для препятствования возгоранию.

16

Путь из варяг в греки – торговый путь из Скандинавских стран через Русь до самой Византии.

17

Огнегрызка – мор, эпидемия, уносящая много жизней.

18

Поруб – темница в виде сруба, закопанного в землю и закрытого сверху, или просто яма.

19

Вятичи – древнеславянское племя, обитавшее по реке Оке и ее притокам.

20

Мары – темные духи, мутящие разум человека, околдовывающие его.

21

Май.

22

Постолы – кожаная обувь, кроившаяся по ноге.

23

Рында – телохранитель.

24

Подсечное земледелие – это земледелие лесных областей. Чтобы подготовить участок для посева, сначала нужно было вырубить лес, выкорчевать пни, дать ему высохнуть на месте, а затем сжечь. Трудоемкое и долгое занятие.

25

Дядька – на Руси воспитатель мальчика.

26

Кощуна – песнь мифологического содержания.

27

Белокрылка – болотное растение, мучнистые корни которого после особой обработки использовали вместо муки.

28

Даждьбог – божество плодородия и солнечного света у славян.

29

Сестрич – племянник, сын сестры.

30

Торсхаммер – скандинавский амулет в виде молота, знак бога-громовержца Тора у викингов.

31

Чудинко – злой дух в виде деревянной или тряпичной куклы, которую недоброжелатели подкладывали немилым соседям с недобрым заговором. Чудинко по ночам пугал хозяев стуком, треском, иными странными звуками.

32

Моховой – крошечный дух зеленого или бурого цвета, живущий во мхах. Безобидный, кроме поры собирания ягод. Если ягоды в облюбованных им местах собирают, может и заманить в глушь, откуда не выбраться.

33

Деревянник – дух, отвечающий за крепость дерева.

34

Борть – улей в естественном или выдолбленном дупле дерева. Бортничество – древняя форма пчеловодства, при которой пчелы живут в дуплах деревьев.

35

Лядина – участок бывшей лесной пашни, заросший кустарником.

36

Сулица – небольшое копье, дротик.

37

Леля – богиня юности и весны у славян.

38

Лада – богиня любви и телесной близости у славян. Также обращение к возлюбленной, возлюбленному – ладо мое.

39

Вздевалка – старинная верхняя одежда славянок; надевалась поверх нижней рубахи, была обычно с короткими рукавами или вовсе безрукавая.

40

Берегиня – дух плодородия, являвшийся в облике красивой девушки.

41

Славница – девушка на выданье, невеста.

42

Калита – напоясная сумка, кошель.

43

Чуры – духи предков. По поверьям, становились хранителями живых и покровителями рода.

44

Девочкам на Руси надевали запашную юбку (понёву) в период полового созревания, когда они перестают считаться малыми детьми (до этого и мальчики, и девочки носят только одну рубашку).

45

Булгар – главный город т.н. волжских (или камских) булгар, основавших свое государство в Среднем Поволжье еще в VII веке.

46

Волжские булгары приняли ислам в 20-х годах Х века.

47

Большак – широкая дорога, по которой может проехать телега.

48

Водимая жена – главная супруга, приведенная в род, законная.

49

Одрина – спальня; от слова «одр» – ложе.

50

Носил пояс, значит, уже носил и штанишки, т. е. начал приучаться к ратному делу, которому мальчиков учили, когда они подрастали до определенного возраста – с семи лет.

51

Блазень – призрак.

52

Кромка – по поверьям, особая грань, за которой находится мир мертвых, отделенный от мира живых людей.

53

Голядь – балтское племя, проживавшее севернее вятичей.

54

Лунница – женский оберег в виде полумесяца. Должна была защищать женщину от темных сил, сглаза и наговоров.

55

Духов день – день, когда принято поминать усопших пращуров.

56

Суденицы – небесные пряхи, прядущие нить судьбы людей.

57

Тать – преступник.

58

Правда – так называли на Руси закон, свод законов. Возможно, у каждого племени правда была своя, но со временем составили общий закон, т. н. «Русскую правду».

59

Седмица – неделя, семь дней.

60

Всеведов день – осеннее равноденствие.

61

Купальская ночь – гуляния в самую короткую ночь в году – с 22-го или 23-го июня и на всю ночь. Купальские праздники посвящены плодородным силам, будущему урожаю и сопровождаются повсеместными любовными игрищами.

62

Ярилин день – отмечается в начале лета: Ярила – божество роста и сил, как у природы, так и у людей.

63

Конунги – правители, короли у скандинавов.

64

Кика – высокий головной убор женщин на Руси: островерхий или рогатый.

65

Покон – традиция, обычай: от слова «испокон».

66

Зелено вино – так на Руси называли светлые заморские вина.

67

Кликуша – не совсем нормальный человек, юродивый.

68

Пушевик – живая коряга, один из духов леса.

69

Навь – нереальный мир, не такой, как явный мир, мир яви. Нечто вроде параллельного мира, куда смертным нет доступа, но откуда приходят призраки и духи.

70

Налуч – футляр для лука.

71

Тул – сумка для стрел, колчан.

72

Потерчата – души детей, умерших при рождении.

73

Анчутки – крылатые водяные духи.

74

Об этих событиях рассказывается в других романах в серии про Малфриду.

75

Об этом рассказывается в романе «Ведьма княгини».

76

Полисун – один из духов леса в виде старика на козлиных ногах.

77

Перестричник – злой дух, который в виде воздушной полосы проносится перед путником, сбивая с пути.

78

Жива – богиня всего сущего, дающая здоровье и силы.

79

Об этом рассказывается в романе «Ведьма княгини».

80

Змиевые валы – укрепительные земляные насыпи по берегам притоков Днепра южнее Киева. По одной из версий, возведены как ограждение от степняков. Как гласит легенда, их сотворил некий богатырь, впрягший в плуг змея и пропахавший на нем длинную борозду.

81

Об этом событии рассказывается в романе «Ведьма и князь».

82

Головник – преступник, бандит.

83

Очипок, или повойник – головной убор замужних женщин на Руси. В виде полотняной шапочки, под которой женщины прятали волосы.

84

Об этом рассказывается в романе «Ведьма в Царьграде».

85

Колдовской залив – старое название Белого моря.

86

Биармия – земля биарминов: по сагам и летописям, историческая область в Северной Карелии.

87

Паволоки – тонкой выделки заморские ткани, бархат, шелк.

88

Об этих событиях рассказывается в романах «Ведьма и князь» и «Ведьма княгини».

89

Об этом рассказывается в романе «Ведьма и тьма».

90

Поприще – старорусская мера расстояния, приблизительно в один день пути верхом.

91

Умбон – металлическая бляха в середине щита, служила для защиты левой руки, державшей щит.

92

Клен сечи – воин. Иносказательное выражение скандинавов (кеннинг).

93

Об этом рассказывается в романе «Ведьма княгини».

94

Хнефатафл – настольная игра у скандинавов, похожая на шахматы.

95

Скальд – певец и сказитель у древних скандинавов. Пользовался почетом и уважением.

96

Десница – правая рука; шуйца – левая.

97

Безант – денежная единица Византии. В IV—XII веках стала образцом для монет Европы и Востока.

98

Червенские земли – территория на западе современной Украины и востоке Польши. Назывались так по их главному городу Червену. Позднее получили название Червонная Русь.

99

Скуфья – повседневный головной убор православного духовенства.

100

Деревянная церковь Святой Софии простояла больше ста лет и, как полагают по некоторым версиям, была по композиции «прапрабабушкой» знаменитой Преображенской церкви в Кижах. Однако в XI веке деревянная церковь сгорела во время пожара, и на ее месте возвели уже новую, каменную.

101

В «Повести временных лет» на тысячном году стоит лишь одна надпись: «Преставилась Малфрида».

Content

Симона Вилар
Сын ведьмы

Пролог 990, конец апреля

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог Новгород

1