Шалом Аш

Люди и боги

Избранные произведения

Жизнь и творчество Шалома Аша

Шолом Аш своим большим дарованием существенно обогатил еврейскую литературу. Его перу принадлежат двадцать пять романов, свыше десяти пьес, множество новелл, миниатюр, зарисовок и рассказов, два философских трактата, эссе, репортажи, публицистические статьи.

Произведения писателя пользуются известностью среди читателей многих народов. Их переводили на русский, польский, немецкий, румынский, французский, испанский и английский языки. Согретые теплом большого человеческого сердца, проникнутые глубоким лиризмом, они сочетают в себе романтическую приподнятость с широтой реалистического охвата, тончайшую иронию — с психологической вдумчивостью.

На творчестве Аша лежит печать острых противоречий. Сложные явления общественной жизни XX века он пытался укладывать в прокрустово ложе мировоззрения, сложившегося под влиянием социального пафоса библейских пророков и протестантских идей хасидизма. Ложные учения и теории препятствовали верному пониманию подлинных причин общественных конфликтов. Но наперекор своим философским заблуждениям, он, как всякий большой художник, правдиво изображал действительность современного ему мира, и поэтому многие его герои питают ненависть к насилию, стремятся к свободе и свету. Вместе с ними, разделяя их радости и печали, страдает и борется Аш. Страницы его лучших книг — это обвинительный акт голоду и нищете, духовному и моральному убожеству и иным уродливым явлениям общества наживы и эксплуатации.

Шолом Аш, писал М. Горький, «на мой взгляд, самый даровитый из современных писателей-евреев…»[1]

Не случайно реакция часто обрушивалась на писателя со злобными нападками или устраивала вокруг его имени заговор молчания. Однако творчество Аша живет и будет жить, ибо оно принадлежит прогрессивным людям мира, умеющим высоко ценить и бережно хранить подлинные ценности культуры.

Шолом Аш родился 1 января 1880 года в маленьком городке Кутно между Познанью и Варшавой. Детские годы писателя протекали в атмосфере религиозности. Отец его принадлежал к духовному сословию и стремился привить своему сыну глубокую любовь к религиозным литературным памятникам. Под наблюдением отца мальчик усердно изучал Библию. Он на всю жизнь запомнил сказания и легенды, исторические фигуры и мифические персонажи Ветхого завета. Но Библия уводила в глубокую древность, а молодого Аша волновал мир современный, его окружавший. И эту жажду знаний он утолял, черпая их из светских книг. Его верными друзьями и собеседниками стали Лев Толстой, Гоголь, Диккенс, Гете. Произведения этих великих мастеров слова сыграли значительную роль в формировании его эстетических взглядов и убеждений.

К восемнадцати годам Шолом Аш покинул родной городок и переехал во Влоцлавек, где давал частные уроки еврейского языка, чтобы заработать на хлеб насущный.

Первую новеллу Аш написал на языке иврит. В 1899 году он отвез ее в Варшаву и показал жившему там известному еврейскому писателю Ицхоку Лейбушу Перецу. Ознакомившись с зарисовками начинающего художника, Перец сказал ему: «Рассказ сам по себе ничто, если писатель своим героям не вынес справедливый приговор», и посоветовал Ашу писать не на древнееврейском, а на понятном народу современном языке — идиш. Именно на этом языке и раскрылся его талант.

Воодушевленный Перецом, юный писатель возвратился во Влоцлавек и вдали от шумной Варшавы создал небольшое по объему произведение «Мойшеле», опубликованное в 1900 году.

«Мойшеле» — автобиографическая новелла. В ней живет мечтательный мальчик, влюбленный «в красное красивое небо», задумывающийся над судьбой близких ему взрослых людей. Вечно занятые хлопотами, связанными с устройством скучного, однообразного быта, они не замечают ни неба, ни других красот природы. В этой несколько сентиментальной новелле уже звучат призывы к моральному очищению. Тема нравственной чистоты и в дальнейшем будет постоянно занимать художника — к ней он возвращается не раз в своих драматических произведениях и романах.

С появлением в печати «Мойшеле» Аш обосновался в Варшаве. Первая литературная публикация не вскружила ему голову. Аш не торопился писать. Он пристально присматривался к жизни. Много читал. С исключительной энергией и упорством изучал произведения «дедушки еврейской литературы» Менделе Мойхер-Сфорима и его «внука» Шолом-Алейхема, знакомился с творчеством польских писателей.

Профессор Станислав Пигон в своих комментариях к недавно опубликованной им переписке Аша с художниками и писателями Польши подчеркивает, что в формировании личности Аша немалую роль сыграла польская художественная интеллигенция. С. Пигон с полным основанием говорит о том, что Аш долго находился под благотворным влиянием Станислава Виткевича, Стефана Жеромского и Болеслава Пруса.

Первым произведением Шолома Аша, обратившим на себя внимание критики, была повесть «Городок», опубликованная в 1904 году. В ней молодой писатель рассказывает о физически крепких, духовно красивых людях Городка, живущих по законам, исстари установленным их богом и законодателями. Взращены они на доброй земле, у берегов мутных рек, в садах, где влажная прохлада и фруктовые деревья. Их загорелые лица словно отлиты из массивной бронзы. «Каждый имеет дюжину детей и проживает свои сто двадцать лет, не зная горя и страданий». В повести отсутствует тема нищенской сумы, тема, которой так много внимания уделили и своем творчестве Менделе Мойхер-Сфорим и Шолом-Алейхем. Аш идеализирует «верхи Городка», не замечая ни жестокости, ни бессердечия «образованного» и зажиточного еврейского мещанства. Он не понимал, что Польшу XX века, вступившую на путь бурного капиталистического развития, раздирают внутренние противоречия, что в ее городах и селах происходит резкая общественная дифференциация и острая классовая борьба, не замечал бездны социального горя, не задумывался над тем, что добро для одного является злом для другого. Писатель не терзался вопросом, как избавить людей от нищенской сумы, как изменить общество, основанное на принципе «либо ты грабишь, либо другой грабит тебя».

Шолом Аш как-то сказал, что темой «Городка» пронизано все его творчество. Действительно, настроение повести «Городок» присуще многим произведениям Аша. Ярко оно выражено, например, в рассказах «Богач Шлойме» и «Койлерский переулок». В характере лиц палестинских очерков и библейских повествований также заметны черты персонажей повести «Городок». Да и книга «В пламени тернового куста», написанная в 1946 году и ставшая своеобразным реквиемом жертвам фашизма, во многом воссоздает образы «Городка». Антифашистские новеллы этой книги проникнуты тревожными раздумьями писателя о судьбах человека и цивилизации. Показывая зверства нацистских каннибалов в мрачные годы гитлеровской оккупации Польши, Аш поднимается до широких обобщений, гневно протестует против войны и насилия.

Почти одновременно с повестью «Городок» увидело свет первое драматическое произведение Аша — двухактная пьеса «По течению». В беседе с польским литератором Стефаном Наперским Аш вспоминал: «Когда я впервые приехал в Краков и Закопане, мною заинтересовались С. Виткевич, профессор Алиновский, Жеромский. Они знали меня по польским переводам моих новелл. В то время я дебютировал со своей пьесой „По течению“, которую решила перевести на польский язык жена Виткевича»[2]. Первое сценическое создание Аша осталось незамеченным как для еврейского, так и для польского театра. Зато вторая его пьеса «Мошиахс цайтн»[3] в переводе Евг. Троповского была поставлена в Петербурге в театре В. Ф. Комиссаржевской.

Огромный успех выпал на долю третьей драмы Аша «Бог мести». Герой этой пьесы Янкель Шапшович, содержатель дома терпимости, стремясь прикрыть именем бога свои темные дела, заказывает свиток священной торы, чтобы сделать его охранным талисманом для своей дочери. Но талисман не помогает, и она оказывается среди девиц публичного дома.

Пьеса явилась выражением протеста против святош, а вместе с ними и против бога и вызвала множество нападок на автора со стороны клерикалов и мещан. Она обошла многие сцены Западной Европы и России. Привлекла она внимание и советского театра — первой значительной ролью С. Михоэлса была роль Шапшовича.

Театр Аша с исключительной экспрессией рассказывает о распаде патриархальных основ еврейской семьи, раскрывает внутренний мир людей, вступивших в непримиримый разлад с местечковым бытом.

К апреле 1905 года писатель участвовал в демонстрациях рабочих Варшавы.

Революционные выступления народных масс Аш отразил в зарисовках «Моменты дней свободы». Они написаны с большим подъемом. Писатель всецело на стороне народа, он удивительно верно подметил, что революция для пролетариев — праздник: «Празднуй, беднота, свой праздник, свой красный праздник…»

Красное знамя, писал Аш, указывает путь. Это рабочее знамя. «Темной ночью во мраке погреба мать-Нужда сучила нитку, сестра-Чахотка нитку заправила в станок, а братец-Голод ткал полотнище знамени.

В кровь макали нитки, в кровь убитых, в кровь нищих, затравленных нуждой и безысходной бедностью».

Такие слова мог сказать только тот художник, который чувствовал, что именно революция может внести свежую струю в затхлый мир самодержавной России. Но ясным сознанием того, что революция призвана коренным образом изменить частнособственнический строй Российской империи, Аш не обладал. Наоборот, ему дороги были «полупролетарии-полухозяйчики», цеплявшиеся за свое добро и молившиеся всевышнему о его приумножении.

В годы реакции писатель уходит от больших проблем. Он ищет луч света и «искру добра» в древней истории народа. Впечатления от занятий древностью легли в основу занимательно написанных страниц повести «Разрушение храма», страстных диалогов пьес «Амнон и Тамар» и «Дочери Иевфая». В этих произведениях писатель обращается к далекому прошлому, восхищается ветхозаветной стариной, святостью ее людей, как бы противопоставляя «высокое» человеческое начало древней истории бесчеловечному миру новой действительности.

В 1909 году Аш приехал в США. Новый Свет, где наряду с роскошью господствовала безысходная нищета, где уродливые формы развитого капитализма были выражены ярче всего, предстал перед его глазами в мрачных красках. Под тягостными впечатлениями всего увиденного Аш создал повесть «Америка», в центре которой — трагическая судьба еврейского мальчика из Польши.

Произведения Горького из цикла «В Америке» помогли Ашу разглядеть неимоверные страдания миллионов людей Нового Света, скроенного, по существу, на эксплуататорский лад Старого. Аш показал, как «маленькие люди» российских местечек в тяжелой борьбе за свое существование в большом капиталистическом городе постепенно освобождаются от наивных иллюзий, будто США являются страной обильного счастья и полной свободы.

Жестокость и бездушие капиталистического строя, уничтожающего все, что дорого писателю, гонит его из города в город, из страны в страну в поисках «красивой и нравственной жизни». Растерянный Аш в канун первой мировой войны появляется в Иерусалиме, потом поселяется в Париже, а в конце 1914 года возвращается в Нью-Йорк.

«Странное дело, — говорит Аш, — сидя в Америке, я ни на секунду не перестаю видеть Польшу». Но в стране, где все находятся во власти «Желтого дьявола», писатель иными глазами увидел свою «старую родину», свой «Городок». После долгих лет идеализации мещанских верхов «Городка» он опускается на его дно и в 1917 году создает первый социальный роман «Мотке-вор», в основе сюжета которого лежит столкновение голодных «низов» с сытыми «верхами»

Носильщик Либ и его рыжая Златка с трудом отвоевали себе угол в подвале заброшенного дома. Златка рожала каждый год, но спустя восемь дней после очередных родов переводила своего ребенка на кормление из рожка, а сама шла в кормилицы. В убогой и нищенской атмосфере подвала жил ее сын Мотке. С искренней тревогой за его судьбу Аш показывает, как суровая житейская обстановка привела Мотке «на самое дно», где он вырос в анархического бунтаря.

Аш не понимал, что слепое восстание одиночки против сытого мещанства и самодовольного купечества обречено, что революционная борьба требует организованности. Сочувствуя возмущению Мотке, он не видел возможности реализовать справедливые чувства своего героя иначе, как путем ограбления тех, кто измывается над добрыми и покорными тружениками. Своими налетами на грабителей «плодов чужого труда» Мотке, по мысли автора, становится справедливым мстителем за социальное зло.

При всей ограниченности мировоззрения Аша его роман «Мотке-вор» свидетельствует, что писатель расстается с иллюзорными представлениями о трогательном единении и патриархальной целостности еврейского народа, которые раньше ему казались извечными и незыблемыми.

Вслед за романом «Мотке-вор» Аш выпустил в свет роман «Дядя Мозес», открыв им серию произведений большой формы («Мать», 1923; «Электрический стул», 1924; «Возвращение Хаима Ледерера», 1927; «Уголь», 1928; «Ист-ривер», 1947; «Гроссман и его сын», 1954), в которой изобразил мучительный процесс приспособления эмигрантов к общественным условиям «машинного рабства» Америки.

Ранний Аш находился в плену местечкового быта, идеализировал «народную жизнь», неправомерно защищая ее от разрушительных влияний буржуазной урбанистской культуры. Зрелый же Аш, соприкоснувшись с жизнью большого капиталистического города, стал обличать его уродства, выступать поборником социальных преобразований.

Наиболее выдающееся произведение упомянутой серии — роман «Мать».

Название романа рождено одной из ведущих тем Аша. Продолжая традиции классической еврейской литературы, писатель в своем творчестве особое внимание уделил еврейской женщине. И если Шолом-Алейхем заклеймил консерватизм семейных отношений в быту евреев, а Перец рисовал пробуждение чувства человеческого достоинства в забитой еврейской женщине, то Аш стремился показать ее великую созидательную силу и роль во всех сферах общественной жизни.

Романист вводит нас в дом, где еще с благоговением читают библейские свитки и свято исполняют религиозные обряды. Но основы старой жизни здесь уже подточены. Синагогальный чтец Аншл не в силах прокормить семью, он часто приходит домой с пустыми руками… Денег ни гроша. Как накормить голодных детей? Вот тогда-то жена его Соре-Ривке и обращается к своим «помощникам»— к горшкам. «Удивительные у матери горшки, — пишет Аш. — На первый взгляд они самые обыкновенные, как всякие иные горшки, — глиняные, дочерна закопченные, обожженные пламенем… И все же они не такие, как все прочие горшки. Ничего, кажется, уже нет в них — ни на дне, ни у краев, ни на стенках, тем не менее мать умеет раздобыть из них ужин. Мать умеет „доить“ свои горшки, как доят, простите за сравнение, корову. И горшки никогда ей не отказывают. Она дает горшкам воду, а они ей возвращают суп, вчерашний борщ; она эту воду в горшках кипятит, а они ей дают яства, царские деликатесы. Чтобы воздействовать на свои горшки, у матери есть верное средство — вздох; горшкам совершенно достаточно услышать вздох матери, он для них нечто вроде колдовского слова, которым она заклинает их, и горшки выдают из себя ту убогую малость пищи, которая ей нужна, чтобы накормить своих едоков».

Однако дети, которые питаются мамиными вздохами, сваренными в горячей воде, не желают жить по-старому. Старший сын Аншла — заготовщик. В Крушневице или Жахлине ему работу не достать, и он мечтает об Америке, где «рабочему человеку ол райт».

В начале романа писатель раскрывает бытовые и нравственные истоки, способствовавшие превращению детей «Городка» в наемных рабов Нью-Йорка.

Соре-Ривке — робкая, униженная религией женщина, лишенная всяких прав, — персонифицирует уходящую эпоху. Единственный друг, понимающий ее, — дочь Двойреле. С первого дня, как только Двойреле стала осмысливать окружающее, ннкто так не знал всех горестей матери, как она. «Мать и дочь, — говорит Аш, — были друг другу так близки, точно обе составляли одно существо». Но интеллектуальное превосходство дочери отличает ее от матери, от еврейских женщин прошлого; она не желает быть жертвой, она хочет стать преобразователем жизни.

Двойреле — швея. Она далека от «божьих» учений отца. В формировании ее личности важнейшую роль сыграл рабочий Генех. Это он научил ее сверять свои поступки с вопросом «ради чего?». Писатель жизненно правдиво воспроизвел историческую и бытовую атмосферу, породившую появление другой Матери, женщины современной ему эпохи: умной, хорошо сознающей свою силу и свой долг. Двойреле начинает видеть социальное зло, ибо и здесь, в Америке, ее семья загнана в подвал и влачит беспросветное существование. Девушка трудится с утра допоздна. А зачем? Чтобы обогатить толстосумов? Она поступает в школу, получает образование, ее духовный мир становится сложнее. И, естественно, логика жизни толкает Двойреле на путь борьбы с несправедливостью. Но Шолом Аш уводит героиню от актуальных политических проблем. Влюбленная в скульптора Бухгольца, способная на большое чувство, она все свои силы и знания отдает ему, видит свой долг в том, чтобы внушить любимому мысль о необходимости создавать изваяния, которые имели бы глубокий смысл и служили бы высоким идеалам гуманизма. А когда в их отношениях намечается разрыв, Двойреле безропотно покидает дом Бухгольца. «Она ушла, — говорит Аш, — чтобы где-нибудь в другом месте выполнить сокровенный долг, перешедший к ней в наследство от ее матерей…» Таким образом, социальная направленность произведения приобретает расплывчатость, заглушается проповедью надысторического долга Матери.

В романе много колоритных фигур. Составляя органическую картину жизни большого капиталистического города, они усиливают динамичность сюжета, его общественное звучание.

Романам Аша, обычно, не присуща строго продуманная композиция. Однако они всегда отличаются остротой сюжета, вмещающего многоплановую социально-этическую проблематику, и, как правило, содержат органически вплетенные новеллы, обогащающие реалистический фон повествования.

Аш беспредельно любит человека высокого духа, гордого и независимого. Именно потому у него так сильно звучит тема взаимоотношений бога с человеком.

В новелле «Моя прекрасная любовь» Аш с юмором рассказывает о том, как один из ее героев до пятнадцатилетнего возраста «молился набожно и подолгу, целые дни просиживал над фолиантами и шел по жизни путем благочестия». А потом что-то «переломилось». Он начал сомневаться в существовании бога, в смысле молитв. Прочел к тому времени несколько светских книжек. Но не столько эти книжки пробудили в нем сомнения, сколько собственные его раздумья. Он размышлял о вселенной и о человеке, о боге и его назначении… И для чего соблюдать правила благочестия? И что богу до грехов человеческих?.. В пятнадцать лет он бродил и раздумывал о цели существования мира…

В своих произведениях Аш много писал о религиозной разобщенности и кровавой вражде людей из-за «истинной» веры, разоблачал бесчестную, аморальную торговлю богом. Конечно, атеизм Аша нельзя считать глубоким. Но Аш, несомненно, был антицерковником. Он высмеивал лицемерие и жадность защитников «божьих порядков», клеймил тупость и коварство фашистских громил, низменные инстинкты гитлеровских молодчиков, опоясанных ремнями со словами: «С нами бог».

Свое отношение к религии Аш выразил и в ранней новелле «Люди и боги». Живут две женщины под одной крышей. Боги у них разные. Одна молится Иегове, другая Христу. Церковь и синагога враждуют между собой, их боги ненавидят друг друга. И женщинам, согласно религиозной морали, полагается быть в состоянии войны. Но единая, трудом отмеченная судьба этих женщин объединяет их на каждом шагу. Они трогательно заботятся друг о друге, помогают друг другу, делятся последним куском хлеба. Их взаимоотношения, вопреки религиозным проповедям, зиждутся на неизменном согласии и прочном мире.

Для Аша война религий носит надуманный, искусственный характер. Люди, по его глубокому убеждению, нуждаются друг в друге, хотят, могут и должны жить в дружбе, на началах справедливости и гармонии, — этот вывод можно сделать, читая многие произведения писателя. В «Карнавальной ночи», например, Христос появляется в местах погрома, чтобы сострадать людям, униженным чиновниками в рясах во имя христианства. И в рассказе «Христос в гетто» богочеловек сходит с креста, чтобы надеть на себя одежду, пропитанную кровью убитого немецким фашистом раввина, и выразить тем самым свое сочувствие загнанным в гетто евреям.

В романе «Мать» Генех спрашивает: почему бог создал инородцев и евреев? Различные верования? Он ведь всемогущ, почему он не сделает так, чтобы все в него верили? «Кто может меня убедить в правоте евреев, в том, что именно они служат истинному богу?» Поставленные вопросы содержат свой логический ответ. Бог евреев — вымысел. Но только ли иудейский бог?

Размышления Аша о религии обнаруживают его гражданское беспокойство, его неутомимый поиск идеала добра и справедливости. С этой точки зрения особенно интересен его роман «Человек из Назарета», в котором Аш пытается выяснить идеологические и исторические предпосылки появления христианства.

По свидетельству прогрессивного американского критика Н.Майвеля, писатель собрал по интересовавшему его вопросу целую библиотеку, содержавшую свыше шестисот томов. И только после серьезного изучения этих материалов приступил к созданию романа.

Роман «Человек из Назарета» увидел свет в 1940 году. Выпукло и красочно живописует Аш древнюю Иудею, показывает ее упорную борьбу против захватнических устремлений рабовладельческого Рима. В саркастических тонах изображает писатель моральное падение властителей Иудеи и одичание римских захватчиков.

В романе действуют представители различных слоев древне-иудейского общества — городская знать и духовенство, законодатели и священнослужители, проститутки и раби, трудовой люд и попрошайки. Среди них человек из Назарета — обыкновенный, ничем не приметный проповедник. Такие, как он, сотнями бродили по дорогам разграбленной и растоптанной Иудеи. В нем нет ничего сверхъестественного. Вся история с пророком из Назарета, объясняет иерусалимский первосвященник римскому начальнику провинции, «не стоит того, чтобы тратить на нее нервы. Если всех появляющихся у нас в огромном количестве пророков и учителей мы приняли бы всерьез, то нам ничего не оставалось бы делать, как только воевать с тенями. Лучший способ борьбы с фантазерами и мессиями — это дать им полную возможность высказаться, выговорить всю свою дурь. Наговорившись вдоволь, они умолкают, так как устают сами или утомляют своих слушателей. И дело с концом. Но стоит одного из них начать преследовать, как он немедленно приобретает славу мученика и простой народ превращает его в святого».

Увлеченный историческим разворотом событий, писатель показал, что не кротость и смирение Иисуса из Назарета, а ожесточение народных масс, приведшее к бунту, утвердило новое религиозное учение. Угнетенные массы, подметил Аш, потерпевшие поражение в открытой войне против римских и иудейских притеснителей, жадно искали чуда. Они верили, что только чудо может спасти их от подлости реальной жизни. И потому охотно шли за новым пророком, который с Ветхим заветом в руках взывал к состраданию тех, кто томился под бременем деспотизма, и обещал небесные награды за земные невзгоды.

В романе «Человек из Назарета» нашла выражение убежденность Аша в том, что «фабрика богов» находится не на небе, а на земле, и что мифы и легенды о распятии и воскресении Христа выдуманы для того, чтобы ожесточать людей и толкать их друг против друга. Своим произведением, хотя и написанным на материале возникновения христианской идеологии, еврейский писатель ратовал за мир и дружбу между народами, — за самое жгучее требование современности.

В годы второй мировой войны Шолом Аш чаше всего выступал в качестве публициста. Он осознал освободительную миссию Советской армии и призывал к всесторонней поддержке ее усилий в борьбе с коричневой чумой. Вторая мировая война его многому научила. Он горячо надеялся, что победа над фашизмом создаст условия дружбы и братства между народами. «Дурные традиции отдельных людей и народов, — говорил он, — должны быть истреблены. Необходимо установить тесный контакт между странами и народами, контакт, основанный на доверии, взаимопонимании и взаимоуважении».

Последнее десятилетие творчества писателя (1947–1957) отмечено углубленными философскими размышлениями о справедливом и несправедливом. Разочарованный в моральных ценностях буржуазного мира, Аш вновь обращается к библейской древности— создает романы «Мария» (1949) и «Моисей» (1951), пишет первые главы большой повести «Рахиль и Яков», оставшейся незаконченной. На этих произведениях лежит печать оторванности от реальных человеческих судеб, от конкретных социальных конфликтов. И все же вызваны они к жизни стремлением художника утвердить светлые, гуманные идеалы. Именно поэтому, как свидетельствует секретарь Аша Розенберг, в последние годы жизни писателя клерикалы и националисты «клеветали на него, измывались над ним, требовали анафемы». Злобные нападки врагов осложняли его жизнь. Но и в самых трудных условиях он не изменил своим принципам гуманизма и вольномыслия.

Умер Шолом Аш в Лондоне 10 июля 1957 года.

Уже на склоне лет писатель говорил: «Культура — это не религия. Религия статична, культура динамична. Культура — это развитие, постоянный прогресс. Наша же культура на языке идиш была и является культурой для трудового человека… Еврейская литература может существовать и развиваться только при условии, если она будет на стороне прогресса и займет передовые позиции в борьбе за счастливое „завтра“ не только для евреев, но и для всех людей мира».

Замечательный художник Аш глубоко верил в победу правды и добра над фанатизмом и жестокостью. Своим творчеством он пробуждал активность и мужество народных масс в их борьбе за торжество разума, света и справедливости.

М. Беленький

Рассказы[4]

Койлерский переулок

Пер. М. Шамбадал

1

Между Великой Польшей и Мазовцем тянется треугольная полоса земли. С одной стороны она ограничена песчаными Привислинскими холмами, примыкающими вплотную к серебряной ленте Вислы возле Плоцка и Влоцлавека, с другой, у Ленчице, соседствует с провинцией Колва, изобилующей какими-то страшными тайнами. По левую сторону этой полосы раскинулось богатое красками и оттенками «княжество» Лович. Территория, на которой расположены города Кутно, Жихлин, Гостенин, Гомбин и еще несколько мелких городишек, представляет собой равнину, своеобразную, как и населяющие ее крестьяне. Она бедна водой и небогата лесами. Горизонт здесь ухолит в неоглядную даль — глазу бывает не на чем остановиться. Длинные, скучные поля, поросшие большей частью скудным хлебом, тянутся немереными верстами. Кое-где их пересекает обсаженная по обочинам плакучими ивами белая полоса проезжей дороги, ведущей из одного местечка в другое. Здесь не передают из уст в уста легенд и страшных истории, как в соседней Куяве, о которой рассказывают, что там на полях по черным тропам бродят души покойников и заманивают живых людей в трясину; здесь не видать обилия красок и оттенков близлежащего «княжества» Лович, подарившего миру величайшего польского музыканта и создателя польской народной мазурки — Шопена. Поля здесь гладки и однообразны, прост и бесхитростен здесь и крестьянин, работающий на этих полях, как и картофель, который дарит ему земля. Крестьянин здесь не наряжается в белый кафтан и цветные брюки, не украшает свою шляпу лентами и кораллами, как делают это ловичане; не занимается он и колдовством, подобно крестьянам из Высоких Тополей близ Куявы. Крестьянин-хлебороб подобен глыбе земли, в которую бог вдохнул душу живую, подобен липе, что растет возле его дома… Он любит свою свирель, и звуки, извлекаемые им из нее, — незамысловатые песни, порою без мотива, протяжные, без начала и конца, как и неоглядные родные зеленые поля… Человек без хитростей, без задних мыслей — вот таким создал его бог… Когда он в добром расположении духа, он готов отдать последнюю рубаху. Но если разозлишь его — он жизнью поплатится, только бы отомстить. Он от природы любит скотину, что живет с ним, и никогда не зарежет ее для собственного потребления. Но больше всего он любит свою лошадку, жалеет ее и никогда не использует для будничной работы. Для пахоты он скорее запряжет корову и жену в пристяжку — только не лошадь. Свою любимицу он бережет на воскресный день — поехать в костел или в ближнюю деревню, к другу, чтобы похвастать лошадью перед другими.

Евреи, родившиеся на тамошней земле, тяготели больше к полю и фруктовому саду, нежели к синагоге и «микве»…[5] Здесь были богатые пастбища. Крестьяне выращивали на них коров, быков и овец. Евреи скупали скот и возили его в Лодзь или на границу, проходившую неподалеку. Были среди евреев знаменитые рыбаки с Лонских озер, снабжавшие рыбой Лодзь и всю округу — Калишскую и Плоцкую губернии. Там, где не было железной дороги, проживали крупные дельцы извозного промысла, доставлявшие обитателей Литвы за границу. Крестьяне растили лошадей и ухаживали за ними, поэтому здесь жили евреи-барышники, скупавшие и поставлявшие «товар немцу», приезжавшему из Торна и Берлина. Евреи-беднякн арендовали у крестьян на лето фруктовые сады. Зимой они мыли в городском пруду овечьи шкурки и возили их на ярмарку в Лович или в Гомбин. Евреи всю неделю проводили в деревне, жили вместе с крестьянами, а на субботу приезжали в город, к братству РИМ (рыбаки, извозчики, мясники) молиться в их синагоге. Там обменивались почестями и рассказами о событиях прошедшей недели. В субботу ходили в луга, где паслись лошади, а парни играли в городки и в лапту. А под вечер усаживались на лавочки возле домов, разглядывали служанок, выходивших на прогулку, и снова рассказывали всякие истории.

В одном из упомянутых местечек существовала улочка, которую называли Койлерским переулком. В этом переулке помещалось братство РИМ. Койлерский переулок не считался глухоманью, гиблым местом: евреев здесь не трогали. А если случалось иной раз, что после осенних праздников через местечко проходили рекруты и затевали драку, в бой вступали здешние парни. Они вытаскивали дышла из возов, срывали железные засовы с болтами у ставен, срубали молодые деревца, росшие у дверей, и, вооружившись всем этим, выходили на улицу — показать, «кто мы такие!».

Синагогальную улочку, на которой жили раввин, резники и все меламеды[6], где помещалась «миква» и дом, в котором резали птицу, очень оскорбляло соседство Койлерского переулка с его «грубым людом» — мясниками, рыбаками, хотя ревнители святой религии, по сути дела, только и жили за счет всяких «праздничных» и прочих преподношений своих «грубых» собратьев. Ну, а если случалось, что на Синагогальной улочке задебоширит пьяный и пустит в ход кулаки или непрошеный гость науськает на кого-нибудь собаку, все ее обитатели от мала до велика с криками: «Наших бьют!» — прибегали в Койлерский переулок. Несмотря на это праведники улочки в душе презирали своих «благодетелей» и утешали себя тем, что в день пришествия мессии[7] «тамошним» поневоле придется прибегнуть к их помощи.

Почтенные обитатели Широкой улицы и вовсе не принимали в расчет жителей Койлерского переулка: «Дикари! Всем „тыкают“…» Хотя иной раз, спокойствия ради, и они бывают нужны: например, когда новобранцы проходят через местечко, «чтоб стекол не повышибали»…

Справедливости ради надо сказать, что и Койлерский переулок не слишком якшался со знатью с других улиц. Обитатели переулка называли их «вымоченными евреями». Однако, когда возникала необходимость обратиться за помощью к силам небесным — написать, к примеру, грамотку, чтобы повесить на стенку у кровати заболевшего ребенка, или прочитать главу из псалтыря (на такие дела в Койлерском переулке мастеров не было), поневоле приходилось обращаться к Синагогальной улочке. А когда наступал месяц элул[8], Койлерский переулок и вовсе сдавал позиции. В эти дни проникались уважением даже к самому незаметному синагогальцу, так как и он простаками из Койлерского переулка был сопричислен к «гвардии Моисея-пророка»[9]. И в канун Судного дня у входа в синагогу можно было видеть растянувшегося ничком на земле здоровенного детину — извозчика или рыбака — и «вымоченного» представителя Синагогальной улочки с ремешком в руке, который перед лицом господа бога в небесах разделывался с Койлерским переулком…[10]

В Койлерском переулке стоял большой деревянный одноэтажный дом с длинными скамьями перед входом. Место это так и называлось — «на скамейках», там собирались парни и усаживались у дверей. В доме жил реб[11] Исроел Жихлинский.

Это был старейший и наиболее уважаемый гражданин Койлерского переулка, один из тех, кто еще помнил времена, когда кружка спирта не стоила и алтына. Старику стукнуло семьдесят лет, но ходил он еще без палки и очков не носил. Когда, бывало, реб Исроел, часа два погонявшись за быком, сорвавшимся с привязи, в конце концов схватит его за рога, да так, что тому ничего не остается, как согнуть свою упрямую шею, старик покряхтит и скажет с усмешкой: «Эх, куда былая силушка девалась!»

Реб Исроел Жихлинский был крупным скотопромышленником. Торговал он с немцами и, скупая скот во всей округе, ворочал большими тысячами. Его уважали все — и евреи и русские, ведь этот человек давал людям возможность заработать. Ему сдавали деньги на хранение, у него брали взаймы, к нему шли за советом, приходили улаживать споры, и как реб Исроел скажет, так тому и быть. Реб Исроел мог и пощечиной, наградить самого сильного «славного парня» (если это было необходимо) — ему перечить не станешь. А если бы кто осмелился — его бы тут же прикончили парни Койлерского переулка. В доме реб Исроела харчевалась вся молодежь переулка — и евреи и русские; они перегоняли быков в Лодзь или к границе. Ночевали парни в хлевах рядом с конями, быками и овцами. Харчи в доме реб Исроела не прятали, хлеб и масло всегда стояли на столе — входи, отрезай ломоть и шагай своей дорогой. В доме было полное изобилие: коровы, быки, лошади, козы, овцы, гуси… Под замком ничего не держали. Тут, брат, не украдешь — убьют на месте! Если в городе кого-нибудь обижали, шли жаловаться к реб Исроелу. Да, реб Исроел был строг. Обидчиков он награждал такими оплеухами, что они их помнили всю свою жизнь! Однажды в пятницу вечером еврей-хасид[12], арендовавший винокурню у городского барина, устроил ревизию у некоей вдовы и обнаружил у нее запас спирта. Несчастную женщину засадили в кутузку. Сочувствующие прибежали к реб Исроелу. Тот взял свою палку, вышел на улицу и встретил хасида.

— Выпусти вдову из кутузки, говорю я тебе!

— Реб Исроел, посудите сами, она отнимает у меня заработок!

Реб Исроел не любил тратить лишних слов. Сказав это, он вернулся домой, а два дюжих молодца тем временем пришли к хасиду в кабак, выкатили на улицу две бочки со спиртом и вывернули краны: «Берите, мол, кто хочет!» И справили тогда евреи Койлерского переулка славную субботу, много пьяных валялось на улице, а шинкарю вдобавок наставили фонарей под глазами, пообещав на следующей неделе повторить — и поди жалуйся господу богу!

Войдет в дом к реб Исроелу увалень и остановится у большого шкафа.

— Ну, что скажешь, портновская голова? — спрашивает реб Исроел, награждая парня пощечинами. — Говорят, мать свою бьешь! А кто тебя кормил до сих пор? Другой чуть поперек ей молвит, за нож хватаешься?

— Реб Исроел, так ведь мать-то — моя! Мне можно, а другому — хворобу! Потроха выпущу! Не так ли, реб Исроел?..

— А тебе чего, детка?

— Да вон тот жук, у которого керосиновый склад, сулит мне красненькую, если я ночью перелезу через забор к его конкуренту, Иоськиному зятю, и устрою там «море разливанное» с бочками керосина.

— А я тебя вздую! Красненькую возьми, а ему кукиш покажи.

— Так он бумажку вперед давать не хочет.

— А ты скажи, чтобы он деньги у меня заложил, а сам ступай к Иоськиному зятю, — пусть он завтра поутру гвалт поднимет, мол, бочкам его глаза протерли… Я тебе красненькую отдам, а если этот жук потом к тебе придираться станет, дай ему в зубы!..

Приезжая в пятницу под вечер домой, реб Исроел садился на скамью, предварительно набив карманы медяками, и про себя молил бога: «Пошли мне, отец, людей, которым субботу не на что справить!» И не входил в дом, покуда не раздаст всю мелочь нищим. Затем, умывшись и надев субботний кафтан, отправлялся в молельню РИМа встречать субботу. Странники, проходившие по этим местам, специально останавливались в местечке, ожидая приглашения в гости к реб Исроелу на субботу. Вкус кугла[13], которым угощали в этом доме, запоминался на целый год. Молельня всегда была набита такими «гостями». Реб Исроел становился у дверей и, зорко следя за тем, сколько гостей не получит приглашения (никто так не любит принимать субботних гостей, как мясники и рыбаки), всех оставшихся уводил к себе.

Число желающих заполучить гостя на субботу порой и было так велико, что служка молельни РИМа назначал даже цену, которую прихожанам следовало уплатить за возможность совершить богоугодное дело. «Три злотых за гостя!» — выкрикивал он. На следующий день, после службы, раввин читал прихожанам главу из «Мидраша»[14]. У реб Исроела в такие минуты навертывались на глаза слезы. Потом он приглашал всех на субботнюю рюмочку водки с пряником и при возгласе «лехаим!»[15] стучал кулаком по столу, приговаривая:

— Пейте, люди добрые, за праотца нашего Иакова! За пророка Моисея!..

И в доме звенели окна от ударов кулаками по столу.

Реб Исроел мог самостоятельно прочитать раздел Пятикнижия[16], он и в комментариях Раши[17] неплохо разбирался, покуда комментатор не забирался в дебри арамейского наречия. Комментатора Раши реб Исроел вообще очень любил. Он казался ему кем-то вроде всеобщего близкого родственника. И еще одного человека побил реб Исроел: царя Давида[18]. Главы его псалтыря неизъяснимой сладостью растекались по жилам. Да и вообще царь Давид представлялся реб Исроелу простым и доступным человеком. Казалось, его можно запросто повстречать на улице, остановить и поздороваться с ним:

— Добрый день, уважаемый царь Давид! Как дела?

И начинается разговор о рынке…

Когда у реб Исроела подросла дочь, он отправился к раввину:

— Рабби, подберите мне зятя из ваших молодых людей.

Приняв зятя, он поселил его в своем доме навсегда: вот, мол, тебе еда и питье, вот тебе субботнее платье и карманные деньги, а ты сиди и изучай святую тору[19].

К зятьям, сидящим над фолиантами, реб Исроел относился с большим уважением и ходил мимо них на цыпочках. Все самое лучшее и дорогое он приберегал для них. А заслышав, бывало, в своем доме чтение нараспев, старик плакал от радости, как дитя.

Сыновья реб Исроела отличались богатырским сложением. Их называли «жихлинской гвардией». Все они были уже взрослыми. Однако превзошел братьев самый младший, «поскребыш» Нотеле. Натан постоянно расхаживал с собакой Бореком, с овечкой Башкой и со свистком в кармане. На плече у него зачастую сидел голубь. Вся улица дрожала при виде его. В соломенной шапочке на макушке и с нагайкой в руке он становился у дверей и начинал посвистывать своим голубям, кружившим у него над головой. Юзефа выводила из конюшни его Буланого. И если конь был недостаточно вычищен, или грива коня не была расчесана и заплетена косичками с ленточками, Натан мог огреть Юзефу нагайкой, да так, что на полной розовой девичьей руке проступала кровь.

Юзефа была работницей у реб Исроела. Ее в свое время привезли из деревни, и она осталась в этом доме навсегда. Девушка она была крепкая, как железо, — под стать всей семье. В доме ее считали своим человеком. Она вмешивалась в разговоры, давала советы, сердилась, если что-нибудь было не по ней. Натан истязал ее, но она не сердилась на него. Только встряхнет, бывало, головой, так что волосы упадут на уши и на лицо, и скажет:

— Бей, если тебе так хочется!

А через полчаса, увидев его на коне, Юзефа становилась у двери, упершись руками в бока. Глаза ее, украшенные багровыми синяками, которые наставил ей Натан, улыбались, словно говоря: «Каков молодец! На коне-то как сидит!..»

Вернувшись, он подзывал ее. Поначалу она притворялась, будто не слышит, потом подходила, потупившись, и нехотя брала поводья из его рук.

Он подмигнет ей и поднимается на чердак, где у него голубятня. Юзефа отводит коня в хлев и встречается со сторожихой.

— Кто это тебя так разукрасил? — спрашивает та, указывая на лицо Юзефы.

— Тот, кому хотелось, а тебе — хворобу! — отвечает Юзефа, показывая кукиш, и быстро взбирается на голубятню.

Рядом с голубятней на чердаке хранился овес. Голуби так хорошо знали свое место, что куда бы их не уводили, они все равно прилетали сюда и усаживались на крыше. На другом краю города жил пекарь-поляк. У него была своя голубятня, и между пекарем и Натаном шла непрестанная война. Натан выпускал своих голубей, пекарь — своих. Случалось, что одна партия переманивала голубя из партии противника. Появлялась из другой партии голубка и начинала заигрывать с самцом, «уговаривать» его улететь вместе с ней…

Но тут приходила на помощь «братва». У Натана была своя братва — еврейские и польские парни, которые у него ночевали. У пекаря тоже были помощники — свои подмастерья. Если случалось одной стае увести голубя, принадлежавшего противнику, парни ликовали, словно победили вражеское государство. А те, что потеряли голубя, ходили повесив носы и думали, как бы отомстить. Из-за этого происходили побоища между командами Натана и пекаря — такие, что упаси бог!

2

Это случилось летом, в пятницу после обеда. Реб Исроел только что вернулся из поездки. Конюх Камиза повел поить лошадей к водокачке. Юзефа снимала вещи с воза. Помимо вещей, на возу были гусь, индейка, мешок с рыбой, купленные хозяином на субботу. Вдруг прибежал во двор паренек, сунул два пальца в рот и пронзительно свистнул.

— Что случилось? — спросил Натан, выбежав из дому со своей собакой.

— Пекарь голубей своих выпустил! Голубка стоит на крыше ратуши!

В два прыжка Натан взлетел на чердак, открыл голубятню и выпустил своих питомцев.

С нагайкой в руке, окруженный своими ребятами, Натан вышел на улицу. По другую сторону базара стоял пекарь с братвой, вооруженной дубинами, а над базаром, в облаках, купались голуби двумя отдельными стаями. Порою одна стая врывалась во вторую, на минуту обе стаи перемешивались и летали вместе, то снижаясь, то взмывая под облака. Сделав несколько кругов над базаром, голуби уселись на крышах, а в стороне, словно изгнанная из стаи, одиноко села и голубка. Вскоре к ней подсел голубь из Натановых питомцев, и они начали о чем-то секретничать. Команда Натана, затаив дыхание, следила за ходом «переговоров» и с трепетом сердечным ждала минуты, когда голуби «придут к соглашению» и присоединятся к его партии.

Но тут подошел парень из пекаревой команды, швырнул на крышу камень, и голуби разлетелись.

Этого было достаточно.

Парень из Натановой компании хватил пекарского приспешника дубиной по ногам. Тот упал и завопил. Тогда налетели другие — и началось побоище. Дубины взметнулись вверх, закружились над головами. С обеих сторон появились жертвы: поверженные наземь парни лежали с окровавленными лицами. Прибежал с бойни слепой Лейб и стал размахивать дышлом. Натан схватил пекаря одной рукой за лацканы, чтоб не убежал, а второй дубасил его по бокам, стараясь угодить в печенку… Пекарь рухнул, а над головами дерущихся в тревоге летали голуби, точно понимая, что драка возникла из-за них. Они хлопали крыльями и наконец взмыли в поднебесье.

Отделав пекаря так, что он уже с места двинуться не мог, парни отошли — посмотреть, что будет дальше.

Господь помог, голуби «сговорились», и самец заманил голубку в Натанову стаю.

Команда Натана торжествовала, а в пекаревой компании стали подумывать об отмщении.

Ночью пекарь пробрался в хлев реб Исроела, где помещалась голубятня, и стал душить птиц одну за другой.

Голуби, почуяв чужую руку, начали хлопать крыльями и с шумом летать по голубятне. Юзефа, спавшая в каморке за голубятней, всполошилась, вошла в дом и дернула Натана за чуприну:

— Паничу! Кто-то шебаршит на голубятне!

Натан схватил железяку, которая постоянно лежала возле его кровати, и помчался в хлев.

У самого входа кто-то так огрел его чем-то по голове, что из глаз посыпались искры. Но Натан, покачнувшись, сгреб злодея, заткнул ему рот, чтоб не мог кричать, и колотил по голове и «под вздох» до тех пор, пока сам не почувствовал, что хватил лишку. Тогда он взял своего врага за голову, стащил вниз и отнес к порогу его дома…

Спустя несколько дней Натана посадили за решетку. Однако не так-то просто было взять такого парня! Старшего стражника, который пришел за ним, Юзефа заманила в сарай (ей надо, мол, сказать ему кое-что…). Старший охотно последовал за Юзефой. Но в темном сарае представителя власти поджидали… Ребята так обработали его, что второй раз прийти за Натаном он уже не смог. В городе стали побаиваться парня, поползли разные слухи… Натан ходил по улице с нагайкой в руке и в сопровождении пса, пока не налетели на него трое караульных с двумя стражниками и не отвели в острог.

Между тем пекарь скончался. Горожан объял ужас, возраставший день ото дня. Рассказывали разные истории: то тут, то там крестьяне объединяются и что-то замышляют… Ехиел, который ходит по деревням, рассказывал в синагоге, что какая-то крестьянка предложила ему посмотреть в зеркальце. Он посмотрел и увидал в нем голову раввина… И крестьянка заявила, будто она что-то наколдовала. Поползли слухи о ритуальных убийствах. В окрестных деревнях ходила молва, что ночью кто-то напал на молочниц и ограбил их. Евреи собрались у раввина. Решено было объявить пост. Богачи уехали из города. В Синагогальном переулке словно сама смерть прошла, размахивая черными крылами. В синагоге по целым дням горели свечи и люди читали псалмы. Матери целовали своих младших детей и заживо оплакивали их юную жизнь… Помолвки и свадьбы откладывали «на после», когда «все кончится благополучно». Евреи-сторожа по ночам ходили по улицам с толстыми дубинами. Псаломщики ночи напролет читали псалмы в синагоге.

Натан поглядывал из-за решетки в окне, выходившем на базар. Каждое утро Юзефа водила мимо тюремного окошка Буланого, показывая, что конь вычищен как полагается. Башка и собака Борек целыми днями лежали тут же, и хозяин разговаривал с ними из-за решетки. А команда «натановцев» ежедневно гоняла голубей, и Натан, наблюдая, отдавал распоряжения.

Жителей города все больше охватывал ужас. Люди бродили как тени. Евреи стали бояться русских и поляков, с которыми жили всегда в мире. Водонос, доставлявший воду в еврейские дома, будто бы сказал одному из своих клиентов, что в праздник святого Иоанна, во время ярмарки, он примется за дом Мошковского. Мужик зажигающий по субботам свечи в синагоге, якобы станет надзирателем, а могильщик сделается начальником, и евреи должны будут ему платить… Евреи выслушивали все эти россказни и цепенели от страха. Девушек отсылали из дому к каким-то новоявленным дядям и теткам, туда же отправляли детей. Синагогальный переулок приготовился: «Мы в руце твоей, господи, поступай с тми по разумению твоему!»

Койлерский переулок хранил спокойствие. Там делали вид, будто никто ни о чем не знает. А когда встречали еврея с носом, повешенным на квинту, его спрашивали: «Скажи-ка, гусь лапчатый, ты что, помирать собрался?»

Говорили, что Судный день[20] приурочен к празднику святого Иоанна, когда откроется ярмарка.

Это бывала самая крупная ярмарка в городе. После уборки урожая крестьяне приезжали в город. В амбаре было полно хлеба, на поле — полно картофеля и капусты. Крестьянин приезжал в город с женой и детьми покупать гостинцы. Он продавал выращенный скот, покупал молодняк на вырост. На ярмарке встречались с кумовьями, расспрашивали друг друга об урожае, вместе шли хватить по рюмочке.

И день, которого евреи каждый год ожидали в надежде на заработки, в этом году встречали в смертельном страхе, желая, чтобы он миновал как можно скорее.

Когда день этот настал, евреи чуть свет сошлись в синагоге и начали молиться. Раввин стоял у аналоя, как в Судный день, и в синагоге поднялся всеобщий плач. После молитвы раввин подошел к кивоту, раскрыл его дверцы и стал читать вслух предсмертную исповедь — один стих произносил он, следующий произносили молящиеся. Уходя, прихожане прощались и желали друг другу встретиться завтра в живых…

Тем временем по городскому мосту тарахтели телеги съезжавшихся на ярмарку крестьян. И стук колес каждой телеги отзывался в сердцах евреев смертельным страхом. Казалось, сегодня телеги стучали как-то необычно и шаги крестьян звучали не так, как всегда…

А время шло как ни в чем не бывало. Крестьяне продавали привезенный товар, торговались, уступали, потом покупали то, что им требовалось.

Поначалу еврейские лавки были закрыты. Какой-то крестьянин искал, где бы купить селедку. Тогда одна еврейка открыла свою лавчонку и продала ему селедку. За первым крестьянином пришел второй, потом третий… Лавочник, торговавший на другой стороне, увидав, что одна лавка открылась, открыл и свою. Таким образом открылось несколько лавок… День пошел своим чередом, как и в прежние годы, евреи осмелели, набрались духу и стали торговаться с покупателями…

Вдруг прибежал с конского базара парень с криками: «Спасите! Евреев убивают!»

В ту же минуту лавки закрылись. Ставни захлопнулись. Двери и окна домов оказались на замке. Женщины и мужчины хватали что под руку подвернется — ребенка, лампу, стол, одеяло — и бежали, как от пожара, но тут же останавливались, — где же искать спасения?.. Прятались под кровать… с минуту лежали… Нет!.. Вылезали… Отодвигали шкафы, забирались за них… выходили… Лезли на чердак, спускались в погреб, поднимались на печь… Дети плакали, матери накрывали их подушками, чтобы не услышали с улицы… А на улице, те, что добежали до еврейских домов, начинали колотить в двери, прося их впустить… В дома набивались чужие люди. Отцы стонали: где теперь их дети? И прижимали к сердцу чужих малюток…

В Койлерском переулке тоже услыхали, что убивают. Тогда вышел из мясного ряда Гершеле Козак, схватил мешок, сунул в него три десятифунтовые гири, взвалил на плечо и крикнул: «Пошли, братцы!» За ним последовал весь переулок. Мясники вооружились топорами, извозчики выдернули дышла из возов, рыбаки взяли багры, барышники с нагайками и руках сели на лошадей — и все двинулись на конский базар.

Большая базарная площадь, к которой вели две дороги, была забита возами, но их не было видно за лошадьми, волами, людьми и свиньями… Все это мелькало в глазах, разноголосо кричало и визжало. Пьяные мужики, вооруженные палками, гонялись за евреями, которые, путаясь в длиннополых кафтанах, прыгали и пробирались между телят, лошадей и людей. Истошный крик человека, перескакивающего через телегу и дико призывающего на помощь, сливался с пьяным хохотом преследователя… Испуганные лошади лягали людей и визжавших свиней… Над головами взлетали колья, глиняные горшки, шапки… Переполошенные гуси и куры гоготали и кудахтали, взмахивая крыльями и роняя перья… С дикими криками разбегались в разные стороны люди в черных длиннополых кафтанах…

И тут, в эту сумасшедшую кутерьму и сутолоку, словно струя раскаленной стали в холодное течение моря, врезался Койлерский переулок. И вот уже люди хватаются за головы, пущены в ход обломки железа, стальные полосы, кровью заливает глаза, одежду… Понять ничего нельзя, все перемешалось… Крестьянка, обливаясь кровью, тащит своего избитого мужа, а тот колотит ее кулаками по животу и вырывается. Маленькие дети цепляются за юбки матерей, а отцы отгоняют от себя детей и, вытаращив залитые кровью глаза, лезут напролом в самую толчею… Идет побоище, один другому старается выбить зубы, горло перегрызть… Зверь проснулся в человеке, один другого хочет живьем сожрать…

Натан весь день наблюдал из окошка острожной камеры. Он не раскаивался в содеянном, — он не из тех, что раскаиваются. Ожидая начала побоища, он не строил планов побега, — не такой он человек, чтобы заранее планы строить. В нужную минуту он воспламеняется, ломает все преграды на пути и вырывается, подобно грому!

Он увидел, что люди бегут со стороны конского базара. Вот парень бежит с окровавленной головой, женщины носятся и тащат за собою детей. Лавки закрываются. Натан почувствовал, что творится что-то неладное. К рукам и ногам прихлынула кровь. Натан закусил губу и кинулся на дверь. Но она, хоть и местечкового острога, была достаточно крепка, чтобы не поддаться руке человека. Тогда он бросился к решетке. Она гнулась, но была накрепко вмазана в стену. Натан стремительно поднял койку и с размаху ударил по печке — посыпался кирпич, доски разлетелись в щепы. В отчаянии он кидался на стены, кусал себе руки, нагнул голову и стал рычать, как зверь в клетке. Наконец обессилел и лег. Но тут он услыхал знакомый голос:

— Паничу! Паничу!

Натан выглянул в окошко и увидал Юзефу с растрепанными волосами.

— Бион ойца![21] — крикнула она, подавая ему сквозь решетку железный лом.

Он схватил его, сунул в щель между дверью и косяком, налег изо всех сил, и дверь отлетела. Стражник попытался схватить его, но Натан так двинул его кулаком в зубы, что тот перекувырнулся и залился кровью. Парень бросился к дому, отцу на помощь.

Крестьяне с конского базара двинулись к реб Исроелу.

— До Жихлиньскего, цо сын забил хлопа![22] — кричали они и, размахивая заступами и топорами, повалили в Койлерский переулок.

Войдя во двор, они остановились перед домом. В переулке поднялся крик: «Они у реб Исроела!» Тогда все население переулка от мала до велика вышло из домов. Слепой Лейб (парень, который руками гнул и ломал железо) нащупал в сарае трезубые вилы. Обитатели переулка окружили двор…

— Вот как! — крикнул реб Исроел, выходя из дому, и остановился среди крестьян с железной тростью в руке, которой иногда пользовался при встрече с ворами на Лодзинском тракте. — Кого это вы пришли бить? — обратился он к крестьянам. — Меня? Того, кто всю свою жизнь имел дело с вами? У вас скот скупал, деньги вам платил, за границу его возил? Мытарился из-за вас, летом на солнце жарился, зимой на морозе околевал… Набивал вам карманы сотенными бумажками?! Подходите поближе, псы окаянные! Вот он — я! А ну-ка, кто посмеет меня тронуть?!

Крестьяне молчали. Один из них сказал:

— Против вас, Жихлинский, мы ничего не имеем, — мы на сына вашего серчаем за то, что он мужика убил.

— Вот я! — раздался в эту минуту голос Натана, распахнувшего ворота и вбежавшего во двор.

Он схватил первого попавшегося крестьянского парня за бока, поднял его и с размаху посадил наземь. Даже кости хрустнули… Мужики кинулись на Натана. Но тот, схватив другого парня, поднял его и, размахивая им, как дубиной, обрушил на головы противникам… Тут во двор ввалился весь Койлерский переулок, вооруженный чем попало, и, перемешавшись с мужиками, начал орудовать… Но вдруг раздался голос реб Исроела:

— Стойте! Он человека убил, — пусть сам защищается!

И Натан стал защищаться. Не выпуская парня из рук, он продолжал размахивать им и бить по головам наступающих… Мужики падали как подкошенные. Одному из крестьян удалось хватить Натана заступом по темени. По лицу Натана потекла кровь, но он не дрогнул, еще глубже врезался в толпу, выхватил у кого-то из рук заступ и стал им колотить по чем попало.

Казалось, в парня вселилась нечистая сила и нагнетает кровь в его мощные руки. Вот-вот лопнут жилы… Кто-то саданул Натана железякой в бок, он согнулся, на минуту остановился, но тут же выпрямился и снова устремился вперед… Кто-то подошел сзади и ухватил его за руки. Натан начал отбиваться ногами, кусаться… Но боль в боку давала себя знать…

— Ах вы пся крев[23] — вдруг, словно из-под земли, выросла Юзефа с киркой в руках и замахнулась на крестьянина, державшего за руки Натана. — Вы панича убили! Я вам дам!..

Она киркой отогнала мужиков от Натана. Держась за бок и клонясь к земле, тот все еще пытался ударить заступом одного из наседавших… Наконец Юзефе удалось увести парня и уложить в кровать…

Крестьяне хотели было последовать за ним, но, увидав вооруженных обитателей Койлерского переулка, отступили. Во дворе остались — лишь семь-восемь раненых да лужи крови. Расходясь, мужики говорили об Юзефе:

— А та стерва вовсе не жидовка!..

Кое-как пережив этот день, Синагогальная улочка вылезла из-за печей, из-за шкафов, из ям, спустилась с чердаков. На следующий день, придя в синагогу, они приветствовали друг друга, славили бога, а после моления послали за водкой и закуской. Решено было собраться и устроить небольшую трапезу. Касриел и Азриел, зятья реб Исроела, обещали добыть у тестя Натановых голубей. А так как «сынок» лежит чуть ли не на смертном одре, то тесть, надо думать, возражать не станет. И, конечно, сам бог велел, чтобы евреи на этой трапезе съели злосчастных голубей, из-за которых люди так пострадали… Да и вообще надо покончить с голубями, чтобы и в заводе их больше не было у евреев и чтоб не навлекать бед на свою голову.

Так и сделали. Оба зятя после моления пришли к тестю, переговорили, поднялись на чердак, забрали всех голубей и отослали к резнику.

Натан лежал мертвенно-бледный, тяжело дышал. На забинтованной голове — пузырь со льдом, губы стиснуты. Возле него сидела Юзефа, выполняя все его требования. Он услыхал, что по чердаку кто-то ходит, услыхал хлопанье крыльев… Натан пытался приподняться, но не мог. Скинув с себя одеяло, он лежал и прислушивался.

Парень смотрел на Юзефу и пальцем указывал на потолок. Девушка поднялась на чердак и принесла ему пару маленьких, едва оперившихся голубков, у которых только что отняли мать.

Птенцы беспомощно хлопали почти голыми крылышками и что-то искали… Тоненькие шейки, обтянутые нежной кожицей, под которой двигалась хрупкая косточка, то морщились, то вытягивались, когда голубки запрокидывали головки и прятали их под крыло.

Натан взял птенцов, закусил губу, оттолкнул ногой стул, стоявший возле кровати. Птенцы дрожали у него в руке… Он посадил их на грудь, под сорочку, нежно прижал и старался согреть… Они лежали у него на груди и о чем-то просили, немощно шевеля крылышками.

Натан еще сильнее побледнел, глаза его закатились, нос заострился, губы плотно сомкнулись…

В доме все притихло, только легкий ветер чуть шумел за окном. Обитатели дома ушли, словно опасаясь бури, которая вот-вот разразится и все уничтожит…

Натан чувствовал, как трепещут птенцы у него на груди. Его глаза расширились и налились кровью.

Он молча поднялся, сел на кровати и оглянулся. Увидав невдалеке пшеничные зерна, взял щепотку в рот, разжевал, потом сунул клювик голубочка к себе в рот и стал языком проталкивать мучнистую жвачку в горлышко птенца, издававшего какие-то жалостные звуки…

— Бог ты мой! — крикнул вдруг Натан, схватил птенца, свернул ему голову (птичка только пискнула, и тоненькая струйка крови брызнула ему в лицо) и отбросил. То же сделал он и со вторым птенцом… Потом слез с кровати, снял зеркало и швырнул его на пол. Подбежал к шкафу и повалил его. Схватил с кровати подушку, рванул зубами наволоку и выпустил перо; толкнул стол и опрокинул его; чем-то железным вышиб несколько кирпичей из печки; разорвал на себе рубаху и искусал руки…

И вдруг повалился на пол, зарылся лицом в обломки и уснул. Спал долго-долго.

И никто не отважился войти в дом и разбудить затихшую бурю…

Парень с ребенком

Пер. М. Шамбадал

Боруха Колака пробудил плач лежавшего рядом ребенка. Еще не очнувшись, с закрытыми глазами, он несколько раз кликнул:

— Голда, байстрюк плачет!

Голда не отзывалась. Борух огляделся по сторонам — Голды нигде не было.

Это его немного удивило. К речке пошла умываться, решил он. Отыскал где-то лоскуток полотна и сунул его ребенку в рот, чтоб перестал хныкать.

Борух начал одеваться, обдумывая, сколько можно будет хапануть за серебряные подсвечники, которые они ночью утащили у Жихлинского из шкафа. Он взобрался на чердак, осмотрел вещи — подсвечников не оказалось! Пошарил в одном месте, в другом — нет! Тогда он быстро слез с чердака, сорвал простыню со стены — Голдиных вещей тоже нет! Все стало ясно: она от него удрала. С кем? Со Шлемкой-слесарем или с вором Хаимкой?

— Сбежала, ну и черт с тобой! Нужна ты мне больно!.. Сломай себе руки и ноги! К чертям собачьим! — проговорил он, притворно усмехаясь и плюя на стены. — Велика беда. Подумаешь! Хе-хе-хе…

Он взглянул на ребенка.

— Да, но что же делать с байстрюком? Как быть с этим выродком?

С минуту он размышлял, разговаривая с самим собой:

— Знал бы я, где она, подкинул бы ей ребятенка под дверь: на, мол, тебе твое сокровище!..

Скверная мысль пришла в голову Боруху. Он крепко закусил верхнюю губу. Нос его побледнел, руки задрожали… Он подошел к ребенку. Мальчишка лежал, скинув с себя ножкой грязную тряпку, засунув ручонку в рот. Его глаза кому-то улыбались, а складки у губ кого-то напоминали, какого-то давнишнего знакомого, которого Борух, несомненно, видел, но не помнит, когда и где.

Он отвернулся от ребенка, кое-как напялил шапку и вышел на улицу, заперев за собою дверь.

Едва он отошел несколько шагов, как почувствовал беспокойство. Ему казалось, что он слышит плач ребенка, виделось, как тот сучит ножками и о чем-то просит… Борух не мог идти дальше, сплюнул…

— Эх, поймать бы ее… Взял бы эту стерву за глотку и душил бы, душил до тех пор, пока язык не высунет!..

Он зашел в лавчонку, купил какое-то печенье и вернулся домой.

Мальчик лежал, как прежде, скинув с себя тряпку, все с той же ясной улыбкой на губах, напоминавшей Боруху мать ребенка…

— Ах ты, чтоб тебя!.. Ничего ему не сделается, выродку ее!

Он снова вышел из дому. Но далеко отойти не мог: его все время преследовал плач ребенка. Несколько раз повторял он себе: «Ничего с ним не станется, с ее байстрюком!» Но шагнуть вперед не мог, сердце ныло, ныло… Он стиснул кулаки и опять вошел в дом.

На этот раз мальчик плакал громко, затяжным детским плачем и звал: «Мам-ма, мам-ма, мам-м-м-ма!»

— Маму еще зовет! Иди ищи свою маму, шлюху! Холера ее побери, где она там!.. Ищи ее, свищи!..

Борух взял ребенка на руки.

Мальчик доверчиво прильнул к нему и ртом что-то искал… К лицу, к рукам припадал… пытался сосать…

— Ах, чтоб ее холера забрала! — проклинал Борух и гладил щечки и спинку ребенка. — Помолчи, Шлемочка, тише, прошу тебя… Ну, пожалуйста!..

Но мальчик, не переставая, искал губами, размахивал ручонками, качал головой, точно силясь что-то сказать… Отец еще крепче прижал его к себе, нашел на печке немного холодного молока, накрошил в него печенье и стал кормить малыша из ложечки. Шлемочка ел, а Борух говорил ему:

— Кушай на здоровье, прошу тебя… Мама твоя, черт бы ее взял, бросила тебя… Собака и та щенят не бросает, а эта хуже собаки… Кошка и та не покидает своих котят, а эта хуже кошки… Молчи… Я тебя не брошу, чтоб я так жил!..

Когда ребенок успокоился, Борух завернул его в платок и вышел с ним на улицу.

Пришел на базар, к рундуку Крадника. Там подняли шум: «Колак ходит с ребятенком!»

Крадник подозвал его:

— Где это ты парнишку подцепил?

Крадничиха вскочила, подбежала к Боруху, несколько раз вытерла фартуком лицо, рассмеялась и стала похлопывать мальчонку по пухлой ножке:

— Колак, ведь это же твой! Чтоб ты так жил! А глазенки у него… Готова поклясться, что это от той самой… от Марины толстоносой: носик у него точно такой, чтоб ты так жил! Ребенок — игрушка! Дай-ка его, дай сюда!

Она взяла младенца и стала подбрасывать его на руках, приговаривая:

— Вот так, бутуз этакий! Вот так…

Сам Крадник, однорукий «учитель» карманников, не спеша поднимается с места, подходит, разглядывает малыша и, хлопая Боруха по плечу, говорит:

— Ничего, парнишка ладный… Ловко будет в слуховые окошки пролезать! Мать-то кто?

— Провались она к дьяволу, где бы ни была! Удрала ночью, подсвечники унесла!..

— А ребенка бросила?

— Бросила.

— Гм-м! Нехорошо… скверно… — говорит старик, почесывая голову.

Приходит молодой Крадник и говорит, обращаясь к Колаку:

— Ничего, придется тебе «работу» отставить. Нянькой заделаться… Сыграла она с тобой шутку, — ловко!

— Пускай твои мозги за меня не сохнут! Бог, говорят, — отец, а Колак — это Колак!

Борух взял ребенка на руки и пошел по городу. Ему казалось, что люди глядят ему вслед, тыкают пальцами и смеются над ним.

Он остановился возле одной из лавок и прокричал:

— Чего регочете? У человека ребенок. Вам можно детей иметь, холера вас возьми, а мне нельзя?!

Он вышел за город, дошел до леса и сел возле пруда.

Кругом не было ни души. Только ветви деревьев печально шумели, роняя осенние желтые листья. Издалека доносился плеск воды, струившейся по камням. Борух положил ребенка и с горечью смотрел на него. Мальчик молча смотрел на отца и сосал ручонку, будто думая о чем-то или вспоминая мир, из которого он пришел.

Колак понятия не имел, что ему делать с ребенком. Минуту он думал, как от него избавиться… Но тут же его охватила неуемная жалость к своему сынишке, к своей плоти и крови. Он взял мальчонку на руки, крепко прижал к себе и смотрел на него с такой грустью и любовью, что ребенок почувствовал теплоту обращенного к нему взгляда и, как бы в ответ, улыбнулся.

— Кто ты такой, Шлемочка, кто ты? Где твоя мама? Ты к мамке хочешь? Да?

Ребенок дрыгал ножками и улыбался ласково и нежно.

В личике мальчика Борух узнавал свое лицо, от этого у него по всему телу разливалась неведомая теплота. Он и сам стал улыбаться, его радовало, что есть еще кто-то, на него похожий.

— Маленький Колак! — сказал он, обращаясь к ребенку. — Ну, конечно, ты маленький Колак! И будешь ты бравым парнем, будешь по чердакам лазить, замки обивать и телячьи шкуры воровать! И будут у тебя дети, и мамка от них удерет… А ты со своими ребятами будешь по миру ходить? Да? Ты — кто? Маленький Колак? Да? Ты — Колак, и я — Колак… Ты — я? Да? Мой… мой!..

Он прикрыл ребенка жилеткой и грел свое грязное тело нежным тельцем ребенка. Мальчик наклонил голову и что-то искал, хватал пальцы отца, сосал…

— Нет, не ищи, брат, нет у меня титьки… Не дал мне бог, и кормить тебя мне нечем… Были б у меня для тебя груди, никому бы их не продавал… Никому бы их не отдал… Я бы от тебя не удрал.

Он положил мальчика на берег пруда, а сам встал возле дерева и наблюдал: ребенок лежал, сосал свои руки, сучил ножками и тихонько скулил: «Ма-ма, мам-м-м-ма!»

Борух отошел подальше, встал у другого дерева, будто крадучись от самого себя… Слух еще воспринимал тихий плач ребенка. Так отходил он от дерева к дереву, пока совсем не стало слышно и видно мальчика. Тогда он бросился бежать. Он бежал далеко, лес остался позади, но в ушах у Боруха все еще звучал детский плач… Ему казалось, что вот сейчас мальчик скатился в воду… Сердце ныло, ныло… Нестерпимая боль охватила темя, руки дрожали, а он все бежал и бежал.

Вдруг он остановился. Оглянулся и побежал обратно — к лесу, к берегу пруда.

Он застал ребенка громко плачущим: «Мам-ма! Папа! Мам-ма! Пап-па!..»

Борух взял его на руки и пошел к ближайшим домам, что за лесом. Ходил от дома к дому и просил жалостным голосом:

— Дайте ребенку, сироте, ложку молока! Не пожалейте сироте ложечку молока!..

Дело обычное…

Пер. М. Шамбадал

Фейгеле, как и все молодые девушки, любит и пококетничать и принарядиться.

В будни ей некогда заниматься такими глупостями: работы, не сглазить бы, по горло, шить надо. Квартира стоит дорого, а дела не слишком хороши. Отец зарабатывает немного, а до трехсот рублей приданого не хватает еще порядочно, к тому же мама берет из этих денег понемножку, когда ей не на что субботу справить.

«Женихов, как собак нерезаных, да ведь каждой собаке хочется кость пожирнее», — долбит голову назойливая мысль.

Раздумывать долго она не любит. Она молодая, красивая девушка. Конечно, убеждать себя в этом не следует, но когда Фейгеле смотрится в зеркало, она видит свое ясное лицо, розовые щеки, пышные черные волосы… Однако она тут же забывает об этом, будто боится сама себя сглазить.

Другое дело — в субботу. Тогда есть время, и одеваться и любоваться собой можно сколько угодно. Мать кричит:

— Фейгеле, хватит вертеться перед зеркалом! И так хороша!

Но что могут знать старые женщины? Им все хорошо: без шляпки, без жакета — все ладно.

А молодая девушка знает, что это значит. В городском саду на скамье сидит он, Элиэзер, с целой оравой друзей, и все поглядывают в ее сторону. Он думает, что никто этого не замечает: смотрит своими жульническими глазами, толкает в бок товарища: «Видишь? Огонь! Так и пышет!»

Но она, Фейгеле, делает вид, будто ничего не замечает, проходит, не дрогнув, спокойно, как если бы ее это не касалось… «Вслед можешь смотреть, сколько влезет, можешь таращить глаза, хоть лопни, хоть вешайся…»

Но иной раз бывает так досадно, так обидно: проходишь мимо, а он тебя не замечает, смотрит на другую, на Малку, что в новом жакете и в шляпке… Она ей идет, как корове седло, а он, как нарочно, смотрит на нее. Ты еще и еще раз проходишь мимо, притворяешься, будто тебе наплевать, и только издали, исподтишка, поглядываешь и видишь, что он неотступно следит за Малкой, что лицо его сияет от радости, что он толкает товарища, будто хочет, сказать: «Видишь?..» Вот и сумей тогда заковать свое сердце в железо, заимей стальную желчь, чтобы не разлилась с досады.

Правда, потом, когда он все же замечает ее, Малке приходится отойти в сторону. Вот он поднимается со скамьи, тащит за собою товарища, и оба начинают ходить следом за Фейгеле, как две черные тени. Один раз пройдут, поздороваются, — надо в ответ кивнуть — строго, с достоинством: мне, мол, безразлично… Свернула в другую аллею — ага! И он здесь, ходит следом, как на веревочке… То-то! Вот так, хорошо, чудесно! А ты не оглядывайся, ты по-прежнему ничего не замечаешь, шагаешь твердо, уверенно, голову держишь высоко, а он смотрит и идет позади, готов хоть на край света, хоть через пустоши нехоженые следовать за тобой… Ха-ха! Вот так хорошо, здорово!..

Но однажды, в субботу к вечеру, в саду, когда Фейгеле гуляла с подругой, а он шел позади, она забралась в тенистую аллею и села на скамью под ветвистым, широко раскинувшимся деревом.

Он подошел и присел на другом краю скамьи. Вечерний сумрак надвигается, вековые деревья скрывают от людских глаз скамью. Дует легкий ветерок и приносит долгожданную прохладу. В саду так хорошо… Сердца бьются в тиши.

Кто начнет?

Он кашлянул: я, мол, здесь. Она — не смотрит: «Не знаю, кто ты такой и чего тебе надо? Не все ли мне равно?»

Оба молчат. А ветерок рассказывает обо всем, что творится в сердцах у них.

— Простите, не знаете ли вы, который теперь час?

— Нет, не знаю, — отвечает она твердо, а означает это: «Отлично знаю, чего тебе надо, но не торопись, пожалуйста! Легко тебе ничего не дастся!»

А подруга, что сидит рядом, толкает Фейгеле: «Слышишь?»

Фейгеле слегка раздражает подруга: «Уж не воображает ли она, что он ее имеет в виду?» Она хочет подняться и уйти, но продолжает сидеть, как прикованная.

— Прекрасный вечер, не правда ли?

— Да, вечер хорош.

Так завязывается разговор: он задает вопрос, она отвечает… Говорят о разном, поначалу несмело, волнуясь, потом садятся поближе друг к другу и чувствуют себя свободнее.

Она идет домой, он ее провожает, прощаются за руку и говорят: «До свидания!»

В другой раз, в третий встречаются, молодые сердца тянутся друг к другу. Вначале, конечно, встречаются случайно: то в обществе двух ее подруг, то с ним оказывается кто-нибудь из его товарищей. Но постепенно оба все сильнее чувствуют, что им нужно встретиться без свидетелей, с глазу на глаз… И они сговариваются о таком свидании.

И вот встретились.

Вышли за город, в поле, гуляют, разговаривают, но оба, похоже, чувствуют, что в разговоре нужды нет, лучше бы помолчать.

Сумерки. Последние лучи солнца золотят колосья по обе стороны неширокой дороги. Ветерок клонит высокие хлеба, и кажется, что колосья о чем-то шепчутся. Фейгеле с Элиэзером уходят далеко по дороге.

Надвигается ночь.

Становится все темнее, грустнее и приятнее.

— Давно уже хотелось мне, Фейгеле, познакомиться с тобой.

— Я знаю. Ты ходил за мной как тень.

Помолчали.

— О чем ты думаешь, Фейгеле?

— А ты — о чем?

И как-то сам по себе завязывается непрерывный разговор о разных вещах, говорят о том, о сем, и конца этому разговору не видать.

А на поле становится все темнее и темнее.

Теснее прижались друг к другу.

Он берет ее за руку. Она вздрагивает, а его рука пробирается по ее руке все выше и выше.

И вдруг он склоняет ее голову к себе и целует смуглую щеку.

Птица откуда-то вспорхнула и пролетела мимо.

Вздрогнув, Фейгеле высвобождает свою руку и слегка хмурится.

Но он знает, что это не серьезно.

И действительно, проходит минута, и снова все по-прежнему, как если бы она обо всем позабыла.

Так проходит час и другой… Каждый день они незаметно выбираются за городскую черту.

Элиэзер начинает заходить к родителям Фейгеле. В первый раз — под предлогом: у него работа для их дочери. Потом, как водится, надо узнать, готов ли заказ… Фейгеле делает вид, будто знать не знает, кто он такой, вежливо просит присесть. Проходит некоторое время, и Элиэзер начинает посещать родителей Фейгеле, не стесняясь, без всякого повода.

Родители узнали, что он — порядочный молодой человек, ремесленник, уже зарабатывает. Они-то хорошо знают, ради чего молодой человек приходит к молодой девушке…

Родители притворяются, будто ничего не подозревают: пускай, мол, дети получше узнают друг друга, а там видно будет.

Поздним вечером по стенам небольшой комнаты шевелятся тени. У стола, на котором горит большая лампа-молния, сидит Фейгеле и шьет. Рядом сидит Элиэзер и читает вслух один из романов Шомера[24].

Родители, наработавшись за день, спят за пологом, отделяющим половину комнаты. А они двое сидят по эту сторону… Иной раз Элиэзер в шутку берет ее за руку и произносит:

— Фейгеле!

— Чего тебе, глупенький?

— Ничего! Ничего.

Она продолжает работать, думая: «Попался, голубчик! Но только не думай, что берешь девушку без разбору, разутую, раздетую… Всего только восьмидесяти рублей не хватает к тем деньгам, что в сберегательной кассе на книжке лежат…»

Она показывает ему свое приданое — белье, постель, — спрятанное в сундуке.

Они день ото дня все больше сближались. Все уже считали их женихом и невестой, у которых вот-вот должна состояться помолвка.

Мать Фейгеле была счастлива. Большая радость выпала на долю ее дочери: такой человек, такой прекрасный молодой человек!

Отец, реб Яков, — человек уже пожилой, измученный хождением по деревням. Он уже еле ноги таскает с тяжелыми мешками старья, которое скупает у крестьян.

И он тоже радуется счастью дочери. Слава богу, дождался на старости лет.

Все довольны, а больше всех — Фейгеле. Щеки ее посвежели и стали румянее. Глаза стали глубже и жарче.

Она сидит за машиной и шьет, а на весь дом раздается ее голос — она поет:

Чего мне хотелось, того я добилась, —

Стало быть, я и сама не плоха.

Бог оказал мне великую милость —

Дал мне на радость дружка-жениха!

Вечером приходит Элиэзер.

— Ну, как живешь?

— Да так, как всегда. Погоди, сейчас покажу тебе одну вещь.

— Что такое?

Она встает, идет к сундуку, что стоит в углу возле печки, достает из него что-то и прячет под передник.

— Что там такое? — спрашивает он, улыбаясь.

— А ты не торопись! — отвечает она, садится рядом с ним и достает из-под передника картину, вышитую на полотне, — «Адам и Ева».

— Вот смотри. Это одна моя подруга сделала для меня, для нас… В нашем доме я это повешу на стену над кроватями…

— Над моей или над твоей?

— Погоди, Элиэзер… Увидишь, как я украшу наше жилище. Рай будет! Ничего особенного, но все будет сверкать! Радостно будет в дом войти…

— А по вечерам, после работы, мы будем сидеть рядом, вот как сейчас! — говорит он и обнимает ее. — И ты будешь мне обо всем рассказывать, обо всем, обо всем!

Она кладет руку к нему на плечо, другой рукой берет за подбородок и внимательно разглядывает его лицо.

И обоим так хорошо, так спокойно на душе. И все в доме кажется таким хорошим, словно благодать разлита и по стенам, и по столу. И все как будто весело кивает и сердцу говорит ласковые, добрые слова…

Оба молчат, углубившись в свои мысли.

— Вот видишь, — говорит она, доставая из сундука книжку сберегательной кассы. — Двести сорок рублей уже есть. И еще будет — до трехсот. Чтобы ты потом не упрекал меня: «Взял тебя без копейки за душой…»

— Брось! Ты нехорошая, Фейгеле, я сержусь на тебя! — насупился он.

— За что? За то, что я правду говорю в глаза? — говорит она, улыбаясь и глядя ему в лицо.

Он прячет лицо, притворяется сердитым.

— Ну, перестань, глупенький! Ты огорчаешься? Ведь я же это в шутку сказала, не понимаешь?

Так разговаривают они до тех пор, пока из-за полога не показывается заспанное старческое лицо: спать пора!

И молодые люди прощаются.

Отец Фейгеле, реб Яков, захворал.

Было это в начале зимы, когда она воюет с летом: зима посылает снег, лето — солнце. Снег тает, растекаются лужи, а чаще всего льют дожди, как из ведра. В такое ненастное время старик хворает. Ноги плохо держат, и реб Яков ложится в кровать. На хлеб, бывало, не хватает, на уголь — тем более. Выручает в такое время Фейгеле.

Старик лежит и кашляет. Старческое сморщенное лицо краснеет, зубы видны из-за обычно сжатых губ, синие жилы на висках набухают.

Посылают за лекарем. Тот прописывает лекарство. Мать хочет последнюю подушку заложить, но Фейгеле не дает. Того, что она получает за работу, не хватает, тогда она закладывает свой жакет. Не станет же она брать из приданого.

А он, Элиэзер, приходит каждый вечер.

За тем же знакомым столом, при свете той же лампы-молнии сидят они вдвоем.

— Что ты такая грустная, Фейгеле?

— А с чего мне веселой быть? Отец, бедный, серьезно болен.

— Бог поможет, Фейгеле, — выздоровеет.

— Вот уже четыре недели, как я ни копейки в сберегательную кассу не вношу.

— На что тебе деньги?

— Как на что? — спрашивает она испуганно, будто чего-то опасаясь. — Без денег возьмешь меня?

— Ну, что мне деньги? Ты мне дороже всяких денег! Ты — моя жизнь! Что мне деньги? Вот видишь эти пять пальцев — они могут много заработать. Двести рублей у меня скоплено из заработанных. На что мне больше?

Она молчит, опустив глаза.

— А твоя мама? — говорит она тихо.

— Скажи, пожалуйста, ты за мою маму замуж выходишь или за меня? Что тебе до моей мамы?

Фейгеле молчит.

— Еще раз говорю тебе: я беру тебя без всяких денег — вот так, и ты меня берешь так же. Согласна?

Фейгеле прижимает уголок передника к глазам, плачет.

Тишина. Лампа освещает комнату, и тени Фейгеле и Элиэзера скользят по стенам.

Из-за полога доносится трудное дыхание стариков. Фейгеле склонила голову на плечо Элиэзера, и ее черные волосы закрывают его лицо.

Она тихонько плачет: «Ты такой хороший, Элиэзер!»

И Фейгеле признается ему во всем, рассказывает, как трудно им приходится сейчас. Все уже заложено, а на завтрашний день нет ни гроша.

Он нежно обнимает девушку и уголком ее передника вытирает слезы на ее щеках.

— Не плачь, Фейгеле! — говорит он. — Не плачь! Все будет хорошо! И я говорю тебе: пойди завтра в кассу, возьми немного денег и дай маме на все, что требуется. Бог поможет, отец поправится и сможет работать. Тогда…

— Тогда… — повторяет она еле слышно.

— Тогда все будет ладно! — говорит он. — Вот такая, как ты есть… — добавляет он шепотом.

Она смотрит на него, и улыбка освещает ее лицо.

И так легко у нее на сердце…

На следующий день Фейгеле впервые пришла в сберегательную кассу с книжкой, взяла несколько рублей и принесла матери.

Мать тяжело вздохнула, потом поморщилась, сделала недовольную мину и сдвинула головной платок на самые уши.

Старик, реб Яков, на кровати отвернулся лицом к стене.

Он знает, какие это деньги! Это — считанные рубли, заработанные трудом единственной дочери… Иные отцы детям дают, а он — отнимает…

Для него это все равно что ограбить их, молодых… Он уже не жилец на белом свете, а перед смертью грабит их…

От этих дум у старика стекленеют глаза, синие жилы на висках вздуваются, а к бледному лицу приливает кровь.

Так он и лежит лицом к стене, и тяжелые думы его не оставляют. Старик знает, что он один виноват в страданиях детей, и молит о смерти.

А Фейгеле хотела бы чудом обрести счастье, иметь много денег, разбогатеть, стать самой крупной богачкой.

Иметь бы ей сейчас, к примеру, хотя бы тысячу рублей… И тут приходит он, Элиэзер… А она говорит: «Вот, возьми все! Фейгеле верна своему слову. Возьми и не говори, что взял невесту без приданого!..»

У кровати отца сидят они вдвоем.

И сердце ее полнится радостью: она испытывает удовлетворение, какого никогда не знала, и крупная слеза стекает по щеке.

Фейгеле плачет, прикрывая лицо передником. А он берет ее ласково за руку и уговаривает:

— Не плачь, Фейгеле, перестань, прошу тебя!

Отец лежит все так же, лицом к стене, и в тишине слышно, как тяжело он дышит.

Фейгеле смотрит на Элиэзера и чувствует, что он ей предан, что она может на него положиться. Она впитывает каждое сказанное им слово, и с души у нее сваливается камень за камнем…

Отец повернулся лицом к ним, взглянул на них, и на бледном его лице показалась улыбка, он словно хотел сказать: «Не смущайтесь, детки, я согласен всем сердцем согласен».

И Фейгеле счастлива.

Отец все еще хворает, и Фейгеле забирает из своих денег пятирублевку за пятирублевкой.

Старик лежит и думает, смотрит на детей и молчит.

Лицо у него становится все бледнее и бледнее, морщины все глубже, а силы убывают с каждым днем, кончаются.

Фейгеле забирает из сберегательной кассы свои деньги, сумма тает. Фейгеле знает, что скоро ничего не останется.

Реб Яков чует близкий конец и думает про себя: «Скорее бы! Тогда бы ему ничего больше не надо было… Тогда бы он больше никому не мешал…»

Он выплевывает сгустки крови… С каждым разом крови остается все меньше и меньше, а в книжке дочери с каждым разом сумма тает и тает.

Старик выплюнул последнюю каплю крови, а Фейгеле забрала последний рубль…

В тот день старик скончался. И в тот же день счет Фейгеле в сберегательной кассе был исчерпан…

Фейгеле в один день потеряла и отца, и свое приданое.

Фейгеле снова сидит за столом и при свете лампы-молнии шьет до поздней ночи. И с каждым уколом иглы растет сумма на ее новом счету в сберегательной кассе.

Приданое теперь должно быть крупнее прежнего, потому что с каждым рублем, прибавляющимся в кассе, прибавляется и седина в копне ее черных волос…

Кантор[25] с певчими

Пер. М. Шамбадал

По переулку, от самой проезжей дороги, тащилась большая, тяжелая подвода. Скрытые облаком пыли, на подводе, тесно прижавшись друг к другу, сидели хористы-певчие. Кантор с двумя малыми «пискунами» по бокам занимал одно место. Второе место занимали бас, «подбасок» и сопрано, за ними — слабый тенорок и альт с котомками и ящиками. Городские девушки, занятые приготовлениями к субботе, бросили недоделанные куглы и в летних блузках и замызганных передниках показались в раскрытых дверях. Они откинули косы, закрывавшие раскрасневшиеся щеки, и, перемигиваясь, делились впечатлениями: «Полюбуйся, мол, какие кикиморы!»

Тенора, второпях достав из жилетных кармашков круглые зеркальца и щеточки, зачесали за уши пейсы, застегнули наглухо пальто, чтобы видны были только черные галстуки и края воротничков, прокашлялись, вытянули шеи и стали осматриваться.

— Как осенние яблочки! — сказал тенор, ущипнув исподтишка альта, чтобы не заметил кантор.

Подвода остановилась посреди переулка. Кантор не пожелал сойти — он ждал синагогального старосту. Ведь должен же тот подойти, встретить их и указать, где они могут остановиться. Но староста спал после обеда, а служка боялся его будить.

Между тем подвода с приезжими стояла на базаре. Со всех сторон подходили люди, здоровались с кантором и с певчими и, окружив подводу, ожидали вместе с кантором старосту.

Пришли также и те, что имеют касательство к музыке, люди как-никак и сами поющие. Они стояли отдельной группой — им не пристало смешиваться с прочим народом — и говорили на канторском наречии. Один из них вытащил из бокового кармана «Ежемесячник кантора» и начал читать вслух стихотворение. Кантор, угадав в них по длинному ногтю на большом пальце своих «коллег», обратился к ним:

— Есть тут у вас в городе любители пения?

— Что за вопрос! Еврейский город! — ответили «коллеги».

Тем временем пожаловал и староста. Неторопливым шагом, с заспанными глазами и с мокрыми кончиками пейсов от умывания после сна, он подошел к подводе, очень медленно протянул руку и проговорил, как спросонок:

— Мир вам!

— И вам также!

— Куда изволите путь держать? — спросил староста, как будто ни о чем не зная.

— В еврейские города, — ответил кантор.

— Вы — что же… проповедник?

— Нет, кантор с певчими.

— Вот как! Кантор с певчими? — протянул староста, поглаживая пейсы, усы и бороду, и после долгого раздумья, словно о чем-то догадавшись, спросил:

— А для чего кантор с певчими разъезжает по еврейским городам?

— Молиться! — ответил кантор.

— Ах, молиться… Ну что ж, пусть кантор едет себе подобру-поздорову…

Староста протянул руку на прощание и ушел.

Кантор тут же шепнул что-то извозчику, а тот стегнул по лошадям и крикнул:

— Вьо! На Крошенвиц!

Но тут стоявшие кругом люди налетели на подводу, схватили вожжи и остановили лошадей.

— Что такое? Куда вы поедете? Субботу и здесь пробудете, на наших харчах!

— Поезжай! — приказал извозчику кантор и одновременно подмигнул «коллегам» — местным знатокам пения, давая понять, что он полагается на них…

Подвода заскрипела, тяжело протарахтела по городской мостовой и выбралась на Крошенвицкий тракт. Проехав версты две до речки, которая славится тем, что ежегодно в ней кто-нибудь из городских обывателей тонет, кантор велел остановиться, чтобы облить водой колеса.

Певчие слезли, поразмялись и заговорили о том, что не мешало бы закусить.

Кантор достал из жилетного кармана ключик и открыл сундучок, который носит название «Пища в дорогу» и, надо думать, не зря заперт висячим замком, а также врезанным замком, да еще английским вдобавок. Достав из сундучка пять луковиц и три селедки, кантор передал их Еклу-колбаснику — парню низенького роста, умудрявшемуся как-то не подчиняться законам времени, — никто не может определить, сколько ему лет: одни считают, что ему восемнадцать, другие полагают, что тридцать восемь. Он готовит, вяжет и шьет, как женщина, поэтому его прозвали «хозяйкой» и поручили в пути кухню. Екл-колбасник надел передник и принялся рубить на камне луковицы и селедку. А кантор тем временем советовался со старшим альтом, что делать дальше. Старший альт, долговязый и тощий, рос и учился в синагоге, а теперь готовился в резники и сватался к старшей дочери кантора. Он большой любитель древнееврейского языка и успел уже напечатать в «Ежемесячнике кантора» три корреспонденции в стихах. Он держится в стороне от остальных певчих и явно предпочитает общество кантора, место которого надеется занять в свое время…

«Щелкунчик» — один из «пискунов» — мальчишка с подслеповатыми глазами и пейсами, выстриженными до половины головы, залез на самое высокое дерево — наблюдать, не едет ли кто из города.

Екл-колбасник управился с селедками, кантор достал хлеб и роздал всем по ломтю. Братва принялась жевать, так что за ушами трещало. Заморив червяка, парни разделись и растянулись под деревьями между дорогой и полем. Был жаркий летний день, речка поблескивала, как зеркало, спелые колосья склоняли золотившиеся на солнце ржаные метелочки, закрывая «по колено» стоявший за ними лес. Еда привела певчих в доброе расположение духа, им хотелось посмеяться, пошутить, но они боялись кантора. А кантор и старший тенор ходили понурив головы, хотя питали надежду, что местечковые знатоки и любители синагогального пения не станут мириться с бесцеремонной выходкой старосты… Извозчик выпряг лошадей, подсыпал им овса, а сам растянулся у подводы, подставив горячему солнцу лицо, заросшее волосами так, что не было видно ни клочка кожи. Он прямо-таки плавился в этом пекле, и капли пота текли у него по лбу. Нохумке-литвак[26], бас, который может есть за четверых и кормится ежедневно у двоих благодетелей, подбирался к извозчику, пытаясь обнаружить у него спрятанный табак. «Пискуны» безжалостно выдирали волосы из конских хвостов, а Иоська-верзила и Лепл-шляпа — подголоски альта и тенора— два восемнадцатилетних парня, носившие стоячие бумажные воротнички и цветастые галстуки, забрались под дерево, достали перо и чернила и намеревались сочинить любовное послание девушке из Жохлина.

Между тем местечковые любители пения и в самом деле принялись действовать. Как только староста ушел, они отправились на Мясниковскую улочку к тамошней «братве» и поведали им, что прибыл кантор с семнадцатью певчими и восемью самыми плаксивыми «пискунами», но староста не дал им служить субботнюю службу в синагоге, поэтому кантору с певчим ничего не оставалось, как уехать в Крошенвиц… Услыхав это, мясники вскипели, взяли тросточки, отправились к старосте и стащили его с кушетки.

— Хоть убей вас гром, — кричали они, — а кантора извольте доставить сюда!

И тут же послали за извозчиками, снарядили три воза, посадили и старосту — и айда в Крошенвиц за кантором.

Увидев издалека приближавшиеся подводы, Щелкунчик соскочил с дерева и пропел петухом:

— Ку-ку-реку! Едут!

— Встать немедленно! — скомандовал кантор. — Книги в руки!

Разбудили извозчика, подняли его на ноги, быстро запрягли лошадей и дали ему ведро — набрать воды и облить колеса. Поехали.

Певчие вскочили, «пискуны» стали возле кантора, взяли ноты и начали репетировать субботнюю молитву…

Когда прибыли подводы из города, репетиция была в разгаре: «пискуны» забирались на самые верхние регистры и словно умоляли о чем-то, альты подхватывали мелодию, вторили и варьировали ее на разные лады, тенора отзывались трелями, но тут врывался бас и, покрывая прочие голоса, завершал стих.

В это время к кантору подошел мясорубщик Иоська и сказал:

— Кантор, поезжайте с нами в город!

— Я еду в Крошенвиц, письмо оттуда получил! — ответил кантор.

— Никакие отговорки вам не помогут! — заявил Ноте-озорник, выпряг лошадей из подводы кантора и пристегнул их к своему возу.

— Насчет жратвы можете не беспокоиться, — сегодня быка зарезали! — сообщил Шлема-рыжий.

— Вы на этих франтов не смотрите! — воскликнул один из прибывших, указывая на старосту. — С ними желтуху можно нажить. Вы со мной разговаривайте, братец!

— Друзья, барахло забирайте! — крикнул Иоська, перекладывая пожитки певчих.

И не успели они оглянуться, как все уселись на возы и торжественно повезли кантора в город.

В городе поселили его у владельца корчмы Довида. Мясники разобрали певчих по своим домам. Женщины чуть не подрались из-за «пискунов» и кормили их на убой. Счастливчики ничего подобного никогда не видели. Екл-хозяйка вертелся исключительно среди женщин и, сидя с ними, болтал не хуже их. Щелкунчик у хозяина, пригласившего его к себе на субботу, показывал фокусы: вдруг начал лаять; заглянули под стол, чтобы прогнать собаку, а он стал мяукать, ничуть не уступая настоящей кошке… Иоська-верзила и подбасок Лепл сразу же свели знакомство с хозяйскими дочками, стали за ними усиленно ухаживать, обещали писать им любовные письма и первым долгом одолжили у девушек деньги на «почтовые марки». Словом, наши богослужители устроились в городе по-домашнему, со всеми перезнакомились, жили в свое удовольствие и всюду бывали.

В городе жили двое молодых людей — Берл и Шмерл. Берл называл себя переплетчиком, хотя на самом деле был просто нищим «божией милостью». Шмерл был сватом, которого покинула жена, то есть не то чтобы жена его покинула — она помешалась, и ему временно пришлось заниматься сбором «ста подписей»…[27] Оба молодых человека занимались сватовством на пару: их всегда видели на улице идущими в разные стороны: Берл ходил к родичам жениха, а Шмерл — к невестиной родне. Если же они шли вместе, в городе все знали, что сватовство состоялось и что вскоре загремят тарелки…[28]

Берл и Шмерл пришли к кантору просто так, будто бы в гости. Они предложили ему дело: устроить платный концерт в зале Гольдмана, а между прочим поинтересовались, кто из молодых хористов кантора освобожден от воинской повинности. Остановились на Екле. У Екла-колбасника манера шевелить губами и двигать ухом, поэтому всем кажется, что он на всякое предложение согласен. Кроме того, у него привычка — в каждом городе, куда бы он ни приехал, свататься к первой попавшейся девице и объявлять себя женихом. Это, конечно, дает ему возможность кормиться в доме предполагаемой невесты и даже получать кое-какие деньги в счет будущих благ. Потом он приезжает в другой город и снова объявляет себя женихом. Единственное его достояние — это «синий билет»…[29] Это его профессия и капитал.

Сваты завели с ним разговор.

— Ну что ж, очень хорошо! — сказал он.

— Триста злотых и новая швейная машина.

— Очень хорошо!

— Хоть сегодня вечером…

И Екл опять пьет водку и заедает пряником.

— Знаете, кантор, — говорит наутро Щелкунчик, — Екл опять стал женихом.

— Провались он сквозь землю! Ведь нас из города выгонят!

А Екл щеголяет в новой рубашке с новым воротничком, грызет орешки, и делай с ним что хочешь!

Между тем кантор стал готовиться к субботней службе. Перво-наперво он начал репетировать с «пискунами». Он знал, на кого положиться. В пятницу вечером женщины выбили в синаггоге стекла за то, что закрыли женскую молельню. А в субботу днем кантор задержал прихожан, как в Новый год[30]. Во всех молельнях службу закончили раньше. Молящиеся торопились домой. Нужно было хватить рюмочку, закусить луковицей и поспеть в синагогу послушать приезжего кантора. В синагоге набилось столько народу, что невозможно было вздохнуть. Кроме того, душил запах лука и люди умирали от жажды…

Кантор выкидывал такие коленца, а «пискуны» так старались, что в женской молельне поднялся плач, как в Судный день. Никто не знал, почему и отчего, но мало ли поводов у еврейской женщины поплакать?.. Врагов проклинали на чем свет стоит… А после моления, во время субботней трапезы, весь город звенел от пения. У каждого дома, где на обеде был кто-нибудь из певчих, стояли кучками мужчины и женщины, парни и девицы и прислушивались: из окон доносилось пение. Люди жадно ловили звуки и повторяли напевы. В Мясниковской улочке было особенно весело. Берл-корыто посадил своего гостя Щелкунчика у дверей, сам надел новый костюм, который справил себе на пасху, собрал возле себя извозчиков, и все повторяли мелодию за мелодией, исполнявшиеся в синагоге…

После обеда молодежь отправилась в сад к Соре-Фрейде. Там уже ждали их портновские подмастерья, одетые по-субботнему, с книжками «в высшей степени интересных романов» под мышкой; некоторые из подмастерьев были в коротких пиджаках и высоких бумажных воротничках. Здесь не здоровались на старый еврейский лад, здесь произносили:

— Имею честь представить: мадемуазель Двося — господин Пинхос!

— Очень приятно!

Знакомящиеся подают друг другу руку, усаживаются на траве под деревом и беседуют о романах:

— Какой роман вы изволите читать сегодня?

— Роман «О немом праведнике».

— О, это в высшей степени интересный роман!

Потом заводят разговор о песнях. Девушка поет о «несчастной любви». Парень — о молодом человеке, который исповедуется перед тем, как покончить с собой, и прощается с отцом и матерью, с братьями и сестрами… И все это из-за того, что «она» ему изменила… Между деревьями, в свете наступающих сумерек, носятся детишки — и так до самой ночи.

Словом, суббота прошла в непрерывном пении.

Однако уезжать было не на что. Наступило воскресенье, каждый принялся за свое дело, каждый был занят собой, а у гастролеров не было ни гроша за душой. Кантор отсиживался в столовой, и хозяину ничего больше не оставалось, как ежедневно пересчитывать узлы певчих и оценивать их стоимость.

Певчим в домах, где они кормились, стали намекать на то, что свет клином не сошелся на их жилищах, что в городе есть и другие дома. Но певчие были не из тех, что вникают в смысл намеков… Оставалось только одно: устроить платный «концерт» в зале Гольдмана. Решено было дать представление «Праматерь Рахиль», то есть показать, как Навузородан[31] прогоняет евреев мимо гробницы праматери Рахили, а она встает из могилы и оплакивает изгоняемых. Послали за маляром Пенкой и начали сговариваться с Гольдманом. Поладили с ним на том, что он получает половину сбора, и Пенка принялся разрисовывать и оборудовать сцену. Первым делом он поставил стенку, на которой намалевал высокие ели с пальмовыми ветвями, вперемешку с ними на елках росли цитрусы… На стене была сделана надпись «Дом божий» — это должно было означать, что здесь дорога к Дому божьему. На земле у стены маляр положил большой камень, на котором было написано: «Гробница Рахили», — и все.

Певчие надели белые халаты, поверх них — талесы[32], на плечи взвалили узлы, в руки взяли кривые палки — в таком виде и отправил их в изгнание Навузородан, то есть Екл-колбасник, наряженный в красную рубаху с солдатскими погонами, в штаны с красными лампасами и с медной каской пожарного на голове. Лицо и борода выкрашены красной краской. Теперь он и в самом деле стал походить на Навузородана. Он должен был петь;

Идите, евреи,

Идите в изгнание!

В изгнание идите,

Идите, евреи!..

Почему бедный Екл, человек, все достояние которого— «синий билет», был обречен изображать Навузородана, знает один только бог… Но тут, видимо, все дело решил его бас: Навузородану, конечно, приличествует обладать внушительным басом…

Юдла, старшего альта, сделали праматерью Рахилью. На него надели белый саван и субботний повойник, под мышку ему сунули увесистую пачку скорбных молитв и положили его за камень.

Юдл сел и крупными буквами на белом листе бумаги написал объявление:

ГЛАС ВОСПЕВАЮЩИЙ И ПРОСЛАВЛЯЮЩИЙ

ГРОБНИЦА ПРАМАТЕРИ РАХИЛИ

ПОСЛЕЗАВТРА, ВО ВТОРНИК

Бумагу, на которой Пенка изобразил те же елки с пальмовыми ветвями и цитрусами, передали Берлу и Шмерлу и послали их по домам — извещать о концерте.

Когда наступил вторник, хористам пришлось поститься весь день. Время ушло на приготовления: прежде всего понатаскали со всего города талесы, халаты и прочие доспехи. При этом человек, одолживший артистам талес, считал себя вправе пожаловать на концерт бесплатно вместе со всей своей семьей да еще с родными жены в придачу.

Касса была открыта с утра. Во дворе у господина Гольдмана поставили столик, накрыли его скатертью и посадили за ним старшего альта Юдла — продавать билеты. Но разве евреям больше делать нечего? Прошел час, другой, третий — ни одной собаки не видать! Юдл подумал: утро, куда спешить, авось не расхватают это добро… Но вот уже час дня, два — показалась целая орава мальчишек, только что вышедших из хедера[33], из-под назидательной розги старого ребе[34]. Один из них развязал секретный узелок, достал двадцать пять копеек и приобрел «стоячий» билет. Юдл продолжал ждать. В сумерки пришел еще один человек и выложил пять пятаков. Снова затишье… Поминутно приходит кто-нибудь из певчих и тут же уходит грустный…

Наступил вечер. Вся «труппа» собралась. На место Юдла сел кантор: авось лучше дело пойдет… Нет, без перемен… Стали появляться первые гости. «Новая» семья Екла-колбасника (то есть Навузородана): невеста в новой кофточке, ее родители и родичи — свои люди… Потом пожаловали владельцы талесов и владельцы халатов…

За дерюгой, которую откуда-то притащили Берл и Шмерл и которая служила занавесом, хористы одевались, потом укладывались за камнем и ждали. То и дело кто-нибудь выглядывал из-за занавеса: увидит на первых местах «семейство» Навузородана, вздохнет и уходит на свое место. Утомленные за день артисты растягиваются на полу, на дороге в Вифлеем, между елками… Усталость одолевает, время уже позднее. Пара зажженных свечей догорает. В салоне постепенно темнеет. Семья Навузородана явно томится… Владельцы талесов устали ждать и один за другим покидают «салон»: «Ничего не будет!..» В сенях скандалит мальчик из хедера, он требует, чтобы ему вернули уплаченные двадцать пять копеек…

Поздняя ночь. В зале никого не осталось. Уставшие певчие в рваных талесах лежат на полу, по дороге в Вифлеем, а среди них Навузородан в каске и в красной рубахе. Все лежат перед гробницей праматери Рахили. То тут, то там вспыхивает последним огоньком огарок свечи. Луна заглянула в окна, осветила несчастных изгнанников и сверкнула отражением в каске Навузородана. Тени на сооруженной маляром стене застыли между елок. Праматери Рахили невмоготу стало лежать в гробнице — она вышла в длинном саване и субботнем повойнике, стала в головах лежащих изгнанников и, глядя на них, воздела руки к небесам и запела:

Взгляни, господь в небесах,

Что сделал ты с народом своим!

Город твой разрушен,

Дети твои изгнаны!..

А Навузородан спросонья ответил:

Идите, евреи,

Идите в изгнание!

В изгнание идите.

Идите, евреи!

Люди и боги

Пер. И. Гуревич

Рыбачка Голда жила по соседству с Антонией в маленьком полуразрушенном домике, что на той стороне речки, где женщины стирают белье. Как одна, так и другая давно овдовели и покинуты детьми, которые разбрелись по свету.

Много лет назад из Лодзи, отработав там сезон, приехал как-то на межпраздничные будни[35] домой старший сын Голды, башмачник Хаим, и стал втихомолку шептаться о чем-то с сыном Антонии столяром Антеком. Праздник уже миновал, а парень все еще не собирался в обратный путь к своему мастеру, только и делал, что сновал взад-вперед — то в дом, то из дому. Мать сердилась на него, она уже и хлеб в ларе заперла на замок. Вдруг в одну прекрасную ночь оба парня, Хаим и Антек, бесследно исчезли. Искали тут, искали там — нет парней, как в воду канули. Еврейка стала ссориться с полькой, полька с еврейкой. Одна говорила: твой сын подбил моего; вторая твердила обратное.

Так длилось это до того самого чудесного летнего утра, когда Голда и Антония, стоя у дверей лачуги и приправляя мучицей борщ к обеду, изливали друг перед другом душу:

— Где бы они теперь могли быть?

— В море, наверное, утонули…

— Вот и расти детей на съедение рыбам!..

— А может, они живы? — пыталась обнадежить себя еврейка.

— А может, они живы! — поддержала ее полька.

— А может, им привалило счастье?

— А может, у них уже собственные поля и дома?

— И еще помогут бедной матери на старости?..

Вдруг появилась почтальонша Ханеле.

— Голделе, Голделе, дай вам бог узнать добрые вести — для вас есть письмо!

— Откуда письмо?

— На конверте лодка — из-за моря…

И почтальонша передала Голде пакет.

Такое же письмо было и для Антонии.

Женщины разорвали конверты, и в руках у них очутилось по фотографии: два господина в шляпах, у каждого в левой руке трость, а правую они, здороваясь, пожимают друг другу.

Женщины всматривались в фотографии — то ли сыновья, то ли не сыновья? Кажется — они, но вроде ряженые…

— Мой Хаим! — вырвался всхлип у еврейки.

— Плоть и кровь моя! — расплакалась полька.

Когда первое волнение прошло, обе стали разглядывать своих вновь найденных детей.

— Мой Хаим нисколько не изменился, — сказала еврейка.

— Мой Антек тоже не изменился… Полюбуйся только цепью на жилете, перчатками — точно сын Зунделя.

— А мой, видишь, носит цилиндр, совсем как граф Потоцкий.

— Ну, как, еврейская кровь, на дурное подбил мой твоего?

— Что уж мог бы твой надумать, когда бы не Хаим? — ответила польке еврейка.

— Еще неизвестно, что он за счастье там нашел… Навесил золотую цепь на жилет, а старую мать забыл…

— Надо пойти к учителю Мойше, пусть прочитает письма.

Женщины закутались в платки и с письмами отправились к учителю Мойше. Учитель прочитал им, что дети «извещают о своем добром здоровье и желают то же самое услышать от своих дорогих родительниц». Они не забыли своих старых матерей, писали далее сыновья, много мучений пережили они прежде, чем прибились к делу. Теперь оба работают в одной мастерской и зарабатывают пятнадцать долларов в неделю. Но не всегда есть работа. Каждый посылает своей матери по ассигнации и обещает не забывать о ней и дальше. Кончали они письма тем, что целую ночь сидят и пишут эти письма, лампа уже гаснет, и приходится кончать…

В конверты были вложены две синие бумажки, за которые Лейбуш Шпилетер после долгой возни выплатил им по семь рублей пятьдесят копеек.

На следующий день обе женщины отправились на кладбище поставить в известность своих мужей, что дети нашлись, что они не забыли о своих старых матерях.

Так эти две женщины долгие годы до смерти своих мужей и долгие годы после смерти своих мужей жили по соседству в маленьком полуразрушенном домике, что на той стороне речки, где женщины стирают белье. Бог весть каким образом досталась эта маленькая лачуга в совместное пользование еврею и поляку. Принадлежала она, говорят, какому-то попу, оставившему после себя шесть душ детей и денежный долг еврею, а когда эти «души» поделили между собой наследство, еврей взыскал этот долг по доле с «души» — короче, получилось, что половина этой лачуги принадлежит еврею. Строение нуждалось в брандмауэре. Дождевые потоки, стекавшие с крыши амбара Файерштейна, падали на крышу лачуги, разрушали тонкие стены, и сосед-поляк постоянно втолковывал соседу-еврею, чтобы тот купил материал, за это он обещал своими руками выложить кирпичную стену. У еврея же денег «как раз» не было. Так оттягивалось это с года на год. Еврей давно уже выплатил приданое своим дочерям, которые уехали со своими мужьями — одна в Африку, другая аж в Канаду. Домишко же все еще оставался без брандмауэра.

Между тем поляк в досужее время тащил к себе домой валявшийся на улице кирпич, не нужный никому камень. Собрав достаточное количество материала, он принялся за работу — сам выложил свою часть стены, а водосток с амбара Файерштейна отвел на крышу соседа. В сильный дождь тонкие стены квартиры еврея тряслись, а с потолка текло так, что на кровати, на стол и на шкаф приходилось подставлять под потоки воды горшки, тарелки, противни и тазы.

Во всем же прочем еврей и поляк жили между собой в согласии, вполне миролюбиво ссорились, бранились, а потом снова становились друзьями. Жили в ладу и полька с еврейкой. Когда Антония, уходя на работу, оставляла маленького Антека в колыбели и малыш поднимал такие вопли, что раскалывались небеса, к соседке входила еврейка, кормившая в ту пору своего Хаима, брала Антека на руки и давала ему грудь. Хаим, сидевший на второй руке матери, преисполнялся ревности. Маленький еврей и маленький поляк пристально глядели друг на друга, — может быть, они уже тогда договорились совместно совершить путешествие в Америку… Когда наступал канун праздника, к примеру, канун еврейской пасхи, и рыбачка Голда перебиралась из дому во двор, а дети, как индюшата, с криком и плачем шныряли между бочками, — Антония, бывало, затащит к себе кого-нибудь из детей еврейки и накормит своим обедом. Еврейка потом чистила рот ребенка, терла, освящала горячими камушками, и малыш поднимал при этом страшный рев… Если у одной заболевал ребенок, вторая ухаживала за ним, бежала к фельдшеру, приносила лекарства. В пору нужды одна другой одалживала гроши, делилась буханкой хлеба, каплей молока.

И только боги этих двух семей не могли мирно ужиться и приводили к большим распрям между соседями.

Когда наступал праздник одного бога, второй бог не мог этого терпеть. В обычные дни года, к примеру, не происходило ничего особенного, жили в полном согласии; но когда у польки наступала Христова ночь и из ее дома неслись запахи их девяти блюд, еврейка морщила нос… А когда приходил священник и принимался освящать куличи, еврейка запирала в комнате своих детей, не выпускала их из дому. При виде жареного поросенка, из глазниц которого торчит зелень, у Голды поднималась тошнота, она потом целый день отплевывалась.

— Ну, и празднуют же, свались на их голову черный год! — говорила еврейка и весь праздник не показывалась польке на глаза.

Если же приходила еврейская пасха и еврейка варила рыбу, полька захлопывала свою дверь:

— Паршивое еврейское сьвенто[36], сени запакостили!..

Когда же приносили мацу, полька загоняла своих детей в дом и замыкала дверь на ключ.

В пятницу вечером, когда уже горели субботние свечи, а муж мурлыкал какой-то праздничный напев, Голда ставила на стол рыбу, выглядывала в окно и, видя, как сосед, накинув на себя мешок, тащит тачку с песком, говорила мужу:

— У них и впрямь никакой субботы нет… Тоже — народ называется…

Шло время. Соседки старились. О детях в Америке, о Хаиме и Антеке, снова не стало ни слуху ни духу, оба перестали писать письма, присылать фотографии и клочки бумаги, за которые Шпилетер платил по семь рублей пятьдесят копеек. Полька и еврейка снова упрекали друг друга — одна говорила: твой подбил моего; вторая твердила обратное.

Между тем принадлежавшая еврейке часть лачуги сильно накренилась под водостоком амбара Файерштейна. Кровелька распласталась на стенах, которые так тряслись и качались, что казалось — еще один толчок и они совсем повалятся. Печная труба разрушилась, и дым наполнял комнату. Полтинника, который выдавал Голде каждую неделю компаньон покойного мужа сват реб Матус Хройн как ее долю дохода (таков уж у них, у рыбаков, обычай — вдове, хотя она в дело денег уже не вкладывает, выплачивать часть доходов исключительно по праву давности), едва хватало на хлеб, на молоко, на кусок мяса к субботе. Из этих же денег она еженедельно выплачивала лавочнице двадцать грошей за полотно на саван, который понадобится через сто двадцать лет… Лето она еще кое-как ухитрилась прожить в своей части лачуги. Но когда пришла зима и ударил мороз… Неужели же ей перебраться к компаньону и свату реб Матусу Хройну, чтобы сватья Блюмеле (женщина восьмидесяти лет) злорадствовала — пришлось-таки, дескать, попроситься к ее столу?! И не осталось Голде ничего иного, как перезимовать в углу у Антонии. Она, правда, инородка, но «добрый сосед лучше дальнего родственника».

Антония приняла ее с величайшим радушием и предоставила уголок возле печи. Многого из своей комнаты Голде перетаскивать не пришлось — зимнее одеяло, два субботних подсвечника, шкафчик, турецкую шаль с субботним чепцом и сундучок.

И жила всю зиму еврейка в углу возле печки. В другом углу, у окна, над кроватью польки висела икона, перед которой теплилась лампада.

Еврейка боялась взглянуть в угол с иконой — глаза согрешат, и она… тут же ослепнет! Обвивающий голову Христа колючий терновый венец, казалось, ранит ее издали… Старый молитвенник, полученный в наследство от матери, Голда прятала в турецкую шаль, а когда приходила ночь и наступало время читать молитву перед сном, она загораживалась своим сундучком, чтобы Христос не услышал ее молитвы…

Так же вела себя и полька. Когда ей с наступлением ночи нужно было совершить моление, она дожидалась, пока уснет Голда, и отгораживала свой угол, чтобы еврейка с ее богом, которого она хранит в сундучке (молитвенник, завернутый в турецкую шаль), не услышали, упаси господь, ни одного ее слова.

И вот в пятницу вечером, в первый канун субботы, еврейка в своем углу начинает готовиться к совершению молитвы над свечами. Она застилает скатертью сундучок, ставит на него два подсвечника, втыкает в них свечи, надевает субботний чепец и принимается читать молитву. Полька в душе досадует — в ее комнате устраивают еврейский праздник, — однако ничем своих чувств не выдает. Но, видя, как еврейка молится богу, Антония встает на колени перед иконой и, ударяя себя в грудь, молится своему богу… Голду это возмущает, — делать такое как раз тогда, когда она молится над свечами…

Окончив молиться, еврейка кладет на скатерть халу, ставит тарелку с рыбой — одна из соседок всякий раз присылает ей рыбу к субботе.

Тем временем полька поднимается с полу и подходит к столику еврейки. Еврейка угощает ее рыбой. Обе сидят и толкуют о разных вещах.

В доме тепло — полька ради еврейки хорошо протопила печь к субботе; свечи на столике ярко горят, а лампада перед иконой в противоположном углу поглощена полумраком.

Женщины сидят, едят рыбу не спеша, чтобы не подавиться косточкой, и так же не спеша болтают о разном, сплетничают, оговаривают соседок, пока речь не заходит об их сыновьях, находящихся где-то вдалеке. И начинают они думать, куда дети запропастились, что с ними стряслось.

— Где они сейчас? — спрашивает Антония.

— В море, наверное, потонули, — отвечает Голда.

— Вот и расти детей на съедение рыбам, — плачет полька.

— А может, они живы? — пытается обнадежить себя еврейка.

— А может, они живы, — подхватывает полька.

— А может, им привалило счастье? — хочет верить еврейка.

— А может, у них уже собственные поля и дома, — продолжает полька.

— Бог поможет, — уверяет еврейка.

— Бог не оставит, — поддерживает ее полька.

И они в эту минуту забывают, на какого бога надеются, — на того ли, который здесь, у субботних свеч, или на того, который там, в* полутемном углу… И обе засыпают с именем бога на устах и с надеждой в сердце, склонившись на маленький сундучок, усыпанный рыбьими косточками и крошками халы…

В маленькой лачуге теплятся два бога — маленькие субботние свечи на столике и маленькая лампада перед иконой, — и оба они тихо, тихо угасают… Все отправляется спать, и все засыпает в эту темную теплую ночь кануна субботы…

Папенькина дочка

Пер. М. Шамбадал

Пятница. Летний послеобеденный час. В переулке уже пахнет праздником, чувствуется приближение субботы, прибывающей с Плоцкого тракта.

Жена реб Мойши Гомбинера — первая хозяйка в переулке — уже готова встретить субботу. В белом переднике, в субботнем кружевном чепце сидит она на лавочке перед домом. Рядом сидят две девочки, ее дочурки, умытые, причесанные, с белыми бантиками, заплетенными в черные шелковые косички. На девочках кретоновые платьица, белые переднички. На другой стороне переулка на скамье возле дома сидит жена реб Иосифа Розенкранца, вторая хозяйка в переулке, со своими дочками. Она уже тоже управилась с приготовлениями к субботе. В переулке, между обеими скамьями, стоят мужья — реб Мойша и реб Иосиф, двое здешних старожилов, компаньоны, крупные скотопромышленники. На одежде у них следы дорожной пыли, у обоих — седые окладистые бороды. Они ведут деловой разговор об итогах прошедшей недели. По переулку пробегает, торопясь, сапожник Мордхе, он держит под мышкой пару сапог, завязанных в красный носовой платок, — спешит сдать заказ к субботе. Замордованные женщины с усталыми лицами, в замызганных фартуках толкаются у входа в лавчонку Хане-Соры и второпях хватают — кто свечи, кто пачку чая или фунт сахару и бегут по домам. Пробегая мимо первых хозяек, сидящих у своих дверей, они смущаются: у них еще не все готово к субботе!..

Там, где кончается переулок, начинается дорога, уходящая вдаль, — Плоцкий тракт. Приближаясь к местечку, тракт поднимается в гору. Вот появляется туча пыли: поодиночке из тучи показываются овцы. Курчавая шерсть на них запылена. Они бредут, бессмысленно оглядывая улицу, ворочая бритыми головами. Их сопровождает ватага мальчишек с пятнами от съеденных и раздавленных ягод на рубашонках и штанишках. Из задних разрезов штанишек торчат кончики рубашек, кисти ребячьих арбеканфесов[37] болтаются и шлепают по ногам. С радостью бегут они за овцами. Стадо приближается к дому Розенкранца. Компаньоны, поймав овцу, ощупывают ее, потом о чем-то беседуют; овец поодиночке пропускают в чуть приоткрытую калитку, а реб Мойше с палкой в руке пересчитывает их.

Вскоре прибегает откуда-то маленький тощий человечек, ударяет молотком в двери домов и исчезает, как тень… Глухой стук молотка слышен по всему переулку. Все затихает, лавчонки закрываются, а в окнах домов вспыхивают огоньки зажженных свечей.

Небо — широкая поляна с грядами, покрытыми серебристой пылью. Солнце клонится к Плоцкому тракту… На улице появляются один за другим умытые, причесанные люди в субботних кафтанах. Рядом со старшими степенно шагают «субботние» мальчики с молитвенниками в руках: они вместе с родителями направляются в синагогу — «встречать» субботу.

Снова со стороны Плоцкого тракта виднеется облако пыли, оно надвигается быстро, словно торопится сообщить улице некую новость.

Уже слышен стук колес, настойчивый и шумливый. Пыль быстро садится, и показывается подвода, запряженная тройкой лошадей. С шумом она проносится по переулку. За ней — другая подвода, запряженная парой, за этой — третья. Щелкают бичи, в переулке откликается эхо, сигнализируя о том, что люди прибыли на субботу. Подводы останавливаются возле побеленного забора перед домом реб Иосифа. С первой подводы соскакивает раньше других Матис — высокий, широкоплечий парень, одетый в широкое белое летнее пальто, — сплошь в пыли. Он берет лошадей под уздцы и ведет подводу в широко открытые ворота, остальные подводы въезжают следом, и в переулке воцаряется тишина.

Не так давно Матис служил извозчиком у Фукса и возил от конторы на станцию соль и керосин, а также доставлял к границе русских эмигрантов. Всем было известно, что Матис держит у Мойши Гомбинера добрых несколько сот злотых, которые он накопил один к одному. Матис копил деньги, но продолжал оставаться извозчиком и дружил с товарищами по профессии. Но однажды, приехав вместе с хозяином на «литовский базар», Матис увидел у одного из крестьян пару «зверей». Они ему понравились. Не долго думая, Матис побежал к реб Мойше, взял со своего счета сотню и купил полюбившихся ему лошадей. Привел своих «зверей» в Кутно, приобрел подводу и сделался сам хозяином.

На первых порах было нелегко. Извозчики не желали принимать парня в свою компанию. Пугали его, грозились отравить лошадей. Однако Матис не сдавался принимал заказы, работал и припрятывал злотый-другой.

Прошел год. Матис работал «от себя», если надо — перехватывал у своего первого хозяина четвертной билет: ему доверяли. О нем говорили: «Парень, который хочет заработать свой грош».

И вот теперь дела идут неплохо: «литваков» что маковых зерен… Матис завел вторую подводу, нанял «своего человека», Шлему-Ангела, в извозчики. К Матису охотно идут, его любят, он — «свой брат».

Кормятся все вместе у кухмистера Ноты. Голделе — славная бабенка… Живут все вместе, ведут себя, как порядочные компаньоны. Матис без своих товарищей пальцем не шевельнет. А если случится, что он ошибется, — приедет, например, на базар и купит какого-нибудь «упрямого казака» или «слепого льва», который и с места двинуться не в силах, — на Матиса сердятся.

— Во! Видали этого «купца»? Хозяином заделался! Разъезжает по базарам и покупает всякую заваль! — ворчит на него долговязый и тощий Шлема-Ангел. Прозвище ему дали еще в детстве за то, что он мух называл «ангелами».

— А прах его знал! — оправдывается Матис.

Он знает свое дело: прикапливает злотый к злотому и ни от кого этого не скрывает. Подойдет парень, пощупает туго набитый карман: «Красные карпьи головы? Не правда ли?» Деньги, что хранятся у реб Мойши, сданы без расписок и векселей. Матис не знает всех премудростей: ведь это же не кто-нибудь… Ведь это — реб Мойше Гомбинер, который совершает сделки с немцами и ворочает большими деньгами!..

В городе говорят о нем: «Он с запасцем…» И почтенные хозяева — «грудастые дядьки», как их называют, — уже прибегают к нему «перехватить четвертной на скорую руку», когда наступает срок платить по векселю… Матис дает в долг, показывает, что и у него имеются «звонкие», но он не кичится, не пыжится.

В субботу, после обеда, Матис сидит со своей братвой на скамье у дверей реб Мойши Гомбинера и задевает принарядившихся прислуг, проходящих мимо. «Грудастые дядьки» бродят по улице, одетые в добротные костюмы и степенные белые воротнички, заложив руки за спину… Неторопливым шагом они проходят мимо скамьи и чуть заметно кивают Матису (приходится иной раз прибегнуть к собаке…). Матис почтительно кивает в ответ, отворачивается, подмигивает и совершенно серьезно произносит похабное слово.

Лошадь уже в хлеву, сечка в ясли засыпана, свежая солома подостлана, — потом отправились к воде, что протекает за конюшней. Вернувшись, заторопились в синагогу, в будничной одежде, как есть; а из синагоги — к Ноте-кухмистеру «червяка заморить».

Это было в пятницу вечером. Лето. На улице еще светло, солнцу не терпится вернуться на небо. Звезды виснут, готовые упасть, субботние свечи мелькают в окнах, из домов доносится застольное пение молитв… У дверей и ворот сидят хозяева и хозяйки. По переулку вниз, к мосту, гуляет молодежь… Дует легкий ветерок… Душа радуется…

По переулку, стороной, прогуливаются Матис и реб Иоханан — сват. Реб Иоханан — человек пожилой, хасид, вхож в почтенные дома… Ходит медленно, говорит негромко, с удовольствием, точно радуясь самому себе. И Матис, понурив голову, как ребенок, которому читают мораль, ходит за ним, стараясь не шагать чересчур быстро.

— Нет, Матис, это не так! Так на белом свете не водится. Человек, слава богу, имеет приличный доход… Свои деньги есть сотня-другая… Другой на твоем месте, понимаешь… Ну, что тебе твоя братва? Кто они такие? Извозчики! Ровня они тебе? Ведь ты уже, будем говорить начистоту, человек в летах. Всю жизнь проживешь в хлеву? А что о тебе будут думать люди?

— Люди? Плевать мне на них! Кто мне нужен? Небось они ко мне бегают деньги занимать… Вы знаете…

— Вот именно поэтому. Ведь ты же не кто-нибудь, с улицы явился… Своих денег сотня-другая… Такой парень, как ты, с приличным заработком, человек порядочный — кому ты плохое сделал? Место ли тебе на конюшне или с твоей командой — у конюшни! Такой молодой человек, как ты, старается быть вхожим в порядочный дом, водить компанию с порядочными людьми…

— Да провались они в тартарары! Кто мне нужен, скажите на милость, кто?

— Видишь ли, — понижает реб Иоханан тон, — так на белом свете не водится. Человек вроде тебя… Прежде всего, понимаешь ли, я тебе, упаси бог, не собираюсь читать нравоучения. Я тебе не отец и не опекун. Просто так, по человечеству, говорю тебе: что будет дальше? Молодой человек, с приличным заработком, с доброй парой сотен своих денег ночует в хлеву! Всю жизнь прожить в хлеву невозможно! Человек должен иметь цель, должен иной раз подумать, что надо когда-нибудь жениться… Что? Не время?

Матис молчал.

— Видишь ли, молодой человек вроде тебя, — продолжал распространяться реб Иоханан, — с приличным заработком, со своими деньгами, человек из порядочной семьи, — мне бы такую жизнь! — ведь я хорошо знал твоего отца, царство ему небесное, реб Зелика. Порядочный был человек, шел своим путем… Разъезжал; встретит, бывало, бедняка, посадит к себе на подводу и подвезет; по мере возможности гостя к себе на субботу приглашал… Ведь я человек, который вхож в различные дома, знает стольких людей, — почему бы нет? А вдруг подвернется подходящая партия? А что? Не такой ты, как все? С приличным человеком… Если сам ведешь себя прилично…

— А что я, воровал или убивал?

— Не об этом речь! Понимаешь ли, ведь ты же не ребенок! Такой человек, как ты, должен вести себя прилично, не водиться с извозчиками! Кто они такие? Босяки, лоботрясы…

— Вы думаете, я с ними дружу? Ничего подобного. Просто так…

— Вот я сегодня, когда молились, говорил о тебе с реб Яковом Гольдманом; он говорит то же самое: честный парень, хорошо зарабатывает, хочет работать…

Матис скромно молчал.

— Мало ли, как может сложиться? Почему бы и нет? Все возможно. Реб Яков не ищет шибко ученого или знатного… Он ищет зятя… для своей Рохеле… Добытчика. Ну, что же? А я у них свой человек! Завсегдатай…

Тепло заполнило грудь Матиса. Медленно, почтительно шел он рядом с реб Иохананом.

А ночью, придя домой, он спокойно сел у окна и смотрел на небо.

Разговор с реб Иохананом был первым секретом, который он утаил от своих друзей.

За переулком тянется степь. Всю неделю здесь пасутся городские коровы. В субботу извозчики приводят сюда своих лошадей. Лежит себе извозчик, растянувшись на животе. Возле него сидят жена и дети, а конь пасется неподалеку, привязанный длинной веревкой к колу, вбитому в землю. Городские парни играют в лапту: бьют по мячу и бегут к метке, мальчишки поменьше играют в солдаты. На пригорке сидит группа женщин. Одна из них читает священную книгу. Ее плаксивый голос отдается эхом на воде.

У воды лежат друзья Матиса. Они держат лошадей на привязи и говорят о девушках.

Поодаль, возле мельницы, лежит Матис и пасет своего буланого. Он смотрит на воду, следит за бегущими волнами. Слышится шум воды, падающей на мельничное колесо. Отсюда виден мост, по которому гуляют хозяйские дочери и парни. Матис лежит и прислушивается к шуму воды. Водяная мельница шлепает лопастями колеса по воде. Вода с сердитым шумом падает с высоты на колесо, а колесо, в свою очередь, шлепает по воде… А Матис лежит и смотрит вдаль, на мост.

Вот гуляет она, Рохеле, дочь реб Якова Гольдмана, с подружками. Они ходят неторопливо, степенно. Ее длинное платье тянется за ней. Вот остановились и смотрят на воду. Он видит ее лицо — она хороша, спокойна, благородна. Дочь благородных родителей. Ее лицо, ее длинное платье, наверное, отражаются в воде… Но вот она повернулась, пошла дальше и исчезла.

Матис сидит и смотрит на воду.

Она будет его невестой. На праздниках его пригласят в гости ее родители. Он ей преподнесет пару золотых сережек. Она примет и будет благодарить, кивая головой… Он с ее отцом пойдет в синагогу, и отец «угостит» его вызовом к свиткам торы[38]. Потом они вместе пройдут по всему переулку к ним домой, а обитатели переулка будут смотреть им вслед… Идут реб Яков Гольдман с женихом его дочери…

Матис смотрит на воду. Колесо шлепает по воде, река шумит…

Матису становится неловко перед самим собой. Он встает, берется за веревку и ведет коня домой. Пройдя мимо парней, он говорит: «Пошли, братва!» И все, взявшись за веревки, идут. Матис со своим буланым впереди, ребята за ним. В переулке тихо. Из раскрытого окна доносится напев, с которым читают тексты Священного писания: кто-то сидит над фолиантом. Голос субботнего пения гуляет по переулку. Матис держит веревку и смущается: человек сидит и изучает Писание, а он ведет по улице коня.

Но вот кони уже стоят на своих местах, а парни усаживаются на скамье возле дома реб Мойши Гомбинера. Переулок оживает. Гуляют девушки, из раскрытых окон доносятся голоса и напевы. Компания извозчиков уселась перед домом Гомбинера: скамья к этому располагает…

Камиза (рябой, загорелый парень, дни и ночи проводящий в хлевах) стоит у деревца. Ребята напяливают ему шляпу на глаза и смеются. По улице гуляет девушка. Парни подсылают к ней Камизу. Тот подходит и берет ее под руку… Девушка вырывается, краснеет, стесняется, а парни хохочут, отпускают шуточки.

Слышен голос реб Мойши Гомбинера (он читает раздел Пятикнижия) и голос его сына. Оба голоса сливаются и звучат в переулке, а парни на скамье сидят и хохочут.

Рохеле со своими подружками возвращаются с моста. Медленно, чинно проходят они по улице: Рохеле — посередине. Она самая высокая, на ней длинное платье, русые косы заплетены голубыми бантами. Девушка шествует величественно и что-то рассказывает своим подругам. Парни подмигивают Камизе, чтобы он подошел к ней. Камиза смотрит издали, но подойти не решается. Не покидая своего места, он что-то выкрикивает по адресу девушек. Но те и вида не подают — их это не касается, они продолжают прогулку, как ни в чем небывало. Рохеле легко кивает своей красивой головой, проходя перед окнами реб Мойши: «С субботой!» Но тут же отворачивается и продолжает, не меняя тона, свой разговор с подругами.

— Полюбуйтесь на папенькину дочку! — говорит один из парней.

Она не слышит, идет, не обращая внимания.

— Холера ей в бок! Ишь ты, нос дерет! Можно подумать, что она Ротшильдова дочка! Тоже мне персона… Якова Гольдмана отродие…

— Раздутый пузырь! — говорит другой. — Сейчас к тебе прибежит четвертной одалживать! — обращается он к Матису, молча сидящему в сторонке.

Матис встает, покидает друзей и идет к себе домой. Он надевает праздничную пару и возвращается на улицу.

Проходя мимо скамьи, он смущенным взглядом окидывает товарищей, одетых в затрапезное и показавшихся ему ничтожными и будничными.

— Ух ты! — подмигнул ему Шлема-Ангел.

— Клюнула рыбка! — заметил другой.

Матис, опустив голову, смотрит на свой костюм, который теперь ему понравился, и в смущении кивает головой.

Миновав скамью, он пошел по улице сдержанным шагом, степенно, здороваясь со всеми солидными соседями, сидевшими у раскрытых окон.

А вот и дом реб Якова Гольдмана. У входа в дом на стульях сидит жена реб Якова, закутанная в шелковую шаль; полуприкрытыми глазами она свысока смотрит на улицу; рядом с ней — Рохеле со своими подругами, а у окна стоит реб Яков Гольдман в ермолке и сват реб Иоханан. Они о чем-то тихо беседуют.

С бьющимся сердцем Матис кивнул: «С субботой!» — и испугался, не напортил ли чем-нибудь.

— Доброй субботы! Здравствуйте! — одобрительно ответил ему реб Иоханан.

Это было в одну из погожих суббот, в послеобеденный час. Большой зал в доме реб Якова Гольдмана был празднично убран. Гардины были подвязаны голубыми лентами, так что зеркало в простенке между окнами оказалось наполовину закрытым. Стены были увешаны картинами, вышитыми гарусом по канве, — работы Рохеле. За стеклами шкафчика сверкали серебром подсвечники, ложки, вилки и ножи, поблескивали фарфоровые тарелки и стеклянные бокалы… Все это придавало аристократический лоск всему дому. На почетном месте за покрытым белоснежной скатертью столом сидел реб Яков в шлафроке и ермолке, в очках. Седина реденькой бороды подрагивала на груди поверх солидного белого воротничка и черного галстука. За столом сидели сыновья и зятья реб Якова — все в добротных суконных сюртуках, в белых воротничках, в небольших, черного бархата шапочках, по шелковым жилеткам змеились сверкающие золотом цепочки. По другую сторону стола сидели жена реб Якова с дочерьми и невестками в шелковых платьях. На белых шеях переливались драгоценности. Глаза всех были уважительно устремлены на реб Якова. Все ждали слова, которое слетит с его уст. Все, что говорили дети, было «взвешено и точно», каждое движение — легко и благородно, будто заучено. Среди сыновей сидел Матис, одетый в новый длиннополый сюртук. Его красное загорелое лицо, по которому было видно, что оно недавно вымыто, его красные грубые руки, как-то странно сложенные на груди, никак не вязались ни с красивым сюртуком, ни со всем тем, что было за столом. Он сидел молча и боялся даже думать, не то что шевелиться, — он почтительно смотрел в одну точку. Его глаза были неподвижны и выражали одновременно и страх и готовность исполнить все, что прикажут. Рохеле сидела напротив в новом зеленом платье, склонив голову не то печально, не то горделиво…

Все молчали.

Пожилая женщина, сидевшая рядом с мужем и смотревшая ему в рот, поднялась с места и достала из буфета графин с вишневкой. Тогда и Рохеле встала, шурша новым платьем, и поставила на стол изящные рюмочки тонкого стекла. Она их расставила и осторожно наполнила вишневкой. Никто не притрагивался к ним, ждали старика. Реб Гольдман поднялся с места, подал руку старшему сыну и провозгласил: «Лехаим!» Потом он подал руку Матису. Матис выпрямился. Старик крепко пожал ему руку, кивнул женщинам и отпил половину рюмки.

Дети чокнулись.

Матис сильно покраснел и долго не решался выпить. Рохеле ему кивнула, пододвинула поближе рюмку и сказала «пейте!» тоном, в котором слышалось: «Ничего, научится!» Матис пригубил, и на лбу у него выступили капельки пота. Смущенно глядя в сторону, он как-то странно скривил губы и наморщил лоб.

Рохеле сидела и с грустной миной глядела на стоявшую перед ней рюмку, потом еле коснулась ее тонкими, мягкими губами.

— Ну-с, что слыхать нового? — спросил старик, обращаясь к старшему сыну.

Молча и торжественно все выслушали политический обзор газеты «Гацфиро»[39] в изложении старшего сына Мотеле. Реб Гольдман слушал внимательно, прикрыв один глаз, и казалось, что стоит ему этот глаз открыть, а прикрыть второй, чтобы «политика» опрокинулась головой вниз.

Свадьба была такая, что дай бог всем моим друзьям! Весь переулок праздновал, все от мала до велика радовались. Реб Мойша Гомбинер представлял женихову сторону, да и сам жених стал как-то благороднее.

— Прямо-таки удивительно! — говорили женщины.

— Когда делаешься членом такой семьи!..

— Ну, Рохеле его обломает…

А Рохеле действовала на него добром. Свысока, полусердито, полуласково. Когда Матис говорил с кем-нибудь в ее присутствии, он смотрел ей в глаза, как бы спрашивая, не сболтнул ли он какой-нибудь грубости.

А иной раз, если Матис ненароком обмолвится неподходящим словом, она отзывала его в соседнюю комнату и, взяв за пуговицу пальто, говорила:

— Видишь ли, Матис, это неприлично! На людях, в обществе надо держать себя с достоинством. Надо обдумывать каждое слово, которое хочешь сказать. Ведь это же некрасиво говорить грубости в обществе. Ты ведь сам понимаешь…

Высокопарные слова: «Общество», «достоинство», так благородно звучавшие в устах Рохеле, наводили на него страх, и он, как дитя, признавал свою ошибку.

По субботам после молитвы можно видеть реб Якова Гольдмана, идущего вместе с зятем Матисом из синагоги домой. Один из внучат реб Якова несет их талесы. Из окна выглядывает реб Исохор Вайнштейн. Тесть и зять кивают и здороваются: «Доброй субботы!»

— А что вы думаете? Наши дети выходят в люди! Не правда ли? — говорит одна женщина другой, стоя у дверей и провожая глазами тестя с зятем.

— Прямо-таки душа радуется! Ах, встать бы из могилы его матери, Неке, и полюбоваться на своего Матиса!

— Бедняки несчастные умирают и даже порадоваться счастью своих детей не успевают…

А Матис уже принят в семье. За столом он уже сидит без сердцебиения и даже иной раз вмешивается в общий разговор.

— Наш Матис приспособляется! Не так уж плох, как думали… — говорит реб Яков своему сыну.

— Ему иной раз недурные мысли в голову приходят! — подтверждает сын.

Суббота. Матис вместе с другими членами семьи сидит у тестя и беседует. Рохеле в шелковом халате тут же; золотая цепочка и колье поблескивают на шее. Ее бледное, нежное лицо сияет под прриком, а тонкие губы улыбаются.

На улице перед домом сидят парни, былые товарищи Матиса, озорничают и говорят непристойности. И каждый раз, когда доносится чей-нибудь голос, Матис краснеет и сердце у него начинает биться сильнее: боится, как бы парень не ляпнул какую-нибудь грубость…

Матис не знает, когда это произошло, но прежние товарищи перестали говорить с ним на «ты».

— Пусть Матис будет так добр дать полмеры овса! — говорит, обращаясь к нему, Шлема-Ангел, стоя в кухне у дверей.

Рохеле выходит из комнаты и чуть кивает головой. Шлема-Ангел хочет пожелать ей доброго утра, но побаивается…

— Когда велит Мат… хозя… запрягать?

Рохеле отвечает, не подходя, как если бы ей не пристало стоять возле него:

— Хозяин потом скажет.

Матис смотрит на нее: как легко у нее слова слетают с губ — и идет за ней следом в комнату. Шлема-Ангел уходит в хлев к товарищам.

Кони стоят, спрятав головы в темноте… У каждого под ногами свежая солома. Разгоряченные тела источают теплый конский запах. На больших охапках соломы лежат, растянувшись, парни и беседуют:

— А папенькина дочка со мной сегодня разговаривала! — сообщает Шлема-Ангел.

— А черта ей в бок! Я бы ей в рожу плюнул, если бы она со мной заговорила.

— Я за ней поглядываю. Случится — я ей такое завинчу, что у нее в глазах посветлеет.

— А ну-ка, заткнись! Вот она шкандыбает, папенькина…

Со двора входит Рохеле. Она идет осторожно, словно боится ножку на жесткие камни ставить. Легкий платочек подрагивает на плечах у нее. Ветер закидывает бахрому платка на лицо. Кокетливым движением руки она поправляет выбившуюся прядь волос.

Она подходит к хлеву. Парни машинально вскакивают и здороваются:

— Доброго утра!

Она отвечает легким кивком головы.

— Дорогие мои, кто из вас поедет с хозяином в Ленчнице на базар?

— Я, хозяюшка! — отвечает Шлема-Ангел, поправляя шапку.

— Друг мой, будь так добр, привези мне индюшку получше! Напомнишь хозяину, он тебе денег даст…

— Хорошо, хозяюшка!

Уходя, она оборачивается и говорит:

— Пожирнее выбери, слышишь, Шлема?

— Да, хозяюшка! — И, проводив Рохеле, добавляет: — Эко разговаривает! А? А язычок как смазан! Слова так и сыплются, как из дырявого мешка… Ах ты, черт побери ее батьку!

И все же он старался выбрать лошадей получше, запрячь побыстрее, а потом, залихватски щелкнув бичом, к дверям подкатить.

После разговора с хозяйкой Шлема почувствовал себя увереннее, в кухню вошел без надуманного предлога, чего раньше делать не решался…

Однако, увидав на кухне Рохеле, он вдруг остановился: «Чего мне здесь надо?» — спросил он себя. И, стоя у дверей, пролепетал:

— Хозяин скоро выйдет?

Она не ответила, и Шлема-Ангел тут же вышел из кухни.

Со времени свадьбы Матису не хотелось ездить с Шлемой-Ангелом «сам-на-сам». Не то чтобы стеснялся — глупости какие! — а так, вообще… Все-таки давнишние друзья-товарищи, вместе у Фукса служили, делишки кое-какие обделывали, а теперь… Поэтому Матис сразу же занял сиденье и молчал, а Шлема сидел на облучке и тоже помалкивал.

Когда выехали, было тепло и солнечно, но посреди дороги набежали разорванные клочья туч, соединились, заволокли небо, и начал накрапывать дождь.

Шлема сидел и делал свое дело — погонял лошадей.

Дождь продолжал моросить. Копи шли размеренным шагом, колеса стучали по камням мостовой… Шлема не обращал внимания и все так же молчал.

Матис заговорил, но Шлема накинул на спину мешок, впитывающий каждую каплю, и слушал, не отвечая.

Дождь полил сильнее, небо плотно обложило, туча накрыла лес, и кругом стало мрачно и уныло…

Матису хочется говорить, но Шлема не слушает и молчит.

Проезжают мимо корчмы.

— Раздавим по маленькой?

— А почему бы нет?

Оба слезают, входят в корчму, выпивают по рюмке и едут дальше.

— Шлема!

— Что?

— Да ничего… Сверни на мостовую…

На базаре полно телег, лошадей… Люди носятся, шум, гам, говор, стук…

Матис слез и пошел на конский базар.

Вечером он собирается в обратный путь. Парень ведет для него пару лошадей.

— Посмотри, каких «зверей» я купил! — говорит Матис, обращаясь к Шлеме.

Шлема-Ангел осматривает лошадей, заглядывает им в зубы и молчит.

— Ну, что скажешь, Шлема?

— А я знаю?

— Угадай, сколько стоят.

— Понятия не имею…

Матис, закутавшись в плащ, идет в «ресторацию».

— Хозяйка просила индюшку на базаре купить! — напоминает Шлема Матису, когда тот выходит из «ресторации», готовый ехать домой.

Это было однажды в субботу после обеда.

Растянувшись на кровати, Матис лежал в спальне и смотрел на женину шляпку и цепочку, брошенные на вторую кровать. «Жена была в синагоге», — подумал он, протирая глаза.

Субботние послеобеденные, часы проходят торжественнее обычных, солнце улыбается, глядя в окно, и отсвечивает в шкафчике, что стоит между кроватями. Серебряные подсвечники поблескивают… Из смежной комнаты доносится барский голос шурина Мотла… «Шурин в гости пожаловал, надо встать», — говорит себе Матис. На скамье у дверей, что на улице, кто-то из парней громко говорит. Иоселе-голубятник рассказывает, смеясь, сколько галушек съедает извозчик Арн в пасхальный обед.

Матис, лежа на кровати, прислушивается и смеется.

— Возьми ее, — возьми! — слышится голос Ошера Быка.

— Вот так, держи!

— Ха-ха! Крепко держи, не отпускай!

— Веди ее под венец!

— Ха-ха!..

Матис встает, подходит к окну и смотрит. Камиза держит разряженную девицу под руку и не отпускает. Девушка вырывается изо всех сил, но он держит крепко, и парни хохочут.

Матис смотрит и тоже смеется. Он чувствует себя выспавшимся, он немного возбужден, сам не зная почему. Входит в соседнюю комнату.

На накрытом столе в вазе лежат два апельсина. Рохеле о чем-то разговаривает с братом, который сидит спиной к Матису и не видит его.

— Как поживаешь, Мотя? — говорит Матис и по-свойски хлопает его по спине.

Шурин оборачивается и смотрит на Матиса с удивлением и озлобленно.

Рохеле тут же идет в соседнюю комнату и делает Матису знак пальцем. Матис идет за ней следом.

— Матис, — говорит она, — это некрасиво хлопать по спине. Это пристало «им», а не тебе…

Оба возвращаются. Шурин полусердито и немного свысока пьет из бокала и говорит с Рохеле, не глядя на Матиса.

Матис вышел из дому.

Солнце пригревает, на улице чисто подметено. Парни сидят на скамье и шутят. Напяливают один другому шапку на глаза… Прислуги в субботних платьях гуляют по улице, а молодые люди к тем, кого можно задеть, подсылают Камизу, а кого задеть нельзя, пропускают мимо и смеются издали.

Матис подошел и сел на скамью.

— Черт бы побрал поганую твою рожу! — крикнул Шлема-Ангел другому парню, не заметив Матиса.

Парень тут же ткнул Шлему пальцем. Шлема обернулся, увидел Матиса и застеснялся.

— С субботой вас! — сказал он, приподнявшись с места, сел чуть подальше и поправил шапку на голове.

— С субботой!

Парни притихли.

Девушки по-прежнему ходили взад и вперед, но никто ни слова не произнес. Камиза спрятался в уголок у стены. Солнце светит, все кругом оживленно, но парни замерли. Шлема-Ангел склонил голову на руку и о чем-то задумался.

— Ну, Ангел, чего молчишь? — вдруг проговорил Матис и хлопнул его по коленке.

— О, хозяин! — сказал парень, отодвинулся, потер колено и, скривив лицо, как-то странно усмехнулся.

Парни молчали. Из уважения к хозяину. Тишина придавила всех.

Матис поднялся и вошел в дом.

— Камиза! Фуфыря идет! — услышал он за собою голос Шлемы-Ангела.

Самая прекрасная моя любовь

Пер. М. Шамбадал

Однажды мы, трое друзей, сидели и говорили о прошлых днях своих. Мы были не так еще стары. Все вместе мы еще не достигли солидного возраста столетнего патриарха. Конечно, естественнее было бы говорить о будущем, но наш товарищ Иося-Бюстник очень любил беседовать о прожитых днях, и каждый эпизод своего прошлого он считал исторически важным и чрезвычайно полезным для будущего биографа, который задастся целью характеризовать его, Иоси, личность и деятельность.

Иося-Бюстник был скульптором. В его мастерской мы и собрались: я и наш друг Гринберг (я — писатель, Гринберг — художник). Но о нас разговор впереди, а пока — о Бюстнике. «Бюстником» его прозвали за то, что он питал страстную любовь к благородным очертаниям женского бюста. В женщине он прежде всего видел линию бюста. По этой линии скульптор мог судить о поэтической красоте бюста и лепить фигуру женщины. Встретив, бывало, на улице красивую женщину, Иося неотступно следовал за ней, изучая ее фигуру, линии бюста. При этом он двигал руками, что-то мял и гладил, словно пытался изваять фигуру из воздуха. Людям он казался помешанным, и не раз за такие «художества» наш Бюстник получал оплеухи от мужа или друга привлекшей его внимание женщины. Но это к делу не относится.

Сам Бюстник считал себя сердцеедом, неотразимым мужчиной, по которому все женщины сохнут. Маленький, с коротким искривленным носиком, с заросшим лицом, с черными маленькими бегающими глазками, этот «красавец» всегда говорил только о женщинах, сердца которых он, «злодей», походя разбивал на улице, средь бела дня, оставлял их сраженной, а сам шел дальше — пленять новые сердца.

Вот и сейчас он навел нас на разговор о любви, потому что голодными были все трое, а денег не было (впрочем, Бюстник и я подозревали, что Гринберг таскает на груди своей мешочек с деньгами: это был хитрый малый!). Бюстник рассказывал о своих приключениях и при этом показывал вылепленные головки женщин, сердца которых он якобы покорил. Мы сидели и терпеливо выслушивали его россказни. Бюстник повествовал с видом генерала, рассказывающего о своих действиях на бранном поле. При этом он вытягивал свои кривые ноги, расправлял усы и поглядывал так, будто хотел сказать: «Сохраните это в своей памяти, вам пригодится!» И глупая роль, которую он разыгрывал, нас забавляла.

Однако в конце концов это нам наскучило и мы подумывали приняться за художника — заставить его расстегнуть жилетку и раскошелиться…

Гринберг родился в маленьком польском городишке и воспитывался у скупых и хитрых родителей. С детства он очень любил природу и еще мальчиком украдкой выбирался за город и рисовал. Однажды его заметил местный граф и отправил на свой счет в большой город, в Академию художеств. Здесь он получал от графа пятьдесят рублей в месяц на жизнь…

Вот уже четыре года, как все мы — молодые художники, писатели и актеры — жили в большом городе. Собирались мы в одном кафе, питались в кредит, делились друг с другом, одалживали у товарищей — кто рубаху, кто пару башмаков, кто пиджак. Он же, Гринберг, был единственным среди нас «практическим» человеком, который никому не давал взаймы и ничего ни у кого не одалживал. Он был хитрее и тайком от других приторговывал своими деньгами… Но стоило ему увидеть в окно полосу света, павшую на траву из-за деревьев, или светлое облачко, показавшееся на небе, или воду, сверкнувшую под солнцем, как он тут же забывал обо всем, хватал холст и кисти и бежал запечатлеть увиденное. Так иной раз художник побеждал в нем хитрого коммерсанта, привезенного из местечка.

Это он завел разговор о самой прекрасной любви, потому что Бюстник сказал:

— Гринберг, одолжи злот!

Но Гринберг увлечен любовными историями, которые рассказывает Бюстник. «Интересно!» — то и дело повторяет он, шлепая губами. И чтобы выбраться из дома, он вдруг придумывает:

— Слыхал, Бюстник, — пусть каждый из нас расскажет о самой прекрасной любви своей. Но — понимаешь? — о самой наипрекраснейшей любви своей!

Гринберг знал, на чем поймать скульптора. Стоило Бюстнику услыхать о самой прекрасной любви, как он тут же забыл о голоде, о мешочке с деньгами, что висит у Гринберга на груди, и сразу же стал рассказывать.

Мы перебивали друг друга. Каждому хотелось быть первым. Бюстник уже стал рассказывать об одной любви, о другой, сам не зная, какая из них прекрасней, а глаза Гринберга блестят, он рассказывает о девушках из своего местечка… Но их истории не интересны, в самом деле не интересны. Моя история гораздо интереснее. Об этом я и сказал моим друзьям. Эту историю я хочу рассказать и вам.

Когда очередь дошла до меня (я с большим нетерпением ее дождался!), мои товарищи, и в особенности Бюстник, начали смеяться.

— Чего ты смеешься?

— Которую по счету самую прекрасную? — спросил Бюстник. — Дорогой мой, сколько раз в твоей жизни ты был увлечен «самой прекрасной» любовью?

Дело в том, что все, рассказанное о моем друге Бюстнике, рассказывают и обо мне, с той только разницей, что я и в самом деле победитель женщин. И это не мое личное мнение — это так и есть. Можете спросить обо, мне кого угодно — вам всякий скажет, что женщины помирают по мне. Стоит людям увидеть меня, как они говорят: «Вот идет этот женоед!»

— Ну, расскажи, расскажи!

Но только я начинаю рассказывать, мои друзья снова хватаются за животики:

— Да о которой любви ты рассказываешь? Ведь что ни день — ты любишь другую!

— Нет! Каждый день — еще одну! — разъясняю я.

Вообще говоря, женщины — моя слабость. Я не понимаю, почему невозможно любить нескольких женщин сразу? Не может разве человек любить одновременно и лилию и туберозу или две лилии, сто лилий? В моей комнате висит на стене изображение святой мадонны Леонардо да Винчи и Джиоконды. И разве не люблю я одинаково и ту и другую? Не люблю я разве одной и той же любовью два весенних дня, сменяющих один другой?

Каждое утро я прибегаю к моему другу Бюстнику и отрываю его от подушки за волосы:

— Бюстник, Бюстник, я влюблен, влюблен, умираю! Встретил вчера в театре девушку… Фигура, скажу я тебе!..

Бюстник тут же начинает «лепить» в воздухе: «Вот так? Вот так?»

Я поднимаю его с постели:

— Идем, идем на улицу! Солнце сияет! Я не могу сидеть в четырех стенах. Я люблю! Люблю! По-настоящему! Впервые, впервые в жизни!

Но только выхожу на улицу, как тут же встречаю другую, тоже красивую девушку, и говорю:

— И эту я тоже люблю!

Видя, что ничего толком объяснить не могу, я кричу:

— Люблю всех красивых девушек мира!

Вот почему мои товарищи смеются, когда я начинаю рассказ о «единственной» моей прекрасной любви.

— Но ту, которую я люблю, не в пример другим, свято и возвышенно, мне никогда не приходилось видеть!

— Еще не видел? Это любопытно! — говорят мои друзья, затихают и дают мне рассказать о самой прекрасной моей любви.

И я начинаю:

— Как вам известно, я родился в богатой хасидской семье в небольшом польском местечке. Мой отец, набожный купец, хотел, чтобы сын его был ученым, начетчиком и сделался впоследствии раввином. О матери моей и говорить не приходится: я был единственным ее утешением и надеждой в печальной жизни, которую эта добрая, благочестивая женщина прожила. Надежды, возлагаемые моим отцом на старших сыновей, не сбылись, хотя он потратил на моих братьев немалые деньги. В доме он держал лучших учителей, но сам, занятый делами всю неделю, не находил времени следить за воспитанием детей. А мать была слишком слаба, чтобы самой влиять на моих братьев и заставлять их учиться. Они сделались купцами, лавочниками… Единственной надеждой моих родителей дождаться радости был, таким образом, я. Настроенный с самой ранней юности на религиозный лад, с наклонностями к мистике, я чуждался своих братьев, молился набожно и подолгу, целые дни просиживал над фолиантами и шел по жизни путем благочестия. Бедная моя мать была — счастлива и дарила мне такие нежные, такие ласковые материнские взоры, что я чувствовал тепло ее счастья… А отец… В будни ему было недосуг, но по субботам, поспав после обеда и услышав, бывало, как я читаю и комментирую трактат из гемары[40], — он ходил по комнате на цыпочках и потирал руки от удовольствия. Иной раз он склонялся над фолиантом и, будучи не в силах сдержаться, гладил меня по щеке. Я сделался любимцем семьи, единственной надеждой родителей. К праздникам мне шили атласные кафтанчики, и ни разу не случалось, чтобы отец из поездки не привозил мне подарка. Мать от счастья не знала, что делать: давала мне деньги, дарила золотые часики, часто приходила к моему ребе, у которого я учился, и усаживалась слушать, как я занимаюсь.

Так продолжалось до тех пор, пока мне не исполнилось пятнадцать лет. А потом случилось нечто, чего я и сам объяснить не могу… Что-то переломилось… Я начал думать и сомневаться в существовании бога, в смысле молитв. Прочел, помнится, к тому времени несколько светских книжек. Но не столько эти книжки пробудили во мне сомнения, сколько собственные мои раздумья. Я размышлял о вселенной и о человеке, о боге и его назначении: «Чем же все кончится? И для чего соблюдать правила благочестия? И что богу до грехов человеческих?» Ну, и тому подобное, что хорошо известно и вам всем, пережившим пору вольнодумства, да и каждому в переломном возрасте, когда подросток начинает размышлять. Но меня все эти сомнения терзали больше, чем других моих сверстников. В пятнадцать лет я бродил и раздумывал о цели существования мира, а солнце на улице сияло. Влюбленный в солнце, я украдкой уходил из синагоги, забирался со своими книжками в сад к Соре-Ханеле, торговавшей фруктами, лежал под деревом, смотрел в небо, следил за проплывающими облаками и думал, в чем смысл жизни.

Сейчас я о тогдашней перемене во мне говорю спокойно. Но тогда я все это воспринимал со всей серьезностью моих мальчишеских лет. Каждый раз, пропуская очередную молитву, я расплачивался за это целым миром, миром религии, в котором я жил, миром моей набожности, в котором я чувствовал себя по-домашнему. А не молился я потому, что пришел к убеждению: все это формы внешние, навязанные людьми, все это — не от бога… Конечно, сейчас мне легко это сказать. Но тогда… тогда… Я чувствовал себя человеком, потерявшим свое отечество, человеком, который сжег свой дом и ушел скитаться… порою мне кажется, что и по сей день я еще не нашел места, покоя, угла, который заменил бы мне утерянный «дом» — мою религиозность, мою набожность, — если не считать того, что я кое-что пишу…

Но больше всего терзала меня мысль о разочаровании моих родителей. Они замечали, что я расстроен, мрачен. Но объясняли это, видимо, чем-то другим. Меня страшно мучила мысль о том, что я их обманываю, хотя от них я не таился. Отец всю неделю был занят своими делами, разъезжал и приезжал только на субботу. А субботу я еще соблюдал по всем правилам — не из набожности, а по настроению. Суббота всегда меня успокаивала своей праздничностью, покоем, — я всю неделю ждал этого дня. В пятницу вечером я надевал атласный кафтан и отправлялся с отцом в синагогу, а когда, вернувшись домой, видел на столе горящие свечи в серебряных подсвечниках и сияющее лицо матери в субботнем чепце, растроганное праздничным пением отца, мною овладевало религиозное настроение, и я распевал во весь голос «Песнь песней»[41], вкладывая в нее всю душу. Это тоже меня успокаивало, и я забывал о греховных своих мыслях. А отец и мать были счастливы.

Но уже тогда я решил бежать из дому, уехать в большой город, учиться, готовиться к экзаменам и поступить в светскую школу.

Однако изучение некоторых новых предметов меня тоже не удовлетворяло. Пришлось заниматься такими сухими науками, как грамматика иностранных языков; заинтересовали меня отчасти и физическая география, и алгебра, но всех этих элементарных знаний было недостаточно, чтобы утолить мою духовную жажду, жажду шестнадцатилетнего еврейского мальчика, который уже размышлял о кое-каких философских предметах, вкусил от «каббалы»[42], был проникнут хасидскими идеями, агадами[43] Талмуда и кое-что прослышал о Спинозе.

Итак, я оказался выбитым из колеи и походил на человека, утратившего свой мир. Но главное, что не давало мне покоя, — это конечная цель, толк… «Толк» не в житейском смысле этого слова, — меня охватило какое-то томление духа, желание понять, что же дальше? Чем все это кончится?

Дни мои уходили без радости. Наступало утро, я лежал в кровати и думал: для чего вставать, для чего мне жить? Пришла весна, которую я так любил, которая, как мне казалось, вымывает все «зимние» мысли из головы… А у меня было такое чувство, точно я не подготовлен, в чем-то не готов к весне.

Я видел по утрам городских мальчиков, идущих с книжками в школу, и завидовал им: у них есть школа, есть путь, проложенный для них отцами, а я уходил в поле, и весна была для меня как осень… Я собирал обломки сучьев и раскладывал костер…

Но тут произошло это самое «нечто»…

Однажды в погожий послеобеденный час, когда я сидел в синагоге и с увлечением штудировал какой-то трактат (почему-то в ту пору мною время от времени овладевало желание засесть за гемарру и учить, изучать, вслух, нараспев, забыв обо всем… И это счастье, что мне тогда хотелось заниматься!), в синагогу вошел сват Янкл с каким-то чернобородым и черноглазым человеком. Чернобородый был красив, широкоплеч и носил картуз. Подошли они ко мне и велят читать и комментировать «с листа», иначе говоря, учиняют мне экзамен. Я покраснел, досадно как-то стало. Однако я не смутился и стал читать. Мне задают вопросы, я отвечаю. Тогда пришедший с Янклом человек поощрительно ущипнул меня за щеку и ушел вместе со сватом.

Прихожу домой, а у нас стол накрыт по-праздничному, с субботними серебряными ложками и вилками. На маме новое платье, белый передник, она хлопочет на кухне. Из соседней комнаты доносится громкий разговор, слышу голос отца. Отворяется дверь, солнце светит в окна. Мой отец и тот самый чернобородый человек курят сигары… Меня зовут в ту комнату. Незнакомец опять щиплет меня за щеку и спрашивает о каких-то домашних делах, а сват Янкл обращается ко мне:

— Напишешь за отца письмо по-немецки?

Отец диктует мне письмо, я пишу. Затем они берут из моих рук бумагу, чернобородый ее разглядывает, кивает головой и снова щиплет меня. Мать приглашает нас к столу. Мне дают большую порцию, как взрослому, а сват Янкл, не смолкая, говорит, развлекает публику. Мама ставит на стол пасхальную вишневку, а солнце светит в окно.

После еды вхожу в соседнюю комнату, и мама бросается ко мне на шею.

— Дитя мое, радость моя! Ведь тебе невесту сватают! Это отец невесты… Богатый, у него своя мельница! Будешь кормиться у него всю жизнь… А невеста, невеста, дорогой мой…

И мама целует меня, ласкает…

Должен ли я вам рассказывать, что к утру следующего дня я ушел в большой город учиться?

Но с тех самых пор я вижу ее, мою «невесту»… Когда, я по вечерам остаюсь один и хочу представить себе что-нибудь прекрасное — как бы я жил, кого любил бы, — я не могу думать ни о ком, кроме той девушки, моей невесты, дочери мельника, которую мне тогда сватали.

Я вижу ее, вот она у меня перед глазами. Это должна быть девушка смуглая, с очень высоким лбом. Иной раз я вижу ее в черном, иной — в белом, но в черном она мне нравится больше — в черном платье с испанской брошью на груди. Я вижу цвет ее кожи — она коричневатая, как если бы кровь у нее была не красная, а черная, и этот тон ее крови просвечивает сквозь кожу. Иногда мне кажется, что девушка погружается в глубокий сон: она ходит, поет и пляшет, не просыпаясь. Так она спит всегда и ждет своего суженого, меня, — чтобы я пришел и разбудил ее. Да, мне кажется, я виноват перед ней. Виноват в том, что бежал из дому и покинул где-то невесту, ожидающую меня. И вот она не живет своей жизнью, ждет меня и не старится, время для нее остановилось, и она ждет, пока я приду и поцелую ее в губы. Да, а губы у нее, — ты ведь видел, Бюстник, тихую, печальную, смиренную улыбку, что светится на устах святой Мадонны Леонардо да Винчи, — вот такая улыбка и у нее. Да, вот так она ждет, чтобы я пришел и легко поцеловал ее в уста, и разбудил, и продолжал жить с ней ее жизнью.

Многих девушек любил я уже за это время. С некоторыми я совместно вкусил свое счастье, и хороши собою они были, но мне все кажется, что я кого-то оскорбляю, что на родине меня дожидается спящая принцесса… Канун субботы, она уже зажгла и благословила свечи — и много подсвечников сверкает в доме. И жемчуг у нее на шее, а черные косы ниспадают на спину, а руки у нее легкие, влажные, а ночь за окном темна, и крылья мельницы ее отца быстро вертит шальной ветер. А она, невеста, в доме одна сидит и ждет меня. Смотри-ка, свечи никогда не догорают, суббота никогда не уходит из дому. Невеста сидит за столом, не шевелясь, сложа руки, и ждет, чтобы я вернулся домой. А я скитаюсь по городам и весям, знакомлюсь каждый день с новыми людьми, с новыми местами, в одну девушку влюбляюсь, в другой разочаровываюсь, а о ней, о нашей совместной жизни позабыл и не возвращаюсь домой, чтобы прожить свою тихую жизнь в тихом моем углу.

Но иногда, перед тем как заснуть, я оказываюсь у нее, я кого-то обнимаю, кому-то жалуюсь, а она меня утешает, накрывает меня своими волосами и смотрит с улыбкой, а глаза у нее…

Никак не могу представить себе ее глаза. Чего только я не думал о ее глазах, но точного представления о них не имею. Когда-то на выставке в Мюнхене я видел портрет дамы в исполнении одного француза. Я забыл имя художника. Изображена молодая дама в черном, с черным пером какой-то птицы на голове. Высокая, стройная женщина стоит возле пианино и легкими, медлительными и нежными руками в шелковых кружевных перчатках бросает красные розы на клавиатуру инструмента. Мне казалось, что глаза моей невесты должны быть такими, как у этой дамы на портрете. Но так мне казалось только поначалу, потом я не согласился с этим. И вообще образ моей бывшей невесты оставался для меня в тумане, и я не представляю себе, как она может выглядеть. Только однажды в Петербурге, в опере, я видел молодую девушку с каким-то господином, и мне показалось, что это «она»! Я словно помешался. Я последовал за ними, когда они вышли из театра. Господин заметил, что я не отстаю от них, и поглядывал на меня с подозрением, потом нанял извозчика и уехал. Я поехал следом, но они зашли в «Вену» и скрылись в одном из многочисленных кабинетов.

Да, при встрече с красивой девушкой на улице я в первое мгновение думаю: «Это она!» Но стоит мне тут же увидеть другую, как у меня мелькает мысль: «Нет, это она!» Так я сомневаюсь и ищу, потому что никак представить себе не могу, как она выглядит. В современной скульптуре я этого не вижу. В моей невесте должно быть что-то от классической линии, характерное для афродитической антики. Но не академической, нет, нет! Линия должна быть легкой, чуть дремотной, дремлющая страсть должна таиться в этой линии, как в испанских женских фигурах, как в примитивах. Так я думаю…

Но тут приходит ко мне на помощь мой друг скульптор и начинает моделировать в воздухе.

— Вот такой я бы ее изобразил. Фигура должна быть круглой, полной, но не рыхлой, — больше крови, чем плоти, чтобы каждая капля крови давала себя чувствовать. И сильной, сильной я бы сделал эту фигуру, линии крепкие, с круглыми, ниспадающими плечами, и каждую черточку я бы вылепил так, чтобы снаружи она казалась сонной… покрытой росою… как нечто первозданное, как дочь Иевфая. И грудь — крепкая, тугая, но небольшая, округлая и упругая, чтобы она была холодной, чтобы холодом от нее веяло. И вся фигура должна быть небольшая и словно созревшая для того, чтобы быть принесенной в жертву… Чтобы чувствовались кости и каждая капля крови, клокочущая в ней… Я посадил бы ее в тонкой шелковой сорочке, а кругом сиял бы красками ландшафт…

Но тут перебивает художник. Гринберг позабыл обо всем. Этот длиннорукий парень с черными сверкающими глазами взобрался на стол, скинул какую-то глиняную фигуру (а Бюстник ничего не видит) и рисует картину:

— У отца ее, говоришь ты, ветряные мельницы, — вот, видишь, пригорок, желтый песок, собирается дождь — одна туча темная, другая — светлая, свет падает на песок — золото, золото… Впереди три ветхие мельницы, ветер гонит крылья в одну сторону. Кругом старые тополя, вербы с длинными ветвями, и все клонится в одну сторону, тени вперемежку с желтым светом переливаются — золото, золото, осень… вода — темное пятно на желтом фоне… Маленькая девочка стоит у воды… Холодно… холодно… Она держит рубашонку, хочет надеть, но ветер дует, вздымает волосы, и все — на желтом-желтом фоне… Осень… листья красные, желтые… золото… золото… золото…

Но тут уже во мне проснулся писатель, и я кричу, покрывая голоса обоих:

— Нет! Нет!

И начинаю рисовать картину: в пятницу вечером и в субботу вечером… Я сижу и штудирую, я набожный, благочестивый молодой человек… Мы с женой живем в ладу, у нас с ней дети… Она мне преданна… А художник все это рисует — ландшафт с ветряками, с тополями… А Бюстник все это лепит в воздухе. Он даже показал мне, как она выглядит, схватил карандаш и делает набросок. Но Гринберг говорит:

— Скажи, пожалуйста, ты никогда ее не видел? А далеко это от твоего местечка? Ведь твоя, родина совсем недалеко отсюда?

— Да, это недалеко отсюда: два часа поездом до моего местечка, а оттуда — лошадьми. Я даже несколько раз встречался со сватом, он теперь — старый пьяница. Я дал ему несколько злотых и просил показать, где живет невеста, которую он мне когда-то сватал. Теперь я знаю точно это место. Однажды зимней ночью, когда мной овладела тоска, я пошел в ту деревню. Но когда оказался у самой деревни и увидал ветряки, я убежал. Не хочу видеть этих мест.

— Боишься разочароваться?

— Нет, не хочу видеть свое счастье.

— Слыхали? Давайте сейчас махнем туда в деревню, посмотрим на его суженую! Всего три часа потребуется… Сейчас семь часов, поезд отходит в восемь. Туда приедем в полночь. Как заблудившиеся рыцари, являемся ночью в заколдованный замок возлюбленной, которую мы никогда не видали. Ах, как это будет романтично! — расфантазировался Бюстник.

— Счастливая идея! Давайте поедем! — крикнул Гринберг.

— А деньги? Деньги? — спросил Бюстник, подмигивая Гринбергу и показывая на мешочек, который тот носит на груди.

— Черт с вами! Берите мешочек! — снял он с себя свой «талисман». — Там двадцать рублей на вторую половину месяца.

Но тут же он спохватился — купец заговорил в нем:

— Но чтоб вы мне вернули! А то у меня не будет на обеды!

— Вернем! Вернем! Смотрите, пожалуйста, как он дрожит за свои обеды, этот обжора!

— Идем, идем, — торопят они меня.

— Я не поеду, не хочу! — упрямлюсь я.

— Но ты посмотришь, как это будет романтично! — уговаривает меня Бюстник. — Приезжаем ночью и стучимся в железные ворота замка твоей возлюбленной… «Спящая царевна! Отвори!» — восклицает Бюстник не своим голосом.

— Кто там? — спрашивает Гринберг, подражая голосу женщины.

— Твой позабытый суженый вернулся, после того как валандался по всему свету, и стучится теперь в ворота твоего замка! Отвори ему! Он хочет расколдовать тебя, поцелуем разбудить от сна!

— Ха-ха-ха! Как это будет романтично! Пошли, пошли, Гринберг! Не бойся, будет тебе чего жрать! А и поголодаешь разок-другой, тоже не беда.

А я все еще упрямлюсь. Но мы все втроем бежим как сумасшедшие на вокзал, покупаем хлеб и фрукты на дорогу, кричим: «К спящей царевне! К спящей царевне! Разбудить ее от колдовского сна!»

В полночь мы прибыли в деревню, где жила моя суженая.

Поездка и в самом деле была романтичной, как уверял Бюстник. Ночь стояла темная. Полей не было видно, только чувствовалась их влажность, и лишь кое-где мелькал свет. Сердце в груди у меня колотилось, что-то меня пугало; мне казалось, что я возвращаюсь домой, на далекую свою родину. Но по мере приближения к деревне я постепенно успокаивался, фантазия рисовала мне разные картины: было такое чувство, что сейчас я увижу свой дом. Я видел ясно маленькую хатенку, на окне — белые занавески, стоят две чистые кровати, покрытые свежими простынями, между кроватей стоит комод, на комоде вязаная скатерть, а на ней расставлены разные вещи, свадебные подарки, которые мы получили в день венчания. А возле комода стоит она… Теперь я видел ясно еврейскую женщину. Волосы причесаны гладко, на пробор, глаза у нее красивые, и говорит она тихо. Она не бежит мне навстречу, но ждет меня, ждет спокойно и вовсе не поражена моим появлением, хотя чувствует себя безмерно счастливой. И все же радость ее ни в чем внешне не проявляется, она только в голосе слышится: глядя в смежную комнату, она говорит: «Мама, мама, Шолом пришел!» И накрывает на стол для меня, накрывает сама, своими белыми, нежными руками.

— Вот мы у ворот твоего заколдованного замка! — возглашает Бюстник, до сих пор молчавший.

В испуге спохватываюсь. Вижу перед собою три ветряка, стоящие черными часовыми на пригорке, резко выделяющиеся на темном фоне ночи. С поля доносится неясный шорох; а перед нами мигают огоньки нескольких свечек.

Сердце в груди стучит сильнее.

— Вот черные стражи дворца твоей невесты! — смеется Бюстник.

— Куда подъезжать?

— К мельнику.

— Так мы и стоим у его ворот, — говорит наш возчик и добавляет: — Тут и корчма…

Из-за ставня виден слабый свет. Возле двери стоит скамья, на ней наставлены тарелки. Присаживаюсь.

— Ну, постучи к своей царевне! — говорит Бюстник и сам произносит, подражая женскому голосу: — Царевна! Спящая царевна! Твой рыцарь стоит у дверей!

Но это даже Гринберга рассердило:

— Помолчи! Ты же видишь — он страдает.

Но извозчик уже стучал в ворота:

— Слышь, корчмарь! Отворяй! Господа приехали!

Из окна высунулась голова:

— Кто там?

Зажгли свет. Ноги мои подкашиваются. Меня куда-то вводят. Я ничего не вижу, кроме глиняного пола и нескольких кирпичей у двери, ставень открыт, за окном — слепой туман. На печи горит подслеповатая лампочка. В соседней комнате заплакал ребенок.

Бюстник с кем-то говорит. Человека я не вижу, виден только белый халат. Видимо, это мужчина, потому что поверх халата чернеет борода. Но вот из соседней комнаты показалась женская голова в белом чепце. Слышу голос Гринберга:

— Можно получить что-нибудь съестное?

— Ну конечно! Чужие, Сореле, чужие! — говорит кто-то из соседней комнаты.

Теперь мы видим женщину. В накинутой коричневой кофте, повязанная платком, она быстро пробегает мимо нас на кухню и принимается колоть дрова. Ребенок снова плачет. Слышен голос женщины, колющей дрова:

— Чего ты стоишь? Ведь ребенок плачет.

Белый халат скрывается в соседней комнате, слышно, как мужчина успокаивает ребенка:

— А-а-а! Молчи, молчи…

— Как зовут твоего отца? — спрашивает кто-то у меня.

Не раздумывая, отвечаю:

— Ицхок Жаклинский.

И тут же слышу, как Бюстник спрашивает у женщины:

— Давно вы замужем?

— Восемь лет, — отвечает она.

И вдруг словно гром разразился:

— Вам когда-то прочили в женихи сына Ицхока Жаклинского из Пионтека, не правда ли?

— Откуда это вам известно? — спрашивает женщина, высунув лицо из-под платка.

Я увидел улыбку, которая скривила верхнюю губу и обнажила черные зубы…

Черные зубы — вот что прежде всего бросилось в глаза, и улыбка, скривившая губу.

Я вышел за дверь. Ночь была черная, земля — влажная, но я шел и шел далеко в поле.

Не помню, о чем я думал, но улыбка, обнажившая черные зубы, — вот все, что осталось в моей памяти о самой прекрасной моей любви.

Дитя своего народа

(Рассказ из жизни польских евреев)

Пер. М. Шамбадал

Мать вышла из комнаты невесты. Она окинула колким взглядом мужа, который, сидя за послеобеденным столом и катая шарики из хлебной мякоти, намеревался прочитать благодарственную молитву.

— Пойди ты потолкуй с ней, — у меня сил больше нет!

— Рохл-Лея детей воспитала! Х-хе! Пальцами на тебя указывать будут! Людям на смех… Ах ты, погибель на всю твою жизнь!

— На мою? На твою! Надо было дома торчать и детей воспитывать! Не допускать, чтобы дитя таскалось черт знает с кем!

— Скажи, пожалуйста, что это ты вздумала со мной ссориться? Ведь сейчас жениховы родители приехать должны! И чего ты от меня хочешь?

— Побойся бога, зайди к ней! Ведь люди смеяться будут…

Муж встал из-за стола и прошел в соседнюю комнату, к дочери.

Следом за ним вошла и мать.

На небольшой кушетке, стоявшей у окна, сидела девушка лет восемнадцати. Лицо было закрыто обеими руками, а руки прятались в распущенных густых черных волосах. Она, видимо, плакала, грудь ее тяжело вздымалась. На кровати против нее лежали три платья: белое шелковое подвенечное, черное шелковое «для синагоги» и черное шерстяное утреннее. Их только что принес портной.

У дверей стояла женщина в черной косынке и держала коробки с париками[44].

— Ханеле! Ты хочешь меня опозорить? Чтобы весь свет судачил обо мне? — проговорил отец.

Невеста не отвечала.

— Что ты на меня уставилась? Почему Гнендл, дочери Фрейндл, пристало носить парик, а дочери Мойши Гройса не пристало?

— А ведь у той, пожалуй, больше, чем у тебя, причин капризничать, она ученее тебя и приданого за ней больше, — помогла мать.

Невеста молчала по-прежнему.

— Дочка! Подумай, сколько денег и крови нам стоило, покуда бог помог дождаться радости, а теперь ты хочешь омрачить нам торжество? Побойся бога, что же творится с тобой? Ведь нас анафеме предадут! Жених пешком домой удерет…

— Брось дурачиться! — сказала мать, взяв у женщины, стоявшей возле двери, один из лежавших в коробках париков, и подошла к дочери. — Дай я примерю тебе парик, волосы на нем одного цвета с твоими.

И надела на голову дочери парик.

Восемнадцатилетняя девушка почувствовала тяжесть на голове. Она нащупала рукой свои волосы и ощутила рядом со своими мягкими, прохладными, живыми — чужие волосы, мертвые, холодные как лед. Настойчиво долбила одна мысль: кто знает, где теперь голова, которой принадлежали вот эти чужие волосы?.. Страшное отвращение охватило девушку, и, как если бы ее коснулось нечто грязное, она сорвала с головы парик, швырнула его на пол и стремительно выбежала из комнаты.

Отец и мать молча переглянулись…

Наутро после венца свекровь встала пораньше, вооружилась большими ножницами и, взяв парик и шляпку, которые она из своего города привезла в подарок невесте, направилась к ней, чтобы нарядить ее к завтраку.

Однако в комнату свекровь не попала: невеста заперлась и никого к себе не пускала.

Свекровь с париком в руках побежала к мужу, но тот, лежа среди доброй дюжины дядек и зятьев, спал как убитый со вчерашнего вечера. Пошла к жениху, восемнадцатилетнему пареньку, — материнское молоко на губах не обсохло, — а он в шелковом кафтане и в ермолке бродил по дому как неприкаянный, понурив голову, и стыдился людям в глаза смотреть. Наконец свекровь отыскала мать невесты, и они вдвоем направились к молодой. Сорвали крючок и заглянули в комнату.

— Зачем ты заперлась, доченька? Тебе нечего стесняться.

— Дело житейское, — сказала свекровь и расцеловалась с тещей.

Ханеле не отвечала.

— Свекровь привезла тебе парик и шляпу — в синагогу ходить.

Из соседней комнаты уже доносится музыка — музыканты играют «добрыдень»[45].

— Ну, невестушка, гости уже начинают собираться.

Свекровь принимается расплетать косы молодой. Ханеле не дается и падает к матери на грудь:

— Не могу я, мамочка! Сердце не дозволяет, родная моя!

— О боге вспомни, дочь моя! — упрашивает мать.

— В огненных реках на том свете варят за это, раскаленными щипцами выдирают патлы распутниц, носящих свои волосы после свадьбы!

Холод пронизал молодую девушку до мозга костей.

— Мама, родная, мамочка! — не переставая, упрашивала она.

Ханеле взяла в руку прядь волос. Черной шелковой волной они струились между пальцев. Снова и снова приходила в голову мысль, что вот эти волосы, которые вместе с ней росли, вместе с ней жили, сейчас обрежут, и никогда, никогда больше у нее своих волос не будет… Она обречена носить чужие волосы, которые росли на чужой голове… И кто знает, жива ли бывшая обладательница этих волос или давным-давно уже гниет в могиле… Еще, чего доброго, явится ночью и станет требовать замогильным голосом: «Отдай мои волосы! Отдай!..»

Ханеле вздрогнула. Она услыхала, как над головой взвизгнули ножницы… Девушка рванулась из рук матери, выхватила у свекрови ножницы, швырнула их на пол и закричала не своим голосом:

— Волосы мои! Пусть сам бог меня накажет!

Ничего больше нельзя было поделать. Свекровь в тот же день собрала вещи и увезла к себе домой пряники и гусей, приготовленных ею к свадебному завтраку для «своих». Хотела забрать и жениха, но мать невесты заявила:

— Нет уж, извините! Вам он больше не принадлежит!

А в субботу дочь Мойши Гройса вели в синагогу открыто, на виду у всех, без парика, в широкополой шляпке. И проклятия, которые ее провожали на пути, пусть сгинут в мертвых пустынях, где нога человеческая не ступала.

Однажды в сумерки, спустя несколько недель после свадьбы, молодой муж вернулся из молельни домой и прошел в свою комнату. Жена уже спала. Неяркий свет маленькой лампочки падал на нее и освещал бледное лицо, как бы купавшееся в черных волнах шелковых волос. Белые красивые руки охватывали голову, как если бы Ханеле боялась, что кто-то ночью обрежет ее косы.

Муж пришел домой раздраженный и злой: вот уже четыре недели прошло после свадьбы, а его еще ни разу не вызвали к свиткам торы. Это хасиды мстят ему, а сегодня Хаим-Мойша обругал его при всем честном народе и пристыдил за то, что «она» носит свои волосы.

Ты — глиняный истукан! — говорил он. — Что значит «жена не хочет»? В Писании ясно сказано: «Он да властвует над ней…»

Муж пришел домой с намерением тут же подойти к ней, сказать: «Жена, это закон! Хочешь носить свои волосы, тогда я должен развестись с тобой, собрать свои вещи и уехать к себе домой». Но, увидев жену спящей, увидев ее бледное лицо и копну черных волос, он проникся к ней жалостью, подошел к кровати, долго смотрел на нее и несколько раз тихо окликнул:

— Ханеле!.. Ханеле!.. Ханеле…

Она вдруг испуганно открыла глаза, удивленно посмотрела кругом и спросила:

— Это ты, Носон, меня зовешь? Что тебе?

— Ничего… повойник у тебя упал, — сказал он, поднимая белую ночную косынку, упавшую с головы.

Она накинула ее и хотела отвернуться к стене.

— Ханеле, Ханеле! Мне с тобой поговорить надо.

У Ханеле екнуло сердце. За все время со дня свадьбы он почти не говорил с ней. По целым дням она его не видела. Он то сидел в синагоге, то в раввинской молельне за фолиантами. Когда приходил домой обедать, молча садился за стол. Когда ему что-нибудь нужно было, он говорил, ни к кому не обращаясь. А если иной раз и обращался к ней, то говорил, не поднимая глаз, словно боялся смотреть ей прямо в лицо. На этот раз он впервые, оставшись с женой наедине, говорил с ней прямо и так мягко, ласково.

— Что ты хотел сказать мне? — тихо спросила она.

— Ханеле, — начал он, — я прошу тебя, не ставь меня в такое глупое положение перед людьми. Ведь мы же с тобою — чета, суженая богом: ты мне жена, я тебе муж… Подумай, прилично ли это выглядит, — замужняя женщина — и носит свои волосы!

Ханеле еще не совсем очнулась от сна, сковавшего ее мысль и волю. Она чувствовала себя расслабленной, и усталая ее голова упала к нему на грудь.

— Дитя мое! — сказал он еще нежнее. — Я знаю, ты вовсе не так строптива, как о тебе говорят. Ведь я же знаю, что ты чиста душой. Господь бог поможет, будут у нас чистые, благонравные дети… Брось эти глупости! Зачем тебе, чтобы весь свет перемывал твои косточки? Ведь мы уже муж и жена, твой позор — это и мой позор…

Ей казалось, что кто-то очень далекий и в то же время очень близкий говорит с ней. Никто до сих пор так с ней не говорил. А он ведь ее муж, единственный человек, с которым она будет жить так долго, так долго… и детей иметь… и хозяйство вести…

Она прислонила к нему голову.

— Я знаю, что тебе жаль твоих волос, девичьей твоей красы. Я видел тебя, когда ты была невестой, когда я у вас в гостях был… Я знаю, что бог наградил тебя красотой и добрым сердцем… Я это хорошо знаю, и мне самому как ножом по сердцу то, что тебе нужно волосы отрезать. Но что поделаешь? Закон прямо так и предписывает. На то мы и евреи… Ведь мы можем, упаси бог, провиниться как раз перед рождением ребенка…

Она молчала. Она все так же сидела, припав к нему, и его лицо купалось в ароматной прохладе ее шелковых волос… В волосах жила душа, он ее чувствовал… Он долго и проникновенно смотрел на жену, и в глазах у него светилась мольба, мольба за ее счастье, за их обоюдное счастье.

— Можно мне? — спросил он больше глазами, чем на словах.

Она ничего не ответила и только уронила голову к нему на колени.

Он торопливо достал ножницы из ящика.

Ханеле лежала у него на коленях, отдав голову, как выкуп за счастье их обоих… Глаза ее были полузакрыты, она о чем-то мечтала… А ножницы повизгивали над ее головой, срезая прядь за прядью.

Проснувшись утром, она взглянула в зеркало, висевшее против ее кровати. Ее охватил ужас, ей казалось, что она сошла с ума и лежит в больнице… — На столике, рядом с кроватью, лежали мертвые косы. Душа, что жила в этих косах, когда они росли на голове, теперь была мертва, и косы напоминали о смерти…

Она закрыла лицо обеими руками, и рыдания огласили небольшую комнату…

Симпатия

Пер. М. Шамбадал

— В чем дело? Чего вы хотите? Вы, что ли, на ней женитесь? Я! Я! Я! — кричал парень с озлоблением.

— Но подумай… — пыталась урезонить его мать.

— Чего ты хочешь от него? Он имеет право, — сказал, обращаясь к матери, старший брат Гдалья. — Раз человек хочет обязательно испортить себе жизнь — чего ты от него хочешь?

Берл стремительно вышел из дому, сильно хлопнув дверью.

— А что ты станешь делать, если он действительно покинет дом и перестанет отдавать свой заработок? Что ты ему скажешь? — добавил Гдалья, когда Берл вышел за дверь.

А Берл некоторое время бродил по улице, не зная, куда пойти. Его взволновал разговор с родителями. Несколько минут он ходил по дороге и говорил самому себе: «Чего они хотят? Что им надо?»

Когда немного стемнело, он свернул в переулок и остановился перед крылечком небольшого дома. Берл кусал губы, думая о чем-то. Но вскоре в окошке над крылечком показалась девичья головка, черные кокетливые глаза на бледном лице улыбнулись ему, а тонкий голосок произнес:

— Чего ты на улице стоишь, Берл?

Берл подошел поближе, все еще сердитый и взволнованный, хотя толстые губы на красном его лице раскрылись в улыбке, обнажив крепкие белые зубы, а большие черные глаза засветились радостью:

— Отец дома?

— Нет. Ушел куда-то. Заходи!

Берл поднялся на крылечко. Девушка вышла к нему навстречу, накинув на плечи белый легкий платок, потому что стояла весна.

Теперь можно было заметить ее тонкие, неестественно красные губы. А когда она говорила, виднелись зубы, белые, но неровные.

— Ты сегодня какой-то расстроенный, — сказала девушка с улыбкой, устремив на него большие глаза и стараясь придать своему взгляду энергичное выражение. Эта маленькая девушка с неестественно полным торсом и детской шейкой должна была напрячь все свои силы, чтобы ответить на рукопожатие большой и сильной руки Берла. Однако пожатие ее руки, долженствовавшее выразить ее глубокую и горячую любовь к нему, оказалось мягким и слабым.

— Дома поссорился, — ответил Берл, все еще не успокоившись, и сел рядом с ней на крылечке.

С минуту помолчали, словно заглядевшись на что-то. Потом девушка спросила:

— Из-за меня?

Ее бледное личико насупилось, а непомерно полная грудь высоко вздымалась. Своими неровными зубами она кусала тонкие губы.

— Ничего им не поможет! Пусть кричат, пусть говорят… Если скажут мне еще что-нибудь, я вообще от них уйду! — громко проговорил парень.

— Чего доброго, ты им ихнюю знатность замараешь! — неожиданно раздался голос матери, отворившей дверь на крылечко. Она, видимо, стояла за дверью и слышала слова Берла. Обратившись к дочери, она строго приказала:

— Иди, Рахилька, домой! А то как бы ты им знатность не испачкала!

— Чего вы кричите? Вам-то что? — сказал Берл. — Что случилось?

— Мне за свою дочь краснеть не приходится! Если им не нравится, не надо. Я их освобождаю от этого дела! — кричала женщина во весь голос.

— Пойдемте в дом! Не надо на улице! — раздраженно проговорил Берл.

В доме царил полумрак, и здесь мать невесты дала волю своему гневу.

— Скажи пожалуйста! — обратилась она к парню. — Звали мы тебя? Посылали за тобой? Ведь они там небось думают, что мы тебя силой держим? Утащили парня у Розенцвейгов и хотим его насильно окрутить? Моя Рахилька еще может потерпеть! Ничего! Ей незачем торопиться!

— Может, хватит? — сказал Берл тоном, свидетельствовавшим о том, что он в этом доме не чужой.

— Нет, в самом деле, Берл, если твои родители не хотят, может быть, и правда, не надо? — не унималась женщина. — Ну, а ты? Чего ты плачешь? Нечего! Нечего тебе плакать! — обратилась она к дочери.

Берл смотрел на девушку. Она закрыла лицо руками, и во всей ее фигуре, казавшейся сейчас, в полутьме, особенно нежной, детской, было столько симпатии, что его охватило теплое чувство к ней. Он говорил ей мягким, ласковым голосом, в котором слышалось, пожалуй, больше жалости, чем любви:

— Перестань, Рахилька! Перестань!.. Прошу тебя!

Он умолял девушку, гладил ее руки, неуклюже встряхивал ее, чуть не опрокидывая вместе со стулом.

Она открыла лицо и смотрела на него широко раскрытыми влажными глазами так же напряженно, как прежде. Но сейчас, когда на глазах были слезы, ее взгляд выражал скорее испуг, нежели кокетство, ради которого ему было. придано такое напряжение. Взгляд этих влажных глаз еще больше волновал парня, и он стал кричать:

— Бог мой, я руки на себя наложу! Ведь я жениться на ней хочу! Ведь я…

— Что такое? Что случилось? — послышался вдруг голос, и в полуоткрытую дверь ворвалась полоска света. Затем вспыхнула зажженная спичка. Берл увидел два тусклых глаза на бледном лице с черной бородкой. При вспышке света оно напоминало лицо покойника. Берл хорошо знал, кто это. Это был отец Рахильки.

Никто не ответил на его вопрос.

Отец зажег лампу и стоял, держа ее в руке.

— Что случилось? — спросил он снова.

— Не знаешь? — ответила мать. — Розенцвейги привередничают…

— А кто за ними посылал? Кому они здесь нужны? — вскипел отец. Но долго горячиться он не мог, его сразу же начал душить кашель, голос охрип, и слов нельзя было разобрать.

— Успокойся! Успокойся! — проговорила мать, взяла из рук мужа лампу и усадила его.

Девушка перестала плакать, побежала и принесла стакан воды. А Берл смотрел, как отцу вливали в рот воду, ломал себе руки, хватался за голову и повторял в отчаянии:

— Что мне делать? Что же мне делать?

Когда Лейзер Шпилитер успокоился, он встал, выждал минуту, напряг жилы на шее и, подобно дочери, попытался придать своим тусклым глазам строгое выражение. Затем, обращаясь к Берлу суровым, хриплым голосом, заговорил:

— Пока не будет помолвки, я не хочу, чтобы ты встречался с Рахилькой. Она — девушка, ты — молодой человек… Ты понимаешь, что так будет лучше… Рахилька, иди в комнату! — добавил он и указал дочери на дверь соседней комнаты.

— Спокойной ночи! — сказал парень и, не в силах унять волнение, медленно двинулся к выходу, а тень его широких плеч поползла по стене, захватила половину комнаты и поглотила отца и дочь.

В тот же вечер, когда мать собирала Берлу на стол, он хватил тарелку с супом об пол с такой силой, что картошка из супа взлетела под самый потолок.

Для родителей Берла брак их сына с дочкой Лейзера Шпилитера был не только вопросом о происхождении, хотя Розенцвейгам, считавшимся одной из самых благородных семей в городе, все же не пристало породниться с Лейзером. Пожилые люди рассказывали, что в молодые годы он вел не слишком благочестивый образ жизни… Немецкий язык, элегантная внешность, чересчур частые поездки Шпилитера в Варшаву в обществе местного барина — все это нисколько не импонировало реб Ицхоку Розенцвейгу, набожному, крепкому хозяину, которому местные обыватели первыми уважительно желали «доброго утра», встречая его с талесом и филактериями[46] под мышкой по пути в синагогу. Но старика реб Ицхока уже не было в живых. Осталась вдова с шестью взрослыми сыновьями, не знавшими никакого ремесла (Ицхок Розенцвейг не пожелал видеть своих детей ремесленниками). Дела в магазине реб Ицхока пошатнулись еще при его жизни, а после смерти ухудшились настолько, что это заведение уже не могло прокормить семью. И сыновья, вынужденные заботиться сами о себе, расползлись в разные стороны — кто уехал в Америку, кто в Лодзь. А Берл, подучившись, стал обойщиком. Он приобрел несколько машин и открыл в доме Розенцвейгов, принадлежавшем пока им, небольшую мастерскую. Парень он был способный, руки ловкие, вот и стал работать и очень неплохо зарабатывать. К тому же он помогал матери, и поэтому все в доме прониклись к нему уважением и побаивались слишком ему противоречить.

Случилось так, что однажды в субботу он познакомился в городском саду с дочкой Шпилитера, влюбился в нее и стал заходить к ним в дом.

Лейзер Шпилитер, часто бывавший гостем в доме Розенцвейгов, когда еще жив был старый Ицхок и дом считался одним из благопристойнейших, хорошо знал этого парня еще ребенком. Шпилитеры с большим интересом ждали, что из него получится. Парень хорошо зарабатывал и был членом такой уважаемой семьи… Но когда мать Берла обо всем узнала, она позвала старшего сына Гдалью, и они вдвоем накинулись на бедного парня.

Дело тут, как уже было сказано, шло не только о родовитости. Мать, которой после смерти мужа пришлось пережить не одно унижение, привыкла ко всему; старшие сыновья женились совсем не так, как о том мечтал Ицхок. Мать говорила, что муж ворочается в могиле, узнав, с кем он породнился. Однако реб Ицхок спокойно лежал в земле, а парни делали, что хотели. Она бы и на этот раз помалкивала, но в данном случае дело обстояло иначе. Парень, родившийся в крепкой, отличавшейся отменным здоровьем семье, был высок, широк в плечах и крепко сшит. Свою возлюбленную, едва достигавшую ростом его груди, он мог спрятать в рукаве. Его нисколько не тревожила мысль о браке с этой девушкой, унаследовавшей от отца худосочность и тонкие, недостаточно крепкие кости. Как родители ни старались раскормить свою дочь, нарастить на ее костях побольше мяса и жира, хоть это и не соответствовало ее тонкой шее и талии, — все же она очень походила на тщедушного ребенка с чрезмерно высокой грудью и не по годам широкими бедрами…

Однако Берл всего этого не замечал. На него произвело впечатление ее лицо, бледнокожее, с розовыми щеками, короткий тонкий носик, маленький рот и тонкие губы, которые она время от времени покусывала своими неровными зубами, чтобы они были красными… Но главное — это черные глаза под негустыми подкрашенными бровями, призванными усилить впечатление. Всю свою энергию она отдавала глазам, стараясь придать своему взгляду решимость и силу воли. А вообще она старалась произвести впечатление именно тем, что меньше всего впечатляло — своей физической силой. Разговаривая с кем-нибудь, она широко раскрывала глаза, дышала, высоко поднимая грудь, и лицо ее неестественно оживлялось. С тонкой, кокетливой усмешкой на устах она принимала грациозную позу, закатывала глаза, щеголяла упругой грудью и тонкими ножками. Но долго пребывать в таком состоянии она не могла. Состояние напряжения ее утомляло. Глаза становились сонными, губы бледнели, тело ослабевало, и сразу же обнаруживалось убогое наследие, полученное ею от отца.

Берл знал ее давно. Еще детьми, будучи соседями, они играли вместе. Когда же подросли — стали чуждаться друг друга, а став взрослыми, поняли, что не могут обходиться один без другого. Парня задела за живое та самая «изюминка», что таилась в ее существе; разговаривая с ним, она пускала в ход все свои чары, и он слышал запах духов, которыми она кропила свою грудь… Он смотрел на нее с нежностью, а она говорила с ним наполовину по-польски, очень элегантно вставляя в каждую фразу словечко «вшак»[47]. Рассказывая о преподавателе танцев, поселившемся в местечке, спрашивала:

— Вшак пан таньчи?[48]

Это звучало так благородно!

Ее слова производили на парня большое впечатление. И хотя разговор тут же переходил на еврейский язык, польское слово «пан», произнесенное ею, крепко застревало в памяти.

А в летнее время, когда Берл гулял с Рахилькой в городском саду и покупал для нее у садовника розу, она нюхала, и разговор переходил на тему о розах… Это было так возвышенно, так. красиво, так благородно!..

Лейзер Шпилитер знал, что делает. Запретив парню встречаться со своей дочерью, он еще сильнее разжег любовь Берла. Рахилька теперь казалась молодому человеку еще красивее. Он буквально изнывал от тоски, бродя каждый вечер возле крылечка и кусая губы от возбуждения. Прохожих он стеснялся — ведь они его знали, полпереулка слышало о его любовных муках. Приходилось прятаться в сенях напротив крылечка и оттуда вести наблюдение. А Рахилька «чувствовала», что он там стоит, и высовывала голову. Берл видел ее глаза, взгляд и ласковую улыбку, скользившую по губам, видел бледно-розовые щеки — и все это предназначалось ему, и во всем этом было столько нежности, что у парня по жилам разливалась теплота. Радостная улыбка растягивала его полные губы, обнажая крепкие зубы. Но тут головка исчезала, и из окошечка над крылечком что-то падало. Это было письмецо, в котором пряталось несколько лепестков розы и говорилось о «луне», о «звездах», о вечной «небесной любви» и «ангелах». И все это было так возвышенно, так прекрасно, так благородно, что парень, ложась спать, осыпал эту записку поцелуями своих толстых губ, совсем, казалось бы, не созданных для таких нежностей…

В общем, ничего не помогло. Спустя несколько недель состоялась помолвка, а там и свадьба.

Когда Берл, оставшись наедине с молодой женой, увидел, как она раздевается, его охватило какое-то неясное чувство страха. Одна юбка за другой спадали с нее, пока не показались тонкие, как у ребенка, ножки, которые, казалось, вот-вот под нею подломятся. Но глаза Рахильки улыбались, губы пламенели, и молодые погасили свет.

Однако чувство страха не оставляло Берла еще много дней. Глядя на жену, хлопотавшую в кухне, видя, как она двигается, он не мог избавиться от ощущения тревоги за ее тонкие ножки — а вдруг не выдержат? Увидав однажды Рахильку, быстро сбегающую с лестницы, он удивился. Ее ноги довольно легко справлялись с тяжелой ношей. И все же, боясь за нее, он кусал губы.

Да и дом, который она убрала и обставила после их свадьбы, был под стать ей: стол и стулья держались на тонких точеных ножках и казались настолько непрочными, что парень, опасаясь, как бы стул под ним не развалился, не решался на него сесть. Вообще все в доме было как бы рассчитано на ребенка. Берлу порой казалось: вот-вот все упадет и разобьется. Перед зеркалом были расставлены фарфоровые тарелочки и всякие хрупкие вещицы, и каждый раз, когда он подходил к зеркалу, что-нибудь обязательно падало и разбивалось…

— Все здесь на курьих ножках держится! — кричал Берл.

Жена в таких случаях бледнела, глаза загорались. (Со времени свадьбы ее лицо еще больше побледнело и осунулось.) Казалось, глазам не в чем держаться на этом бледном лице и они, чего доброго, выпадут из глазниц… Берла охватывал страх, он закусывал губы и бил себя по щекам.

— Я свинья! Я подлец! Я больше не буду!

Обессилев, она садилась на кушетку, шумно вздыхала, и на ее бледном лбу выступали капли пота.

Это волновало Берла. В нем пробуждалась к жене такая жалость, что он бросался на пол и бил себя по лицу.

— Рахилька! Рахилька! Перестань, прошу тебя, перестань!

Он хватал ее за руку с такой силой, что она чуть не падала на него.

Однако что должно было означать это «перестань», она не знала. И хотя Рахилька успокаивалась и хотела «перестать», на ее лбу выступали капли пота.

Молодая женщина была на сносях. Ее фигура обрела неестественные очертания. Она раздалась вширь, и муж диву давался, как она еще жива. Он не разрешал ей стоять, ходить и двигаться, а когда видел, что она встает с кушетки, на которой лежала целыми днями, поднимал такой крик, будто, упаси бог, беда приключилась:

— Рахилька, лежи! Ради бога, лежи!

И Рахилька снова ложилась. Мать хлопотала возле нее целыми днями. Бегала к раввину, чтобы тот разрешил жарить для нее мясо на масле[49], покупать вино в нееврейской лавке… Если на улице в чьем-нибудь доме варили бульон, ей приносили отведать. Все опекали ее — отец, мать, муж. Каждую минуту ей что-нибудь приносили и умоляли:

— Ты только попробуй… Пригуби… На здоровье…

Все приходили, предлагая то ложку варенья, то немного вина… «А ты лежи!», «Ради бога, не двигайся!», «Только бы перенести благополучно!»

И Рахилька недвижимо лежала на кушетке, становясь все шире и шире, а Берл поражался: «Боже мой, как все это может держаться на таких тоненьких ножках?»

По лицо жены оставалось все таким же миловидным. Лишь время от времени Рахилька устремляла на мужа знакомый напряженный взгляд, когда тот, выйдя из мастерской в своем фартуке, спрашивал ее с дрожью в голосе:

— Как ты себя чувствуешь, родная?

Его глаза блестели, он улыбался. Она тоже улыбалась, и на бледных ее губах витала безмолвная нежность.

Берл гладил ее по спине и приказывал лежать спокойно, будто опасаясь, как бы умильный взгляд и нежность не отняли у нее слишком много сил.

А однажды, на исходе дня, оставив свою мастерскую и на цыпочках подойдя к кушетке, он увидел, что Рахилька спит и тяжело дышит. В комнате было полутемно, лицо Рахильки казалось еще бледнее, по щекам стекали крупные капли пота… Губы ее скривила какая-то странная гримаса, из груди вырывалось неровное дыхание…

Берла охватило чувство благоговения; лицо жены и искривленные губы до того были трогательны, что его точно по сердцу полоснуло. Ему показалось, что он злодей, стоящий над зарезанной им жертвой. Берл скривился и назвал себя подлецом…

Рахилька рожала.

Доктор в белом фартуке с засученными рукавами вышел из комнаты, в которой лежала роженица. Следом за ним бежал Берл, бледный, с широко раскрытыми глазами и с искривленными губами. Он с мольбой смотрел доктору в глаза.

— Пане доктор, пане! — бормотал он, хватая доктора за рукав.

Доктор, молодой человек с остроконечной бородкой, снял очки, помигал глазами и сказал очень серьезно и с раздражением:

— Совершенно невозможная вещь! Ребенок в два раза крупнее матери! Я даже не понимаю, как он держался. Чьей-то жизнью придется пожертвовать! Как можно было жениться на таком недоразвитом существе? — сердился доктор, глядя на Берла.

— Но он еще жив? — кричал Берл. — Он еще жив?

— Жив! Жив! — раздраженно отвечал доктор. — Я только не знаю, каким образом… Невозможно! Разве что это будет стоить жизни матери…

— Что такое? Как это? — шептал Лейзер Шпилитер, выходя из комнаты дочери. Он был бледен как смерть, еле дышал и держался рукой за сердце. — В чем дело, доктор?

— Ох, тесть дорогой! Ребенок еще жив, — проговорил Берл. Он дрожал, как малое дитя, жестами о чем-то молил доктора, лицо кривилось в улыбке, а глаза блестели от сдерживаемых слез.

— Ох, доктор, ведь он еще жив! Тесть, тесть, ведь ребенок еще жив…

Шпилитер стоял все в той же позе, с немым вопросом на бледных губах. Его взгляд напоминал взгляд дочери.

— Как можно было выдать такое хрупкое создание за такого верзилу? — говорил доктор, указывая на парня. — Как можно выдавать замуж такое недоразвитое дитя? Ей нельзя было выходить замуж! — кричал доктор. — Нельзя было! За это она поплатится жизнью!

— Что? — крикнул Лейзер так громко, словно крик этот исходил из широкой, могучей груди. — Нет, нет, нет! — кричал он, как будто речь шла о невыгодной сделке, а глаза у него блестели и руки дрожали. — Нет, нет, нет! — повторял он, не унимаясь, каким-то нечеловеческим голосом.

— В таком случае придется ребенка резать пополам. Другого выхода нет. Невероятно… Как можно было допустить такое замужество? — кричал в свою очередь доктор.

— Ах, боже мой, ведь он еще жив! — повторял Берл, и слезы текли у него из глаз. Он всхлипывал, как дитя. — Еще жив! — И бился головой об стенку, кусал пальцы, рвал на себе волосы и ревел, как мальчишка — Еще жив! Тесть, ведь еще жив! Доктор! Дорогой!..

— Мое единственное дитя! Моя единственная дочь! — повторял, не переставая, отец, и холодные капли пота выступали у него на лбу. — Доктор! — тихо проговорил он, тяжело дыша, и несколько минут не мог вымолвить ни слова.

— Ребенок здоровый и живой, — негромко сказал доктор и вздохнул.

— Еще живой! Еще живой! — всхлипывал Берл.

— Ради бога, доктор! С ней обморок! — в ужасе прокричала мать, высунув голову из комнаты роженицы.

— Моя дочь! Моя дочь! — крикнул старик и с таким ожесточением сдавил руку доктора, что тот удивленно оглянулся, не понимая, откуда у Шпилитера такая сила.

Доктор ушел к роженице. Берл повалился на пол, рвал на себе волосы, кричал и рычал:

— Мама! Мама! Он еще жив!..

Когда мать торопливо несла что-то в кухню, Берл ухватился за край ее передника.

— Мама! Мама! Мой ребенок еще жив! Мама! Мама! Жив…

— Ах, Берл, что ты натворил! — плакала мать.

Парень вскочил и побежал в синагогу, там он схватил псалтырь, встал у аналоя и начал раскачиваться. Но псалмов он не читал, а плакал, всхлипывал и с трудом произносил:

— Ах ты, господи боже! Владыко небесный! Отец! Ведь он еще жив! Еще жив…

Прихожане, находившиеся в синагоге, смотрели на парня, покачивали головами и говорили между собой:

— Когда им скверно приходится, они прибегают к синагоге, эти «славные парни»… А?

Но Берл стоял недолго. Все так же плача, он побежал домой. Там у двери собралась группа женщин. Он на ходу спросил: «Ребенок жив, а?» И, не дожидаясь ответа, вошел в дом.

В передней никого не было. Сюда не доходил шум. Только «оттуда», — из-за закрытой двери, доносился звон какой-то посуды и стоны. Берл подошел, приложил ухо и стал прислушиваться. Слышно было, как что-то переливают из одной посудины в другую, и тихий стон. Это его так испугало, что парень бросился в угол, закрыл лицо руками и долго всхлипывал, не говоря ни слова. Дверь в комнату то отворялась, то затворялась, кто-то бегал из комнаты в кухню, носил какую-то посуду из кухни в комнату… Берлу не хотелось ничего ни видеть, ни слышать. Он тихо всхлипывал, пока к нему не подошла мать и, тронув за плечо, сказала:

— Можешь подняться, уже все кончено.

Он больше не спрашивал: «Жив ли ребенок?» Все было ясно… Лишь спустя минуту парень робко, стыдясь смотреть матери в глаза, спросил:

— Кто был? Мальчик?

— А не все ли равно? Ничего уже нет! — вздохнув, ответила мать.

Берл снова закрыл лицо руками, лег и больше не плакал. Потом, не сказав никому ни слова, поднялся и вышел из комнаты. Побродив по темной ночной улице, он вернулся домой. Теща и тесть на цыпочках двигались по комнате, опасаясь потревожить больную. Не глядя на них, он подошел к окну и стал смотреть в темное стекло.

— Берл, не хочешь зайти к ней? Рахилька спрашивала о тебе. Она, бедняжка, так слаба! — сказала теща со слезами в голосе. — Кто знает, сможет ли она все это пережить!

— Переживет, переживет!

— Может, зайдешь к ней? — снова спросила теща.

— Зайду, сейчас зайду! — сердито ответил он, не оборачиваясь.

Шпилитер мигнул жене, уймись, мол, и она замолчала.

Когда больная уснула, тесть и теща на минуту вышли из комнаты, и Берл, сердитый, с недобрым чувством, на цыпочках вошел к жене.

Комната, в которой лежала больная, была слабо освещена. На столике перед кроватью горела свеча. Из-под простыни выглядывало бледное лицо с распущенными влажными волосами, с глазами, прикрытыми тонкой кожей век. Так голубь затягивает тонкой пленкой глаза, когда его хватают за горло. На бледных полураскрытых губах покоилась тихая печаль. А лицо светилось нежностью, такой же, как и тогда, в городском саду… Но сейчас оно не выражало никаких желаний, и младенческая бессильная и невинная нежность сообщала ему особую симпатию. Как голубка, склонила голову Рахилька. И Берла охватила такая жалость к жене, что сердце у него мучительно сжалось. Казалось, ее закрытые глаза смотрели на него, но не с присущим им напряжением, а покорно, будто умоляя: «Не покидай меня! Не бросай!» На сердце у него потеплело. На глаза навернулись слезы и потекли по щекам. Ему невыносимо жаль стало этого полуребенка. На губах у него застыло выражение скорби. Берл устыдился своих мыслей, приходивших в голову раньше… «Нет, Рахилька, нет, милая! Не разведусь я с тобой! Нет, Рахилька, всегда буду с тобой, всегда, родная! И все буду делать для тебя, все!»

Больная чуть приоткрыла глаза и прошептала:

— Берл!

И высунула ослабевшую руку из-под одеяла. Берл уткнулся лицом в бледную ладонь и окропил ее слезами.

— Молчи, Рахилька, молчи! Я всегда буду с тобой, навек с тобой.

И Рахилька, счастливая, закрыла глаза.

Моменты дней свободы

Пер. М. Шамбадал

Первый день

Сегодня, 22 марта 1905 года (впервые, кажется, в жизни указываю дату), я в Кутно. Самое важное в моем сегодняшнем дне — это то, что я осмотрел тела расстрелянных солдатами крестьян. Они лежали в мертвецкой при больнице. Сколько их было, не знаю: не то десять, не то двенадцать. Это были уже не люди, а чучела, набитые соломой, одетые в крестьянскую одежду… Лица искажены. Но самое страшное в том, что смерть (я имею в виду убитых) была одета в грубое, грязное крестьянское платье. Глаза тщетно искали белое полотно. Среди убитых лежал также крестьянский мальчик лет четырнадцати. Страшная, молчаливая печать смерти, отметившая его мальчишеское лицо, потрясала… Желтые крупные окаменевшие руки сложены на груди — больше я ничего не видел. Крестьянин и крестьянка, стоявшие возле мальчика, заслонили его от меня. Живые хранили молчание. Стоны и плач женщин нарушали безмолвие, которым живые отвечали своим злодеям.

То были первые жертвы, которые я видел на поле брани в Польше.

Четверг, 24-го.

Сегодня я был на похоронах девяти убитых крестьян в Кутно.

Это производило огромное впечатление. Гробы несли на руках. Народ шел за гробами в нерушимом молчании. Было здесь немало евреев, шедших не обнажая головы[50]. Все тихо плакали. Строгая гармония связала всех, и казалось, что люди мстят злодеям суровым молчанием. Сильное впечатление производило совместное пение духовенства и народа. Люди, видно, верили, что есть некто, готовый вступиться за них… И мне хотелось верить, что зло, причиненное народу, не останется безнаказанным… Пение меня привлекало, и я двигался с толпой. Евреи в шапках, идущие вместе со всеми, заставляли меня не отставать — хотелось быть с массой, чувствовать свою принадлежность ей…

Мать убитого мальчика, крестьянка, плакала и причитала: «Как я буду смотреть на его застланную кровать?» В словах этих было так много материнского (я вспомнил, что моя мать в Америке, а я здесь) и — «Ах, господи, как хорош твой мир и сколько горя в этом мире!»

Я очень люблю крестьян: у них все так серьезно, так серьезно и просто, как сама земля!

5 апреля.

Я в Варшаве.

На улицах оживленно. Спешат тысячи людей, готовых принести себя в жертву.

В Павиаке (тюрьма для политических) умер один из арестованных. И тысячи людей собрались перед тюрьмой, требуя, чтобы им выдали покойника. Солдаты налетели на собравшихся и открыли стрельбу. Но народ стоял стеной, и люди один за другим начали падать…

Я видел раненого. Пуля попала ему в живот. Кровь текла, а полицейский подошел и бил его. И тем не менее лицо лежащего не покидало выражение требования, покуда он не потерял сознания.

Я шел дальше. Навстречу попался помешанный солдат, вернувшийся с фронта, в папахе, с изможденным лицом, на котором метались дикие глаза. Помешанный раскачивался и что-то бормотал про себя: казалось, он пьян.

Сумасшедший в воинской шинели!

Гонимый в солдатской форме!

Как это печально!

Спустя два часа.

Я шел по улице. Тысячи спешат к Павиаку, и никто не знает, вернется ли он. Все готовы пожертвовать собой, чтобы получить тело покойника.

Война родит героев.

Ночью.

Не помню, на какой это улице. Узкий переулок, два ряда домов стоят друг против друга. На углах — солдаты с винтовками, не пропускают. С одной стороны засада. В переулок попала часть толпы. Вооруженные солдаты гонят людей. Кто сумел, скрылся в воротах. Дворники заперли калитки и не впускают. По улицам бегают молодые люди, которые не смогли вырваться, и, сознавая, что они каждую минуту могут пасть от пули, мечутся в поисках укрытия. Один из них подбежал к нашим воротам. Мы видели его в глазок. Глаза его умоляли открыть, но у нас не было ключа. Попытались взломать калитку, но это оказалось невозможным. А человек не отходит и молча умоляет… Я в отчаянии кусал ногти…

Вот! Раздался выстрел!

Что-то упало возле наших ворот…

До меня донеслось последнее слово: «Боже!»

Ночью.

Я открыл форточку.

Уже поздний час. Стою у окна на пятом этаже. Днем отсюда видны крыши и трубы, трубы… Сейчас темно, как на море. Все же я различаю черные силуэты фабричных труб. Вдруг слышу шум: люди бегут, стрельба.

Я закрыл форточку.

Кто-то стучит ко мне:

— Разрешите!

Входит мой товарищ Аврам. Он кивает мне.

— Что такое?

— Хочешь пойти?

— Куда?

— Туда…

Я понял, что он имеет в виду, и смотрю на него удивленно.

Он понял мое недоумение.

— Ничего! — говорит он. — Пойдешь со мной.

И мы пошли.

Не помню куда. Он завел меня в какие-то еврейские улочки, мы очутились в длинном слепом коридоре, потом поднялись по лестнице в такой кромешной тьме, что казалось — ни русская жандармерия, ни сам черт не в состоянии обнаружить это место. Сердце у меня сильно стучало: вот, думалось мне, здесь главный пункт…

Мой товарищ постучал не то в стенку, не то в двери, сказал пароль, и дверь отворилась.

Мы вошли в небольшую темную комнату. Огонек горевшей лампочки тонул в сизом облаке табачного дыма. До нашего прихода здесь, судя по всему, все были заняты серьезным спором. Но когда мы вошли, спор оборвался и в комнате стало тихо. Те, что были здесь, переглядывались.

На кровати у столика сидела девушка с черными как смоль волосами, к ней подсело несколько молодых людей, и они заговорили шепотом.

К этой группе подошел и мой товарищ. Он о чем-то очень серьезно говорил, энергично жестикулировал. Кое-кто протестовал, однако после длительной паузы девушка сказала:

— Товарищи, продолжим!

Как выяснилось позже, речь шла о предполагавшейся на следующий день грандиозной манифестации к «Десятому павильону» с требованием выдать тела казненных товарищей — Янкла и других.

В углу сидел молодой человек, очень странно одетый (позже я узнал, что это солдат из тюремной охраны), он рассказывал о ночи перед казнью Янкла.

Спокойно, твердым шагом шел к виселице Янкл меж двух солдат. И уже на помосте, до того, как палач накинул осужденному петлю на шею, Янкл обратился к солдатам и офицерам:

— Смотрите! Люди жертвуют собою, твердым шагом идут на смерть, борясь за свободу, за лучшее будущее для нас, для вас…

Офицер скомандовал барабанщикам, чтобы заглушить слова смертника, но барабанщик помедлил с выполнением команды, желая, видимо, дослушать, о чем думает человек перед смертью.

И голос Янкла был еще слышен…

«Бум, бум, бум!» — бухал барабан.

И — все. Клекот в горле, конвульсия ног — и перед нами висело мертвое тело, завернутое в кафтан, недвижное и немое, хранящее тайну «потустороннего мира»…

После Янкла привели другого парня, которого обвиняли в том, что он стрелял в казака. Это был мальчик лет семнадцати-восемнадцати, тощий, с испуганными черными глазами, бегавшими на бледном лице, как два мышонка. Нет, он еще не был подготовлен к смерти, но он понимал весь ужас небытия и хотел жить, жить в темном застенке, лишь бы не терять надежды, лишь бы жить!

Он не хотел идти на смерть, хватался за стену, неистово кричал. Крик этот был до того нечеловечен, до того страшен, что волосы на голове вставали дыбом. Весь ужас человека, лицом к лицу увидевшего смерть, сосредоточился в этом крике.

— Мама… Жить… Мама… ма…

Крик этот взбудоражил всю крепость. Женщины и дети высунулись из окон. Говорили, что давно, очень давно не слыхать было в тюрьме таких криков.

Два казака схватили его за волосы, другие — за руки и ноги и потащили к виселице.

Барабан гремел, стучал все сильнее и сильнее, но криков несчастного заглушить не мог.

Когда его поставили на помост, у него подломились ноги, он упал на спину, — тогда казаки насильно сунули его голову в петлю.

— Мама!.. Мам… — послышалось в последний раз. И минуту спустя висел уже не человек, а нечто бесформенное, присмиревшее и спокойное…

Люди выслушивали эти рассказы молча, казалось, даже безразлично: видно было, что они привыкли к «историям» подобного рода.

Стали обсуждать технические вопросы проведения манифестации, необходимость согласования с другими организациями и тому подобное.

Постучали в дверь.

Все притихли.

За дверью сказали пароль, и в комнату вошел человек небольшого роста. За ним стоял кто-то еще. О чем-то зашептались.

Все молчали.

Пришедшие вскоре покинули комнату.

— Товарищи! — сказала девушка, когда те ушли. — В Варшаве объявлено военное положение. Генерал-губернатор приказал солдатам стрелять при малейшем скоплении народа!

— Товарищи! Стоит понести некоторые жертвы ради такой демонстрации! Улицы неистовствуют! — раздался голос одного из видных товарищей.

— Несомненно! — откликнулись другие голоса, как если бы жизни человеческие здесь отсчитывали, как горошины…

Я тихо спросил у своего товарища, можно ли мне выразить свое мнение. Несколько строгих взглядов устремились на меня.

— Товарищи! — сказал я. — Каждая человеческая жизнь — это святыня сама по себе, отдельный мир. Нельзя делать ставку на чью бы то ни было жизнь, как бы священна ни была цель, ради которой такая ставка делается. Я властен только над своей жизнью, но ни в коем случае не над чужой…

На меня налетели со всех сторон:

— Нам не нужна жалость!

И, может быть, они правы.

Они — путеуказчики, строители нового мира, и каждый — всего лишь кирпич, нужный для строительства этого мира. А я — разбитый, нищий певец, я в каждом человеке вижу индивидуума, отдельный мир сам по себе… Мне неохота больше говорить.

Товарищ увел меня отсюда.

Я долго бродил по улицам, много раз меня останавливали, проверяли паспорт, то и дело попадались навстречу патрули, которые вели людей в участок. Я носился как сумасшедший, но в конце концов добрался до своего жилища…

Поднялся по высокой темной лестнице. И в сердце и в голове стучало:

— Завтра — к Павиаку!

Уставший, я повалился на кровать и долго-долго смотрел в ночную тьму. Кажется, о чем-то думал.

Но о чем — не помню.

Понедельник.

Солнце глядело в окошко, заливая светом мое убогое жилище, и сердце нехотя заволновалось.

— Вставай!

Меня будто снесло с лестницы. Вышел на улицу. Лавки закрыты, витрины заколочены. Люди толпами бродят по тротуарам, спокойно, сдержанным шагом, держась за руки, плечо к плечу. И кажется, что во всей этой массе людей живет одна душа, душа единства…

Подходит человек, молвит слово и исчезает. Никто не знает, как и почему, но люди уже сошли с тротуара, заняли улицу и шагают.

Две шеренги высоких домов тянутся по обеим сторонам улицы и теряются где-то далеко в тумане. А между обеими шеренгами — народ, море голов.

А над морем плывет, словно парус, красное знамя и указует путь.

Не золотом тканное, не богато украшенное — это рабочее знамя. Темной ночью во мраке погреба мать-Нужда сучила нитку, сестра-Чахотка (с табачной фабрики) заправила нитку в станок, а братец-Голод ткал полотнище знамени.

В кровь макали нитки, в кровь убитых, в кровь нищих, затравленных нуждой и безысходной бедностью.

Развевайся, шуми над морем голов, Нищета! Оттачивай слово свое и кинь его людям в лицо! Слово сильное и твердое, как молот твой, как рука твоя!

Из тысяч грудей — один зов, один крик, один глас: «Клятва», как слово божье, как вихрь, вырвавшийся из скопища ветров, несется по улице. Отдельного человека не стало: каждый сделался частью, частицей того большого, что в пламени единения необычайной, неведомой силой слито в единое целое.

Празднуй, беднота, свой праздник, свой красный праздник — праздник твоих убиенных!

Появились солдаты.

Рота. На минуту они остановились. Остановилось на минуту и шествие. Как будто ничего не произошло: массы слились и притихли. Две силы с минуту смотрели одна другой в лицо.

Еще не знали, началось ли уже… Еще не поняли, что случилось. Какой-то ветер пронесся над нашими головами.

«Тр-р-рах-х-х!..»

То в одном, то в другом месте люди пригнулись к земле, так что в море голов образовались провалы.

«Тр-р-рах-х-х-х!»

Ветер сорвал с меня шляпу.

Мой товарищ Аврам клонится книзу.

— Что с тобой?

Не отвечает.

— Ищешь что-нибудь?

Ноги его скользят по мостовой.

Наклоняюсь, щупаю… Что-то течет у меня по руке,

— Что такое?

Кто-то повалился на меня.

Моя голова упала на что-то мягкое…

Очень темно в глазах…

Среда.

Раннее утро.

Мир еще погружен в полумрак, то тут, то там из тумана высвобождаются ряды высоких домов — улица.

Улица пустынна — ни человека, ни лошади, ни собаки…

Только частые патрули с городовыми во главе шныряют по опустошенным улицам — печальным, осиротевшим. Кажется, что обитатели их вымерли. В каждом доме — покойник, накрытый черным… Солдаты охраняют входы в подвалы…

Похоронные процессии тянутся по улице — от больницы до кладбища — жертвы демонстрации в понедельник. Черный гроб тащит слепая лошадь. Впереди — крест, за гробом — мать или отец…

Они перемешались — солдаты и участники процессий, и металлические кресты выглядывают из-за стальных штыков. Похоронные дроги тащутся, как возы с углем с Товарной станции по Желязной улице…

Кто вы — юные жертвы? Запечатлены ли хотя бы ваши имена?

Мой товарищ Аврам! Быть может, и твое тело покоится на одном из этих возов? Но я этого воза не узнал: все они одинаковы.

Крест впереди, мать или отец позади — и с обеих сторон патрули.

Я пишу эти строки, а передо мною — платок, пропитанный твоей кровью, твоей юной кровью.

Кровь Аврама! Я знал тебя, знал твои страдания, но знал я и твою веру, твои стремления, ради которых ты так бурлила в жилах Аврама…

Кровь Аврама пролита на Маршалковской улице. Знал ли дворник дома сто пятьдесят три по Маршалковской, что кровь, которую он смывал с камней, — твоя кровь, твоя молодая, живая кровь?!

Я ее знал!..

Спустя два дня.

Пятница.

Я вышел на улицу.

В двух-трех шагах от моей двери меня встретил патруль. Стражнику, который вел патруль, моя внешность, видимо, не понравилась. Он подошел, меня окружили и велели идти. Иду. С минуту я один; но вот проходит еще один еврей, он оглянулся, и стражник его заметил. Он мигнул солдату — и вот мы уже идем вдвоем.

— Здравствуйте!

— Добрый день!

— Помолился, позавтракал, вышел на улицу — грош какой нибудь заработать… Жена ждет с обедом… Так вот на тебе — веселая история! Чтоб им так плясать хотелось, как мне хочется с ними шататься по улицам!..

— А что поделаешь?

— Когда мы в неволе! — добавляет он. — Однако долго он нас водить будет?

— Пока не надоест.

Но недолго мы были вдвоем. Вот уже и третий с нами — мальчик-подмастерье с каким-то свертком в руках.

— Следзя мам![51] — говорит он, показывая селедку, с которой стекают капли рассола.

— Ничего, иди, иди!

— Меня майстрова[52] послала за селедкой и хлебом, а он меня в участок ведет… Она там небось давно уже ждет меня! — говорит нам парень.

— Ешь пока селедку, а то как бы ее у тебя не конфисковали в участке.

— А вы думаете… Я так и сделаю! — парень ломает селедку пополам. — Может, вы хотите, дяденьки, попробовать? — предлагает он нам половину.

Мой попутчик не хочет.

— Хочешь, брат? — обращается он к солдату, идущему рядом с ним.

— Давай, брат! — говорит солдат, прячет селедку в рукав и посасывает украдкой, будто курит, стоя на часах.

— Ты, стой! — кричит стражник проезжающему извозчику. Солдат уже держит лошадь. Молодой человек, элегантно одетый, испуганно выглядывает из дрожек.

— Вылезай! — приказывает стражник.

— Помилуйте! У меня жена рожает! Я еду за акушеркой! — кричит молодой человек со слезами на глазах.

— Ничего, брат, вылезай! — настаивает стражник.

Пассажир вылез, — ничего другого ему не оставалось.

— Наверно, уже рожает… — вздыхает он.

— Поздравляю! Небось мальчик…

— Ставьте, дяденька, водку с пряником!

Все смеются.

— Горе смеху вашему.

Так гуляем мы по Твардой улице.

А рядом носятся люди, торгуют, суетятся, одалживают деньги, чтобы расплатиться по векселям, купить мешок-другой муки. Какой-то провинциал торопится сделать покупки и ехать домой, а то поезда остановятся. Женщина у фонаря продает яблоки ученикам. Стражнику чем-то не понравилась эта женщина… Чего доброго, «интеллигентка», а то и «революционерка»… Мало ли, что может померещиться стражнику, в обязанности которого входит психологизировать!..

Он забирает женщину.

— Ах ты, ночка темная на твою голову! Детишек заперла дома. Вышла на минутку выручить пару грошей и хлебец купить… Люди добрые! Что делать? Дети там от голода перемрут!

Но что можно сделать? Идем дальше.

Сколько, однако, может продолжаться эта прогулка?

— Хоть бы к трем часам отделаться. У меня в три часа обед. Жена со свету сживет, если опоздаю! — говорит один из арестованных.

— Пообедаете, бог даст, без жены, в несколько иной компании! — разъясняет ему парень с селедкой.

— Ему, видать, не впервой! — догадывается кто-то, глядя на парня. — Пришлось уже небось прогуливаться таким манером? А?

— Приходилось, а что?

— Ну?

— А вот попробуете, тогда узнаете…

В конце Крулевской улицы стражник остановил человека, пытавшегося пройти другой стороной тротуара:

— Стой!

— У меня паспорт! — сказал человек, доставая из кармана книжечку. — Хаим Гольдмахер.

— Все равно! — ответил стражник. — В участке разберут…

И тот уже шагает вместе с нами.

— Плевать я на него хотел! В участке подойду к комиссару, и вот увидите, какую взбучку получит вот этот… Комиссар — мой добрый знакомый… Погодите, а если встречу на пути помощника, околоточного надзирателя, — ему только слово сказать… — говорит обладатель паспорта.

— Господин хороший! — просит женщина. — Дай вам бог жизнь счастливую, спасите несчастную мать! Я детей заперла в подвале…

— Ковалевский! — представляется Гольдмахеру ехавший за акушеркой и что-то шепчет ему на ухо.

— Все будет в порядке! Не беспокойтесь! — подмигивает обладатель паспорта.

— Молодой человек! Уж если вы такой ловкач, покажите свое умение! — говорит тот, что торопился к обеду. — Освободите нас к трем часам. Ведь мы же ни в чем не повинны.

— Пусть только попадется мне какой-нибудь околоточный, тогда поговорим…

— А вон идет околоточный! — кричит кто-то, увидав на тротуаре полицейского.

Ловкач долго приглядывается.

— Знакомый? — спрашивают у него.

— Да, знакомый… Степан Михайлович. Позвольте! Позвольте! — кричит он и машет руками, как человек, старающийся выплыть из омута.

Полицейский подходит.

— Господин Степан Михайлович! — обращается наш «ходатай», протягивая руку. — Не узнали?

— А кто ты такой? — спрашивает околоточный.

— Я — Хаим Гольд-ма-хер! — раздельно произносит он.

— Не знаю, какой такой Гольдмахер! — отвечает полицейский и, обращаясь к стражнику, добавляет: — Веди, веди!

— Не узнал… — качает головой «знакомец» околоточного, густо краснея…

— Уж если их брат не захочет, так не узнает! — замечает один из нашей партии.

— В участке я ему покажу! — лепечет «ловкач».

Так мы шагали по улице, пока не набралось человек двадцать — тридцать. Тогда нас отвели в участок.

В дверях нам встречались такие же «партии», и мы приветствовали друг друга.

В передней, где мы дожидались, слышны были истошные крики…

Парень, разделивший селедку, подошел к тому, что торопился к обеду, и, хлопнув его по спине, сказал:

— Готовьтесь, дяденька, к «лапше», которой здесь угощают…

Человек побелел как полотно.

Три часа.

Говорят, что полиция получила приказ не мешать манифестации. Патрулей на улице становится все меньше. Все больше солдат среди штатских.

Из улицы в улицу тянутся манифестации с красными знаменами. Стражник стоит на обочине улицы и глазам своим не верит. Народ требует, чтобы он снял фуражку. Он выполняет это требование с идиотской улыбкой на лице. Кто-то из манифестантов сует ему в руки красный флаг и ставит его впереди колонны. В окнах показываются физиономии любопытных. На балконах люди машут платками.

Навстречу колонне идет человек.

— Приветствуйте свободу!

— Да здравствует свобода!

Офицер на тротуаре снимает фуражку.

— Долой самодержавие!

— Долой самодержавие! — произносит офицер, кивая головой.

На лестнице посреди улицы стоит бундовец[53] и говорит, обращаясь к народу:

— Мы вкушаем свободу, в то время как те, что завоевали для нас свободу, томятся в карцерах Павиака, в «Десятом павильоне»!..

— К Павиаку! — кричат в колоннах.

— К Павиаку!

Из участка выбегает комиссар. Его сердце не выносит того, что происходит на улице. Проходят несколько солдат с винтовками. Комиссар подбегает к ним и командует:

— Взвод, пли!

«Тр-р-рах-х-х!»

И две девушки падают, их волосы в крови.

Народ окружил солдат, у них отбирают винтовки. Комиссар удирает в открытые ворота. Люди бегут за ним следом. Он захлопывает калитку.

— Взломать! — кричат люди, и сотни рук устремляются к калитке.

Откуда-то появляется офицер. Он взбирается на какое-то возвышение.

— Товарищи! — кричит он. — Не марайте рук его грязной кровью. Он не понимал и не поймет, что такое свобода! Отдайте его в мои руки, я буду его судить!

— Давай! — кричат в толпе.

Калитка сорвана, комиссара выводят. Офицер срывает у него погоны. Кто-то из толпы хватает шашку комиссара и ломает ее на куски. Двое парней берут его под руки и уводят в участок.

— Поступайте с ним так, как он поступал с нами!

Ах, публика, как ты легкомысленна!

Ах, публика, публика, как нерасчетлива ты!

Тихо на улице.

Из-за угла показывается демонстрация. Колонна на улице отходит в сторону, уступая дорогу. Все умолкают, обнажают головы, склоняют красные знамена в честь демонстрации, вливающейся с Маршалковской улицы.

Что произошло?

Спокойно и безмолвно проходит демонстрация по улице. Два студента несут на руках покойника. Впереди девушки несут пальто убитого, намокшее в крови.

Молча проходит демонстрация.

Без песен. Без речей.

Вечером.

Улица словно избавилась от гнета… Ворота домов раскрыты, и люди волнами выплескиваются из них. На улице весело, на улице радостно.

Лица у людей праздничные, в петлицах красные цветы, у девушек красные банты на груди, с песнями идут они по улицам. Незнакомые люди целуются, берутся за руки, гуляют вместе, поют песни свободы. Солдат с винтовками на улице не видать. Одиночные военные шагают вместе со штатскими, вот молодой человек целуется с солдатом, в другом месте группа людей подхватила солдата и носит его на руках.

— Приветствуйте свободу!

— Да здравствует свобода!

— Ур-р-ра!

В домах на подоконниках зажгли огоньки иллюминации. Над крышами взлетают ракеты и рассыпаются разноцветными огнями фейерверка. А волны людей накатывают одна на другую, лица сияют надеждой, и звучит тысячеголосая песня:

И судьями в ту пору будем мы!

Все, и стар и млад, высыпали на улицу. У всех словно бремя с плеч свалилось, и кажется, что мир стал таким, каким он представлялся людям — и взрослым и детям — лишь в мечтах… Люди готовы даже стражника потчевать всем, что есть у них самого вкусного; молодые люди от всего сердца жмут ему руку и приветствуют как свободного гражданина!

Вражда вчерашнего дня забыта, забыто и чувство мести, еще вчера владевшее людьми, хоронившими товарищей, павших в борьбе. Обо всем этом народ забыл. Великой любовью горит сердце человеческое. Широко раскрыты объятия людей.

— Боже, как широк твой мир!

И тирану-угнетателю народ протянул руку и по-, братски приветствовал его:

— Привет тебе, свободный гражданин!

Свобода носилась в воздухе, заполняя все кругом, и каждый, кто дышал этим воздухом, чувствовал свободу в сердце своем:

— Привет тебе, свободный гражданин!

И лишь далеко, в конце улицы, между рядами домов, заходило в тумане ярко-красное солнце, о чем-то напоминая…

Казалось, что там застыли потоки крови, отданной за эту минуту свободы… Казалось, что оттуда, издалека, пролитая кровь светит и приветствует нас:

— Да здравствует свободный гражданин!

— К Павиаку! К ратуше!

— Освободить арестованных!

— Амнистия!

Из-за перекрестка приближается многолюдная манифестация с красными флагами и песнями. Впереди бежит молодой человек и размахивает длинным шестом, за ним — еще один. Они останавливают встречных и кричат:

— К Павиаку! К Павиаку!

У Павиака уже стояли колонны демонстрантов. У каждой колонны свое знамя, свой оратор, взобравшийся к кому-то на плечи.

— Мы пользуемся свободой, — говорил оратор, — которую они для нас добыли, а они и сейчас томятся в мрачных камерах Павиака. Нет! Мы не уйдем отсюда, пока они не будут с нами!

С каждым разом прибывали новые группы и колонны, занимая всю Дзельную, Кармелицкую и соседние улицы.

Кармелицкая улица вдруг осветилась сотнями огней: в окнах и у дверей зажгли свечи и лампы, и все обитатели от мала до велика с удивлением смотрели на все, что здесь происходит.

У Павиака, лицом к лицу с демонстрантами, стояли конные казаки с винтовкам в руках и не допускали никого к тюрьме. Демонстранты выслали к офицерам делегатов.

— Мы хотим, чтобы наши братья были с нами! — заявили делегаты, обращаясь к офицерам.

— Товарищи! Давайте затянем нашу песнь свободы, чтобы там, в казематах Павиака, нас услышали! Пусть они знают, что мы пришли к воротам Павиака, чтобы освободить их, и не уйдем, с места не двинемся, пока они не будут с нами! — произнес один из пришедших.

Свидетелями будут ясные звезды!

И откуда-то из глубины, где, наверное, было темно и сыро, с дрожью в голосе, как из пустой бочки, послышалось:

— Клянемся! Клянемся!

То была клятва, донесшаяся из мрачного и сырого Павиака…

День свободы вторгся в дома и вызвал на улицу их обитателей.

— Идемте приветствовать День свободы!

И покинули дома женщины и старики, матери взяли на руки грудных детей, сестры вели за руку младших братьев — все шли «полюбоваться» свободой.

Варшава была ярко освещена и чувствовала себя свободной. То тут, то там слышались песни, то тут, то там штатские целовались с солдатами и стражниками… А потоки людей текли и текли и заняли всю огромную Театральную площадь перед ратушей.

Площадь была полна народу. Черную массу людей освещали разноцветные лампочки, прикрепленные к древкам красных флагов, а также украшавшие царскую монограмму, висевшую на фронтоне ратуши. С театрального балкона неслись звуки «Красного знамени». Массы подхватывали мотив революционной песни, и эхо отдавалось вдалеке. То тут, то там раздавались голоса агитаторов. Жители города, оставившие свои дома впервые после объявления военного положения, с удивлением и любопытством прислушивались к словам ораторов. Робко прикасались они к красным флажкам, еще вчера грозившим им репрессиями и даже смертью… Все было так неожиданно и непривычно, люди сблизились, почувствовали себя товарищами, друзьями… Произошло событие, касающееся всех.

На балконе театра показался полицмейстер, народ его приветствовал… Он раскланивался… Ораторы потребовали от него, чтобы он освободил политических, переполнивших за время военного положения все тюрьмы, остроги, замки и казармы. Он обещал освободить тех, что сидят в ратуше. Народ стал в два ряда, высокие тяжелые ворота ратуши отворились, и на улице показались первые арестованные. Вышла высокая, сухощавая женщина с ребенком на руках, закутанная в рваный платок. Женщину вели меж двух рядов людей под балдахином, сделанным из красного стяга. Музыка на балконе театра играла бравурный марш, а тысячная толпа оглашала воздух криками «ура!». Так было освобождено из здания ратуши человек двадцать — тридцать.

И снова ворота ратуши были заперты на железные засовы.

Но народ не уходил. Снова вышел на балкон полицмейстер. Грудь увешана орденами и медалями. Раскланялся. А супруга полицмейстера из окна посылала народу воздушные поцелуи…

Народ приветствовал и ее…

Никто не уходил с площади. Еще не успела скиснуть улыбка на лице обывателя, вызванная появлением и поклонами господина полицмейстера, как неожиданно, неизвестно откуда, среди толпы показались казаки на лошадях. Народ приветствовал и их… Какая-то женщина протянула казаку руку:

— Да здравствует свобода!

Но вдруг, показалось, напирают… Как будто бы бегут…

Что случилось? Кто-то истошно кричит… Женщины голосят… Дети плачут…

Бегут… Продираются сквозь толпу, валят людей… Сверкнула шашка, послышался крик и тут же оборвался… Человек упал на шедшего впереди… Один прячется за спину впереди идущего, тыкается головой в спину, матери заслоняют собою детей. Казаки на конях ринулись на толпу, конские подковы обрушились на тела женщин, на груди, топчут упавших… Шашки пошли гулять по головам, по лицам, затылкам… Кое-кто пытался защитить голову руками, но шашки отрубали пальцы, кое-кто, потеряв рассудок, сам кидался под копыта лошадей, спасаясь от шашки, сверкавшей на фоне царской монограммы. Большая часть толпы пустилась бежать к скверу, огороженному чугунной решеткой. Но, прижатые к ограде, остались на остроконечных кольях человеческие тела и тела детей, обагривших кровью холодный чугун…

Театральная площадь опустела. Лишь издалека доносились плач и причитания матери, оставившей здесь своих детей… На широкой площади в беспорядке валялись тела в лужах крови, отрубленные шашками части человеческих тел, дамские шляпки, женские волосы…

Мрачными и чужими выглядели дома на этой площади. Большое здание театра глядело многочисленными окнами на площадь, напоминавшую площадь римского цирка, где только что выпущенные из клеток тигры терзали безоружные и беспомощные тела людей…

Беспросветный мрак царил на улицах Варшавы, и только на каменных мостовых глухо звучали шаги частых патрулей… Двери и ворота были заколочены. Лишь кое-где горела забытая лампочка недавней иллюминации, которую дворник не успел погасить, запирая ворота от преследуемых казаками одиночных беглецов… И лампочка одиноко и стыдливо болталась, словно выброшенная на улицу…

Ночь была беззвездная и безлунная…

Дома, словно насупившись, хранили молчание. Тишину ночи нарушали только изредка раздававшиеся шаги несчастной матери, разыскивавшей не вернувшееся дитя свое и взывавшей:

— Дитя мое! Бедное мое дитя!..

Но голос матери тонул во мраке ночи, как черная капля в море черной воды…

И далеко разносился голос плачущей матери:

— Дитя мое! Где ты, малое дитя мое?

Но безмолвны были дома, заколоченные, запертые, как тюрьмы, в которых притаились граждане первого Дня свободы.

Обида

Пер. М. Шамбадал

С болью в сердце покинул я дом и направился в Ленчице к тетке Хане-Перл.

Было это в один из тех дней, когда трудно сказать, то ли это зима, то ли лето: небо заволокло серыми тучами, земля влажна, и дышится тяжело.

Дорога, по которой я иду, тянется куда-то вдаль, а во рву, что между трактом и дальними серыми полями, пасутся коровы и лошади. Неподалеку сидят мальчишки, скрючившись в широких отцовских телогрейках, и поглядывают на меня из-под глубоких шапок, надвинутых на уши. Им, видать, неохота в такую погоду отпускать по моему адресу колкости, и они дают мне спокойно двигаться дальше. Проехала карета. Я заглянул в нее и увидел какого-то господина, растянувшегося на сиденье и читающего газету, лежащую у него на коленях. Но карета тут же уехала дальше.

Помню, что в голове у меня мелькнула мысль, которая испугала меня и пристыдила. «Если бы, — подумал я, — моя мать, упаси бог, покоилась на кладбище, я бы ее так любил!» Но тут же я спохватился: о чем я думаю? И мне стало стыдно перед самим собою: «Болван этакий, — проговорил я, обращаясь к себе, — кто же хочет, чтобы у него мать умерла? Кто?»

И стал я себя успокаивать: «Я вовсе этого не думал! Как это — чтобы мама умерла? Я имею в виду совсем другое: когда у кого-нибудь умирает, упаси бог, мать, — так ведь это так нехорошо! Бог ты мой!»

И показалось мне тогда, что моя мама меня пожалела, обняла ласково мою голову и так мягко гладит мне щеку и говорит, смеясь:

— Глупенький, кому ж это хочется, чтобы у него мать умерла? Кому?..

Серые тучи сгустились и потемнели, они будто опустились ниже к земле. Песок на дороге стал более влажным и липнет к ногам. А вдали поля прячутся в густом тумане. Пробежала крестьянка, закутанная в грубую шаль, — она, видно, торопится попасть домой до того, как начнется дождь. Издалека показалась телега, она медленно приближается к городу. Крестьянин, сидевший в телеге, закутался в отсыревший мешок и усталыми глазами смотрит на вспаханные поля. Шапка сдвинута на затылок, мокрые пряди волос липнут колбу. Глаза выражают довольство: слава богу, мы уже дома! Навстречу из города едет другая телега, лошади еще твердо шагают по влажной земле, шеи вытянуты, они, видимо, куда-то торопятся… На крестьянине, сидящем на возу, мешок еще сухой, шляпа надвинута на уши, он спокойно смотрит вперед, но глаза невеселы: весь путь еще впереди…

А вот и желтое бревно, раскрашенное красными полосами, оно одним концом прикреплено к стойке, другой конец поднят кверху — это граница, отделяющая дорогу от города. На верхнем конце укреплена цепь. Возле будки, закутанная в тулуп, сидит моя тетка Хана-Перл. Она арендует городской шлагбаум и не пропускает ни одной подводы ни из города, ни в город, прежде чем ей не уплатят за это. И кажется, что она страж города: захочет — она потянет за цепь, опустит шлагбаум и отрежет Ленчице от всего мира.

Я подошел. Но так как земля была влажная, а я делал осторожные, несмелые шаги, тетка ничего не слышала. Она сидела, закутавшись в тулуп, понурив голову, и дремала.

— Добрый вечер! — проговорил я тихо.

Она не откликнулась.

— Добрый вечер! — сказал я еще раз чуточку громче и волнуясь.

Тетка все так же сидела, не двигаясь. Мне показалось, что она не хочет меня видеть и притворяется спящей.

Я стоял и ждал.

Наконец она обернулась, увидела меня и, вздрогнув, проговорила: «Шмуел?» Но тут же снова понурила голову и затихла. Я почувствовал себя стоящим перед запертой дверью и пытающимся ее открыть…

Но тетка, не поднимая головы, спросила:

— Ты с кем прибыл?

Голос у нее был заспанный и будто исходил из-под скамьи, на которой она сидела.

— С крестьянином. Он остановился там, в деревне, — ответил я, указывая пальцем.

Она сидела, опустив голову, и как будто опять задремала.

Потом подняла голову, посмотрела на меня с удивлением и тяжко вздохнула.

Вздох этот меня успокоил: это было нечто вроде подписи под сложным и нелегким договором.

Медленно поплелся я за нею в дом.

— Посиди. Сора-Добриш скоро придет и зажжет лампу.

И ушла.

Смеркалось. Оконные стекла, не затянутые занавеской, затуманились, и по ним потекли грустные слезы. Над кроватями висел портрет покойного дяди. Его бледное лицо строго смотрело на меня и следило за всем, что я делаю. У другой стены, рядом со шкафом, стоял комод, накрытый вязаной скатертью. На комоде были расставлены разноцветные тарелочки, стеклянные бокалы, стеклянная сахарница. Я ее открыл. Там лежала вата, в которой еще покойный дядя держал свой «эсрог»[54].

Я сел за стол, взял книжку и принялся читать.

Я почему-то боялся, как бы меня не угораздило подойти к сахарнице и, упаси бог, разбить ее или взять тарелочку с комода и уронить ее на пол… Однако я отогнал эти недобрые мысли и углубился в чтение.

Вскоре отворилась дверь, и в комнату вошла девушка в платке. Она сдвинула платок с головы, и на висках ее показались прижатые волосы. Девушка остановилась посреди комнаты и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Видно было, что она не знает, что сказать и что делать.

Она зажгла лампочку и поставила ее на стол. Я увлекся чтением.

— Ты сын тети Малкеле? — спросила она вдруг, принимаясь колоть дрова.

— Да, — ответил я. — А ты — дочь тети Хане-Перл?

— Да.

Я продолжал читать.

— Ты надолго приехал? — спросила она снова.

— Я думаю заняться изучением священных книг в здешней синагоге, — ответил я очень серьезно.

— В самом деле? — удивилась она.

— Да! — сказал я, радуясь этой неожиданной мысли. — У нас сейчас трудное время, отец ничего не зарабатывает, он не может платить за мое учение, вот я и уехал из дому.

— С тех пор как отец умер, — говорит она печально, трогая бархотку, которую носит на шее, — у нас тоже трудное время. Шлагбаум тоже дорого стоит. Приходится просиживать ночи напролет, а заработка нет. — И тут же добавляет: — Учиться ты сможешь. Спать будешь у нас, по субботам и праздникам будешь кормиться тоже у нас. А завтра мы с тобой сходим к тете Ривкеле, а вообще питаться будешь у здешних хозяев по дням[55].

Я смотрю на нее и молчу.

— Стирка тебе тоже ничего стоить не будет, — продолжает она, — вместе с нашим бельем будем и твое стирать. Не тужи, все уладится.

Я огляделся по сторонам, и все мне здесь показалось таким дружественным и уютным.

— Вот видишь, — сказала она, указывая пальцем место между шкафчиком и комодом, — здесь можно будет кроватку поставить, а постилок у нас достаточно.

Я посмотрел на свободный уголок, и сердцу стало тепло. Тут будет мое место.

— Хорошо? — спросила она, глядя на меня добрыми глазами.

Я молча смотрел на нее. И, взглянув на окно, подумал: «На улице темно, а я дома…»

Девушка подала мне стакан чаю.

— Пей. Согрейся. Сейчас и ужин будет готов.

Дверь отворилась, и вошла тетка.

Я держал стакан и чувствовал себя в чем-то виноватым.

— Знаешь, мама, Шмуел, тети Малкеле, приехал сюда учиться. Он будет кормиться у здешних хозяев по дням, а у нас — ночевать. Не правда ли?

Тетка вздохнула и ничего не сказала.

— Смотри, мама, вот здесь, между шкафом и комодом, можно будет поставить кроватку. Кажется, у тети Ривкеле есть лишняя кроватка, я завтра схожу к ней.

— Не глупи! Шмуел завтра поедет домой.

И, понурив голову, тетка тихо вздохнула.

— Мальчик дурака валяет… Сорвался и удирает из дому… Эх, глупые ребята!

Сора-Добриш стояла посреди комнаты и смотрела на меня с удивлением и жалостью.

Я застыдился и зарылся в книжку.

В комнате стало тихо.

Послышалось тарахтение телеги, и тетка вышла из дому.

Сора-Добриш уже больше ничего не говорила и прятала от меня лицо.

Я подошел к окошку. На улице была кромешная тьма. Простучали колеса, проехал фургон с фонарем. Фургон скрылся, а огонек фонаря золотой искоркой мелькал во тьме…

На следующее утро тетка отослала меня с крестьянской подводой домой.

Сора-Добриш стояла у шлагбаума и кричала — мне вслед:

— Счастливого пути! Кланяйся тете Малкеле.

Подвода продолжала свой путь.

Небо было хмурое… Частый дождь беспрестанно и равнодушно поливал землю. О таком дожде никогда не знаешь, когда он начался и когда кончится. Кажется, что он моросит спокон веков, что мир так и был создан вместе с этим дождем и что будет он продолжаться до самого светопреставления…

Я забрался в уголок телеги, уселся на влажное сиденье и руки спрятал под одежду.

Какая-то цепочка на подводе сорвалась с места и беспрестанно стучала по доскам, дождь моросил, и казалось, будто пес воет где-то в мокрой будке.

Тучи виснут над самой головой. Кажется, достаточно протянуть руку, чтобы нащупать их. Но вот они поднялись выше, капли дождя падают в лужицы на меже, что отделяет дорогу от поля, и влажная земля впитывает их.

Крестьянин, мой возница, сидит, понурив голову, и смотрит куда-то вдаль, а согнутая спина покорно подставлена моросящему дождю: мол, не все ли мне равно!

Лошади идут, уверенно ступая по влажному грунту дороги.

Я смотрю на колесо телеги, чуть ли не до половины ушедшее в колею и влекущее туда же вторую половину. Так оно и вертится — то одна половина, то другая погружается по самую ступицу.

Смотрю по сторонам: хмурое небо простирается над полями, того и гляди — упадет и все накроет… И кажется мне, что все кругом сердится на мамашу мира, удирает из дому к тетке Хане-Перл, что и у мира есть старший брат, который спросит: «Где ты был?»

На поле пашет крестьянин, лошадь запряжена в плуг, который тащится по мокрой земле. Лошадь вытягивает вперед голову и тянет за собою лемех, а крестьянин шагает позади и нахлестывает кнутом.

Телега ползет дальше. Вот продолговатый участок торфа, от него к дороге тянется узкая полоса, ведущая к кладбищу.

А в воздухе все затянуто туманом, будто прижимающим к земле. И казалось мне, что и я, и небо, и поля, и крестьянин с плугом — все мы сидим в хедере. Четверг, время послеобеденное, солнце показалось на косяке окна, — значит, сейчас половина первого и мы отвечаем урок нашему ребе, а он недоволен.

И вдруг я вижу дворец с высокими окнами, с балконами, от дворца тянется аллея, обсаженная раскидистыми деревьями…

Я еще глубже зарылся в свой кафтан, руки спрятал под жилетку, и мне стало уютнее…

Передо мной лицо моего брата. Он держит палку в руках, смотрит на меня, но бить меня не собирается. У дверей стоит крестьянин, который меня привез, он хочет получить обещанный ему теткой двугривенный…

Но вот отворяются двери дворца, телега въезжает, меня ведут куда-то наверх, и вот я лежу под шелковым одеялом… Мне тепло. Я принимаю ванну, тут для меня приготовлена новая одежда… Я чувствую, как шелк шуршит у меня на спине… На мне атласный кафтан с пояском… Смотрю мимоходом в зеркало: я выгляжу как принц! По щекам вьются черные пейсики…

Проехала какая-то телега. Возница сошел и как будто прикурил у встречного крестьянина.

Меня вводят в просторную комнату… Сверкает множество свечей в серебряных подсвечниках… За столом сидит почтенный старик… Он держит в руке серебряную табакерку и заглядывает в фолиант… Какая-то женщина с большими бриллиантовыми сережками, в шелковом повойнике, накрывает на стол. Это моя мама? Нет, чужая. Все рады моему появлению… «Здравствуйте!» Меня целуют… Женщина плачет…

Пробежал кто-то промокший. На поле стоит подвода без лошади. С каким-то удивительно длинным дышлом.

Я за столом… Разбираю мудреный трактат из Рамбама…[56] Старик спорит со мной, я отвечаю, привожу доказательства… Старик вне себя от удивления… Женщина вытирает глаза уголком платка… А там… Из-за дверей… Шелковая юбка… Кто-то прислушивается… Открывает двери пошире и смотрит… Но я не обращаю внимания… Продолжаю разговор, доказываю…

Вводят невесту… Она хороша, как принцесса… На ней шелк и бархат… Две черные косы… Белый передник… Она опустила глаза, стесняется… Я — тоже… Сердце у меня колотится.

— Как тебе нравится невеста?.. Дети стесняются… Видишь, как он покраснел…

Я засунул палец за поясок и хожу по комнате…

— Они без нас привыкнут друг к другу…

Накрывают на стол. С потолка светит большая люстра с хрустальными подвесками… Я и мой будущий тесть сидим по одну сторону стола… Она с матерью — по другую сторону… Между нами — люстра.

Я продолжаю читать и разъяснять трактат из Рамбама… Тесть не признает моих доказательств, но я настаиваю, привожу тексты из гемары… Она мне подмигивает: не сдавайся! Вот так!.. Правильно! Она улыбается… Так-то!

Ко мне подводят невесту… Я закрываю глаза, не смотрю… Мне преподносят золотые часы… «Возьми!» — говорит она и смотрит на меня… Я закрываю глаза и беру… Кладу их в атласную жилетку…

Сижу вместе с нею в стеклянной беседке… Мы не смотрим друг на друга… Смотрим на воду… Нет, я — в книжку заглядываю… Она улыбается… Нет… Она сидит, опустив голову… Нет… Смотрит прямо мне в лицо… Я — тоже… прямо ей в лицо… Она плачет… Да, по щекам текут слезы… Я беру в руку ее косы… Разве можно? Смотрю на нее и тоже плачу… Ей жаль меня, так жаль… Беру ее за руку…

«Тебе нечем уплатить вознице? Боишься старшего брата?..»

Оглядываюсь кругом. Дворец давно уже остался позади. Тянутся промокшие под облаками поля.

Показался домишко под мокрой соломенной крышей. Из трубы валит густой дым и стелется по дороге. У дверей стоит телега. Выпряженная лошадка зарылась головой в телегу, равнодушно подставив спину дождю. Возница стоит в дверях, съежившись, в намокшей сермяге и держит кнут под мышкой.

Неподвижно стоит рощица, деревья словно жмутся одно к другому.

А за рощей уже видать островерхую крышу костела, что в нашем местечке… И сердце у меня забилось сильнее: я уже дома!..

Средостение

Пер. М. Шамбадал

На безлюдном поле, за чертой большого города, в низине было расположено большое черное здание крепости, огражденное высокой толстой стеной, скрывавшей ее от остального мира и заслонявшей от света. Вдоль одной из стен крепости текла широкая река, и по ночам, когда стихал дневной шум, бывало слышно, как бьют в эту стену волны быстрой реки. Эхо отзывалось далеко и будило представление о некоей помешавшейся матери, не отходящей от крепостной стены и требующей, чтобы ей выдали тела ее детей, зарытые в земле за стеной. В одном из углов за каменной оградой высилось мрачное здание тюрьмы для политических заключенных.

Многоэтажная тюрьма была полна арестованных. Время от времени их переселяли из одной камеры в другую, чтобы они не успевали познакомиться с соседями. И действительно, днем тюрьма словно вымирала и напоминала подземелье, в котором лежат и безмолвствуют живые здоровые люди. Каждый занимал свое место на нарах. Одни не отрываясь смотрели в одну точку, другие следили за красной коровой, которая паслась на лугу за окошком, забранным решеткой, и так привыкли видеть эту корову, что им казалось, будто ничего другого они в жизни не видали… Третьи, словно назло, старались встретиться взглядом с жандармом, который неустанно смотрел в глазок, наблюдая из-за двери за поведением арестантов…

Но как только наступала ночь, здание тюрьмы оживало, из-за всех стен начинал доноситься перестук. Арестованные беседовали друг с другом, рассказывали иной раз самое сокровенное о себе, передавали тюремные новости другому, третьему, четвертому, так что все это мрачное здание говорило, шумело и жило одной жизнью. Так встречались друзья, братья, близкие и далекие… Время от времени из коридора доносились твердые шаги — тогда бессловесный разговор обрывался и весь дом немел. Но как только шаги удалялись, разговор возобновлялся, тюрьма снова оживала…

Арестованные так привыкли к этому способу общения, что уши научились различать по стуку пальцев даже характер стучавшего: добрый ли человек или злой, интеллигент или рабочий. В стуке пальцев узнавали, шутит человек или нет, улыбается он или плачет… Люди, перестукиваясь, утешали один другого, иногда ссорились или мирились, к одним проникались любовью, к другим — неприязнью. Случалось и так, что арестованному вдруг, средь бела дня, вздумается крикнуть или заговорить, будто из желания проверить, не разучился ли он говорить…

Однажды среди ночи, когда вся тюрьма была занята переговорами, вдруг раздался молодой, свежий девичий смех… Арестованные даже вздрогнули, им показалось, что произошло нечто сверхъестественное. Все затихли, перестук оборвался. Все ждали, что сейчас послышится выстрел или нечто подобное… Но девичий смех повторился, и звук этот в стенах каземата был так неожидан, как если бы покойник вдруг заговорил… И арестованным захотелось крикнуть во весь голос, отозваться, отомкнуться, люди даже рты раскрыли, чтобы крикнуть, но у всех голос словно отказал, и никто не смог произнести ни звука…

Смеялась молоденькая девушка, совсем еще ребенок. Когда ее привели сюда из материнского дома, она не в силах была понять всю серьезность положения: бодро и уверенно поднялась она и пошла следом за стражниками, которые вели ее в камеру. Ей казалось, что за тем, что произошло, должно случиться нечто очень важное… И она — героиня этого ожидаемого происшествия. Но когда девушка осталась одна в четырех немых стенах, она села в уголок, и юное ее сердце почуяло одиночество… Тогда она заплакала. Плакала она тихо и долго, не зная, перед кем и почему. Но когда поплакала, ей стало легче, и она почувствовала себя героиней. Это пробудило в ней гордость. Она поднялась со своего места, сжала кулаки и выпятила грудь, словно ожидая выстрела, но тут спохватилась, что говорит сама с собою, и вдруг по-детски звонко расхохоталась.

Жандарм, стоявший в коридоре на часах, быстро подошел к дверям ее камеры и заглянул в глазок. Его строгий взгляд еще больше рассмешил девушку, и она дала волю своему смеху. Когда стражник увидал молодую девушку, стоявшую у стены своей камеры и говорившую с собою, Он невольно проникся симпатией к этому юному существу и начал сам улыбаться, однако тут же вспомнил о своих обязанностях и попытался придать своему лицу выражение строгости, но из этого ничего не вышло, и надлежащего действия это не произвело.

Так впервые строгая дисциплина в тюрьме была нарушена, а по отношению к этой камере так и осталась не восстановленной.

Девушка вскоре свыклась со своей тесной каморкой. Она даже, насколько это было возможно, сделала ее уютной и прибранной, словно это было место постоянного ее жительства. На окошках появились чистые занавески, на стенах были развешаны картинки, койка была застлана чистой простыней. Камера обрела другой вид, в каждом уголке чувствовалась заботливая женская рука, и тюремная камера производила впечатление невинного девичьего уголка, в котором рождаются сладкие грезы первой любви — той дивной поры, когда недавняя девочка становится женщиной…

И не только эта камера, но и вся грозная и мрачная тюрьма стала какой-то другой. Чувствовалось, что в этих тяжелых стенах поселилась женщина. Никто из арестованных еще не видел ее, не знал, как она выглядит, хороша ли она или дурна, молода или стара, и тем не менее все — и арестованные и жандармы — чувствовали, что здесь, по соседству с ними, живет женщина.

А девушка, сама того не замечая, внесла какую-то перемену в однообразные будни этого страшного дома.

Девушка была пианисткой, и в заключении ни о чем так не тосковала, как о рояле. Иногда в сумерки, когда в камере темнело и под потолком зажигалась маленькая лампочка, ее охватывала неуемная тоска по музыке, — тогда она усаживалась в уголок, заплетала косы на манер гетевской Гретхен и начинала вслушиваться в тишину. И казалось ей, что где-то играют, что откуда-то издалека, сквозь толстые крепостные стены проникают звуки мелодии, которую ей хочется слышать, и она начинала шагать вдоль и поперек каморки в такт воображаемой мелодии. Шаги ее отдавались в гулкой тишине тюремного замка, и весь этот страшный дом прислушивался к ним, улавливал ритм и такт, и заключенные в своих камерах невольно напевали какие-то свои, памятные им, мелодии…

Ее никогда не видели. Ее одну выводили на прогулку, и арестованные слышали ее легкие шаги по коридору. Все приникали к дверям своих камер, искали щелочку, сквозь которую можно было бы ее увидеть. А она чувствовала, с каким настороженным интересом люди за тяжелыми дверьми следят за каждым ее шагом, и припадала к какой-нибудь из этих дверей… И арестованному казалось, будто легкие девичьи пальцы едва касаются клавиатуры раскрытого рояля…

В соседней камере сидел молодой человек. Четыре безмолвные стены, вырвавшие из числа лучших дней его жизни восемь месяцев, не смогли еще погасить его молодые чувства. Жизнь в нем как бы уснула на время… Проснувшись утром, он подолгу лежал и вспоминал сцены своих детских лет, улыбавшиеся ему, как во сне, или наблюдал за красной коровой, которая паслась на лужайке перед тюремным окошком, и удивлялся каждому ее движению. Энергия, которая скапливалась в нем, не находя для себя выхода, словно дремала внутри, и человеку стало безразлично, светит ли на улице солнце или идет дождь… Однако достаточно было слабого ветерка, чтобы разбудить в нем уснувшие чувства, заставить молодую кровь струиться в жилах с горячностью молодости…

Этим ветерком была она…

Он слышал ее шаги, прислушивался к каждому движению, чувствовал, что за стеною живет живое существо… Оно тоскует, оно жаждет чего-то… И он, подобно собаке, ночи напролет лежал у стены и слышал, казалось ему, даже как она подымает руку, как распускает полосы или собирает их вокруг шеи… Вот она натягивает на себя одеяло… Ветерок обдувает ее обнаженную шею, раздувает волосы, вот она зарывается лицом в подушку…

Фантазия рисовала ему эту девушку: она небольшая, тонкая, легкая… Благородством дышит каждая ее черта… На ней черное платье. У нее черные шелковистые волосы, всегда удивительно чистые и прохладные… Она сидит, поджав ноги, как котенок, на своей койке и играет своими длинными и прохладными волосами… Она улыбается, будто хочет что-то сказать, когда прячет свои не то стыдливые, не то озорные черные глаза, влажные, под густыми черными бровями. И вся она тихая, спокойная, как тихая песня… Лицо ее не выражает никаких желаний, но про себя, скрытно, эта тихая девушка живет какой-то тайной… И тайна эта не от мира сего… Она скрывается за железными дверьми… И никому-никому не проникнуть туда, не разделить с ней этой тайны…

Он видел ее в шопеновском ноктюрне: однажды в сумерки она его напевала. Он видел молоденькую сосновую рощу… Ранняя осень. Молодые сосенки тянутся высоко в небо, простирая свои крылья-ветви и отбрасывая тень. Сумерки. Грустно заходит ярко-красное солнце, озаряя лес раскаленными бликами. За рощей высится покинутый замок, стены которого печально отражаются в голубом зеркале воды, играющей под лучами заходящего солнца. От замка к молодой сосновой роще ведет запущенная белая тропа. Безмолвно бредет по тропе меж сосен девушка. Она идет босиком, и из-под черного платья мелькают ее белые ступни. Черное птичье перо украшает ее волосы… Величественно и молча ступает она по тропе из чуждого мира в чуждый мир…

Он выстукивал по стене пальцами, говорил о своей любви к ней: «Кто ты? Скажи. Я чувствую, что ты молода и прекрасна, и я люблю тебя… Я силен, как лев, я ночью сломаю разделяющую нас стену и приду к тебе. Я возьму тебя, как птичку, к себе на грудь, удеру с тобой, уйду далеко-далеко… Жди меня, пташка, жди…»

Она слышала стук пальцев, но не понимала, что он хочет сказать. Чувствовала, что за стеной кто-то горячо взывает к ней, что чей-то голос обращается к ней, зовет, зовет!..

Она лежала у стены, вслушивалась в перестук пальцев, понимала, что это песнь, песнь любви. Ей казалось, что она слышит слова, умирающие в толще тюремных стен, слышала биение сердца, сердца, отданного ей…

Тогда и она дрожащими пальцами водила по стене, будто пытаясь покрыть стену волной любви.

Он слышал песнь ее пальцев.

«Приходи… Жди меня, любимый. Я чувствую тебя, чувствую, кто ты. Жди, я сломаю стену и приду к тебе…»

Так две души, разделенные стеной, пропели жизнь свою…

Она уже успела привыкнуть к нему, не зная, кто он и каков он: молод или стар, женат ли, имеет ли детей, — она знала только то, что за стеной — душа, тоскующая по ней, и что ее душа тоскует по нему. Чувствовала, что по ту сторону стены живет сердце, которое бьется ради нее.

Когда наступала ночь, девушка садилась на пол у стены и стучала пальцами, желая узнать, не сидит ли и он у стены. Так просиживали они долгие часы. Он, стуча пальцами, рассказывал ей о своей любви, утешал ее, говорил ей слова — глубокие, искренние. Она не понимала, но чувствовала его сердце, его душу. Она склоняла голову к стене, будто хотела положить ее к нему на колени, выстукивала ритмический рисунок песни. После этого у нее на душе становилось так легко, что она поднималась с пола и начинала шагать по камере. И страшное здание тюрьмы в эти минуты чувствовало чистую душу, обитавшую в его стенах. И каждый заключенный следил за ее шагами и вместе с нею пел то же, что пела она…

И неожиданно произошло то, что заставило вздрогнуть все мрачное здание тюремного замка.

В крошечное окошко камеры один из политических заключенных видел, что на холме тюремного двора сооружают виселицу. В тишине беспросветной ночи тюрьма долго перестукивалась, и звуки, словно капли дождя, падали во тьму. Так заключенные передавали друг другу весть о том, что готовят виселицу. И всю ночь в этом страшном доме звучало жуткое слово «виселица».

Стены обрели язык. Верхние этажи переговаривались с нижними, люди друг друга оповещали, советовались, утешали, прощались. Казалось, сама смерть бьет черными крылами в стены. Но вскоре все замолкло, будто здание вымерло. Арестованные забились в свои углы, каждый подводил итоги своей жизни и ждал ангела смерти, который может прийти за ним…

В эту ночь тот, что жил в камере рядом с девушкой, стучал как-то по-другому. Она чувствовала, что он должен ей что-то сообщить, пальцы словно просили о чем-то, словно предупреждали… Он стучал не так сильно, как обычно. Ей казалось, что он лицом прикладывается к стене, стучит лбом… целует стену, простирает по стене руки, будто желая обнять… Потом он притих, но ненадолго. Снова припадал, царапал… Что-то хотел, видимо, сказать по секрету, но она не поняла, что именно…

Ночь была тиха и печальна. На дворе гулял ветер, за стенами не утихала буря, но в тюрьме ничего не было слышно. Время от времени доносился отдаленный грохот раннего грома. Ветер срывался с крыши, стучал небольшими ставнями на тюремных башенках, цеплялся за прутья железной изгороди.

В каморке у девушки было темно и тихо. Несколько раз она пыталась постучать к нему, но он, словно поссорившись с ней, не отвечал. Тогда рассердилась и она и легла на свою койку. Но спать она не могла — стало тоскливо и грустно. Хотела подойти к стене, но ждала, чтобы он подошел первым. Потом в тюрьме все стихло. Не слышно было перестука, и только откуда-то издалека доносился чей-то взволнованный шаг по камере. Вдруг ее обуял страх, ветер за окошком стал слышнее… Она соскочила, подошла к стене, постучала — он не ответил. Подошла к другому углу, опять постучала, но и тут не услыхала ответа. Приложила ухо к стене, прислушалась, напрягая слух, — и тут мертвая тишина. Страх усиливался, еще слышнее становился ветер снаружи… Она стала ощупывать стены, искать уголок, стала умолять, всхлипывая: «Отвечай мне! Кто ты? Какой ты? Почему молчишь?.. Что с тобой случилось?.. Я боюсь! Почему ты молчишь?.. Отвечай мне!.. Отвечай!..»

Умирающие звезды

(Зарисовка)

Пер. М. Шамбадал

Я жил у подножия высоких гор Татры в деревушке, населенной немногими горскими крестьянами, ютившимися в землянках без крыш, без печных труб, как в средние века. Козниц расположен в глубокой долине, уходящей на три тысячи сажен в глубь гор. В деревню ведет узкая снежная тропа, которая тянется меж двух высоких водопадов, сейчас, в тридцатиградусные морозы, замерзших и образовавших две необычайно высокие ледяные стены, — местные жители называют их «Воротами Крашинского». В деревню солнце никогда не заглядывало, так что и в дневные часы приходилось жечь маленькие керосиновые лампочки или лучину. Солнце, которое покоилось на вершинах снежных гор, лишь иногда слабо отражалось в крестьянском окошке, наполовину заткнутом тряпьем. Но и этот единственный отблеск солнца делал уютнее мрачную деревушку, постоянно прятавшуюся в тени.

У хозяина избушки, где я жил, однажды в начале осени погиб сын. Он отправился в горы и больше не вернулся. Хозяин верил, что духи гор заманили его в Пещеру и что сын живет там с какой-нибудь чертовкой, позабыв обо всем на свете. Каждый раз, когда на горах бушевал неистовый ветер, вырывавший деревья с корнями и швырявший их в пропасть, хозяин с семьей забивался в угол, становился на колени, крестился и называл имена горных богов, боясь, как бы сын не явился вместе со своей чертовкой и не разрушил его убогое жилье. И каждый раз, когда ветер валил дерево на край расщелины, хозяин бросался наземь, думая, что сын уже явился.

Я так свыкся с жизнью этих людей, что и сам понемногу стал верить в их приметы и легенды. И в дни, когда ураган свирепствовал в горах, я тоже вместе со всеми прятался в угол и боялся, как бы сын хозяина не пришел с гор.

Вот тогда я и встретился с ней.

В этом диком ущелье, позабытом и богом и людьми, меж снегов и льда высилось трехэтажное здание санатория для больных чахоткой. Над зданием торчала высокая труба, которая трижды в день оглашала окрестность свистом, и каждому, кто слышал этот свист, казалось, что это предсмертный стон больных, обитающих в санатории.

Здоровые, жители деревни, со страхом смотрели на это здание, напоминавшее о смерти… Об этом доме распространялись различные легенды: кто попал туда, тот не возвращается. В самом санатории бывало довольно весело. Больные развлекались, играли, ставили спектакли, в которых сами же исполняли роли. Но по утрам, за завтраком, каждый день не хватало одного-двух гостей, которых ночью выносили на носилках, чтобы оставшиеся в живых ничего не заметили.

Она была больная из санатория. Время от времени она украдкой уходила из санатория и гуляла по диким горам, по снегу. Врачи, которые уже не надеялись на ее выздоровление, разрешали ей всякие вольности в оставшиеся ей считанные дни. Она была еще очень молода, лет восемнадцати — девятнадцати, с длинными русыми косами, с глубоко сидящими синими глазами, из которых уже со всей серьезностью глядела близкая смерть. Но молодые, свежие губы радостно улыбались… И вся она производила впечатление высокого, цветущего, срезанного цветка туберозы. Я до сих пор не знаю, было ли ей известно, что дни ее сочтены, или нет, — она была весела, ей так хотелось жить. Одна, с распущенными волосами, в белом жакете, с длинной тростью в руке, она шла в гору, будто искала свое счастье, которое где-то потеряла…

Я встретился с ней на вершине горы, у замерзшего пруда, меж кустов, обложенных подушечками снега. Мы тут же познакомились. И, словно давно ожидая этой встречи, взялись за руки и вместе стали подниматься.

Солнце заливало вершину горы, и белый снег под щедрыми лучами яркого солнца распространял столько света, что казалось, будто на вершине горы разлито необъятное море. Она, веселая, полная жизни, тянула меня за руку вверх. Кругом в этом снежном мире не было ни живой души. Нам казалось, что мы забрались на самую грань миров, попали в царство льда… Сейчас гора поднимется, и миры будут засыпаны снегом…

И когда девушка увидала массы снега, разлегшиеся у источника, низвергавшегося в пропасть, она простерла руки и воскликнула:

— Боже, как хорош мир!

И долго после этого молчала…

Время от времени мы встречались, гуляли вдвоем. И всегда она была весела, но все же что-то скрывала. Тайну, которая была нашей, и ничьей больше… Ни разу она не упоминала ни о том мире, из которого пришла сюда, ни о том, в который собирается… Когда ей становилось холодно в горах, она мягко прижималась ко мне, очень мягко и очень тепло. Голову прятала, как ребенок, у меня на груди, будто хотела спрятаться во мне.

Словно добрый, светлый ангел, явилась она на моем пороге:

— Пойдем! — сказала она и протянула мне руку.

Я закутался в шубу и пошел с ней.

Ночь была светлая, ясная. Половина луны без единого пятнышка стояла над горой, с головы до пят одетой в ослепительно-белый хитон и хранящей свою тайну… Воздух был прозрачен и морозен. Звезды четко выделялись на бархатно-черном небе, казалось, что им тесно, так густо ими был усыпан небосвод. Девушка была очень весела. Она ничего не говорила и только очень тепло пожимала мою руку и тянула за собой. Мы шли долго. Снег поскрипывал под ногами, и окружавший нас молчаливый белый мир внимательно прислушивался к шагам двух молодых блуждающих душ… В домишках давно уже погасли лучинки, черные тени ложились поверх белого сияния ночи на жалкие лачуги, и вокруг нас стояла такая тишина, что казалось, будто кто-то идет за нами следом и считает наши шаги.

Время от времени с высокого неба срывалась и падала звезда. За секунду она проделывала путь вокруг земли и где-то гасла. Девушка с грустью следила за гаснущими звездами. Взяв меня за руку, она глубоко заглянула в мои глаза и, скорее весело, нежели с грустью, спросила:

— А правда ли, дети говорят, будто у каждого человека есть на небе звездочка и когда звездочка падает с неба, жизнь человека гаснет?

— Это малые дети рассказывают.

Она затихла на минуту.

— То, что рассказывают дети, иногда бывает очень правильно. Не правда ли? — спросила она с подкупающей детской улыбкой.

— Так моя мама говорила…

— А куда же деваются умершие звездочки?

— Туда же, куда деваются умершие души.

— После смерти обнаженные души моются в холодной воде, прежде чем подняться на суд божий.

— Там же принимают купель и упавшие звезды.

Она умолкла на минуту.

— Вот, вот падает звезда! — показала она пальцем. — Может быть, это моя? Погоди, погоди! — махнула она мне рукой и побежала вдогонку упавшей звезде.

Я остался один в этой светлой ночи среди звезд и снега.

С тех пор я ее больше не встречал.

Мать

Роман

Пер. И. Гуревич

Часть первая

Глава первая

Отец, мать и остальные члены семейства

Отец разучивал канонический напев книги Эсфирь[57].

Время было перед праздником пурим[58]. Перед праздником пурим, после долгой трудной зимы. На дворе таял снег, оплывала плотная жесткая шуба зимы, и белому свету стало открываться все, что было скрыто под снегом. Земля набухла, немощеная улица заплыла грязью так, что невозможно было перейти с одной стороны на другую. Разверзлись замерзшие «моря», большие и малые, широко разлились, и люди могли только перекликаться друг с другом — иную связь между обеими сторонами улицы установить было невозможно.

В доме стало теплее и привольнее. Покрытые изморозью оконца освободились от ледяных роз, которые цвели на них всю суровую зиму, стекла затянуло влагой, и невозможно было разглядеть, что творится на улице. В комнате стоял пар и было дымно. Дым из небольшой кухни тянулся сюда, потому что не мог прорваться сквозь забитую сажей трубу. Теплая одежда, которая за долгую трудную зиму так приросла к телу, что казалась второй кожей, становилась тяжелей, лишней, и ее охотно сбрасывали. В эту самую пору отец и принялся разучивать напев книги Эсфирь. И когда раздавалось певучее чтение отца, становилось легче на душе, оживали надежды, словно бы послышался первый привет весны.

Когда отец читал книгу Эсфирь, тишине в доме полагалось быть нерушимой. Тишина должна была, собственно, водворяться всякий раз, когда отец бывал дома (а что же говорить, если он ложился подремать!). Но когда он разучивал напев, все были обязаны ходить на цыпочках, сдерживать дыхание, но подчас и того было мало. А так как отец всегда делал одно из двух: либо ложился на кушетку, всю в горах и долах, либо разучивал нараспев какой-нибудь раздел торы — то всегда должно было быть тихо. В доме же кишела, не сглазить бы, немалая орава детей — от заготовщика Шлойме-Хаима, первенца, до самого младшего, носившего бабушкино имя и неутомимо ползавшего по комнате, — вот и можно себе представить, каково было матери сдерживать детей, когда отец дремал или читал. Каждый из детей имел свои повадки, умел на свой лад давать о себе знать. Начать хотя бы с Мойшеле Быка, которого ребе отослал из хедера домой, потому что мать целых три месяца не платила за его учение. И как раз теперь, когда отец читал книгу Эсфирь, этот Мойшеле Бык нашел самым подходящим заняться обучением младшего братика Иойне-Гдалье (имя Иойне досталось ему в память об отце отца, а имя Гдалье — в память об отце матери; кроме того, он еще носил прозвище, которого мы приличия ради не можем здесь упомянуть) — так вот Мойшеле решил, что теперь самое время научить Иойне-Гдалье свистеть носом, держа губы сомкнутыми. И когда мать, старавшаяся не слишком отдаляться от кухни из боязни, что суп, который варился там, сбежит и наделает чаду, попыталась шлепком и затрещиной утихомирить маленьких сорванцов, мальчуган, носящий имя Иойне-Гдалье (и еще то милое прозвище, которое мы приличия ради не можем здесь упомянуть), рассмеялся и засвистел носом. Отец оторвал глаза от книги, сдвинул очки на лоб и, глядя то на мать, то на юнца с милой кличкой, стал выпевать на самой высокой октаве:

«В те дни, как царь Артаксеркс сел на царский престол свой…»

И мать сказала Мойшеле Быку:

— Ну, видишь теперь, что ты натворил?

Мальчики притихли и вышли на улицу мерить ногами в рваной обуви «моря» и «реки»…

Когда в комнате стало тише и слышался только стук машины, на которой старший сын Шлойме-Хаим, единственный кормилец в семье, строчил заготовки для местных сапожников, — чтение отца зазвучало громче, оживленней, воодушевленней. Отец, который теперь соперничал со стуком машины — кто кого обгонит в темпе и перекроет в силе звука, — разошелся и читал с невыразимым наслаждением. Не было на свете человека счастливее, чем отец, когда он разучивал чтение молитвы нараспев. И тем более, если дело шло о книге Эсфирь, — отец любил чтение этой книги больше всего другого. Читая историю Эсфири, он представлял себе, что находится там, во дворце царя Артаксеркса, на великолепных «проводах царицы», где пьют из золотых сосудов, где питье идет чинно, без принуждений, и каждый пьет сколько хочет. Когда он доходил до описания того, как царь Артаксеркс захмелел — «развеселилось сердце царя от вина» — и как он приказал привести царицу Астинь — «привести царицу Астинь пред лице царя», отец нежил в горле звуки этих слов долго-долго, словно ему было жаль слишком скоро расстаться с этим стихом, как бывает жаль проглотить разом вкусный кусок; а что уж говорить, когда он доходил до иудеянина Мардохея! В том месте, где шло описание Мардохея, Аншл был как у себя дома. Часто ему казалось, что он сам — иудеянин Мардохей, что это он стоит перед царицей Эсфирью, укоряя ее за то, что она не хочет заступиться за евреев: «Свобода и избавление придут для иудеев из другого места». Минуту спустя он уже — Артаксеркс. Он сидит на троне, в руке у него золотой скипетр, а перед ним царица Эсфирь с короной на голове; вот царица падает на колени и находит благоволение в его глазах, он протягивает к ней золотой скипетр и говорит (отец с великой любовью холит каждое слово в гортани): «Что тебе, царица Эсфирь, и какая просьба твоя? Даже до полуцарства будет дано тебе…»

А мать стоит на кухне у печи и слушает, как отец читает сказание об Эсфири, выпевает каждое слово нежнейшей трелью так, что оно катится, точно жемчужина, — и сердце Соре-Ривки переполняется счастьем, гордостью за мужа, такого прекрасного знатока торы, и она думает про себя: чем она заслужила такое счастье? Это ей, не иначе, воздаяние за все муки, выпавшие на ее долю.

Если чтение отцу удавалось и все выходило, как ему хотелось, не было на свете человека счастливее его. Отец вообще был человек с воображением, но никогда его воображение так не разыгрывалось, никогда невозможное не становилось для него возможным, как при чтении книги Эсфирь. Казалось, он заражался волшебным обаянием, царившим во дворе Артаксеркса, и мнил себя вторым иудеянином Мардохеем.

Мать чувствовала, когда отец бывал в добром расположении духа, и в такие минуты любила, чтобы он оказывал ей внимание. Никогда Соре-Ривка никому не жаловалась, никто никогда ее не утешал. И, чувствуя, что ее Аншл хорошо настроен, матери хотелось побаловать себя, не потому, что ей, упаси бог, не хватает чего-либо, а просто так, ради самоугождения…

Так вот и на этот раз. Отец широким жестом захлопывает книгу, от наплыва чувств издает блаженный вздох, подходит к Соре-Ривке, стоящей у печи с грудным на руке, легко шлепает младенца по ягодице и с притворной суровостью в голосе произносит:

— Что же ты нам такое готовишь сегодня на ужин, Соре-Ривка?

— А что ты мне прикажешь готовить? Что мне такого, скажи на милость, следует настряпать тебе?

— Конечно, такого ужина, какой был у царя Артаксеркса в Сузах, ты не готовишь, жена моя, — говорит Аншл с доброй усмешкой.

— Ладно уж… Кому под силу равняться с тем, что описано в святой торе? — говорит Соре-Ривка, проникаясь хорошим настроением ее Аншла.

— Аншл, — продолжает она, — кормила я детей на своем веку, но этот, — она вытирает передником лобик младенца, который словно прирос к ее рукам, — этот поедает меня живьем, все соки из меня вытягивает… Не знать ему худа… — Она снова вытирает передником капельки пота, проступившие на разгоряченном лбу сосущего младенца.

— Знаешь что, жена моя, надо бы таки купить козу, всегда будет в доме свежее молоко. — Аншл произносит это так, словно за дверью уже стоит на привязи коза. — У стольких хозяев в городе есть козы… На объедках состоятельного хозяйского дома можно прокормить не одну козу.

Соре-Ривка глядит на него с удивлением — как легко он говорит об этом. Она спрашивает:

— Скажи мне, мой милый муж, где ты возьмешь денег на козу?

— Это пусть тебя не трогает. Раз я говорю, что куплю козу, значит, куплю. Ты же знаешь Аншла, — он тычет себя в грудь, — ты же знаешь, что Аншл не бросает слов на ветер. Слово Аншла — твердо…

Мать отвечает на это молчанием. Она только издает вздох, один из знакомых ему вздохов.

Аншла берет досада:

— Я обещаю ей козу, а она вздыхает. Значит, ты мне не веришь, мои слова, по-твоему, ничего не стоят?

Это означало, что она позволила себе лишнее. Как бы отец ни был хорошо расположен, разрешая в благодушии своем разговаривать с собой, как с обыкновенным человеком, его доброта все же имела границу, и эту границу мать боялась перешагнуть.

— К чему мне спорить с тобой? Приведи домой козу, и тогда мы увидим.

Это было уж слишком.

— Значит, слово Аншла для тебя — ничто, а?

— С чего ты взял? Наоборот. Я разве не хочу козы? Скорей бы ты привел ее в дом, скорей бы сподобиться увидеть козу.

— А мне подумалось, мне подумалось… — Отец успокаивается, надевает зимнюю поддевку, мать помогает ему счистить засохшие на ней со вчерашнего дня комья грязи, выбивает пыль из шапки. Аншл расправляет остроконечную бороду, берет в руки палку и направляется в синагогу к предвечерней молитве.

Мать уже поняла, что сегодня нечего ждать от мужа денег. Когда он возвращается домой с пустыми руками… Впрочем, это неправда. Аншл никогда не приходит домой с пустыми руками: если он не приносит денег, он приходит с «козой» или с каким-нибудь «гешефтом», а то — с «шифскартой, чтобы уехать в Америку».

И на этот раз, когда Аншл заговорил про «козу», ей стало ясно, что у него нет ни гроша за душой, что он сегодня ничего не заработал. Когда ему случается заработать маклерством один или два пятиалтынных, он, придя домой, не заводит разговора про «козу», а напевает, мурлычет про себя заунывную мелодию, потом вдруг произносит: «Ну, жена моя, ты, конечно, хочешь денег на ужин, а?» И, вынув из кармана два пятиалтынных, кладет их на стол. Древний рыцарь не передавал своему королю плененных им врагов так величественно, как Аншл «выкладывал» перед своей женой эти два пятиалтынных и «передавал их в ее распоряжение». При этом он ловко проводил двумя пальцами по усам, а потом, забрав в пригоршню бороду, говорил:

— На, бери, тут у тебя щуки, жена моя… Зарежь их, свари или зажарь, словом, состряпай ужин.

Понимая, что от Аншла сегодня не дождаться денег, и помня, что от сынка, заготовщика, собирающего деньги на поездку в Америку, каждый грош достается ей ценой криков и скандалов, мать, чтобы не омрачить удовольствие, полученное от чтения мужем книги Эсфирь, решила не трогать сына и обратилась к своим последним, испытанным помощникам — к горшкам.

Удивительные у матери горшки. На первый взгляд они самые обыкновенные, как всякие иные горшки, — глиняные, дочерна закопченные, обожженные пламенем… И все же они не такие, как все прочие горшки. Ничего, кажется, уже нет в них — ни на дне, ни у краев, ни на стенках, тем не менее мать умеет раздобыть из них ужин. Мать умеет «доить» свои горшки, как доят, простите за сравнение, корову. И горшки никогда ей не отказывают. Она дает горшкам воду, а они ей возвращают суп, вчерашний борщ; она эту воду в горшках кипятит, а они ей дают яства, царские деликатесы. Чтобы воздействовать на свои горшки, у матери есть верное средство — вздох; горшкам совершенно достаточно услышать вздох матери, он для них нечто вроде колдовского слова, которым она заклинает их, и горшки выдают из себя ту убогую малость пищи, которая ей нужна, — чтобы накормить своих едоков.

И не диво. Ведь это же не просто первые попавшиеся горшки. Мать с ними знается долгие годы. Некоторые из них ей знакомы еще с той поры, когда она сама была малюткой, над ними еще мать ее имела тайную власть. От своей матери получила она в наследство эти горшки. Вот этот, к примеру, горшок с черной полоской и сильно выпяченным краем — этот горшок всегда был спасителем семьи. Мать считает его своим лучшим другом, от него ей никогда нет отказа. Он как-то умеет скрывать в своих стенках, в укромных уголках экстракты вареной моркови, тушеного мяса, умеет удерживать в себе какую-то часть жира, словно знает он, этот горшок, что бедняк не вправе доставить себе удовольствие съесть все зараз — кое-что надо приберечь на черный день. К этому горшку мать и обращалась в пору нужды.

К нему, к этому самому, унаследованному от матери, горшку она обратилась и теперь, когда Аншл оставил ее с «козой». Сотворила над ним тайное заклятие, издала вздох, налила в него воды, опустила туда остатки вчерашней пищи, сопроводив их двумя-тремя проклятиями, обращенными к мальчикам, явившимся в дом с грязными ногами после того, как вымерили все «моря» и «реки» переулка, и — полюбуйтесь! — горшок тотчас выпустил из своих трещин жир, накопившийся там за все годы, что в нем варили, выпустил привкусы множества блюд, что тушились в нем, и вместе с паром распространил такой аромат, что он заполнил весь домишко и собрал с улицы к маме на кухню всех детишек — посмотреть, что она такое варит. А отца, возвращавшегося из синагоги домой, аромат прекрасного блюда встретил еще на улице; рот у Аншла наполнился слюной, в голове застрял стих из книги Эсфирь, который еще звучал в нем, и с этим стихом он в дом вошел;

«И настало время Эсфири, дочери Абихаила, дяди Мардохея».

— А знаешь, жена моя, я покупаю для тебя город[59].

— Как так — город? — удивляется жена.

— В синагоге город — место жены реб Лейбуша. Он ведь овдовел… Почему бы тебе не иметь места в синагоге?

— Ладно уж, будет тебе выдумывать…

Вдыхая сладостный запах, издаваемый добрым горшком, Аншл сидел и представлял себе те соления, те наперченные блюда, которые он бы сейчас охотно съел.

Он достал листок папиросной бумаги и, высыпав на него последние крошки табака, сделал цигарку, чтобы покурить после обеда. Потом он принялся перечислять, так, про себя, но вслух, различные виды соленых и маринованных сельдей:

— Сельдь с нарезанным луком, залитая уксусным маринадом… Если бы мне сейчас такое подали, я бы не отказался. Или белая мясистая сельдь, жирная, посыпанная перцем, да еще с ломтиками огурчика… Тоже не повредило бы. А копченая сельдь, не слишком прокопченная, не слишком засушенная, такая, чтобы сок капал из ее белой жирной мякоти, — право же, недурно…

Соре-Ривка не может оставаться спокойной, видя, как ее Аншл изнывает по кусочку селедки. Когда ребенок просит хлеба, а его нет, ее сердце так не надрывается, как оттого, что Аншлу до смерти хочется селедки. И мать обращается к главному спасителю семьи — открывает дверь и зовет:

— Двойра! Двойра!

Тут Аншл вспоминает, что он отец, и начинает сердиться:

— Где она, эта девчонка? У добрых людей такая дочь — подспорье дому, а наша все еще бегает, забавляется, бездельница… Двойра! Двойра! — кричит он вслед за женой на весь переулок, пока наконец не появляется Двойра.

Можно было подумать, что эта Двойра — бог весть какая персона, раз отец говорит про нее, что «у добрых людей такая дочь — подспорье дому». Вошла девочка лет десяти — одиннадцати, а на вид — не более восьми-девяти, с тонкой длинной шеей, такой, что ее головка, казалось, сидит на тонком стебельке, словно цветочек, а все ее тельце держится на тоненьких ножках, похожих на слабые веточки, которые любой ветер, пролетев, может надломить; и, словно цветочек из травы, выглядывало ее наивное личико из черных локонов, в беспорядке падавших на глаза, щеки, шею, спину, так что девочка никак не могла с ними сладить. В руке у нее был полотняный лифчик — она училась шить. Кроме этого, к ней прильнул, прирос к ее рукам Иче-Меер, «большенький». До «грудного», которого держит сейчас мать, «грудным» был он, Иче-Меер. А теперь Иче-Меера назвали «большеньким» и взгромоздили на руки сестренки. Вот и носит его, «большенького», Двойреле. С самого раннего утра до позднего вечера она с мальчиком на руках; едва выпадает свободная минута — бежит на улицу играть в каштаны. И, не разлучаясь с ребенком, девочка учится шить.

— Где ты пропадаешь? Тебя же целые дни в глаза не видать!

— Чего ты от нее хочешь? Она уже девушка в летах, ей надо думать о своем будущем, вот она и сидит у Фейгеле, учится шить, — заступается за Двойреле мать. — Сбегай, Двойреле, в лавку. Может, дадут тебе в долг селедку… Отцу захотелось солененького.

Глава вторая

В Америку

Когда два года учения у швеи истекли, Двойреле стала приносить в дом свой заработок — два пятиалтынных в неделю. Мать выбрала горшок — это был один из ее «лучших друзей», вполне достойный ее доверия, — и каждую неделю бросала в него пятиалтынный, клянясь при этом тысячами клятв, что ни гроша из денег, заработанных трудом ее ребенка, не тронет, — даже знай она, что весь дом, упаси бог, может из-за этого погибнуть. На пасху она купит Двойреле пару новых ботинок, справит ей новое платье. «На ее теле сроду не было новой одежонки, — говорила мать, — у девочки за всю жизнь никогда не было обновы, все носила перешитое, заплата на заплате». И в самом деле, на этом горшке лежал запрет. Мать, как львица, дралась за «кровный заработок» своего дитяти. Не то что голод и холод, даже желанье Аншла отведать кусочек селедки — то, что всегда так трогало сердце матери, — не могло ее поколебать, не могло заставить притронуться к горшку, где лежали пятиалтынные дочери. Святыней были для нее первые заработанные Двойреле гроши. Но трудно бедняку сдержать свой обет, и, как ни сильна была мать, нужда все же оказалась сильнее — подступил «исключительный случай», мать воровкой прокралась к горшку и «ограбила» своего ребенка. На произошло это только один раз, когда ребе отослал из хедера домой Иойне-Гдалье, — три месяца не платили за его учение. Кровью обливалось сердце матери, когда она видела, что парень слоняется без дела, теряет без толку время и не учится. Ради платы за ученье дозволено все.

Зато, когда подошла пасхальная неделя, мать вынула заветный горшок из укрытия, где он был задвинут в дальний угол, и вынула из него серебряные пятиалтынные. Вначале про себя решила: ни на что не посмотрит и все деньги истратит на Двойреле — «это же кровный заработок ребенка». Но она все-таки мать, и когда подошло ближе к делу, она вспомнила об остальных детях. Штаны Иойне-Гдалье, залатаны так, что потеряли свой собственный цвет, сквозь все заплаты выглядывает нижняя рубаха, а ведь ему предстоит вместе с отцом идти в синагогу. Каково будет Аншлу на амвоне во время чтения торы видеть рядом с собой Мойшеле в фуражке без козырька. Они уселись, целый вечер соображали, подсчитывали, а в свои сбережения никак не могли уложиться. Что тут долго толковать, старший сын — хотел он того или не хотел — был вынужден обеспечить всех башмаками. Он кричал, что его режут, губят, что из-за них он не сможет уехать в Америку, и все же сшил четыре пары холявок, а для Иойне-Гдалье и Двойреле — из самой лучшей кожи. Для Двойреле потому, что это было ему по сердцу, а для Иойне-Гдалье потому, что он папенькин сынок и, благодаря этому, в почете. Дело с сапожником мать тоже уладила — не успокоилась до тех пор, пока не заставила старшего сына уплатить сапожнику. А на деньги, заработанные Двойреле, она купила ситцу на платье, ткани на две пары брюк для мальчиков и еще вдобавок лоскут материи, чтобы залатать кафтаны.

Когда юнцы наконец заполучили новые брюки к пасхе, а на кафтанах у них появились новые заплаты, вдруг обнаружилось, что к этим прекрасным кафтанам ни у одного из мальчиков нет целой рубашки. Мать просиживала до полуночи и при свете керосиновой лампы занималась починкой белья.

Двойреле, видя, что мать сидит до поздней ночи и трудится при свете лампы, не могла улежать в кровати. Как была — в одной сорочке — слезла, а швея она какой не сыщешь на всем белом свете, и сказала:

— Мама, я тебе помогу.

— Иди спать, уже поздно. Сама управлюсь.

— Мне совсем не хочется спать! — Ловко вдев нитку в иголку, она забрала из рук матери рубаху.

— Возьми, это для Иойне-Гдалье… Отцовскую я сама починю, — сказала мать.

Поздний вечер. В доме Аншла все спят. Слышатся различные голоса ночи — за печкой поет сверчок, часы со свисающими тяжелыми гирями выбивают тик-так… Снаружи сквозь щели в ставнях заглядывает мгла. Стол, белые рубахи озаряет свет керосиновой лампы, на стекло которой насажена самодельная, вырезанная из бумаги трубка, на затянутой полумраком стене вырисовываются две неподвижно застывшие тени — одна большая, другая маленькая. Сидят и шьют.

Когда началась пасхальная трапеза, в глазах у Соре-Ривки посветлело. Она увидела своих детей, рассевшихся один к одному, — белые воротнички у всех накрахмалены и выглажены. У Мойшеле новая фуражка, а Иойне-Гдалье нарочно задрал свой кафтанишко и повыше засучил полы, чтобы стали видны его новые брюки. Новые сапожки скрипели, и мальчики неутомимо переступали с ноги на ногу, только бы не смолкал скрип сапожков. Двойреле сидела причесанная, ее черные волосы были заплетены в две косы, на ней было новое ситцевое платьице, украшенное красным бантом, забредшим сюда еще со времен маминого девичества.

Но что тут говорить: долго любоваться праздничным видом своих детей за этой трапезой у матери не хватило сил — она была так утомлена предпасхальными хлопотами, заботами об одежде мальчиков, что вскоре склонила голову и уснула тут же, за столом. Зато в первое утро праздника, когда из женской молельни на хорах смотрела вниз и видела своего Аншла за чтением торы, а возле него Мойшеле с одной стороны, а Иойне-Гдалье с другой, в новых фуражках, в новых сапожках, в новых брюках (а мальчики были весьма озабочены тем, чтобы привлечь к своему праздничному виду общее внимание) — Соре-Ривка впервые в жизни видела своих детей одетыми так нарядно, — кто мог тогда сравниться с ней? Кто еще когда-нибудь испытывал такую гордость?

Началась эта пасха весело и поистине празднично, а завершалась все же печально. В первый день межпраздничных будней старший сын Шлойме-Хаим собрался в путь.

— Я отправляюсь, — заявил он отцу и матери, как только наступил первый день межпасхальных будней, — уезжаю в Америку.

Все знали, что Шлойме-Хаим собирает деньги на дорогу, и все, в том числе отец и мать, ждали этой минуты. Аншл не раз, когда семья усаживалась обедать, спрашивал:

— Ну, сын мой, когда ты вызволишь нас? Когда ты наконец поедешь в Америку и заберешь всех нас туда?

Порой Аншл делал это еще короче:

— Скажи, сын мой, когда наконец грядет мессия?

Все же, когда подошло время и Шлойме-Хаим на самом деле собрался в путь, это было воспринято так, точно несчастье стряслось. Отец посмотрел на мать, мать — на отца, потом отец пренебрежительно сказал:

— Мало ли что он там говорит…

— Отец, на исходе праздника я с фурами выезжаю к границе, к месту сбора, — твердо произнес юноша.

— Он поедет в Америку! Ты что думаешь, Америка это игрушка? Америка это Крушневиц, что ли? Полюбуйтесь только на человека, собравшегося ехать в Америку! — говорил отец.

Но когда стало видно, что молодой человек задумал свое всерьез, когда он пригласил Шмуела, агента по продаже швейных машин Зингера, и повел с ним разговор о продаже своей машины, сердце матери упало, а отец по-настоящему задумался.

— Скажи мне, сын мой, что ты будешь делать в Америке?

— Работать, — ответил молодой человек.

— Америка, полагаешь, нуждается в таких рабочих, как ты? Америка, полагаешь, еще не видывала работяг вроде тебя? — насмешливо проговорил отец.

— В Америке рабочего человека весьма уважают — ол-райт! — Шлойме-Хаим произнес единственное известное ему английское выражение, единственное выражение, которое каждый уезжающий в Америку усваивает еще дома.

— Но не таких рабочих, как ты, — продолжал насмехаться отец.

Забрать машину из дому мать не дала. Машина представлялась ей главным источником дохода семьи. Хотя старший сын был очень скуп и вырвать у него грош удавалось ценой долгих перебранок и скандалов, все же он был в доме основным кормильцем. Когда не было на хлеб, а отец домой возвращался «с козой» или «с городом в синагоге», молодому человеку, хотел он того или не хотел, приходилось сдаваться. И матери тогда казалось, что ее выручала машина.

— Не трогай машину! Ты же лишаешь меня куска хлеба, — плакала мать, обращаясь к сыну.

— Что ты собираешься с этой машиной делать? На что тебе машина?

— Как так — на что мне машина? Она же — мой источник пропитания! — Мать обняла машину, словно хотела собой защитить своего единственного кормильца. — Пока есть машина в доме, водится и грош в доме.

— А кто будет шить на ней?

— Кто, кто? — задумалась мать. — Ничего, найдется кому шить на ней. — Мать боялась думать об этом, но все уже знали, кто будет шить…

Видя, что сын затеял все не на шутку, изменился и Аншл — перестал насмехаться, а со всей серьезностью стал поучать сына, как тот должен вести себя на белом свете.

— Ты не думай, что Америка — это пустяк… По дороге в Америку переезжают через большой океан, через тот самый Великий океан. А Германия — это тоже не шуточки. Понимаешь? Ты будешь проезжать, сын мой, через большие государства… И когда наконец благополучно минуешь океан, достигнешь Америки и попадешь в «Кэсл-гортн»[60]…

Аншл считал себя многосведущим человеком. Когда-то он немного увлекался просветительством, читал светские книжки на древнееврейском языке. Он еще и сегодня любит заглянуть в «Гацфиро», которую получает местный меламед. И, считая себя докой в подобных делах, отец рассказывал сыну о путешествии в Америку, обо всех границах и городах, которые тому предстоит проехать, о кораблях в море-океане, об Америке и о «Кэсл-гортне», да так, словно сам там побывал.

— Главное — ни с кем не вступать в разговор, когда ты окажешься на той стороне границы, не бежать, а идти медленно, чтобы не было заметно, что ты чужой… Как только увидишь немца, скажи ему: «Гут морген, мейн герр». Немец — это хороший человек, и если ты ему скажешь: «Гут морген», он у тебя не спросит ни паспорта, ни чего-либо другого. Весь день до того, как взойдешь на корабль, ничего не ешь… Разве только лимон, но больше ничего. Когда же ты, с помощью всевышнего, прибудешь в Америку, — да, если, не дай бог, на море будет буря, ты в море не заглядывай, а ложись на живот, уткни лицо в подушку и повторяй стих из псалтыря, вообще все время, пока будешь находиться на корабле, читай книгу пророка Ионы, — так вот, если ты, благополучно миновав большой океан, прибудешь, с божьей помощью, в Америку, в «Кэсл-гортн», и американцы станут тебя спрашивать: «Нах вас зинд зи гекомен нах Америка», ты отвечай им: «Их бин гекомен арбайтн мит майне хенде». Еще скажи им: «У меня есть адрес к моему онклу», и они тебе ничего дурного не сделают. Американцы — прекрасные люди, и, кроме того, — богаты. Приезжающих к ним, в особенности евреев, они принимают с распростертыми объятьями…

Когда отец наказывал Шлойме-Хаиму, как ему вести себя, дети стояли вокруг, широко открыв глаза, дивясь всем незнакомым вещам, о которых говорил отец. К своему старшему брату они прониклись чувством страха, словно в его пиджаке уже таились ветры и великие бури того страшного моря, через которое ему предстоит ехать.

Аншл уселся за стол, послал за листком чистой бумаги и за новым пером. Увлажнив губами перо, обмакнул его в чернила и начал старательно выводить букву «П», первую букву слова «Почитаемому», которое крупным шрифтом открывало его письмо к дяде Пинхосу в Америку.

Отец долго, до пота, мудрил над письмом. В течение нескольких часов всем в доме пришлось ходить на цыпочках… Все перлы светской речи, все красоты слога, которые отец хранил в своей памяти еще с той поры, когда был женихом, привел он теперь в своем письме к дяде Пинхосу в Америку. Это письмо представляло собой такую дикую смесь еврейского с древнееврейским, что понадобился бы еще один «мудрец», чтобы разгадать все загадки и туманные намеки, которыми оно было пересыпано. Но когда письмо уже было готово и дело дошло до адреса, выяснилось, что отец не знает адреса американского дяди Пинхоса.

Он обыскал все ящики комода, перерыл старые письма, старые бумаги, многое нашлось среди этих старых бумаг, даже брачный контракт отца и матери, все, кроме адреса дяди Пинхоса. Но ведь письмо уже написано, а жаль, чтобы впустую пропало столько красивой риторики, — тогда отец просто по-еврейски написал на конверте: «К дяде Пинхосу в Америку» — и передал сыну со словами:

— Когда будешь в Нью-Йорке, спросишь, где живет дядя Пинхос, и тебе, конечно, скажут. Ведь это же все одно — что Америка, что Нью-Йорк.

Никто из детей, даже старший, Шлойме-Хаим, не знал, каким, собственно, образом этот самый Пинхос доводится им дядей — со стороны ли отца или со стороны матери.

Соре-Ривка ничего не наказывала сыну, и письма к дяде тоже не дала ему с собой — ей были чужды все эти затеи. Зато они вместе с Двойрой просиживали целые ночи и чинили молодому человеку рубахи, носки. И каждая рубаха, которую мать укладывала в сундучок сына, сопровождалась благословениями и увлажнялась слезами…

На исходе праздника отец вложил письмо «к дяде Пинхосу» вместе с деньгами в маленький нагрудный мешочек, который Двойреле сшила для брата, и повесил Шлойме-Хаиму на шею. Кроме того, отец дал сыну с собой пару филактерий, маленький молитвенник и взял с него клятву — никогда не забывать о том, что он еврей.

Напоследок мать постирала арбеканфес, надела на сына и наказала не снимать на протяжении всего пути, и тогда ничего худого с ним не приключится; еще положила она ему в карман завернутый в лоскуток бумаги ломоть хлеба с солью — талисман от сглаза. Юноша взял свой сундучок, отец с матерью проводили его к дороге, и когда повозка, направляющаяся с эмигрантами к месту сбора, прибыла, началось прощание.

Мать все время молчала, но когда сын стал целовать ее и сказал: «Счастливо оставаться, мама», — она разразилась горестным плачем.

— Дитя мое, не забывай меня!

— Не бойся, мама!

И повозка унесла его в темную глубину ночи…

Глава третья

Новый кормилец

Когда уехал Шлойме-Хаим, мать почувствовала себя так, точно лишилась правой руки. Только теперь обнаружилось, как дальновидна была она, отстояв машину. Как сын ни был скуп, он все же, когда по доброй воле, когда поневоле, бывал вынужден помочь матери иногда пятиалтынным, иногда двумя, — что говорить, в доме водилась копейка. Теперь же мать вовсе не знала, как свести концы с концами, и когда не было на хлеб, то не было и надежды — обратиться было не к кому. Машина стояла в доме, мать не давала ее трогать, но шить на ней пока некому было. В один из вечеров, после ужина, сидели отец с матерью, вели разговор о заработках, и мать стала плакаться;

— Как раньше ни худо было, но когда сын был здесь, я все же видела в глаза живую копейку. Каждый день перепадал мне свежий грош. Теперь может дойти до того, что мы таки совсем пропадем.

Тогда отец сказал:

— У тебя же в доме есть машина.

— Ну и что же, грызть мне ее, что ли? — спросила мать.

— Ведь Двойреле, не сглазить бы, взрослая девушка… Почему она должна чужим прислуживать, чужим отдавать свой труд и силы за пятиалтынный или два в неделю.

— Ты опять взялся за Двойреле, будто никого уже и на свете нет, кроме нее.

— А в самом деле — почему бы Двойреле не завести собственную мастерскую, почему ей век работать на других…

— Я не дам закабалить ребенка, с малых лет запрячь в ярмо. Знаю! Если я посажу ее за машину, она так и останется за ней сидеть.

— А теперь? Что она теперь делает — пляшет?

— Но ведь она же еще ребенок.

Ничто не помогло. Мать сама зазвала в дом Шмуела, агента по продаже швейных машин Зингера. И обменяла машину по прошивке обувных заготовок на швейную машину, условившись выплатить разницу в их стоимости по полтиннику в неделю. А со швеей расторгли контракт, и Двойреле забрали домой раньше условленного срока.

— Знаю, дитя мое, — сказала мать, усадив дочь за швейную машину, — знаю, что запрягаю тебя, как вола в плуг. Но разве есть у меня другой исход? Разве можно как-нибудь иначе делу помочь? Такова уж, вероятно, наша с тобой горькая участь.

Двойреле однако не понимала, почему мать так горюет над ней. Наоборот, девочке казалось, что она уже достаточно взрослая, чтобы работать самостоятельно, она даже была довольна этим.

— Мама, так лучше, буду сама себе хозяйкой, а не подручной у других.

Пятнадцать лет было Двойреле, когда она завела собственную мастерскую, чтобы у матери каждый день водилась «свежая копейка». Девочка была горда тем, что, как взрослая, помогает матери содержать дом. Мать, однако, только и делала, что плакалась:

— Доченька, у меня такое чувство, будто я хомут надела на твою молодую шею.

Мать и дочь были друг с другом так близки, точно обе составляли одно существо. С самого первого дня, когда Двойреле стала осмысливать окружающее, никто так не знал всех горестей матери, как это знала она, но помогала девочка матери не потому, что этого хотела, — она вовсе не считала себя преданным ребенком, — а потому, что в ней, точно так же, как в матери, жило чувство долга; этот долг словно явился и лег на ее юные плечи, когда она была еще малым ребенком. Поэтому Двойреле так удивляло, что мать только и делает что жалуется.

— Ты разве можешь найти иной выход из положения? Чем ты можешь себе помочь? — говорила она матери и складывала руки так, как это делала мать.

— Ты же девушка в возрасте… Было бы вполне достаточно, если бы ты заботилась о себе одной, — сказала мать.

Двойреле с минуту размышляла над этим. Вначале она не поняла маминых слов, а потом, когда догадалась, что мать имеет в виду, ее продолговатые щеки под черными вьющимися волосами покраснели.

— Мое время еще терпит… Рано еще заботиться обо мне…

Издавна, с той поры, когда Двойреле была еще совсем маленькой, мать делилась с ней своими заботами — больше некому было излить наболевшее сердце. Перечислить все тяготы, посоветоваться о чем-либо — только с Двойрой. С отцом она не могла говорить об этих вещах — тот всегда был занят тысячами разных планов. Каждый день приносил он с базара домой новый план: когда возникла «содовая вода», он закладывал заводик содовой воды, в другой раз нашел было компаньона, чтобы арендовать ветряную мельницу. И всякий раз, чтобы довести дело до конца, недоставало малости — «чуток с волосок». Однажды он купил было лотерейное дело, но, как всегда, все завершил тот самый «чуток с волосок»… Кроме всего, Аншл всегда был занят общинными делами. Никто в городе не принимал такого горячего участия в общинных делах, как Аншл, никого так не волновало, как Аншла, — хасид ли, миснагед ли новоизбранный резник, литвак ли кантор, штудирует ли ребе задание с ешиботниками после обеда или же спит, как барин… А главное, отец ведь, шутка ли, чтец торы в синагоге; что было самой большой отрадой матери. Поэтому отец всем своим затеям находил обоснование. Что бы мать ему ни сказала, он на все имел объяснение, а если объяснения все же не оказывалось, он откладывал дело до завершения одного из своих гениальных планов: «Дай только мне, жена моя, осуществить мой план, и будут у тебя деньги на субботу, дрова на зиму — все у тебя будет».

Но матери надо же было с кем-нибудь держать совет, вот и втянула она Двойреле с самых малых лет во все свои невзгоды. Мать понимала, что поступает нехорошо, и ночью, когда заботы не давали ей уснуть, одной из ее мучительнейших забот была сама Двойреле: «Что я мучаю этого ребенка? Зачем я на нее взваливаю мои несчастья?» И все же Двойреле была единственным в доме человеком, с которым мать могла поговорить.

Теперь, когда Двойреле стала «кормильцем», она стала и первой советчицей матери, и по поводу всего, что делалось в доме, мать обращалась к ней.

— Что делать, дитя мое, с Иойне-Гдалье? Ведь ребе опять отослал его из хедера домой.

И Двойреле откладывает иголку с ниткой, складывает руки так, как это делает мать, и с минуту размышляет.

— Может, вынешь из горшка два пятиалтынных и отошлешь ему пока…

— А как быть с одеждой к празднику для отца? Ведь я же отрываю от себя каждую копейку, отказываю себе во всем, чтобы справить отцу кафтан, пусть хоть не шерстяной. Я сгораю от стыда, когда и в субботу и в праздник вижу его поднимающимся на амвон в своем будничном рваном кафтане.

— Вот я управлюсь с рубахами для Лееле — будут деньги, и ты положишь назад эти два пятиалтынных.

Но вскоре совершенно неожиданно для матери в дом начал поступать новый доход. Мойшеле Бык, который еще совсем недавно учился в хедере, стал зарабатывать и приносить матери свой заработок. Это было так неожиданно, что мать не могла поверить, — Мойшеле был на два года моложе Двойреле (дети, родившиеся между Двойреле и Мойшеле, были хилыми и умерли в грудном возрасте — между одним и другим выжившими у матери были один или двое, которым не понравилась квартира, богом уготованная им у Аншла, и они вернулись назад, к своему отцу небесному). Кличку Мойшеле Бык дал ему отец за то, что он не хотел учиться. Не помогли тумаки, свирепые окрики, — мальчик обладал «бычьей» головой и никоим образом не хотел воспринять то, что ему втолковывал ребе, из чего отец сделал вывод, что он пошел в родню с маминой стороны, что он весь в Жохлинских. Еще учась в хедере, Мойшеле Бык проявлял купеческие наклонности — всегда что-нибудь покупал и продавал соученикам, вечно чем-то торговал. Покупал ножик за двадцать копеек и «спускал» его в лотерее: продавал сто билетиков — по копейке билетик. Покончив с ножиком, он устраивал лотерею на кошелек, на пару перчаток. Став постарше, он покупал табак, гильзы и продавал папиросы домашней набивки. Ежегодно в праздник пурим он собирал труппу комедиантов и устраивал представления во время традиционных трапез в еврейских домах. Накануне пасхи он уносил собранный в еврейских домах хомец[61] и сжигал, получая за свой труд по два гроша с дома. В пятидесятницу[62] доставал пару тележек, выезжал к Затону, нарезал камыша на свистульки и продавал в городе. В кущи[63] торговал хвоей, в Гойшано-рабо — ивовыми ветками. Каждый сезон Мойшеле чем-нибудь торговал. Летом охранял на берегу реки одежду сынков состоятельных хозяев, пока те купались, зимой продавал бумажные фонари собственного изготовления.

До тринадцати лет Мойшеле из страха перед отцом посещал хедер, корпел над Талмудом в синагоге. Но как только парень стал накладывать филактерии, он объявил «великую революцию» — дал отцу почувствовать свою независимость, повел себя самостоятельно и перестал заниматься в синагоге.

Он слонялся по рынку, как это делали другие торгаши, вертелся возле кондитерской, где останавливались приезжавшие в город помещики. Парень первым оказывался на возу приезжего крестьянина, рылся в соломе, находил все, что тот привез для продажи в город. Если были яйца — он одним броском оказывался у торговца с яйцами, если было зерно — он другим броском оказывался у зерноторговца, первым спеша известить их, за что получал определенную мзду.

Потом, когда парень сколотил немного денег, он сам стал скупать на базаре для продажи — когда яйца, когда масло, когда кур.

В один прекрасный летний день юнец принес домой с ярмарки яйца.

— На, мама, — сказал он, — тут тебе полтора десятка яиц.

Соре-Ривка взглянула и своим глазам не поверила. И первую минуту она побледнела и чуть не упала в обморок — подумала, что сын, упаси господи, стащил это с крестьянского воза.

— Мойше, — спасите, силы небесные! — что ты наделал? Вон из моего дома! Этот — мальчишка на меня беду накличет…

— Что ты раскричалась? Я закупил для торговца яйцами Лейзера партию яиц и заработал на этом пятнадцать штук. Сходи спроси его.

Соре-Ривка надела платок и вышла на рынок разыскать торговца яйцами Лейзера. Убедившись, что сын не обманул ее, она, счастливая, приняла яйца.

И мальчик каждый раз в базарные дни стал приносить что-нибудь домой — иногда яйца, иногда кусок масла, а иногда, в пятницу, курчонка, что было для матери большой поддержкой.

Но юнец вскоре шагнул дальше, стал торговать «по-настоящему» — из досок сбил себе ларек и в дни ярмарок торговал чем случалось — остатками лент, тесьмы, лежалым товаром. Всем торговал парень. То он был мануфактурщиком, то — зерноторговцем. Немного прошло времени, и юнец стал своими заработками покрывать половину домашних расходов, а в городе его зачислили в «купцы».

Аншл, считавший себя купцом, каких на свете мало, но которому «не везет», видя, как сын зарабатывает, превзойдя его в коммерции, не мог взять в толк, что тут происходит.

— Полюбуйтесь только на моего купца! Посмотрите только, кто теперь торгует! — говорил отец, когда во время еды все собирались за столом, и показывал на красноволосого юнца с усыпанным веснушками лицом, сидевшего рядом с матерью и находившегося под ее защитой. — Посмотрите, посмотрите! Ну и время настало.

— А какая разница? Пусть он не купец! — отвечала мать. — Лучше не быть купцом и зарабатывать, чем быть купцом и не зарабатывать.

Отец откладывает в сторону ложку и отодвигает миску.

— Что ты сказала?

Матери тотчас становится жаль, что обидела своего Аншла, до боли в сердце жаль, она хочет исправить свою оплошность, но не знает как и молчит.

— Значит, ты считаешь, что он больший купец, нежели я, потому что он зарабатывает, а я не зарабатываю? Это ты хотела сказать, а? — принимается отец истолковывать слова матери.

— Горе мое, боже меня сохрани, кто тебя равняет с ним? Ты же во всяком деле знаток. А что он такое? Что? Невежда!

И со вздохом наливает она в тарелку Мойшеле еще половник супу.

— Конечно, лучше бы ты сидел над Писанием в синагоге — этим ты бы облагодетельствовал меня больше, чем всеми твоими заработками…

Отец в знак примирения принимается за еду.

— Зато ты, дитя мое, — говорит мать юному обладателю выдающихся способностей и приверженному к ученью Иойне-Гдалье, подкладывая в его тарелку выловленный из супа кусок мяса, — ты, дитя мое, иди лучше дорогой своего отца, а не брата.

Глава четвертая

Письмо из Америки

И вот оно грянуло, великое счастье.

Из Америки от старшего сына пришло письмо с доброй вестью.

До этого уже было одно письмо, написанное им, как только он прибыл в Америку. «Дорогой отец, дорогая мать, — писал он, — я миновал страшный океан и благополучно прибыл в Америку». И еще писал он тогда: «Все, что ты, отец, рассказывал про море-океан, ничто против настоящего океана. Меня вместе со всеми попутчиками загнали в какой-то погреб, где я четырнадцать дней лежал, обернув лицо одеялом, и не знал — жив я еще или мертв. Касательно же немца, которому я, как ты меня учил, должен был по прибытии на ту сторону границы сказать: „Гут морген“, пишу тебе, что никакого немца я в глаза не видел. После того как фурман Хаим ночью перевез нас через границу, меня со всеми остальными заперли в вагон и, как арестантов, отправили к пароходу, так что я ни на одной станции не мог сойти, чтобы увидеть хоть какого-нибудь немца».

Отец диву давался — чтобы немец такое проделал. Ведь немец же прекрасный человек… И всю вину свалил он на сына. «Конечно, когда они увидели перед собой такого растяпу… Хотелось бы посмотреть, — будь я там, — как бы они меня заперли в вагоне», — сказал отец.

После этого письмеца парень замолк и долгие месяцы не давал о себе знать. Соре-Ривка уже думала, что ее сын, не дай бог, пропал. Ко всем ее несчастьям прибавилась еще одна беда, и она не спала целыми ночами.

— Аншл, — стонала она ночью в кровати, — что могло случиться с нашим сыном? Страх сидит у меня в сердце. Взяли мы родное дитя и услали за далекие моря. Аншл, боюсь, не пропал бы наш сын в чужих государствах.

— Проматывает, вероятно, до последнего гроша все, что зарабатывает. Всегда был гулякой и останется гулякой, — в ответ пророчил отец.

Шли месяцы за месяцами. Незадолго до пасхи (пасха всегда была для семьи Аншла счастливым праздником — всякие славные чудеса случались с семейством Аншла именно в пасху) от сына из Америки прибыло письмо, в которое была вложена его фотография, а с ней денежный перевод на двадцать пять рублей. Соре-Ривка любовалась на фотографию и не верила глазам. «Неужели это мой сын?» — спрашивала она себя. Парень глядел с фотографии как живой, на нем был короткий пиджак, золотая цепь висела на жилете. «Раз есть у него золотая цепь, непременно есть и золотые часы, — сделал вывод Аншл, — ибо кто это носит цепь без часов?» Стоит парень возле большой цветочной вазы, а рядом — приготовленный к чаепитию столик со всякой вкусной снедью, но главное — на нем нет шапки. В письме писал он вот что:

«Дорогая мама, не думай, что я про тебя забыл. Как мать не может забыть свое дитя, точно так же дитя не может забыть родившую его мать». Над этими строками письма Соре-Ривка залилась слезами, как в день девятого аба[64]. Аншл успокоил ее окриком:

— Дай же читать, потом будешь плакать.

«Я не писал вам потому, что не о чем было писать. Я очень многое пережил в Америке. Если бы все моря были чернилами, все леса перьями, а небеса бумагой, я не смог бы вам описать всего, что я пережил в Америке…»

— Конечно, взяли родное дитя и забросили на край света. — Соре-Ривка снова разразилась слезами.

— Перестанешь когда-нибудь? Дай читать! — кричал Аншл.

«Но, слава богу, все уже позади, — писал сын далее, — и я могу писать вам обо всем на радостях. Я не писал до сих пор, потому что не хотел ограничиться одними ничем не сдобренными словами…» Тут следовал многозначительный ряд точек, на котором Аншл остановился.

— Понимаешь, что он имеет в виду… Он не хотел ограничиться одними ничем не сдобренными словами. Соре, Америка сделает этого парня человеком.

«А теперь, дорогой отец, опишу тебе все, что я тут проделал. Во-первых, когда я прибыл в Америку и стал справляться про дядю Пинхоса, выяснилось, что никто не знает, кто он такой, этот дядя Пинхос. Я наведывался у земляков, дни и недели тратил на поиски какого-то дяди Пинхоса, про которого никто тут ничего не знает. Лучше бы ты не давал мне этого письма к „дяде Пинхосу“, не ломал бы я себе голову, не терял времени на розыски, не тревожил зря людей, а пошел бы сразу работать».

— Конечно, пошли дурака на ярмарку, — проговорил отец.

Судя по началу письма, по «морям чернил и лесам перьев», можно было подумать, что парень пережил бог весть что. А свелось все к тому, что он одну неделю ночевал у одного земляка, другую неделю — у другого земляка. Третий земляк повел его на кожевенный завод и устроил на работу. Теперь он живет у четвертого земляка, которому платит доллар в неделю за «жалкую койку» только на ночь.

— Понимаешь, жена моя, два рубля в неделю только за ночлег, ибо надобно тебе знать, что ихний рубль — это наших два, — объяснял Аншл жене.

— Вероятно, у него другого выхода не было, — оправдывала сына мать.

Далее парень утешал их, сообщал, что зарабатывает, благодарение господу, недурно, но сколько зарабатывает, не написал. Зато он обещал матери: «Не бойся, мама, никогда про тебя не забуду. Днем и ночью думаю о тебе».

— Пошли ему бог здоровья и долгой жизни. — Мать тихо вытирала передником глаза.

«Я озабочен будущим, — писал он, — во-первых, думаю о Двойреле. Что она высидит в нашем убогом доме? Девушки здесь неплохо зарабатывают, на долю некоторых выпадает большое счастье… Такая девушка, как Двойра, здесь может найти свое счастье. Тут девушке не нужно приданого, тут все шиворот-навыворот — приданое дает жених, а не невеста. Вполне может представиться счастливое сватовство, потому что здесь высоко ценят порядочных девушек, местные — очень легкомысленны».

Аншл прервал чтение и перевел дыхание.

— Я же тебе всегда толковал, — проговорил он, — почему мы сидим тут? На белом свете есть Америка, а мы сидим тут.

— Читай дальше, — просила теперь Соре-Ривка.

«И остальные наши мальчики могут здесь стать людьми. Дети тут зарабатывают и приносят свой заработок в дом. Может пристроиться и отец, потому что синагогальных чтецов здесь ищут днем с огнем, никто тут толком читать тору не умеет…»

«Итак, дорогая мама, — заканчивал сын свое письмо, — не беспокойся, бог поможет, и мы увидимся на радостях. Тебе не придется мучиться, работать, голова твоя не будет сохнуть от забот о нас. Тут дети работают на матерей — ты будешь сидеть в палере[65] на ракен-чере[66], и дети будут работать на тебя, а не ты на детей».

Соре-Ривка не знала, что такое «палер» и «ракен-чер», но, представив себе, что это очень хорошие вещи, залилась новым потоком слез. Но это уже были слезы радости.

Впервые в жизни ее успокаивают, обещают бестревожную жизнь, жизнь без забот. Родное дитя из Америки утешает ее — разве это не награда за долгие годы нужды и лишений?..

Соре-Ривка никогда не подозревала, что у нее сохнет голова от забот. Ради кого она все это делает? Ради своих детей! Как же можно сказать, что она работает тяжело, если это для ее родных детей. А вот ее собственный сын говорит такое и сулит ей покой…

«Дитя мое, пусть бог утешит тебя так, как ты утешил меня своими добрыми словами», — это Аншл был вынужден написать в ответном письме сыну от имени матери. Он ни за что не хотел эту фразу написать, пререкался с женой, утверждал, что в Америке будут смеяться над ней, что «она говорит, как глупая женщина». Но Соре-Ривка никоим образом не хотела согласиться с ним, и он был вынужден написать только так, слово в слово…

— А как же я должна говорить иначе? Не как женщина? Я ведь женщина! — говорила она.

Можно представить себе, какой переворот произвело письмо сына в семье Аншла. Уже одно то, что парень прислал деньги, вызвало бурю в городе. Везде только и говорили о счастье, которое привалило Аншлу. И Аншл соответственно с этим вел себя. Он не говорил ни о чем другом, как только о «своей Америке». В синагоге он расписывал, как Америка выглядит, расписывал со всеми подробностями и так дотошно, словно сам был там и сам все видел. «У нас в Америке, — говорил он, — это же самое делают иначе». Держал он себя точно гость, собирающийся пробыть здесь недолго. А когда с ним заговаривали о каком-нибудь городском деле, сообщали, к примеру, что хасиды привезли в город своего резника, он отвечал:

— Почему это должно меня интересовать? Я уже человек не местный. Я уже в дороге…

На эту пасху Соре-Ривка не только детей одела «с головы до ног», не только заказала новый костюм для Аншла, но и впервые за все время своего замужества позволила себе купить новый парик, сшить пару ботинок. А соседкам в женской синагоге она сказала:

— Раз муж не может купить мне ботинок, бог дал мне сына. Когда сын был дома, он мне здесь справлял ботинки, а теперь, когда сын в Америке, он присылает мне ботинки из Америки.

В этот праздник молящиеся небольшой синагоги слушали совсем иное, необычайное чтение торы. Никогда голос Аншла не звучал так, как в этот праздник. Он, с словно птица, заливался трелями, тянул каждую ноту, старательно выпевал каждое слово… Лицо Соре-Ривки и женской синагоге совсем по-особому светилось, ее глаза впервые сияли, лоб блестел из-под нового парика. Она слушала сладкий голос Аншла, и слезы стояли у нее в глазах. «Боже, за что я удостоилась такого?..» — думала она, считая себя счастливейшей на свете… И все женщины завидовали ей.

Глава пятая

Генех

Когда Двойра стала самостоятельно работать в собственной мастерской, она начала встречаться с молодыми людьми, рабочими. Один из них нравился ей больше других. Его имя было Генех.

И так как Двойра к нему очень привязалась и так как он оказал на нее большое влияние, что позднее проявилось в ее характере, мы напишем о нем подробно, хотя его жизнеописание не имеет прямого отношения к нашему повествованию.

Будучи маленьким ребенком, Генех спал в одной кровати с матерью. Два других братика тоже спали в этой кровати. В холодную зимнюю ночь, когда в доме не хватало теплых вещей, чтобы каждому укрыться, детишки от мала до велика залезали к матери в кровать, вытаскивались все старые, отслужившие свой век кафтаны и рваные одеяла, чтобы ими накрыться. Но все старые, отслужившие свой век кафтаны и рваные одеяла не обогревали так, как обогревал отцовский тулуп — свадебный подарок, полученный им от будущей жены, когда она шла с ним под венец. И хотя тулуп уже вытерся, а воротник, который некогда так красиво поблескивал и извивался, словно живой зверь, теперь облез, поблек, был мертв, — тем не менее, когда накрывались тулупом, в кровати появлялось такое тепло, что его хватало на всю семью, которая, скорчившись, «рученьки и ноженьки сплетя», сбивалась под ним. Когда же его снимали с кровати, всем казалось, что убирали единственную защиту от холода, все себя чувствовали так, точно лежали голыми на дворе. Этот тулуп будто нес в себе тепло отцовской преданности.

Отец, звали его Гдалье, усердно изучал священные книги и слыл большим их знатоком. Зимой по утрам сидел он за столом и вникал в Талмуд при свете керосиновой лампы. Огромная тень его простиралась по стене и поглощала половину комнаты. Голос звучал скорбно, монотонно, отдавался в комнате так, словно шел откуда-то издалека. В доме было холодно. Ночь хотела проникнуть сюда сквозь стекло и не могла, потому что стекла были плотно окованы ледяными цветами.

Сидит он, отец, в легкой рваной летней одежонке, раскачивается, как маятник, над фолиантом, и вместе с ним качается его тень на стене. Мать знает — он сидит дома, вместо того чтобы пойти в протопленную синагогу, потому что не хочет снять тулуп с кровати. Мать окликает его и наконец, сбросив тулуп с кровати, требует:

— Что ты сидишь дома в холоде? В синагоге же тепло!

Отец не отвечает. Хасид Гдалье молчалив, без надобности не говорит лишнего слова. Он остается сидеть и продолжает смотреть в лежащий перед ним фолиант, словно живет он не в наше тяжелое время и находится не в холодной комнате, а греется под лучами горячего солнца тех жарких стран, в которых пребывает мыслями…

Маленький Генех лежит вместе с матерью под тулупом, поглядывая оттуда на отца черными блестящими детскими глазенками. Тень отца на стене видит он гораздо отчетливей, чем самого отца. Эта тень внушает ему глубокое благоговение. Вся лачуга наполняется словами священной книги, которую читает отец. Исчезает холодная убогая кровать, в которой сбились бедные дети. В полумгле под отсветом керосиновой лампы кровать превращается в страшную гору, гору человеческих голов… Каждый поломанный стул начинает оживать. Висящие на стуле брюки, платье, ботинки, горшки, утварь оборачиваются живыми чудищами, дикими конями, скотиной, зверьми, птицами. Все живет, во всем живая душа. Это оборотни, собравшиеся сюда слушать чтение торы, дабы найти себе через это вызволение от заклятья, вернуть себе свое прежнее обличье…

Генех лежит возле матери… Он, мальчик десяти лет, уже изучающий Талмуд, чью головенку все хвалят, он лежит возле матери, как девчонка. Десятилетний мальчуган решает покинуть мамину кровать. Чтобы пройти испытание и победить ангела-искусителя, убеждающего остаться в кровати, он высовывает на холод свои голые ножки, выскакивает из кровати, натягивает рваные штанишки, рубашку, арбеканфес. Напрасно мать кричит: «Генех, ты же простудишься! Что ты делаешь, Генехл?» Генех, как и отец, не отвечает ни звуком. Даже отец прерывает на минуту свои занятия и произносит как бы про себя:

— Еще рано, вернись в кровать. Вода замерзла…

Генех отвечает отцу уклончиво:

— Я не хочу спать.

Генех подходит к воде, приготовленной для отца. Вода замерзла, и нечем совершить утреннее омовение рук. Вспоминает он, что в таком случае делает отец. Генех берет секач, отрубает кусок льда и перебрасывает его из ладони в ладонь. Лед обжигает, как горящий уголь, под ногтями жжет, как от крутого кипятка. Генех трет этим куском льда руки.

— Гдалье, посмотри, что вытворяет сынок! — кричит мать из кровати.

Гдалье знает, что мальчуган делает, и молчит, считая, что мальчик поступает хорошо.

Через несколько минут на стене уже качаются две тени: одна — большая, широкая, крупноголовая, с окладистой бородой, качается равномерно, не спеша, как маятник, а другая — юная, торопливая, словно ручеек, качается неистово. И два голоса слышатся: один — ровный, скорбный, приглушенный, точно чей-то далекий отголосок, другой — беспокойный, нетерпеливый, молодой голосок…

До тринадцати — четырнадцати лет своей жизни Генех был очень религиозен. Он унаследовал от отца тихую набожность, в которую, точно в талес, кутался смиренный дух мальчика. В нем всегда звучала тихая молитва. С детства его мозг был полон религиозных образов, которые вошли в него вместе со Священным писанием. Эти образы разжигали его фантазию, он жил их жизнью. Авраам, Исаак, Иаков, Иосиф с его братьями, пророк Моисей и все другие герои Библии были для него живыми людьми. Они заняли в его жизни больше места, чем будничное, убогое бытие родного дома. Его детская душа была полна тоски по святым местам, по святой жизни, внушаемой религией. Он верил в мессию, в вызволение мира, всей нетронутой чистотой и неутоленностью своего юного сердца, и каждый день ждал он пришествия той, второй жизни, которая непременно должна прийти, ждал так, как ждут чего-то реального, не вымыслом рожденного, ждал так, как в течение долгой и трудной зимы ждал прихода веселого, святого, чистого праздника пасхи…

В синагоге он сызмальства молился отдельно, стараясь, чтобы никто его не видел. Часто, когда он доходил до тех мест в молитвах, где речь шла об Иерусалиме, священном храме, мессии, он плакал и со всем простодушием детского сердца молил бога сжалиться над миром и ниспослать избавителя. Места в молитвах, где говорилось о мессии, были для него самыми святыми, самыми близкими и самыми важными, на них он останавливался, бывало, дольше, чем на всех остальных молитвах.

Глубокое религиозное чувство Генех перенял у своего отца, оно навсегда оставило свою печать в его душе и определило его поведение. Отец был молчалив. Зарабатывал он тем, что в приделе синагоги втолковывал премудрости Талмуда молодым людям, богатеевым зятьям. Но главным кормильцем в семье была мать, торговавшая мануфактурой. Она таскала на себе из дома в дом большие кипы ткани — полотна, ситца, шерсти. В базарные дни она на рынке открывала свою «лавку» для крестьян. Муж молча помогал ей установить прилавок на базаре, вынести товар, но помочь ей в торговле не мог, потому что совершенно не был пригоден к этому делу.

Гдалье был человеком молчаливым. Никогда, никогда он не произносил ничего лишнего. С его губ сходили считанные слова — если при нем рассказывали страшные вещи, если в доме случалось что-нибудь из ряда вон выходящее, будь то счастливое событие, будь то несчастливое, он не выдавал своих чувств, не выражал ни радости, ни горя, словно ничто его не трогало. На самом же деле он был нежным отцом. Когда с ребенком что-нибудь случалось, он целые ночи не спал, сидел со своей священной книгой возле кровати, молча ухаживал за ребенком. Он не ложился спать до тех пор, пока все дети не лежали в кроватях, накрытые старыми кафтанами, его тулупом. В холодные зимние ночи просыпался он затемно и тихо садился за книгу, чтобы не разбудить детей, никогда не уходил в синагогу прежде, чем затопит печь, прежде, чем проснутся мать и дети.

Что больше всего удивляло в этом человеке, это его тихая глубокая преданность своей жене. Хотя она была кормилицей семьи, то есть человеком мирским, а Гдалье имел дело с небесным ведомством, он все же не позволял жене таскать тюки, волочь доски для прилавка, а сам, бывало, устанавливал этот прилавок на базаре, доставлял сюда товары. Сердце разрывалось у Фейги, когда она видела своего Гдалье, занятого такими будничными делами. Но ничего не могла поделать, и Гдалье таскал тюки, как самый обыкновенный человек. Иногда, занятый перетаскиванием кип, он даже запаздывал на предвечернюю молитву.

Когда Фейга в такие дни возвращалась с базара, усталая и измученная, она заставала накрытый стол, на кухне был разведен огонь и горшок с теплой водой стоял над огнем. Стыдно было Фейге, что ее Гдалье занимается этим, она делала вид, что сердится, и с нежной укоризной бранила его:

— Слыхано ли, чтобы мужчина занимался подобными делами?

Когда дети были маленькими, Гдалье, бывало, ночами сидел у колыбели и убаюкивал ребенка, чтобы дать Фейге поспать. И сейчас, когда он слышит стон жены — под ребром ли у нее закололо, зудит ли кожа рук и лица, обожженная солнцем, на котором она жарилась целый день, — когда Гдалье слышит ее стон, он не может уснуть.

Тихо-тихо, чтобы никто не услышал, наколет он щепок, приготовит стакан чаю и, не произнеся ни слова, поставит возле ее кровати.

Когда Фейга видит этот стакан чаю, ей становится жаль мужа, жаль, что он не спит, и, чтобы скрыть от него свои боли, она старается не стонать. В этой семье никогда не услышишь громкого слова, сердитого окрика. Эту чету связывала глубокая непорочная любовь, напевом без слов пронизавшая ее скромную, бедную жизнь. Между мужем и женой не было сказано об этом ни единого слова, но один чувствовал другого так, как если бы они были одно тело и одна душа, и только Фейга иногда позволяла себе нежный упрек. Если она находила, что ее Гдалье, заботясь о ней, занимается делами, не приличествующими мужчине, ей было больно и вместе с тем приятно, и свои чувства выражала она, притворно сердясь:

— Полюбуйтесь только, чем мужчина занимается. Это дело женское, мужчины оно не касается!

Его же чувства находили свое выражение в тихом взгляде, который он бросал на нее украдкой…

И эта тихая целомудренная любовь, царившая между мужем и женой, отражалась на всем доме. Дети глубоко и нежно были привязаны к родителям и друг к другу. Жизнь родителей имела глубокое влияние на маленького Генеха и навсегда оставила свой след на его характере и мировосприятии.

Гдалье принадлежал к герским хасидам и раз в год на пятидесятницу ездил в Гер к своему раби. Когда Генеху исполнилось двенадцать лет, отец взял его с собой в Гер, чтобы он перед своим совершеннолетием увидел герского раби. Двор раби, сам раби, праздник произвели на двенадцатилетнего мальчика невероятное впечатление. И все же глазное было не в раби, не в застольной церемонии, не в горячей восторженности хасидов, хотя все это глубоко взбудоражило его душу. Главное было в единстве, в совместном пребывании такого множества людей в компанействе среди этих евреев. Отец и сын остановились в заезжем доме вместе с сотнями других хасидов. Все спали вместе, по трое-четверо в одной кровати, на столах, на скамьях. Все питались вместе. Здесь не было «моего» и не было «твоего» — все было общим. Хасиды держались все вместе, были друг с другом на «ты». А во дворе раби — будь то во время молитвы, будь то за столом — все одинаково теснились, все дружно толпились, все сообща пели, один другому клал руку на плечо, один другого брал за руку — и все дружно проталкивались, тянулись к человеку, который сидел во главе стола и, закрыв лицо руками, вздыхал. А когда ему подавали еду в большой-большой миске, он рукой отламывал кусок рыбы или отрывал кусок мяса и отведывал. Остальные кушанья, отодвинутые им для хасидов, расхватывались с тарелок, а кусочки еды, до которой дотронулся раби, крохами передавались друг другу. И если раби начинал толковать тору, все, как один, наклонялись, чтобы услышать слова раби, если кто-то за столом затягивал напев, все подхватывали, и если кто-нибудь пускался в пляс, все сплетались в едином танце, один подхватывал другого, один другого толкал в круг, один другого тащил за кафтан, волок за руку, вцеплялся в плечо, и все дружно плясали.

Так прожили пять дней, в течение которых все были слиты воедино — одна семья, один праздник.

Генеху казалось, что отцы, озабоченные, измученные поисками заработков взрослые люди, стали детьми. Весь мир стал свободен — «ушли домой из хедера», избавились от ребе.

Так будет, когда мессия придет, думалось мальчику. Но тогда хорошо будет евреям всего мира, и не только евреям, а всем людям всего мира, — все будут жить вместе, останавливаться в одном заезжем доме, вместе есть, вместе веселиться, плясать и петь вместе. Мессия станет раби, все на свете будут его хасидами — все люди на всем белом свете! Иных не будет — все на свете станут евреями.

И всем внутренним жаром, всем религиозным экстазом неискушенного мальчонки Генех взялся приблизить время пришествия мессии. Он полдня постился, подолгу молился, с искренним благочестием проникновенно шептал слова молитвы и верил, что каждый прошедший день приближает конец света — грядет, грядет, грядет мессия…

И вот однажды весь этот мир рухнул — исчезла всякая надежда, всякая вера.

Началось это с различных вопросов, которые с самого детства сверлили мозг мальчика. Вначале боялся он думать о них, старался довольствоваться общепринятыми объяснениями.

На первый вопрос каждого верующего мальчика: «Почему существуют благодеяние и грех?» — давали объяснения все, — каждый прибывший в город проповедник толковал, комментировал этот вопрос, каждая книга поучений пыталась представить дело так, что выбор бог предоставил человеку.

Но из этого вопроса вырастал другой, еще более глубокий, о котором юнец боялся думать.

«Почему бог создал инородцев и евреев? Различные верования? Он ведь всемогущ, почему он не сделает так, чтобы все в него верили? И опять же, раз он этого не делает, почему иноверцы виноваты в том, что они иноверцы? Почему они должны сгинуть?»

Тут подступила самая суть вопроса, к которой он страшился приблизиться: кто может меня убедить в правоте евреев, в том, что именно они служат истинному богу? Иноверцев-то ведь больше, чем евреев, ведь весь мир — иноверцы, евреев ведь меньшинство, где же доказательство того, что они, они единственные, знают верный путь?

И тогда возникло: «К чему-молиться? Зачем нужны богу мои благодеяния? Зачем ему мои славословия?» И впервые мальчик пропустил моление. Ничего не стряслось, не настало светопреставление, и сам он не умер…

Не с кем было ему поговорить обо всем этом. С отцом он не привык говорить о подобных вещах. Отец всегда молчал. Генех несколько раз обращался к нему с вопросами, и тот неизменно отвечал:

— Надо жить верой…

— А что делать, если нет веры?

Отец молчал.

Когда он попытался задать вопрос ребе, у которого учился, тот отвесил ему пощечину и сказал:

— Из тебя уже ничего путного не выйдет.

Один из усердствующих юношей, с которым Генех вместе изучал в синагоге трактаты Талмуда, ответил ему:

— Надо читать книги наставлений.

И он читал, книги поучений. Эти книги действительно пытались ответить на вопросы, но после всех разъяснений вопросы возвращались снова.

Долгое время Генех ходил сам не свой. Это были годы страданий и мук. Мир его детства распался на куски, а другой мир не возник. Он искал забвения в молитве. Но его моление уже не было молением, углубленное чтение священных книг не питало его души. Он еще, может быть, выбрался бы из трясины сомнений, в которую погружался, но товарищ по занятиям подсунул ему богохульные книжки на древнееврейском языке, укрепившие его в сомнениях и отнявшие остаток веры, которая еще теплилась в нем.

Мальчик бродил растерянный, и не было никого, кто взял бы его за руку и показал дорогу. Однажды попалась ему книга, которая на что-то указала, на мгновение озарила другой путь, но вот свет исчез, и тот путь снова погрузился во тьму.

Синагогу он посещал по привычке — молился, сидел над священными книгами, потому что иного занятия у него не было. Но в сердце было пусто, не было в нем того, ради чего следовало жить.

Как можно жить без надежды на избавление?

Отец замечал что-то неладное в сыне, но по своей привычке молчал. Несомненно замечал, потому что однажды вечером он произнес, словно ни к кому не обращаясь:

— Без цели в жизни как можно жить?

Но где же найти эту цель? И где дорога к этой цели? Разве он не искал ее с того самого дня, как впервые потерял дорогу?..

Лежал он долгие летние дни в леске неподалеку от кладбища, читал книжки, учился. Летом — в леске, а зимой — в женской молельне. Брал уроки русской грамматики сначала у грамотея-меламеда, потом втайне у студента из Литвы, который здесь учительствовал. Читал Смоленского[67], Мапу[68], иногда хватался и за русскую книгу. Ведь быть не может, чтобы он не нашел «цели»! Должна же она быть, иначе мир не имел бы смысла.

В ту пору появился здесь какой-то молодой человек из Жохлина, провел в городишке всего лишь день-два, побывал в синагоге, пытался заводить беседы с юношами. Генех прогулялся с ним в лесок, и приезжий рассказал ему о событиях в больших городах, об истинной справедливости, о любви к людям, о том, что многое зависит от сил и желания самого человека. Важнее всего было то, что он оставил Генеху несколько книжек, написанных на простом еврейском языке. Эти книжки произвели переворот в мыслях Генеха. Он и ранее знал о многом, но не вдавался в суть явлений, находившихся, казалось бы, на самой поверхности жизни… Две из этих книжек принадлежали перу Переца, это были — «Штраймл» и «Безответный Бонче».

«Штраймл», точно пылающий уголь, выжег в нем остатки веры и оставил в сердце открытую рану… А «Безответный Бонче» заронил в его сердце новые семена, и они залечивали рану…

С тем же экстазом и святой набожностью, с какой он ранее верил в посланника божьего, Генех уверовал теперь в нового мессию — в избавителя для Бонче[69].

Пятнадцать лет было мальчику, и к пятнадцати годам он уже пережил разрушение в душе одного мира и рождение в ней нового мира.

Генех стал мастеровым. Он учился у наборщика Гетца и зарабатывал двадцать пять рублей в сезон. Дома считали несчастьем, что мальчик бросил учение. Отец же, по своему обыкновению, молчал. Горше молчания было то, что он вовсе перестал замечать сына. Он жил с ним в одном доме, ел с ним за одним столом, но как бы не видел его. Отец умел сделать так, чтобы для него перестало существовать то, чего он не хотел видеть. Он не спрашивал сына, что тот делает, никогда не обращался к нему ни с единым словом, словно того вовсе не было в доме. А мать… Матери к ее заботам прибавился еще один повод для вздоха, — ведь сын ее стал мастеровым.

В ту пору Генех познакомился с Двойрой.

Глава шестая

Первое свидание

Знакомство Генеха и Двойры произошло в прекрасный субботний день после обеда в фруктовом саду у Итл. Это была чудесная суббота, суббота в месяце тамуз[70].

Светило солнце, на деревьях зрели яблоки, груши; крыжовник и смородина уже поспели, сливы еще были зелены, а вишен уже не было. Юноши местечка с книгами под мышкой гуляли по одной аллее, а девушки в выглаженных сатиновых платьицах, с книгами под мышкой гуляли по другой аллее. Возле легкого шалаша под разросшейся грушей эти аллеи пересекались, и всякий раз случалось так, что на этом месте парни и девушки встречались. При первой встрече состоялся только безмолвный обмен взглядами. При второй встрече один из парней засмеялся, девушки ответили пронзительным визгом и быстро пробежали мимо. При третьей встрече один смелый парень бросил девушкам слова: «Красные вишни падают с деревьев», на что смелая девушка бросила в ответ: «Зеленые яблоки — кислятина», При четвертой же встрече заготовщик Лейбуш, который прожил полгода в Лодзи и уже знал, как следует обходиться с девушками, остановил парней и начал «представлять» девушкам тех, с кем они еще не были знакомы.

Генех Липский, со своей стороны, представил заготовщика Лейбуша.

Двойру Злотник представила чулочница Ханеле, уже знакомая с этими юношами.

Двойре было тогда шестнадцать лет. То, что она была швеей, работавшей самостоятельно у себя дома, создавало ей «общественное положение». Старшие девушки дружили с ней. Несмотря на свои шестнадцать лет, Двойреле, с самого детства несшая тяжелый груз на юных плечах, выглядела не старше, чем тогда, когда мы с ней встретились в первый раз. Она стала только выше ростом, но выглядела ребенком, который рано стал все понимать. Напрасно мать пыталась заплести ее дикие курчавые волосы в две косы. Не помогли даже два красных шелковых банта, которые мать вплетала в эти косы. Волосы, которые накануне были помыты в бадье с горячей водой, сегодня растрепались и, как молодая трава, как нежные шелковистые растения, рассыпались по ее лицу, закрывая лоб, глаза. Двойреле движением головы приходилось откидывать их с лица. Она для своего возраста была мала ростом и напоминала ребенка, притворяющегося взрослым…

С тех пор как старший брат стал присылать деньги из Америки, а Мойшеле Бык приносить в дом свои заработки, мать стала наряжать Двойру. «Она ведь девушка», — толковала мать Аншлу. И у Двойреле были нарядные ботинки на ногах и — чудо из чудес — новое нарядное шерстяное платье, сшитое «по последней моде», с высоким подкладышем сзади и гладким лифом.

Впервые в жизни Двойра познакомилась с молодым человеком. Собственно, этих молодых людей она знала давно — кто с кем не знался в этом маленьком местечке! Но впервые в жизни она была «представлена» молодому человеку и не знала, что делать, что сказать. Она стала бледна как мел, в висках у нее стучало, две синие жилки напряглись на шее и проступили сквозь тонкую смуглую кожу, сердце билось так, что его удары можно было расслышать… Потом она покраснела, потом снова побледнела и, наконец вспомнив, что на ней новое субботнее платье, сшитое «по последней моде», понадеялась на свой наряд и успокоилась.

Еще больше, чем она, растерялся Генех Липский. Он, который был таким «деятелем» среди юношей, что они боялись рот раскрыть в его присутствии, — ведь Генех все знал лучше всех, — совершенно терялся в обществе девушек. Он не мог смотреть девушке прямо в лицо, взгляд его устремлялся вниз, и говорил он так, точно «мышкам на ушко тайну поверял». Большерукий, с длинной вытянутой шеей, стоял он, как и она, покрасневший, помертвевший, и глупо улыбался.

Сначала все, и молодые люди и девушки, шли вместе, а заготовщик Лейбл с чулочницей Ханой вели разговор за всех. Понемногу от общества стали отделяться пары, у каждого оказалась своя «симпатия», и молодежь разошлась по разным дорожкам. Остались на месте только Генех и Двойреле — они в «обществе» друг друга оказались в первый раз и еще не знали, как им себя вести.

Долгое время безмолвно ходили они по аллеям, у обоих учащенно бились сердца, оба глядели куда-то в сторону, и оба не знали, о чем заговорить. Дух Двойреле поддерживало ее новое платье, новые башмаки, а дух Генеха — гуттаперчевый воротничок, впервые надетый им ради субботней прогулки в саду…

Проходя мимо яблони, густо покрытой плодами, они нечаянно тряхнули ее, с дерева сорвалось и упало к их ногам румяное спелое яблоко. Генех поднял яблоко, некоторое время держал в руке, словно не зная, как с ним поступить, и вдруг, не выговорив ни слова, подал его Двойреле.

Девушка испугалась — она стеснялась взять яблоко, но и боялась отказаться от него. Чтобы не показаться провинциалкой, она без единого слова взяла яблоко и держала в руке, не зная, что с ним делать.

— Двойра, мне очень хотелось бы встретиться с вами наедине, — сказал Генех, глядя при этом куда-то в сторону.

— Зачем наедине? — спросила Двойреле, не понимая, куда он клонит.

— Мне хотелось бы встретиться с вами отдельно от всех, чтобы никого не было.

Двойреле молчала.

— Мне нужно кое о чем с вами переговорить, — добавил он спустя некоторое время.

— Почему бы и нет? Мы можем встретиться, — ответила Двойреле с забившимся сердцем.

Оба молчали, словно совершили что-то предосудительное. Первой, напомнившей о «рандеву», была Двойреле.

— Где же мы встретимся? — сказала она.

— Мы встретимся у старой мельницы… Я там буду вас ждать.

Двойра не ответила. В это время подошла подруга и спросила:

— О чем вы беседуете? Секрет? О, прошу прощения.

— Нет, совсем не секрет. Мы ни о чем особенном не говорили, — оправдывалась Двойра.

Весь дальнейший путь они все, молодые люди и девушки, снова шли вместе. Чулочница затянула песню, и Генех с Двойрой не имели возможности договориться. Но когда достигли аллеи, где молодежь стала расходиться, и все, по обыкновению, подали друг другу руку, а Генех, в свою очередь, тоже протянул руку Двойреле, опять-таки она первая напомнила о встрече.

— Да, — проговорила она так неожиданно и странно, что это «да» потом долго-долго звучало в ушах Генеха как нечто необыкновенное. Ему казалось, что в этом «да» таилось так много красоты, так много обаяния, так много, что этого не выразить словами.

«Она сказала „да“», — повторял Генех про себя на тысячу ладов.

«Она сказала „да“», — Генех козленком прыгал по переулкам; будь это в его силах, он землю схватил бы и целовал… Ой, если бы он мог кому-нибудь рассказать…

Оба они не спали в эту ночь. У Двойры было спрятано зеркальце, и теперь она его терла, протирала и, когда никто не видел, смотрелась в него. Свои распущенные вьющиеся волосы девочка заплела косой и, чтобы они не расплелись прежде, чем она уляжется спать, туго перевязала красным бантом.

Генех перед тем, как лечь спать, стирал свой гуттаперчевый воротничок.

Назавтра Двойреле пришлось трижды распарывать криво простроченные швы сорочки из приданого Хане-Рейзл. Мать весь день твердила, что ее дочь кто-то сглазил, не приведи господи, — щеки у нее пылают, и выглядит она так, будто у нее жар. Он заметил уже давно, заявил отец, что девушке вроде нездоровится.

— Мне уже давно показалось, что с девочкой неладно, но не говорил…

— Аншл, ты меня пугаешь. Что тебе показалось, что? — спрашивает Соре-Ривка.

— Она бродит, точно в нее вселился нечистый дух.

— Молчи уж лучше, молчи… Недругам нашим пристало говорить такое…

Когда наступил вечер, Двойреле впилась глазами в домашнее зеркало, которым служило стекло в дверце шкафика, занавешенное изнутри маминой черной кофточкой (изобретение Мойшеле Быка!), неотрывно смотрелась в него, заплетала волосы косой, вплетала в косу новую красную ленту. И, как нарочно, матери захотелось узнать: «Что за причина особенная? Чем отличается сегодняшний день?» Счастье, что отца дома не было — он ушел к вечерней молитве в синагогу. Двойреле надела праздничную кофточку и вышла, гулять.

— На аллею, — сообщила она.

У шлагбаума на дороге, ведущей к мельнице, Генех уже ждал ее. На нем был свежевыстиранный гуттаперчевый воротничок с прихотливо завязанным бантом. В руках у него была бог весть где раздобытая тросточка от зонтика, и он молодцевато помахивал ею.

Заметив ее приближение, он решительно застегнул свой распахнутый кафтан, движением руки задвинул пейсы за уши, франтовато повел тросточкой и порывисто кинулся ей навстречу. Подбежав к ней, он вдруг остановился и стал улыбаться.

— Двойреле, — сказал он и запнулся.

Она не ответила.

До рощи шли молча. Подойдя к водяной мельнице, они уселись на старое бревно. Девушка заговорила первая.

— Зачем вы позвали меня? — спросила она с притворной досадой.

— Ни за чем, — улыбнулся он.

— Почему вы меня позвали? — спросила она снова.

— Просто так.

— Разве можно позвать просто так? — сказала она.

— Я хотел прочитать вам кое-что, — проговорил наконец Генех.

— Что вы хотели мне прочитать?

— Стихотворение.

— Стихотворение? — переспросила Двойра.

— Да, красивое стихотворение нового поэта.

— Прочитайте мне.

Генех вынул стихотворение, напечатанное в полученном им новом еврейском сборнике. В этом стихотворении говорилось о весне, о мае, символизировавших Свободу. При чтении стихотворения Генех воодушевился и почувствовал себя свободней.

— Вы понимаете, что поэт подразумевает под весной?

— Нет, не понимаю…

— Он имеет в виду не просто весну, а свободу — люди сбросят с себя цепи рабства и станут свободны… Когда минет «зима» и наступит «весна», воды освободятся от «льда». Понимаете вы, что поэт под этим подразумевает?

— Нет, — мотнула головой Двойреле.

— Он говорит о том времени, когда люди сбросят с себя цепи, надетые на них тиранами; когда они освободятся от рабского гнета, тогда придет «весна» и вечная свобода будет сиять над миром. Теперь вы понимаете?

— Да, — кивнула головой Двойреле.

Он вдруг перестал читать и задумался.

— О чем вы думаете? — спросила она.

— Ни о чем… А знаете ли вы, зачем я вас сюда позвал? — спросил он вдруг.

— Нет, — покачала головой Двойреле, страшась того, что Генех хочет ей сказать.

Но Генех ничего не говорил.

— Почему же вы мне этого не скажете?

— Еще не время… Пока не могу еще сказать, — уклонился Генех, — это очень серьезная вещь, это дело жизни и смерти.

Эти слова испугали Двойреле, она стала серьезна. Вместе с тем ее радовало, что Генех собирается говорить с ней о такой вещи, которая «дело жизни и смерти», но спросить, о чем же хочет он с ней говорить, она не отважилась.

Долгое время они оба молчали. Ночь спускалась медленно и тихо. Из леса потянулась и поплыла завеса мглы, обволакивая облака, солнце ушло в какой-то чужой край, последние остатки багрянца потонули в синей реке, залившей половину неба.-На мир сошла благодатная печаль…

Долго сидели они оба и смотрели, как синяя река на небе поглощает каждое светлое облачко, как с минуты на минуту становится все темнее и темнее.

Они между собой не говорили и не глядели друг на друга. Когда же оба наконец поднялись, чтобы вернуться назад в город, они поймали себя на том, что держатся за руки…

Глава седьмая

За священное дело

Для Двойры началась новая жизнь, жизнь, полная смутных ожиданий. В ее молодой крови расцвело нечто такое, чего она еще не знала, вокруг ее души развертывались голубые полотнища снов, еще неведомых снов… Она сидела у швейной машины, строчила сорочки для невест, для рожениц, и в каждый стежок вплеталась ее мечта, ее желание…

Вечером, одевшись, чтобы выйти «прогуляться по аллеям», как девушка говорила матери, она уходила к шлагбауму. Там с тросточкой в руке, всякий раз с новой книгой под мышкой, он уже дожидался ее, со смущенной улыбкой спешил ей навстречу и в растерянности останавливался. Притихшие, подходили они к бревну у старой, скрытой тополями, водяной мельницы.

Каждая их встреча была новой песней. Каждый раз, когда они молча, с взволнованно бьющимися сердцами подходили к мельнице, творилось новое чудо любви, вновь и вновь становились они женихом и невестой…

Разговоров они не вели. Подойдя к колоде, Генех смущенно вынимал книжку из-за пазухи и спрашивал:

— Двойра, хотите кое-что послушать?

— Да, — отвечала она.

И Генех начинал читать вслух, все разъяснял ей, растолковывал. Юноша жил в мире книг, и, когда он углублялся в чтение, оживал, переставал стесняться, и все, что хотел ей сказать, говорил, будто вычитывая из книжек…

Двойра и понимала и не понимала его, но разве так важно было понимать? Для нее книжки Генеха были тем же, чем была священная тора для ее матери, она смотрела на него с гордостью и уважением. Девушка испытывала великое благоговение перед Генехом, была благодарна ему за каждое слово, обращенное к ней, за то, что он ходит с ней, читает ей. Она не понимала, почему он это делает.

Генех с его книжками был для Двойры тем же, чем был для ее матери читающий тору отец.

Возле мельницы в один из вечеров, после чтения какой-то книги, Генех пришел в хорошее настроение и сказал ей:

— Двойра, я хотел бы с вами поговорить об очень важной и серьезной вещи. Я уже давно собирался сказать, но не знал, должен ли я… Мне неизвестно — хотите ли вы… Говорить ли мне?

— Ну, что ж, извольте говорить. — У нее забилось сердце.

— Не думайте, что жизнь — это легкое дело. Жизнь — это серьезная вещь. У каждого должен быть в жизни долг, и этот долг он должен выполнить. Понимаете ли вы меня?

— Да, — кивнула она головой, хотя не поняла.

— Хотели бы вы взять на себя этот долг? Но так, чтобы никто вас не неволил, а по собственному доброму желанию.

— Что за долг? — спросила она.

— Долг перед священным делом.

— А что такое «священное дело»? — спросила она.

— Священное дело — это революция.

— Революция? — испуганно спросила Двойреле.

— Да, — уверенно ответил Генех, и вся его юношеская робость исчезла, — свобода, великая свобода для всех людей — это священное дело.

От значительности этих слов Двойреле потеряла дар речи. Она смотрела своими большими глазами на Генеха, и вся искренность детской души сосредоточилась в этом взгляде. От страха и строгой серьезности она не могла заговорить.

— Хотите ли вы тоже, как мы все, взять на себя этот долг перед священным делом, долг перед свободой всего человечества?

— А что нужно делать, когда берут на себя долг перед священным делом? — Последние слова Двойра робко пролепетала, словно боясь осквернить своими губами эти святые слова, и смотрела на Генеха умоляюще — пусть он ее научит.

— Надо быть готовым выполнить этот долг в любое время.

— В любое время? — повторила Двойра последние слова.

— Даже ценою жизни, — отрезал Генех.

— Даже ценою жизни? — в страхе повторила машинально Двойра.

— Понимаете ли вы, что я имею в виду?

— Да, я понимаю, — ответила Двойра.

— А готовы вы выполнить этот долг, даже заплатив своей жизнью?

Двойра, не в силах произнести ни слова, утвердительно кивнула головой.

— А если потребуется жизнь отдать за священное дело, вы отдадите свою жизнь? — спросил в упор Генех.

Двойреле решила, что свою жизнь за священное дело она должна отдать тут же на месте, и была готова сделать это без промедления.

— Да, я отдам мою жизнь за священное дело, — сказала Двойреле дрожащим и смиренным голосом, словно стояла в синагоге перед самим богом.

— Отныне мы брат и сестра. — Генех протянул ей свою руку.

Они пожали друг другу руки со всей серьезностью, всей верой, всей чистотой своих юных сердец.

— В субботу я представлю вас моим товарищам в лесу, — сказал Генех.

— Хорошо, — ответила Двойреле с глубокой признательностью.

— Одно вы должны помнить: вступивший в партию обязан хранить эту тайну, даже умереть, но не выдать ее.

— Даже умереть, — повторила Двойреле.

Они ненадолго замолчали…

Огромная неведомая радость охватила обоих, радостным было их молчание. Ни к чему им были слова. Только Генех постукивал своей тросточкой.

— Хорошо, хорошо! — говорил он.

— Что хорошо? — спросила Двойреле.

— Жизнь… Мир… Стоит жить, и не жаль умереть. Вы согласны?

— Да, — ответила Двойреле.

И вдруг Двойреле неожиданно сказала:

— А почему вы мне все еще говорите «вы», раз мы брат и сестра?

— Да, вы правы. Мы не должны говорить больше друг другу «вы». Мы должны говорить «ты».

Но перейти на «ты» Генех не мог. Гораздо лучше с этим справилась Двойра.

Она первая сказала ему «ты».

— Генех, — сказала девушка, — я счастлива, что мы с тобой встретились. Ты тоже счастлив? — Тут же она так перепугалась своего обращения на «ты», что не смогла продолжать… Следующее «ты» уже замерло у нее на языке.

Генех некоторое время не отвечал. Он смотрел куда-то в сторону. Потом наконец пролепетал:

— Конечно, я счастлив…

Оба они покраснели и тут же побледнели. Их сердца так громко стучали, что каждый слышал стук сердца другого.

Так они довольно долго просидели молча. Вдруг случилось невероятное — Двойреле обняла Генеха и поцеловала.

Если бы в эту минуту перед ними разверзлась земля, они спрятались бы в ней от самих себя. Из глаз Двойреле брызнули крупные слезы. Закрывая лицо руками и платком, она пыталась скрыть их, но все было напрасно, и Двойреле, припав лицом к плечу Генеха, плакала.

Генех, не поднимая глаз на нее, гладил ее волосы.

— Почему вы плачете, Двойреле? Почему вы плачете?

— Не знаю, — ответила Двойреле, продолжая всхлипывать.

Генех больше ни о чем не спрашивал.

Было уже совсем темно, когда Двойреле успокоилась. Молчаливые, возвращались они назад. Перед тем как проститься, Генех неожиданно произнес:

— Ради священного дела нужно всем пожертвовать, всем, даже любовью. Вы понимаете, Двойреле?

А потом она всю ночь думала о том, как ничтожна она, что не выдержала и осквернила священное дело своей грешной любовью.

Словно прутьями, ее хлестало раскаяние в том, что она осквернила священное дело своей любовью. Генех принял ее в мир священной тайны, поднял и перенес в иной, более возвышенный, более красивый мир, а она все осквернила своей глупой любовью.

Хотя происшедшее вчера между ними было, по ее мнению, той самой настоящей святой любовью, о которой она читала в книгах, а поцелуй их связал, обручил навеки, до последнего дыхания, она тем не менее терзалась: какую цену, какое значение может иметь ее грешная любовь перед лицом священного дела, в которое посвятил ее Генех?

Несколько вечеров после этого она не выходила к водяной мельнице — ей было стыдно снова встретиться лицом к лицу с Генехом. Кроме того, она почти не сомневалась, что Генех больше не ждет ее и все между ними кончено.

Когда же в субботу Двойреле увидела его с товарищами в саду, сердце ее затрепетало, она боялась посмотреть в его сторону — стыдно и страшно было встретиться с ним глазами.

Как же она поразилась, когда Генех приблизился к ней и тихо произнес:

— Двойреле, я хочу с вами кое о чем поговорить…

Она покраснела и притворилась, будто не слышит. Их окружала шумная гурьба подруг и товарищей. Они знали, что Генех и Двойреле «крутят любовь». Из солидарности они обогнали их и оставили одних — сделали так, чтобы Генех шел с Двойреле.

— Почему вы не выходили к мельнице? Я дожидался вас каждый вечер, — сказал Генех.

— Прошу вас «о прощении», — прибегнув к выражению, вычитанному из романов, ответила Двойреле, разглядывая носки своих ботинок.

— За что? — спросил Генех.

— За тогдашнее… Вы сами знаете, за что.

— Это я должен вас просить «о прощении», — воспользовался Генех тем же выражением, — сегодня собрание в лесу… Вы пойдете со мной? Сегодня будут важные новости. Я хочу представить вас моим товарищам.

Двойреле подняла на него глаза. В ее взгляде была благодарность.

— Не знаю, приду ли я, — проговорила она, запинаясь.

— Почему? Вы передумали? — спросил Генех.

— Я осквернила священное дело.

— Это я осквернил священное дело, — проговорил Генех, понизив голос.

После долгого молчания Генех снова спросил:

— Вы придете?

— Должна ли я прийти? — ответила Двойреле вопросом.

— Да, вы должны прийти. Я буду ждать вас у дороги, у большого тракта.

Подошли товарищи с подругами, и Генех с Двойреле прекратили разговор.

Глава восьмая

Последнее свидание

Генех прохаживался возле домика Аншла, украдкой бросая взгляды на затянутые белыми занавесками окна. По тени на одной из занавесок он узнал ее. Двойреле сидела у окна и читала.

Он по тени узнал ее, следил за тем, как эта тень колеблется на занавеске, и ему виделась ее пышноволосая головка, склоненная над книгой, два-три локона, выбившихся и упавших на ее щеки. Один раз он разглядел сквозь щель между занавесками ее затылок, это уже была не тень, он видел его во плоти, видел его наклон, покоящуюся на нем густую косу. В другой раз он увидел часть ее лица, уткнувшийся в ладонь подбородок, потом — снова ее тень, точно слепок с нее, весь ее прелестный стан, будто отраженный в воде. И тенью ему любоваться было милее, чем ею. Казалось, что в тени было больше от ее существа, от ее характера, чем в ней самой… Каждый раз, когда Генех проходил мимо домика и взглядывал на окно, сердце в нем замирало от радости и восторга. Он чувствовал, что чем-то обогатился. Всякий раз, улавливая часть ее затылка, лица, руки или видя только тень, он открывал в Двойреле новое очарование, новую прелесть, и это наполняло его счастьем.

Она не знала, что он кружит по переулку, бродит возле ее дверей, но как бы затем, чтобы дразнить его, она нарочно сидела у окна, свет зажженной до поры лампы слегка падал на нее, и еще отчетливей проглядывало в подвижном силуэте девушки все богатство таившегося в ней обаяния, душевной мягкости, все благородство, запечатлевшееся в продолговатых очертаниях щек, вся грусть, исходившая из нависших над глазами ресниц, вся жалость, которую вызывала к себе ее нежная юная шея…

Все это ему так ясно рисовалось в силуэте на белых занавесках, представлялось так отчетливо, когда Двойреле склоняла голову над книгой и глазами впивалась в страницы, что ее очарование песней вливалось в жилы Генеха и радость утоляла жажду его тоскующего сердца.

Была пора тоскливых дней поздней осени. Быстро опускались вечера, с ними преходили тоска и печаль, мрачность угрюмых дней ложилась на душу гнетущей тяжестью, давила, душила… Сердца в такие дни безотчетно ноют, тоскуют, ищут исхода, в них вторгается какое-то смутное раскаяние, сожаление о прошедших днях и страх перед грядущими.

Когда наступали такие вечера и тоска поселялась в душе Генеха, он бежал в Синагогальный переулок, вертелся возле домишка Аншла, чтобы хоть сквозь щель, сквозь стекло увидеть тень девичьей головы на белой занавеске.

Вот уже час, как он бродит по переулку взад и вперед. Ночь надвигалась так медленно, что ее приближение было еле заметно. Темные покрывала тянулись по небу и поодиночке поглощали озаренные заходящим солнцем тучки. Еще они, окаймленные огнем, трепещут, как живые золотые рыбки в воде, и бросают свой мерцающий свет сквозь темные прозрачные покрывала, которые все ширятся, тянутся над ними, заволакивают их, заволакивают, гасят их свет, и от каждой полосы, тянущейся по небу, падает на землю незаметная тень. Эти легкие прозрачные тени падают с неба, окутывают домишки, деревья, поля. Зелень лугов чернеет. Деревья становятся чужими и незнакомыми, словно выросли тут вдруг… Из труб над домами поднимаются маленькие легкие облачка дыма, то там, то сям вспыхивает огонек зажженной лампы. Улица пустеет. Голоса распевавших детей умолкают — матери зовут их в дом. По переулку бежит еврей, спешащий в синагогу к вечерней молитве. Поодиночке возвращаются домой коровы, поздно пригнанные с поля. Девушка ведет по переулку упирающуюся козу. Коза не хочет идти, девушка тащит ее на веревке и громко плачет. Все больше становится освещенных окон, кто-то выходит и закрывает ставни.

Наступила ночь.

А Генех все бродит под окном.

Ему хочется, чтобы она вышла к нему, чтобы она почувствовала его присутствие, и все же он не решается что-либо предпринять, чтобы дать ей знать о себе. Что он ей скажет? Зачем он ее позовет? Как хочется ему сейчас пройти с ней между высокими тополями к водяной мельнице, сидеть там на обрубке бревна и заглядывать в затянутую зеленью и мхом черную воду, ни слова не говорить, только сидеть и молчать, и чтобы ночь укутала их, как это не раз бывало летом…

Генех знает — он, быть может, в последний раз ее сегодня увидит. Перед уходом он должен ей что-то сказать. Вот Генех подходит к окну — постучать бы по стеклу! Нет, он этого не сделает. Это не страх, но что-то в нем протестует, сопротивляется…

И пока юноша, полный тоски, стоит в нерешительности, кто-то выходит из дверей домика Аншла. Может, это мать, а может — брат. Генех быстро шагает по переулку. Когда он подходит ближе, ему предстает нечто родное — единственная его отрада, воплощенная в этой маленькой детской фигурке. Он чувствует, хотя не видит, ее вьющиеся, ниспадающие на лицо локоны.

Подойти или не подойти? Он смотрит на нее, она смотрит на него, и прежде, чем он успевает на что-нибудь решиться, она уже стоит возле него и улыбается, глядя ему в лицо.

— Генех? — спрашивает она и озирается — не видит ли кто.

— Да, — лепечет он.

— Я вас совсем не узнала! — произносит она в испуге и снова оглядывается.

Оторопелый, стоит он и не знает, что сказать.

— Боюсь, как бы кто-нибудь не вышел, — говорит она и смотрит на дверь дома.

— Тогда я уйду, — произносит он, готовый уйти.

— Подождите у шлагбаума. Я сейчас выйду, — говорит она тихо-тихо, словно поверяя ему тайну, и скрывается в дверях дома.

И стоит он, опьяненный этой тайной, раскаивается в чем-то, сердится на себя неизвестно за что.

Словно завороженный, направляется он медленным шагом к мельнице. Ждет у шлагбаума. Двойреле появляется, еще издали узнает он ее фигурку. Девушка приближается, будто выплывая из тьмы. Генех не идет ей навстречу, а ждет, пока девушка, закутанная в платок, подойдет к нему. Она какая-то необычная, впервые видит он ее закутанной в платок. Двойра медленно приближается.

— Генех, — говорит она, — вы хотели меня видеть?

— Да, — сказал он, — и да и нет… Я и хотел вас видеть, и не хотел…

— Как это понять? — спрашивает она.

— Так, как я говорю…

Неожиданно прикоснулся он к складкам ее платка.

— Платок носите. Я еще ни разу не видел вас в платке.

— Это мамин, — говорит она, — я спешила.

Оба замолкают.

— Что вы читали? Я в окно видел, вы читали…

— Я читала ту самую книгу, которую вы мне дали.

— Какую?

— Ну, вы ведь знаете, — говорит она смущенно, — русскую.

— Нравится она вам?

— Я не все понимаю.

Оба снова замолкают.

— Знаете, Двойреле, я уезжаю отсюда, — говорит он вдруг.

— Куда? — спрашивает она.

— В Варшаву, — отвечает он коротко.

И снова оба молчат.

— Мне здесь нечего делать.

— А священное дело? — тихо спрашивает она.

— Там я смогу больше совершить, — говорит Генех.

— Конечно, — кивает она головой.

— Мне здесь не у кого учиться. Я оторван от всего мира — ни книг, ни учителей. В Варшаве найду учителя, буду учиться, встречаться с людьми.

— Конечно, — кивает она головой.

— Я хочу знаний… Ничего тебе не совершить, если ты невежественный человек. Я хочу изучать языки, науки. Не для того, чтобы сдавать экзамены, а для себя. Я хочу много знать.

— Вы так много знаете! — говорит с восхищением Двойра. — Разве вам нужно еще учиться?

— Что я знаю? По сравнению с местными парнями я знаю много — прочитал несколько книжек, которых сам как следует не понял… Я — невежда, ничего не знаю. Никогда ничему не учился. Пустота. Что можно сотворить при помощи пустоты? Нет веры в себя, ни во что нет веры, когда ты пуст…

— Знала бы я хоть половину того, что вы знаете! — сокрушенно говорит Двойра.

— Я ничего не знаю, Двойра. Поверьте мне — я ничего не знаю и ничего не понимаю. Я всех ввожу в заблуждение. Для нашего местечка, для местных парней я — знающий. Но что, собственно, я знаю? Чему я учился? Кто меня учил? Иногда мне кажется, что я пустой хвастун, верчусь в кругу невежд, сам невежда, позер, вру на чем свет стоит. Как я могу проповедовать, что я могу сделать для священного дела, когда я невежда?

— И что вы собираетесь делать?

— Поеду в Варшаву. Сразу же после праздника пускаюсь в путь. Я уже свои вещи увязал. Несколько рублей на первое время тоже есть. Попытаюсь найти работу. А нет — буду голодать. Какая разница? Познакомлюсь с интересными людьми. Свяжусь с кругом интеллигентных рабочих. Может, войду в кружок, где читают лекции. Буду учиться, буду брать книги в библиотеке. Когда чему-нибудь научусь, буду знать, что я должен делать, и, быть может, что-нибудь смогу совершить. А тут, чего я тут достигну?

— Вы правы, — в знак согласия Двойра кивает головой, — вы правы! Вы всего достигнете! — Девушка с восторгом смотрит на Генеха, и глаза ее сияют.

— Я совсем не уверен, что смогу чего-нибудь добиться, — говорит Генех, — совсем не знаю, достигну ли чего-нибудь, — добавляет он тихо.

— Вы многого достигнете!

— Почему вы так уверены? — улыбается Генех.

— Да, да, не смейтесь, вы когда-нибудь будете одним из величайших людей, вы сможете всего достигнуть,

— Откуда вы это знаете? — смеется Генех.

— Да, я это знаю, потому что верится в то, что вы говорите. Вы как-то умеете так говорить, что прислушиваешься к каждому слову. Когда вы говорили в лесу, мне иногда казалось, будто говорит знаменитый раввин. И хотелось делать все, что вы велели, как если бы большой раввин велел.

Генеха ее слова привели в смущение, но вместе с тем они вызвали в нем новый прилив энергии, вселили веру в себя. Но он не хотел поддаваться обольщению ее слов, ему как-то неловко было перед собой.

— Я хочу принести пользу моей жизнью. Иначе стоит ли жить? — говорит он.

— Вы правы, — отвечает Двойра.

— А вы ведь тоже уезжаете, — меняет Генех разговор, — я слышал, будто вы уезжаете в Америку.

— Да, брат выслал шифскарты, чтобы нам всем туда переехать. Не знаем еще, когда поедем… Но что меняется от того, где я буду жить?

— Почему вы так говорите?.

— Какую пользу может принести моя жизнь?

— Каждый может принести пользу своей жизнью. Вы будете жить в Америке, работать там на пользу священного дела, а я — здесь… И эта работа будет нас объединять… Великий идеал… — добавляет он, понизив голос и запинаясь.

Она устремляет на него свои большие глаза.

— Идеал объединяет людей, где бы они ни находились.

— Значит, мы не будем разлучены? — Двойра снова поднимает свои большие глаза и вглядывается в него.

— Да, идеал нас объединит, где бы мы ни находились.

— Вот и хорошо, — произносит она словно про себя.

Две крупные капли покатились из больших глаз Двойреле. Она сквозь слезы с благодарностью смотрела на юношу.

Теперь священное дело предстало ее воображению как нечто религиозное, божественное, чему надо служить, и тогда оно может творить чудеса.

Ее слабое женское сердце не выдержало. Она готова была схватить руки Генеха и целовать их, но стыдилась, боялась что-то нарушить этим. И только слезы лились из ее глаз.

Генех некоторое время молчал. Вдруг он погладил рукой ее плечо и спросил:

— Что вы плачете, Двойреле?

— Не знаю. — Двойра вытирала глаза концами платка.

— Вы не должны плакать. Революционерам не к лицу слезы. Революционеры должны мужественно идти навстречу борьбе.

— А вот я уже и не плачу, — сказала Двойра, в испуге вытирая глаза и сквозь слезы улыбаясь ему.

— Революционеры должны быть сильны.

— Конечно. — Двойра согласно кивала головой.

Оба уселись на бревно возле мельницы. Было уже очень темно. Они не видели, а лишь чувствовали друг друга. Оба сидели и, держась за руки, молчали.

— Я тоже хотела бы принести пользу своей жизнью, как и вы, — сказала Двойра, ощущая его руку в своей.

Генех не ответил. У него было такое состояние, словно он обрел крылья. Несказанная радость наполнила его душу. Сомнения ушли, все, что было окутано тьмой, осветилось, и он перед собой увидел свой путь ясным, озаренным до конца.

Перед тем как расстаться, Генех быстро вложил в руку Двойры маленькую, обернутую в бумагу книжку и, не проронив ни слова, ушел.

Дома Двойра развернула пакет. В нем оказалась книжка Переца, а на титульном листе была выведенная от руки надпись:

«Священное дело нас объединит».

Больше она его не видела.

Глава девятая

Новые вести из Америки

От Шлойме-Хаима, от старшего сына, есть новые веста. Раньше писал он, что вышлет шифскарты для Двойреле и Мойшеле Быка, а после этого замолчал без малого на год. И когда уже перестали надеяться, когда и думать забыли о переезде в Америку, вдруг прибыл пакет с шифскартами для всей семьи, для всей семьи разом, да еще вдобавок целая сотня на расходы до отплытия. Шифскарты, пишет он, получены им на выплату… И еще пишет: по приезде застанут они приготовленный для них меблированный домик, с хозяйством, со всем необходимым, а горшки свои мать может оставить, не таскать с собой. В Америке тоже нетрудно раздобыть горшки. «Не разводите канители, а сделайте по-американски — „ари гоп“[71], у вас там не такие пожитки, чтобы долго укладываться, шутит он, соберите ваши „бебехи“ и переправьтесь, чтобы вам быть здесь к новому сезону, когда наступит „бизи“[72], чтобы вам не попасть в „слэк“[73]».

Аншл, правда, не понимал, что означают эти слова, но тем не менее растолковал жене:

— Это он хочет, чтобы мы приехали вовремя, к такому сроку, когда у нас, к примеру, начинаются занятия в хедере.

И еще он прибавил:

— Соре-Ривка, наш сын сошел с ума, не иначе.

— Почему сошел с ума?

— Как это — взять с бухты-барахты и переправиться в Америку!.. Что это — перемахнуть через водосточную канаву? Шутка ли, перебраться в Америку!..

— Ты же всегда этого хотел… Только и расписывал в письмах, что все здесь прахом идет, спрашивал, когда наконец явится мессия?

— А разве все, что говоришь, нужно тут же делать? Мы еще успеем поехать в Америку. Давай сначала посмотрим, как он там преуспел в Америке.

— Как так? Дитя принесло себя в жертву ради того, чтобы забрать нас туда… Все распродал, задолжал всему свету, бог весть что сделал, только бы нас туда забрать, а тут вдруг на тебе…

— Ах, так! Ничего тебе другого не хочется — только подавай Америку. Я тебя спрашиваю, чего тебе здесь не хватает? Кто меня уверит, что в Америке мне будет лучше? Куда ты разогналась, куда? Что за спешка, что тебе приспичило?..

— Мне? Ты же только и делал, что кричал: Америка! Ты же всегда говорил об этом, писал письма, всему миру житья не давал. А теперь, когда дошло до дела, когда наш сын столько потрудился, чтобы нас переправить к себе, ты валишь на меня, будто я хотела Америку, будто я это задумала!

— А то что же, я хотел?

Между ними началась ссора, словно стряслось бог весть что. Аншлу, который раньше жаждал ехать в Америку, казалось теперь, когда до этого дошло, что наступает конец света. Но Соре-Ривка, как всегда, выручила мужа из беды и утихомирила:

— Разве кто-нибудь тебе приказывает ехать? Возьми и отошли ему назад шифскарты.

— Вот так сказала! «Возьми и отошли ему назад шифскарты». Умница! Если бы он те денежки, в которые ему эти шифскарты обошлись, прислал нам, мы бы здесь имели Америку, и не надо было бы нам тащиться через проклятые моря, переживать опасности…

— У нас ведь еще есть время.

— Время у нас, конечно, есть, — успокоился Аншл, — прежде всего я выясню, что мы здесь можем сделать с этой сотней, которую он прислал. Быть может, нам не понадобится никакая Америка. — Он забарабанил пальцами по столу.

В голове у него путались разные планы насчет того, что можно сделать с сотней. Он прикидывал всякое: приобрести ветряную мельницу, завести лавку или войти в компанию с фабрикантом содовой воды… Разве существует невозможное, когда имеешь сотню?

В синагоге он толковал со старостой Юдлом Бройде, с лавочником реб Арном и с другими хозяевами, поздравившими его с привалившим великим счастьем.

— Я полагал, — говорит Аншл, — что сын шутит… Пусть, думал я, пришлет шифскарту для моей дочери, а то и для сына, там видно будет… А он — возьми да пришли пакет с шифскартами для всей семьи, — это ведь целое богатство!..

— Что же вы подумываете предпринять? — интересовались хозяева.

— Что я подумываю предпринять? Я уже американец, я уже больше не здешний житель. Может, выжду еще неделю-другую, а может, и того нет. Сын пишет, что все там для меня приготовил — мебель, всю обстановку, целый дворец приготовил. Что тут меня держит?

— Кого же вы нам оставляете чтецом торы?

— А разве я обязан обеспечить весь мир? Пусть читает служка. Он же рвется к амвону, а город полон ослов, не видящих разницы между моим чтением и чтением служки. Такие они уж разборчивые. Разве они что-нибудь смыслят в напеве? Разве им так-таки до зарезу необходимо ясное произношение, истолкование слова? Иначе они не смогут наедаться луку, а? Опять-таки, — добавляет он, — там, в Америке, пишет мне сын, платят целых двадцать пять долларов за чтение одного раздела торы, и еще не всегда находят чтеца… Тем более за чтение книги Эсфирь! Он говорит, мой сын, в письме: на то, что заработаешь одним чтением книги Эсфирь, ты сможешь жить от одного пурима до другого. Какой мне смысл после этого оставаться здесь?

Но все же дома, принявшись после ужина скручивать цигарку, он проговорил:

— Знаешь, жена моя, что я решил? Шифскарты мы спрячем, а сотню пущу в дело. Если мы с Мойшеле примемся за торговлю, пустив в оборот эту сотню, мы ведь миры перевернем (то, что он в своих планах принял в компанию сына Мойшеле, было уступкой жене). Но что же, — продолжал он нараспев, — может случиться, что дело не пойдет… Тогда у нас в запасе шифскарты, мы поедем в Америку. Разве я не прав?

— Откуда мне знать? И что будет с Шлойме-Хаимом? Ведь дитя будет ждать нас…

— Глупая, пусть наши удачи тут доставляют ему радость там.

— Как понимаешь, муж мой, как понимаешь… Тебе виднее, как нам поступить.

— У меня в голове есть план, — таинственно произнес Аншл, сделав первую затяжку из цигарки, — если он мне удастся, жена моя, мы будем иметь Америку здесь, — Аншл показал на пол, — нам не понадобится ехать в Америку — исключено! Наш сапожник с его Америкой прибудут к нам.

— Дай боже! — Соре-Ривка издала один из своих знаменитых вздохов.

Жизнь между тем шла обычным ходом. В доме стало немного вольготней. Двойреле шила, работали с ней девушки-помощницы, она стала признанной в городе швеей. Ей одной в городе доверяли шить приданое. Мать неизменно клялась и давала обеты, что не прикоснется к заработку своего ребенка, копила все на устройство ее судьбы. Но одной рукой она пятиалтынные в горшок вкладывала, а другой вынимала… Единственное, что ей удавалось, — это понемногу собирать приданое для Двойреле. В сундуке лежал мешок с нащипанным пером на три подушки, отрез жерардовского полотна, купленный в рассрочку у лавочницы Ханеле. «Денег на приданое не соберу, пусть у нее будет хоть это», — думала мать про себя.

Мойшеле Бык между тем вышел в «крупные» купцы. Чем он только не промышлял? Чего только не покупал, чего только не продавал? И зерноторговцем был, и яйцами торговал — скупал в деревнях, посылал в крупные города, причем пострадал на этом деле, не дай бог такому повториться, — с воза слетело колесо, и все яйца высыпались на дорогу, погиб воз с яйцами. Он тут потерял весь, не бог весть какой, накопленный им капитал. Однако Мойшеле не растерялся — сразу же принялся за торговлю телячьими шкурами. Теперь Мойшеле состоит при другом деле, он — агент по продаже граммофонов. Как только возникли граммофоны, Мойшеле сразу смекнул, что это — стоящее дело. Прежде всего он из большого города доставил сюда граммофон со слуховыми трубками, и за две копейки предоставлял желающему трубку, приложив ухо к которой можно было слушать музыку, пение кантора или песню «о несчастной невесте». Каждый вечер дом оживал, приходили молодые люди с девушками, пожилые евреи с женами, все являлись насладиться канторским искусством, всякими затейливыми коленцами… Мать от этого граммофона едва не одурела, ее не покидали головные боли, и она постоянно ходила, туго повязав голову платком, заткнув уши ватой, и проклинала сына, желала ему провалиться в преисподнюю вместе с его «шарманкой». Отцу же, наоборот, понравилась «вещь, которая играет». И он захотел во что бы то ни стало постигнуть, почему она играет. И Аншл муштровал граммофон до тех пор, пока не сломал его. Пришлось отправить граммофон на починку в Варшаву. Есть основания опасаться, что великий план, возникший у отца в связи с сотней, которую прислал сын, имеет какое-то отношение к затее с граммофонами.

Единственная отрада матери, единственное вознаграждение за все свои мытарства на этом свете был третий сынишка Иойне-Гдалье. Мечтою матери было иметь сына, приверженного к учению. Чего Соре-Ривка не делала ради того, чтобы вырастить своих детей не только людьми благочестивыми, но и сведущими в священных книгах? Отказывала себе во всем, в хлебе насущном ради того, чтобы внести плату за учение. Платить за учение было первой заповедью в доме. В доме могла быть нехватка во всем, но деньги на учение обязательно должны были найтись. Если их не было, несли подушку в заклад. Соре-Ривке пришлось однажды совершать молитву над свечами, воткнутыми в картофелины, потому что были заложены оба медных подсвечника, ради того чтобы дети посещали хедер. И так — по сей день. Не потому ли она, бедняжка, не может поступить иначе — вынуждена обирать свою труженицу-дочь? Все из-за того, что у нее еще трое детей учатся у меламедов: ее гордость, ее сокровище Иойне-Гдалье, который в синагоге проходит с дайоном[74] премудрости Талмуда, Иче-Меер, по кличке «Сорванец», и Нотэ Сосунок. Последних двух Двойреле носила на руках, пока они не начали ходить. Они еще пока малы и посещают хедер. На них уходят все деньги, которые Двойреле зарабатывает шитьем.

Старшие два ее сына «не удались» — с малых лет не хотели учиться, мать насильно держала их у меламедов, палкой гнала в хедер. Один из них, бедняга, стал мастеровым, а другой, с позволения сказать, купец, «добытчик». Зато удался Иойне-Гдалье. Мальчик своими необычайными способностями славится в городе, к тринадцати — четырнадцати годам уже проходит Талмуд у дайона реб Лейбуша в старшей группе вместе с самыми взрослыми парнями. И хотя отец говорит, что «Иойне-Гдалье — единственный, который своими способностями пошел не в ее, а в его родню», она все-таки его мать, родила и воспитала его все-таки она.

Мальчик очень прилежен. В самые холода поднимается на рассвете; на улице мороз, а Иойне-Гдалье бежит в синагогу, чтобы там до обеденного часа просидеть над фолиантом. Его никогда не увидишь свободным от занятий, он всегда погружен в учение, — если он не отвлекается от Талмуда, он просто заглядывает в священную книгу. Слава Иойне-Гдалье растет. Матери укоряют своих детей, ставя им в пример Иойне-Гдалье. Его имя — благословение у всех на устах, все диву даются, откуда взялся у синагогального чтеца Аншла такой сын.

И вот мальчику уже четырнадцать лет. От постоянного корпения над книгами в закрытом помещении синагоги он худ и бледен. Мать разбивается в лепешку, только бы сын лучше питался. В доме могло подчас не быть обеда, но для Иойне-Гдалье всегда найдется что-нибудь получше, повкуснее. Мать нередко варит отдельно для Иойне-Гдалье, — «дитя целый день сидит в синагоге, сердце его млеет от недоедания». И Соре-Ривка делает все, чтобы для сына был кусок мяса, два-три раза в неделю бульон. Если она видит — на улице продаются фрукты, она на последний грош покупает яблоко, чтобы по приходе из синагоги мальчик мог подкрепиться печеным яблоком. У любого из домашних могло не быть новой одежонки на праздник, Иойне-Гдалье всегда имеет обнову — кафтанишко, сапожки. В крайнем случае мать сама для него шьет рубашку, только бы ребенок мог что-нибудь обновить.

И никто в семье не завидует Иойне-Гдалье — ему можно, он ученое дитя.

Зато когда мать проходит по Синагогальному переулку и из распахнутых окон синагоги вырываются голоса парней, читающих нараспев, — о, какой гордостью и какой радостью наполняется сердце Соре-Ривки!

Глава десятая

Готовятся в дорогу

Аншл написал сыну письмо, в котором прибегнул ко всем риторическим оборотам, сохранившимся в его памяти с молодых лет, когда он, будучи женихом, писал письма своей Соре-Ривке. Начиналось оно со слов: «Сын мой первородный, отпрыск моего нутра, возлюбленный души моей…» Означало это: «Сын мой первенец, дитя моей плоти и крови, любимец мой…» Кому бы могло прийти в голову, что под этими словами подразумевается не кто иной, как Шлойме-Хаим, его незадачливый сын, ставший сапожником.

После такого высокого и почетного титулования Аншл сообщил сыну, куда девалась сотня, которую тот прислал на дорожные расходы. «Ты же не поверишь, сын мой, что я был на волосок от великого богатства, такого богатства, что не мне пришлось бы ехать к тебе в Америку, а вся Америка с тобой вместе приехала бы ко мне… Если бы только удался мой план!» Далее в письме идет длинный перечень всяких благ, обладателем которых он мог стать, если бы удался тот план — затея с заводиком содовой воды. А сколько еще планов было у него в голове! И из всего задуманного ничего не вышло, потому что он с главным планом вылетел в трубу. А в трубу он вылетел из-за бессмыслицы, из-за пустяка, из-за малости: купленное им машины, которые вырабатывают содовую воду, оказались не машинами, а грудами ржавого железа, и на то, чтобы они стали годными на что-нибудь машинами, понадобились бы несметные богатства. Вывод из всего был один — покинуть старую родину и пуститься искать счастья в Новом Свете. «К шифскартам я не притронулся, писал он, они пребывают в том самом виде, в каком ты прислал мне их, даже с конвертами, единственное, чего недостает, это той сотни, чтобы добраться до парохода». Правда, от продажи «имущества» будет выручено достаточно денег, чтобы добраться до самой Америки, но нехорошо, «если денег у тебя в обрез», так как никогда нельзя предусмотреть, всего, что может случиться в дороге. И Аншл просил сына не мешкать с присылкой новой сотни, чтобы, с божьей помощью, сразу же после праздников пуститься в дорогу. «Мне наш городишко вконец опротивел. Я здесь не останусь, если бы меня даже назначили губернатором над всей губернией. Между прочим, не думай, пожалуйста, что деньги твои, упаси бог, пропали. Я записал, сын мой, каждый рубль, каждый грош, что ты мне прислал. Когда, с помощью всевышнего, приеду в Америку, я верну тебе в два раза больше — основную сумму с процентами, да еще с процентами на проценты».

Несколько недель спустя прибыл ответ, опять-таки с деньгами и с предупреждением — «в третий раз на расходы не пришлю, потому что слать мне больше нечего».

Начались сборы в дорогу.

Покуда к этому не подошли вплотную, никто себе не представлял, что значит ехать в Америку. Столько говорилось об этом и так свыклись с этим, что всем казалось: переехать в Америку — это все равно что перебраться с одной квартиры на другую. И только тогда, когда начали укладываться, воочию увидели, что такое ехать в Америку. Первой и важнейшей задачей для матери была: горшки! Как быть с горшками? Соре-Ривка была убеждена, что то скудное пропитание, которое необходимо, чтобы насытить семью, может она раздобыть только в этих горшках, в горшках, с которыми она знается так давно, что им известны все ее заботы и нужды. Они всегда догадываются, что матери нечем заварить суп, и приходят на помощь — выдают жир из своих тайных запасов, выручают в трудный час… Ей представлялось, что в других горшках она совсем не сможет варить, — чужие, они не будут знать тайн ее стряпни…

Еще задолго до того, как приступили к сборам, возникли пререкания по поводу горшков. Мать говорила, что не оставит здесь «ни нитки, ни черепка», все увяжет и заберет с собой.

Отец утверждал, что «весь мир будет смеяться над ней, Америка живот надорвет от смеха».

— Что? В Америке не хватает горшков? Их необходимо тащить отсюда?

Мать на это отвечала:

— Не моя забота — пусть мир смеется и пусть Америка живот надорвет от смеха! Только бы у меня было, в чем варить.

Отец доказывал:

— Глупая, там для тебя приготовлен дворец, с мебелью, с горшками, со всем на свете.

На это мать возражала:

— Когда у меня будут новые, я выброшу старые.

И когда очередь дошла до горшков, не помогли никакие увещевания. Соре-Ривка упаковала все горшки, всю утварь, пару старых ложек, даже старые карнизы от занавесей бросила в узел с постельными принадлежностями и перевязала простыней, как если бы Америка и впрямь была другой квартирой, в которую она перебирается.

— Как ты все это повезешь? — спросил Аншл.

— Корабль достаточно велик! — отрезала Соре-Ривка.

Аншл был уверен, что сын приготовил для него в Америке если не дворец, то по меньшей мере богатый благоустроенный дом, с новой мебелью, с нерасшатавшейся мягкой кушеткой, чтобы ему прилечь вздремнуть после еды. Иначе к чему вообще вся Америка?

А матери хотелось захватить с собой не только горшки, но и каждую посудину, всякую ветхую мебелишку. К каждой мелочи Соре-Ривка сердцем приросла. Она помнила «историю» каждой вещи, как давно она в доме, сколько трудов было положено, прежде чем эту вещь приобрели. Каждая вещь хранила частицу ее жизни. И когда дошло до разлуки со всем этим, у нее было такое чувство, точно она расставалась с живым существом. Вначале мать ничего не давала продавать. Она собиралась прихватить с собой скамьи, столы, спальную лавку, все-все. Потом поняла, что это затея непосильная. И все же, когда Хаим, скупщик старья, пришел забирать это добро, Соре-Ривка оплакивала каждый табурет, как оплакивают умершего… А когда из дому выносили кровать, с ней творилось такое, словно из дому выносят покойника…

О том, чтобы оставить субботние настольные подсвечники и небольшой подвесной подсвечник, Аншл, легко понять, не смел и заикнуться, когда даже горшки были с почетом уложены и запакованы среди постельных принадлежностей. Очередная крупная распря возникла по поводу швейной машины Двойреле. Мать настаивала, чтобы взяли с собой швейную машину, об ином и слышать не хотела.

Без нее мать боялась тронуться с места — так велика была вера в эту швейную машину. «Если в доме будет швейная машина, в доме всегда будет кусок хлеба», — твердила Соре-Ривка. В этом ее убедил жизненный опыт. Но все-таки, как тащить с собой машину? Во-первых, Аншл надеялся, что продажа машины покроет половину дорожных расходов, а во-вторых, он доказывал:

— Зачем ты привезешь в Америку швейную машину?.. Все швейные машины прибывают из Америки, а ты повезешь швейную машину в Америку…

— От нее же — все наши заработки, она же — наш кусок хлеба! — твердила мать.

Позднее, перед отъездом, когда агент Шмуел пришел забрать машину, мать обняла ее, как обнимают верного друга в последний раз.

— Она ведь меня кормила, как…

Соре-Ривка не кончила — слезы сдавили ей горло.

Через две недели после праздников, когда все было запаковано и с агентом Нотэ срядились насчет переправы через границу и доставки к пароходу, и после того, как Соре-Ривка побывала на кладбище, попрощалась со своими умершими детьми, нашедшими здесь вечный покой (могил родителей она не посетила, потому что они были похоронены в другом городе, а поездка туда обошлась бы слишком дорого!), Аншл со своей семьей был готов покинуть старую родину, где он, его родители и предки его родителей долго жили из поколения в поколение, и пуститься в странствие в далекую чужую страну, лежащую за лесами и морями, куда задолго до него выехал сын его, чтобы разведать — «имеется ли в той стране хлеб на пропитание, ибо в его родной стране был голод»…

В субботу, после которой Аншл покинул родной город, он в синагоге последний раз читал тору — это был прямо-таки концерт.

Каждую трель, каждую руладу сладостно нежил он в горле долго-долго. До самого полудня продержал он народ своим чтением. В городе потом говорили, что такого чтения здесь еще не слыхивали.

— Они меня долго не забудут! — говорил Аншл.

В ту же субботу ночью, на подводе агента Нотэ, Аншл вместе с другими эмигрантами пустился в странствие из того места, где жил он, его жена и все его семейство.

Провожать их вышло полгорода, а плач и вопли, раздававшиеся при прощании, вознеслись до самых глубин неба.

Часть вторая

Глава первая

Евреи «переходят Чермное море»

Переезд семьи Аншла из Старого в Новый Свет произошел без особых приключений. Но иного мнения были как сам Аншл, так и его семья, — Соре-Ривке не раз казалось, что наступает конец света, и Аншл сваливал вину за все на голову своего сына, злосчастного сапожника, с его Америкой.

Уже у границы, где семья остановилась в заезжем доме какого-то еврея, Аншл убедился, что он людям не указчик. Никто не знает, кто такой чтец торы Аншл, и никто не знает, что этот самый Аншл едет со своей семьей в Америку. Таких, как он, здесь было много. Евреи со всего света — из Литвы, из Польши, с женами и детьми, взрослыми и малышами, с большими узлами и маленькими свертками. Выяснилось, что не одной на свете Соре-Ривке приходится извлекать из горшков питание для целой семьи. Оказались тут и другие матери, в чьем владении тоже были отличные испытанные горшки и которые тащили эти горшки с собой в Америку.

Вначале Аншл держался особняком — во-первых, он как-никак лучший в стране синагогальный чтец; во-вторых, он едет в Америку не просто так, а к собственному сыну, который уже американец, и его, Аншла, там, в Америке, ждет готовый дом, с мебелью, с постелью, со всяким добром (сын-сапожник в глазах Аншла теперь так возвеличился, поднялся до такого высокого положения, что в разговоре по любому поводу упоминал его: «Мой сын, который в Америке»), Но оказалось, что таких знаменитостей, как Аншл, здесь было много. И если они не были чтецами торы в своих местечках, то каждый из них имел свое основание чем-нибудь кичиться, и у каждого из них был свояк в Америке, если не брат, то дядя или иной родич, которому принадлежит Америка, и каждый считал Америку своей Америкой. Был среди них только один простой человек, ремесленник, кажется сапожник, который ехал одинехонек, жену и детей оставил дома. Ехать ему не к кому, квартира со всем необходимым не ждет его там, в Америке, он даже не знает, где эта Америка находится и ради чего он туда едет. Но столько людей едет в Америку, едет и он. Не сошел же весь мир с ума. У него в Америке есть такой родственник, который богаче и могущественней всех сыновей, братьев и дядюшек, вместе взятых, это — господь бог, который пребывает в любой стране…

Аншл подружился с евреем, которого величали Палестинцем. Никому не известно, как здесь открылась его кличка, которую он носил еще дома. А называли этого еврея так потому, что он объявлял себя сионистом и считал, что вместо Америки евреи должны ехать в Палестину и стать там земледельцами. Евреи должны показать перед всем миром, доказывал он, что они — народ-земледелец и вовсе не привержены к шахер-махеру. «Я от своего не отступлюсь, — заявил он, — как прибуду в Америку, возьмусь за лопату и на их земле покажу американцам, что евреи, стоит им только захотеть, не только купцы, но и хорошие крестьяне — лучше многих других». Но никто не понимал, как он это сделает.

Он был человеком со слабым сердцем, каждый вечер во время еды ему становилось дурно, женщины поднимали гвалт, кричали, что Палестинец, не приведи господи, кончается. И все склянки с нашатырем, приготовленные эмигрантами на случай морской болезни во время плавания на пароходе, совали ему под нос, а тот не открывал глаз до тех пор, пока женщины не принимались истошными воплями отгонять от него ангела смерти. Это у него, объяснял он, не от сердца, а от почек, и легкие у него тоже не совсем в порядке — последствия какой-то простуды, а увеличенную печень он получил по наследству — и его отец, и дед, сколько он помнит, страдали от увеличенной печени. «Но все это ерунда, — говорил он, — как только я ступлю на землю и возьму в руки лопату, так все мои недуги улетучатся».

Среди эмигрантов он, Палестинец, и Аншл представляли собою «аристократию». Они держались от всех остальных обособленно, на ремесленников и прочих простых людей смотрели свысока. Но они заступались за своих спутников перед агентом, грозили нажаловаться на него комитету, описать в газете все, что агенты творят над бедными эмигрантами.

Путешествие в Америку эти два еврея сравнили с «исходом из Египта», всему давали они наименования, соответствующие библейским описаниям: вначале надо «выйти из Египта», что означало — перемахнуть через границу, далее — «перейти через Чермное море», то есть, переплыть через океан, и, наконец, предстоит «покорить страну», иными словами — победно покинуть яму, называемую «Кэсл-Гортн».

Так уж и быть, «исход евреев из Египта» — ту страшную ночь, когда мужчины, женщины и дети, держась за руки, переходили вброд через речушку в лесу, а агент с двумя проводниками каждую минуту приказывали ложиться на землю, — ту страшную ночь мы описывать не станем. Именно поэтому наши два еврея и величали это событие «исходом из Египта». Той ночью Соре-Ривка, в полной уверенности, что ее жизни приходит конец, не раз поручала детей своих воле божьей.

Зато переход через «Чермное море» произошел без особых приключений. Женщины, которые раньше только тем и занимались, что ссорились, стали на пароходе единой семьей, так сблизились, что соединяли съестные припасы, потчевали друг дружку вкусными яствами, взятыми с собой. Мужчины совместно молились, говорили о политике, хвастали «своей Америкой», подсчитывали богатства своих американских родичей. А женщины дружно готовили еду, делились каждым куском — если одна готовила селедку, все были обязаны отведать, если одна вынимала из узла горшок с гусиным жиром, то у другой обнаруживался горшок со шкварками, тоже взятый еще из дому, третья везла с собой банку варенья, чтобы подкрепиться, если сердце заноет. Аншл и Палестинец расхаживали по пароходу, словно были его владельцами, лезли во все закоулки между котлами, между машинами, потом захотели во что бы то ни стало отправиться к капитану, чтобы тот показал им «большой компас», но стоявший у входа на среднюю палубу «антисемит» ни под каким видом не хотел их пропустить. Сколько они ему ни грозили, что пропишут в газетах, разделают и очернят его так, что ни один еврей не захочет ехать этим пароходом, ничего не помогло. Этот «антисемит», хоть кол на голове тещи, не пускал их, не дал им повидать капитана.

Но если не довелось им посмотреть на «большой компас» собственными глазами, они его видели силой воображения, и в длинном коридоре между горячими котлами Аншл «выложил» перед евреями-эмигрантами «большой компас» со всеми его чудесами, а те рты разинули, словно из уст самого Колумба слушали рассказ о его первом путешествии. Не со всеми выкладками Аншла касательно «большого компаса» Палестинец был согласен, тем не менее он был вынужден признать, что в делах, относящихся к морским путешествиям и пароходам, Аншл больший знаток, нежели он. Соре-Ривка на пароходе не раз удостоилась почета благодаря своему Аншлу, и не раз говорила она окружавшим ее женщинам: дал бы бог, чтобы он так много зарабатывал, как много он знает.

В Кэсл-Гардене их дожидался Шлойме, и когда Соре-Ривка сквозь решетку ограды увидела его, у нее в глазах посветлело и она перестала бояться…

Глава вторая

Спокойное пристанище для детей и их потомков

Однако прибытие в новую страну сложилось совсем не так, как представлял себе Аншл. Ему уже с первой минуты не понравились расспросы в Кэсл-Гардене, не понравилось, что их держали за оградами, как скот. «Это же самое я имел там, ради этого мне не надо было приезжать в Америку», — сказал Аншл. Но все неприятности в Кэсл-Гардене были пустяками по сравнению с тем, что с первых же шагов ждало их в новой стране. Шлойме-Хаим повел родных в квартиру, которую он приготовил для них в этой стране. Раньше Аншл представлял себе: пусть будет не дворец, конечно, не дворец, но благоустроенный приличный дом с двумя кроватями, с обилием постельных принадлежностей, с добротным комодом, шкафом и всякой иной хозяйственной утварью — ведь ради этого тащились через моря в Америку, бросили собственный дом со всем хозяйством, с машинами, с фабриками (машина Двойреле выросла в глазах Аншла в «машины», а мастерская Двойреле — в «фабрики!»). И вот сынок затащил чтеца торы с женой и детишками, человек восемь, со всем скарбом в подвал какого-то дома, расположенного на глухой улице, над которой пролегала воздушная железная дорога. В подвале была еще отдельная каморка без окна, то есть окно было, но оно выходило к возвышавшейся напротив серой стене. Остальные окна подвала были так затянуты клочьями ваты, что сквозь них невозможно было разглядеть, что творится на улице. На первом этаже находился румынский ресторан, и подвал соседствовал с кухней ресторана. Дым и пар этой кухни проникали в подвал, — казалось, здесь целые дни стирают белье. От запахов румынской кухни першило в горле, в носу, хотелось кашлять, чихать, а в глазах щипало так, словно здесь не переставая терли лук…

Через два небольших окошка и открытую дверь с улицы в подвал врывались крики, вопли, видны были непрестанно мелькавшие ноги прохожих… То и дело пролетал над головой воздушный поезд, вызывая ощущение, что он проносится сквозь мозг. Соре-Ривка остановилась посредине подвала, сложив руки. Ошеломленная, она в первую минуту не могла понять, что с ней происходит. Потом, опомнившись, она почувствовала себя так, будто ее с детьми и вещами выставили на середину улицы и сказали: это будет твое жилище.

Соре-Ривка промолчала. Радость, что она со своими «малявками» прибыла на место и есть наконец угол, где можно сложить узлы, отодвинула смятение первых минут.

Между тем Аншл, заложив руки назад, слонялся по подвалу и осматривался, оценивая свой «дворец». Половина подвала была загромождена большими железными кроватями, на которых лежали широкие матрацы. Посредине стоял круглый стол, у которого недоставало одной ножки, ее заменял подставленный ящик. Два-три табурета, из которых один был новый, и несколько служивших стульями ящиков. Зато в каморке стояла новая качалка, и Иче-Меер Сорванец с Нотэ Сосунком уже успели подраться — каждый оспаривал право первым усесться на нее. Прочая мебель для каморки, которая должна была служить гостиной, пока еще отсутствовала — предстояло ждать лучших времен, которые должны были наступить в Америке для наших новоселов.

Чтобы загладить первое впечатление, старший сын приготовил завтрак. На столе появилось немного вина. Дети впервые отведали американских лепешек и бубликов. Ицикл, который там, на родине, давал уроки девушкам, а здесь состоял служкой в братии местных благотворителей и появлялся в доме каждого земляка, едва чувствовал, что пахнет выпивкой, прибыл в подвал приветствовать нового земляка и пригласить Аншла от имени старосты — знакомого им еще по дому Генеха Коврижника — на будущую субботу в молельню землячества читать очередной раздел торы.

Когда после первого разочарования пришли немного в себя, Соре-Ривка принялась развязывать узлы и стала знакомиться со своим новым жилищем. Хотя она еще не успела привыкнуть к уличному шуму, к грохоту элевейтера[75], который каждый раз создавал впечатление, что сквозь подвал со свистом и скрежетом проносятся незримые духи, — все это тем не менее можно было выдержать. Но запахи блюд, врывавшиеся сюда из румынской кухни вместе с жарой и горячим чадом, которые били сквозь стену, вызывали у Соре-Ривки такую головную боль, словно она целый день находилась в бане. Чтобы не омрачить радость сына, а более того — не опечалить мужа, она не стала сетовать, а туго повязала голову платком и принялась распаковывать свои горшки.

Сын внес с улицы ящик из-под фруктов и поставил его возле газовой плиты. Мать извлекала одного за другим своих «старых друзей», каждого в отдельности осматривала со вздохом, словно хотела излить наболевшее сердце перед друзьями и напомнить им об их прежней преданности — пусть они в нужде поддержат ее и служат так же преданно, как они это делали в старом доме!

Водопроводный кран и раковина примирили с подвалом не только мать, но и отца. Когда Сосунок случайно открыл кран и пустил воду, мать в первую минуту перепугалась и решила, что стряслась беда, но Шлойме-Хаим успокоил ее и, словно кран был его собственным изобретением, с гордостью сказал:

— Здесь, мама, тебе не придется тащить воду из колодца, здесь ты получаешь воду из стены.

— Совсем как пророк Моисей из камня, — сказал отец, снова обретя свое чувство юмора, и тоже подошел к крану, чтобы полюбоваться на чудо.

— И ушаты помоев не придется тащить к водосточной канаве, тут есть вот это, — сын показал на раковину.

— С умом сработано! — подвел итог отец. — Из стены вода приходит и сквозь стену уходит.

Все эти удобства сделали подвал уютнее в глазах его хозяев — невиданные изобретения завлекли новичков. Аншл уже мирился с уличным шумом, с пробегающими мимо окошек ногами. К нему вернулось прежнее воодушевление, он даже начал гордиться Америкой. Дети, преимущественно малыши, стали поодиночке выскальзывать на улицу, а мать между тем в уме прикидывала и подсчитывала количество подушек и постелей, которые ей предстоит расстелить для семьи на ночь в этой новой стране.

Первый ужин не дали Соре-Ривке готовить. Старший сын принес колбасу с булками и опять-таки немного вина. Отец на новом пристанище стал на молитву, а Шлойме-Хаим учил мать разводить огонь в американской кухне и расхваливал родителям нью-йоркскую «Гез компани».

Вечером явились земляки приветствовать новоприбывших и получить приветы из дому. Пришел Генех Коврижник, глава землячества и староста религиозного общества, сапожник Борух-Меер, который на родине жил с ними много лет по соседству. Не упустил явиться и служка Ицик. Пришла и Тойбе-Песя, которая была старой приятельницей Соре-Ривки. Каждый из земляков принес с собой доброе слово и подарок на обзаведение хозяйством. Старший сын зажег газовую горелку, которая вызвала у новичков приступ нового изумления. На столе появилась пара кружек пива, и все заговорили о старой родине, утешали Аншла и сулили ему всякие удачи. Аншл похвастал перед земляками своим состоянием — детишками. Земляки с любопытством разглядывали их.

— Что делает вот эта? — спрашивает рыжий земляк Ицикл Кондитер, показывая на Двойру.

— Она-то и была моей кормилицей дома. Швея, золотые руки, — хвалится мать.

— Для нее можно сразу же найти работу, — говорит рыжий земляк. — Если хочешь, Шлойме, — обращается он к старшему брату Двойры, — я пошлю ее к моему свату, мануфекчуреру[76]. Он даст ей работу.

— А он что делает? — спрашивают все про Мойшеле Быка.

— Купец, какому в мире нет равных, — хвалится мать.

— А привез ты с собой доллары? — острит рыжий земляк.

Мойшеле смущается, на минуту приходит в замешательство, но тут же смело отвечает:

— Невелика штука быть купцом, имея деньги, фокус — без денег.

Земляки смеются. А отец между тем представляет гостям своего любимца.

— Он уже сегодня может заткнуть за пояс всех американских раввинов, — показывает он на Иойне-Гдалье.

— Не так уж много нужно, чтобы заткнуть за пояс американских раввинов, — говорит Ицикл.

Досада гложет сердце матери при виде своего ученого дитяти в рваной фуражке, и она пытается прикрыть ее рукой.

Земляки с любопытством разглядывают это дивное украшение семьи, которое Аншл привез с собой, и один из земляков пускается в пророчества:

— Кто знает, может, мы еще удостоимся почестей благодаря нашим землякам.

Поднимается рыжий еврей, бывший кондитер, отзывает Шлойме-Хаима в уголок и шепчет ему на ухо:

— А есть у них на что прожить хоть первые несколько дней?

Он вынимает два доллара, передает их Мойше-Хаиму и говорит громко, так, чтобы услышала мать:

— Скажи твоей матери, чтобы она пришла ко мне в лавку за хлебом. Я ей открываю кредит. Когда мальчики начнут работать, она мне уплатит.

— А ко мне — за фунтом мяса… Ничего, я ей поверю, — откликается рубщик мяса Ицхокл.

— Совсем как дома. — На глазах у матери выступают слезы.

В первый вечер, когда мать развязала жалкие узлы с бельем и постелила детям, у нее стало легче на сердце, а подвал показался похожим на старый прежний дом. И Соре-Ривка обратилась к Аншлу:

— Знаешь, Аншл, весь мир — это один мир, всюду — те же люди.

Аншл молчал.

— Благослови нас, отец небесный, чтобы пошло верным ходом, чтобы это место стало надежным пристанищем для детей и их потомков.

Аншл молчал.

В субботу Аншл решил показать перед земляками свое чтение, и было это вроде экзамена. Целую неделю готовился он так, как к чтению книги Эсфирь. Несколько раз просмотрел Аншл предстоявший к чтению раздел. На очереди в ту пору был раздел «Ступай себе»[77]. Вот он и истолковал это самое «Ступай себе» применительно к своей жизни. В субботу во время молитвы земляки встретили его весьма благожелательно. Все с ним почтительно здоровались, довольные встречей с прибывшим из старой родины чтецом. «Сегодня мы услышим наше настоящее, родное чтение, не то что „по-американскому“ — наскоро, второпях, наспех», — громко говорили они. Перед чтением Аншл основательно откашлялся и пустился в путь, все дальше в раздел «Ступай себе». Всем существом углубился он в раздел, повествовавший о том, как господь сказал Аврааму: «Ступай себе из земли твоей», — выводил каждое слово трелью, вытягивал каждый звук, придавая ему, какую только умел, прелесть и певучесть. Он нежил в горле каждый перелив, останавливаясь на каждом слоге, затейливыми руладами выражал свое толкование внутреннего смысла фразы. Вначале земляки «облизывали пальчики». Один подмигнул другому и громко произнес: «Вот это называется чтением!» Однако позднее, когда чтение затянулось и у собравшихся начало сосать под ложечкой, публика стала несколько нетерпелива. Молодежь сбросила с себя талесы и вышла на улицу, остальные все еще серьезно слушали Аншла, затягивавшего чтение тем, что он упивался каждым словом, и время шло, людей все больше томил голод, они начали переговариваться, перебрасываться словечками. Наконец один из земляков громко воскликнул:

— Кто этот «зеленый»?

Другой подхватил:

— Что это? Сегодня разве Судный день?

Напрасно староста, рыжий пекарь, стучал по столу: «Ша, тише!» Люди вышли из себя, стали шуметь, бедный Аншл был вынужден отказаться от всех своих рулад, затейливых штучек и сделать «ари гоп!».

Он вышел смущенный и обиженный.

Глава третья

Аншл расстается с профессией синагогального чтеца

С семьей в восемь душ обосновался Аншл в Америке, и этим восьми душам нужно было пропитание.

Первые несколько дней прошли, точно праздник, — приходили земляки, радовались приезду Аншла, иные подарки приносили, сулили всяческих удач и уходили. О заработках пока еще не говорили. Старший сын давал на все, что было необходимо, и Аншлу в конечном счете Америка понравилась.

Вскоре, однако, наступили будни. Новоселы осмотрелись и увидели, что, по сути дела, заработков нет. Мать пока брала в долг, но и пекарь, и мясник, которые прежде добровольно предоставили кредит, то и дело справлялись — освоились ли уже мальчики и работают ли?

В один из вечеров старший сын завел с отцом разговор.

— Отец, — смело проговорил он, — здесь не то, что дома. Америка — это мир, устроенный иначе.

— Что ты имеешь в виду, сын мой? — спросил с любопытством отец.

— Имею в виду, что надо зарабатывать. Здесь никакое дело не считается зазорным, чтобы кормить жену и детей — каждый работает.

— Пожалуйста, дай мне какую-нибудь работу, чтобы я мог прокормить жену и детей. Ради этого ты переправил меня в Америку.

— Я встретил Довида Гольдшмида из нашего города. Он работает в мастерской, где шьют сорочки. Там есть рабочие гораздо старше тебя. Хозяин — набожный еврей, в субботу у него не работают. Довид предлагает тебе пойти с ним в мастерскую, он думает, что там найдется для тебя работа.

— Что ты сказал? Рубахи шить? Что отец будет делать там, где шьют рубахи? Это дело для Двойреле, но что отцу делать при рубахах?

— Двойреле пойдет туда, где шьют дамские сорочки, но еще не подошел сезон. Мне обещали через неделю, через две дать ей работу.

— А я полагал — ты для меня нашел большую синагогу, знаменитую синагогу, где я буду чтецом торы, — проговорил наконец отец.

— Здесь синагогальный чтец торы — не бизнес, никому не нужное дело.

— Так что же? Отцу стать на старости портным? — спрашивает мать.

— Быть портным — здесь не позор. Множество почтенных евреев здесь ходят в портных, даже раввины становятся портными. Здесь в этом не видят стыда. По мне, ты можешь стать и раввином. Но должен тебе сказать, отец, что тут каждый сам озабочен собой. Это твоя жена и твои дети, а не мои. Я до этого дня достаточно заботился о вас — шифскарты еще не оплачены, скоро явятся требовать очередной взнос, то же самое с мебелью. Малышам придется ходить в школу, в противном случае за ними придут. Американская школа — не хедер, их надо будет приодеть, умыть, а то учительница отошлет их из школы домой. Это — Америка. Лучше всего, полагаю, будет, если я отсюда съеду, тогда вы поймете, что должны сами о себе заботиться.

Последняя угроза подействовала сильнее всяких слов. Мать посмотрела на отца, а отец, чувствуя всю унизительность своего положения, заговорил необычным для него жалобным голосом:

— Как так — съедешь от нас? А что станется с нами? Ты бросишь нас на произвол судьбы?

— Я вижу, что иного выхода у меня не будет. Ради вас принес я себя в жертву. Другие парни уже имеют жирные чековые книжки, а я? Всю свою жизнь принимаю муки ради вас. — Молодой человек проникся такой жалостью к себе, что на глазах у него выступили слезы.

Отец с матерью молчали, а присутствовавшая при этом разговоре Двойреле кусала ногти. Полная обиды за своих родителей, за их нищету, она проговорила:

— Быть может, я могу пока пойти на фабрику вместо отца?

— Ты тоже будешь работать. И этот будет работать (он показал на Мойшеле), даже твое ученое дитя (показал он на Иойне-Гдалье) тоже вскоре пойдет на фабрику. В Америке нет того, чтобы парни сидели над священными книгами, здесь никто не даст даровой еды. Здесь надо «делать жизнь». Не забывайте, мы должны триста долларов за шифскарты, и мелюзгу надо содержать, пока они окончат школу. Тут не лоботрясничают, тут необходимо работать.

Мойшеле крадучись, бесшумно выскользнул из дома на улицу. А отец и мать с детворой остались тихо сидеть, никто не мог вымолвить ни слова.

Но Аншл не смог долго выдержать это напряжение. Он вдруг встал и, обретя свое прежнее мужество, заговорил тоном, каким читал в синагоге:

— Да, ты прав, мой сын, в Америке все обязаны работать — «…в поте лица твоего будешь есть хлеб твой», — он говорил библейским тоном, нараспев, словно читал тору, — веди меня, сын мой, на фабрику, стану я рубахошеем.

Из глаз Соре-Ривки текли слезы. Вытирая их передником, она всхлипывала:

— До чего я дожила! Чтец большой славненской синагоги будет делать бабью работу, станет белошвейкой…

— Что ты плачешь, глупая? — сердился Аншл на жену. — В Америке не нужны чтецы торы. В Америке нужны портные. Подай же мне кафтан и палку… Подай!

Заливаясь слезами, Соре-Ривка подала мужу рипсовый пиджак, сшитый в честь приезда в Новый Свет, сунула ему в руку палку, и Аншл отправился в сопровождении сына к бруклинскому еврею в мастерскую, чтобы отныне всю жизнь заниматься шитьем рубах.

А с кем, думаете, встретился Аншл в этой бруклинской швейной мастерской среди пожилых евреев и молодых итальянок? С Палестинцем, тем самым человеком, который на пароходе всю дорогу твердил, что евреи должны стать земледельцами и что он едет в Америку доказать способность евреев стать прекрасными крестьянами… Увидев его сидящим за рабочим столом среди других евреев с рубахой в руках как раз в момент, когда молодая итальянка учила его пришивать пуговицы, Аншл в изумлении уставился на него. Оба они обрадовались, обнялись, как старые друзья, и Аншл спросил:

— А как же священный земледельческий труд?

— Не здесь, а в стране иудейской, на земле наших предков, вы застанете меня с лопатой в руках. На поле вы меня встретите! — ответил Палестинец.

— А когда это будет?

Палестинец не ответил, потому что его начал душить кашель.

— Когда придет мессия, — ответил сам себе Аншл и ушел домой с легким сердцем — он нашел товарища.

В тот вечер Мойшеле вернулся в подвал очень поздно, после ужина. Мать была вне себя от волнения. Ей казалось, что сын пропал в этой «котлом кипящей прорве», как она теперь называла Америку. Старший сын отправился на розыски и обнаружил младшего брата в румынском ресторане, где он что-то мыл. Мойшеле незаметно сунул маме в руку полудолларовую серебряную монету. Это были первые полдоллара, заработанные одним из обитателей подвала с тех пор, как они сюда приехали.

Спустя несколько недель у Аншла в подвале можно было наблюдать такую картину.

С улицы просачивается серый утренний сумрак. От желтого света газового рожка вьются клубы сияния и уплывают в окружающую пустоту, словно выжигая сумерки подвала. Вокруг желтого пламени все освещено, и только углы еще затянуты туманом и тенями. Соре-Ривка с повязанной белым платком головой, два конца которого вырисовываются на стене, как два торчащих кверху диковинных ужа, стоит у плиты, совсем как там, дома, варит кофе, увязывает узелки с едой и время от времени взывает, обращаясь в дальний угол подвала:

— Аншл, Аншл! Уже становится поздно!

— А, что? — Аншл тут же снова замолкает.

Жена на минуту оставляет его в покое. Она жалеет своего Аншла. «Вчера даже задремал во время ужина, не привык, бедняжка, к тяжелому труду», — вспомнила она и вздохнула.

Аншл между тем лежит как одурманенный. Он находится в какой-то синагоге, сплошь заставленной швейными машинами. Портные сидят у машин и строчат и строчат. Машины грохочут, а он стоит на амвоне и читает тору.

Тут же Соре-Ривка спохватывается, что у него не останется времени помолиться, и скрепя сердце снова подступает к нему:

— Аншл, у тебя не будет времени на молитву.

Слово «молитва» вырывает Аншла из забытья. Проходит еще немного времени, прежде чем ему удается вспомнить, где он находится и кто он такой. А вот и слышится, как вода льется из крана.

Возле плиты неожиданно возникает Двойре с растрепанными волосами, покрывающими ее обнаженные руки и голые плечи, которые выглядывают из рубахи, и хочет помочь матери, на что мать отвечает:

— Поди… Лучше бы ты оделась — мальчики скоро выйдут из каморки.

Слышно, как Аншл бормочет молитву. Он еще и сейчас, при всей своей придавленности, не может удержаться от того, чтобы не прочитать нараспев какой-нибудь стих.

Соре-Ривка напоминает ему, что он не там, на старой родине.

— Аншл, — говорит она, — у тебя разве есть на это время?..

Отец не успевает сбросить с себя талес и закончить молитву, а на столе уже появляется «брекфест»[78] с кружкой кофе и узелок с «ленчем»[79] для каждого.

Тихо, без слов, по одному покидают старшие подвал и направляются в разные концы большого города. Как сотни и тысячи им подобных, уходит отец, уходит Двойреле, уходит большой парень Мойшеле, который нашел себе «стэди джаб» — место ученика у торговца вразнос, помогает ему таскать тюки по домам.

После ухода взрослых мать принимается гнать в школу своих малышей — большенького Иче-Меера и Нотэ Сосунка, которых теперь совсем не узнать. У обоих мальчиков высоко подстрижены пейсы. За несколько недель, что семья Аншла находится в Америке, эти два юнца изменились больше, чем все остальные члены семьи. На них надеты чистые рубашки, которые мать стирает каждую ночь перед сном. По утрам между матерью и мальчиками идет война — юнцы не хотят молиться. Эта обычная ежедневная война происходит и в нынешнее утро. Мать не хочет дать им булочки прежде, чем они прочитают половину молитвенника, а юнцы каждый день торгуются, на целую главу уменьшают славословия еврейскому богу, чтобы приготовить задания американской школы, задания, не приготовленные накануне. Из этого мать заключала, что ее парни в Америке гибнут.

Только один остается дома. Отец с матерью еще спасают его от американской фабрики и американской школы, это — Иойне-Гдалье, дитя учения. Мать борется за него, не дает прикоснуться к нему американскому огню, на котором переваривается семья Аншла. Так жаль дать пропасть его прекрасным способностям в американской школе. С одной субботы на другую откладывает Аншл поиски ешибота[80] для мальчика, американского ешибота.

Глава четвертая

Тоска

Сквозь стены, окна и двери с улицы в подвал непрестанно проникал шум, грохот, словно в них били волны океана. Был вечерний час, когда рабочие возвращались с работы, а торговцы вразнос, расположившись со своим товаром на лотках, крикливо и неутомимо превозносили дешевизну и высокое качество своих товаров. Человек, устроившийся со своими бананами как раз напротив окон Аншла, расхваливал свой товар таким мощным хриплым басом, что от каждого его выкрика, казалось, раскалывается голова. В многоголосый вопль улицы время от времени врезался, сотрясая мозги, оглушительный лязг железных колес по рельсам — мимо проносился воздушный поезд; от этого обрушившегося сверху пронзительного скрежета железа дрожали стены, потолок, казалось, упруго прогибался, и стекла маленьких окошек звенели, словно их вышибало из рам. Весь этот шум не только слышался снаружи, он гораздо сильнее отдавался у всех внутри — всякий раз, когда лязг железа возникал над головами, людям чудилось, что он прорезается сквозь их внутренности… На улице, против окон, мальчишки, по-видимому, устроили игру с огнем, потому что сквозь одеяла, которыми Соре-Ривка завесила окна, видны были вспышки пламени, сопровождаемые неумолкающими радостными детскими голосами. Из-за одеял ничего не было видно. Зато явственней были удары каждой пары ног, шагавшей мимо окон подвала. Стекла не переставали звенеть. Все голоса, вопли и надсадные выкрики сливались с постоянным гулом, шедшим из румынского ресторана, расположенного над подвалом. Оттуда будто неслось верещание сотен сверчков, не унимавшихся ни на одну минуту, ни на одну секунду, и в этом немолчном верещании тонули и застывали все остальные звуки.

В подвале справляли субботу.

Улице назло сквозь красные одеяла просвечивали четыре свечи, горевшие на столе. Во главе стола сидел полусонный Аншл и напевал мелодию застольных субботних песнопений, сердитым взглядом призывая своих заскучавших мальчиков петь вместе с ним. Их, однако, мало трогали взгляды отца. Всеми помыслами и сердцем они были на улице у огней, вокруг которых играли каждый вечер; юнцы сердились на отца, который вздумал вводить здесь новые моды. Никому из боев на всей улице, кроме них; не приходится каждую пятницу вечером сидеть за столом и петь субботние песнопения. И они ерзали на своих табуретках, выглядывая в оконца и выжидая удобную минуту, когда «па» задремлет, чтобы выскользнуть на улицу, прежде чем погаснут огни.

За столом не было старшего сына, Шлойме-Хаима, — занятый своим сватовством, он теперь по вечерам дома бывал мало. Молодой человек заблаговременно наказал матери позаботиться о жильце, так как сам он женится и съедет. Не было за столом и второго сына, Мойшеле Быка, который за короткое время своей жизни в этой стране успел изменить свое имя, он теперь — Мозес. Никто не знал, зачем ему понадобилось прибавить себе еще одно имя, парень с первых своих шагов на американской земле повел себя самостоятельно. Он первым начал зарабатывать и деньги отдавал матери. Каждый раз находил новое занятие. Сегодня он работает в «гросери сторе»[81] поставляющем бакалею заказчикам на дом. Домой принес он всякой всячины, но отцу сказал, чтобы тот не мучил его своей субботой. В канун субботы, в пятницу вечером, объяснил он, у него самое деловое время, потому что всем нужна бакалея на воскресный день. Зато сидел у стола, как бывало там, дома, Иойне-Гдалье и помогал отцу справлять канун субботы. Иойне-Гдалье все еще не работал, к тому же еще и не учился. Отец все собирался навести справки о бесплатном ешиботе, который существует где-то в Нью-Йорке. По его окончании можно стать американским раввином со знанием Талмуда и английского языка. Но у Аншла все не хватало времени, чтобы заняться этим, а мальчик между тем раздобыл где-то книжки и сам изучает английский язык. Мать боится рассказать отцу, что мальчик пропадает целыми днями и приходит домой с охапками английских книг, что он еврейскую книгу и в руки не берет. Зато он один за всю молодежь в этом доме каждый день совершает молитвы и соблюдает еврейские обычаи. И когда наступает суббота, он единственный из всей семьи помогает отцу ввести старую родную субботу в этот шумный подвал на чужбине.

Еще одна душа накануне субботы бывала дома и участвовала во всех субботних хлопотах в подвале. Это была Двойреле, которая сызмальства привыкла по пятницам мыть голову к праздничному дню. И здесь, в Америке, она не отступалась от этой привычки. Но сегодня она поздно пришла с работы. Теперь она сидит у плиты и сушит распущенные мокрые волосы.

По-субботнему кротко горят на столе свечи в привезенных из дому медных подсвечниках. Правда, они не блестят, как, бывало, в пятницу вечером в старом доме, но у Соре-Ривки хватило времени протереть их влажной тряпкой. И привезенный ею красный графин своим багряным отсветом тоже оживлял в памяти субботу в старом доме.

Всю неделю Аншл, сидя за работой среди шума машин, чувствует себя отрезанным от старой жизни, которую вел там, дома. Но всякий раз, когда на столе в знакомых подсвечниках загораются субботние свечи и старый графин с красным вином сверкает в сиянье огней, жизнь подвала сливается с прежней жизнью, весь мир становится единым — исчезает океан, лежащий между двумя мирами, жизнь снова становится жизнью той же семьи, того же человека…

И как ни устал, как ни сонлив Аншл после дня, который он, не разгибая спины, провел с иглой над рубахами, приход субботы все же будит в нем праздничное чувство. Пропадает грохочущая улица. Кому теперь слышен тяжелый лязг элевейтера над головой или гул румынского ресторана? Тихо в подвале, тихо на душе. Аншл весь проникается ощущением наступившей субботы. Усилием воли сгоняет он сон с глаз, громче распевает песнопения и требовательным взглядом подстегивает скучающих детей. И когда Соре-Ривка подает к столу горячий суп; он в задумчивости продолжает сидеть, подперев голову ладонями.

— О чем ты думаешь? — тормошит его Соре-Ривка, ставя перед ним тарелку дымящейся лапши.

— Завтра в синагоге читают раздел «Внемлите», — как бы про себя произносит Аншл.

Соре-Ривку тоже охватывает раздумье. Что-то сдавливает ей горло, что-то накапливается, накапливается в ее глазах, и они блеском слез загораются на ее лице.

— Может, ты ради этого назад поедешь, — говорит она с тихим укором и словно сердясь вместе с тем на себя, — ешь лучше суп, он остывает…

Аншл со вздохом пододвигает тарелку.

— Разве твоя вина, что тут бестолковый мир? Невеждам дана власть, — говорит Соре-Ривка, будто оправдываясь.

Аншл молчит. Но после второго блюда, перед благодарственной молитвой, берет он в руки Пятикнижие и как бы невзначай листает. Вначале мурлыкает он про себя, а потом все громче и громче поет, проникновенно и с душою: «Внемлите, небо и земля».

Соре-Ривка сидит за столом, подперев голову руками, вслушивается, и слезы падают из ее глаз.

Нашлась в подвале еще одна тоскующая душа…

Двойра, которая вот уже четыре месяца находится в чужом большом городе, в круговороте миллионов людей, чувствовала себя растением, вырванным из родных мест и занесенным в безжизненную пустыню. Она никого не знала, и никто ее не знал. Среди миллионов людей девушка была совершенно одинока. Поднималась на рассвете, уходила на работу, целый день просиживала с чужими людьми, домой возвращалась вечером. Сперва ей все было интересно, все новое возбуждало любопытство, а потом наскучило. Теперь же все представало ей пустым и суетным, казалось безвкусным, лишенным цели и смысла. Весь этот мир остался ей чужд.

Двойра тосковала по Жахлину. Но, точнее, о чем она все же тосковала? О тех вечерах у пруда? О Генехе? Воспоминания о Генехе уже больше не тревожили ее. Девушка грустила о чем-то таком, что жило вокруг Генеха, было связано с Генехом, с теми вечерами у пруда, в лесу, с субботним днем в саду. Все это было полно прелести. Вся жизнь содержала какое-то «ради чего», и о нем, о том самом «ради чего», она тосковала. Двойра называла это теми же словами, что и Генех: священное дело. Благодаря священному делу жизнь была полна манящего очарования. И вот мир переменился, стал другим. Раньше девушка чувствовала себя связанной с чем-то, она интересовала кого-то, а тут она одна-одинешенька в большом городе. Ах, если бы в этих больших железных домах с множеством глядящих на нее окон нашлось «священное дело», ради чего стоило бы жить, что придало бы смысл жизни и наполнило ее содержанием!

Генех говорил, что священное дело будет их объединять, связывать, даже если они будут оторваны один от другого. Где же оно, это «священное дело»? В каком из больших домов этого огромного города?

В сундучке, привезенном Двойрой из дому, находилось несколько книжек. Одна из них была та самая, которую дал ей Генех перед тем, как они расстались. К ним часто обращалась она в минуты грусти и тоски. Эти книжки были много раз перечитаны, и Двойра знала все, про что в них написано. К ним она снова обратилась в тот овеянный печалью канун субботы. Вынув одну из них, она при свете субботних свечей углубилась в чтение и, хотя это была много раз читанная книжка, погрузилась мыслями в нее так, словно надеялась между знакомыми страницами наткнуться на то «священное дело», которое потеряла в этом новом, чужом, огромном городе.

Глава пятая

Первое разочарование

Двойра работала в мастерской, рабочие которой не были организованы. В те годы еще не все рабочие швейной индустрии состояли в союзе, и брат устроил ее там, где было легче найти работу. Это небольшое предприятие скорее походило на домашнюю швейную мастерскую. Здесь работали несколько девушек постарше Двойры, преждевременно истомленные жизнью и трудом. У Двойры сложилось впечатление, что они целиком поглощены своими собственными тревогами, своими обязанностями и не остается у них времени интересоваться ею. Они вообще почти не знались друг с другом. Были среди них еврейки и христианки. Работали здесь и несколько евреев средних лет. Хозяин, молодой человек с коротко остриженной русой бородкой, недавно женился и мечтал быстро разбогатеть. Он здесь был босс, модельер и закройщик, он же производил последнюю отделку. Он не только сам работал, днем приходила жена его и садилась за машину, чтобы помочь мужу. Хозяин подгонял рабочих не словами, а своей работой — он и его жена были очень быстрыми работниками, они успевали и работать, и подготавливать работу для остальных. Хозяин оставался в мастерской до глубокой ночи, подготавливая материал для «рабочих рук» на завтра, поэтому работа шла без разговоров, сосредоточенно и деловито. Каждый молча сидел над своим заданием, углубившись в собственные мысли. Никто из рабочих и работниц не обращался к Двойре ни с единым словом, как и она к ним. Одна приходила она сюда, одна уезжала домой.

Сперва она не могла себе представить, чтоб такой была жизнь в большом городе. Ничего другого, кроме этой безмолвной сосредоточенной работы. Это происходит потому, полагала она, что пока никого еще здесь не знает, не имела случая познакомиться с настоящей жизнью рабочих. Не раз хотелось ей спросить своих соседок, бывают ли где-нибудь собрания рабочих, но она была слишком стеснительна и не решалась завязывать знакомства. В конце концов она не выдержала. Жизнь в мастерской ей опротивела, а домашняя обстановка не радовала, вот Двойра и искала что-то такое, что наполнило бы содержанием ее жизнь. Среди работавших вместе с ней девушек ей приглянулась одна. Она нравилась ей больше других. Эта девушка была старше Двойреле, но вместе с тем не настолько, чтобы Двойреле опасалась ее. Хотя они уже месяца три работали в одной мастерской, между ними не было сказано и пяти слов, касающихся чего-либо иного, кроме работы. Двойреле винила в этом свою сдержанность. В один из вечеров, уходя с работы домой, она нарочно замешкалась и постаралась спуститься вниз вместе с девушкой. Та спешила, но Двойреле нагнала ее.

— Прошу прощения. Я еще недавно в стране, — сказала Двойреле, виновато улыбаясь, — хочу вас о чем-то спросить.

— Спросите. — Та с удивлением глядела на Двойру.

— Дома я была причастна к… священному делу. Я хотела бы и тут участвовать… Нет ли тут, среди рабочих, причастных к священному делу?

— О чем вы? — Девушка смотрела на Двойру со все возрастающим изумлением.

— Ну, вы же знаете, конечно, что я имею в виду.

— Нет, не знаю, — коротко ответила девушка.

— Я спрашиваю, где рабочие и работницы собираются вместе? Разве здесь не собираются вместе, как у нас дома?

— Ах, вот о чем вы… Да, когда забастовка, собираются вместе в холлах. Почему бы не собраться?

— В каких холлах? — недоумевала Двойреле.

— Я посоветовала бы вам не говорить об этих делах. Наш хозяин этих дел не признает. Вы можете лишиться работы.

Двойра стояла красная и смущенная.

— Со мной вы еще можете говорить об этом. Я вас не выдам, но с другими поостерегитесь… Если хозяин дознается, чем вы интересуетесь, вы полетите…

— Простите, — растерянно проговорила Двойреле.

Девушка ушла. Но через минуту вернулась и повторила:

— Не бойтесь, я вас не выдам. Но с другими вы должны остерегаться говорить об этом, если работа вам дорога.

Двойра молчала.

— Вы тоже идете к элевейтору? — спросила старшая.

— Да. Мы живем на Даун-Таун.

— Как давно вы в стране? — снова спросила девушка.

— Несколько месяцев…

— Оно и видно. Там, дома, вы, наверно, принадлежали к какой-то партии?

— Да, — кивнула Двойра головой.

— И я принадлежала когда-то. Теперь на это нет времени. В Америке — не до этого. Простите меня, что я вам раньше так ответила. Видите ли, мне такого труда стоило достать эту работу… Больше полугода была я без работы… Я не одна, у меня дома больная мать, а работу найти так трудно… И если ты нашел ее, боишься потерять. Наш хозяин очень строг. Он долго меня расспрашивал, прежде чем дал работу. Он держит только новичков, профсоюзных рабочих на порог не пускает, потому что боится забастовки. Нужно быть очень осмотрительным, говоря с кем-нибудь… Никогда ведь не знаешь, с кем говоришь… Вы понимаете меня?..

Двойра не понимала, что имела в виду девушка. Но то ли потому, что стыдилась продолжать расспросы, чтобы не показаться слишком наивной, то ли потому, что ей уже хотелось остаться одной, она утвердительно кивнула головой и попрощалась со своей собеседницей.

— Не думайте, что я не предпочла бы работать на фабрике, где есть профессиональный союз. Конечно, я охотнее работала бы на такой фабрике. Но что поделаешь, когда невозможно найти работу! Ведь и вы, конечно, в таком положении, да? — сказала напоследок работница и направилась к своей остановке.

После этого разговора Двойра не сразу пошла домой, — как-то не хотелось. Ей надо было проехать всего несколько остановок, и она не села на трамвай, а пошла пешком, как делала не раз. Ни о чем не думалось, какая-то беспричинная тоска томила сердце, и впервые Двойра прониклась жалостью к себе — будто была совсем одна, безмерно одинока в этом огромном городе, словно заблудилась в глухом лесу…

Легкий, редкий снег падал и покрывал улицу, сквозь рой снежинок, как сквозь завесу, просачивался из витрин мебельных магазинов и ателье мод серо-желтый газовый свет. Улицу оживлял поток рабочих и работниц, которые, проведя целый день за работой в тесных мастерских, с безотчетной радостью приветствовали теперь этот прозрачный ребячливо-резвый снежок. В витринах красовались целые мебельные гарнитуры столовых, спален. Комнаты были обставлены так уютно, словно приглашали войти и поселиться в них. Перед витринами стояли молодые пары, разглядывали мебель, строили планы своей будущей жизни. Иные останавливались у витрин ателье и любовались восковыми манекенами, которые были наряжены, как живые люди, и сидели в празднично убранных, светлых, уютных витринах. Вместе с другими стояла и Двойра у красиво убранных витрин и с завистью смотрела на безжизненные, но счастливые манекены, которые всегда спокойны и которым всегда хорошо. Им не приходится искать работу, они сидят, проводят время в обществе друг друга, пьют чай. Одни разодеты, словно собираются на бал, другие будто прогуливаются, третьи, одетые в дорогие меха, как бы готовятся выйти на улицу. В Двойре вдруг пробудилась острая неприязнь к мертвящей обстановке мастерской. Жизнь мастерской, всегда сосредоточенная, всепоглощающая работа казались ей тягостной, но до этой минуты не знала она, что может воспротивиться, взбунтоваться. И почему-то сейчас, здесь, на улице, под привольным счастливым резвым снежком, у светлых витрин, в этой живой, струящейся толпе ей стало ясно, что она может восстать против того, чтобы отдать дни своей жизни иссушающей работе.

И когда Двойра пришла к мысли, что работает в мастерской, в которой все враждебно людям труда, ей стало страшно — как она могла предать священное дело, нарушить свою клятву? И вдруг предстал перед ней тот лес, она увидела Генеха и других рабочих, как все они поют слова клятвы… Девушка почувствовала себя так, словно ее столкнули с горы, а она, цепляясь за колючие ветви терновника, карабкается вверх, к вершине.

В ней стала накипать досада на мать, братьев, всех родных. Она хотела отвязаться от них, быть одной, самостоятельной, жить для себя. Ее охватывала жалость к матери, и тут же она сердилась на себя за свою жалость.

Дома Двойра застала всех в сборе. Отец сидел у стола, он уже успел поужинать. Старший брат был занят своим туалетом — мылся, переодевался к предстоящей встрече с невестой. Мать, которая ждала ее и уже беспокоилась, вместо того чтобы обрадоваться при виде вошедшей Двойры, обрушилась на нее:

— Где ты запропастилась? Я уже думала, что с тобой несчастье стряслось.

— Что вы так боитесь за меня? Что вы так охраняете меня? Что вы держите меня на привязи? Почему я на привязи? — Двойреле повторила это слово, которое, как ей казалось, наилучшим образом выражает то, что она испытывает.

— Какая привязь? Где привязь? Что ты говоришь? — испугалась Соре-Ривка, не поняв, о чем говорит Двойра.

Двойра промолчала. Она подошла к своей кровати, которая была единственным принадлежавшим ей уголком, и, как была, в заснеженном пальто и заснеженной шапочке, села.

— Что с тобой? Почему ты не раздеваешься? Иди поешь! Твоя капля супа уже остыла.

— Я не голодна. — Двойра по-детски надулась.

— Что с тобой? Не больна ли ты, упаси бог? Тебя обидел кто-нибудь? — встревожилась Соре-Ривка.

— Я не больна, и никто меня не обидел.

— Почему же ты так сидишь? Сними мокрое пальто… Что сегодня с этой девушкой?

Аншл, который последнее время каждый вечер, придя с работы, читал газету, теперь, после ужина, сидел во главе стола в шапке и кафтане и, надев очки, уткнулся глазами в большую газету, закрывавшую его лицо так, что виден был только густой дым сигареты, которую каждый раз после еды брал у сына (и которую тот не очень охотно давал). Он отодвинул в сторону газету и посмотрел сквозь очки в угол, где сидела на кровати Двойра.

— Не знаю, что с девушкой случилось! — сказала мать, стоявшая рядом с ней.

— Уот из ди метер?[82] — Старший брат, бреясь перед маленьким зеркальцем, висевшим над раковиной, произнес это равнодушно, не отведя лицо от зеркальца.

— Что это за мастерская, в которую ты меня послал работать? — неожиданно обратилась к брату Двойра из своего угла.

Это уже было любопытно. Соломон (так стала его называть невеста, и он поставил в известность домашних, что имя его уже не Шлойме, а Соломон) отвел лицо от зеркальца и уставился на Двойру.

— А что особенного в этой мастерской?

— Я больше не пойду туда работать.

— Почему?

— Рабочие этой мастерской не состоят в профессиональном союзе.

Все застыли в изумлении. Аншл отложил в сторону газету. Мать, не понимавшая, что это значит, растерянным взглядом молила Аншла о помощи. Аншл тоже не нашел, что толком сказать, и предоставил этот спор брату с сестрой.

— Что она сказала? — отозвался Соломон. — Профессиональный юнион? Откуда ты знаешь, что такое юнион?

— Знаю.

— Откуда ты это знаешь? Кто тебе об этом сказал?

— Я знала это еще до того, как приехала в Америку.

— Вот как? Тебе таки следовало остаться дома, на родине. Тут, сестра моя, ты недалеко уйдешь с юнионом.

— Лучше бы я таки осталась, — чуть слышно проговорила Двойра.

— О чем у вас идет спор? — с любопытством выглянув из-за газеты, спросил Аншл у сына.

— Твоя дочь социалистка, и ей не нравится мастерская, в которую я устроил ее, потому что там работают не социалисты. Ну и пусть сама себе ищет мастерскую, — ответил Соломон отцу.

— Ах, даже так! Она из тех, кто хочет царя спихнуть со стула? Об этом пишется тут, — Аншл тыкал в газету, которую держал, — а я и не знал, что у меня дочь социалистка. Конечно, в Америке тебе раздолье, здесь, кажется, можно, дочь моя, здесь можно быть и социалистом, — Аншл поглядывал на газету как на некий авторитет.

— Нет, она уверяет, что она привезла это с собой еще из дому, с родины, — проговорил Соломон.

— Ну, раз так, значит, она к тому еще из видных! — произнес Аншл. — Ну, что же, пожалуйста… интересно знать, на что вы способны. — Аншл проявлял явный интерес к теме «социалисты».

Соре-Ривка не могла видеть, как высмеивают ее дочь, и, жалея ее, сердито набросилась на мужчин:

— Что вы привязались к ребенку?.. Спихивать со стула царя… Про врагов моих будь сказано! Ну, и не пойдешь работать, если не нравится мастерская. Найдешь другую… Иди же, поешь, уже совсем остыла твоя капля еды…

— Да, найдет… Как же, — сказал брат, — работа дожидается ее.

— В эту мастерскую я работать не пойду! — заявила Двойра твердо, тоном, какого от нее еще не слышали.

Отец, отложив газету в сторону, впился глазами в угол, где сидела Двойра. Брат, перестав бриться, переводил взгляд то на мать, то на сестру.

— Ты что вздумала — сидеть дома, как вон тот? — Соломон кивнул в сторону Иойне-Гдалье, который при таких разговорах чувствовал себя виноватым и забивался куда-нибудь, стараясь уйти с глаз. — Как вон тот, из которого отец решил непременно сделать американского раввина? Один нахлебник у нас уже есть, теперь и ты хочешь остаться дома! Кто же будет платить за квартиру, за газ? Кто уплатит бакалейщику? А пароходству за шифскарты, по которым я вас переправил сюда, кто будет платить? Я? Все я, а?

Аншл, который с тех пор, как начал работать, снова чувствовал себя главой семьи и обрел свою прежнюю самоуверенность, проговорил:

— Еще не дошло до того, чтобы ты платил! Тут, слава богу, есть еще плательщики, кроме тебя.

Этого Соломон уже не мог вынести. Он стал посреди комнаты с наполовину побритым и наполовину намыленным лицом и заговорил голосом, полным жалости к себе:

— Вот как? А кто вам деньги послал, больше трехсот долларов? Кто шифскарты послал да еще сотню? Кто квартиру снял, обстановку купил? Я из-за вас не женился, все свои годы горе мыкал, а, теперь, когда хочу позаботиться о себе, сделать что-нибудь для себя, выясняется, что этот хочет изучать Талмуд, а я обязан его содержать! Эта хочет работать только в мастерской с социалистами, а я должен ее содержать! Все я! Хватит! Вы уже не новички, вы уже можете сами о себе заботиться. Что мне до того, как вы обойдетесь? В Америке каждый занимается собой.

— Это невеста научила его так говорить, — произнес Аншл.

— Если так, ол райт! Завтра же съезжаю отсюда. Посмотрим, что вы сможете делать без меня! — сказал молодой человек и, забыв закончить бритье, стер полотенцем мыльную пену с лица.

Слово «съеду», как всегда, привело в ужас Соре-Ривку. Она в уме уже прикинула: деньги за квартиру, в бакалейную лавку, мяснику, другие заботы… Ее охватил страх. Испугался несколько и Аншл, но он был горд — в нем проснулся старый Аншл, тот, каким он был там, дома. И хотя его встревожила угроза сына, он тем не менее сказал:

— Съезжай, съезжай! Бог не оставлял нас там, не покинет он нас и тут.

Соре-Ривка стояла, взволнованная и вместе с тем обрадованная твердостью своего Аншла. Все же она еще попыталась спасти положение и подошла к сыну.

— Да что он, собственно, тебе такого сказал? — проговорила она примирительно.

— До тех пор, пока я живу вместе с вами, вы не станете на ноги в Америке, все будете оставаться «зелеными», — ответил молодой человек, накинул на себя пиджак и вышел из дому.

Глава шестая

Плохие времена

В эту ночь старший сын ночевать домой не пришел.

Назавтра, когда все были на работе, а мать была дома одна и стирала белье, он пришел и, не говоря ни слова, стал укладывать свои вещи. Мать вытерла мокрые руки и подошла к нему с жалобной мольбой:

— Шлоймеле, жизнь моя, что ты собираешься сделать?

— Мне необходимо съехать отсюда.

— А на кого ты оставляешь меня с моими птенцами?

— Как так — на кого? Ты остаешься с твоим мужем.

— Что случилось? Что он тебе такого сказал? Он же отец! — Мать говорила с любовью, пыталась обнять сына, поцеловать, испросить отцу прощения за его слова.

Но Шлойме увернулся и не дал матери обнять себя.

— Не в том дело. Я выбираюсь не потому, что отец оскорбил меня. Я уже давно решил съехать отсюда. Это будет лучше для вас и для меня.

— На кого же мне опереться? С кем за стол сяду? Кто меня будет содержать? Отец, что ли, со своими семью долларами в неделю? Или девочка, у которой работа выжала последние соки и мне больно взглянуть на нее? С тех пор как мы в Америке, от нее одна тень осталась. И разве я уверена, что она сегодня пошла на работу? Дай бог, чтобы не пошла. Пусть отдохнет несколько дней. А без тебя что я буду делать? Где денег возьму на квартирную плату? На…

— И мне поэтому не жениться? — в сердцах воскликнул молодой человек, обрывая слова матери. — Я же из-за вас ничего в жизни не достиг.

Мать замолчала. Она руками закрыла свои впалые щеки и так осталась стоять в раздумье посреди комнаты. Потом проговорила, как бы про себя:

— Ты прав, мой сын, конечно, ты прав. Надо же тебе когда-нибудь позаботиться о себе. — Она словно только сейчас уяснила себе желание сына.

— Я же всю жизнь работал на вас. Сначала — дома, а потом — тут, до того, как я вас переправил сюда, и после того… Сколько так может продолжаться? Нужно же мне когда-нибудь заняться собой. Мне представляется хорошая партия. У моего свата обувная мастерская; может, мы сможем с ним вместе работать. Если я сейчас не подумаю о своей судьбе, то когда же?

— Ты прав, дитя мое, ты прав, — в знак согласия кивала головой мать.

— Это будет лучше и для вас. Привыкли вы, чтобы я о вас заботился, да и я не могу иначе, пока живу с вами. А когда буду отдельно жить, тогда…

— Что же делать, если у меня такая горькая судьба — таскаюсь со своими детьми от одной беды к другой… Пусть бог тебе поможет, дитя мое, — сказала она, обняв сына и прижавшись щекой к его лицу.

Молодой человек вывернулся из ее объятий и снова принялся увязывать свои вещи, молча, без слов.

Собранное им белье мать забрала и замочила в раковине.

— Дай, сын мой, — хоть белье постираю тебе напоследок.

И наступили для Соре-Ривки плохие времена.

Серьезная прореха образовалась в кармане Соре-Ривки с уходом старшего сына. К тому же еще Двойра осталась без работы. В первые дни стесненность матери в деньгах была не очень ощутима. Бакалейщик еще давал в кредит, мясник тоже, а до первого числа еще оставалось немало времени. Но когда грянуло первое число, и хозяин квартиры вошел, и раздалось его знакомое: «Миссис!», — а бакалейщик просил мальчиков передать маме, что хочет ее видеть, и то же самое сказали и пекарь, и мясник, — матери не на кого было понадеяться, неоткуда было ждать помощи. Соре-Ривка целыми ночами лежала без сна, и мозги ее сохли в думах о том, как заткнуть все дыры. За пропитанием она, так уж и быть, снова обратилась к своим испытанным горшкам, снова призвала их после того, как стала пренебрегать ими в новом доме, не очень нуждаясь в их помощи. Горшки, обнаружилось, обладали и здесь теми же добрыми качествами, что и там, в старом доме. Они не отреклись от своего давнего дружеского расположения к Соре-Ривке и в нужде пришли ей на выручку…

С жалким пропитанием семьи мать, как было сказано, кое-как управлялась. Во-первых — помогли добрые старые горшки, во-вторых — сыночек, Голубчик Мозес. Голубчик Мозес — это не кто иной, как Мойшеле Бык. Здесь он изменил свое имя и назвался Мозесом. И чтобы сделать роднее это имя, звучавшее для Соре-Ривки чужим, она прибавила к немецкому имени Мозес теплое слово «голубчик». Этой нежной кличкой она его наградила еще и за доброту, которую мальчик проявлял к ней.

Мойшеле Бык, или будем его отныне называть Голубчик Мозес, как не забывал о матери раньше, едва только начал рыскать между телегами на базаре, так и не забывает о ней теперь, на новом месте, тем более с той поры, как стал торговать бакалеей вразнос. Придя домой, он всякий раз в пакете приносит с собой — иногда чай и сахар, иногда полфунта превосходного кофе, при этом заклинает мать всем этим пользоваться самой, никому не давать, — иногда колбасу, кусок сыра, масло, яйца; однажды он подсунул матери даже бутылку сладкого вина и полфунта медовой ковриги.

— Я знаю, мама, пожилому человеку иногда необходимо подкрепить сердце. Возьми, мама, вино не повредит.

Голубчик Мозес постоянно дома не жил, дома не питался, а неожиданно появлялся время от времени — раз в два-три дня, и никогда не приходил с пустыми руками, особенно теперь, когда узнал, что старший брат ушел из дому, а Двойреле безработная. Соре-Ривка в душе твердила, что их содержит раньше всего, конечно, бог, а потом этот мальчик, но высказать это вслух она боялась, чтобы не обидеть своего Аншла.

Итак, с пропитанием выход был кое-как найден. Величайшим бедствием была квартирная плата. Там, на родине, было так: живешь ты в квартире — ну, и живи. Никто не спрашивал — своя ли, чужая ли. И жили в ней так долго, пока не прирастали к ней настолько, что она становилась вроде собственной. Кто слыхивал, чтобы кого-нибудь тревожила квартирная плата? Если же иной свирепый домохозяин и требовал квартирную плату, на его голову обрушивались пожелания, чтобы ему досталось «все дурное, что снилось добрым людям нынешней ночью, прошлой ночью и в течение всех ночей за целый год». Вздумай он грозить околоточным, его прозывали доносчиком. Когда же случалось, что квартирохозяин отваживался выбросить человека из квартиры, подвергались проклятию он и весь его род до самых далеких поколений, а по смерти погребальная братия не хотела его хоронить, и домочадцы бывали вынуждены нанять носильщиков, которые уносили и хоронили его по ту сторону кладбищенской ограды, вместе с выкрестами…

Здесь, в Америке, величайшее бедствие, доставшееся на долю бедняка, — это рента. За несколько дней до первого числа Соре-Ривка уже не спит целыми ночами, у нее сохнут мозги — где взять денег на квартирную плату? Рано утром каждого первого числа, едва все уходят на работу, появляется «сборщик» — человек с бритой физиономией и толстой сигарой во рту. Жуя кончик сигары, рычит он только одно слово: «Миссис!» — и хлопает квитанционной книжкой о ладонь. И если до пятнадцати долларов недостает самой малости, он не берет денег, а вынимает из жилетного кармана толстые золотые часы, тычет в них пальцем и, жуя сигару, говорит:

— Миссис, у вас есть время до трех часов, пока не закроется суд.

Каждое первое число — это Судный день в доме Аншла, и как Соре-Ривка ни высчитывала, как ни экономила, как ни старалась в течение всего месяца откладывать на квартирную плату, всякий раз к первому числу не хватало несколько долларов, — то подвертывался расход на газ, то заболевал ребенок, то появлялась необходимость в починке ботинок. Тогда созывался семейный совет, и после многих криков и воплей старший сын давал взаймы недостающие на квартирную плату деньги.

Прихода первого числа Соре-Ривка боялась пуще смерти. Целые ночи соображала она и не могла придумать, откуда наскребет квартирную плату. Старший сын, который являлся иногда вечером, советовал матери впустить на его место жильца, даже хотел привести с собой молодого человека. На это Голубчик Мозес заявил: «Я не допущу, чтобы мама прислуживала чужим». Соломон возразил: «В Америке так ведется — все держат жильцов». Тогда Мозес сказал: «Пусть в Америке так ведется, но моя мама не будет прачкой для чужих». Тогда Соломон предложил: «Если ты такой хороший сын, может, ты и уплатишь квартирную плату?» И Мозес ответил: «Да, я уплачу из собственного кармана, но не допущу, чтобы моя мама обслуживала чужих. Собственных детей — да, но чужих — нет!» И тогда мать сказала: «Голубчик Мозес, не могу этим обременить тебя, ты и без того достаточно делаешь для своей матери». Она обняла и поцеловала сына, а тот вынул пятнадцать долларов, которые заработал за неделю, и отдал матери. Соломону стало стыдно, и он стал оправдываться, говорить, что достаточно, мол, сделал для семьи, теперь «пусть другие делают». И мать согласилась с ним и сказала, что, упаси боже, ничего от него не требует, что ему надо, она это понимает, позаботиться о себе, ведь он уже, не сглазить бы, молодой человек в летах, ему нужно жениться. Все молча согласились с ней.

Когда Соре-Ривка избавилась от тревог по поводу квартирной платы, надвинулась новая забота — приближалась пасха.

Соре-Ривку всегда приводил в смятение приход праздника. С будними днями она еще могла кое-как сладить, но когда наступал праздник, которому все люди радовались, Соре-Ривка пугалась. И ночью ее одолевала новая забота. Мужу она об этом не говорила — он, бедняжка, работает, тяжело трудится целый день, пусть хоть ночью поспит. Боялась ночью громко вздыхать, чтобы не разбудить Аншла, но тихо, про себя вздыхала и бормотала, пока, бывало, не услышит Аншл, и ножом по сердцу были ему эти вздохи.

— Что ты опять вздыхаешь, Соре-Ривка? Ведь за квартиру уже уплачено!

— Идет такой большой праздник… Ума не приложу, как я его справлю.

— И всегда ты находишь повод тревожиться, вздыхать… Если не о квартирной плате, то о приходе праздника, — сердился Аншл, будто Соре-Ривка сама измышляла себе эти заботы.

— Ты прав, муж мой, прав, — соглашалась Соре-Ривка. Аншл на самом деле был прав — Соре-Ривка напрасно вздыхала и тревожилась. Мацой и всем остальным, что было необходимо к празднику, обеспечил семью Мозес — его хозяин-бакалейщик торговал этими предметами, вот Мозес и принес все, что нужно, в дом; даже старший сын раздобрился, когда вплотную подошел праздник. Однажды вечером он пришел домой «на клецки» — никакие ему так не вкусны, как мамины. И, уплетая мамины клецки, он заявил:

— Мама, праздник ведь близится… С вами в пасхальной трапезе я участвовать не буду, но хочу, чтобы участвовали мои несколько долларов. — Он вынул десятку и протянул ее матери.

— Если ты не будешь у нас на пасхальной трапезе, я не хочу твоих денег. Я хочу, чтобы на первый наш праздник в этой стране все мои дети собрались вместе.

— Ты права, мама, — ответил сын, — но я обещал невесте, что на пасхальной трапезе буду у ее родителей.

— Значит, они тебе дороже? — обиделась мать. — Я тебя родила и воспитала, значит, мне и первенство. Приведи свою невесту к нам, будешь на первой пасхальной трапезе у нас, а у свата — на второй. Может, это потому, что бог нас наказал и мы «зеленые» (Соре-Ривка не понимала, что это слово означает, и решила, что «зелеными» называют бедняков), вот и стыдно тебе за нас перед твоей невестой?

Молодого человека смутили слова матери, он почувствовал, что она права, и промолчал.

— Я даже не знаю, как твоя будущая жена выглядит. Ты гнушаешься нами, дитя мое, — сказала Соре-Ривка, вытирая передником слезы на глазах.

Сын раздумывал. Может, мать действительно права, может, в самом деле привести невесту домой к первой пасхальной трапезе. Но, окинув взглядом подвал и увидев царившую здесь бедность, накренившиеся стулья, убого застланные кровати, он решил: нет.

— В праздник мы с отцом поедем туда, к свату, — сказал сын и, словно желая умиротворить мать, вынул еще пятерку. — На, купи что-нибудь детям из одежонки, — сказал он и поспешно ушел.

Когда Аншл позднее пришел домой и Соре-Ривка рассказала ему, что здесь был старший сын, оставил пятнадцать долларов на праздник и хочет, чтобы они, отец с матерью, поехали в праздник познакомиться со сватами, — Аншл так рассвирепел, что окрестил Соре-Ривку именами всяких тварей.

— Корова, ослица, скотина в образе человеческом! И ты у этого сапожника взяла пятнадцать долларов на праздник, а он, значит, осчастливит нас — поведет в праздник знакомиться с его сапожниками и отродьями сапожников, сватами, а? Меня, синагогального чтеца Аншла, он потащит, как нищего, туда к ним! А ты, курица, скотина в обличье человеческом, ты согласилась на это и приняла у него пятнадцать долларов? Вовеки этому не быть, не быть по желанию этого сапожника! Если он хочет, чтобы я познакомился с его сапожниками, с моими сватами, пусть они придут сюда, к Аншлу в подвал.

Соре-Ривка, признавая правоту Аншла, молчала и только кивала головой, что означало: «Ты прав, мой муж, ты прав».

— Заклинаю тебя всеми клятвами святой торы — не прикасаться к его пятнадцати долларам, пусть они будут для тебя запретны, как свинина, слышишь? — кричал Аншл.

— Слышу, — кивала головой Соре-Ривка.

— Нет, нет, дай их сюда! Боюсь, что ты их израсходуешь, — потребовал Аншл.

— Я тебе обещаю, что не дотронусь до них, они будут для меня запретны, как свинина. Теперь ты веришь? — сказала Соре-Ривка.

— Ты их швырнешь ему в лицо, слышишь? В лицо! — Аншл стучал ладонью по столу.

Маленькая и покорная, стояла Соре-Ривка перед Аншлом. Ее охватили гордость и радость за Аншла.

— Разве я знаю, что творю? — признала Соре-Ривка свою вину. — Ведь все это от горьких бед, — себе в оправдание добавила она.

Глава седьмая

Первая пасха в свободной стране

Когда через несколько дней, в один из вечеров, старший сын снова явился уплетать мамины клецки, на этот раз более самодовольный и более уверенный в себе, благодаря пятнадцати долларам, которые он дал на приготовления к пасхе, — Аншл в шапке, без пиджака, сидел за столом, скрыв лицо за газетой, которую читал. Соре-Ривка подала сыну тарелку клецок горкой, как он любил. Отправив первую ложку в рот, молодой человек спросил:

— Ну, мама, ты уже готова к празднику?

Мать ничего не ответила, а Аншл еще глубже уткнул лицо в газету.

— Я уже сказал свату, что в праздник приведу вас к ним познакомиться, — продолжал он, глотая клецки.

Мать снова ничего не ответила. Послышалось только шуршание газеты, которую Аншл раздраженно перевернул к себе другой стороной.

— А ты все еще без работы? — обратился Соломон к Двойре, которая сидела на стуле возле газового рожка и шила. — Захотелось тебе в мастерскую с юнионом, а? Ну, дал тебе твой юнион работу? Почему не дает? — Он говорил, не переставая жевать клецки.

Тут неожиданно Аншл отнял газету от лица и, проведя двумя пальцами по усам и забрав бороду в пригоршню (как он часто делал там, дома, в хорошие времена, а тут уже давно не делал), проговорил:

— А я считаю, что она очень хорошо поступает, отказываясь работать в мастерской, где хозяйский произвол.

Сын как держал ложку с клецками в руке, так и застыл, глядя на отца.

— Мы рабочие. — Аншл ткнул себя пальцем в грудь.

Сын широко открыл глаза:

— Что, отец, и ты собираешься стать членом юниона?

— А то что же, на тебя, что ли, положусь? Ты продал меня в покорные рабы боссу.

Сын, ошеломленный, смотрел на отца. Аншл обратился к жене:

— Соре, что ты молчишь?

Тогда Соре-Ривка направилась к горшку, вынула пятнадцать долларов и, не говоря ни слова, положила их возле тарелки, сыну под самый нос.

— Что это значит? — спросил сын.

— Мы не хотим у вас, боссов, брать деньги. Они нам не нужны, — отозвался Аншл и закрыл лицо газетой.

Соломон переводил глаза с матери на отца и с отца на мать, силясь понять, что произошло.

— Мое дорогое дитя, скажу тебе всю правду, — проговорила Соре-Ривка, — мы таки бедные люди, но стыдиться нами нечего. Раз мы, по-твоему, срамим тебя, нам не нужны твои деньги, бог поможет нам без твоих денег, — закончила мать и ударом ладони о ладонь отряхнула руки.

— Ты понимаешь, — проговорил Аншл, и лицо его вынырнуло из-за газеты, — ты понимаешь… Кто я такой — я знаю. Я таки бедняк, «зеленый», рабочий. Но кто твои сапожники — я еще не знаю, — закончил Аншл и снова нырнул за газету.

Соломон перестал есть. Отодвинув тарелку, он нерешительно, словно про себя, заговорил:

— Как же мне теперь быть? Ведь я уже сказал невесте, сватье, что я в праздники приведу вас туда. Они готовятся принять вас. В каком я окажусь положении?

И тут Аншл отложил газету.

— Нас привести к ним? К твоим сапожникам? А? Ты что думал, раз мы обеднели, раз мы «зеленые», ты считал, думал, что нас можно выставить глупцами? Я — честный рабочий. — Аншл вдруг стал горд своим рабочим положением, что удивило не только сына, но и Соре-Ривку. — Я честно зарабатываю мой кусок хлеба, как торой указано. А кто такие твои любезные сапожники? Скажи-ка мне, твой сват знает грамоту? А молиться он умеет? Может, он и тору умеет читать? Чего только в Америке не бывает! И мне с твоей матерью, по-твоему, идти туда, к твоему сапожнику? Если твой сапожник хочет познакомиться со своим сватом, у него небось не отнимутся ноги, если он придет к чтецу Аншлу в подвал. — Аншл ударял себя в грудь, как генерал, требующий внимания к своим медалям.

Сын испугался отца. Впервые с тех пор, как он в Америке, Аншл снова стал прежним Аншлом. Молодой человек молчал. Блуждая взглядом по квартире, он снова увидел глядящую отовсюду бедность и, представив себе, как приведет в этот подвал невесту и сватов, преисполнился жалостью к себе и начал сетовать:

— Я потом и кровью заработал и скопил несколько сот долларов, чтобы жениться. Так что же мне теперь, взять и меблировать ваш подвал на эти деньги? Откуда же у меня потом снова возьмутся деньги на женитьбу?

— Кто тебя просит? Разве кто-нибудь просит тебя об этом? — сказал отец уже несколько тише.

Тут вмешалась мать, ища примирения. Ей стало жаль сына.

— Разве нам нужна новая мебель? Ты скажешь им, что мы недавно в стране, мы еще «зеленые».

— А если даже не «зеленые», разве суть дела в мебели? Разве недостаточно, что ты человек, разве к этому еще обязательно необходима мебель? — немного смягчился и отец.

Сын сидел и в нерешительности раздумывал, как поступить. Между тем в дом вошел Голубчик Мозес и, как всегда, принес матери пакет. Он отозвал ее в угол и украдкой передал фунт макарон, принесенный им с работы.

— На, мама, спрячь это для себя, будет у тебя чем сердце поддержать, — сказал он.

Мать заглянула в пакет и, увидев макароны, воскликнула:

— Глупое дитя, на что мне это? Я это спрячу, будет чем угостить невесту.

— Что за невеста?

— Наш Шлойме приведет к нам невесту на первую пасхальную трапезу. — Мать произнесла это громко, чтобы Шлойме услышал и чтобы отвлечь его от доставленного ему огорчения.

— Куда же я ее приведу, в подвал? Посмотрите сами, какой вид он имеет! — Шлойме говорил как бы про себя.

— Какой вид? Я подвал подмету, посыплю песком, застелю стол красивой скатертью, выставлю подсвечники. Увидишь, сын мой, тебе нечего будет стыдиться. Двойреле со мной дома, и она мне поможет.

— А невеста твоя — как хочет… Этот подвал — наш дом, в нем живут твои родители, — отозвался Аншл, — и в этот дом она обязана войти, если хочет стать нашей невесткой…

Голубчик Мозес, как всегда, оказался практичнее всех. Осмотрев подвал, он проговорил:

— Сюда невесту привести нельзя.

— Как же ты иначе поступишь? — спросила мать. Отец высунул голову из-за газеты.

— Подвал необходимо обставить — стол, стулья… Нужна новая посуда, вилки, ножи… В чем ты им подашь кушать? В твоих двух надтреснутых тарелках?

— Сыночек мой прав, — проговорила Соре-Ривка про себя, страдая от стыда.

Шлойме ничего не сказал. Аншл снова высунул голову из-за газеты и снова произнес:

— Полюбуйтесь — вот вам мое второе сокровище!

— Но ведь он прав, — обратилась Соре-Ривка к Аншлу.

— Послушайте только! Сапожник у него бранное слово! — Старший сын набрался храбрости. — Ты ведь, кажется, уже и сам рабочий, что же ты меня попрекаешь тем, что я сапожник?

— Рабочий — да, но — не босс, — гордо заявил Аншл.

— Замолчите наконец, дайте толку добиться, — взмолилась Соре-Ривка, — ну, пожалуйста, сын мой, скажи ты, что мы должны делать? — Она обратилась к Мозесу, как к единственной надежде.

Рыжий парень с минуту размышлял. Потом почесал свою огненную голову и обратился к брату.

— Соломон, хочешь привести невесту к первой пасхальной трапезе — уговоримся: ты даешь доллар каждую неделю, и я даю доллар, а за два доллара в неделю мы сможем обставить подвал, «как королевский дворец» (это выражение он перенял у торговцев, с которыми теперь водился). Возьмем на выплату мебель, тарелки, ложки — все. Я знаю место, где дают на выплату. У моего босса есть такой компаньон — все добудем.

Аншл уткнул лицо в газету так, что его вовсе не стало видно. У матери на глазах показались слезы.

Шлойме вздохнул и ответил:

— Если ты все добудешь, я дам по доллару в неделю, но как долго?

— Не тревожься, в полгода все будет выплачено, а мама будет жить по-человечески, не так ли?

Шлойме вздохнул и кивком головы выразил свое согласие.

Только решился вопрос о подвале, как обнаружилась новая беда. Выяснилось, что отцу нечего надеть к пасхальной трапезе, матери нужно праздничное платье, а мальчикам сорочки, брючки, фуражки. Разве могут они находиться за пасхальным столом без головных уборов? А ведь надо еще готовить трапезу — мясо, рыбу и прочие яства? Соре-Ривка в смятении опять обратилась к любимому сыну, к своему спасителю Мозесу:

— Оставь меня, сын мой. Моя бедность так велика, что против нее нет никакого лекарства.

Но Голубчик Мозес везде находил выход, и он обратился к старшему брату:

— Ты хочешь привести сюда невесту в праздник, я хочу тебе помочь. Велл! Если ты дашь маме деньги на рубашки и брюки для мальчиков, я принесу домой рыбу и мясо, а если ты купишь отцу костюм «принц Альберт», я принесу маме отрез на платье. Двойра его сошьет.

И чтобы у старшего сына легче стало на сердце, мать сказала:

— Заодно, дитя мое, у нас уже будет платье и к твоей свадьбе, и, когда бог пошлет нам это счастье, тебе не придется справлять нам новые наряды.

Слово «свадьба» приятно прозвучало в ушах старшего сына, и он со вздохом согласился на предложения брата.

Пасха всегда была счастливым праздником в семье Аншла, еще в старом доме, и праздничная звезда пасхи оказалась удачливой для семьи Аншла и в новом доме. Соре-Ривке не только суждено было справлять пасху в этом новом государстве, не испытывая стыда перед богом и людьми, чего она так боялась в те долгие бессонные ночи на своем ложе, но и довелось обзавестись новой мебелью, новыми нарядами, сидеть с невестой сына за столом, уставленным рюмками из граненого стекла, принесенными Мозесом в последнюю минуту перед трапезой, чтобы блеснуть перед невестой. И к приходу невесты все в подвале блестело, Аншл сидел во главе стола в обнове, на нем был поношенный «принц Альберт», купленный ему сыном из вторых рук. После чтения хагады[83], когда Соре-Ривка, наряженная в новое платье, сшитое Двойрой из купленной Мозесом ткани, подала пасхальные кнедлики и горячий бульон, Аншл обратился к своей семье:

— Это же удивительно. Когда я сижу в мастерской с иголкой в руках и шью, я размышляю — работа иглой позволяет размышлять, ибо что иное можно делать, когда ты шьешь? Ума ведь на это не надо, руки привыкли шить, вот они шьют, а голова тем временем делает свое. И я размышляю… О чем только я не размышляю! На ум мне приходят мысли о прежних временах, о нашей старой родине и тому подобных вещах, но больше всего я думаю вот о чем: как довелось мне, еврею, который был синагогальным чтецом, с позволения сказать, мудрецом, умеющим толковать священное слово, — как довелось мне сидеть с инородками вместе, не будь они рядом помянуты, и делать такую женскую работу, как шитье рубах? Но когда я глубоко вникаю в суть этого события (а работа иглой дает возможность глубоко вникать), мне кажется, что я превратился совсем в другого Аншла, в лучшего, более благородного, более честного, который служит богу честнее, чем там, дома. Ибо чем я был дома? Никчемным праздным человеком, который ничего не делал, а только слонялся по улице в надежде на случайный заработок… А здесь, когда я шью рубаху, я знаю, что ее будет носить человек. Ведь это же означает, что я своей работой приношу пользу миру и не даром ем свой хлеб. Вот я и благодарю и славлю бога за то, что он сделал меня рабочим. Ведь я же сегодня выполняю заповедь торы — «в поте лица твоего»… Нет, шитье рубах — это великое дело. Это такая простая вещь, в которую надо глубоко вдуматься.

Все молчали. Но сидевший рядом с невестой старший сын, который всегда уверял ее и своих сватов, что его отец Аншл — духовное лицо, слушая сейчас слова отца, не мог от стыда смотреть невесте в глаза…

Глава восьмая

В новом кругу

Двойра все еще не подыскала себе работы в такой мастерской, где рабочие состояли бы в профессиональном союзе, а Иойне-Гдалье все еще не учился в том нью-йоркском ешиботе, где готовят «раввинов по-английски». К огорчению матери, оба они, не имея постоянного занятия, слишком часто слонялись по дому без дела. Собственно, себе на пропитание они зарабатывали. Иойне-Гдалье помогал разносчику в утренние часы разносить по домам газеты и каждую неделю отдавал матери несколько заработанных долларов. А Двойра всегда была очень расторопна, у нее золотые руки — умеет делать все, что ни увидит. Теперь она каждый день выходила из дому и возвращалась с каким-нибудь заказом: иногда расчесывать волос на парики для увеселительного холла, иногда перешить для соседки или жены земляка домашнее платье. А разве не она чинила все белье в доме? Не она ли сшила мальчикам рубашки и штанишки на лето? Недавно Двойра раздобыла где-то отрез материала и сшила платья себе и матери. Но постоянной работы у девушки не было, и рассчитывать на оплату счетов из заработков дочери мать не могла.

В эту пору оба, брат и сестра, дружно учились английскому языку в вечерней школе, которую разыскал Иойне-Гдалье.

Это был один из классов народной школы. Посещали ее люди разных национальностей — евреи, итальянцы, поляки, но больше всего там было еврейской молодежи. Обстановка была располагающая, и Двойра в вечерней школе прекрасно себя чувствовала. Учительница мисс Фойрстер создала в своем классе домашнюю атмосферу, и учащиеся стали как бы одной семьей. Сама мисс Фойрстер была из семьи иммигрантов, и, хотя в этой стране живет уже давно, воспитывалась и сложилась она в условиях типично иммигрантских. Словно сон, еще помнятся ей широкие зеленые степи с рассыпанными то там, то сям прямыми стройными березами, будто заблудившимися на полях ее детской родины; как сон, помнится путешествие в Америку — переход через границу, скитания по железным дорогам, гавань, пароход, на котором они сюда приехали. Ее родители, хотя и были людьми интеллигентного труда, пережили тяжелую горемычную пору нищенства и безработицы, как все первые иммигранты, которым приходилось делать в Америке всякое: шить брюки в мастерской, где царила безжалостная потогонная система; брать работу на дом и при газовом освещении всей семьей трудиться на кухне до полуночи; сдавать углы, койки жильцам. Они делали все — только бы дать детям хорошее воспитание Ценой великих жертв, ценой непосильной физической работы удалось им вывести своих детей «в люди», дать мисс Изабелл, одной из многих дочерей, возможность окончить тичерс-колледж[84]. В молодости большое влияние на ее развитие имела миссис Фойрстер. Все это вместе сообщило ее бытию какую-то легкость, привило подлинно американскую самоуверенность и одновременно внушило ей благожелательное отношение к иммигрантам. Мисс Изабелл любила их, охотно среди них работала. Можно со всей определенностью сказать, что среди своих «зеленых» учениц, явившихся из революционной России, она чувствовала себя гораздо лучше, чем в среде учащихся формально благополучных, но внутренне пустых американских учреждений подобного рода. Среди иммигрантов у нее были обширные знакомства, и она охотно общалась с недавно прибывшими в страну девушками, учившимися в вечерней школе, в ее классе.

Интерес учительницы к Двойре пробудил Иойне-Гдалье, которому мисс Изабелл дарила особое внимание, высоко оценив его способности. Внешность Двойры, ее робкое, растерянное и вместе с тем не остающееся всякий раз незамеченным появление, головка с черными вьющимися волосами, большие, всегда полные страха и недоумения глаза, ее серьезная, но лишенная уныния сущность влекли к этой девушке-иммигрантке беспокойную, мятущуюся, тоскующую учительницу, и после нескольких встреч они стали друзьями. Узнав о затруднениях Двойры, мисс Фойрстер приняла еще больше участия в ее судьбе и познакомила с сестрами Залкинд.

Сестры Залкинд — тоже «зеленые» и тоже учились в классе мисс Изабелл Фойрстер. Двойра давно заметила сестер благодаря их манере необычайно эффектно одеваться — в глаза бросались их яркие цветистые платья, пестрые крестьянские платки, турецкие шали, в которые они кутались.

Старшая из сестер, Роза, — девушка на возрасте, с большими карими глазами, с густыми черными волосами, заплетенными в две толстые косы, уложенные пышными витками и возвышавшиеся целым этажом на голове. Лицо ее, уже не очень молодое, казалось таким близким и знакомым, что Двойре все мерещилось — где-то она уже видела однажды эту девушку. Роза Залкинд при первом знакомстве завела с Двойрой разговор.

— Откуда вы прибыли?

— Из Польши.

— Да мы, оказывается, земляки. Мы тоже оттуда. Что же это вы на старости лет стали посещать школу?

— У меня нет работы, много свободного времени, вот и учусь.

— Что у вас за профессия?

— Я швея.

— Вот как? Значит, мы из одной бранжи…

В девушке было что-то привлекательное, и это сделало молчавшую до сих пор Двойру разговорчивой.

— Не можешь ли ты дать ей работу? Знаю, можешь! — сказала мисс Изабелл, обращавшаяся ко всем на «ты».

— Поговорю с мамой, — ответила Роза, — может, и есть работа…

— Прошу тебя, сделай это, — повторила мисс Изабелл и оставила девушек одних, чтобы дать им ближе познакомиться.

Из школы они вышли вместе, и Роза познакомила Двойру со своей сестрой.

— Моя сестра, Броня. Какое имя будет у нее здесь, у вас в Америке, я еще не знаю. Пока мы называем ее Броней, как дома, — представила старшая сестра младшую, девушку с короткими курчавыми волосами и мелкими белыми острыми зубками.

Броня с милой улыбкой посмотрела на Двойру и ничего не сказала.

— А меня зовут Двойрой.

Эти сестры, видимо, понравились ей.

— Вот это хорошо! — воскликнула старшая.

— Почему — хорошо? — спросила Двойра.

— Двойра — хорошее имя. Дома у нас была подруга, ее тоже звали Двойрой.

Девушки вышли на улицу.

— Вы давно посещаете школу? Наверно, хорошо знаете английский язык, — обратилась старшая к Двойре.

— Нет. Я только начала, вот брат мой, — Двойра показала на Иойне-Гдалье, — он занимается несколько месяцев и уже говорит немного…

Иойне-Гдалье, не привыкший к обществу девушек, всю дорогу молчал и не шел с ними, а брел за ними, и когда сестра представила его чужим девушкам, он так сконфузился, что сошел с тротуара.

— Там, дома, мы читали книги на польском языке. А здесь без знания английского теряешься… Хорошо бы научиться прочесть английскую книгу…

— А какие произведения вы читали, польские или русские? — спросила младшая.

— Я читала еврейские.

— Еврейские? — удивилась Роза. — Вот обрадуется Фрейер. Знакомый такой есть у нас, еврейский поэт, пишет красивые еврейские стихи. Его зовут Фрейер, вы не слышали о нем? Мы с ним спорим. Мы утверждаем, что такой писатель, как Пшибышевский, не мог бы писать по-еврейски. Вы читали Пшибышевского?

Двойра, которой стыдно было признаться, что не читала, ответила общей фразой:

— Я читала много еврейских книжек, но не знаю, был ли среди них Пшибышевский.

— Ой, вы непременно должны познакомиться с Фрейером! Нет книги, которую он бы не читал, — сказала старшая.

Их пути расходились. Они попрощались и условились встретиться на следующих занятиях.

Когда Двойра снова встретилась с сестрами, Роза приветствовала ее как старую добрую приятельницу и сразу спросила:

— У вас уже есть работа?

— Нет, — ответила Двойра, — очень трудно найти себе занятие.

— Знаете что, приходите к нам работать. Я говорила с мамой. Мы работаем у себя дома, выполняем частные заказы. Можем дать вам работу.

Двойра сразу даже не поверила своим ушам. Она с благодарностью смотрела на Розу своими большими светлыми глазами.

— Вы это серьезно? — Двойре не верилось.

— А что же? Шучу, что ли? Нам нужна еще пара рабочих рук. Зайдите посмотрите, по душе ли вам будет у нас…

— Очень хорошо!

— Конечно, хорошо! Увидите, понравится ли вам у нас…

— Уверена, что понравится! Я так благодарна вам.

— Мы живем недалеко отсюда, запишите наш адрес.

Домой Двойра пришла с пылающими щеками и сверкающими гордостью глазами, ее вьющиеся волосы рассыпалась по всему лицу.

— Мама, — сказала она, — у меня есть джоб[85], завтра выхожу…

— Дай бог, чтобы надолго, — пожелала ей мать, занятая мытьем посуды.

Назавтра Двойра ушла на работу. Все действительно оказалось так, как девушки говорили. Они с матерью жили на третьем этаже, занимали две комнаты. В парлоре[86] стояли две швейные машины, на которых работали сестры.

Добродушная полная женщина приветствовала Двойру, которую представила Роза:

— Мама, это наша новая помощница. Ее зовут Двойрой, и прибыла она из Польши.

— Вот как? Из какого города ты прибыла, дитя мое? — спросила мать.

— Из Гостинина.

— Там когда-то жила моя тетя. Ее, праведницы, уже, конечно, нет в живых, земля ей пухом.

— Расспроси ее, мама, хорошенько расспроси, и мы вскоре окажемся родственниками.

— Будет тебе болтать… Что она знает? Это не ее поколения люди…

В этой мастерской все велось совсем не так, как в той, где Двойра работала раньше. Это была домашняя мастерская. Девушки шили платья для частных заказчиков, большей частью земляков-варшавян, с которыми были знакомы еще там, на родине. Работали здесь спокойно, не подгоняя друг друга, а так, как хотелось. За работой развлекались, пели песни, а мать, занимавшаяся на кухне стряпней, то и дело приносила в мастерскую разные вкусные вещи, «чтобы поддержать сердце», — то чудесные яблочки, то кусок медовой ковриги — и говорила по-свойски:

— Деточки, я купила яблочки, да какие — просто наслаждение смотреть на них… Возьмите отведайте.

Однажды она вдруг, средь бела дня, подала бульон.

— Дай вам бог столько жизни и здоровья, деточки, сколько удовольствия доставит вам этот бульон. Бульон, сваренный мной, это — царский деликатес.

При этом она не делала различия между своими детьми и чужими.

Как-то днем в мастерскую вошел полный, коротконогий молодой человек, одетый в кургузый и тесный костюм, такой тесный, что казалось, вот-вот лопнет. Сестры представили его Двойре как своего земляка. Молодой человек уселся возле девушек, вынул плитку шоколада и не хотел поделить между ними эту плитку иначе как при условии, что сам каждой в рот положит кусок шоколада… Потом, когда молодой человек все это проделал, он стащил кусок шелка, лежавший на коленях младшей сестры, стал хватать ее за руки. Та заявила, что у нее болит голова, и отложила работу в сторону.

— Мама, мама, Бончик опять мешает работать, — беззлобно и шутливым тоном пожаловалась старшая.

— Бесценный Бончик, не мешай работать. Это платье необходимо сватье, чтобы ходить в баню. Она скоро явится на примерку, — произносит мать, гладя жирные щечки Бончика.

— А я вам, бесценная бабушка, винца принес, во всей Польше вы не нашли бы подобного, оно — из румынского ресторана. — Бончик вытаскивает из кармана бутылку.

— Ладно, ладно, Бончик! Мне ли теперь вино пить? Стоит мне только пригубить, и сразу перехватывает дыхание, — говорит мать, забирает бутылку и уходит в соседнюю комнату, оставив Бончика дурачиться с девушками.

Позднее сюда явился еще один молодой человек с длинными влажными волосами, стоявшими торчком по обе стороны пробора. На нем красовался ярко расписанный галстук, а под мышкой была книга.

— Видишь, Берл, вот это та «зеленая» девушка, которая читает только еврейские книги.

— Берл Глозман! — представился молодой человек с влажными торчащими дыбом волосами.

Двойра покраснела и назвала свое имя.

— Берл, клянусь, ты будешь сегодня декламировать «Среди моря», — заявил Бончик.

— Зачем? Почему? — колебался Берл, разглаживая рукой непокорные волосы.

— Хотя бы для того, чтобы послушала наша новая знакомая барышня… Как ваше имя? — обратился Бончик к Двойре.

— Двойра Злотник! — ответила за нее Роза.

— Для мисс Злотник. Будь добрым другом и отвали нам этот стих.

— Зачем? Ради чего? — продолжал ломаться Берл.

— Мистер Глозман — актер, он разыгрывает сцену, — сказала Роза Двойре. — Любитель из литературно-драматического общества.

— Ну, Берл, начинай.

— А что это даст? — спросил наконец Берл.

— А то, что мы в пятницу вечером все пойдем в театр, клянусь жизнью, я покупаю билеты, — сказал Бончик.

— Слово?

— Слово.

— Хорошо!

Берл прокашлялся и приготовился декламировать стихотворение, но, прежде чем он успел начать, показалась мать с тарелкой клецок.

— Бесценный Бончик, пошли тебе бог столько жизни и здоровья, сколько удовольствия тебе доставят мои клецки. Ты всю свою жизнь ничего подобного не отведывал — царский деликатес.

— Погодите! Погодите! — возглас обиженного Берла был обращен к матери, которая стояла с тарелкой клецок в руках и не понимала, — чего от нее хотят.

Глава девятая

Веселое общество

Для Двойры началась другая жизнь, жизнь, которая, оказалось, дремала в ней, но она об этом не знала. Сестры Залкинд одевались со вкусом, в меру оригинально, и достаточно было, например, младшей, Брайнке, набрать себе материал в цветочек или в клетку и живописно обтянуть им свое тонкое тело, как это становилось новой модой. Сестры отправлялись в итальянский квартал, покупали то отрез итальянского шелка, то турецкого полотна и сами шили себе платья, накидки, жакетки. Красочные кораллы на шее придавали чернявым девушкам вид цыганок. Двойра быстро переняла их повадки. Выяснилось, что ее сильно влекло к нарядам, и она, подражая сестрам Залкинд, одевалась в такие же цветные ткани, что очень шло к ее гибкой ладной фигурке, округлым плечам и вьющимся волосам, которые теперь, как и в детстве, не поддавались никакому гребешку и в беспорядке падали локонами на лоб, щеки, уши. Она стала больше времени проводить у зеркала. И — уже вовсе невероятное чудо! — видя, как сестры Залкинд следят за своими ногтями, при каждом случае наводят на них блеск, она тоже делала это, хотя пока еще стыдливо, украдкой.

В окружавшей ее теперь обстановке девушка быстро забыла те летние вечера на старой родине, «священное дело» отдалилось, ушло в туманное прошлое, с ее плеч свалилась тяжесть множества забот, и все ее существо обрело какую-то легкость, словно для нее наступило освобождение.

У сестер Залкинд Двойра чувствовала себя все более по-домашнему, по-свойски, она так сдружилась с ними, что в конечном счете их дом стал ей роднее, чем подвал.

Ей нравился образ жизни Залкиндов, песни и веселье за работой, мать, которая с ребяческим легкомыслием резвилась вместе с детьми, парни, посещавшие этот дом.

Кроме Бончика, который был, по-видимому, богатым человеком (когда отправлялись куда-нибудь развлекаться, он обычно за всех платил), и актера Берла, кстати сказать, сильно заинтересовавшегося Двойрой и уделявшего ей много внимания, там бывали и другие молодые люди. У Залкиндов было много земляков, и неизвестно, то ли ради девушек, то ли ради вкусных блюд, которые готовила мать, но молодые люди охотно проводили там время.

В их квартире всегда было весело и оживленно. Мать любила стряпать, печь — был бы только повод. Молодые люди приносили с собой вкусные вещи, иные там столовались, то есть не всегда — постоянно они питались в другом месте, — но в пятницу вечером, когда хотелось отведать домашнюю фаршированную рыбу, домашнюю халу, субботний кугл, — они приходили к Залкиндам. В праздники молодые люди в складчину устраивали пирушки, отдавали деньги матери, чтобы та готовила всякие кушанья к праздничному столу. А старушка любила эти затеи больше жизни. Она была влюблена в одно занятие — печь, стряпать, и едва представлялся случай, бодрствовала ночи напролет: месила тесто, пекла домашнюю сдобу, жарила нашпигованные куриные шейки, готовила вкусные блюда.

Бывал в том доме, кроме Бончика и Берла, еще один молодой человек, обходившийся запросто со старушкой. Служил он в юнионе, был немного тучен и умел петь. Звали его Зильберман. Он часто исполнял перед девушками оперные арии, пел новые мелодии, слышанные в еврейском театре. У Зильбермана был сильный, звучный голос — оратор в прошлом, он умел всех перекричать. Но еще сильнее, чем голос, были его руки, и когда не удавалось убедить собеседника голосом, он делал это руками. Бывал здесь еще один молодой человек, которого в шутку называли Мишей Эльманом, его настоящее имя было Саша, Саша Кон. Он играл в каком-то оркестре первую скрипку, иногда принимал участие в самодеятельных концертах в Даун-Тауне[87], мечтал попасть в консерваторию, но денег, чтобы платить за учение, у него не было. Был он русский, с семьей Залкинд его познакомил Зильберман.

У Залкиндов по вечерам много музицировали, декламировали, но больше всего дискутировали об искусстве. Там разбирали по косточкам каждую постановку в еврейском театре и каждого еврейского актера, разделывали под орех каждую еврейскую газету, а редактора подчас изображали так, что разве только в качестве дьявола он не показался бы слишком черным.

В один из таких вечеров в комнату вошел долговязый молодой человек с длинной худой шеей. Не поздоровавшись, тихо уселся он в углу подле Брони, озаренной красным сиянием лампы, взял девушку за руку и, словно они были одни в доме, сказал:

— Опять холодные руки, Броня.

— Мне холодно, — пожаловалась Броня, кутаясь в яркую пурпурную шаль.

— Новая… Цыганская, — сказал он, увидев ее шаль.

Тут он заметил устремленную на него пару больших, наивных, почти испуганных глаз и обратил к Броне вопросительный взгляд.

— Вы еще не знакомы? — Это Двойра, красивая литвачка, Двойра Злотник, — сказала заметившая этот взгляд Роза и почему-то назвала Двойру «литвачкой», — а это — Фрейер, будущий крупный еврейский поэт, тоже наш земляк, мы с ним знакомы еще по старой родине.

Двойра, которая уже слышала о Фрейере и знала, что он пишет стихи, покраснела, испугалась. Она еще никогда не видела поэтов, и ей показалось невероятным, что поэт выглядит просто, как и всякий обыкновенный человек. Она, широко раскрыв глаза, смотрела на него.

— В самом деле литвачка? Не может быть! — сказал Фрейер. Он сам не заметил, как поднялся с места и, покинув Броню, пересел к Двойре.

— Почему не может быть? — спросила Двойра, еще больше покраснев.

— Литвачки не так смотрят, как вы.

— А как я смотрю?

— Как телка!

Девушки расхохотались, а Двойра покраснела и растерянно улыбалась.

— Почему вы обиделись? Напрасно! — сказал Фрейер.

— Что это за комплимент? — спросила Роза.

— Один из величайших, — быть может, даже самый большой, его надо удостоиться.

— Ну уж, увольте от таких комплиментов, — отмахнулась Роза.

— Так что же? Вы в самом деле литвачка? — снова спросил Фрейер Двойру,

— Нет, я прибыла из маленького польского городишка.

— Так и сказали бы, я это сразу понял. Почему вы ее выдаете за литвачку? — сказал Розе Фрейер.

— Диво ли! Ведет себя, как настоящая литвачка — вечно задумчива, вечно озабоченна, будто стряслось бог весть что…

— Это меняет дело, — сказал Фрейер.

— Фрейер, отвяжитесь от девушек, — проговорил служащий юниона.

— Одну минуту, одну минуту! — не унимался Фрейер.

— Фрейер, будьте хорошим человеком, прочитайте нам ваши «Глаза», — воскликнул Берл, которому не терпелось что-нибудь прочесть. Таким способом пытался он напомнить обществу об этом.

Но вместо того, чтобы отказаться, как все того ожидали, Фрейер ухватился за это предложение.

— Да, да, в честь новой девушки, — сказал он, — но вместо стихотворения «Глаза» — оно ни к черту не годится — я прочту вам нечто новое, не знаю только, поймете ли… Так и быть, кто поймет, тот поймет!

И он стал читать стихотворение, в котором, казалось, все было бессвязно, лишено смысла, но каждое слово звучало, словно аккорд на трепетном пианино, а каждая строка в отдельности несла в себе какое-то содержание. В стихотворении шла речь о радостях, мечущихся по свету, точно белые покрывала; о желтых огнях, которые вспыхивают и исчезают. Никто не понял ни слова. Но каждый молчал, боялся слово вымолвить. Все сидели задумавшись, и только служащий юниона, который был, по-видимому, смелее остальных, проговорил:

— Ни слова не понял, хоть убейте!

Фрейер, вместо того чтобы обидеться и раскричаться, как того можно было ожидать, добродушно смеялся, когда говорили о его поэзии:

— Конечно, юнион и поэзия! Видели вы еще две такие противоположности? Огонь и вода!

— А почему я понимаю ваши «Глаза»? — спросил служащий юниона.

— Это-таки лучшее доказательство того, что оно ни к черту не годится. В свой сборник я его не включу.

— К чему нам ваши разглагольствования, Фрейер? На литературно-драматическом вечере в нашем союзе я читал ваше стихотворение «Облака», и, говорю вам, оно произвело фурор. — Берл хотел смягчить впечатление от злых слов служащего юниона и привести поэта в лучшее расположение духа, что ему и удалось. Потому что, хотя Фрейер считал, что все написанное им прежде годится только на то, чтобы сжечь, что самое лучшее написано им в последнее время, — он тем не менее (как и всякий поэт) не мог остаться равнодушным к комплименту, сказанному по поводу его творения, будь оно даже из числа «самых худших».

— Это недурная вещица, — отозвался он скромно.

— Хотите послушать? Хорошо! Я вам прочту. — И Берл поспешил воспользоваться случаем.

Когда Берл кончил читать, служащий юниона высказался:

— Вы что, собираетесь кормить нас одной только поэзией? Одним этим блюдом сыты только поэты. Бончик, пошли кого-нибудь за вином.

— Он прав. — Мать, стоявшая все время в дверях, ведущих из кухни, и давно жаждавшая предложить это, оживилась и одобрительно закивала головой.

И поэт был за то, чтобы хлебнуть вина.

— Черт побери, сегодня мы пьем! Выпьете с нами? — обратился он к Двойре.

— Берл, сбегаешь? — Бончик подмигнул Берлу, и тот сразу согласился.

— Погодите, я пойду с вами. Забегу к себе и захвачу мою скрипку, — сказал Саша, заразившись общим настроением.

— Вот это правильно! Будь хорошим мальчиком, — раздались возгласы со всех сторон.

— Деточки, дай вам бог столько жизни и здоровья, сколько удовольствия доставит вам мой морковный цимес. — Мать появилась с тарелкой в руке, чтобы еще больше поднять настроение присутствующих.

— Почему вдруг ни с того ни с сего морковный цимес? Что за день сегодня, разве суббота? — спросила дочь у матери.

— У меня нет ничего другого, — ответила мать растерянно, — пусть хоть морковный цимес будет.

— Оладьи, оладьи! — провозгласил служащий юниона.

— У меня нет масла, — растерявшись еще больше, сказала мать.

— Бончик, иди и ты, Бончик. — Все взглядами подталкивали Бончика к выходу, зная, что, если пойдет он, появится все необходимое.

Бончик с улыбкой покорился, хотя и без особой охоты.

— Принеси, дитя мое, четверть фунта изюму, полфунта миндаля, я их вместе разотру — во рту будет таять, да еще фунт картофельной муки и бутылку масла, только самого лучшего… Ша, знаете что, деточки? Я вам изготовлю домашние пончики. Бесценный Бончик, дитя мое, дай тебе бог долгой жизни, принеси десяток яиц… И чего бы еще? — соображала мать.

— Два фунта грудинки… И, пожалуй, пару коробок сардин, свежий хлебец и селедку. Без селедки не возвращайся, — подхватил служащий юниона.

— Я же с ума сойду, если все это буду держать в уме, — заныл Бончик.

Вскоре на столе появилось вино, грудинка, сардины, селедка. Мать на кухне жарила оладьи на прекрасном масле, и дразнящий запах разнесся по всей квартире. Саша принес скрипку, играл еврейские и нееврейские вещи, Фрейер читал свои стихи, которых никто не понимал, Берл и служащий юниона пели еврейские и русские народные песни, и все подпевали. Потом они же оба, Берл и служащий юниона, исполняли куплеты из постановок еврейского театра — Берл выступал в роли героя-любовника, служащий юниона — в роли примадонны, а мать с пылающим от радости лицом подавала жирные оладьи, над которыми поднимались клубы пара, — и молодым людям было хорошо…

Поздно вечером, когда они расходились по домам, Фрейер порывался проводить Двойру и, хотя все хотели идти вместе, он неожиданно предложил:

— Вы идите в кафе… Я приду туда потом…

Он взял Двойру под руку и глухим переулком повел домой.

— Ну? — спросил вдруг Фрейер.

— Что? — ответила вопросом Двойра.

С минуту шли они молча.

— Вы тоже не понимаете моих стихов? — прервал Фрейер молчание.

— Понимать не понимаю, но мне нравится, — сказала Двойра.

— Это хорошо, это хорошо! — Фрейер радовался, как ребенок.

— А почему вам нравится? — спросил он снова.

— Не знаю, почему мне нравится, но хорошо было слушать.

— Это хорошо, это очень хорошо! — радостно повторял Фрейер. — Вы величайший критик. Вы понимаете поэзию лучше всех критиков! — с восторгом восклицал Фрейер. — «Не поняла, но хорошо было слушать». Прекрасно сказано. Понять, понимаете ли, можно только один раз, понял — и все! А когда хорошо слушать, можно слушать всегда, как музыку. Поэзию нельзя понимать, поэзию, должно быть, хорошо слушать.

Двойра внимательно смотрела на него из-под своей круглой шапочки, которую сама сшила себе из шелка в виде тюрбана, и улыбалась ему в лицо.

— Что вы улыбаетесь? Я говорю искренне — вы одним словом охарактеризовали поэзию лучше всех критиков. — Фрейер все больше воодушевлялся.

Двойра продолжала смотреть на него и улыбаться.

— Что вы смеетесь?

— Я не смеюсь… Вы какой-то странный.

— Что? Странный? Я странный?

— Нет, я так думаю. — Двойра снова смеялась ему в лицо.

— Я только для вас читал это стихотворение, только для вас, ни для кого, только для вас! — говорил Фрейер, искренне в это веря.

— Для меня? — чистосердечно удивилась Двойра. — Как это может быть? Вы же со мной совсем не были знакомы.

— Это ничего не значит, не надо быть знакомым… Я только посмотрел на вас, — и сразу почувствовал, что вы поймете, поймете меня, не понимая, как вы сами сказали.

Двойра смотрела на него серьезно.

— Правда?

— Да! В вашем взгляде было столько сердечности… Я это сразу почувствовал.

Двойра серьезно посмотрела на него и снова радостно улыбнулась.

— Что вы опять улыбаетесь? Я говорю серьезно, а вы смеетесь, — притворно сердился Фрейер.

— Я не смеюсь… Но вы так странно говорите. Я еще никогда не слышала, чтобы взрослый человек так говорил.

— Как я говорю? — спросил Фрейер, заглядывая ей в глаза.

— Как ребенок, — ответила Двойра и, словно испугавшись своих слов, засмеялась.

Глава десятая

Встреча

Однажды утром, когда Двойра вышла из дому, направляясь на работу, она встретила… Фрейера. Он бродил возле дома взад и вперед, во рту у него торчала сигарета. У него был поднят воротник, хотя утро стояло удушливое.

— Что вы здесь делаете?

— Дожидаюсь вас.

— Меня?

— Да. Хочу уговорить вас не пойти на работу. Давайте поедем за город.

— Устроить прогулку? Ни с того ни с сего, теперь, среди бела дня?

— А то когда же, среди ночи? Пойдемте, право же, будет хорошо.

Двойра стояла в нерешительности — такое никогда еще не приходило ей в голову, да никогда и не пришло бы на ум — вдруг среди бела дня, когда все работают, пойти гулять.

— Что? Боитесь? Кого?

— Я не боюсь, — оправдывалась Двойра, — но я к таким затеям не привыкла.

— Привыкайте.

— Не знаю, право, что сказать. — Двойра все еще стояла в нерешительности.

— Доставьте себе удовольствие. Чего вы боитесь?

— Я не боюсь.

— В Америке все боятся голода. Там, на старой родине, голодать не было позором. Голодать было делом частным, и каждый имел на это право. Здесь, в Америке, голодать запрещено, здесь этого боятся все от мала до велика — боссы и рабочие, сионисты и социалисты, редакторы и поэты — все дрожат, все трепещут, страшась голода. Возьмите хоть меня. Подумать только, что мне терять, казалось бы, кто имеет больше права голодать, чем поэт? Но в Америке даже поэтам нельзя голодать. И сколько я ни тянусь к голоду, я ничего не могу добиться. Я вынужден идти работать.

— Вы работаете?

— Раз я не хочу работать пером, я работаю руками.

— При каком вы деле?

— Какая разница? При любом, какое подвернется. Но иногда я начинаю бунтовать — во мне пробуждается его сиятельство поэт о данным ему от самого господа бога правом на голод. И, сидя в мастерской, я неутолимо тоскую по голоду. Я грежу о голоде на моем ложе ночью. Голод — единственный светлый луч в моей жизни. Ой, как я тоскую по нем, если бы вы только знали! И до тех пор, покуда во мне однажды не просыпается для голода Самсонова сила[88]. Целыми днями ношусь я по улицам и насыщаюсь голодом. Я пожираю голод всеми фибрами, чтобы помнить о нем в дни сытости. Но единичны и считаны дни моего голода, а последнее время они приходят все реже и реже — признак старости… И вот сегодня день моего голода, поэтому я так счастлив.

Двойра смотрела на него. Она увидела, что в его глазах прячется печаль, такая, какая до этого дня была ей незнакома. Рот его кривился, словно он нутром, всей глубиной своего существа плакал. Теперь она уже решила идти с ним, бродить с ним, где он только захочет.

— Почему же вы не голодаете?

— Почему я не голодаю? Потому что не дают голодать! — громко выкрикнул Фрейер.

— Кто не дает?

— Проклятый мучитель — чувство долга.

— Долга?

— Да, перед женой и детьми.

— Вы — семейный?

— С первого дня рождения.

Двойра с недоумением смотрела на него.

— Сперва — отец и мать, потом — жена и дети. Не помню дня, чтобы я был свободен,

Двойра молчала.

— Что вы молчите? Что? Испугались, что у меня жена и дети?

— Нет, — смеялась Двойра, — почему я должна пугаться?

— Я знал, что вы не испугаетесь. Как только я вас увидел, я сразу подумал, что вы войдете в наше общество, состоящее пока еще из трех членов: мое ничтожество, скульптор Бухгольц… О, вы не знаете Бухгольца. Ша, знаете что, вызовем его — он живет в студии на Четырнадцатой стрит, хотите? Это у нас по пути.

— Позднее. Теперь расскажите мне о вашем обществе…

— А третий — оригинал, портной, простой портной, но интереснейший человек. Вы обязательно должны его узнать. Он удивительный мастер, золотые руки, но у него странная прихоть — пуговицы в костюме пришивает перевернутыми. Вы, может, подумаете, что он делает это по ошибке? Нет, с умыслом. Он говорит, что человек обязан относиться к своей воле, как к святыне, при каждом случае проявлять свою волю. «Меня заставляют, говорит он, пришивать пуговицы, а я против воли вынужден это делать. Вот я эти пуговицы и пришиваю перевернутыми, потому что так я хочу!» Разумеется, как только его в этом уличают, его вышвыривают вон. Ни в каком юнионе состоять не хочет, он бывший анархист. «Юнион, говорит он, это то же, что проституция с полицейского разрешения». Неделями слоняется без работы, голодает, пока не найдет себе какой-нибудь джаб, а потом то же сызнова. Сошьет костюм — законченное произведение искусства, но пуговицы пришиты навыворот. Нравится вам этот портной?

— Что на вас нашло сегодня, Фрейер?

— А что? Вы решили, что этого портного я выдумал? Такой портной действительно существует. Хотите, я вам его представлю.

— Почему вы так грустны? С вами что-нибудь случилось? — участливо спросила Двойра.

— У меня — мой день голода, и это все. В остальном повинны вы.

— Я?

— Да! Вы пробудили во мне мечту, которую я считал давно угасшей.

Двойра молчала и, опустив голову, шла с ним рядом.

— Что это? Вам совсем не любопытно узнать, какой сон вы пробудили во мне? — спросил Фрейер.

Двойра молчала.

— У меня всегда была мечта, что еще наступит какое-то время… Все брошу, возьму шарманку и, подобно шарманщикам на нашей старой родине, пущусь по стране, само собой разумеется, в веселом обществе, с добрыми приятелями, с друзьями, среди них, конечно, и Бухгольц. Он держит на цепочке обезьяну, которая у него на плече откалывает всякие коленца. Я — главный шарманщик, кручу шарманку. И вот не хватало нам только прекрасной танцовщицы, ради которой стоило бы затевать все это дело, искал я, искал, и не нашел. Моя мечта таяла, наконец угасла, и я успокоился. Вдруг вы выплываете из мглы, и снова оживает давний сон… Теперь вы понимаете, что со мной сегодня?

Двойра погрустнела, она морщила маленький лоб и молчала.

— Почему вы так морщите лоб? — спросил Фрейер.

Она ответила не сразу.

— Признаюсь вам, Фрейер, ваши слова опечалили меня.

— Почему?

— Вы обращаетесь ко мне со словами, предназначенными не мне.

— Как так?

— Я тут — случайный спутник. Вы произносите слова, обращаясь ко мне, но имеете в виду не меня. Ваши речи годятся для любой девушки, идущей рядом с вами…

— Что привело вас к такой мысли?

— Не знаю, что привело меня к этой мысли, я чувствую это…

Сейчас уже молчал Фрейер. Молча пришли они на Четырнадцатую стрит, подошли к старому дому на западной стороне, и Фрейер ввел девушку в темный захламленный коридор.

— Вы тут подождете, а я зайду за моим другом Бухгольцем.

— Нет, Фрейер, лучше я пойду на работу. Я и без того слишком долго с вами задержалась.

— Почему же? А я полагал, что вы согласились пойти с нами в парк.

— Сначала согласилась, а теперь раскаиваюсь,

— Идете на попятную… Некрасиво!

— Знаю, но ничем не могу помочь.

— А если я вам пообещаю, что больше не буду говорить о моей мечте?..

— Мне уже и без того достаточно грустно, — проговорила Двойра как бы про себя.

— Прошу вас, останьтесь. Обещаю вам, даю честное слово, что не буду больше говорить об этом пустом и глупом сне. — Фрейер молил, как ребенок.

Двойра начала смеяться.

— Значит, все хорошо? Да?

Двойра утвердительно кивнула головой.

— Не убегайте же, я сейчас вернусь.

Фрейер с девушкой вошли в глубь мрачного коридора, где он исчез в путанице лестниц, уводивших в какой-то лабиринт.

Оставшись одна, Двойра в первую минуту решила вернуться, уйти на работу. Не страх бессмысленно потерять день терзал ее — слова Фрейера фальшью прозвучали в ее ушах, но сам он, все его существо пробудило в ней состраданье. Она чувствовала, что он терпит муку. Страдания искупали его неискренность и приковывали ее к месту, где она ждала, хотя прошло довольно много времени, прежде чем он появился.

— Простите! Так легко, думаете, добраться до Бухгольца? Целые улицы надо пройти по лестницам, пока доберешься до его апартаментов. Он живет вблизи самого неба, — говорил Фрейер, сбегая со ступенек, — кроме того, он не был одет, и ему пришлось совершить утренний туалет… У себя, надо вам знать, Бухгольц расхаживает в костюме Адама, в чем мать родила… А вот и он сам! Имею великую честь представить вам второго члена общества «Голод». Герр фон Бухгольц!

Пред Двойрой стоял колосс, исполин, высокий, нелепый, похожий на грубо, угловато обтесанную колоду, У него были широкие плечи и большие длинные руки. Он производил впечатление человека тяжелого физического, а не умственного труда, но вместе с тем было что-то очень мягкое, даже трогательно детское в прищуре его глаз. Это становилось особенно заметно, когда он смеялся. А смеялся он всегда — и кстати и некстати. Глаза его прятались где-то за веками, и выглядел он безобидным, беспомощным.

— Бухгольц, поклонись, черт тебя возьми! Что ты стал как медведь?

Бухгольц поклонился и рассмеялся.

— Вот уже три дня, как он не выходит на свет божий… Валяется, заспанный, в комнате, слоняется нагишом…

Бухгольц смеялся:

— Это было так хорошо.

— Что было хорошо?

— Вот это…

— «Вот так» и «вот это», — смеялся Фрейер, — больше вы от него ничего не услышите.

— Чего вы хотите от него? — заступилась Двойра за незнакомца.

Они вышли на улицу, и только тут она разглядела того, кто шел с ней рядом. Первое, что бросалось в глаза, была рабочая блуза Бухгольца. Неопределенного темного цвета, она вылезала и свисала над широкими приспущенными брюками, высовывалась из слишком коротких рукавов пиджака. Пуговиц не было ни на пиджаке, ни на блузе. Сквозь, распахнутый ворот красовалась обросшая волосами грудь. Его шею, которую надо было основательно скрести мылом и содой, охватывало нечто такое, что служило одновременно и воротничком и галстуком. Его лица уже несколько дней не касалась бритва, а взлохмаченные волосы были в перьях, словно его выволокли из кучи подушек и перин.

— Бухгольц, заправь сорочку в брюки, с тобой же стыдно рядом идти, — обратился к нему Фрейер.

Двойра своим маленьким телом заслоняла крупную грузную фигуру Бухгольца. Она шагала рядом с ним, словно хотела его защитить.

— Ничего страшного. — Бухгольц добродушно улыбался и, безмятежно шагая по улице, заправлял свою блузу в брюки.

— Итак, куда мы идем?

— Вы же хотели идти в Бронкс-парк.

— Да, да, — кивал головой Бухгольц.

— Тогда необходимо сколько-нибудь на расходы. У тебя, Бухгольц, есть хоть немного денег?

Огромный детина покраснел и притворился, будто ищет в карманах широких брюк.

— У меня при себе нет…

— При тебе — бог с тобой. Где-нибудь в другом месте есть у тебя?

— У меня есть двадцать пять центов, этого хватит? — спросила Двойра.

— Туда — хватит. Но как же — на обратный путь? Нас ведь трое.

— Я пойду пешком.

Двойра внимательно посмотрела на Бухгольца.

— Я всегда так делаю.

Не задумываясь о расходах, связанных с возвращением, они сели на поезд в Бронкс-парк.

Глава одиннадцатая

На приволье

Из Бронкса в город поезда идут битком набитые истомленными людьми. Обратно поезда возвращаются почти порожними, и вагон, в который вошли друзья, был пуст. Кто едет в Бронкс в предобеденные часы? Только бездельники могут позволить себе подобное удовольствие. И наши молодые люди в этом свободном от пассажиров вагоне хорошо себя чувствовали, могли без помех вволю наговориться.

Фрейер из каких-то особых побуждений рассказывал Двойре все, что знал о Бухгольце, причем не в очень дружеском тоне…

Но чем несуразнее выглядел этот крупный, нелепый детина, тем больше располагал он к себе Двойру. Она испытывала необходимость заступиться за этого здоровенного парня и защитить его от глумливых, несправедливых замечаний Фрейера. От Фрейера ей стало известно, что Бухгольц сын мясника, что ему предстояло стать мясником, но у него была наклонность к рисованию, он любил лепить человечков из хлебного мякиша. Отец бил за это сына смертным боем, волок с собой в мясную лавку. Но Бухгольц от своего не отступался и однажды, выкрав деньги из отцовского ящика, удрал в Америку. Здесь выполнял всякую работу, какая попадалась, — от грузчика до сторожа, а по вечерам посещал школу рисования. Жилье снял себе где-то на чердаке старого дома.

— Там наверху у него даже кровати нет… Живет себе и лепит своих «людей». Платить натурщику нечем, вот он сам себе и служит моделью. Голый, вертится он в студии вокруг себя, сам себе позирует, изображает самого себя. Теперь лепит из глины фигуру «Самсона», которая так же похожа на Самсона, как я на Далилу[89]. Не так ли, Бухгольц?

— Неправда, — смеется Бухгольц, — жарко, вот я и хожу голый.

— Чего тебе стыдиться, глупый.

— Я и не стыжусь.

— А когда Бухгольц голоден, он слезает со своего чердака и идет работать. — Фрейер рассказывает так, как если бы Бухгольца при этом не было. — Делает что придется — иногда в переселенческом бюро, иногда в обувном магазине, а то где-нибудь раскатывает вальком белье или нанимается зазывателем пассажиров в Куни-Айленд. Заработает несколько долларов на хлеб, на квартирную плату и тащится домой с мешком глины на плечах. А у себя на чердаке Бухгольц опять лепит свои скульптуры, которых никто никогда не видел, потому что он стесняется их показывать. Ко всему вдобавок Бухгольц едва умеет читать, писать, книгу в руки не берет, ни в какие музеи не ходит… Откуда же ему знать о всяких новых направлениях — о Родене, об экспрессионизме?

— Неправда… Я видел, — качает крупной головой Бухгольц.

— Что ты видел? — спрашивает Фрейер.

— Небоскребы, — смеется Бухгольц.

Был один из тех благословенных дней, которые солнце и ветер рождают на радость людям. Лето в разгаре, зноем распарены земля, дома, улицы, мосты, люди, с широкого открытого моря несется прохладный ветер и, как бы отстраняя солнце, словно веером непрерывно обвевает твое лицо. Бронкс-парк предстает во всем своем великолепии и блеске. Стоит немного углубиться в парк, и тебе среди гущи деревьев и трав начинает казаться, что ты заблудился в заросшем бурьяном и непроходимым кустарником глухом лесу, что твои ноги ступают по непокоренной девственной земле еще не открытой Америки.

Долго блуждали друзья по глухим стежкам. Бухгольцу было тут знакомо любое дерево, и на каждое ему хотелось влезть, но друзья, боясь охраны парка, изо всех сил старались его удержать.

С тех пор как Двойра в Америке, она сегодня впервые увидела зелень, ощутила под ногами не мощенную камнем землю, касалась руками влажной коры деревьев. И спокойно простершаяся земля, высоко растущие травы, после долгих месяцев жизни в удушливом подвале, закрываемых наглухо фабриках, тесных комнатах, опьянили ее. Девушка бросалась на землю, каталась на зелени лужаек, зарывалась лицом в листву кустов, целовала травы, вся погружалась в их густые заросли, словно желая выкупаться в них. Молодые люди не знали, как ее утихомирить. Эта тихая, сдержанная, всегда молчаливая Двойра не стеснялась их, бегала по полянам, звала молодых людей догонять ее.

Молодые люди пустились за ней. Фрейер вскоре остановился. Даже Бухгольц, который обладал сильными ногами и в упрямом желании во что бы то ни стало поймать девушку прыгал за ней, как дикий бык, был все же слишком неуклюж, чтобы ее настигнуть. Наконец она запыхалась и сама вернулась.

— Что с вами творится?

— Коза во всем виновата.

— Коза?

— Да… Маленькой девочкой пасла я козу за городом у Королевского Замка. Она меня научила бегать — убежит, бывало, а я носилась следом за ней.

— Я хочу быть козой, я буду убегать, а вы — гонитесь за мной, — предложил Бухгольц и под насмешки и хохот друзей стал прыгать обеими ногами сразу, как заупрямившаяся коза.

— Знаете что, давайте затеем игру, в которую играли у нас на родине…

Но сколько Двойра ни силилась, она ничего не смогла вспомнить. Девушка уже и забыла то время, когда она ребенком резвилась.

— Все игры, все забавы забыла, — с грустью проговорила она про себя.

— Бухгольц, ты знаешь какую-нибудь игру?

— Знаю.

— Какую?

— Стать на голову, ногами кверху. Кто дольше выдержит, тот выиграл.

Бухгольц стал на голову, и не только Фрейер, но даже Двойра последовала его примеру.

— Знаешь, Бухгольц, что я ей предложил? Втроем пуститься по стране, я буду играть на шарманке, ты будешь показывать фокусы, а она — плясать. Вы умеете плясать? Будем попрошайничать, просить хлеба за представления.

На этот раз Двойра на него не рассердилась, не велела замолчать. Слова Фрейера не звучали легковесной фразой.

— Я пойду, — согласился Бухгольц.

— А вы?

— Я же не умею плясать.

— Я вас возьму с собой просто так, — заявил Бухгольц.

— Нет, я возьму вас с собой. Скажите, с кем вы охотнее пойдете — со мной или с ним? — спросил Фрейер.

Не раздумывая, Двойра ткнула пальцем на Бухгольца.

— С ним.

— Бухгольц, видишь? Бухгольц, видишь?

Бухгольц вдруг стал серьезен, лицо его исказилось, и он обеими руками обнял дерево, возле которого стоял.

— Что с тобой, Бухгольц?

— Я хочу делать вот это! — показывает он на дерево.

— Что ты хочешь делать?

— Такие деревья.

— Деревья-скульптуры?

— О, — качает Бухгольц головой, — делать вот такие большие, толстые, заросшие деревья… Сгорбленные, стоят они под дождем среди поля и охраняют что-то.

— Что ты можешь выразить в деревьях?

— У деревьев есть обличье, есть руки и ноги, сросшиеся, как у детей в утробе матери. Деревья — это сросшиеся большие зародыши, которые одеревенели прежде, чем выросли в живых людей, будто они прокляты богом или кем другим… Деревья умеют смеяться, умеют плакать. Ты слышал, как деревья смеются?

— А почему вы не делаете деревьев? — спросила Двойра.

— Я когда-нибудь сделаю…

— Бухгольц, что с тобой — ты разговорился? Сотворилось чудо — Бухгольц говорит, рассказывает о своих планах… Кто этому поверит? — воскликнул Фрейер. — Это вы во всем виноваты, — обратился он к Двойре, — ей-богу, вы.

Двойра покраснела, а Бухгольц подскочил к Фрейеру, схватил его, поднял, как ребенка, и бросил на землю.

— Молчать! Удушу! Удушу! Дэм![90]

— Бухгольц, что на тебя нашло? — бормотал Фрейер не без страха.

— Молчать! Дотс ол![91]

Все стали серьезны и не знали, что делать. Двойру огорчил этот неприятный инцидент, и, чтобы загладить его, она вдруг вскочила.

— Попробуйте меня поймать! Кто меня поймает?

— А что будет, если вас поймают?

— А что должно быть?

— Поцелуй! — крикнул Фрейер.

Двойра покраснела, но не смутилась, а рассмеялась.

— Хорошо, идет! — согласилась она, к удивлению молодых людей, и бросилась бежать.

Фрейер побежал за ней, а Бухгольц остался стоять у дерева. Когда Фрейер, вдоволь набегавшись, все же не поймал ее, Бухгольц неожиданно сорвался с места и, как дикий бык, пустился бежать изо всех сил, догнал и обхватил ее своими сильными руками.

Словно молот, стучало сердце Двойры. Раскрасневшаяся, она была готова сопротивляться, не дать Бухгольцу поцеловать себя. Но Бухгольц обнял ее, как медведь обнимает ребенка, и отпустил.

Двойра удивленно смотрела на него.

Бухгольц наивно, по-детски улыбался.

Но все эти развлечения, конечно, не насытили их. Веселые забавы на свежем воздухе еще больше раздразнили голод, который уже давно требовал утоления, но молодые люди из чувства такта не подавали виду. Первым заговорил о еде Бухгольц, который, как ребенок, не мог скрыть свои страдания.

— Пусто в животе так, что кишки воют.

— Бухгольц, чего тебе?

— Как ты думаешь, они возьмут мой пиджак за хлебец?

— Кто позарится на эту тряпку?

— Тогда я схвачу хлеб и убегу, я уже раз такую штуку выкинул. Мне ничего не сделали. Раз ты голоден, сказали, можно… Я голоден.

— Я тоже.

— Что же делать?

— У меня есть еще десять центов, купим на них хлеба, — сказала Двойра. — А назад пойдем пешком.

— Очень хорошо… Однако нет, — спохватился Фрейер. — Нам хватит хлеба только на пять центов. Вы должны ехать. — Фрейер стал вдруг галантен.

— Если пешком, все пойдем пешком, — настаивала Двойра.

— Я понесу вас на плечах. — Бухгольц улыбался, обнажив крупные белые зубы.

— На это он, ей-богу, способен!..

Все трое направились к выходу из парка.

Оказавшись на улице, Двойра вспомнила:

— Где-то здесь живет мисс Изабелл, учительница… Я ведь была у нее, да, на этой улице. Только я забыла номер дома.

— Вспомните, заклинаю богом, вспомните!

— Не то сорок два, не то сорок три, кажется, сорок с чем-то…

— Будем искать во всех сороковых…

— Ша, знаете что, тут же где-то живет и румын Мошкович, в доме которого не стало мышей, — и знаете, почему? Все передохли с голоду, — сообщил сокрушенно Фрейер.

— Давайте сначала пойдем к учительнице. Если учительницы не окажется дома, мы отправимся к румыну, — предложил Бухгольц.

— Но ты так выглядишь, Бухгольц, что с тобой нельзя показаться ни в каком доме. Двойра, окажите любезность, заправьте его сорочку. С ним же нельзя людям на глаза показаться.

Двойра английской булавкой застегнула Бухгольцу ворот сорочки, чтобы не виднелась его обнаженная грудь, и они отправились на поиски знакомых, потому что были голодны.

Глава двенадцатая

Мошковичи

Долго искали они квартиру мисс Изабелл, а когда нашли, дверь оказалась запертой — учительницы не было дома.

— Твое счастье, Бухгольц!

— Мое?

— Сам видишь.

— Что делать теперь?

— Пойдем к румыну.

— А ты не знаешь — найдется там поесть?

— Не знаю, не уверен…

— Что же будет?

У Бухгольца такой растерянный вид, что Двойра не может удержаться от смеха.

— Давайте прежде всего купим хлеба.

— Это правильно.

Двойра вошла в лавку и на оказавшиеся у нее деньги купила хлеб.

— Понимаешь, Бухгольц, если мы к румыну приходим с этим хлебом, значит, приходим не с пустыми руками.

— Это правильно.

— А если нечего будет есть, у нас будет этот хлеб. На поездку домой мы раздобудем.

Бухгольц умолял:

— Маленький кусочек, только раз куснуть.

Двойра держала хлеб.

— Бухгольц, неудобно прийти к людям с надкусанным хлебом.

— Совсем маленький кусочек, право же, крохотный…

— Дайте ему кусочек хлеба, — попросила за него Двойра.

— Но ведь это же некрасиво — подать людям хлеб, а он обгрызен.

— Нотинг![92] Эти румыны свои люди, — рассмеялся Бухгольц.

Двойра отломила кусок хлеба и дала ему.

— Я не понесу им этот хлеб. Вы его отдадите. Я от этого дела отстраняюсь, — сердился Фрейер.

— Фрейер, будьте хорошим, — молила Двойра.

— Слыхали? Прийти к людям с начатой буханкой хлеба, — не унимался Фрейер.

Бухгольц не выдержал:

— Эфтер-ол[93] подобает ли нам вообще являться к людям в гости с буханкой хлеба под полой, — говорил он, жуя хлеб с яблоком, которое Двойра раздобыла в лавчонке и незаметно сунула ему. — Что ты за аристократ такой?

Двойра завернула начатый хлебец в бумагу, и они отправились к румыну.

Старый дом под гонтовой крышей, в котором жили Мошковичи, стоял на отшибе в конце улицы. Много времени прошло, прежде чем они разыскали этот дом. Еще на ступеньках встретил их такой крик, такой пронзительный детский визг, точно тут велись настоящие баталии. Долго стояли они за дверью — в доме из-за крика не расслышали, по-видимому, стука гостей. Наконец в дверях появилась женщина.

— Смотрите, кто пришел! Войдите, Фрейер! О, и Бухгольц тут — слез-таки с чердака! Бухгольц, кто эта барышня? — Мадам Мошкович, румынка родом, любила щеголять русскими словами.

— Это мисс Злотник, наша знакомая… Миссис Мошкович. Мы зашли… Мы полагали… Мы думали, — бормотал Фрейер, не найдя нужного слова. — Мошкович дома?

— Дома. Но ведите себя тихо. Не говорите громко. Мошкович сейчас у себя в кабинете… Он работает, и малейший шум мешает ему, — ответила миссис Мошкович, причем она едва ли слышала собственный голос из-за детей, чьи вопли поднимались. до самого неба.

— Если так, мы лучше уйдем.

— Нет, нет, пойдите, он скоро освободится.

Ни слова из того, что они говорили друг другу, нельзя было толком расслышать — так оглушителен был крик детей и грохот, несшийся из комнат. Только время от времени прорывался голос миссис Мошкович, покрикивавшей:

— Маркс, перестань! Лассаль, угомонись!

Обращаясь к гостям, она объяснила:

— Это Свобода издает такие вопли. Наш принцип — не мешать детям. Мы воспитываем детей в духе полной свободы.

Друзья вошли в дом и только здесь смогли убедиться в высоких достоинствах принципа миссис Мошкович — воспитывать детей в духе свободы. Мальчик лет шести, а может, девяти — точно установить возраст нельзя было, потому что его личико было вымазано ваксой, в отцовской жилетке и маминой шляпе с перьями, — восседал на стульях, нагроможденных пирамидой на столе. Второе дитя, в одних штанишках, тащило стулья из-под первого так, что тот мог в любое мгновенье искалечиться, слетев с верхотуры. Девочка лет шести-семи, в одной рубашонке, волокла из комода чистое белье, подсвечники, тарелки, целые и разбитые.

— Проклятие! Посмотри, этот парень сейчас упадет и размозжит себе голову! — крикнул Бухгольц и кинулся, чтобы снять мальчика с пирамиды.

— Плиз[94], не мешайте детям! Это они сочиняют драму из американской истории, а не просто так забавляются. Они дают представление. Маркс, что вы представляете? — спросила мать у индейца, сидевшего наверху.

Дети ее не слышали — из-за воплей, крика и стука невозможно было разобрать, кто что говорят. Не стихавший истошный рев, по-видимому, помешал в конце концов Мошковичу работать. Он появился из соседней комнаты и утихомирил детей.

— Маркс, слезай! Лассаль, перестань! Свобода, уймись! — кричал отец.

Когда дети несколько притихли и стало слышно друг друга, Фрейер проговорил:

— И нашел же ты, куда забиться, Мошкович, мы еле до тебя добрались.

— В этом доме жил Эдгар По! В этой комнате, тут, на этом самом месте, — он ткнул пальцем туда, где Свобода завертывала отцовские книги в мамины платья, — Уолт Уитмен написал свои лучшие стихи. — Мошкович говорил с гордостью, улыбался в свои черные усики и рукой поглаживал свою густую черную шевелюру.

— Что-то ты опять плутуешь… Уолт Уитмен, всему миру известно, жил всю жизнь в Бруклине, а дом Эдгара По здесь знает всякий, — возразил Фрейер.

— Вот как! А я готов пари держать, что Эдгар По жил в этом доме двадцать три года, а Уолт Уитмен — три года. Только поэтому я и снял эту квартиру. Вчера вечером был у меня Джек Лондон — он приходит ко мне всякий раз, когда приезжает в Нью-Йорк, — мы с ним кутили целую ночь… Он предлагал мне обмен: отдать ему этот дом за все добро, что у него в Калифорнии. Он готов в лепешку расшибиться, только бы получить этот дом.

— Ну, а ты, конечно, не хочешь? Велл! Весьма возможно. Хватит об этом доме. Скажи мне лучше, Мошкович, осталось у тебя что-нибудь от вина, которое вчера пил Джек Лондон? Мы умираем от жажды. Хлеб у нас с собой.

— Там еще должно быть, — в замешательстве пробормотал Мошкович, — где у тебя хлеб?

— Этот верзила по дороге сюда откусил кусок, я не виноват, — сказал Фрейер, передавая хлеб миссис Мошкович.

— Это вы хорошо сделали, — произнесла она, — Маркс, Лассаль, Свобода!

— Почему ты дал им такие странные имена? — спросил Фрейер.

— Его имя я изменю, — Мошкович показал на Маркса, — дам ему литературное имя, не политическое. Буду звать его Уолт Уитмен, а то, может, совсем Джек Лондон, по имени моего друга. А ему, — показал он на Лассаля, — я тоже дам другое имя. Когда-то я был социалистом, теперь — нет. Буду звать его Изаи. Знаешь почему? Изаи просил меня назвать мальчика его именем. Изаи слушал его игру и сказал мне так:

«Мошкович, — сказал он, — я старый человек. У меня в целом мире никого нет. Назови своего ребенка моим именем, и я, когда умру, оставлю ему в наследство мою скрипку». Больше он ничего не сказал, только повернулся лицом к стене, вытер платком слезу, потом подошел к мальчику и поцеловал его в голову. Тогда я сказал ему: «Мон ами Изаи, сэ вотр фис!»[95] И я сдержу слово. А она, — Мошкович показал на девочку, — будет и впредь называться Свободой, это имя мне нравится. Павлова, Гижинская, Фокины, увидев, как она танцует, просили меня так ее и звать — Свобода! Понимаешь? «Свобода танцует!» Бакст рисует эскиз костюма для нее, для Свободы, — целиком в красной гамме. Айседора Дункан приходит ко мне каждый день, не дает покоя, просит отдать Свободу в ее школу, чтобы девочка танцевала с ней. Я говорю ей: «Айседора, Свобода не для тебя. У тебя есть твой классический ритм, ты подсмотрела греческие фигуры на греческих горшках и подражаешь им, а Свобода — это революция! Ее ритм — отрывистый. Она не будет гармонировать с тобой». Айседора, понимаешь ли, выражает дух классицизма через крепкую прямую линию, а Свобода — это дух нашего времени, короткая обрубленная линия. «Ман адар!» — Мошкович обратился к дочурке на языке их собственного изобретения и замурлыкал какую-то мелодию, потом ушел в соседнюю комнату, где стояло пианино, и ударил по клавишам.

Свобода в одну секунду стащила с себя рубаху и голая, в чем мать родила, начала исполнять какие-то фигуры среди разбросанных на полу стульев, простынь, платьев и книг.

— Округло, классично, грациозно, — водила в воздухе рукою мать и, подняв с полу какую-то книгу, показала девочке изображение фигуры обнаженной танцовщицы.

— Чего ты хочешь от нее? — Мошкович оторвался от клавиатуры и вбежал в комнату. — Дай ребенку танцевать! Эта обрубленная линия — характерная линия Свободы.

— Но, но[96], округлая, растянутая, мечтательная, таинственная — вот характерная линия Свободы.

От всего этого молодые люди сыты не стали, и Бухгольц не мог больше удержаться — в самый разгар диспута между мужем и женой о «характерной линии» Свободы он произнес:

— Люди, может, найдется у вас в доме стакан воды?

— В самом деле! Где у тебя вчерашнее вино? — поддержал Бухгольца Фрейер.

«Характерная линия» Свободы была разрушена.

Потом выяснилось, что «этот пьянчуга Джек Лондон» выпил все вино, не оставил ни крошки от «рыбы», от «мяса», от всех других вкусных вещей, которых всегда полно в доме.

— Может, вы знаете, люди, где живет учительница мисс Фойрстер? Нам не на что уехать домой.

— Да, здесь недалеко… Она заходит к нам раз десять в день.

Мошкович дал адрес, и друзья отправились к мисс Фойрстер.

Сначала к учительнице зашла одна Двойра, чтобы та не испугалась такой оравы неожиданных гостей, и попросила дать доллар взаймы — она тут на улице с двумя знакомыми, случилось так, что у них нет денег. Но мисс Изабелл, весело засмеявшись, выбежала и всех радушно зазвала к себе:

— Хелло, Фрейер! Хелло, Бухгольц! Войдите же! Ай ноу[97], временами такое случается и со мной.

Перед ними стояло обаятельное существо с узкими миндалевидными глазами и зачесанными на пробор волосами. Одетая в шелковое японское кимоно, мисс Фойрстер выглядела скорее японкой, чем еврейкой. По-еврейски она говорила с американским акцентом.

С Фрейером она была знакома, а о Бухгольце слышала.

— Я слышала о тебе — мне говорили, что ты великий артист.

Бухгольц покраснел, как мальчишка. Этот рослый нескладный детина не знал, что ответить.

— Кто сказал?

— Слышала я. Откуда знаешь их ты, литл[98] Двойра?

Двойра не нашлась и промолчала.

Кровати в жилище мисс Изабелл не было. Кушетка у стены, несколько японских картин на стене, какое-то японское растение в японской вазе, посредине комнаты столик о трех ножках, на котором стоял домашний медный подсвечник с остатком свечи, три плетеных стула — вот и вся обстановка.

Расселись на чистой, соломенной японской циновке, застилавшей пол. Мисс Изабелл отправилась в сопровождении Двойры на кухню и импровизировала для гостей завтрак из того, что нашлось в доме: салат, томаты, маслины, крохотные кусочки хлеба. Молодые люди ели с аппетитом, хотя и робели немного перед учительницей. Потом мисс Фойрстер дала им денег на обратную дорогу.

— И входи, когда хочешь. Если меня нет дома — дверь моя всегда открыта, никогда ее не запираю — не теряйся, входи и бери все, что хочешь. Приготовь себе еду из того, что найдешь, — она говорила «ты», но обращалась ко всем.

Было уже поздно, когда друзья вернулись в город. Перед тем как расстаться, Бухгольц долго держал маленькую руку Двойры в своей огромной лапе, улыбался, обнажая свои крупные хищные зубы, и не мог выговорить ни единого слова. Фрейер, наблюдавший эту сцену, цинично заметил:

— Ну, что ты стоишь, точно глиняный идол? Скажи, чего ты хочешь. Видишь ведь, она этого ждет.

— Ты замолчишь? — глаза Бухгольца вдруг засверкали, он плюнул и — убежал.

После этой неприятной сцены Двойра и Фрейер, не обменявшись ни словом, разошлись в разные стороны.

Когда Двойра вернулась домой, там уже все спали. Подвал утопал в огромных тенях кроватей со спящими людьми. Со всех сторон слышалось дыхание сна после насыщенного трудом дня. Только по той стене, где светился газовый рожок, тянулась длинная тощая тень сгорбленной женщины. Мать стояла у раковины и стирала снятые с детей штанишки и сорочки, готовя их к завтрашнему дню.

В этой тени на стене Двойра увидела усталость и старость своей матери явственней, чем в ней самой. Длинная вытянутая шея, обвислая худая грудь, которая теперь заметней, согнутая спина, широкая сгорбленная спина, занимавшая половину стены, — эта изможденная тень, казалось, несла на себе невиданный груз… Эта спина тащила тяжелую ношу… Жалость к матери охватила Двойру, ей хотелось подойти к ней, обнять и плакать, плакать на ее груди. Но вместо этого она подошла и легким движением оттолкнула мать от корыта.

— Дай мне… Я управлюсь с бельем.

— Иди, ложись, ты устала, шаталась целый день…

— Я не устала. Я сегодня не работала, — сказала Двойра, засучивая рукава жакетки.

— Сними жакет, ты промочишь его.

Двойра скинула жакет и стала вместо матери у корыта.

Назавтра Двойра работать к Залкиндам не пошла, а поднялась пораньше, чтобы быть одной из первых, и отправилась в юнион-офис[99] искать работу. Это было в пору жарких летних дней, когда многие работницы были в отпуске, а хозяева готовили сырье к осеннему сезону. После дня поисков ей удалось устроиться на фабрике, где в тесноте работали сотни ей подобных.

Глава тринадцатая

Соседи

На ступеньке подвала полулежал Аншл. Сквозь его расстегнутую рубаху виднелась густо заросшая грудь. Тяжело дыша, он одной рукой вытирал платком потную шею, затылок, в другой руке держал веер и обмахивался.

С приходом ночи пришло облегчение. В свинцовом воздухе, нависшем незримой каменной громадой и придавившем все к земле, чуть-чуть повеяло прохладой. С тела сошла, улетучилась влажная испарина, и оно стало послушней воле человека. Но люди были так измучены дневным зноем, что и теперь не хотели двигаться, вообще ничего не хотели. Единственное, чего каждый жаждал, была вода. Дети с измазанными рожицами отправляли на веревках в окна по заведенному здесь порядку бидоны пива. В доме переносить духоту было еще труднее. Каменные здания целый день впитывали в себя зной, и теперь, вечером, исторгали жар, словно раскаленные известковые печи. Женщины в нижних юбках, мужчины в пижамах, не стесняясь, тащили из квартир постели, ища на улице уголок, где можно было бы прилечь — кто устраивался на пожарной лестнице, кто на балконе. Единственными неутомимыми живыми существами на улице были мальчишки. Они собирали в урны валявшиеся обрывки бумаги и жгли огни, добывали где-то куски жести и грохотали ими. Там и сям из коридоров несся смех резвящейся детворы. Чей-то голос кричал с улицы в окно:

— Сэми, Сэми тэйк ды керидж апстэз[100].

Поздний вечер. Погасли электрические фонари кинотеатров. Публика разошлась по домам, опустели лавчонки, торгующие содовой водой, но никому в голову не приходило ложиться спать. Наоборот, только теперь, когда жару сменил прохладный вечерний воздух, измученные люди отдышались, ожили, начали переговариваться с теми, кто выглядывал из окон.

Из какого-то окна вдруг послышались звуки граммофона — неслась еврейская каноническая мелодия, исполняемая кантором. Во всех окнах, на балконах, пожарных лестницах, ступеньках народ притих, заслушался. Аншл на ступеньках подвала услышал пение кантора и крикнул в подвал:

— Соре-Ривка, Соре-Ривка, выйди сюда!

Соре-Ривка не отозвалась. Она была так измучена зноем, что лежала на тюфяке, не в силах шевельнуться.

— Соре-Ривка! — снова позвал Аншл; в граммофоне звучала молитва, приуроченная к «страшным дням»[101].

— Чего ты хочешь? — Соре-Ривка с повязанной головой наконец вышла.

— Прислушайся, — сказал Аншл.

— К тому таки дело идет. — Соре-Ривка вздохом отозвалась на звуки граммофона.

— Кто это поет? — Женщина из окна обратилась к своему мужу, стоявшему на улице.

— Варшавский кантор, — ответил муж высунувшейся в окно жене.

— О нем таки в газете написано, — сказал Аншл Соре-Ривке.

— Ну и страшная же у него сила, не сглазить бы, — сказала почтенная женщина.

— Не волнуйтесь за него, он, может, тысячу долларов взял за этот кусочек, что напел в граммофон, — возразила другая.

— Как ты думаешь, Соре-Ривке, наш кантор, резник Берл, мог бы напеть что-нибудь в эту машину? — Аншл был готов пуститься в рассуждения.

— Не знаю, — со вздохом ответила Соре-Ривка.

— Чего ты не знаешь? Что ты вздыхаешь весь вечер? Зачем ты сидела целый день у машины?

— Не знаю, что со мной… С некоторых пор у меня в боку появились такие колики, что двинуться с места не могу.

— Я знаю, отчего это… Это — от печени, — сказала почтенная женщина, прислушивавшаяся к разговору Аншла с женой на ступеньках подвала. — От увеличенной печени… У моей матери, мир праху ее, было то же самое.

— А наш доктор говорит, что от ревматизма. У моего мужа есть домашний доктор, доктор, которому равных на свете нет, — произносит вторая почтенная свидетельница разговора.

— Миссис Злотник, не слушайте вы их. Доверьтесь мне, поезжайте в Куни-Айленд, примите несколько морских ванн, и колики ваши как рукой снимет, — дала совет женщина из окна.

Соре-Ривка уже сжилась со своими соседями, все ее знали. Но вот несчастье в Америке: ты только познакомился с соседом, привык к нему, подружился с ним, а тот вдруг переезжает на другую квартиру, вместо него появляется новый сосед, которого не знаешь, с которым для начала начинаются раздоры.

Аншл отмечал появление каждого нового соседа, поселявшегося в доме, изречением, обрывком стиха из Пятикнижия: «Который не знал Иосифа». Но люди быстро уживаются, и все — знакомые и незнакомые — принимают участие в чужой судьбе, знают, что варится в горшке соседа. Не только в этом доме, но и все в квартале знали «зеленую» миссис Злотник (Соре-Ривку продолжали называть «зеленой», потому что она здесь, как и на родине, блюла субботу, еврейские праздники), всем было известно, что у миссис Злотник много детишек — мальчишки Злотник славились по всей улице, знали все и Аншла, почтительно относились к нему. Мозеса женщины хвалили за то, что «он оберегает мать как зеницу ока». И теперь, стоя у открытых окон и услышав, что Соре-Ривка жалуется на колики в боку, они осыпали ее непрошеными советами. Впрочем, Соре-Ривка в данном случае не составляла особого исключения, они любому соседу надавали бы множество подобных непрошеных советов. Нищета сводит и нужда сближает…

Назавтра, когда нужно было подняться и приготовить завтрак для мужчин, Соре-Ривка не смогла слезть с кровати. В последнее лето с ней уже несколько раз случалось такое. Как Соре-Ривка ни силилась встать, ноги оставались свинцовыми колодами, над которыми она не имела власти. Аншл, подойдя к кровати, пробормотал:

— Лежи, Соре-Ривка, отлежись денек, и тебе станет лучше.

Вот горе! Как она может улежать в кровати, когда в доме нет никого, кто приготовил бы что-нибудь, — эти мысли поднимали ее с ложа. Ей жаль Аншла, Двойру, остальных тружеников, но что же ей делать, когда ноги не повинуются…

И Двойра вместе с младшенькой сестренкой Фейгеле, которая последнее время много помогала матери по хозяйству, приготовили к столу, сварили кофе, сделали сандвичи, чтобы взять с собой «ленч».

— Кто помоет посуду? Стоит немытая со вчерашнего вечера.

Соре-Ривку всегда мучила проблема — кто вымоет посуду. Последнее время она к вечеру падала с ног от усталости и, будучи не в силах помыть посуду, оставляла это на завтра. Если мальчики уходили в школу, тогда пропало — мыть посуду доставалось ей, если же они в школу не шли — так завел старший сын Соломон, — посуду мыли мальчики. «Так ведется, — сказал он, — во всех американских домах». Но мальчики нашли надежный способ увильнуть от этой работы. Как только грозит, бывало, мытье посуды, они вдруг испытывали приступ благочестия — принимались молиться… Сорванцы знали, что мать не станет отрывать их от молитвы, а предпочтет перемыть посуду сама.

Так было и на этот раз. Услышав про мытье посуды, мальчики тотчас взялись за молитвенники. Но сегодня уловка не удалась — Аншл рассердился, закатил оплеуху одному и дал подзатыльник второму.

— Полюбуйтесь только на моих праведников. Вдруг на них набожность напала. Как раз когда мама больна, их охватывает благочестие.

— Аншл, я сама помою посуду, — отозвалась из кровати Соре-Ривка, — сейчас сойду.

Теперь мальчики сжалились над матерью и не дали ей встать с кровати.

— Мы помоем посуду, ма. — Дети покончили с молитвой и взялись за посуду — один мыл, другой вытирал, и оба втихомолку лягали друг друга.

Когда стало поздно и нужно было выйти купить что-нибудь на ужин, Соре-Ривка себе сказала: «Что же я лежу? Что я себе за праздник устроила?» — и попыталась вылезть из кровати. Голова у нее закружилась, перед глазами все замелькало, и она упала навзничь. Дома никого не было. Старшие дети были на работе, а младшие — на улице. Она дождалась, пока зашла Фейгеле, и сказала ей:

— Иди позови ко мне соседку.

Миссис Баркин, полная добродушная женщина, родом из Галиции, вошла с засученными рукавами и разгоряченным лицом, — видимо, жарила что-то в эту минуту.

— Что с вами, миссис Злотник?

— Сама не знаю, мельтешит что-то перед глазами… А я еще ничего не купила на ужин. Становится поздно.

— Все это от печени. У моей матери, светлой памяти, было то же самое. Несколько соленых ванн, и все как рукой снимет. Лежите, лежите, не двигайтесь.

— А кто же сварит, приготовит ужин? Сейчас ведь придут, голодные…

— Лежите, лежите, уж как-нибудь сварят. Я сейчас же пойду в мясную — ваш старик любит печенку? Я сегодня видела у мясника телячью печенку. Свеженькая — она так аппетитна! Жаль, что я сегодня готовлю копченое мясо. Так как же, принести вам фунт печенки? У меня есть немного вчерашнего щавелевого борща — сейчас принесу, этот борщ с картофелем — объеденье!

— Вы это сделаете?

— Сделаю, сделаю… Лежите, лежите… Сейчас принесу борщ.

Женщина убежала и тут же вернулась с горшком, снова убежала и принесла в горшке свежий бульон, взятый ею в румынском ресторане для «больной соседки». Она опять убежала и привела с собой другую женщину — миссис Рабинович с верхнего этажа, ту самую миссис Рабинович, которая считала, что все недомогания — от ревматизма, и рекомендовала Соре-Ривке домашнего врача своего мужа. Последняя вскоре принесла бутылку с жидкостью для растирания, которое прописал ей домашний врач, — от этого средства все болезни как рукой снимает. Миссис Баркин не дала той долго разглагольствовать.

— Миссис Рабинович, примитесь за уборку подвала, а я позабочусь, чтобы для мужчин был готов ужин, когда они придут с работы.

— Фейгеле! Где Фейгеле? — звала из кровати Соре-Ривка.

— Я позову ее, а вы не двигайтесь и не волнуйтесь — от волнения увеличивается печень. Все это — «нервы»! — заключила миссис Баркин и, накинув на себя платок, вышла на улицу. Миссис Рабинович принялась за уборку подвала.

Вскоре миссис Баркин привела с улицы Фейгеле и усадила ее за чистку картофеля, сама же принялась варить ужин, не переставая говорить о печени и о своей матери, светлой памяти, умершей «от печени».

Соре-Ривка легко принимала все эти заботы, потому что сама не раз делала то же для других…

Когда Аншл пришел с работы и застал Соре-Ривку в кровати, он испугался — это было так непривычно.

Из сыновей дома был только старший, Соломон, который жил отдельно и работал в обувном магазине своего свата. Голубчик Мозес был в конторе (парень работал разносчиком товаров и всю неделю с тюками мануфактуры на плечах ходил по деревням). А баловень отца, приверженный к науке Иойне-Гдалье, работал на летней площадке где-то в горах, копил деньги, чтобы иметь возможность зимой целиком отдаться занятиям.

Аншл не знал, что делать. Растерянный, стоял он у кровати больной жены, щипал бородку и спрашивал:

— Что тебе, Соре-Ривка, а?

— Ничего… Все это — от увеличенной печени. У моей матери, светлой памяти, было то же самое, — ответила соседка за Соре-Ривку. — Она примет несколько соленых ванн в Куни-Айленде, и боли пройдут.

— Ты нехорошо себя чувствуешь, Соре-Ривка? — повторял Аншл.

— Мне теперь уже лучше, — отвечала Соре-Ривка.

— Идите ужинать, реб Аншл. Не знаю, будет ли вам по вкусу… Конечно, не то, что блюда вашей жены, — говорила миссис Баркин.

А Соре-Ривке только и оставалось, что хворать.

Когда пришел из конторы Голубчик Мозес и узнал, что мать слегла и что ей, по словам соседей, нужны морские ванны, он ни о чем ином слышать не хотел, настаивал, чтобы она, не мешкая, выехала в Куни-Айленд принимать морские ванны. И однажды, в воскресный день, дети взяли мать с собой в Куни-Айленд. Еле живая вернулась Соре-Ривка оттуда.

После этой поездки мать два дня ходила с повязанной головой, в волосах торчали кусочки лимона (средство от головной боли). Она еще долго потом не могла прийти в себя. Но едва она оправилась и изгнала из памяти Куни-Айленд, случилось нечто другое, что заставило ее забыть о своем недуге. Это была затея с «книгой».

Голубчик Мозес, который еще на родине показал себя купцом, не переставал думать о торговой карьере с того самого дня, как ступил на американскую землю. У него была недурная голова на плечах, парень знал толк во всяком деле — вот он и присматривался, приглядывался и заключил, что торговлей вразнос можно в Америке сделать карьеру, — «находясь при этом деле, можно к чему-нибудь прибиться — в кармане всегда водится живая копейка, и ты сам себе босс». Взявшись за торговлю вразнос, он уже не отступался — таскал тяжести, не ленился лишний раз пройтись для дела, на два, на три дня уходил в поселки близ Нью-Йорка, в Нью-Джерси, доставлял фермерам на дом все, что им нужно. Парень он крепкий, до работы охоч, у него пара сильных ног, здоровенные плечи, — вот он и шагает от фермы к ферме, таща два больших мешка — один на плече, другой в руке. В поселке ему нередко представляется случай поработать на себя, и он, в обход правил, втайне от хозяев, продает фермерам свой собственный товар — какое-нибудь украшение на выплату, будильник, складной нож с вилкой — и без ведома хозяина ведет собственную «книгу расчетов». Таким образом Мозес накопил сто двадцать долларов — как ни щедр, как ни добр по натуре был этот парень, как ни любил свою мать, он умел сберечь цент, недоедал, недосыпал, не разрешал себе никаких излишеств, только бы чего-нибудь достигнуть.

И вот ему наконец представился редкий «случай». Старый разносчик, которому не под силу стало ходить по деревням и сыновья которого вели более выгодные дела, решил свою книгу с адресами клиентов и причитавшимися ему долгами продать за пятьсот долларов — двести пятьдесят наличными сразу, а двести пятьдесят на выплату в течение года. Мозес узнал об этом и понял, что встретился со своим «случаем». Но у него наличных было только сто двадцать долларов.

Правда, завладев этой книгой с адресами, он сможет получить товар на Кэнел-стрит, но для этого ему необходимы подписи поручителей. А потом — где взять еще сто тридцать долларов наличными? Да и случай это такой, что необходимо поторопиться, — предстоит хороший бизнес в хорошем районе — обслуживать фермеров Нью-Джерси. Такие «книги» продаются редко, а охотников купить много. И, как всегда, пришлось обратиться к старшему брату, к Соломону, иного выхода не оставалось.

Соломон еще не женился. Он ждал, пока будет оборудована кухня. Гостиная и спальня уже были готовы и обставлены на средства невесты. Его собственность составляла несколько сот долларов, вложенных в обувное дело своего будущего тестя, дело, в которое он надеялся войти компаньоном. Дать брату денег взаймы означало взять их из обувного предприятия, а это может, упаси бог, расстроить сватовство. Сват и сватья уже и без того недовольны, сердятся, что жених весь свой заработок расходует на свою «зеленую родню», вместо того чтобы заботиться об их дочери. Им не понравился бриллиант, который он ей подарил. «В Америке прежде всего заботятся о себе», — поучали его сват и сватья. О семье невесты Соломон был более высокого мнения, чем о своей.

И вот когда домой явился Мозес и рассказал, что покупка «книги» у старого коробейника может их всех осчастливить, что у него это, может, единственный шанс в жизни, мать обратилась к старшему сыну, целовала его, обнимала, плакала и умоляла одолжить брату деньги на «книгу», повторяя, что «содержит ее прежде всего бог, а потом этот мальчик». Мать, однако, видела, что ничего у Соломона не добьется. Молодой человек сетовал, что ему опять не дают жениться, что стоит ему только взять свои деньги из обувного дела, и сватовство будет, упаси бог, отвергнуто. Сват не соглашается справить свадьбу до тех пор, пока он, Соломон, не накопит четверти пая в деле.

Тогда мать отправилась к своей будущей невестке, целовала ей руки и со слезами на глазах молила уговорить Соломона дать брату деньги взаймы, чтобы купить «книгу».

— Тебя, дитя мое, — сказала она невесте, — он послушает скорее, чем свою родную мать, потому что сердце его уже принадлежит тебе, а не мне.

Все это скрывалось от Аншла — узнай отец, не дай бог, об этой истории, он при своей вспыльчивости может отправиться к свату и обругать его, что вовсе расстроит сватовство. Тем более что там и без того не очень спешат со свадьбой.

Так разве была Соре-Ривка расположена думать о Куни-Айленде? О морских ваннах? Разве могла она разрешить себе хворать?

Часть третья

Глава первая

Самсон

Однажды, в субботний послеобеденный час, когда вся семья была дома, открылась дверь и в подвал вошел молодой человек в новом костюме (таком новом, что новизна его бросалась в глаза), рваных ботинках, потрепанной шляпе и громко спросил:

— Здесь живет Двойра Злотник?

Двойра взглянула на гостя. У нее посветлело и тут же потемнело в глазах — Бухгольц в новом костюме, ветхой шляпе и рваных ботинках.

К досаде пораженных отца и матери, Двойра, не произнеся ни единого слова, поднялась, взяла молодого человека за руку и вместе с ним вышла на улицу.

— Вот тебе! Вот и показали тебе, на что горазда Америка! — Аншл глядел на Соре-Ривку, а Соре-Ривка щипала себе щеки.

Выйдя на улицу, Бухгольц проговорил:

— У меня есть несколько долларов, и я пришел за вами. Хочу пригласить вас с собой.

— Откуда вы узнали мой адрес?

— Я вас разыскивал, не знал, где вы живете. На месте вашей прежней работы узнал ваш адрес.

— Я там больше не работаю.

— Это хорошо.

— Почему хорошо?

— Потому что Фрейер туда ходит.

Двойра смеялась.

— Откуда у вас деньги? На вас, вижу, новым костюм.

— За двенадцать долларов купил. Разве не хорош? — Он показывал ей костюм, у которого был непомерно удлиненный воротник и слишком короткие рукава.

— Хорошо! Но откуда у вас деньги?

— Я работал.

— Что вы делали?

— Что случалось, я нашел небольшое занятие при угольном деле.

— При угольном? — удивилась Двойра. — Что вы делали при угле?

— Какая разница? Я хотел иметь новый костюм и несколько долларов в кармане… Хотел с вами пройтись, — отвечал смущенно парень.

Двойра смеялась.

— А что мы будем делать?

— Я уже составил план, целую программу. Сначала мы поедем автобусом по Пятой авеню. Будем из автобуса рассматривать улицы. Потом возьмем в Центральном парке лодку — ол райт? А то, может, хотите сначала поесть? Вы не голодны? Вечером пойдем в кино. Хотите? В «Аполло» показывают западную картину. Я люблю западные картины. Жизнь, парни на конях… Или, может, хотите пойти в еврейский театр? Играет Могулеско. Что вам больше по душе — уайлдвест[102] или «Олрайтник» с Могулеско? А может, пойдем в дансинг? Люблю смотреть на танцующие пары… Хотите?

— Сама не знаю, чего пожелать. Вы хотите так много сразу.

— Я так давно хочу с вами пройтись, иметь с вами найс тайм[103], сам не знаю, что предпринять раньше. То мне хотелось пойти с вами в еврейский театр, то просто гулять, ходить по Пятой авеню, я столько раз думал обо всем этом, что теперь, когда я наконец рядом с вами, мне хочется все сразу, — смеялся молодой человек.

— Как поживает ваша работа?

— Моя работа? Какая работа?

— Ваш «Самсон».

— Ах, вот что вы имеете в виду… Он спит.

— Как так — спит?

— Он мне надоел, и я его забросил… Стоит дома на чердаке в глине и спит, причем покалеченный — я продырявил ему живот.

— Что вы сделали?

— Мне хотелось приобрести новый костюм и развлечься с вами.

— И вы разбили вашего «Самсона»?

— А почему же нет? Он меня не пускал на работу. Впрочем, мы с ним боролись — кто окажется сильнее, я или он. Одним ударом я продырявил ему живот.

— Что вы говорите?

— Я все это совсем заброшу.

— Почему?

— К чему мне это? Обучусь какой-нибудь хорошей профессии, чтобы зарабатывать деньги, много денег… Я знаю, знаю, чему научусь.

— Значит, прекращаете предпринятую вами голодную забастовку? — Двойра смеялась. — Я вам не велела покупать новый костюм, развлечений тоже не требовала от вас.

— Но я хотел… Я так тосковал о том, чтобы нам с вами гулять, нам одним, вдвоем, в какую-нибудь субботу после обеда, когда все рабочие гуляют со своими свитха[104] (Бухгольц этого слова полностью не произнес), чтобы на мне был новый костюм, а в кармане — несколько долларов. И делать все, что вам захочется! Ехать вместе на автобусе по Пятой авеню, быть среди публики, обедать вместе, потом пойти в кино, в еврейский театр — боже мой! — У Бухгольца вдруг вырвалось русское восклицание, которое помнил еще из дому. — Я так тосковал об этом! Мне так этого хотелось…

Двойра ничего не говорила. В ее больших глазах вспыхнуло сияние. Она взглянула на него своими большими глазами и тотчас их отвела. Но всем своим маленьким телом она теперь как бы вошла в него. Парень шагал вплотную, рядом с ней, слышал, как она дышит, ощущал возле себя ее маленькое, живое, дышащее тело. Неожиданно схватил он ее за руку и пустился бежать.

— Давайте, Двойра, давайте побежим.

— Это же некрасиво, Бухгольц.

— Почему некрасиво? Почему вы боитесь людей? Что мне люди? Они, — показал он на заполнявшую улицу густую движущуюся толпу, — они — вода, а мы — рыбы, и плывем, плывем…

В Нью-Йорке золотой осенний день. Все наряжено в золото, всюду разлито золото осеннего дня, золото цветет на улицах, в садах, на деревьях, струится по нью-йоркскому небу. Воздух пронизан запахом спелого винного настоя, у ветра привкус вина и душистых яблок… Упиваешься этим острым ароматным напитком и слегка хмелеешь от ветра, от воздуха…

Послеобеденный субботний час. Нью-Йорк получил жалованье. Кто отнес невскрытый конверт жене и детям и теперь ходит по улицам с женой и детьми за покупками, кто отнес свой заработок возлюбленной… и на прогулку взял ее с собой. Все лица сияют, все счастливы — завтра праздник, можно будет спать, сколько захочется, предстоящая ночь вся для нас, и продлится она, сколько пожелается. Тесно на улицах от автомобилей, омнибусов, тесно на тротуарах от множества людей. И все слито воедино — человек не одинок, он подхвачен и потоплен в человеческом потоке.

В этой массе людей плывут и они. Бухгольц держит за руку Двойру, девушку, которая умеет так красиво молчать, он видит ее смуглую кожу, выглядывающую сквозь волосы на шее, ощущает округлость ее плеч, наслаждается скромностью и святостью, которой она окружена.

В кармане брюк — серебряные монеты, в кармашке жилета — доллар. Боже мой! — только бы все это не ушло впустую. Бухгольц то и дело ощупывает кармашек жилета.

Вначале собрался он вскочить на автобус, чтобы сверху глядеть на проплывающий мимо человеческий поток. Однако нет, он лучше пешком пойдет, ему охота разглядывать витрины.

Витрина шелков напоминает восточный базар. Под красочными шелковыми куполами на дорогих коврах сидят арабы и разбрасывают пестро расцвеченные шелка, яркие восточные ткани. Мелькают цвета глубокой, точно ночь, синевы, цвета кроваво-красные, серебристые и излучающие молнии, точно наэлектризованные рыбы. Если она, Двойра, хочет, он может ночью прокрасться сюда, натащить шелков, закутать ее с ног до головы в жемчужные шелка. Пусть она не смеется. Он может это сделать. В другой витрине идет охота на зверей. Лежат шубы, открывающие тайны лесов, неизведанных островов, далеких северных широт, — из шкур белых медведей, из трепетного, переливчатого, пушистого меха норок, лежат ласкающие взор бархатистым блеском детские шубки из аляскинских белок, из золотистого, мягкого, роскошного русского соболя, из женственно гладкого, нежного меха голубых песцов и черно-бурых лисиц. Если она, Двойра, хочет, он сюда может вломиться, накрасть мехов, закутать ее с ног до головы в меха. Из автомобильного магазина он выкрадет для Двойры лучшую машину и будет возить ее из города в город. В Бюро путешествий «добудет» путешествие по Европе, в японском магазине — драгоценные ювелирные изделия, чтобы украсить ее шею.

Молодые люди изменили свои намерения: в Центральный парк они сегодня не пойдут — в другой раз. Может, зайти к Чайлдам угоститься пирожными? Да, это план.

Поели пирожных, выпили кофе, отведали печеное яблоко в сметане, он закурил сигарету и — конец деньгам! Осталось разве только на билет в театральную галерею, куда и решили пойти вместо кино. Обед ни к чему — ведь только что поели. Впрочем, если она хочет, можно зайти в его студию, у него есть газовая плитка, на который можно сварить чай, а на сосиски с хлебом у него еще, быть может, хватит, а? Как она полагает?

Двойра за это ухватилась. Ей хочется пойти с ним в студию, и не потом, перед ужином, а теперь, пока еще светло.

— Да, я хочу, чтобы вы мне показали вашего «Самсона» и другие ваши работы.

— Вы и вправду хотите видеть мою работу?

— Конечно, давно хочу видеть.

— Хорошо, поднимемся.

В темном коридоре они поднимались по лестницам, которые вели в какой-то лабиринт. Ему пришлось взять ее за руку и тащить за собой — такой мрак окутывал ступеньки в этот светлый день и так запутанны были лестницы. Наконец сквозь множество коридоров по множеству лестниц он привел ее на чердак, разгороженный тонкими перегородками. Это были жилища для старых холостяков, и одна из этих комнат была его студией.

Единственное большое, забрызганное и запыленное, окно находилось в потолке и выходило к небу. В комнате было достаточно светло, чтобы Двойра смогла разглядеть валявшиеся на полу старые брюки, галоши, грязное белье, имевшее вид тряпок, поломанные стулья, стол, на котором лежала бритва и прочие бритвенные принадлежности рядом со старым хлебцем… Кушетка с покрытым перьями постельным бельем, холсты, уголь, глина. До самого потолка поднималась обернутая в мокрые полотнища высокая фигура, напоминавшая привидение.

— Ой, что у вас творится тут, — сказал Двойра и, прежде чем Бухгольц успел оглянуться, принялась поднимать тряпки с полу.

— Не трогайте, ничего вы не измените, их так много, в них потонуть можно.

— Не это ли тот самый «Самсон»? — показала Двойра на высокое привидение.

— Хотите посмотреть? Вот он перед вами. Как скажете, так и будет — понравится вам, останется жить, не понравится — сверну ему голову.

Бухгольц развернул полотнище, и ей предстал колосс. Огромного роста обнаженный человек, немного похожий на Бухгольца, ширококостый, с сильной грудью, он стоял на мускулистых ногах, длинные могучие руки были опущены вниз, словно не зная, что им предстоит делать. Его тело было телом исполина с необычайно мускулистыми руками, ногами, животом, спиной, грудью, лицо же его было лицом ребенка. Исполин с лицом ребенка. Он добродушно улыбался, эта улыбка, мягкая, детская, струилась по его губам, между которыми, как у Бухгольца, поблескивали зубы. И маленькие глаза под маленьким узким лбом улыбались про себя, добродушно, по-детски наивно, глупо. Нескладный колосс стоял точно истукан, опустив могучие руки и не зная, что с ними делать.

Первое, что бросилось Двойре в глаза, была толстая сильная шея, которая шла от крепкого туловища. Девушка не могла себе представить, как — если даже Бухгольц и захочет — как он сможет свернуть шею этому здоровенному силачу? Ей это казалось невозможным, потому что весь этот человек был словно отлит из одного куска, он высился, живой, с детской улыбкой, чудилось — вот-вот, через мгновенье взмахнет он могучими руками и разнесет эту комнату.

— Как же это вы ему голову свернете? Он разве дастся? — выразила она свое удивление Бухгольцу.

— Я буду с — ним бороться, — ответил Бухгольц.

— Он окажется сильнее.

— Я уже боролся с ним. Вот, я сделал ему дыру в животе.

— Почему вы это сделали?

— Сам не знаю почему. Однажды ночью я лежал на кровати, а он стоял там, под светом луны, глядевшей в окно, и он показался мне таким глупым… Зачем я его создал? Кому он нужен? И чего я хотел, создав его с таким глупым лицом? Видели вы еще когда-нибудь такое глупое, идиотское лицо? Он ведь сам не знает, чего хочет.

— Это и есть красивое в нем. Он богатырь-дитя, — сказала Двойра, — всякий богатырь — дитя. Вот он стоит, он силен для одного себя и не знает, что делать со своей силой.

Бухгольц задумался.

— Как вы сказали? Он силен для одного себя?

— Да, просто так… Как музыкант, который для себя играет на скрипке.

— Вы правы, вы правы. Он силен для одного себя. Он играет своей силой… Это и есть то, что я хотел сделать, — восклицал Бухгольц, схватив ее за руку, — «Самсон, играющий своей силой». Он не такой богатырь, как Бар-Кохба[105], который идет освобождать свой народ. Нет, он силен для себя, вот он и играет своей силой — выходит и поджигает поля филистимлян, захватывает девушку-филистимлянку, устраивает пир… Богатырь-ребенок… Это ведь и есть Самсон. Вы правы. Теперь он стоит, опустив руки и не зная, что с ними делать, как человек, который не знает, что делать со своей жизнью. Это и есть то, что я хотел создать.

Двойру его последние слова растрогали. Она в «Самсоне» видела Бухгольца. Бухгольц изобразил самого себя, создал притчу про себя.

— Что смотрите? Он вам нравится?

— Не знаю, нравится ли…

— О чем же вы думаете? — Бухгольц заметил, что она погрустнела.

— Не знаю, что со мной. Ваш «Самсон» расстроил меня.

— Почему?

— Мне кажется, что он несчастен, при всей своей богатырской силе — несчастен…

— Не печальтесь, прошу вас.

Она встала против Бухгольца и смотрела ему в глаза.

— Что вы смотрите?

— Почему мне кажется, что я знаю вас давно-давно?

— Мне тоже… С первой минуты, как я вас увидел, вы показались мне такой родной.

Оба молчали.

— Почему вы грустны? Бог одарил вас таким могуществом, такой силой.

— Я не грустен, — воскликнул молодой человек, изобразив на губах улыбку.

— Почему же вы так несчастны? Жизнь чем-то потрясла вас?

— Нет во мне того, ради чего надо жить! — Он вдруг отвернулся, усмешка на его лице обернулась гримасой боли, плача…

— В вас нет того, ради чего надо жить? Но у кого же тогда есть, ради чего жить? Вы создаете такие великие вещи — вы так сильны. Бог вас осчастливил.

— Меня бог осчастливил? — истерически смеялся он,

— Да, — кивала Двойра головой.

— Откуда вы это знаете, откуда?

— О, я это знаю. Это сразу видно. Вы еще дадите миру такие великие творения!

— Я дам великие творения миру? Я еще дам великие творения миру! — Бухгольц истерически повторял ее слова.

Неожиданно склонился он лицом к ее тонкой шее.

Двойра не отклонилась.

У нее потоком хлынули слезы, и, когда он поднял голову, она с мольбой в глазах потянулась к нему губами.

Глава вторая

В желтом тумане

К досаде и огорчению матери, Двойра стала пропадать на целые вечера, и никто не знал, где она пропадает. Не действовали окрики, гневные угрозы, ничем не смог помочь даже старший брат Соломон, которого позвали и по секрету посвятили в эту историю.

— Мама, это Америка. В Америке так ведется — если девушка встречается с молодым человеком, родители не вмешиваются. Так вернее, — сказал старший брат.

Матери было неясно, что означает «так вернее», но она понимала — раз тут так ведется, остается молчать. Что же до Аншла, он уже ничему не удивлялся, ничто не представлялось ему невероятным, на все у него теперь была одна фраза:

— Это разве моя Америка? Это же ихняя Америка — они и позволяют себе делать все, что заблагорассудится.

Одно матери представлялось непостижимо странным: «Девушка встречается с молодым человеком, как водится у порядочных людей. Почему же она не сделает себе какой-нибудь обновы? Почему не сошьет нового платья, не купит ботинок, шляпку, как другие девушки? Двойра одета в тряпки, все на ней из обрезков, из лоскутьев… Что она делает с деньгами, которые зарабатывает? Домой приносит только несколько долларов в неделю, на что же уходят остальные деньги? Ну, а если тебе, так уж и быть, нравится молодой человек, почему не пригласить парня домой, представить своим родителям?»

Разговор по этому поводу заводил и старший брат, по-видимому, после длительного совещания с матерью.

— Двойра, — говорил он, — наша мать еще «зеленая», вот она и не знает… Но я-то знаю, что так ведется. Ты встречаешься с парнем — ол райт. Мы ничего не имеем против. Но почему тебе не привести его домой? Не представить родным? Если только, конечно, он достойный молодой человек и имеет «серьезные намерения».

Двойра была бледна как смерть и не отвечала.

Соре-Ривка потеряла покой, лихорадочно заметалась. Каждый день прибегала к старшему сыну: «Шлоймеле, что делать?» А когда Двойра возвращалась поздно вечером домой, мать еще не спала, сидела при свете лампы и ждала ее: «Дочь моя, где ты была так поздно?» Конечно, стали разыгрываться сцены — дошло до того, что старший сын пришел к матери и сделал ей выговор:

— Мама, что ты делаешь? А что будет, если девушка поднимется и совсем уйдет из дому? Это Америка. А впрочем, — добавил он, — может, ей не о чем тебе рассказывать. Может, у нее с ним еще не так далеко зашло… Когда дойдет до чего-нибудь серьезного, она тебе расскажет.

И мать из страха молчала, только мучилась бессонницей, целыми ночами лежала, не смыкая глаз.

Вечером, когда Двойра идет с фабрики, ее дожидается Бухгольц. Возле фруктового ларька стоит он, в конце Двадцать седьмой стрит. Она всегда встречает его знакомой тихой улыбкой, бросает на него радостный взгляд и, словно приросшая, шагает рядом. У него большие руки и приоткрытые губы, будто хочет проглотить, втянуть ее в рот. Они идут. Куда идут? Они и сами не знают. Какая разница…

В Нью-Йорке вечер, пора зимняя. Холода не ощущаешь. Падает легкий снег, поднимаешь воротник и идешь. Улицы переполнены людьми, все спешат, если не к труду, то к развлечениям, и лица у всех горят. Потоки электрического света, струящиеся из ресторанов, магазинов, кинотеатров, заливают сверкающие, свежезаснеженные улицы. В широкие освещенные окна ресторанов видны белые накрытые столы, приглашающие войти. Маленькие женские ножки оставляют отпечатки на засыпанных снегом тротуарах… Пробегают пары, держась под руку. Воздух желт, пронизан светлым мерцающим туманом, сотканным из снега и электрического света. Улицы праздничны и уютны — хорошо себя чувствуешь на улице.

Среди пар — Бухгольц и Двойра. Порой идут они в обнимку, не замечая этого, и что-то рассказывают друг другу. У Бухгольца всякий раз есть о чем рассказать, каждый вечер новый план: иной раз они едут в Париж — художнику необходима известная атмосфера, что же до голода — то, как голодаешь в Нью-Йорке, так можно голодать и в Париже; в другой раз путешествие переносится в Рим, в Флоренцию, необходимо видеть полотна старых мастеров — Микеланджело, Боттичелли, другие шедевры. Прибегал как-то к нему Мошкович, сообщил, что минуту назад беседовал с еврейским миллионером Заксом из «Коган, Закс энд компани». Тот готов купить у Бухгольца «Самсона» за десять тысяч долларов и за свой счет послать Бухгольца в Париж. Но из этого, разумеется, ничего путного не получится. Это очередное вранье Мошковича. У Бухгольца есть свой план, он носится с великой идеей: создать новых «Адама и Еву». Адама он хочет изобразить в виде дерева — не с двумя руками, а с шестью, растущими, словно ветви, из его тела. Это должно символизировать поколения, которые произошли от них. А Еву он хочет сделать негритянкой, черной, как земля. Она — мать-земля, беременная, с большим животом. Он немедленно все бросает и отправляется на юг к неграм, искать натуру для этой работы, там можно прожить, питаясь сахарным тростником. Между тем начинает напоминать о себе голод. Молодые люди не хотят поддаваться, потому что нет денег, но в конце концов вынуждены уделить ему внимание, и тут у Двойры всегда обнаруживается то полдоллара, то целый доллар, и они заходят к Чайлдам или в другой дешевый ресторан.

Иногда, когда находятся необходимые на это деньги, они идут в концерт. Но если играют Вагнера, деньги обязательно должны найтись. Бухгольц любит музыку. В нем обнаружилось глубокое понимание музыки. Он музыку понимает на свой собственный лад и по-своему толкует ее. Иногда музыка изображает бушующее море, на котором погибает двенадцать судов со вздутыми парусами, иногда — взбунтовавшееся небо, от которого оторвались крылья-облака и ведут войну между собой, иногда пылает лее. Но лучше всего он постигает музыку, когда сидят рядом с Двойрой.

— Когда я с вами, — говорит он, — когда вы сидите рядом, я слышу ее, музыку, лучше… _

— Почему со мной лучше? — спрашивает она, и глаза ее светятся.

— Не знаю почему, но уж так… Глядя на ваши волосы, на ваши плечи, я лучше воспринимаю то, что играет оркестр…

Иногда Бухгольц пропадает на целые дни. Стоит где-нибудь в Ист-Сайде и крутит колесо гладильного катка или укладывает бревна на дровяном дворе. В такой вечер ждет он Двойру, умытый, с влажной причесанной чуприной; завидя ее, он еще издали машет деньгами и кричит:

— У нас есть на билеты!

Она заглядывает ему в лицо, видит морщины — печать усталости, догадывается, что он целый день таскал бревна, и ей становится грустно.

— Это мешает вашей работе…

— Ничего подобного… У меня сегодня охоты не было работать у себя, необходимо было руки размять немного, чтобы не срослись.

Она смеется. В этот вечер они отправляются в концерт.

А возвращаясь с концерта, Бухгольц по-своему объясняет ей слышанное. Он перед ней раскрывает содержание исполненной музыки: «Неведомые человеческие толпы, целые народы движутся по девственному, густо заросшему лесу, рубят деревья, будят зверей своими криками и воплями, и лес во всю глубину трепещет от страха. На вершине горы лежит город. Сверху, в лучах заходящего солнца, замечают появление толп, смотрят, как они приближаются, и весь город в ужасе встает, на каменных зданиях показываются люди, начинается война не на жизнь, а на смерть…»

Иногда в воскресный день они едут на Бронкс к учительнице. Она — единственная их близкая знакомая. Мисс Фойрстер видела работы Бухгольца, видела его «Самсона» и верит, что Бухгольц — большой талант, что «им когда-нибудь будет гордиться Америка». Она ругает американских миллионеров, которые тратят миллионы на копии с картин старых мастеров, специально изготовляемые для них в Европе, и не понимают нового американского искусства, предоставляют своим американским художникам погибать с голоду. Она обещает привести к Бухгольцу в студию своего знакомого, критика, знатока искусств, он посмотрит работы Бухгольца, выхлопочет для него стипендию, которая даст ему возможность поехать в Европу. С тех пор как Двойра сопутствует Бухгольцу, мисс Фойрстер принимает еще больше участия в судьбе этой пары. Она — радикалка и готова поддерживать всякие смелые затеи, носящие не только общественный, но и чисто личный характер. Ей нравится, что Двойра проводит время с Бухгольцем, и она эту девушку, а благодаря ей и Бухгольца, очень любит, старается им помочь, приглашает к себе. Бухгольца мисс Изабелл подбадривает, взывает к его мужеству, убеждает продолжать работу, а Двойре подсказывает, что поддерживать, вдохновлять Бухгольца, вливать в него силы — будет ее огромной заслугой. Двойра не понимает, что та имеет в виду, но оба они учительницу очень любят, она их часто выручает — у нее можно разжиться на сытный обед, на пару центов, когда не на что ехать домой.

У Бухгольца же всякий раз есть, разумеется, новый план колоссальной работы, которой он посвятит «всю свою жизнь», а то, что вчера представлялось ему величайшим из его будущих творений, сегодня отодвигается и предается забвению ради новой колоссальной работы, родившейся в его мозгу в последние несколько минут по дороге к фабрике, куда он спешит встречать Двойру. Но последние несколько недель Бухгольц не перестает говорить об одном задуманном им произведении — о «Матери». Эта «Мать» не должна быть пожилой женщиной, матерью многих детей, а матерью, воплощенной в девушке, маленькой, беспомощной, с небольшой трепетной головкой в пышных волосах, с маленькой, едва заметной грудью, с круглым дрожащим животом, стоящей полусведя ноги и держащей яблоко в руке. Пусть это будет Ева — воплощение всего материнского, материнских мук и радостей, а лицо ее пусть улыбается — улыбкой лукавой и вместе с тем целомудренной.

— Не могу точно сказать, что это будет, но мне кажется, что так выглядела Ева, когда она пришла к Адаму, чтобы он сделал ее матерью. Она была маленькая, еще не развившаяся девушка, пугливая, с небольшой головкой, но в складках ее живота уже было разлито материнство всех грядущих поколений, неизменная тема всего человечества — вожделенное начало нашего смертного бытия.

— Почему же вы этого не делаете?

— Потому что не могу… Не знаю, смогу ли я запечатлеть вечное великое материнство в этом маленьком, развившемся детском животе — материнские муки, любовь, греховность похотливого желания, слабую улыбку сквозь слезы на детских губах.

Двойра молчит.

— Иногда мне кажется, что вижу «Мать» так близко — вот-вот пойду и вылеплю, а иногда она от меня так далеко, что боюсь, как бы у меня не получилась просто девка из глины, безжизненная, бескровная, без всего этого…

— Вы сможете это сделать, Хаскл.

Бухгольц вздрагивает.

— Вы же мне сами сказали.

Его лицо озаряется отсветом ее улыбки.

— Да, я об этом забыл. Но так странно прозвучало мое имя в ваших устах… Называйте меня с сегодняшнего дня Хасклом, прошу вас, называйте меня так, не называйте больше Бухгольцем. Обещаете?

— Да, — кивает она головой.

— Тогда хорошо, хорошо, хорошо, — парень хлопает в ладоши, — конечно, я смогу это создать, и создам, увидите. Завтра же начинаю над этим работать. Вам нравится идея? Великая идея, не правда ли? Эта «Мать» — не мать, а мать и одновременно дитя. Нравится вам?

— Очень нравится.

— Понимаете, что я хочу этим сказать? Начало в слиянии с концом — точно круг, — понимаете! И мать и ребенок — в одном.

— Нет, не понимаю, но то, что вы хотите создать, очень красиво. Мать-дитя. Мать в самом деле так выглядит…

— А вы думаете — это поймут? Опять будет стоять запыленная фигура в студии, и мыши будут ее грызть…

— Тоже, подумаешь, забота! Вы разве делаете ваши работы для них? Ведь вы творите для себя, не правда ли?

— А где я возьму деньги на мрамор, я хочу это высечь из мрамора, — говорит озабоченно Бухгольц.

— На это мы деньги раздобудем.

Слово «мы» воодушевляет Бухгольца больше, чем все ее слова, и он внезапно хватает девушку за руку.

— Двойра, вы хотите, чтобы я создал «Мать»?

— Да, — кивает Двойра головой.

— Идите ко мне жить.

Двойра на мгновение останавливается, но тут же, не произнеся ни единого слова, опускает она голову и, уставясь в землю, продолжает идти.

— Когда вы возле меня, я знаю, чего хочу, — почти кричит Бухгольц.

Двойра не отвечает.

Минуту спустя Бухгольц разражается смехом.

— Что вы смеетесь? — спрашивает она тихо и серьезно.

— Я не знаю, что говорю… Простите меня, я пошутил.

Не проронив больше ни слова, они после этого разговора сразу же расстались.

Глава третья

Путь Двойры

Несколько дней они не виделись. Бухгольц приходил к фабрике, ждал ее, но она к нему не выходила. Бухгольц думал, что она сердится на него за нелепое предложение перейти к нему жить. Ему представлялось, что он выглядит в ее глазах бродягой, уличным парнем, а может, и хуже того. Сказать Двойре, чтобы она шла жить к нему, в его трущобу, мог только низкий человек. Бухгольц находился в состоянии отчаяния, которое нападало на него время от времени. В такие минуты ему казалось, что он не достоин того, что живет на белом свете, что он бессовестный плут, обманывает себя и других, что его искусство не искусство, а сам он — не более, чем заурядный невежда. В такие дни у него появлялось неодолимое желание взять молот и разбить вдребезги, на мелкие осколки, все свои скульптуры, и — конец всему. А так как никакому ремеслу он не учился и образования у него не было, он видел себя ни на что не способным, разве только стать бродягой, пуститься по стране, скитаться из города в город, а то наняться к разносчику товаров — помогать носить огромные кипы по поселкам. Поступить на фабрику, заключить себя на целый день в четырех стенах, как все это делают, — с этим он не мог примириться не только в действительности, но даже в воображении.

Итак, Бухгольц последние несколько дней предавался отчаянию. Разговор с Двойрой, который закончился его бессмысленным предложением, ее смущенное молчание в ответ — все убеждало его в легкомысленности того, что он сказал Двойре. Не только его слова, но даже идея создания большого, бессмертного произведения «Мать», которое, считал он, должно больше всех других работ воплотить в себе идею его искусства, — рождена не искренним чувством, а позой, которую он себе придумал, чтобы обманом завлечь невинную девушку, возвыситься в ее глазах. Он это выдумал, чтобы произвести на нее впечатление и тем самым пленить ее. Ведь все это по самой своей сути плод его пустоты. Если бы задуманное им действительно было глубоким откровением, он бы этого не выболтал. То, что он разгласил свою идею, казалось ему доказательством его неискренности и нечестности.

Как и всегда, когда им овладевали подобные настроения, Бухгольц валялся на своем ложе в солдатской рубахе, пиджаке и ботинках, укрытый всеми тряпками и простынями, находившимися в студии и служившими для увлажнения его глиняных идолов. В студии было так холодно, что большое окно — оно было, впрочем, оклеено бумагой и обложено лохмотьями, а места, где не было стекол, заставлены кусками картона — по краям замерзло, тряпки, стекла и рама превратились в сплошную глыбу льда, и хотя солнечные лучи сюда проникали, им удалось расплавить наледь только в средине окна, создав подобие лунного круга. На стуле возле кровати лежал обломанный со всех сторон хлебец. Бухгольц вчера получил его в еврейской лавке, где ему предоставлен кредит. Уже двадцать четыре часа лежал он таким образом и даже не думал подниматься. Статуи «Самсон», «Адам», над которым он начал работать, и другие скульптуры стояли закутанные в мокрые саваны, точно обледенелые трупы. А он лежал и думал только об одном — как ему поступить с собой, к какому ремеслу он больше всего подходит. Бухгольц мысленно перебирал различные занятия, которым он мог бы себя посвятить. Может, стать продавцом магазина готовой одежды в Даун-Тауне или, может, выучиться на шофера. Это, кажется, было бы ему больше всего по душе — находиться целый день на улице, мчаться на автомобиле, катать парочки. Это очень интересно — он стоял бы со своим автомобилем у роскошных отелей на Бродвее или у оперы, любовался красивыми, роскошно наряженными дамами, поздно ночью возил таинственные подозрительные пары в богатые отели Куни-Айленда… Или, может, поступить клерком в отель. Английский он знает, силенок ему не занимать, вот он и наймется в богатый отель — таскать чемоданы, чистить ботинки… Тут можно увидеть человеческий калейдоскоп — людей со всех концов страны: молодых женщин, одетых в шелка, в богатые шубы, в такие прозрачные платья, что можно разглядеть их маленькие точеные, изящные ноги, ступающие по мягким персидским коврам, залитым из конца в конец праздничным электрическим светом, как водится в богатом отеле. Это было бы интересно. «Но кто меня уверил, что я обязательно должен чем-нибудь стать? Не хочу я ничем стать. Пущусь бродяжничать по стране, буду ездить на товарных поездах, шагать пешком, каждый день буду появляться в другом городе, увижу новых людей, буду странствовать в диких местах, на западе, к примеру, в Калифорнии, в Лос-Анжелосе, там, где апельсины цветут, где вечное лето, мексиканцы, шалые ковбои на конях и…»

Пока он лежал и мысленно выбирал себе карьеру, тихо, бесшумно открылась дверь и кто-то вошел, словно прошмыгнул крадучись… Он взглянул и решил, что ему это снится или это галлюцинация.

В комнате стояла Двойра. Она была в своей маленькой шапочке, в пальтишке с рыжей полуистертой лисой на плечах и что-то держала в руке. Корзинка? Узелок? Что это у нее?

Бухгольц не трогался с места, уверенный, что он все еще грезит… Ее шелковая шапочка покрыта снегом, рыжий лисий воротник и вьющиеся локоны влажны и липнут к лицу. «На улице, должно быть, снег идет», — подумал про себя Бухгольц, но с койки не поднялся.

Она стряхнула с себя снег, поставила сумку на пол возле двери, подошла к нему ближе и сказала со своей обычной скорбной улыбкой:

— Хаскл, почему ты лежишь в кровати?

Парень мгновенно вскочил.

— Двойра?

— Да, — кивнула она головой, — я пришла к тебе жить.

Бухгольц не мог понять, что происходит, он своим глазам и ушам не верил и стоял, зачарованный, с открытым ртом.

— Двойра!

— Ты же сказал, — снова улыбнулась она, глядя ему в лицо глазами, полными слез.

Бухгольц молчал, не знал, что делать. Он взял ее сумку и осмотрел со всех сторон.

— Ой, что за прелестная сумка!

— Я привезла ее с собой оттуда, из старого дома…

— Она кажется такой родной. — Бухгольц радовался, как ребенок.

— Какой тут у тебя беспорядок! — проговорила Двойра и принялась за уборку.

— У моего деда была точно такая же сумка, честное слово, — не переставал Бухгольц восхищаться ее сумкой.

Немного позднее они оба сидели у затопленной печурки. Где раздобыл Бухгольц денег на покупку угля — одному богу известно. Студия так прибрана, что ее не узнать. В комнате ощущается появление женской руки. Ничего, собственно, особенно не изменилось, и тем не менее все выглядело иначе: пол подметен, фигуры «Самсон» и «Адам» отодвинуты в угол, хромой, повалившийся на бок стол снова обрел ножку, — все на своем месте, книжки уложены, грязное белье укрыто от посторонних глаз. Сидят они оба у затопленной печурки, подле которой лежит мешок с углем, и Бухгольц снова делится с ней своими планами. Нет, теперь у Бухгольца совсем иные планы. Во-первых, у него есть деньги. Он вспомнил, что Мошкович предложил ему дело с одним евреем, книготорговцем из Даун-Тауна, который хочет купить у него «Самсона», отлить множество маленьких статуэток и продавать по доллару за штуку, а он, Бухгольц, будет получать десять процентов. «Завтра же увижусь с Мошковичем, он поведет меня к меценату, и я проверну это дело. Три миллиона евреев в Америке — три миллиона „Самсонов“. Десять процентов с трех миллионов долларов… Сколько это? Денег хватит, чтобы продержаться, пока он закончит работу над „Матерью“. А там — пусть только будет готова „Мать“ и пусть она получится так, как ему хочется, — с улыбающимся животиком!»

— Я знаю, что вырываю из себя свои творения, оскверняю их своими словами, как новорожденных детей, умерщвляю их прежде, чем они появляются на свет. Знаешь, я сын мясника. Мой отец был мясник. А я тоже…

Он вдруг остановился против Двойры и посмотрел ей прямо в глаза.

— Ну и что? — спросила она.

— А то, что во мне живут злые, дурные инстинкты, и я не способен чувствовать прекрасное, благородное, не кричащее… Фрейер про меня однажды сказал, что я умею создавать только больших, здоровенных, нелепых истуканов, потому что я сам такой. Ничего тонкого, изящного, в чем светилась бы душа, мне не сотворить… Ты тоже так считаешь, как Фрейер, Двойра?

Она смотрела на него своими большими глазами. В них отразилась вся ее жалость к его беспомощности. Взяв его за лацкан пиджака, Двойра сказала нежно и со слезами на глазах:

— Почему ты так думаешь про меня, Хаскл?

— Я полагаю, что все такого мнения обо мне. Иногда мне кажется, что это действительно так, что я мясник, не больше чем мясник с дурными, низменными инстинктами, и не способен ни на что благородное.

— Я не заметила в тебе никаких дурных инстинктов, это плохие люди выдумали.

— Ты и вправду так полагаешь? А я вот заманил тебя к себе лживыми речами…

— Неправда. Ты меня не заманил. Я сама пришла.

— Ты сама пришла, сама. Я не завлек тебя обманом, — не переставал повторять Бухгольц.

— Да, — кивала она головой.

— А почему же совесть меня грызет? — спросил он сам себя.

— Это, может, потому, что ты не рад моему приходу? — сказала она, кокетливо улыбаясь.

Бухгольц опустился на пол. Уткнувшись лицом в ее колени, он всхлипывал.

— Двойра!

— Чего ты хочешь, Хаскл? — сказала она, гладя его волосы холодными руками.

— Я не знаю, кто я! — Молодой человек прижался к ее коленям.

— Ты — Хаскл, Хаскл, Хаскл, — смеялась она, глядя ему в лицо.

Позднее они вышли на улицу и у Чайлдов поели лепешек с медом. У Бухгольца заметно улучшилось настроение — он то и дело хохотал, обнажая свои большие зубы.

Когда они вернулись домой, Бухгольц проводил ее до двери своей комнаты и остановился.

— Ты будешь спать здесь, а я пойду ночевать к Фрейеру.

И прежде чем она успела что-нибудь сказать, Бухгольц пустился вниз по лестнице.

— Хаскл, куда ты? — кричала она ему вслед.

— Так лучше, — ответил Бухгольц, сбегая со ступенек.

Глава четвертая

Без обручения и венчания

Назавтра утром, едва сияние рассвета прорвалось сквозь заснеженное окно, Двойра собралась уйти. Только она задумалась, куда положить ключ от дверей, чтобы Бухгольц его нашел, — дверь отворилась, и вошел Бухгольц. Взъерошенный, взбудораженный, небритый, он выглядел так, словно не спал всю ночь. Не произнеся ни слова, стал он метаться взад и вперед по студии. Двойра возилась со своими вещами и молчала.

Наконец Бухгольц подошел к ней и заглянул ей в глаза.

— Почему у тебя красные глаза? Ты плакала? — спросил он.

— Нет, я не плакала.

— Ты плакала, у тебя опухшие глаза, — повторил он.

Двойра не отвечала.

— А я подлец. Низкий человек.

— Почему ты ругаешь одного себя?

— Потому что я такой и есть.

Она молчала.

— Ты думаешь, с моей матерью я лучше обходился? Нет! Она давала мне с собою в хедер бублик с маслом, а я изводил ее, никогда отрадной минуты ей не доставил. Вечно терзал ее… Мне это доставляло удовольствие, понимаешь? Я матерей ненавижу, ой, как я их ненавижу! — Бухгольца трясло.

Она подошла и обеими руками дотронулась до него:

— Хаскл, что с тобой? Где ты был всю ночь? У тебя страшный вид!

— Я бежал от моей первой брачной ночи. В мою первую брачную ночь я захотел быть не женихом, а собакой, понимаешь, собакой со всеми уличными собаками наравне…

Яркий румянец залил лицо Двойры, зажег огнем все ее существо до самых глубин. Она закрыла лицо обеими руками и громко, навзрыд заплакала.

Бухгольц припал к ее ногам, терся у ее ног, как собака, метался, целовал ее ботинки, платье, руки. Минуту спустя он поднял ее, как ребенка, держал на руках и носился с ней по комнате:

— Суженая моя, счастье мое, моя судьба, пришедшая ко мне в дом, скажи, что я должен сделать? Что я должен сделать для тебя? Может, выброситься из окна на улицу?

— Нет. — Двойра с улыбкой в заплаканных глазах качала головой.

— Понимаешь, я не считал себя достойным такого счастья, понимаешь?

— Да, — Двойра утвердительно кивала головой.

— Мать моих детей! — крикнул он в диком восторге.

Двойра рукой зажала ему рот.

Вскоре они снова сидели у затопленной печурки. Бухгольц принес хлеб, масло, четверть фунта кофе, и Двойра приготовила первый завтрак в своем собственном хозяйстве. Они снова говорили о своих планах. Выяснилось, что Двойра пришла не с пустыми руками — она принесла свой заработок за последнюю неделю — двадцать четыре доллара. Сказалось и то, что она была дочерью Соре-Ривки, — в ее сумке нашлись такие вещи, как пара простынь, несколько полотенец — предметы, в необходимости которых Бухгольц, собственно, не был вполне уверен. Бухгольц настаивал на том, чтобы немедленно отправиться на Первую авеню и у уличных торговцев, у итальянцев, купить хозяйственную утварь. Идея — вместе с Двойрой завести домашнее хозяйство — так завладела его мыслями и так распалила его энтузиазм, что он решился на такое, на что до сих пор не мог заставить себя решиться даже в самые критические минуты, которых в его жизни было немало. У Бухгольца был преуспевающий брат «олрайтник», как их здесь называют, торговец мебелью, у которого дела шли хорошо. Его мебельный магазин находился в подвале на Элен-стрит. Бухгольц, который порвал со своей родней и долгое время не хотел слышать о ней, как и она о нем, не виделся с братом лет шесть-семь, никогда не обращался к нему за помощью. Теперь он что-то задумал и, не сказав ни слова Двойре, принялся осуществлять свой план.

Он побрился, надел лучшую из своих сорочек — с тех пор как Двойра начала оказывать ему внимание, у Бухгольца всегда есть свежая сорочка — и взял с Двойры слово, что она не покинет студию, пока он не вернется. «Мне надо подойти к приятелю по одному важному делу, я сейчас же вернусь». Он ушел, и Двойра осталась одна. Она распаковала свои вещи, осмотрелась и стала соображать, как привести студию в такой вид, чтобы в ней можно было жить. Вымела мусор, накопившийся в комнате с того дня, как Бухгольц здесь поселился, предварительно выудив из мусора все носки, воротнички, рубахи, книги, рамы от картин и иные вещи. Нашла подходящее место для ящика из-под апельсинов, где будет стоять необходимая в хозяйстве посуда.

И пока она с увлечением приводила студию в порядок, неожиданно распахнулась дверь, и вошел Бухгольц, таща на плечах складную железную кровать с новым матрацем, за ним следовал негр, неся на голове кухонный шкафчик и несколько стульев.

Двойра смотрела, пораженная, — где он взял эти вещи? Но Бухгольц не дал ей долго думать.

— Идем, у меня есть двадцать долларов, купим тарелки и ложки.

— Тарелки и ложки? — смеялась Двойра. — К чему нам тарелки и ложки? Мы разве будем столоваться дома?

Двойра умылась над раковиной, переоделась, и они вдвоем вышли на улицу. Везде, где только попадалась лавка кухонной утвари, Бухгольц останавливался, захваченный одним желанием — накупить кастрюль, тарелок, ложек. Двойра с трудом отговорила его. Наконец увидев в скобяной лавке газовую плиту о двух горелках, он захотел во что бы то ни стало купить ее и принести домой.

— На что нам она? У нас же есть печурка. Мы разве будем питаться дома?

— А что же нам нужно?

— Одеяла! — шепнула она ему на ухо.

Они отправились к итальянцам, где Бухгольц накупил вместо одеял какие-то пестрые восточные платки, суконные покрывала, которые «заодно и декоративны». Двойра отнеслась к ним весьма скептически — «они таки будут декоративны, но не будут согревать».

Потом она затащила его в лавку, где накупила белья, сорочек, полотенец и много других пустяков, надобности которых Бухгольц никоим образом не мог постигнуть. Но он в конечном счете согласился со всем тем, что Двойра считала нужным купить. Корзину для белья, в которую были уложены все эти покупки вместе с тарелками, с двумя горшками, с коробкой для соли, которую Двойра купила только затем, чтобы сделать приятное Бухгольцу, — он взял на плечо, а в руке держал газовую плиту, от которой ни за что не хотел отказаться, и ее пришлось купить, — понадобится же когда-нибудь обед сварить. Со всей накупленной утварью они наконец отправились домой.

Поднимаясь по лестнице — он с корзиной и плитой, а следом она с посудой в руках (не доверить же ее Бухгольцу!), — Двойра уже на первых ступеньках услышала несшиеся оттуда, где находилась их комната, знакомые родные вздохи и перепугалась. Кого же она, поднявшись наверх, застала? Мать! Повязав голову белым платком, мать сидела на ступеньках, покачивалась, как при молитве, и щипала себе щеки. Отец, заложив руки назад, стоял, упершись спиной в запертую дверь комнаты, и смотрел вниз на ступеньки, по которым молодые поднимались вверх. Тут же был и старший брат, Соломон, который нетерпеливо и раздраженно успокаивал родителей. Ему, по-видимому, было некогда.

— Надо только знать, были ли они у судьи, — говорил он тихо, но так, что всем было слышно, — в Америке случается такое…

Аншл на последние слова сына покачал головой и саркастически улыбнулся. Увидев приближающегося Бухгольца с корзиной на плечах, с газовой плитой в руке и идущую следом Двойру, он испугался, побледнел и, наконец придя в себя, произнес:

— Вот к тебе прибыли твоя дочь и твой зять со всем обзаведением.

Соре-Ривка была так пришиблена, что, не найдя собственных слов, машинально повторила слова мужа плачущим, ноющим голосом:

— Моя дочь и мой зять со всем обзаведением.

— Отец, что с тобой творится? Тут Америка, тут каждый парень и каждая девушка имеет право…

Соломон не кончил фразу, потому что подошли Бухгольц и Двойра.

— Знаю, сын мой, знаю — это Америка. — Аншл кивнул головой в сторону Бухгольца.

Бухгольц при виде этой сцены остался стоять, не снимая корзины с плеча, и в замешательстве глупо глядел на Двойру. Двойра сразу нашлась — она не испугана, нет, она только удивлена, но удивление это деланное — даже кажется, что она всего этого ждала.

— Папа, мама, как вы сюда попали?

— Пришли посмотреть, с кем ты сбежала. Что за миллионера ты себе выбрала — ведь в Америке убегают с миллионерами… Газеты пишут…

— Отец, отец, — сердясь, подмигивал глазами старший сын.

— Войдемте в комнату, — предложила Двойра, — там поговорим спокойно, а тут еще соседи выйдут…

— Она права, — откликнулся Соломон.

Как бывает в подобных случаях, должно же было случиться, что Бухгольц не мог найти ключа от двери. Он поставил на пол корзину, затем прошло еще немало времени, пока он опорожнил все карманы и при этом открыл перед родней Двойры их содержимое, что не могло, само собой разумеется, поднять его репутацию в глазах ее родителей. Наконец ключ был найден в заднем кармане брюк, и Бухгольц открыл дверь.

Аншл с палкой в руке расхаживал по «прекрасному салону», вглядывался в Бухгольца, рассматривал обернутые мокрыми плахтами статуи.

— Мне достаточно увидеть дворец, и я уже знаю, что тут за граф, — бормотал он про себя.

— Ты мне, доченька, оставила письмо, что уходишь из дому и никогда больше не вернешься, — мать комкала листок бумаги. — За что же это мне? Что я тебе такого сделала, дитя мое? — К Соре-Ривке только теперь вернулась способность говорить.

— Почему вы ее оплакиваете? Разве она, упаси бог, умерла? В Америке случаются такие истории. — Старший брат говорил в тоне добродушного юмора, чтобы все это событие перевести на деловую почву. — Мои родители еще «зеленые», привыкли к старым обычаям, — обратился он к Бухгольцу. — Будем говорить о деле — моя сестра ушла из дому, вот мы и пришли удостовериться, с кем ушла, куда ушла. Хотим знать ваши намерения. Мы — ее семья… Мы имеем право знать…

Бухгольц стоял посреди комнаты и не знал, что говорить и что делать. Он только глупо кивал головой на все, что Соломон говорил, словно поддакивая ему.

— Девушка бежала из дому с парнем, и мы хотим знать — обвенчались ли они? Вы были у судьи?

— Двойра моя жена, моя настоящая жена. — Бухгольц бил себя рукой в грудь. — Моя настоящая жена, йес, йес, моя законная жена. — Бухгольц кричал таким громким голосом, что брат Двойры испугался.

— Все ол райт! Чего же вы хотите? — повернулся Соломон к родителям и стал им растолковывать. — В Америке так водится — если парень любит девушку, ему не обязательно спрашивать разрешения родителей. Он может отправиться с ней к первому попавшемуся судье.

Соломон говорил это отцу успокаивающим тоном, а втайне был рад, что свадьба Двойры ему не обойдется ни в грош.

— Какое такое ол райт? Они обручились, повенчались? — настаивал Аншл.

— Ты ведь слышишь, что она его жена, значит, они поженились. Примите мои поздравления! Я — брат Двойры, Злотник, Соломон Злотник. Из фирмы «Обувная компания Аронзон». Двойра, что же ты молчишь? Почему ты не представляешь меня своему мужу?

— Что у них там ол райт? Что? — раскричался Аншл. — Они обручились, повенчались? Я хочу знать — да или нет?

— Что ты кричишь? Тут и судья может обвенчать, утвердить бракосочетание. — Соломон старался показать Бухгольцу, что он уже далеко не «зеленый», что он знает, как все ведется в Америке.

— За что мне такая кара? Я так надеялась, что удостоюсь счастья — вести тебя под венец. — Соре-Ривка только теперь вспомнила о самом важном для нее.

— Дура! «Вести под венец»! Кого вести под венец? Это — Америка! Идем, сию же минуту идем отсюда! Я не хочу одним воздухом с ней дышать! Не хочу больше в глаза ее видеть. Это ведь, сама видишь, Америка, без обручения, без венчания… — Аншл тащил Соре-Ривку за собой.

— За что ты так со мной поступила? За что мне такая кара? — Поток слез хлынул из глаз матери, простиравшей руки к Двойре.

— Я не могла иначе, мама, — ответила Двойра, глядя куда-то в сторону.

— Дура, что ты стоишь? Кого увещеваешь? Разве у нее есть сердце? Сию же минуту идем! — Аншл тащил Соре-Ривку за собой.

— «Зеленые»… Они еще недавно в этой стране, — оправдывался Соломон перед Бухгольцем за своих родителей.

Когда молодые остались одни, Двойра подошла к Бухгольцу и, как теленок, припала головой к его широкой большой груди, а он прикрыл ее, заслонил своей большой сильной рукой.

Глава пятая

Соре-Ривка ничего не может взять в толк

Злополучный уход Двойры из дому так потряс семью, уже почти вполне обосновавшуюся в новой стране, что под ногами у Соре-Ривки заколебалась почва. Аншл ходил злой и взволнованный — он не упоминал имени дочери, но нетрудно было видеть, что ни на минуту не может забыть ее, мысль о ней терзала его днем, мучила ночью, и, не находя исхода, его горечь изливалась на Соре-Ривку, — все, что она делала, никуда не годилось. Еда была ему не по нутру, работа не по сердцу, и он не переставал ссориться с детьми. Но со старшими он все же опасался связываться — Голубчик Мозес был после ухода Двойры (и при увеличившихся расходах на новую квартиру, которую они теперь сняли) главным кормильцем семьи, а второй, Иойне-Гдалье (которого теперь звали только одним именем — Иойне), хотя и продолжал учиться, тем не менее все дни тяжело, через силу, работал и каждую неделю давал матери на содержание дома несколько долларов. Что он, Аншл, станет делать, если из-за него и они уйдут из дому? И он обрушивался со всей тяжестью своего мрачного настроения на младших мальчиков. Для него вдруг словно стало новостью, что в Америке не каждый день молятся, и он с них глаз не спускал: «А ты, когда ты сбежишь с девкой? А ты, когда ты крестишься?» Но ведь дело происходило в Америке, и мальчики, конечно, не оставались в долгу; в доме не прекращались ссоры и дрязги — Аншл отравлял Соре-Ривке жизнь.

А ночью! Мало того, что она не могла уснуть, не смыкал глаз и он. Иногда он сдерживал себя, когда знал, что она не спит, но если ему казалось, что она спит, он всю ночь ворочался с боку на бок и громко вздыхал: «О господи — необрученная, невенчанная…»

Будто ножом полосовали сердце Соре-Ривки.

— Аншл, почему ты не спишь? Что тебе, Аншл?

— Сплю, сплю, — бормоча под нос, успокаивал ее Аншл и тяжело, так, что кровать под ним стонала, поворачивался на другой бок, лицом к стене.

— Может, мне пойти к ней?

— Дура, зачем ты пойдешь, зачем? Чтобы она ушла от него? Ведь это же еще хуже, разве ты не понимаешь?

— Нет, не дай бог! Пойду уговорю, чтобы они поженились, она же девушка из порядочной семьи…

— Она ведь говорит, что уже вышла замуж за него, «по-американски». Зачем же ты пойдешь?

— Разве она крестилась, руки на себя наложила? — пыталась Соре-Ривка оправдать Двойру.

— Дура, корова, ослица!

И Соре-Ривка умолкала.

Тем не менее Соре-Ривка не могла успокоиться. Вдруг средь бела дня, стоя, согнувшись, над бельем, вспоминала она, что ее дитя, ее дочь живет с чужим мужчиной под одним кровом, необрученная, невенчанная; озноб проходил по ее телу, колени подкашивались от ужаса, и сердце билось, как у преступника. Она хватала платок и, набросив на себя, бросалась бежать куда глаза глядят. К чему ей слушать, что Аншл говорит? Свое родное дитя она бросила на произвол судьбы. Соре-Ривка оставляла корыто с замоченным бельем и бежала. Куда бежала? Разве она помнила, где дочь ее живет? В прошлый раз ее вел туда старший сын. И, миновав несколько домов, она возвращалась назад и снова становилась к раковине достирывать белье.

И вот мать ждет, когда Голубчик Мозес вернется из «деревни», сын умница — она с ним посоветуется. Наконец Голубчик Мозес приходит с тюком на плечах, и Соре-Ривка ждет не дождется минуты, когда отец уйдет на работу. Оставшись наедине с сыном, мать готовит ему завтрак, такой, какой он любит, — яйца с жареным луком, и, если завтрак ему по вкусу, она становится возле него.

— Дитя мое, заклинаю тебя жизнью и здоровьем, ты поведешь меня к Двойре… Мне необходимо видеть ее!

— Мама, это никуда не годится, — говорит Мозес, — не вмешивайся, ты только хуже сделаешь. Как она сама себе постлала — так пусть и спит.

— Но я не нахожу покоя. У меня сердце разрывается, как вспомню…

— А что будет, если ты вмешаешься? Он бросит ее и уйдет. Ты разве знаешь, как у нее обстоит с ним…

— Дитя мое, мне из-за нее покоя нет, только вспомню, что моя дочь живет с чужим мужчиной, необрученная, невенчанная! — Мать в исступлении щиплет себе щеки.

— Что ты говоришь, мама? Она ведь его жена. Они поженились, узаконили свой брак в суде. Соломон ведь сказал — в Америке это то же самое, что бракосочетание у раввина. Теперь ты понимаешь, почему я не хочу вести тебя туда, к ней? Ты что-нибудь скажешь ему, этому американскому парню, и все испортишь. Положись на нее, она знает, что делает.

— Я не отпущу тебя, дитя мое, ты поведешь меня туда… к ней. Мне бы — только увидеть ее. Клянусь тебе всем святым, что не буду говорить ни о чем… Только повидаю ее, она же мое дитя. Что она, разве крестилась, руки на себя наложила? — Мать разражается плачем.

— Кто сказал? Боже сохрани! Все обстоит ол райт, только ты не должна вмешиваться…

Непонятно, почему братья Злотник (так теперь величали Соломона и Мозеса) применяли к Двойре тактику «не вмешиваться» и не пускали к ней мать. Ладно уж, Аншл, как было выше сказано, не хотел слышать о дочери. Но старшие сыновья почему-то считали за лучшее не вмешиваться — «в Америке в такие дела не вмешиваются, даже родители», — твердили они. Соре-Ривка же никак не могла в толк взять: как так не вмешиваться— ее родная дочь, необрученная, невенчанная… И она так долго плакала, причитала, донимала детей, что Голубчик Мозес сжалился над ней и однажды повел ее к Двойре, не на квартиру, а туда, где она работала.

— Разве она работает? Замуж вышла и еще работает? Что же это за замужество? — удивлялась мать.

— Ты опять за свое? В Америке в такие дела не вмешиваются. Ты разве знаешь, как у нее обстоят с ним дела? А что ты сделаешь, если он бросит ее и уйдет, — разве лучше будет? — шептал ей на ухо Мозес,

— Все, все, обещаю тебе, дитя мое, ничего больше не говорить. Пусть мое сердце изойдет кровью, пусть разорвется на части, я буду молчать.

Голубчик Мозес привел ее к фабрике, где Двойра работала, и мать на улице стала дожидаться ее.

Когда она издали увидела ее, вышедшую вместе с другими, одетую в свой старый жакетик с рыжей лисой, которую Мозес когда-то помог ей купить к празднику, у матери сердце упало. «Где же твое приданое, дочь моя?» — сказала про себя Соре-Ривка и, качая головой, вышла из своего укрытия.

— Добрый тебе вечер, доченька!

Двойра испугалась.

— Мама, что ты здесь делаешь? — проговорила она со своей обычной доброй улыбкой и таким тоном, словно ничего особенного не произошло.

— Пришла тебя повидать… Ты все еще работаешь, доченька? Вышла замуж и работаешь. — На глазах Соре-Ривки выступили слезы.

— А ты не работаешь? Ты же тоже вышла замуж, — улыбнулась Двойра и обняла ее.

— Да, для моих детей.

— А я работаю для моего мужа. Ты ведь тоже работала для своего мужа.

— Где же твое приданое? Все тот же жакетик с лиской.

— А почему ты мне в самом деле не приготовила приданого? — продолжала улыбаться Двойра.

— Когда же я могла успеть? Разве кто-нибудь знал, дитя мое, что ты выходишь замуж?

— А то ты справила бы мне наряд из своего старого подвенечного платья?

— Я таки отложила для тебя шелковый отрез… Если бог меня удостоит…

Соре-Ривка забыла, о чем она собиралась говорить с дочерью.

— Ладно, пусть у тебя большей заботы не будет… Скажи мне лучше, мама, как твое здоровье, как ты обходишься без моего заработка в новой квартире, при таких расходах? — Двойра обнимала мать.

— Мне таки туго, дитя мое, бьюсь и мытарюсь. А когда приближается первое число, у меня мозги сохнут.

— А Мозес?

— Чего ты хочешь от Мозеса? Он делает все, что может, даже больше, чем может. И я благословляю сначала бога, потом его. Что я делала бы без него?

— Пустила бы ты кого-нибудь на мое место, жильца, что ли? У вас ведь там теперь стало просторней.

— Наши мужчины таки хотят, но я не хочу. Я все еще жду тебя, дитя мое, может, придешь назад, домой…

— Как же я приду назад домой? Где же я оставлю моего ребенка? — смеялась Двойра.

— Твоего ребенка?

— Да, да, мама, у тебя твои дети, у меня — мое дитя, — Двойра обнимала мать и целовала ее, — ну, будь здорова, мама, мой ребенок меня дожидается, необходимо спешить домой сварить ужин, — произнесла Двойра, стараясь избегнуть разговора о законном бракосочетании. К тому же она заметила, что позади фруктового ларька стоит и ждет их Мозес.

— Двойра, Двойра! — крикнула мать ей вслед.

— Я увижу тебя, мама… В другой раз! — ответила Двойра, подбегая к трамваю. — Как раз подошел мой трамвай.

— Сын мой, не понимаю, что на свете творится, я совсем перестала понимать, ничего больше не понимаю, подошло самое-самое время, чтобы мне умереть, — проговорила мать, подойдя к дожидавшемуся ее Мозесу.

Глава шестая

Блестят, сверкают горшки Соре-Ривки

Лежит Соре-Ривка ночью на своем ложе и думает о том, что будет, когда она умрет. Все ее дети проходят перед нею. Собственно говоря, она их всех уже вырастила, определила, и нет ничего такого, ради чего ей следовало бы еще жить. Шлойме женился, Двойра — на свой лад, Голубчик Мозес устроит свою судьбу, дитя науки Иойне-Гдалье сам себя обеспечивает, а двум младшим мальчикам она тоже больше не нужна. Они станут взрослыми и без нее. Кого ей жаль, так это Аншла и младшенькую девочку. Как будет Аншл обходиться без нее, без Соре-Ривки? Кто постирает платьице для Фейгеле, чтобы в школу отправить? Кто присмотрит за Аншлом? И вообще как обойдется Аншл без нее? Как он без нее управится?

Предстоит, чудится ей, долгое путешествие, которое она обязана совершить, надо же в конце концов приготовиться к этому путешествию, придется же оставить их одних. И Соре-Ривка представляет себе дом без нее: Аншл поднимается утром, еще затемно, и, вместо того, чтобы стать к молитве, становится у плиты, чтобы сварить кофе для детей; Аншл приходит с работы домой, усталый, еле ноги волочит, и, не застав на столе своей доли варева, сам готовит себе ужин — что же ему делать, разве возьмет он в дом чужую женщину?.. Или вот он стоит, Аншл, у раковины, стирает белье, платьице для Фейгеле, чтобы завтра отправить ее в школу… Аншла вдруг одолевает кашель, обрывающий все раздумья Соре-Ривки, и она начинает бранить себя: разве она понимает, о чем думает? Как это она так вдруг уйдет? Еще не время.

Ей хочется подольше так лежать, думать, тихо-тихо думать, пока не придет сон. Такая одолевает ее усталость, такая сонливость — все косточки истомлены и лежат, рассыпавшись по постели, — при самом большом желании она не в силах собрать их вместе. И так сладка ей усталость, ах, если бы дали ей так лежать, лежать…

Часы бьют шесть. Она знает, что пора подняться, ей необходимо подняться, подошел крайний срок. Он уже, вероятно, лежит с открытыми глазами, но боится шевельнуться, чтобы ее не разбудить. Соре-Ривка знает своего Аншла. «А с чего это она разлеглась, ведь становится поздно», — думает мать и не поднимается. Что же она не встает? Что это она себе за праздник устроила? Но она лежит, и так ей хорошо лежать. Ей никогда еще не было так приятно лежать в кровати, как сейчас.

Она видит, как Аншл спускает ноги с кровати, одевается. Там, в другом углу, тоже слышится возня — просыпается Мозес. Чем же это кончится? Ничего у нее не болит, наоборот, она чувствует — все отлегло, только усталость не прошла, и так неодолимо желание лежать.

— Соре-Ривка, — говорит Аншл, — тебе что-то не так?

— Нет, не знаю, мне почему-то не хочется вставать, Этого он не ждал. Никогда не слышал он от нее, чтобы ей чего-нибудь не хотелось делать.

— Ну, раз тебе не хочется, не вставай.

— Кто же тебе приготовит завтрак?

— Завтрак будет приготовлен.

— Ладно уж, ладно. — Она пытается подняться и не может.

— Аншл, — говорит она, — не знаю, что со мной.

— Ты, наверно, простудилась. Полежи денек в кровати… К вечеру тебе станет лучше.

— Ты прав, — говорит она и остается лежать. Аншла удивляет, что она так легко соглашается, — лежать не в ее привычке; он пугается и подходит ближе к кровати.

— Тебе не по себе? У тебя что-нибудь болит?

— Нет, ничего… Только устала я.

— Отдохнешь денек в кровати, отлежишься.

— Я тоже так думаю, — говорит она и вытягивает скрюченные ноги.

Аншл диву дается — это так на нее не похоже!

Днем, несколько позднее, Соре-Ривка снова стала терзаться: что же я лежу? Там, на прежней квартире, она была близка с соседями, можно было послать Фейгеле за соседкой, и та приготовила бы ей ужин; здесь, на новой квартире, она еще не успела ни с кем познакомиться, и соседи здесь люди какие-то чужие, не ровня ей — не утруждать же чужих людей. «Буду лежать, — думает про себя Соре-Ривка, — пока дети не вернутся из школы». Между тем мать впадает в забытье, и чудится ей, что она умерла, и хорошо ей оттого, что умерла; она лежит в кровати, все члены ее распластаны по постели, и не нужно двигать ими. Не нужно подниматься с кровати, никогда больше не нужно. Ни о чем больше не нужно заботиться; не нужно думать о первом числе месяца, о квартирной плате, о белье, об одежде для детей; счета в лавчонках тоже ее не касаются… И все обстоит как надо — все делается само собой: само собой стирается белье, сами собой растут дети, сама собой возникает пища, убираются комнаты, она больше ничего не должна делать, только лежать, лежать, лежать…

Потом, как открытая книга, встает перед ее глазами детство. Соре-Ривка видит свою мать — вот она входит в дом, на ней широкое платье, платок спущен на лоб. Соре-Ривку удивляет, что мать пришла. Она ведь знает — ее мать умерла и лежит на месте вечного покоя в Ленчице, куда она, Соре-Ривка, перед тем как отправилась в Америку, не съездила, чтобы почтить могилы предков. «Как же мать перебралась в Америку, как она переплыла через океан? Дивно, — думает про себя Соре-Ривка, — дивно».

Между тем, квартира меняет свой вид, снова превращается в подвал, который вместе с тем тот же дом на старой родине, с потолком на трех толстых балках. Вот она видит среднюю, самую толстую, с которой свисает подцепленный к крюку подвесной подсвечник… И Соре-Ривка в изумлении. Что это? Где я? В старом доме? В Америке? Все квартиры, в которых она жила, сливаются перед ее глазами в одну квартиру… Время теперь — канун субботы, на полке выставлены ее горшки, протертые, начищенные. В углу, возле плиты, стоит Двойреле и над тазом расчесывает волосы; Двойреле еще маленькая девочка, Иойне-Гдалье еще маленький мальчик, Иче-Меер на руках у сестренки.

«Необходимо подняться. Чего же это я лежу? Ведь Аншл сейчас придет из синагоги», — рвется она из объятий сна.

Она просыпается и видит свою маленькую дочурку Фейгеле с книгами в руках — девочка только что пришла из школы.

— Погибель на врагов моих… — Соре-Ривка сбрасывает с себя сонливость. — Где это я была? В Америке или там, в старом доме?

И, уже очнувшись, она с открытыми глазами лежит и смотрит на Фейгеле. Соре-Ривка начинает сознавать, что с ней творится.

«Что же будет с девочкой? На чьих руках я оставляю ее?»

И при этой мысли она явственно видит одиночество своего ребенка.

«Кто ей головку расчешет? — говорит про себя Соре-Ривка. — Что же это я себе за праздник устроила?»

Она с огромным усилием поднимается в кровати и спускает на пол ноги — еще не время, еще не время…

Соре-Ривка прошла только два шага — колени у нее подкосились, в глазах замелькало, голова отделилась от тела и где-то в вышине пылала огнем.

— Ма, ма, ма! Что с тобой? — Девочка подбежала к растянувшейся на полу матери.

Мать не отвечала.

— Ма, ма-ма! — закричала девочка и распахнула дверь. — Ма!..

Вошли какие-то соседки и уложили Соре-Ривку на кровать.

Когда Аншл пришел с работы домой, он застал сына с женой у кровати матери. Тут же был врач, который шептался с Соломоном. Дети притихли, сидели, забившись по углам, а по дому ходили на цыпочках. Аншл подбежал к кровати. Соре-Ривка лежала вся в жару, и щеки ее были багрово-красны. Редкие седые волосы, выбившиеся из-под белого платка, которым была повязана голова, слиплись в проступивших на лбу каплях пота. Соре-Ривка в кровати пылала от жара. Никогда Аншл не видел ее такой цветущей, с такими румяными щеками, только губы были синие — цвета селезенки. Она лежала с открытыми глазами, а во взгляде был страх. Увидев Аншла у кровати, она посмотрела на него так, словно просила прощения за то, что заболела.

— Соре, что тебе? — Аншл назвал свою жену только первым именем, как, бывало, называл ее в самые нежные минуты их жизни.

— Аншл, — пошевелила она губами и протянула к нему свою жесткую, натруженную руку, которая теперь была неестественно бледна.

— Что с тобой, Соре, жизнь моя? — весь в поту от волнения спросил Аншл.

— Не знаю, Аншл, — покачала она головой.

— Что говорит доктор? — сдерживая слезы, спросил Аншл у сына.

— Маму забирают в больницу.

— В больницу? — удивился почему-то Аншл и остался стоять, ошеломленный.

— Еще неизвестно, что это, — сказал старший сын.

— Еще неизвестно, что это? — Аншл удивлялся и повторял слова сына.

Сын с невесткой ушли домой, все оставив на одного Аншла.

Дети на кухне. Аншл сидит у кровати. Так же, как и она, смотрит он, уставясь куда-то глазами, о чем-то думает, покачивается и молчит, только время от времени спрашивает:

— Сореле, у тебя что-нибудь болит?

— Нет, — качает она головой.

Он продолжает сидеть и раскачиваться, сосредоточенно, как при молитве.

— Аншл, иди поешь, — произносит она, собрав все силы, — дети приготовят.

— Я поем, поем, — машет он рукой, продолжая сидеть и раскачиваться.

Позднее с тюками на плечах пришел Мозес. Еще на кухне почувствовал он, что с матерью что-то стряслось. Он догадался об этом по тому, как притихли дети.

— Что случилось?

— Ма больна.

Мозес сбросил тюки и тихо вошел в комнату. Он смотрел на отца и не узнавал его — отец постарел за те несколько часов, что Мозес его не видел, еще больше поседел и сгорбился. Тихими шагами, испуганный, подошел Мозес к кровати. Отец, словно очнувшись от своих мыслей, заметил его:

— А, Мойше?

— Что с мамой? — спросил сын.

— Мама совсем свалилась, ее забирают в больницу.

— В больницу, — повторил Мозес.

Мать теперь смотрела на Мозеса, большие глаза ее блестели, щеки пылали. Мозес стоял у кровати и смотрел на нее, а мать взглядом о чем-то просила его. Словно бессловесное животное, которое может выразить свое желание только глазами, смотрела на него мать и о чем-то молила.

— Мама! — сказал он.

— Ты хочешь чего-нибудь, Соре-сердце? — Аншл наклонил ухо к ее губам.

— Мой сын, — пролепетали губы матери.

— Она говорит «мой сын», — молитвенно покачивался Аншл.

Всю ночь бодрствовали. На все уговоры Мозеса прилечь в соседней комнате, соснуть, Аншл отвечал молчанием. Как он сидел у кровати жены, так и остался сидеть, непрерывно покачивался, как при молитве, и молчал. Соре-Ривка смотрела на него и безмолвно умоляла глазами, чтобы он отправился поспать. Иногда она шевелила губами:

— Аншл, Аншл!

— Сореле, — Аншл склонял ухо к ее губам.

— Иди спать, Аншл, — шевелила она губами.

— Нет, — качал он головой и оставался сидеть.

Мать еще понимала все, что происходит вокруг нее, хотя ее сильно лихорадило. Она очень ослабела и не находила себе покоя, ни на миг не закрывала глаз, только и делала, что переговаривалась ими то с мужем, то с сыном. И самый правдивый был он, этот разговор, который вели ее глаза. Они произносили то, чего губы не в состоянии были высказать. Соре-Ривка то прощалась с ними, то утешала их, то просила о чем-то. И мать предпочла говорить глазами — это лучше подходило для того, что она хотела сказать. Мозес понимал, почему мать смотрит на него, о чем она думает, чего хочет от него, и тоже глазами дал ей обещание, и было так, что они понимали друг друга. Она пожелала, и он пообещал выполнить все, что она от него требует. Теперь у недужного одра матери Мозес взял на себя — если, упаси бог, случится недоброе — заботу о маленьких братьях, пока они не станут взрослыми. Мать словно услышала обет, который он дал в своей душе, и стала спокойнее. Пришло облегчение, она по доброй воле предала себя в чьи-то руки, устало закрыла глаза, и казалось, что она спит. Но мать не спала. Мучимая беспокойной мыслью, — что-то еще осталось без ответа, — Соре-Ривка вдруг снова встрепенулась и обратила обессилевший, молящий взгляд к сыну. Мозес понял, чего она хочет.

— Может, позвать Двойру? — проговорил он.

— С чего тебе в голову пришло? — отшатнулся Аншл.

— Я думаю, что мать этого хочет, — ответил Мозес, взглядывая на мать.

— Успеется, еще ночь на дворе. — Лицо Аншла исказилось от горя.

Мозес посмотрел на мать, как бы успокаивая ее. Он безмолвно качал головой, и мать понимала, благодарила его большими желтыми зрачками полуостекленевших глаз. По одному опустились веки на глазные яблоки, и были они, ее глаза, как два солнца, поодиночке опускающиеся в море.

Назавтра утром, когда носильщики выносили ее на носилках к санитарной карете, Соре-Ривку на миг вывели из забытья крики и плач детей. Лежа на носилках, она еще раз с усилием раскрыла глаза. Она уже не понимала, что происходит вокруг нее.

Когда носилки проносили через кухню, ее взгляд упал на горшки, стоявшие на полке вдоль кухонной стены. Ей показалось, что они блестят, сверкают, как никогда. И удивлялась: кто это, вместо нее, так вычистил горшки к субботе?..

Глава седьмая

В синагоге горят свечи

Одинокие, как заблудившиеся овечки, бродили вокруг здания больницы дети Соре-Ривки с красными, опухшими от слез глазами и тихо переговаривались. У входа, вплотную прижавшись к дверям, стоял Аншл. За дни болезни Соре-Ривки он сгорбился, сморщился, точно лимон. Борода стала жесткой и колючей. Он стоял у дверей больницы и пытался проникнуть внутрь, но сторож всякий раз захлопывал дверь перед самым его носом. Аншл весь подобрался, словно превратился в один сплошной мускул, и не переставал твердить:

— С какой стати они меня не впускают?

— Закон такой.

— Что мне закон! Ведь тут же речь идет о жизни человека…

Старший сын, стоявший рядом с Мозесом и о чем-то шептавшийся с ним, подошел к отцу и успокоил его:

— Тебя сейчас впустят. Я говорил с заведующим, маму переводят в отдельную палату.

— Переводят… Переводят… Это значит… Значит. — Аншл искусал губы до крови.

— С мамой очень плохо, — сказал старший сын и закрыл глаза рукой.

— Значит… Значит… Значит. — Отец не переставал кусать нижнюю губу. — Почему же они все-таки не впускают нас? — морщил он лоб.

— Сейчас они нас впустят, — сказал старший сын и расплакался. Мозес стоял, прислонясь к фонарю, и, закрыв лицо обеими руками, громко плакал. Два младших мальчика, стоявших с Иойне-Гдалье немного подальше, видя, что старшие братья плачут, тоже начали плакать.

Фейгеле здесь не было. Невестка, жена Соломона, взяла ее к себе. В стороне от всех в своем жакетике с рыжей лисой стояла Двойра. Она единственная из всех детей не плакала. На лице ее была искренняя скорбь, но при этом на губах блуждала улыбка.

Никто на нее не оглянулся, никто с ней не говорил. Она стояла поодаль одна, словно отвергнутая своей семьей. У всех было ощущение, что она в какой-то мере виновна в болезни матери, сама Двойра тоже чувствовала, что это так, но не испытывала раскаяния и держала себя так, словно ни в чем не повинна. Озлобленная, заупрямившаяся, стояла она на своем месте, уставясь куда-то сосредоточенным взглядом.

За время болезни матери Двойра видела ее два раза. В первый раз мать лежала с закрытыми глазами и не видела ее. Когда Двойра пришла в больницу во второй раз, глаза матери были открыты. Мать устремила на дочь глаза и долго смотрела на нее немым взглядом — ничего не сказала, даже губами не шевельнула, только смотрела. Потом широко открытые воспаленные глаза матери, устремленные на Двойру, стали влажны. Стоявшие рядом дети, увидев, что мать плачет, тоже начали плакать. Не плакала одна Двойра. Она стояла у кровати матери и спрашивала:

— Мама, ты узнаешь меня?

Соре-Ривка шевельнула головой.

Стоявший при этом Мозес не смог удержаться и крикнул, всхлипнув:

— Двойра, что ты наделала?

Старший брат рассердился:

— Мозес!

Аншла при этом не было. Отец не хотел встретиться с дочерью.

Двойра стояла не шевелясь. Ни одной слезы не проронила она за все время болезни матери.

И пока дети с щемящей болью в сердце кружат по улице, время от времени притрагиваясь руками к стенам, к дверям больницы, Соре-Ривка видит себя в большой синагоге. Синагога уставлена длинными ящиками с песком, в которые воткнуты большие поминальные свечи, совсем как в канун Судного дня. Но свечи не горят. Вдоль стен синагоги тянутся полки с начищенными до блеска горшками, все они освящены к пасхе. И она удивляется: к чему горшки в синагоге? Она вглядывается в горшки и узнает их одного за другим. Ведь это же ее горшки, привезенные из старого дома, в которых она круглый год стряпает свою убогую пищу. Одного за другим узнает она их — вот этот большой, пузатый, с надтреснутым краем, достался ей по наследству от матери, а этот, рядом, куплен ею на пасху. Что понадобилось ее горшкам в синагоге? В синагоге собрались евреи, одетые в белые балахоны, но они не молятся — ждут чего-то. А среди евреев на амвоне возле раввина видит она своего Аншла перед раскрытой торой, на нем талес поверх балахона, постиранного ею к празднику. Он стоит у раскрытой торы и читает. Соре-Ривка удивляется — чего все ждут? И с чего это она лежит в кровати? Нужно подняться, но она не может, она привязана к кровати… Почему это она вдруг привязана к кровати? Где Аншл? Куда он сгинул? Только что был на амвоне и — уже нет его. Никого в синагоге нет. Она лежит одна, среди голых четырех стен, и — никого нет. Под ее кроватью открывается яма, вот-вот она свергнется туда вместе с кроватью, и никого нет — нет Аншла нет никого из детей. Где они? Мама, мама родимая, где это я? В чужом доме одна-одинешенька.

В страхе открывает она глаза, озирается и видит — вокруг ее кровати стоят муж и дети, все здесь, даже Двойреле и та здесь… Аншл стоит у ее изголовья, раскачивается и что-то благоговейно шепчет — она все видит; видит каждого в отдельности: видит Шлоймеле и свою невестку, подарившую ей черный кружевной платок, чтобы в нем ходить в синагогу. Глупое дитя, разве у меня есть время ходить в синагогу? Бог меня, конечно, простит, я же была обязана готовить еду для мужчин, думает она про себя. Почему так плачет Мойшеле? Она хочет ему сказать: не плачь! И она это говорит ему… Только бы он услышал, думается ей, только бы он услышал. Смотрите, и Двойра здесь!

О, ведь она должна сказать Двойре что-то очень важное, очень важное; все время это вертелось у нее в голове, она все боялась, как бы не забыть, и как раз теперь забыла. Нет, нельзя этого забыть. Соре-Ривка из последних сил раздирает веки и смотрит на Двойру. Она хочет сказать ей о чем-то очень важном, но крики детей оглушают ее, не дают вспомнить, что же она должна сказать Двойре.

Плач детей надрывает сердце Соре-Ривки, вот она и забыла, что собиралась сказать Двойре. Нет, нельзя забыть, она — мать. Теперь вспомнила — вот оно: «Ты должна вести себя, как порядочная еврейская девушка, иначе — я не смогу улежать спокойно в могиле».

Теперь она все сказала — Двойра ведь меня слышала — и сердцу стало легче, камень с души свалился, тяжелый камень. Она уже может слушать младшеньких. Ичеле, молись каждый день, не забывай читать по мне поминальную молитву, хорошо обходись с отцом. Пообещайте мне, дети, что все будете хорошо обходиться с отцом, не забудете его под старость. Только слышали ли дети? Да, да. Дети слышали, дети у ее смертного одра пообещали выполнить все, о чем она просила. Теперь все — и на сердце у нее легко, так легко… Это так хорошо, — все, теперь она может спокойно закрыть глаза.

Соре-Ривка закатывает глаза, устало смыкаются веки над желтыми глазными яблоками, и голова откидывается к стене.

Но тотчас плач детей снова возвращает ее из забытья. «Ма, дарлинг ма!», «мама родная». — Соре-Ривка снова с усилием раскрывает глаза и мертвенно-немо смотрит на детей. Она снова узнает их, но все немного мешается, облики детей путаются, только в ушах явственно звучит голос Аншла. Он не плачет, а набожно молится, она взглядом ищет его и не может найти. «Он стоит у моего изголовья и читает молитву», — уже совершенно успокоенная, она предает себя в чьи-то руки…

И тотчас озаряется синагога — вспыхивают большие свечи в ящиках с песком. В синагоге светло, евреи в белых балахонах и талесах, раскачиваясь, молятся — так проникновенно, набожно, а на амвоне, у ее изголовья, стоит одетый в балахон и талес Аншл и читает тору, голос его так приятен, и чтение на этот раз звучит так прочувствованно, так сладостно.

Только бы ему достало сил — было ее последней мыслью. И она уснула под мелодию молитвы Аншла.

Из глубины ночи кто-то пришел ей навстречу. Это была ее мать в широком турецком платье и платке, надвинутом на лоб. Мать сказала ей:

— Дитя мое, не пугайся.

Плач детей, крики «ма» ее уже назад не отозвали…

По переулкам Ист-Сайда высокая изможденная белая кляча тащила катафалк, накрытый черным покрывалом погребальной братии «праведных людей, выходцев из Гостинина». За катафалком шли Аншл и семеро детей Соре-Ривки. Припадая к катафалку, провожали они мать плачем и воплями, ненадолго привлекавшими внимание прохожих. Позади следовало несколько земляков, а среди них реб Ицхок, служка погребальной братии, далее двигалась одна карета, в ней сидели сват со сватьей и невесткой. По желанию Мозеса катафалк провезли через Эсик-стрит, чтобы соседи по подвалу имели возможность отдать последние почести своей «зеленой» соседке. Возле подвала действительно дожидались бывшие соседки, которые, вздыхая, сопровождали катафалк несколько кварталов, но, вспомнив о своих обязанностях, немыми взглядами попрощались с катафалком и вернулись назад к своим кухням. У Вильямсбургского моста процессию покинули чужие люди, гостининские земляки и сваты, а истомленные плачем дети уселись в карету. Один только Аншл не хотел сесть в нее. Положив руки на катафалк, он проводил Соре-Ривку до самого кладбища, а людям, проходившим мимо и видевшим эту повседневную картину — катафалк с одним-единственным человеком позади, — и в голову не приходило, что истинного подвижника везут к месту вечного успокоения…

Придя вечером после работы домой, она нашла дверь студии запертой, а ключ на своем обычном месте. Это не было для нее новостью, Бухгольц часто так делал. Что ее удивило — это печурка, которая оказалась потухшей, холодной, — знак того, что он весь день дома не был. Она принялась, как всегда, готовить ужин — растопила печурку, сварила сосиски, нагрела горох, купленный по дороге домой, — так, как делала это каждый вечер. Полагала, что Бухгольц с минуты на минуту войдет. Но прошло довольно долгое время, а его все не было, и она начала беспокоиться. Ужинать одной было неприятно, хотя она и была голодна. Усевшись возле разгоревшейся печурки, у зажженной лампы, Двойра ждала его. Сидя так, она думала о нем, о себе и еще о чем-то таком, о чем боялась подумать вслух, чтобы кто-нибудь ее мысль не подслушал…

Она видела, что Бухгольц несчастлив с ней. Он, конечно, любит ее, и все же несчастлив. Ей это ясно видно. Совсем иначе представляла себе Двойра свою совместную жизнь с Бухгольцем. Она так надеялась, что все будет похоже на прочитанную в книжке красивую сказку. Она будет работать ради того, чтобы он себя целиком посвятил своему делу. Он будет создавать произведения, о которых говорил ей, когда оба они бродили по улицам сквозь туманные электрические облака. Ведь во имя этого она все бросила и пришла к нему жить. Но с тех пор, как она с ним, прошло уже немало месяцев, а он еще ничего не сделал. Он грустен и молчалив, кружит где-то по улицам или сидит в кафе. О работе забыл. Он не только не создал ничего нового, но и старых работ не закончил, больше не говорит о них. А то крупное произведение, которое он мечтал создать и которым был воодушевлен, увлечен так, что она полагала своим долгом помочь ему, — мысль об этом произведении будто вовсе растаяла. Раз-другой она, обнаженная, позировала ему, он сделал с нее несколько эскизов, но не закончил их, так ничего из этого и не вышло.

Она знала, что он с ней несчастлив. То, что он, лишенный вдохновения, тосковал, убеждало ее в этом. Часто пытался он заглушить тоску, утопить отчаянье в опьянении своей дикой любовью к ней… Но наступавший серый день снова отрезвлял хмельную ночь, пробуждал от самых прекрасных снов.

А если это так, зачем сидит она здесь, у печурки, у этой лампы, которые и принадлежат и не принадлежат ей? Почему она мешает ему? По какому праву приходит она сюда каждый вечер после работы?

Может быть, в самом деле уйти? Жить где-нибудь в комнате с подругой, остаться одной?

Она не пыталась сначала мысленно вообразить, каково будет ее собственное положение, когда останется одна. Прежде всего она думала о нем, пыталась уяснить себе, что для него будет лучше — с ней или без нее. И что-то Двойре подсказывало, что без нее он пропадет. Он так беспомощен, что ничего не сможет достигнуть. Начнет снова ходить в Даун-Таун, будет искать тяжелую работу, пока не найдет подходящую, и он себя потеряет, или, что еще хуже, какой-нибудь делец соблазнит его изготовлением бюстов по интересным ходким фотографиям, и тогда он будет совсем несчастен. Она чувствовала глубокую уверенность, что Бухгольц нуждается в ней. Она не вправе его покинуть, она обязана остаться с ним — счастлив ли он с ней, не счастлив ли — до тех пор, — пока он нуждается в ней. Это — ее долг, и так она должна поступить.

Только после того, как ей стало ясно, что она должна сделать для него, Двойра начала думать о себе. Ее маленький лоб покрылся морщинами, и та, еще едва заметная линия, которая вот уже несколько недель стала прорезаться вокруг ее рта, теперь при свете лампы обозначилась совсем явственно. Вот уже несколько недель, как она узнала, что беременна… И если она это так оставит, ничего не сделает, возникнут последствия, которые тяжело обременят и его и ее…

К тому, что в ней жило, она еще никак не относилась. Нечто совершенно нежданное, оно было еще так чуждо ей, что, кроме страха, никакого чувства она не испытывала. И хотя это было чем-то близким и родным, случившееся грозило навеки разрушить то, что представлялось ей самым необходимым и святым, чему она готова была отдать всю себя, — тому, чтобы Хаскл был безоговорочно свободен и без помех мог заниматься своим искусством, чтобы она, ничем не связанная, могла помогать ему. Ведь ради этого она ушла из дому, ради этого она уничтожила, похоронила все, что доныне было ей дорого, и ничего больше не хочет знать об этом, — все ради того, чтобы ей быть одной, совершенно свободной, чтобы всецело отдать себя тому, чему хочет себя отдать, чему следует себя отдать. Конечно, вновь возникшее — нечто совсем иное, нечто сокровенно свое, но она боялась врасти в это ощущение, боролась против него, тем более что новое нагрянуло так внезапно, так неожиданно, — ведь она еще не была подготовлена к этому новому чувству и видела в нем только помеху тому, что она должна, обязана делать, и пугалась этой помехи. Страх овладел всем ее существом и изгнал все другие чувства, которые могли быть вызваны тем, что возникло внове…

Двойра еще не знала, что делать, еще боялась думать об этом, хотя одно она уже знала — что бы ни случилось, он не должен знать об этом. У Хаскла не должно быть ни малейшего подозрения, что существует нечто такое… Все, что ей предстоит сделать, она обязана сделать сама, без него…

Долго Двойра так сидела, ее маленький лоб был покрыт глубокими морщинами, сердце сильно билось, пока не услышала, как он вошел. Она слышала, что он пришел, но не видела. С той поры, как случилось то, о чем она боялась вслух подумать, он ей стал еще дороже, ближе и роднее. Она любит слышать его шаги, чувствовать его вблизи и не видеть — сидеть с закрытыми глазами, прислушиваться к нему и думать о чем-то… Так она сидела и теперь в полутьме большой комнаты, когда Хаскл вошел, — глаза ее были закрыты, а лицо улыбалось.

— Хаскл, это ты?

— Да, — ответил он.

— Где ты был так долго? Я ждала тебя.

— Я нашел работу, службу, — ответил он.

— Работу, службу? — Она в удивлении открыла глаза, взглянула на него и перепугалась — его одежда была испачкана, запылена, покрыта известкой, лицо забрызгано краской.

— Я уже давно хотел туда зайти. Это работа, на которой я могу много денег заработать. Вот, — показал он, вынув из кармана несколько долларов.

— Что за работа?

— Высекать надписи на каменных надгробьях.

— На каменных надгробьях?

— Я в любое время смогу найти там работу, хорошо знаю это дело. Мне стоит только зайти в юнион, и я получу работу. До сих пор я не хотел, незачем было. Когда необходимо было несколько долларов, чтобы уплатить за студию, я шел туда, работал несколько дней, но теперь я решил взяться за дело, пойду в юнион, вступлю в члены, начну зарабатывать деньги и стану человеком, все равно из этого, — он показал на статую, — ничего не выйдет.

Она молчала. Он вслушивался в ее молчание и испытывал необходимость оправдываться.

— Это далеко, в Бруклине… Поэтому так получилось, что я поздно пришел домой.

Двойра подошла к нему.

— Почему ты это делаешь? — спросила она, по своему обыкновению заглянув ему в глаза.

— А что же? Лепить бюсты, делать копии с фотографий? Это лучше? Какая разница?

Она опустила голову и, уставясь на пол, проговорила так, словно сама себя спросила:

— Что же с твоим искусством будет, если ты станешь ремесленником?

— Ничего больше не будет, — махнул он рукой.

— Почему ты так говоришь, Хаскл? — сказала она, глядя на него с мольбой.

— Я же должен что-то делать. Не могу же я сидеть и бездельничать, ждать, пока у меня что-нибудь получится, и чтобы ты в это время на меня работала, — выкрикнул Бухгольц.

— А почему ты раньше мог «бездельничать»?

— Раньше было нечто другое — я голодал один, никому до этого дела не было, никого это не касалось; хотел — работал, хотел — лежал, как собака в своей конуре, появлялась охота — забавлялся «человечками», которых сам создавал.

— А что сегодня изменилось?

— Сегодня, сегодня… Сегодня я чувствую себя так, словно веревка завязана у меня на шее, словно тяжелый груз лежит на мне. Я же не могу прикоснуться к этому, — он показал на свои статуи, — что за сила может у меня быть, если ты целый день сидишь на фабрике и работаешь на меня.

— Я работаю на тебя? Я работаю на нас. Ты же сам сказал, что оба мы — одно, — сказала она стыдливо и так тихо, что он еле расслышал слова.

Бухгольц был растроган не ее словами, а тоном, каким она их произнесла. Он хотел подойти, обнять ее, — и все бы кончилось, как всегда, тем, что Бухгольц взял бы ее на руки и носился с ней, как с игрушкой, по студии. Но он не подошел, а остался стоять, кусая от злости губы.

— Тогда и ты не работай… Тогда давай будем оба голодать… Будем шляться, как бродяги, по улицам, понимаешь? А не так, чтобы я сидел дома, до отвалу наедался каждый день, грелся у печки, как баловень на чужих хлебах, и чтобы ты работала на меня, — откуда может у меня появиться сила творить?

— Я же не художница. Мне для моей работы вдохновения не нужно, — улыбалась Двойра, — а другого я ничего делать не умею. Что мне иное делать, если не шить платья? Я счастлива, что хоть немного могу сделать для тебя, чтобы ты мог отдаться своей работе… Чего стоит вся моя жизнь без этого? — тихо добавила она.

— Вот я и не хочу, чтобы ты работала. Если ты будешь работать, буду работать и я — либо оба работаем, либо оба ничего не делаем.

— А на что мы будем жить? — спросила она.

— А ни на что — будем голодать, как раньше. Кто сказал, что обязательно на что-нибудь жить, работать, есть? Будем оба голодать; либо оба будем работать, либо оба будем голодать. Обещаешь мне, да?

Она улыбкой и кивком головы пообещала ему, как взрослый человек ребенку, и вечер закончился, как обычно, — с Двойрой на плече носился он по студии и предавался мечтам о далеких великих планах.

Назавтра утром, когда Двойра поднялась и собралась на работу, Бухгольц остановил ее, преградил дорогу и запер дверь.

— Не пойдешь. Если ты пойдешь, сразу же пойду и я.

— Но ты ребенок, ведь один из нас обязан что-нибудь делать. Ты не можешь делать простую работу, ты создан для другого. Значит, я обязана ее делать. И ведь это же ненадолго, только до тех пор, пока мы чего-нибудь достигнем, пока ты создашь свое крупное произведение, а потом мне уже не придется работать.

— Да, я верю, что так будет, — она глядела ему в лицо и говорила со всей искренностью, исходившей из самой глубины ее глаз, — я верю, что ты великий, великий художник и рожден, чтобы создавать великие творения.

Бухгольц замолчал, притих. Вдруг он схватил ее за руку и встряхнул изо всей силы. Он хотел что-то сказать, но сдержался и вместо этого выпалил:

— Но сегодня ты не пойдешь работать. Только сегодня, я прошу тебя; сегодня будем бродить по улицам. Посмотри, снег выпал. Идем, идем, а то его сгребут раньше, чем мы выйдем. — Бухгольц, радостный, тащил за собой Двойру на улицу.

Глава восьмая

Идея

Наступил крайний срок, дальше ждать Двойра уже не могла, не только из-за боязни огласки, но из страха перед самой собой — она начала опасаться, что пробуждающееся в ней станет ей слишком близким, слишком родным, тогда уже невозможно будет от этого освободиться…

Поступить так было для нее делом решенным. Она считала, что «это» — нечто мертвое, болезнь такая, от которой она должна как можно скорее избавиться, в ней вдруг возник страх перед «этим» — боязнь, что скоро уже не сможет сделать того, что решила, потому что в ней стало появляться какое-то отношение к «этому».

— Необходимо избавиться от этого, я обязана так поступить ради Хаскла — мне же нельзя, нельзя, — слезы выступили у нее на глазах, — ни одного дня больше нельзя ждать.

Но к кому пойти? С кем посоветоваться?

Она размышляла об этом, возвращаясь однажды вечером домой, и вспомнила мисс Фойрстер, учительницу вечерней школы. У Двойры, на душе посветлело.

Почему я до сих пор не подумала о ней? Она — женщина, решительный человек и часто мне говорила: «Девочка, всякий раз, когда ты будешь в затруднении, приходи ко мне», Вот и посоветуюсь с ней. Ничего у нее, кроме совета, не попрошу, сказала себе Двойра, в таких делах только женщина знает, что посоветовать.

Она поехала к мисс Изабелл Фойрстер.

Учительнице она со всей доверчивостью открылась и говорила, оправдываясь:

— Не могу же я иметь ребенка, не могу поработить Бухгольца, не могу допустить, чтобы он работал вместо меня. Что из него получится? Если ему станет известно, что я беременна, он не даст мне работать, наберет заказов— лепить бюсты с фотографий, как уже однажды хотел это сделать, и ничего из него не получится. — Двойра не могла удержаться от слез.

— Не плачь, девочка, — учительница обняла ее.

— Не знаю, хорошо ли я делаю, но не могу допустить, чтобы Бухгольц пропал из-за меня, пропал на всю жизнь, чтобы он стал тем же, чем стал каждый из нас, — простым ремесленником. Ведь он совсем другой человек, — Двойра всхлипывала, уткнув голову в ладони, — ведь он создан для более высокого дела, неужели он из-за меня должен погибнуть? — Она не могла успокоиться.

— Не плачь, не плачь, — учительница обняла ее, как старшая сестра младшую, — я понимаю тебя.

— Если вы мне не поможете, я буду искать иной выход, а ребенка иметь не буду, — с твердой решимостью сказала Двойра, вытерла слезы и стала спокойна.

— Я помогу тебе… Понимаю, понимаю, — сказала мисс Фойрстер.

— Это должно быть сделано немедленно, в ближайшую неделю, во время праздников. Бухгольц выезжает за город. Он не должен об этом знать. У меня будет достаточно времени.

— Я разузнаю. Приходи в субботу, и я дам тебе ответ, — у меня есть друг, спрошу… Кажется, что смогу тебе помочь.

Двойра взяла ее за руку и произнесла, опустив голову:

— Как мне вас благодарить!

— Ты очень любишь Бухгольца? — неожиданно спросила мисс Фойрстер.

Двойра утвердительно кивнула головой:

— Да!

— И все же ты хочешь это сделать?

— Не то что хочу… Я обязана, — ответила Двойра, своенравно сжала губы и упрямо замолчала.

— Ты хорошая девочка. — Мисс Фойрстер обняла ее.

В субботу Двойре стало известно, что в праздники она должна быть готова отправиться на несколько дней в определенное заведение, которое некая деятельница открыла, чтобы советом и делом помочь женщинам-работницам сократить перепроизводство человеческого рода для рынка рабочей силы…

У Двойры возникла забота — выпроводить из дому Бухгольца. А он между тем насторожился, заметил, что она чем-то озабочена, что-то от него скрывает. И он захотел, чтобы Двойра ему сказала, что с ней такое.

— Дети дома беспокоят меня. Мне придется на несколько дней пойти домой, побыть там, присмотреть за ними.

— Сделай это! — сказал он.

— Боюсь, что ты прибежишь туда за мной — а они, сам знаешь, очень злы на нас. — Она старалась оградить себя от возможных осложнений.

— Не приду, — заверил он.

— Знаешь что, поезжай куда-нибудь за город на несколько дней, теперь всюду снег, ты освежишься и вернешься новым человеком.

Бухгольц ухватился за эту идею.

— Хорошо, — сказал он, — поеду на ферму к одному моему знакомому фермеру.

— Подожди до будущей недели. Начнутся праздники, буду свободна от работы и несколько дней проведу дома, вот тогда ты отправишься за город.

Но выпроводить Бухгольца оказалось все же не так легко. В последнюю минуту он неожиданно заупрямился и заявил, что хочет праздники провести с ней в городе, хочет, чтобы Двойра отдохнула. И ей пришлось потратить немало труда и изобретательности, пока удалось наконец отправить Бухгольца к его знакомому фермеру. И когда она была вполне уверена, что он покинул город и уехал к еврею-фермеру, у которого часто работал летом, она стала собираться в вышеупомянутое заведение.

Когда она шла из дому с узелком под мышкой, ей пришлось пройти через сквер, расположенный с ними по соседству. Был великолепный зимний день, какой только может выдаться в Нью-Йорке, солнце сияло точно летом, прихваченный морозом искрился снег, покрывавший сквер. Матери с детскими колясками заполняли дорожки, дети в белых шерстяных трико, надев белые шерстяные рукавички, лепили снежки и кидались ими. Матери вынимали из колясок закутанных детей, пахнувших молоком, поднимали их вверх, к солнцу, радовались, смеялись, резвились с ними. На одно мгновенье Двойра остановилась. Ее мозг, точно молния, прорезала мысль — она увидела себя на этом сквере с коляской, в которой лежит ее ребенок, — у него задранный носик с широкими ноздрями, такой же точно рот, как у Бухгольца, и одет он в белый шерстяной наряд. Она возит его по снежному солнечному скверу. На одно лишь мгновенье она остановилась. Тут же вспомнила о своей цели, как о лежащем на ней тяжком долге, который ей необходимо выполнить, и быстрыми шагами пошла дальше.

Через несколько дней Двойра вернулась домой. К ее счастью, Бухгольца еще не было, и у нее оказалось время приготовиться к его возвращению, чтобы он не заметил происшедшего с ней. Но он явился в этот же вечер. Явился веселый и бодрый — несколько дней в деревне, на снегу и под солнцем, пошли ему на пользу. Ему захотелось, чтобы они немедленно пошли куда-нибудь— в кинематограф или в кафе в Гринвич-Виледже. Он привез с собой несколько долларов — помогал там фермеру возить дрова из лесу. Двойра, желая, чтобы он не заметил в ней никакой перемены, согласилась на его уговоры и хотела пойти с ним, хотя была еще больна и еле держалась на ногах. Она медленно одевалась, смеялась, поддерживала веселое настроение, и все же Бухгольц заметил, что ей не по себе.

— Что с тобой, почему ты так бледна? Ты нездорова? — спросил он.

— Нет, что тебе пришло в голову? Я немного устала. Так много дел у меня оказалось дома…

— Как они там дома поживают? Как там все теперь выглядят?

— Обходятся и без меня, — сказала Двойра и погрустнела.

— Ты так грустна. Не знаю, что с тобой… Что-то в тебе изменилось — ты так бледна.

— Тебе это кажется, я только устала.

— Может, не пойдем сегодня, отложим на другой раз… Ты так устала…

— Нет, я тоже хочу пройтись, хочу немного забыться, — сказала она и стала у зеркала, чтобы причесать волосы.

Он смотрел на нее. У нее как-то смешно и любопытно стоят ноги, будто у только что родившегося теленка. Так неуверенно и криво стоит она, еле держится. Кажется, подуй сейчас слабый ветерок, и он собьет ее с ног. Его осенила догадка. Он широко раскрыл глаза, словно впервые увидел что-то. В голове озарилось какое-то смутное воспоминание, и видение предстало его глазам, явление, которое он однажды видел в другой жизни, в другом мире. «Так она будет стоять, — сказал он себе, — моя „Мать“, искривленная, как если бы у нее были скрюченные проволочные ноги, как у телки, которая только что родилась и еле держится…»

— Ты молчишь почему-то, — произнесла она, стоя у зеркала и словно расслышав его мысли.

«Ничего, — говорил он про себя, — ничего».

Он продолжал сидеть, и взгляд его был прикован к ней.

Но долго стоять она не могла.

— Я сегодня так устала. — Она искала стул, чтобы сесть.

Он заметил что-то на том месте, где она стояла… И сердце его судорожно сжалось. Он мгновенно отвел глаза — она не должна заметить, что он увидел… В мозгу у него билась мысль: «Как раненое животное…» Потом пришло чувство, завладевшее его мозгом, сердцем, всем существом — «кровно родное».

— Мы сегодня никуда не пойдем, — проговорил он, встав и сбросив с себя уже надетый было пиджак.

— Почему? — удивилась она. — Я скоро управлюсь. Я только немного устала. Это сейчас пройдет, — говорила она, не поднимаясь с места.

— Мне не хочется, — сказал он, — останемся дома.

Она хотела встать, но он не дал:

— Сиди, сиди.

— Я приготовлю что-нибудь поесть.

— Нет, нет, сиди, сиди, я сам приготовлю. Не двигайся, прошу тебя, я сам приготовлю.

Она встревожилась — не заметил ли он чего-нибудь — и сказала с улыбкой:

— Что это сегодня с тобой?

— Я хочу приготовить поесть. Почему обязательно ты должна приготовить? Я не умею, что ли? Увидишь, как я управлюсь. Сиди, сиди.

Он стал суетливо двигаться по комнате, передвинул стол, стулья так, что быстро закрыл то место у зеркальца, где она стояла, желая скрыть от нее, что он что-то заметил… Потом он схватил пиджак и направился к выходу, за покупками. Но, прежде чем уйти, стал умолять ее:

— Прошу тебя, не трогайся с места. Не делай ничего, пока я не вернусь. Сейчас поставлю воду греть. Я все сделаю сам.

— Но почему же? Разве я больна? — говорила она, а сердце билось в испуге — уж не заметил ли он чего-нибудь.

— Просто так. Я так хочу. Разве мне нельзя? Мне сегодня доставляет удовольствие накормить тебя ужином. Целый год ты готовишь для меня, сегодня я хочу готовить для тебя. Прошу тебя, сделай мне приятное… Вот так… Ты будешь сидеть на стуле, как королева, как юная принцесса, а я буду твоим рабом, твоим черным сильным рабом, который влюблен в свою владычицу и готовит ей поесть. Да? — смеялся он, глядя ей в лицо. — Пообещай мне. Да?

— Что это сегодня с тобой, Хаскл?

— Я тебе потом скажу, потом. Я пьян от великой идеи. — И он в несколько прыжков сбежал с лестницы.

Его мозг, его сердце, все его существо было во власти двух чувств. Первое — это чувство «кровно родного», вызванное в нем тем, что он увидел… А второе — мысль о произведении, которое открылось ему, точно молния с неба. И оба чувства перемешались. То, что он хотел с нее делать свое произведение, больше не было делом, которое могло быть совершено помимо него, оно стало ему кровно родным. Самую сокровенную тайну его жизни, ту, о которой люди стыдятся говорить даже с самыми близкими, он хотел выразить в произведении «Мать кровоточащая».

Он опьянел от завладевшей им мысли. Он купил и то, что нужно было, и то, чего не нужно было. Двойра испугалась, увидев его вошедшим с сумками, набитыми бутылками молока.

— Зачем ты принес так много бутылок молока? Кто это выпьет?

— Я хочу сегодня допьяна напиться молоком, — смеялся он.

— Молоком? Почему?

— Ты понимаешь, она будет как теленок, который едва держится на ногах, будто он только что родился.

— Кто?

— «Мать». Понимаешь? — Он подошел к ней, взял ее на руки, понес к кровати и, зарывшись обросшим лицом в ее шею, в грудь, в тело, бормотал непонятные слова.

— Что с тобой, Хаскл? — в страхе спросила она.

Хаскл не ответил.

Глава девятая

Творение Бухгольца

Бухгольц вновь ощущал в глине живую плоть, пронизанную кровью и трепетом жил, и он волею мастера, который знает, чего хочет, придавал нужные формы тяжелой глине на железном каркасе. Идея, овладевшая его мыслями, дала ему силу прогнать все сомнения, являвшиеся, точно посланцы тьмы, и заволакивавшие его сознание черной завесой. В первый раз он творил, отталкиваясь от живого тела, от существа, которое вдохновляло его. И это живое существо понуждал он стать похожим на тот образ, который виделся ему…

Это были самые счастливые и самые осмысленные недели в их совместной жизни — она теперь озарилась идеей и приобрела значение. Для Двойры прояснились все ее поступки до последней поры, они получили оправдание и очистились в лучах ее счастья. Более того — тот ее поступок, о котором боялась думать, был освящен ею — вместо раскаянья, она испытывала удовлетворение, которым готова была гордиться…

А у Бухгольца? У Бухгольца это были дни творчества. В такие дни у него не было никаких желаний — ему достаточно было его работы.

Бухгольцу не хватало часов дневного света. Фабрика днем отнимала у него Двойру. Все же, когда представлялась возможность украсть у фабрики несколько часов, они это с наслаждением делали. Зато субботнее послеобеденное время и воскресные дни принадлежали им целиком. В вечерние часы — при газовом освещении — он работать не мог, оно слишком отсвечивало желтым и расплывались контуры, — тогда они зажигали сальные свечи, которые своим мягким теплым сиянием помогали выводить мелодию линий. Этим освещением Бухгольц часто пользовался, чтобы делать рисунки, которые он потом, при дневном свете, использовал при работе в глине. От осуществления скульптуры в камне они не отказались, но сколотить необходимую на это денежную сумму было невозможно. Впрочем, Бухгольцу не терпелось воплотить свою идею, в глине, вырубить фигуру из камня он с помощью мраморщика сможет и потом.

Работал он усиленно и напряженно. По три, по четыре часа заставлял он иногда Двойру, обнаженную, в плохо протопленной студии быть на ногах. Кожа ее трепетала от холода. Этот трепет кожи помогал ему еще более выпукло выразить целомудрие, чистоту акта творения. Двойра переносила все это стоически, как молитву, как священнодействие, со всей искренней строгостью и преданностью священному делу, которое совершает Бухгольц и в которое она со святой наивностью верила.

В самый разгар работы ворвалась «квартирная плата». Две тяжкие заботы неотступно преследовали Двойру с тех пор, как она повела самостоятельную жизнь, те же заботы, что по ночам не давали спать ее матери. Заботы о квартирной плате и топливе, кажется, по-наследству перешли от матери к дочери. На каждодневные нужды ее заработка хватало, хватало для обоих. Но когда наступало первое число и необходимо было уплатить хозяину студии, Двойра никогда не знала, где раздобыть денег.

Сколько раз они твердо решали откладывать каждую неделю по нескольку долларов, чтобы накопить нужную сумму. Но всякий раз что-нибудь случалось — то какой-нибудь концерт, то Бухгольцу хотелось провести вечер за ужином в ресторане, и когда приходило первое число, для хозяина всегда не оказывалось денег. Решение находилось в самую последнюю минуту, причем Двойра старалась все проделать незаметно от Бухгольца, чтобы в случае, если он вспомнит об этом, успокоить его, обрадовать тем, что все уже улажено. Но напрасна была ее тревога — Бухгольц никогда и не вспоминал об этом.

Скульптура вырастала под его руками, пока в один прекрасный день она не предстала глазам завершенным произведением.

Это была Двойра — и вместе с тем не она, какая-то другая Двойра, обитающая где-то в потаенном мире, и Бухгольц волшебством перенес ее из того мира сюда. Ее лицо казалось знакомым, хорошо знакомым, это была простая девушка из народа. Каждый при виде ее говорил, что уже однажды где-то видел ее, но никак не мог вспомнить, когда и где. Бухгольц сам не знал — удалась ли, не удалась ли ему работа. Получилось нечто иное, отличное от того, что он хотел. Он ее не сделал «похожей на только что родившегося теленка, который едва стоит на ногах — вот-вот упадет», как вначале мыслил ее сделать. В ходе работы эта идея была отброшена, он сделал ее стоящей крепко на ногах, стоящей твердо и незыблемо, подобно гранитной скале. Только ноги у нее были очень длинные и тонкие, слишком длинные и слишком тонкие по отношению к ее телу. Он знал об этом. Видно было, что он сделал это нарочно, словно хотел что-то подчеркнуть этим. Широкие крепкие бедра, живот выпячен, словно у беременной. Ее лицо было озарено выражением улыбающегося целомудрия. Но в ее взгляд вложил он горделивую дерзость, будто с бесстыдным вызовом глядела она на мир и гордилась своим поднявшимся животом, как чем-то особенным, чем она одна одарена… Вся ее фигура производила впечатление и естественности и неестественности. В первое мгновение это казалось смешным. Но внимательному взгляду лицо и фигура представлялись такими знакомыми, словно это было видение, мелькнувшее когда-то во сне. Каждый, кто смотрел на нее, не мог удержаться, чтобы не сказать: «Ой, я же знаю ее, я ведь когда-то видел ее», но когда и где — вспомнить не удавалось…

В первые минуты, когда Бухгольц закончил работу, ему казалось, что он создал величайшее в мире творение. Он ошалел от радости и не переставал говорить про себя, глядя на статую: «Вот этого я и хотел. Как птица, понимаешь? Мать матерей, такое, чего вовсе нету и все же есть». Но через несколько дней на него находило такое отчаяние, его охватывала такая безнадежность, что он хотел разбить фигуру. «Увечное отродье калеки». Он осыпал себя и свое творение самыми отвратительными оскорблениями и не понимал, ради чего еще продолжает он жить на этом свете. Лишь немного позднее, когда, бывало, несколько дольше обычного не видел свою скульптуру, Бухгольц тосковал по ней. Он снова открывал ее, смотрел, и она уже представлялась ему не его творением — нет, не он это создал, но явление это значительное, оно поражает взгляд своей оригинальностью и вместе с тем жизненностью. Бухгольц снова был счастлив, удовлетворение наполняло сердце и насыщало его. Она представлялась кровно родной, принадлежащей ему. Так он создал человека не таким, какой он есть, а таким, каким хотел бы, чтобы он был… И то, что ему удалось создать ее такой, что она выглядит значительным явлением, наполняло его гордостью за себя: «Это мое творение, это я хотел, чтобы она так выглядела, вот она так и выглядит, и пусть они со мной делают, что хотят. Так выглядит „Мать“ — моя „Мать“, мать всех матерей».

Потом явились знатоки, ценители. Фрейер нашел, что Бухгольц становится слишком «сентиментальным» и «лиричным». Всему виною то, что он женился (это он тихо сказал Мошковичу, чтобы Двойра не услышала).

— На этот раз тебя постигла неудача. Эта вещь — не на должной высоте, — сказал Фрейер, — по мне, она слишком лирична, а когда ты, Бухгольц, становишься лиричен, это нехорошо. Твоя сила в широченных плечах, в великанах. Это не для тебя. — Фрейер качал головой.

А Мошкович сказал:

— Согласно теории композиции — это не гармонично. Композиция должна идти, как греческая церковь, — «снизу вверх», а у тебя идет — «сверху вниз».

Бухгольц стоял с открытым ртом и не знал, стал ли он «лиричен», действительно ли это похоже на греческую церковь или не похоже. И почему вдруг — на «греческую церковь»? Но раз Мошкович говорит, он, вероятно, знает, он учил теорию композиции. Бухгольцу было очень досадно, что статуя не «композиционна» (как выразился Мошкович), но где-то в себе, внутри, он чувствовал, что так должно быть, и упрямо твердил:

— Такая она есть и такой должна быть.

— Пусть так, — Фрейер расправил свои высокие плечи, — тебе же говорят, что это «лирично». Поэтому твоя мадонна и создает у меня впечатление, будто я уже где-то видел ее, но не помню где.

— Вот это оно и есть! — смеялся Бухгольц. — Этого я и хотел.

Двойра слышала, как поносили произведение Бухгольца, говорили о нем так, что ей было больно. Она чувствовала себя слитой с этим творением. Слишком много родного, слишком много личного, интимного из их жизни несло оно в себе. Больше всего ей хотелось скрыть фигуру от посторонних глаз, чтобы никто ее не видел, а тут стояли перед ней и разглядывали чужими и трезвыми глазами. Она себя чувствовала поруганной, осрамленной, и ей было больно. Она подошла и закрыла фигуру мокрой простыней, в шутку проговорив:

— Это Хаскл сделал для нас самих, ни для кого, только для нас одних… Не правда ли, Хаскл?

Хаскл стоял и размышлял над ее словами. Его удивило, что он этого сам не знал, не думал об этом, — ведь он действительно создал статую лишь для них одних, а те, кто не знает, о чем он думал в минуты, когда творил, ничего в этом не поймут… Он подошел и отодвинул фигуру подальше, укрыл ее, как укрывают от посторонних глаз нечто свое, глубоко личное, и при этом ворчал, повторяя слова Двойры:

— Это создано только для нас одних.

И впервые идея этого произведения ясно возникла в его сознании.

Глава десятая

Не дают покоя Соре-Ривке

Снег носился беспорядочно. То ли он падал сверху вниз, то ли его взметало снизу вверх — невозможно было разглядеть, а потому нельзя было установить. Казалось, весь простор разграфлен в клетку натянутыми белыми шнурами, находившимися в непрерывном движении. Мозес Злотник, неся вперекидку через плечо два тюка, которые, свисая спереди и сзади, уравновешивали друг друга, — с трудом пробивался сквозь белую снежную паутину, заткавшую все пространство от земли до. неба. Мозеса это не тревожило, день еще только начинался, а дорогу он знал хорошо. Он направлялся к своему заказчику, немцу, чтобы взыскать с него очередной платеж. Кроме того, Мозесу стало известно, что приближается день рождения этого немца, и он решил воспользоваться прекрасным случаем — продать немке полдюжины полотенец и пару простынь, по поводу которых она уже давно рядится с ним. Весь этот район «принадлежал» ему. Молодому торговцу был известен каждый дом на пути из Редхилла до Татенвилла в Стэтн-Айленде, и, хотя дома были расположены далеко один от другого, а край был пустынен и густо зарос лесом, Мозес тем не менее хорошо знал эти места: два-три раза в неделю проходил он по этой дороге — так разве же сегодня не пятнадцатое число, день, когда платят долги, когда у фермеров подготовлены деньги для очередного взноса поставщику товаров? И Мозес знает — стоит только упустить такой день, и будет очень трудно наверстать его — оттянутся сроки платежей.

В «Ред Билле» у одного из фермеров Мозес плотно подкрепился, и тепло разливалось по всему телу. Ветер и падавший снег бодрили молодую кровь, и он, чувствуя необычайную легкость в ногах, шагал против ветра, словно наперекор ему, и обдумывал заманчивые планы, которые уже давно занимали его.

На книжке в банке у него двести восемьдесят долларов, которые он может в любое время, когда только захочет, взять. По книге долгов он имеет больше трехсот долларов, которые верны так же, как наличные, надежны, как золото. Товара тоже на сто пятьдесят или сто шестьдесят долларов. Район у него хороший, сплошь немцы, плательщики пунктуальные, — если все это превратить в наличные деньги и продать долговую книгу, у него может оказаться добрых семьсот — восемьсот долларов, а может, и вся тысяча. Спрашивается — при таком его положении среди торговцев вразнос разве должен он таскать на себе тюки?

А может, жениться, взять умную девушку из порядочного дома, не без долларов, не без надежного капитальца? В конечном счете главное для бизнесмена — капитал. Перед глазами Мозеса мелькают цифры: одна тысяча, одна тысяча пятьсот, две тысячи, три тысячи… Нет, так много не нужно, говорит он себе, достаточно двенадцати — пятнадцати сотен… или, может, получить в приданое налаженное дело от тестя, или вести его совместно с тестем и тещей…

Но тут же охлаждает он свой пыл: нет, еще не подоспело время, все будет не раньше, чем подрастет Фейгеле, говорит он себе. Он пообещал матери и сдержит свое слово. Он размышляет еще долго-долго, и ему становится немного не по себе, им овладевает жалость к себе: почему он обязан так долго ждать? Но тут же встает перед ним облик матери. Нет, во что бы то ни стало необходимо помочь малышам выбиться в люди.

Отец без меня тоже не может обойтись. Нужно платить женщине, присматривающей за младшими, иногда надо помочь Иойне-Гдалье, должен же он когда-нибудь закончить свое образование. Однако ша! — почему бы не начать дело сообща с Соломоном. Частенько, приходя к отцу в субботу вечером, старший брат тяжело вздыхает: «Нехорошо, трудно быть у тестя компаньоном». На что они ему, эти «родичи», пусть он заберет свои несколько долларов, и мы сообща затеем дело: «Братья Соломон…» Нет, начинать надо с Мозеса: «Братья Мозес и Соломон Злотник». Он уже видит перед собой сверкающую золотыми буквами продолговатую вывеску, протянувшуюся на три-четыре окна. Он и Соломон — боссы, Соломон — «инсайдмен»[106], осуществляет наблюдение за фабрикой, за рабочими, за служащими, а он, Мозес, — «ойтсайдер»[107], создает кредит, закупает товар, встречается с людьми. Отец больше не работает, они его содержат, обеспечив всем необходимым. Он снимает красивую квартиру в Гарлеме и смотрит за детьми. Два подросших парня, Иче и Ноте, тоже привлечены к делу. И только один отец остается с младшенькой, степенно прогуливается с ней по улице, постукивает себе тростью с золотым набалдашником.

Мозес уже давно ощущал холод, шедший не изнутри, а снаружи: стужа сквозь одежду добиралась до самого тела. Он был разгорячен напряженной ходьбой против ветра и снега, тяжестью висевших на нем тюков, и тем не менее все тело, кожа рук и ног были влажны и стыли. Раньше молодой человек не воспринимал этого — мечта о «Братьях Мозес и Соломон Злотник» так далеко его занесла, что он не заметил, как его ноги, совсем недавно ступавшие по твердой каменистой земле, с какой-то незамеченной минуты стали утопать в пушистом снегу, и он с трудом вытаскивал их. Мозес осмотрелся и подумал: «Где это я, куда меня занесло?»

Сквозь густо падавший со всех сторон снег он, как сквозь сетку, едва различал дорогу, незаметно отклонялся от направления, которое казалось ему правильным, и вдруг увидел себя окруженным ветвями, прутьями. Кусты, занесенные «по горло» снегом, тесно обступили его, простирая из-под белого покрова руки, словно просили о жалости, молили о спасении. «Куда я забрел?» — подумал Мозес и стал возвращаться назад, ставя ноги в глубокие, оставленные им самим следы на снегу и рассчитывая таким образом прийти к дороге, с которой сошел.

Долго бродил он, пока снова не почувствовал под ногами твердую почву. Подумав, что это дорога, он уверенно зашагал вперед. «Становится поздно», — подумал он, вглядываясь в завесу снега и пытаясь определить время дня. Но сквозь снежную сетку все представлялось сплошь серым. Неба не было видно, не было видно и земли, все было затянуто однообразной серой пеленой. Могло показаться, что еще очень рано или уже совсем поздно.

Теперь ветер, словно подгоняя его, дул в спину и помогал двигаться быстрыми шагами.

«Где-то здесь должен быть красный дом фермера-ирландца, что на полпути между Ретхиллом и моим немцем», — сказал он себе. Этот ирландец евреев к себе на порог не пускает, и Мозес поэтому всегда обходил его. «Но теперь, — подумал он, — при этих обстоятельствах, попробую зайти к нему — не выгонит же он меня в такую погоду».

Он снова попытался сойти с дороги, посмотреть, не видно ли где-нибудь поблизости поля, прилегающего к «красному дому», и снова наткнулся на кучи сучьев, на кусты, торчавшие из-под снега. Вскоре ноги стали погружаться в занесенные снегом болота.

«Я попал в вырубленный лес, — подумал он, — как же я попал на эту вырубку? Я здесь никогда не видел никакой вырубки… Необходимо выбраться из этого места, прежде чем наступит ночь». Так сказал он себе и зашагал со всей энергией и азартом молодости.

Он доверял своей интуиции и, считая, что взял правильное направление, не представлял себе никакой опасности. Снег… Чем может грозить снег? Хопода он не чувствовал, наоборот, он был разгорячен и шагал быстрым размашистым шагом.

Когда он таким образом прошагал с полчаса и не увидел дома, не встретил ни одной повозки, ни одного человека, а всякий раз, едва только пытался сойти на шаг или два с дороги, оказывался в окружении сучьев и кустов, — его начало охватывать беспокойство.

«Где я нахожусь? Должна же, — сказал он себе, — когда-нибудь кончиться эта дорога и вывести меня куда-нибудь». И он шагал дальше твердым поспешным шагом.

Теперь Мозес уже почувствовал усталость. От быстрой ходьбы и тяжелых тюков, которые тащил на себе, все тело было облито потом. Ветер слизывал с него капли пота, холод пронизывал его от кончиков ногтей до корней волос. Он ненадолго остановился, сбросил с плеч тюки и присел отдохнуть.

Между тем сквозь снежную сетку, висевшую перед глазами, заметил он, что окружающая однообразная серость стала темнее. Все перемешалось, расползлось, как бы стало оплошным расплывшимся пятном. А над этим пятном беспрерывно, бесконечно ткалась снежная сеть. Мозесу казалось, что его самого заткало в эту сеть и что ему из нее уже не выбраться. С каждой минутой становилось темнее, и не видно было, откуда берется эта сумеречность — сверху ли, снизу ли, — она возникает сама собой. А снежная сеть уже не бела, с минуты на минуту становится она синее и синее.

«Что же я сижу? Ведь скоро ночь!» Он быстро вскочил, вскинул на плечи тюки и снова зашагал.

— Ой, мама, помоги мне, — вырвался стон из его груди, — ведь я же тут погибну!

Он шел той самой дорогой, на которую раньше вышел. И вдруг остановился перед вставшими стеной деревьями, которых сквозь снежную завируху не заметил, пока не подошел вплотную и не наткнулся на них.

«Зачем я пойду сюда? Здесь я пропаду, — сказал он себе, — ведь я отсюда пришел сюда же…».

Мозес остался стоять посреди дороги, не зная, что делать.

— Мама, — снова вырвалось у него, — что мне делать? Что?

Ему стало жарко, от возбуждения и страха тело покрылось испариной, налипший снег таял, влага проникла до самого тела, он весь промок, рубаха прилипла к спине, а в башмаках ноги хлюпали, как в болоте.

«Что же мне делать, что? Нет, — сказал он себе, — в лес я не пойду… Там я пропаду… Пойду назад — сколько бы это ни длилось, я все же куда-нибудь доберусь».

— Мама, помоги мне, — громко воскликнул он и двинулся в обратный путь.

И тут послышался лай собаки. Мозес остановился. Лай доносился со стороны леса. Не долго думая, он пустился в лес, лай собаки пробудил в нем надежду.

Было уже темно, а снег падал так густо, что в двух шагах ничего не было видно. Мозес уже не шел, а бежал, хотя снега в лесу навалило много и ноги каждый раз все глубже проваливались. Вскоре он между деревьями увидел крышу дома и перевел дыхание. Уже успокоенный, Мозес направился к дому.

Света, однако, нигде не было видно. Это его удивило. «Если тут собака, должен же кто-нибудь здесь быть», — подумал он.

Из дома никто не вышел. Двери были заперты, окна закрыты ставнями. А изнутри несся лай собаки.

Мозес подошел ближе к двери. Собака с той стороны двери еще беспокойней металась, лаяла, но ни одна живая душа не вышла.

Мозес стучал в дверь. Собака внутри бесновалась. Казалось, она проломит дверь, выскочит и разорвет его в клочья. Но ни один человек не показался.

— Таково уж мое счастье, — проговорил Мозес, — никого нет. Буду стоять под навесом.

Чтобы укрыться от снега, он стал под навес. Собака не переставала лаять. Стоять на одном месте было трудно — Мозесу становилось холодно, ноги отяжелели, словно к ним были привязаны гири, и прилипали к месту, на котором стояли. Одежда, пропитавшаяся мокрым снегом, затвердела на холоде, он чувствовал, как затвердела, словно жесть, рубаха на теле. Его пробирала дрожь, начало знобить, помимо его воли и без его ведома зубы стучали друг о друга, как стекляшки, а под ногтями рук и ног кололо так, словно туда вонзались раскаленные иглы.

— Мама, я погибаю! — воскликнул он, полный жалости к себе. — Кто же за детьми присмотрит? Они же без меня пропадут… Мама, помоги мне, я ведь еще так молод!

Слезы лились из его глаз. И вдруг на темном полотне летящего снега привиделся ему чей-то облик. Он не испугался — это было лицо Соре-Ривки.

— Мама! — закричал юноша и протянул к ней руки, моля о помощи. Это длилось не дольше вспышки молнии. — Ты мне поможешь! Ты мне поможешь! — кричал Мозес. Он вскинул на себя свои тюки и бросился неистово бежать, сам не зная куда.

Хотя между деревьями теперь лежала ночь, опутанная снежной пряжей, Мозес бежал быстро, наскакивая на обрубленные ветви, бежал, не глядя, инстинктивно чувствуя дорогу, змеившуюся между деревьями, бежал в полной уверенности, что куда-нибудь доберется.

И действительно, вскоре он остановился. Глаза его сверкали от радости, сердце учащенно забилось — среди деревьев он ясно увидел светящийся огонек. В некотором отдалении от дороги стоял скрытый деревьями и снегом дом, из окон которого струился свет лампы. Не переводя дыхания, кинулся он к дверям дома.

Перед ним вырос высокий худощавый фермер с красным лицом, красными волосами и красной, коротко остриженной бородкой. Словно сновидение, предстал Мозесу этот человек, и юноша без сил упал на его сильные руки.

Фермер снял с плеч Мозеса тюки, усадил его на первый попавшийся стул и крикнул во вторую комнату звонким голосом:

— Шара! Шара! Человек пришел к нам в дом!

Спустя много-много лет, когда Мозес уже возглавлял фирму «Братья Мозес и Соломон Злотник», он иногда рассказывал о чуде, приключившемся с ним в ту ночь, когда ему привиделась мать:

— И откуда там взялся рыжий фермер? Я до того никогда его в глаза не видел…

Глава одиннадцатая

В погребке Бермана

Мисс Фойрстер начала проявлять интерес к Бухгольцу. С того самого случая, когда Двойра обратилась к ней за советом и помощью в ее затруднении, Изабелл сблизилась с этой парой, стала у них своим человеком.

Она ломала голову над тем, как прославить Бухгольца. Мисс Фойрстер уже давно задумала привести к нему американских журналистов, которые написали бы в газетах о нем и его студии. Это ей долго не удавалось. Но однажды в субботний вечер она пригласила Бухгольца в погребок Бермана, где надеялась познакомить его с американским журналистом крупной ежедневной газеты, который сможет кое-что сделать для него.

И вот в субботний вечер (когда Двойра обычно приносит свой заработок) был найден подходящий предлог направиться в погребок Бермана: Фрейер и Мошкович считали, что новую вещь Бухгольца — удачна ли она, неудачна ли, соразмерна ли в деталях, несоразмерна ли — при всех случаях необходимо спрыснуть. К тому же Бухгольца одолевало желание «разгуляться» — всякий раз после завершения какой-нибудь работы в нем накапливалось и бурлило столько чувств, что ему необходимо было израсходовать их.

Погребок Бермана в ту пору входил в славу. Главным образом любили туда заглянуть художники и писатели, чтобы провести вечерок и надышаться некоей атмосферой… Погребок представлял собой обыкновенный ресторан для средних бизнесменов Ист-Сайда с их толстыми женами или жирными любовницами, которым хотелось полакомиться вкусными, обильно наперченными блюдами. Но самым притягательным аттракционом погребка была игра Бермана на цимбалах. Сам Берман, владелец ресторана, совсем не выглядел поваром таких наперченных блюд, какие можно было найти у него. Он скорее смахивал на художника, которым он и в самом деле был, когда исполнял на цимбалах свои валашские напевы. Молодой человек с бледным тонким лицом, склонялся он над инструментом, и его худые быстрые пальцы, словно ветер, носились по струнам. Посетители не слишком прислушивались к рыданиям валашских мелодий, к душераздирающим стонам, вырывавшимся из-под палочек со струн инструмента. Чудилось, что для самих себя поют и плачут они, эти мелодии, которые Берман силою колдовства перенес из далеких полей Румынии в этот чужой, шумный, пропахший дымом и пропитанный паром погребок… Благодаря случаю еврейский поэт открыл этот погребок, стал приводить туда друзей, и в погребке появились для напевов Бермана внемлющие уши и открытые сердца, дела Бермана пошли на поправку, и совсем по-иному зазвучали его цимбалы.

В этот погребок друзья и пришли в субботний вечер, пришли поздно вечером (когда бизнесмены обычно уже кончали ужин и уходили со своими женами домой спать), чтобы отпраздновать возникновение «Матери» Бухгольца. Денег было немного. Двойра принесла свой недельный заработок, Фрейер пообещал принести свой, а Мошкович взял на себя привести с собой директора фламандских художественных галерей, который единым махом откупит все произведения Бухгольца, а заодно и тут оплатит все расходы. В погребке стояла духота. От жарившихся на кухне румынских шашлыков тянуло острым запахом, накурено было так, что над головами облаком клубился дым. За столиками еще сидело много бизнесменов с их женами или любовницами, у которых выпирали полуобнаженные груди, а рукава шелковых сорочек сползали с плеч на руки. У этих дельцов, сытых от жирных яств, полупьяных от вина, сентиментальных от валашских и еврейских мелодий (в это состояние привели их цимбалы Бермана), горели лица, блестели глаза, они добродушно заигрывали с рядом сидевшими женщинами. Из дымного облака неслась музыка Бермана, и расходившийся здоровенный бессарабский еврей то щелкал пальцами в лад цимбалам, то шумно и визгливо крякал, попивая вино и закусывая миндалем и орехом, то щипал кого-то в приглянувшееся место…

Когда Бухгольц со своей компанией вошли в погребок, их пригласила к себе группа художников, писателей и поэтов Ист-Сайда, тесно сбившихся в уголке за одним из столиков. Вожаком в этой группе был еврейский писатель Нодель, человек с удивительно благородной, словно выточенной из слоновой кости, головой. Живой огонь излучали его черные сверкающие глаза. Человек средних лет, он был худощав, тонок и держался с юношеской живостью. У него было худое тело, изможденное, словно сожженное вечно пылавшей в нем жаждой любви, братства, человечности… На его вдохновенном лице было разлито пленяющее благодушие, а из глаз глядела беспредельная доброта и бесхитростность ребенка… Он уже был в наилучшем расположении духа, о чем свидетельствовали пустые бутылки, стоявшие на столе, и пустые карманы, которые он выпотрошил, раздавая чаевые кельнерам и музыкантам. Его сердце желало женщин и любви. Он тут же громко огласил сделанное им открытие: «Без женщин мир скучен, даже при наличии вина и поэзии», — и пожелал, чтобы к столу немедленно привели женщину, пусть ее хоть из преисподней добудут, все равно какую, только бы женщину, при этом он с бранью обрушился на бизнесменов, которые при помощи денег добиваются успеха у женщин. «Они отбирают у нас самых красивых женщин!» Нодель уже порывался подойти к какому-нибудь столику, готовый силой отбить женщину, когда увидел вошедшую с Бухгольцем Двойру. Он пригласил их к себе и усадил Двойру рядом с собой, чтобы доказать бизнесменам, что красивейшая женщина (в чем он свято заверил Двойру) находится среди писателей, а не среди них…

Кроме женщин и поэзии, разговор за столом касался также и «вечности». Ее упоминали всякий раз, когда сравнивали одного писателя с другим, меркой «вечности» пользовались всякий раз, когда, захмелев, начинали прославлять себя…

Доктор Гроссман сидел, полузакрыв глаза, и молча прислушивался к разговору, который велся весьма оживленно — каждый писатель, каждый поэт, каждый художник пытался защитить свою скудную малость «вечности» — прислушивался с видом взрослого, внимающего детям. На его тонких губах играла кошачья улыбка, и, когда все кончили говорить, он с глубоко упрятанным взглядом, еле пробивавшимся сквозь прищуренные глаза, что было очень характерно для его гладкого лица англичанина, произнес:

— Вы говорите о вечности. Что такое вечность? Кто ее выдумал? «Вечность» — это исключительно фантастическое понятие, совершенно лишенное реальности. Силой нашего воображения мы никоим образом не можем представить себе вечность. Мы — чада смерти. Смерть присутствует всюду, во всем, чего ни коснемся, даже в нашем представлении о вечности. Бесконечность, которая, собственно, и является правильным представлением о вечности, находится за пределами нашего понимания, ибо, как мы ни вертимся, мы приходим к одной точке, к концу. И наоборот, вечность есть в наших мгновениях, в коротких минутах жизни, преходящих, молниеносно быстрых. Есть смерть в вечности, и есть вечность в смерти.

После долгих умных слов Гроссмана все затихли — никто не смел ничего сказать, и он с улыбкой победоносно озирал приумолкшую братию. Только Нодель сказал:

— Ну вот, я же опять-таки прав. Она существует в мгновениях. Какая же разница! Существует ли вечность в вечности, существует ли она в мгновениях, но она есть!

И, словно забыв, о чем идет речь, Нодель вдруг, показав на Гроссмана, обратился к серьезно прислушавшейся Двойре:

— Прислушайтесь, он ученый, доктор.

— Это уже нечто совсем другое… Это несколько иной вопрос…

Доктор Гроссман принялся за истолкование этого самого «иного вопроса».

Странный человек был доктор Гроссман. Его называли «человеком оборотной стороны». Его миссия словно состояла в том, чтобы убеждать, что на свете нет ничего положительного, определенного, твердого, что на свете все относительно. О чем бы ни шла речь, доктор Гроссман пытался устно и письменно раскрыть «оборотную сторону». Он был ниспослан в этот мир творцом вселенной, владыкой небесным, чтобы всегда вскрывать «оборотную сторону». Его схоластический ум изощрялся в этой манере мыслить, как акробат, который приобрел необычайную гибкость тела, занимаясь гимнастическим искусством с самого детства. Чего бы ни касался разговор, он тотчас направлял свою мысль так, что мгновенно улавливал «оборотную сторону». Доктор Гроссман нажил себе этим врагов — все были уверены, что он дурной человек, криводум, озлобленный, привередливый, толкующий все на свете шиворот-навыворот, в самых мрачных красках.

В действительности же это был одинокий человек, очень добрый, и, когда с ним говорили наедине, с глазу на глаз, он оказывался слабым, податливым, быстро соглашался и признавал правоту собеседника. Но в публичном разговоре, какой бы вопрос ни обсуждался, он утверждал обратное тому, что утверждали все, и было это как некий недуг, как проклятие господне.

Прекрасный разговор, который завел с прославленными писателями доктор Гроссман, стал для Ноделя слишком серьезным, и он заговорил с некоторой долей юмора:

— Раз так, выходит, что опять-таки нету никакой вечности… К чему же мне тогда писать стихи? Ради чего это мне? Какая мне выгода? Нет, доктор, я не дам отбирать у меня «вечность». Вы таки — «доктор» и довольно-таки образованный человек, и все же я не позволю вам отнимать у меня «вечность».

— Вечность, собственно, есть, но не в бесконечности, а в мгновении нашей жизни, в каждом деле, совершаемом нами, есть вечность. Стремление к действию и тоска по действию — это вечности, присущие действию. У Софокла есть фраза. — Доктор словно вспомнил о чем-то таком, что весь вечер ускользало из его памяти, но фразу Софокла он не привел, потому что его собеседники начали улыбаться, а Нодель при слове «Софокл» не удержался от смеха. Доктор махнул рукой и покраснел.

— Почему вы не говорите, что сказал Софокл? Пожалуйста, очень интересно послушать, что сказал Софокл, — требовал Нодель.

— Вы этого не поймете, — ответил доктор с унылой улыбкой, — для этого необходимо философское образование.

— Почему мне не понять? — произнес Нодель. — Если я, например, проглатываю каплю вина, я должен проглотить ее с таким удовольствием и вожделением, чтобы почувствовать в ней вечность, не правда ли?

— Это и так, и не так, это целая концепция, и основана она на бернсоновской системе интуиции.

При этих словах все продолжали молчать, один только Нодель все никак не мог утихомириться:

— Доктор, доктор, а она? — Он показал на сидевшую рядом с ним Двойру. — И она не вечна? Этого мы не дадим у нас отобрать. Женщина вечна. В женщине есть вечность. Настоящая вечность живет в женщине, посмотрите на нее, на ее волосы, лицо, пылающие глаза, — может, скажете, что в ней нет вечности? Или вы, согласно вашей философской системе, считаете, что я должен ощутить вечность в действии, в поцелуе, например, а? Бухгольц, разрешите мне ее поцеловать, я хочу ощутить вечность в действии мгновения, или, лучше, — в «мгновенном действии». Не правда ли, вы это имеете в виду, герр доктор?

— Почти угадали, но не совсем.

Всех захватило веселое настроение Ноделя.

— Разве я мешаю поцеловать ее? Это разве касается меня? — сказал Бухгольц.

— Э, нет, братец, вы должны ей повелеть, приказать, чтобы она дала себя поцеловать, иначе она будет бояться вас… Я вас знаю!

Двойра покраснела и рассмеялась. Она себя как-то странно здесь чувствовала, и все же собравшееся общество ей понравилось, понравилось заигрывание Ноделя с ней, и она поддержала его шутку.

— Бухгольцу совсем ни к чему уговаривать меня.

— Браво, браво! — захлопал в ладоши Нодель. — За одно это слово я обязан вас расцеловать, если даже мне придется расплатиться за это моей вечностью. — Он обнял и стал целовать Двойру, а она простодушно покорилась.

— Доктор, вы таки правы, — заявил потом Нодель, — вечность в мгновении действительно существует, я это сам ощутил.

— Вот видите! И Бухгольц создал произведение, в котором есть вечность, — произнес вдруг Мошкович ни с того ни с сего.

— В самом деле? — удивился Нодель.

— Клянусь жизнью! — подтвердил, поклявшись вечностью, Фрейер. — Я сам видел. Это творение вечное, — закончил он твердо и уверенно.

— В самом деле? — продолжал удивляться Нодель. — Бухгольц, как это делается? Как можно поймать «вечность», научите меня, прошу вас.

— С нее сделано! — показал на Двойру Фрейер.

— С нее? — не переставал удивляться Нодель.

— Из всего, что создано в скульптуре после Родена, — это величайшее и современнейшее произведение, — Мошкович вдруг забыл о своей прежней критической оценке скульптуры Бухгольца, — композиция выразительна, как песня, на этой вещи печать истинной вечности. Я уверен, что музей столицы это купит, и это будет предметом гордости для евреев. Крупный торговец редкостями, антиквар Давидзон из фламандских галерей торгует ее, предлагает много денег, много, — подмигивает Мошкович.

— Если это сделано с нее, — показал Нодель на Двойру, — я не сомневаюсь, что это крупное произведение, крупное произведение… За это я должен сызнова расцеловать вас…

Нодель снова схватил Двойру и поцеловал.

— Люди, что вы молчите? Ведь это же таки надо обмыть шампанским, не иначе, только шампанским! Кельнер, кельнер, подите-ка сюда!

— Чего изволите, мистер Нодель? — подошел кельнер.

— Принесите сифон содовой воды, и мы изготовим шампанское. Пане Берман, прошу вас, сыграйте что-нибудь для нас, ведь ваши посетители уже разошлись, — он показал на опустевший подвал.

Было уже довольно поздно, и завсегдатаи погребка, постоянно ужинающие здесь бизнесмены, разошлись. Осталась только группа вокруг стола Ноделя и еще несколько считанных пар, сидевших в разных углах подвала и тоже принадлежавших, как было известно, к числу поздних гостей. Еще клубился дым сигар и сигарет и обволакивал всех густым туманом. Сейчас в подвале воцарилось ощущение домашнего уюта — всех, оставшихся здесь гостей, чужих друг другу людей, охватило чувство близости. Все были возбуждены — одни от вина, другие от музыки, и, как это бывает в поздние часы в подобных заведениях, все чувствовали себя воедино связанными, знакомыми, близкими, людьми одной семьи. Берман любил играть перед такой поздней аудиторией, и в благорасположении своих гостей находил он самый верный тон для своих цимбал. На столах появились новые бутылки вина, цимбалы под руками Бермана издали стон, и в погребке вдруг стало тихо. Берман играл народную песню, и ее мелодия была из тех, какие слышишь под каждым окном, но именно поэтому она вызвала теперь при охватившем всех настроении глубокую печаль. Что-то элегическое было в этой песне, и струны цимбал вздыхали, рыдали и молили. И не над несчастьем, не над бедой плакали они и стонали. Казалось, что они плачут и стонут от наслаждения, рыдают от радости. Они раскрывали бесконечность и непостижимость нашей радости, скорбь и недолговечность, скрытые в нашей радости, и смерть, подстерегающую в конце нашу радость.

— Черт побери! Вечно ли, не вечно ли, но хорошо жить на свете… Бухгольц, разрешите мне еще раз поцеловать вашу жену, прошу вас! — кричал Нодель.

Глава двенадцатая

Мисс Фойрстер

Вдруг дверь в погребок распахнулась и… кто это? Мисс Фойрстер! Она — в сопровождении долговязого американца, гнущегося, точно тонкое дерево под сильным ветром. И, словно чтобы поддержать общее веселое настроение, вошли, громко смеясь (они, по-видимому, кое-где уже побывали), и собрались устроиться за отдельным столиком, но, увидя в сидевшей здесь компании Бухгольца и Двойру, мисс Фойрстер сразу же подвела американца к их столу и представила ему Бухгольца.

— Видишь, Григорий, это мой друг Бухгольц, величайший из современных скульпторов Америки. Единственное, что ему нужно, это немного рекламы, и ждет он этого от тебя. А она, — мисс Фойрстер показала на Двойру, — его маленькая возлюбленная, русская насквозь. А это все мои друзья — поэты, писатели, мыслители и ученые. За этим столом больше мозгу, чем во всей Америке. — Она обняла Григория с ошеломляющей вольностью. — Это наш общий друг Григорий, долговязый журналист Григорий, истинный аристократ — вы можете об этом догадаться по его зеленому галстуку. Мое имя — мисс Фойрстер, если вам угодно. Можно с вами посидеть? Бухгольц, представь нас твоим друзьям,

Бухгольц представил гостям всю компанию. Для каждого в отдельности мисс Фойрстер нашла доброе слово, комплимент. При имени Ноделя она с удивлением воскликнула, неужели это он и есть, тот самый знаменитый поэт — чем мгновенно расположила Ноделя к себе и завоевала его сердце. Каждому она сообщила, что давно о нем слышала и счастлива познакомиться. Крепкое пожатие ее маленькой руки, не сходящая с губ искренняя улыбка и черный блеск глаз помогли ей быстро освоиться со всеми, поддержать общее прекрасное настроение, и друзья с удовольствием и радостью приняли новоприбывших в свое общество.

Возникло только одно неудобство — необходимость говорить по-английски. То, что ради гостя приходилось говорить по-английски, связывало, понижало настроение. Но мисс Фойрстер и тут не растерялась.

— Не смущайтесь, продолжайте говорить по-еврейски. Он понимает каждое слово, — показала она на американца, — а то, чего он не поймет, ему и не следует понимать. Не расстраивайтесь, не думайте о нем.

— Право войти в наше общество необходимо заслужить, — с беззлобной насмешкой заявил Нодель.

— Чем?

— Одним из двух — либо поцелуем, либо бутылкой вина, чем хотите.

— Можете получить и то и другое, — рассмеялась мисс Фойрстер.

— Нет, и то и другое не пойдет, — настаивал на своем Нодель, — пусть будет вино. Черт побери, две бутылки, нет, три бутылки вина в честь гостей. Пане Берман, а ну, какую-нибудь штучку для гостей. Это важные гости, уважаемые американцы. Этот господин — знаменитый американский писатель, а эта миссис — великая… Что великая? — спросил он ее.

— Друг, — смеялась девушка.

— Нет, великая красавица… Это я утверждаю!

Снова появилось вино, а игра Бермана воодушевила не только мисс Фойрстер, но даже молчаливого американца, и он велел подать коньяк.

— Мы сегодня хотим гулять всю ночь. Мы не пойдем домой спать. Сегодня нам нельзя идти домой. Такие две красавицы среди нас (Нодель не замечал, что обнимает обеих). Нет, мы сегодня не пойдем спать. Пойдем в Гринвич-Виледж, потом в студию к Бухгольцу… Да, к Бухгольцу в студию пойдем, чтобы оценить новое произведение искусства. А знаете, свое новое великолепное творение он сделал с нее, вот и говорят, что это гениальное произведение…

— Я знаю, он большой художник, — подхватила мисс Фойрстер.

Бухгольц покраснел от смущения.

— Ну, так вы подниметесь с нами в студию Бухгольца?

— На все, что хотите, согласна, — ответила она.

— Вот это я люблю. Вот это девушка! Все, что хотите. Я вас люблю, люблю за одно это слово. Люди, что же вы молчите? Такие две красивые женщины среди нас, ведь это же самые красивые женщины. Она (он показал на Двойру) похожа на почку, которая только начинает распускаться, а она (показал он на мисс Фойрстер) — роза, красная роза, распустившаяся роза. Смотрите, любуйтесь на ее зрелость. Ведь ее тело точно роза, цветущая роза. Что же вы молчите? Я вас ненавижу! Смотрите на розу, смотрите! И на почку тоже! Что же вы молчите, что? Черт бы вас побрал!

— Что же мы должны делать? — серьезно спросил Фрейер.

— Сегодня все дозволено, все можно, все на свете можно… Слышите, люди, все! Бухгольц, не держитесь частной собственности. Я социалист. Сегодня я социалист. Отвергаю всякую частную собственность. Сегодня можно все, все! — Он обнял мисс Фойрстер и долгим поцелуем впился в ее полную открытую спину, при этом он Двойру гладил по голове. — Поцеловал бы и вас, но вы почка, маленькая почка…

— Люди, давайте спасем женщин из его рук, — воскликнул Фрейер, — он же позорит нас в глазах публики! Подумают, что мы дикари. — Фрейер элегантно подошел к мисс Фойрстер и, кланяясь, как истый джентльмен, произнес серьезным тоном: — Я за него не несу ответственности.

Нодель застыл в нерешительности.

— Я вас оскорбил? — спросил он ребячливо у мисс Фойрстер.

— Ничего страшного, — улыбнулась она, — я вас люблю, Нодель, вы большой поэт, вам — можно.

— Теперь я вижу, что вы большой человек, большой человек, — растроганно сказал Нодель и, поцеловав ей руку, успокоился.

Подействовало ли веселое настроение, в которое привел всех Нодель, и на Бухгольца? Бухгольц стал грустен и серьезен. В последние полчаса в нем что-то произошло. Он неотрывно смотрел на мисс Фойрстер, пожирал ее глазами. Ведь он ее уже не раз видел, давно с ней знаком, но никогда она не представала ему в таком свете, никогда не было у него таких мыслей о ней… Случайное слово постороннего лица иногда действует так, что у человека вдруг открываются глаза и он начинает многое видеть в неожиданном и новом свете. Слова Ноделя, что «мисс Фойрстер — это красная роза, распустившаяся роза, а Двойра — это почка», словно дали толчок Бухгольцу, и он увидел — мисс Фойрстер, действительно, выглядит в этот вечер точно роза, расцветшая роза, и ее розовое трепетное тело светится из глубокого декольте платья цвета красного вина. Платье на ней из тонкой легкой ткани, и своими складками так облегает ее сильное тело, что сквозь него можно не только уловить малейшее плавное движение, но и угадать пленительные изгибы, наготу ее подвижного тела, казалось — на ней не платье, а прозрачная тюлевая ночная сорочка… Роскошные черные волосы, разделенные прямым пробором, выложены косами на голове, прикрывая уши, и так легко держатся они, толстые, пышной халой плетенные косы, что кажется — вот-вот соскользнут, расплетутся и рассыплются по обнаженной шее, по затылку, по глазам, маленьким изюминкам-глазам с японским разрезом… Ее рот и подбородок такой прелестной нежности, что они молодят морщины высокого лба, а глубокой складке на шее — отметине прожитых лет и пережитых невзгод — придают еще больше обаяния и женственности. Все в этой женщине зрело. Не только по полному упитанному телу, но и по умным глазам можно видеть, что душа ее созрела, и эта зрелость придает особую сладострастность ее немного тучному, но легкому и подвижному телу. Так случилось, что, сам того не желая, Бухгольц стал мысленно сравнивать сидевшую рядом с ним тихую и грустную Двойру с мисс Фойрстер. И Двойра со своей головкой в локонах и тонкой нежной шеей выглядела ребенком в сравнении с этой женщиной…

С одной стороны сидел ребенок, женщина-ребенок, близкая, глубоко любимая, родная, но кровно родная, такая, как сестра, как мать, без которой Бухгольц не мог себе представить свою жизнь. А с другой стороны сидела недосягаемая зрелая женщина, которая привлекала его зрелостью тела и зрелостью души, женщина, которая в своей чувственной плоти таила поющую легкость, уносящую в неведомые миры, в волшебные миры зрелой многоопытной души…

Ему не стыдно было думать об этом, и он не чувствовал ничего дурного в своих мыслях. Наоборот, ему казалось, что Двойра настолько принадлежит ему и настолько родная, что все это он думает не один, а вместе с Двойрой. Он себя уже не видел в единственном числе, а всегда вместе с Двойрой, словно они были одним человеком, одним существом, и теперь ему чудилось, что это его вместе с Двойрой посещают дивные мысли, которым так хочется отдаться, и это так хорошо — погрузиться в фантастические грезы об этом зрелом упитанном розовом теле, об этих красивых умных глазах, об этом прекрасном создании, которое сидит перед ним…

Он замечал каждое движение мисс Фойрстер и не сводил с нее глаз. Он не завидовал Ноделю и не сердился за то, что он ее целовал, — Ноделю не завидовали, на Ноделя не сердились, Ноделю было дозволено. Бухгольцу только хотелось сидеть возле нее так близко, как сидит Нодель, впитывать в себя благоухание, которое исходит от нее, от ее цветущего тела, и он широко открывал рот, чтобы глубже вдыхать воздух, которым она дышит.

От восхищения Бухгольц не мог вымолвить ни слова, Он только сидел и молча глядел на ее обнаженные полные руки. Они так полны, думал он, и все же так легки, словно она парит при их помощи. А пальцы так изящны, так тонки и изящны, словно кто-то их тщательно обтачивал, чтобы они стали тонки. Когда она поднималась, он любовался ее ногами — какая у нее плавная походка, как грациозно ставит она ножки, маленькие ножки, у такого здорового цветущего тела такие маленькие изящные ножки, китайские ножки. А ведь я ее знаю, так давно знаю, думал он, почему же я не видел ее до сих пор? До этого она на него не производила особенного впечатления, наоборот, что-то чуждое, недоступное держало его на отдалении от нее. Прежде лицо ее, морщинки вокруг глаз и глубокая складка на шее свидетельствовали о возрасте, о переживаниях, и она ему виделась старой девой. А теперь все то, что прежде казалось ему некрасивым, привлекало его. Складка на шее стала как бы украшением — сколько истинной женственности скрыто в этой белой полной шее, думал он, сколько страданий в этой глубокой складке на шее, словно кто-то притянул ее к себе за шею шелковым шнуром. Отчужденность и недоступность, всегда державшие его на почтительном расстоянии от нее, теперь привлекали. Она общительна и вместе с тем далека. Кажется, она смеется, радуется, разрешает Ноделю целовать себя, но держит всех на большом отдалении. Даже теперь существует эта граница, невидимая граница между нею и всеми за столом. Это — женская гордость, женское достоинство, и Бухгольц, сам того не желая, не переставал мысленно сравнивать ее и Двойру, и думал про себя: наши девушки не знают, как себя держать…

Этой своей мысли он устыдился. Его охватила жалость к Двойре, и он постарался найти особую прелесть в ней. Сам того не заметив, подошел он и стал гладить Двойру по голове. Но глаза его впивались в морщинки на лице мисс Фойрстер, а особенно — в складку на ее шее. Было так, будто эта складка отбрасывает на ее лицо какой-то необычайный свет, свет одухотворенности, душевной очищенности, ума, к чему Бухгольц тянулся и перед чем преклонялся.

Глава тринадцатая

Ночь в Гринвич-Виледже

По дороге из погребка Бермана к дому мадам Солейко в Виледже компания несколько подтаяла, кое-кто ушел домой. Остался, само собой разумеется, Нодель, который всех вел и грозил: «Кто сегодня пойдет домой спать, тот мой враг, с тем я отныне на ножах». Подхватив под руки обеих женщин, мисс Фойрстер и Двойру, он вскочил с ними в автомобиль и умчался. Следом поехали остальные: Мошкович, зачинщик всей этой затеи, — по его рекомендации отправились к мадам Солейко, с которой они были земляки; Фрейер, считавший себя обязанным присматривать за Ноделем, «чтобы не вышло какого-нибудь скандала и чтобы не опозориться в глазах американцев»; Бухгольц и высокий молчаливый американец, который с добродушной улыбкой на все соглашался и шел, куда его вели.

Время было перед пасхой. Дул мягкий весенний ветер, который, после удушливой атмосферы погребка, действовал освежающе и живительно. Все свободно отдышались и жадно впитывали ароматную прохладу. Ветер отрезвлял хмельные головы, будоражил кровь, и друзья чувствовали себя так хорошо и легко, что хоть пари в просторе… А у мадам Солейко в Виледже у всех еще больше поднялось настроение. В большой комнате, увешанной восточными портьерами и разрисованной фантастическими картинами, была полутьма — здесь не было электрического света, а только горели разрозненные свечи, воткнутые в странные высокие железные подсвечники, расставленные по разным углам комнаты. В большом камине тлело несколько поленьев, от них шел чад и першило в горле. У камина сидели пары, бледные, курили они странные сигареты и пили черный кофе. По углам таились еще пары, их не было видно — они прятались в тени, теснились к затянутым мглой стенам. Было тихо-тихо, только кто-то еле слышно бренчал на гитаре русскую народную мелодию.

Мадам Солейко, чернявая красавица с сильно выраженной семитской внешностью, была одета точно цыганка — пестрая цветастая юбка, платок поверх черных волос, свисающие длинные серьги, на шее ярко сверкало монисто. С колодой засаленных карт в руке ходила она по комнате. Новоприбывших она приняла радушно и указала им лучшее место — у камина. С Мошковичем они, как земляки и добрые друзья, расцеловались, обменялись несколькими словами на незнакомом языке, звучанием напоминавшем цыганский, румынский и бог весть еще какой. Мадам Солейко, которая была Мошковичу не только землячкой, но и единоверкой, убеждала гостей, что она происходит из цыган, что в ее жилах течет подлинная цыганская кровь. Ее мать, сказала она, была уведена цыганом в свадебную ночь, так что ей выпало на долю родиться в результате цыганской авантюры. И, как если бы это было особым ее преимуществом, она этим обстоятельством хвастала, хотела этим самым убедить гостей, что только у нее одной в Виледже можно почувствовать себя в подлинно цыганской атмосфере.

Но Нодель пожелал, чтобы цыганское было подлинно цыганским. Он не довольствовался одними словами, а потребовал доказательств того, что она настоящая цыганка, — «ничто меня не убеждает, что вы цыганка», — он во что бы то ни стало хотел удостовериться… Оказалось, что ее кожа смугла, как у цыганки… «У вас тут все напоминает англосаксонскую церковь, а не цыганский табор», — Нодель настоял, чтобы гитара играла нечто подлинно цыганское, «тот самый напев, под который цыган увел вашу матушку», и пустился с хозяйкой в цыганский пляс. После пляски настроение в этой затканной тенями и дымом, увешанной портьерами и разрисованной яркими красками комнате стало таким приподнятым, таким оживленным, что люди, которые сегодня впервые видели друг друга, неожиданно сблизились. Все здесь скрепилось неуловимой связью, как будто слова Ноделя, что «сегодня развязаны все узы, и все дозволено», действительно стали здесь законом…

Все существо Ноделя излучало такую человеческую доброту, что он единым словом, наивным словом, улыбкой, ласковым прикосновением мог связать людей различных, совершенно обособленных миров. Своей личностью связал он здесь всех воедино. Огонь, пылавший в его душе, растопил холодную отчужденность между людьми, хотя понимали его плохо — не многим была доступна его еврейская речь. Но суть была не в словах, она заключалась в блеске глаз, в священном огне любви и братства, который горел в нем и воспламенял всех.

— Сегодня все дозволено! Все можно! — декларировал он. — А почему бы и нет? Почему нельзя? Кто может нам запретить? Только мы сами… Не будем же себе запрещать. Будем свободны. Свободны, как никогда, — мы же не более, чем люди… Будем все влюбляться, друг в друга влюбляться! — кричал он. — Почему же нет? Кто может нам запретить?

Он тут же принялся выражать свою братскую любовь— со всеми целовался, но большей частью с женщинами… Он целовал и тех женщин, которых видел в первый раз. На него почему-то не сердились. Его не оскорбляли. Он все это делал так наивно, целомудренно, искренне, с такой радостью и добротой, что женщины с непринужденностью позволяли ему целовать себя, а мужья наблюдали и улыбались.

На Бухгольца Нодель действовал, как вино. Благодаря Ноделю, он стал ближе с мисс Фойрстер, благодаря Ноделю ему как-то дозволялось любить ее, мысленно целиком предаваться ей…

Он стоял в отдалении и горящими глазами любовался ею. В отсвете пылавших поленьев ее профиль, полузатененный, полуозаренный, был полон мягкой грусти, которая вконец растопила сердце Бухгольца. Он смотрел на нее с такой тоскливой нежностью, что слезы выступили на его глазах. Он хотел подойти, находиться вблизи нее, слышать ее дыхание, вдыхать ее запах, но не смел. Мисс Фойрстер с Двойрой сидели вдвоем у горящего камина и о чем-то доверительно говорили между собой. Его тянуло туда. Наконец он решился и с бьющимся сердцем, с дрожью в пальцах подошел… Он почувствовал запах гвоздики, шедший от груди мисс Изабелл.

— О чем вы говорите? — глупо улыбаясь, сказал он лишь затем, чтобы что-нибудь сказать.

— Не слушать! Тебе нельзя слушать! Ему можно слушать? — сказала мисс Фойрстер на своем характерном еврейском диалекте.

— Нет, — качала Двойра головой, улыбаясь ему, — видишь ли, не для тебя. Иди себе к твоим мужчинам. Здесь сидят женщины.

Бухгольц стоял, растерянный, словно его отхлестали, и не мог двинуться с места,

— Я хочу вам показать мою новую работу. Прошу вас, пойдемте ко мне, — сказал он, и весь его облик, глаза, рот выражали мольбу.

— С величайшим удовольствием, когда ты хочешь показывать?

— Сегодня, теперь, сейчас же… Через полчаса начнет светать — будет хорошее освещение.

— Конечно, непременно пойдем к тебе. Григорий! Подойди сюда, Григорий, — обратилась она к американцу, молча сидевшему в уголке и наблюдавшему, как Нодель целуется с женщинами. — Весь вечер я сегодня оставляю тебя одного, ты меня пригласил на «Найс тайм», а я невнимательна к тебе. Нечего сказать, прекрасную ты себе пару выискал. Всему виною Старый Свет… Когда мы с ними собираемся вместе, мне не нужны ваши. Мне с ними тепло, хорошо, а с вами, англосаксы, холодно, отчужденно, понимаешь? Здесь, собственно, я с теми, кому принадлежу, с Ноделем… Полюбуйся на него — разве он не чудо?

— Ол райт, Изабелл! — сказал американец и крепко пожал ей руку, что вызвало в Бухгольце сильнейшую зависть.

— Ты пойдешь со мной в его студию, ты должен увидеть его работы. Он большой художник, и я хочу, чтобы ты ему помог, слышишь?

— Ладно, как ты захочешь.

— О, дорогой старина Григорий. Бедняжка, ты выглядишь ягненком, попавшим в волчью стаю. Как ты себя чувствуешь?

— Я переживаю самую прекрасную пору моей жизни, Изабелл! — заверил американец, хотя по его лицу и по тому, как он держался, трудно было сделать такое заключение.

— Если так, иди в свой угол и кури там свою трубку, там Нодель повеселит вас, а мне еще нужно поболтать с этим маленьким чертенком, — она показала на Двойру, — когда подойдет время, я тебя позову.

И она опять уселась секретничать с Двойрой.

Нодель между тем действительно творил невероятное. Он уже перецеловал всех девушек, потом устроил так, что другие их целовали. Перемешал все пары так, что они запутались — не знали, кто кому принадлежит… Нодель не переставал кричать на мужчин, на влюбленных, что они эгоисты, держатся частной собственности, лишают своих девушек «веселой поры». А может, ей хочется целоваться с другим парнем? Почему ты запрещаешь? Будь добр — пусть она целуется с тем, кого ее сердце желает. И таким образом, не желая того и не думая, он вызвал множество «трагедий». Теперь он втянул всех в пляску. Среди степенных англосаксов он был точно ртуть, носился как вихрь, довел до того, что даже холодному американцу Григорию пришлось исполнить с мадам Солейко дикий цыганский танец…

Бухгольца охватило лихорадочное желание как можно скорее привести всю компанию к себе в студию. Еще никогда в жизни так не хотелось ему, так не жгло его желание блеснуть перед кем-нибудь своей работой, как теперь перед мисс Фойрстер. Он хотел выиграть в ее глазах, чем-нибудь возвеличиться, похвастать самым большим, чем обладает, — своим искусством. Если бы это было возможно, он, кажется, в одно мгновение создал бы что-нибудь такое, что захватило бы ее, привело в восторг. И так как уже действительно занимался день, он потащил все общество к себе в студию, да и пора было — даже из цыганской харчевни их изгнали.

Бухгольц впереди всех нетерпеливо взбежал по лестнице к себе в студию. Все счастье своей будущей жизни он отдал бы в этот момент за то, чтобы возвыситься в глазах мисс Фойрстер. Он содрал тряпки с окна. В окно начал просачиваться странный серый свет — смешенье дня и ночи. Бухгольц одну за другой расставил свои скульптуры — «Самсона», «Адама», впереди была его новая работа «Мать». В серых сумерках раннего утра фигуры приобрели фантастический облик, контуры были расплывчаты, и казалось, что статуи плывут в потоке серых теней, которыми полнилась атмосфера студии, что они, словно сфинксы, поднимаются из туманных облаков. Поражая своей могучей силой, стоял «Самсон», смеясь и резвясь как ребенок; свои шесть пар рук простер ввысь мистический «Адам»; «Мать» со своеобразно вылепленными ногами, с бесстрашным вызывающим взглядом была как героиня, вставшая на чью-то защиту. И все они выглядели как боги, как старые боги, которым некогда поклонялись люди.

Бросалась в глаза смелость, лишенная колебаний бестрепетная твердость и первобытная сила художника, создавшего эти произведения, точно по божьему велению, — даже Мошкович и Фрейер теперь умолчали о своих прежних критических высказываниях. Нодель сразу же решительно заявил, что «это величайшие произведения двадцатого столетия» и что «они совершат революцию в искусстве». Холодный американец ничего не сказал, он только спросил Бухгольца, «что это за школа, классическая или модернистская?», — на что Бухгольц ничего не мог ответить. А мисс Фойрстер, которая долгое время молчала и разглядывала скульптуры с восхищенным пылающим лицом, подошла к Бухгольцу, взяла его за обе руки и сказала, крепко пожимая их:

— Ты великий художник, ты обладаешь первобытной силой, как бог.

Бухгольц молчал, только неотрывно смотрел на нее, впервые смотрел ей прямо в глаза. Нижняя губа у него дрожала от волнения, зубы стучали. Забывшись, он задержал ее руку в своей.

Мисс Фойрстер под его взглядом покраснела, отвела от него глаза и легко выдернула свои гладкие маленькие пальцы из его большой руки. Но Нодель, который все заметил, сказал:

— Поцелуйте его. Вы непременно должны его поцеловать. Он заслужил это… Он великий художник!

Мисс Фойрстер зарделась и со смехом сказала:

— Я вовсе не уверена, что он этого хочет…

— Вы же видите, что он сохнет по вас. — Нодель сдвинул их головы и продолжал настаивать: — Целуйте его, вы должны его целовать. Он заслужил это.

Бухгольц с упоением вдыхал запах, шедший от ее тела, запах гвоздики, и пьянел.

Оба они покраснели, чувствовали себя как юнцы, и сердца у них учащенно бились.

Мисс Фойрстер однако тотчас нашлась. Она отвернулась, подошла к Григорию и обняла его.

— Дорогой Григорий, ты должен это сделать. Ты обязан это совершить, ты обязан совершить это ради меня. Ты сделаешь хорошее, полезное дело.

— Ол райт, Изабелл, — сказал хладнокровно Григорий и достал записную книжку, — выдай мне эту «историю»…

Мисс Фойрстер уселась с ним рядом и раскрыла ему всю простоту и силу произведений Бухгольца.

— Ты не понимаешь, Изабелл, какой мне нужен материал. Ты дай мне «событие»… Сколько ему лет? — Он показал на Бухгольца. — Что он делал до этого?..

— Этот парень, — показал на Бухгольца Мошкович, — будучи голодным, не имея куска хлеба в доме, сбросил с лестницы мецената, предложившего ему компромисс— продать свое искусство за деньги, делать то, что ему, скульптору, не по сердцу.

— Вот это материал! Первоклассная история для первой полосы газеты, — произнес американец и впервые по-настоящему воодушевился, — голодный артист сбрасывает со всех ступенек мецената, не соглашаясь пойти ни на какой компромисс в ущерб своему искусству — вот это история!

Григорий уселся и стал лихорадочно записывать в свою книжку…

Когда они расходились, был уже день. Фрейер подошел к мисс Фойрстер и вдруг, ни с того ни с сего, спокойно сказал ей:

— Я не несу ответственности за все то, что он, — Фрейер показал на Ноделя, — творил весь вечер.

— Идиот! Я отвечаю. Я сам отвечаю за все! — ударял Нодель в свою тщедушную грудь.

Глава четырнадцатая

Успех

Спустя несколько дней в воскресном номере одной из крупнейших нью-йоркских газет появилась статья о Бухгольце. Статья была больше посвящена жизни Бухгольца, чем его искусству, а заголовок тянулся над всей полосой: «Крупнейший нью-йоркский художник живет в неизвестности на чердаке». В статье было перечислено все, что Бухгольц делает, как он зарабатывает на жизнь днем, работая в прачечной на Ист-Сайде, а ночью лепит из глины свои великие художественные творения. Он не учился ни в какой школе, все делает по собственному побуждению, и его произведения отличаются невероятной первобытной силой. Само собой разумеется, статья не преминула сообщить и о том, как дельцами и меценатами были сделаны ему различные предложения и как он всех их выставил за дверь, хотя сам терпел голод и прибегал к тяжелому физическому труду, чтобы поддержать свое существование. А его молодая красивая жена — не было опущено и это — вынуждена работать на фабрике только потому, что деловые предложения шли вразрез с его художественными убеждениями. И при этом был подробно описан скандал с одним «дельцом», которого Бухгольц спустил со всех ступенек. Статья была иллюстрирована фотографиями Бухгольца, его студии и его работ. Этими фотографиями, кстати сказать, снабдила своего друга Григория мисс Фойрстер. «Самсон», занимавший всю длину газетной полосы, производил сильное впечатление. Остальные оттиски получились менее удачно — были расплывчаты. Заканчивалась статья призывом: «Кто поможет крупному американскому художнику получить известность, устроив выставку его высокохудожественных произведений?»

В тот же самый день Бухгольцу нанес визит директор «фламандских художественных галерей» мистер Дэйвидсон, визит, некогда обещанный Мошковичем. Это был худой, подвижный, небольшого роста еврей с крупной бриллиантовой шпилькой в галстуке. Все было точно так, как предрекал Мошкович, — мистер Дэйвидсон хотел «единым махом» скупить все произведения Бухгольца, не только те, что уже созданы им, но и те, которые он создаст в течение ближайших десяти лет. Говорил он о десятках тысяч долларов; говорил, что поведет Бухгольца в Белый дом, добьется расположения самого президента «Юнайтед стетс»; говорил, что Бухгольц получит заказы на бюсты от «Рокфеллера, Джейкоба Шифа и других крупных миллионеров». Тут же, сразу, вынул он контракт и предложил Бухгольцу подписать. Но мисс Фойрстер была настороже и наказала Бухгольцу не подписывать никаких бумаг, пообещав, что сама раздобудет для него подходящий людей.

Через несколько дней пришли другие, осматривали скульптуры Бухгольца, что-то шептали друг другу на ухо. Ему снова совали бумагу на подпись. Когда Бухгольц отказался, они ушли, и на некоторое время наступило затишье — больше никто с предложениями не являлся.

Прошла неделя, другая, и наконец пришла мисс Фойрстер в сопровождении одной леди и двух мужчин — в их числе был мистер Григорий, вызвавший всю эту шумиху. Они очень серьезно разглядывали скульптуры Бухгольца. Незнакомый американец оказался знаменитым критиком, знатоком искусств (мисс Фойрстер шепнула на ухо Бухгольцу, что это знаменитый мистер Дэйвис). Этот второй американец был так же неразговорчив, как и первый. Молча и долго разглядывал он скульптуры Бухгольца, ничего не говорил, и только при виде скульптуры Двойры («Матери», как ее назвал Бухгольц) его холодное лицо несколько потеплело, в глазах появился блеск. Свое восхищение этой работой он выразил тем, что из выкуренной трубки высыпал пепел и набил ее свежим табаком. Он долго и серьезно любовался статуей, разглядывал со всех сторон, и наконец, обратившись к незнакомой миссис — пожилой женщине с загорелым от солнца лицом (Бухгольц все удивлялся — как могло ее лицо зимой загореть под солнцем), сказал, что перед ними, без всякого сомнения, самостоятельный первоклассный талант своеобразной первобытной силы, обладающий могучим глубоким чувством и интуицией, но лишенный школы, незрелый, и по этой причине его сила зачастую находит грубое воплощение.

Потом он беседовал с Бухгольцем, расспрашивал, где он учился… Узнав, что Бухгольц, собственно, не посещал до этих пор никакой художественной школы, только учился недолго рисованию в вечерней школе еврейского просветительного учреждения, мистер Дэйвис снова обратился к пожилой леди:

— Немного Европы — Рима, Парижа — вот все, что этому молодому человеку нужно… Ему необходимо повидать, что другие сделали до него, — пусть ему всякий раз не кажется, что он открывает Америку. — Мистер Дэйвис дружески улыбался Бухгольцу.

— А что вы думаете о выставке этих его вещей? — мисс Фойрстер спросила мистера Дэйвиса так, как спрашивают врача о больном.

— Конечно, эти вещи — художественные произведения, особенно фигура девушки… Хотя в мужестве и вере у него недостатка нет, у него их, пожалуй, избыток… Немного больше сомнений, молодой человек! — обратился он к Бухгольцу. — Надо только, чтобы выставка не вскружила ему голову, — добродушно предостерег он Бухгольца.

Гости весьма сердечно распрощались с Бухгольцем и Двойрой. Пожилая леди с так рано загоревшим под солнцем лицом пожелала Бухгольцу счастья и, прощаясь, сказала ему, что «он должен быть благодарен мистеру Дэйвису за его добрые советы» и что «они подумают над тем, что можно для него сделать». Мистер Дэйвис тепло пожал ему руку и сказал:

— Америку еще предстоит открыть, ты в этом убедишься в Риме, в Флоренции, в Париже.

Бухгольц не понимал, что он имеет в виду. Но мисс Фойрстер, прощаясь с Двойрой, очень сердечно обняла ее и радостно шепнула на ухо:

— Плохие семь лет миновали, маленькая Двойра, теперь начинаются хорошие семь…

Через несколько дней мисс Фойрстер принесла радостную весть. Посетившей их леди, известной благотворительнице в Ист-Сайде, по рекомендации знаменитого критика-искусствоведа мистера Дэйвиса удалось получить для Бухгольца у знакомого еврея-филантропа, покровительствующего развитию искусства в Нью-Йорке, стипендию в пять тысяч долларов на двухгодичную поездку в Европу («Чтобы могла поехать и маленькая Двойра», — добавила она с радостью). Мистер Дэйвис заинтересовал также выдающуюся художественную галерею на Пятой авеню, и там будет устроена выставка работ Бухгольца. И все это — благодаря статье Григория в газете. Мисс Изабелл со всем воодушевлением энтузиаста рассказывала подробно, как сначала при помощи статьи Григория удалось разыскать представителя общественной благотворительности, как этот «общественный деятель» нашел миллионера, как этот миллионер направил к Бухгольцу мистера Дэйвиса, чтобы тот высказал свое мнение о скульптуре. Результатом всего этого явилось письмо мистера Дэйвиса и леди к мисс Фойрстер, в котором они просят ее сообщить Бухгольцу об успешности их усилий.

— А теперь, моя маленькая Двойра, хватит с тебя фабрики, конец поискам работы и всяким другим волнениям. Вам предстоит теперь Европа, Рим, Флоренция, Париж… В Париже — с тем, кого любишь! Ну, нравится это тебе? — радостная, спрашивала она Двойру.

Двойра не отвечала. Ее охватила какая-то непонятная грусть, и она молчала.

— Ты молчишь? — недоумевала мисс Изабелл.

— Не знаю, — ответила Двойра. — Я понимаю, что это большое счастье для Бухгольца, но меня это не радует, мисс… Меня это почему-то печалит…

— Почему?

— Я хотела бы, чтобы все пришло иным образом… Я совсем иначе все представляла себе, — говорила Двойра, — совсем иначе…

— Во всяком случае, Париж очень красив, и тебе понравится, — сказала мисс Фойрстер несколько раздосадованно.

— Я знаю, я так вам благодарна! Мы вам так многим обязаны. Вы для нас так много сделали! — Двойра, растроганная до слез, жала ей руки.

— Не беспокойся, из Парижа ты меня поблагодаришь! — сказала мисс Фойрстер и, надев жакет, покинула студию, как показалось Бухгольцу, немного холодно и обиженно.

— Почему ты это сделала? Почему? Почему? — взволнованно метался по комнате Бухгольц после ухода мисс Фойрстер.

— Не знаю, я так чувствовала, — оправдывалась Двойра, сознавая свою вину.

Бухгольцу все еще не верилось, что пришел «крупный выигрыш» (так назвал он свой успех), не потому, что сомневался в достоверности рассказа мисс Фойрстер. Все, что исходило из уст мисс Фойрстер, было для него святыней, уже само по себе одно то, что она здесь была и все это рассказала, что она интересуется им, думает о нем, — в его глазах сейчас имело большую ценность, чем этот самый «крупный выигрыш». Но, как всегда, что-нибудь непременно случится, сказал он себе, и все будет испорчено. Произойдет какая-нибудь беда.

— На мое несчастье потонут пароходы этого филантропа, и он станет нищим. Разве угадаешь? Вдруг среди ясного дня разразится война, землетрясение, и Нью-Йорк провалится в преисподнюю. Чтобы расстроить мое счастье, злой дух готов совершить любое — даже мировую катастрофу, только бы мне не выпала удача, — сказал он.

Но в одно прекрасное утро, в такое роскошное весеннее утро, когда приваливают великие удачи (как это описано в книгах), почта доставила ему конверт, а в нем чек на целых пятьсот долларов (Бухгольц не верил своим глазам), а еще в нем была записка секретаря филантропа, гласившая, «что деньги посланы ему на подготовку к путешествию». Кроме того, просили сообщить конторе, как ему желательно получать деньги — каждые три месяца или каждые полгода.

Когда Бухгольц получил письмо с чеком, Двойры не было дома, она была на работе. В первую минуту он был так ошеломлен, что, накинув пиджак, побежал к Двойре на фабрику. На улице его встретили свежий молодой весенний ветер и такое праздничное сияние солнца, что все улицы приобрели праздничный вид — высохли тротуары, исчезли вчерашние лужи; последние следы зимы стерлись. Бухгольцу представлялось, что выставки в витринах открытых магазинов, уличное движение — всё-всё, что на улицах происходит, совершается не из торгового расчета, не из деловой корысти, а забавы ради, праздничности ради. Он несся по улицам, точно ветер, и рукой сжимал в кармане письмо с чеком. Ему хотелось всех остановить, всем рассказать о необычайном событии, показать чек — он чувствовал себя богаче всех; ему казалось, что на деньги, которые у него в кармане, он может купить весь мир.

В его сердце пробудилось желание. Ему на минуту почудилось, что не к Двойре бежит он, а к мисс Фойрстер — он позовет ее, и она пойдет рядом с ним по улицам; на Пятой авеню будут вместе ходить по магазинам, закупать необходимые к их совместной поездке в Европу вещи — чемоданы, сорочки, ботинки, чулки; вместе пообедают сегодня в первоклассном ресторане, а вечером пойдут в театр и будут сидеть друг возле друга — он будет ощущать на себе ее дыхание, а может, держать ее за руку, сжимать ее руку… Он резко остановился, отбросил от себя эти мысли и стал себя ругать:

— Что я за ничтожный парень! Что за подлец! О чем я думаю? Как я смею?

Но и ругая себя таким образом, он ощущал благоуханное дыхание мисс Фойрстер, запах алой гвоздики, идущий от ее нежно-розовой груди…

Одним прыжком он, оказался на фабрике и вызвал Двойру.

— Тебе нужно сейчас же идти со мной! Оденься и — идем!

— Что случилось? — испуганно спросила Двойра.

— Вот это! — Он показал ей письмо с чеком.

Двойра не усмотрела в этом необходимости бросить работу.

— Я вечером приду домой, и мы подумаем обо всем, что нам предстоит делать, — сказала она.

Ее хладнокровие рассердило его. Он хочет сегодня устроить себе праздник, а она омрачает его. И Бухгольц закричал:

— Я не хочу, чтобы ты работала! Ты не должна больше работать! Мне неудобно, что ты продолжаешь работать!

Она пожалела, что разрушила его радость, и, глядя ему в глаза, улыбалась, словно искала примирения. Она заявила на фабрике, что уходит сегодня раньше срока, оделась и вместе с ним вышла на улицу.

— Ну, что же мы будем делать прежде всего? С чего начнем? — добродушно сказала она и, прижимаясь к нему, улыбнулась, как в старые добрые времена, стремясь привести его в хорошее настроение.

— Прежде всего мы ничего не будем делать! Будем бродить по улицам, как когда-то, и заглядывать в витрины, будто у нас вовсе нет денег. А если нам что-нибудь очень, очень понравится, мы купим! А? — Он радовался, как ребенок.

— Нет, Хаскл, прежде всего мы купим большой, большой букет цветов и повезем мисс Фойрстер, — сказала Двойра, — ведь все это сделала она.

— Да, Двойра, да, — с воодушевлением воскликнул растроганный Бухгольц, прижав к груди Двойру прямо на улице, — попросим ее, чтобы и она пошла с нами, все вместе, втроем, пойдем по улицам, а?

Двойре почему-то стало грустно, без особой причины, как ей показалось, и она опустила голову. Бухгольц этого не заметил. Его так воодушевила мысль взять с собой мисс Фойрстер, что он заторопился.

— Идем, Двойра, скорей, нам еще нужно обменять чек, у нас ведь нет денег.

Из благодарности он обнял Двойру.

— Как я люблю тебя! Я так тебя люблю! — посреди улицы гладил он ее волосы…

Глава пятнадцатая

В тенетах счастья

Бухгольц был всецело поглощен своей выставкой. Мисс Фойрстер много помогала ему. Он обо всем советовался с ней и поэтому, само собой разумеется, мало бывал дома и много с мисс Фойрстер, что представлялось Двойре очень естественным. Ведь мисс Фойрстер так много понимает в искусстве, сказала себе Двойра. В ней не было зависти к мисс Фойрстер. Признавая во всем ее превосходство, она слишком почтительно относилась к ней, чтобы подозревать что-либо или завидовать. Только себя корила Двойра, что не может Бухгольцу помочь, не может быть с ним все дни, как та, другая…

Само собой разумеется, Двойра не работала, как ни порывалась вернуться к работе. Да, она мечтала вернуться к работе, — во-первых, потому, что жизнь без работы представлялась ей скучной, а во-вторых, ей все не хотелось верить, что она вправе позволить себе не работать, ей казалось, что она бессмысленно проводит свои дни. Но Бухгольц устраивал такие скандалы, что ока не смела ни единым словом обмолвиться о своем желании вернуться на фабрику, избегала упоминать об этом.

— Мы ведь собираемся уехать. Как долго, ты думаешь, мы еще тут будем жить? Только до выставки. Надо готовиться к поездке, — неустанно втолковывал он ей.

И то ли Двойра не могла поверить в такое счастье, то ли какое-то предчувствие подсказывало ей это, но она знала, что с Бухгольцем не поедет — что-то непременно стрясется, и она словно ждала этого. Она боялась думать об этом, и уж во всяком случае то, что взаправду кончились ее трудовые дни и для нее начинается новая жизнь, — в ее представлении никак не укладывалось. А почему — она сама не знает. У нее не было никаких оснований сомневаться в намерениях Бухгольца или кого-нибудь в чем-либо подозревать. Отношение Бухгольца к мисс Фойрстер представлялось ей настолько естественным, что она сама, как и Бухгольц, питала к этой мисс чувство восторженного уважения и благодарности. Почему же ей так грустно? И почему это — сколько Бухгольц ни говорит о планах их совместной поездки в Европу, она не может поверить, что все это на самом деле сбудется, и вовсе не собирается заняться приготовлениями к путешествию? Словно бедность, в которой она жила до последнего дня, положила на нее свою тяжелую руку и сказала: «Я не выпущу тебя из моей власти…»

Дни безделья и ожиданья были для нее самыми отвратительными, — самыми злополучными. Бухгольц не понимал, что с ней. Он шагал, сияя под солнцем счастья, которое начало светить ему, а она, как плакальщица, сидела, тихая, молчаливая. Знакомая веселая улыбка, всегда так радовавшая его, исчезла с ее лица. Печальный отблеск этой улыбки светился теперь только на маленьких губах, словно сведенных для плача… А глаза ее в эти дни стали еще больше, блестели еще ярче, стали выразительней, чем всегда.

Темпераментный Бухгольц чувствовал себя маятником между мисс Фойрстер и Двойрой. В его сердце ни на миг не прекращалась борьба между ними, с тех пор как он новыми глазами увидел мисс Фойрстер. Напрасным оказывалось каждое его решение, каждый святой уговор с самим собой, все самобичевания, все самооправдания. Бухгольц был не такой человек, чтобы выполнять всякие решения. Он оказывался там, где в конечном счете оказывалось чувство… Едва он делал какой-либо вывод и принимал определенное решение, как являлось чувство к другой и точило его. Если он целиком предавался Двойре и вычеркивал для себя всякую иную возможность, являлась тоска по любви и до смерти грызла его сердце… Мир казался ему мертвым, жизнь — лишенной интереса, потерявшей вкус. Что может быть за счастье без этого страстного влечения к благоухающему телу мисс Фойрстер?.. И если он, опять-таки полностью, отдавался этому чувству, подступали не только раскаянье и жалящие укоры совести, но и такая пустота, такая нагота, что его охватывал ужас. Земля, казалось, уходила из-под ног. И он поспешно бежал утвердить почву под ногами тем, что предавался своей любви к Двойре…

— Почему не обе? Мое чувство к ним ведь так правдиво, так понятно!

Но каким образом? Этого он не мог увидеть. Ни Двойра, ни мисс Фойрстер не принадлежали к тем, кто был бы рад довольствоваться половиной…

— Почему это так? — спрашивал он себя. — Почему люди так несчастливы, что не могут себе разрешить всей душой предаться счастью?.. А ведь так хорошо могло бы быть! — Он спрашивал себя о том, о чем спрашивали многие до него, и не мог найти ответа…

Всякий раз, когда Бухгольц приходил домой после встречи с мисс Фойрстер, его сердце и совесть были очень чутки к Двойре. Сегодня мисс Фойрстер была с ним очень хороша. Они вместе обсуждали, как расставить скульптуры в художественной галерее, после посещения которой провели время за чаепитием в роскошной чайной. Она ему улыбалась. Он чувствовал ее аромат и был как никогда счастлив. Придя домой (после того как мисс Фойрстер послала его к «маленькой Двойре»), он застал Двойру одиноко сидящей в полутемной студии. Когда Бухгольц увидел ее, печально плывущую среди теней на стене, что рассказало ему о душевном состоянии Двойры больше, чем ее облик, его охватило такое теплое чувство к ней, что он подошел и сказал с нежным укором:

— Почему ты сидишь одна в темноте?

— Ничего. — Она попробовала улыбнуться, заглянув ему в лицо.

Бухгольц увидел в ее глазах то, что Двойра безуспешно пыталась скрыть.

— Ты плакала, — он обнял ее, поцеловал в глаза и ощутил соленый привкус слез, — почему ты плакала?

— Ничего, просто так, хотелось плакать, — уверяла она его, улыбаясь сквозь слезы.

Бухгольц был так растроган, что в этот же миг принял святое решение и сказал себе раз навсегда: никто, кроме Двойры, для него больше не существует — на веки вечные… Она его суженая, его жребий, его счастье. В этот миг он вспомнил, что она для него означает, вспомнил ее глубокую преданность ему и со всей нежностью, какой только обладал, когда чувство и темперамент пробуждались в нем, принялся убеждать ее в том, в чем убеждать ее и не следовало.

— Я купил чемоданы к нашей поездке, а ты сидишь и плачешь!

— А я не знаю, поеду ли я, Хаскл, дорогой, — сказала она.

Бухгольц опустился на пол и уселся у ее ног.

— Почему ты так думаешь, Двойра? Скажи!

— Не знаю, почему… Мне сердце так говорит.

— Твое сердце… Твое сердце — мой злейший враг. Мне хочется вырвать его, вот так!

Двойру не мог не рассмешить тон, каким он это сказал.

— И я поеду без тебя? Тронусь с места? Они могут спрятать свои деньги. Я лучше буду высекать надписи на памятниках, бревна таскать.

Двойра молчала.

Он взял ее за руки, заглядывал в глаза, умолял, в его голосе звучала глубокая сердечность, к чему она никогда не могла остаться равнодушной.

— Двойра, Двойра. — Он звал ее, как ребенок зовет «мама», и глядел ей в глаза.

— Чего ты хочешь?

— Почему ты так говоришь? Почему ты так думаешь? Разве я виноват в этом? Разве я сделал что-нибудь дурное? Скажи!

Его вопрос прозвучал для нее так невинно, так по-детски, что в ее сердце пробудилось к нему материнское чувство.

— Нет, — качала она головой, улыбаясь совсем серьезно.

— Почему же ты так говоришь? Чего стоит моя жизнь без тебя? Кто я без тебя? Ведь все это ты из меня сделала, ты вернула мне все, что во мне есть, ты заставила меня поверить в себя! — Он припал к ней головой, сильными руками обнял ее ноги.

Она подняла его голову с колен и серьезно заглянули ему в лицо своими большими заплаканными глазами.

— Все, что ты говоришь, правда, Хаскл?

— Что я без тебя, Двойра? — Он снова уткнул лицо в ее колени.

— Хаскеле, Хаскеле! — Она водила пальцами по его густым волосам, и на них падали ее слезы.

— Почему же я так грустна? Я должна быть веселой! — говорила она как бы про себя.

— Если бы ты меня любила, ты бы радовалась, Двойра. Мы оба уезжаем в Европу. Понимаешь или нет? Мы оба…

Она склонилась головой к его голове и укачивала себя, как укачивают ребенка.

— Хаскеле, Хаскеле, — говорила она, — но только «мы оба», одни?

— Мы оба, мы оба, и больше никто, только мы оба, — повторял он.

Она съежилась в его объятиях.

И снова началась ночь страстного забвенья, когда казалось, что звездное небо просвечивает сквозь потолок комнаты. Он снова носил ее на руках, сидел полуголый возле ее обнаженных ног, в ярких живых картинах изображал их будущую жизнь — они вместе едут по морю, живут в Париже, в маленьком домишке, на одной из улиц, где живут художники, вместе бродят по парижским бульварам, вместе сидят в кафе с художниками, съехавшимися со всего света… Объездить Европу, посмотреть музеи, огромные старинные города… Дна года, два года без забот, два года сиянья и радости. Они видели, себя двумя каплями света в океане счастья… В Париж! Париж сверкал, лучился, светил издалека, из будущего Бухгольца, как светлячок из глубины ночи…

Почему же нет? Она начала убеждать себя… Казалось, что Двойра на одну минуту напряжением воли прогнала нищету, мрачно дышавшую над ней, властным усилием сбросила со своих плеч долг, тяжелым бременем лежавший над ней. «Почему нельзя мне иметь право на счастье? Почему оно не положено мне, как другим?..»

И Бухгольц ее тащил, тащил из тоски и отчаянья волшебными творениями своего воображения.

Он рисовал перед ней будущее — вот он работает над крупными произведениями, вокруг обстановка беспечности, атмосфера подлинного искусства, он проникнут воздействием виденных им великих художественных произведений, подбодрен к творчеству воодушевлением Двойры — и рождаются крупные творения.

— Ты вдохновляешь меня своим воодушевлением, твоей верой в меня. Я был уже совсем ничем, а ты пришла и мне указала на меня. Когда никто в меня не верил, ты верила в меня.

Этого она уже не смогла выдержать. Из ее глаз снова брызнули слезы.

— Почему же так пугается мое сердце? Почему я не верю, что так будет? — сказала она, вопрошающе простирая руки.

— Верь, верь, верь! — Он целовал ее заплаканные глаза.

— Либо будет так, либо ничего не будет. — Бухгольц поднялся и произнес это так торжественно, словно давал священную клятву.

И Двойра верила.

Назавтра он ее от себя не отпускал. Рано утром заставил одеться, выйти вместе с ним и сделать нужные покупки на дорогу (что он до этого дня, собственно, забывал делать). Он покупал платья, белье, заставлял Двойру покупать нужное и ненужное. Радовался каждой покупке, доказывал необходимость и полезность каждой вещи в поездке. Под воздействием его слов, его радости Двойра понемногу начала сживаться с мыслью о своей поездке. Колдовская сила его речей прогнала все сомнения, и ее отчаяние растаяло. Предстоявшая новая жизнь высылала свои светлые лучи, помогавшие вовлечь ее в иной мир, к которому, Двойра это чувствовала, она не имеет отношения…

После всех покупок Бухгольц взял ее с собой в галерею, где спустя несколько дней должна была открыться его выставка. В галерее они уже застали мисс Фойрстер. Она стояла с несколькими репортерами газет, превозносила перед ними произведения Бухгольца, и ее маленькие белые зубы светились в любезной улыбке.

Двойра смотрела на нее, видела, сколько она делает для Бухгольца, и думала, какая она, мисс Изабелл, хорошая и как она, Двойра, ей благодарна. Только не знала Двойра, как ей свою благодарность выразить. Она держалась поодаль, чувствовала себя чужой и затерянной в больших роскошных комнатах, где стоили произведения Бухгольца. Но мисс Фойрстер заметила ее, подошла, обняла, увела в уголок и спросила:

— Ну, как, маленькая Двойра, ты готова к путешествию?

— Да, Бухгольц покупает мне всякие вещи, — отвечала Двойра растерянно, — но я не знаю… Мне кажется….

— Что, маленькая Двойра?

— Не знаю, чем я это заслужила, — сказала Двойра.

— Заслужила, маленькая Двойра, заслужила. Ты тяжело трудилась ради этого.

Двойра была растрогана ее словами. Она посмотрела на мисс Фойрстер и вдруг проговорила, не раздумывая:

— Вы должны ехать с Бухгольцем в Париж. Вы такая добрая, такая добрая.

— Я? — Мисс Фойрстер растерянно смеялась. — Меня Бухгольц не возьмет с собой. Не я его возлюбленная, о, маленькая, славная девочка! — Растроганная мисс Фойрстер обняла Двойру.

Глава шестнадцатая

Выставка

Наступил большой день, день выставки. Газета, открывшая Бухгольца, была заинтересована в большом успехе выставки. Критик-искусствовед мистер Дейвис безусловно был в числе приверженцев Бухгольца. Благодаря этому на выставку явилось много публики. Выдающиеся люди, художники, поклонники искусств, эстеты, критики и просто интеллигенты — все жаждали увидеть новую крупную звезду, взошедшую над Ист-Сайдом. Были здесь и некоторые общественные деятели, политики Ист-Сайда, которые были не прочь сделать из выставки «доходное дело». Наконец, на своем вместительном автомобиле подъехал сам филантроп, давший Бухгольцу стипендию, в сопровождении секретаря и леди «сошл-воркер»[108]. Все уже знали, что миллионер посылает художника на два года за границу, пытались польстить миллионеру и были счастливы, если он отвечал им улыбкой.

Как всякая «новооткрытая звезда», Бухгольц еще не имел врагов, все были прекрасно расположены к новому художнику и старались перещеголять друг друга в выражении восторга.

Галерея была празднично декорирована пальмами и цветами, об этом позаботилась мисс Фойрстер. Среди пальм возвышался «Самсон» со своими могучими плечами, мускулистой спиной, крепкой грудью и наивным смеющимся лицом; затем стоял «Адам» со своими распростертыми руками, которым посетители пытались дать самые различные символические истолкования; за ним следовали другие, небольшие изваяния — головки, детали; а на переднем плане, установленная среди крупных хризантем, высилась «Мать», которая, казалось, выходит из цветов. Здесь, под обильным дневным светом, лившимся через стеклянную крышу, статуя обрела должную выразительность. Эта девушка со свободным дерзновенным лицом, которая теперь достаточно явственно выдавала свое сходство с Двойрой, с распущенными вьющимися волосами и выглядывающими из прядей волос большими глазами словно шагала, неся впереди себя свой небольшой, но тугой ядреный живот, остро выдававшийся, как у беременной… Зная о своей беременности, гордо несла она свой живот впереди себя… Глаза ее, открытые, глядели смело и независимо, точно она чем-то кичилась. Маленький рот был сжат, губы сведены в горестную гримасу, будто от предчувствия боли родовых схваток… И тут взгляд смотревшего падал на ее широко, дугой расставленные ноги — вот-вот выронит она ребенка… Само собой разумеется, всем больше нравился «Самсон» — он был понятен, но знатоки и критики говорили, что «Мать» — гениальное произведение. Так писали газеты, это доказывал и знаменитый критик-искусствовед мистер Дейвис. Все подолгу останавливались у этой фигуры и, боясь выдать свою некомпетентность, выражали свое восхищение и изумление.

Хозяйкой выставки была мисс Фойрстер. У нее это получалось естественно, как нечто само собой разумеющееся. Одетая в синее бархатное платье с глубоким вырезом, откуда брал начало темно-розовый свет, шедший от ее красивой полной груди, обнаженной небольшой шеи и прекрасной, гордой головы, гладко причесанной, с прямым и резко очерченным пробором. Обнаженные до плеч руки говорили о цветущей пышности тела. Китайские ножки в маленьких туфельках и светлых шелковых чулках легко двигались, когда она с чарующей улыбкой принимала гостей, водила их от скульптуры к скульптуре, где требовалось — объясняла и растолковывала, и где нужно было — молчала. Смущенного, молчаливого художника, который с бьющимся сердцем стоял, растерянный, в углу, не зная, куда девать свои большие руки (ему было неудобно в новом костюме, сегодня впервые надетом, и тесно в новых ботинках, из-за чего он непрерывно переступал с ноги на ногу), она вытаскивала из укромного уголка и представляла, кому следовало, и не представляла, кому не следовало… И когда филантроп выразил желание увидеть художника и пожелать ему счастья, мисс Фойрстер подвела Бухгольца к миллионеру, который стоял с мистером Дейвисом (он был провожатым богача по выставке), и сказала с многозначительной улыбкой:

— Вот это наш художник, гордость Ист-Сайда. — Великолепная улыбка, которой умеют улыбаться богачи, получилась у нее удивительно естественно, блестящие маленькие зубки сверкнули, и она кокетливо вскинула голову.

Бухгольц покраснел. Но чувствовал он в это время лишь обнаженную руку мисс Фойрстер в своей руке, вдыхал запах гвоздики, шедший от ее груди, и это значило сейчас для него больше, чем вся выставка вместе с миллионером-филантропом. Если бы можно было сбросить с себя эти тесные ботинки, думал он, и сорвать этот жесткий воротничок, который давит шею, было бы совсем хорошо, больше ничего бы и не нужно.

Филантроп подал ему руку, пожелал счастья и выразил надежду, что Бухгольц с пользой употребит время, которое проведет в Европе.

Бухгольц молчал, лишь кивал поддакивающе головой.

— Я буду всякий раз рад слышать о вашем прогрессе, — добавил миллионер.

Бухгольц молчал и продолжал поддакивающе кивать головой.

— А по возвращении вы найдете вашего «Самсона» в моих садах в Лонг-Бренче. Об этом распорядится мистер Дейвис. Вы, надеюсь, не будете этим огорчены.

Бухгольц смотрел на него, широко раскрыв глаза.

— Для мистера Бухгольца, для такого молодого художника, как он, несомненно большая честь — иметь свое произведение среди вашей прославленной коллекции, — растроганно ответила мисс Фойрстер. Бухгольц утвердительно кивал головой.

Миллионер подал скульптору руку, пожелал ему «бон вояж»[109] и покинул выставку.

Мисс Фойрстер оставила Бухгольца и подошла к репортерам, чтобы с восторгом рассказать им новости, и вскоре всему залу стало известно, что миллионер купил «Самсона» для своего сада в Лонг-Бренче. Новость эта вызвала большое удовлетворение среди посетителей выставки, все желали Бухгольцу счастья, а заодно желали кое-чего и мисс Фойрстер…

Мисс Фойрстер вернулась к Бухгольцу, который снова спрятался в свой уголок, и положила ему на плечо свои обнаженные легкие руки.

— Вы, кажется, родились в шелковой сорочке, Бухгольц, — сказала она с искренней радостью, — сразу же, на первой выставке, иметь такой успех!

Бухгольц словно бессознательно протянул ей руку, она охотно подала ему свою и растроганно сказала:

— Поздравляю вас от всей души. Верю, что вы все это истинно заслужили.

Бухгольц задержал ее маленькую руку в своей и смотрел на ее пальцы.

— Ваша душа поселилась на кончиках ваших пальцев, — сказал он, ободренный успехом.

Она осторожно, не спеша, вытащила свои маленькие прохладные пальцы из его теплой руки и покраснела.

Тут она вдруг заметила, как маленькая Двойра стоит, забившись в уголок, и смотрит на них. Она поспешно бросилась к ней:

— Где ты была? Я тебя все время разыскиваю!

Двойра, собственно, не хотела идти на выставку. Она предчувствовала, что испытает там только отчужденность и неловкость. Разве она не радовалась успеху Бухгольца? Разве она не ждала этого? Разве не надеялась? Не верила, что этот день наступит? А когда этот день пришел, ей хочется спрятаться от него. Но Бухгольц был с самого утра так взволнован и так просил ее прийти, что у нее не хватило духу отказать ему. Он чувствовал себя покинутым, потерянным, не знал, как все получится. Ему казалось, что выставка окажется страшным провалом, что люди, увидев его неуклюжую лепню, станут смеяться, тут только и станет видно, что он ничтожество. И хотя все зрители хвалили его работы, хотя и газеты уже писали о них, он все же не верил, что его работы действительно стоят похвал, что он не станет посмешищем в глазах людей. Он смотрел на Двойру. И она, почувствовав, что нужна ему, оделась — что бы ни случилось, она должна быть возле него. Она нарядилась, насколько это было возможно, надела новое черное шелковое платье, которое Бухгольц купил ей, повязала голову «цыганским» платком, который Бухгольц так любит, навешала на себя всяких ожерелий, причесала, насколько это удалось, свои густые локоны и пошла на выставку. Но, войдя в зал выставки, она увидела столько людей, столько важных лиц, что сразу же почувствовала себя здесь чужой и лишней. Бухгольца тут же оторвали от нее — он ведь обязан быть с этими «важными» лицами, а она забралась в уголок, чтобы никто ее не видел, и стояла там.

Она разглядывала мисс Фойрстер и видела, как та суетится, как красиво одета, как захвачена и живет выставкой Бухгольца, как принимает гостей, всем улыбается, настраивает всех на дружеский лад. Первое, что Двойра ощутила, это чувство благодарности. Ей думалось: почему она все это делает? Какая она добрая! Потом исподтишка подкралась и стала Двойру грызть зависть. И Двойре думалось: на что вообще понадобилась вся эта выставка? Ей припомнилась их прежняя жизнь, как она работала, а Бухгольц отдавал себя искусству. «Мы были бы счастливее без этого…» И досада брала — зачем вообще понадобилась эта затея?.. Но тут же, вспомнив о Бухгольце, спохватывалась и говорила себе: «Разве я могу спрятать Бухгольца для себя одной? Разве он сотворен для меня одной? Как я глупа!» Но с чувством зависти к мисс Фойрстер она не могла справиться. Да, она завидовала, завидовала тому, что мисс умеет так красиво одеваться, так складно говорить, любезничать, обходиться с людьми и столько помогать этим Бухгольцу. «А меня кто чему учил?» — говорила она и, вспоминая мир нищеты, из которого вышла, проникалась жалостью к себе.

Сердце ее загорелось, глаза начали сверкать. Но она сдержалась и стала себе выговаривать: «Какая я нехорошая! Она так много помогает Бухгольцу; она добыла для него пособие; она устроила его выставку; она благожелательно располагает к нему людей. А я плохо отношусь к ней, дурно думаю о ней». Но чувству зависти, что сделать все это для Бухгольца смогла не она, а другая, этому чувству она никакого противодействия не могла в себе найти. Оно всецело овладело ею, она покраснела и со злостью кусала губы.

— Все это не нужно было… Не будь этого, для Бухгольца, может, было бы гораздо лучше, — пыталась она себя уговорить.

Но в душе она знала, что это не так, что Бухгольцу это нужно, что не может художник без этого жить. Она видела его раньше… И видит теперь, как он, словно ребенок, радуется предстоящей поездке в Европу. Как он дрожал, готовясь к выставке, думал о ней целые ночи! И тут неведомо откуда выплыла мысль, от которой она содрогнулась. «Ведь мисс Фойрстер была бы хорошей женой для Бухгольца. Она была бы ему подмогой в жизни. А я, чем я могу ему помочь? Что я могу для него сделать? Все, что я могла, я уже сделала. Теперь я ему уже не нужна, и он будет чувствовать себя несчастным со мной. Что я могу сказать ему об искусстве? Мисс Фойрстер так образованна, так много знает, так много может ему помочь, так много может для него сделать».

И помимо воли ей представилось, что Бухгольц не ее муж, а она не его жена, он — брат, близкий, близкий друг. Двойра думает о том, как сделать для него благо, и, сравнивая себя с мисс Фойрстер, приходит к заключению, что Бухгольцу лучше всего уехать в Европу с той, а не с ней… Мисс Фойрстер, с ее образованием, красотой, добротой, уменьем обходиться с людьми… Бухгольц будет так счастлив с ней.

«Боже, боже, что за мысли у меня, о чем я думаю! Нет, нет, это не так. Я нехорошая, дурная.

Это мой Бухгольц, и я не дам отнять его у меня. Я, я нашла его для себя, я увидела его, когда никто, никто его не видел. Он сам это сказал, сам… Без меня он будет несчастен… не сможет ничего делать. Он сам это сказал, сам». — Ее губы дрожали.

«А будет ли он вправду несчастен без меня, когда он будет с ней?» — эта мысль сверлила ее мозг, сердце сжималось.

В эту минуту она вдруг увидела мисс Фойрстер, та улыбалась ей так дружелюбно, что перед этой улыбкой растаяли все сомнения.

— Где ты была, маленькая Двойра? Я ведь сегодня совсем тебя не видела. Вы с Бухгольцем обязательно должны сегодня прийти ко мне. Я собираю общество, чтобы отпраздновать успех Бухгольца. Ты обязательно должна прийти, будут все наши друзья: Мошкович, Фрейер, еще я пригласила Ноделя и много новых друзей, которых Бухгольц должен знать.

В эту минуту она заметила появление в зале нового лица.

— Прости, маленькая Двойра, я должна Бухгольца представить этому господину. Он редактор газеты и может много сделать для Бухгольца. До свидания, до вечера! — Маленькими шажками она быстро удалилась и, подставив Бухгольцу свой обнаженный локоть, подвела его к новоприбывшему господину.

«Я на вечер к ней не пойду! — решила про себя Двойра. — Как это она его подхватила!..»

Ей стало грустно, хотя для этого не было никаких оснований, она незаметно исчезла из зала и вышла на улицу.

Пятая авеню оживлена, взад и вперед мчатся автомобили, взад и вперед проходят люди, а солнце сияет так светло и празднично. А ведь она свободный человек, нет нужды работать, она тоже может наравне со всеми этими людьми гулять по Пятой авеню — она ведь скоро едет в Париж. Бухгольц сам сказал. Он свято обещал. И все же ей грустно. Наверху, в вышине, над центральным парком, который виден отсюда, небо шире и просторней, светлые облачка там сбились, синие облачка появляются и исчезают. С чего это она стала думать о каких-то облачках?

Вдруг ей становится страшно. Глубокое раскаяние гложет сердце, и она говорит самой себе:

«Значит, уже так и будет… Значит, уже так и будет», — повторяет она про себя эту фразу.

«Что же я за дура такая!» — Она начинает смеяться, и слезы выступают у нее на глазах.

Ей хочется остаться одной, спрятаться от людей. Она садится в автобус, идущий по Пятой авеню, и едет домой.

Дома, магазины, люди, автомобили появляются и исчезают… Порывы вспыхивают, порывы гаснут, она то и дело повторяет про себя: «Значит, уже так и будет; уже так и будет… Но ведь не может же так быть! Не должно же». — Снова появляются слезы, и она вытирает их платком.

Она приходит домой, бросается на койку, зарывается лицом в постель, лежит и бормочет про себя:

— Почему? Почему?

Все, что она пережила, проходит перед ней, перед глазами встает последнее — то, что она перенесла ради него в «том институте».

— Не может же быть! Не может же быть! Почему я так думаю? Что за черные мысли у меня?

Сумей она, самой себе пощечин бы надавала.

Что-то приходит ей на ум, она вскакивает с кровати, умывается, красиво причесывает волосы, расправляет на себе платье, отыскивает красивый цыганский платок, который Бухгольц любит, нацепляет на себя новые бусы и садится ждать Бухгольца.

Она ждет полчаса, час, он не приходит. Снова появляются черные мысли и, словно черные птицы, кружат над ее головой, она хочет прогнать их — и не может.

Снова становится грустно, она снова бросается на кровать и лежит, зарывшись лицом в подушку, лежит до тех пор, пока не удается прогнать черные мысли; опять смывает она следы слез, причесывается, любуется собой в зеркале и садится ждать его.

Наконец раздаются шаги Бухгольца — он бежит по ступеням. Сердце у нее стучит, а почему — не знает.

Он входит сияющий — жесткий воротничок расстегнут, ботинки расшнурованы, и галстук зажат и руке…

— Я проводил мисс Фойрстер домой, — говорит он.

Потом он спохватывается:

— Где ты была? Мы тебя искали. Мы собирались втроем идти поужинать, но идти без тебя не захотела она, мисс Фойрстер…

— Я была так утомлена… И что мне там было делать? Я же не могла помогать тебе, как мисс Фойрстер. Я не умею говорить с людьми, как она.

— Так разве же она не человечище? Ты должна была слышать, как она с ними говорит! И как она представила меня этому миллионеру — как ловко и красиво она это сделала. А когда она улыбалась, они ведь все подыхали. Все без ума от нее.

— Ты ей очень многим обязан. Она очень, очень много сделала для тебя, — говорит Двойра.

— Ты тоже так думаешь? — радуется Бухгольц. — Ведь без нее ничего бы не было. Все сделала она!

— Мисс Фойрстер может очень много сделать дли тебя. Она единственный человек, который может тебе помочь.

— Не правда ли? А ты видела ее платье? От нее пахло весной. Когда люди приходят и видят такого человека, с такими аристократическими манерами, они сразу же проникаются к нему совсем особым уважением, не так ли?

Тут же вспоминает он о чем-то и подходит к молчаливо задумавшейся Двойре.

— Ты ведь не сердишься, Двойра? А?

— За что мне сердиться?

— За то, что я так говорю о мисс Фойрстер.

— Мисс Фойрстер — хороший, красивый человек! — говорит Двойра.

— И люблю же я тебя, Двойра! Ты сама не знаешь, как я тебя люблю! — с воодушевлением восклицает Бухгольц и, опустившись перед ней на колени, обнимает и целует ее.

— Почему ты меня так целуешь? — говорит она с досадой, словно отталкивая его от себя.

— Я же люблю тебя, только тебя одну. Только тебя одну.

Но отчаянье уже вернулось и стало у ее изголовья.

Глава семнадцатая

Мать

На вечер к мисс Фойрстер Двойра решила не идти. При этом она про себя загадала: если он тоже не пойдет и останется с ней дома, тогда — хорошо; если же нет… Она не знала, что будет. Поэтому, когда он попросил ее пойти с ним на встречу, которую мисс Фойрстер для него устраивает, Двойра решительно отказалась.

— Хаскл, я хочу, чтобы мы сегодняшний вечер были вместе, вместе и одни, чтобы никого не было, только мы, вместе и одни, как всегда, — тихо добавила она, — раз мы до этого дожили. Сегодняшний вечер — это…

Она не окончила фразу.

— Ты права, ты права, — Бухгольц при этом засветился, — сегодня мы таки должны быть одни, никого чтобы не было, только мы, вместе и одни.

Она молчала. Через минуту он вспомнил:

— Как же все-таки быть с мисс Фойрстер? Она ведь ждет нас, ради нас пригласила гостей.

— Мы можем послать ей телеграмму, что плохо чувствуем себя. Напиши, что я больна и ты не можешь меня оставить, — сказала она.

— Хорошо, пошлю телеграмму или письмецо с посыльным. Напишу, что ты плохо себя чувствуешь, или придумаю иной предлог, чтобы она не обиделась, или, знаешь что, напишу, что получил неожиданное приглашение к миллионеру. А? Сегодняшний вечер мы оба будем вместе, и будет у нас праздник для нас одних, не так ли? Будем вспоминать о старых добрых временах. — Он поцеловал ее в голову.

Минуту спустя:

— Она не обидится, как ты думаешь, а?

— Если напишешь, что я больна и ты не можешь меня оставить, она не обидится.

— Хорошо, так и напишу, ты права. Сегодняшний вечер мы останемся одни. Вместе поужинаем в хорошем ресторане. Никого не будет, только мы одни.

Немного позднее он произнес:

— Знаешь, что я придумал? Я им покажу, что ты, одна ты все это сделала, и тебе я благодарен больше, чем кому бы то ни было. Надень свой красивый цыганский платок, нацепи сережки, и пойдем туда. Повеселимся. Они же будут ждать нас. Будет мистер Григорий, написавший статью, и еще другие. Нельзя их оскорблять. И мисс Фойрстер окажется в глупом положении. Нет, на этот раз придется пойти туда. Как-нибудь в другой раз мы будем одни.

— Нет, Хаскл, я в самом деле не могу идти. Если хочешь, иди один. Я останусь дома.

— Без тебя я не иду, — твердо сказал Хаскл и уселся возле нее.

Но когда подошло назначенное время, Бухгольца охватило такое смятение, такая печаль, такая тоска защемила сердце… Ему так хотелось быть на вечере у мисс Фойрстер, еще раз видеть ее в голубом бархатном платье или, может быть, в другом наряде, что его мучительную тоску можно было разглядеть у него на лице. Двойра увидела его страдания, угадала его желание и, как всегда, не будучи в силах остаться равнодушной к мукам Бухгольца, прониклась жалостью к нему. Он, страдающий, выглядел в ее глазах беспомощным ребенком, и ей невыносимы были его муки. Как ни больно было ей самой, его боль терзала ее сильнее, и она ему предложила:

— Хаскл, я ведь вижу, что ты хочешь пойти туда, доставь мне удовольствие — иди! Я останусь дома.

— Идем со мной, прошу тебя, идем со мной!

— На что я тебе нужна?

— Я хочу тебя показать им. Я хочу всем показать, что ты сегодня героиня дня.

— Я не могу идти, поверь мне, не могу идти.

— Почему ты не хочешь сделать это ради меня? Именно сегодня, когда я так счастлив, ты хочешь омрачить мой праздник.

Теперь она уже хотела, чтобы он во что бы то ни стало пошел на эту встречу.

— Молю тебя, Хаскл, иди! Ты мне сделаешь большое одолжение, если один пойдешь. У меня так болит голова, что я решила прилечь.

— Идем со мной! Прошу тебя, идем со мной, — как ребенок, упрашивал он ее.

Но как его по-детски умоляющий голос ни раздирал ее сердце, Двойра в этом не могла ему уступить. Она про себя твердо решила не идти.

— Хаскл, заклинаю тебя, ты обязан, идти, некрасиво будет перед людьми, если ты не придешь. Мисс Фойрстер так много сделала для тебя, ты не можешь ее обидеть, ты не должен ее обидеть. Ока исключительно для тебя устроила праздник и пригласила гостей — ты обязан идти, и не мешкая.

— И ты не будешь сердиться?

— Почему мне сердиться? Потому, что ты идешь к мисс Фойрстер? Ты говоришь, как ребенок.

— Я сейчас же вернусь. Недолго побуду там и сразу же приду домой. Ты сегодня так красива, Двойра, жизнь моя! — Он целовал ее.

— Пойдем, я поправлю тебе галстук. У тебя такой растрепанный вид. — Она поправила ему галстук и привела в порядок его волосы.

Бухгольц спешил, он боялся явиться слишком поздно.

— Погоди, возьми эти цветы. — Она подала ему фиалки, которые Бухгольц купил ей по дороге к выставке. — Передай их мисс Фойрстер и попроси у нее прощения от моего имени. Скажи, что я не могла прийти и очень прошу извинить меня.

— Я ей скажу. — С цветами в руке Бухгольц поспешно вышел из дому.

Когда Двойра осталась одна, большая просторная комната ей стала вдруг чужой и темной. Она почувствовала себя так, словно была не в доме, а в открытом заснеженном поле — метет метель, со всех сторон дует ветер, и она не знает, куда идти. Но это чувство недолго длилось, оно было изгнано другим чувством, и мысли о себе были оттеснены мыслями о нем.

«В чем его вина? — думала она. — Ведь он ребенок, беспомощный ребенок, в чем его можно винить?»

Она поставила себя в положение матери и стала прикидывать, что будет лучше для него. Двойра, само собой разумеется, не могла не видеть значения мисс Фойрстер для Бухгольца и, словно перестав быть собою, она, как чужая, посторонняя, снова пытаясь сравнить себя с мисс Фойрстер, сокрушенно сказала самой себе: «Что я могу дать Хасклу? Нищету мою?»

«Конечно, конечно, — трезво размышляла она, — мисс Фойрстер будет ему полезна. Она ему просто необходима — она поедет с ним в Европу, обучит его языкам, будет ему интересной спутницей — о, она умеет общаться с людьми. Он счастлив будет с ней, видно же, что он хочет быть с ней, что он тоскует по ней… Как он погрустнел, когда остался один, белый свет стал ему темен…»

С последней мыслью явилось другое чувство, и, снова всецело завладев Двойрой, прогнало трезвую рассудительность. Точно при свете молнии, увидела она, как Хаскл, держа в руке саквояж, уезжает на большом пароходе с мисс Фойрстер, а она, Двойра, остается одна на берегу. И сердце тоскливо сжалось, напряглись все нервы, будто кто-то прикасался к натянутой струне… Своими маленькими руками начала она бить себя по голове.

«Я же его люблю, я же его так люблю! Я не хочу отдавать его другой… Почему, почему?»

И, как ищущий спасения утопающий, она искала, за что бы ухватиться.

«Но что, собственно, случилось? Ничего ведь не случилось. Откуда я взяла, что между ними происходит что-то? Она ему нравится? Она красивая женщина — вот она и нравится ему. Когда он уедет со мной, мы будем вместе одни, и он, быть может, забудет о ней, даже наверное забудет о ней».

На одно мгновенье, только на одно мгновенье удалось ей прогнать черные мысли, но тотчас вернулась трезвость, и ей начала рисоваться совсем другая картина. Хаскл с ней и тоскует о другой… Он бродит, расстроенный, взвинченный, сидит с ней, а мысли его где-то далеко… «Как теперь, когда он сидел и тосковал по ней, а я удерживала его, не давала ему уйти. И так будет до тех пор, пока он меня однажды не возненавидит… Умереть бы мне раньше, чем случится такое, думается ей, пусть он лучше тоскует по мне».

И ей стал представляться Хаскл уже с другой. Он уже знаменитость, а она, Двойра, уже мертва или где-то, бог весть где, а он не знает, где она. Он сидит в своей роскошной студии, вспоминает о ней, о маленькой Двойре с вьющимися волосами, как они вместе жили, как вместе стряпали себе еду, как вместе гуляли, и никто их не знал, никто. И он тоскует по ней, по маленькой Двойре с черными локонами.

Снова катились слезы из глаз.

«Значит, уже навсегда, навеки, — повторяла она про себя. — Нет, это же невозможно, мама дорогая!»

Она испугалась своих слов, всю ее пронизала какая-то холодная горечь.

«Я ведь вижу, что его сердце не со мной… Да, видно, так и есть. Должно быть, так и есть. Тосковать… Пусть он лучше тоскует по мне — без меня, чем ненавидит меня — со мной».

А сердце все не хотело примириться.

«Но ведь ничего не было! Ничего еще не было…»

Она все пыталась представить себе их дальнейшую совместную жизнь, но будто тяжкая хворь давила ее, пока она наконец не вскочила и, с решимостью тряхнув локонами и встрепенувшись всем телом, выпрямилась.

— Раз это для его счастья, я счастлива, — громко проговорила она и мысленно приняла какое-то решение.

Мисс Фойрстер была очень огорчена тем, что Двойра не пришла на званый вечер. Она настаивала, чтобы Бухгольц немедленно взял машину и доставил ее сюда. Но Бухгольц с неподдельной искренностью и наивностью уверял ее, что Двойра приносит мисс Фойрстер тысячу извинений, посылает ей цветы, а завтра она будет сама. Мисс Фойрстер была очень обижена тем, что малышка разыгрывает сцены ревности, но больше не стала расстраиваться. Потом оба поэта, Нодель и Фрейер, взялись привести ее, Мошкович кричал, что сейчас же берет автомобиль и через полчаса с ней будет здесь… Но общество собралось настолько интересное, вина было так много, что публика вскоре развеселилась, все радовались успеху Бухгольца и немного спустя забыли о маленькой Двойре.

Поздно вечером, когда народ немного захмелел и Нодель провозгласил, «что сегодня можно все, сегодня все дозволено», гости расселись по углам, горячие споры погасли, их сменили тихие задушевные беседы. Казалось, что и редкие свечи, горевшие в маленьких медных подсвечниках, стали светить тусклее. Сентиментальные от вина, люди признавались в любви друг другу, независимо от того, был ли это мужчина, была ли это женщина. На кушетке в углу сидела мисс Фойрстер, а возле нее был Бухгольц. Наконец он застал ее одну, немного уставшую и в то же время подобранную. Ее черные туго сплетенные и высоко выложенные волосы, которые в начале вечера так крепко лежали на затылке и над которыми возвышался красивый, резной янтарный испанский гребень, — ослабли, опустились и стали рассыпаться по обнаженным плечам. Янтарного цвета тонкое шелковое платье так плотно облегало ее фигуру, что сквозь платье можно было не только ощутить эластичность ее тела, но, кажется, даже разглядеть великолепный розовый цвет ее кожи… Руки были, как всегда, обнажены, ноги в светлых чулках и маленьких атласных туфельках не переступали, а двигались в каком-то ритмическом танце, — Бухгольц целую ночь гнался за ней горящими жадными глазами, но как только приближался к ней так, что чувствовал ее дыхание, и ему уже казалась, что сквозь тонкое шелковое платье прикасается к наготе ее тела, — она, даря улыбку словно затем, чтобы подзадорить его, ловко ускользала, всякий раз под новым предлогом исчезала, оставив после себя аромат гвоздики. Бухгольцу казалось, что она избегает его нарочно. В иное время у него больше не хватило бы мужества приблизиться к ней, но успех сегодняшнего дня сделал его более уверенным в себе, выпитые несколько рюмок коньяка и вина одурманили, усыпили в нем последние остатки рассудка, а шедший от нее запах гвоздики так дико возбуждал его, что он совершенно забылся и был готов отважиться на все. Когда Бухгольц наконец увидел ее сидящую, очень усталую, он, не проронив ни слова, уселся возле нее и прислонился к ее плечу.

Она не отстранилась.

У него возникло желание опуститься на пол перед ней, чтобы оказаться ниже ее, прикасаться к ее маленьким ногам, казавшимся в шелковых чулках обнаженными, почувствовать их в своей руке — он однако этого не сделал. Его сердце громко стучало, глаза пылали, волосы были взъерошены, а лицо, которое не было красивым, теперь, озаренное восторгом, светилось. Это было красиво и интересно. Он жалобно и умоляюще смотрел на нее и бормотал про себя:

— Мисс Изабелл…

В первый раз она не ответила. Ее глаза приобрели сонливое выражение.

— Мисс Изабелл…

— Чего ты хочешь, Бухгольц?

То ли от ее ответа, то ли от ее запаха, которым он теперь упивался со всей жадностью, Бухгольц почувствовал прилив мужества и ближе придвинулся к ней. Он ощутил сквозь шелковое платье ее бедра, прохладу, упругость и трепетную мягкость ее тела… Бухгольц превратился в одно сплошное пламя, жилы натянулись, отвердели, его всего сводило от возбуждения, глаза блестели, ноздри и губы дрожали:

— Мисс Изабелл…

Она от него не отодвинулась. Она продолжала сидеть на своем месте. Он мог чувствовать, мог слышать ее дрожь. Глаза ее были закрыты, а грудь высоко поднималась и опускалась. Так они сидели довольно долго…

Наконец он перестал видеть и перестал слышать. Он сполз на пол и стал гладить ее маленькие ноги.

Она осторожно, но решительно освободила свои ноги от его объятий.

Он снова уселся на диван и бормотал:

— Мисс Изабелл…

— Почему ты это делаешь?

— Не знаю.

— А что будет, если я влюблюсь в тебя? Ты что думаешь — я каменная? — сказала она с улыбкой. Бухгольцу показалось, что слезы слышатся в ее голосе, и это сделало его сердце мягким, как воск.

— Что мне делать? — дрожал Бухгольц.

— Я ведь тоже только человек.

— Что мне делать?

— Ты обязан быть с Двойрой.

— Вы правы, — кивнул он.

С минуту Бухгольц, опустив голову, молчал: Но тотчас же он снова поднял глаза и, по-детски глядя на нее, проговорил дрожащим голосом:

— Но я не могу… Я… Я…

— Ты обязан быть с Двойрой, — твердо сказала мисс Фойрстер, — она так ревновала тебя, ты сам не знаешь, как… Я это знаю. — Глаза Изабелл сверкали.

— Вы правы, вы правы. — Бухгольц утвердительно кивнул и зажал голову в ладони.

Ей стало его жаль.

— Мисс Изабелл. — Бухгольц снова смотрел на нее умоляющими глазами.

— Бухгольц, будь мужчиной! Мы оба должны быть сильными… Я только женщина… Но нельзя, чтобы Двойра страдала. Нельзя… Обещай мне, Бухгольц!

— Вы правы, вы правы, — кивал Бухгольц головой.

— Дай же мне руку — отныне мы друзья, не больше, чем друзья, добрые, преданные друзья.

Бухгольц прижал ее маленькие руки к своему лицу.

— Будь сильным, помни Двойру.

— Двойра мне — сестра.

Мисс Фойрстер смеялась, обнажая маленькие зубы.

— Но ты Двойре — не брат. Ну, Бухгольц, дай руку и будь моим другом, моим добрым, добрым другом.

Он ощутил холод ее пальцев.

— Вашу бы душу — хоть на кончиках пальцев ваших…

— Бухгольц, никогда больше об этом, слышишь?

Она поднялась и ушла от него.

Бухгольц ушел домой и всю дорогу думал о мисс Фойрстер. Двойру он уже не видел, не помнил, не ощущал. Прикосновение тела Изабелл, которое он почувствовал сквозь ее платье, словно огненное чудовище выжгло все остальные чувства, обязанности и воспоминания. Дыхание его было полно запахом, который он вдохнул, ощущение прохладного мягкого тела этой женщины обвило его пылающей сетью огненных красок, эта сеть обволокла его всего, он упивался этой иллюзией, она была нашего глазах, на его устах — он ощущал ее всеми органами чувств.

«И этого никогда не будет. Никогда я не трону голой рукой ее обнаженную кожу, никогда не буду больше упиваться ее ароматом, не буду ощущать ее тепла, никогда ее волосы не заструятся по моим рукам, ее улыбка и голос всегда будут обращены не ко мне, а к другим, к другим…»

Не мог он, не мог отказаться от всего этого.

Под остывшей грудой пепла тлел крохотный огонек — Двойра, напоминавшая о себе, как о долге, — и как этот огонек ни пытался разгореться под пеплом, всякий раз являлось дыхание мисс Фойрстер и гасило его…

В этом состоянии Бухгольц пришел домой. Было уже поздно, очень поздно. Он уселся на стул — сидел и не ложился спать.

— Хаскл, — окликнула его не спавшая Двойра, — это ты?

— Да, — ответил он таким необычайно тоскливым голосом, какого она у него еще никогда не слышала.

— Почему ты сидишь там один? — спросила она.

Он поднялся, подошел, уселся на краю ее кровати.

— Что тебе, Хаскл? — спросила она, испытывая огромную жалость к нему.

В темноте он не видел ее лица, она не видела его лица, они только чувствовали друг друга.

— Двойра, — сказал он и склонил голову к ней. Она обеими руками обняла его голову.

— Что тебе, Хаскл? Скажи мне.

— Двойра, ты — моя сестра, навсегда моя сестра, навеки моя сестра, на всю жизнь — не правда ли?

— Конечно, я твоя сестра, ты это знаешь, — ответила она хриплым голосом.

— А я твой брат, твой единственный брат…

Она с минуту молчала. Он слышал только, как гулко стучит ее сердце.

— Ты любишь мисс Фойрстер, правда? — сказала она голосом, полным любви.

Бухгольц, как ребенок, зарылся лицом в ее грудь.

— И ты хочешь ехать с ней в Европу?

Бухгольц попытался закрыть ей рукою рот.

— Почему ты стыдишься? Мы можем говорить об этом открыто, — заговорила она, стараясь сохранить ясность голоса и все крепче прижимая его голову к своей груди, — я тоже так думала… Она будет тебе лучшей женой. Она образованнее меня, добрее меня, красивее меня — я тебе буду мешать, а она может тебе помочь.

— Почему ты так говоришь? — Бухгольц плакал.

— Почему же нет, Хаскл?.. Я сама хотела тебе это сказать, давно уже хотела сказать, что в Европу тебе лучше ехать с мисс Фойрстер. Я не хочу с тобой ехать. Я здесь останусь.

— Ты меня больше не любишь? — спросил Бухгольц.

— Почему мне тебя не любить, дитя? — засмеялась Двойра. — Но ехать с тобой я не могу. Мисс Фойрстер должна ехать с тобой. Она больше подходит для тебя, и с ней тебе будет лучше.

— Молчи, молчи, молю тебя.

— Почему мы не можем говорить об этом? Почему ты плачешь? Я не хочу, чтобы ты плакал. Некрасиво, когда мужчина плачет, тем более такой сильный, как ты.

— А что будет с тобой?

— Я все обдумала — пойду домой к моим родным. Отец один, а дети еще малые. Там некому присмотреть за ними.

— А в Европу со мной?

— Нет, Хаскл, это не по мне. Я не могу ехать с тобой. Я думала, что смогу, а теперь вижу, что не могу — совесть не пускает. Поезжай лучше с мисс Фойрстер.

— Двойра, что ты говоришь? Двойра! Двойра моя!

— Не плачь, прошу тебя, не плачь, — словно мать ребенка, прижимала она его к груди… — Не люблю, когда ты плачешь.

Назавтра утром Бухгольц уже жалел обо всем, что произошло накануне, и уверял Двойру, что любит ее одну и только с ней поедет в Европу. Без нее он вовсе не поедет — сейчас же, не мешкая, побежит он к мисс Фойрстер и сообщит ей об этом.

Двойра выслушала его добродушно, с улыбкой, одобрительно кивая головой. По тому, как она держалась, смеялась, радовалась вместе с ним, никак нельзя было заключить, что у нее на уме нечто совсем другое. Только на губах ее появилась теперь совсем иная улыбка, такая, какую Бухгольц до этого не замечал.

Когда он вышел из дому, чтобы на одну только минуту зайти к мисс Фойрстер и сообщить ей, что в Европу поедет не иначе, как только с Двойрой, она прежде, чем Хаскл успел вернуться, собрала кой-какие вещи и с той самой старомодной сумкой, с которой явилась к Бухгольцу, покинула его.

Она ушла, чтобы где-нибудь в другом месте выполнить сокровенный долг, перешедший к ней в наследство от ее матерей…

1923

Примечания

1

«Архив А. М. Горького», т. IV, М. 1954, стр. 253.

2

Цитирую по книге Я. Местеля «Литература и театр», Нью-Йорк, 1962, стр. 82 (на яз. идиш).

3

«Мошиахс цайтн» — «Времена мессии». В переводе Е. Троповского называлась «На пути в Сион».

4

Рассказы, помещенные в настоящем сборнике, печатаются по текстам первого еврейского издания Сочинений Шолом Аша, вышедшего в Варшаве в течение 1908–1911 годов.

5

Миква — бассейн для ритуальных омовений.

6

Меламед — учитель начальной религиозной школы.

7

Мессия — божий помазанник, небесный избавитель.

8

Элул — название одиннадцатого месяца иудейского календаря (август — сентябрь), канун религиозных праздников Нового года и Судного дня. Согласно иудейскому вероучению, в эти дни бог на небесах предопределяет судьбы людей на год вперед, потому верующие месяц элул проводят в покаянии, посте и молитвах.

9

Гвардия Моисея-пророка. — Имеются в виду священнослужители иудейской церкви.

10

…перед лицом господа бога в небесах разделывался с Койлерским переулком. — Имеется в виду обряд бичевания (малкес). В канун Судного дня верующие евреи собираются в синагоге и обнажают тело до пояса, а священнослужитель наносит бичом каждому 39 ударов, символизирующих сокрушенность человеческой души пред престолом господним.

11

Реб — господин. Произносится при обращении к старшему или уважаемому человеку.

12

Хасид — приверженец хасидизма, религиозно-мистического движения, возникшего в XVIII веке среди евреев Польши и Украины.

13

Кугл — субботнее сладкое блюдо.

14

Мидраши — сборники средневековых толкований библейских стихов.

15

Лехаим — за жизнь! (здравица.)

16

Пятикнижие — пять книг «Моисеевых», составляющие первый отдел Библии.

17

Раши — рабби Шлойме Ицхаки (1040–1105), средневековый комментатор Библии и Талмуда.

18

Царь Давид — библейский царь, XI век до н. э. Традиция приписывает ему авторство псалтыря, в состав которого входят 150 псалмов.

19

Тора — Пятикнижие.

20

Судный день — осенний иудейский религиозный праздник. По представлениям верующих, в этот день бог Яхве предопределяет судьбы людей на год вперед.

21

Бьют отца (польск.)

22

К Жихлинскому, сын которого убил мужика (польск.)

23

Собачья кровь — бранное выражение (польск.).

24

Романы Шомера — бульварные романы H. М. Шайкевича (1849–1906).

25

Кантор — священнослужитель, читающий нараспев молитвы у аналоя во время синагогального богослужения.

26

Литвак — выходец из литовских или белорусских евреев.

27

…пришлось заниматься сбором «ста подписей». — Когда жена оставляет мужа и неизвестно, где она находится, то по истечении одного года совет из ста раввинов, согласно иудейскому бракоразводному праву, может разрешить мужу вступить в новый брак.

28

Загремят тарелки. — Согласно обычаю, во время помолвки разбивают «на счастье» тарелки.

29

Синий билет — билет, который давал отсрочку от призыва в царскую армию ограниченно годным.

30

…задержал прихожан, как в Новый год. — Богослужение в этот день длится очень долго.

31

Навузородан — военачальник вавилонского царя Навуходоносора (604–568 гг. до н. э.), разрушитель иерусалимского храма.

32

Талес — молитвенное облачение.

33

Хедер — начальная религиозная школа.

34

Ребе — здесь: учитель.

35

Межпраздничные будни. — Согласно иудейскому календарю, пасха длится восемь дней. Между первыми и последними двумя днями пасхальные дни называются полупраздничными и межпраздничными буднями.

36

Сьвенто — праздник (польск.).

37

Арбеканфес — четырехугольное полотнище с круглым вырезом в центре и шерстяными кистями (цицес) по углам. Религиозные евреи носят его под верхней одеждой.

38

…вызовом к свиткам торы. — Во время богослужения в синагогах читают разделы из Пятикнижия, торы. Присутствовать на амвоне при этом обряде считается у верующих евреев большим благодеянием.

39

«Гацфиро» («Рассвет») — газета на древнееврейском языке, выходившая в Варшаве.

40

Гемара — многотомный памятник еврейской религиозной литературы, сложившейся с III века до н. э. по V век н. э.

41

Песнь песней — библейская книга, в которой любовь объявляется единственной ценностью жизни.

42

Каббала — религиозно-мистическое учение, возникшее среди евреев в VIII веке.

43

Агада — мифы, легенды, сказания, притчи и басни, содержащиеся в Талмуде.

44

…держала коробки с париками. — Согласно иудейской религии, замужней женщине запрещается носить свои волосы, ей предписано покрывать свою голову париком.

45

Добрыдень — предвенчальный напев.

46

Филактерии — кожаные коробочки с заключенными в них библейскими текстами. Во время молитвы филактерии надевают на лоб и на левую руку.

47

Однако (польск.).

48

Однако пан танцует? (польск.).

49

…жарить для нее мясо на масле. — Для того чтобы жарить мясо на масле, надо было получить разрешение раввина, так как иудейская религия запрещает одновременное потребление мясной и молочной пищи.

50

…не обнажая головы. — Согласно иудейской религии, запрещено обнажать голову, она постоянно должна быть покрыта головным убором.

51

У меня селедка есть (польск.).

52

Жена мастера (польск.).

53

Бундовец — принадлежащий к Бунду, еврейской мелкобуржуазной националистической партии.

54

Эсрог — цитрусовый плод, над которым верующие евреи произносят благословение в иудейский осенний праздник суккот.

55

…питаться будешь у здешних хозяев по дням. — Детей бедняков, приехавших учиться в чужой город, прикрепляли на питание по дням недели к зажиточным хозяевам.

56

Рамбам (рабби Мойше бен Маймон) или Маймонид (1135–1204) — крупный еврейский богослов и философ.

57

Книга Эсфирь — одна из книг Библии.

58

Пурим — весенний религиозный праздник. В этот день читают библейскую книгу Эсфирь, народные шуты (пуримшпиллеры) разыгрывают ее сюжет, верующие посылают друг другу гостинцы (печенье и разные сладости), так называемые «шалахмонес».

59

…покупаю для тебя город. — Имеется в виду место в синагоге. Видимо, «город в синагоге» произошло от украинского «мiсто» и польского «място», родственных русскому «место».

60

Кэсл-гортн — предместье Нью-Йорка.

61

Хомец — мучные изделия из квашеного теста; иудейская религия запрещает употреблять хомец в дни праздника пасхи.

62

Пятидесятница — летний еврейский религиозный праздник, отмечается на пятидесятый день после второго дня пасхи.

63

Кущи — осенний религиозный праздник.

64

Девятое Аба — девятый день месяца Аба (июль), день скорби в память разрушения Иерусалимского храма.

65

Гостиная (искаж. англ. — parlor).

66

Кресло-качалка (искаж. англ. — rocking-chair).

67

Смоленский Перец (1842–1885) — публицист, один из представителей еврейского буржуазного просветительства в России.

68

Мапу Авраам (1807–1867) — еврейский писатель, автор романов на библейские темы.

69

…избавителя для Бонче. — Имеется в виду придавленный нуждой и эксплуатацией главный герой новеллы «Безответный Бонче», принадлежащей перу крупного еврейского писателя И. Л. Переца (1852–1915).

70

Тамуз — название летнего (июнь — июль) месяца еврейского календаря.

71

Торопись (искаж. англ. — hurry up).

72

Здесь: оживление в делах (англ. — busy).

73

Здесь: затишье (англ. — slack).

74

Дайон — помощник раввина, судья.

75

Надземная железная дорога.

76

Фабрикант (англ. — manufacturer).

77

«Ступай себе» — имеется в виду глава 12-я первой книги Ветхого завета, которая начинается словами; «И сказал господь Аврааму: „Ступай себе“».

78

Завтрак (англ. — breakfast).

79

Второй завтрак.

80

Ешибот — высшее еврейское религиозное училище, которое готовит раввинов и других служителей культа.

81

Бакалейная лавка (англ. — grocery store).

82

В чем дело? (англ. — What is the matter?).

83

Хагада — книга сказаний о легендарном исходе древних евреев из Египта.

84

Педагогический колледж.

85

Работа (англ. — job).

86

Парлор — гостиная.

87

Деловой центр города (искаж. англ. — downtown).

88

Самсонова сила. — Согласно библейской легенде, Самсон — судья израильский, богатырь, убил голыми руками льва, связал хвостами 300 лисиц и совершил другие подвиги.

89

Далила — коварная филистимлянка, к которой Самсон воспылал страстью. Узнав, что могущество Самсона в его волосах, она их обрезала, лишив таким образом источника его силы, что позволило филистимлянам захватить богатыря в плен.

90

Проклятие! (англ. — damn).

91

Вот и все (искаж. англ. — that’s all).

92

Ничего (искаж. англ. — nothing).

93

В конце концов (англ. — after all).

94

Пожалуйста (англ. — please).

95

Мой друг Изаи, это ваш сын! (франц.)

96

Нет (англ. — no).

97

Я знаю (англ. - I know).

98

Маленькая (англ. — little).

99

Контора профессионального союза (англ. — union-office).

100

Отправь груз наверх (искаж. англ. — take the carriage upstairs).

101

Страшные дни — первые десять дней первого месяца иудейского календаря. Согласно иудейской религии, в эти дни предрешаются на небе судьбы людей на наступающий новый год, поэтому эти дни сопровождаются молитвами и постами.

102

Буквально: дикий запад; здесь — ковбойский фильм.

103

Приятное времяпрепровождение (англ. — nice time).

104

Возлюбленная (искаж. англ. — sweetheart).

105

Бар-Кохба (Сын звезды) Шимон — вождь восставших во II веке рабов и свободных крестьян древней Иудеи.

106

Здесь: распорядитель внутренними делами (англ. — insideman).

107

Здесь: организатор внешних связей (искаж. англ. — outsider).

108

Здесь: распределяющая деньги на благотворительность (искаж. англ. — social worker).

109

Приятного путешествия (франц.).

Content

Шалом Аш
Люди и боги
Избранные произведения

Жизнь и творчество Шалома Аша

Рассказы

Койлерский переулок Пер. М. Шамбадал

Парень с ребенком Пер. М. Шамбадал

Дело обычное… Пер. М. Шамбадал

Кантор с певчими Пер. М. Шамбадал

Люди и боги Пер. И. Гуревич

Папенькина дочка Пер. М. Шамбадал

Самая прекрасная моя любовь Пер. М. Шамбадал

Дитя своего народа (Рассказ из жизни польских евреев) Пер. М. Шамбадал

Симпатия Пер. М. Шамбадал

Моменты дней свободы Пер. М. Шамбадал

Обида Пер. М. Шамбадал

Средостение Пер. М. Шамбадал

Умирающие звезды (Зарисовка) Пер. М. Шамбадал

Мать Роман Пер. И. Гуревич

Часть первая

Глава первая Отец, мать и остальные члены семейства

Глава вторая В Америку

Глава третья Новый кормилец

Глава четвертая Письмо из Америки

Глава пятая Генех

Глава шестая Первое свидание

Глава седьмая За священное дело

Глава восьмая Последнее свидание

Глава девятая Новые вести из Америки

Глава десятая Готовятся в дорогу

Часть вторая

Глава первая Евреи «переходят Чермное море»

Глава вторая Спокойное пристанище для детей и их потомков

Глава третья Аншл расстается с профессией синагогального чтеца

Глава четвертая Тоска

Глава пятая Первое разочарование

Глава шестая Плохие времена

Глава седьмая Первая пасха в свободной стране

Глава восьмая В новом кругу

Глава девятая Веселое общество

Глава десятая Встреча

Глава одиннадцатая На приволье

Глава двенадцатая Мошковичи

Глава тринадцатая Соседи

Часть третья

Глава первая Самсон

Глава вторая В желтом тумане

Глава третья Путь Двойры

Глава четвертая Без обручения и венчания

Глава пятая Соре-Ривка ничего не может взять в толк

Глава шестая Блестят, сверкают горшки Соре-Ривки

Глава седьмая В синагоге горят свечи

Глава восьмая Идея

Глава девятая Творение Бухгольца

Глава десятая Не дают покоя Соре-Ривке

Глава одиннадцатая В погребке Бермана

Глава двенадцатая Мисс Фойрстер

Глава тринадцатая Ночь в Гринвич-Виледже

Глава четырнадцатая Успех

Глава пятнадцатая В тенетах счастья

Глава шестнадцатая Выставка

Глава семнадцатая Мать

Примечания