Алешко Антон

Дороги без следов

Антон АЛЕШКО

ДОРОГИ БЕЗ СЛЕДОВ

Роман

Моим друзьям - летчикам-истребителям Великой Отечественной войны - посвящаю

1

Низкие тучи затянули все небо.

И на дворе, и на командном пункте сразу потемнело. Пошел снег. Падал он медленно и густо, как часто бывает в конце зимы, и быстро побелил маскировочные сетки и капониры стоянок самолетов.

- Ну вот. Накликал наш синоптик,- сказал командир полка Пищиков, глядя в окно.- Света божьего не видать.

На столе оперативного дежурного тикали большие, снятые с самолета, часы, а из соседней комнаты доносился нервный стук телеграфного ключа.

- Летчикам пока отдыхать в эскадрильских землянках, а я пойду на стоянки, погляжу, что там делается,- бросил Пищиков оперативному дежурному и, подняв воротник черной летной куртки, вышел.

Оперативный тотчас позвонил в эскадрильи, передал приказ командира полка.

В углу, на диване, возле небольшого, почти залепленного снегом оконца склонился над фронтовой газетой полковой врач Вихаленя. На том участке фронта, куда летал полк прикрывать наземные войска, которые вклинились в немецкую оборону и захватили плацдарм, шло наступление.

Вихаленя задумался. Наверное, все-таки это операция местного значения. Видно, бывалый командир дивизии, не привыкший сидеть сложа руки, воспользовался тем, что была ночь, стужа, и вырвался вперед. Его поддержали соседи. Противник однако быстро спохватился, подбросил артиллерию, танки, подтянул пехоту, направил авиацию, и на плацдарме днем и ночью дрожит земля. Чего доброго, этак весь правый фланг фронта может втянуться в зимние бои.

Вихаленя распрямился, зашуршал газетой.

На командный пункт зашел летчик первой эскадрильи лейтенант Кривохиж. Отряхнул у порога ушанку и повесил на стене. Веником обмел унты.

- Иван Иванович, приказано отдыхать, - сказал ему оперативный дежурный лейтенант Рыбаков.

Лицо у Кривохижа гладкое, розовое, так и дышит здоровьем. Глаза серые, неспокойные. Брови точно выгорелина солнце. Русые волосы аккуратно зачесаны набок.

- Как обстановка? - Кривохиж кивнул на карту, что лежала перед Рыбаковым. - Дай прогноз.

- Никаких прогнозов. Скажу, что было... "Юнкерсы" не показывались. Истребителей тоже не было видно. Может, затихают бои, так что... - Рыбаков разгладил карту, - можешь не волноваться.

Кривохиж сел на табурет рядом с Рыбаковым. Расстегнул куртку, навалился на стол.

- Вчера тебе, прямо скажу, повезло. Подцепил "хейнкеля" - и не лысый, - сказал он. - Сегодня можно дежурить, потом погода будет нелетная, а там бои закончатся и...

- "Хейнкеля" я случайно подцепил..

- Как это случайно?

- Думаешь, дали бы мне сбить командир звена или тот же ведущий группы? Жди! А как произошло? Шли за линией фронта. В небе все спокойно. Навстречу плывут рваные облака. Развернулись на девяносто градусов. Я - правофланговый. На развороте отстал. И вдруг из облаков - "хейнкель"! Прямо на меня! Одному Аллаху известно, куда он летел. Может, на плацдарм пробивался или в разведку шел... Я его в перекрестие, и...

- Везет тебе!

И Рыбаков, и Кривохиж прибыли в полк в октябре прошлого года, а сегодня, в конце февраля, у каждого из них по два сбитых самолета противника. Правда, за Кривохижем значится еше один самолет, сбитый в групповом бою...

- Говоришь, везет? Ты был вчера в полете, а в это время к нам прилетал командир звена, в котором служит Андросик. Разговорились. Оказалось, наш дружок сбил уже четвертого "фоккера". Вот это, я понимаю, везет!

Андросик вместе с ними окончил летную школу. Думали втроем служить в одной эскадрилье, однако начальник отдела кадров дивизии послал его в соседний полк.

- Андросик и в училише хорошо стрелял в воздухе.

- А ты?

- На земле-то и я стрелял... - Жест Рыбакова красноречивее любых слов говорил о том, что он был, во всяком случае, не последним стрелком.

- И что интересно: Андросик, говорят, наловчился атаковать со стороны солнца...

- Вот молодец! А я, понимаешь, не могу. Не получается...- признался Кривохиж.- Позавчера летели, так если бы не ведущий... "Фоккер" уже заходил со стороны солнца... Понимаешь, чем это пахло?

Кривохиж, и правда, еще не научился или, вернее, не привык бдительно следить, что делается там, откуда светит солнце. Это было его слабое место. Немцы же в последнее время для атак выбирали именно эту позицию. Парами на большой высоте пересекали линию фронта, залетали в армейские и фронтовые тылы, опускались ниже и, идя с востока на запад, сбивали каждого, кто зевал и не привык смотреть в оба.

- Мало нас этому учили,- вздохнул Кривохиж.

- Твой командир звена Степанов научит лучше любого школьного инструктора. Великолепный, скажу, у тебя ведущий! Вот и учись у него. Хотел бы я слетать со Степановым.- Рыбаков помолчал.- Между прочим, и со мной было так же. Против солнца ничего не видел. Русакович каждый раз твердил: "Оглядывайся! Чаще посматривай в сторону солнца!" И постепенно привык. Теперь меня на этом не возьмешь... Вижу, где что делается. А ты - школа! - Рыбаков почему-то тоже вздохнул и стал разглядывать широкое поле карты, перерезанное извилистыми полосками - синей и красной. Это была линия фронта. Вилась она с севера на юг, огибала к востоку Витебск, Оршу, Могилев и исчезала внизу, где-то выше Гомеля.- Показали б нам эту карту на Волге!

На столе монотонно тикали часы. Изредка доносился из соседней комнаты стук телеграфного ключа.

Кривохиж склонился над картой. Вот и Минск. От него взгляд Кривохижа скользнул вниз, на юг, миновал зеленый массив лесов и задержался на Случчине.

- Увидел на карте свой район,- вздохнул Кривохиж,- вспомнил дороги, по которым ходил пацаном, и вот тут,- постучал по груди,- защемило. Хоть бы сверху поглядеть, что там теперь делается.

- Поглядим. Не сегодня, так завтра. Твой дом почти рядом. А когда я смогу поглядеть на родные степи... - вздохнул Рыбаков. Кубань! Кубань! У нас там уже весна, а тут, гляди...

За окном уже намело сугроб, выше его курился снег, лизал стекло. Слышался протяжный посвист. Кривохиж прислушался.

- Завируха начинается,- сказал он, поеживаясь.- Пойду в эскадрилью. Сменишься с дежурства, заходи вечерком...

Хлопнув дверью, Кривохиж вышел.

Теперь на КП было хорошо слышно, как за стеной завывает ветер, кидая в окно хлопья снега. Дощатые стены дышали, как живые.

Рыбаков встал и зажег лампу, фронтовую, сделанную из гильзы малокалиберного снаряда.

- К свету идите,- позвал доктора, который все еще слепил глаза, сидя у окна над газетой.- Что вычитали?

- Вычитал, что наступление... - положив на стол газету, сказал Вихаленя,- в такую непогодь может застопориться ...

Дверь отворилась. На пороге показался командир полка Пищиков.

- Начальник штаба не заходил?

- Нет.

- Наверное, решил, что мы будем здесь ночевать. Звоните, пусть идет сюда,- сказал Пищиков и пошел на телеграф.

Оперативный дежурный позвонил в штаб, передал приказ начальнику штаба. Командир полка вернулся с телеграфа, сел возле Вихалени.

- Метель, доктор, прижала нас к земле, и мы, как тараканы, лезем в щели. Спасаемся... А вы все твердите - авиация, авиация! Недаром, видно, в молодости меня тянуло в артиллерию.

- Метель - это неплохо. Можно спокойно посидеть на земле, подумать, оглядеться,- сказал Вихаленя.- А то все летать да летать, стрелять да сбивать. Завтра опять выглянет солнце, вот увидите.

- Нет, завтра не будет погоды. В этих местах в феврале метель так метель. Снегу - во! Я-то знаю!.. Нашу хату однажды, помню, за одну ночь совсем замело. Спасибо, соседи откопали.

- Раньше, видно, климат был другой. Более суровый. Теперь не то. И лето - не лето, и зима так себе.

- Климат меняется, это правда,- сказал Пищиков.- Мы, бывало, по сугробу взбирались на крышу сарая и оттуда съезжали на санках. Неслись за огороды, черт знает куда. А теперь где вы видели столько снега?

- Сегодня навалит. Увидим...

На КП пришли начальник штаба майор Михолап и адъютант первой эскадрильи капитан Пшеничкин. Оба белые, запорошенные снегом. Долго отряхивались у двери. Потом прошли к столу и сразу заговорили о том, как лучше добраться до деревни Кулики, что километрах в двух от аэродрома,- там жили летчики и техники полка. Решили пробиваться сквозь завируху на тракторе.

Все высыпали с КП и землянок на взлетную полосу. Теперь на ней трудно было устоять на ногах. Ветер разгулялся еще пуще.

Летчики и техники уселись в двух прицепах, отвернули воротники. Трактор затрещал и пошел. Плавно колыхались прицепы.

Сыпал снег, густой, колючий.

- Прицеп оторвался! - вдруг крикнул инженер эскадрильи.- Стоим в поле!

Все зашевелились, зашумели.

- Завезли, называется!

- Сидели бы в землянках!

- Без паники! Едем! - Вихаленя локтем толкнул инженера.- Смотри...

Оглядывались по сторонам, однако ничего не видели. Темень, снег... И все же чувствовалось, что прицеп, как лодка на волнах, слегка покачивался и вздрагивал на выбоинах. Значит - не стояли, двигались, хотя и медленно.

Через некоторое время снова послышались голоса.

- Накаркал инженер. Теперь, и правда, оторвались от трактора,- привстал Вихаленя и впереди увидел желтое пятно света, которое приближалось к их, заднему, прицепу.

- Сбились с дороги! - махая фонарем, крикнул адъютант Пшеничкин.

Вихаленя соскочил наземь.

- Идем поглядим...

- Стоять на месте,- приказал Михолап, который тоже подошел к последнему прицепу. Он, видно, боялся, что Вихаленя и Пшеничкин могут отойти и потеряться, тогда всему полку придется их искать. Но Вихаленя только крякнул, похлопал рукавицами, постучал в борт прицепа.

- Слезайте, медведи! Пойдем в разведку!

С криками и смехом все взялись за руки, и Вихаленя потянул цепочку в темень. Ветер рвал и глушил голоса, сек лица сухим снегом.

И вот Вихаленя передал по цепочке:

- Вижу хату!

До Михолапа дошло.

- Вихаленя в хате увидел девушку!

- Черт! - злился Михолап.- Неужели на земле все такие доктора, как наш?

- Не монах. Засматривается на девушек,- сказал кто-то из темноты.

- Молчать!

Теперь Михолапу передали:

- На хлев наткнулись!

Все весело зашумели. Оказывается, трактор сбился с дороги, миновал деревню, и если бы Вихаленя не заметил бани, одиноко стоявшей на лугу за огородами, они так и поехали бы невесть куда.

Вихаленя взял у адъютанта фонарь, помахал им.

- За мно-ой!

Огородами кое-как пробрались на улицу и с трудом узнали Кулики.

Метель замела хаты по самые окна.

...Завируха ревела и крутила три дня. На четвертые сутки в полночь вдруг все стихло. Тучи сползли за горизонт, и на холодном небе показался тонкий серпик месяца. Кругом установилась тишина. Потом до деревни донесся гул тракторов, которые вышли укатывать взлетно-посадочную полосу.

А на рассвете тягач с тяжелым деревянным треугольником дважды прошел до Куликов и обратно и пробил дорогу. Она напоминала глубокий ров с отвесными краями. Через час по дну этого рва пошли к самолетам техники, а за ними потянулись и летчики.

Под ногами яростно поскрипывал снег. Изредка еще налетал ветер. Край неба на востоке вспыхнул багровым пламенем.

Вместе с летчиками пришел на аэродром и Вихаленя. Сразу побежал в медпункт, который размещался в землянке за стоянками первой эскадрильи. Провел амбулаторный прием. С удивлением заметив, что не слышно гула моторов, он оделся и вышел из медпункта. Яркое солнце ослепило его. Вихаленя постоял немного в тени тамбура, привыкая к яркому свету, а потом глянул из-под ладони за землянку. До самого горизонта лежал белый искристый снег. Над землей стояла и будто звенела ослепительная голубизна неба.

Вздохнув полной грудью, он пошел на КП.

За столом, уставившись в карту, сидел Пищиков. Его чисто выбритое лицо было сосредоточенным. Водил пальцем по карте, шевелил губами. Что-то рассчитывал. Куртка съехала с плеч на лавку, ушанка съехала на затылок, но он не замечал этого. Темная прядь волос упала на лоб.

- В метель рвались в воздух, а в такую чудесную погоду карту изучаете? - с улыбкой спросил Вихаленя.

Пищиков оторвался от карты, набросил куртку на плечи, глянул на врача.

- В авиации всякое бывает, доктор.

- Сегодня на передовой не до войны. Там все,- Вихаленя на карте провел пальцем по линии фронта,- завалено снегом. Пока пробьют дороги, очистят окопы, глядишь, и вечер надвинется.

- Если бы так было...

Минул час, другой, пошел третий, а боевой задачи все не было.

- Ясное дело, вам до обеда "загорать" на стоянках,- сказал Вихаленя и вышел из КП.

Увидел техников, которые топтались недалеко на площадке и внимательно поглядывали на небо. Подошел к ним, тоже поднял голову. В чистой-чистой голубизне разглядел чуть приметную точку, почти пылинку, которая ходила по малому кругу над аэродромом. Прошла раз, другой...

"Синоптики зонд запустили... - подумал он и тут же усмехнулся.- Зонд же по ветру летит, а этот кружится. Нет, не то!"

Вихаленя стоял и удивлялся. А со стоянок первой эскадрильи донеслись голоса механиков.

- "Фоккер"!

- Заблудился!

- Давайте "Т" - пусть садится!

Тем временем белая пылинка вскоре увеличилась. Через некоторое время у нее появились крылья, хвост, и теперь никто не сомневался, что это с высоты сошел немецкий истребитель "Фокке-Вульф-190", который авиаторы называли просто "фоккером".

- Может, заблудился?

- Жди!

- На охоту прилетел!

- Сейчас мы ему покажем охоту... - послышался голос командира звена первой эскадрильи старшего лейтенанта Степанова, бежавшего по тропке в сторону КП. Следом трусил его ведомый, лейтенант Кривохиж. Он на бегу надел шлемофон, ушанку бросил механику.

- Товарищ подполковник,- Степанов остановился возле командира полка, который стоял за командным пунктом и тоже наблюдал за полетом немецкого истребителя.- Разрешите снять его...

Пищиков, видимо, не расслышал, что сказал Степанов, и глянул на его взволнованное лицо.

- Посмотрите, как ходит. А?

- Я к вам...

Пищиков показал рукой вверх.

- А все-таки посмотрите,- Пищиков не спускал глаз с немецкого самолета, выписывавшего круги.- Одним словом, ас!

Искрился снег, слепил...

- Стоянки считает!

- Нужны ему твои стоянки. Он механиков изучает. Дивится, откуда взялись такие черные.

- Ого, как пишет!

Заслоняясь перчаткой от солнца, Степанов тоже следил за полетом "фоккера" и нетерпеливо переступал с ноги на ногу.

- Товарищ командир, разрешите...

Пищиков повернулся спиной к солнцу, в упор посмотрел на Степанова.

- Что вы сказали?

- Разрешите снять "фоккера".

- С кем думаете лететь?

- Со своим ведомым.

- Давайте.

Степанов вместе с Кривохижем козырнули командиру полка и мигом очутились на стоянках. Механики быстро сбросили с самолетов маскировочные сетки, помогли летчикам надеть парашюты и, чтобы не упустить время, даже подсадили их в кабины.

И вот два красноголовых истребителя помчались на старт. На фюзеляже ведущего ясно различалась большая белая цифра "25", а у ведомого - "5".

На старте послышалось сухое шуршанье. Казалось, там терли один о другой огромные листы фанеры,- так в морозном воздухе гудят моторы.

Истребители сейчас же пошли на взлет.

Немного левее того направления, куда полетели самолеты, стояло яркое февральское солнце. Оно слепило, и за самолетами трудно было следить. На снегу от аэродрома до самого горизонта пролегла заметная золотистая дорожка.

Вихаленя подумал, что лучше бы летчики не взлетали в ту сторону, что им, пожалуй, удобней было бы взять курс на север. Солнце не слепило бы и хорошо было бы видно, где "фоккер". Но и то взять в расчет: уж кто-кто, а Степанов, конечно, знает лучше его, врача, куда и когда взлетать. Недаром в полку говорили: "Где не справится черт, там сладит Степанов".

Между тем самолеты давно подобрали "ноги" и с левым разворотом стали набирать высоту. Пошли на солнце. Вихаленя заслонялся рукой, однако не видел, где они. Только немного спустя заметил, что "фоккер", который сошел еще ниже и уже ходил по большому кругу, вдруг сорвался со своей орбиты и бросился вниз, как раз в ту сторону, где только что исчезли наши самолеты.

И тут же на стоянках закричали механики:

- Сбили! Сбили!

Возле командного пункта замахали руками:

- Горит! Горит!

Вихаленя закрывался руками от солнца, силился разглядеть, что творится в воздухе. Наконец он заметил, что левее солнца вниз с дымом пошел самолет, а выше его раскрылся ослепительно-белый, как лепесток, парашют. Он медленно поворачивался, оседая возле серого гребешка леса или немного ближе, возле деревни, - отсюда трудно было разобрать.

- Знай наших! - крикнул Вихаленя. Повернулся и радостно посмотрел на командира полка. Пищиков нахмурился, не обратил внимания на врача, потом резко махнул рукой и стал быстро ходить по тропинке туда и обратно.

"Что такое?"- оглянулся Вихаленя. Теперь он заметил, что механики уже не ликовали. На аэродроме как-то сразу стало необычно тихо. Что бы это значило? Однако долго раздумывать не пришлось. В воздухе уже послышался гул мотора, и, на удивление всему полку, на посадку пошел только один самолет, с цифрой "25" на фюзеляже.

Вихаленя скорее посмотрел на юг, на запад. Нет. Другого самолета нигде не было.

Механики замерли на капонирах стоянок. Тяжело ступая, к Пищикову подошел Степанов.

- Товарищ подполковник, над Даниловкой "фоккер" сбил Кривохижа,- доложил он приглушенным голосом, однако слова его, казалось, услыхали и на стоянках первой эскадрильи. Степанов понурил голову.

- Надо было, чтоб "фоккер" сбил вас... - будто самому себе, но очень выразительно сказал Пищиков и пошел на командный пункт.

Вихаленя растерянно глянул в сторону Даниловки. Там виднелся столб черного дыма, а правее его опустился, слившись с белым снегом, купол парашюта. На аэродроме стояла мертвая тишина. Что же делать? Вихаленя быстро побежал по тропинке. Увидел начальника штаба, который спешил на КП, закричал:

- Маш-ш-и-ну!

- Машину и людей берите в первой эскадрилье,сказал Михолап.- Вы старший. Прошу не задерживаться.

Вихаленя с санитарной сумкой, адъютант эскадрильи капитан Пшеничкин и три механика с автоматами на груди вскочили в машину и уже на ходу прихватили лейтенанта Петрова.

Немного покружили за стоянками на извилистой дороге. Даже потолкали машину, где дорога была плохо прочищена, а потом выскочили на широкий укатанный большак, что шел на юго-запад.

Проскочили километров десять. Встречные женщины сказали, что парашютист опустился за холмом возле деревни Даниловка.

Стоя в кузове машины возле кабины, Вихаленя видел, как с аэродрома поднялась эскадрилья и взяла курс на северо-запад. Вот когда полк получил задачу!

Наконец добрались до Даниловки. Остановились. На крыльце первой хаты Вихаленя увидел человека в белом халате и пошел к нему. Познакомились. Это был дежурный врач полевого хирургического госпиталя, который размещался в деревне.

- Вон едет ваш парашютист,- показал дежурный врач на огороды.

- Это летчик,- сказал Вихаленя.

От крайней хаты, где стояли врачи, до самого большака протянулась цепь холмов. Она разрезала широкий заснеженный простор на две части. На восточной виднелось еще дымившееся черное пятно - там догорал самолет Кривохижа. К крыльцу подъехали сани. Лошадь вся в инее. Вихаленя бросился к летчику, который лежал в санях, обернув ногу парашютом.

- Иван Иванович! Ранен?

- Да вот смотрите - обгорел,- повернулся Кривохиж к своему врачу.- И перед глазами все, как в тумане...

- Где у вас перевязочная? - спросил Вихаленя у дежурного врача госпиталя.- Здесь? Быстрее, хлопцы, поворачивайтесь. Снимайте с саней.

Механики сняли Кривохижа с саней. Пшеничкин развернул парашют на ноге, и Кривохиж сам ступил на крыльцо. На правой ноге у него был унт, на левой - один носок.

- Унт там,- показал Кривохиж за деревню.

Раздевая летчика в перевязочной, Вихаленя заметил на плечах его куртки свежую дырку. Была она и на гимнастерке, на том же самом месте, неровная, рваная. Из нее торчала шерсть свитера.

Как только Кривохиж расстегнул ремень и начал вместе с гимнастеркой снимать свитер, на пол что-то со стуком упало. Вихаленя наклонился и поднял расплющенную головку эрликоновского снаряда, положил себе в карман.

Усадил летчика на табурет. Осмотрел один, потом другой глаз. Промыл их раствором, протер марлей.

- Погодите, доктор... - Кривохиж посмотрел направо, потом налево.- Так уже ничего... А остальное проморгается.

Затем Вихаленя осмотрел ожоги на лице, как раз на тех местах, которые не закрывал шлемофон.

- И будешь ты, Иван Иваныч, как зебра - в полоску,- улыбнулся Вихаленя, беря пузырек с традиционной зеленкой,- Разрисую тебя...

- И будете вы после этого не доктор, а владимирский богомаз,- в тон доктору ответил Кривохиж.

Из перевязочной втроем пошли в рентгеновский кабинет. Сначала Кривохижа смотрел госпитальный рентгенолог, потом сам Вихаленя. К счастью, ни трещин, ни переломов костей не обнаружили. Значит, порядок!

Потом дежурный врач повел Вихаленю и Кривохижа в приемный покой. Как только понял, что полковой врач собирается забрать летчика с собой - заупрямился:

- Не отдам. Пусть у нас лечится.

Кривохиж стал было протестовать, но Вихаленя согласился с дежурным врачом. Не потому, что госпиталь был лучше укомплектован специалистами - их авиационный лазарет тоже не плохой. Тут Кривохиж за день успокоится, к нему не будут забегать товарищи, человек быстрее поправится.

Дежурный показал на дверь и пошел - зазвонил телефон. Кривохиж переступил порог палаты и очутился в чистой половине обычной крестьянской хаты.

- Где же мне здесь устроиться? - глянул на Вихаленю.

В хате стояло шесть застеленных коек. Кривохиж выбрал место за печкой возле окна, лег, а Вихаленя сел рядом на табуретке.

Кривохиж закрыл глаза.

- Подождите, как же это было? - вспоминал он.- Сели мы в самолеты. Взлетели,- Кривохиж помолчал.- Слепило солнце. Я опустил со лба светофильтровые очки и потерял из виду Степанова. Он быстро рванул вверх - хотел отсечь "фоккера". Тут у меня треснула бронеспинка. Гляжу - в кабину дым пошел. Мне прыгать надо, а не помню, надел ли парашют. Провел рукой по груди - лямки! Открыл фонарь и сквозь пламя выскочил из кабины. Рванул кольцо... Меня так подбросило, что с ноги слетел унт... Плюхнулся в снег. Скажите, Степанов догнал "фоккера"?

- Нет.

- Фриц ударил с солнечной стороны. У него была большая скорость.

- Надо было бы вам на север взлетать. Набрали бы высоту и увидели...

- У нас была высота, и мы могли драться, если бы на том рывке я не отстал от Степанова... Эх, сколько раз говорил Пищиков: "Ведомый не должен отставать от ведущего и на сантиметр..." Мы слушали и думали: э, теория все это. Оказалось, живая практика,- Кривохиж стиснул зубы, потянул в себя воздух.

- Знаю, жжет, но терпи,- сказал Вихаленя.- Выполняй госпитальный режим, слушайся докторов, ясно? Я скоро приеду, заберу тебя. А этот трофей повезу в полк,- подкинул на ладони осколок эрликоновского снаряда.- Если бы он не выдохся, не обессилел, пробивая бронеспинку, то...

Кривохиж подержал осколок, удивился.

- Да-а...

Вихаленя встал, пожал Кривохижу обе руки и вышел на крыльцо. Сказал хлопцам, чтобы шли прощаться, а сам стал бродить возле дома.

Солнце скатилось на запад. Крепчал мороз. Вихаленя глянул на холмистое поле. На восток от гребня снег на поле посинел, а на запад все еще мягко румянился на солнце.

"Повезло парню",- порадовался за Кривохижа Вихаленя и, увидев на крыльце адъютанта с механиками, приказал садиться на машину. Подойдя к крыльцу, он услыхал голос Петрова. Тот прощался последним:

- Иван Иванович, все это пройдет, как с белых яблонь дым, но запомни: за одного битого двух небитых дают. Дай твою братскую руку. Ну, до встречи!

Вихаленя не успел ничего сказать лейтенанту Петрову, как вдруг морозную тишину разорвал нарастающий гул: прямо над головой, блеснув черными крестами с белой каемкой, пронеслись два "фоккера" и над полем, где чернело пятно, стали в круг. Это было так неожиданно, что все замерли на месте. Таких, можно сказать, нахальных фрицев видели впервые.

- Это он, собака, показывает, где сбил Кривохижа,- первым нарушил молчание Петров и бросился с крыльца к автомашине. Открыл кабину, выдернул из гнезда карабин шофера. Стал на колено, положил ствол на радиатор, прицелился.

- Я им сейчас!

Тем временем "фоккеры" опустились так низко, что нужно было удивляться, как это они не боялись, разворачиваясь, чиркануть концом плоскости по заснеженному полю. Ясно, что один из них и сбил Кривохижа. Воротился, видно, на базу, доложил, а ему не поверили. Понадобилось подтверждение другого летчика, и вот они теперь прилетели вдвоем. Натужно ревели моторы вражеских самолетов. И вдруг этот рев разорвал сухой свист.

Тах-тах-та! - гулко, с металлическим звоном посыпались выстрелы авиационных пушек.

Вихаленя увидел, как пара красноголовых истребителей, спикировав с высоты, уже выходила из атаки боевым разворотом. На фюзеляже ведущего была видна цифра "25".

- Степанов! - закричали механики.

Ведущий "фоккер" задрал нос, однако тут же вильнул плоскостями, точно хотел сделать бочку, и упал на землю, подняв за дорогой столб снежной пыли. Его ведомый развернулся и поспешил на запад, но на него уже пикировала другая пара красноголовых истребителей.

Др-р! Др-р! - ударили пушки.

Второй "фоккер" сразу задымил и плюхнулся на самом гребне пригорка. Сквозь снежное облако пробился черный дым, потом высоко взметнулись острые языки пламени.

Вторая пара наших истребителей догнала первую пару над дорогой, пристроилась к ней, и звено низко прошло над деревней.

- Помог Степанову завалить "фоккера". Видали? - смеялся Петров.

- Товарищ лейтенант, вы же не стреляли,- сказал механик.- Вы только ловили его на мушку.

- Не дали примазаться к чужой славе. Не дали! - махнул рукой Петров.

Над пригорком звено развернулось. Еще раз низко-низко прошло над крайними хатами Даниловки. Вихаленя оглянулся и увидел на крыльце Кривохижа. Он стоял в одном нижнем белье и высоко поднятыми руками махал самолетам.

- Иван Иванович, сейчас же в палату!

- Одну минутку... - Кривохиж опустил руки.- Я хотел вас попросить...

Вихаленя не стал его слушать, прогнал в хату. Зашел вслед за ним, поправил одеяло, которым Кривохиж накрылся, и хотел было поругаться. Летчик неожиданно сел и обнял его за шею.

- Скажите Кате...

- Без тебя знаю, что сказать. Ты лежи...

2

Едва на стоянку зарулил последний самолет и затих гул моторов, как из-за леса вынырнул белый "лимузин" генерала Дичковского. "Лимузином" все называли "По-2" с закрытой кабиной, который шефы в прошлом году на Первое мая подарили командиру дивизии.

Пищиков был на командном пункте и первым заметил его в окно. По всему было видно, что генерал возвращался из штаба армии.

"Лимузин" уже зашел на посадку к "Т".

Пищиков переложил на столе карты, еще раз перечитал боевое донесение за день. По его спине пробежал еле заметный, но неприятный холодок. Командир полка с удивлением понял, что сегодня у него нет желания встречаться со своим командиром. Почему-то хотелось побыть одному, обдумать то, что произошло над Даниловкой.

А раньше ведь было не так. Увидев "лимузин" генерала еще на горизонте, Пищиков уже бежал на старт. Поднятыми над головой руками показывал, куда рулить, когда самолет садился. Вместе с генералом они шли на КП и, кажется, никогда не доходили. Пищиков останавливался напротив своей стоянки, показывал свой "Ла", хвалил его, и генерал с интересом садился в кабину. Замполит предлагал командиру полка свою машину. Они выруливали, взлетали и шли вдвоем в пилотажную зону. Расходились в разные стороны. Пищиков первым бросался в лобовую атаку. Генерал не знал ни одного летчика, который сбил бы в лобовой атаке самолет противника, первым отворачивал в сторону и этим на горизонтали обеспечивал себе преимущество для атаки. На высокой ноте ревели моторы. И ни один из них не давал "противнику" зайти себе в хвост. Потом переходили на вертикали. Самолеты падали один за другим из-под облаков, чуть не задевая верхушки деревьев, потом свечкой шли вверх. Генералу первому удавалось "зажать" Пищикова. Не проходило после этого и минуты, как командир полка "сидел" в хвосте генеральской машины. Наконец они садились, вылезали из кабин, разбирали полет.

Пищиков знал, что Дичковский еще молодым лейтенантом был в Испании. Потом воевал на Халхин-Голе. Когда началась Отечественная, их полк стоял в лагерях под Пружанами. Дичковский тогда командовал эскадрильей. На рассвете двадцать второго июня прибежал он на аэродром из деревни, когда немцы уже отбомбили стоянки и взлетную полосу. Кругом все горело и трещало. Он нашел свой чудом уцелевший самолет, взлетел по краю полосы. За ним спешил его ведомый. Вдвоем атаковали новую группу бомбардировщиков, которая пришла повторно бомбить аэродром. Сбили пять "юнкерсов", остальных разогнали. Потом Дичковский командовал полком, был заместителем командира дивизии. И все время летал. Да и теперь он частенько ходил за линию фронта. Летчики любили его, как ученики любят хорошего учителя.

Сегодня же Пищиков стоял на КП и думал, что же такое с ним, Пищиковым, случилось, что не хотелось ему показываться на глаза Дичковскому.

- Товарищ подполковник,- сказал оперативный дежурный.- Генерал прилетел. Разрешите мне или сами пойдете встречать?

- А-а... - протянул Пищиков.- Сам пойду. Сам.

Встретив генерала на краю взлетной полосы, которая от мороза просто звенела под ногами, доложил, чем занимался полк. Ничего не утаил, рассказал обо всем. И подробно.

Дичковский был хмурым. Видно было, что он устал. Только светлые глаза теплились участием.

Генерал не собирался никого наказывать за сбитый над Даниловкой Кривохижев самолет. Просто залетел на несколько минут: хотел повидаться с командиром полка. Если не подбодрить, то хоть молча постоять с ним. Когда же услыхал, что звено Степанова в последнем вылете сбило три немецких самолета, развел руками.

- Пищиков, я этого не знал, когда был в штабе армии.

- Не успели послать донесение.

- Вот это командир звена! - сказал генерал.- В полдень своего ведомого потерял, а тут, пожалуйста, три самолета сбил!

- Война, товарищ генерал...

- И на войне не каждому так везет, как твоему Степанову. Человек истребителем родился. Вот что! - Дичковский оглянулся.- После этого напрасно Михаль меня вызывал.

Командиры корпусов, дивизий, полков, за глаза называли Михалем командующего армии. Это был заслуженный в авиации человек, известный в свое время личными рекордами и беспосадочными полетами на дальние расстояния. Однако бывалые боевые командиры весьма снисходительно выслушивали его рассуждения по новейшей тактике истребительной авиации, понимая, что даже теперь, в сорок четвертом, он живет довоенными представлениями.

- Рассказывал он мне о действиях истребительной авиации союзников в Африке. Как будто я не читал бюллетеня. Потом уже заговорил о Кривохиже. Допытывался, кто поднял Степанова в воздух. Я все взял на себя.

- Напрасно.

- Если бы знал, что ты дал разрешение Степанову, наверное, вызвал бы к себе.

- А пусть бы вызвал. Интересно было бы поговорить.

- Да-а? Если хочется - могу устроить встречу,- оживился генерал.- Идем на КП...

Дичковский был высокого роста, плечистый. В рыжих унтах, аккуратном черном меховом костюме. Ходил размеренно, твердо.

- Говорят, у Михаля рысаки завелись. Гарцует каждый день... - осторожно спросил Пищиков.

- Да. Сам видел. Два. Породистые...

- Почему два?

- А это уж... Летел к тебе и сам об этом думал. На своем веку, слава богу, много видел всяких одержимых людей. И у нас, и за границей... Разных видел. Но чтобы летчик занимался конным спортом... Да где? На фронте? Откуда все это? Сам рабочий, батька рабочий... Не завидую командарму, если об этом узнает Сталин...

На командном пункте зашли в небольшой уютный класс. Дичковский снял шлемофон, куртку. Остался в кителе с полевыми погонами и в меховых брюках, забранных в унты. На груди блеснула золотая звезда Героя, ниже - четыре ордена Ленина.

- Надо поговорить с людьми.

- Кто конкретно интересует?

- Давай командиров эскадрилий и Степанова.

Мягко ступая, в класс вошли командиры эскадрилий и командир звена старший лейтенант Степанов. Козырнули. Сели за длинный стол. Пищиков на всякий случай развернул перед генералом карту.

- Степанов, рассказывай, - кивнул генерал старшему лейтенанту.

Степанов неслышно встал, взглянув исподлобья черными глазами.

- Можешь сидеть,- разрешил генерал, однако Степанов остался стоять.

Был он среднего роста. Лицо круглое, свежее, с красивыми правильными чертами. Все в нем привлекало и дышало молодостью. Просто картинка! Быть бы ему артистом, восхищать со сцены публику, а в жизни, как видим, вышло иначе. Сидит он в эскадрильской землянке и ждет приказа на боевой вылет.

Здесь, в классе, был он самым молодым, имел самое низкое звание, однако держался как-то независимо и, можно сказать, на равных с командирами эскадрилий. Это был очень выносливый, ловкий и храбрый человек, что называется сорвиголова, весельчак, хороший компаньон и забияка.

В прошлом году на вечере в честь Первомая, когда было сказано уже немало тостов, майор Синявский предложил выпить за здоровье и успехи в боевой работе молодых летчиков. Гром аплодисментов покрыл его слова. Молодежь окружила замполита. И тут Степанов подошел к начальнику штаба майору Михолапу и хлопнул его по лысине за то, что тот будто бы не дает ходу молодым летчикам, в том числе и ему, Степанову. Быть бы старшему лейтенанту под трибуналом, не миновать штрафного батальона, если бы не генерал Дичковский. Долго держал он Степанова на своем командном пункте, не зная, что делать с ним. Расспрашивал, где родился, где учился, кто теперь у него дома, что заставило пойти в авиационную школу, и так же, как теперь, все время любовался им. Был уверен, что из него получится настоящий истребитель, умный и храбрый. Однако грозно постучал кулаком по столу, поругал как только мог и отпустил в полк, приказав попросить прощения у майора Михолапа. После этого позвонил Пищикову и посоветовал назначить Степанова старшим летчиком.

Что и говорить, не часто в армии вот так получают назначения на высшую должность. Видимо, исключения везде бывают.

Вернувшись в полк, Степанов, как на беду, встретился с Михолапом один на один на взлетной полосе. Выполняя приказ генерала, попросил прощения, да так, что майор остановился и долго настороженно глядел Степанову вслед.

За год это стало полковой историей, о которой сам старший лейтенант не хотел вспоминать...

- Рассказывай, как было.

- Нечем хвалиться,- сказал Степанов.

- Докладывай, как воевал, а мы сами увидим, есть ли чем хвалиться.

- Мне кажется, сегодня на охоту прилетал к нам опытный истребитель. Он так провел атаку, что мой ведомый не успел за мной. В таких переплетах он еще не бывал,- Степанов задумался.- А некоторые в полку говорили, что напрасно мы это делали, что не надо было нам совсем вылетать. Это здорово! Фриц ходит над аэродромом, где столько боевых летчиков, а мы должны смотреть... Я с этим не согласен, товарищ генерал. Мы должны во всяких условиях уметь воевать. Потому я и вылетел... Правда, сегодня это дорого обошлось, но наука есть наука. Я потерял ведомого. Временно, думаю.

- На какой высоте он вас атаковал? - спросил Дичковский.

- Мы были на тысяче восьмистах, а он - на двух с половиной. Понимаете, свалился на нас почти отвесно, бил без промаха, с близкой дистанции. Потом так вздыбил машину и рванулся вверх,- Степанов рукой показал маневр немца,- что я не успел зайти ему в хвост. У меня не было нужной скорости.

Дичковский внимательно разглядывал Степанова, и все ждали, что после окончания его рассказа начнется самое интересное

Генерал же кивнул командирам эскадрилий:

- Это действительно был настоящий истребитель. Однако он ничего нового не показал. Пользовался нашими приемами. На Халхин-Голе мы с летчиком Мочалиным, возвращаясь из-за линии фронта, увидели полевой аэродром японцев. Спикировали. А там как раз садились самолеты. Мы сбили по одному - и бывайте здоровы.

Дичковский встал из-за сгола. Усмехаясь, прошелся по классу.

- А в прошлом году, когда летали блокировать Сещинский аэродром и сбивали "мессеров", которые готовились к вылзту...

Генерал остановился против Степанова. Приставил к его груди указательный палец.

- Старый прием.

- Понимаю. А мы с капитаном Мохартом таким же образом над аэродромом Балбасово сбили по одному "фоккеру". Помните? - Степанов посмотрел в глаза генералу.

- Я не только помню, а хорошо знаю все ваши победы, - ответил Дичковский, снова садясь за стол.- А что было над плацдармом?

Степанов краем глаза посмотрел на командира эскадрильи капитана Мохарта, который водил группу и прикрывал наступление наших войск. То место, куда он летал, в полку называли плацдармом. Докладывать за ведущего?

- Докладывай, не оглядывайся на комэска, не нарушишь субординацию,- сказал Дичковский.

- Что ж... Пришли на плацдарм. Бомбардировщики уже стали в круг. Еще минута, и начали бы бомбить. Я с ходу поджег одного "лапотника", а другому капитан Мохарт длинной очередью, как бритвой, отсек хвостовое оперение. И началось!.. Бомбардировщики побросали бомбы на свои позиции и кто куда. Возвращаясь домой, я заметил на фоне заснеженного поля силуэты двух "фоккеров". Думал, что они подкрадываются к нашему аэродрому, чтобы атаковать нас на посадке и таким образом расквитаться. Передал ведущему группы, что буду наблюдать за "фоккерами", и он мне дополнительно выслал пару Васильева. Оказалось, "фоккеры" пошли в район Даниловки. Там мы их и накрыли.

Дичковский снова встал из-за стала.

- Заняты были. Не оглядывались,- сказал он.

- Ведущий оглянулся, но уже был в прицеле. Упал он возле большака, подняв клубы снега. Видно, успел выключить зажигание. Другой упал совсем недалеко от того места, где сгорела машина Кривохижа. Я видел в конце Даниловки автомашину и людей. Туда поехали наш доктор с механиками. Возможно, это были они.

Дичковский повернулся к Пищикову. В это время за плечами генерала скрипнула лавка. Не спрашивая разрешения, встал командир третьей эскадрильи капитан Жук. Среднего роста, широкий в плечах.

- От рядового летчика мы требуем железной дисциплины, строгого выполнения НПП, а тут - мало, что одобряем самовольство командира звена, так еще и возводим его в ранг героя. Правильно я понял то, что мы сейчас делаем? - суховатым, не очень громким голосом спросил Жук. В его узких глазах блеснул холодок.

Вопрос не понравился командирам эскадрилий и самому Пищикову. Степанов только пожал плечами и недоуменно посмотрел на капитана.

Генерал опустил взгляд.

- Своим вопросом вы оскорбили боевого товарища. Садитесь... Теперь послушаем Мохарта.

Капитан Мохарт - черный как цыган, атлетического склада, хмурый на вид - встал из-за стола и, казалось, занял половину класса. Дичковский знал, что капитан не кончал авиационной школы. В самом начале войны из аэроклуба попал в запасной авиационный полк и там очень быстро прошел летную подготовку. Уже в ноябре сорок первого года прославился под Москвой, а в декабре получил Героя. Среди летчиков его выделяли пренебрежение к опасности в воздухе и на земле, ловкость и проворство, природная крестьянская сметка.

- Нам надо своевременно вылетать на помощь наземным частям,- густым басом начал Мохарт.- Есть радио, телеграф, а сегодня мы чуть не опоздали. Ждали же боевого вылета с самого утра... Почему так? - Мохарт посмотрел на Дичковского.- Может быть, ваш оперативный промешкал? Дальше. Представитель воздушной армии, наводчик в южной части плацдарма, плохо наводит самолеты на цели. Да и голос у него, извините, как у индюка. Я сегодня дважды переспрашивал его приказы. Мы когда-нибудь погорим из-за него. Доложите, что надо заменить наводчика.

Генерал кивнул головой.

- На плацдарм мы вышли с запада, продолжал Мохарт.- Немецкие бомбардировщик и приняли нас за "фоккеров" и спокойно построились в круг. Когда же от первой атаки загорелись флагман и его ведомый, то остальные кинулись наутек. В группе, кроме "юнкерсов", было шесть "хейнкелей" без опознавательных знаков. Сплошь окрашенные сажей... Мне думается, что это ночники. Одного такого "хейнкеля" мы прошлым летом видели возле аэродрома Песочное. Помните? Они тогда летали на Горький.

- Помню...

Кажется, ничего особенного нет в том, что на поле боя появилось несколько самолетов без опознавательных знаков. Другой летчик и не заметил бы этого. Мол, были всякие самолеты, да и не до опознательных знаков, когда идет бой, противник опознается по силуэту. Степанов тоже, наверное, их видел, а ничего не сказал. Мохарт же не только не забыл сказать, а еще и заострил на них внимание. Это заинтересовало Дичковского. Если немцы бросили в бой над плацдармом ночников, то что они будут делать, когда начнутся бои на всем фронте?

"Сегодня позвоню Михалю. Пусть подумает, что это значит. Надо в первую очередь знать, что делается под носом, а потом уже глядеть на море, вести разговоры про авиацию союзников в Африке",- решил про себя Дичковский.

Послышался стук в дверь. На пороге появился капитан Вихаленя.

- Прошу, доктор,- кивнул генерал.

Полковой врач доложил о поездке в Даниловку.

- Кривохижа не привезли? - удивился Пищиков.

- В Даниловке как раз стоит госпиталь, и я...

- У нас же есть свой лазарет.

- Правильно, доктор, сделали,- одобрил Дичковский.- Сегодня Мохарт не удержался бы и прямо oтсюда всей эскадрильей пошел бы в лазарет. Что да как... Какое бы это было лечение.

Вихаленя положил на стол осколок. Дичковский осмотрел его и подумал, что Кривохиж, действительно, родился в сорочке. Осколок пошел по рукам командиров эскадрилий. Что, они не видели осколков? Видели и малые, и большие. У многих из них и сейчас в теле сидят осколки. Этот же особенный. Просадил бронеспинку и под свитером засел, не пробил рубаху. Даже бывалым летчикам видеть такое доводилось не часто.

- А это документы сбитого немца,- Вихаленя положил на стол пачку бумаг.

- Гауптман Карл Людвиг фон Мюллер,- прочитал Дичковский и удивился.- Фамилия что-то уж больно знакомая. Если память не изменяет... В Испании я сбил обер-лейтенанта Ганса Людвига фон Мюллера. Кто такой этот Карл Людвиг, я сейчас скажу.- Генерал сходил на телеграф и скоро вернулся обратно.- Гауптман Мюллер - ветеран истребительной эскадрильи Мельдерса. Воевал в Польше, Франции, Норвегии. Участвовал в воздушных боях над Лондоном,- он всем телом повернулся к капитану Жуку.- А сбил его наш командир звена Степанов.

Капитан Жук промолчал.

- Поздравляю, Степанов, с такой победой! - Мохарт пожал руку командиру звена.- Пусть она будет не последней!

Дичковский открыл записную книжку Мюллера. На стол посыпались фотографии. Мюллер на курорте с фрау Каролиной. Мюллер отдыхает дома. Мюллер на фоне Эйфелевой башни. Мюллер в кабине своего самолета. Фюрер награждает Мюллера железным крестом.

- Ну, а эта фотография, Степанов, тебе. В знак победы над асом.

Степанов взял фотографию. Сев на свое место, стал разглядывать. На него уставился хищным взглядом худощавый, вылощенный капитан Мюллер при всех регалиях.

Потом Дичковский сказал, что на днях в дивизию прибывают новые самолеты, и им, летчикам Пищикова, первым во всей воздушной армии придется на них воевать. Новый самолет имеет мотор с форсажем и другие усовершенствования.

- Можно долго говорить, однако я не имею права больше вас задерживать. Идите отдыхать,- сказал генерал.- Капитану Жуку остаться.

Мохарт, Сверчков и Степанов встали и нехотя вышли из класса.

Дичковский тоже встал, встретился взглядом с капитаном Жуком.

- Почему вы так неприязненно говорили про Степанова? Что у вас к нему?

- Когда-то мой дед говорил, что в каждом селе есть свой бог. У нас почему-то таким богом стал Степанов.

- И не знаете, почему он стал таким богом?

- Нет.

- Жаль. Вы только одно это имели в виду?

- Так точно.

- А при чем тут самовольство, дисциплина? Были нарушения дисциплины?

- А как же, товарищ генерал! Вся группа возвращалась с боевого задания, а Степанов откололся, самовольно полетел в район Даниловки и... стал героем!

- Не самовольно, а с разрешения ведущего,- перебил Пищиков.- Ведущий ему даже дополнительно выделил пару Васильева, чтоб могли отбиться в случае, если "фоккеры" атакуют группу на посадке.

- С разрешения? - капитан Жук остановился и, немного помешкав, продолжал: - Что бы ни случилось у нас более или менее заметное, все Степанов да Степанов. Будто в полку нет других летчиков, которые заслуживают похвалы.

- Кого мы обошли? - насторожился Пищиков.

Капитан Жук вздохнул, однако не сказал ни слова.

Наступила неприятная пауза.

Дичковский отошел к окну и оттуда смотрел на Жука. Стал мысленно перебирать все, что знал про этого командира эскадрильи и его летчиков. И даже удивился, что ничего особенного не может вспомнить. Все делалось по приказу, по уставу. Ни больше, ни меньше. Значит, самый обыкновенный командир самой обыкновенной эскадрильи.

Чего же он хочет? Может, зависть? Но надо не завидовать, а показать себя в боях.

- Мы изучаем опыт летчиков других дивизий,- сказал Дичковский холодно.- А вы имеете рядом такого летчика, и вместо того, чтобы на его боевой работе учить молодых, вспомнили деда, Бога... Я скажу, что в таком полку да при таком командире,- генерал глянул на Пищикова,- ваш вылет в воздух должен наводить ужас на немцев. Надо, чтобы они вас боялись так, как боятся Покрышкина.

Капитан Жук побагровел.

- У меня все. Можете идти,- сказал генерал.

Когда за Жуком закрылась дверь, Дичковский и Пищиков подошли к географической карте, висевшей на стене. От моря до моря над освобожденными городами стояли маленькие красные флажки. На юге флажки далеко забежали на запад, потом отступили снова на восток и остановились у Перекопа.

- Пищиков,- генерал показал на запад от Минска,- нам надо сюда. Отстаем от других фронтов.

- Да-а... Работенки тут будет,- ответил Пищиков, всматриваясь в район Барановичей.- Хватит всем...

Дичковский оделся, поправил на голове шлемофон.

- Все-таки мы правильно сделали, что послали материал на Степанова. Давно заслужил Героя. Высылайте лист и на Васильева. Наградим. Проследи, чтобы Михолап не задержал. Важно человека своевременно поругать, а еще важнее наградить, если он этого заслуживает.

- Так точно.

Вышли из КП на двор. Над лесом взошел месяц и посеребрил все вокруг. Мороз крепчал. Длинные тени от самолетов протянулись по взлетной полосе.

- Эх, ночка! - вздохнул Дичковский. - Кабы не снег да не мороз, сказал бы, что опять очутился под Мадридом.

- Чудесная ночь,- согласился Пшциков.- Пойдемте ужинать, товарищ генерал.

- Спасибо. Дома поужинаю.

Дичковский подошел к своему самолету, сел в кабину. Пищиков взялся за конец лопасти винта.

- Контакт!

- Есть контакт! - ответил генерал из кабины.- От винта!

- Есть от винта!

Пищиков резко дернул лопасть пропеллера и отскочил в сторону.

Мотор сразу заработал, погнал назад искристую снежную пыль.

Дичковский помахал рукой и, развернувшись, пошел на взлет. Белый "лимузин" как-то сразу растаял в лунном свете. Сухое стрекотание мотора отдалилось, потом стихло совсем. Только языки пламени из патрубков долго еще виднелись в той стороне, куда он полетел.

А Пищиков все стоял и стоял, глядя в конец стоянок. На душе было как-то тревожно.

Отвернув воротник куртки, вглядывался в синий горизонт и скорее вообразил, чем увидел, неясные очертания Даниловки. "Не надо было выпускать Кривохижа,- укорил сам себя.- Разве не видел, кто летал над аэродромом?"

Нельзя сказать, чтоб в полку не было потерь. Война есть война... Были потери да еще какие! В первый день боев на Курской дуге они на рассвете атаковали группу немецких бомбардировщиков, которая под прикрытием истребителей шла бомбить Курск. Его первая эскадрилья за пятнадцать минут упорной схватки с "фоккерами" недосчиталась целого звена. Какие летчики сгорели!

Пищиков вспомнил, как тогда, прилетев на аэродром, он вылез из кабины, упал животом на густую траву и в бессильной ярости грыз шишки дикого клевера. А через десять минут снова повел истребителей в бой.

Его группа свалила трех "мессеров", очистила небо, потом, по пути на аэродром, подожгла еще два бомбардировщика и без потерь вернулась домой. И так каждый день от темна до темна на протяжении двух недель они делали по шесть и более вылетов. И все с боями.

Были потери... Были... Но дорого платил за них враг.

А вот сегодняшний случай с Кривохижем...

Казалось, есть все основания быть довольным. Прилетел командир дивизии, никого не манежил, можно сказать, за него провел разбор боевых вылетов, похвалил летчиков, поговорил с капитаном Жуком... Что еще надо? И все же Пищиков был сам не свой. Может, устал? Нет! Совсем не то. Он корил себя за то, что не успел сам побывать в воздухе с каждым молодым летчиком, оттренировать их всех в учебных воздушных боях. По себе знал, как это важно для молодых.

Поужинав в столовой, тихий и очень усталый, Пищиков пошел домой. Шофер и ординарец Володя Крюк помог ему снять унты, меховые штаны и, подкрутив в лампе огонь, положил на стол газеты и письмо. Пищиков разорвал конверт. Выпала фотокарточка. Под сердцем потеплело, когда увидел жену с детьми. Вот его Лена. Нет, это не она. На самом деле она совсем другая! А вот это старшенькая, Рая. Ей скоро исполнится семь лет. Большие любопытные глаза, тонкая шея... Растет дочка. Скоро в школу.

Пищиков перевел взгляд на сына Митю. Долго глядел на него. Худенький вихрастый хлопчик. Широкие штанишки, валенки... Громко вздохнул. Он ни разу не видел сына. Митя родился в сорок первом, когда батька уже воевал под Вязьмой.

Прочитал письмо и опустил руки. Жена писала, что они втроем каждый день ждут от него письма. Ни на что не обижалась, не корила, ничего не просила. Хотела только, чтобы был здоров. А он понял это по-своему. Что ж, не без оснований. Немало гибнет летчиков, на всех фронтах и каждый день.

"Трудно жене одной с детьми! - думал Пищиков, неслышно ступая по белым половицам.- В свое время сорвал ее с третьего курса техникума, не дал окончить... Молодой был... Что она теперь может делать?" - И снова ходил и думал, думал... Успокаивал себя, что жена не где-нибудь, а среди своих людей,- не пропадет.

3

Катя Яцина на некоторое время успокоилась и, кажется, задремала, однако ненадолго. Подняв голову, подбила и поправила соломенную подушку. Наволочка была мокрая от слез.

Катя повернулась к окну. Оно замерзло и чуть серело в темноте. В землянке слышалось ровное сонное дыхание подружек. Выше, на другом этаже нар, во сне застонала, а потом заплакала оружейница Аня.

Катя невольно прислушалась.

"Эх, девка, сидела бы ты дома да ела кашу, - подумала Катя.- На фронт захотела!"

Приехав в полк, Аня Вострикова рассказала девчатам, что она из далекого сибирского села, счетовод, окончила курсы младших авиаспециалистов, что ночью во сне плачет. И началось это у нее будто бы после того, как ей в тайге повстречался медведь. Не все оружейницы поверили. Многие считали, что тут что-то другое, интимное. Катя же думала, что Аня слишком нервная.

"Пусть только узнает капитан Вихаленя, что ты ночью плачешь, сразу отвезет в госпиталь", - подумала Катя, слезая с нар. На цыпочках прошла по утоптанному земляному полу, ощупью нашла возле грубки свои валенки, чулки, портянки и, усевшись на табурет, быстро начала обуваться. Выйдя из землянки в сени, пробила лед в умывальнике, долго мылась, чувствуя, что от холодной воды как-то сразу посвежела.

Одевшись на ходу, выскочила из землянки и пустилась напрямую через взлетную полосу.

- Стой! Кто идет?

- Свои! - Катя подбежала к часовому, хлопнула его по задубелой, точно жестяной, куртке. - Чего кричишь на весь аэродром?

- Службу несу, а не кричу. Куда так рано?

- Сколько на твоих армейских?

Часовой вынул из кармана самолетные часы.

- Шесть тридцать.

- А говоришь - рано! Механики уже встают.

Катя пошла мимо командного пункта на дорогу, что вела в Кулики. Радовалась, что встала как раз в пору. Ни рано, ни поздно. В землянке никто не слыхал и не видал, как она собиралась, не приставал с расспросами - куда да зачем.

Над головой свистел ветер, но она не слышала этого свиста; не видела, как крутит вьюга и кидает под ноги сухой снег.

"Как он там?" - неотступно стояло в голове.

Не заметила, как дошла до Куликов. Остановилась на улице и только теперь пожалела, что вечером не расспросила у механиков, в какой хате живет командир эскадрильи.

Неподалеку впереди Катя увидела две темные фигуры. Обрадовалась, что теперь-то узнает, где квартира Мохарта. Однако фигуры вскоре повернули во двор налево и скрылись. Туда же прошел еще один человек.

"Летчики подались в столовку завтракать,- догадалась она.- Как раз успела!"

Она прошлась несколько раз возле столовой думая, что скажет капитану, повернулась и вдруг увидела высокую фигуру, показавшуюся из соседнего двора. Сразу узнала командира эскадрильи.

- Товарищ капитан...

Капитан Мохарт наклонился, узнал ее.

Катя? Что случилось?

- Хочу попросить вас...

- А чтоб тебе... - Капитан дружелюбно похлопал ее по плечу. - Думал, на аэродроме что стряслось.

- Отпустите меня на полдня. Хочу съездить в госпиталь. К Ивану.

- А! - сказал Мохарт.- Это хорошо. Как думаешь добираться?

- Пойду на лыжах.

- Надень шинель, а то в куртке жарко. И возьми автомат. Без оружия не ходить.

Катя совсем не по-солдатски сжала горячую руку капитана.

- Ивану привет от всей эскадрильи. Пусть скорее выздоравливает и возвращается в строй. Думал сам навестить его, но... Он знает, какая у нас обстановка.

- Разрешите идти?

- Беги, Катя!

Назад она не шла, а летела. Очутилась на аэродроме, когда уже рассвело. Зашла в столовую. Сразу налетел старшина эскадрильи:

- Ефрейтор Яцина, в самоволку подались?

Катя улыбнулась, подошла к грозному старшине и щекой прикоснулась к его плечу.

- Сергей Иваныч, какая самоволка? Я у Мохарта была.

- У Мохарта? А кто старшине будет докладывать? На построение ищу по всему аэродрому. Сунулся в ваш гарем, так оружейницы на меня насели, чуть вырвался.

- Еду в командировку,- соврала Катя.

- Далеко?

- В Даниловку. Одолжи пистолет, автомат брать не хочется. Больно тяжелый.

- Завтракай - и ко мне,- подобрел старшина.

Минут через пятнадцать Катя в шинели, с лыжами на плече, постучалась в замерзшее оконце каптерки.

- Иду! - отозвался старшина и грохнул дверью.

Лыжи забраковал, подобрал другие, более легкие, проверил крепление. И, выпрямившись, придирчиво оглядел ее. Сунул за ремень палец.

- В какой эскадрилье служишь?

- У Мохарта,- усмехнулась Катя.

- Подтянуть. Солдата ремень греет. Забыла? Когда назад?

- Обедать буду дома.

- Ты что? Хоть бы к вечеру успела. - Старшина дал пистолет и две обоймы с патронами.- Стрелять умеешь?

- Сергей Иваныч... Я же оружейница!

- Тьфу, закружили голову! - надулся старшина.- Беру слова назад.

Старшина показал направление на Даниловку.

- Спасибо, Сергей Иваныч...

Снег был глубокий, пухлый, однако лыжи держал хорошо. Идти было легко. В ушах отдавался монотонный посвист, который успокаивал, направлял мысли в тихое русло. То там, то тут мелькали кусты, лощины, пригорки.

Широко скользя по белому полю, Катя думала, что скажет подругам, когда вернется назад.

"Скажу... Скажу, где была,- решила она.- Не буду выдумывать. Пусть знают".

С холма пошла тише, медленнее, потом совсем остановилась. Впереди был подъем. Пришлось приналечь на палки, взбираться "елочкой". На пригорке остановилась под березой, что одиноко стояла на краю леска. Белостволая, стройная, с черными крапинками. От нее повеяло чем-то близким, родным, даже сердце зашлось. Такая же березка росла у них в огороде на Случчине.

Из-за горизонта показалось солнце.

Катя поглядела на запад. В розовой дымке лежала деревня, а вокруг серебрились синие леса. Там Беларусь...

Катя откинула со лба волосы и долго вглядывалась в эту серебристую даль. Даже дышать перестала. Рукавицей смахнула набежавшую слезу, смотрела и все не могла насмотреться.

"Там и моя деревня. И мама, если жива".

Вот когда она наконец увидела родные дали. С тяжелыми боями шла к ним все эти три года.

Тронула ветку березки и спохватилась, что замешкалась. Побежала дальше.

Проскочила редкий кустарник на пологом пригорке и прямо перед собой увидела самолет. Стоял он в снегу, недалеко от дороги. Виден был винт с погнутыми лопастями, кабина, желтоватый хребет фюзеляжа, на котором ярко вырисовывался черный крест.

"Позавчерашний "фоккер",- сразу похолодело под сердцем у Кати.

Она подошла поближе к самолету. Кабина открыта. В бронеспинке чернеет дыра. Снаряд ударил сзади и, раздробив плексиглас, вырвал левый борт кабины.

Катя зашла спереди, наклонилась, чтобы поглядеть, какое на "фоккере" оружие. Черными глазками холодно блеснули вороненые стволы эрликоновских пушек, торчавших из-под капота. Хотела сесть в кабину, проверить гашетку, прицел, однако, глянув левее самолета, быстро сунула руку в карман и стиснула рукоятку пистолета. На снегу, раскинув руки, лежал летчик. Меховая куртка расстегнута. Лицо отсвечивало ярким малиновым цветом.

Катя не боялась мертвецов. За войну всего нагляделась... Подошла поближе и увидела остекленелые глаза немца. Багровая струйка застыла на щеке.

"Разлетался очень, - подумала она. - Не будет так, как ты хотел. Не будет! Лежи теперь на морозе!"

Катя первый раз увидела немца, убитого снарядом из пушки, которую она ставила на самолет, пристреливала ее в тире, чистила. И, как человек, который сделал тяжелую, но нужную работу, еще раз с удовлетворением поглядела на самолет, на убитого немецкого летчика и двинулась дальше.

Переходя дорогу, подумала, что как раз над этими холмами позавчера перед обедом "фоккер" атаковал наши самолеты. В то время она устанавливала пушку на сорок седьмую машину, и все валилось у нее из рук, тоскливо сжималось сердце. Тогда она тихо спрашивала себя: "Что случилось?"

Иван в этот час был в воздухе. Значит, сердце чуяло недоброе.

Через полчаса Катя была в Даниловке. Возле крайнего дома на тропинке увидела санитарку, спросила, где лежит летчик, которого два дня назад положили на лечение. Санитарка вызвалась показать, подождала, пока Катя снимет лыжи, и повела ее в хату. Впустила в палату, тихонько закрыла за нею дверь.

Катя удивилась, что в палате никого нет. Пять коек аккуратно застланы белыми простынями. Заглянув за печку, заметила, что там возле окна кто-то лежит. Лица не видно - закрыто газетой. Сдерживая дыхание, на цыпочках сделала несколько шагов и только тогда за газетой увидела русые волосы Кривохижа. Не помнит, как очутилась возле него.

Газета зашуршала, полетела на пол.

- Катя?!

Голос Кривохижа был прежним, родным. Какое-то время она смотрела на его лицо, а потом упала ему на грудь.

- Иван... - шептала. - Иван...

Подняла голову. Хотела заглянуть ему в глаза, но навернулись слезы. Она заплакала, как маленькая. Кривохиж тряхнул ее за плечи.

- Катя, успокойся! Прошу тебя... Успокойся. Снимай шинель.

Катя разделась, а он вскочил, накинул на себя госпитальный халат.

- Как добралась?

- На лыжах...

- Молодчина ты у меня! - радовался он. Катя присела на табурет.

- Cбoкy страшно на тебя глядеть. Отсюда лучше.

Вид у Кривохижа действительно был неважный. Ожоги на лице почернели, зеленка расползлась до ушей.

- Болит?

- Вчера еще болело и жгло. Сейчас не так, - Кривохиж взял Катину руку, погладил. - Вихаленя сказал, что все это скоро заживет.

Катя пригладила свои черные волосы. С понимающей улыбкой глянула на него. Кривохижу показалось, что в палате сразу стало светлее.

- Что в полку? Ругают хлопцы меня?

- Никто ничего. Мохарт привет передавал. Может, и сам скоро приедет.

Кривохиж слушал Катю.

- В окно гляди,- сказал он.- Меня так расписали что, чего доброго, и разлюбишь.

- Говори, говори... Сегодня я тебе все прощаю,- опять улыбнулась Катя.

- О! Надо воспользоваться этим.

- Посмотрим...

- Что еще у нас слышно?

- Хлопцы летают, воюют, а мы ждем их на стоянках.

Катя встала, прошлась по палате.

- Летают на плацдарм?

- В основном, на плацдарм.

Катя смотрела на стены из круглых строганых бревен, потемневших от времени, на марлевые занавески на окнах и никак не могла избавиться от тревоги, которая охватила ее еще позавчера, когда она узнала, что Кривохиж не вернулся из полета.

- Сколько фрицев без меня хлопцы сбили? - спросил он.

Сидит на койке, тихонько покачивается вперед и назад, хочет знать, что нового в полку. А разве может она все рассказать? Разве она поможет ему, с засыхающими ожогами на лице, если скажет, что в воздушном бою ранен летчик третьей эскадрильи лейтенант Хведорович? Совсем расстроит, если скажет, что в полку уже нет его друга, храброго летчика второй эскадрильи лейтенанта Петрова. В воздушном бою Петров сбил двух "фоккеров", однако и сам попал под трассу эрликоновских снарядов.

- Наша сбила... Вторая тоже... всего четыре, - сказала она.

- Кто из наших не вернулся?

- Хведорович вчера под вечер выбросился с парашютом. Подожгли его в бою. Над нашей территорией. Я не видела его. Рано вышла...

- Ты не волнуйся. Садись.

Легко сказать - не волнуйся! Хорошо успокаивать! Катя не то что волнуется, оставаясь на стоянке, когда Иван идет на боевое задание,- дрожит. Боже мой, чего не передумает, бывало, посматривая на западный край неба, откуда должны показаться свои самолеты! Ох, Иван, Иван...

Кривохиж даже и близко не представлял, о чем она сейчас думает. Помолчал, потом сказал, что сегодня ночью он несколько раз просыпался. Ему снилось, что она, Катя, плакала где-то рядом, звала его. Даже вставал с постели, глядел в окно.

Наклонившись, она потерлась щекой о его плечо, прерывисто вздохнула.

- Плакать-то действительно плакала, да не у тебя под окном, а в своей землянке...

- Нечего было делать. Тебе же Вихаленя все рассказал?

- Да. Однако сердцу не прикажешь. Хочу заснуть, заставляю себя, а не могу...

Спустя некоторое время она успокоилась, разговорилась и, когда санитарка принесла в палату обед, то они - Катя и Кривохиж - уже дружно заливались смехом.

- Весело у вас, Иван Иванович.

- Знакомься, Акилина, с землячкой, - сказал Кривохиж. - Со Случчины.

Поставив обед на стол, Акилина вытерла руки о фартук и радостно посмотрела на Катю.

- Откуда же вы родом?

- Из Замошья.

- Боже мой, а я из Мозолей... Шуляковского дочка. Может, слыхали Шуляковского?

- Бондаря?

- Ага.

Акилина обняла Катю, как сестру, поцеловала ее.

- Вот это случчанка!

- И еще бог войны,- улыбался Кривохиж.- Она у нас командует пушками. Слыхала, как позавчера стреляли наши летчики?

- Да. И видела, как падали немецкие самолеты.

- Это ее пушки били по немцам.

Теперь Акилина с интересом рассматривала Катю.

- Кто из вашей родни остался в Замошье?

- Мама.

- А отец на фронте?

Катя помедлила с ответом.

- Теперь известно, где наши отцы,- ответил за Катю Кривохиж. - За отцами пошли сыновья, дочери...

- Ваша правда. Только из одной нашей хаты трое на фронте: два брата и я, - сказала Акилина.- Когда же мы дойдем до Случчины?

- Наверное, весной.

- Скорее бы,- сказала Акилина Кривохижу.- Иван Иванович, я и землячке принесу обед.

Принесла второй обед, пригласила Катю за стол.

- Обедайте, а я побегу.

Пообедав, Катя собрала посуду и вынесла из палаты. Потом подошла к окну. Стояла, не в силах оторвать взгляда от синих далей за огородами.

- Что там увидела?

- Вон с того холма я сегодня видела Беларусь. Сердце так и зашлось.

- Теперь мы все время воюем в белорусском небе.

- Это вы, летчики. Две минуты лету на запад, и уже Беларусь.

Катя приподнялась на носках, глядя в окно.

- Там хата, мать...

- А отец?

Катя не ответила, будто не услышала вопроса.

- Про родню ты мне часто рассказывала, а про отца... Акилина недавно спросила, где твой отец, и мне показалось, что ты вся сжалась. Почему?

Катя повернулась к нему.

- Правда... Я никогда не рассказывала тебе о своем отце. Никогда.

Подошла к столу, села, раздумывая, говорить ли правду.

- Сам напросился, так слушай, - наконец решилась она. - Мой отец был учителем в Замошье. Мы его дома редко и видели. Днем, известно, в школе, а вечерами мотался по деревням, проводил собрания, читал лекции. Домой возвращался поздно. Мы с матерью привыкли к этому... И вот однажды отец пришел на закате солнца. Мы вместе поужинали, потом долго сидели, говорили и спать легли поздно. А ночью его забрали. За связь с польской дефензивой. Сказали, что установилась эта связь давно, еще в то время, когда отец учился в Несвижской учительской семинарии. В сентябре следующего года западные области Белоруссии воссоединились, и мать стала добиваться, чтобы ей сказали, какие он имел связи с дефензивой. Ей обещали. И год, и два... Потом началась война. Я ушла из Минска, когда немцы были уже на товарной станции. Студенты нашего института подались кто куда. Я пошла на восток. Где только не была, что не делала! Потом решила идти в армию. Меня направили в школу младших авиаспециалистов, и с конца сорок второго я служу в полку. - Она показала свои руки, красивые, словно точеные. - Ставлю пушки, ты знаешь... Вот этими руками...

- Этими руками на арфе играть...

Кривохиж вскочил из-за стола и как-то растерянно оглянулся. Можно было подумать, что только теперь до него дошел смысл того, о чем рассказала Катя. Круто повернулся и сверху вниз поглядел на нее.

- Испугался?

- Я? Испугался? А знаешь, что я еще никогда ни на земле, ни в воздухе ничего не боялся?

- Иван, не говори так.

Он подался к ней, но тут же, будто опомнившись, отошел, взял полотенце, осторожно приложил к одной, потом к другой щеке. Видно, ожоги саднили - так болезненно искривились уголки его губ.

Катя жалела, что рассказала все как есть об отце. Вскочила с табуретки.

- Не буду... Больше не буду рассказывать...

Кривохиж смотрел в окно.

"Сказала, как было. Что тут такого? Пусть знает", - подумала Катя.

А Кривохиж стоял молчаливый, будто оглушенный.

- Засиделась я... - сказала Катя.- Солнце заходит. Пора домой.

Кривохиж точно проснулся. Помог ей надеть шинель, погладил рукой хлястик и, поправляя ремень, тихо, точно самому себе, сказал:

- Как быстро прошло время...

- Не скучай, Иван. Быстрее поправляйся. - Катя надела ушанку, попрощалась.

Он вышел на крыльцо, помахал рукой и, вернувшись в палату, остановился у окна. Глядел на синий снег, по которому на лыжах пошла Катя. Скоро она скрылась за холмами.

Кривохиж прилег на койку. Вспомнились довоенные годы, родное село, брат Александр. Как тот хотел учиться! Но надо было в городе нанять квартиру, купить обувь, одежду, а хозяйство у отца было бедное, об этом и думать нечего было... Брат ходил пешком в семилетку в Слуцк, и только в морозы да в метели становился на квартиру к давнему другу отца, сторожу клуба.

Александр... Сашка... Где ты теперь?

4

Из дивизии сообщили, что в полк вылетел член военного совета армии генерал Снегирев. Пищикова это не удивило. Генерал часто бывал в полку. Тут его все уважали и встречали с радостью.

Позвонив в штаб, Пищиков приказал, чтобы его замполит майор Синявский сейчас же шел на старт. Сам Пищиков оставил возле оперативного дежурного штурмана полка капитана Ражникова и вышел из КП.

Мороз заметно сдал. Низкое серое небо, еще вчера висевшее над аэродромом, посинело и как будто приподнялось. Там-сям сквозь тучи снопами пробивались лучи солнца.

Идя на старт, Пищиков увидел, что солнце осветило почти все Кулики. Засверкали на хатах снежные шапки, и деревня вдруг показалась незнакомой и какой-то особенно привлекательной. Пищиков даже остановился, как будто только что перелетел сюда с другого аэродрома и впервые увидел Кулики.

Усмехнулся, глядя на высоченные капониры, в которых стояли машины управления полка, на маскировочные сетки.

"Почти перезимовали, а я... - подумал он. - На дворе уже март..."

По краю взлетной полосы за стоянками самолетов оружейники несли вороненую авиационную пушку. Занятый своими мыслями, Пищиков поглядел на них равнодушно.

Механиков догнал старший летчик первой эскадрильи Васильев. Отстранил заднего механика, понес пушку. Послышался звонкий девичий голос. "Кто же это так щебечет?" - Пищиков посмотрел на механика-дивчину, которая шла рядом с Васильевым.

Миновав эскадрильскую землянку, он вышел на взлетную полосу. Сгибаясь под тяжестью пушки, Васильев радостно улыбался Кате.

"Вон что!" - подумал Пищиков, давая дорогу механикам.

Васильев увидел командира полка.

- Помогаю Катерине Васильевне,- сказал он.

- Васильевне или Васильевой?

- Пока что Васильевне, товарищ командир, - летчик с улыбкой посмотрел на Катю. Та покраснела, принялась поправлять волосы, вылезшие из-под ушанки. Была она в валенках, в теплой куртке.

Пройдя немного, Катя оглянулась. Сверкнула на командира полка черными глазами и побежала на стоянку.

"Такие глаза могут охмурить не одного Васильева", - подумал Пищиков.

Раньше он никогда не смотрел на своих оружейниц как на девчат. Для него они были солдатами, и не больше. А сейчас проводил Катю взглядом, и в груди потеплело. Прижмурился и увидел продолговатые огнистые глаза, черные волосы, почувствовал горячее дыхание... Вспомнилась докторша Метаксия, Мета... На плече заныл рубец осколочной раны, которую он получил в боях под Орлом...

Пищиков не умел, как другие, быстро сходиться с женщинами. Ему нужно было время, чтобы поговорить о житье-бытье, а у летчиков на фронте времени всегда не хватает. И только попав в госпиталь, отвел душу в разговорах.

Ах, Метаксия, Метаксия! Славная Мета! Хорошо умела лечить, а еще лучше рассказывать про свой солнечный край. С твоих слов Пищиков полюбил Ереван, улицу Абовяна, как свою родную деревню на Смоленщине, под Ельней, хотя ни разу не был на Кавказе.

Вздохнув, Пищиков оглянулся. К нему спешил замполит майор Синявский.

- Петр Фомич, когда был у оружейниц?

- Сегодня. Каждый день захожу,- Синявский удивленно посмотрел на командира.- Жаловались?

- Нет.

Синявский никак не мог понять, почему командир спрашивает про оружейниц. До сегодняшнего дня он не интересовался ими. Главное для него было - боевые вылеты, воздушные бои.

- Может, обидели кого? - спросил Синявский.

Пищиков отрицательно покачал головой.

"Разве нельзя поговорить про оружейниц в штабе или на КП? - подумал Синявский.- Обязательно идти на старт?"

Синявский высок, плечист, с худощавым интеллигентным лицом. Подкрутив черные усы, покосился на командира, когда тот перевел взгляд на взлетную полосу.

- Снегирев летит,- сказал Пищиков, заметив над лесом черную точку.

"Значит, по этому случаю и меня позвал. Наверное, генерал Снегирев будет интересоваться, как живут оружейницы,- подумал Синявский. - Пусть интересуется!"

Бытом оружейниц в авиационных полках интересовались малые и большие начальники. Видимо, потому, что у них ответственная и трудная служба. Они набивали ленты снарядами и перед каждым боевым вылетом пополняли боекомплекты на самолетах. Они смотрели за оружием, готовили его, а оружие - это то основное и главное, что нес на себе истребитель, с чем он поднимался в воздух и чем достигал победы над противником. На это нужна мужская сила, выносливость и сноровка.

Низко над стартом пролетел "По-2". Сел возле "Т" на белые отшлифованные лыжи. Пищиков поднял над головой руки. "По-2" послушно подрулил к нему.

Синявский подбежал, помог генералу соскочить на землю. Пищиков отрапортовал.

- Здравия желаю, будущие гвардейцы! - поздоровался Снегирев, хитро глядя на командира полка.

- Давно ждем этого почетного звания, но... - не закончил Пищиков.

- Надежды юношей питают,- добавил Синявский.- Вы недавно были в Москве. Что там слышно про второй фронт? Механики каждый день спрашивают, когда союзники сдержат слово.

- Второй фронт... Союзники... - Снегирев серьезно глянул на Синявского.- Очистим свою землю, перейдем границу, освобождая Европу, тогда у нас найдется много союзников. Попомните мое слово. А пока... А пока наш второй фронт и наши союзники находятся в лесах Белоруссии. Как раз против нашего фронта, - показал он на запад. - Так и отвечайте механикам и летчикам.

Генерал был в бекеше цвета хаки со смушковым воротником, на голове - папаха, на ногах - белые бурки. Его кустистые брови побелила седина. Глубоко посаженные глаза казались усталыми. Щеки были выдублены морозами и ветрами.

"Постарел мой крестный", - подумал Синявский.

Он знал Снегирева еще с той поры, когда тот был в их городе секретарем горкома комсомола. Давал ему, Синявскому, путевку в авиационную школу. Был он тогда чернявый, молодой, стройный. Потом пошел работать в ЦК комсомола, а перед войной стал уже секретарем обкома партии.

В декабре сорок первого они случайно встретились на одном подмосковном аэродроме, когда Синявский был комиссаром эскадрильи. Снегирев узнал его. После этого часто звонил ему, не забывал. В прошлом году Синявский три месяца командовал эскадрильей, однако Снегирев посоветовал пойти к Пищикову замполитом, и Синявский согласился.

- Как воюете? - спросил Снегирев,

- Разве воюем? - усмехнулся Пищиков. - Отсиживаемся в землянках.

- Если бы не воевали, а отсиживались, не прилетел бы к вам,- Снегирев помахал портфелем перед собой.- А то, видите, награды привез.

Пищиков глянул вдоль стоянок.

- Прикажете построить полк?

- Видимо, надо оставить одно звено в готовности номер один, а остальных собрать. Как вы сами считаете?

- Так точно, товарищ генерал. Петр Фомич, дай команду Михолапу, - сказал командир полка Синявскому.

Майор отстал и по тропинке свернул в штаб. Через несколько минут в эскадрильях послышались зычные голоса команды.

- Больше недели я был у штурмовиков. К вам только сегодня выбрался, - сказал Снегирев, внимательно глядя на командира полка. - Новые самолеты получили?

Снегирев любил Пищикова. Прислушивался к каждому слову этого летчика и командира.

- Позавчера получили, часть уже облетали. Первая эскадрилья целиком пересела на новые машины.

- Какое впечатление?

- Если бы в сорок первом нам такие машины...

Генерал внимательно посмотрел на Пищикова.

- Если бы... Много было этих "если бы",- сказал он.- Летчиков хватает?

- Кривохиж и Хведорович в госпитале. Петров погиб в воздушном бою...

- Какой был летчик! - Снегирев замедлил шаг.

- Сбил восемь самолетов противника. Двух "фоккеров" в последнем бою.

Генерал задумался и долго молчал. Потом тяжело вздохнул, оглянулся.

Бывая в частях, Снегирев всегда спрашивал у командира, как служат и работают замполиты. Спросил и у Пищикова.

- Мой замполит работу знает и любит. Истребитель он смелый, летает много. Чего еще требовать от него?

- Больше его учите, тренируйте. Такие люди нужны авиации.

Когда они, постояв, двинулись с места, Михолап зычно подал команду возле КП, где построился полк, и, подбежав, доложил Снегиреву.

Генерал остановился перед строем, поздоровался. Бодрые голоса дружно ответили:

- Здрав... жел... тов... генерал!

Механики вынесли из КП стол. Генерал подошел к нему. Вынул из портфеля папку, зачитал Указ о присвоении звания Героя Советского Союза старшему лейтенанту Степанову. Глянул на летчиков, как бы желая определить, какое это произвело впечатление, потом вызвал Степанова к себе. Тот скромно подошел, доложил. Казалось, подошел получать боевую задачу. Вот только глянет на карту, застегнет на шее ларинги шлемофона и побежит к самолету. Взвоет мотор, и он в воздухе.

Пищиков расстегнул куртку на груди Степанова, а Снегирев прикрепил к его гимнастерке Золотую Звезду и орден Ленина, вручил грамоту, поздравил.

- Служу Советскому Союзу! - повернувшись лицом к строю, ответил Степанов.

Потом вызвали старшего лейтенанта Васильева, Снегирев вручил ему орден Красного Знамени.

Глядя на летчиков, невольно вспомнил свою молодость. Первая пятилетка... Он поступил в авиационные мастерские. Ремонтировал самолеты разных марок. А через четыре года на месте мастерских вырос авиационный завод. Начался выпуск отечественных самолётов.

"Как мы выросли с того времени! Какие люди у нас!" - подумал он.

Снегирев одинаково часто наведывался к штурмовикам, к бомбардировщикам и к истребителям. Правда, тянуло его больше все-таки к истребителям. Он и сам не знал почему. Может быть, потому, что многих когда-то сам посылал в авиационные школы, что все это были храбрые, дисциплинированные и культурные люди. Бывая у них, он всегда вспоминал свои юношеские годы.

К столу подошел летчик Рыбаков. Совсем молодой хлопец, с пушком на верхней губе, однако меж бровей у него уже пролегла твердая складка, и взгляд серых глаз был суровый и какой-то холодный. Не раз он бывал в воздушных боях, не раз выходил победителем из самых трудных положений. В прошлом году в декабре его наградили орденом Красного Знамени, но не вручили, в январе был награжден медалью "За отвагу", - и теперь держал в руках сразу две красные коробочки.

Орденом Красного Знамени был награжден и Кривохиж.

- Сами вручите, когда вернется из госпиталя,- Снегирев отложил его награду на край стола.

Ордена и медали получили также инженеры, техники. За ними пошли оружейницы. Первой вызвали Катю Яцину.

- Спасибо, дочка, за отличную службу,- по-отцовски поздравил ее генерал.- Командование гордится вами.

- Служу Советскому Союзу!

Катя раскраснелась от волнения. Уже в строю, не поворачивая головы, шепнула соседу-механику, который стоял рядом:

- Петро, я ж медаль получила...

Генерал Снегирев, отойдя от стола, оглядел строй, и Кате почему-то показалось, что он задержал на ней взгляд. Генерал поздравил всех с наградами.

- Вы получили новые машины. Это хорошо. Имейте в виду, что впереди нас ожидают бои за нашу многострадальную Беларусь,- он показал рукой на запад.- Вот она! Наши братья и сестры глаза проглядели, ожидая нас. Я не выдам военной тайны, если скажу, что приближается час разгрома немцев на участке от Жлобина до Прибалтики. И фашисты чувствуют это: как кроты, закапываются в землю, строят укрепления. Вон линия, которая носит название "фатерланд". Вот где фашисты обороняют свой рейх. Однако никакие линии им не помогут - час расплаты приближается. Готовьтесь к боям с хитрым и коварным противником. Желаю вам успехов!

После того, как выступил Пищиков, эскадрильи начали расходиться. Прибежал посыльный, вызвал командира полка на КП.

До самолета Снегирева провожал один майор Синявский. Они шли, делились фронтовыми новостями, замполит рассказал, что пишут из дома. Генерал поинтересовался жизнью, настроением людей.

- Настроение у летчиков боевое,- сказал Синявский,- Ждут наступления на нашем фронте. И это не только у наших. Я был на сборах, замполиты рассказывали, что и в других полках люди рвутся в бой.

- Еще что рассказывали?

Синявский усмехнулся:

- Говорили, будто при штабе воздушной армии завелись рысаки...

Седые брови генерала сошлись на переносье. Видно, не ожидал услышать такую новость.

Синявский, казалось, не заметил этого.

- Поправлять надо, если люди забыли, где находятся, - сказал он.

- Да, надо поправлять, - согласился генерал.

5

После построения полка Рыбакову прямо на стоянку принесли письмо и посылку. Лейтенант подержал ее на руках, прикидывая, много ли она весит, и пошел в эскадрильскую землянку.

- Откуда оказия? - Степанов отодвинул карты на край стола.

- С Кубани...

- Ставь на стол, посмотрим.

Рыбаков поставил ящик на край стола. Разорвал конверт, прочитал письмо и, сунув его в карман, быстро обвел взглядом землянку, не зная, чем бы подцепить крышку посылки. Васильев услужливо выхватил из чехла и подал трофейный тесак. Взвизгнули гвозди, зашуршала бумага, потом из ящика вылезли стружки.

- О! - не удержался Степанов, увидев в руках Рыбакова бутылку. - Хлопцы, сюда! - крикнул летчикам, которые сидели в углу землянки, изучая карту района боевых действий.

- Тихо!.. - Рыбаков вынул еще две бутылки. Вокруг собрались летчики.

Степанов прикинул, что из всего этого можно будет сделать, но молчал - хотел увидеть, что еще окажется в ящике. Поворошив стружки, Рыбаков извлек мешочек, развязал его.

- Тыквенные семечки! Налетай!

К мешочку дружно потянулись руки, а Рыбаков, кинув под нары пустой ящик, сказал:

- Должно быть хорошее вино,- и собрался тесаком извлечь пробку.

- Накладываю вето,- Степанов отвел в сторону тесак.- Совет старших решит, что делать с вином.

- Правильно,- подался вперед Васильев.- Решит совет старших летчиков.

- Не старших летчиков, а старших в эскадрилье,- сказал Степанов.

- Есть! - Васильев отступил назад.

- Хороший человек твой батька, - сказал Гетманский, лузгая семечки. - Будешь писать письмо - привет ему от всей нашей эскадрильи, первой, будущей гвардейской...

- Хлопцы, это вино двенадцатилетней выдержки...

Хлопцы смеялись и не заметили, как в землянку вошел Мохарт.

- Эт-то что? - пробасил он, оглядывая летчиков. - Днем, на аэродроме, вино... бутылками?

- Дар кубанских виноградников, - доложил Степанов.

- Так точно, товарищ капитан, - подтвердил Рыбаков. - Батька и семечек прислал. Угощайтесь.

- Артисты! - Мохарт взял из мешочка горсть семечек. - Давно не видел таких...

- Как сказал бы наш доктор, семечки - суть отродие тыквы. А вот что касается вина, то мы с вами должны решить, что с ним делать. Предлагаю вечером собраться у меня. Тепло, уютно. Почему? Это всем известно, - Степанов глянул на командира эскадрильи. - Чья эскадрилья получила сегодня больше наград? Наша! Нужно отметить?

- Нужно, - согласился Мохарт.

Вечером летчики первой эскадрильи собрались в хате, где квартировал Степанов. Это была обыкновенная крестьянская хата, сложенная из круглых, цвета воска, бревен. Окна наглухо завешены черной бумагой. Над столом на проволоке - лампа. Возле печки - две солдатские койки. Одна Степанова, другая Кривохижа.

Вдоль стены протянулась широкая, тоже воскового цвета, лавка. На ней стояли баян и патефон.

Хозяйки не было. Она ушла к дочке на другой конец села.

За столом над шахматной доской склонился Степанов. На плечах у него блестели новенькие погоны, на груди, выше орденов и медалей, искрилась Золотая Звезда.

Против него сидел другой командир звена, Юзик Русакович, тоже старший лейтенант. Лицо у него круглое, нос прямой, с едва заметной горбинкой; красивые глаза его, казалось, всегда смеялись. Осторожный, рассудительный на земле, Русакович в воздухе, наоборот, отличался беззаветной храбростью и дерзостью. Орденов и медалей у него было не меньше, чем у Степанова.

За спиной Русаковича стоял Гетманский. Рослый, красивый. Тонкие черты лица, кудрявый чуб, руки сложены на груди. В истребительную авиацию он пришел со второго курса математического факультета университета. Со скрытым интересом наблюдал за Степановым, хотел ему что-то сказать, опустил даже руки, а потом заложил их за спину и только покачал головой. Для него уже было ясно, чем кончится партия - и он пошел к двери, где стояли Рыбаков и Петровский..

- Как там? - вскинул брови Петровский. Гетманский равнодушно махнул рукой. Русакович встал и сделал последний ход.

- А Васильева нет,- сказал Степанов.

- Заблудился меж землянок.

- Слишком хорошо знает район, - усмехнулся Степанов и, выйдя из-за стола, взял баян, закинул ремни за плечи.

За окнами послышался смех, у крыльца заскрипел снег, и вскоре затопали в сенцах. Дверь приоткрылась, в хату клубами ворвался холод, однако никто не заходил. Потом сразу, как по команде, порог переступили оружейницы. Четверо своих и одна из соседней эскадрильи. Двери за ними закрыл Васильев.

- Милости просим! - широким жестом пригласил Степанов.

Поставив баян, поклонился Ане Востриковой. Раздевшись, она бросила ему на руки шинель. Сама осталась в красивом черном платье. Повернулась на одной ноге и быстро присела на лавку. Развернула сверток, извлекла из него модные туфли. Поставила на пол.

- Подружки! Гулять так гулять! - крикнула весело. Сняв кирзовые сапоги, сунула их под лавку и, надев туфли, притопнула каблуками.

- Матвей Иванович, что сначала? - спросила, увидев в руках Васильева патефонную пластинку.

- Вальс Штрауса...

В тишине зашипела пластинка, и наконец полилась музыка. В хате стало как будто просторнее. Анины подружки, стоя в углу, скромно прихорашивались, поправляли погоны, одергивали гимнастерки, а сама она подошла к Васильеву и положила руку ему на плечо.

- Давно не танцевала, - улыбнулась Аня.

Все расступились, образовав круг. Уставились на Аню, будто не видели ее днем на стоянках в валенках и замасленной технической куртке.

Степанов подошел к Кате, поклонился. За ними в круг выходили пара за парой. Кому из летчиков не хватило девчат, танцевали друг с другом, оставив возле патефона одного Гетманского.

Степанов любил и умел танцевать. Пройдя несколько раз по кругу, он понял, что его партнерша тоже не новичок в этом деле. На ее гладком, смуглом лице проступил тонкий румянец, из-под черных ресниц поблескивали горячие глаза. Она поглядывала на подружек, как бы подбадривая их.

Подстриженная под мальчика Ольга Донцова, лаборантка с Ярославского завода, не сводила глаз с Рыбакова и все что-то говорила ему.

"Не наговорились на аэродроме", - подумала Катя и перевела взгляд на Лелю Винарскую, свою землячку. Она нравилась Кате. Их пути в армии были похожи. Дочь гомельского железнодорожника, Леля окончила первый курс института иностранных языков в Москве, приехала домой и могла бы вместе с родителями эвакуироваться на восток. Еще было время. Но отказалась, вступила в истребительный комсомольский батальон. Когда немцы ворвались в город, ее схватили вместе с другими женщинами на углу улицы и загнали в подвал. В темноте ей удалось незаметно вылезти через окно, потом два месяца она шла на восток, пока не перешла линию фронта.

Когда в полку узнали, что она студентка института иностранных языков, не давали проходу, просили сказать что-нибудь по-французски. И она охотно говорила, даже иногда пела песни. Почему-то хлопцам больше всего понравилось "s’il vous plait" - силь ву пле - "пожалуйста". Механики хохотали, а потом так стали звать и ее, Лелю, - Сильвупле.

Теперь все были веселы и возбуждены. Даже, казалось, похорошели. А она, Катя? Пришла сюда за компанию, потому что не смогла отказаться, а на душе было тяжело. Это же такие хлопцы собрались, умные, храбрые, красивые, танцуют себе, как ни в чем не бывало, а завтра полетят, и кто знает... Какой летчик был лейтенант Петров! Душа компании! И вот уже не слышно его звонкого голоса, его игры на баяне, а сердце сжимает страшная боль...

- Как жизнь, Алеша? - спросила она Степанова.

- Жизнь летчика, Катя, как детская рубашка. И короткая, и... - усмехнулся Степанов. - Но я не горюю. И тебе не советую. Одного жалко - нет сейчас с нами Ивана. Вон его кровать, поближе к печке. Брат-белорус боится холода.

- Не знала...

- Надо знать, - подмигнул Степанов.

Катя вспомнила, как ходила в госпиталь, и затосковала еще пуще. Степанов заметил это.

- Кривохиж хороший парень, - сказал он. - Не слушай, что болтают о нем. Даже меня не слушай. Каждый из нас хоть немного, а завистник. Сама гляди, не маленькая.

От его слов на душе стало как-то спокойнее. "Не все ты знаешь, Степанов", - подумала она.

- С тобой легко танцевать, - сказал Степанов, когда музыка стихла. - Веселись, Катя!

Взял с лавки баян. Широко растянул меха, запел:

Нелюдимо наше море,

День и ночь шумит оно.

Катя отошла к стене, и, разглядывая фотографии в дубовой рамке, тоже запела. Голос ее слился с мужскими голосами. Без Кривохижа ей скучно, тяжело, однако неизвестно теперь, как бы оно было, если бы он был здесь.

Задумалась, прикусив губу.

Музыка неожиданно оборвалась. Катя оглянулась. На пороге стоял капитан Мохарт.

- Добрый вечер,- поздоровался он.- Поете?

- Поем, товарищ капитан, - Степанов подошел к нему.- Ждем вас.

- Немного задержался...

Степанов поставил баян на лавку.

- Подать скатерть-самобранку! - приказал Рыбакову.

Рыбаков выбежал в сенцы. За ним пошли летчики, девчата. Помогли внести все то, что приготовили в летной столовой и припрятали в хозяйском шкафу. Подоспел со свертком и адъютант Пшеничкин.

- Готово! - доложил Степанов Мохарту. - Можно на чинать.

- Прошу за стол, - сказал Мохарт.

Капитана посадили в красном углу. Рядом с ним заняли места командиры звеньев - Русакович и Степанов. Дальше вперемешку с летчиками сели девчата. Не хватило места адъютанту, однако ему было не привыкать. Он остался на ногах.

Мохарт поднялся за столом.

- На наших глазах в эскадрилье вырос Герой,- загудел он.- Мы гордимся тобой, Алексей Алексеевич. За дальнейшие успехи, за доброе здоровье, боевой друг!

Зазвенели стаканы. Все выпили, закусили. Мохарт снова встал.

- В нашей эскадрилье сегодня получили награды летчики, техники и наши славные богини огня, - он поглядел на девчат. - Служба ваша трудная, не женская, но очень нужная. Всех "фоккеров" и "мессеров", которых мы сбили в воздушных боях, сбили при вашем участии. Вы готовили пушки, боекомплекты. Вы мерзнете на ветру каждый день, отправляя нас в бой, следите, чтобы оружие на самолетах всегда было в порядке. И оно никогда не отказывает. Знайте, что в бою мы всегда с вами. А награды... они не последние. Награжденный человек - вечный должник государства. Ему всегда кажется, что его заслуги переоценены. Так я думал, когда получил первый орден; знаю, вы думаете так же... Так выпьем за здоровье девчат-оружейниц! - закончил Мохарт.

Выпив, хвалили вино, Кубань, батьку Рыбакова, адъютанта эскадрильи Пшеничкина, который неизвестно где взял и поставил на стол две бутылки белой.

- За будущих героев! - Степанов поднял стакан, кивнул на Русаковича.

Его дружно поддержали.

- Нельзя забывать и тех, кто в госпитале, - сказал Мохарт. - За здоровье Кривохижа! Пожелаем ему славную девушку!

Все со стаканами потянулись к Кате. Она смутилась, покраснела до ушей. Что-то сказала, лишь бы не молчать.

Потом снова налили, выпили и запели за столом. Наконец вынесли посуду в сенцы и пошли танцевать.

Неумело покружившись с Катей, Мохарт вышел из круга.

- Танцуйте, пойте, а я пойду,- сказал он и, одевшись, вышел.

Летчики крутили пластинки с песнями, дружно подпевали. Сидели на койках, на лавках, ходили по хате, кучками стояли возле дверей.

Глянув в угол, Катя заметила на себе пристальный взгляд Васильева. Он что-то говорил Рыбакову, напирая на него грудью. Ей непонятно было, шутя это делалось или всерьез. Ясно только, что говорят про нее, про Катю, И это ей понравилось. Пусть говорят! Была уверена, что ни Васильев, ни Рыбаков ничего худого сказать про нее не могли, и потому озорно погрозила Васильеву пальцем. И тут же стала искать взглядом Вострикову.

"Посмотри, что я сейчас сделаю", - кивнула Катя и, увидев Аню среди летчиков, нарочито громко крикнула:

- Матвей Иванович, следующий танец наш!

Аня Вострикова оглянулась. Взгляд у нее был растерянный, хотя она еще продолжала беззаботно смеяться. Катя двинулась к Васильеву.

- Не твоя забота. Я знаю... - услышала, подходя ближе.

"Вот я их и развела", - подумала Катя, кружась с Васильевым. Усмехнулась, заглянула ему в глаза.

- Чего не поделили?

- Не обращай внимания...

Потом двери широко распахнулись, и в хату вошли полковой врач Вихаленя и аптекарша Дуся Ушакова.

- Добрый вечер, - сказал Вихаленя, - С улицы услыхал музыку, дай, думаю, зайду. Вот Дусю привел. Прошу любить и жаловать, как говорится.

- Пожалуйста, доктор, - Степанов растянул меха баяна. - Для вас любую ноту возьму.

Вихаленя показал взглядом на Дусю.

- Что вам сыграть? - спросил ее Степанов.

- Русского! - Дуся сбросила шинель на руки летчикам и пошла по кругу. Стройные ножки в хромовых сапогах на высоких каблучках так ударили по полу, что все повернулись и посмотрели на нее.

Павой прошла круг, другой. Остановилась.

- Кто с Дона? - скользнула взглядом по лицам летчиков. - Скорей признавайтесь!

- Бери дальше. С Кубани есть.

- Кубань не Дон, - Дуся махнула рукой. - Теперь смотрите.

Тонкая в талии, как оса, Дуся пошла, рассыпая дробь, потом плавно проплыла, как на волнах. Летчики окружили ее тесным кольцом, не могли наглядеться на донскую казачку.

Вдруг Дуся остановилась перед Васильевым, поклонилась ему, вызывая на танец.

Васильев заупрямился, но летчики выпихнули его на середину круга. Он немного пробежал, шаркая ногами, и спрятался за спины товарищей. Все засмеялись.

- Слабак! - крикнул Вихаленя. - Не позволю позорить авиацию! - подобрав полы шинели, пустился в пляс. Получилось неплохо. Когда же он, пристукнув каблуками, пошел вприсядку, поднялся шум.

- Браво! Браво!

Покружившись немного, Вихаленя остановился возле Васильева.

- Вот так надо, молодой человек, - подмигнул он и пошел к столу играть в шахматы.

Дуся запела песню:

По Дону гуляет,

По Дону гуляет,

По Дону гуляет

Казак молодой...

К ней подошла Катя и стала вторить полным голосом. Она помнила эту казачью песню с детства. В ту войну на Случчине стояли донские казаки. После них остались в белорусских деревнях лихие танцы, песни и воспоминания...

Кате припомнились напоенные запахами садов и трав летние вечера в селе, клен возле хаты, под которым до полуночи веселилась молодежь, напевая частушки и эту песню...

Степанов пробежал пальцами по клавишам баяна, кивнул Кате:

- Даю польку!

Не успела она оглядеться, как перед нею остановился Гетманский.

- Прошу...

Катя видела, что следом за ними в круг выходит пара за парой. Звуки задорной польки заполнили хату, Гетманский кружился легко, набирая темп. Кате казалось, что она кружится по воздуху, не касаясь пола.

"Покажу донской казачке, как танцуют у нас", - озорно думала она, поглядывая на Дусю, которая танцевала с Русаковичем.

Это ничего, что на ней мытая-перемытая гимнастерка, давно потерявшая цвет хаки, что на ногах поблескивают навакшенные армейские кирзачи, как говорят, сорок последнего размера. Это ничего. Все это только подчеркивает ее природную грацию.

Одна пара уже не выдержала, сбилась с темпа, потом с круга сошла другая. Казачка Дуся танцевала долго, однако и она в конце концов отступила в сторону. Теперь круг стал шире, просторнее, и Катя дала себе волю. Она без устали кружилась с Гетманским, счастливая, гордая. Летчики следили за ней восхищенными взглядами.

Наконец не выдержал и Степанов, оборвал в самом неожиданном месте.

- Сдаюсь! - крикнул он.

Гетманский отвел Катю к девчатам и, откланявшись, стал наблюдать за шахматным поединком.

"У нас так танцуют!" - казалось, говорила Катя, оглядывая подруг. Она постояла немного, вытирая платком лицо, и вышла во двор. Над селом висело темное небо. Лишь кое-где поблескивали звезды. Под ногами поскрипывал снег. Катя оперлась локтями на верхнюю жердь ворот, вздохнула. Опять вспомнила родные места, Даниловку, Ивана...

"Что он сейчас делает?" - подумала она и, передернув плечами от холода, вернулась назад. С крыльца увидела в сенцах малиновый огонек папиросы. Придерживаясь за косяк, переступила порог.

- Катя, простудитесь,- из темноты сказал Васильев.

- Ничего.

В ту же минуту почувствовала, как рука Васильева легла ей на плечо.

- Не дури, Матвей...

- Катя... - горячо зашептал он. - Да знаешь...

- И не стыдно?

Что-то бормоча, Васильев привлек ее к себе.

- Я сказала...

Он поцеловал ее раз, другой. Вырываясь, Катя почувствовала, что Васильев держит ее, как в клещах. Она перестала вырываться, а потом неожиданно присела и сразу вдруг освободилась. Кто-то выходил из хаты. Свет упал в сенцы. Катя ударила Васильева по лицу.

- Кому перепало? - Степанов оглядывался с порога в сенцы. - Тебе, Матвей?

Летчики и оружейницы тоже вышли. Катя вбежала в хату, оделась и подалась на аэродром. Где-то на полпути ее догнал Степанов.

- Катя, извини!

Она удивилась, не зная, что ему сказать.

- Он такой у нас, знаешь... Извини...

- Жалко, что такой славный вечер испортил, - Катя остановилась на краю аэродрома. - Спасибо, Алексей Алексеевич. Не стойте, идите, а то Леля обидится.

- Леля... Она какая-то...

- Что вы? Не выдумывайте. Спешите в Кулики. Она вас ждет.

Степанов ничего не ответил.

6

Как только Вихаленя показался на пороге палаты, Кривохиж бросился к нему.

- Сто лет не виделись.

- Скажешь!

- Думал, все забыли про меня.

- Сам знаешь, как легко вырваться из полка.

Вихаленя чувствовал себя неловко: обещал приехать раньше, а не сдержал слово. Раздевшись, кинул шинель на спинку койки, огляделся.

- Так и лежал один в палате?

- Да... Тоска страшенная. Однако и передумал...

- Это неплохо. А ну, погляди на меня. Что ж, хорошо! Lege artis - как говорили во времена Аристотеля.

Лицо Кривохижа уже очистилось. На шее, ниже того места, где застегиваются ларинги шлемофона, виднелся рубец. Вихаленя дотронулся до него.

- Не болит, - сказал Кривохиж.

- Это и хорошо.

- Совсем хорошо, доктор!

- Не спеши хвалиться,- сказал Вихаленя.- Снимай рубаху. Посмотрим.

Сам Вихаленя мог и не приезжать сюда. Отправил бы адъютанта Пшеничкина, и тот бы привез Кривохижа. Однако приехал сам, чтобы здесь же, на месте, решить, сможет ли летчик успешно воевать в дальнейшем после физической и моральной травмы или ему требуется еще дополнительное госпитальное лечение. А может, даже придется списывать в легкомоторную авиацию.

- Повернись-ка ко мне спиной, - приказал Вихаленя. Почувствовав, что доктор гладит рукой у него под лопаткой, Кривохиж сразу понял, что тот ищет.

- Там ничего нет, - выдохнул он.

- Вижу, - сказал Вихаленя и, зайдя спереди, положил Кривохижу на голову сцепленные руки, дважды с силой потянул вниз. - Нигде не болит?

- Нет.

- Как спал?

- В десять вечера лег, в восемь утра проснулся.

- Совсем тут разленился,- сказал Вихаленя. - Выбился из полкового распорядка.

- При чем тут полковой распорядок? Вы же приказали выполнять госпитальный.

- Один ноль в твою пользу, - Вихаленя блестящей ручкой молоточка быстро крестил кожу на груди Кривохижа. Там, где он это делал, возникали, как бы вспыхивали красные полосы.

- Вчера наша эскадрилья летала?

- Вчера? Все летали вчера.

- На плацдарм?

Вихаленя выстукивал границы сердца, внимательно слушал его тоны. Лишь вынув резиновые трубки из ушей, ответил:

- Летали и на плацдарм, и на охоту. Мохарт сбил "фоккера". И потери были. Это раньше. Сбит в воздушном бою лейтенант Петров...

Кривохиж покачнулся, как от удара. Погиб Петров! Не щадит война его товарищей. Ни отчаянных и горячих в бою, ни сдержанных и хладнокровных. Так и косит. Значит, надо что-то... Значит, надо оттачивать мастерство. Тогда противник не вывернется из-под удара.

Вихаленя задержал на нем взгляд и подумал было, что напрасно сказал о потерях. Потом разубедил себя. Рано или поздно все равно узнает. За дорогу передумает все, успокоится.

Уложив Кривохижа на койке, Вихаленя проверял сухожильные рефлексы. Работал молча, внимательно. Проверил раз, потом еще...

"Видно, нащупал у меня больное место", - подумал Кривохиж.

А Вихалене и вправду показалось, что он нашел патологию. Рефлексы на левой стороне будто бы отстают. Будто бы! Кто бы другой на его месте, особенно в пехоте, ломал голову, заметив у человека такое? Люди нужны, иди в строй! Однако ему как авиационному врачу очень важно знать, есть отставание рефлексов или нет. Сидел задумчивый, решал, сможет ли организм летчика с такой патологией переносить перегрузки, какие теперь случаются в воздушном бою. Это же при выходе из пикирования, когда скорость возрастает до шестисот - семисот километров, перегрузки бывают почти десятикратные. Кровь в сосудах вмиг достигает веса ртути, веки делаются свинцовыми, и нет силы раскрыть глаза или пошевелиться. Надо обладать крепким здоровьем, иметь тренированное сердце и безукоризненную нервную систему, чтобы в таком состоянии, при таких перегрузках смотреть и видеть, искусно управлять истребителем и, главное, успешно вести бой. Вот она, экспертная работа полкового врача в истребительной авиации! Думай и решай. Профессиональная карьера, да и жизнь человека, в твоих руках.

"А может, мне только показалось?" - пряча в карман молоточек, подумал Вихаленя.

- Пойдем к невропатологу. Пусть он посмотрит, - Вихаленя встал.

Очутившись в кабинете пожилого госпитального невропатолога, Кривохиж по-настоящему насторожился. Его, голого как есть, заставляли то ложиться на кушетку, то быстро вставать. Вихаленя стучал молоточком по его сухожилиям, что-то показывал коллеге.

Меж лопатками у Кривохижа пробежали холодные мурашки.

- Замерз? - глянул на него Вихаленя.

- Эт-то так...

- Тогда ложись еще.

Теперь взялся осматривать и исследовать госпитальный невропатолог. Кривохижу, который лежал на животе, не было видно, что он собирается делать, по какому месту хотел ударить молоточком. Но он наблюдал за Вихаленей и по выражению его лица понял, что госпитальный невропатолог ничего у него не нашел.

- Как хотите, коллега, - задумчиво сказал невропатолог. - Смотрю придирчиво, а отставания рефлексов не вижу. Пожалуйста, можно еще раз...

- Я верю... Зачем же...

- Дай бог мне такую нервную систему.

- Значит, хорошо,- обрадовался Вихаленя. - Спасибо!

Вихаленя и Кривохиж зашли в соседний глазной кабинет. Проверив остроту зрения, Вихаленя весело глянул на летчика:

- Lege artis! Что дальше будем делать?

- Едем домой.

- Ехать так ехать, - сказал Вихаленя, - Собирайся, a я сейчас... - Выйдя на крылыю, бросил шоферу: - Неси унты.

Кривохиж оделся в палате, простился с врачами, сестрами. На крыльце встретился с санитаркой Акилииой,

- Иван Иванович, оставляете нас?

- Еду, Акилина, в полк, - обнял ее, поцеловал, - Спасибо за уход, хлопоты и песни, наши, слуцкие. Будем живы, так, закончив войну, встретимся в Мозолях...

- Не обходите, Иван Иванович, наше село, - попросила Акилина.

- Слово летчика - закон!

Поспорив, кому ехать в кабине, оба - Кривохиж и Вихаленя - полезли в кузов. Помахали руками медсестрам и санитаркам, которые толпились на улице, и тронулись с места.

На большаке дул сильный встречный ветер. Кривохиж навалился на кабину, радостно окинул взглядом заснеженные поля, высокое синеватое небо и встрепенулся, как птица, которую выпустили из клетки. Чистая высота неба неудержимо влекла к себе.

Еще в госпитальной палате Кривохиж не раз думал о том, как воевал, как выскочил с парашютом из горящего самолета, вспоминал свои ошибки, но не поддался разочарованию и безверию. Он понял, что в будущих схватках с противником придется брать верх мастерством и умением. Для этого он шел в истребительную авиацию, а не для того, чтобы списаться в легкомоторную после первой неудачи.

"Хотел сегодня забраковать, ссадить с машины, - краем глаза глянул на Вихаленю. - Но не вышло у нашего доктора!"

Теперь-то он сам знал, чего ему не хватало и что надо делать в воздухе. А вот интересно, что на этот счет скажет Степанов?

- Доктор, кажется, по этой дороге удирал из Москвы Наполеон? - кивнул Кривохиж на ровную ленту большака.

- По этой самой. Тогда по обеим сторонам дороги из снега торчали оглобли, стволы пушек. А теперь, - толкнул локтем Кривохижа,- гляди что.

Кривохиж увидел в стороне от дороги почти доверху заметенный снегом самолет. Виднелись согнутые лопасти винта, фюзеляж с черными крестами.

- Надо же... Такое тогда со мной случилось... - он наклонился к врачу.

- Война, Иван Иванович... Щеки не мерзнут?

- Не чувствую, - Кривохиж провел рукой по лицу, поднял воротник. - Про этот случай, доктор, я много думал...

- Если бы все так делали, меньше бы ошибались, - Вихаленя с улыбкой посмотрел Кривохижу в глаза. - Скажи, перетрусил, когда пришлось покидать кабину?

Кривохиж молчал, вспоминая тот момент.

- Я врач. И мне это интересно знать.

- Никакого страха не было.

- Не врешь?

- Вот еще!

- Из тебя выйдет хороший истребитель, - заключил Вихаленя.

Кривохиж усмехнулся.

- Это я слышу впервые...

- Ну и плохо. Первым это должен был сказать тебе инструктор в школе, а у нас - ведущий.

- Про ошибки в пилотаже говорили и там и тут, а про то, каким буду истребителем, никто даже не заикался.

- Главное-то и забыли сказать, - Вихаленя помолчал. - У истребителя должна быть, если можно так выразиться, дерзкая смелость. Ясно?

- А когда слабая осмотрительность?

- Пищиков сто раз говорил вам, что надо делать в таких случаях. Сам слышал.

Машина свернула с большака на аэродром. Впереди уже показались капониры стоянок.

- Ты когда попал в авиацию?

- В сорок первом, - сказал Кривохиж. - Тревожное было время. Война разгоралась в Европе. Многие пошли в военные школы. Я тоже задумался. И вот в мае сорок первого меня вызывают в райком комсомола. Там и решили, что мое место в авиации. Домой вернулся с путевкой в авиационную школу. А за столом сидит старший брат, Александр. Капитан. Танкист. Ехал из округа в Брест и заскочил домой. Мы с ним просидели целую ночь. Скоро я поехал на учебу, а через неделю началась война... Теперь с вами едет летчик-истребитель, которого вы хотели забраковать.

- Забраковать? Я? - удивился Вихаленя. - И не думал.

За бортом машины проплыли каптерки второй эскадрильи. Вихаленя постучал по кабине.

- Мы дома, Иван Иванович.

Соскочив с машины, Кривохиж посмотрел на стоянки своей эскадрильи. Едва узнал. От каптерки старшины до капонира протянулась маскировочная сетка. Под ней самолет. Чей это? Возле других стоянок тоже стояли новые самолеты.

"Какая же тут будет моя машина?" - подумал он, однако, увидев на своей стоянке двадцать третий самолет Гетманского, замедлил шаги. Если Гетманский занял его стоянку, значит, Степанов взял его к себе ведомым.

"Вот тебе и полечился в госпитале!" - с укором подумал Кривохиж.

За своей стоянкой он увидел новенький самолет с пятидесятым номером на фюзеляже.

"Столько новых машин пригнали, что повернуться негде, - оглянулся на эти машины. - С кем же я теперь буду летать?"

Перебрал всех летчиков эскадрильи и не выбрал себе ведущего. Все давно слетались.

"Не иначе, в другую эскадрилью отфутболили, - мелькнула неприятная мысль. - Если так - пойду к Пищикову, попрошусь в соседний полк. Спарюсь с Андросиком и буду летать с ним ведомым".

Задумавшись, он отстал и догнал Вихаленю, когда тот был возле КП.

- Командир в штабе, - доложил врачу лейтенант Петровский. Бросил на стол карту и обнялся с Кривохижем.

- Поговорите тут, я сейчас, - сказал Вихаленя и подался на телеграф в соседнюю комнату. Вызвал дивизионного врача.

- Докладывает капитан Вихаленя. Привез Кривохижа из госпиталя... - слышно было, как он диктует телеграфисту.

- Какой окончательный диагноз? - пришел вопрос дивизионного врача.

Вихаленя доложил, с каким диагнозом лечился Кривохиж.

- Завтра будет летать.

- Не рано?

- Как раз хорошо, - ответил Вихаленя. Некоторое время телеграф молчал. И вот снова поплыла белая лента бумаги с точками и тире.

- От вас нет декадного донесения. Буду генералу докладывать.

- Мое донесение ищите в синей папке.

Дивизионный врач замолчал. Наконец телеграф отстучал.

- Нашел донесение. Однако приеду - проверю...

- Завтра ожидаю...

- Завтра буду в полку у Мирановского...

- Что у него слышно?

- По существу есть вопросы?

- Когда будет ответ на мои рапорт?

- В госпиталь вас не переведут. Служите в полку.

"Что же я, пять лет буду служить в полку? Пора и в госпиталь".

Когда Вихаленя вышел из телеграфной, Кривохиж сидел на диване рядом со Степановым.

- Тебе выделили пятидесятку, - говорил Степанов. - Завтра пойдешь в зону и...

- С кем я буду летать?

- С кем? Ты же мой ведомый, со мной и летать будешь.

Кривохиж увидел Вихаленю.

- Доктор, завтра иду в зону, - вскочил он с дивана.

- Кто сказал?

Кривохиж перевел взгляд на Степанова.

- Командир звена.

- А что он будет сидеть? - встал и Степанов. - В зону его. Завтра же.

- Пойдем к командиру полка, - Вихаленя кивнул Кривохижу.

7

По широким выбитым ступеням спустились в штабную землянку. В коридоре стояли техники управления полка, договаривались, когда завтра начать пристрелку новых самолетов. Вихаленя и Кривохиж миновали их и переступили порог кабинета командира полка.

Пищиков встал из-за стола, вышел навстречу. Врач доложил, что вернулся из госпиталя и привез Кривохижа.

- Завтра можно выпускать в воздух...

Пищиков поздоровался с Кривохижем за руку. Вихаленя подумал, что как раз настало время, когда их надо оставить одних.

- Разрешите идти в медпункт?

- Спасибо, доктор. Можете идти. А вы садитесь, - сказал Пищиков Кривохижу. - Вы мне нужны.

Кривохиж насторожился. Сел на стул. Пищиков тем временем молча ходил по кабинету. Наконец он остановился в самом дальнем углу, прислонившись плечом к стене, и внимательно поглядел на Кривохижа.

- Хочу поговорить с вами не как командир полка с подчиненным, а как летчик с летчиком.

- Рад вас послушать, - ответил Кривохиж.

- Вы лейтенант... А я был лейтенантом... семь лет назад. Кажется, давным-давно это было. Воевать с немцами я начал старшим лейтенантом. Стояли мы тогда на Смоленщине. Собрался я лететь на задание, а тут дождь. Спрятался под плоскость самолета. Думал, конечно, про семью, про то, что за спиной Вязьма, а там и до Москвы рукой подать. И показалось мне, что на войне я не месяц, а так примерно год или два. Что ж, удивляться тут нечему. Такая наша профессия. Садишься в самолет, взлетаешь - и одновременно ты летчик, штурман и стрелок. Скажу вам, что истребителю, чтобы хорошо воевать, надо уметь предвидеть обстоятельства боя. Я уже не говорю про технику пилотирования, стрельбу. Все это у истребителя должно быть на должной высоте. А вот предвидение сегодня для нас, может быть, основное. Не подумайте, что я собрался вас поучать. Возможно, все это вы слыхали и раньше от разных людей и в разных местах, но не обращали на это внимания, как в свое время делал и я, - до тех пор, пока, как говорят, не клюнул жареный петух. В первый день войны, утром, вылетел я по тревоге на перехват разведчика. Набрал высоту. Сколько ни всматривался, а противника не нашел. Через час со стоянки наконец увидел немецкий самолет, взлетел, а его и след простыл. Под вечер группой полетели прикрывать станцию, и я сбил "хейнкеля". Вылеты постепенно усложнялись. Можно сказать, "стажировку" на войне я прошел в очень короткие сроки. Казалось, уже все знаю. На третий день мы подкараулили группу "Ю-87", сбили три штуки и, довольные, повернули домой. Со стороны солнца на нас спикировали "мессеры". Снарядной трассой, как бритвой, срезали мне правую консоль, а левого летчика группы сбили. Вот когда я понял, что не все предвидел в бою. Так было со мной. А с другими как? Во второй эскадрилье полка, которая базировалась в сорока километрах от нас, на полевом аэродроме, были храбрые и ловкие ребята. В первый день войны им довелось драться с немецкими асами. Одни из них погибли в первом же воздушном бою, другие вышли победителями, прославились. Теперь их знает вся страна. - Пищиков сел на стол. - И у вас воздушные бои, в которых вы участвовали, постепенно усложнялись. Имеете две победы - сбили два самолета противника. Это мы оценили. Наградили и на днях вручим орден. Все шло хорошо. И вдруг прилетел Мюллер...

- Если бы я предвидел обстоятельства боя, как вы сказали, то неизвестно еще, кто из нас был бы на земле. У меня хромает осмотрительность...

Пищиков плашмя стукнул карандашом по столу.

- Почему не сказали об этом мне раньше? Лично. Стыдно было?

- Нет.

Пищиков отвернулся, чтобы не глядеть на летчика.

- А что?

- Как я могу сказать, какая глубина Березины, если я в ней не купался ни разу? - спросил Кривохиж.

Пищиков молчал.

- Я чувствовал, что осмотрительность у меня слабая, даже говорил товарищам. Однако это было только мое личное мнение, - продолжал Кривохиж.

Пищиков повернулся к нему.

- Логично.

- После того, что случилось... были ночи в госпитале. Не спалось... Все думал... Сейчас-то я знаю, на что надо обратить внимание.

Пищиков снова стал ходить по кабинету. Можно было подумать, что он забыл о Кривохиже, был занят другими, более важными заботами.

- А знаете, - наконец сказал он, - я хочу с вами полетать.

- На спарке?

Пищиков с укором скосил на него левый глаз.

- Пойдем на боевых. Только на боевых!

Кривохиж вскочил со стула.

- Утром облетаю новую машину, и...

- Просмотрите инструкцию по эксплуатации.

- Я еще до госпиталя сдал по ней зачет инженеру.

- Хорошо. Действуйте по эскадрильскому плану, а я выберу время, чтобы слетать с вами, - рассматривая карту, Пищиков улыбнулся. - Есть хороший маршрут, - сказал он загадочно.

Кривохиж склонился над картой.

- Это завтра. Сегодня идите отдыхать.

Кривохиж козырнул и вышел из кабинета.

На дворе лицом к лицу столкнулся с Лелей Винарской.

- Иван Иванович? - Леля обхватила его за шею, поцеловала в щеку. - Откуда ты взялся? А у нас говорили...

- У Пищикова был, - он взял Лелю под руку, и они пошли меж стоянок.

- Что ж у вас тут говорили?

- Что говорили? Хочешь знать? Говорили, что на лице останутся следы ожогов. Все враки.

- Конечно, враки. Когда это девчата говорили про меня правду? Рассказывай, что у тебя слышно? Как живешь?

Леля все поглядывала на него.

- S'il vous plait! - сказала она.- И влюбиться в тебя немудрено.

- Попробуй,- улыбнулся Кривохиж. Теперь она игриво усмехнулась.

- Ой, Иван, какой ты стал!

- Хуже или лучше?

- Лучше...

- Тогда договорились. Значит...

- Ничего не значит,- перебила Леля.- Посмотришь, что скажет Катя. Ты уже видел ее?

- Нет. Я только приехал...

- У нас недавно вечеринка была. Ходили в Кулики,- она с хитринкой посмотрела на Кривохижа.- Но ты... не знаешь... Да ладно...

Лелины слова насторожили его.

- Чего не знаю?

Леля не ответила, остановилась и показала рукой за стоянки.

- Катя в тире. Иди этой тропинкой. Иди!

Кривохиж задержал ее руку, посмотрел в глаза.

- Потом расскажешь, как ходили в Кулики. Хорошо?

Кривохиж пошел. Удивился, почему это Леля не рассказала, как они ходили на вечеринку. Значит, там было что-то такое...

Тропинка бежала в конец аэродрома. А там от взлетной полосы под прямым углом в поле шла широкая дорога. Она была хорошо выбита машинами и вела в тир, где оружейники пристреливали самолетные пушки.

На первом повороте дороги навстречу попался техник по вооружению Сабуров. Он шел не спеша, переваливаясь с ноги на ногу, как медведь, и поприветствовал Кривохижа издали.

- С приездом! Уже здоровы? Когда будете летать?

- Завтра...

Как знал! Вчера пристрелял вашу машину.

Кривохиж уважал Сабурова. Поговорить с ним - ума набраться. Он досконально знал вооружение и теорию баллистики и умел свои знания передавать летчикам. Особенно терпеливо возился с молодыми. Не жалел времени, тренировал их, твердо зная, что истребитель должен стрелять без промаха.

И - добивался своего. Эскадрилья стреляла отлично.

- На вашей машине плавный спуск гашетки. Пушки не стреляют, а говорят... - сказал Сабуров. - В бою советую действовать короткими очередями. Будьте уверены, что снарядов хватит на весь вылет. Иной раз истребителю приходится вести бой перед самой посадкой на аэродром. В сорок первом служил я в шестьсот десятом полку. Только поставили пушки на "И-16". Летчик взлетел, а навстречу "мессер". Закружились, атакуя один другого. Наш летчик нажимал на гашетку, пока не смолкли пушки. "Мессера" поджег, а когда через пять минут подвернулся ему еще один, то стрелять было уже нечем.

"Что это они все сегодня учат меня? И командир полка, и этот..." - подумал Кривохиж, а вслух с подчеркнутой серьезностью сказал:

- Спасибо за науку,- и помолчав, добавил: - Катя в тире?

- Кончает работу.

Кривохиж попрощался и пошел дальше. Скоро он очутился возле тридцать девятой машины. Присев на корточки за хвостом, оперся руками на дутик. Ждал. Катя возилась возле ящика с инструментом неподалеку от мишеней, вдребезги иссеченных снарядами.

"Оглянись, я тут, - шептал он беззвучно, надеясь, что Катя обязательно посмотрит в его сторону. - Быстрее же!" Слышал, что взглядом можно заставить человека оглянуться. А вдруг и его взгляд имеет такую силу?

"Я пришел. Глянь сюда!" - Он задержал дыхание.

И вот Катя подняла голову. Поискала что-то на площадке, до черноты вытоптанной валенками, казалось, даже посмотрела на самолет, а потом снова взялась за инструменты.

Кривохижу стало жарко. Он уже не мог больше прятаться.

"Не увидела", - встал за самолетом и, поднимая по-аистиному ноги, осторожно пошел к Кате. Оставалось каких-нибудь три шага, когда она вдруг оглянулась и вздрогнула от неожиданности.

- Добрый день! - выдохнул Кривохиж.

- Добрый... Только не день, а уже вечер.

- В самом деле, смеркается, - Кривохиж пожал ей руку. - Ты одна здесь?

Какой-то миг Катя смотрела в его глаза. Они, как и прежде при встречах, светились радостью. Заметно покраснев, Катя прерывисто вздохнула.

- Кончили работу. Вот собираю инструменты.

- Я помогу.

- Постой... Дай поглядеть на тебя...

Кривохиж остановился. С трудом пряча радостную улыбку, посмотрел ей в глаза.

- Вот тут светлей, - она показала на щеки. - Шлемофон не закрывал. Брови и ресницы еще коротенькие.

- Ты же видела, что совсем сгорели. Теперь уже отросли.

- А тут рубец остался, - Катя дотронулась пальцем до шеи. - Не больно?

- Нет.

- Ты похорошел.

- Неужели?

Уложили в ящик инструменты. Встречаясь взглядами, они радостно улыбались.

- Ты загорела, как цыганка.

- Постоишь на солнце да на ветру целый день, вымажешься ружейным маслом, так родная мать не узнает.

- Не знаю, как мать, а я-то чуть узнал. - Он взял ее за руку, привлек к себе. - Сколько же мы не виделись?

- Двенадцать дней.

- Всего? - удивился он. - Мне казалось - год прошел.

- Ну, закроем нашу "контору" и - на аэродром!

На краю тира они обогнули длинный ящик, куда обычно складывали авиационные пушки, и направились к вагончику на широких полозьях. Это и была "контора" оружейников. Кривохиж открыл двери.

- Красота у вас. И печурка теплая.

Они сели на топчане. Говорили, перебивая один другого, как будто и вправду не виделись целый год. Не заметили, как растаяла на западе красная полоса заката.

Кривохиж обнял Катю.

- Закрой двери,- сказала она между поцелуями.

Теперь они шептались, точно боясь, что кто-нибудь их может подслушать.

Все тревоги и сомнения, мучившие Катю эти дни, остались где-то далеко-далеко, как дурной сон. Ей показалось, что она никогда не разлучалась с Иваном, что всегда, как и сейчас, ласкали ее эти сильные руки. Она не испугалась, почувствовав, как лицо вспыхнуло пламенем, а в виски гулко забила кровь.

Катя прижалась к Кривохижу, слушала в сумерках его прерывистое дыхание и удивилась, когда в окне за краем его шапки-ушанки увидела купол неба. Этот купол неожиданно опрокинулся. Она плечами почувствовала рукавицы, которые положила на топчане.

Сладкая вялость заполнила тело, и не было желания и сил даже пошевелиться, не то что подняться и убрать рукавицы. Она не могла оторвать взгляда от какой-то удивительно яркой звезды, загадочно мерцавшей за синим стеклом окна. Подумав об этой звезде, Катя улыбнулась и закрыла глаза...

- Иван... Ива... - прошептала она.

...Когда они вышли из каптерки и замкнули двери, на востоке уже разгоралось малиновое зарево.

Сели на ящик из-под пушек, притихшие, усталые, прижались друг к другу. Катя спрятала свои руки в рукав его куртки, положила голову ему на грудь и задумчиво всматривалась, как выше зарева, почти до самого зенита, нежно зеленело небо.

Выплыл месяц. Огромный, яркий.

- Иван, - сказала Катя. - Посмотри мне в глаза.

Кривохиж повернул голову. Катя долго всматривалась в его лицо, а потом ее длинные ресницы опустились.

- Ты дремлешь?

- Нет. Мне очень хорошо.

Под лучами месяца Катино лицо отсвечивало бронзой. Губы шевелились. Она снова заглянула ему в глаза, как бы ища ответа на мучивший ее вопрос.

- Иван, как же мы дальше будем жить?

- Не волнуйся. Как люди добрые, так и мы,- ответил он.

Ласково обнял ее и стал целовать в глаза, в лоб, в щеки...

8

Взошло солнце. Ночной мороз заметно сдал. Снег, выпавший на рассвете, побелил поля, дороги, крыши, искрился на капонирах стоянок, слепил глаза. Голубое небо было чистое, только на востоке оно затянулось легкой дымкой.

Приехав на аэродром, Кривохиж сразу побежал к своей машине, выслушал рапорт механика о готовности пятидесятки, приказал:

- Парашют!

Закинув лямки на плечи, щелкнул замком на груди. На бедрах помог застегнуть механик.

- Мотор прогрел хорошо. Горючки полные баки,- сказал механик, помогая Кривохижу стать на плоскость самолета.

Широко расставив ноги в мохнатых унтах, он постоял на плоскости, глядя на поля за аэродромом, легко вздохнул и сел в кабину. От новеньких приборов, как от давних друзей, повеяло приятным теплом. Ярко поблескивали циферблаты, неподвижно замерли стрелки. Настроение у Кривохижа было отличное. С лица не сходила радостная улыбка. Он раздвинул локти, достал ими до бортов кабины, удобнее уселся на сиденье. С правой стороны внизу увидел ракетницу, поправил ее в гнезде и перевел взгляд на сектор газа.

Кабину машины, на которой летал раньше, Кривохиж знал так, что с закрытыми глазами мог найти нужный рычаг или кнопку. Каждое движение было отработано до автоматизма, как и требуется истребителю. Ведь некогда искать взглядом нужный прибор, когда на перекрестие прицела наплывает силуэт самолета противника. Тут дорога не минута - секунда, доля секунды... Что же нового поставлено на этой машине? Кривохиж внимательно осматривал приборы.

Появился Степанов. С кошачьей легкостью вскочил на плоскость, заглянул в кабину.

- Уже разобрался? Тут, - показал на приборную доску,- все то же, что было и на твоей пятерке, вечная ей память. Конструктор ничего нового не прибавил. Пожалел нас, летчиков. Есть только одна новинка - форсаж. Включишь его - любого фрица догонишь. А понадобится - оторвешься, выйдешь из боя.

Солнце поблескивало на открытом плексигласовом фонаре, и, видно, от этого глаза Степанова загорелись каким-то фосфорическим светом, как стрелки на приборах. Он положил ладонь на новенькую ребристую ручку управления.

Красивые, как у пианиста, пальцы его нервно коснулись темного, еще не обтертого до блеска предохранителя гашетки, точно Степанов уже был в полете и собирался стрелять. Наверное, жалел, что не летит в это чудесное утро, когда крылья, казалось, сами со стоянки поднимают в воздух.

- Сегодня в воздухе у тебя произойдет rendez-vous с твоей милой пятидесяткой. Что могу сказать? Ручка управления легкая, приятная. Проверь на всех режимах в свободном полете, а потом в зону. Левее Куликов. И - не дремать! Работать с нагрузочкой, интенсивно. Сам посмотришь, на что способен после перерыва. - Степанов задержал взгляд на коротеньких белесых бровях Кривохижа. - Связь держать с КП. Я сам буду наблюдать за твоим полетом.

- Все ясно, - Кривохиж посмотрел за борт, тихо предупредил: - Потышин...

На краю стоянки Степанов увидел Потышина, следователя гарнизонной прокуратуры. Соскочил с плоскости, поправил шапку, отвернул воротник куртки. Потышин козырнул ему.

- На задание?

- Идет в зону,- Степанов помахал рукой Кривохижу и с таким видом, будто рядом никого и не было, повернулся и неспешным шагом направился на командный пункт.

"Не удалось поговорить",- укоризненно подумал Потышин и пошел со стоянки, только в другую сторону.

С треском закрылся фонарь самолета. Кривохиж остался в кабине один. Подмывала радость - наконец он снова в машине. И тут же появилось сомнение: а не будет ли эта пятидесятка хуже пятерки? После госпиталя ему нужна только отличная машина.

"Держись, Катя! Я снова иду в воздух!"

Сухие выхлопы синего дыма из патрубков, как выстрелы, разбудили стоянку. Лопасти винта нехотя сдвинулись с места и остановились, а потом резко описали перед носом самолета солнце водянистого цвета и растаяли - мотор на полных оборотах запел ровно, протяжно, уверенно.

Держа машину на полном газе, Кривохиж чувствовал, как она легко дышит, стремясь поднять и выровнять хвост. "Должна быть легкая!"

Механик выхватил из-под колес колодки, придержал за консоль, потом помахал рукой - пожелал счастливого полета.

Кривохиж быстро выскочил на старт, и, дав полный газ, пошел на взлет. Машина легко оторвалась от взлетной полосы и стремительно набрала высоту. Теперь делай правый или левый разворот и можешь вести бой. Он же пошел на юг по прямой линии на максимальной скорости. Потом вернулся назад.

Машина ему нравилась.

Солнце подсвечивало снизу, на разворотах начинало слепить, и он сдвинул со лба светофильтровые очки, внимательно оглядел заднюю полусферу. В голубом небе никого не было видно.

"Обожжешься на молоке, так и на воду подуешь",- он вспомнил атаку Мюллера и снял предохранитель с гашетки. Глянул на стрелки альтиметра, поправил еще раз в гнезде ракетницу.

Внизу, левей курса, на ослепительно белом снегу четко виднелись Кулики, а дальше поблескивала на солнце взлетная полоса аэродрома. Он очутился в зоне.

Сделав правый, потом левый виражи, Кривохиж поправил на плечах лямки парашюта. Машина хорошо слушалась.

Пошли перевороты, потом петля... Заснеженные просторы земли поплыли назад, мелькнула полоска горизонта - и вот уже все поле зрения залила голубая синь неба. Была она, казалось, холодная-холодная - даже мурашки пробежали меж лопаток, а потом с другой стороны выплыли белые холмы с пятнами серого леса.

Когда самолет поднялся на самую высокую точку мертвой петли, мотор натужно завыл, а когда замкнул круг и пошел по прямой - загудел ровно, легко и приятным теплом дохнул в лицо...

"И выбрал же мне Степанов машину", - удовлетворенно подумал Кривохиж.

Он снова свечой рванулся ввысь, дважды крутанул самолет по вертикальной оси, потом лег на крыло, перешел в горизонтальный полет. Посмотрел за борт на аэродром. Пусть там знают, что и он не слабак и может на виду у всех "кидать" такие фигуры. Высший класс пилотажа!

Теперь отдал ручку управления от себя. Из-за тупого носа машины выплыл южный конец Куликов. Деревенская улица. Серая извилистая паутина дороги... Все это стремительно неслось навстречу.

Потянув ручку управления на себя, почувствовал, как сила перегрузки навалилась на него, втиснула в сиденье. Хотел повернуть голову и не мог. Будто кто-то здоровенный крепко, что было силы держал его, а на руках, казалось, повисли пудовые гири. Из маленькой искристой точки, появившейся в глазах, вдруг сверкнул, точно выстрелил, засветился и быстро вырос большой радужный круг, захватывая все поле зрения, слепя яркими красками.

Машина выскочила из пике и пошла горизонтально.

"У-уф! - выдохнул Кривохиж. - Здорово!" Силы перегрузки схлынули, и Кривохиж облегченно усмехнулся. Лучи солнца трепетали на борту кабины.

Поглядывая в сторону солнца, откуда мог появиться противник, Кривохиж внимательно охранял сам себя. Через светофильтровые очки на солнце можно было смотреть подолгу, однако он поднимал очки на лоб и тренировался без них.

Все вокруг было спокойно.

- Орел ноль шесть, кажется, домой пора, - послышался в наушниках голос Степанова. - Как понял? Прием!

- Вас понял.

Кривохиж прошел по кругу, спикировал на несколько сот метров, прицелился на черное "Т", возле которого замер стартер с флажком в вытянутой руке. Не посадил, а рядом с "Т" так припечатал машину на три точки, что она даже не вздрогнула, коснувшись колесами взлетной полосы, плавно побежала вперед.

Зарулив на стоянку, летчик вылез на плоскость, сбросил парашют и, расстегнув на шее ларинги, огляделся. Вдохнул на полную грудь холодноватого и, как ему показалось, пахучего воздуха.

А на стоянках было много солнца, людей, голосов.

- Товарищ командир, как машина? - спросил механик, но Кривохиж его не слышал.

Он внимательно смотрел в конец аэродрома на серую дорогу, что вела в тир. По ней кто-то шел знакомой походкой.

"Катя... - узнал он.- Милая Катя!"

- Как мотор? - Механик подошел, облокотился на плоскость.

- Мотор? - Кривохиж глянул вниз на механика.- Мотор работал как часы. Машина на славу!

Пришел Степанов. Кривохиж соскочил с плоскости, привычно козырнул. Степанов не дал доложить, сразу пожал руку.

- Видел,- сказал он.- Все видел. Хорошо работал в зоне. Темп нормальный. Тут ни убавить, ни прибавить. "Бочки" хорошие, пике... Это уже, скажу тебе, не просто тренировка. Многие летчики из соседних эскадрилий наблюдали за твоей работой в зоне. Что хорошо, то хорошо. А боевые развороты мне не понравились. В них много академичного, школьного. Что? - Степанов вприщур посмотрел на своего ведомого. - Это мы когда-то в школах учились "чему-нибудь да как-нибудь". За такие боевые развороты любой инструктор поставил бы пять с плюсом. Верно. Но тут - война. За линией фронта гляди да гляди, успевай поворачиваться. В прошлом году за Жиздрой, когда "фоккеры" согнали меня с высоты, как я тогда сбил бомбардировщика? От них же удирая. Спикировал под тучу и выхватил машину, ибо земля вот-вот... Взял боевым, гляжу - надо мной "юнкерс". Я и всадил в него пушечную очередь. Потом опять в облака и только после этого успокоился. Вышел из облаков, а два "фоккера" на меня. Ка-а-ак дали! Дым, пламя. Я очутился на парашюте. Фрицы решили расстрелять меня. Спикировали парой и дали залп. Промахнулись. Развернувшись, пошли в атаку еще раз. Ну, думаю, конец! И тут из-под солнца на них свалился "Як". Кок у него трехцветный. Поджег ведущего...

- Кто это был?

Степанов вынул из нагрудного кармана записную книжку, из нее фото.

- Марсель Жази. Из "Нормандии".

Кривохиж с интересом подержал в руках фотографию французского летчика. Был тот в шапке-ушанке с узким авиационным крабом и в канадской меховой куртке с "молнией" на груди. Острый, внимательный взгляд.

- Я раньше не видел это фото.

- Сегодня получил письмо.

- Где они сейчас?

- Под Тулой. Их на зиму отвели в тыл. Однако пишет, что привык, и зима уже не кажется такой страшной. Будто жил в этих краях все время... Эх, Марсель, Марсель! - Степанов опять положил фото в записную книжку, спрятал ее в карман.- Так вот... Боевой разворот должен быть стремительным. Противник не успеет оглядеться, а тем более понять твой маневр... Вот что требуется! Совершенствуй технику пилотирования!

"Не успеет приглядеться... понять маневр... Про это же мне вчера и Пищиков говорил. Вон как!" - подумал Кривохиж.

- А вообще понравилась машина?

- Хороша...

- Как ручка управления? Мне очень нравится.

- На виражах сама берет нужный градус...

- Признаюсь, облетал я ее и хотел взять себе, а потом вспомнил, что есть же у меня боевой ведомый,- усмехнулся и пошел.

Наговорил три бочки арестантов, будто и пошутил, а на самом деле попробуй сделать все, что он посоветовал.

Кривохиж был взволнован и немного растерян. Проводив Степанова взглядом, вздохнул. Однако полет-то в зону все-таки удался...

Когда он повернул на тропинку, услыхал знакомый тихий голос. Сперва подумал, что ему почудилось, потому что все еще шумело в ушах. Пройдя немного, остановился. Из-за самолета показалась Катя. Кривохиж свернул к ней. Она шла навстречу, щурясь от солнца. Щеки ее покраснели от холода, длинные ресницы скрывали беспокойный блеск черных глаз. Она будто избегала встретиться с ним взглядом.

- Доброе утро, богиня войны! - широко расставив руки, Кривохиж хотел обнять девушку.

Катя отступила на шаг, с укором глянула на него. Возможно, Кривохижу показалось, а может быть, и на самом деле он увидел тени под ее грустными-грустными глазами.

- Что с тобой? - наклонился он.

Она уперлась руками ему в грудь:

- Не вздумай чего... На нас смотрят.

- Поздно. Надо было раньше смотреть, - сказал он и взял ее под руку.

Катя медленно ее высвободила, отступила в сторону и подняла на него глаза. В них были тревога и недоверие.

- Захворала... Сейчас же пойдем к Вихалене, - сказал он, почувствовав холодок под сердцем.

- При чем тут Вихаленя? - в ее глазах запрыгали искорки смеха.- Мне ты нужен.- И, как бы спохватившись, опустила взгляд, однако не удержалась, снова посмотрела на него. - Как только ты начал в зоне крутить "бочки", я не усидела в тире, - призналась она. - Захотелось глянуть на тебя. Сказала Сабурову, что меня вызывают в штаб, и вот... очутилась здесь. Первый раз в жизни соврала,- потянулась к нему, поправила воротник гимнастерки.- Застегнись. Вспотел в самолете, недолго и простудиться.

- Ко мне ничто не пристанет.

- Когда на боевое задание?

- Хоть сейчас. Я готов.

- Побудь со мной. Я тебе что-то покажу,- тоном заговорщицы сказала Катя.- Иди сюда.- Подошла к самолету, развернула на плоскости газету.- Видел?

- Я газет еще не читал.

- Где тебе сегодня я или газеты! Самолет заслонил все. Смотри, может, брат?

Кривохиж посмотрел из-за ее плеча.

- Александр! - схватив газету, крикнул: - Вот когда объявился!

Тут, возле самолета, и застал их Пищиков. Поглядел на Катю, которая при виде подполковника совсем растерялась, тронул за плечо Кривохижа.

- Мой брат,- похвалился Кривохиж.- Вот...

Пищиков посмотрел на фото.

- Похож... Герой, полковник... Танкист... Наверное, бригадой, а то и корпусом командует. Где служит?

- За войну первый раз увидел. И то на фотографии.

- Через газету нетрудно узнать, где он.

Пищиков вернул газету, посмотрел на запад. Положив планшет на плоскость самолета, показал на карте:

- Пойдем до Васьково. Посмотрим, какая у немцев сегодня погода.

Просматривая маршрут, Кривохиж краем глаза увидел, что Катя незаметно зашла за самолет и побежала по тропинке.

- Железную дорогу пересекаем в этом месте, - показал Пшциков. - Ясно?

- Так точно.

На краю своей стоянки Пищиков увидел Мохарта и направился к нему, а Кривохиж быстро надел парашют и полез в кабину. Любовно потрогал ручку управления, погладил стекла альтиметра, еще раз осмотрелся в кабине.

Скоро в наушниках послышался голос Пищикова. Он приказал запускать мотор и выруливать. Слегка подавшись вперед, Кривохиж спокойно начал запускать мотор.

Два самолета живо вырулили на старт. Выстроились уступом, подравнялись и пошли на взлет. Дымными волнами завихрилась белая пыль взлетной полосы. Вскоре самолеты поднялись выше снежного облака.

Пищиков подобрал "ноги", оглянулся. Кривохиж был рядом, так же близко, как стоял на старте. "Вцепился, как клещ. Держится возле ведущего хорошо,- подумал Пищиков.- Посмотрим, что будет дальше".

Развернулись влево, пробили первый слой облаков. Некоторое время шли под вторым слоем, как под громадной крышей, попав в своеобразный коридор.

- Как слышите? - спросил Пищиков.- Хорошо? Пробиваем облачность.

Вязкая, точно густой осенний туман, туча проглотила самолеты. На приборной доске фосфором засветились стрелки. Потом вдруг сверкнуло солнце, и Кривохиж увидел машину Пищикова. Быстрее довернул влево, так как в слепом полете невольно отклонился в сторону.

Над ними были только яркое солнце да густая синева неба, а ниже расстилалась ослепительная, до боли в глазах, равнина. С левой стороны синели, как озера, "окна", с правой, впереди, поднимались напластования с дивными куполами, отсвечивающие лиловыми тенями, - они горели и переливались на солнце. За ними расстилался бесконечный серый простор.

На трех тысячах метров облака кончились, и самолеты пошли над далекими заснеженными полями и лесами. Видны были деревни и дороги.

- Впереди Васьково, - сказал Пищиков.

Никакого Васьково Кривохиж не видел. Внизу показался перекресток дорог, на котором неизвестно откуда брался и сверлом поднимался вверх дымок.

Кривохиж посмотрел на карту.

"Когда-то было Васьково, а теперь пепелища засыпал снег, и где-то из землянки идет дымок", - подумал он.

Пищиков снова подал голос, сказал, что видит на станции дымки паровозов. Подождал, потом повернул на запад.

С северного берега озера по ним ударили зенитки. Черные шапки разрывов вспыхивали сзади и ниже.

- Посмотрите правее,- сказал Пищиков.- Так сегодня выглядит плацдарм.

С высоты была видна огромная черная подкова, как бы врезавшаяся на запад от общей линии фронта. Артиллерия и теперь била, смешивая снег с землей. Вспыхивали косматые дымки.

С левой стороны хорошо просматривалось шоссе Витебск - Орша. Движения на нем не было. На восток от шоссе шли дороги и дорожки, которые неожиданно обрывались, не доходя до черной подковы."Сейчас, наверное, придут "фоккеры", - оглядывался Кривохиж. - Что ж, померяемся силами!"

Они прошли на запад, потом повернули и приблизились к линии фронта с немецкой стороны. Рваные облачка плыли под ними, грязными тенями ползли по заснеженной земле.

- Внимание! - предупредил Пищиков.- За мной!

Он почти отвесно спикировал в разрыв серой облачности и помчался на такой скорости, что Кривохиж едва успевал за ним. Левей носа командирской машины что-то блеснуло на солнце, и Кривохиж узнал немецкого корректировщика "Фокке-Вульф-189" - "раму". В тот же миг малиновые трассы прошили ее яйцевидную кабину. Казалось, "рама" на какое-то мгновение остановилась, дымя, потом быстро перевернулась на крыло и пошла вниз...

Кривохиж только удивлялся. Сбить немецкий корректировщик "Фокке-Вульф-189" очень трудно. Самолет этот маневренный, с большим диапазоном скоростей.

- Не отставать, - сказал Пищиков и стремительно взял вверх.

Кривохиж поспешил за ним, Вскоре они оказались выше серой облачности и снова пошли на запад...

Пройдя около десятка километров на восток от линии фронта, Пищиков спикировал над лесом.

- Следы танков. Видите? - спросил он.- Запоминайте, какие они. Пригодится.

От широкой дороги в лес бежали, поблескивая на солнце, параллельные ниточки с насечками. Увидев их хоть один раз, ни с чем другим не спутаешь. Значит, в лесу наши танки. Кривохиж осматривал местность, сличал с картой.

Покружив над лесом, пошли с набором высоты. Мотор работал ровно, располагая к спокойствию, чего очень боялся Кривохиж. Поэтому он вертелся в кабине, оглядывая все полусферы.

Слаженной парой они то пикировали вниз, то заходили в облака, потом неожиданно появлялись на солнечном просторе.

Одно время Кривохиж думал, что командир хотел посмотреть, как он держится в строю. Однако скоро убедился, что ведущего интересовало не это. Командир полка вел самолет по запутанному маршруту на разных высотах, в чистом просторе и в облаках, следил, как ведомый ориентируется, показывал ему самое характерное, что видел сам на земле и в воздухе. Под плоскости самолета поплыли линии железной дороги.

- Внимание! Входим в облачность, - снова спокойно передал Пищиков.

Через минуту самолеты врезались в вязкий серый туман. В кабине потемнело. Стрелки приборов засветились. Прошла секунда, другая...

Ни одна птица не может летать в сплошной облачности или в густом тумане. А человек?.. За бортом кабины не видно плоскостей. Вдруг Кривохижу показалось, что его машина клонится набок. Он хотел выровнять ее, но тут вспомнилось, что говорил полковой врач Вихаленя на занятиях по авиационной медицине. О положении самолета в воздушном пространстве, говорил он, летчика информируют вестибулярный аппарат, импульсы из суставов и мышц. И зрение. Главное - зрение. Летчик видит линию горизонта. В слепом же полете, когда линии горизонта не видно, зрение не контролирует самоощущение, и летчику временами кажется, что самолет идет с набором высоты или отклоняется в сторону. Это так называемые иллюзии противовращения.

Если в слепом полете верить самоощущению и согласно ему направлять самолет, то может случиться, что, выйдя из облачности, будешь лететь вверх колесами. Хорошо еще, если у тебя достаточный запас высоты и ты успеешь перевернуться. А если рядом земля? Потому-то в слепом полете никогда нельзя верить иллюзиям, надо их подавлять и следить за приборами, доверяться только их показаниям.

- Курса не менять. Следите за приборами, - как бы угадав мысли ведомого, предупредил Пищиков. Но предупреждение было лишним. Кривохиж, подавшись вперед, и сам уже всматривался в прибор горизонта. За борт он больше не глядел, а силой заставил себя все время держать ноги на педалях, не меняя позы, хотя ему все еще казалось, что самолет кренит влево.

И так продолжалось минуту, другую, третью...

Вдруг в кабине, как молния, сверкнуло солнце. Взмахом руки Кривохиж сдвинул со лба светофильтровые очки и радостно оглянулся. Под ним искрились ослепительные облака, а впереди ткалось, переливалось марево сиреневого цвета.

- Сейчас пойдем в "окно", - Пищиков спикировал в разрыв облака, извилистый, длинный, а когда повернул на север, то под ними была уже Даниловка. - Теперь мы дома...

Садились одновременно. Кривохиж не отставал от ведущего. Зарулил на стоянку и, сбросив парашют, пошел к командиру полка. Пищиков уже стоял возле КП, советовался с Михолапом, кого послать на передовую за подтверждением, что они сбили "раму".

- С вами хорошо летать, - сказал он Кривохижу. - Спасибо за компанию.

Сдерживая радостную улыбку, Кривохиж повернул на тропинку, что вела в эскадрильскую землянку. Мысленно перебирал в памяти маршрут полета, восстанавливал атаку Пищикова, даже жестикулировал, демонстрируя руками выход на "раму".

- Иван! - окликнул его Васильев со своей стоянки. - Подожди!

Кривохиж не оглянулся. Тогда Васильев вышел на тропинку, крикнул громче. Кривохиж остановился.

- Ты сегодня с утра нарасхват, как хорошая девушка на танцах, - подходя, сказал Васильев.

Кривохиж сдвинул шлемофон набок.

- А что? Похоже!

- Я, знаешь что... Когда ты лежал в госпитале, у нас в Куликах была вечеринка... И, знаешь, Катя мне заехала...

- За что?

Васильев заметил, что Кривохиж сразу побледнел. Короткие брови нервно дернулись.

- Вышло, знаешь...

- Почему это у тебя так получается? Где стоишь, там и хватаешь. Мне с тобой в бой ходить крыло в крыло, а ты... - Кривохиж как-то странно глянул мимо Васильева на солнечную тропку. - Как же так? Не понимаю.

- Значит, у тебя с Катей...

- Значит.

Васильев сошел с тропинки, и Кривохиж, размахивая планшетом, зашагал дальше.

9

Из штаба дивизии предупредили, чтобы полк был наготове и чтобы командир полка с КП не отлучался. Сидя за столом, Пищиков рассматривал карту - она широким полотнищем лежала перед ним.

Вчера на всей подкове плацдарма усилилась артиллерийская канонада, и немцы пошли в контрнаступление. Однако до наступления сумерек они не продвинулись ни на шаг, а на рассвете уже наши части двинулись вперед и освободили три деревни. Сейчас идет бой за Крынки. Враг яростно контратакует.

Если смотреть на карту, то наступление идет в сторону дороги Витебск - Орша. Оседлав ее, можно повернуть направо, на Витебск, или идти налево, на Оршу. Зеленеют на карте леса да синеют многочисленные озера.

"Что же в этом месте решило предпринять командование?" - задумался Пищиков и еще ниже склонился над картой. Проследил взглядом за извилистой линией фронта с севера на юг и неожиданно для самого себя нашел несколько мест, которые, по его мнению, хорошо было бы захватить.

Взять, например, шоссе, бегущее к Минску. Самый короткий путь к столице Белоруссии. Однако противник, чтобы удержать шоссе, закапывается там на десятки километров вглубь фронта, ведет интенсивные фортификационные работы. С ходу тут не прорвешься, не вклинишься в оборону врасплох.

Если же от шоссе подняться на север километров на двадцать, то оборона там, естественно, слабее. Вон какими пространствами можно овладеть. Пищиков однажды летал над этими местами на бреющем и никакого движения не видел, даже не заметил окопов.

Правда, дальше на север идут болота, и с техникой туда не сунешься, если бы и захотел. Но зимой болота скованы морозом, и можно попробовать.

Пищиков встал, ладонью разгладил карту.

Он считал, что даже летом, если двигаться по краю болот, с успехом можно захватить вот этот пригорок. И дороги есть, и от магистрали не очень далеко. Или вот этот уголок за леском. Позади - высота. С нее, должно быть, местность далеко просматривается.

В последнее время тактика наземных войск интересовала Пищикова все больше и больше, и он все чаще посматривал за линию своего фронта. Прикидывал, где в первую очередь доведется взламывать немецкую оборону, когда начнется, скажем, общее наступление.

Он прошелся по КП, потом вернулся к столу и снова глянул на карту. Из опыта знал, что там, где командование фронта предполагает делать прорыв, оно никогда не ведет серьезных боев, не настораживает противника. Однако, когда наступал решающий момент, то главный удар наносился именно с этого, заранее подготовленного места. "А здесь... Где же все-таки будет прорыв?" - Пищиков локтями придавил карту. Конечно, можно и с завоеванного плацдарма обойти линию обороны немцев, повернуть круто на юг, оставив Оршу сзади, выйти на магистраль, а там впереди и Борисов на Березине. Какой оперативный простор!

Наконец он, кажется, понял логику действии наземного командования. На плацдарме уничтожалась живая сила и техника противника, тем самым оголялись соседние участки фронта, где, наверное, и будет сделан прорыв. К тому же противник и по всему фронту держится все время под напряжением.

"Ничего не скажешь, интересно стало воевать!" - тут же Пищиков подумал про авиацию, которая еще осенью прошлого года перебросила свои силы с левого южного фланга фронта, где она летом принимала активное участие в битве на севере Курской дуги и в сражениях под Орлом, и стала здесь наносить удары по противнику днем и ночью. Истребители вели воздушные бои с истребительной эскадрой Мельдерса, которая базировалась напротив в районе Орши и Витебска.

А тем временем из тыла на наши полевые аэродромы перегонщики гнали новые и новые партии самолетов, прибывали летчики из запасных полков и пилоты прямо из авиационных школ. Они тут же осваивали новую технику и становились в строй боевых полков.

"Это не весна сорок второго", - вспомнил Пищиков то время, когда их полк стоял на Хламовском аэродроме.

"Мессеры" ходили тогда, что называется, по головам, гоняясь за отдельными машинами на дорогах. Как-то однажды он получил приказ выслать пару истребителей для сопровождения штурмовиков, которые шли бомбить аэродром. Полк смог дать только один самолет, на котором полетел он сам, Пищиков. Вот какое было время!

Посмотрев на карту правее Ельни, он прочитал название своей родной деревни. Выше точки виднелся коричневый взгорок, потом начинался зеленый лесок.

"Нет моей деревни. Нет отца, матери, - подумал он. - В сорок втором немцы сожгли деревню вместе с ее жителями. Мстили за то, что партизаны подорвали на дороге машины с карателями. У околицы теперь возвышается широкая братская могила. И - тишина вокруг... Тишина..."

От тяжелых мыслей отвлек Пищикова телеграфист.

- Товарищ подполковник, вас зовет генерал,- сказал он торопливо с порога телеграфной.

- Иду...

Белая телеграфная лента медленно стекала с аппарата под стол.

- Пищиков на проводе. Добрый день, товарищ генерал, - отстучал телеграфист.

- Добрый день, - ответил генерал Дичковский. - Десять минут назад "юнкерсы" пробовали бомбить наши войска на плацдарме. Эскадрилья Середина разогнала их. Троих свалила. Тогда пришли семнадцать "мессеров" и "фоккеров" и сейчас начали бой с эскадрильей Сибирина. Видимо, решили очистить небо, чтобы опять пустить "юнкерсов" и нанести бомбовый удар. Наверняка бомбардировщики придут не одни, а в сопровождении истребителей. Что надо? Сейчас же вышлите на плацдарм минимум две эскадрильи с интервалом в десять минут. Надо помочь Сибирину разгромить истребителей противника, а потом надежно прикрыть наземные войска.

- Задача ясна, - отстучал телеграфист слова Пищикова. - Сам вылетаю с первой эскадрильей.

- Связь держать с моим КП, - закончил генерал Дичковский.

Снимая шлемофон с гвоздя на стене, Пищиков приказал оперативному дежурному срочно вызвать командиров эскадрилий.

Первым пришел капитан Мохарт. За ним - капитан Сверчков, потом за окном мелькнула кряжистая фигура капитана Жука. Все они остановились напротив Пищикова.

- Боевые капитаны, получена задача, - не приглашая никого садиться, сказал Пищиков. - Сейчас идем в воздух. Я иду с эскадрильей Мохарта. Через десять минут вылетаете вы, - глазами показал на капитана Сверчкова, потом задержал взгляд на Жуке. - Вам - готовность номер один. Над плацдармом сейчас Сибирин... - слово в слово повторил приказ генерала Дичковского. - Наверное, Сверчкову придется отбивать налет бомбардировщиков. Первая же эскадрилья должна успеть принять участие в воздушном бою, который там сейчас идет. Как пойдем? - глянул Пищиков на Мохарта.

- Развернутым строем...

- Нет. Не годится. Пойдем в два яруса - звено Степанова выше на восемьсот метров. Я с Синявским самый левый, правее - вы,- Пищиков кистями рук показал Мохарту строй эскадрильи в воздухе.

- Понял,- прогудел Мохарт.

- Вопросы есть?

Вопросов не было, и Пищиков, не медля ни минуты, первым вышел из КП. Уже после того, как спустился с крыльца, тронул за плечо командира второй эскадрильи капитана Сверчкова.

- Выйдите в заданный район с юго-запада. Посмотрим, что будут делать фрицы.

Сверчков в ответ только кивнул головой:

- Будет сделано.

Спустя считанные секунды аэродром загудел, завихрился снежной метелью, поднятой десятками винтов. Самолеты парами устремились на старт и тесным строем рванули в воздух. Еще на развороте задние подтянулись, перестроились, и группа легла на курс.

В спину светило солнце. Далеко внизу плыли редкие тучки цвета небеленого холста.

Пищиков оглядел строй самолетов, которые все время набирали высоту.

И когда внизу под плоскость подплыла железная дорога, а рядом с нею - черная линия шоссе, заметил, что Степанов со своим звеном отделился от них и пошел выше... Русакович тут же взял больший интервал, и это понравилось Пищикову. Люди без команды знают, что им делать.

Пищиков любил ходить в заданный район таким строем, чтобы в любой момент можно было принять бой без дополнительных перестроений. Он хорошо видел капитана Мохарта, который в кабине своего самолета головой доставал до самого купола фонаря.

- Орел ноль четыре, иду левее. Как поняли?

- Вас понял, - ответил Мохарт, думая, что бы значил этот маневр командира.

Пищиков в паре с Синявским пошел левее строя и стал подниматься выше. Мохарт догадался, что командир полка выбрал для себя солнечную сторону, наиболее выгодную позицию для отражения атак противника. Она была выгодна и для нанесения удара по противнику. Одновременно он эшелонировал по высотам всю группу еще до выхода на поле боя. Своим маневром Пищиков также дал возможность группе Мохарта действовать самостоятельно.

Набрав высоту, Пищиков осмотрелся и вдруг услышал голос наводчика с северного конца плацдарма.

- Орлы! Орлы! Я - Окно! Будьте внимательны. Курсом сто восемьдесят градусов к озеру подходит четверка "фоккеров". Высота четыре тысячи метров.

Пищиков глянул на альтиметр. Стрелка держалась на трех с половиной тысячах.

Потом заговорил наводчик с южного участка плацдарма.

- Орлы! Выше... Скорее...

Что он хотел сказать, Пищиков так и не понял.

- Не бормочи,- заметил Синявский.- Говори толком.

Вообще-то говоря, замечание Синявского было правильное, однако Пищикову оно не понравилось. Он хотел сказать об этом, но сдержался, не сделал внушения ведомому, считая, что в полете по радио можно только командовать или слушать команды. И все.

В белесой синеве неба, страшно далеко, может быть, правее плацдарма, над нашей территорией блеснуло несколько точек. Пищиков сразу насторожился и даже немного подался вперед.

Прошла минута, другая... Пищиков теперь увидел, как, образовав громадное колесо, с высоты, на которой был он, до заснеженного леса внизу, бешено носились самолеты - вражеские и наши. Их было более тридцати. В этом общем колесе обозначались два очага. Один над озером. Там, как говорят авиаторы, самолеты сплелись в клубок на вертикалях, заходили один другому в хвост и вели прицельный огонь.

Правее, над нашей территорией, самолетов было больше, однако они ходили по кругу, будто присматриваясь один к другому.

Куда прежде всего пойти? Где ударить?

- Орел ноль четыре, идите правей. Я действую над озером.

- Вас понял, - ответил Мохарт.

Не прошло и минуты, как с высоты вниз с дымом полетел "фоккер".

- Горит, стерва!

Пищиков узнал этот голос. Говорил Степанов. Он успел уже атаковать четверку "фоккеров", о которых сообщал наводчик, и одного сбил.

- Атакуем! - подал команду Пищиков своему ведомому и бросил машину в пике.

Под ним два "мессера" вот-вот должны были оказаться в самой высокой точке вертикали, без скорости, без маневра, когда их только и бить, как рябчиков на току.

Пищиков припал к прицелу. Серый маленький силуэт "мессера" медленно наплыл на большое кольцо прицела и остановился. Тогда Пищиков довернул свою машину. Теперь силуэт двинулся к центру прицела, где перекрещивались блестящие линии, приближался, увеличивался, Кажется, пора!

И вот желтый нос вражеской мишины на какое-то мгновение остановился в перекрестии. Стиснув зубы, Пищиков дал две короткие очереди и тот же миг увидел, что огненные трассы ударили но кабине ведущего "мессера".

Трассы достали и ведомого. По нему вел огонь Синявский. Пищиков одобрительно крикнул:

- Молодец, Синявский!

"Мессеры" веером разошлись в стороны, вспыхнули, снова пошли один к другому. Черные шлейфы дыма перекрестились и потянулись к земле.

Двв других "мессера" как раз догоняли "Яка" из эскадрильи Сибирина. Не раздумывая, Пищиков повернул вправо, нажал на гашетку и длинной пушечной очередью отсек их. Они сразу бросились в сторону. Потом пошли ниже. Пищиков увидел, что несколько ниже их загорелся "мессер", а еще ниже блеснул на солнце розоватый купол парашюта.

Скрещивались зеленые и красные трассы.

Длинные шлейфы дыма... Языки пламени...

Набирая высоту, Пищиков дал очередь по "мессеру", который, уклоняясь в сторону, удирал от "Яка". Проследил, как он повис на миг, а потом юзом кинулся вниз, наконец перевернулся через крыло и задымил.

Выскочив на высоту, Пищиков оглянулся. Кольцо самолетов, наших и вражеских, которые только что так рьяно гонялись друг за другом, вдруг разорвалось. На разных высотах остались только одни наши "Яки". Они маневрировали, подходи все ближе и ближе к своему ведущему.

"Мессеров" будто и не было, Они сразу ушли на запад. Юркнули в облака. Вот что значит своевременно и точно ударить по основному звену!

Пищиков едва успел подумать об этом, как с солнечной стороны спикировало звено Степанова. Оно зажало двух вражеских истребителей, гнало их наискосок к озеру.

Трассы пушечных очередей скрещивались то спереди, то сзади "фоккеров".

Пищиков, не раздумывая, повернул свою машину наперерез.

- Ударим! - приказал Синявскому.

Степанов в этот момент выпустил по противнику длинную очередь. И как раз достал. Ведущий "фоккер" вспыхнул и, беспорядочно кувыркаясь, повалился вниз. Его ведомый шмыгнул полупереворотом в сторону солнца и со снижением через секунду исчез.

Все эти события произошли с молниеносной быстротой - такова уж особенность воздушного боя.

Когда Пищиков глянул на восток, то вдалеке, прямо перед собой, увидел два черных шлейфа дыма. Это кончала бой группа Мохарта. Там же над одним нашим самолетом, который падал вниз, кружился наш истребитель.

Неприятно заныло в груди Пищикова.

В этот момент в наушниках затрещало.

- Спасибо вам, красноголовые! - благодарил ведущий группы "Яков" капитан Сибирин.

- Рады помочь остроносым, - ответил Пищиков.

Он повернулся, проследил за самолетом из группы Мохарта, который шел и шел вниз в сопровождении истребителя.

- У нас горючего в обрез. Идем домой, - сказал Сибирин, собрав свою группу и ложась на курс.

- Счастливой посадки!

Через минуту в воздухе над тем лесом, где Пищиков вчера показывал Кривохижу следы танков на снегу, кружилась группа самолетов капитана Мохарта. Выше, между ним, Пищиковым, и группой Мохарта, находился со своим звеном старший лейтенант Степанов.

На востоке видимость очень хорошая. А сзади, над линией фронта, и дальше на запад плыли рваные дымчато-серые облака.

Пищиков снова перевел взгляд на группу Мохарта.

- Орел ноль четыре, кого нет?

- Ноль восемь уже в лесу, - ответил Мохарт. - Его подбирают наши.

- Кто же ноль восемь? Это ведь... - вслух подумал Пищиков.

- Кубанский казак,- подсказал Синявский.

Пищиков стиснул ручку управления, глянул на своего ведомого и только покачал головой. Группа Мохарта потеряла лейтенанта Рыбакова.

- Радуга! Радуга! - вызвал Пищиков командный пункт генерала Дичковского. - Над нами чистое небо. Остаемся на месте. Как поняли?

- Вас понял, - ответил Дичковский. - Действуйте по плану.

Пищиков находился западнее всех своих самолетов, и он первый в разрывах облаков заметил серые силуэты немецких бомбардировщиков.

Скорее развернулся в сторону солнца.

- Внимание, орлы, - сказал он. - К плацдарму уже идут "юнкерсы".

Подняв на лоб светофильтровые очки, удобнее уселся на сиденье и потянул ручку управления на себя, чтобы лучше видеть, что делается над озером. Догадка генерала Дичковского подтверждалась. Туда, где не стихал бой, устремились бомбардировщики.

Их ведущий вынырнул из широкого разрыва облачности и будто с силой потянул за собой всю армаду. Сколько же их там? Взялся считать, но на двадцать седьмом самолете сбился: серые тучи затянули своей пеленой левое крыло вражеского строя.

Пищиков заметил, что Мохарт тоже повернул свою группу к озеру. Вдали виднелась эскадрилья капитана Сверчкова. Он шел, как и договорились, с юго-западной стороны.

- Орел ноль семь, видите противника?

- Не только вижу, а уже выхожу на исходную,- ответил капитан Сверчков.

Изобретательный Степанов тем временем тоже не дремал. Он и тут оказался первым. Всем звеном с высоты свалился на флагмана "юнкерсов". Атака была такая стремительная, что бомбардировщики даже не успели встретить Степанова огнем своих верхних стрелков. От удара его звена загорелся не флагман, а правый ведомый флагмана. Пищиков хорошо видел, что поджег его Васильев - старший летчик Степанова. Степанов же, не повредив флагмана, вышел из атаки боевым разворотом, точно демонстрировал ему свою технику пилотирования. Что же случилось?

"Еще не было случая, чтобы в такой ситуации Степанов промахнулся,- подумал Пищиков,- Значит, что-то произошло".

- Орел ноль пять,- вызвал он Степанова.- Что у вас?

- Ничего особенного. Вышла пустая атака. Проверю оружие, а потом... - ответил тот.

- Атакуем ведущего! - приказал Пищиков, боясь упустить время и выгодную позицию.

Положив машину на крыло и спикировав почти отвесно, он с первого удара поджег флагмана. Проскочив в сторону и оглянувшись, заметил, что в это время пошла в атаку эскадрилья Сверчкова.

Красные трассы прошили пространство левее Пищикова. Казалось, весь строй бомбардировщиков содрогнулся, сломался. Началось как раз то, что Пищиков и хотел увидеть, когда собирался в полет.

Бомбардировщики сбрасывали бомбы на свои боевые порядки, рассыпались кто куда. Все перемешалось. Пищиков едва успел уклониться в сторону -- у самого крыла его машины пролетели две бомбы. Такое он наблюдал впервые.

А вон, густо дымя, закувыркался "юнкере". Его догнал другой, охваченный ярким пламенем. А ниже вдруг раскрылись два купола парашютов. И - огонь. Огонь в воздухе, огонь на земле.

Выскочив в солнечное пространство после неудачной атаки, Степанов нажал на гашетку.

"Наверное, заело",- подумал он, потому что пушки молчали.

Перезарядив, подался к прицелу, как бы ловя цель, дважды нажал на гашетку. Не вздрогнула ручка управления, не было вибрации машины, не услыхал знакомого голоса пушек. Только мотор монотонно гудел и гудел, как прежде. Значит, кончились боеприпасы.

Степанов оглядывался и чуть не кусал себе руки. Что делать? Выходить из боя?

Перед самым носом его самолета мелькали "юнкерсы". Как тут удержаться, не броситься на противника?

Немного довернув нос машины, Степанов слегка тронул сектор газа и стал догонять бомбардировщика. В этот момент мимо его плоскости прошла зеленая пулеметная трасса, пущенная хвостовым стрелком бомбардировщика. Стало быть, этот "юнкере" отбивался. Степанов даже не успел нагнуть голову и хорошо видел, как ствол пулемета заднего стрелка бомбардировщика задрался кверху. Стрелок, увидев так близко красный нос истребителя, перестал стрелять и от страха наверняка залез под бронеспинку.

Разгоряченный Степанов вплотную подошел к хвосту "юнкерса". Задрал нос своего истребителя, а потом сразу отдал от себя ручку управления.

Удар! В глазах заискрилось, потом вдруг потемнело.

Впереди что-то очень тонко завизжало, как визжит пила-циркулярка, врезаясь в сухое дерево, треснуло, стукнуло по кабине с правой стороны, и сразу наступила мертвая тишина. Сколько она длилась, трудно сказать, но именно эта гробовая тишина вскоре и разбудила Степанова. Он пошевелился, глянул за борт. Мелькнула белая заснеженная земля, ослепила его на миг, потом наплыло голубое небо. Что же это? Такое бывало, когда он в зоне крутил "бочки". Какое-то смутное и вместе с тем тревожное предчувствие беды всколыхнуло его. Захотелось откинуться к бронеспинке, передохнуть. Летчик перевел взгляд вперед - и инстинктивно отпрянул назад. Даже голову вогнул. Совсем близко - прямо рукой достать - был черный крест с белым обводом на сером фюзеляже бомбардировщика. У Степанова мороз пробежал по спине. Оцепенение длилось недолго. В следующее мгновение он сообразил, что бомбардировщик вертится, переваливаясь с крыла на крыло, и вместе с ним, медленно, точно раздумывая, падает, как кленовый листок, оторвавшийся от ветки, самолет Степанова.

Жар бросился в лицо, мысли лихорадочно понеслись в голове. Он схватился за ручку управления, потянул ее на себя и даже пригнулся, поняв, что случилось. От удара (он все же отрубил хвост бомбардировщику своим винтом) мотор его самолета заклинило, и теперь, сцепившись с машиной противника, Степанов летел к земле.

Страшно заныло в груди. Он рванулся открывать кабину, скреб ногтями загнутые замки фонаря, оставляя на блестящем плексигласе кровавые полосы. Фонарь не открывался. От удара заклинило и кабину.

Ловушка! Боевая кабина летчика стала готовым гробом с блестящим плексигласовым колпаком! Как глупо вышло!

Самолет кувыркнулся еще раз. В голубом просторе Степанов видит своих. Мелькнули точки красноголовых истребителей. Далеко-далеко. Последний раз... Наверное, последний раз увидел он своих боевых друзей, вместе с которыми он дрался в этом небе с немецкими асами. Теперь отлетался. Теперь у него остались только считанные секунды времени... Секунды! Потом тупой удар о заснеженную холодную землю. И все. Конец...

Кровь стучала в висках, горело в груди. В каком-то фосфорическом свете представилась ему родная хата со скворечницей над воротами. Затрепетало, будто предупреждая, крыло скворца - почему-то не черное, а ярко золотистое. Потом темень... Снова черный крест с белым обводом. Снова вспышка... Лицо Лели... Она что-то кричала, махала рукой.

Степанов со стоном рванулся в сторону, скребанул рукой по груди. Щелкнул замок привязных ремней. Он втянул голову в плечи и быстро выпрямился, ударившись головой в потолок плексигласового фонаря. Отскочил, спустился на сиденье и решил, что не придется ему больше испытывать свою судьбу...

И вдруг трассы... Наши, не немецкие. Красные шары пушечных снарядов прошли мимо фонаря. Гул стрельбы даже отдался в его кабине. Он оглянулся, но ничего не понял.

Кусая губы, он упал спиной на сиденье, подтянул колени к самому подбородку, со всей силой, на какую только был способен, каблуками сапог ударил в фонарь. Со свистом в кабину ворвался воздух. Степанов уже видел, что его машина отцепилась от бомбардировщика. Ухватившись за борт кабины, он встал, резко оттолкнулся ногами от сиденья. Отлетев в сторону на несколько метров, закувыркался, а потом выдернул кольцо парашюта. Его сильно хлестнуло стропами по плечам, подбросило в воздухе, перевернуло ногами вниз. Зажмурившись, Степанов посмотрел вверх.

В шелковом куполе парашюта сверкало сто солнц. Совсем недалеко ходили наши самолеты. Натужный гул их моторов, несмотря на то, что Степанов был в шлемофоне, казалось, глушил его. Удивительная, ни с чем не сравнимая радость распирала грудь Степанова, и он ртом хватал и хватал морозный воздух.

- He все! - крикнул он в звонкий солнечный простор. - Еще не все! Не все!!!

В этот момент послышался пронзительный свист мотора. Степанов повернулся на стропах. На него пикировал красноголовый истребитель. Вышел из пике боевым разворотом, обдав Степанова морозной струей. На фюзеляже самолета он увидел цифру "20".

- Командир, я здесь! - крикнул Степанов, махая Пищикову рукой. - Я здесь!

Теперь только он глянул вниз. На него, медленно кружась, наплывали заснеженные вершины деревьев. Подтянулся на стропах, оглянулся по сторонам.

Над ним еще раз прошел Пищиков и взмыл ввысь...

Провожая его радостным взглядом, Степанов посмотрел левее самолета Пищикова.

"Куда же девался мой ведомый лейтенант Кривохиж?" - неожиданно пришло в голову.

Степанов не знал, что как только эскадрилья Сверчкова атаковала бомбардировщики, снова появились "фоккеры". Когда он, Степанов, таранил "юнкерса", Кривохиж отвалил в сторону и остался один. На него-то и насела пара "фоккеров".

- Кривохиж, на педали нажимай! Влево! Вправо! Удирай! - скомандовал Пищиков.

Кривохиж сам понял, в какое положение попал, и быстро выполнил команду. Зеленые трассы эрликоновских снарядов прошли у самого крыла. Если бы чуть-чуть... Выскочил удачно из-под прицельного удара, облегченно вздохнул. А "фоккеры" не отставали, подворачивали носы, чтобы нанести еще один удар. Кривохиж резко нажал на правую педаль. Снова полетели трассы, но уже далеко в стороне. Это подбодрило его. Втянув голову в плечи, он включил форсаж и на огромной скорости понесся на заснеженный простор. Уже отчетливо были видны серые верхушки деревьев, когда Кривохиж потянул ручку управления на себя. Самолет свечой пошел вверх, ворвался в облака. Пробил один слой, пошел под другим. Отжав ручку управления, вышел ниже облаков и перед самым носом увидел двух "мессеров". Дал залп. Проскочив, не разглядел, попал в "мессера" или промахнулся, и снова исчез в облаках.

"Вот это да!" - пронеслось в голове.

Кривохиж внимательно прислушался к гулу мотора,- тот и вправду работал как часы.

Наконец в облаках стали появляться "окна". Плацдарм остался далеко позади. Оглянувшись, Кривохиж нырнул в "окно" и спикировал на лес. Поправив на коленях планшет с картой, посмотрел за борт, прикинул, где находится, и решил, что давно пора подаваться домой. Опустился совсем низко и, чуть не задевая верхушки сосен, взял на юг.

Так и пришел домой. Выскочив из-за леска и планируя к "Т", удивился, что со стоянок на край взлетной полосы выбегают механики.

Зарулить-то на свою стоянку зарулил, а вот развернуться уже не смог. Мотор чихнул два раза и, как бы вконец обессилев, окончательно заглох. Лопасти винта замерли на месте.

Он вылез из кабины и, сбросив парашют, как стоял на плоскости, так и сел от сильной усталости. Прислонившись спиной к фюзеляжу, гладил холодный блестящий борт кабины. Славная, чудесная машина! Это она вынесла его из огненного кольца. Сейчас дышит на него теплом мотора и так же, как он, отдыхает,

Несколько минул назад он был там, где, кажется, горел сам воздух, когда его прошивали зеленые и красные грассы пушечных снарядов, а тут, на стоянке, тишина до звона в ушах, Легкий ветерок приятно холодил щеки, лоб. Оглядываясь, Кривохиж заметил на рукаве куртки две уже замерзающие прозрачные капли. Присмотрелся к ним. Что это? Слезы? Не удивился, а только тряхнул головой и встал, похлопал ладонью по фонарю кабины. Из-под самолета вылез механик.

- Степанов сел? - соскочив с плоскости, спросил Кривохиж.

- Говорят, на парашюте спустился...

Да ты что? - не поверил Кривохиж.

- Не знаю, как там было. Говорили... Говорили, что и вас тоже сбили, что вы...

Кривохиж быстро повернулся к механику.

- Говорили, что сбили? Хватит - посбивали. Имей в виду, кого при жизни хоронят, тот долго будет жить.

- Ваша правда,- заглянув в кабину, механик развел руками. - В баках не осталось ни капли горючего...

10

Кривохиж не спеша шел на стоянку командира эскадрильи. Шеи совсем не чувствовал - столько покрутил головой в полете, высматривая противника. В груди еще все дрожало, однако понемногу крепло и крепло чувство, похожее на просветление. Вдруг он понял, что на новой машине можно не только оторваться от противника в крутую минуту, но и бить его. Выскочив из облаков, он мог срезать пушечной очередью сразу двух "мессеров". Факт! Жаль, что не проследил. Большая была скорость, да и облака закрыли и его, и "мессеров". Может, и подбил хотя бы одного, кто знает.

В стороне от эскадрильских каптерок механики распаковывали моторы. Прекратили работу и, не скрывая удивления, посмотрели на него. Говорили, будто сбили Кривохижа, а он вот идет, помахивая планшетом. Точно ничего и не случилось. А Кривохиж подумал: "Навезли моторов, нагнали машин... Нам остается только воевать!"

Его догнала Катя. Цепко схватила за руку.

- Постой, Иван,- дышала тяжело, все еще не веря, что перед нею он, Кривохиж. - Это правда?

- Успокойся, - он сжал Катину руку.- Все в порядке.

- Боже мой, никак не могу опомниться, - она не сводила с него глаз. - На стоянке говорили, что ты не вернулся.

- Не на прогулку ходили, известно. Дрались. А в бою как в бою. Все могло быть... А вот Степанов, говорят, спустился на парашюте. Жаль!

- Береги себя, Иван...

- Истребителю беречь себя - значит нападать первому. Так и буду поступать. Хорошо?

К ним подошел техник Сабуров.

- Стреляли?

- По мне стреляли, и я стрелял, - сказал Кривохиж. - Давайте мне в боекомплект больше трассирующих снарядов. Ну, например, красных или малиновых. Ударишь короткой очередью, и сразу видно, попал или не попал.

- Ефрейтор Яцина, - обратился Сабуров к Кате,- набивайте лейтенанту побольше снарядов с красными головками. Можете через один обычный снаряд. Поняли?

Сабуров побежал на стоянку.

Когда он ушел, Катя радостно посмотрела в глаза Кривохижу.

- Ты иди, Катя, - сказал Кривохиж и двинулся дальше.

Кажется, уже все в полку знают, как он выкручивался в этом бою. И пусть! Из боя тоже надо уметь выходить. И он сумел.

На тропинке встретился старший лейтенант Потышин. Поздоровался за руку и, видно, хотел поговорить. Кривохиж обошел его.

- Спешу к командиру эскадрильи.

- А что там, у командира?

- Наверное, дадут новую задачу, и в воздух, - не останавливаясь, ответил Кривохиж.

Потышин постоял немного и пошел своей дорогой.

"Елки-палки, был бы и я летчиком, если бы не медицина. А то доктор посадил в круглое кресло на винтах, крутанул несколько раз, потом подержал перед глазами палец... Что-то там нашел и забраковал, - вспомнил Потышин. - Теперь сиди в канцелярии с артикулами и кодексами... Люди воюют, а я..."

На Мохартовой стоянке собрались уже все летчики первой эскадрильи. Громко спорили, перебивая друг друга.

Когда подошел Кривохиж, расступились, пропустили к командиру эскадрильи.

- Вернулся? Поздравляю! - прогудел Мохарт. - Здорово задержался. - Его лицо блестело от обильного пота, а глаза искрились хитрыми огоньками. - А мы уже подумали...

- Не будет того, о чем вы подумали, - перебил Кривохиж. - Говорю перед всеми летчиками.

Мохарт спокойно посмотрел на него.

- В каком районе был?

- К черту на рога залетел. Аж за Потапчики, - сказал Кривохиж. - Одним словом, драпал...

Летчики засмеялись. Однако смех был добрый, он будто говорил: "Не прибедняйся, Кривохиж!"

- И чуть пришел...

- С дымом, - закончил за Кривохижа Мохарт. - Ничего другого нельзя было и придумать. Что скажет Русакович?

Командир второго звена Русакович березовым прутиком чертил какие-то линии на снегу.

- Только так... Помедли он еще момент, и... - Русакович резко взмахнул прутиком, рассек линии на снегу.

- А кто все-таки мог помочь Кривохижу? - оглянулся Мохарт. - Васильев был близко.

- Был близко, но выше, и шел по вертикали за "мессером". Я не мог помочь.

- Так точно, - подтвердил ведомый Васильева лейтенант Гетманский. - Мы не могли.

- По радио надо было предупредить.

- Услышав команду командира полка, я оглянулся. Трассы "фоккеров" прошли уже возле плоскости. Так, Гетманский?

- Так точно.

- Вы что, в народном суде или в эскадрилье? Докладывайте, как положено.

Васильев начал докладывать, а Мохарт стоял с таким видом, будто и не слушал его. Задумался, стараясь представить подробности воздушного боя.

На стоянке показались Пищиков и Синявский. За ними спешил начальник штаба Михолап. Из-за капонира выходили летчики второй эскадрильи, не заставил себя ждать и капитан Жук со своими людьми.

- Внимание! - крикнул Мохарт. - Товарищ командир...

Пищиков махнул рукой, подошел ближе.

- Поговорим на ходу, что и как мы делали над плацдармом.

Летчики примостились кто где - на ящиках, на бруствере капонира, некоторые опустились на корточки или сели на утоптанный снег.

- Что с Рыбаковым? - спросил Пищиков.

- Подбили. Хотел идти на вынужденную, но не нашел подходящего места. Все лес да лес, - доложил Мохарт. - Мы его до самой земли прикрывали. Выскочил с парашютом.

Пищиков помолчал с минуту.

- Сегодня звено Степанова показало такое... - Он прижмурился, уголки его губ слегка дернулись. - Когда Степанов, тараня, сцепился с бомбардировщиком, и они, кувыркаясь, пошли к земле, я спикировал и дал очередь по этому бомбардировщику. От удара истребитель Степанова отцепился.

Кривохиж из-за чьей-то головы посмотрел на командира полка. Подвигал плечами, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

- Под каким ракурсом вы стреляли? - спросил негромко.

Пищиков отогнал мысли, которые тревожили его все время, глаза его немного посветлели. Стрелял он не по "мессеру" или "фоккеру" - бил по "юнкерсу", который кружился вместе с нашим истребителем.

- Какой там ракурс! Об этом, признаться, и не думалось. Была одна мысль как спасти Степанова. Уловил момент, когда на фюзеляже бомбардировщика показался крест. Теперь думаю, что это было примерно под две четверти, и то лишь относительно "юнкерса", - Пищиков глянул на Кривохижа. - Отважился, можно сказать, - рискнул, потому что имел практику. Под Ржевом, помню, в сорок втором длинной очередью перерезал "Юнкерс-87". Буквально развалил на две части. Хвост и фюзеляж так и разлетелись в разные стороны.

На стоянке установилась тишина. Из тира полетели перестуки молотков, слышались отчетливые голоса механиков второй эскадрильи. Летчики молча смотрели на командира полка, как бы ожидая, что он скажет еще.

- Не скоро все мы будем так-то стрелять, однако надо учиться, - первым нарушил молчание Мохарт. - Кто видел, как Степанов сближался с бомбардировщиком?

- Его ведомый должен был видеть, сказал Русакович. - Где Кривохиж?

Кривохиж встал.

- Мы догнали "юнкереа". Были с ним на одной высоте, а может, немного выше. Ведущий приблизился вплотную. Я не успел спросить, что он собирается делать, как под его плоскости полетели куски дерева от хвостового оперенья. Я уклонился в сторону.

Одобрительно кивая головой, Мохарт скользнул взглядом по лицам летчиков.

- Счастье Степанова, - заметил он, - что пошел па таран он сверху. Гетманский, почему?

Гетманский встал. Он был в пестрых унтах, в шлемофоне, съехавшем на затылок. Он жмурился прямо в лицо ему светило солнце.

- Логично рассуждая, можно сказать, что если бы он таранил снизу, - растягивая слова, начал Гетманский, - то куски дюраля полетели бы не под плоскость, а на кабину...

- Правильно! Обломки хвостового оперения могли бы повредить фонарь кабины и убить летчика. Такой случай я наблюдал в сорок первом году. Таранить надо уметь,- заключил Мохарт.

- Спасибо, капитан. Летчики, это надо твердо знать, - сказал Пищиков. - Война в воздухе - сложная штука. Тактика меняется, усложняется. Нам сегодня мало уже быть в воздухе только летчиками. Мы должны чувствовать себя хозяевами неба, предвидеть обстоятельства боя и, как положено истребителю, нападать первыми. На Курской дуге мы вырвали у немцев инициативу в воздухе и сейчас должны душить их авиацию на земле, бить над плацдармом, за линией фронта. Не забывайте главного, что отличает истребителя,- темп, темп и еще раз темп! Будь у нас сегодня более высокий темп, и результаты были бы другие.

Пищиков повернулся к Синявскому Замполит задумался. "Да, командир полка прав, темп - это главное требование сегодняшнего воздушного боя".

- Согласен. Мы же профессиональные летчики-истребители и творцы новой тактики. У нас хорошая тактика, и мы обязаны в бою показать ее. Однако, товарищ подполковник. - Синявский обернулся к Пищикову,- не надо и прибедняться. Комсомолец Кривохиж сегодня выжал из машины все, что только можно было выжать. Пусть он не сбил тех двух "мессеров", что попались ему на пути. Они первыми пустились наутек, а это значит, что моральная победа осталась за Кривохижем. Поглядите на него - орел! Молодчина!.. Хорошо воевали также коммунисты Русакович, Васильев, Мохарт, Сверчков, Гетманский, Петровский. И, наконец, таран. Вернется в полк автор тарана, соберемся и послушаем, как все было.

- У кого есть вопросы? - Пищиков обвел летчиков пристальным взглядом.

- Разрешите, - встал с ящика капитан Жук. - Из разбора видно, что эскадрилья как боевая единица действовала успешно. Это еще раз подтверждает мою давнюю мысль, что в век техники надо воевать компактными группами. Времена Муромцев, Добрыней прошли безвозвратно. Степанова и Рыбакова мы потеряли потому, что они действовали автономно.

- Капитан Жук, тактика меняется незаметно. Так же незаметно, как лето сменяет весну. И командир должен чувствовать это, тонко разбираться в обстановке, чтобы понять, чем вызваны эти изменения. И главное - самому не отстать. А вы - давно... Заладили, что уверены давно... А если уж зашла речь про компактную группу, то надо, чтобы эта группа складывалась из авиационных Муромцев и Добрыней. Тогда мы будем действовать более успешно, чем действовали, скажем, сегодня.

- Я думаю иначе...

- Думайте себе на здоровье. Никто не запрещает. Однако, как командир эскадрильи, вы все же обязаны знать, что натренированный в одиночном бою летчик всегда хорошо воюет и в группе.

- Я считаю...

- Не дошло? Скажу иначе. Слабых летчиков в бою не поднимет никакой строй, компактный или некомпактный, - продолжал Пищиков. - Даже, как вы любите говорить, компактная группа кастратов не заменит одного настоящего мужчину. Дошло?

На всю стоянку грохнул смех. Пищиков махнул рукой, давая понять, что разговор окончен. Летчики стали расходиться.

Кривохижу вдруг захотелось сейчас же глянуть на свою пятидесятку, побыть с нею один на один. Ах, какая машина! Кажется, она понимает каждую его мысль, каждое движение. Темп, темп... Правильно! Только темп сегодня и выручил его. Если бы промедлил...

Увлекшись, Кривохиж не услышал, как его кто-то окликнул. Только после того, как механики замахали ему руками, показывая куда-то назад, он оглянулся. На взлетной полосе стоял Пищиков и поджидал его.

- Хотите лететь со мной? - спросил он озабоченно, когда Кривохиж подошел к нему. - Посмотрим, где может быть Степанов... И Рыбаков... - Пищиков посмотрел на карту в планшете.

- Я готов,- козырнул Кривохиж.

Мотор "По-2" застрекотал - будто хлопчик, забавляясь, провел палкой по частоколу,- и они прямо со стоянки, поперек старта, поднялись в воздух. Сделали крутой вираж над КП, спланировали и пошли над самыми полями. Кривохиж с тревогой поглядывал то вправо, то влево. Отвык от таких полетов... Они летели так низко, что над толстыми, как веревки, опушенными инеем проводами телефонных линий приходилось взмывать вверх, а потом снова опускаться ниже.

Пронеслись над деревней. Некоторое время шли над санной проселочной дорогой. Миновали станцию, разбитый поселок, - только трубы торчали из снега. Потом под крылом поплыли сплошные леса с острыми пиками елей.

Кривохиж наблюдал, как командир ведет самолет, терялся в догадках, почему они летят на такой высоте. Точно угадав его мысли, Пищиков показал вверх. Высоко, в разрывах облаков, мелькнула пара "мессеров". Они не заметили "По-2" и пошли на запад. Все ясно. Тут надо смотреть да смотреть.

В этом районе Кривохиж часто ходил на истребителе. С высоты трех тысяч метров лес казался сплошным заснеженным массивом. Когда же летел на бреющем, то не очень-то и видел, что делается внизу. Все мелькало, сливалось, как бы размывалось воздухом. Теперь же он различал каждый куст, каждое деревце. Над лесом курились дымки, виднелись блиндажи, землянки, тропинки, люди. Под елями стояли замаскированные танки, самоходки, тягачи.

Просунув руку в переднюю кабину, Кривохиж дотронулся до воротника командирской куртки. Пищиков оглянулся.

Кривохиж показал за борт направо. Пищиков же кивнул налево. Там, на опушке леса, виднелись позиции дальнобойной артиллерии. Стволы орудий, хотя и с трудом, но все-таки различались под маскировочными сетками.

Дальше летели над чистым полем. Резкий встречный ветер обжигал щеки.

Вдруг впереди показались полуразвалившиеся печи, обуглившиеся сучья яблонь. Над колодцем склонился журавель с перебитым шестом. Сразу за околицей этой сожженной деревни тонкой ниточкой тянулись окопы, чернели разбитые танки, торчали стволы пушек. Все это не в силах был засыпать даже такой глубокий снег, какой выпал этой зимой.

Потом снова были расщепленные осокори в конце деревенских улиц, редкие колодцы, искалеченные сады. Выжженная, изувеченная родная земля!

Пролетев так километров сорок с лишним, Кривохиж заметил возле речушки черное строение без окон - кузница или баня... Нигде ни дымка, ни человеческого следа. Кривохижу подумалось, что и там, в его родных местах, может быть, вот так же все выжгли, уничтожили немецкие варвары.

Теперь под ними опять был лес, но не такой, над которым они пролетали десять или пятнадцать минут назад. Из снега торчали отливающие желтизной расщепленные стволы деревьев. Там-сям виднелись круглые, уже присыпанные снегом воронки от бомб.

Среди леса вдруг выплыла поляна, а на ней показалась деревенька. Целая! Не успел Кривохиж хорошо рассмотреть ее, как командир выключил мотор.

- Степанов приземлился где-то за этой дорогой, - он показал рукой направо. - Пойдем туда. - Снова дал газ, и мотор опять весело застрекотал.

Прошли над полем, по дороге возле леса увидели машину. Она остановилась. Трое, сидевшие в кузове, замахали руками. Пищиков дал круг над ними. Люди в черных куртках (теперь их было пятеро - двое вылезли из кабины) показывали на деревню. Высунувшись до пояса из кабины, Кривохиж тоже помахал рукой. Пищиков взмыл выше, выключил мотор.

- Показывают на деревню, - кивая за борт, сказал Кривохиж. - Пройдемся над ними без мотора.

Пищиков развернулся, спланировал над машиной. В расчалках крыльев "По-2" шелестел ветер.

- В деревне-е! В деревне-е! кричали с машины.

- Полетели! - Пищиков махнул в сторону деревни и дал газ.

Из крайней хаты на улицу высыпали солдаты. Они бросали вверх шапки, махали руками, бежали за огороды.

А Пищиков тем временем уже облюбовал ровную площадку за деревней. Когда разворачивался, заходя на посадку, увидел, что на лужок, подступавший вплотную к огородам, трусит, проваливаясь в снегу... Степанов!

Пищиков прошел над ним раз, другой...

- Живой! Видите? - оглянувшись, крикнул Кривохижу.

Степанов, присев, помахал руками, показывая, откуда заходить на посадку. И Пищиков понял его, посадил машину на лыжи, подрулил и первым выскочил из кабины.

- Ранен? - пристально глянул на Степанова.

- Нет.

- А это что? - показал на синяк на лбу.

- Неудачно поклонился приборной доске, - усмехнулся Степанов. - Пустяки!

К нему подбежал и Кривохиж. Обнял командира звена. Высвободившись из объятий своего ведомого, Степанов опять обратился к Пищикову:

- А здорово мы сегодня начали бой, правда? Только я... черт бы его побрал, все снаряды выпустил в того "фоккера"...

- Говорили же не раз, как надо стрелять.

- Говорили... Не все мы делаем так, как нам говорят. Но об этом потом. Товарищ командир, сегодня своего ведомого я не узнал. Совсем другим стал. Ни на шаг не отставал от меня.

- Зато от группы вон как отстал. - Кривохиж на всю ширину развел руками. - На аэродром последним притащился. Горючки хватило только сесть. "Фоккеры" зажали...

- Опять "фоккеры"? Откуда они взялись?

- Наверное, вернулись.

- Вот чудо, - Степанов с удивлением пожал плечами. - Когда я крутился с бомбардировщиком, то кто-то по нему стрелял. Сам видел малиновые трассы...

- Я... - улыбнулся Пищиков. - Прямо по кресту "юнкерса" резанул.

Степанов чуть не присел.

- Вот это да! - не удержался он от восклицания.

Пока обменивались впечатлениями, возле "По-2" собрались солдаты-танкисты. На дороге стояла машина, на которой они ехали из лесу. Степанов их не замечал. Он прижмурил левый глаз, точно перед ним блеснуло перекрестие прицела, на которое наплывал силуэт сцепившихся в воздухе самолетов. Вот, вот момент... Можно нажимать на гашетку. Пошевелил большим пальцем сжатой в кулак правой руки, а силуэт вдруг ушел в сторону. Наконец поняв, что вряд ли сумел бы поймать и расстрелять цель, Степанов с уважением, как школьник на учителя, посмотрел на Пищикова.

"Да-а, один он мог это сделать. Больше никто!"

А Пищиков между тем радостно смотрел в синь неба. У него будто гора с плеч свалилась. Что ни говори, как ни восхищайся, а ведь он рисковал. Свободно мог задеть Степанова в кабине. Пронесло! "Чтобы сбить противника, истребителю надо рискнуть..." - всплыло в памяти. Кто же это сказал? Пищиков облегченно вздохнул.

От деревни в тучах снега к ним мчался вездеход.

- Командир бригады, - сказал Пищикову сержант-танкист, один из тех, что приехали на машине.

Вездеход круто развернулся, обдав летчиков и танкистов холодной снежной пылью. Из кабины выскочил молодой парень в короткой куртке без погон.

- Старшина Сильвестров, - представился он. - Командир бригады просит летчиков к себе.

- Далеко это?

- Пять минут ходу. - Старшина открыл дверцы, как бы давая понять, что отказываться бесполезно.

Пищиков озабоченно глянул на "По-2".

- Не волнуйтесь, - успокоил его старшина. - Поставим охрану. Выставить двух человек к самолету, - приказал сержанту. - Остальные по домам!

- Есть!

Вездеход с летчиками промчался по широкой безлюдной улице и в другом ее конце, возле самой крайней хаты, остановился. В воротах стоял замаскированный танк. На крыльце замер автоматчик. С березы, стоявшей в палисаднике, спускались в окно телефонные провода.

Пищиков развел руками:

- Летели над самыми крышами, а танков-то и не заметили!

Летчики вышли из вездехода, отступили в сторонку, давая дорогу буксировщику, который шел в деревню.

- Стой! - возбужденно крикнул Степанов. - Рыбаков прикатил!

Буксировщик затормозил. Из кабины выскочил Рыбаков.

- И вы тут? - удивился он. - Что случилось?

- Где вы приземлились? - спросил Пищиков, с ног до головы оглядывая кубанца: не ранен ли?

- Все обошлось. А приземлился в том лесу, в расположении танкистов, - показал он. - Все в порядке.

- Теперь нас тут целое звено, - Пищиков оглядел летчиков. - Что ж, пошли...

Он первым переступил порог просторной хаты и на какое-то время остановился, ничего не видя перед собой. После двора со снегом и солнцем в хате было темновато.

- Прошу, прошу, - в дверях чистой половины показался рослый подтянутый полковник со звездой Героя на груди. - Мне позвонили, что в конце деревни сел самолет, и я решил вас пригласить...

Полковник присмотрелся к летчикам и вдруг рванулся мимо Пищикова.

- Иван?

- Александр!

Полковник обнял Кривохижа, поцеловал его. Широкой ладонью похлопал по плечу.

- Кто бы мог подумать! Даже не верится! Иван!

Братья снова обнялись.

- Не дурак сказал, что на земле теперь стало тесно. Это ж надо - фронт от моря до моря, а в одном лесу, пожалуйста, братья! Родные братья! Анатолий Петрович, - крикнул он своему замполиту, - погляди-ка на Кривохижа-младшего. Вот он!

- Дай глянуть. О, как две капли! - замполит, подвижный подполковник, познакомился с летчиком.- Откуда, братцы? - спросил весело.

- С неба, - засмеялся Кривохиж-младший.

- Раздевайтесь, чувствуйте себя как дома. Вы у танкистов. А танкистам, как и вам, летчикам, всегда первый фунт лиха в боях. Значит, нам есть о чем потолковать. Правильно я говорю, Александр Иванович?

Но полковник не слушал замполита. Он держал за плечо брата, поворачивая его то в одну, то в другую сторону.

- Вырос! Молодчина! - щекой прижался к его щеке. - Когда из дома?

- Ты поехал в Брест, помнишь? Вскоре и я подался на учебу, а тут - война...

Полковник взлохматил белесый чуб Кривохижа. Как когда-то в детстве.

- Значит, о родителях и ты ничего не знаешь. Живы они или...

- От немцев всего ожидать можно. Как ты из-под Бреста выбрался?

- Отступал с боями на Пинск, Гомель...

- А Лариса?

- За неделю до войны она с Сергеем поехала к бабке. Теперь в Москве. Работает. Сергей учится во втором классе.

- Уже во втором? Вот растет!

В хате было шумно. Летчики окружили Анатолия Петровича, смеялись, разглядывая новенький трофейный бинокль.

- Он мне как раз. - Степанов стал в позу, приложил бинокль к глазам. - Как? Скажи, Иван Иванович?

- Великолепно!

- Сделаем так, - сказал Анатолий Петрович. - Это вам подарок. От танкистов.

- Спасибо, - обрадовался Степанов. - Не думал, не гадал. Чего доброго, этак я смогу у вас и танк организовать.

- Все зависит от вас, - улыбнулся полковник. - Однако баснями соловья не кормят. Сильвестров!

- Слушаю...

- Стол!

- Все готово, товарищ полковник!

- Дорогие гости, прошу,- полковник пригласил летчиков в чистую половину хаты.

Длинный крестьянский стол был накрыт малиновой итальянской скатертью с пышной бахромой. Посредине стояли тарелки с закусками, на краю стола лежала на боку походная алюминиевая фляга.

Старшина Сильвестров с белым полотенцем через плечо стоял возле дверей.

Рассаживая гостей, полковник сказал, что три часа назад он вместе с Анатолием Петровичем был в штабе корпуса и наблюдал за воздушным боем.

- Нам до вас, летчики, далеко. У вас скорость, небо... Ни рек, ни болот. Газуй и газуй!

- А видели, как я падал? - спросил Степанов. - А потом на парашюте спускался?

- Бои выигрываются не без потерь, - глянул на него полковник. - И даже не подумал, что в этом бою участвует мой брат! Удивительно!

Пришел повар и поставил на стол овальное блюдо. Аппетитный запах растекся по всей хате. Полковнику вспомнились школьные годы, рождественские вечера в деревне. У них в хате пахло верещакой, блинами. Иван тогда был еще мальчонкой, вихрастым, любопытным. Любил вертеться возле старшего брата, заглядывая в сумку с книгами...

Полковник радостно вздохнул, будто только что снова побывал дома, и с теплой, какой-то домашней улыбкой посмотрел на боевых товарищей Кривохижа-младшего.

- Сильвестров,- обратился к старшине,- что у нас осталось из ельнинских трофеев?

Старшина Сильвестров исчез в сенях и тотчас же появился снова. Поставил на стол полдюжины черных, как уголь, бутылок с золотистыми этикетками. Откупорил, зазвенел рюмками.

Полковник встал.

- Дорогие друзья, выпьем за нашу встречу, за знакомство, за то, чтобы братья локтем чувствовали один другого в бою. За надежное воздушное прикрытие танков!

Чокнулись. Принялись закусывать.

- Попробуйте, это медвежатина. Сегодня на рассвете к связистам завалился косолапый. Разломал ящик с хлебом в тамбуре землянки. Может, хотел стать на пищевое довольствие... С дежурным, который подоспел, собирался за грудки взяться.

- Ого! - воскликнул Степанов.- Попробуем!

Полковник разговорился с Пищиковым. Как бы между прочим поинтересовался, как летает и воюет Иван, покивал головой:

- Нелегко, брат, воевать...

Братья Кривохижи сидели как раз напротив Пищикова, и тот невольно загляделся на них. Были они очень похожи и в чем-то все-таки очень разные. Младший раскраснелся, увлеченно глядел на мир большими светло-серыми глазами. Такие же глаза и у полковника-танкиста, только более задумчивые, даже немного жестковатые. Он угощал гостей, вспоминал прошлогодние бои на Курской дуге, рассказывал про баталии под Прохоровкой, в которых он участвовал. С обеих сторон там сошлось около полутора тысяч танков. Горел металл, горела земля. Люди потеряли чувство времени... И только ночная темень остановила бой...

- Впрочем, что я все вам про бои да про бои! Чего доброго, еще подумаете, что с колыбели мечтал про походы. Совсем не так. И Анатолий Петрович, кстати, тоже вполне мирный человек. Историк. До войны читал лекции в институте, - полковник глянул на Пищикова. - В свое время я мечтал поступить в Минский политехникум. И что вы думаете? Не приняли!

Степанов повернулся к полковнику:

- Почему же?

- А-а, - продолжал Кривохиж-старший. - Дело, известно, прошлое, и вам, молодым, мало пожившим в мирное время и сразу ушедшим на войну, следует рассказать. На вступительных экзаменах в политехникум я взялся помочь по математике одной дивчине, Леде Дроздовской. Девушка, скажу вам, была у-у... от одного взгляда дыхание захватывает,- глаза полковника заискрились.- Ни раньше, ни после того такой красавицы я не встречал. Просто совершенство!.. Бывало, утром бегу к ней, а она - навстречу. Так и проводили все время на экзаменах. Даже она стала терять голову, а обо мне и говорить нечего... И вот кульминация. Передал ей решение задачи, а математик цап... Пошли к директору - ни ее, ни меня не приняли...

- И хорошо сделали, что не приняли,- сказал Пищиков.- Окончили бы политехникум. Хотели быть строителем? Ну вот... Работали бы где-нибудь строителем. А тут война. Где бы мы взяли командира танковой бригады? Выходит, что с вами в то время поступили в высшей степени по-государственному.

- Константин Александрович, это теперь легко так говорить, а тогда... Вы, видимо, хоть немного, да помните то время. Рабочая и сельская молодежь тянулась к знаниям. Не болтались по улицам, а ночи не спали, грызли гранит науки, мечтали. И когда ты, кажется, уже достиг, чего хотел, вдруг перед тобой захлопываются двери. Э-э! Такой удар! Я чуть пережил тот удар. Потом ушел в армию, окончил академию... Но это потом...

- А Ледя? - спросил Степанов.

- Ледя хотела, чтоб я на ней женился. Раз мы неудачники, значит, быть нам вместе. Это легко сказать, сидя в обнимку на берегу Свислочи, а прошел день, потом второй... Деньги вышли. Она отправилась домой, в Могилев. Писала... Поступила в передвижной театр, потом вышла замуж...

- Эх, жизнь! - вздохнул Степанов.

За окном послышался гул машины. Из леса приехал начальник штаба бригады. Познакомился с гостями, выпил чарку и, улучив момент, шепнул на ухо полковнику, что надо срочно подписать бумаги.

Пищиков встал из-за стола, посмотрел на часы.

- И нам пора,- сказал он.- Пока вы подпишете бумаги, мы будем уже дома. Спасибо за все. Ждем в гости.

Полковник просил посидеть хоть немного еще.

- Я Степанова забираю, а за лейтенантами, - взглядом показал на Кривохижа-младшего и Рыбакова,- завтра прилетим.

- Я вас провожу. - Заторопился полковник. - Один момент...

11

Вихалене казалось, что он лежит на поляне под кустом. Кругом зеленая трава-мурава. Солнечно. Поют птицы. Разгар лета.

Вдруг к его ноге потянулась цепкая загорелая рука. Глянул на нее - сразу исчезла. Вихаленя тихонько подтянул ногу под себя и стал наблюдать.

И вот из-за куста выполз огнисто-рыжий фриц. Уставился на него холодными голубыми глазами. Ресницы длинные, почти белые. Вихаленя изо всех сил ударил фрица каблуками под челюсть. И... проснулся. От пережитого волнения подскочил, локтем придавил подушку. Долго не мог сообразить, где находится.

- Товарищ капитан, я вас будил, а вы ударили,- простуженным голосом сказал солдат, поправляя огонь коптилки на столе.

- Отбивался. Во сне. Извините. - Вихаленя сел на койке.- И приснится же!

- Я от старшего лейтенанта Потышина. Просил приехать.

- Одну минутку...

Вихаленя начал быстро одеваться. До войны он работал главным врачом участковой больницы и привык к ночным вызовам. После первого стука в дверь вставал с постели и шел ночью, в любую погоду, куда звали, зная, что он кому-то срочно понадобился.

Накинул шинель, взял с окна санитарную сумку, наклонившись над столом, подул на коптилку. Та погасла.

- Пошли.

Заснеженное крыльцо сухо скрипнуло под ногами. Вихаленя вздрогнул, передернул плечами от холода, а когда услыхал, как гудит ветер, поднял воротник.

За воротами - темный силуэт "козлика".

- Садитесь сюда,- солдат хлопнул дверцей.

- Пойдем пешком.

- Нам на аэродром, товарищ капитан. Старший лейтенант Потышин в землянке.

Вихалене не приходилось сталкиваться с Потышиным, следователем гарнизонной прокуратуры. Жил тот в Куликах один в крайней хате. На аэродроме держался как-то особняком, и офицеры не обращали на него внимания; не авиатор! Иной раз, когда его фигура мелькала на стоянках, кто-нибудь предупреждал товарищей: "Потышин!" - и все смеялись.

Что же вдруг случилось?

Припомнил вечер. Он, Вихаленя, вместе с инженером играл в шахматы в классе на КП. Рассказывали всякие забавные случаи, анекдоты. Вспомнилось, что за столом сидел и Потышин. Просматривал газеты, внимательно прислушивался к старшему инженеру полка Щербатенко, который рассказывал, что сегодня в третьей эскадрилье на семнадцатой машине отцепилась тяга управления. Это случай из ряда вон выходящий. Если отцепится эта самая тяга, то самолет становится неуправляемым и падает на землю. Летчик сел только потому, что находился в районе аэродрома и прямо перед ним была посадочная полоса.

В первом часу разошлись с КП. Сколько же сейчас? Вихаленя поднес часы к глазам - без четверти три. О! Так почти же и не спал!

Зевнув, Вихаленя покосился на солдата.

- Чья машина?

- Командира БАО.

- Фью-ю-ю! - присвистнул Вихаленя.

Несколько дней назад он ходил к командру БАО, когда собирался в Даниловку. Проклятый аэродромщик затянул такого лазаря, так прибеднялся, что Вихаленя искренне поверил: нет легковушки, и отправился в госпиталь за летчиком на грузовике с ободранными бортами. А "козлик"-то, оказывается, у него на ходу! Вот как!

- Потышин часто ездит на этой машине?

- Почти каждый день.

Вихалене больше не хотелось расспрашивать у солдата, и он, наклонившись вперед, стал всматриваться через ветровое стекло в серую ленту дороги. Плечом чувствовал, как через щель в дверце дует тугой ветер.

Остановились возле темной каптерки на северном краю аэродрома.

- Приехали,- сказал солдат.- Теперь сюда.

Вихаленя хорошо знал свой аэродром, но в этом районе, признаться, не был ни разу.

- Кто идет? - крикнул часовой.

- Свои! - ответил Вихаленя.

Часовой сошел с тропинки.

- Потышин вон в той землянке,- показал солдат. Вихаленя прошел немного и вдруг впереди увидел знакомый силуэт.

- Васильев!

Человек, не останавливаясь, быстро исчез левей каптерки.

"Это же Васильев... Что он тут делал? - Вихаленя нащупал ногами ступеньки, что вели в землянку.- Не может быть, чтобы я ошибся!"

Наконец, нашел двери. Переступил порог. Просторная землянка была хорошо обставлена. Ярко светила большая настольная лампа. Тепло и даже уютно. За столом сидел Потышин.

- Садитесь,- официально сказал он доктору.

Вихаленя поставил санитарную сумку на какие-то бумаги на столе, глянул на старшего лейтенанта. Не было заметно, чтобы человек захворал, чтобы ему срочно понадобилась медицинская помощь. Веселое самодовольное лицо!

Потышин встал, расправил плечи. Заскрипела новая портупея. Одернув гимнастерку, заложил пальцы за ремень и движением назад разгладил складки.

- Садитесь, пожалуйста!

Его быстрые, с косинкой глаза хитро поблескивали. Отливали блеском и черные курчавые волосы.

- Вы заболели?

Потышин отрицательно покачал головой. Прошелся возле стола, поглядел на врача снизу вверх.

- Я пригласил вас, чтобы поговорить...

Вихаленя взял со стола санитарную сумку.

- Недавно мы сидели в классе и рассказывали анекдоты. Вы могли поговорить со мной по делу? Могли?

- Елки-палки, конечно, мог!

Потышин сел за стол и вместе с бумагами отодвинул от себя вороненый парабеллум с вишневой ручкой.

- Трофейный? - мельком глянул на пистолет Вихаленя.- Достали в бою?

- В отделе дали хлопцы.

- И вы носите? Русские офицеры поступали не так.

Потышин нахмурился:

- Какие это русские офицеры?

- Русские офицеры, с петровских времен до наших дней. Сами добывали оружие в бою, сами и носили. В знак победы над противником, а вы...

Потышин согнул шею. Вот черт! А он-то думал, что с доктором разговор пойдет как по маслу. Попробовал усмехнуться:

- Елки-палки, не задирайтесь, доктор.

Потышин начинал волноваться. Неловко как-то вышло. Что с летчиками не получались душевные беседы, это понятно. Прилетит из-за линии фронта, ему не до него, не до Потышина. Этот же, эскулап... Что он о себе думает?

- Неизвестно, кто первым стал задираться.

Потышин махнул рукой.

- Переменим пластинку,- сказал он.- Поговорим о полковых делах. Много у вас обмороженных?

- Зачем это вам?

- Есть вопросы, которые интересуют не только врачей.

Последние слова Потышин подчеркнул с особенной силой. Доктор, наконец, должен понять, с кем имеет дело.

- Моя отчетность идет в дивизию. - Вихаленя поправил шапку. - Я мог бы по-товарищески дать вам сведения и днем. Почему для этого обязательно понадобилась глухая ночь?

- Вы садитесь,- кивнул Потышин.

И Вихаленя сел. Снял шапку, положил на край стола. Закинув ногу на ногу, по-хозяйски осмотрел стены землянки, обшитые фанерой.

- Жаль, далековато от стоянок, - сказал он. - В этой землянке можно было бы устроить хороший медпункт.

Вихаленя повернулся и в стене увидел еще одни двери.

- И там помещение?

- И там. Скажите, травм много?

- В этом месяце много.

- Причины?

- Получили новые моторы. Разгружали их техники, механики. На ура! А разгрузить должен был своими силами батальон аэродромного обслуживания. Вот и позовите сюда командира аэродромщиков да приструните его.

Потышин согласно кивнул головой, однако Вихаленя видел, что думает он о другом.

- Между прочим, я буду докладывать об этом в дивизию.

- Ваше право. Ваше... - казалось, задумался Потышин. - Кстати, заразных болезней много?

- Совсем не было.

Прохаживаясь возле стола, Потышин радовался, что Вихаленя разговорился.

- Оружейницы приходят в медпункт?

- Редко. Все здоровые.

- А венерические болезни были?

Вихаленя с усмешкой посмотрел на Потышина.

- А это вам зачем?

- Ладно. - Потышин сел за стол. - Вы в полку давно, можно сказать, ветеран. Наверное, были случаи, когда, скажем, приходил к вам летчик и просился освободить его от боевых вылетов.

- Были случаи... Сделал, например, летчик пять боевых вылетов, - Вихаленя задумался. - Вы понимаете, что значит пять боевых вылетов на истребителе, да еще с воздушными боями? - он навалился на стол и в упор уставился на Потышина. - Это вам не пять протолоков настрочить. Заруливает летчик на стоянку, а плоскости изрешечены, фюзеляж иссечен осколками. Пульс сто двадцать, слизистые сухие, сам весь дрожит. Падает тут же, под плоскость, отдыхает. Но уже получена новая боевая задача, и через несколько минут снова надо лететь. Летчик подхватывается и опять лезет в кабину. Тогда смотришь, кто может - пожалуйста, а кто хочет, да не может - того в сторону. Сам, вот этими руками, вытаскивал летчиков из кабины. Такие случаи были в прошлом году на Курской дуге.

Потышин глубоко вздохнул. Что значит воевать в воздухе! Там тебе и слава, там и награды.

- Так велика нагрузка на летчика в полете! - вскочил Потышин из-за стола. - Значит, мы здесь, на земле, должны заботиться, чтобы у летчика все было хорошо. Все! Вы, я, техники, механики. Правда? Все должны помогать. А как получается? Какой-нибудь механик может... Я сейчас покажу... - он открыл двери в стене, про которые только что спрашивал Вихаленя. - Два часа бьюсь, а он знай бубнит: больной да больной. Это правда? Скажите, доктор, это правда?

Вихаленя подошел, остановился на пороге, присмотрелся через плечо Потышина.

- Дубовик?

Механик из третьей эскадрильи с забинтованной шеей встал с табурета.

- Здорово получается,- прохрипел он.- Вы послали в лазарет, а очутился я тут...

Потышин затворил дверь.

- Разве его можно здесь держать? Он же больной! - возмутился Вихаленя.

- В этой землянке вопросы задаю я. Ясно?

Вихаленя остолбенел. Не мог вымолвить ни слова.

Потышину же показалось, что только теперь доктор его понял.

- Он у меня заговорит, елки-палки. Я оформлю... - Он сел за стол. - Сама тяга управления в самолете во время полета не отцепится. Ее надо на земле, на стоянке отцепить. Это рука Дубовика. Он механик семнадцатой машины. Слыхали, что говорил в классе Щербатенко? Летчик сел только потому, что был над аэродромом. А если бы над полем? Тогда что? Катастрофа! - Потышин поднял глаза на Вихаленю.

Тот вздрогнул, кулаки его сжались.

- Вы говорили с инженерами и летчиками? Они подтверждают, что это работа Дубовика? - просипел он. - Нет? Они что, не могут разобраться?

- Мы обязаны помочь им разобраться.

- В помощники подался? Хорош помощник! - Вихаленя показал на дверь. - Больного механика в лазарет! - вдруг закричал он. - А тебя... Тебя я оформлю в психиатрическое отделение госпиталя! - Встал и, круто повернувшись, вышел из землянки.

Потышин бросился за ним. Уперся руками в дверь. Что наделал? Называется, помог летчику! Этот эскулап такого здесь наговорил... А что будет, когда обо всем узнают Пищиков, замполит Синявский? О, этот Синявский!

Собрав со стола исписанные бумаги, скомкал, поджег их в печурке. Открыл дверь.

- Дубовик, сейчас же в лазарет!

Услыхав шаги механика, отвернулся и открыл ящик стола. Вынул папки и стал перебирать бумаги.

Вихаленя, выбравшись из темного тамбура, подался в обход каптерки. Ветер рвал полы шинели, бил в лицо, а он, казалось, не замечал этого и шел куда глаза глядят, не разбирая дороги, утопая в снегу выше колен.

"Вот для чего вызывал Потышин... Не выйдет!"

В груди все горело.

Вскоре он выбился на взлетную полосу в самом конце аэродрома, остановился. С полей дул пронзительный ветер. Вихалене вдруг почудилось, что ветер донес запах сирени.

Весна!

Вспомнил родное село, отца. Это он научил его в конце февраля, в завируху, угадывать тонкие запахи весны. Как только снег начинает пахнуть сиренью, тепло не за горами.

И мать обычно хорошо чувствовала эти запахи. Вспомнилось, как она первый раз провожала его на учебу в город. Загорелая, с перевяслами и серпом на плече, босая, с исколотыми ногами, шла до границы деревенских полей. Поправляя платок, подбадривала:

- Иди, сынок, учись...

Голос ее и теперь прозвенел у него в ушах. А может, это ветер просвистел?

На запад от Куликов вспыхнул мертвенный свет авиационного "фонаря". Темень отступила со взлетной полосы, спряталась на стоянках под самолеты. Вихаленя стоял на твердых отпечатках колес истребителей. Значит, прилетели ночники. Скоро начнется.

Взрывы встряхнули землю. Там, на западе, вверх тянулись разноцветные трассиры. Ночники бомбили прифронтовую станцию.

Но вот свет "фонаря" притух. Темень, еще более плотная, чем раньше, опять завесила взлетную полосу.

Только теперь Вихаленя вдруг сообразил, что стоит один. Волнение уже улеглось, выветрилось. Осталось лишь неприятное ощущение в душе.

"Нашел кого позвать,-- думал он.- Решил с моей помощью оформить дело... Ночью... Этого я так нe оставлю. Нет!"

И пошел. На этот раз его не остановил ни один часовой, и скоро он добрался до КП. На тропинке заметил полоску света, пробивавшегося сквозь маскировку. Постучал в окно.

- Свет видно!

На пороге показался Васильев.

- Кто тут? - громко спросил он, А, это вы...

- Там были? - Вихаленя кивнул в конец аэродрома.

- В карауле был.

- Я звал. Слыхали?

- Майор Синявский пошел проверяв посты второй эскадрилье, а я слетал туда и предупредил часовых. Так спешил... Как говорится, бежал быстрее лани,

- Значит, Синявский здесь?

- Сейчас в первой эскадрилье.

Вихаленя был доволен, что его подозрение насчет Васильева не подтвердилось. Не спеша вышел за КП и увидел невдалеке чью-то темную фигуру.

- Петр Фомич?

- Я, доктор. А вы что не спите? Заболел кто-нибудь?

- Есть один. Безнадежный.

Синявский позвал Васильева, приказал через час еще раз проверить посты в третьей эскадрилье.

- Ну, а теперь по домам. Пошли вместе. Караулы проверил - служба идет.

Когда вышли на дорогу, Вихаленя рассказал Синявскому, как оказался на аэродроме,

- Почему вы не сказали об этом возле КП? - остановился Синявский.

- Заговорились... Петр Фомич, я, признаться, и не думал...

- Не думал! Не думал! - рассердился Синявский, глядя в сторону аэродрома.- Хоть возвращайся, честное слово!

Прошел немного назад, но раздумал и вернулся,

- Ну, ладно, я днем этому помощнику летчиков вставлю пропеллер,- кипятился Синявский. - Ишь, нашелся!

Дорога свернула на улицу Куликов. Деревня спала крепким сном. Тишина... Остановившись напротив своей хаты, Синявский протянул доктору руку.

- До утра надо подремать.

- Доброй ночи! - сказал Вихаленя и пошел дальше. На крыльце долго обметал валенки и, шагнув на улицу, вдруг увидел, что Синявский только постоял возле своей хаты, потом вернулся на тропинку и пошел за речку, где разместился лазаpeт.

12

По набухшему рыжему снегу пришел Кривохиж на стоянку. Обошел свою пятидесятку, погладил конец крыла, коснулся лопасти винта и, прижмурившись, глянул на фонарь кабины.

"Сегодня первыми пойдем на боевое задание",- подумал он и сел на ящик с инструментом возле стенки капонира.

Его машина, дорогая пятидесятка, стояла, смиренно опустив вниз две черные лопасти винта, а одну, как восклицательный знак, подняла вверх. Он нагнулся и заглянул под машину. На ее голубом животе, как на поверхности воды, трепетали солнечные блики, пахло сгоревшим маслом и свежим восточным ветром.

Серые облака посинели, разорвались и сдвигались на запад. Значит, вернутся морозы и установится летная погода. Тогда держись, работенки будет на всех.

Весело посвистывая, Кривохиж расстегнул планшет, поправил карту с подклеенными листами. Теперь на карте были Минск, Барановичи, Слуцк... Родные места, с детства знакомые названия. Все в порядке. Остается только получить команду на вылет.

Глянув вдоль левой плоскости, задержал взгляд на тягаче, который в конце аэродрома буксировал из тира самолет. На его фонаре, когда буксировщик завернул на стоянку, дважды блеснул солнечный зайчик.

"Как дивчина подмигивает",- улыбнулся Кривохиж, сдвигая ушанку на затылок.

Прошло три недели, как он вернулся из госпиталя. Следы ожогов на лице уже потемнели. В глазах же все время горел беспокойный огонь. Кривохиж интересовался любым полетом товарищей по эскадрилье, по полку, научился разбирать воздушные бои, ежедневно рвался в воздух. Собственно, это беспокойство и привело его сейчас на стоянку, не дав посидеть в землянке. Он был уверен, что первый сегодняшний боевой вылет обязательно будет его, и внутренне к нему подготовился. Хотелось только немного посидеть возле машины... Он часто поглядывал на соседнюю стоянку. Ждал ведущего.

Услыхав гул мотора слева, быстро встал и, заслоняясь рукой от солнца, увидел, что на взлетную порулили Васильев и Гетманский. Под сердцем что-то неприятно шевельнулось.

"Васильева послали", - вздохнул он, следя за парой самолетов, которые, едва оторвавшись от земли, без всяких разворотов сразу пошли на запад.

Наверное, полетели на охоту.

- Чего задумался?

Кривохиж оглянулся. К нему на стоянку завернул Рыбаков.

- Не можешь наглядеться на свою пятидесятку?

- Есть и это. Но в данном случае гляжу, как люди полетели. По всему видно, на плацдарм?

- На плацдарм.

- Э, черт! Мне бы туда...

Рыбаков обошел машину Кривохижа, похлопал рукой по стабилизатору.

- Хороша!

- Не жалуюсь...

- Где был вчера вечером?

- У Мохарта. Разбирали тактические приемы.

- Ого! Настоящий Клаузевиц!.. Идем на занятия.

- Кто проводит?

- Штурман.

У эскадрильской землянки вокруг штурмана полка капитана Ражникова стояли летчики. Кривохиж и Рыбаков быстро подбежали, остановились, прислушались.

- Тогда мне было семь лет, - говорил Ражников. - Малярия вытрясла меня так, что ходить не мог. Не поверите, падал от ветра. Родители утром уходили на работу, а я лежал на топчане, никуда не высовывался. И вот однажды я страшно затосковал. На дворе солнце, весна, а я один лежу... Еле сполз на пол, выбрался на крыльцо. Летают ласточки, на соседней крыше воркуют голуби. Я стал на ноги, постоял, а потом долго шел огородом к морю...

- Он из Таганрога,- шепнул Рыбаков Кривохижу.

- Наконец добрался до берега, лег на теплый песок, гляжу вдаль. На горизонте дымят корабли, а ближе плавают рыбацкие лодки. Кричат чайки. Ветер медленно раскачивает море. "Эй, парень! Доходишь?" - крикнул рыбак, выходя из лодки на берег. - "Дохожу". У рыбака борода - во! - лицо бронзовое, глаза - как небо! Взял возле меня два камня и бросил в лодку. "Давно трясет?" - спрашивает. "Целый месяц уже", - отвечаю. Рыбак наклонился, провел рукой по моей спине. "Кожа да кости. Но ты не горюй. Когда будет следующий приступ?" - "Завтра, послезавтрака". - "Так вот, завтра за полчаса до приступа приходи сюда и жди. Как только по спине пройдет чуть заметный холодок, за которым следует приступ, бросайся в воду. Не раздумывай. Не упусти момент. Сделаешь?" - "Сделаю".

Кривохиж глянул на Ражникова. Штурман был единственным человеком в полку, который ходил в довоенном реглане. И сохранился же он у него, будто вчера получил со склада. Лицо у штурмана темное, с густыми бровями. Из- под них искрились хитроватые глаза.

- Назавтра утром прихожу на берег. Сел на самом краю. Гляжу на море, на небо, словом - жду. И вот вниз от лопаток прошел еле ощутимый холодок, точно под рубаху забрался ветер. Я как сидел, так и бултыхнулся в воду. Холода не почувствовал. Мне показалось, что я попал в кипяток. Потом выбрался на берег и подался домой. Переоделся в сухое, лег и стал ждать приступа. Незаметно уснул и проснулся аж в полдень.

- Ну и?..- вопросительно протянул кто-то из летчиков.

- Что - "и"? Приступов больше не было. Как будто отрезало.

Капитан Ражников пробежал взглядом по лицам летчиков и остановился на Вихалене.

Что на это скажет доктор?

Все поглядели на полкового врача. Кривохиж ждал, что тот поднимет Ражникова на смех... Но нет!

- Бывает, Лазарь Трофимович, - сказал Вихаленя. - Бывает!

- Живой свидетель перед вами... Ни на грамм вранья...

- Верю!

- Хоть один доктор да поверил,- обрадовался Ражников.- А то, бывало, расскажешь кому из медиков, так дают разогнуть палец. Мол, загнул. Хорошо. Скажите, что же случилось?

Ражников покачнулся на сильных ногах. Был уверен, что доктору есть над чем поломать голову.

Вихаленя сказал, что малярию вызывает паразит - плазмодий, что теперь малярия излечивается акрихином. Полностью.

- А тогда... Наверное, взяли верх скрытые силы человеческого организма, которые вызвали, говоря по-латыни, medicatrix naturae, то есть целительные силы природы. Вода, температура...

- Чистая правда, доктор,- сказал Ражников.- А теперь, летчики, на занятия! Пусть целительные силы природы помогут нам одолеть все премудрости летного дела.

Ражников проводил занятия регулярно. Летом - под открытым небом, на стоянке, зимой - в землянке, на КП. На занятия приходили не только летчики. Его любили послушать инженеры, техники. Умел штурман предвидеть, где придется воевать, и заранее изучал с летчиками карту того района.

Когда все вошли в землянку и расселись, он повесил на стене большую карту Белоруссии. Без надписей, так называемую немую. Линия фронта на ней проходила по самому правому краю.

Взял со стола длинную острую указку. Обвел ею территорию за линией фронта.

- Командиры механизированных частей изучают эти взгорья, дороги, мосты, переправы. Танкисты давно знают овраги, канавы, болота, словом, все то, что может задержать продвижение техники. Артиллеристы наметили себе места под огневые позиции. Нам, летчикам, надо знать и населенные пункты, и дороги, и речки, стационарные и полевые аэродромы противника,- он повел указкой в сторону Бреста, рассказывая, где и сколько, по агентурным данным, базируется истребителей и бомбардировщиков противника. - Запоминайте характерные населенные пункты, реки, станции. Сейчас нам все это на нашем направлении покажет и назовет Кривохиж.

Кривохиж протиснулся из задних рядов к столу, взял из рук штурмана указку.

- Реки на севере Белоруссии... Вот,- показал он,- Лучеса, Улла, Ушача. Это притоки Западной Двины. Она вот здесь делает характерное колено. А это городок Бешенковичи. Дальше озера - Яново, Паульское, Островное, Лепельское. Тут Лукомльское, Селява. Вот Богушевск, Чашники, Крупки, Борисов. - Он показал перекрестки дорог, озера, реки, называл города, по которым летчику с воздуха удобно ориентироваться. - На запад текут Двина, Вилия, Неман. Здесь озеро Нарочь. Теперь посмотрите сюда, - Кривохиж стал в стороне от карты, чтобы всем было видно. - Слева течет Припять с притоками, Березина, Бобр, Друть, а справа идут Сож, Проня, Беседь, Ипуть. Все они впадают в Днепр. Днепр как могучий ствол, а все притоки составляют как бы крону дерева.

Кривохиж обвел указкой пространство между Бобруйском и Барановичами, показал так называемую "белорусскую Украину" - Случчину. Поставил указку южнее Слуцка.

- Здесь я родился, рос...

Кривохиж увлекся, стал рассказывать, какие урожаи были у них в колхозах. Рожь поднималась выше дуги запряженного коня. А пшеница, овсы... И вот война... Запылали города и села. По всей белорусской земле вместо птичьего щебета теперь разносятся автоматные очереди, рвутся гранаты, мины. Горит земля под ногами оккупантов...

Ражников кивнул головой Кривохижу, чтоб садился, поглядел на часы.

- Занесло немного лейтенанта в сторону, как заносит летчика боковой ветер на посадке, но ничего. Спасибо, лейтенант Кривохиж. Все мы так должны знать свой родной край. А теперь - перерыв.

Вышли из землянки на солнце, на ветер. Кривохиж сошел с тропинки к мокрой елке. Как раз садились два самолета. Это прилетели Васильев и Гетманский. Зарулили на стоянки и пошли на КП.

Скоро на дороге от КП показался техник Сабуров. Размахивая руками, он еще издали крикнул:

- Васильев сбил "пешку"!

"Пешкой" летчики-истребители называли двухмоторный и двухкилевой бомбардировщик "Петляков-2", по силуэту очень похожий на немецкого истребителя "Ме-110". В сорок первом году их часто путали в воздухе. Но теперь-то, слава богу, сорок четвертый! И Васильев не новичок в воздушных боях...

Пораженные новостью, летчики сразу как-то не поинтересовались, как это случилось, а когда опомнились, то Сабурова и след простыл.

Командир звена Степанов сразу же пошел на КП. Васильев - его подчиненный. Помявшись немного, подался туда и Кривохиж. Переступил порог и за столом оперативного дежурного увидел Пищикова, Мохарта и Степанова. За ними стояли Михолап и Синявский.

- Подробнее доложите в дивизию. - Пищиков повернулся к Михолапу, который держал журнал боевых донесений. - И аккуратно все запишите.

Михолап направился в телеграфную.

- А это что за гость? - глянув в окно, сказал Синявский.

На взлетной полосе приткнулся "По-2" с грязным маскировочным камуфляжем на крыльях, повернулся и зарулил прямо на КП,

- Кто-то из армии, должно быть. Остановите мудреца, - приказал Пищиков оперативному.- А то, чего доброго, скапотирует.

Выскочив на двор, оперативный дежурный скрестил поднятые руки над головой и угрожающе потряс ими. Шустрый "По-2" сразу остановился. Из задней кабины самолета выскочил и увяз по колено в снегу невысокий пожилой офицер. Был он в светло-зеленой канадской летной куртке, которую еще мало кто из летчиков носил в полках. Расстегивая черный, еще довоенных времен, летнабовский шлем, вошел на КП, сунул Пищикову согнутую лодочкой руку, снял шлем, положил его на стол.

- Подполковник Пузанов, - выдохнул наконец. - От командарма.

По работе Пищиков ни разу не сталкивался с Пузановым. Знал только: есть такой человек где-то в оперативном отделе штаба армии...

Посланец командарма пригладил редкие рыжеватые волосы, потянул замок молнии на груди куртки. Оглядев с некоторым пренебрежением Михолапа и Синявского, сел на табурет против Пищикова, облокотился на стол, уставился на командира полка прозрачными, как подсиненная вода, глазами.

- Ну, рассказывайте!

- А что рассказывать? Все ясно... - Степанов встал из-за стола и отошел к стене.

- Нет, не все ясно! Не ясно, как вы научились сбивать свои самолеты. - Только теперь Пищиков увидел, что лицо Пузанова усыпано золотистыми веснушками, его рыжие ресницы вздрагивали. - Сбили разведывательный самолет. Прославились, можно сказать, на все воздушные силы! Где эта умельцы, покажите! - Пузанов с презрением глянул на Мохарта, потом на Степанова.

- Позовите Васильева и Гетманского, - приказал Пищиков.

Сам встал, прошелся по КП, точно ничего особенного и не случилось, остановился возле окна.

Пришли летчики. Васильев представился командиру полка.

- Расскажите, как летали сегодня на боевое задание, - сказал Пищиков и сел за стол.

Пузанов с побагровевшим лицом повернулся к летчикам.

Васильев сдержанно докладывал:

- На плацдарм вышли с запада. Покружили над озером, над лесом, пересекли шоссе. В воздухе было спокойно. Взяли от шоссе на север километров на тридцать. За лесом горела деревня, на снегу различались взрывы снарядов - шел бой. Вот она, эта деревня. На карте есть...

Дальше на север не пошли и перелетели линию фронта. Над своей территорией встретили "пешку". Та приняла их за "фоккеров" и повернула назад. Они покачали плоскостями, и "пешка" пошла параллельным курсом. В это время наводчик вызвал их и приказал...

- Какой наводчик? - спросил Синявский.

- С южного края плацдарма. Голос у него неразборчивый какой-то. Балабонит, как индюк... Наводчик приказал перехватить самолет. Я догнал "пешку", покружился выше ее и лег на свой курс. Наводчик нас завернул опять. Мы второй раз прошли над "пешкой", помахали ей и подались домой. Наводчик стал угрожать, приказал вернуться и сбить подозрительный самолет. Я запросил пароль...

- Какой сегодня пароль? - спросил Синявский.

- Двадцать три.

Пищиков утвердительно кивнул головой:

- Все верно!

- Я подошел к "пешке" и дал очередь по правой плоскости. Самолет загорелся. Из него выскочили на парашютах три человека. Вот тут это было.- Васильев на карте показал лесок примерно в четырех километрах от линии фронта и на шаг отступил в сторону.- У меня все.

На КП установилась тишина.

- Теперь, кажется, все ясно. - Пищиков с укором глянул на Пузанова. - По команде ваших наводчиков сбиваем свои самолеты... Так и доложите командарму.

- Просили же генерала Дичковского доложить командующему об этом наводчике, - загудел Мохарт.- Помните? Так нет, не заменили! А теперь шишки на нашу голову...

- Шишки? - вскочил Пузанов с табурета. - Вы разбираете преступление, совершенное вашими летчиками, или обсуждаете работу армейских наводчиков?

Лицо Пузанова перекосилось. Он подскочил к Васильеву, размахивая кулаком перед его носом. Заорал сорвавшимся голосом:

- Вы летчик или баба? Нашел кому сказки рассказывать!..

- Я не сказки рассказывал. И не вам. Я докладывал командиру полка, - не моргнув глазом, ответил Васильев.

- A-а! Лопухи несчастные, а не истребители! Не можете отличить свой самолет от вражеского. Мы вас научим! Трибунал... Мы вас научим, как надо воевать, вашу... - У Пузанова сорвалось непристойное словцо.

Пищиков встал из-за стола.

- Подполковник Пузанов, кто здесь командир полка - я или вы?

Но Пузанов и глазом не моргнул. От Васильева перешел к Гетманскому. И ему тоже погрозил кулаком.

- Трибунал! Трибунал!

- Еще раз спрашиваю: кто здесь командир полка - вы или я? - нахмурился Пищиков и вдруг заметил, что старший лейтенант Степанов, ступая по-кошачьи мягко, подходит к подполковнику Пузанову. "Что это еще надумал?" Пищиков резко махнул Степанову - и как раз успел вовремя. Степанов будто споткнулся, опустил правую руку и, круто повернувшись, шагнул к окну. О ребро подоконника потер ладонь правой руки.

Пузанов оглянулся, но ничего не понял.

- Здесь я командир полка, - негромко, однако твердо сказал Пищиков. - И я не позволю чернить моих боевых летчиков. Марш отсюда! - и показал на дверь.

- Вы что? Да вы...

- М-марш отсюда! - повторил Пищиков.

Пузанов схватил со стола шлем и, выскочив из КП, со всех ног пустился к своему самолету.

13

Капитан Мохарт пробежал взглядом по капонирам и возле стоянок управления полка увидел Пищикова. Командир полка некоторое время смотрел куда-то в конец аэродрома, потом размашистым шагом подался мимо штабной землянки на взлетную полосу.

"Куда это он?" - подумал капитан и стал поправлять подвязкй на голенищах унтов.

В этот момент до него донеслось сухое стрекотанье мотора. Выпрямившись, увидел над КП "лимузин" командира дивизии. Над самой трубой командного пункта он черканул крылом и приземлился на краю взлетной полосы. Отрулил в сторону. Вскоре на плоскости самолета показался генерал Дичковский. Постоял, глядя на стоянки, соскочил на землю.

"Первым делом попадет Пищикову. Потом всыпет мне, как командиру эскадрильи, а остаток гнева выльет на Васильева. В армии всегда так. Наказывают сверху вниз. Правда, все еще зависит от того, кто наказывает",- Мохарт стоял и думал, идти ему или не идти на КП. Решил не идти. Все равно скоро позовут к "лимузину", как говорят в таких случаях, на коврик. Приготовился ко всему, ведь "пешку"-то сбил его летчик!

Прошелся тропинкой до границы второй эскадрильи, вернулся и из-за хвоста самолета увидел, что к Дичковскому и Пищикову быстро побежал Синявский. Выслушав Пищикова, козырнул и, не торопясь, двинулся на командный пункт.

Дичковский и Пищиков сели в "лимузин" и сразу полетели.

Мохарт не знал, что делать. Подошел к взлетной полосе, постоял, глядя в конец аэродрома.

На душе вдруг стало тревожно. Куда Дичковский повез командира полка? В дивизию? Нет! Из дивизии он мог бы обо всем договориться по телеграфу, не вылетая сюда. Значит, не то! Да и факт-то какой! Прогнал из полка представителя армии!

Разволновавшись, сошел с тропинки и по пояс провалился в замаскированный снегом окоп. Кое-как выбрался опять на тропинку и, оглянувшись, ни на стоянках, ни возле землянок, ни на взлетной полосе никого не увидел. Никто не осматривал самолетов, не прогревал моторов. Аэродром точно вымер.

"Если только Пищикова вызвали в армию, то могут снять с должности, отдать под суд,- со страхом подумал Мохарт.- А кто же будет командовать полком?"

Об этом, признаться, он никогда не думал. Действительно, кто же будет командовать полком, если, например, снимут Пищикова? Синявский? Ражников? Сверчков? Кто из них лучше?

Был командиром полка Пищиков, и все они считались у него отличными летчиками, хорошими командирами. Часто подсказывали ему, командиру полка, как лучше провести тот или иной маневр. Например, разработали операцию блокировки и штурма аэродрома в Гаевке. Пищиков внимательно выслушал их предложения. Потом от своего имени приказал всем командирам эскадрилий делать именно так, как они советовали.

Справедливости ради надо сказать, что он, Мохарт, получив задачу для эскадрильи, всегда решал ее, как надо. И шире никогда не смотрел. Другое дело, что не было нужды залезать в чужие обязанности, да и не любил он выскакивать, как тот Пилип из конопли, чтобы покрасоваться, похвалиться перед остальными. Такой уж у него характер, а может, это оттого, что не кончал он авиационной школы? Пришел ведь прямо из аэроклуба. Смелости и отваги, кажется, хватило бы на троих истребителей, а тактикой овладевал уже в полете, в бою. Не стыдился прямо на стоянке изучать то, что командиры звеньев зазубрили еще на школьной скамье. Советовался со Сверчковым, Жуком, с майором Синявским, с капитаном. Ражниковым. Все они воспитанники Качинской авиационной школы. Среди них особенно выделялся Сверчков. Москвич, сын профессора-медика. В авиационную школу пришел из спецшколы, а это все-таки не Бобруйский деревообрабатывающий комбинат, на котором Мохарт работал грузчиком, имея за плечами всего пять классов. Настойчивость и трудолюбие помогли ему окончить аэроклуб и сесть на истребитель.

Где Сверчкову достаточно одного жеста, чтобы он понял, как надо действовать, там Мохарту надо показывать на макетах, словом, разжевывать. Но уж если он запоминал, то запоминал, как говорили в полку, железно.

Пищиков уважал Мохарта, часто оставлял за себя, когда отлучался куда-нибудь. И Мохарт справлялся с обязанностями. Многие решения в масштабе полка принимал сам, и все было хорошо.

"Мне еще учиться да учиться у Пищикова",- подумал он.

Теперь, известно, если снимут Пищикова, то приедет вместо него человек из дивизии, может быть, пришлют из армии, из центра, и ему придется знакомиться с людьми, с воздушной обстановкой, а война тем временем ждать не будет. Командуй, веди группы и эскадрильи в бой. Именно веди! Прошло время, когда людей бросали в бой. Теперь надо грамотно водить, чтобы успешно побеждать коварного и все еще сильного противника. Как-то поведет себя новый командир полка? Будет ли новый командир ему учителем?

"Не будет Пищикова, не надо нам и варягов,- думал Мохарт.- У себя найдем. Сверчков, например... Молодой? Это же хорошее качество, а не недостаток. Авиация не пехота!"

Немного успокоившись, пошел на КП.

- Что слышно? - спросил у оперативного.

- Ждем, товарищ капитан.

Мохарт заглянул в телеграфную, потом отправился в класс. Над шахматной доской склонились майор Синявский и капитан Жук. Сверчков рассматривал карту на стене.

- Куда полетел командир?

- Куда полетел... - пожал плечами Синявский. - Не доложил. Только приказал мне до его возвращения командовать полком.

Что Пищиков оставил за себя Синявского, раньше не задело бы Мохарта. А теперь... Выходит, командир полка обиделся на него, перестал доверять.

Синявский оторвал взгляд от шахматной доски.

- Надо думать, дальше армии не полетит.

Мохарт сел за стол и, сложив руки на коленях, стал следить за игрой. Шла она вяло. Синявский подолгу думал, был чересчур осторожным. Наконец, потер лоб, крякнул:

- Эх, командиры!

Капитан Сверчков сразу оглянулся.

- Как прикажете это понимать?

- Если генерала Снегирева в этот момент не окажется в штабе армии, ну, допустим, махнет куда-нибудь в части, то мы потеряем командира полка. А если бы вдобавок был у нас Потышин, он тоже не преминул бы себя показать.

- Такими, как Пищиков, не бросаются,- возразил Сверчков.

- Понимаете, там... Ну, не возьмут они "пешку" на себя. Постараются у нас найти козла отпущения.

- Братцы,- черные, навыкате, глаза капитана Сверчкова заблестели в хитроватой усмешке.- Все это так. Но туда же полетели Дичковский и Пищиков. И у нас нет оснований настраиваться на минорный лад. А вот если бы был Потышин, то, известно, потягали бы летчиков.

Жук заворочался, явно желая, чтобы товарищи обратили на него внимание, но тщетно. Никто и не посмотрел в его сторону.

- Если к обеду Пищиков не вернется, то одному из вас придется командовать полком, - Синявский поглядел на Мохарта.- Скорее всего тебе.

Мохарт кивнул на Сверчкова.

- Ему. Молодой. Подает надежды.

Сверчков принял это за шутку. Однако почему все Мохарт да Мохарт? И говорит это Синявский, с которым он, Сверчков, съел не один пуд соли. Что же тогда скажут в штабе дивизии? И почему первым обязательно идет Мохарт, а потом уже Сверчков? Только потому, что Мохарт Герой?

Глаза Сверчкова добродушно засветились.

"Пусть уж лучше будет Мохарт, чем кто-то чужой, подумал он. - Уж кого-кого, а его-то мы насквозь знаем".

Встал, прошелся из угла в угол и снова сел.

- Братцы,- сказал он. - Как же так? Майор Синявский ищет среди нас заместителя... А не рановато ли?

- Может быть, и рановато, - согласился Синявский.

Из-за стола вскочил капитан Жук и так рванул "молнию" на груди, что по классу только треск пошел.

- Мы реалисты. Мы должны быть готовы ко всему. Майор Синявский правильно сказал,- он глянул на замполита.- Не где-нибудь сказал, а здесь... И нечего на него...

Сверчков покачал головой:

- Яша, ты напрасно защищаешь того, кто и сам может защищаться.

- И не напрасно... - Жук отошел к окну. Лицо его окаменело. Он молча стал смотреть в окно. Удивительное дело! Мохарт и Сверчков отказываются. Зачем они это делают? Для чего, собственно говоря, офицеры служат в армии? Сидеть все время на одной должности? В одном и том же звании? Да что это они?

Жук был уверен, что Пищикова сегодня снимут с должности. Ну и что же? На земле нет людей, которых нельзя было бы заменить. Он, Жук, например, вполне мог бы взять на себя командование полком. Давно об этом подумывал, только вслух, правда, никому не говорил...

В классе тихо.

- Вот мы и поговорили, - первым подал голос Сверчков. - И какой вывод? Среди нас нет человека, который, используя случай, рвался бы на высокую должность. Это...

Жук приник к окну, точно хотел увидеть там что-то интересное. Он не мог смотреть в глаза Сверчкову.

- Что, Яша? - спросил Сверчков.- Ты не согласен?

Жук только покачал головой.

- Почему?

Жук ничего не сказал.

- Петр Фомич намекал, что, возможно, Мохарту придется командовать полком, и у меня, знаете, вот тут шевельнулось. - Сверчков постучал кулаком себе в грудь. - Шевельнулся чертик самолюбия. Почему Мохарт? И знаете, что могло бы быть, если бы я его подогрел, того чертика? А так это чувство быстро прошло, остыло. А у вас что-нибудь вроде этого было? - он навалился на стол и пристально уставился на Мохарта.

Тот крепко пожал руку Сверчкову, весело прогудел:

- Молодец, Саша! Ты у нас как хрусталь. Насквозь виден.

- Не хвали, - отмахнулся Сверчков. - Все мы хрустальные. Однако никто из нас не набрался храбрости рассказать Дичковскому, как Пищиков пушечным ударом по "юнкерсу" вырвал Степанова из смертельной ловушки. Это ведь чего-нибудь да стоит... Правильно я говорю? А мы сидим, гадаем... Мелкота!

- Мелкота, говоришь? - Синявский с интересом поглядел на Сверчкова.

- Если не больше...

Жук оторвался от окна, подошел к столу.

- А начальства в дивизии для чего? Что оно, само не видит?

Сверчков покивал головой.

Гляжу я... Научились держаться за ручку управления самолетом, водим людей в бой, а здесь, на земле, не можем постоять за товарища.

Жук отошел к окну. Ссутулившись, молчал.

- Правильно, - сердито буркнул Синявский. - Не только за себя, а и за товарища надо уметь постоять. Это вам... - Он не успел поговорить. В класс заглянул телеграфист и позвал его.

Командиры эскадрилий переглянулись. Сидели молча, пока не вернулся замполит. В руках у него была карта.

- Прошу сюда. - Синявский развернул карту на столе, все склонились над ней. - Нам приказано прикрыть войска. Вот тут, - замполит ткнул пальцем в южный край плацдарма, - сейчас в этом районе барражируют летчики Долубова. Кто от нас полетит эскадрильей?

- Я, - прогудел Мохарт.

Застегнув куртку, он собрался идти. Сверчков поднял руку.

- Пусть Мохарт побудет дома. Я пойду.

Синявский согласно кивнул Сверчкову:

- В двенадцать ноль-ноль бьпъ над плацдармом. Выполняйте!

14

Ветер раскачивал "лимузин", как детскую люльку.

Вслушиваясь в стрекотание мотора. Дичковский внимательно следил за низкими серыми облаками, что пронеслись над фонарем, как дым далекого пожара.

Под плоскостями расстилались однообразные заснеженные поля, а на них, как на озере, синели кустарники.

С левой стороны по курсу, на берегу извилистой речонки, показалась деревня. Дымили трубы, там-сям на улицах виднелись люди. В конце деревни на санках катались мальчишки.

Днчковскому вспомнилось начало весны тридцать седьмого года. Тогда командир полка отправлял его, лейтенанта, в дальнюю командировку. Давал советы, учил, как держаться, а главное - как воевать в воздухе. Фамилия у командира полка была похожа на имя - Петрик. Он сказал, что сам уже дважды просил разрешения поехать, но вышестоящее командование отказало, и его рапорты вернулись назад. Петрик считал, что в командировку поедут хорошие летчики. Там. понятно, будут и отличные командиры.

И он не ошибся. У Дичковского действительно были храбрые товарищи, с которыми он летал в небе Мадрида. Особенно выделялся командир эскадрильи Альварес Найда. Это по кличке, там, далеко от дома, а на самом деле наш парень, из-под Глуска, - Тарас Павлович Секач.

Под его командованием они отбивали налеты бомбардировщиков, штурмовали железнодорожные станции, штабы и аэродромы противника, нарушали снабжение вражеских войск горючим и боеприпасами. Отборные фашистские истребители. завидев тупоносых "ястребков", удирали что было силы.

Под жарким небом Испании он многому научился, а еще больше увидел и передумал. Так втянулся в боевую работу, что, когда прибыла замена, не хотел передавать истребитель: не верилось, что прошел год. как он в Испании.

Однако приказ есть приказ. Простившись с товарищами, покинул полевой аэродром. На другой день был уже в Париже и зашел в посольство. Военный атташе сказал:

- Домой поедешь, как турист, через Англию. Глянешь на туманный Альбион. Когда еще представится такая возможность!

В Лондоне Дичковский задержался на целую неделю. Стояли ясные, погожие дни, и никаких туманов не было. А город понравился. Очень хотелось как можно больше увидеть, поездить. И правда, когда еще представится такой случай?

Наконец чужбина надоела, и он поплыл пароходом в Ленинград. В городе на Неве пробыл десять дней. Ходил по музеям, театрам, выезжал за город, любовался дворцами и фонтанами Петергофа, Пушкина, Павловска, купался в Финском заливе и Дудергофском озере. На одиннадцатый день отправился в Москву.

На вокзале его ожидали представители воздушных сил. Повезли в гостиницу, где уже находились четыре летчика, тоже недавно вернувшиеся из Испании. Воевали они под Сарагоссой, в другой эскадрилье. Через день к ним присоединились танкисты, и они поехали в Кремль. Дичковский получил звание Героя и попал на прием к Сталину.

В эти дни он познакомился с людьми, о которых раньше только читал в газетах. Часто ездил на фабрики и заводы, рассказывал про войну в Испании. Он был доволен. Однако, когда ему предложили путевку, отказываться не стал и махнул на Кавказ. Удивился, что на курорте так скучно. Он не находил себе места и, не дождавшись, когда кончится срок, отпросился у начальства санатория и заспешил домой, в часть.

В штабе полка его принял батальонный комиссар. Не тот, что провожал его в Испанию,- другой... Пригласил в кабинет, не знал, куда посадить.

- Я новый человек в полку, - сказал он, как бы извиняясь.- Командир тоже недавно приехал.

- Где же Петрик?

- Петрик - враг народа,- сердито буркнул батальонный комиссар.

- Петрик - враг? Да вы его хоть немного-то знаете? - Дичковский вскочил со стула.

- Я его не знал и знать не хочу.

- Я воевал с фашистами так, как учил Петрик, а вы,., вы... знать его не хотите? - стиснув кулаки, Дичковский двинулся на батальонного комиссара. Стукнул по столу кулаком. Массивный письменный прибор подскочил и с грохотом свалился на пол.

В это время вошел начальник штаба, а потом подоспел и новый командир полка. Еле успокоили летчика. Сели все за стол.

Дичковскому предложили командовать эскадрильей.

Через два дня он поднял ее на перехват "противника". Едва собрал в небе звенья. Поплутав в заданном районе, сел на аэродром. Не стал ждать, пока все зарулят на стоянки, сгорая от стыда, зашагал на край аэродрома. Ну, что скажешь, командир эскадрильи? Слетал? Ты, командир, сам по себе, а эскадрилья сама по себе? А если бы в воздухе был настоящий враг? Сколько бы твоих самолетов вернулось на аэродром? Побили бы всех, как тетеревов на токовище. Нет, брат, дальше так дело не пойдет.

Он решил пойти в штаб и доложить... Наконец, отказаться от должности, чтобы не смешить людей и не мешать подготовке летчиков. Побродил в одиночестве и пошел. Командир полка встал из-за стола, поздравил с отличным вылетом эскадрильи и тут же поставил его в пример другим командирам эскадрилий. Вот, мол, как надо летать!

Сдерживая себя, Дичковский снял планшет с плеча, глянул на красные линии на карте, какими был обозначен маршрут, и вопросительно уставился на командира полка.

- Это успешный вылет? Мы же плутали в воздухе, как слепые котята, - показал на карте район полета. - Ни порядка, ни связи. А как звенья перестраивались? Что бы сказал Петрик?

Сел за стол, задумался. А когда встал, то увидел, что в кабинете остались только он да адъютант эскадрильи.

- Эх, летчики! - разозлился Дичковский. - А нам же надо учиться воевать!

Дичковский понимал, что он хоть и Герой, хоть под Мадридом и показал свою храбрость, однако этого мало, чтобы водить в бой эскадрилью. Ехал в полк и думал, что теперь, побывав в боях с фашистами, он и учиться станет по-другому. Учиться у Петрика. И вот на тебе!

Ночи не спал, читал наставления, чертил схемы атак, вспоминал, как летали в Испании. Перед каждым вылетом за стоянками на лугу выстраивал эскадрилью и показывал, что и как делать в воздухе. Потом садились в самолеты и летели на задание. А вернувшись и зарулив на стоянки, Дичковский подробно разбирал действия отдельных летчиков и командиров звеньев, не стеснялся говорить и о своих промахах. Сетовал на связь.

- Мы все еще полотняной стрелой показываем летчику с аэродрома, в какой стороне "противник". Старо и примитивно. Надо что-то другое...

Вскоре он написал письмо наркому. Мол, на приеме в Кремле просили обращаться, когда возникнут трудности. Так вот, есть кое-какие мысли по связи самолетов с землей. А главное, по управлению боем. Попросил вернуть Петрика в полк, потому что этого требуют интересы летной подготовки. Подождал немного, ответа нет, и написал Сталину. Дескать, когда был на приеме, обещали помогать, а теперь некоторые даже на письма не отвечают... Рассказал, как идет учеба, напомнил про Петрика. Через неделю его вызвали в штаб округа. Командующий авиацией, тоже герой Испании, набросился с ходу:

- Слабак! Воевал в Испании, а здесь не может справиться с эскадрильей! Тебе Петрик нужен?

- Не мне, а полку,- поправил Дичковский.

- Письма, видите ли, стал писать! Так знай, что Петрика ты уже не найдешь. Да и искать не стоит.

Молодой командующий с сожалением посмотрел на Дичковского, потом сел и заговорил уже тише, доверительнее. Около двух часов сидели... Потом командующий снова встал и, подойдя к карте на стене, ткнул пальцем куда-то ниже Бобруйска.

- Здесь стоит истребительный полк. Пойдешь им командовать?

Дичковский совсем опешил. С эскадрильей еще не разобрался и вдруг - полк! Как же так?

- Не пойду!

Командующий посмотрел на него, как на чудака. Задерживать больше не стал. Дичковский козырнул и вышел. Он направился к следователю, чтобы хоть кое-что разузнать о деле Петрика. Не бесследно же пропал человек!

Следователь с нескрываемым интересом разглядывал лихого летчика. Спросил, почему тот отказался командовать полком, просил припомнить, что говорил ему Петрик, когда он, Дичковский, уезжал в командировку, и все писал и писал... Дичковский все рассказал, как бы между прочим заметил, что бывший командир полка очень хорошо знал свое дело и учил летчиков именно тому, что требуется в бою. А это сейчас важно! Ой, как важно! Если бы не эта подготовка, разве смог бы он, Дичковский, успешно воевать в Испании! Под конец сказал, что хотел бы сегодня встретиться с Петриком, поговорить, наконец посоветоваться, как совершенствовать дальше подготовку истребителей.

Услыхав такое желание, следователь откинулся на спинку стула. Потом молча раздвинул темные портьеры. За окном уже синело утро.

- На этом и кончим пока что...

Дичковский возмутился... Всю ночь тянули сказку про белого бычка, а теперь - бывайте здоровы? Нашел мальчика! Следователь, видно, собирался идти спать, чтобы потом снова вернуться в этот кабинет. А ему, Дичковскому, надо вернуться в полк с твердым знанием того, как готовить истребителей дальше.

Так не пойдет, - сказан он.

Бритый затылок следователя налился кровью.

- Петрика нет в Минске.

- Для такого дела его можно вызвать из любого места. Не в Лиссабоне же он! Не сделаете этого, Сталину напишу.- Махнул рукой и пошел. И сдержал слово.

Через два месяца из Борисова пришло письмо от Петрика. Дичковский дал телеграмму, что выезжает, и подался к нему. На перроне еще издали увидел знакомую фигуру. Выскочил из вагона, крепко обнял своего бывшего командира.

Нашли у вокзала свободную "эмку" и поехали к Петрику на квартиру. Как сели обедать, так и просидели чуть не сутки.

- Многое хотелось сделать. Случилось иначе. Но ничего. Тренируй летчиков в парном полете. Это, мне кажется, единица, своеобразный авиационный атом, очень удобный в бою. Безоблачного тебе неба!

Дичковский вернулся домой окрыленный. В тот же день поднялся в воздух с напарником. Однако долго не пробыл в полку. Судьба забросила его на Халхин-Гол. Какие там были воздушные бои! Дичковский часто писал Петрику. Перед самой войной Петрик не усидел дома, пошел работать в аэроклуб.

Где ты теперь, командир? Вон еще когда ты говорил про пару самолетов, которая теперь является основной единицей воздушного боя. Где ты? Разметала нас война в разные стороны!

...А мотор "По-2" стрекотал и стрекотал. Пищиков сидел за генералом и оглядывался. Другой, наверное, на его месте изрядно переживал бы. Как же, летит в армию! А Пищиков только внимательно поглядывал то влево, то вправо, то назад. Он не собирался идти на компромисс, потому что нигде и никогда не кривил душой. За себя не боялся. Снимут с должности - что ж! Разжалуют - пожалуйста! - не испугается!

Под такое настроение как-то невольно вспомнилась старая офицерская присказка: меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют. На авиационный лад она получилась так: меньше эскадрильи не дадут, дальше фронта не пошлют. Он, конечно, не понравился командарму за то, что прогнал из полка подполковника Пузанова, его представителя. А представитель-то был какой? И командарм, как умный человек, должен все взвесить и правильно разобраться в этом вопросе. Если же только командарму он, Пищиков, будет не нужен как командир полка, то пусть отпустит в другую воздушную армию. Ведь война идет на фронте от моря до моря, и летчики-истребители нужны всюду. Он везде найдет себе место...

Подумал так, и в груди тоскливо заныло. Разве можно без борьбы оставить полк? Сколько бессонных ночей отдано ему, сколько потеряно боевых друзей-товарищей!.. Нет! Так легко он не отступит, не сдаст своих позиций!

Усевшись поудобнее на сиденье, Пищиков поглядел на круглую в шлемофоне голову генерала. О чем он сейчас думает? Неужели и он будет поддерживать подполковника Пузанова?

И вдруг Пищикова охватила злость. Стал оглядываться на других? С каких это пор? Ведь каждый имеет голову и каждый думает по-своему.

"Лимузин" понесся над леском, прошелся над хатами небольшой деревеньки и стал планировать на армейскую посадочную площадку. Сели. Замаскировали самолет под елкой, вышли на край площадки.

- Пищиков, ты как-то говорил, что хотел бы встретиться с командармом. Помнишь? Так вот, - Дичковский поглядел на часы. - Через сорок минут состоится такая встреча. Доволен?

- Так точно.

Дичковский отвернул воротник куртки.

- Что скажешь, если станут нажимать?

- Ничего не выжмут. Как доложил вам, так и здесь скажу...

- А я думал...

- За кого вы меня принимаете?

- Ну-ву... Я так спросил, чтобы узнать, какое у тебя настроение.

- При чем тут настроение? Основа основ - правда. Стараешься, делаешь, как лучше, а какой-то Пузанов...

Заметив, что генерал оглянулся, Пищиков примолк. На площадку садился "По-2". Немного пробежал, остановился, высадил человека и, газанув, пошел на взлет. Человек, которого он оставил на площадке, направился к ним. Походка его сразу приковала внимание Дичковского. В ней было что-то очень уж знакомое.

- Это же... Альварес! - крикнул Дичковский.

Человек, который только что прилетел, остановился.

- Тодор?!

Бросился к Дичковскому и неловко (он был в меховой куртке) обнял его.

- Вот здорово! - воскликнул Дичковский.- Я вас издалека узнал.

- Ну и встреча! Сколько лет? Сколько же это мы с тобой не виделись? - отступив на шаг, Секач посмотрел Дичковскому в лицо. - Стареем помаленьку, стареем!

- Время свое берет!

- Я следил за тобой. Знал, что ты где-то здесь. Однажды был под Вязьмой и собирался к тебе, да не удалось. А вот сегодня выдался случай. Понимаешь, какие-то мудрецы в этой воздушной армии вчера сбили "пешку". И это на третьем году войны! Прилетел разбираться.

Дичковский показал на Пищикова.

- Мой лучший командир полка. Знакомьтесь! Это он организовал нам встречу.

- Как?

- У него те мудрецы, что сбили "пешку". Прилетели докладывать командующему.

Секач разочарованно посмотрел на Пищикова.

- По версии штаба армии - они. Ну, если прилетели, то с этим вопросом разберетесь в штабе армии,- все трое двинулись с площадки.- А теперь лучше о другом. Где мы, Тарас Павлович? Кто мы? - спросил Дичковский.

- Инспектор главкома. Живу в Москве, - рассказывал Секач, неторопливо шагая по деревенской улице. - Только эчера тебя вспоминала Антонина.

- Не забыла?

- Память у нее крепкая!

- Скоро буду в Москве. Обязательно заскочу.

В небе послышался ворчливый гул мотора. В разрывах туч по мягкой голубизне неба скользнул "Хейнкель-111", держа путь на запад.

- Наверное, из разведки возвращается,- сказал Секач. - А помнишь, как в Испании, получив сигнал постов на передовой, мы успевали на дальних подступах к цели перехватывать "хейнкелей" и бить их? Садились на свой аэродром, быстро заправлялись и, догнав, снова били...

- Били... Только дюраль с них летел!

- А теперь, видишь, как модернизированы те тихоходные каракатицы.- Секач помолчал.- А мы всюду трубили, что равного нашему истребителю нет во всем мире. Новые самолеты не пускали в серию. Проморгали важный момент. Дорого нам это обошлось.

Пищиков с уважением поглядывал на Секача. Значит, не только он так думал про сорок первый год, об этом говорят вслух бывалые люди. Интересно, что он еще скажет?

- Было... - только и сказал Секач. - На каких машинах теперь воюешь? - глянул на Дичковского.

- На "Яках", на "Ла"...

- "Ла" с форсажем получили?

- Воюем на них, - сказал Пищиков. - Хорошая машина. Такие бы нам в сорок первом...

- Да если бы тогда еще сегодняшнюю голову, - вставил Секач. - Я в сорок первом просился в полк. Не пустили. Хотел вырваться на Курскую дугу - не удалось. Теперь, как тот альбатрос, ношусь по армиям и фронтам. Наверное, так на роду написано, - усмехнулся он. - А хотелось покомандовать полком. Ох, как хотелось!

- Командовать полком трудно, - заметил Пищиков.

- Ну, так уж и трудно! - улыбнулся Секач.

- Водить полк в бой не трудно. В воздухе все ясно. Гашетка всегда недалеко от пальца. А вот когда сядешь, зарулишь на стоянку... Например, сегодня даже в армию прилетели...

Секач звонко засмеялся:

- Как вы воюете - не знаю...

- Отлично, - вставил словцо Дичковский.

- Значит, воюете отлично. А как будете защищать себя на земле - увижу сегодня. - Секач хотел сказать что-то еще, но Дичковский приостановился. - Пожалуйста, направо. Командарм в этом доме.

- Все ясно,- сказал Секач.- Так увидимся...

Дичковский и Пищиков свернули во двор налево. И вот хата, крыльцо. Вошли из сеней в первую половину. Когда-то хозяину она служила кухней, а теперь была вся в проводах, как в паутине. К окну придвинут столик дежурного. Дальше к стене жался диван. Посередине - круглый стол. На нем лежали журналы и газеты. Дежурный офицер поздоровался.

- Начштаба ждет вас, - сказал приветливо Дичковскому и кивнул на двери, что вели в другую половину. - Недавно спрашивал.

Сняв меховые куртки и шлемофоны, Дичковский и Пищиков пригладили чубы, многозначительно переглянулись. Скорее для приличия, чем для порядка, Дичковский согнутым пальцем легонько постучал в дверь и потянул за скобу.

- A-а, прилетели, - генерал встал из-за стола, пожал им руки.

Был он среднего роста, коренастый, над светло-серыми глазами кустились седоватые брови. На новеньком мундире с полевыми погонами виднелся орден Ленина.

Генерал привычно покрутил ручку телефона, что стоял на краю стола.

- Костин... Дичковский у меня. Так точно. Подчиненный тоже здесь. Все готово. Написал. Есть! - положив трубку, кивнул, приглашая садиться. - Командарм придет сюда.

Генерала Костина, начальника штаба, Пищиков видел впервые. Он, признаться, мало интересовал его. Пищиков сел за длинный стол, оглядел стены, увешанные картами, схемами, графиками. Возле стола было много табуреток. Видно, эта хата часто служила своего рода залом заседаний.

Оглядев все, что было в кабинете Костина, Пищиков случайно поймал на себе генеральский взгляд. Генерал смотрел на его грудь. Как-никак, а на ней было два ордена Ленина, два Красного Знамени, да вдобавок еще ордена Суворова и Александра Невского. Последние даются за полководческие заслуги, и, может быть, именно поэтому они заинтересовали генерала.

"Нечего коситься. Посмотри на Дичковского, - Пищиков глянул на Костина, и тот повернулся к окну. - У него больше орденов".

- Скоро к нам прибудет пополнение. Дадим вам двадцать летчиков, молодых, из школ... A-а, командарм идет... И с ним... Кто же это? - Генерал Костин так и не узнал, кто шел вместе с командармом. Как только хлопнули наружные двери, направился к порогу и стал рапортовать: - Товарищ командующий...

Командующий поздоровался с Дичковским, а на Пищикова даже не поглядел, как будто его тут и не было. За командующим шел Секач. Он сдержанно кивнул Пищикову, как бы предупреждая: "Ну держись!"

Что командующий не поздоровался и даже не посмотрел на него, Пищикова не обидело. Высокому начальству, видать, сегодня не до него. Однако, черт возьми, если вызвал к себе, то хочешь или не хочешь, а в присутствии человека из Москвы надо держать себя с достоинством.

Пищиков сел на свое место, вприщур посмотрел на командующего. Сразу виден хороший наездник! И то, что он даже на фронте не забыл своего увлечения, вызывало улыбку. Время-то какое. Ну что ж, на земле и не такое бывает!

Лицо у командарма худощавое, бледное, глаза черные, лоб высокий, гладкий, без морщин, а жестких коротких волос будто и не касалась расческа. Задумчив был командующий. Казалось, он был занят не тем, для чего сюда пришел, для чего вызвал людей, а решал какую-то другую, куда более трудную задачу.

"Очень похож на Юлия Цезаря, - подумал Пищиков. - Авиационный Цезарь... Как же ты разберешь наше дело?"

Командарм зашел за стол, подождал, когда сядет Секач, и только после этого повернулся к Костину.

Хлопнули двери, и прямо с мороза вошел генерал Снегирев. Поздоровался со всеми, стал возле стола.

- У Андреева вручал награды. Порядок, - сказал он командующему. - Что у нас слышно?

- Сейчас услышите. Такого у Андреева не слыхали и не видали, - командующий мельком глянул на генерала Костина. - Инспектор главкома генерал-лейтенант Секач специально прилетел разобраться. Расскажите про вчерашний позорный случай.

"Теперь держись!" - Пищиков заметил, что, как только вошел генерал Снегирев, по лицу Костина пробежала тень. Однако Костин легко встал и, держа перед собой лист бумаги, бесстрастным голосом доложил, что вчера над населенным пунктом Зимки пара истребителей под командованием лейтенанта Васильева встретила "пешку" - "Пе-2", который шел на разведку, и сбила, приняв его за "Ме-110".

Самолет сгорел, экипаж выбросился на парашютах. Когда послали в полк представителя армии, чтобы тот на месте разобрался во всем, то командир полка, - Костин взглядом показал на Пищикова, - не только не помог ему, а, наоборот, грубо прогнал его с командного пункта.

Костин кончил.

Пожалуй, все доложено будто бы так, как и было. Пищиков глянул на командующего. Хотелось знать, как он реагирует на доклад начштаба. Командующий сидел молча. Медленно что-то чертил на листе бумаги. Наверное, верил каждому слову Костина.

Пищиков вобрал голову в плечи. Локтями оперся на стол.

Как же это получается? Даже здесь, в штабе армии, кое-кто хочет перевернуть все на свой лад, белое сделать черным. Не сдержался, нетерпеливо повернулся на табурете, снова посмотрел на командующего. И случилось невероятное. Все уважение, которое было у него к командующему, неожиданно выветрилось.

Пищиков удивлялся, как такой человек - командарм! - может спокойно сидеть и даже со вниманием слушать ту несусветную чушь, которую старательно докладывал Костин.

"А было же время, когда ты летал на большие расстояния, добывал славу нашей авиации. Такой авторитет имел среди летчиков. Почему же теперь так случилось?" - Пищиков глянул на Дичковского.

Тот сидел к Пищикову боком, и видно было, что докладом Костина не интересовался. Спокойно смотрел в окно на заснеженный сад, на молчаливый лес за ним. И это как-то обрадовало, подбодрило командира полка.

Секач раскрыл блокнот и задумался. Должно быть, колебался, записывать ли то, что услышал.

Костин вопросительно глянул на командующего:

- Может, послушаем, как будет оправдываться Пищиков?

- Правильно, - командующий только теперь перевел взгляд на командира полка. - Послушаем...

Пищиков встал, тяжело вздохнул.

- Генерал Костин считает, что я обязательно должен оправдываться. Удивительно! Оправдываются виноватые! А я прилетел сюда не для этого, потому что не считаю себя виноватым. Как было с "Пе-2", видело немало людей. И с земли, и в воздухе. Донесение послано в штаб армии. Но тут стали истолковывать его по-своему. Мы только что слышали... Однако вернемся к фактам.

Генералы насторожились.

Пищиков подтвердил, что пара истребителей из его полка, возвращаясь с охоты за линией фронта, действительно встретила "Пе-2" и действительно сбила его...

Слова Пищикова согласно подтвердили, кивая головами, и командующий, и Костин. Они были довольны и этим будто хотели сказать, что вот, пожалуйста, командир полка и не намерен оправдываться, подтверждает, что все было именно так, как доложено, ибо такова уж логика фактов.

- Генерал Костин утверждает, что мои летчики перепутали "Пе-2" с вражеским самолетом "Ме-110". Мне кажется, если бы генерал Костин поинтересовался количеством боевых вылетов Васильева, то не сказал бы этого. Васильев - опытный истребитель. Я не раз бывал с ним в воздушных боях, сам видел его в работе. Значит, эта версия отпадает. В чем же тогда дело? А дело в том, что пару Васильева дважды заворачивал и наводил на "Пе-2" наводчик с южного края плацдарма. Командование армии, наверное, знает, чем он руководствовался, когда приказал сбить "Пе-2". Может быть, принял его за "Ме-110"? Мои летчики только выполнили его приказ.

Командующий, а за ним и Костин, перестали согласно кивать головами.

Секач ниже наклонил голову. Снегирев громко вздохнул. Только Дичковский не пошевелился, будто ничего и не слыхал.

Костину же не сиделось.

- Немцы навели...

- И так может быть, - согласился командующий.

- Прежде чем открыть огонь, Васильев запросил пароль, - продолжал Пищиков. - Правда, можно было и не запрашивать. Ни один немец, если на то пошло, не сможет подделаться под голос вашего наводчика. Он настолько характерный, что все летчики его знают. Однажды мои командиры эскадрилий жаловались генералу Дичковскому, просили доложить командованию армии, что наводчик с южного участка плацдарма не умеет наводить самолеты на цели.

- Я в тот же вечер позвонил генералу Костину и передал просьбу комэсков Пищикова, - сказал Дичковский. - Кстати, он обещал принять меры.

- Вернувшись с боевого задания, лейтенант Васильев доложил, как все произошло. Я донес в дивизию, дивизия - в армию. И вот мы видим, как переиначилось боевое донесение... Для чего это сделано?

- Покажите донесение Дичковского, - попросил Секач.

Костин взопрел, отыскивая донесение.

- Какой был пароль? - в свою очередь спросил у него командующий.

Костин принялся листать журнал.

- Двадцать три, - сказал Пищиков.

- Так точно, товарищ командующий, двадцать три, - подтвердил Костин и захлопнул журнал.

Увидев, что Секач принялся переписывать боевое донесение из штаба дивизии, а Пищиков собирается говорить еще, командующий поднял руку.

- Командир полка, подождите немного у дежурного, - сказал он. - Если понадобитесь, мы вас позовем.

Пищиков вышел из кабинета и, не взглянув на дежурного, остановился возле окна. Сердито жмурился, глядя на искристый снег за окном, и очень жалел, что не рассказал, как вел себя в полку представитель армии Пузанов.

Через огороды пробежал связист с телефонным аппаратом за плечами. На улице показались четыре девушки с автоматами на груди. Подтянутые, краснощекие. Шли одна за другой, перед штабом отбивали шаг.

"Не ровня моим замасленным оружейницам, - подумал Пищиков. - Есть на что поглядеть!"

За спиной у него звонил дежурный, из кабинета начальника штаба доносились голоса Снегирева, Дичковского. Пищиков даже не подумал навострить ухо, послушать, о чем идет речь. Не дали ему сказать всего того, что хотелось, так он принципиально не желает ничего знать.

Обида постепенно улеглась. И здесь, у дежурного, и в кабинете Костина стало тихо. Пищиков прошелся около дверей, услышал за ними спокойный голос Секача. Как ни силился разобрать слова, не смог.

"Позвали стоять за дверьми, - снова обиделся Пищиков. - Испортили настроение, поломали летный день".

Открылись двери, и Пищиков лицом к лицу столкнулся с командующим.

- Можете лететь домой, - сказал тот Пищикову. - Все ясно.

- Что ясно?

- Ваши летчики действовали правильно, - командующий кивнул головой и вышел из хаты.

Пищиков посмотрел на дверь, хотел догнать командарма, поблагодарить. "А все-таки он Юлий Цезарь, - обрадовался командир полка. - Разобрался. Как следует разобрался".

Одевшись, он вышел во двор. Не хотел оставаться у дежурного, чтобы так же, как с командующим, не встретиться с Костиным и не испортить хорошего настроения. За воротами его догнал Снегирев.

- Вот что... - сказал он. - Не волноваться.

Пищиков пошел рядом с ним.

- Слыхали доклад Костина? Летчики, говорит, спутали "пешку" с вражеским самолетом. Неужели он думает, что в моем полку собрались одни пошехонцы?

Снегирев остановился.

- Говорили вы резко. Ничего не скажешь, очень резко. Однако правильно. Так что...

- Иначе не могу, товарищ генерал.

- Вам, Константин Александрович, может быть, еще сегодня доведется лететь за линию фронта. Берегите энергию. А здесь,- показал на хату, из которой только что вышел,- мы вас не дадим в обиду,- прощаясь, протянул руку.- До встречи в полку.

Пищиков остался один. Задумчиво прохаживался у ворот. Действительно, чего волноваться и, как сказал генерал, попусту тратить энергию? Разве у него мало забот дома, в полку?

Вскоре показались Секач и Дичковский.

- Ну вот... - Секач внимательно поглядел на Пищикова.- А говорили, что трудно командовать полком...

15

Пообедав в офицерской столовой, втроем пошли в конец села на взлетную площадку. Дичковский смеялся, вспоминая, как Костин выкручивался, защищал своего наводчика, стараясь дело с "пешкой" свалить, как говорят, с больной головы на здоровую.

"Вы - генералы. Вместе с вами и мне можно посмеяться, а когда останусь один, то Костин..." - думал Пищиков, слушая Секача, который рассказывал последние московские новости. Много видел к знал этот генерал. Вот он помолчал, а потом дружелюбно посмотрел на Пищикова.

- Впереди у вас много дел. Веселей поворачивайтесь!

Пищиков кивал головой, соглашался, хотя и не догадывался, на что намекает Секач. Что надо веселей поворачиваться. он был согласен, ибо знал: в бою побеждает тот, кто умеет своевременно занять выгодную исходную позицию.

- На войне нужны и дипломатия, и знания, и тактическая грамотность. Особенно важна последняя. Тактические приемы истребителя, как ртуть в барометре, не стоят на месте. Что вчера было новым, сегодня, глядишь, устарело. И чтобы быть впереди, надо думать, наблюдать, искать. - Секач снова посмотрел на Пищикова. - Из опыта товарищей, подчиненных берите все новое, собирайте по зернышку, систематизируйте. И в ваших руках будет нечто похожее на "доктрину" сегодняшнего истребителя. Как интересно будет учить людей! Я когда-то так делал в Испании...

Дичковский тоже слушал внимательно.

- Противник под нашим нажимом меняет тактику и неожиданно может выкинуть такое, что только держись. Надо предвидеть замыслы противника и все время держать его под напряжением. - Секач остановился. - Да что я, вы все это и сами знаете.

- Рады вас слушать.

- Все новое у вас. Вы же все время на переднем крае.

- Свои выводы мы в конце каждого дня докладываем в вышестоящий штаб. Вы читаете их? - спросил Пищиков.

- Армейские донесения читаю, а ваши... - Секач покачал головой. - Хорошо мне с вами,- он повернулся к Дичковскому. - Кажется, сбросил с плеч лет этак пятнадцать. Если бы не срочные дела, поехал бы в полк, слетал бы с вами в паре за линию фронта.

- А что? Идея! Увидите, что мы делаем все так, как когда-то учили под Мадридом, - сказал Дичковский, поворачивая в конце улицы на взлетную площадку.

А там уже вертелся возле армейского "По-2" летчик, который должен был "подбросить" Секача на тыловой аэродром, где он оставил свой "Ли".

- Может, еще соберемся и полетаем... - Секач искренне жалел, что так быстро подошло время прощаться.

- Мы у вас не одни, однако у бога и дней много. Быть не может, чтоб не собрались.- сказал Дичковский.

Увидев армейского летчика, показал Пищикову:

- Вы с ним полетите домой, а я с Тарасом Павловичем на своем...

- Запишите мой адрес,- сказал Секач Пищикову,- Доведется быть в Москве - милости прошу.

Пищиков записал адрес, тепло простился с Секачом и Дичковским и сразу же полетел на армейском "По-2" домой.

Дичковский повел Секача к своему "лимузину".

- О! - воскликнул Секач.- Фонарь в ПАРМе сделали?

- Шефы на заводе постарались. Подарок.

- Мастера! На такой машине можно в гимнастерке летать. Не проберет сквознячком,- засмеялся Секач.

Дичковский посадил гостя в кабину, вскочил на плоскость и кивнул механику, который был рядом с самолетом.

- Запустим мотор!

Механик привычно крутнул лопасть винта и отскочил в сторону.

Поднявшись в воздух, взяли курс на восток. Летели над лесом, потом опустились и пошли над самой речкой, скованной льдом. Будто катили на санях-самокатах. А когда впереди показалось шоссе, держались его до железной дороги. Оставив в стороне дымную железнодорожную станцию, повернули на юг и через пятнадцать минут очутились над стационарным аэродромом Гнездилово. Здесь была отличная взлетная полоса, похожая на римскую пятерку. Взлетали "пешки", и "лимузину" пришлось некоторое время кружиться над стоянками. Как только поднялся последний бомбардировщик, пошли на посадку. Подрулили к капониру, где стоял голубой "Ли".

- Моя служебная машина. Не личная, как у тебя. Правда, немного больших размеров...

- Какова должность, таков и размах крыльев, - улыбнулся Дичковский и выключил мотор.

С "Ли" их сразу заметили. К Секачу подбежал командир корабля.

- Уже вернулись? Быстро, - козырнул он. - Куда прокладывать маршрут?

- Домой.

- Идите в салон корабля. Греем моторы и выходим.

- Мы тут погуляем.

Дичковский и Секач пошли по рулежной дорожке, которая бежала в сторону от взлетной полосы. По обеим сторонам от нее стояли рядами ночные бомбардировщики. Возле них усердствовали техники - подвешивали бомбы.

- Ночники. Собираются на работу, - Секач глянул на солнце, на черные плоскости бомбардировщика. - Намазали, обляпали сажей, а...

- Говорят, сажа отражает лучи прожекторов.

- В сорок первом в Кунцеве ночью прожекторы взяли в клещи "хейнкель", на него наскочил наш ночной серебристый истребитель. Тогда мне показалось, что бомбардировщик светился ярче. С первой атаки истребитель свалил "хейнкеля". Мы ездили смотреть. Был он такой же черный. Вот и говорят...

- Даром, значит.

- А пошло это с Испании. Помнишь? Пример подали итальянцы, его подхватили немцы, а потом, не задумываясь, стали делать все.

Идя по гладко укатанной рулежке, следили, как южнее аэродрома выстроились "пешки", развернулись и пошли на запад.

Секач внимательно вглядывался вперед. На краю аэродрома возвышались квадратные скирды, засыпанные снегом.

- Когда садились, видел сверху... Никак не могу понять, что там такое.

- Немецкие бомбы. Столько понавезли, что теперь наши не управляются отвозить обратно.

- У них же электрические взрыватели.

- Ну и что? Техники сверлят в носиках дырки, вставляют взрыватели с вертушкой - и пошел. Их маслом да по их же шкуре.

Повернули назад.

- Тарас Павлович, вы бываете во всех воздушных армиях. Скажите, везде столько машин? - Дичковский кивнул на стоянки.

- Наша промышленность дает столько, что летчики не успевают перегонять машины на фронтовые аэродромы.

- Наверное, больше истребителей?

- А штурмовиков, а бомбардировщиков? И их не меньше.

- Что нового в ближайшее время появится в самолетном парке?

Секач помолчал.

- Знающие люди предлагают реактивный истребитель...

- Что?!

- Когда мы в молодости в авиационных школах пересели с "У-2" на истребитель, то с каждой его новой маркой винт увеличивал обороты, а самолет - скорость. Дошли до семисот километров в час. Дальше винт не тянет. А нам надо летать уже со скоростью тысяча километров в час. Бомбардировщика ведь надо догнать и перехватить. Конструкторы отбросили винтомоторную группу, заменили ее реактивным двигателем. Винта нет, обзор впереди чудесный. Вместо гула мотора - где-то внизу свист двигателя...

- О-о! - вырвалось у Дичковского.

- Такой истребитель уже сделали, летали. Осталось его усовершенствовать и можно сдавать в производство. Трудно сказать, успеет он на фронт или нет. Я имею в виду - до конца войны.

У Дичковского дух захватило от того, что он услышал. Со школьной парты привык к тому, что на самолете стоит мотор, снабженный винтом. И вдруг ни мотора, ни винта!

Когда их нет, то нет и тяги. Аппарат тяжелее воздуха камнем падает на землю!

Дичковскому показалось, что он, как тот самолет без мотора, стал тоже проваливаться. Даже взмахнул руками, чтобы устоять, и вдруг увидел, что сошел с рулежки в снег. Удивленно улыбнувшись, ступил на гладкую дорожку и дальше пошел твердым шагом.

Солнце давно повернуло на запад. Группа бомбардировщиков исчезла в синей дымке, а возле самолетов-ночников сгружали с тележек бомбы.

"Наверное, пришла старость, что я так..." - подумал Дичковский и бросил растерянный взгляд на Секача, который, поднимая воротник куртки, задумчиво оглядывал горизонт. Был он такой же спокойный, уверенный, как когда-то под Мадридом, в самые трудные дни войны. Такой же самый? И такой, и не такой. Гусиные лапки морщин от глаз протянулись к вискам. В глазах погасли озорные искорки, не слышно и веселого смеха.

"Какую же надо иметь веру в новую технику, - думал Дичковский, поглядывая на Секача, - чтобы так спокойно отказаться от того, чему отдана большая половина сознательной жизни и, не моргнув глазом, идти в неведомое!"

Как ни удивительно, а у Дичковского все еще не хватало фантазии, чтобы представить себе, что все это значит.

"Невероятный переворот в авиации! - лихорадочно зазвенело в голове .- Что же мы будем делать?"

- Взяло за живое? Задумался? - будто читая его мысли, улыбнулся Секач.- Дерзко? Необыкновенно?

- Однако... - выдохнул Дичковский и вытер лицо платком.

- Представь себе, что летишь на истребителе со скоростью, приближающейся к скорости звука.

Слова Секача подлили масла в огонь. Разгоряченная фантазия Дичковского совсем разгулялась. Он уже чувствовал себя участником небывалого полета.

- Значит, звук не будет выдавать нас? На земле гул мотора услышат только тогда, когда мы будем уже над целью?

- Даже позже, когда вы пролетите, - улыбнулся Секач.

- Вот это здорово! - воскликнул Дичковский.

- Здорово, - согласился Секач и уже спокойно добавил: - Но не спеши. Войну пока что будем продолжать на этих самолетах.

- Да я...

Дичковский и Секач ходили возле стоянки. Гудели моторы. Впереди "Ли" светились два серебристых круга от винтов. Самолет был уже подготовлен. Дичковский вздохнул. Его бывший комэска вот-вот полетит. А как хотелось побыть с ним еще.

- Пора подумать, что будешь делать летом.

- Не понимаю вас.

- Не понимаешь... Давно командуешь дивизией?

- Два года.

- Пора идти на корпус.

Дичковский пожал плечами.

- Тарас Павлович, не рвусь, - признался он. - Только довел свою дивизию, как говорят агрономы, до такой кондиции, что нравится самому. А вы знаете, что такое бывает не часто. У командира дивизии всегда чего-нибудь не хватает или есть то, чего он не очень хочет иметь. Правда? А тут полный ажур! Интересно посмотреть, на что мы способны в крупной операции.

- Ждать осталось недолго.

- Хочется посмотреть на командиров полков, что называется, в расцвете сил.

- Ах, вот что! Хвалю.

Секач задумался.

- На Халхин-Голе истребители дрались в воздухе большими группами.

- Иной раз набиралось до ста пятидесяти и больше машин, - сказал Дичковский.

- Теперь немцы как будто начинают действовать парами, звеньями. Не замечал?

- Это есть. Однако они умеют, когда надо, быстро наращивать силы. Это заметно было в наступлении. Их аэродромы ближе к линии фронта, а наши все время отдаляются. Пока подготовят новые площадки, приходится летать издалека и меньше быть над войсками.

- Ясно. Если у тебя все такие командиры полков, как Пищиков, можешь быть спокойным. - Секач задержал взгляд на Дичковском. - Однако, будь сегодня иная обстановка, Костин мог бы напакостить Пищикову. Этот генерал... Не давай ему обижать Пищикова.

- Обещаю, - как бывало в молодости, бодро ответил Дичковский. - А вы не собираетесь переходить в строевые части?

- Было время, когда я рвался на фронт. Не пустили. Что ж? На это надо смотреть трезво. Значит, не судьба. Мы с тобой были героями в испанскую войну, а теперь обыкновенные солдаты. Резонно. Ни один человек, которого назначили в начале войны командовать фронтом, не командует им теперь. Почему? Каждая война выдвигает своих полководцев. Такова диалектика.

Остановились напротив "Ли". Командир корабля доложил, что машина готова.

- Значит, летим домой.- Секач посмотрел на часы. - До вечера дотопаем...

Остановился возле лестницы, обнялся с Дичковским.

- Не забывай, что я есть на земле. Пиши.

Дичковский кивнул головой. Унты Секача мелькнули на пороге корабля. Механик подхватил лестницу, закрыл дверь. Сильнее взревели моторы...

Дичковский молча смотрел вслед самолету, который оторвался от взлетной полосы и взял курс на восток. Легкой серой паутиной выгнулась вниз полоска дыма из патрубков его моторов. Потянулась-потянулась - и исчезла. Слились очертания стабилизатора и фюзеляжа. И долго на белесом небе виднелась только одна синяя черточка, она все уменьшалась, уменьшалась и через некоторое время вдруг растаяла.

16

Туман, надвинувшийся вместе с оттепелью с запада, за неделю слизал огромные сугробы снега, оголил поля, наполнил воздух липкой влажностью, шумом ручьев, оставил под заборами синие ноздреватые льдины. Густо висел над головой, заслонив вершины деревьев, хаты, изгороди. Нулевая видимость, как говорят в авиации.

Пообедав, летчики разошлись кто куда, так как не только о полетах, даже о поездке на аэродром не могло быть и речи.

Степанов свернул во двор, старательно обмыл сапоги в луже. Задержался на крыльце, глядя на мокрые грядки в огороде, потом пошел в хату.

-Алеша, ты уже вернулся? - сказала хозяйка, стоявшая возле печки.

- А где быть? Прижал нас туман. К самой земле прижал.

- И я дома... К нам утром приходили из "Буденовца" председатель, счетовод...

- Далеко этот "Буденовец"?

- Село Зеленки. За лесом.

- A-а, знаю! Сверху там одни печи видны.

- Спалили немцы, - вздохнула хозяйка. - Спалили. И нашу деревню начали жечь. С того конца. Однако подоспели танкисты, спасибо им. Самого старшего поджигателя догнали и вместе с девкой в легковушке раздавили возле мостка. Забуксовала его машина, не успел ни выскочить, ни убежать. Что ж, сила шла! А председатель и счетовод к посевной готовятся. Семенная бульба нужна. В нашем колхозе, слава богу, бульба есть. Выручим соседей. Дадим. Сегодня в деревню прислали три похоронные... - хозяйка всхлипнула. - Когда это все кончится?

- Будет и на нашей улице праздник. - Степанов разделся, снял сапоги и лег на кровать. Взял книгу. Прочитал страничку "Севастопольских рассказов" и удивился, что ничего не осталось в голове.

Вскочил с кровати, снял с полки баян.

- Сыграть, что ли, тетка Аксинья?

- Играй, Алеша...

Степанов склонился над баяном. Чуб упал на лоб. Хату заполнили мелодии, и веселые, и грустные одновременно.

Степанов заметил, что хозяйка склонилась у печи и углом платка вытирает слезы. Потом набросила на плечи кожушок и вышла из хаты.

Он постами баян на лавку, прикусил губу. Разжалобил хозяйку. Известно, вспомнила сыновей, мужа... Не выдержала Ах, черт! Лучше бы полежать да поспать.

Посмотрел в окно на сумрачную улицу, на серый, едва различимый в тумане забор, прошелся по хате.

Снова лег на кровать и, заложив руки за голову, задумался. Давно нет писем из дома. Здорова ли мать? Как помогает ей сестренка? Как сама учится? И от отца давно нет вестей. Пока придет то письмо из-под Мурманска... Как он воюет, артиллерист-зенитчик?

Сомкнул веки и будто наяву увидел улицу родной деревни. Вот и изба с высоким крыльцом. Скворечница на березе. Глубокий овраг за огородами. Он тянется до самой Оки. За оврагом - ровное поле, за полем - березник, куда он часто ходил по грибы с мальчишками и девчонками. Где они теперь? Мальчишки, известно, на фронте, а девчонки... Клава... Курносая, с кудрявыми волосами соломенного цвета... Погоди, погоди, это же не Клава, а Леля! Винарская Леля!

Открыл глаза, встал, глянул в окно. По-прежнему чуть виднелся в тумане серый забор, дальше темнела дорога. Спал он или не спал? И с чего это ему приснилась Клава? Как же это он перепутал ее, курносую, с Лелей?

Степанов вышел на улицу, по грязи перебрался на другую сторону и подался в конец деревни. На выгоне остановился. Прикинул, как лучше пройти на аэродром.

По краям зимней дороги еще держались обломки грязного льда.

Неожиданно справа выплыла из тумана фигура рослого офицера в армейской шинели. Видно, он обрадовался встрече и сразу спросил:

- Это Кулики?

- Примерно...

Тяжело ступая, к Степанову подошел капитан, в грязи по колено, но бодрый, с открытым приятным лицом. На ровных, будто нарисованных, бровях блестели капельки росы. Большие серые глаза смотрели мягко, доброжелательно.

- В Сырокоренье сказали, что до Куликов десять километров. Мне же показалось - все двадцать!

- Только десять.

- Будем знакомы: капитан Ушаков.

Степанов пожал его горячую твердую руку.

- Мне надо на аэродром,- сказал капитан.

- Кто вы?

Капитан расстегнул шинель, вынул из кармана гимнастерки бумагу. Степанов прочитал ее и вернул.

- Вместо Потышина?

- Так случилось.

- А где же он?

- В наземных частях...

- Вам на аэродром незачем идти. - Степанов посмотрел на капитана. - Потышин жил в этой крайней хате. Командир полка - на другой стороне... В пятой.

- Все ясно. Спасибо.

Степанов был доволен, что остался один, что не надо сопровождать нового человека, показываться в штабе. Переступая с одной льдины на другую, легко зашагал на аэродром. Хорошо думалось про Лелю, и незаметно для себя он пустился бегом.

"Целую неделю не был на аэродроме и не видел ее". Посмотрел на часы. Скоро вечер. Это даже обрадовало. На аэродром придет в сумерках. Вряд ли кто заметит, что появился на стоянках.

Все складывалось как нельзя лучше. Кривохиж не видел и не знает, куда пошел его командир звена. Капитан Ушаков тоже остался в деревне.

Степанов стал весело насвистывать.

Очутившись на краю аэродрома, задумался. Где же теперь Леля? В землянке или в столовой? Куда пойти сначала? Из летчиков на КП сегодня никого нет.

Неожиданно встретился инженер второй эскадрильи, который с аэродрома спешил в Кулики.

- Дежурить?

- Проверять дежурства,- ответил Степанов.

Застыдился, что соврал товарищу. Однако и правду ему сказать он не мог.

Возле КП Степанова окликнул его механик.

- Добрый вечер, товарищ командир. На дежурство?

- Бери выше, Семка!

- А я со стоянки. Такая слякоть, что машина чуть не утонула. Прокопал ручейки, думаю, вода за ночь спадет. Под колеса подложил доски.

В темноте Степанов не видел лица Семки. По голосу понял, что парень рад встрече и готов без конца рассказывать командиру экипажа про свою работу.

Степанов протянул руку и, нащупав на куртке механика холодную влажную пуговицу, потянул к себе. Тот замолчал.

- Сбегай, Семка, в землянку. Не в службу... Скажи Леле, пусть придет сюда.

- Один момент! - Механик зашлепал по лужам.

Степанов забыл предупредить, чтобы сделал он это тихо, незаметно, и теперь, стоя на полдороге от солдатской столовой к командному пункту, прислушивался к шагам, отчетливо раздававшимся правее. Это прошли в землянку механики второй эскадрильи.

Шло время, и Степанов все больше и больше волновался. Сердце гулко стучало и, чтобы успокоиться, он начал ходить: два шага вперед, два - назад. Уже исчезли, как бы растворились в темноте очертания кустов, которые только что виднелись неподалеку, а блестящая тропинка слилась с окружающей местностью.

И вот - торопливые шаги.

- Алеша, неужели ты? - засмеялась Леля. - Добрый вечер!

Степанов наклонился, заглянул ей в лицо.

- Т-с... - предупредил он.- Не кричи так...

- Ты что, воровать собираешься? - спросила она прежним, громким голосом. - А может, у тебя срочное дело?

- Пришел поглядеть на тебя.

- И-и... Семка сказал, чтоб пулей летела. И я, глупая... - Леля обняла его за шею, привлекла к себе. - Смотри. Что-нибудь видно? Нет? - отступила, звонко засмеялась.- Глядеть надо засветло.

"Что она делает?" - он чуть не крикнул.

- Место выбрал для rendez-vous. В луже...

- Так теперь же всюду лужи...

- Видно, что давно не был на аэродроме.

- Целую неделю не высовывался из Куликов.

- Пойдем к столовке. Там хоть воды нет, - сказала она доброжелательно.

Степанов взял ее под руку. Наклонился и поцеловал. Леля вырвалась.

- Алеша, ты что это?

- Я серьезно...

Степанов сделал то, что давно собирался сделать. И вышло как раз хорошо такая темень кругом... Будь что будет!

- Товарищ старший лейтенант, не очень-то разбрасывайся поцелуями, - сказала она громко.

- Когда это твой старший лейтенант разбрасывался поцелуями? Где ты видела? Он опять взял ее под руку, однако Леля выскользнула.

- Если позвал для этого, то предупреждаю...

- Нет, нет...

- Тогда пойдем,- мирно сказала она.

Вышли на пригорок за стоянками второй эскадрильи. Здесь и в самом деле было суше. Идти было легко.

- Почему ты такая, Леля?

- Какая это "такая"?

Степанов нашел в темноте ее руку, задержал в своей.

- Я к тебе всей душой, а ты...

- А разве я к тебе без души?

- Не то... Совсем не то, - сказал он. - Не могу я без тебя... Люблю...

Ему показалось, что темень вдруг поредела, и он увидел ее фигурку, кусты рядом.

Леля высвободила руку, отступила на шаг. И не видно ее совсем. Слышны только шаги.

Степанов похолодел.

- Когда я приехала в полк,- сказала она,- ты сразу обратил на меня внимание. Думаешь, я не видела? Правда же? Другая была бы на седьмом небе. Летчик! Такой парень! А я не обрадовалась, а испугалась. Ночами мучилась, думала. Ну разве я тебе пара?

- Нет-нет...

- Слушай дальше. Верю - любишь. Однако пройдет время, одумаешься, запоешь иначе. Не такая уж я красивая. Боюсь даже представить рядом с собой такого красавца. Героя. Старшего лейтенанта. Командира звена. Какая же это пара, когда муж - картинка, а жена... - она перевела дух.- А красавиц теперь всюду полно. Отобьют...

- Помолчи. Не говори так!

- Нет. Молчать не буду. Ты, может быть, подумал, что у меня где-то кавалер есть. Да? Ну, скажи?.. Таиться перед тобой не хочу. Когда кончала школу, в нашем классе был парень, к которому я тянулась. Такой милый, такой чуткий, разговорчивый, что поискать! Весной гуляли на берегу Сожа, строили планы, что будем делать, когда кончим школу. Он хотел пойти в медицинский институт, а я - в институт иностранных языков. Так и сделали. Наши мечты сбылись. Проучилась в Москве год. И тут началась война. Мы поехали в Гомель, вступили в комсомольский истребительный батальон. Парень тот погиб в бою с десантом. И мне жить не хотелось без него... Но, как видишь,- живу... Только теперья думаю, что зря пошла в институт иностранных языков. Кому нужен французский язык, который я изучала? Надо было учиться воевать. Вот что теперь надо!

Леля замолчала. Молчал и он. Так и шли в темноте.

- Я уважаю тебя, как хорошего товарища, храброго летчика. Может быть, уважаю больше, чем других, потому что много о тебе думала. Все это так. А любить... Никого я уже не полюблю. Не хочу быть с тобой несчастной. Пойми меня и не обижайся. До свиданья.

Ее шаги затихли вдали. Степанов остался один. В ушах все еще звучал ее голос, а в голове, на удивление, ни одной мысли. Не за что было зацепиться, чтобы хоть как-нибудь поправить душевное равновесие.

"Лопух! - ядовито засмеялся он.- Так тебе и надо!"

И правда, что-то у него не ладится с девчатами. Снова припомнил Клаву, выпускной вечер в школе. Он тогда первый раз отважился проводить ее домой. Шли, точно плыли, по сонной улице. Остановились у калитки. Была темная, душная ночь. Ни месяца, ни звезд... Шептались и смеялись, и когда он обнял Клаву, она, задыхаясь, задрожала, как от холода, и стала клониться к нему. Он испугался и осторожно посадил ее на лавку... Нащупал застежки блузки, начал осторожно расстегивать их. Вдруг Клава вскочила на ноги и бросилась во двор...

Уже в авиационной школе, ожидая на старте полетов, курсанты однажды рассказывали самые интимные случаи из жизни. Один за другим. По кругу. Дошла очередь и до Степанова. Он рассказал про этот вечер.

- Клава не девка - огонь, - заметил сосед. - А вот ты...

И никто не попрекнул, не засмеялся, только все почему-то задумались. Сейчас тоже вон как получилось. И удивительно, на Лелю он не обиделся, его тянуло к ней еще бсльше.

Как же быть теперь?

Кажется, у Степанова никогда не было таких трудных раздумий. Прикинул так, подумал этак. Ни до чего не додумался. Расстроенный, недовольный, но не обиженный, с трудом выбрался в темноте на тропинку, что вела на КП.

"Таким разводьем пришел сюда,- думал он.- Однако ради Лели и сто километров пробежишь!"

Недалеко от КП остановился. На лугу тихо булькала вода.

О том, чтобы добраться до Куликов, нечего было и думать, и Степанов решил податься в землянку к механикам. Повернул в свою эскадрилью, остановился, прислушался.

Послышались шаги по грязи, потом увидел, как среди кустов блеснул тонкий луч электрического фонарика. Кто бы это?

Шаги приближались. Луч блеснул уже на тропинке, задержался на сапогах и вдруг ослепил его.

- Командир? - удивился Кривохиж. - Как попал в этот район? В тумане?

- Прокладываем новые маршруты.

- Отлично! - обрадовался Кривохиж.- Теперь куда?

- В Кулики.

Кривохиж осветил тропинку.

- Сегодня я буду ведущим.

17

- Где наш командир БАО? - злился Пищиков, стоя в конце взлетной полосы. Он придирчиво оглядел гладко укатанный катками грунт, качнулся на стройных ногах. Влажная земля под ним заходила, как живая. - Чем он занимается?

Неизвестно откуда взявшись, перед ним вырос командир аэродромной роты старший лейтенант Задора, коренастый шустрый офицер. Бойко доложил:

- Командир поехал на станцию. Боеприпасы прибыли.

Злость на командира БАО как-то сразу прошла. Пищиков уважал старшего лейтенанта. За всю зиму не было случая, когда бы взлетная полоса не была подготовлена вовремя. Никто не знал, когда Задора отдыхает, когда ест, однако в какое бы время Пищиков ни приехал на аэродром, командир аэродромной роты встречал его на полосе и, топчась в обмерзлых валенках, показывал свою работу, спрашивал, что еще надо сделать.

- Вчера я приказал командиру БАО проложить здесь дренаж. - Топал ногами Пищиков, показывая Задоре, какой слабый грунт в этом конце аэродрома. - Кто будет выполнять мой приказ?

- Командир ничего мне не передавал, - вытянувшись, сказал Задора. - Я сейчас же сделаю... - Он повернулся на каблуках.

- Подожди, - остановил его Пищиков. - Вдвоем подумаем, как лучше сделать.

Они подошли к кустам. Оглянувшись назад, Пищиков подумал, что если бы подсохли эти пятьдесят метров полосы, то лучшего полевого аэродрома не найти во всей округе. И сейчас с этой полосы по тревоге могут взлететь натренированные летчики. А вот сесть... Молодой летчик не сядет... И ждать нельзя. Мало ли что может случиться. Никто не гарантирован от того, что телеграф не принесет приказ взлетать и не идти, скажем, на прикрытие наших боевых порядков... А командир БАО поехал за боеприпасами. Выбрал время! Ночью надо ездить.

- Дадут задачу на вылет, и мы с тобой, Задора, пропали, - сказал Пищиков.

- Не пропадем, товарищ подполковник. - Задора показал в другой конец взлетной полосы. - Я подсушил там поле, а вчера перед вечером прошлись катками, и теперь в ту сторону полоса будет длиннее на семьдесят метров. Посмотрите. Если все хорошо и вам понравится, я поставлю флажки, и летайте на здоровье.

- Посмотрим.

Шли по полосе зигзагами, внимательно проверяли грунт. Наконец остановились на том месте, где вчера работал Задора. Земля хорошо подсохла.

Пищиков радостно поглядел на старшего лейтенанта, однако, увидев за краем полосы канаву, вдруг нахмурился.

- Такой отличный аэродромщик и не доглядел,- показал взглядом на канаву. - Что это?

- Нарочно сделал, чтобы скорее высохло.

Пищиков прошел по наращенному участку до конца, оглянулся.

- Канаву засыпать. Конец полосы обозначить елками...

- У меня известь есть. Посыплю с двух сторон, как нарисую.

- Действуйте!

Задора побежал в роту. Пищиков возвращался на КП серединой взлетной полосы. Теплый ветерок ласкал лицо. Пищиков смотрел на небо и радовался, что теперь ему не страшны никакие приказы. В любой момент можно поднять и посадить на эту полосу целый полк. Молодец, Задора! Постарался!

С высоты лилась бесконечная песня невидимых жаворонков.

Пищиков остановился против КП. Радостно вздохнул. Увидел Михолапа на тропке возле штабной землянки, помахал ему рукой.

- Летчиков ко мне!

- Всех?

- И дежурного подменить.

Через две минуты летчики были возле него.

- На машину! - Пищиков показал на дежурный "ГАЗ". - На смотрины поедем...

Выехали в южный конец аэродрома. Солдаты Задоры успели уже заровнять канаву. Обозначали известью поперечную линию.

Машина остановилась. Из кабины выглянул Пищиков:

- Все смотрите. Это начало взлетной полосы.. - и мимо свернутых полотнищ "Т" повез летчиков в другой конец аэродрома, где распоряжался сам Задора.- А конец здесь. Вот вам полоса...

- Нормально - отозвался из кузова Сверчков.

- За белой чертой надо поставить елки, - добавил Ражников. - Для предостережения и ориентации. Дальше выкатываться небезопасно.

Летчики поняли, что наконец кончилось время, когда они "загорали" в землянках, не зная временами, к чему приложить руки. Пришла новая пора.

И все почему-то разом заговорили, что Задора молодец - так неожиданно и так хорошо подготовил полосу, перебивали один другого, догадываясь, что командир полка, наверное, уже задумал что-то такое, чего раньше не бывало.

Между тем машина повернула, проехала вдоль стоянки второй эскадрильи и остановилась возле КП. Пищиков вылез из кабины, отошел в сторону, отыскивая взглядом капитана Мохарта.

- Будем дежурить, - сказал он, когда Мохарт подошел к нему. - Посадите звено в готовность номер два.

- Одну пару посажу в готовность номер один, - прогудел Мохарт. - Вторую - в готовность номер два.

- Еще лучше!

Мохарт понимал, для чего это требуется. Недавно он читал приказ по фронту. В нем говорилось о подвозе боеприпасов и горючего. Приказывалось: истребительной авиации прикрыть фронтовые и армейские тылы от разведывательных самолетов противника. Разведчиков, которые проникли на нашу территорию, обратно за линию фронта не выпускать. Тогда взлетная полоса здесь, на полевом аэродроме, была грязная, вязкая. Приказ выполняли армейские полки, которые стояли на аэродромах с бетонными посадочными полосами, и истребители противовоздушной обороны.

Теперь иное дело. И их полк готов прикрывать небо фронта.

Мохарт позвал Степанова и, передав приказ, остался с Ражниковым. Только завел с ним разговор, как увидел, что его первое звено быстро направилось от землянок к самолетам. Степанов с Кривохижем на ходу надевали шлемофоны; скоро они исчезли за капонирами.

В звонкой тишине солнечного утра вдруг выстрелил, выбросив синий дымок, один мотор. Его сразу же поддержали другие. Через минуту четыре мотора взвыли на высокой ноте, и полевой аэродром пробудился.

Первое звено эскадрильи Мохарта опробовало моторы. Порядок!

Не успело стихнуть эхо, как с КП вышел майор Синявский. Глянул на запад.

- Лазарь Трофимович, прошу...

- К вашим услугам, Петр Фомич, - сказал штурман Ражников, продолжая разговаривать с Мохартом.

- Полетим...

Оставив Мохарта, Ражников подбежал к Синявскому.

- Далеко?

Держа перед собой планшет, Синявский показал на карте за линию фронта.

- Посмотрим, что делается здесь, потом вот здесь, и облетаем район.

- Петр Фомич, вот это задача!

Ражников обеими руками схватил планшет, что висел у него на боку, и присел к столу.

- Проложим маршрутик. Сначала... - красным карандашом обвел пункт за линией фронта.- Сюда... - под линейку проложил линии от своего аэродрома, сделав соответственно надписи в градусах. - Все готово!

Не был бы Ражников штурманом ш любил карту и красиво чертил на ней маршруты.

- Возьмите меня,- попросился Мохарт.

Синявский подкрутил усы.

- У тебя эскадрилья. Кто ею будет командовать? Это мы с Лазарем Трофимовичем управленцы... - Синявский глянул на небо. - Ясно?

Оба помахали Мохарту руками и двинулись на стоянки. Взревели моторы, рассыпая гул за капонирами, потом один за другим выбежали на старт два самолета.

Солдат-стартер, стоя возле "Т", поднял белый флажок и задержал его в вытянутой руке. Пожалуйста, взлетайте!

Назад от самолетов понеслись бурые клубы пыли. Гул моторов все отдалялся и почти затих. А когда самолеты снова стали видны над пыльным облаком, то были уже далеко над полями, возле самых Куликов. Скоро они исчезли вдали.

Пищиков вышел из КП, сел за столик, на котором лежал выносной микрофон радиостанции.

- Орел ноль два, как меня слышите? Прием! - сказал в микрофон.

- Слышу отлично! - ответил Синявский.

Пищиков подпер подбородок руками, глянул вдаль полосы. Что ж, oн, Пищиков, первым в дивизии, как говорят, оторвался от земли. Пара его самолетов давно в воздухе и, наверное, уже за линией фронта. Надо поглядеть, что делается на полевых аэродромах противника, на передовой, на дорогах. Каждому летчику необходим облет своего района после того, как растаял снег. Зимний ландшафт не похож на весенний или летний. Значит, надо всем летать и летать.

Сегодня первый шаг после зимних боев!

Пищиков сдвинул фуражку на затылок. Левее Куликов, за черными полями, увидел тонкую светло-синюю полоску горизонта. В той стороне стационарный вражеский аэродром Балбасово.

Ему хотелось совершить сегодня первый боевой вылет, и именно на Балбасово. Жмурясь от солнца, представил, как он мгновенно свалился бы на стоянки вражеских самолетов и ударил бы по ним из пушек.

Вздохнул от того, что Дичковский не разрешил. Понимал, что надо беречь силы полка и умело командовать. Коварной тактике фашистских асов противопоставить свою тактику. И ударить! Как следует ударить!

Сидя за столиком, успокаивал себя тем, что если не он полетел, то полетели все же Синявский и Ражников. А им он верил, как самому себе, и, собственно говоря, мысленно был с ними. За линией фронта они сделают все так, как сделал бы это он сам.

Стрелка часов отсчитала сорок минут.

Поглядывая на черные поля за стоянками. Пищиков снова взялся за микрофон.

- Орел ноль два, как дела? Прием!

- Все по плану. Идем домой, - ответил Синявский.

Пищиков поднялся из-за стола. Данные разведки придется передавать в штаб дивизии. Оттуда они пойдут выше. А что, если генерал Костин поинтересуется, кто приказал лететь за линию фронта?

Пройдя по тропинке, Пищиков махнул рукой. Э, доложим, что при облете района отклонились. А если отклонились, то что-то же видели за линией фронта. Вот и все!

Пищиков услыхал знакомый гул мотора. Самолеты спикировали и пошли на посадку.

Пищиков бросил фуражку на стол. Заложив одну руку за спину, внимательно вглядывался, как машины вышли на линию, слаженно спланировали к белому "Т", одновременно коснулись колесами полосы и будто бы нехотя побежали дальше.

- Посадочка!

Пищиков надел фуражку, прошелся возле стола. Он думал, какую эскадрилью выпустить в воздух первой, чтобы сегодня же облетать район.

Вскоре пришли Синявский и Ражников. Бросили на лавку шлемофоны, переглянулись.

- Слушаю вас. - Пищиков склонился над планшетом Синявского.

- На этих аэродромах, - замполит показал два пункта, - ничего нет. Ни техники, ни людей. Однако взлетные полосы подготовлены. В Кучине ходит один трактор. Ровняет поле. А вот отсюда со станции, - показал маленькую станцию западнее Орши, - как только мы показались, сразу ударили зенитки. На станции дымят три паровоза, много вагонов. На этих дорогах, на шоссе - никакого движения. На передовой тишина. - Синявский повел пальцем по карте теперь уже на нашей территории. - Зато на этих дорогах, как на Невском в праздничный день. Машины, танки, люди. Наверное, идет передислокация частей. Все.

Пищиков глянул на Ражникова. У штурмана на лоб упала черная курчавая прядь волос.

- В воздухе спокойно, - сказал он. - Теперь наш район очень характерен. Заблудиться трудно. Колено реки хорошо видно с трех тысяч. После зимы надо дать летчикам осмотреться.

- Будем летать, - кивнул Пищиков. - Такой день! Кстати, кого из командиров эскадрильи выпустить первым?

- Может, Жука? - посоветовал Синявский.

- Да, можно начать с его эскадрильи, - согласился Пищиков.

С поля чуть-чуть дул ветерок. Верхушки кустов в конце аэродрома трепетали в волнистом, как расплавленное стекло, мареве. Пищиков повернулся, посмотрел на запад.

- Смотрите, разведчик!

Синявский и Ражников оглянулись и замерли на месте. Над железной дорогой с запада на восток на большой высоте плыл немецкий бомбардировщик "Хейнкель-111". Его сразу узнали по характерному силуэту. Звука моторов пока что не было слышно.

- Вот он и сфотографирует передислокацию, какую мы видели на наших дорогах.

- Петр Фомич, перехватим? - Ражников взял с лавки шлемофон, заторопился.- Бежим!

- Пока ваши машины заправят да пока вы наберете высоту, фриц помахает вам из-за Рославля. Попросим наше дежурное звено... - Пищиков взял со стола микрофон. - Орел ноль пять, на Смоленск пошел разведчик "Хейнкель-111"...

- Наконец Бог послал кусок сыру,- послышался в микрофоне голос Степанова.- Иду парой!

- Повторяю: разведчик! С нашей территории не выпускать! Как поняли?

- Все понял. Прием! - прокричал в микрофон Степанов, и тут же со стоянок первой эскадрильи донесся дружный гул моторов.

Самолеты выскочили на высоту, дали полный газ и против старта пошли на взлет. Пищиков схватил микрофон, однако отчитать Степанова за то, что взлетел не в ту сторону, уже не успел. Самолеты были в воздухе и вскоре исчезли с глаз.

"Хейнкель" же держал курс строго на восток. В сторону Смоленска. Силуэт самолета все еще отчетливо вырисовывался в белесой вышине.

Как Пищиков ни вглядывался в небо над лесом, а своих самолетов нигде не нашел. Точно в воду канули.

Недовольно нахмурился, отошел от стола, а когда снова повернулся лицом к востоку, увидел, что Смоленск встретил разведчика плотным огнем тяжелой зенитной артиллерии. Казалось, кто-то воткнул в горизонт громадный букет. Из-за синего марева не видно стебельков, а вот цветы... Расцвели они, пышные, черно-серые...Разрывы снарядов вспыхивали, округляя этот своеобразный букет. Он зонтом поднялся над городом.

Разведчик изменил высоту и стал обходить город с севера. Потянул за собой белый-белый след, который называется инверсией. Вот уже он повернул на юг.

- Орел ноль пять, видите цель? - сердито крикнул в микрофон Пищиков.

- Иду на цель! Прием! - в тот же миг послышался голос Степанова.

Пищиков положил микрофон на стол. Прошелся возле стола, а когда глянул в сторону Смоленска, то выше разрывов зенитных снарядов заметил две параллельные ниточки инверсии. Они образовали петлю над городом и потянулись на юг. Хотя истребителей Пищиков и не увидел, был уверен, что это она, его пара самолетов, оставила след в вышине.

Разведчик пошел на юг, а потом под прямым углом повернул на запад со снижением, уже не оставляя белого следа. Его силуэт вырисовывался яснее и яснее. Две тонкие параллельные линии, которые было оборвались, вдруг снова показались. Они тянулись сверху к разведчику. Все ближе, ближе... Вот блеснуло пламя, и "хейнкель" задымил.

- Горит! - крикнул Ражников. - Степанов атаковал!

В этот момент разведчик стал на крыло, почти отвесно пошел вниз и - удивительно! - сбил пламя с мотора. Выровнялся и, переваливаясь с крыла на крыло, со снижением на скорости потянулся на запад.

Две линии инверсии оборвались, но теперь уже видны были две коричневые точки, которые неотступно следовали за разведчиком. Он вниз - и они за ним, он бросается с крыла на крыло, а они сидят у него в хвосте.

- Посмотрите, что он делает! - крикнул Ражников, увидев, что разведчик опять спикировал метров на пятьсот. - Ас! С таким и потягаться не стыдно!

Две точки двигались за вражеским самолетом, как привязанные, и дали следующий залп. "Хейнкель" снова задымил, вертко лег на крыло, потом перевалился на другое и косо пошел вниз.

Пищиков считал, что это уже конец. Однако разведчик, сбив с мотора пламя, и на этот раз выровнялся и на повышенной скорости продолжал удирать. С него вдруг капнула черная капля. Через несколько секунд над ней распустился парашют.

- Припекло!

Истребители ударили еще.

Др-р! Др-р! - послышались приглушенные расстоянием короткие очереди пушек.

Разведчик дымом вычертил огромную черную дугу. По нему опять ударили, и в воздухе гулко бабахнуло.

- Взорвались баки! - крикнул Ражников.

С деформированными взрывом плоскостями, похожий на рака "хейнкель" медленно кувыркнулся через голову и полетел вниз. Завыл протяжно на низкой-низкой ноте. От этого пронзительного воя, казалось, затрепетали березки возле КП и трава на обочине тропинки.

Га-ах!

Над полями за аэродромом опустились низко-низко истребители и пошли по кругу.

Пищиков занес руку на затылок, поддерживая фуражку. Наблюдал, как кружат его хлопцы.

- Вот это работка! Высший класс,- сказал он.

На гребнях капониров стояли механики, техники. Махали руками истребителям, которые парой планировали на посадку.

18

Парашюты... Парашюты... Один, другой, третий... Много.

И все с малиновым оттенком. Значит, немецкие. Они выскакивали, как мыльные пузыри, из-за синего гребешка леса и быстро поднимались прямо к облакам. Потом что-то монотонно, но сильно заревело, как тот вчерашний "хейнкель", которого сбил Степанов.

Пищиков проснулся, глянул в окно. По улице прошла грузовая машина.

Над койкой на стене неслышно трепетал солнечный зайчик.

Пищиков встал, оделся, походил возле речки за хатой и поехал на аэродром.

Обошел взлетную полосу, постоял возле своего самолета.

Над аэродромом показался "лимузин" Дичковского. Пищиков удивился. Наверное, что-то случилось, если командир дивизии прилетел в такую рань.

Приземлившись, генерал Дичковский быстро отрулил с полосы на тропинку, чего раньше никогда не делал. Забросил на плечо планшет, пружинисто соскочил на землю.

- Пищиков, где летчики?

- Вон едут,- Пищиков показал на дорогу в Кулики. На ней уже хорошо была видна машина с летчиками.

- Отлично! Пойдем на КП.

Пошли по гладкой тропинке. Генерал сегодня был разговорчивым. Сообщил приятную новость. Из их, Западного, фронта образовано два - второй и третий. И каждый из них - Белорусский! Первый Белорусский фронт выделился раньше.

Пищиков на секунду остановился. Так вот что означает движение на дорогах, о чем вчера докладывали Синявский и Ражников! Значит, действительно происходит передислокация частей новых фронтов. Не может быть, чтобы это так или иначе не коснулось их, авиаторов.

- Новый командующий фронтом, говорят, на передовой в каждый батальон заглядывает, - сказал Дичковский. - Все, можно сказать, щупает собственными руками,

- Ого! А у нас есть перемены?

Дичковский только пожал плечами.

- Вчера разговаривал с генералом Снегиревым. Он ничего не говорил.

- Значит, статус кво,- глухо отозвался Пищиков. - На юге Крым очистили, а мы...

Дичковский промолчал.

Зайдя в класс на КП, он снял шлемофон.

- Неси карту,- попросил командир полка. - Только побыстрее. Ну вот... Развертывай. Командующий фронтом хочет знать, сколько у противника самолетов на этих аэродромах!

Дичковский провел пальцем по карте на запад от Орши и где-то за Минском остановился.

- Что? - генерал заметил, что Пищиков удивленными прикусил губу.- Не верится? Ничего! Еще не то будет! - И уже тоном приказа добавил: - Подсчитать самолетный парк немцев здесь, здесь, - ткнул пальцем в четыре пункта, - и в одиннадцать ноль-ноль доложить.

Склонившись над картой, Пищиков прикинул расстояние, обратил внимание на характерные ориентиры по маршруту и сдвинул фуражку на затылок. Услыхал гулкие удары сердца. Здорово! С такой дерзкой задачей и так далеко его летчики еще не летали.

- Кто пойдет? - Дичковский посмотрел в глаза Пищикову, когда тот оторвался от карты и как-то сразу подтянулся.

- Разрешите мне, товарищ генерал.- Пищикова захватил полет, он уже им жил.

- Не разрешаю.

Пищиков опустил руки, смутился. Дичковский укоризненно посмотрел на него.

- Неужели у тебя нет людей?

- Люди есть. Целый полк, - тихо и как-то суховато ответил Пищиков. - Однако, товарищ генерал, я тоже человек.

- Ты командир полка. Давай летчика.

- Можно послать Сверчкова, Ражникова...

- Сверчкова? Не подходит - командир эскадрильи. Ражникова? - Дичковский задумался.- Отставить! Знаешь что, не будем гадать. Пошлем Степанова.

- Можно и Степанова.

- Зови его сюда.

Едва Дичковский успел еще раз просмотреть на карте маршрут полета, прикинуть, как лучше подобраться к самому дальнему вражескому аэродрому, в класс твердым шагом вошли Степанов и его ведомый Кривохиж.

Степанов был в новенькой гимнастерке, в галифе, в залихватски сдвинутой набекрень фуражке. Подтянутый, аккуратный, стройный. Лицо его загорело до горчичного цвета. Казалось, пришел не по вызову генерала, а на свидание с любимой. Но так только казалось. Внимательными глазами Степанов посмотрел на карту.

За ним стоял Кривохиж. Выше ростом и шире в плечах, немного настороженный. Его и весенний загар не очень-то брал. На прозрачно-розовый румянец щек легла тонкая коричневая тень. Большие серые глаза вопросительно глядели то на командира полка, то на генерала. Он понимал, что позвали их сюда неспроста.

Пожимая руку Степанову, Дичковский подмигнул:

- Как вчерашний "хейнкель"?

- Лежит, товарищ генерал. Между прочим, приятно охотиться на такого разведчика и бомбардира.

Дичковский поздоровался с Кривохижем, а Степанов рассказывал:

- Первый раз видел, что на "хейнкеле" можно так пилотировать! Перекладывал с плоскости на плоскость, пикировал отвесно метров на девятьсот, а то и больше... Любой истребитель позавидует!

Дичковский оглядел летчиков. От их присутствия будто посветлело в классе.

- Когда приспичит, так не только с плоскости на плоскость станешь бросать, - на спину ляжешь, лишь бы улизнуть...

Генерал ходил по классу, потом остановился возле окна. Не сводил глаз со Степанова. Беспокоился: а справится ли он с задачей? Залететь, можно сказать, в самое логово противника - залетит. Если и драться придется, на него тоже можно положиться. Ну, так что ж? Сделаем рискованный шаг!

Генерал пригласил летчиков к столу. Подробно объяснил, что им сейчас надо будет сделать. Ставил палец на кружок, обозначающий немецкий аэродром, рассказывал, какая там полоса, какие подходы, где предположительно может стоять зенитная артиллерия.

Степанов согнул указательный палец. Средняя косточка у него как раз три сантиметра. Он быстро измерил этой косточкой расстояние на карте, какое-то время думал. Потом посмотрел генералу в глаза.

- Сделаем. Только горючего маловато. Надо же туда и обратно.

- Как это маловато? Хватит.

- На полет хватит. А если бой?

Дичковский помахал пальцем перед самым носом Степанова.

- Бой? Ни в коем случае!

- А что делать, если придем, скажем, туда, а навстречу выскочит парочка "фоккеров"? Добрый день! Или благородно помахать им ручкой: мол, адью!

Тень от генеральской головы закачалась на освещенной солнцем карте.

- Ни-ни... Я вас посылаю в разведку, а не на охоту. Ясно?

Степанов удивленно глянул на Дичковского. Боже мой, что стало с его любимым генералом? Человек, который столько его учил, муштровал, показывал, как надо драться в воздухе, сейчас запрещает вступать в бой с "фоккерами". Тут что-то не то. Поправил фуражку, задумался. Генерал приказал ему, своему подчиненному, не вступать в бой с вражескими истребителями... Перевел взгляд на Пищикова. Командир полка с олимпийским спокойствием разглядывал на карте район западнее Минска.

- Вам нужно пройти по всем этим аэродромам, подсчитать машины. Запомнить все, что где видели, и домой, - объяснил Дичковский. - Ни в коем случае не вступать в бой с истребителями противника. Сами будут лезть в прицел - уклоняться. Сведения, которые вы будете везти, дороже какого-нибудь задрипанного "фоккера".

Истребитель уклоняется от боя! Покачивая головой, Степанов внимательно смотрел на пункты, которые на карте были обведены карандашом. Тяжелая задача... И тут же он внезапно повеселел, оглянулся. Кивнул Кривохижу и, взяв планшет, зашуршал листами своей карты, оглядывая ее так, чтобы на виду был весь маршрут полета. Помог Кривохижу сложить карту. Обозначил курс, проследил, как это сделает ведомый.

- Мы готовы,- доложил генералу.

- Может, один пойдешь?

- Товарищ генерал, только вдвоем. Как говорится, или голова в кустах, или грудь в крестах.

- Как пойдете?

- Рванем на запад по прямой линии, а оттуда назад. Вот и все! - Степанов посмотрел на Дичковского и, заметив разочарование на его лице, удивился.

- Все? Не думаю, - генерал отрицательно покачал головой. - Как только вы с Балбасово возьмете курс на запад, со следующего аэродрома поднимутся и встретят вас истребители. Боя тогда не миновать. Чем дальше будете идти, тем больше привлечете к себе "фоккеров". Где гарантия, что вы победите? Нет, этот вариант не подходит.

Пищиков ладонью разгладил карту на столе. На зеленом поле до самого Минска провел пальцем линию параллельно магистрали.

- А я сделал бы вот так. На высоте прошел бы над этими лесами сквозь туман и облачность вплоть до этого населенного пункта. Спикировал бы, и продвигаясь на восток с южной стороны, посчитал бы самолеты вот тут...

- А тут, - Степанов показал аэродром, который находился на восток от пальца Пищикова,- вас встретили бы "фоккеры".

- Вы можете меня выслушать до конца? - Пищиков снисходительно глянул на Степанова, прощая ему такую вольность. - Я же и говорю, что залететь надо к самому дальнему аэродрому противника на высоте, снизиться, разведать аэродром и подаваться на север. На другой аэродром заходить также с юга. Аэродромы рассматривать с солнечной стороны. Лучше видно.

Дичковский одобрил план Пищикова, пожелал летчикам успехов.

Выйдя из класса, Степанов через три минуты вскочил на левое крыло самолета. Встряхнул лямки парашюта и, забросив их за плечи, посмотрел на аэродром.

Какое чудо! Из густого синего марева поднимались черные пригорки. Очертания деревни как-то расплылись. Чуть-чуть дышал ветерок. Глянул на солнце. Оно пряталось где-то среди высоких мелких облачков, подернутых синевой.

Щелкнув замками лямок, Степанов оперся о борта кабины. Улыбнулся. Вот и стал он не истребителем, а так себе - разведчиком...

Потрогал пальцем красную пятиконечную звезду за кабиной на фюзеляже. Таких звездочек у него девятнадцать - столько же, сколько сбил самолетов.

Приподнявшись на руках, сел в кабину. Посмотрел на зеленые березки и синие елкй на краю капонира. Всей грудью вдохнул густой пахучий воздух.

Над головой с легким треском закрылся фонарь. С этого момента Степанов ни о чем не думал. Руки машинально переходили с рычагов на кнопки... Мотор послушно взревел. Самолет выбежал со стоянки...

Мелькнули солдат-стартер, капониры. Проваливаясь в туман, быстро отдалялась, земля.

- Орел ноль пять, подтянись, - сказал Степанов. - Как понял?

- Ясно.

Увидев, что ведомый подошел на размах крыла, похвалил.

- Отлично!

Высота все время росла. Далеко внизу в фиолетовой синеве проплыли маленькие серебристые, как плотвички в воде, облачка, а за ними проглядывали поля, паутина полевых дорог, железнодорожные линии. Потом пошли леса, леса. Пять-десять минут летели над темно-зелеными просторами, потом впереди блеснуло, как бутылочное стекло, продолговатое озеро. Степанов перевел взгляд на карту в планшете. Все правильно. А вон другое озеро, поменьше, темно-синее... Еще дальше впереди с севера на юг, извиваясь, как уж, синела река. Березина!

Степанов все чаще и чаще бросал взгляд далеко за конец левого крыла. Там, в разрывах облаков, виднелись освещенные солнцем маленькие домики. Сверился с картой. Так и не понял, что это за населенный пункт. Удивительно, почему он не узнал его?

Для него, истребителя, до сегодняшнего дня дороги, станции, речки, населенные пункты были только фоном для ориентации в полете. Никогда он к этому фону особенноне присматривался. А теперь, залетев в такие далекие тылы противника, часто сверял местность с картой в планшете, лежащем на коленях. Многие населенные пункты, дороги узнавал издалека, с ходу, будто уже летал здесь когда-то.

С благодарностью вспомнились занятия капитана Ражникова по штурманской подготовке. Когда из-за плохой погоды зимой не летали, штурман изучал с летчиками немую карту, все характерное в районе Витебск - Лида - Слуцк - Горки. Иной раз добирались даже до самого Бреста. Тогда некоторые летчики говорили, что, мол, Ражников спешит на запад... Остряки тут же подкололи Степанова: "Ражников тянется к Лиде, а Степанов к Леле".

Смешки смешками, а выходило так, что город Лида уже не за горами. Возьми курс на Ивенец - слева увидишь колено Немана, а впереди на перекрестке четырех железнодорожных линий выплывет Лида.

Леля... Не может Степанов выкинуть ее из головы, забыть...

Задумался, отодвинул импровизированную шторку в кабине. С фотографии ему улыбалась Леля. Степанов вглядывался в ее лицо, рассматривал прядь волос, которую ветром сбросило на лоб. Под сердцем потеплело. Сжал ручку управления, зажмурился на мгновенье. Мотор гудел ровно, без натуги.

Летчик, выше голову! Не место для раздумий и мечтаний!

Степанов бросил взгляд за борт. Среди облаков заметил самолеты песочного цвета. На северо-восток очень близко проскочили два "фоккера". Отчетливо были видны черные кресты на фюзеляжах и свастика на килях. Немцам, конечно, и в голову не пришло подвернуть немного и посмотреть, кто это летит на запад. Они, безусловно, приняли Степанова и Кривохижа за своих. Кто иной может еще здесь летать?

Степанов весь как-то напрягся. Не успел даже испугаться. Пронесло!

Посмотрев внимательно вперед, снял предохранитель с гашетки. А вдруг "фоккеры" вернутся. Тогда...

- Видел, кто справа прошел?

- Видел...

Впереди и ниже показались редкие облачка. На левый конец крыла наплыл городок.

- Не твой Слуцк?

- Логойск, - ответил Кривохиж.

Разговор немного успокоил Степанова. Ведомый следит за воздухом и неплохо ориентируется. И не удивительно - летели, можно сказать, на его родину.

Молчали.

С левой стороны на горизонте, под ярким солнцем, начал выплывать большой город. Степанов посмотрел на карту, покосился за борт. Минск!

Степанов невольно подался вперед, чтобы посмотреть, что еще покажется на горизонте, и почувствовал, что его движения связывают плечевые ремни. Тотчас же расстегнул их. Свободно повернулся в кабине, оглянулся назад, посмотрел на ведомого.

"Кривохиж держится, как бог",-- с удовлетворением подумал он и поправил сползший с колена планшет.

Откинулся на бронеспинку.

На западе хорошо был виден горизонт. Маячил крохотный ветряк возле леса, а вон и хатки рассыпались цепочкой. Значит, здесь туман реже, чем над Куликами, и их издалека могут заметить.

Хорошо просматривалась дорога из Минска на запад. На светло-серой ленте шоссе чернели квадратики. Машины или танки? Трудно было сказать, что это, потому что с такой высоты раньше их не видел. Механически принялся считать. Насчитал шестьдесят и бросил.

Город уже весь выплыл. Степанов никогда над ним не летал, и теперь, с высоты, разглядывал его. Центр как бы расплывался. Значит, там все разрушено. Пусто!

Степанов закусил губу, крепче сжал ручку управления. На лице выступил пот...

Остались позади последние строения города. Степанов поднял голову. Очень далеко впереди, просматривалась сплошная зелень. Лес. Над ним в нескольких местах поднимался черный дым. Что они, немцы, леса жгут? Раздумывать над этим не было времени.

- Внимание! - приказал ведомому. - Пикируем!

- Понял...

Степанов тронул ручку управления от себя вперед. Земля повернулась вправо и понеслась навстречу.

В три приема они спикировали над полями. Хорошо видели полоски, крестьян за плугом. Те попадали на землю. Потом поднялись и замахали руками.

Над широким полем повернули на юг. Пересекли одну линию железной дороги, скоро увидели другую и, миновав третью, попит на восток. Еще ниже прижали самолеты к земле и выскочили на аэродром Петровичи. Полный порядок. Тишина и покой. С обеих сторон от взлетной полосы выстроились "хейнкели". Некоторые были раскапочены. Сновали тягачи, ходили люди. Они даже не обратили внимания на самолеты в небе. Очутившись над краем аэродрома, Степанов увидел, что только теперь люди стали прятаться. Вот когда сообразили!

Степанов насчитал сорок две машины. Больше здесь делать было нечего, и он повернул на север. Потом, сделав огромную петлю, бросился на юг. Летели почти над самыми крышами домов и неожиданно появились над минским аэродромом. И здесь тишина. Увидел двадцать семь двухмоторных бомбардировщиков. Три транспортника стояли ближе к зданию, за ними виднелись четыре мотылька -- самолеты связи "физлер-шторх".

Очутившись на окраине города, повернули, описывая дугу, сначала на восток, потом на север. Не рассчитав немного, Степанов на этот раз прошел по центру Дугинского аэродрома. Здесь готовились к вылету двадцать три двухмоторных бомбардировщика. Люди от самолетов горохом посыпались в разные стороны.

"Если разбегаются, то уже где-то побывали под обстрелом наших самолетов", - подумал Степанов.

Низко-низко пересек шоссе Минск - Москва и пошел, и пошел над лесом, дальше от города, от населенных пунктов, лишь бы исчезнуть с глаз противника, запутать направление полета.

Над зеленым лугом Степанов вздохнул, вытер рукой лицо. Оглянувшись, взял ручку управления на себя. Вошли в облака.

- Порядок! - крикнул Степанов.

Облака были рваные, редкие, и идти в них, маскироваться было очень удобно.

Степанов взял курс на восток и на краю карты записал, что видел на аэродромах.

Возбуждение, которое охватило его над Минском, прошло, сменилось рассудительностью. Пока удавалось, так сказать, "пробрить" фрицев на аэродромах. А что будет дальше на восток и ближе к линии фронта?

Выскочив из облаков, он настороженно оглянулся, не тянется ли за ним "хвост" - истребители противника. В воздухе было спокойно.

- Не отставать! - предупредил ведомого.

- Держусь...

Степанов отклонился влево, так что шоссе осталось на правую руку. Теперь он очень внимательно сверял карту с тем, что было за бортом.

Миновав лес, они прошли над огородами деревни Докудово. Параллельно ей тянулась взлетная полоса аэродрома. Степанов сосчитал самолеты и полетел на север.

Долго шли над лесом. Сменили курс над какой-то избушкой лесника, повернув на юг.

И тут Степанов снова заволновался. Они приближались к самой, если можно так сказать, главной базе врага. Скоро впереди выплывет из синевы аэродром Балбасово. На нем базируются асы истребительной эскадры Мельдерса. Зевать нельзя! Как же здесь лучше подобраться? Пройти на высоте? Зенитки откроют такой огонь, что света божьего не увидишь. Некогда будет смотреть на стоянки, считать самолеты. Да с большой высоты много ли увидишь? Могут наскочить также истребители и... Придется драться над их аэродромом. Схватишься с "фоккером", и пропала разведка.

В голове с лихорадочной быстротой проносились разные мысли. Как лучше сделать? С какой стороны лучше подступиться?

Решил пройти над самыми стоянками, "пробрить" и этот аэродром. Ох, и дадут огня! Здесь не спят ни зенитчики, ни летчики. А, была не была!.. Его неожиданно охватил азарт.

Начал снижаться и впереди различил посадочную полосу Балбасовского аэродрома. На ней неожиданно показался белый хвост пыли. К "Т" порулил "фоккер". План мгновенно изменился. Надо на полной скорости идти напролом за "фоккером", становиться ему в хвост. На бреющем. Только так и удастся проскочить по самому центру аэродрома, увидеть и сосчитать что надо. Зенитчики по своим стрелять не станут.

Стартер возле "Т" махнул флажком "фоккеру". Оглянувшись, увидел Степанова. Думал, он идет на посадку. Выставил флажок, приглашая садиться.

Степанов так прижал машину к земле, что испугался, когда увидел, с какой скоростью убегает под крыло серое полотно посадочной полосы.

- Считай с правой стороны! - крикнул Кривохижу,

- Ясно...

Слева на стоянках стояли истребители. Степанов насчитал их восемнадцать. Люди возле них сразу попадали на землю.

"Фоккер" впереди только поднялся, подбирал уже "ноги". Степанов взял его в перекрестие прицела.

Др-р! Др-р! - дал две короткие очереди.

Блеснуло пламя. "Фоккер" задымил и упал на поле.

Немцы как по команде пришли в себя. Наискосок, сзади, почти горизонтально к земле ударили зенитки. Степанов увидел впереди черные разрывы.

"Неужели тут собьют?" - похолодел он и инстинктивно под девяносто градусов на бреющем рванул на юг. Запутывал направление своего полета.

Очутившись над лесом, где уже не доставали снаряды, набрал высоту. Оглянулся. Черные шапки разрывов испятнали полнеба. А зенитки все еще били...

- Посмотри. Садят в белый свет, как в копейку,- сказал ведомому. - А "фоккер" горит!

- Горит... За него и нам нагорит, - чувствовалось по голосу, что Кривохиж волнуется.

- Спокойно. За это с нашей головы ни один волос не упадет, - сказал Степанов.

Вошли в облака, не заметили, когда перелетели линию

Выскочив на солнечный простор, Степанов увидел, что на конец его правого крыла - консоль - наплывает голубая петля реки, и сразу пошел на снижение.

- Орел ноль пять, орел ноль пять... Как меня слышите?

- Слышу вас отлично. Прием!

- Орел ноль пять, - вдруг окреп, зазвенел голос Пищикова. - Где вы?

- Идем домой. Прием!

Синий туман застилал землю, однако Степанов издалека заметил белые черточки, которые очерчивали взлетную полосу аэродрома, и ходу пошел на посадку.

Зарулив, вылез из кабины на плоскость. Сбросил парашют - за плечах остались две влажные полосы от лямок. Снял шлемофон. От него шел пар.

"Вон куда надо ходить и бить фрицев", - подумал он и, будто впервые заметив нежную зелень листьев на березках, вздохнул от радости. Он дома. В полку. На своей стоянке. Солнце. Тишина. Пахнет влажной землей.

"Скажу генералу... Докудовский аэродром можно атаковать эскадрильей и разбить самолеты на земле".

Он повернулся и почувствовал тяжелую усталость в руках и ногах.

"Ну и полет! - удивился он, - Силы забрал за весь день. А я смеялся... Вот тебе и разведчик!"

К нему подбежал Кривохиж. Мокрый чуб растрепан, а на лице улыбка до ушей.

- Командир, я видел... - задыхался он. - Случчину видел.

Степанов измерил его взглядом с ног до головы и соскочил на землю.

- Чуть к батьке не залетел. - Он похлопал ладонью по его влажному плечу. - Однако про Случчину после. Давай подобьем бабки и пойдем докладывать.

Положив на крыло самолета развернутый планшет и поставив палец на первый аэродром, над которым они недавно были, спросил:

- Сколько насчитал здесь бомбардировщиков?

19

Пищиков надвинул фуражку, заслоняясь от солнца козырьком.

Увидел молодых летчиков, которые по команде старшего группы стали по стойке "смирно". Припомнил время, когда и сам он приехал в полк после окончания школы, вспомнил, как его встречали. Тогда над головой тоже стояло солнце, весеннее, горячее. И было их тогда тоже пять человек. Встречал командир полка с седыми висками. На плацу возле белого здания штаба построились эскадрильи. Гремел оркестр. Пионеры поднесли им букеты цветов.

Где же теперь та пятерка?

Петро Высоцкий на Южном фронте, как и Пищиков, командует полком. Миша Валента взял выше - заместитель командира дивизии в истребительном корпусе резерва Главнокомандующего. Сашка Виноградов и Иван Александров в первый же день войны, утром, сгорели в воздухе над Ружанской пущей...

А вот он, Пищиков, встречает сегодня молодежь на полевом аэродроме.

Выслушав рапорт старшего группы лейтенанта Аникеева, командир полка направился к летчикам. Пожал каждому руку, запоминая фамилии. Гусаров, Кузнецов, Охай, Сергеев... Бодрые, молодые ребята.

Летчики молча разглядывали командира полка, на груди которого было столько орденов.. Выглаженная гимнастерка, галифе, начищенные до блеска сапоги и самая обыкновенная обшарпанная кобура, из которой выглядывала черная рукоятка парабеллума.

- Позавтракали?

- Так точно, - подтвердил Аникеев.

- Мы работы не боимся, абы харч был,- осторожно вставил низкорослый чернявый лейтенант Гусаров.

Пищиков с улыбкой взглянул на него. Этот, видать, не без юмора. Хорошо.

- У нас без работы сидеть не придется, - сказал он. - Как видите, стоим на полевом аэродроме. Вон взлетная полоса. Рукой подать.

- Не полоса, а лодочка, - сказал Гусаров.

- На эту лодочку будете садиться, будь здоров! Помню, в прошлом году снег сошел с полей, превратив их в топь. Под Сухиничами стояли. Француз Майе из эскадрильи "Нормандия", которая тогда входила в состав нашей дивизии, возвращался из-за линии фронта. Сопровождал бомбардировщики. Сжег горючее, не дотянул до своего аэродрома и сел... Где, вы думаете? На гравийку! Вот это расчет. Мало того. Заправившись горючим, он и взлетел с нее, с той гравийки. А вы творите - лодочка...

Летчики переглянулись.

- Французы и сейчас в этой дивизии?

Нет. Они теперь далеко от нас.

Пищиков поговорил с каждым летчиком. Даже первое знакомство его обрадовало. Каждый из них по доброму десятку часов налетал на истребителе. Это называется общим налетом.

В сорок первом году с таким общим налетом на истребителях летчика сразу сажали на самолет, и он летел отражать атаки "юнкерсов".

- И мы не играть приехали,- сказал Гусаров.

Командир полка помолчал.

- Сегодня этого уже мало. Не то время, не та и тактика. От истребителя теперь требуется...

Из землянки вышел майор Михолап. Протянул папку командиру полка.

- Документы из школы. На каждого.

- Я поговорил с летчиками. Что надо - выяснил...

Майор Михолап кашлянул в кулак, сунул папку под мышку.

- Скажите Степанову, чтобы пришел сюда,- попросил его Пищиков.- Сейчас же.

Молодые летчики подмигивали один другому. Что значит фронт! Здесь в первую очередь смотрят на людей, а не на их бумаги. Кузнецов подтолкнул Гусарова. Тот смело заговорил с командиром полка.

- Направьте нас в одну эскадрилью. Все мы учились вместе и хотим...

- Думаете, сегодня это самое важное? Каждому из вас надо вылететь самостоятельно на истребителе, пройти тренировку в зоне и стать в боевой расчет полка. Вот что в первую очередь. Ясно?

- Для этого мы и просим... Направьте всех в одну эскадрилью.

По тропинке уже бежал Степанов. Планшет его метался в разные стороны.

- Прибыл по вашему... - остановился против командира полка.

- Я вас одного позвал,- заметил Пищиков, увидев Кривохижа, который тоже показался на тропинке.

- А я думал... - Степанов оглянулся и показал Кривохижу скрещенные над головой руки. В авиации это значило - выключить мотор...

Кривохиж сразу остановился, повернулся и стал прогуливаться от капонира стоянки до березок, стоявших по обеим сторонам тропинки.

- Значит, так... - начал Пищиков. - Будем учить молодых летчиков.

Степанов оглянулся и махнул Кривохижу. Потом не спеша закинул планшет за плечо. Шлемофон зацепил за ремень и разгладил под ним складки гимнастерки.

- С чего начинать? - Степанов глянул на молодых летчиков, которых до того, казалось, и не замечал.

- Возьмем за основу осеннюю программу. Добавим новое, что накопилось у нас за зиму. В прошлом году вы кого выпускали в воздух?

- Половину группы вывез капитан Ражников, а половину я. - Степанов кивнул на Кривохижа. - В той группе я выбрал себе ведомого.

- Так и сделаем. Вы старший, - сказал Пищиков.- Приступайте к делу.

Степанов показал на площадку под березами.

- Это будет наш класс...

Козырнул командиру полка и двинулся на площадку первым.

На зеленой мураве под березками выстроились в ряд летчики. Степанов и Кривохиж начали знакомиться с каждым.

Пищиков, довольный, сел на скамью. Прибыло хорошее пополнение. И попало оно в хорошие руки. Придется, конечно, поработать, кое-что доучить, кое-что отшлифовать.

На дворе солнечно, тепло. Пищикову не хотелось идти в землянку, читать приказы, инструкции. Вышестоящие штабы потребовали закончить учебу, тренировки и быть в полной боевой готовности. Все ясно. Его полк готов. Да вот прибыло пополнение. Надо учить...

Степанов руками уже что-то показывал молодым летчикам. На занятиях, на разборах боевых вылетов истребители, как правило, показывают руками строй пары самолетов, атаки, маневры в воздухе... Потом он присел на корточки, стал чертить что-то на песке.

Пищиков отдыхал и думал, что эти молодые летчики будут счастливей их, ветеранов полка. Есть опыт, отличная техника. Им придется искать новые тактические приемы борьбы с врагом.

И тут Пищиков подумал о командире эскадрильи капитане Жуке. Кажется, давно на фронте, а хлопот с ним не оберешься. Никогда нет уверенности, что капитан Жук сделает все так, как советует он, Пищиков. Про собственный почерк, инициативу и говорить нечего. Что вынес из боев на Курской дуге, того неизменно придерживается и сейчас. А на войне надо каждый день искать и находить, иначе отстанешь.

До Пищикова долетел голос Степанова: "Не спрашивайте, как взлетать. Давайте газ и взлетайте. И как садиться, тоже не спрашивайте. Хотите жить, так сядете!"

Под березками грянул смех. Засмеялся и Пищиков, услыхав повторенные Степановым слова некоего инструктора, что стали уже классическим авиационным афоризмом.

Через час Пищиков отправился в третью эскадрилью.

Увидел молодых летчиков на стоянке у Степанова. В кабине самолета виднелась голова Аникеева, а рядом на стремянке стоял сам командир звена. С другой стороны в кабину заглядывал инженер полка бородач Щербатенко. Под крылом, поджав по-турецки ноги, сидел капитан Ражников. Перед ним над картой склонился лейтенант Гусаров. Возле консоли крыла топтались Сергеев, Кузнецов, Охай. Видно, ждали своей очереди на экзамен. Кто к инженеру в кабину, кто к штурману. Началась комплексная работа инженера, штурмана и летчика. И Степанов на высоте. Не надо дергать человека, вести его за руку, показывать ему, советовать. Все сам. Сам знает, что к чему. Таких работников Пищиков уважал и ценил.

Он посмотрел на солдата-стартера, который прогуливался возле свернутых полотнищ "Т", и пошел дальше. Его беспокоил капитан Жук. Этого как раз надо все время проверять, все время ему подсказывать.

На стоянках третьей эскадрильи механики и техники закончили работу. Пищиков зашел к Жуку и там задержался. Когда вышел из землянки, услышал на старте гул мотора.

Через минуту мимо него со свистом пронеслась спарка - учебно-тренировочный двухместный истребитель.

Степанов начал "возить" молодых летчиков. Пищиков постоял, провожая спарку взглядом. Не выходя на полосу, по заросшей травой обочине, вошел в конец аэродрома. Задумался. Что он, Жук, так носится со своей эскадрильей? Теперь, мол, эскадрилья у него как стальной кулак, в воздухе он с нею одолеет любого противника. Хорошо, конечно, когда командир уверен...

А как у Жука?

Все будто бы правильно: техника пилотирования и строй отработаны... Однако вертикальным маневром люди еще не овладели как следует. И потому не было у Жука боев парами, звеньями. Наверное, этим своим плотным строем связал инициативу командиров звеньев, старших летчиков.

Пищиков вспомнил последние воздушные бои третьей эскадрильи и не нашел ни одного, когда бы Жук лично показал храбрость и находчивость воздушного бойца.

Командир, конечно, должен командовать. Все это так. Но он должен и вести людей эскадрильи, быть впереди, отличаться смелостью и находчивостью.

Пищиков шагал на край аэродрома. Степанов пошел на взлет. Позади его самолета поднялось бурое облако пыли. Пока пыль оседала, шел по кругу, Затем плавно садился, тут же разбегался и снова поднимался в воздух. Вот эта работа! Однако учебу молодых надо прикрыть боевыми самолетами.

Пищиков пошел на КП. Вскоре взлетела пара истребителей второй эскадрильи и стала набирать высоту....

Все следующие дни, занимаясь своими делами, Пищиков придирчиво следил за работой Степанова.

На четвертый день утром молодые летчики взлетели группой. Во второй пилотажной зоне, на север от аэродрома, проводил облет машин капитан Жук. Пищиков вышел из землянки и заспешил на КП. У порога встретился майор Михолап. Начштаба зачитал ему проект приказа по полку.

Группа молодых летчиков вернулась из полета и стала садиться. Пищиков краем уха слушал начштаба и следил, как садится первый летчик. Нечего было поправлять или подсказывать. Чувствовалось, что Степанов успел уже многое сделать. Что ж, хорошо. Пищиков перевел взгляд на другой самолет, который вышел на прямую линию к посадочной полосе и уже выпустил закрылки. Стало ясно: летчик хорошо видит землю, выдерживает скорость.

Первый самолет на пробеге поднял пыль. Пищиков повернулся, чтобы посмотреть, как сядет второй летчик. И вдруг рукой отстранил в сторону майора Михолапа, который мешал наблюдать, рванулся к столику, за которым Степанов руководил полетами.

- Ошалели! Не видите?..

Срезав круг, на посадку стремительно мчался третий, неизвестно откуда взявшийся самолет. Он даже не выпустил "ноги"...

- Ракету! - крикнул Пищиков.

Откуда здесь этот самолет? Пищиков даже ахнул, когда догадался.

Та-та-тах! - с сухим металлическим звоном ударили залпы.

На плоскости второго самолета, который не дотянул до посадочной всего на размах крыла, брызнуло зубчатое пламя. Самолет перевернулся и упал за "Т", на краю свободной стоянки.

А тот, что будто бы спешил на посадку, головастый, с тонким длинным хвостом, почти под девяносто градусов взял вверх. Блеснул черными крестами на плоскостях. Вмиг догнал своего ведомого, который был чуть виден высоко над аэродроме. Ведомый сразу пристроился к ведущему...

Степанов заметил вражеский самолет в тот же момент, когда заметил и Пищиков, рванулся с места, закричал в микрофон открытым текстом:

- Капитан Жук! Над стартом "фоккеры"! "Фоккеры" над стартом! Атакуй!

Но вместо того, чтобы атаковать, Жук развернулся блинчиком, полого спикировал на "Т".

- Куда прешься, твою м...! "Фоккеры" на солнце рванули!

Пищиков подбежал к столу, выхватил из рук Степанова микрофон.

- Орлы, спокойно! - темнея в лице, но не повышая голоса, сказал Пищиков. - Вашу посадку прикрывает орел три ноль один. Как поняли?

- Ясно,- ответил кто-то из молодых.

Три машины одна за другой побежали по полосе, а за "Т" пылал сбитый самолет. Вокруг толпились техники, механики, они старались серебристыми струями огнетушителей сбить пламя, сыпали песок, бросали дерн. А пламя только на момент спадало и поднималось еще выше.

Глухо треснул, взорвавшись, один снаряд, потом еще и еще. Техники и механики попадали, прижимаясь к земле, расползлись в разные стороны, лишь бы подальше от осколков. Пожарные машины и санитарная задним ходом отошли за капонир.

- Кто? - прошептал Пищиков.

- Лейтенант Гусаров,- ответил Степанов.

Пищиков посмотрел на старт. Взрывы снарядов подбрасывали вверх языки пламени, которое уже охватило весь самолет.

Над аэродромом, как укор, монотонно гудел самолет капитана Жука. Его гул только теперь дошел до слуха Пищикова. Он глянул в небо и, вздрогнув, ухватился за микрофон.

- Не мозоль глаза, садись! - крикнул глухо и пошел подальше от старта, где зеленели можжевеловые кусты.

...Под вечер Гусарова хоронили.

Пищиков стоял на краю Куликовского кладбища, где вырыли могилу. Лицо его осунулось, стало серым, как земля. Покрасневшие глаза глядели в сторону аэродрома.

Откатится фронт на запад, и опустеет этот полевой аэродром. Его запашут и засеют. Со временем вообще забудут, что здесь был аэродром, что здесь воевали и гибли летчики. Только один лейтенант Гусаров вечно будет смотреть с этого кургана на места, где совершил свой последний вылет. Гусаров... Гусаров... Босоногим он бегал по берегам Оки в деревне недалеко от Алексина. Ходил в школу, помогал дома родителям. Тогда же взял в руки нож, рубанок, пилку и стал мастерить модели самолетов. Работал больше полугода, и все не удавалось запустить моторчик. Но однажды на выгоне за селом его модель все-таки поднялась в воздух. Полсела сбежалось поглядеть на это чудо. Самолет Игоря летал!

Старики стояли в конце улицы и говорили, что этот мальчонка подрастет и будет строить настоящие самолеты.

Может быть, так оно и случилось бы. Однако через неделю в село на побывку приехал военный летчик Иван Коноплев. Кто в Ореховке не знал Ивана! Он много лет был пастухом, батраком. И вот - летчик. Синий костюм с голубыми петлицами. На груди орден. За летчиком гужом ходила молодежь. Иван целыми вечерами рассказывал, как он, бросив батрачить, пошел работать на завод. Учился на рабфаке. Потом по путевке комсомола поехал в авиационную школу. Стал истребителем. Воевал на Халхин-Голе.

Когда Иван уезжал в часть, проводить его собрались все парни. И в ту же осень из Ореховки поехали учиться в авиационную школу три человека. На следующий год - четыре. Игорь Гусаров поступил пятнадцатым, когда уже гремела война. Успешно окончил школу, хорошо летал. Степанов радовался, что его земляк идет первым в группе...

А жизнь еще и не начиналась. Он только вчера познакомился с медсестрой Реней. Договорились сегодня вечером встретиться. И вот...

Друзья Гусарова и ветераны полка поставили красный гроб на край могилы. Выступали летчики. Клялись отомстить фашистам за смерть товарища. Пищиков слушал, не отрывая взгляда от аэродрома. С него взлетело звено Степанова. Держа плотный строй, быстро набирало высоту.

А мог же и Гусаров вот так же летать...

Пищиков почувствовал на своем плече чью-то руку и оглянулся. Увидел обвислые черные усы Синявского.

- Опускаем гроб... - Скорее догадался по губам, чем услыхал, слова замполита.

Пищиков увидел Мохарта, Сверчкова, Ражникова, Аникеева, Охая, Кузнецова. Они медленно опускали гроб.

За кустами калины вскинулись вверх карабины механиков второй эскадрильи. Звонко лязгнули затворы.

Пищиков взял горсть холодного песка и бросил на крышку гроба.

- Пусть земля тебе пухом будет!

За ним по горсти бросили командиры эскадрилий и летчики...

Заглушая стук лопат, трижды ударили залпы салюта. Потом над кладбищем загудели моторы, задрожала земля, а волна ветра наклонила верхушки берез. Звено Степанова спикировало и, блеснув красными звездами на крыльях, свечой пошло в высоту.

- А-ах! - Реня руками закрыла лицо.

Из-за Куликов наплыла тучка. Пошел дождь. Он монотонно шумел в листьях берез, холодил разгоряченные лица людей.

Пищиков не замечал дождя. Как же так получается? Иной летчик каждый день ходит за линию фронта, штурмует на станциях эшелоны, колонны автомашин на дорогах, ввязывается в бои с "мессерами" и "фоккерами", атакует "юнкерсы". И не раз, не два - месяцами, годами... И вот сбивают его в воздушном бою, он выбрасывается с парашютом, приземляется на краю нейтральной полосы, на передовой. Пехотинцы своим огнем отбивают его у немцев и чуть живого, почти безнадежного, эвакуируют. Он долго лечится в госпитале и неожиданно приезжает в полк, садится в самолету - и пошел, и пошел. А Гусаров только-только взлетел...

Пищиков оглянулся. Механики поставили на могилу красную пирамиду. С ее верхушки вверх поднималась серебристая лопасть винта. Посредине пирамиды под блестящим плексигласом виднелась фотография лейтенанта Гусарова.

Из-за тучки выглянуло солнце. Его косые лучи пробились сквозь листья калины, упали на лицо Пищикова, заискрились в каплях дождя, как в скорбных слезах.

20

Группа Степанова взлетела с Куликовского аэродрома, взяла курс в тыл и вскоре сделала круг над авиабазой Боровое.

Степанов садился первым. Завернувшись в конце полосы, которая была обозначена белыми флажками, увидел техника Сабурова. Подрулил к нему, остановился напротив "Т". Лопасти винта еще вертелись, а Сабуров уже подбежал, ухватился рукой за борт открытой кабины.

- Стоянка будет как раз на прошлогоднем месте,- крикнул он. Воздушная волна от винта сорвала с его головы пилотку и отбросила за хвост самолета.

Степанов выключил мотор.

Остальные пять самолетов выстроились возле него.

Летчики собрались впереди своих машин. По-хозяйски осматривались. Степанову показалось, что на их лицах были любопытство и уверенность. И чтобы совсем отвлечь их от того, что вчера случилось в Куликах, показал на зеленую траву аэродрома, простиравшуюся до самого горизонта.

- Раздолье!

- По прямой линии до конца аэродрома можно смело дважды взлететь и сесть, - сказал Аникеев и снял шлемофон.

Кузнецов тронул его за локоть.

- Здесь две наши школы одновременно летали бы с двух стартов, и обеим хватило бы места.

- Вот это - аэродром! Не удивительно, что называется авиабазой! - сказал Охай.

Степанов сдвинул шлемофон на затылок. Глянул на стоянки бомбардировщиков. Прошлым летом в сентябре садились они здесь полком. Все вокруг горело. Их эскадрилья рулила вот сюда, где он сейчас стоит, садились, можно сказать, немцам на плечи, а вон там эскадрилья капитана Сверчкова штурмовала вражеские машины, удиравшие с аэродрома на запад. И вдруг появился "мессер". Капитан Сверчков развернулся и пошел в атаку, "Мессер" выпустил "ноги", помахал крыльями и стал садиться. Сверчков сопровождал его до самого "Т". Немец сел, вылез из кабины, поднял руки. "Гитлер капут! Майн фатэр коммунист... Концлагерь..." Пока суд да дело, Степанов в кабину "мессера". Запустил мотор. Выключил. Потом опять запустил. Стал выпытывать у немца, на какой скорости тот взлетает. Немец показал. На пальцах. И вдруг, откуда только он взялся - Потышин. Бросился к немцу с пистолетом... "Переводи, о чем говоришь с врагом!" - крикнул Степанову "Сам говори, сам и переводи!" - ответил Степанов...

- У нас был свой "мессер"!

- А теперь он где? - спросил Аникеев.

- Долго был у нас. На нем поднимались в воздух командир полка, Ражников, Синявский, Мохарт. Однажды командир приказал Мохарту: "Будем драться!" Сел в "мессер", а Мохарт в "Ла". Взлетели. Ражников с Синявским тоже взлетели, боясь, как бы какой-нибудь наш истребитель с другого аэродрома не подскочил и не "помог" Мохарту и всерьез сбить командира полка. "Мессер" был с крестами и свастикой. Ревут моторы, аж небо рвется. Атаки - каскадами! "Бились" на вертикалях, а потом на виражах. Это был бой! И вот "мессер" изловчился, зашел в хвост "Ла". Конец... А "Ла" влево, полубочку - и р-раз! - под трассу. "Мессер" - ж-жик! Проскочил. А "Ла" уже у него в хвосте... - Степанов посмотрел на летчиков.- Запомните этот маневр. Даже из-под носа "мессера" таким резким маневром можно выскочить и зайти ему в хвост. Ну, сели. Зарулили. Собрались летчики полка. Пищиков, улыбаясь, поглядел на мокрого Мохарта. "Видели? Вот как надо воевать! Как Мохарт!" Жаль, "мессера" скоро от нас забрали, показал бы вам...

Молодые летчики слушали заинтересованно. Значит, порядок!

Из Куликов прилетела спарка. Пригнал ее Ражников. В задней кабине привез Степанову механика. Осматривая аэродром, штурман сказал:

- Все тебе доставил. Только газуй!

- Двадцать пятого с командиром или с кем другим прилетайте принимать работу. Учебу закруглю.

- Хорошо. Доложу командиру.

Прилетел "По-2", высадил Лелю Винарскую. Она привезла с собой два конуса для учебной стрельбы.

Ражников пожелал успехов и на "По-2" полетел обратно в Кулики.

Хозяева аэродрома - бомбардировщики - гостеприимно приняли группу Степанова. Дали все необходимое для полетов и выделили на краю аэродрома просторную землянку для жилья. Степанову землянка понравилась.

- В таком дзоте можно разместить целую эскадрилью. Я лягу здесь, а вы дальше занимайте...

Летчики разместились на нижних нарах возле дверей. Отступив немного, заняли места механики. А куда девать оружейницу Лелю Винарскую? Решили не проситься в квартиранты к связисткам БАО, а принесли новый самолетный чехол. Край его прибили к верхним нарам в самом дальнем углу землянки. Со стороны прохода техник Сабуров повесил свою плащпалатку, получилась дверь, пошутил:

- Живи, Леля. Будешь выходить замуж, позовешь на свадьбу.

- Первым дружком позову, товарищ техник-лейтенант. Обещаю.

Механики оставили в землянке свои вещи и подались на двор. Леля вышла последней. Недалеко от входа в землянку вокруг Степанова стояли летчики.

- Сегодня облетаем район и, как сказал Беранже, прощай, вино, в начале мая. Нажмем на программу.

Степанов оглянулся и встретил грустный взгляд Лели. Еще чего не хватало! Повернулся и стал смотреть на взлетную полосу. Впереди целый летный день. Столько хлопот!

Прислонившись к дверному косяку, Леля раздумывала, почему Степанов отвернулся. Ей хотелось, чтобы он посмотрел на нее, и в то же время боялась этого. Если Степанов еще раз глянет ей в глаза, то начнет расспрашивать, почему она загрустила, - подумалось ей. А что скажешь? Комкала в кармане комбинезона письмо, которое получила из дома перед отлетом сюда. Писала мать, просила вернуться домой.

- У вас завидущие глаза. Увидите при посадке аэродром и начнете плюхаться, где кому вздумается. Садиться строго на полосу, которая обозначена флажками, - донесся голос Степанова.

А Леля думала про свое. Значит, заболела мать, если так написала. Вдруг затеплилось желание увидеться с нею, обнять ее, успокоить. А может, и вправду бросить службу и поехать домой?..

Оглянувшись, увидела, что летчики зашагали на старт, а за ними, не позвав ее, Лелю, двинулись и механики. Вздохнув, заспешила и она.

Вглядывалась в фигуры летчиков в комбинезонах, с планшетами через плечо, рослых, стройных, очень похожих друг на друга. Только Степанов был ниже ростом. Он шире размахивал руками, чем другие, шире ставил ноги - как моряк на шаткой палубе корабля.

"Отвернулся... не посмотрел... И пусть! Что мне до него?.. И почему я такая?.. Что со мной делается?"

Сердце тревожно сжалось. На глаза навернулись непрошеные слезы. Припомнился темный весенний вечер на аэродроме, разговор со Степановым. Леля быстро оглянулась, будто испугавшись, что кто-нибудь подслушает ее мысли.

Летчики сели в самолеты. Загудели моторы. Леля помогала механикам выпускать машины в воздух. Потом бросила на ящик с инструментами самолетный чехол и села. Подперла лицо руками.

Самолеты рулили по полосе и поднимались в воздух. Гул моторов растаял вдали.

"Не жди меня, мама. Не скоро я приеду. - Леля оглядела край неба, на котором только что исчезли точки самолетов. - Идет война, и никто меня, солдата, не отпустит домой".

Ей даже стыдно стало за свои недавние мысли. Поехать домой? Смешно!

Подошел Сабуров, спросил:

- Может, заболела?

- Товарищ техник, здорова я, - ответила торопливо, чтобы не подумал чего плохого. - Письмо из дома... Может, мать болеет...

- Не волнуйся... Мать поправится. Иди погуляй вон там, - он показал в конец аэродрома. - Нарви цветов...

От этих простых слов ей стало легче. Боже мой, какой добряк этот Сабуров!

На столике пульта управления полетами затрещал выносной микрофон радиостанции.

- Орлы, слева город, - отчетливо слышался голос Степанова. - Дальше петля... Днепр! Раз-з-зворот на девяносто!

Сабуров сел за столик пульта. Леля поймала себя на том, что слишком уж вслушивается, ловит голос Степанова. Не спеша пошла дальше от столика. Аэродром затравянел, запестрел цветами. Дул ветерок, светило солнце. А Леля шла и шла, не обращая внимания на зелень, на цветы. Ноги подкашивались в коленях, а слезы сами лились и лились. Расстроилась так, что не могла сдержать себя. Прошла еще немного и прилегла на теплую мураву. Всхлипывая, как ребенок, наплакалась, глупая, даже голова заболела. Лучше бы на стоянках помогала, а то скажут, что приехала загорать.

Но зря она так подумала. Никто из хлопцев ничего не скажет. Механики самолетов всегда ее выручали. Помогали носить авиационные пушки, когда их надо было ставить на самолеты, набивали снарядами звенья, пополняли боекомплекты на своих машинах. И никто и словом не попрекнул.

Иной раз на морозе да на ветру хлопцы не стеснялись, натирали снегом щеки оружейницам, пока те не начинали краснеть. Боролись на пушистом снегу, норовя поддаться дивчине и очутиться под ней. Когда очередь доходила до Лели, то ее обходили. Катя Яцина как-то сказала, что это они из уважения к Степанову, а значит, и к самой Леле. Конечно, неплохо, что хлопцы уважают ее, однако при чем здесь Степанов? Он сам по себе, а она сама по себе. В тот раз Катя ни о чем больше не спрашивала, считая, что остальное у нее, у Лели, в порядке. Что ж, пусть думает, что у нее все хорошо.

Мысли плыли и плыли, потом стали путаться...

Леля незаметно уснула. Снился ей яркий голубой край неба. На нем рассыпалось множество цветов. Она стала разглядывать цветы. И вдруг среди них показался Степанов. Улыбаясь, приблизился и поцеловал. В щеку. Она ойкнула, села и отшатнулась, увидев перед собой Кривохижа.

- Это ты, Иван?

- Я.

- Как тебе... - Потерла щеку ладонью. - Привез бы Катю да целовал.

Хотела напустить на себя серьезность, но это у нее не выходило. Глянула на старт, где один за другим взлетали и опять садились самолеты.

- Хотел взять Катю. Однако лететь сюда приказали не ей, а тебе.

Из-под фуражки у него выбилась русая прядь волос. Слегка шевелилась на ветру. Опершись локтем о землю, Кривохиж задумчиво покручивал стебелек травы в пальцах. Видимо, устал в полете и теперь отдыхал.

Снова посмотрел на Лелю, спросил:

- Кто тебя обидел?

Она ничего не ответила. Старательно пригладила волосы, что отсвечивали соломенным блеском, и надела пилотку.

- Я спрашиваю, кто обидел? - не отступал Кривохиж.

- Смешной ты, Иван... - села напротив. - Ты хорошо знаешь, что тот, кто меня обидит, и дня не проживет. А спрашиваешь!

Он провел пальцем у нее под глазами,

- Не крути. А это что? Плакала?

- Плакала,- призналась она и подала ему письмо. Следила, как он читает, а когда опустил письмо, быстро заморгала.

- Э, не ожидал от тебя такого. - Сел, обнял Лелю, опять поцеловал. - Ну, брось...

Она не вырывалась - упала лицом ему на грудь и горько заплакала. Кривохиж поправил фуражку, растерянно оглянулся. Под его рукой мелко вздрагивали Лелины плечи. Что делать?

Взял ее горячее лицо в ладони:

- Леля, ты ли это? Ты же у нас всегда была такая веселая. Других подбадривала. А тут... Ну, написала мать. Ну позвала домой. Ну, волнуется. Матери - они все такие. А ты раскисла, как первоклассница. Нам, солдатам, нельзя так... Дай вытру...

Шелковым платочком, сшитым из вытяжного парашютика, он старательно вытер Лелино лицо.

- Думаешь, девчатам легко служить? - сказала она, все еще плача, и, взяв платочек из его рук, вытерла слезы сама.

Лицо ее покрывал легкий каштановый загар. Глаза от слез опухли. Кривохижу стало неловко, когда он поймал себя на том, что долго разглядывает гибкую, словно точеную, Лелину шею.

- Никто и не говорит, что легко. Знаю, как Катя...

- Не равняй. Катя за тобой, как за каменной стеной. А вот когда одна, так иной раз хоть вой, хоть кричи. Бывает, такое находит, что грудь разрывается. Что я, калека какая? Другие любят, а я какая-то... Эх, жизнь!..

Кривохиж перехватил ее задумчивый, доверчивый взгляд:

- Крепись, Леля! Война. И нам еще надо много сделать,- подхватил под руки, поставил на ноги, и они пошли на старт.

Самолеты продолжали взлетать и садиться.

- Ага, а ты опоздал!

- У меня "окно" до обеда.

Некоторое время шли молча.

- Извини, Иван, что я так... расклеилась.

- Ну, ну... Крепись!

Кривохиж вспомнил Катю, оставшуюся на аэродроме в Куликах. Она, конечно, думает про него, она не может без него... Сдвинув на лоб фуражку, молча шел рядом с Лелей. Он подумал, что, наверное, и Леля не может без Степанова.

И тут его осенило. Дурак ты, Кривохиж! Леля так горько плакала не потому, что получила из дома письмо. Причина - Степанов. Письмо только капля, которая переполнила, как говорится, чашу терпения.

А ему, Кривохижу, казалось, что у Степанова с Лелей все хорошо, и он даже завидовал своему ведущему и командиру. Так было зимой, так было и ранней весной. Только в последние дни заметил, что Степанов при встрече с нею опускал голову и ускорял шаги, будто бы спешил по важным делам. Кто виноват? Он? Она? Спрашивать было неловко. Степанов - хороший парень, чудесный товарищ в воздухе и на земле, но что ни говори - командир.

Кривохиж искренне жалел их обоих. Такая была бы пара!

А так... Что будет дальше? Война есть война, но весна и на фронт пришла.

- Надолго мы здесь?

- На декаду. Думаю, Алеша уложится в срок.

- Алеша... - тихо повторила Леля.- Он... - вздохнула и долго молчала.

Кривохиж взял ее за руку:

- Как пахнут цветы! Все растет! Хорошее будет лето.

- И сейчас хорошо, ничего не скажешь. - Леля прижмурилась, глаза ее потемнели. - Летом я очень волнуюсь, не нахожу себе места.

- Почему?

Леля задумалась. Вспомнила берег Сожа с низкими вербами, серебристый месяц, копны сена на лугу. Далекая протяжная песня... Это же так давно было! Даже трудно поверить.

- Наверное, потому, что когда-то я собиралась поступать и поступила в институт иностранных языков. Были планы...

Про свою весну сорок первого года, про то лето она ничего больше не сказала.

- Эх, Иван, Иван, проклятая война все поломала, - Леля сжала его руку и умолкла, - Не знаю почему, Иван, - заговорила немного спустя, - но мне с тобой хорошо.

- Мы же друзья, земляки.

Кривохиж был доволен, что Леля разговорилась, повеселела. Однако про себя подумал: "Командир, боюсь, что ты не сдружишься с такой дивчиной!"

А Леля, будто прочитав его мысли, внимательно поглядела ему в глаза, улыбнулась и кивнула головой.

Рядом был старт.

Она подняла руку и, остановившись, помахала ему. Подошла к ящику механика, взяла звенья, набитые снарядами.

- Семен, проверим боекомплект на твоей машине.

- Есть! - Механик вскочил с земли и побежал за Лелей.

Кривохиж подошел к Степанову, который стоял возле пульта управления и смотрел в зону, где пилотировал летчик Охай.

- Не кланяться господу богу! - крикнул Степанов в микрофон. - Потеряли высоту на вираже. Повторите правый вираж... Вот-вот, теперь хорошо... И дальше так держать!

Отступив от стола, Степанов посмотрел в другую зону, где пилотировал лейтенант Аникеев.

- Орел один, ножкой поддержите, ножкой! Вот так! Любо поглядеть. У хорошего летчика машина сама делает фигуры высшего пилотажа. Ее надо только немного поддерживать, как девушку на танцах. А?

Степанов положил микрофон на стол, задорно подмигнул Кривохижу.

- Ну, как?

- Хорошо.

- Хорошо? Как боги, летают!

21

- Ого, доктор, в той дивизии было... Может быть, у меня такой резкий характер? - Пищиков остановился под белыми березками, которые чуть шевелили на солнце зеленой листвой. - У вас характер иной, гуманная профессия. Вам нельзя конфликтовать.

- Нельзя? - Вихаленя глянул на командира.

В глазах Пищикова заметил хитринку. Складка на переносице врезалась еще глубже.

Непонятная сила тянула Вихаленю к этому человеку.

- Профессия, говорите, не позволяет? - Вихаленя рукой потер рыжеватые брови. - Врач может конфликтовать даже со своим командиром. Да-да!

Пищиков задержал на нем пытливый взгляд.

- Это где-нибудь...

- Не где-нибудь, а со мной было, - Вихаленя перебил командира и уже не мог сдержаться.- Служил я в пятьсот десятом истребительном. Стояли на Хламовском аэродроме.

- И мы базировались на нем.

- Когда?

- В мае сорок второго.

- Здорово! - удивился Вихаленя.- А мы в июле - августе. Значит, вы Хламово знаете. Вдоль леса узкая взлетная полоса. Эскадрильи направо от нее, в березняке и ельнике. На полосе пять стожков сена. Прилетели "мессеры", стали ползать на бреющем. Видят - стожки, сенокос, наших самолетов в кустах так и не заметили. Маскировка была идеальная. И вы так делали?

- Так это же мы вам оставили те стожки сена. Каркас из ореховых прутьев переплели лозой... - усмехнулся Пищиков. - Залезает в нее механик или моторист, и "стожок" побежал, куда надо...

- Полком командовал майор Вахров. На груди три ордена Красного Знамени. Воевал в Испании и на Халхин-Голе. Рослый, статный, с бледным худощавым лицом. Очень смешно ходил. За глаза его называли "сено-солома". И материться был мастер! Подчиненные его не любили. Все. Помню, полетела первая эскадрилья под Жиздру отбиватьналет бомбардировщиков. Я с инженером полка задержался в орешнике, что вклинивался в посадочную и заменял нам "Т". Полотняного "Т" на полосе не расстилали...

Пищиков засмеялся. Точно! Доктор действительно был на Хламовском аэродроме.

- Ну-ну? - одобрительно закивал он.

- Через сорок минут эскадрилья вернулась из-под Жиздры в полном составе. "Стожки" сена, что стояли на посадочной, "разбежались". Сел один самолет и порулил на стоянку в лес, за ним другой, третий... Последний коснулся колесами земли, немного пробежал и, развернувшись вправо, махнул винтом раз, другой, замер на месте. Мы с инженером поспешили к самолету. Открыли кабину... Уткнувшись лицом в приборную доску, хрипел летчик. Это был комиссар эскадрильи. Вытащили его из кабины на плоскость. Пуля крупнокалиберного пулемета попала в ракетницу в углу кабины. Переломилась на две части. Острая осталась лежать на полу, а тупая вонзилась в бедро. Я разрезал комбинезон, и в ране увидел пулю... Сделал все, что надо, перевязал. Подошла санитарная машина и повезла летчика в лазарет. А я направился во вторую эскадрилью. Гляжу, навстречу майор Вахров. Он видел, что на посадочной полосе все еще стоит самолет и что к нему подходила санитарная машина. А врач шел... На тропинке среди кустов можжевельника встретились. Я собрался было доложить, что ранен комиссар эскадрильи, что... Но Вахров опередил меня, выругался. "Я с тебя шпалы сниму!" В то время погонов же не было. "А ты мне их давал? - взорвался я.- С меня хоть штаны сними, я все равно врачом останусь. А вот если с тебя,- показал на грудь,- снять?.." Вахров заскрипел зубами, точно разгрыз орех, и пошел. Ну и я тоже. Своей дорогой. Командир второй эскадрильи, слышавший этот разговор, выскочил из-под самолета. Если бы все мы, говорит, его так, то Вахров давно бы стал человеком. Вот и ситуация!

- А дальше что было? - Пищиков глянул на Вихаленю.

- Как видите, я Вахрову сказал все. И ждал, что на меня посыплются все громы небесные. - Вихаленя снял фуражку, пригладил волосы. - А случилось обратное... Вахров по-прежнему ругал всех подряд, а меня обходил. Будто меня в полку и не было. Скоро его сняли с должности и с понижением послали в запасной полк. Сам же он пустил слух, будто едет учиться в академию. Встретились мы с ним, когда он в последний раз вышел из штаба. После академии, говорю, станете генералом. Не забывайте тех, кто носит в петлицах шпалы... Он - хоть бы слово. Только зубами заскрипел и пошел дальше.

- Нахал, как правило, трус, - сказал Пищиков. - Получив один раз отпор, больше не цепляется. Так и ваш Вахров. Да черт с ним...

Пошли на КП.

На краю взлетной полосы встретился бородач Щербатенко. Он сказал, что надо перебросить в Боровое фильтры. И Вихаленя попросился к Степанову - хоть разок проведать молодых летчиков.

- Что правда, то правда, - согласился с ним Пищиков. - Значит, полетите вы и захватите фильтры. Только... с кем же вас отравить?

Щербатенко показал на ближайшую стоянку.

- Вон Васильев дурачится с оружейницами.

Васильев, как только увидел, что инженер кивнул на него и что-то сказал командиру, сразу отошел от самолета.

Пищиков окликнул его:

- Чем заняты?

- Признаться, ничем... - Васильев одернул гимнастерку.

- Скажите Мохарту, что полетите к Степанову. Повезете доктора и фильтры.

- Наша же спарка в Боровом.

- Ну и что? Полетите на "По-2".

Васильев козырнул и пошел с инженером.

- Посмотрите молодых летчиков. Особое внимание обратите на Степанова и Кривохижа. Проверьте, как они вообще там живут. Спросите, когда Степанов кончит работу,- сказал Пищиков доктору.- Можете идти.

Вихаленя взял в медпункте санитарную сумку и отправился на стоянку. Не перестарался ли он в своей откровенности, когда рассказывал про Вахрова? Может, не стоило об этом заводить разговор? Такие хорошие у них были отношения с Пищиковым... Как бы не подпортить... Он, Вихаленя, все-таки подчиненный, а в жизни может случиться всякое...

Между стоянками увидел фигуру командира полка. Пищиков все еще стоял на том же месте и поглядывал в сторону медпункта.

Вихаленя повернул по тропинке к "По-2" и вдруг услышал сзади торопливые шаги. Его догоняла Катя Яцина.

- Доктор, вы в Боровое?!

- Сейчас летим,- глянул на Катю, спросил: - Ты заболела?

Ее веки дрожали, и вся она выглядела какой-то несчастной. Он прислонил тыльную сторону ладони к Катиному лбу, заметил, что ее сухие губы болезненно искривились.

- Да нет, ничего. Хочу попросить. - Катя подала письмо. - Передайте Кривохижу.

- Передам, - сунул письмо в карман. - Устно что сказать?

- У меня все хорошо, - замялась Катя.- Пусть остерегается.

- Молодчина! - взял ее под локоть. - Иди полежи. Вернусь, позову в медпункт. Что-то ты...

Катя онемела, бросила украдкой взгляд на подол гимнастерки.

"Неужели заметил? Нет, ничего еще не видно".

Обрадовалась, почувствовала себя увереннее. С Вихаленей ей было хорошо. Ее радовали солнце, смех механиков на стоянке. Хотелось сказать доктору, чтобы он все это передал Ивану, но не нашла слов, растерялась. Помолчав, сказала иное:

- Мне работать надо... Захвораю, приду сама... - неожиданно замедлила шаги и совсем остановилась, увидев возле "По-2" Васильева.

- Дальше не пойду. Не хочу с ним встречаться.

- Обидел?

Катя ничего не сказала. Повернулась и пошла по тропинке, припадая на левую ногу. Вихаленя смотрел вслед, тепло думая о ней, о Кривохиже. Подумал о своем одиночестве, семейной неустроенности. Был студентом, учился, и некогда было заниматься этими делами. Начав работать, нашел себе девушку... А тут война. Где теперь его докторша Валентина? Эвакуировалась или осталась в Ходоках? И жива ли?

- Доктор! - крикнул Васильев.- На эту красавицу не заглядывайтесь. Не про нашу честь!

Вихаленя не нашелся, что сказать, и со стиснутыми кулаками пошел на Васильева. Тот вскочил на плоскость и боком подался к передцей кабине.

- Язык у человека не для того, чтобы им болтать, - опираясь на крыло, Вихаленя тряс кулаком, но достать Васильева не мог.

Тот согласно кивал головой.

- Ясно, ясно, - показал на заднюю кабину. - Садитесь, пожалуйста.

Запустили мотор, вырулили и чин-чином взлетели. Васильев все время набирал высоту. Залезли метров на сто, и это обеспокоило Вихаленю. Он тронул Васильева за воротник. Тот выключил мотор, оглянулся.

- Что?

- Ты что, решил на этой птахе показаться "мессеру"?

- Не-ет!

Как только пролетели лес, самолет "провалился" на несколько метров. Произошло это так неожиданно, что Вихаленя встал во весь рост. Случайно удержался, зацепившись коленями за козырек кабины. Потом плюхнулся на сиденье. Схватился за привязные ремни, щелкнул замками.

"Если бы Васильев хоть немного тронул машину в сторону, то выбросил бы! Наверняка выбросил бы! - ужаснулся Вихаленя, глянув за борт. Они летели над стадом. По лугу разбегались коровы. - Что он, с ума спятил?"

Получив тумака в затылок, Васильев поднялся выше. Оглядываясь, усмехнулся. Снова опустился очень низко.

Несколько километров летел, как ехал, над полевой дорогой. Затем взял левее на цветистый луг. Держался над самой травой.

Слева тянулась ровная синяя лента реки, за нею горбился берег, заросший сосняком. На таком же расстоянии справа виднелся белый, обсаженный березами, большак.

Вихаленя любил такую высоту. Ничего нет лучше, как летом, в солнечный день, вырваться в воздух на "По-2" и на бреющем пронестись над лугами и полями. Сегодня Васильев ему как раз угодил.

Откинувшись плечами на спинку сиденья, Вихаленя жмурился, как кот на солнце, любовался окрестностями, следил, как волнистая трава стремительно стелется под крыло.

Вдруг они как-то боком взмыли в вышину. Вихаленя инстинктивно потянулся, чтобы сесть прямо, и, ухватившись руками за борта, увидел на траве девчат. Они махали руками.

Покружившись над девчатами, Васильев полетел дальше.

Через минуту оказались над рекой. Купавшиеся солдаты, увидев самолет, подбрасывали пилотки, трясли гимнастерками, брызгались водой.

На середине реки Васильев выключил мотор, повернулся к Вихалене, видно, хотел что-то сказать. Однако, почувствовав, что самолет стал терять высоту, повернул назад ссередины реки и чуть не стукнулся колесами о берег. Взмыл и сел на луг.

- Что случилось? - Вихаленя привстал в задней кабине.

- Будем купаться.

- Ты что?!

Васильев вылез на крыло.

- Сначала идите вы, а потом я,- соскочил к солдатам, которые окружили самолет.

Васильев не признался Вихалене, что мотор над речкой не завелся, и он вынужден был сесть на этот луг, ибо ничего другого придумать не мог.

В авиации давно известно, что воздушное хулиганство до добра не доводит. И вот, пожалуйста!

Вихаленя зашагал к берегу реки, а Васильев, вскочив на крыло, опять сел в кабину. Посмотрел, сколько осталось горючего в баках, подвигал ручку управления. Все в норме. Что же случилось? Почему не завелся мотор?

Васильев вылез из кабины, обошел самолет.

К нему подбежал солдат, в одной рубашке.

- То-о-оварищ летчик, прокати,- сказал с восточным акцентом.

- Такого черномазого самолет не поднимет.

Солдаты захохотали.

- Ибрагим, а где твои трусы?

- Все на берег, марш! - послышалась команда.

Солдаты побежали к реке. А Васильев ходил и ломал голову, как отсюда выбраться. Прошел по лугу туда и обратно. Луг был ровный, грунт твердый. На истребителе можно садиться.

"Пищиков мне этого не простит",- подумал Васильев.

Он даже не заметил, как к самолету подошел старший лейтенант.

- Васильев?

Васильев оглянулся.

- Потышин? Здравствуй!

- Елки-палки, гора с горой не сходятся! - Потышин протянул руку.- Как ты попал сюда?

- Я-то прилетел. А вот как ты здесь очутился?

- Служу в гвардейском танковом полку. Стоим в деревне,- показал на хаты, теснившиеся на опушке леса.- Прошу в гости...

- Спасибо!

- Офицеры у нас хорошие, дружные...

Потышин расспрашивал про летчиков, техников, и по тону, каким тот говорил, Васильев понял, что он все еще тоскует по авиации.

- Один прилетел? - Потышин увидел офицера, который одевался на берегу.- С доктором? Передавай привет Пищикову, Мохарту...

Пожал руку и быстро пошел своей дорогой.

- Отгадайте, с кем я сейчас разговаривал? - спросил Васильев, когда вернулся доктор.

Вихаленя оглянулся.

- Не знаю.

- С Потышиным. Он уже танкист.

- Если поумнел, то станет хорошим танкистом. Иди купайся...

- Вы когда-нибудь запускали "По-2"?

- И не один раз!

- Прогреем мотор.

Васильев сел в кабину. Вихаленя крутнул за лопасть винта, отскочил. Мотор завелся.

- Садитесь! - что есть мочи крикнул Васильев.- Полетим!

Поднявшись над прибрежными кустами, Васильев улыбнулся Вихалене и стал набирать высоту.

И полетели они над лугами, полями, деревнями.

Теперь Вихаленя не смотрел за борт. С высоты не интересно смотреть на лес, на поле, на дороги. Пропадало что-то такое, что привык сызмальства видеть на земле.

Пролетели над линией железной дороги, прошли над черным как сажа шоссе и скоро приткнулись в Боровом возле "Т".

- Доктор,- улыбнулся Васильев.- Не закачал?

Вихаленя опустил ноги за борт, нащупал ими плоскость и соскочил на землю. Положил руку на горячее плечо Васильева, нахмурился:

- Молодой человек, если ты и в личной жизни такой же шалопут, как в воздухе, то дрянь дело.

- На что намекаете? - Васильев на минуту задумался, но тут же на его лице до ушей расплылась улыбка.

Вот и сердись на такого!

- За лесом ты меня чуть не выбросил...

- Так разве ж это я? Над лесом теплое воздушное течение все время поднимало машину, а как очутились над полем, сразу провалились. Привязываться надо, доктор!

Вихаленя похлопал его по плечу и пошел к Степанову.

Степанов и Кривохиж сидели с молодыми летчиками возле самолетов. Держа руки одна за другой уступом, как держится пара самолетов в строю, Степанов что-то показывал.

- Добрый день, отшельники! - крикнул Вихаленя.

- Добрый день, доктор!

Летчики обрадовались, встали.

- Как вы тут? Не устали?

- Где там,- сказал Степанов.- Какие новости привезли?

- Какие у нас новости... Тишина. Прилетел посмотреть на вас, а заодно и фильтры привез, - Вихаленя посмотрел на Васильева.- Ладно, ничего не скажу, не дергай за рукав... Есть послание,- подал письмо Кривохижу. - Комментарии к нему после. Согласен? - Обвел взглядом веселые лица летчиков.- Думал, вас здесь заездили, а вы как дачники!

Вихаленя взял Степанова под локоть и повел его к пульту. Степанов сбросил гимнастерку и, голый до пояса, сел на табурет, подвинув микрофон на край стола.

- Авиационный врач должен уметь работать везде,- вынул из сумки аппарат в эбонитовом ящике, аккуратно наложил Степанову на руку черную манжету. Измерил кровяное давление, послушал сердце, легкие.

- Летай на здоровье!

Оглянувшись, махнул Кривохижу. Тот на ходу стал расстегивать пуговицы на воротнике гимнастерки.

- Иван Иванович, ты поправился.

- Летчик от полетов раздается вширь...

Кривохиж сел. Вихаленя и ему измерил кровяное давление.

- Катя сказала, что у нее все хорошо, однако я сегодня заметил...

Кривохиж насторожился. Услыхав голоса молодых летчиков, попросил:

- После поговорим, доктор. Хорошо?

Вихаленя придирчиво осмотрел молодых летчиков. Они понравились ему.

- А ты что заскучал? - глянул на Кузнецова, который все время почему-то молчал.

- Не обращайте внимания,- сказал Аникеев.- Он от природы такой. Молчун!

Поговорили, посмеялись, и летчики разошлись к самолетам. Вихаленя проводил их в воздух, собрал со стола свои бумаги, положил в сумку прибор и пошел к механикам.

По дороге встретил Лелю Винарскую. Она несла ленту звеньев для пушечных снарядов. Вихаленя поздоровался, снял с ее плеча ленту, бросил механикам.

- Разлеглись, лодыри! Не подумали помочь девушке.

- Собираемся, - ответили механики.

- Пойдем, - Вихаленя кивнул Леле. - Посмотрю вашу землянку.

Землянка и Лелин "будуар" из самолетного чехла понравились доктору. Он долго смеялся, когда опять вышли на солнце, на воздух.

В прозрачной синеве неба на север от аэродрома сходились на вертикалях в учебном воздушном бою два самолета.

Где-то на полдороге к стоянкам Вихаленя заговорил с Лелей.

- Задумалась? - тронул ее за локоть.- О чем? Твое все впереди, вот увидишь.

Леля быстро глянула на него.

- Если бы так... Мне кажется, что я уже ничего хорошего не увижу.

- Ты это брось! Слышишь?

Взял за плечи, повернул ее, заставив взглянуть на синеву неба, на холмистые поля, подернутые легкой дымкой.

- Посмотри, какая красотища...

- Это я вижу, и это меня тревожит.

Леля о чем-то думала, но, видно, не хотела говорить.

- Если бы я так переживал, как ты, давно бы загнулся в крюк. Выручают работа, люди. Выше голову!

Вихаленя, изредка посматривая на Лелю, говорил и говорил...

Она повеселела.

Показал на самолеты, шедшие на посадку.

- Глянь на Степанова. Думаешь, ему легко? - пожал ей руку. - В другой раз договорим. Бывай! - И пошел к летчикам. Попрощался с ними, кивнул Кривохижу:

- Проводи до самолета.

Кривохиж сбросил шлемофон и, шагая рядом с доктором, торопливо заговорил:

- У Кати такое настроение, что... Писать не буду, некогда. Сами видите. Скажите от моего имени: глупая она. Иных слов не подберу. Неужели она думает, что я не человек? Я, брат...

Вихаленя подал ему руку:

- Хватит... Бывай!

Остановившись около "По-2", доктор строго поглядел на Васильева.

- Все развороты сделаю блинчиком,- пообещал тот.

Вихаленя сел в заднюю кабину, привязался. На взлете помахал Кривохижу, крикнул:

- До встречи!

22

Двадцать пятого мая, как и договорились, прилетел Ражников - принимать работу Степанова. И не один, а вместе с Синявским.

Степанов, Кривохиж и молодые летчики как раз вернулись из столовой, стояли возле самолетов. К ним и пошли Ражников и Синявский.

Было далековато, и Леля не слышала, о чем они говорили. Она задержалась около спарки, что стояла на отшибе, потом перенесла вещмешок и свернутый конус, положила все это возле пульта. Сегодня онй должны вернуться домой, в Кулики.

За время службы в авиации Леля привыкла к частым перебазировкам. Куда бы ни прилетели, ни приехали, она очень быстро осваивалась на новом месте. Однако, когда сегодня утром Сабуров приказал собрать в землянке все, что привезли из Куликов, и отнести на старт, Леля оживилась.

Хорошее настроение не покидало ее и теперь. Она постояла, подумала. Землянка, в какой они здесь жили, была лучше, чем в Куликах. Питание тоже неплохое. Кажется, нечего и радоваться... Так в чем же дело?

Отошла от пульта, глянула на стоянки. Самолет Степанова выбрасывал из патрубков голубые кольца дыма. И самолет Кривохижа запустился. А когда одновременно заработали все восемь моторов, Леля ступнями почувствовала, что земля под нею мелко задрожала.

Гул моторов на самой высокой ноте вдруг спал. Самолеты один за другим побежали на старт.

Леля смотрела вслед, пока они не взлетели. Обвела взглядом горизонт и пошла в конец аэродрома. Под ноги ровным ковром стелилась густая мягкая кашка. Она только зацвела и на зеленой траве казалась неожиданно выпавшим снегом.

С полей веял легкий ветерок. Над головой высилось чистое, слегка желтоватое на горизонте, небо. На таком небе очень далеко видны самолеты.

В конце аэродрома Леля остановилась возле громадной воронки, наверное, еще позапрошлогодней. По ее краям уже зазеленела молодая трава. На дне в темной воде ржавела пробитая пулями немецкая каска.

На земле, которую когда-то выбросило взрывной волной, одиноко рос сине-зеленый стебелек ржи. Из закрученного трубочкой листа высунулась кисточка зеленых остьев колоса. Они были шелковистые, чуть-чуть шевелились на ветру. Леля не удержалась, подошла поближе, погладила колос и на ладони ощутила росный холодок.

Пройдя еще немного, остановилась возле поваленной ограды аэродрома. Впереди вилась размытая весенними паводками дорога, потемневшая от утренней росы. На обочине, на темно-зеленых листьях подорожника переливались, как ртуть, большие прозрачные капли.

Леля посмотрела вокруг, сдерживая радостное волнение. Скоро она будет дома, в своей эскадрилье. Здесь, в Боровом, хорошо, а все же свое, родное осталось в Куликах. Мысленно перебирала летчиков своей эскадрильи. Хоть какой-нибудь бездельник вспомнил про нее за эти десять дней? И улыбнулась: "Вспомнил, конечно! Они же все такие славные люди!"

На холмике за дорогой, на самом солнцепеке, Леля неожиданно увидела кусты цветущей ромашки. Какая ранняя! И тут же озорно засмеялась: "Нарву букет. Дам тому хлопцу, который первый встретится мне в Куликах". Наклоняясь, старательно выбирала крупные, один к одному, цветы.

За спиной загудели моторы - самолеты пошли на посадку. Значит, проверка закончилась. Сейчас машины заправятся и летчики полетят домой. За ними, механиками и техниками, наверное, прилетит "По-2".

Леля поправляла букет и не спеша брела на свои стоянки. Увидела, что от крайнего самолета отошел бензозаправщик, а правофланговый самолет снова запустил мотор. Вслед за ним все самолеты порулили на старт и вскоре взлетели. Одно звено - четыре самолета - с левым разворотом, другое - с правым.

Леле стало грустно. Значит, они не скоро выберутся отсюда. Ражников и Синявский любят полетать.

Она уже не смотрела в ту сторону, куда полетели самолеты, пригладила волосы, поправила пилотку и стала ходить по чуть заметной в траве тропке. Одолевали грустные мысли. Подняв взгляд, за аэродромом, почти над самым горизонтом, заметила группу самолетов, потом другую, третью... Сразу узнала - истребители. Потом и гул услыхала - он наплывал, надвигался на аэродром. Удивилась. Это летели не их летчики.

Не прошло и минуты, как к белому "Т" спикировал один истребитель. Взмыл в вышину, развернулся над аэродромом и пошел на посадку. За ним, рассыпавшись парами, дружно, прямо-таки, как говорят в пехоте, в затылок, выходили на прямую линию к посадочной полосе, планировали машины первой группы.

Вторая, третья и четвертая группы шли по большому кругу над аэродромом, видно, смотрели, что на нем делается.

Первый самолет, который уже приземлился и зарулил с полосы, был тоже "Ла", но не их, а другого полка.

Леля удивленно посмотрела на него. Летчика в кабине уже не было. Он шагал к пульту управления.

Ей не раз приходилось наблюдать посадку самолетов своего полка на разных аэродромах. Они, бывало, садились звеньями, парами. Эскадрилья за эскадрильей.

Сейчас садилось много машин, слаженно и очень быстро. Села одна группа, другая... И вот машины третьей группы, приземлившись, уже быстро рулят парами, одна за другой, как легковушки где-нибудь на перекрестке улиц в большом городе. Рядом на полосу, обозначенную белыми флажками, садилась четвертая, последняя, группа.

В этом году она часто видела, как на фронт перелетали из тыла группы истребителей, однако во главе их, как правило, были "Пе-2" или "Ту-2".

Лидера-истребителя она видела впервые. Заинтересовалась, кто это прилетел.

Подошла к своей спарке и, опираясь рукой на стабилизатор, глянула на "Ла" с огромной шестеркой на фюзеляже. Ага, крыло в крыло, как на параде, с интервалами выстроились четыре группы остроносых "Яков". Носы их обычно называют коками. На фюзеляжах нарисованы белые стрелы. Леля попробовала сосчитать самолеты. Пробежала взглядом по сине-бело-красным кокам и на сорок девятой машине сбилась со счета. Удивительно, почему у них такие трехцветные коки?

Перевела взгляд на "Яка", который стоял сразу за "Ла", и опешила. На белом квадрате, на уровне лючка в фюзеляже, был нарисован золотистый лев, который, ощерив пасть, вкинул хвост на спину.

На зеленую мураву выходили из кабин летчики. Были они в синих рубашках-футболках с отложными воротниками, в галифе цвета хаки, в сапогах. Пилотки на них тоже синие, только не нашего фасона, а с какими-то очень высокими рожками спереди и сзади. Некоторые на ходу набрасывали на себя коричневые канадские куртки.

Прохаживались, разминая ноги, собирались группами.

И на недавно еще пустой стоянке авиабазы Боровое сразу стало людно, как на каком-нибудь проспекте.

"Французы! "Нормандия" прилетела", - догадалась она.

Оглянувшись, Леля увидела на краю посадочной полосы генерала Дичковского. С ним были два француза, чуть ниже ростом, широкоплечие, стройные. Они что-то говорили командиру дивизии. Он им что-то объяснял. Показывая на запад, оглядывался, а услышав гул моторов в первой пилотажной зоне, повернулся, посмотрел в небо. Вместе с ним и французы стали смотреть, что там делается.

Совсем недалеко от Лели, напротив первой группы "Яков", стояли французские летчики. Они внимательно смотрели в первую пилотажную зону.

"Ну, что скажете?" - подумала она.

- Eh, les gars! - крикнул высокий летчик, поправляя пилотку. - C’est du travail de vrais pilotes. Je reconnais les as russes!

- Roger, regarde voir! - крикнул другой.- Il attaque de derriere!

- Il n’y arrivera pas,- спокойно ответил Роже.- Non, tu vois...

- La bougie qu’il fait!

- Zizi, il a un drole de garde corps, le chef de patrouille!

- Formidable!

- Ca, ca, s’appele une attaque!

Леля поняла, о чем идет речь, и усмехнулась. Ей показалось, что весь аэродром заполнила мелодичная, с гортанным выговором, французская речь. Летчики-французы махали руками, перебивали друг друга, глядя в первую зону. Эта зона была ближе, на севере, смотреть туда солнце не мешало. Однако две пары самолетов пилотировали и во второй зоне, на запад от аэродрома.

Леля тоже посмотрела в небо и поняла, что так заинтересовало французов.

Пара самолетов "Ла", точно связанная, выскочила в самую высокую точку вертикали и, свалившись на крыло, пошла в пике. За первой парой гналась вторая, стараясь зайти ей в хвост. Так они и падали пара за парой на страшной скорости прямо на стоянки французов. Моторы уже не ревели, а только немо свистели.

Ведущий первой пары так ломанул машину почти над самой землей, что с ее плоскостей завились и полетели длинные белесые, точно газовые, шлейфы, с легким малиновым оттенком воздушной струи. В лица французам ударила мощная волна ветра, и они невольно подались вперед, для большей устойчивости шире расставили ноги.

Только секундой позже вторая пара самолетов повторила этот маневр, однако не зашла в хвост первой паре.

- Zizi, le voile de l'aile de l'as russe irait admirablement sur les epaules de la danseuse Lucie, - засмеялся тот, которого звали Роже.

- Un voile comme celui - la irait aussi bien a Annie, - ответил Зизи, следя, как за первой парой свечой жала вторая пара.

И Леля засмеялась. К ней подошли техник Сабуров, механики.

- Что они говорят? Переведи...

Леля увидела цифру "50" на фюзеляже ведущего. Ага, Кривохиж догоняет Степанова. Все ясно. Они покажут французам, как надо работать в зоне!

- Il ne bouge plus, il est suspendu!

- Non, pas un comme celui - lа!

- Et hop! Il se retourne!

Леля пересказала хлопцам, что говорили французы. А те, окончательно покоренные высокой техникой пилотирования, хлопали друг друга по плечам, громко шумели.

А когда пары самолетов, став в строй звена, вышли из своих зон на центр аэродрома, французы вдруг стихли.

- Qu’est се qu’ils vont faire? - послышался наконец голос, когда одно звено пошло на юг, а другое - на север.

- Regarde, ils ont du boulot a faire...

- Tres bien travaille comme notre Jean Tulan...

- Qui, pas mal. Mais c’etait toujours du pilotage individuel, et eux il le font en groupe. Et on obtient de bons resultats pendant les attaques...

- C’est notre maladie, a tous. Le pilotes russes vont nous aider a s’en debarrasser. Et combien elle nous a coute de vies? On suivait toujours cette sacree doctrine: "Le pilote ne doit compter que sur soi-meme, il doit reperer immediatement la situation, puis ayant trouve la direction du vent il doit shoisir le bon cote de l'attaque..."

- Tu paries, comme si tu lisais l’evangile...

- Tu me fais peur, tiens!

В этот момент на звено, которое шло в северной зоне, со стороны солнца свалилось второе звено. Еще миг, и первое звено от мгновенного удара, кажется, рассыплется. Однако случилось невероятное. Первое звено в ту же секунду легло в крутой вираж и, можно сказать, вывернувшись из-под самого носа второго звена, неожиданно очутилось у него в хвосте.

- La premiere patronille est commandee par un excellent pilote!

- Ie suis preti a attaquer les boches avec lui immediatement!

- Regardes, ce qu’ils font!

- Oui, oui! C’est ca!

Французы уже не говорили, а кричали, не отрывая глаз от самолетов.

- Comment ils sont ranges! Et pendant l'attaque ils ne s'eparpillent pas comme nous le faisions, avant...

- Oh, tais - toi, Roger, va...

Роже начал горячиться. He вспоминать? Надо чаще вспоминать, чтобы это больше не повторялось. Он когда-то пробовал забыть случай с Тюляном и не смог. Он никогда не забудет, когда на КП к ним, после того как был сбит Жан, прилетел генерал Дичковский. Ему рассказали, как проходил воздушный бой. Над линией фронта встретили немецких истребителей, рассыпались по одному, и каждый выбирал себе цель. А немцы действовали звеньями, парами...

Генерал встал, взял возле печки веник. Выдернул из него хворостинку и дал сломать. Роже сломал ее двумя пальцами. Потом генерал предложил сломать весь веник. Он и туда, и сюда...

Генерал сказал, что это пример из русской народной сказки, который наглядно показывает преимущество группового боя над одиночным. Так было...

Звенья провели по три атаки и одно за другим пошли на посадку. Французы, как по команде, повернулись к посадочной полосе. Махали руками. Вот это, мол, пилотаж!

Оставив кабину, Степанов сдвинул шлемофон на затылок и остановился впереди своей машины. Ждал майора Синявского, который со своим звеном шел к нему. Подмигнул хлопцам своего звена, чтоб подтянулись.

- Товарищ майор, как мы?

- Пойдем к союзникам. Послушаем, что они скажут.

Выстроились в шеренгу, будто все еще были в полете, и пошли.

Впереди самолетов, как раз напротив полковой спарки, встретились восьмерка загорелых, бодрых, обветренных, без шлемофонов, летчиков группы Степанова и французы первой группы.

- Salut, camarades! - крикнул майор Синявский.

- Поздравляем вас, дорогие, с возвращением на наш фронт! Ура!

- Ура-а-а! - дружно ответили французы.

- Будем знакомы: майор Синявский.

Он крепко пожал сильную, еще не тронутую загаром, руку рослого правофлангового французского летчика. Француз посмотрел на него ястребиными, с желтоватыми искрами, глазами.

- Капитан Марте... Я в восхищении. Всем французским летчикам полезно было посмотреть,- кивнув в зону, совсем неплохо сказал он по-русски.

- Это был учебный бой наших молодых летчиков, которые прибыли в полк из школы, - Синявский взглядом показал на молодых летчиков, которые знакомились с французами. - А вот их командир Степанов.

В этот момент Степанов пожимал руку широкоплечему, с интеллигентным лицом, французу, на груди у которого блестел орден Отечественной войны, назвав свою фамилию.

- A-а, Степанов! Слышал... Рад познакомиться. Лейтенант Дине. Нам рассказывал Марсель Жази, - сказал летчик, запинаясь на каждом слове.

- Марсель? Где он?

- Там... Он мой командир звена.

Возле спарки стало людно. Подошли французы из второй группы. Приветствовали друг друга, знакомились.

Капитан Марте подошел к Степанову.

- Поверьте, мои летчики пилотируют отлично. Однако то, что вы показали нам в зоне, - растягивая слова, сказал Марте, - заслуживает подражания. Спасибо!

Перед Степановым остановился смуглолицый летчик в темных очках.

- Хорошо, товарищ! Хорошо! Аспирант ле Гуар,- он пожал Степанову руку.

Французы дружно засмеялись. Степанов вопросительно глянул на капитана Марте, который тоже усмехнулся.

- Аспирант ле Гуар одиннадцать месяцев в России, а выучил только два русских слова: "Хорошо, товарищ". А вообще - чудесный парень.

- Это главное. А говорить научится.

Аспирант ле Гуар, не обращая внимания на смех своих земляков, повторил, глядя на Степанова:

- Хорошо, товарищ!

В толпе перемешались чистая и ломаная французская речь с русской. То и дело слышались взрывы смеха.

К Степанову пробился французский летчик:

- Альёша, друг!

- Марсель! - Степанов обнялся с французом и по-мужски поцеловал его. - Точно с неба к нам! Откуда? - Держа Марселя за плечи, Степанов глянул на советские ордена на его груди. - Ого! Значит, прошлым летом мы неплохо били фрицев.

- Теперь опять вместе будем бить! Марсель взял Степанова под руку. - Вы - фрицев, мы - бошей!

- Хорошо, товарищ! - сказал ле Гуар.

Степанов и Марсель пошли вдоль стоянок "Яков". Марсель рассказывал, что они всю зиму в составе ПВО города Тулы много летали, учились, принимали пополнение из Алжира.

- О, мой генерал! - кивнул Марсель на Дичковского, который стоял на той стороне взлетной полосы. - Не забыл нас. Прилетел и снова забрал наш полк в свою дивизию. Гляди, как радуются летчики. Теперь мы не маленькая эскадрилья, как было под Орлом, а целый полк,- он остановился. - Имеем четыре эскадрильи: "Руан", "Гавр", "Шербур" и "Кан", - показал на самолеты. - Это названия городов в Нормандии.

- Знаю ваши города. Изучал же я географию в школе, - сказал Степанов.

- Эх, Альёша!

- Господин лейтенант, мы гордимся, что французы снова будут рядом с нами.

- И мы гордимся, что вместе будем сражаться и за свою, и за вашу родину. - Марсель обнял Степанова. - Есть просьба. Не называй меня господином. Ваше чудесное русское "товарищ" мне больше нравится. Тем более что среди нас господ мало. Однако и они настоящие летчики Франции. Я же рабочий, мой отец - рабочий.

Марсель Жази подвел Степанова к своей машине.

- Моя красавица на гостеприимной русской земле. С трехцветным коком, как французский государственный флаг.

С белого треугольника на фюзеляже смотрела страшная голова дракона.

- Зачем это, Марсель?

- Французы любят амулеты, гербы, орнаменты. Здесь мы отдали дань своим традициям. Пусть дрожат боши перед моим драконом! А там кресты... сбитые самолеты...

За кабиной на фюзеляже в два ряда были нарисованы как раз такие кресты, как на крыльях немецких самолетов. Только поменьше.

- Я послал ad partes девять бошей. А теперь... - Марсель на ладони пальцем написал "37". - Пушка во-о! Пух - и "фоккера" нет! И еще два пулемета. Хо-орошая машина!

Марсель с гордостью поглядел на свой самолет.

- А ты сколько сбил фрицев?

- Когда ты прилетал ко мне, было шесть. Сейчас уже девятнадцать.

- О, это класс! Поздравляю!

Они шли дальше, не обращая внимания на шум, рассказывали друг другу всякие новости. Марсель - тыловые, Степанов - фронтовые.

Вдруг Марсель остановился.

- Я прилетал к тебе в Острова... Помнишь?

- Всю жизнь буду помнить. Такое, брат, не забывается...

- Тогда я у вас познакомился с оружейницей Лельёй. Где она теперь?

- Недалеко. Совсем недалеко.

Степанов повел Марселя на свои стоянки. Они обошли спарку и увидели Лелю, которая задумчиво перебирала цветы.

Марсель устремился к ней.

- Лелья! Вы меня помните?

Продолговатые синие глаза вспыхнули радостью. Прижимая букет к груди, она шагнула к Марселю.

- Bonjour, Марсель! Просто чудесно, что вы прилетели. Как раз на ромашки. S’il vous plait...

Марсель взял цветы, поцеловал Лелину руку. Поднес букет к лицу.

- О, они пахнут так же, как и во Франции!..

Леля посмотрела на Марселя. Был он в синей фуражке с золотистыми полосками на околыше, какие у французских офицеров означают звание и видны издалека лучше, чем звездочки на маленьких погонах. Футболка, тоже синяя, сотложным воротником, подчеркивала белую рубашку с черным галстуком. На левом рукаве выше локтя было вышито золотистыми сантиметровыми буквами: "France", а ниже по-русски: "Франция". На груди - ордена Отечественной войны и Красного Знамени.

- Я думала, вы поехали в Алжир или во Францию...

- Мы оставили родину, чтобы вернуться туда только победителями. Иного пути у нас нет. Наша дорога во Францию идет через ваш Западный фронт.

Леля радостно улыбнулась:

- За зиму вы хорошо научились говорить по-русски.

- Я полюбил Россию и ее язык. И говорить научился. А цветы у вас... - Он взял из букета самую крупную ромашку, повертел ее перед собой в пальцах. - Погадайте...

- С удовольствием. - Леля взяла ромашку. - Задумайте на какую-нибудь девушку во Франции или у нас.

- Контакт. Готово!

У Марселя улыбка до ушей. Он внимательно наблюдает, как красивые загорелые пальцы аккуратно выщипывают из цветка по одному лепестку.

- Любит... не любит... - Леля поворачивала, поворачивала ромашку и, наконец, игриво закончила: - Любит!

Все добродушно засмеялись. Леля заметила, что Степанов внимательно следит за нею. Немного смутилась, однако перевела взгляд на Марселя. Француз радовался, поблескивая ровными ослепительно белыми зубами.

- Спасибо, Лелья! - Он дотронулся до ее руки, затянул ей в глаза.- И у нас так гадают: je t’aime un peu, assez, beaucoup...

Подошел ле Гуар. Постоял, поглядел на всех.

- Хорошо, товарищ! - сказал он и двинулся дальше.

На стоянках послышались сначала далекие, а потом и близкие голоса: "Степанова к генералу!"

- Генерал зовет. Пойду. Не скучай, друже,- сказал Степанов, подмигивая Марселю.

- О, нет! С Лельей не буду скучать...

Придерживая планшет, Степанов быстро зашагал к генералу.

- Прогуляемся по этому зеленому проспекту.- Марсель показал вдоль стоянки самолетов.- Будем считать, что это Елисейские Поля.

- Я их даже не представляю...

- Разобьем бошей, и - пожалуйста! - к нам в Париж на Елисейские Поля.

Они медленно прогуливались в стороне от посадочной полосы. Французы поглядывали на них, подмигивали Марселю. А он, болтая с Лелей, махал товарищам то одной, то другой рукой: мол, отцепитесь!

- Шесть лет назад, например, я и во Франции-то нигде не был, кроме Парижа и Бордо. А теперь проехал Алжир, Ливию, Ирак, Иран. Был в Баку, в Москве, Иванове, Туле, Калуге и вот прилетел на аэродром Боровое. О! А впереди еще будет Белоруссия! ·

· - Белоруссия - моя родина!

- Правда? Говорят, это необыкновенный край. Там франтирьеры... партизаны... Далеко до Белоруссии?

- Вон, - Леля показала на запад - за тем взгорком. Пожалуйста, я приглашаю вас на свою родину. Белорусы очень гостеприимный народ.

- И русские, и белорусы... Понимаете, мы временами забываем, что не дома. Здесь, в России, летчиков "Нормандии" принимают как лучших друзей.

- Вы сами из Нормандии?

- Я из Парижа. А это вот Жаньер. - Взглядом показал на летчика, который, подмигнув Марселю, направился к самолету. - Он из Эльзаса. В сороковом году на аэродроме перед летчиками громко говорил о политике правительства Виши и на пять лет угодил в крепость. Ночью посчастливилось убежать. Перешел Пиренеи, попал в Гибралтар, а оттуда в Англию. Вон самый молодой летчик "Сражающейся Франции" и самый красивый - Нуане. Он из Лиона.

Леля посмотрела на Нуане. Летчик махал рукой. Она так и не поняла кому: Марселю или ей.

Марсель начал рассказывать про Нуане. В сороковом году, после капитуляции правительства Петена, Нуане перелетел в Англию. В группе "Иль де Франс" уже в девятнадцать лет воевал против бошей. Потом он был организатором группы "Эльзас" и воевал в Африке против Роммеля. Кого ни возьмешь из "Нормандии" - одиссея! Вон капитан Пилен. Сражался в Греции, в Англии, в Ливии, Несколько раз был ранен. У него не сгибается левая рука. А командир полка Пуйяд? В сороковом году он командовал эскадрильей в Ханое. Чтобы не попасть в плен к японцам, полетел в Чунцин. На полдороге заглох мотор, и Пуйяд упал в болото. Чуть добрался до консула. Пересек Тихий океан, побыл в США, оттуда попал в Англию. Через Каир, Тегеран, наконец, прибыл в "Нормандию"...

- Откуда же взялось название "Нормандия"?

- На авиабазе Раяк в Ливане в сорок втором году организовалась эскадрилья летчиков-добровольцев. Перед отлетом в Россию майор Жан Луи Тюлян, наш первый командир, предложил назвать эскадрилью "Нормандией". Это название нашей северной провинции, почти уничтоженной немцами. Он сказал: "Пусть это название будет напоминать нам о слезах наших матерей, о муках наших жен и детей. Пусть оно переполнит наши сердца ненавистью к проклятому врагу и станет постоянным призывом к беспощадной борьбе".

Леля слушала Марселя и поглядывала на стоянки французских самолетов.

- Наш Жан был большой патриот. Первый летчик Франции. Потомственный авиатор. Его отец в ту войну был летчиком, два его брата тоже служили в авиации...

Леля увидела, что бензозаправщики уже кончили заправлять самолеты гостей. Постепенно и летчики стали расходиться по своим эскадрильям.

Один капитан Ражников - с бронзовым лицом, как у испанца, без шлемофона, - присев перед группой французских летчиков первой эскадрильи, показывал руками атаки истребителей.

- Мы полетим на аэродром Дубовка,- шагая рядом с Лелей, сказал Марсель. - Я буду вам писать...

Она, взволнованная, кивнула головой.

- Буду ждать...

- A merveille!

Марсель счастливо улыбнулся, поцеловал Лелину руку и побежал к своей машине.

В руке командира полка Пуйяда, который стоял с генералом Дичковским, мелькнул белый платочек - сигнал подготовиться к вылету.

Миновав машину генерала, который уже садился в кабину, Леля увидела в пятом самолете Марселя. Он сидел под блестящим плексигласовым фонарем и, весело улыбаясь, нюхал ромашки.

Заметив Лелю, отложил букет и, поцеловав пальцы правой руки, постучал ими по ладони левой. Поднес ладонь к губам и дунул в ее сторону - посылал поцелуй. И тут же потряс рукой. Наклонился вперед, что-то сказал по радио.

Почти одновременно все "Яки" загудели. Неожиданно, как бы из-под земли, вырвался могучий гул моторов, и в нем потонуло все. Упругая волна ветра ударила Леле в лицо. Она повернулась спиной к этому ветру, прижала рукой пилотку.

Командир дивизии уже поднялся на "Ла", а следом за ним "Яки" парами попита на взлет.

На синеющем небе быстро исчезали, точно таяли, темные точки самолетов полка "Нормандия". Леля глядела на них, полная тревог и раздумий. Полетели французы на свой аэродром. Сколько же это они проехали, прошли, чтобы здесь, у нас, сесть в истребители и воевать крыло в крыло с нашими летчиками. Какие же они чудесные ребята!

23

Пищиков придирчиво осмотрел последнюю стоянку эскадрильи капитана Сверчкова и, постояв немного, сказал:

- Через полчаса пойдем на свободную охоту. За линию фронта.

Посмотрел на высокую зеленую траву, кустившуюся на гребне капонира стоянки, улыбнулся, что-то хотел добавить, но в это время в воздухе послышалось легкое стрекотание мотора. Пищиков оглянулся, однако из-за капонира не разглядел, кто кружит над стартом.

- Кто-то торопится. Подождите минутку, я сейчас, - сказал Сверчкову и медленно пошел со стоянки.

"По-2" ядовито-зеленого цвета плюхнулся возле "Т", подняв тучу пыли. Кого это принесло? Какой-то слабак прилетел пылить на старте... Но нет, тот слабак очень шустро завернулся на своем "По-2". Вон как ловко зарулил на площадку. Видно, острый глаз имеет, если с первого раза увидел это место.

Пищиков остановился и, заложив руки за спину, присмотрелся к "По-2". Потом махнул Сверчкову, чтобы оставался в эскадрилье, а сам зашагал на КП.

Пройдя немного, увидел, что из кабины на крыло "По-2" вылез пилот в белом кителе.

"В белом? У нас ничего подобного еще не бывало, - усмехнулся про себя. - Кто же это такой?"

Теперь Пищиков повернул к самолету, невольно ускорил шаги. Гость заметил его и пошел навстречу, оглядывая, что делается по сторонам от посадочной полосы. Высокого роста, в парусиновом кителе, в синих галифе, в сапогах с короткими голенищами. На груди издали виднелась Звезда Героя, а на плечах темнели полевые генеральские погоны.

- Приземлился я у вас неудачно, - сказал гость вместо приветствия. - Правда?

- На первый раз совсем неплохо...

- Хукин, - представился гость и пожал Пищикову руку.

Хукин! Имя этого прославленного командарма давно гремело на южном фронте. Это имя здесь, в полку, знал каждый летчик. И вот он прилетел, Хукин. Стоит на их аэродроме.

Пищиков хотел быть спокойным, но сделать это ему не удавалось. Лицо засветилось радостью. Это заметил гость.

- Сразу прилетел к вам, - сказал Хукин. - Не ждали?

- Мечтал... Давно мечтал...

- Даже? Сбылись, значит, мечты. Если так, то хорошо.

- Пойдемте на КП, - предложил Пищиков командарму.

Хукин не обратил внимания на его предложение и, повернувшись, глянул в конец аэродрома.

- Давно здесь сидите?

- С декабря прошлого года, - ответил Пищиков.

Он был доволен, что командарм прилетел в его полк. Значит, все хочет сам знать, хочет своими глазами посмотреть, как живут летчики на полевом аэродроме.

- Целый Шанхай-город построили, - командарм с усмешкой кивнул на капониры стоянок.

- Обосновались капитально.

Пищиков понимал, что командарму непривычно видеть такие капониры среди берез и сосен. Прилетел с южного фронта, который все время наступал. Там авиационные части, особенно истребители, не засиживались подолгу на полевых аэродромах. Спешили за пехотой, и, конечно, таких капониров не строили.

- Давно командуете полком?

- Два года.

- Какой налет?

- Тысяча девятьсот часов.

Хукин посмотрел на Пищикова. Глаза маленькие, пронзительные. Стоя рядом, Пищиков заметил, что припухлые веки Хукина поднимаются с трудом. Болен? Не может быть! Наверное, просто устал. На новом месте всегда много работы, а тем более в этой армии.

- Когда летали штурмовать немецкие аэродромы?

- В прошлом году весной часто летали на Брянск, Спас-Демянск. Блокировали и штурмовали аэродромы. В этом году не...

- Засели в капонирах, и порядок. А кто будет жечь немецкие самолеты на их стоянках?

Своим вопросом командарм удивил Пищикова. Неужели он не знает, что удары по аэродромам противника планируются не в Куликах, а совсем в другом месте? Только плечами пожал. Понял, что новый командарм, наверное, Скоро задаст работенку и штурмовикам, и им, истребителям.

- Сами много сбили самолетов?

- Тринадцать. И семь в групповых боях.

- Чертова дюжина, - сказал Хукин, - А на разведку летали?

- Совсем недавно летали. До самого Минска и немного дальше. Смотрели, что делается на аэродромах противника. Летал командир звена Степанов. Разведал все и, возвращаясь домой, над Балбасовом сбил "фоккера". Командующий фронтом наградил его и ведомого...

- Степанов? Слыхал, слыхал.

Что-то вспомнил, видно, приятное, - глаза сразу заискрились, Приподнял, козырек фуражки. Теперь он как будто помолодел.

- Лично я в каждом боевом вылете веду разведку, - сказал Пищиков. - Хочется знать не только то, что делается в воздухе. Тянет глянуть и на землю...

- Так это же отлично!

Хукин спросил про последние воздушные бои. Интересовался, какие типы самолетов противника в них участвовали. Пищиков рассказывал, командарм слушал, не перебивая и не переспрашивая. По глазам можно было понять, что командарм это все уже знал. Помолчав, снова посмотрел на Пищикова. Спросил, какая у него семья, где она. Задумался.

- Надо самому съездить к жене. На месте поможешь, - сказал сухо.

- Да все дела...

- Вон там, - показал на площадку возле березника, - соберите летчиков. Скоро Дичковский прилетит.

Пищиков передал приказ Синявскому. Пока собирались эскадрильи, командарм разговорился, будто давным-давно был знаком с Пищиковым.

Наконец прилетел Дичковский.

- С французами одна беда, - доложил он. Рвутся ш линию фронта.

- Все в свое время. Делать так, как договорились, - сказал Хукин. - А теперь пойдемте к летчикам Пищикова.

Миновав КП, подошел к летчикам, поздоровался. Потом зашел с правого фланга. Остановился против майора Синявского. Замполит доложил. Хукин с усмешкой уставился на его усы..

- Часто приходится летать?

- Не отстаю от командиров эскадрилий.

- Отлично. Сколько имеете побед?

- Девять.

Спросив про общий налет, еще раз посмотрел на усы, но ничего не сказал, перешел к Ражникову.

- Во Львове служили?

- Так точно. В полку Иванова.

- Иванов погиб под Киевом в сорок первом.

- И Крылов, и Волгин. Помните их?

- Как же! Волгин был танцор, а Крылов пел...

- Спят хлопцы на высоком берегу Днепра.

- Вы давно в этой армии?

- Год перегонял "Кобры". В мае прошлого года прибыл сюда.

- Приятно встречать однополчан, - сказал командарм и перешел к Мохарту.

Обратил внимание на его загорелое лицо. Поинтересовался, когда и откуда прибыл в полк. Услыхав, что Мохарт в полку с конца сорок первого, глянул на Дичковского.

- Я подумал, что он вчера из Африки прилетел.

Возле Мохарта долго не задержался. Перешел к следующему летчику. Степанов? Удивился, когда узнал, что перед ним Степанов. Повернулся к Дичковскому, который вместе с Пищиковым стоял недалеко от него.

- Я представлял себе Степанова если не Голиафом, то примерно таким, как командир эскадрильи Мохарт. А он оказался ни тем, ни другим. - Хукин улыбнулся. - Такой красавец! Рад познакомиться. - Пожал руку летчику. - Какой у вас общий налет на истребителях?

Степанов бодро ответил.

- Сколько провели воздушных боев?

- Восемьдесят два. Успешных. В тридцатом бою под Орлом "фоккеры" все-таки сбили. Когда я очутился под куполом парашюта, фрицы хотели меня расстрелять в воздухе. Выручил Марсель Жази из "Нормандии".

- A-а, это хорошо. Французы снова в вашей дивизии...

Хукин перевел разговор на разведку. Поинтересовался, как Степанов летал в район Минска, как обходил зенитные батареи, как прокладывал маршрут туда и назад. Во все глаза рассматривал командира звена, который рассказывал, как разведывал немецкий аэродром Балбасово. Потом повернулся к Дичковскому.

- Кажется, я нашел то, что надо, - весело сказал он.

Пищиков не отважился спросить, что именно командарм нашел в его полку, а Дичковский, наверное, знал, так как ничего не сказал, только согласно кивнул головой.

"Степанов... Какой орел! Да и Пищиков готовый разведчик". - Хукин вынул из кармана платочек, снял фуражку, вытер лоб.

Брови его на какой-то миг насупились. Только на миг... А потом довольное выражение уже не сходило с лица, когда он говорил с летчиками. Интересовался общим налетом каждого, воздушными боями, спрашивал про тактические приемы противника.

Поговорив с первой эскадрильей, командарм глянул на Пищикова. Взгляд был короткий, но Пищиков понял, что летчики Мохарта ему понравились. Значит, хорошо. Надо радоваться. Однако Пищикова все еще не покидала настороженность. Его удивляло, что командарм так подробно знакомится с каждым летчиком. Можно было подумать, что через час полетит с ними в бой.

А может, в самом деле командарм готовит одновременный удар по передовым аэродромам противника и сейчас глядит, с кем придется работать? Пищиков еще в конце прошлого года не раз думал, что такие удары были бы очень эффективными. Самолеты противника легче жечь на стоянках, чем сбивать в воздушных боях. Тогда даже советовались с генералом Дичковским, но дальше разговоров дело не пошло. Но и для этого не нужно так долго толковать с каждым летчиком. Достаточно задачу довести до командиров полков. Они со своими людьми сделают все, что надо.

Значит, что-то другое. А если командарм решил сформировать специальный полк охотников? Дух захватило от такой догадки.

Хукин знакомился со второй эскадрильей. Пищиков стоял близко от него, но о чем шла речь, не слыхал. Что ж, сегодня, сейчас на охоту за линию фронта из его полка можно отправить добрых две эскадрильи. Остальные - обстрелянные летчики, молодежь, они участвовали в воздушных боях над своей территорией в составе групп и эскадрильи. Парами они еще не ходили над территорией противника. Но это ничего не значит. Полк можно доукомплектовать летчиками из других полков дивизии.

На какое-то время Пищикову показалось, что такой полк, именно его полк, уже готов. Летчики-охотники первыми поднимаются из Куликов и идут туда, где их никогда не ждал противник. Залетают в далекие его тылы, сбивают встречных истребителей, уничтожают транспортные самолеты. Ничто и никто не спрячется от них...

На такое дело он, Пищиков, готов хоть сегодня. Воевать так воевать. Такому командарму стоит показать, на что годится полк. Пусть посмотрит, что его летчики способны выполнить любое задание.

Пищиков глянул на затянутое дымкой голубое небо, на тихие стоянки и решительно отмахнулся от пришедших в голову мыслей. Чистейшая фантазия! И надо же так разволноваться!

Посмотрел на Дичковского. Командир дивизии спокойно стоял и слушал командарма, который кончал разговор с третьей эскадрильей. Когда же перешел к четверке молодых летчиков, особняком стоявших на левом фланге, и заговорил с ними, Пищиков уже успокоился.

- Желаю успехов в боевом полку! - сказал Хукин молодым летчикам и прошелся перед строем.

Он остановился напротив второй эскадрильи.

- Кто думает наступать, тот всегда заботится о разведке: мобильной, гибкой, разумной, а когда надо - и дерзкой. Командующий фронтом любит авиацию и хочет иметь такой полк, который бы с воздуха наблюдал за действиями противника, - сказал он - Такая задача поручается вам...

Пищиков чуть не свистнул. Вот тебе раз! Думал о чем угодно, а это и в голову не пришло. Окинул взглядом свои эскадрильи. Летчики слушали молча. Пищиков пока что один в полку ясно понимал, что им предстоит делать.

Слушал Хукина и во всем соглашался с ним. Сегодня посылать за линию фронта бомбардировщика-разведчика неразумно, подобно смерти. Если же дать ему для прикрытия истребители, последний фриц догадается, что летит разведчик. Теряется момент неожиданности. Другое дело - истребитель. Свалился на объект, как снег на голову - и только его видели. Конечно, чтобы хорошо вести визуальную разведку, надо уметь наблюдать. Как говорят, надо набить глаз, уметь разгадывать хитрости противника.

- Офицеры штаба армии проведут с вами занятия. Доверять целиком глазу не будем, многие объекты вам придется фотографировать. Завтра же к вам прибудет фотоотделение. - Немного помолчал, посмотрел на летчиков: - Вопросы есть?

Летчики молчали. Какие могут быть вопросы? Командование армии считает, что им надо вести разведку. Значит, научатся и полетят в разведку.

В третьей эскадрилье неожиданно отозвался капитан Жук.

- Я истребитель, - сказал он в тишине. - Полк же меняет профиль. Прошу откомандировать меня в истребительный полк.

Пищиков и Дичковский переглянулись. Пусть командарм и это знает. Что есть, то есть.

Хукин глянул на коренастого капитана Жука, потом машинально перевел взгляд на других летчиков и поймал себя на мысли, что не запомнил его лица. Надо же так!

- Не сел в кабину, а уже говорит, что она тесная. - Хукин оглядел строй. - Летчики, я не собираюсь вас деквалифицировать. Были вы истребителями и останетесь ими, только с небольшим, так сказать, уклоном - разведывательным. Интересы войны этого требуют. - Еще раз глянул на капитана Жука. - Если не хотите оставаться в полку, генерал Дичковский найдет вам место.

Командарм посмотрел на летчиков. В полку не все такие, как капитан Жук. Вон Ражников. Степанов. Или ведомый Степанова Кривохиж.

- Полеты прекратить, - сказал Хукин Пищикову, - Скоро к вам прибудут мои офицеры. Начинайте занятия. - Позвал к себе Ражникова, пожал руку, простился со всеми летчиками и в сопровождении Дичковского пошел к своему "По-2".

Стоя в строю, капитан Жук радовался, что в полку он один сказал командарму то, что хотел сказать. И никто его не осудит! Он хочет служить в истребительном полку, в самом обычном истребительном полку без каких-либо добавлений и отклонений. Кто может ему запретить? Никто. В этот момент он вспомнил один бой на Курской дуге. Эскадрилья шла тогда тесным строем. Атаковала группу "юнкерсов", которые летели бомбить наши боевые порядки и с первого захода сбили двух. На них свалились "фоккеры" прикрытия. Командир эскадрильи капитан Леонов вел своих летчиков; после его метких залпов внизу оставались полосы дыма сбитых им самолетов противника. У Леонова был острый глаз. Еще бы один удар, и небо стало бы чистым...

Леонов заметил, что самый правофланговый эскадрильи начал отставать. Подбили его, что ли? И над ним уже нависали два "фоккера". Помочь ему никто не мог. Повернув самолет, Леонов крикнул Жуку, чтобы тот вел эскдарилью, а сам бросился наперерез противнику. Подчиненного спас, однако сам, оторвавшись от группы, вспыхнул как спичка. На него с солнечной стороны свалились с разных направлений две пары "фоккеров". После атаки они веером разошлись в разные стороны...

С тех пор, став командиром эскадрильи, капитан Жук ходил компактным строем и считал эскадрилью стальным кулаком.

Отмахнувшись от воспоминаний, он перевел взгляд на Пищикова. Жуку казалось, что командир полка только о нем и думает, наверное, сейчас скажет, куда решил его перевести. Он же заявил, что хочет быть чистым истребителем. Однако Пищиков стоял и молчал. Даже ни разу не глянул на Жука, будто его вообще здесь не было. И занят был совсем другим. Теперь его полку придется от темна до темна висеть над объектами противника. Подвалила работенка!

- Задумались? - Посмотрел он на летчиков. - Что скажете?

На миг задержал взгляд на фигуре капитана Жука. Потом посмотрел на майора Синявского.

- Петр Фомич, так что ж? Выходит, не забыли нас. Нашли работу. Есть где разгуляться...

Синявский подошел к командиру. Тронул усы, внимательным взглядом обвел летчиков.

- Мне с вами легко говорить. Все вы коммунисты и комсомольцы. Сами слыхали, что сказал командующий. Интересы войны и победы требуют, чтоб мы научились вести разведку. Для нас это новая задача. Что ж, уже сейчас думайте, как справиться с ней, как лучше выполнить. Поле Деятельности теперь у нас значительно расширилось, - сказал он. - Будет где показать умение, хитрость, сноровку, храбрость. А нам, коммунистам и комсомольцам, умения и храбрости не занимать на стороне. С таким командиром, как наш, мы сможем и посложнее задачи решать. Знайте одно, что мы будем действовать впереди всей воздушной армии. Мы - глаза и уши высшего командования... - Синявский оглянулся и увидел генерала Дичковского, который проводил командарма и вернулся к эскадрильям. - Сделаем все. Понимаете...

- Дело ясное, - бодро сказал Дичковский. - Так или иначе, а каждый из вас, один больше, другой меньше, бывая за линией фронта, не раз вел разведку. Значит, вам и карты в руки. - Повернулся к Пищикову: - Так что, действуйте!

На этом разговор закончился, и все разошлись по своим эскадрильям.

С двенадцати часов, как и сказал командарм, начали прилетать армейские "По-2". Они высаживали на аэродром Кулики офицеров с толстыми портфелями, со свертками карт, выгружали ящики, футляры разных размеров.

После обеда на той самой площадке, где было построение, под открытым небом поставили столы, табуреты, и начались занятия. Проводил их начальник разведотдела армии. Затем на аэрофотоснимках летчики разглядывали железнодорожные станции с составами и эшелонами, танковые подразделения на марше и на стоянке, аэродромы, артиллерийские позиции, передовую противника.

Дешифровщики показывали, как выглядят с высоты зенитки, батареи противотанковой артиллерии, машины-тягачи, танки. Наконец, поставили на стол фотоаппарат. Летчики прикидывали, где на истребителе можно поставить такую бандуру.

Занятия так захватили всех, что никто и не заметил, как прошло время. Спохватились только после того, как оперативный дежурный подал команду собираться на ужин.

Проходя мимо авиационных мастерских, летчики увидели возле крайней палатки самолет командира полка. Хвост на домкрате, лючок в фюзеляже открыт. Под машиной лицом кверху лежал механик со стамеской в руках, а рядом с ним - незнакомый офицер, который что-то показывал ему.

Несколько человек из первой эскадрильи подошли, заглянули в лючок. За бронеспинкой на кронштейнах уже был укреплен такой же фотоаппарат, какой они только что видели на занятиях.

- Уже стоит, - отходя от самолета, сказал Васильев. - А вы спрашивали, где установят...

Из-под машины вылез армейский офицер. Это был подполковник инженерно-технической службы.

- Через час будет готово, - сказал он Кривохижу, который заглядывал в лючок.

- Что-то больно уж быстро у вас делается, - ответил Кривохиж. - В фюзеляже дырок понаделали, чтоб ходили завихрения..,

- Как будет с центровкой? Не нарушится? - спросил Васильев.

Подполковник поправил локтем фуражку, поднял замасленную руку.

- Тихо, коллеги. Вы считаете, что на этом дворе собрались какие-то кузнецы. На самолете тяп-ляп, прокрутили дырку, поставили фотоаппарат, и лети, летчик! Так я вас понял?

- Примерно,- подтвердил Кривохиж.

Подполковник с удивлением посмотрел на летчиков.

- Ваш покорный слуга под Херсоном монтировал такие аппараты на десяти истребителях и сам их облетывал. Никаких нарушений в пилотаже машины не нашел. После меня в воздух поднимался на тех же машинах генерал Хукин. Если не мне, то ему-то вы можете поверить?

- Отбой, хлопцы! - заторопился Васильев. - Пошли!

- Мы делаем только так,- сказал подполковник.- Еще есть вопросы?

Отойдя немного, Васильев усмехнулся:

- Спикировали на летчика-инженера...

- Ну и пусть знает!

Поравнявшись с эскадрильской землянкой, Кривохиж увидел, что за машиной с летчиками, которая пошла в Ковали, уже бежал кудлатый хвост рыжей пыли.

- Набирайте команду на другой рейс, - сказал он. - А я тем временем...

- Пройдешься с левым разворотом? - Васильев кивнул на землянку оружейниц.

- Наоборот. С правым, - улыбнулся Кривохиж и зашагал по дороге, что петляла среди кустов.

- Тебя ждать? - крикнул Васильев.

- Не-ет!

Кривохиж прошел стоянки второй эскадрильи, перескочил через канаву и повернул на гладко выбитую тропинку. За первым поворотом встретил Лелю.

- Подожди. - Кривохиж остановился. - Ты сияешь, брат, как...

- Кому брат, а тебе сестра, - оборвала его Леля. - Если не стреляете, нечего и пушки чистить. Значит, занялась собственной персоной...

Леля повернулась перед ним на одной ноге. В отутюженной гимнастерке, в синей юбке, в начищенных сапогах. Наклонившись к нему, хитро подмигнула. Под длинными ресницами Кривохиж увидел чистое синее небо. Не все - лишь кусочек... И хватит. На лице его было еще удивление, а в груди шевельнулась приятная теплота.

- Куда спешишь?

- К Кате...

Леля взяла его за плечи, повернула назад.

- Поворачивай, Катя в столовой.

Кривохиж пошел с Лелей в сторону столовой. Вдруг спохватился:

- Скажи, что я здесь жду...

Леля игриво засмеялась. Согласно кивнула, помахала рукой и двинулась дальше. Кривохиж только покачал головой, вздохнул: "Черт, а не девка!"

Он не мог оторвать взгляда от Лели, пока она не скрылась за вторым поворотом тропки. Повернулся и пошел дальше к стоянкам.

Сошел на траву и фуражкой накрыл огнисто-красного мотылька. Посадил его на ладонь, слегка подул на него. Проследил, как он, бросаясь то в одну, то в другую сторону, полетел выше кустов. Взгляд остановился на малиновом облаке над аэродромом. Плывет оно или стоит на месте? Долго наблюдал за ним. Бывало, в доброе мирное время любил он рассматривать точно такие облака над селом или над дальними полями. Тогда они стояли над горизонтом рядком.

И ни разу тогда не пришла в голову мысль, что эти чудо-облака когда-нибудь станут его друзьями, надежно спрячут самолет, когда за ним будут гнаться вражеские истребители. Впрочем, из такого же облака может выскочить парочка "фоккеров" и открыть огонь.

Детство, детство... Оно стало теперь как бы сказкой. А давно ли все было? Вспомнился запах аира на лугу. За душу брал какой-то скрипучий крик дергача в орешнике над речкой, когда поднимался белесый туман, а на западе догорал закат.

Как быстро прошло время!

Кривохиж оглянулся и увидел Катю. Она не спеша шла по тропинке, помахивая зеленой березовой веткой. В новой гимнастерке, в синей юбке, как у Лели, только движения у нее были не такие резкие, как у той озорницы. Казалось, она задумалась о чем-то или прислушивалась к пению жаворонков и совсем не видела, не замечала его, Кривохижа.

А он стоял на обочине тропинки под кленом, в тенечке, и не сводил с нее глаз. Лицо ее было таким задумчиво-настороженным, что он не удержался, кашлянул. Она вскинула голову, и Кривохиж кивнул ей, показывая на облака:

- Глянь... Точь-в-точь как у нас над лугом.

Катя присмотрелась.

- Да-а...

Он взял ее за руку и, шагая рядом, стал рассказывать, что было на занятиях. Поглядывал вдоль тропинок, и глаза его светились радостью.

Он не видел, что она как-то помрачнела. Надо ж было так случиться! Полюбила летчика на фронте, ребенок будет, а дом, мать под оккупацией. Куда она поедет через каких-нибудь четыре месяца? Кто ее приютит? Как будет жить? Где? Ее брал страх - и за себя, и за того, кто появится на свет. Боже мой, что наделала война! А будущий отец идет и рассказывает, как будет воевать. Кажется, и не думает о них...

- Не нравится мне, что ты будешь разведчиком.

- Ты что?

- Раньше вы ходили группами. Над нашей территорией, над линией фронта. А теперь? Что ни вылет, то в тылы врага. Стукнет осколок по мотору, и падай на землю, а там немцы...

- Так я и буду подставлять машину всякому фрицу, чтобы он мне...

Кривохиж был доволен, что она разговорилась. Опять взял ее за руку, мозолистую, жесткую. А Катя потянула его ладонь и прижала к себе, наклонившись вперед. Потом отпустила.

- Растет, - сказала она.

Кривохиж увидел, как вздрогнули Катины веки. В темных зрачках увидел свое лицо, маленькое, не больше макового зерна.

- Катя! - Он поцеловал ее в щеки, в глаза, в губы. - Катя, любимая!

Она отвела его руки. Пальцем провела по беловатым рубцам на шее, вздохнула.

- Достукались! - сказала раздумчиво.- Домиловались!

Что она говорит! Да каким тоном!

Кривохиж посмотрел на ржаное поле, что начиналось сразу за кустами и бежало на взгорок. Казалось, оно собрало самые чистые краски. На краю золотилось в солнечных лучах, дальше в лощине густо зеленело большим пятном, а возле горизонта синело, как грозовая туча. Светлая линия дороги рассекла его на две половины и звала, звала...

А небо? Сверкающая голубизна, кажется, звенит в зените. Ниже цвет мягче, сходит к горизонту на желто-голубой. На нем вырисовывается крошечная мельница-ветряк.

И куда ни погляди, все красиво, совсем не такое, каким было утром или в полдень.

Наконец Кривохиж спохватился, глянул на Катю. Наклонился и поцеловал ее.

- Будет сын... Сын! - сказал он.

Они шли по опушке леса. Смотрели на цветущие луга, на поля за ними. Катя была задумчивая. Он был возбужден, тешился своим счастьем, как мальчонка.

"Молодчина, Катя! - шептал беззвучно. - У меня будет сын!"

Не слыхал гула машины, что показалась вдали, и только, когда Катя взяла его за локоть, увидел над рожью пыль.

На дороге остановился открытый "козлик". С переднего сиденья встал полковник. Александр? Он! Братья обнялись.

- Хорошо, Иван, что вышел навстречу...

Кривохиж-младший представил Катю:

- Знакомься, моя жена.

Полковник глянул на Катю, радостно развел руками:

- Будем знакомы, - поцеловал ее по-родственному. - Будем свояками, как говорится! - посмотрел на брата, на Катю. - Так как же это? Ничего не сказал, когда был у меня, и вдруг... Не оправдывайся. Это мы отметили бы! В танковых войсках всегда порядок!

- Да мы собирались написать,..

- Долго собирались. Где Константин Александрович?

- В Кулики поехал. Это три километра отсюда.

- Три километра, - полковник задумался.- Успею... Это же такое дело...

Только теперь Кривохиж увидел за рулем адъютанта:

- Привет Сильвестрову!

- Добрый день! - ответил старшина. Они пошли по лугу вдоль дороги. Кривохиж-младший сказал, что Катя землячка, из Замошья. Полковник радостно улыбнулся.

- Помнишь, Иван, ходили на праздник в Замошье и трясли сад Понтуса...

- Маленький был, но помню! Нас тогда много было!

- Своевольничали на всю околицу.

Говорили по-домашнему, не спеша, вспоминали всякие смешные истории. Катя скоро освоилась с полковником, рассказала, кем служит и что делает в полку.

- Советую демобилизоваться и ехать к моей Ларисе. Она на заводе начальником отдела кадров. Квартира большая. Это не дело - жене летчика таскать пушки. Не выдам военной тайны, если скажу, что скоро начнется наступление. Тут такое будет... Нам с Иваном, как говорится, сам бог велел... Мы кадровые офицеры... Мне - на земле, ему - в воздухе, - полковник помолчал. - А вам надо про потомка подумать. Думали?

Кривохиж-младший хотел похвалиться своей радостью, но Катя дернула его за руку, и он притих.

- Хорошо, Александр. Если понадобится угол, будем иметь в виду, - сказал он.

- Считай, что договорились. Адрес у вас есть. А теперь надо все-таки...

Полковник приостановился, показал на полоску леса за полями.

- В тот лес передислоцируется моя бригада. Как начнется наступление, в прорыв буду входить по эту сторону шоссе. И пойдем на Борисов, а дальше видно будет...

- Я Щука! Я Щука! Слышу вас хорошо! - кричал в "козлике" Сильвестров, склонившись над радиоприемником. - Сейчас позову.

- И тут нашли! Кто там?

- Первый, товарищ полковник.

Присев по правую руку от адъютанта, полковник надел наушники.

- Я Щука! Прием! - Некоторое время слушал, потом сказал: - Товарищ первый, точно выдержу график. Так, так... Во сколько? - Глянул на часы. - Еду. Буду.

Положил микрофон и наушники в ящик. Слез с машины. Глянул на Ивана, на Катю.

- Зовут? - догадался Иван.

Полковник развел руками.

- Срочно вызывает командир корпуса. Вот мы и поговорили...

- Заскочим в Кулики, - сказал Иван.

Полковник опять посмотрел на часы.

- В другое время. В моем распоряжении только тридцать две минуты, а еще ехать да ехать. Передавай привет Константину Александровичу, Степанову... Словом, всем друзьям.

Обнял Катю, поцеловал ее. Повернулся к Ивану, сказал, чтобы берег ее и, похлопав брата по плечу, направился к машине.

- Бывайте! - Поднял руку, помахал и поехал.

24

На улице разговаривали летчики. Они садились в машину, что темнела за воротами.

- Когда сказал приехать? - долетел хриплый голос Пшеничкина. - Когда?

Мохарт вышел на улицу. Пшеничкин, увидев его, соскочил с подножки машины.

- Товарищ капитан, шофер снова опоздал. На губу его...

- Хорошо, адъютант. Посадим шофера на губу, а сами пешком потопаем на аэродром, - добродушно прогудел Мохарт. - Едем! Я - в кузове. Люблю с ветерком...

Вслед за Мохартом в кузов полез Пшеничкин и, усевшись рядом с ним возле кабины, крикнул шоферу, чтобы скорее трогался.

Мелькали серые заборы, деревья в палисадниках. Пшеничкин повернулся и посмотрел на хату, в которой жил начальник штаба полка майор Михолап. Окна в хате темные, машины ни на улице, ни на дворе не видать. Значит, он еще отдыхает. Не мог он раньше его, Пшеничкина, выехать на аэродром. Значит, все шло, как он задумал. Может быть, они все-таки успеют явиться на КП до звонка из штаба армии. Тогда он, Пшеничкин, возьмет у оперативного дежурного боевое задание и, пока Михолап приедет на аэродром, сам выпустит экипажи на разведку. Хватит Михолапу водить его, Пшеничкина, за руку, как маленького, советовать, кого из летчиков отправлять в полет первым, а кого придержать в резерве для более ответственного задания. Будто бы он, боевой адъютант первой эскадрильи, не знает своих людей! Надоело Пшеничкину быть тенью майора Михолапа. Словнет, он хороший начальник штаба, у него Пшеничкину учиться да учиться, но, наконец-то, уже пора действовать самостоятельно.

Сегодня на аэродром он вырвался один, без Михолапа.

Мелькнули последние хаты Куликов, и машина понеслась под уклон в лощину, окутанную белым, как молоко, туманом. Повеяло влажным холодком.

Летчики задвигались, зашумели.

- Хлопцы, как в лодке плывем! - Поднялся на ноги Кривохиж.- Вот это да!

Пшеничкин смотрел, как за бортом клубился и волнами сплывал назад туман.

Наконец машина поднялась на взгорок, и туман остался позади.

На горизонте блеснула тонкая розовая полоска.

- Опоздали, командир, - недовольно сказал Пшеничкин.

- Не может быть,- оглянулся Мохарт.

- Посмотрите.

- Фрицы как раз поворачиваются на другой бок, - гудел Мохарт.

- Командир, - Пшеничкин поднял воротник куртки, нахохлился, - Михолап пусть как хочет, так и делает с другими эскадрильями. А нам, если будем первыми вылетать, лучше это делать в три тридцать. Ясно? В это время как раз можно захватить противника врасплох, разгадать его планы... Вчера наш Русакович в первом вылете случайно увидел возле Лядов три танка на дороге. Они всего метров триста не дошли до леса. Когда он сфотографировал всю местность, то оказалось, что ночью в лесу разместился целый танковый полк. Фриц теперь осторожный, научился на Волге, на Курской дуге. Ловить его надо на стыке ночи и дня...

- Молодчина, адъютант, - сказал Мохарт. - Правда, Степанов?

- He адъютант, а воздушный Багратион, - ответил Степанов, дремавший рядом.

- Так и будем делать, - похвалил Мохарт.

Над головой Пшеничкина проплыли обвислые березовые ветки, неподалеку замелькали стоянки самолетов, и машина остановилась.

Оперативный дежурный отрапортовал Мохарту, поздоровался с летчиками.

- Привет дежурному! - крикнул Кривохиж. По пути на КП разговорились.

- Думаю, нашей паре подготовил интересное задание?

- Позвонили в два часа и столько дали работы, - ответил дежурный, - что до вечера хватит. Надо разведать четыре объекта, две дороги, сфотографировать...

Повернулся и побежал на КП. Кривохиж задержался с Гетманским. Они менялись картами. Когда Кривохиж застегнул планшет, с КП со своим напарником вышел Мохарт и поспешил на стоянки. Потом прошел Русакович с ведомым. Они на ходу надевали шлемофоны.

- Далеко? - поинтересовался Кривохиж.

- Пойдем за Толочин.

- Ни пуха ни пера!

Кривохиж зашел на КП. За столом оперативного дежурного сидел капитан Пшеничкин перед развернутым журналом. Записал, кого на какое задание послал. И вид у него был такой, как будто этим делом он занимается уже не один год.

Дежурный крикнул "смирно!" и на дворе, у входа на КП, стал рапортовать кому-то. Открылись двери, на пороге показался майор Михолап. Встав из-за стола, Пшеничкин доложил, кто куда полетел, какие еще есть задания.

Майор Михолап сел за стол, прочитал следующее задание. Нашел на карте населенный пункт, задумался.

Пшеничкин нетерпеливо следил за коротким указательным пальцем начальника штаба и не мог понять, почему тот медлит отправлять людей в полет.

- Полетит Васильев, - наконец сказал Михолап. Пшеничкину показалось, что начальник штаба сделал такую долгую паузу для того, чтобы наказать его, Пшеничкина, который без него, Михолапа, поехал на аэродром и сам послал людей на боевое задание. Однако ведь и договоренности не было, что Пшеничкин обязательно должен ждать его.

- Прошу сюда. - Михолап пригласил летчика Васильева к столу и на его карте показал, где надо провести разведку. - Заходить отсюда. Не забудьте сфотографировать Хвощи.

Этого Пшеничкин уже не мог выдержать и встал.

- Сидите, сидите, - снисходительно сказал Михолап. Пшеничкин сел, однако внутри у него все кипело.

Михолап говорил Васильеву, откуда лучше зайти, чтобы разведать Хвощи...

- А если как раз отсюда будут смалить зенитки? - не удержался, вставил Пшеничкин.

- Сидите, сидите, - прежним тоном сказал Михолап. - Вам все ясно? - Повернулся к Васильеву.

- Так точно! - Васильев сдержанно козырнул и вышел.

Обсуждая с Михолапом следующее задание, Пшеничкин мало-помалу успокоился, втянулся в разговор. Он прислушивался к тому, что говорил начштаба, взвешивал и соглашался с его соображениями. И тогда понял, что все советы, какие тот давал летчикам, были советами опытного, знающего свое дело, штабника. Так и ему, Пшеничкину, надо работать.

Через одинаковые интервалы с КП выходили летчики. Самолеты поднимались парами и шли на запад.

Михолап оставил Степанова на всякий случай в резерве и встал из-за стола. На дворе послышался гул моторов.

- Кто? - спросил Михолап, показывая пальцем вверх.

- Мохарт прилетел.

Михолап кивнул Пшеничкину.

- Пойдем.

Пшеничкин едва поспевал за Михолапом. Он издали, еще на планировании, увидел, что руль поворота Мохартовой машины срезан наискосок, а стабилизатор изрешечен осколками. Опережая начальника штаба, догнал самолет; когда тот рулил на стоянку. Ухватился рукой за борт открытой машины.

- Ранен?

- Нет,- ответил Мохарт.

Он зарулил, выключил мотор. Сбросил на плоскость парашют. Соскочил на землю. Обошел машину, удивляясь, как она держалась в воздухе.

- Пристреля-я-ялись! Еще бы немного, и хана. Как фотоаппарат?

Механик заглянул в лючок.

- Цел.

Мохарт сбросил шлемофон и, оставшись в белом шелковом подшлемнике, оперся локтем о плоскость и стал рассказывать, что где видел, как фотографировал железнодорожную станцию, как делал противозенитный маневр. Он все еще жил полетом. Не замечал, что по лицу ручьями течет пот.

Пшеничкин быстро записывал его рассказ в журнал, не перебивал. Когда же Мохарт кончил, подсунул ему планшет, попросил вспомнить, что заметил на дорогах, идущих от станции на запад.

- По этой дороге шли две машины, - показал Мохарт на карте. - В эту сторону. А вот здесь двигались до десятка подвод. Сюда. - Когда наклонился, чтобы показать населенный пункт, по направлению к которому двигались подводы, на целлулоид планшета упали капли пота. Мохарт вытерся платком, махнул рукой и пошел.

Начальник штаба, до этого молча наблюдавший за Пшеничкиным, взял из его рук журнал и, навалившись на крыло самолета, как на стол, начал размашисто вычеркивать из его записей целые фразы.

- Зачеркиваете? - удивился Пшеничкин.

- Боевое донесение пишется без лирических отступлений. Коротко и ясно. Согласны?

- Так точно, - сказал Пшеничкин. - Однако то, что вы с презрением называете лирическим отступлением, есть не что иное, как методы, какими Мохарт пользовался при фотографировании. Глядите: курс, высота, время выдержки. Это же понадобится и другим летчикам...

Михолап оторвался от журнала, потом снова посмотрел в него.

- Действительно так. Оставьте это место, - подумав, сказал он. - Но принцип такой. Уловили мою мысль?

- Так точно.

Идя на КП, Михолап с удовольствием глянул на адъютанта. Что ж, не напрасно он настойчиво приучал Пшеничкина подбирать экипажи, грамотно ставить им задачи, а потом умело опрашивать разведчиков. И вот результат. Пшеничкин раненько один приехал с летчиками на аэродром, не ждал его, начштаба полка, а самостоятельно послал людей на разведку. И боевое донесение уже готово. Неплохо написал.

- Вот что, разрешаю вам самостоятельно ставить задачи летчикам эскадрильи. Результаты разведки сами докладывайте в вышестоящий штаб. Только не забывайте, как я учил это делать. Вы...

На пороге КП показался оперативный.

- Товарищ майор, генерал зовет...

Из дивизии поступил приказ: разведать дорогу Рыбаки - Князево. Положив телефонную трубку, Михолап записал задачу в журнал и передал его Пшеничкину.

С лавки поднялся Степанов, снял с плеча планшет.

- Куда надо лететь?

- Куда? - Пшеничкин глянул в журнал. - Сейчас скажу. Есть данные, что по дороге, вот она, - показал дорогу, что тянулась черной змейкой на север от магистрали, - движется в сторону фронта колонна танков, за ними машины с живой силой. А здесь, - он нашел на карте деревню Мосты, - будто бы стоит танковая группа. Надо это проверить визуально и сфотографировать.

Степанов кивнул Кривохижу, и тот подошел, тоже склонился над картой. Вместе со Степановым проглядели дороги, сверили планшеты.

- Все ясно, - сказал Степанов. - Летим.

- Да, вот что. Передают, будто бы на восточной окраине деревни Мосты стоит зенитная батарея, - добавил всё-таки Михолап. - Значит, смотрите в оба.

Степанов козырнул.

- Летим.

Фигуры летчиков мелькнули за окном. На КП тишина.

Протяжно скрипнула дверь. Зашел майор Синявский. Поздоровался со всеми и, подкручивая усы, с интересом посмотрел на карту, прошелся по КП.

- Мне будет задача? - спросил он Михолапа.

- Задача давно есть. А вот с кем пойдешь, Петр Фомич? - весело сказал Михолап.

- В авиации всегда было так: кто дает задачу, тот и обеспечивает, - улыбнулся Синявский. - Давайте не будем нарушать этой традиции.

Посидели несколько минут, поговорили. И вот на КП явился капитан Жук.

- Ищу напарника, - сказал Синявский, здороваясь с Жуком. - Может, сходим? Есть интересная задача.

Синявский пригласил капитана к столу, тот подошел.

- Вот в этом районе остановилось подразделение противника, которое держит направление на Сосны. - Михолап показал лес, дорогу, деревню Сосны. - Командование приказало разведать этот район, а лес, вот тут, сфотографировать.

- Отличная задача, капитан, - подбодрил Жука Синявский.

Тот не ответил. Сидел молча, внимательно изучая район разведки.

- Да-а, - многозначительно сам себе сказал Жук, не отрываясь от карты. - Да-а...

- Зайдем отсюда, вы прикроете, а я тем временем... Посмотрим, кто прячется в этом лесу. Согласны? - не отступал Синявский.

Сосны были далеко за линией фронта, можно сказать, у черта на куличках. Однако Жук оторвал взгляд от карты, кивнул головой

- Можно слетать.

- Я знал, что вы согласитесь, - Синявский глянул на Михолапа. - Задачу дал начштаба, напарника сам нашел. Отлично!

До стоянок Синявского и Жука проводил адъютант Пшеничкин. Слушал, как они договариваются лететь. Капитан Жук стоял на том, что лететь надо по прямой на высоте. Расстояние большое. Синявский же был убежден, что идти надо по ломаной линии, чтобы противник не разгадал их намерения, не перехватил их.

Интересно было послушать, как они договорятся, однако тут Пшеничкин увидел, что Русакович уже заходит на посадку. Тогда он пожелал им успехов, приотстал и повернул к стоянке своего командира звена.

Синявский взлетел и, оглянувшись, прпросил капитана Жука пристроиться к нему плотней.

Прошли километров двадцать на север. После этого Синявский повернул на девяносто градусов и взял курс на запад. Пересек линию фронта над болотами. Не заметил ни одного выстрела с земли. Тихо кругом... За болотами, наконец, потянулись поля, на которых хорошо были видны дороги. На них - никакого движения.

Хмуро плыла под крыльями земля, занятая противником.

На темно-голубом небе на разных высотах грудились ослепительно-белые облака. Такие облака давали возможность неожиданно появляться над объектом, однако они могли сослужить службу и истребителям противника.

Черканув концом левого крыла посередине большой деревни, что виднелась далеко на западе, Синявский снова повернул на север. Задержал взгляд на альтиметре. Высота четыре тысячи метров. Мотор гудел и гудел. Стнявский наблюдал за передней полусферой, следил за землей, за лесом. Облака будто бы поредели, но стали шире, крупнее.

Чем дальше летели, тем больше Синявский волновался. Без всякой причины. Такого давно с ним не бывало... Он повернулся на сиденье, огляделся. Поправил планшет на коленях, сверил местность с картой и немного успокоился.

- Орел три ноль один, как меня слышите? - спросил он.

- Отлично.

Перекинулся с капитаном Жуком парой слов, и уже совсем отлегло на душе. Теперь Синявский смеялся над самим собой. Видно, волновался оттого, что несколько дней не летал,- много было дел на земле. Вспомнил слова Пищикова, который недавно говорил на построении, что летчик должен как можно больше летать, тогда он не будет волноваться. Правильно. Золотые слова.

Но правда и то, что они все-таки далеко летели...

- Подходим к Соснам, - сказал Синявский, увидев за носом машины населенный пункт. - Прошу прикрыть. Начинаю работу...

- Вас понял. Прикрываю, - ответил Жук.

Поправив курс на четыре градуса, Синявский поставил нос самолета строго на запад. Белеющую дорогу держал на самом конце крыла. Внизу был лес. Синявский нажал кнопку фотоаппарата.

Три минуты шел по прямой линии, удерживая ручку управления в одном положении, потом отпустил кнопку. Перевел дух, оглянулся.

Впереди стали вспыхивать разрывы снарядов. Они приближались черными курчавыми клубками. Очень неприятно... У Синявского даже холодок прошел по коже...

Не удержались зенитчики. Значит, в лесу действительно что-то есть.

Синявский резко изменил курс, и разрывы снарядов поплыли в сторону.

В наушниках затрещало.

- Над нами "фоккеры"! - крикнул Жук.

Синявский сразу как-то выпрямился, поднял голову, будто ему за воротник залетела ледяшка. Прямо над головой увидел двух "фоккеров" песочного цвета. Головастые, с тонкими длинными хвостами. Выше, в затянутом дымкой небе, курсом на север проскочила еще одна пара. Значит, четверка! На каждого из них по два "фоккера"! Кажется, влипли!

Синявский бросил взгляд на приборную доску. Скорость триста двадцать! Как же так получилось, что они не имеют ни скорости, ни высоты? А впрочем, что удивительного? Строго придерживались курса, фотографировали, словом, были заняты работой. Теперь Синявский понял, что просто так оторваться от истребителей им не удастся. Они окружают все теснее и теснее. Значит - бой.

- За мно-о-й! - крикнул Жуку и резко отдал ручку управления от себя.

За фонарем свистел воздух. В ушах зашумело. Наконец серое облако почти по самую кабину отрезало плоскости его машины. Все-таки они оторвались. Спасение? Но надолго ли?

Через считанные секунды он выскочил на светлый простор и чуть не столкнулся с парой "фоккеров", которые пикировали по краю облака, собираясь как раз в этом месте перехватить их. Дал очередь по черным крестам, мелькнувшим на плоскостях. Малиновые шары пронеслись над самыми хвостами "фоккеров". Быстро повернул голову. Искал, где другая пара вражеских истребителей. Едва успел вывернуться из-под удара: зеленые трассы эрликоновских снарядов прошли в нескольких сантиметрах от фонаря кабины. Он весь сжался, вобрал голову в плечи. Скосил взгляд на приборную доску. Спикировал в облака, и скорость возросла до пятисот километров. Облегченно вздохнул. На такой скорости кое-что уже можно было делать.

Между тем первая пара "фоккеров" развернулась и снова пошла в атаку. Синявский сжал ручку управления. Припал к прицелу. На водянистые волоски перекрестия наплывала голова "фоккера". Она ширилась, на глазах вырастала. Кажется, можно стрелять. Нет, нет! Ближе, еще ближе!

Синявский слился с машиной, почувствовал теплое дыхание мотора. Палец лег на гашетку, и когда он нажал на нее, то увидел, что "фоккер" вырвался из-под удара: малиновые шары пушечных трасс прошли вдоль его живота песчаного цвета.

- Слабаки! - крикнул Синявский и не узнал своего голоса. Был он какой-то хриплый. Во рту совсем пересохло. Язык еле поворачивался.- Своло... - голос его оборвался. Синявский увидел, что другая пара опять пошла в атаку.

Нажал левой ногой на педаль и, положив самолет на крыло, вывернулся из-под атаки, понесся вниз. Теперь правей было широкое, белое, как пена, облако. Он направил машину носом в него. Оглянулся, но ведомого не заметил.

- Жук, не отставать!

В кабине стало серо, как в землянке под вечер. Самолет вошел в облако. Синявский тешил себя мыслью, что в слепом полете они пройдут немалое расстояние и, возможно, оторвутся от "фоккеров".

Казалось, время остановилось. Синявский не представлял, как долго он летел в облаке. Когда заходил в него, не посмотрел на стрелки, которые теперь светились фосфорным светом. Не до того было!

И вот он выскочил из облака. В тот же момент почувствовал удар по фюзеляжу. Тенями над ним проскочили "фоккеры". Быстро дернул ручку управления - не перебиты ли тяги. Нет, все в порядке. Машина слушалась.

Тогда он сделал такой вираж, что за плечами что-то заскрипело. На перекрестие прицела наплыл силуэт "фоккера", и Синявский, стиснув зубы, дал залп. "Фоккер" задымил.

Синявский оглянулся и от неожиданности похолодел. Капитана Жука с ним не было. Оторвался в облаке? Выскочил на другую сторону от него? А может, уже сбили?

- Орел три... где ты? - крикнул он. Ответа не было.

А немцы будто и не заметили, что потеряли один самолет. Теперь они втроем наседали на Синявского. Один из них неожиданно попал в перекрестие прицела. Синявский с яростью нажал на гашетку. Ногами почувствовал, как от выстрелов задрожала машина. "Фоккер" перевернулся и пошел вниз, разматывая за собой ленту черного дыма.

Оглядываясь, Синявский изо всей силы тянул ручку управления. Хоть бы немного уменьшить радиус! Но нет, это уже предел. Из машины ничего больше не выжмешь. А "фоккер" наседает. Синявский крутанул полубочку, чтобы выскочить под пушечную трассу, так как понял, что "фоккер" вот-вот откроет огонь. И в тот же миг почувствовал удар по плоскости, такой сильный, что чуть не выпустил ручку управления. Инстинктивно, как бы уклоняясь от следующего удара, согнул голову и весь сжался.

Языки пламени яростно коробили обшивку плоскости, подбирались уже к мотору. Синявский лихорадочно оглядывался. Снял ногу с педали, подтянул ее под себя, точно в этом был выход из положения. В кабину повалил дым. Из левого нижнего угла.

Все! Видимо, ему уже не спастись!

Щелкнул замком привязных ремней, свалил самолет набок и, открыв фонарь, чуть не задохнулся. Пламя шибануло в лицо, ослепило. Собрав последние силы, Синявский оттолкнул ногами от себя самолет. Перевернулся раз, другой.

Развел в воздухе руки и, кажется, перестал вертеться. Подождал несколько секунд, потом нащупал кольцо парашюта, вытянул его на весь размах руки. По плечам сильно ударили стропы. Синявского подбросило. Втягивая голову, он все еще ждал удара своей же машины. Совсем близко услыхал три сухие пушечные очереди.

...Через час Степанов вышел из КП и, направляясь в эскадрильскую землянку, увидел в конце стоянок капитана Жука.

- Яша! - крикнул по-дружески.- Одну минутку!

Капитан Жук замедлил шаги, однако не остановился.

Только когда Степанов догнал его, набычился, уставился на командира звена немигающим взглядом.

- С-старший лейтенант, что за фамильярность? Вы, наверное, забыли, что в военно-воздушных силах существует субординация?

Степанов действительно обратился к Жуку не по-уставному. Так он обращался и к другим летчикам, старшим по званию, но они никогда не обижались. Вообще летчики во время боевой работы не очень козыряли. И виноваты были не они сами.

Какой же тут устав, когда командир эскадрильи дает указание младшему летчику, вернувшемуся из полета по кругу, и старший стоит, а младший сидит, да еще привязан ремнями к сиденью? Обычно рядовой летчик, будучи ведомым командира звена или командира эскадрильи, сидел на стоянке со своим ведущим, просто, по-товарищески болтал о том о сем, ожидая вылета. Однако такая вольность была до того времени, пока летчик не садился в машину. В кабине, в воздухе, обыкновенные слова старшего, даже совет, становились приказом, и летчик беспрекословно его выполнял.

Сейчас Степанов попробовал отмахнуться.

- Капитан, давайте не будем, - сказал он и снял с плеча планшет. - Где вели бой?

Капитан молча показал на карте зеленый массив западнее деревни Сосны. Он заметил, что руки Степанова слегка задрожали.

- Давно это было?

Жук посмотрел на часы, сухо ответил. Степанов оторвал взгляд от карты.

- Как раз в этом районе и в это время... Ну правильно. Четверка "фоккеров" клевала одного нашего "Ла". Он, бедняга, ужом выкручивался, отбивался, поджег одного, потом другого... Когда я подлетел и поджег третьего, наш летчик уже спустился на парашюте за этой высоткой на опушке леса. Вот, похож на фасоль. - Степанов показал на карте, где приземлился наш летчик. - А где вы расстались с Синявским?

Степанов опять подставил Жуку планшет, чтобы тот показал.

- Пожалуйста...

Капитан Жук глянул на карту. Неуверенно водил пальцем то на север, то на восток от Сосен, и Степанов терпеливо ждал, очень хорошо понимая его. В горячке боя самолеты сплетутся в клубок над одним пунктом, а разойдутся, бывало, черт знает где. Не всегда потом правильно покажешь, над каким леском или полем произошли события.

- Здесь вошли в облако. Потом вышли... Начались атаки. Одна... Другая... Потом снова шуганули в другое облако... - Передохнув, Жук задержал палец на планшете. - Здесь...

- Ага...

- Когда я выскочил из облака и оглянулся, Синявского уже нигде не было видно. Прошел на юг, сюда, покружился над лесом: ни наших, ни вражеских самолетов. А горючка кончается. Поспешил домой, сел с пустыми баками...

- А в этом районе не было самолетов?

- Я же вон где был...

- Ясно, капитан. - Степанов надел через плечо планшет и, повернувшись, хотел было идти в свою сторону.

- Что ясно?

- Да вот насчет субординации...

Жук холодно глянул на Степанова.

- Н-не понимаю... Что за чепуху ты городишь?

- Вы нарушили святое правило субординации - в бою потеряли ведущего. Ясно?

- Что? Что ты говоришь? - крикнул Жук. - Это же война!

- А я про что? - сузил глаза Степанов. - Одному война, а другому б... одна.

- Не смей! - не помня себя, Жук выхватил из кобуры пистолет.

Степанов побелел. Не успел Жук и руку поднять, как от удара под локоть пистолет полетел в траву под кустом.

- Над Соснами надо было стрелять. Из пушек!!!

Из-за стоянки выбежал капитан Ражников, стал между ними.

- Что случилось? Чего не поделили?

К ним уже спешили летчики второй эскадрильи.

- А ну, пошли к Пищикову, - приказал Ражников. - Собирает всех.

...Опираясь локтем на крыло самолета, Пищиков взволнованно смотрел куда-то мимо капитана Жука. На посадочной никого не было. На краю стоянки Пищиков увидел Ражникова и Сверчкова. За ними стоял капитан Мохарт. Он то надвигал фуражку на глаза, то снова сдвигал ее на затылок.

Ближе стояли командиры звеньев, летчики. Среди них был и Степанов. Ладонью правой руки потирал пряжку ремня и что-то говорил Русаковичу и Литвинову

Пищиков на миг задержал взгляд на Жуке, который стоял напротив и докладывал. Лицо капитана казалось землистым. Он руками показывал атаки немцев, демонстрировал свой маневр.

- Гладко рассказывает, - перебил его Степанов. - А майора Синявского нет. Для чего этот рассказ?

Пищиков тоже не собирался слушать Жука, ничего не хотел знать про воздушный бой, про то, как именно немцы атаковали их. Сегодня он не верил ни одному слову капитана.

- Летчики пока овладели вертикальным маневром, - с расстановкой сказал Пищиков. - Дерутся парами, звеньями. А вы... плотный строй эскадрильи... стальной кулак... век Добрыней и Муромцев канул безвозвратно. "Чистый истребитель!" Вот это-то все и довело сегодня до...

- Нет, нет, - торопливо заговорил Жук, руками показывая, как он с Синявским выскочил из облака, как их атаковали "фоккеры".

- Воевать надо, а не байки рассказывать, - снова перебил его Степанов.

Из-за самолета вышла Аня Вострикова. Без пилотки. Волосы растрепались, лицо бледное. Она остановилась перед Жуком.

- Где наш Петр Фомич? - спросила она. - Где Петро?

Жук быстро перевел взгляд с командира полка на свою оружейницу и, видимо, не сразу узнал ее. Почему-то даже на шаг отступил назад, оглянулся на летчиков.

- Молчите? Вам нечего сказать? Так я скажу: вы бросили его в бою. Так поступает только трус. Вы мне больше не командир! - Вострикова плюнула в сторону Жука и, глотая слезы, пошла со стоянки.

Летчики повернулись в ее сторону. Степанов даже фуражку снял и удивленно посмотрел ей вслед. Пищиков потоптался на месте.

- Капитан Жук, идите в штаб. Сдайте оружие... А вы, - обратился он к командиру звена Литвинову, - командуйте эскадрильей. Временно...

Над стоянкой пронесся армейский "По-2", сел, подрулю Из задней кабины вылез генерал Снегирев.

Пищиков вышел навстречу, доложил, и они вдвоем от правились на КП. Сидели долго, никого не приглашая. Через час Снегирев полетел к себе в штаб, а Пищиков опять подошел к летчикам.

- А мы все же посмотрим то место. Кто со мной? - спросил он, оглядывая летчиков.

Первым поднял руку Степанов.

- Вы само собой... А еще?

Поднялось сразу несколько рук.

- Требуется одно звено.

К командиру полка подошел капитан Ражников.

- Я с вами ведомым пойду.

- И я... - подался вперед Литвинов. Пищиков внимательно посмотрел на него.

- Пойдем только звеном. Старшим в полку останется Мохарт. Если кто позвонит, - обратился уже к Мохарту, - говорите, что пошел на стоянку, на самую дальнюю стоянку... Пока "позовете", мы прилетим...

Он посмотрел в небо и, надевая шлемофон, кивнул Степанову.

- Ведите. Высота - три тысячи. Мы с Ражниковым на пятьсот метров выше.

Собрались и сразу полетели. Густая дымка ткалась по земле. И как на беду - хоть бы тебе одна тучка! Только за линией фронта обошли продолговатое облако, и Пищиков, оглянувшись, подумал, что, возможно, как раз возле него майор Синявский вел бой в районе Сосен.

Пересекли железную дорогу, шоссе, пошли над лесом. Впереди из густой дымки едва заметно стала выплывать деревня, и из нее вдруг ударили зенитки. Пищикову с высоты было видно, что зенитчики били неточно. Однако разрывы журавлиным клином приближались к Степанову. Пищиков предупредил:

- Ноль пять, возьмите правее...

Степанов повернул южнее, обходя деревню. Под крыло самолета плыл и плыл лес, затянутый синей дымкой. Мелькали прогалины полей, поблескивали речушки.

Глядя сверху на пару Степанова, Пищиков подумал, что она стоит на месте. И только земля сплывает назад. Значит, летели они на одной скорости.

Пищиков часто оглядывался. Никого в воздухе не замечал. Задумался. Идут они четверкой по этим дорогам без следов, и сам черт им не брат. А где следы Синявского? Он же здесь летал, здесь вел воздушный бой. Сбил двух "фоккеров"... Где он сейчас? Вон в той хате лесника, что показалась на опушке леса, или в деревне, что проплыла с правой стороны? Где его следы?

Пищиков рывком поднял на лоб светофильтровые очки, посмотрел на машину ведомого. На фонаре поблескивало солнце, и разглядеть выражение лица Ражникова не удалось.

Где Синявский? Где он теперь? И напарники Пищикова молчали, будто знали, о чем он думал, и не хотели перебивать.

А ведь всего час назад Пищиков стоял с Синявским возле КП. Разговаривали, смеялись. Настроение у замполита было очень хорошее. Он сказал, что, как только кончится война, в тот же день сдаст свой истребитель молодому летчику и обязательно пойдет учиться на агронома.

Хотел, чтобы изрытая, искалеченная снарядами и бомбами земля, которую он видел каждый день под крылом, зацвела после войны садом. Она заслужила это. И действительно получилось бы хорошо. Жена - учительница, он - агроном.

Пищиков вдруг отмахнулся от воспоминаний, прижмурился. Что же он скажет Алесе, жене Синявского, когда она спросит, где ее муж? Как оправдается перед его сыновьями - близнецами Васильком и Мироном?

Пищиков тянул за борт. Заметил, что Степанов поставил машину на нос и пошел в пике.

- Ноль два, куда?

- За мной. Вон лысеет высота, а дальше лесок, который очертаниями напоминает фасоль. Он туда спускался, - ответил Степанов.

- Ниже не пойдем.

- А отсюда мы ничего не увидим.

Степанов взял ручку управления на себя, поднялся на прежнюю высоту. Поглядывал то направо, то налево.

Прошли на запад, на юг, повернули обратно. Внизу ничего не заметили. Спикировали к самым вершинам елей, что стояли па поле, прошли над леском и, осмелев, стали в круг. Внизу были только лес, луга да кусты. И тишина...

- Все ясно, - сказал Ражников. - Нет его... И парашюта не видать.

Звено свечой поднялось в высоту. Километрах в двадцати от леска, над которым только что кружили, спикировали на подводу, показавшуюся на лесной дороге. Напугали лошадь, ездового, который срачу соскочил с повозки и - в кусты. Ничего больше не увидели и дальше пошли с набором высоты.

Пищиков был недоволен, что в том месте, где приземлился Синявский, они ничего не нашли. Пусть бы хоть блеснул среди зелени белый парашют, а то человек будто в воду канул.

Летчик! Есть крылья - летит, нет крыльев - и летчика нет.

Пролетая линию фронта, Пищиков заметил на передовой клубы дыма, огонь. В груди что-то защемило. Никогда еще он не чувствовал себя таким беспомощным, как сейчас. Отгоняя от себя неприятные мысли, вздохнул. Посмотрел вперед. Сквозь дымку проглядывала петля речки. Стал снижаться.

Приземлившись, зарулил на стоянку и вылез на плоскость. Снимая парашют, оглянулся. Ему и теперь еще не верилось, что нет в полку майора Синявского. Казалось, он вот-вот появится на стоянке и крикнет:

- Не взяли меня в полет?

25

Марсель Жази последним сбежал с крыльца штаба и остановился в воротах возле группы летчиков. Они молча прислушивались, глядя в темное небо, густо усеянное бледными звездами.

Капитан Марте показал рукой вверх, потом шепнул, что где-то там полетела бомбить штабы или казармы "ночная колдунья". Так немцы называли летчиц ночных бомбардировщиков. Этот русский полк базировался восточнее Дубовки. Французы засыпали каждую ночь под бесконечный гул их самолетов. Марсель прислушался, уловил легкое стрекотанье мотора. Оно медленно отдалялось на запад, замирало, а потом и совсем стихло.

Постояв немного, он вдруг сказал, что завтра утром напишет рапорт на имя командира эскадрильи. Все обернулись к Марселю. Аспирант ле Гуар наклонился к нему, спросил, что Марсель собирается просить у командира эскадрильи.

Летчики молча ждали, что скажет их товарищ. А тот нарочно медлил, потом серьезно заявил, что давно уже решил бросить истребительную авиацию, французский полк. Мысль эта пришла ему в голову еще в Туле, однако тогда он никому ничего не сказал. А теперь как раз настало время. Он, Марсель, будет проситься, чтобы его перевели механиком в первую эскадрилью "ночных колдуний".

Грохнул раскатистый смех.

- Фронтовой Дон-Жуан! Ха-ха!!!

Капитан Марте смеялся громче всех. Когда, наконец, установилась тишина, сказал, что не примет от Марселя никаких рапортов. Этот его шаг может стать заразительным примером для других, и он, Марте, скоро останется без летчиков.

Вышли на улицу. Долго еще смеялись. Потом вспоминали, как ходили в Туле на танцы в Дом Красной Армии, рассказывали всякие забавные истории. Хотели заглушить тоску по родине, по родным и близким, от которых сегодня должны были получить весточки.

Из Москвы была почта, и письма из дома были только четырем счастливчикам, остальные расхватали журналы и газеты.

Марселю сравнительно повезло. Он взял экземпляр газеты "Figaro" и спрятал его за борт куртки. Стоя в толпе товарищей, отчетливо чувствовал запах типографской краски и радовался, что, наконец, и до него дошел аромат далекой Франции.

Наговорившись, летчики разошлись по хатам.

Марсель пожелал капитану Марте доброй ночи. Скрипнув калиткой, прошел во двор. Окна в хате были темные. Марсель остановился на крыльце. Нащупал скобу, но входить не спешил, медлил.

За белым садом, за лугом, на той половине деревни, где размещался русский гвардейский полк, послышались звуки гармошки. Не выпуская из руки скобу, Марсель прислушался. В звуки гармошки вплетались голоса девчат и парней. Прокатился смех. А потом над деревней, над садом поплыла песня. Была она протяжная, эта песня, и рассказывала о чем-то до боли грустном, точно плакала, жаловалась.

"Боже мой, какая песня!" - прошептал Марсель и выпустил из руки скобу.

Плечом прислонился к круглым смолистым бревнам стены, потом слегка оттолкнулся и оперся рукой о косяк дверей. Силился разобрать слова песни. Слушал, как она ровно течет, и боялся сдвинуться с места. И вот она, песня, уже стала медленно затихать, опала ее мелодия, как опадают последние язычки пламени на затухающем костре, и только тихий отзвук отдавался там, в садах, в серой темноте.

Марсель так и не разобрал слов песни.

Постоял, вздохнул, медленно сошел с крыльца и, остановившись возле забора, над которым свесились усыпанные белым цветом ветви яблонь, притаился. До него все еще доносились переборы гармошки, бодрые мужские голоса. А девичьего голоса, что так взял за сердце, не было слышно.

Марсель оглянулся и только теперь увидел, что стоит на белом, усыпанном лепестками дворе. Боясь затоптать эти лепестки, он осторожно переступил на темное место, где их не было, и не спеша пошагал на огород.

На широкой меже мягко стелилась росная трава. Непонятные, но удивительные запахи теплой ночи тревожили душу. Марсель глянул ввысь. Млечный Путь светлым мазком пересек купол неба, мерцая, переливаясь неспокойными звездами. Подумалось про испытания последних лет, про войну, которая забросила его сюда, на белорусскую землю. Он удивился, какая здесь пышная зелень после такой суровой зимы.

Вышел на берег речки, остановился. Под темным берегом булькала вода. На западе всполохи белого-белого света дважды охватили полнеба. Марсель успел разглядеть черный горизонт с молчаливыми вершинами берез. Там как раз проходила дорога. Все вокруг потемнело еще больше.

Далекие взрывы всколыхнули землю...

Здесь, возле речки, было уже холодновато, но Марсель не чувствовал этого. Вглядывался в конец деревни, потонувшей в темноте. Почему же не слышно того голоса и той песни, что разбередила душу?

Изредка из кустов долетал скрип какой-то ночной птахи, Марсель слышал ее впервые.

Далекие всполохи на западе, теперь уже не белые, а малиновые, вспыхивали и вспыхивали.

Марсель задумался. На участке фронта от Балтики до Полесья собралось больше миллиона русских, - бошей, наверное, не меньше. Сегодня на КП говорили, что этими днями на аэродромы приземлилось шестьсот бомбардировщиков и штурмовиков, пятьсот истребителей. И они, французы, тоже здесь. А десятки тысяч орудий, тысячи танков... Здорово все-таки запахло наступлением... Хорошо, что они, французы, прилетели сюда вовремя.

С востока наплывал чуть слышный, но уже хорошо знакомый Марселю гул ночного бомбардировщика. Он постепенно усиливался и уже, казалось, был как раз над ним... Задрав голову, Марсель внимательно всматривался в небо. Был момент, когда он, кажется, увидел голубые язычки выхлопов и патрубков и обрадовался, сам не зная - почему.

- Лети, лети, красавица! - крикнул он.- Bon voyage!

Голос его эхом отозвался в кустах. Стрекотанье мотора стало отдаляться на запад. Марсель смотрел в ту сторону, и когда вокруг все стихло, зашагал по берегу.

На свой огород попал сразу. Постоял на меже, прошел сонным двором, навалился на жерди забора. Наклонив ветку яблони, понюхал росный цветок. Вспомнилась Леля Винарская. Она же родилась на этой земле. Выросла среди таких садов. Какой край! И люди здесь особенные. На оккупированной территории воюют с бошами. Позавчера ночью на соседний аэродром привезли на самолете немецкого генерала, которого партизаны взяли в плен где-то под Витебском. Здорово!

Марсель вошел в хату. Тихо, не зажигая света, развернул спальный мешок на койке, что стояла у окна, и с удовольствием вытянулся на нем. Летчики его звена спали сном праведников, тихонько посапывая. На соседней койке заворочался лейтенант Дине, пробормотал что-то сквозь сон. С ним такое часто бывает, и Марсель не обратил на это внимания. Подложив руку под голову, посмотрел на стол. На нем серел огромный букет цветов.

Наконец он закрыл глаза. Казалось, вот-вот уснет, как вдруг заверещал сверчок. Марсель приподнялся и, опираясь локтями на подушку, оглядел хату. В углу белела большая русская печь. Оттуда и доносилось верещанье сверчка. Затаив дыхание, очень тихо, чтобы не спугнуть его, Марсель снова лег. Вспомнился вечер, когда он последний раз видел Мариетту. Это было в конце апреля сорокового года, перед его отлетом в Бордо. Прощаясь, они целовались, и такой же сверчок вот так же громко отсчитывал время. Марсель обещал писать, а в июне приехать в отпуск.

Но все вышло не так, как загадывалось. Даже больно вспоминать. Немцы, обойдя линию Мажино, через Бельгию ворвались на север Франции, потом повернули на юг, на Париж. Все перемешалось. Правительство Петена позорно капитулировало. Однако Франция не покорилась, патриоты боролись. Марсель с друзьями без разрешения командования перелетел в Гибралтар, потом в Алжир. Вскоре перебрался на авиабазу Раяк в Ливане. В сорок втором году из Лондона прилетел его школьный товарищ и привез письмо подружки Мариетты. Она писала, что Мариетту, как активную участницу движения Сопротивления в группе Веры Оболенской, замучило гестапо.

Слушая монотонный голос сверчка, Марсель вспоминал встречи с Мариеттой, разговоры с ней...

Со стоном повернулся на бок и, кажется, только-только смежил веки... Когда открыл глаза, в окно стучалась ветка яблони, обсыпанная бело-розовым цветом, а дальше, на краю синего неба, уже светились золотистые лучи солнца.

Летчики поднялись. Кто брился, кто гремел в сенцах умывальником. Марсель тоже встал, высунулся в окно. Наклонил ветку яблоньки, росшей в палисаднике.

После завтрака все пошли на аэродром. Взлетная полоса была сразу за деревней.

Марселя позвал к себе командир эскадрильи капитан Марте. В его палатке уже сидел штурман дивизии майор Тодорин. На лице майора виднелись следы ожогов. От русских летчиков Марсель не раз слышал, что Тодорин - ас дивизии.

Он поздоровался с Марселем.

- Лейтенант Жази, - сказал капитан Марте. - Вы, конечно, понимаете, что я вызвал вас не для того, чтобы вы написали мне рапорт. Помните, что говорили вчера вечером? - Он добродушно улыбнулся.

Улыбнулся и майор Тодорин. Марте, наверное, успел ему рассказать, что командир звена его эскадрильи хочет стать механиком самолета у "ночных колдуний". Ну что ж, можно и посмеяться. - Наш район вы давно облетали, - продолжал капитан Марте уже серьезным тоном. - Вам здесь все известно. Так вот... Есть работенка. Думаю, вы согласитесь. Надо сходить на охоту. - Показал на карте расстояние от Богушевска до южных пригородов Витебска. - Высота четыре тысячи метров. - Зная, что Жази не курит, Марте все же положил перед ним сигареты.

- Мой капитан! - Марсель готов был обнять командира. - Давно чувствую ваше расположение.

- Возможно, вам сегодня удастся, - Марте нахмурил каштановые брови, - сбить хоть одного боша.

- Так точно, мой капитан.

Звено Марселя собралось возле его самолета. На плоскости лежал планшет с картой. Марсель рассказал, какую он получил задачу А теперь, надев шлемофон, давал последние указания.

- Предупреждаю, это не прогулка. Задача, можно сказать, рискованная. Охота за линией фронта! Поэтому в полете забыть старое правило: "Бог за всех и каждый за себя". Будем действовать, как наши друзья-гвардейцы. - Кивнул на другую сторону посадочной полосы, где стояли "Яки" гвардейского полка.- Все за одного и каждый за всех. Ясно, Дине?

- Абсолютно,- ответил лейтенант Дине, поправляя на боку кобуру пистолета.

Марсель сказал, чтобы держали связь по радио, ведомые не отрывались от ведущих.

- Avospostes!

Механик ефрейтор Мирончик поправил брезентовый трап на крыле самолета и, опустившись на колено, помог Марселю защелкнуть замки лямок парашюта. Потом подхватил Марселя, своего командира экипажа, под локоть и не заметил, как тот очутился на трапе и проворно сел в кабину.

Чистый утренний воздух, кажется, зазвенел, когда его резанули лопасти винтов сразу четырех самолетов.

Не останавливаясь на старте возле "Т", звено пошло на взлет. Оно только-только оторвалось от земли, а уже спрятало "ноги" и, повернув, полетело над Дубовкой.

Идя на север, машины врезались в белые облака, что одиноко плыли навстречу, греясь на солнце.

Миновав их, поднялись выше. К линии фронта подошли на четырех тысячах.

- Алло, начинается район охоты, - предупредил Марсель своих летчиков. - Не забывайте, гашетка находится под пальцем, а прицел впереди.

Марсель оглядел звено. Порядок. В воздухе спокойно. С земли не стреляют. Видно далеко. Мотор работает исключительно.

Не успели они пройти и трех минут, а в наушниках уже послышался голос наводчика:

- Внимание! Раяки, идите в квадрат 25/24.

Марсель удивился, что вдруг поступил такой приказ.

Однако на войне бывает, что самолеты в воздухе перенацеливаются на другие объекты. Он принял команду и повернул в заданный район. Сориентировался, стараясь убедиться, что попал в нужный квадрат, огляделся. В воздухе спокойно. Никаких самолетов не видать. Прошел на север, и снова - голос наводчика. Тот приказал идти в квадрат 27/26.

Это насторожило Марселя, однако он пошел, куда было приказано. Очутившись в квадрате 27/26, оглянулся по сторонам, но здесь тоже никого не нашел.

Покружился немного и, разозлившись, полетел на юг. Пересек линию фронта, пошел выполнять приказ капитана Марте.

Пока добрался до Богушевска, залез за пять тысяч. "Запас высоты никогда не помешает", - подумал он. Глянул вперед и чуть не вскрикнул: вдали, на фоне белого облака, заметил пять черных точек. Самолеты!

Чьи?

- Алло! Курсом на два часа, наверное, молодчики люфтваффе...

- Вижу,- ответил лейтенант Дине.

Марсель повернулся на сиденье. Глянул за правый борт. Увидел в кабине Дине. Он поднял руку. Видно было, что внимательно всматривается вдаль.

Все молчали. Напряжение от этого только возрастало.

Вдруг Марсель увидел, что правее звена пронеслась зеленая трасса эрликоновских снарядов. Откуда она? Тронул ручку управления на себя. Нос самолета поднялся. Ага! На них со стороны солнца спикировала пара "мессеров". Как же это он не заметил их раньше? Хорошо, что...

Сейчас "мессеры" под острым углом выходили из пике впереди них. Марсель поймал одного в прицел и дал залп.

Красные шары рубанули по хвосту. "Мессер" перевернулся через крыло... Потом как будто выровнялся и - рухнул вниз. Второй "мессер" повернул в сторону пятерки с набором высоты.

Не было никакого сомнения, что пара "мессеров" только подразнила их. Главное было впереди.

Теперь Марсель все время поглядывал в сторону солнца.

- Внимательно смотрите. Не рассыпаться! - крикнул он.

Далекие темные точки вырастали на глазах. Уже отчетливо было видно, что это "мессеры". Тонкие плоскости точно обрублены. Впереди серебристых дисков от винтов ярко вырисовываются желтые носы.

Не в психическую ли атаку идут? Ну вот... Шестьсот метров... четыреста...

"Мессеры" неожиданно разошлись. Одна пара рванула выше и вправо, а четверка взяла левее и вниз.

- Дине, тебе - верхняя пара, а я - сюда...

"Мессеры" разворачивались как на параде. Будто специально для французов начали выписывать вираж. Сразу видно, что не новички в воздухе, а, как говорится, "усачи"!

Одна пара из этой четверки стала набирать высоту. Нельзя допустить, чтобы она оторвалась и повисла над головой у него или у Дине. Сейчас же идти на нее, сковать ее боем! Марсель поставил самолет на крыло градусов под семьдесят пять и дал полный газ. Изо всех сил тянул ручку управления, поворачивая самолет с наибольшей угловой скоростью. Мелькали солнце, небо, горизонт. Внизу волчком вертелась земля. Сила перегрузки втискивала Марселя в сиденье. Ноги, руки сделались как свинцовые. Один вираж, другой... Самолет дрожал как живой, но Марсель тянул ручку управления, припадая к прицелу. По краям очков на щеки ручьями струился пот. Потемнело в глазах. Однако ручку Марсель не отпустил. Напрягся, и в глазах посветлело. Поймал в прицел силуэт "усача". Тонкий, как оса, лягушачьего цвета... Палец лег на гашетку. Красные шары ударили по кабине, по плоскости. "Мессер" клюнул носом, вспыхнул очень ярко и, перевалившись через крыло, шуганул к земле.

- A merveille! - крикнул Марсель.

Три "мессера" на какое-то время растерялись. Марсель подумал, что медлить нельзя. Он подвернул машину, поймал в прицел силуэт второго "усача". Однако тот никак не становился в перекрестие прицела, все сплывал вниз. Марсель нажал на гашетку и увидел, что промахнулся, - "мессеры" дружно провалились вниз. Красные шары прошли над их хвостами.

Марсель взял ручку управления на себя. Увидел, что Дине уже ведет огонь по "мессеру". Красные шары летели выше и в сторону. Он крикнул, чтоб Дине подошел ближе.

Когда выскочил на высоту и повернул самолет, Дине уже сам начал расправляться с "мессерами". Один из них задымил, потянув к земле толстый черный шлейф.

- Tiens-toi, Dinet! - крикнул он.- Encore du feu! Du feu!

Дине стрелял и по другому "мессеру", но промахнулся. Тот как-то отвесно провалился вниз и присоединился к тройке, которая, набирая высоту, ходила по кругу далеко в стороне. Значит, они намерены еще схватиться и померяться силами.

Марсель оглянулся, вытер лицо. Пока "мессеры" еще не заняли выгодную позицию, он решил снова их атаковать. Подал команду Дине, поставил машину носом вниз и заметил вверху самолеты. Заметил и похолодел.

Со стороны солнца шла четверка. Недолго раздумывая, Марсель бросился в лобовую атаку. Потянул ручку управления на себя. Блеснули красные звезды на крыльях. Марсель сразу же отпустил ручку управления. Так это же звено "Ла"!

Он настороженно пошел параллельным курсом с теми самолетами. "Мессеры", снижаясь, так рванули на запад, что в миг заскочили в облака.

- Camarades! Салют, друзья! - послышался в наушниках бодрый и очень знакомый голос - Как дела?

- Прима! - крикнул Марсель. - Салют! - От радости он даже покачал крыльями самолета. Перчаткой вытер лицо, перевел дух. На фюзеляже самого ближнего "Ла" увидел цифру "25", на другом - "50". Откуда взялись эти русские истребители?

Теперь они идут вместе с русским звеном, и пусть только попадутся им боши - дадут бой.

Из кабины первого "Ла", улыбаясь, махал рукой русский летчик. Погодите, неужели это правда?

- Альёша? - неуверенно спросил Марсель.- Ты?

- Я.

Придержав коленями ручку управления, Марсель приветственно потряс над головой сцепленными руками.

- Видел, как мы жгли бошей? Вон дымят на земле...

- Вижу, жаль, что мы опоздали.

- Дине поджег одного.

Марсель разговорился, и вдруг кабина стала ему тесной. Размахивая руками, он задевал локтями за борта, не забывая в то же время внимательно поглядывать в сторону солнца.

Теперь черт знает что можно сделать! Скажем, выстроиться крыло в крыло и прочесать воздух до самого Витебска. Наверняка попалась бы добыча. Сейчас от них не ушел бы ни один "мессер", попадись он на глаза. Или, например, взять...

Марсель радостно посмотрел за борт. И в тот же миг услыхал тревожный голос Степанова:

- Марсель! Тебя, наверное, подбили. Горючее выбивает.

Марсель почувствовал, что мотор его самолета и вправду стал давать перебои. Раз, другой...

Быстро посмотрел на приборную доску. Давление горючего катастрофически падало. О! Над вражеской территорией! Глянул на стрелку альтиметра: высота пять тысяч метров. Ну, это еще неплохо!

- Дине, командуй звеном. У меня, черт возьми, скверно с мотором. Попробую дотянуть.

Марсель выключил зажигание и, поставив машину носом на восток, стал планировать. От непривычной тишины заныло под ложечкой. Земля медленно приближалась. Под крыло плыла зелень леса. На нее не сядешь. А что же делать? Выбрасываться с парашютом? Щелкнул замком привязных ремней... Но куда тут выбрасываться? Посмотрел налево, направо. Протер глаза, вытянул шею и стал всматриваться. Что это там? Не сводил глаз с узкой полянки, что показалась впереди. Она расширялась на восток. Черт возьми, не везде же в Белоруссии леса! Есть же, наконец, и поля!

Привычным движением быстро защелкнул замок привязных ремней. Снова привязался к сиденью. Может, удастся приземлиться на этой поляне...

Среди зелени леса то там, то здесь уже мелькали широкие прогалы, а потом лес сплыл под фюзеляж, исчез целиком. Марсель обрадовался. Внимательно посмотрел на нос самолета. Там было чистое поле, его пересекала белесая черточка дороги. А где же линия фронта? Проскочил ее или она еще впереди?

Оглядываться и думать уже не было времени. Скорость падала. Стрелка мерно отсчитывала: 320... 270... 200... 190...

Успел глянуть вверх. Звено "Ла" кружило недалеко от него. Тройка "Яков" его звена держалась чуть выше. Не оставили его друзья. Молодцы!

А земля уже близко-близко. Впереди будто бы ровная площадка.

Потянул ручку управления на себя. Самолет на диво послушно выровнялся. На какую-то секунду повис в воздухе.

Марсель успел упереться руками в приборную доску и тут же почувствовал удар об землю. Ра-аз! Самолет взмыл. Снова удар! Уже значительно слабее, чем первый. Под ногами с писком заскребло, потом на козырек кабины полетели комья земли и залепили ее. Тишина...

Сел!

Открыл кабину и выскочил на крыло. Оно, как доска, лежало на прошлогодней стерне.

Сбросил парашют, расстегнул шлемофон. Оглянулся. За хвостом, метров на шестьдесят, тянулась гладкая дорожка. Лопасти винта, рубя землю, загнулись, как бараньи рога.

На него низко-низко спикировало звено "Ла", точно хотело изловчиться и подхватить с земли. Машины блеснули на солнце крыльями с красными звездами и пошли на восток. Спикировала и тройка "Яков" Дине. Дважды прошла над ним по кругу и взяла курс на юг.

Марсель помахал рукой и оглянулся. Только теперь к нему вернулась тревога: а вдруг из-за того холма покажутся боши? Не очень приятная будет встреча! Правительство Виши на запрос фюрера о французских истребителях на русском фронте заявило на весь мир, что их летчиков там нет. "Нормандия"? Это франтирьеры, партизаны...

Марсель передвинул пистолет с бока на живот. Расстегнул кобуру. Надо сейчас же подаваться в лес. К белорусским партизанам.

На холме рос лесок, и Марсель, не медля больше ни минуты, кинулся к нему. Не добежал каких-нибудь тридцать шагов. Увидел на опушке человека с винтовкой за плечами. На всякий случай положил руку на кобуру. Кто он, этот человек? Что висит у него на ремне? Утка? И лицо... Э, бояться его нечего.

- Я французский летчик, - сказал Марсель. - Из полка "Нормандия".

Человек с винтовкой за спиной подошел к нему, поздоровался за руку.

- Фрицы подбили?

- Фрицы... Наверное, бензопровод перебили. И вот я... - Марсель оглянулся на свой самолет,- сел...

- Будем знакомы - Сидор Барановский.

Марсель тоже назвал себя, глянул на Сидора. Моложавое загорелое лицо. Внимательный задумчивый взгляд темных глаз. Левый рукав пиджака пустой.

- Где линия фронта?

- Там, - показал Сидор на запад. - До нее тридцать пять километров. Прошу к нам. Гостем будете.

Марсель вытер лицо платком, снял шлемофон. Легко вздохнул и посмотрел на голубое небо. По нему плыли белые пушистые облака. Дул ветерок. Листья на березах слегка шевелились. С высоты лилась песня жаворонков. Кругом буйно росла зеленая трава.

- Идем, - сказал Сидор.

Марсель шел рядом с ним по прошлогодней стерне, что уже заросла травой. Никто не обрабатывал это поле. Пусто.

- Почему не засеяли? - спросил он.

- Нет тягла, нет семян...

Поднялись на пригорок. Впереди дорога поворачивала к высоким деревьям. Наверное, село. Нет, хат не видать. Марсель загляделся на тополя и, когда вышли на дорогу, остановился как вкопанный.

Сколько жил на земле, где ни был, а такого видеть не доводилось. За дорогой четыре женщины, впрягшись вместо лошади, тянули плуг. Пятая налегала на поручни плуга.

- Вот наше тягло, - сказал Сидор.

Лицо французского летчика потемнело, кулаки сжались. Где он? Что делается на свете?

- Фашисты сожгли колхоз, лошадей уничтожили, - рассказывал Сидор. - Они называют это новым порядком... И у вас во Франции так же?

- Их мало стрелять... - Марсель стиснул зубы. - Боже мой, что делают боши! - Он замолчал, вспоминая. - Францию я оставил в день капитуляции. С тех пор не был там... Не видал...

- Ну, а мы что ж? Надо как-то жить. Значит, будем сеять понемногу... Артиллеристы обещали приехать на лошадях...

Марсель и Сидор вышли на дорогу. Поравнялись с женщинами-пахарями. Те остановились. Скинули с плеч постромки, вышли на дорогу. Это были девчата. Загорелые, босые. А глаза... синие, черные, голубые. С ненавистью осматривали они синюю форму Марселя.

Возле плуга осталась пожилая женщина. Она камнем очищала лемех.

- Девчата, это французский летчик. Зовут его Марсель, - сказал Сидор. - Немцы подбили, а он сел на Выгорах. Наш гость!

И случилось то, чего Марсель не ожидал. Горячие руки обхватили его за шею, пригнули. Один поцелуй, другой... В щеку, лоб...

Наконец Марсель разомкнул девичьи руки. Перед ним стояла светловолосая красавица с синими глазами.

- Будем знакомы, - он назвал себя.

- Марина, - сказала девушка. - А это мои подружки: Соня, Аня, Вера.

Девчата смеялись, с интересом глядели на летчика. Марсель с каждой поздоровался.

- А это тетя Ева, - показала Марина на женщину, которая медленно подходила к ним. - Партизанская разведчица.

- Вы партизанка? - удивился Марсель. - Чудесно!

Он поцеловал мозолистую Евину руку.

- А мой ты Моисей. - Тетка Ева перекрестила француза. - Чтоб ты был здоров! Вернешься во Францию, Моисей...

- Марсель, а не Моисей,- поправил Сидор.

- Kaк, говоришь?

- Марсель...

- Так вот же, Марсель, расскажешь своим людям, что наделали у нас в Белоруссии фашисты.

- Этого мы никогда не забудем. Все расскажу.

- Божечки,- удивилась женщина - Хранцуз, а говорит по-нашему...

- Я, та tante, в России второй год воюю, - глянув на нее, сказал Марсель. - Научился говорить. Русский язык мне нравится, а люди... - Покосился на девчат. - Прима!

- Кто ж такой разумный послал вас в Россию?

- Как кто? Генерал де Голль. Мы - его солдаты. А на ваш фронт добровольно прилетели воевать. За вашу и нашу родину.

- Оставайтесь у нас,- предложила Марина.

- Девчата, хватит,- сказал Сидор.- Пора и честь знать...

Сидор и Марсель направились в деревню. Марсель с ужасом смотрел, как из буйной зелени выглядывают размытые дождями рыжие печи, фундаменты строений. Возле цементного порога остановился.

- Здесь была школа,- пояснил Сидор.

Вокруг чернели сгоревшие деревья. Над зелеными буграми поднимались трубы. Землянки!

- Так вот и живем. У нас все под землей.- Сидор показал, где у них правление колхоза, где школа.

Лицо Марселя окаменело. Горький комок застрял в горле, и он не мог произнести слова. Шагая рядом с Сидором, кивал головой.

- А это мой дворец.- Сидор снял с плеча винтовку, спустился по приступкам, открыл дверь.- Прошу сюда. Марья, встречай гостя! - крикнул в землянку.

- Пожалуйста, заходите,- послышалось в ответ.

Марсель зашел в землянку, поздоровался с Марьей, женой Сидора. Погладил девочку по светловолосой головке.

- Как тебя зовут?

- Анюта.

- Хорошее имя. По-французски будет - Анья.- Марсель пошарил в нагрудных карманах куртки и вынул плитку шоколада.- Гостинец из Франции... Бери, Анья!

- Ой, что вы,- смутилась Марья.- Не надо...

Но Марсель, казалось, и не слышал ее.

- Бери. От меня,- повторил он.

Сидор повесил винтовку на стену. Утку положил на скамью в уголке. Подмигнул жене, чтоб поторопилась.

- Утку не успеешь приготовить. Давай что есть,- сказал он и вышел из землянки.

Марсель огляделся. Землянка как землянка. В углу печь, русская, небольшая. Возле нее деревянная кровать, застланная домотканым цветистым одеялом. Окошко... На подоконнике в глазированном горшке усыпанный алыми бутонами цветок. Рядом примостился белый кот. Он старательно, не спеша, умывался. Марсель вздрогнул. У них в доме, во Франции, тоже цветы на подоконниках и белый кот...

- Так и знала, что будет гость,- сказала Марья.- С утра умывается.

Марсель вздохнул. Умывается ли у них дома на подоконнике кот, ждут ли его мать, отец?

- Мама, это зеркало? - спросила Анюта у матери, держа перед собой плитку шоколада в блестящей обертке.

Марья смахнула слезу с глаз, шепнула:

- Это конфетка, дочка...

Послышались шаги, и в землянку спустился Сидор. Принес несколько кустов лука, горсть укропа с грядки, поставил на стол бутылку.

Вскоре по всей землянке запахло укропом, луком. Марья подала на сковороде большие, румяные, как яблоки-цыганки, картофельные галушки. В горшке принесла духовитую бабку. Нарезала желтоватого сала, положила краюшку хлеба.

Выпили. Завязался оживленный разговор. Сидор рассказал, что прошлым летом он воевал минометчиком под Орлом и осколком снаряда ему оторвало руку. Марсель радостно заулыбался: он тоже воевал под Орлом! Сидор встал, обнялся с летчиком.

- Однополчане! На одном фронте воевали! Марья, еще бутылку!

Снова сели за стол. Выпили еще. Оба ругали Черчилля и Рузвельта - за второй фронт. Возмущались: сколько можно готовиться, сколько обещать!

Легкая как мотылек, Анюта залезла на колени к Марселю. Бормотала что-то, разговаривая сама с собой. Охорашивала ветку сирени, потом хвостик ее просунула под пуговицу его нагрудного кармана.

- Мама, посмотри, как красиво, - позвала мать.

И Марсель посмотрел на свою грудь. Поцеловал Анюту. Поднял рюмку за ее здоровье.

Потом пили за здоровье ее матери и отца. Говорили про войну, про походы. Время пролетело незаметно.

Где-то под вечер в землянку постучался и вошел лейтенант медицинской службы с аэродрома Дубовка; увидев Марселя за столом с рюмкой в руке, обрадовался.

- Пейте на здоровье, - сказал он. - Мы, товарищ Жази, искали вас в соседней деревне, в Барсуках... Как чувствуете себя?

- Отлично! - Марсель показал большой палец.- Все обошлось хорошо!

- Ваш самолет мы погрузили на машину.

- И я еду!

На улице стояла машина. На ней виднелся самолет Марселя со снятыми крыльями. Там же, в кузове, устроились механики. Возле машины уже собрались жители деревни. Это были женщины, девчата, мальчишки и девчонки. У забора стояли старики.

Марсель увидел Марину и ее подружек. Простился с ними. Обещал приехать в гости после войны. Взял на руки Анюту, поцеловал ее:

- Расти большая! Будь счастлива! - Передал ее Сидору, поблагодарил за угощение и, вскочив на подножку машины, поднял руку: - Никогда не забуду вашей подземной деревни. Bonne chance!

Утром Марсель был в Дубовке. Зашел на КП к командиру полка, рассказал про охоту, воздушный бой, показал на карте, где совершил вынужденную посадку.

- Mon commandant,- сказал Марсель в заключение.- Vous voyez, surement qu’a present je suis le plus malheureux des hommes dans le regiment, je suis гез1ё sans avion...

Командир полка с интересом посмотрел на Марселя. Был в таком горячем бою, выиграл схватку, вернулся домой на автомашине, но бодр и весел! Отлично!

- Je vous felicite,- сказал он.- Mon cher, il n’y a pas longtemps le general Ditchovski m’a telephone et il m’a promis de nous envoyer dans un jour cinq chasseurs. Qu’est - ce que vous et dites?

Марсель радостно поблагодарил. Значит, он скоро получит новый самолет.

- Si vous n’avez plus rien a me dire, ben, je ne vous retiens plus. Vous pouvez aller vous reposer.

Марсель вышел из КП, сел на лавке под березой. Спешить было некуда, и он, положив планшет на колени, еще раз просмотрел маршрут, по которому летал вчера, задержался на месте, где вел воздушный бой, где приземлился.

На карте под пальцем зеленели леса, чернели линии дорог, точки деревень. А перед глазами стояли закопченные печи, землянки...

Больно заныло сердце...

"Такой край! - Повел пальцем по карте на запад, в район Березины.- Всего этого нельзя простить бошам. Нет! Бить и бить! В воздухе и на земле".

Вскочил с лавки и быстро зашагал к летчикам первой эскадрильи, что стояли неподалеку.

- Zizi, prete - moi ton zing pour une fois. Rien que pour une fois...

Зизи поправил ремешок планшета, кивнул на КП:

- J’attends moi - meme le signal de depart. On s’envole dans un moment...

Марсель нахмурил брови и отступился, поняв, что никто из друзей не одолжит теперь ему машину. Каждый сам рвется в воздух.

26

Полк Пищикова взлетел на рассвете, повернул на северо-запад и, пройдя шестьдесят километров, приземлился на новом аэродроме.

Разместились в западном конце большого села Шумки, недалеко от линии фронта.

Штаб полка занял самую крайнюю хату. Рядом с кухонным окном, выходившим во двор, на смолистой стене с глубокими расщелинами в бревнах висел полевой телефон для внутренней связи. На веранде, за круглым столом, сидел дежурный летчик лейтенант Аникеев. Перед ним стояли телефоны, которые связывали полк со штабами дивизии, армии, а крайний, черный, с блестящей ручкой,- с оперативным дежурным штаба фронта.

Это - КП полка.

Аникееву, как на ладони, видна посадочная полоса нового аэродрома - она начинается от самой веранды. Укатанное катками серое поле уходит вдаль за самолеты, которые выстроились на опушке березового леска.

Многие стоянки сейчас пустовали: самолеты ушли на разведку.

Солнце падало на веранду, слепило Аникеева. Он жмурился, через силу борясь со сном.

Вдруг над Шумками послышался гул. Он постепенно нарастал и нарастал. Аникеев сбежал с веранды и, придерживая фуражку, посмотрел вверх.

На штаб спикировал "Як" с трехцветным коком и на высоте каких-нибудь ста метров перевернулся кабиной вниз, колесами вверх и так пошел над посадочной полосой. В конце аэродрома снова перевернулся, выровнялся и теперь со стороны штаба пронесся еще раз над аэродромом головой вниз.

В открытом окне показался Михолап.

- Кто там с ума спятил? Фамилия?

- Надо думать, это нормандец Марсель,- ответил Аникеев.

Он стоял посреди двора и следил за "Яком". А тот низко спикировал на стоянки и стал набирать высоту. Гул его мотора отдалился и стих.

- Часто прилетает парень,- выглядывая из окна во двор, сказал Михолап.- Слишком часто...

- Откомандируйте Винарскую в "Нормандию", и перестанет тот парень кувыркаться над нами.

- Откомандировать? - усмехнулся Михолап.- Разве полку не интересно иметь такого зятя? А?

Кто-то позвал Михолапа, и он отошел от окна. Аникеев опять занял свое место на веранде. Звонили из дивизии. Спрашивали, кто полетел на разведку аэродрома Леньки и когда вернется.

В небе послышался гул моторов "Ла". Лейтенант Аникеев сошел с крыльца, навесил козырьком ладонь над глазами. Пара самолетов спикировала над селом и пошла на посадку. На фюзеляже отчетливо были видны номера. Аникеев приоткрыл форточку.

- Капитан Пшеничкин,- крикнул он,- садится Васильев!

В окне показалась рыжеватая голова адъютанта Пшеничкина.

-Что?

- Васильев сел.

- Бегу,- кивнул Пшеничкин.- Позвоните на стоянку Русаковичу. Пусть готовится в полет.

Аникеев плечом прижал к стене полевой телефон в желтом футляре, крутнул ручку.

- Стоянка первой? Кто? Я говорю с первой... Ясно? - Аникеев дунул в телефонную трубку.- Старший лейтенант Русакович? Готовьтесь в полет. Готовы? Отлично!

Повесив трубку, Аникеев устало зевнул. Дежурить он начал вчера, еще на том, старом аэродроме, на рассвете перелетел сюда с передовой командой, принимал самолеты, показывал стоянки и ни на минуту не прилег. Столько было работы!

В соседнем саду начальник фотоотделения техник-лейтенант Филин подавал команды, расставляя машины, которые только что пришли из Куликов. Сам он плотный и высокий, а голос у него какой-то тонкий. Это развеселило Аникеева, и он стал наблюдать за техником. Во всех движениях и командах Филина чувствовался гражданский человек, который совсем недавно надел армейскую форму.

Ступая с поднятыми руками впереди машины, он показывал, где ей остановиться. Одну поставил под высокой грушей, другую загнал в вишенник. Оглянулся, выбирая место для третьей. В суете запутался в сучьях. Фуражка свалилась, и Филин, подхватив ее на лету, махнул третьей машине-лаборатории. Эту машину Аникеев встречал сам, показывал, в какой двор заехать. Она пришла из армии для подкрепления.

Машины выстроились полукругом возле колодца с покосившимся журавлем.

Из сеней на веранду вышел адъютант Пшеничкин, спустился с крыльца и подался на стоянки. Аникеев глянул вдоль улицы. Пусто. На выгоне солдаты сгружали с трех машин желтые ящики. Боеприпасы!

Аникеев перевел взгляд на огороды, на сады. Сел за стол, задумался. Ну вот... Приехали в полк пять пилотов. Хотели служить и воевать в одной эскадрилье. А что получилось? Гусарова похоронили в Куликах. Он, Аникеев, попал к Мохарту, а его товарищи пошли в другие эскадрильи.

В первой его, Аникеева, приняли неплохо. Мохарт поговорил и сразу дал понять, что он должен чувствовать себя у них как дома. Рядом с Мохартом сидели Русакович, Васильев, Гетманский, Петровский, Рыбаков и их ведомые. Разные по характеру и привычкам люди... Одни воюют с сорок первого, другие пришли полтора и год назад и за время боев на Курской дуге возмужали, набрались опыта. Примером для всех летчиков был и остался Пищиков. Техника пилотирования у него совершенная. От командира полка не отстают командиры эскадрилий. Летчики первой эскадрильи отлично пилотируют и хорошо стреляют. Гетманский, например, в бою под Орлом, выйдя из атаки, увидел, что у него в хвосте сидит "мессер". Еще момент, и "мессер" дал бы пушечную очередь... Гетманский рванул машину на "горку" градусов под семьдесят. "Мессер" проскочил под ним.

Гетманский крутанул самолет вокруг оси, стал головой вниз, поймал "мессера" в прицел и всадил в него длинную пушечную очередь. Теперь на счету Гетманского десять сбитых самолетов. У Русаковича одиннадцать. У Васильева девять.

Cможет ли Аникеев в такой эскадрилье идти в ногу со всеми, оправдать доверие товарищей, которые так душевно встретили его, новичка?

Дома Аникеев был скромным, неразговорчивым пареньком. Рано остался без отца. С отличием окончил девять классов и был премирован туристской путевкой. Выехал с группой экскурсантов на Кавказ. Страшное известие - война! - услыхал в поезде за Ростовом. Экскурсанты повернули назад. Аникеев добрался до своего тихого городка Юхнова. Сразу же пошел в военкомат. Когда мать узнала, что сын добровольно идет в армию, не стала отговаривать, посоветовала только не сторониться людей. Люди научат, люди и спросят.

Аникеев служил мотористом в истребительном полку и часто вспоминал слова матери. Не забывал о наказе, когда учился в авиационной школе. И сейчас... Взял лист бумаги, уселся поудобнее за столом и, отодвинув телефон, собрался написать письмо. Посмотрел в сад, где недавно распоряжался машинами техник-лейтенант Филин. Двери машины-лаборатории открылись. По лесенке спустилась девушка с полотенцем через плечо.

Аникеев опустил карандаш.

Девушка достала из колодца ведро с водой, поставила его на корыто. Сняла гимнастерку. Зеленая безрукавка плотно облегала ее плечи. Девушка начала умываться. Кто она такая? Откуда взялась? Утром он, Аникеев, показывал шоферу этой машины, в какой хате разместится фотоотделение, разговаривал с сержантом, который был за старшего, а девушки не видел. Наверное, спала в машине.

Аникеев ответил на звонок из дивизии, снова посмотрел в сторону колодца. Девушка уже надела гимнастерку и пошла во двор. Легко взбежала на крыльцо, поглядела куда-то на улицу. В его сторону даже и не взглянула.

Аникеев улыбнулся и, покачав головой, стал писать.

Когда послышались голоса летчиков, идущих в штаб, Аникеев встал.

- Где командир? - спросил Васильев, закидывая планшет за плечо.

Из сеней на веранду вышли Пищиков, Михолап, потом Мохарт, Сверчков и Степанов. Васильев доложил командиру полка, что станцию Торфяная ему не удалось сфотографировать. Над нею на разных высотах - "этажеркой" - барражируют "мессеры".

Сердито глянул на присутствующих, будто не он, Васильев, а они были виноваты в том, что задание сорвалось.

Пищиков задумался.

- "Этажеркой", говорите?

- На трех тысячах звено, на двух - раздельно две пары,- сказал Васильев.- Я хотел на небольшой высоте пробиться к цели и хоть визуально разведать, так навстречу выскочила еще одна парочка "мессеров".- Он помолчал.- Вот и пришел с пустыми руками.

- Сорвалось,- пожалел Михолап.- Сорвалось такое задание. Сейчас позвонят из армии.

Пищиков с усмешкой посмотрел на Михолапа.

- А мы возьмем да сломаем "этажерку". Пошлем эскадрилью. Вслед за нею пойдет Васильев и спокойно сфотографирует станцию. Эскадрилье можно дать и дополнительное задание. Начальник штаба в своем гроссбухе, наверное, найдет задачу.- Скосил взгляд в сторону Михолапа.

Тот развернул журнал.

- Конечно, найду... Надо разведать дорогу Богушевск - Оболь...

Пищиков перевел взгляд на командиров эскадрилий.

- Кто полетит?

Степанов сделал полшага вперед.

- Разрешаю.

Степанов сдвинул фуражку на затылок. Сняв планшет, положил его на стол. Кивнул Васильеву:

- Как заходил на эту станцию?

Васильев показал станцию, рассказал, каким маршрутом шел. Степанов задумался, поводил пальцем по карте.

- А мы зайдем отсюда. Вы готовы? - глянул на Васильева и Гетманского.

Вскоре три звена, подняв пыль на взлетной полосе, оторвались от земли и пошли по кругу, поджидая пару Васильева. Как только он пристроился, эскадрилья легла на курс.

...Степанов внезапно спикировал на станцию Торфяная, пробив белое облако, и застал над нею только одно звено "мессеров". Стал подворачивать нос своей машины, чтобы ударить с ходу, но немцы шарахнулись на север и исчезли.

- Драпанули, вояки, - сказал Степанов и, оглянувшись, увидел, что Васильев уже идет по прямой линии над станцией. Немного погодя он отвалил вправо.

- Готово?

- Так точно, - услыхал голос Васильева.

Степанов круто изменил курс на запад, а Васильев пошел на юг.

- Спасибо! Иду домой, - крикнул он.

Степанов повернул на юго-запад и, опустившись ниже, глянул на дорогу Богушевск - Оболь, которую держал за концом левого крыла самолета. Белеющая лента дороги была хорошо видна. На ней не заметно никакого движения. У Степанова испортилось настроение. Он охотно шел в любой район, где надо было расчистить воздух, то есть драться. Летать же над сонными лесами, смотреть на пустые дороги и даром жечь горючее - нет! Такие полеты он считал холостыми, ненужными. Как летчик, он был по-своему прав. Однако он не знал, что командование интересовалось не только этой дорогой.

Степанов почти равнодушно посматривал за борт. Сам с собой рассуждал, что еще надо сделать сегодня, когда кончит разведку этой дороги. Начальник штаба сказал, что ее надо срочно осмотреть. Пожалуйста!

Степанов придирчиво оглядел строй эскадрильи. Потом снова перевел взгляд на дорогу. Ага! Вдали показалось черное пятно. Что-то есть!

Через несколько минут лёту пятно увеличилось, приняло определенные очертания: мост. На нем подвода, люди...

- Что там внизу? - спросил у Кривохижа.

- Мост ремонтируют.

- А если минируют?

- Значит, партизаны...

Впереди показался Оболь. Дальше, в лесу, поднимались дымы, и хотя Степанов прошел над ними, однако так и не понял, что делается на просеках. Завернув назад, спустился ниже и пошел над самой дорогой. Если на мосту партизаны, они не испугаются самолетов с красными звездами. Если же немцы...

Почти над самым мостом Степанов взял ручку управления на себя и посмотрел вниз. Мост целехонек. Люди в серой форме чесанули в лес. Лошадь встала на дыбы и, вырвавшись из оглобель, помчалась по дороге.

- Вот тебе и партизаны! Проштурмуем... - Положив самолет на крыло, Степанов пошел вниз. А где же фрицы? Разбежались, попрятались! Это вам не сорок первый год!

Эскадрилья наугад обстреляла лес, мост. И вдруг ухнул взрыв. В стороны полетели доски, бревна. Черное облако, расползаясь, заклубилось по дороге.

- Хорошо, что мы на высоте, а то... - Степанов покачал головой.

Так и есть. Взлетел мост.

Степанов повернул на восток. Перелетая через линию фронта, глянул налево. Над немецкими окопами заметил бурые султаны от разрывов снарядов. Кажется, даже различил пулеметные трассы.

"На передовой неспокойно... Да, неспокойно", - думал он, идя уже над своей территорией.

На карте на перекрестке дорог виднелась черная точка, обозначавшая деревню Заборье. Пикируя в центр деревни, Степанов увидел только дороги и - ни одной хаты! И здесь пустыня...

Посмотрел ниже красных коков на самолетах. На берегу речушки махали руками ребятишки.

В груди потеплело. Степанову хотелось сейчас же выйти из пике, пронестись строем над этими мальчишками и девчонками, приветствуя их...

За плексигласом фонаря свистел ветер.

- Выходим боевым, ра-а-аз... - подал команду, и все самолеты одновременно рванулись ввысь, отдаляясь от земли, от этой речушки. Высота быстро нарастала. Перекресток все еще виднелся четко и ясно. То здесь, то там в зарослях лозняка поблескивала речушка. А ребятишек уже не было видно. Дымка и зелень деревьев как бы поглотили их.

Выровняв машину, Степанов посмотрел на летчиков. Они точно успели за ним. Покосился за борт. Теперь и речушки не видать. Степанов откинулся на бронеспинку, закрыл глаза. Кажется, сам еще недавно бегал босиком по берегу Оки...

Под крылья плыли ослепительно-белые облачка. В синей дымке проглянула деревенька, рядом - аэродром.

- Дубовка! - сказал Степанов.- Поприветствуем друзей из "Нормандии". Бросим им иммельман.

Завалив машины через крыло, эскадрилья спикировала. Стрелка альтиметра быстро отсчитывала: 550... 500... 480... Над самым "Т" эскадрилья, как один самолет, свечой взяла вверх.

Степанов проследил, как отдаляется взлетная полоса, и, когда стал зависать головою вниз, глянул на стрелку.

- Внимание! Левая нога и ручка влево-о,- протянул он, не спуская глаз со стрелки, и на цифре "400" приказал: - Р-раз!

Самолеты перевернулись кабинами вверх.

Степанов оглянулся.

- Идем домой,- сказал он.

Когда Дичковский и Пищиков предложили ему принять третью эскадрилью, которой раньше командовал Жук, Степанов заколебался:

- Людей я не знаю... Летаем парами, звеньями... Какой же я буду командир? Походить бы эскадрильей, потренироваться, а так что!..

- А кто тебе не дает? Не ленись только. На боевое задание ходи, как надо, парой или звеном. Потом выбирай время, поднимай эскадрилью в воздух и тренируй, сколько хочешь,- сказал Дичковский.- Эскадрилью принять и через час доложить.

Так Степанов стал командиром третьей эскадрильи. Летал на разведку, тренировал людей каждый день.

Увидев впереди Шумки, подал команду садиться звеньями.

На стоянке адъютант эскадрильи записал данные разведки. Степанов сразу же пошел в штаб.

На веранде его поджидал Пищиков.

- Командир третьей, - сказал он. - Доложите, что делали над Дубовкой.

Степанов понял, что на снисхождение рассчитывать нечего, и на вопрос ответил вопросом:

- Долубов позвонил?

- Долубов.

- Ничего особенного не делал. Бросил над их аэродромом один иммельман...

- Низко пикировали. Кого хотели удивить? Предупреждаю... Что за Богушевском?

Степанов доложил.

- С какой высоты обстреляли мост?

- С пятисот метров. Отстрелялись и пошли с набором высоты. Охай стрелял последним. Только дал очередь, и мост взлетел.

- В сорок втором мы сопровождали штурмовиков бомбить станцию под Ржевом. Ходим на высоте, а штурмовики бомбят и обстреливают составы и эшелоны. Огонь, дым... Штурмовики закончили работу и пошли домой. За ними по-вернули и мы. Последний наш истребитель, перед тем как оставить станцию, выпустил несколько снарядов по ней. Даже не прицеливался. Так рвануло внизу, что нас на двух тысячах подбросило. Вот! Куда он попал, так и не узнали.

Степанов снял планшет с плеча, показал на карте.

- А вот на передовой, вот здесь, во всю бьет артиллерия.

Пищиков посмотрел на карту. Степанов понял, что командир полка знает больше, чем он, и, наверное, сказал бы ему, но его позвали к телефону.

Оставшись один, Степанов оглянулся и увидел Кривохижа.

- Куда курс?

- В фотоотделение. Снимки Васильева, должно быть, уже проявили.

- Идем,- вскочил Степанов.- Посмотрим, что "мессеры" прикрывали на станции Торфяная.

К ним подошёл Аникеев.

- Снимки посмотрите. Однако к фотикам утром приехала... О-о! Симпампончик!

- Сочиняй! - не поверил Кривохиж.

- Дутик поцелую, если не так. Будь я свободен от дежурства, давно бы сходил на разведку.

Степанов и Кривохиж направились огородом. Перескочили штакетник и очутились в саду, где разместилось фотоотделение. Филин поздоровался с летчиками и постучал в борт машины-лаборатории.

- Толя, Торфяную дешифровал?

- Готово.

- Давай сюда.

Толя - сержант Кокорев, лаборант-дешифровщик - вылез из машины, держа в руке снимки Торфяной. Летчики с удивлением увидели, что на станции разгружались танки.

- Вот кого охраняли "мессеры", - сказал Кривохиж. Пока Степанов вместе с дешифровщиком разглядывал снимки, он подкатился к Филину. Попросил, чтобы их сфотографировали.

Филин опять постучал в борт машины.

- Неонила! Сделайте товарищам снимок.

- Не ходи гулять на лужо-о-ок,- послышался в машине приятный голос.

Кривохиж сжал Степанову локоть, шепнул:

- Держись, командир!

По лесенке спустилась девушка с "лейкой" через плечо.

- Что такое? - увидев летчиков, откинула назад волнистые каштановые волосы.- Вам фото?

- Конечно, нам,- сказал Кривохиж.- Однако сначала надо познакомиться.- Подошел, представился, показал на Степанова.- А это мой командир эскадрильи.

Неонила познакомилась со Степановым, задержала на нем взгляд. Сняла с плеча "лейку".

- Будем работать... Станьте здесь...

Летчики стали под вишней. Неонила сделала несколько снимков.

- Теперь по одному.- Отвела Кривохижа, поставила возле молоденькой груши. Отошла, снова вернулась, поправила фуражку.- Так будет лучше.

Сделала два снимка, оглянулась на Степанова.

- А вы сюда...

Повела под яблоню, приподняла ветку. Степанов снял фуражку. Неонила отошла, дважды нажала на кнопку фотоаппарата.

- Теперь вы станьте здесь, а я... - Степанов взял "лейку" и сделал несколько снимков.- Один домой, другой вам, а третий... - Подошел к яблоне и взялся за ветку, за которую держалась Неонила.

Она весело усмехнулась.

- Где вы научились так хорошо фотографировать?

- Я же окончил "институт" на аэродроме Кулики. А вы?

- Тоже в институте. Только в киноинституте. И не в Куликах, а в Москве.

Степанов стоял и не мог оторвать от нее взгляда.

27

Видно, Неонила ждала Степанова. Как только он зашел во двор фотоотделения, она сбежала с крыльца и повела его в сад.

- Посмотрите, что у нас получилось,- сказала она и стала подниматься по лесенке в машину-лабораторию.

Степанов поддержал ее под локоть.

- Заходите,- позвала она.

Степанов поднялся в машину. Темно... Душно... Пахло авиационным клеем - эмалитом. Неонила закрыла двери, щелкнула выключателем. Красный свет упал на узкий столик. На нем лежали кипы аэрофотоснимков. Снимки висели на стенах, громоздились на полке возле кабины.

- Это ваши, а это вашего товарища,- подала фотографии Степанову.- Как?

Тот сказал, что посмотрит утром, при свете солнца, но все-таки взял одну свою карточку, надписал и протянул Неониле. .

- В знак дружбы.

- Это хорошо. Возьму...

- А где же те, что я снимал?

- Завтра сделаю.

Вышли из машины. Разговаривая полушепотом, прошли по притихшему саду и очутились за огородами. Тут было темно, пахло травами и землей. Почему-то хотелось молчать, наслаждаться ароматами ночи. Ни гула моторов ночных бомбардировщиков, ни стрельбы на передовой, ни багровых всполохов на далеком западе... Точно и нет войны. Тишина...

- Если бы еще вон там была речка, то можно было бы подумать, что я попал в родное село,- сказал Степанов, повернувшись к Неониле.- Такие же тополя за гумнами, такая же дорога...

Неонила радостно усмехнулась.

- Эти Шумки просто диво! Я же городская...

- Кто идет? - окликнул голос из темных деревьев впереди.

- Свои. - Степанов узнал голос, добавил: - Это я, капитан...

К ним подошли двое.

- Старший лейтенант? - Капитан Пшеничкин с удивлением наклонился, заглянул в лицо Неониле. - Командир полка приказал проверить, кто после отбоя...

- Знаю, знаю.- Степанов повернул назад.- Фонарь не зажигать...

Дошли до фотоотделения. Постояли у калитки. Наконец, Неонила шепнула ему:

- Заходите завтра,- и побежала во двор.

Степанов зашагал домой. Ощупью в темноте отыскал свою койку. Вытянулся, закрыл глаза.

- Товарищ командир, подъем! - тормошил его Кривохиж.- Все уже пошли... Подъем!

Степанов вскочил.

"А кажется, только-только прилег",- подумал он, торопливо одеваясь.

Степанову дали готовность номер один. Он сел в кабину своего самолета, думал про лейтенанта Петрова.

Чтобы отвлечься от навязчивых мыслей, взялся старательно протирать плексиглас фонаря и уловил запах эмалита. Понюхал рукав гимнастерки, перчатки. Улыбнувшись, припомнил вчерашний вечер.

Посмотрел за борт. Летчики, техники, механики уже замерли в строю. Дежурный по полку, вместе с ассистентами, вынес знамя из штаба полка. Прошел перед строем с правого фланга на левый. Отбивая шаг, подошел к Пищикову. Он стоял с Михолапом и Ражниковым, который временно исполнял обязанности замполита. Остановился. Повернулся лицом к строю.

Начальник штаба майор Михолап сделал шаг вперед и развернул папку.

Степанов приоткрыл фонарь, сдвинул шлемофон на затылок. До него долетели обрывки фраз, отдельные слова.

- Настал час... расплаты... фашистскими варварами... на белорусской земле... За слезы... горе матерей... сестер... за кровь и смерть... братьев... отцов... часов... минут... артиллерийскую подготовку... армиям прорвать оборону... Воздушной армии... бомбоштурмовой... удар... разведку...

Брызнули первые солнечные лучи. Ярко осветили полотнище полкового знамени, а набежавший ветер развернул его во всю ширину. Степанов увидел, как возле древка, в самом верху, засветился орден Красного Знамени, которым полк награжден за участие в освобождении Орла.

- ...Смерть немецким оккупантам!

Начальник штаба закончил читать приказ. Могучие голоса разбудили аэродром.

- Ура-а! Ура-а!

Степанов поправил шлемофон, застегнул ларинги. Уселся поудобнее, защелкнул замок привязных ремней.

Потрогал ручку управления, глянул на приборную доску и тогда уже закрыл фонарь кабины.

- Орлы,- сказал летчикам своей эскадрильи,- скоро наше время.

И, как бы услыхав его, Пищиков обернулся, посмотрел на его самолет. Степанов поднял руку, давая знать, что он ждет приказа. Пищиков махнул вдоль взлетной полосы.

Моторы взвыли, задымили, и, взмахнув лопастями винтов, третья эскадрилья порулила на старт. Слаженно, как один самолет, взлетела и взяла курс на запад.

***

Марсель Жази нетерпеливо топтался под березкой, поглядывая на одинокое белое облачко, что неторопливо плыло по голубому небу на восток. Уже хорошо пригревало солнце. Настроение у Марселя было очень хорошее. Вчера под вечер он получил новую машину, и теперь никому не надо кланяться, ни у кого не надо просить, чтобы одолжил самолет хоть на один вылет. Он опять на коне!

Русский механик его самолета, Мирончик, такой чудесный парень, по всем правилам придирчиво осмотрел его новую машину. Поднял большой палец и сказал Марселю, что попалась славная машина и что другой такой в полку нет.

Вчера вечером в штабе слушали радио Лондона. Союзники, которые шестого июня, наконец, высадились на севере Франции, почему-то медленно наступали, хотя боши не очень-то сопротивляются. Главные силы немцев здесь, на русском фронте. Русские подготовились, и уж они-то покажут, как надо наступать.

Марсель, прохаживаясь, ждал командира эскадрильи капитана Марте, который почему-то надолго задержался на КП у командира полка. Ему хотелось первому узнать, какая будет задача их эскадрилье в такой ясный, солнечный день. Сам он, конечно, рвался за линию фронта. Ему казалось, что пора гнать бошей из Белоруссии, Польши, протаранить фатерлянд до самых границ Франции. Явиться в Париж с востока. С победоносного русского фронта!

Как удержаться и быть спокойным при таких мыслях? Марсель весело засвистел.

Он так увлекся, что не заметил, как к нему подошел старшина эскадрильи.

- Товарищ лейтенант, вам письмо,- подал треугольник, на рожке которого синими чернилами был нарисован цветок.

- Письмо? Мне?

Марсель повертел треугольник в руках, посмотрел сквозь него на солнце и пустился в пляс перед старшиной. Этому он научился от русских. Сел на скамейку, развернул треугольник.

"Марсель, mon ami!

Я очень рада, что Вы сдержали слово и написали мне письмо. Вы очень хорошо описываете деревню, в которой живете, цветущие сады. То, что Вам нравится наша белорусская природа, мне приятно. Тут я родилась, тут я выросла...

Поверьте, если бы Вы в мирное время попали в мой родной город Гомель, что стоит на реке Сож, да пошли вечерком по берегу, увидали б, как в синих туманах засыпают луга, когда светит полная луна, услыхали б, как поют соловьи...

И тогда сказали бы, что это Ницца!

Наш край - чудесный край.

Вы спрашиваете про службу, работу. Моя служба хлопотная, а работа мужская, не женская. Что поделаешь? Меня заставили этим заниматься фашисты, как и Вас они заставили покинуть Францию и приехать воевать на наш фронт.

Я не жалуюсь. Во время войны всем трудно, особенно вам, летчикам. В вас же стреляют из пушек, строчат из пулеметов. На бумаге всего не скажешь, о чем хотелось бы, да к тому же я не умею хорошо писать. Интересно все-таки было бы с вами увидеться, поговорить. Перестаньте над нами летать головою вниз. Я очень прошу. Обещайте мне, потому что я страшно волнуюсь. Лучше всего, возвращаясь с боевого задания, заверните к нам когда-нибудь. Пока механики заправят Ваш самолет, мы поговорим. Так? Пишите мне чаще. А лучше всего - прилетайте.

Ваша знакомая Леля".

Марсель дочитал письмо. Вскочил с лавки. Мелко перебирая ногами, стал на радостях кружиться. Вот это письмо!

Летчики второй эскадрильи, что стояли у КП, сразу обратили внимание на Марселя. Ле Гуар расхохотался, увидев причуцы товарища, а потом замахал руками:

- Иди сюда!

Марсель видел, что около КП стояли только французы, и повернул на стоянки. Как раз механик вез на тележке аккумуляторы.

- Один момент! - крикнул Марсель.

Механик остановился. Марсель снял с плеча планшет, вынул карту и протянул ему.

- Где речка Сож? Покажите...

Механик вытер руки, глянул на карту.

- Сож... Сож... - водя пальцем по карте, повторял он.- Сож на юге Белоруссии. Показал за обрез карты.- Здесь Сож. На этой речке стоит Гомель. Слыхали?

Слыхал... Слыхал...

Марсель поблагодарил механика и, разочарованный тем, что не сумел даже на карте увидеть чудесный город Гомель, пошел назад. Глянув на ту сторону взлетной полосы, Марсель увидел напротив КП строй гвардейского полка. Оттуда послышалось могучее "ура-а!".

"Гвардейцы, кажется, собираются в воздух",- подумал Марсель, походил еще возле КП и двинулся в эскадрилью.

"Сож... Гомель..." - не выходило из головы.

Вдруг кругом страшно загрохотало. Казалось, надвое раскололись земля и небо. Марсель даже руками взмахнул, чтобы не упасть. Быстро оглянулся.

С самолетных стоянок повыскакивали летчики, техники, все глядели на запад.

По всей линии фронта ударили десятки тысяч орудий и минометов. Выстрелы слились в сплошной гром. Над немецкими укреплениями поднялась черно-бурая стена дыма и потянулась под самое белое облако.

Марсель отбежал от стоянок. Что делается! Он хорошо видел, как из кустиков на поле, что горбатилось на запад от аэродрома, чертили черно-бурое облако длинные языки пламени. Била тяжелая артиллерия.

Летчики готовили шлемофоны, проверяли планшеты. И Марсель расстегнул свой планшет. Забыл, что час назад уже проверял карту, подклеил два листа на запад от Орши. И не удивительно, тут забудешь!

Он закрыл планшет, перекинул через плечо и побежал к ле Гуару. В самое ухо крикнул, чтобы старина ле Гуар запомнил этот гул на всю жизнь.

Однако ни сам Марсель, ни ле Гуар не слыхали слов. Ле Гуар сказал ему что-то. Марсель догадался по движению губ:

- Хорошо, товарищ!

Канонада, наконец, как началась, так и оборвалась неожиданно.

С востока на аэродром наплыл глухой, далекий гул. Ле Гуар взял Марселя за плечо. Тот оглянулся.

Косяками плыли на запад бомбардировщики. Над ними поблескивали точки истребителей прикрытия.

Совсем низко над Дубовкой прошли группы штурмовиков.

На той стороне аэродрома, запустив моторы, стали выруливать "Яки" гвардейского истребительного полка и эскадрильями подниматься в воздух.

Наступление началось по всему фронту!

1964-1968

Content

Алешко Антон Дороги без следов