Мария Семёнова

Братья

Сборник

Тайный воин

Начин

Ветка рябины

— Наша девчушка гоит[1] ли? — спросил мужчина. — Всё из памяти вон, Айге, как ты её назвала?

Женщина улыбнулась:

— Больше ругаю Баламошкой, потому что она умница и опрятница. А так — Жилкой.

Мужчина рассеянно кивнул:

— Жилкой… ну да. Привезёшь однажды, покажешь.

Если бы не разговор, ускользавший от посторонних ушей, они выглядели бы самыми обычными странствующими торгованами, каких много в любом перепутном кружале. Двое крепких молодых парней, скромно помалкивавших в уголке, сошли бы за сыновей.

— Привезу, — пообещала Айге. — Вот наспеет, и привезу. Ты, Ветер, едешь ли за новыми ложками по весне?

Он снова кивнул, поглядывая на дверь:

— В Левобережье… за Шегардай.

— А я слышала, гнездари бестолковы, — поддела Айге.

Ветер усмехнулся, с уверенной гордостью кивнул на одного из детин:

— Вот гнездарь!

В большой избе было тепло, дымно и сыровато. В густой дух съестного вплетались запахи ношеных рубах, сохнущей кожи, влажного меха. По всем стенам сушилась одежда. Снаружи мело, оттепель раскачивала лес, ломала деревья, забивала хвойник густыми липкими хлопьями. Хорошо, что работники загодя насушили целую сажень дров. Все знают, что печь бережливее греет скутанная, но гостям по сердцу, когда в отворённом горниле лопаются поленья и дым течёт живым коромыслом, ныряя в узенький волок. А гости были такие, что угодить им очень хотелось. В кружале третий день гулял с дружиной могучий Ялмак по прозвищу Лишень-Раз. С большого стола уже убрали горшки и блюда с едой, воины тешили себя игрой в кости.

— Учитель… — подал голос парень, сидевший рядом с наставником.

Вихры у него были пепельные, а глаза казались то серыми, то голубыми.

Ветер не торопясь повернул голову:

— Что, малыш? Спрашивай.

— Учитель, как думаешь, где они всё это взяли?

За стеной, в просторных сенях, бойко шёл торг. Отроки продавали добычу. Да и старшие витязи у стола, где выбивали дробь костяные кубики, ставили в кон не только монету. Зарево жирников скользнуло по тёмно-синему плащу, расшитому канителью. Сильные руки разворачивали и встряхивали его, стараясь показать красоту узорочья — да притаить в складках тёмное пятно с небольшой дыркой посередине.

Айге положила ногу на ногу и заметила:

— Вряд ли у переселенцев. Те нищеброды.

Ветер пожал плечами. В серых глазах отражались огни, русую бороду слева пронизали морозные нити.

— Источница Айге мудра, — сказал он ученикам. — Однако в поездах, плетущихся вдоль моря, полно варнаков и ворья. Мало ли как они плату Ялмаку собирали.

За столом взревели громкие голоса. К кому-то пришла хорошая игра. Брошенные кубики явили два копья, топор и щит против единственных гуслей. Довольный игрок, воин с как будто вмятой и негоже выправленной левой скулой, подгрёб к себе добычу. Кости удержали при нём плащ, добавив резную деревянную чашу с горстью серебра и тычковый кинжал в дорогих ножнах.

Ветер задумчиво проводил взглядом оружие:

— А могли и с соищущей дружиной схватиться…

Беседа тянулась вяло, просто чтобы одолеть безвременье ожидания.

— Отважусь ли спросить, как нынче мотушь? — осторожно полюбопытствовала Айге.

Ученики переглянулись. Ветер вздохнул, голос прозвучал глухо и тяжело:

— Живёт, но не знает меня.

— А о единокровных что-нибудь слышно?

Ветер оторвался от наблюдения за игрой, пристально посмотрел на Айге:

— Двоих, не желавших звать меня братом, уже преставила Владычица…

— Но младший-то жив?

Глаза Ветра блеснули насмешкой.

— Говорят, Пустоболт объявился Высшему Кругу и вступил в след отца.

— Пустоболт, — с улыбкой повторила Айге.

— Если не врёт людская молва, — продолжал Ветер, — старый Трайгтрен ввёл его в свиту. Может, ради проворного меча, а может, надеется, что Болт ещё поумнеет.

Над большим столом то и дело взлетал безудержный смех, слышалась ругань, от которой в ином месте давно рассыпалась бы печь. Здешняя, слыхавшая и не такое, лишь потрескивала огнём. Канительный плащ так и не сменил обладателя, увенчавшись витой гривной и оплетённой бутылкой. Щедрый победитель тут же распечатал скляницу, пустил вкруговую. Как подобало, первым досталось отхлебнуть вожаку. Под хохот дружины Лишень-Раз сделал вид, будто намерился одним глотком ополовинить бутыль. Он выглядел вполне способным на это, но, конечно, жадничать не стал. Отведал честно, крякнул, передал дальше. Два воина за спиной воеводы стерегли стоячее копьё, одетое кожей. Из шнурованного чехла казалась лишь чёлка белых волос и над ней — широкое железко.

— Учитель, Мятой Роже везёт шестой раз подряд, — негромко проговорил второй парень. — Как такое может быть? Ты сам говорил, кости — роковая игра, не знающая ловкости и науки…

Волосы у него были белёсого андархского золота, он скалывал их на затылке, подражая наставнику.

Ветер зевнул, потёр ладонью глаза:

— Удача своевольна, Лихарь. Ты уже видел, что делает с человеком безудержная надежда её приманить.

— А вот и он, — сказала Айге.

Через высокий порог, убирая за пояс войлочный столбунок и чуть не с каждым шагом бледнея, в повалушу проник неприметной внешности середович. Пегая борода, пегие волосы, латаный обиванец… Как есть слуга в небольшом, хотя и крепком хозяйстве. Ступал он бочком, рука всё ныряла за пазуху, словно там хранилось сокровище несметной цены.

Зоркие игроки тотчас разглядели влезшего в избу.

— Прячь калитки, ребята! Серьга отыгрываться пришёл!

Ученик, сидевший подле наставника, чуть не рассмеялся заодно с кметями:

— А глядит, как тухлое съел и задка со вчерашнего не покидал…

— Не удивлюсь, если вправду не покидал, — сказал Ветер.

Томление бездействия сбежало с него, взгляд стал хищным. Глядя на источника, подобрались и парни.

Мужичонка по-прежнему боком приблизился к столу, словно до последнего борясь с погибельной тягой, но тут его взяли под руки, стали трепать по спине и тесней сдвинулись на скамье, освобождая местечко.

— Удачными, — обращаясь к ученикам, пробормотал Ветер, — вас я сделать не властен. А вот удатными… умеющими привести на службу Владычице и удачу мирянина, и его неудачу…

Игра за столом оживилась участием новичка. В прошлые дни Серьга оказал себя игроком не особенно денежным, но забавным. Стоило поглядеть, как он развязывал мошну и вытаскивал монету, которую, кажется, удерживала внутри вся тяга земная. Долго грел в ладони, словно что-то загадывая… потом выложил на стол. Когда иссякли шуточки по поводу небогатого кона, в скоблёные доски снова стукнули кости. Пять кубиков подскакивали и катились. Игроки в очередь вершили по три броска; главней всего были гусли, вторыми по старшинству считались мечи. Когда сочлись, Серьга из бледного стал совсем восковым. Его монета, видавший виды медяк с изображением чайки, заскользила через стол к везучему ялмаковичу.

Лишень-Раз вдруг поднял руку — трезвый, несмотря на всё выпитое. Низкий голос легко покрыл шум кружала.

— Не зарься, брат! Займи ему, с выигрыша отдаст. А проиграется, всё корысть невелика.

Взятое в игре так же свято, как боевая добыча, но слово вождя святей. Мятая Рожа рассмеялся, бросил денежку обратно. Серьга благодарно поймал её, поняв случившееся как знак: вот теперь-то счастье должно наконец его осенить!

Стукнуло, брякнуло… Раз, другой, третий… Словно чьё-то злое дыхание поворачивало кости для Серьги кверху самыми малопочтенными знаками: луками да шеломами. Медная чайка снова упорхнула на тот край. Серьга низко опустил голову. Если он ждал повторного вмешательства воеводы, то зря. Ялмак не зря носил своё прозвище. А вот ялмаковичу забава полюбилась. Монетка, пущенная волчком, вдругорядь прикатилась обратно. Серьга жадно схватил её…

— Бороду сивую нажил, а ума ни на грош, — прошипел Ветер.

…и проиграл уже бесповоротно. Дважды прощают, по третьему карают! Витязь нахмурился и опустил денежку в кошель.

Ближний ученик Ветра что-то прикинул в уме:

— Учитель… Ему правда, что ли, двух луков до выигрыша не хватило? Обидно…

Ветер молча кивнул. Он смотрел на игроков.

Серьгу у стола сочувственно хлопали по плечу:

— Ступай уж, будет с тебя. И обиванец свой в кон вовсе не думай, застынешь путём!

Серьга, однако, уходить не спешил. Он медленно покачал головой, воздел палец, двигаясь, словно вправду замёрзший до полусмерти. Рука дёрнулась туда-обратно… нырнула всё же за пазуху… вытащила маленький узелок… Серьга развернул тряпицу на столе, будто не веря, что вправду делает это.

— Как же Ты милостива, Справедливая, — шепнула Айге.

На ветошке мерцала серебряной чернью ветка рябины. Листки — зелёная финифть, какой уже не делали после Беды, ягоды — жаркие самограннички солнечно-алого камня. Запонка в большую сряду красной госпожи, боярыни, а то и царевны! Воины за столом чуть не на плечи лезли друг дружке, рассматривая диковину. Сам Ялмак отставил кружку, пригляделся, протянул руку. Серьга сглотнул, покорно опустил веточку ему на ладонь. Посреди столешницы уже росла горка вещей. Недаровое богатство, кому-то достанется!

Воевода не захотел выяснять, какими правдами попало сокровище к потёртому мужичонке. Лишь посоветовал, возвращая булавку:

— Продай. Сглупишь, если задаром упустишь.

Серьга съёжился под тяжёлым взглядом, но ответил как о решённом:

— Прости, господин… Коли судьба, упущу, а продавать не вели…

Ялмак равнодушно передёрнул плечами, снова взялся за кружку.

И покатились, и застучали кости… На Серьгу страшно стало смотреть. Живые угли за ворот сыпь — ухом не поведёт! И было отчего. Диво дивное! Им с Мятой Рожей всё время шли равные по достоинству знаки. Кмети, уже отставшие от игры, подбадривали поединщиков. Остался последний бросок.

Вот кубиками завладел ялмакович. Коснулся оберега на шее, дунул в кулак, шепнул тайное слово… Метнул. Кмети выдохнули, кто заорал, кто замолотил по столу. Мятой Роже выпало четверо гуслей и меч. Чтобы перебить подобный бросок, требовалось истое чудо.

Серьга, без кровинки в лице, осоловелые глаза, принял кости и, тряхнув кое-как, просто высыпал на стол из вялых ладоней.

И небываемое явилось. Четыре кубика быстро замерли… гуслями кверху. Пятый ещё катился, оказывая то шлем, то щит, то копьё. Вот стал медленнее переваливаться с боку на бок…

…лёг уже было гуслями… Серьга ахнул, начал раскрывать рот…

…и кубик всё-таки качнулся обратно и упокоился, обратив кверху топор.

Серьга проиграл.

Крыша избы подскочила от крика и еле встала на место, дымное коромысло взялось вихрями. Мятой Роже со всех сторон предлагали конаться ещё, но ему на сегодня испытаний было довольно. Он сразился грудью на выигранное богатство, подгрёб его к себе и застыл. Потом встрепенулся, поднял голову, благодарно уставился на стропила, по-детски заулыбался — и принялся раздавать добычу товарищам, отдаривая судьбу. Серьга тупо смотрел, как рябиновая веточка, в участи которой он более не имел слова, блеснула камешками перед волчьей безрукавкой вождя.

— Спасибо за вразумление, воевода, твоя мудрость, тебе и честь!

Ялмак отхлебнул пива. Усмехнулся:

— На что мне девичья прикраса? Оставь у себя, зазнобушке в мякитишки уложишь.

Воины захохотали, наперебой стали гадать, какой пышности должны оказаться те мякитишки…

Ветер кивнул ближнему ученику:

— Твой черёд. Поглядим, хорошо ли я тебя наторил.

Парень расплылся в предвкушении:

— Учитель, воля твоя!

Обманчиво-неспешно поднялся, выскользнул за порог. Разминулся в дверях с кряжистым мужиком, казавшимся ещё шире в плечах из-за шубы с воротом из собачьих хвостов. Лихарь понурил белобрысую голову, пряча полный ревности взгляд. Айге отломила кусочек лепёшки, обмакнула в подливу.

— И надо было мне тащиться в этакую даль, — шутливо вздохнула она. — Кому нужны скромные умения любодейки, когда у тебя встают на крыло подобные удальцы!

Ветер улыбнулся в ответ:

— Не принижай себя, девичья наставница. Кости могли лечь инако…

Веселье в кружале шло своим чередом. Витязи цепляли за подолы служанок, хвалили пиво, без скупости подливали Серьге: не журись, мол, день дню розь, выпадет и тебе счастье. Он кивал, только взгляд был неживой.

Черева у дружинных вмещали очень немало. Обильная выпивка всё равно отзывала наружу то одного, то другого. Мятая Рожа было задремал у стола, но давняя привычка не попустила осрамиться. Воин протёр глаза, вынул из-под щеки ставший драгоценным кошель и на вполне твёрдых ногах пошёл за дверь отцедить. Миновал в сенях отроков, занятых торгом, кивнул знакомым коробейникам из Шегардая и Сегды…

Наружная дверь отворилась с мучительным визгом, в лицо сразу ринулись даже не хлопья — сущее крушьё, точно с лопаты. Мятая Рожа не пошёл далеко от крыльца. Повернулся к летящей пáди спиной, распустил гашник, блаженно вздохнул… Он даже не отметил прикосновения к волосам чего-то чуть более твёрдого, чем упавший с ветви комок. Ну проросла в том комке остренькая ледышка, и что?..

Ялмакович открыл глаза, кажется, всего через мгновение. Стоя на коленях в снегу, тотчас бросил руку за пазуху, проверить, цел ли кошель. Кошель был на месте. Только… только не ощущались сквозь мягкую замшу самогранные ягодки под зубчатыми листками, которые ему уже понравилось холить…

Другой витязь, в свой черёд изгнанный пивом из тепла повалуши, едва не наступил на Мятую Рожу. До неузнаваемости облепленный снегом, тот шарил в сугробе, пытался что-то найти. Боевые побратимы долго рылись вместе, споря, достоило ли во избежание насмешек умолчать о пропаже — либо, наоборот, позвать остальных и раскопать всё до земли.

Серьга волокся заметённой, малохожей тропой, плохо понимая куда. В глазах покачивался невеликий, но тяжёленький ларчик. Доброго старинного дела, из цельной, красивейшей, точно изнутри озарённой сувели… ларчик, ключ от которого посейчас висел у него, Серьги, кругом шеи, гнул в три погиба… Из метельных струй смотрели детские лица. Братец Эрелис и сестрица Эльбиз часто открывали ларец, выкладывали узорочье. Цепочки финифтевых незабудок — на кружевной платок матери. Серебряный венец, перстни с резными печатями — на кольчугу отца.

Он знал, как всё будет. Ужас и непонимание в голосах:

«Дядюшка Серьга… веточку не найти…»

И он пойдёт на поклёп, а что делать, ведь Космохвост за утрату их пальцем не тронет, ему же — голову с плеч.

«А вы, дитятки, верно ли помните, как всё назад складывали?»

И — две горестно сникшие, без вины повинные головёнки…

И — раскалённой спицей насквозь — взгляд жуткого рынды…

И — нельзя больше жить, настолько нельзя, что глаза уже высмотрели над тропой сук покрепче, а руки вперёд ясной мысли взялись распутывать поясок. Длинный, с браным обережным узором, вытканный на бёрде старательными пальчиками, все бы по одному перецеловать: «Носи на доброе здоровье, дядька Серьга…»

— Постой, друже! Умаялся я тебя настигать.

Злосчастный слуга не сразу и понял, что голос прозвучал въяве и что обращаются вправду к нему. Вздрогнул, обернулся, только когда ворот сжали крепкие пальцы.

Незнакомец годился ему в сыновья. Серые смешливые глаза, в бровях застряли снежные клочья, на ногах потрёпанные снегоступы… Серьга успел решить, что нарвался на лиходея, успел жгуче испугаться, а потом обрадоваться смерти, только подивившись: да много ли у него, спустившего хозяйское достояние, надеются отобрать? — но против всякого ожидания человек вложил ему в ладонь маленькое и твёрдое и замкнул руку, приговорив:

— Утрись, не о чем плакать.

Серьга стоял столбом, пытаясь поверить робкому голосу осязания. И таки не поверил. Мало ли что причудится сквозь овчинную рукавицу. Послушно утёрся. Бережно расправил ладонь… Света, гаснувшего за неизмеримыми сугробами туч, оказалось довольно. Серьга упал на колени, роняя с головы столбунок:

— Милостивец… отец родной…

Всё качалось и плыло. Возвращаться с исподнего света оказалось едва ли не тяжелее последнего безвозвратного шага.

— Встань, друг мой, — сказал Ветер. Нагнулся, без большой надсады поставил Серьгу на ноги. — Мне будет довольно, если ты вернёшь булавку на место и никогда больше не подойдёшь к игрокам, искушающим Правосудную. Служи верно Эрелису и Эльбиз, а я рядом буду… — Он выпустил Серьгу и улыбнулся так, словно вечный век его знал. Собрался уже уходить, но вспомнил, подмигнул: — Да, смотри только, Космохвосту молчи… Он добрый малый, Космохвост, одного жаль, недалёкий. Да что с рынды взять! Никому не верит, не может в толк взять, кто истинные друзья.

Серьга опустил взгляд всего на мгновение — убедиться, что рябиновая гроздь вправду переливается в ладони. Когда он снова поднял глаза, рядом никого не было. Лишь деревья размахивали обломанными ветвями, стеная и жалуясь, точно скопище душ, заблудившихся в междумирье.

Доля первая

Через реку

— Стой, ребятки!

Первым хозяйскому оклику внял пёс. Уселся, задышал, вывалив из пасти язык. Обвис верёвочный потяг, гружёные санки накатили ещё пядь и замерли, не достигнув откинутого хвоста. Потом остановились мальчишки.

— Что, áтя? — спросил старший.

Жог смотрел на сыновей, переводя дух. Он торил путь, ломал снегоступами наст. От шерстяной верхней рубахи шёл пар, тёплый кожух вовсе ехал на санках.

Мальчишки, румяные от ходьбы, одинаково опирались на кайки.

— Оглянитесь, — велел отец.

Они стояли на самой середине реки. Позади, за оплывшими нагромождениями торосов, под серым куполом неба высился матёрый северный берег. Отвесные, обросшие ледяными бородами кручи, тянущиеся на множество вёрст. Рослый лес наверху выглядел седоватой щетинкой.

Жог коснулся пальцами снега, кланяясь далёким утёсам:

— Прости, батюшка Коновой Вен.

— Не поминай лихом, — отозвались дети.

Жог невольно улыбнулся, глядя на два лохматых затылка, темноволосый и золотой. Добрые сыновья. Не стыд людям показать.

Когда двинулись дальше, младший догнал отца:

— Атя, дай буду тропить?

Ему было десять лет, он помнил солнце и считал себя взрослым. Он совсем недавно подарил печному огню прядь волос, заплёл косы и привесил к поясу нож, а это обязывало.

Жог кивнул:

— Давай, Свéтел.

Сын обошёл его, захрустел снегоступами, начал крушить льдистую корку. Жог чмокнул губами, поднимая улёгшегося пса. Зы́ка послушно вскочил, на потяге звякнули колокольцы. Старший сын, Сквáра, лукаво щурил глаза, поглядывая в спину братишке. Не иначе прикидывал, надолго ли того хватит.

Здесь, кажется, было самое морозное место на перегоне между двумя зеленцáми. Тело начало остывать. Жог повёл плечами, рукавицей сбил окидь с рубашки, взял из саночек кожух.

Тропить было нелегко. Светел сгоряча положил себе дойти до левого берега, но уже через полверсты засопел, тяжело отдуваясь. Взрослый мужской почёт требовал немаленькой платы.

Ещё через несколько сотен саженей показалось впору просить смены, но Светел всё продолжал тащить пуды, повисшие на ногах. А каждую подними, да не зацепив носком ледяной край. Переставь, навались — и наракуй опять у колена… Светел чуть не плакал, упрямо отказываясь сдаваться. Мимо прохрустел лыжами Сквара:

— Пусти погреться, брати́ще.

И пошёл колоть лапками ледяной череп. Любо-дорого посмотреть, как ставил ноги. Светел завистливо вздохнул, сваливаясь назад. Это ж Сквара. Его на лыжах уморить мог только отец, и то с натугой.

Жог посмотрел, как проворно мелькают заплатки на кожаных штанах старшего сына. Ближе к зеленцу надо будет парню напомнить, чтобы натянул новые. А то ввалится во двор каков есть, сраму не оберёшься.

Обрывы Конового Вена помалу отодвигались, истаивали, пропадали в тумане. Трое походников рассчитывали вновь поклониться им дней через пять-семь.

Левый берег Светы́ни был низменным. За невысокой грядой лежали топи, торфяники и заболоченные озёра. Прежде здесь были шумные птичьи угодья. То кликуны присядут на отдых, то утки птенцов выведут. Дальше начинались отлогие холмы, поросшие лесом, но во время Беды лес сгорел, подожжённый упавшим сверху огнём. Теперь до самого окоёма простирался бедовник. Зимой, в крепкий мороз, по снежной пустоши славно бежалось бы на больших лыжах. Сейчас стояла середина лета, самые долгие дни.

— Атя, а дядька Подстёга приедет? — спросил Светел, когда остановились передохнуть и отец начал стружить рыбу. — С тёткой Дузьей и… ну…

Он досадливо притопнул обутой в лапку ногой. Имя сверстника, виденного полтора года назад, ускочило из памяти.

— Озноби́шей, — подсказал Сквара.

— Я помнил!

— Приедут, — кивнул Жог. — Захотят же узнать, как там И́вень.

Светел спросил:

— Вдруг Ивень сам с котлярами пожалует? Свидеться?

— А позволят? — пробормотал Сквара. — Им там, люди сказывают, велят родню позабыть…

«Мало ли что велят!» — хотел возразить Светел, но такие слова с набитым ртом не говорят. Он принялся торопливо жевать. Зубы тотчас заломило от холода. Вот что получается, когда жадничаешь и неправильно ешь.

— Ты за восемь лет позабыл бы? — спросил Жог.

Сквара помолчал, негромко ответил:

— Ни за что.

«А Лыкасик? — подумал Светел. — Забудет своих?..»

Отец покачал головой:

— Люди разное бают о том, что с уведёнными становится. Может, и не врут, что они мать родную потом идут убивать.

Светел наконец проглотил рыбу, но хвалиться памятью стало вроде незачем. Он нахмурился, сказал другое:

— Праведные цари не посылали матерей губить.

Жог тоже свёл брови, но по другой причине.

— Ты вот что, — строго напомнил он младшему. — Как придём, смотри, поменьше болтай. И в мыльню с чужими не соблазняйся!

Светел опустил голову, уронил золотые вихры на глаза:

— Не соблазнюсь, атя.

На самом деле за время дороги отец успел повторить наставление семьдесят семь раз. Всё знал младшего бессмысленным дитятком, неспособным усвоить сказанное однажды.

— А ты присмотри, — велел Жог старшему.

— Присмотрю, атя, — пообещал Сквара и взъерошил голову брату.

Сам он выглядел настолько близким подобием отца, насколько вообще это возможно. Только пока не вытянулся в рост и не нажил надо лбом серебряных прядей. Ничего: зато видно, каков станет красавец. Если доживёт, подобно Жогу Пеньку, до тридцати восьми лет.

— Не всех в воинское обучение берут, — сказал он больше затем, чтобы подбодрить младшего брата. — Да что впусте гадать. Вот придём, сами увидим.

Светел долго молчал, потом перестал хмуриться, спросил:

— А как думаешь, тётка Дузья пряничков напекла?..

У всякой матери болит сердце о детях. Даже если сама она уплывает в печальное белое небытие.

Когда случилась Беда, тяжко раненная Мать Земля напрягла последние силы — и населённая твердь растворилась множеством живородных ключей. Эти кипуны и теперь били сквозь погребальные пелены снега, источая вар, согретый сердцем глубин. Ключища, особенно крупные, собирали кругом себя всякую жизнь, звериную и людскую. В первый год после Беды целые деревни переползали ближе к теплу. Люди разбирали вековые избы, бревно за бревном везли на новое место. Теперь жизнь вошла в русло, худо-бедно наладилась.

То, что в Левобережье опять наехали котляры, иные толковали как верный знак возвращения спокойных, мирных времён. Кому был черёд собирать в дальний путь сына, гордились, устраивали веселье. Гнездари созывали в гости родню, ближнюю и не очень. Приглашали друзей. Даже дикомытов с правого берега.

Походники собирались заночевать в небольшом, удачно расположенном зеленце меж холмов. Родники здесь были несильные, жилую весь с банями и зелёными прудами вытянуть не могли. А вот хорошая зимовьюшка в распадке стояла. Как раз до утра переждать странствующему человеку. С печкой и запасом дров, который совестливый гость обязательно возобновит перед тем, как на прощание поклониться порогу.

Уже падали сумерки, иначе над чащей виднелись бы завитки пара. Лес, уцелевший со времени Беды, начинался двумя большими ёлками. Они стояли рядом, трогая одна другую ветвями. Не поймёшь, из одного корня растут или из разных: место, где ствол проницал землю, таилось под пятью аршинами снега.

— Смотри! — сказал Сквара младшему брату. — Как есть мы с тобой!

Жог улыбнулся. Идти до зимовья оставалось не более полутора вёрст.

Светел обернулся к отцу:

— А вдруг дядька Дéждик вперёд нас прошёл?..

Ответил Сквара, чья очередь была прокладывать путь:

— Может, как раз встретимся, — сказал он, поглядывая на лес.

Свет быстро уходил с неба, но путники вступили в длинный ложок, и Сквара высмотрел под деревьями чужую ступень. Светел вымотался уже до того, что думал только о лежаке под кровом избушки, но при этих словах у него разом прибыло сил. Он живо догнал старшего брата, потом даже выскочил вперёд прямо по целине. Склонился над следами, с торжеством выпрямился:

— Подстёгины лапки! И тёткины, и…

— Ознобишины, — ехидно встрял Сквара.

Светел гневно повторил:

— И Ознобишины!

Однако держать сердце на брата долго не мог. Оба расхохотались.

Может, где-то витали лыжные делатели получше Жога Пенька, но здесь про них не слыхали. Люди снаряжались издалека, чтобы купить у него быстрые лыжи для торных дорог или охотничьи лапки. Сыновья уже помогали Пеньку плести снегоступы, а следы узнавали едва не лучше отца.

Потом Сквара потянул носом воздух, удивился:

— Ступень утренняя, а дымом не пахнет.

— Может, сразу дальше пустились? — предположил Светел. — Там всего ничего…

— Может, и пустились, — сказал Жог. — Вы вот что, оба, тишкните.

Зыка в упряжке вдруг заворчал, насторожил уши. Жог остановился, глядя вперёд. Потом нагнулся к саням, вытащил свой лук и надел тетиву. Повесил на правое бедро тул, открыл берестяную крышку. Сумерки сделали цветные перья одинаково серыми, но Жог и ощупью знал, где какая стрела.

Он отстегнул потяг и поставил сыновей тащить санки, а сам взял Зыку, вышел вперёд.

Левобережье — это не своя чаща. Дома по окликам птиц, по дальнему вою можно определить, где в лесу человек. И даже иногда — кто таков. Здесь всё не то, всё не так. Здесь никакая предосторожность не помешает.

У последней горки перед зимовьем ворчание кобеля перешло в глухой рык, злой и угрюмый. Жог потянулся за стрелой, но убрал руку. Врагов впереди не было. Только чувство беды, осязаемо плотное, как запах. Походники молча, скорым шагом одолели последний подъём.

Тёплые ключи журчали и булькали, вызванивая свою мирную песенку. Над кипуном, одевая инеем сосны, вихрился густой пар. Больше ничего мирного на поляне не было. Между родниками и приоткрытой дверью зимовья чистый снег обтаял и потемнел. Посреди лужи, раскинув руки и ноги, белело наготой женское тело.

Сверху к нему бесстыдно и властно приникло тело мужчины.

Деждик Подстёга и его жена Дузья.

Остолбеневший Жог узнал старинных друзей и успел дико подумать, с чего это они взялись «играть» не у печки, а в холодном снегу. Ему понадобилось мгновение, чтобы понять: супруги не двигаются.

— Тётя Дузья… — заикаясь, выговорил Светел.

Все трое живо скатились с горки. Ещё на что-то надеясь, побежали к Подстёгам. Надеяться оказалось поздно. Тела уже остывали. Кто-то, очень лихо управлявшийся с самострелом, всадил меткий болт Деждику под лопатку. Потом добил ударом копья, точно лося на охоте. Женщине досталось в сердце ножом. С обоих спороли одежду и бросили в снег, как на брачное ложе.

Вот и все пряники…

Между прочим, санки с подарками, почти такие же, как у Пеньков, стояли под стеной избушки совершенно нетронутые. Кто-то глумливо помочился на них, а полсть даже не взрезал. Этот кто-то пришёл не разбой творить — убивать и желал всем послать про то весть. Один упряжной пёс лежал у полозьев, второй, похоже, вскинулся на врагов. Самострельный болт отбросил его, пригвоздил к брёвнам. Там он и висел, распахнув пасть в оскале последней ярости.

— Ознобиша!.. — позвал Сквара вполкрика.

Он помнил: младший сын Подстёги нрава был не отчаянного. А ну влез с перепугу на ёлку да так там и мёрзнет, не смея спуститься?..

Никто не откликнулся.

Ознобиши не оказалось ни в избушке под лежаком, ни на крыше, ни где-нибудь за наледями.

Жог высек огня. Не для костра, не для печки — какая тут печка! Растеплил свечу, забранную стёклышком походного светильничка. Сквара, лучший следопыт, низко пригнулся к земле.

Пенёк первым придумал ковать лапки ледоходными шипами, чтобы на косогорах, до блеска выглаженных ветром, не скользила нога. Он же взялся устраивать в плетёнке отверстие под носком валенка, чтобы свободнее качалась ступня. На снегоступах убийц не было ни шипов, ни отверстий. Четверо явились издалека.

Один вершил расправу, второй наблюдал, стоя у окраинных сосен. Может, держал самострел наготове, но тетиву не спускал. Двое других ещё прежде убития свели прочь Ознобишу. Малец уходил оглядываясь, правда, бежать не пытался и подавно в драку не лез. Сделав дело, первые двое тоже ушли.

Тут вспомнишь, чем бабка в детстве стращала. Левый берег левый и есть, чего здесь доброго ждать!

Жог с сыновьями долбили мёрзлый снег складными лопатками, взятыми из саней. Светел трясся и кусал губы, но не хныкал. Семь лет назад он уже видел смерть. Очень близкую. Очень страшную. Такую, что не сразу выдумаешь страшней.

Дно ледяной ямы застелили одеждой, собранной на поляне.

На полсти, взятой в избушке, перетащили Деждика.

Уложили рядом жену.

Скутали той же полстью беззащитную наготу.

Пепельные женские косы в узорных лентах замужества, растрёпанные, набрякшие кровью… Лицо мужчины, казавшееся сосредоточенным и спокойным…

Потом долго носили из ключища мокрые камни, выворачивая какие потяжелей.

Может, доберутся горностаи и вездесущие мыши. Но не росомахи с волками. А медведей здесь давно никто не видал. Это временная могила. Вот кончится праздник, уедет с котлярами Лыкасик, тогда и можно будет сложить Подстёгам честный погребальный костёр…

Сквара что-то бормотал насчёт того, чтобы пройти по следам и выручить Ознобишу, но сам понимал: пустошное мелет. Похитчики были воинами, наторевшими убивать. Куда против них лыжному делателю с двоими мальчишками. Только самим сгинуть, чтобы Подстёгам не скучно было одним на Звёздном Мосту.

Кончив тягостный труд, походники уже не чуяли ни рук, ни ног. А ничего не поделаешь, пришлось вновь завязывать путца и уходить. Не здесь же ночевать, у осквернённых смертью ключей.

Сквара повёл младшего к санкам:

— Садись, я толкать буду.

Светел в ответ то ли заскулил, то ли зарычал. Отпихнул брата, пошёл сам. Жог молча тропил.

Они-то радовались готовому следу, они-то ждали встречи, тёплого ночлега и разговоров, а утром — весёлого, с прибаутками, совсем не тяжёлого последнего перехода…

Ведать бы заранее, как всё обернётся.

А и ведали бы, что толку?..

Жог беспощадно гнал ещё не меньше трёх вёрст. Сквара временами сменял отца. Светел тоже пытался, но не выстаивал долго.

Наконец Пенёк воткнул посох в снег.

Взялся было за рыбу, но оставил. Ни у кого горло не принимало.

Сквара молча покормил пса. Наконец улеглись.

Повозились в просторных кожухах, утянули руки из меховых рукавов. Заправили внутрь мягкие куколи: и ворот замкнут, и подушка готова. Так и свернулись на снегу возле саней, словно в спальных мешках.

Всё как в прежние ночи, да немного не так. Мальчишки сразу заснули, Жог остался стеречь.

И не только затем, чтобы никто не проспал погибельного онемения.

У Рыжика была мягкая-мягкая шёрстка: щенячий пух, ещё не проросший жёсткой щетиной. И несоразмерные, неуклюжие крылья с нежными перепонками. Малыш кувыркался в тёплом песке, ёрзал вверх пузом. Аодх всё боялся, не повредил бы хрупкие крылья. Друзья только учились внятно беседовать, но мальчик ощущал весёлое удивление щенка. Ты же, мол, не боишься пальцы сломать, когда за ухом чешешь?..

Взрослые сука и кобель кружили высоко в небе: что-то вдалеке привлекло их внимание. Синими-синими были глубокие небеса в россыпи стоячих кучевых облаков…

Смотреть бы в них и смотреть, пока возможность была.

Солнце вдруг померкло. Гранитные скалы за лукоморьем из красных сделались чёрными. Издали, стелясь по земле, ударили чудовищные лучи багрового, огнистого света. Сполохи, застревавшие на зубцах крепостных башен, испускала великая туча, внезапно вставшая у небоската. С берега моря она казалась мелко-бугристой, как туго завитое руно, но некоторым образом даже издали ощущалась неимоверная сила, ворочавшаяся внутри. У тучи не было макушки. Она уходила куда-то в небо — сквозь небо — на непредставимую высоту, прямо туда, где по ночам горят звёзды. Дымный, чуть выгнутый хвост истаивал вдали не оттого, что рассеивался, просто в те горние сферы глаз человеческий уже проникнуть не мог. Низ тучи понемногу начинал оплывать… Растекаться на стороны, заполнять окоём, набухать кровавым свечением… Медленно-медленно валиться прямо на город…

Пасть матери сомкнулась на загривке щенка. Кобель схватил за рубашку маленького Аодха. Громадные крылья с неистовой яростью гребли под себя воздух. Симураны пытались разминуться со смертью, стремительно мчавшейся на Фойрег.

Они были уже высоко, так высоко, что недоставало воздуха ни для дыхания, ни на опору крыльям, когда палящая туча насела на город. Она клубилась и текла по земле, столь плотная, что куски холмов плыли и кувыркались в ней, точно поплавки в бурной реке. Огненное дыхание испепеляло всё сущее. И лес на корню, и брёвна стен, и живую плоть. Попадавшееся на пути даже не вспыхивало — испарялось бесследно, лёгкими хлопьями, подлетевшими к кузнечному горну…

Туча прокатилась над Фойрегом, и Фойрег перестал быть. Остались завалы мёртвого пепла, насухо выкипевшая гавань да кое-где каменные, точно облизанные, багрово светившиеся подклеты домов. Небо над останками города дрожало от непредставимого жара. Жар достиг высоты, где уходили прочь два симурана, и опалил им шерсть, но симураны продолжали лететь…

Кобель в последний миг успел прикрыть собой подругу и обоих детей. Полуослепший от незримого пламени, уже понимая, что гибнет, он не сдавался. Несколькими бешеными взмахами сумел нагнать суку и опустить трёхлетнего Аодха ей на спину. Тот сразу вцепился, вжался всем телом в опалённую гриву. Подтянул к себе Рыжика, вынутого из материнских зубов… Какое-то время кобель ещё держался внизу, принимая на себя волну за волной смертельного жара. Потом перепонки на его крыльях пошли кровавыми волдырями и почернели. Он стал проваливаться вниз, вниз, вниз, в раскалённое небытие. А ещё через несколько невыносимых мгновений израненную суку подхватил и спас могучий поток ледяного сивера, пытавшегося противостоять вселенской Беде…

Светел ощутил падение в жуткую бездну и проснулся, дрыгнув ногами.

Ночная темень уже синела, понемногу рассеиваясь. Сквара сидел на санях и щипал себя, чтобы не падала на грудь голова. Рядом, вытянувшись в снегу, спал отец.

Его третий отец после спасителя-симурана и седого величественного человека, носившего в волосах каменную звезду.

Светел широко раскрыл глаза, стал смотреть на Жога и Сквару. Так, словно у него ещё и этих прямо сейчас хотели отнять.

«Надо было небом любоваться, пока оно не исчезло. И Ознобиша, родителей обнимая, небось знать не знал, что больше не доведётся. А я о чём думал, когда атя сказал кланяться Вену?.. Вот возьмут налетят… с самострелами… тоже за тридевять земель в неволю сведут… буду вспоминать, как последний раз оглянулся. Как на маму серчал, что за валами при всех, точно маленького, гладила по головке…»

Со вчерашних казней жаловалось всё тело, но сон рассеялся без следа. Сквара заметил взгляд младшего, подобрался к нему, обогнув санки. Спросил шёпотом:

— Опять приснилось, братище?

Светел со всхлипом втянул воздух.

— Я не попрощался… — кое-как выговорил он. — Перед Бедой…

И потянул носом, отчаянно стиснув зубы.

Сквара обнял его. Он был на два года старше. Светелу временами казалось, что вдвое.

— Никто тогда не успел.

Светел не выдержал, вцепился в него, ткнулся лбом в грудь. Он очень хотел рассказать Скваре, что хуже смерти боится потерять его, атю и маму. И ещё, что станет лекарем и будет всех лечить, чтобы подольше не умирали. Много чего хотел сказать, только слова наружу не шли.

Сквара легонько встряхнул его, нагнулся к уху:

— Брат за брата, встань с колен…

— И не надо каменных стен, — проглотив горячий комок, так же тихо шепнул в ответ Светел.

Это были их особенные, заветные слова, оклик и отклик, зов и отзыв. Светел как-то сразу понял, что всё будет хорошо.

Сквара стащил с левой руки варежку:

— На вот, лекарь, попользуй.

Светел схватил его руку своими двумя и некоторое время гладил и грел. На указательном пальце не гнулся последний сустав. Сквара не шутя уверял: без «братища» весь перст так и отсох бы. Светел подозревал про себя, что мать была права и лекарь из него никудышный, ведь сгиб так и не заработал.

Поднявшись, Опёнки стали потихоньку начинать день. Сквара тонким лезвием снял кожу с мёрзлого шокурового бока, поставил рыбину головой на чистую доску и ловко взялся стружить. Подошёл Зыка, уселся в сторонке. Стал глядеть несытыми глазами, до того умильно облизываясь, что, конечно, получил кусочек на пробу. Светел тщательно размял зелёный ком горлодёра. Чеснок на Коновом Вене давно уже не вызревал, но мать и бабушка умели так квасить мох с водорослями из тёплых прудов, что люди узнавали истовый чесночный запах и вкус. Даже хвори зелёный чеснок отгонял настолько же люто.

Всё приготовив, разбудили Жога.

— Ешь, атя, — сказал Сквара.

Придвинул отцу горку самых жирных и лакомых стружек: с горба и пупка. Они не просто вкусны. Они дают силу тому, кто себя трудит больше других.

Пенёк хмыкнул в бороду. Однако угощение взял.

Рыбью шкурку и кости с кишками оставили на снегу, зверям здешнего Лешего.

Надели на пса шлейку-алык, так и не высушенную в зимовье. Пристегнули потяг, двинулись дальше.

Ледяной череп, прихваченный ночным морозом, был сущие кары. Светел сразу вышел тропить. Ему тоже досталось немного шокурового жира, добрый вкус ещё держался во рту. Мать перед походом всё шпыняла Сквару, наказывала, чтобы в дороге младшенького не обидел: вот, мол, ужо я тебе!.. Сквара улыбался, молчал…

Аодх тогда ещё дичился в новой семье. Он совсем не знал языка и трудно привыкал к чужому имени: Светел. Так хвалили его Пеньки, не надеявшиеся правильно выговорить андархское рекло мальчишки. Золотоголовый, золотоглазый приёмыш таился в углу, обхватив руками коленки. Вздрагивал от громкого голоса. Живмя жил в избе, не шёл даже во двор. Всё боялся, вдруг небо снова падать начнёт.

Сквара показывал ему игрушечный лук, но он ёжился и прятал лицо.

Когда все разошлись, Аодх начал оглядываться. Почти сразу приметил под сыпухой, возле самой божницы, одну из немногих покупных вещей в избе, выставленную на погляд. Красивую голубую чашу с тонкими стенками, сквозистыми на просвет.

Дома было много таких чаш… И не только таких…

Захотелось прикоснуться, погладить. Попросить чуда о возвращении неворотимого… Мальчик влез на лавку, как мог вытянул руку, поднимаясь на цыпочки. Достал наконец… Движение вышло неуклюжим. Посудина закачалась. Словно бы потопталась на полице — и обманчиво медленно опрокинулась вниз. Аодх не успел её подхватить.

Чаши фойрегского дела не зря славились прочностью. Она, может, и уцелела бы, угодив на берестяной пол, на толстые половики. Но конечно, должно было случиться как есть худшее. Чаша попала на твёрдый край лавки и с коротким звоном распалась на две почти равные доли.

Аодх смотрел на них, придавленный немым ужасом. Вот всё и пропало. Сгинуло насовсем. Расточилось…

В это время из сеней в дверь сунулся родительский сын, Сквара. Аодх немного побаивался его, такого сильного, уверенного и… диковатого, что ли, если с былыми сверстниками равнять. Сквара увидел, что произошло. Быстро глянул на приёмыша, взял обломок чаши. Выскочил вон.

Почти тотчас снаружи донёсся сердитый крик матери.

Сейчас войдёт, схватит винного и…

Аодх, приученный, что справедливой кары не бегают, зачем-то поднял другую половинку чаши, бросился через порог.

Мать, красная от досады и гнева, голосила на весь двор, таская за ухо Сквару. Тот кривился, прыгал с ноги на ногу, но вырываться не смел.

Аодх невнятно вскрикнул, побежал к ним. Он заливался слезами, показывал осколок и тыкал себя пальцами в грудь. Вот, вот я, казните!

Мать обернулась. Тут же всё поняла. Выпустила намятое ухо, обняла сразу обоих и тоежь расплакалась.

Отец выглядывал из ремесленной, держа в руках заготовку для снегоступа. Дедушка закрывал утиный хлевок…

Поздно вечером, когда все улеглись и затихли, Аодх пригрелся под боком у старшего брата. И впервые за долгое время уснул спокойно и крепко.

Он ещё не умел понять: как того ни желай, минувшее не вернётся. Клади новое начало на пепелище былого — вот единственный путь.

Чашу отец склеил яичным белком. Она и теперь отсвечивала голубыми боками, красуясь рядом с божницей. Пеньки в шутку называли её братиной…

В гостях

Зеленец, куда вёз подарки Пенёк, назывался просто и хорошо: Житая Росточь. Сразу видишь сильное ключище, занятое богатой, крепкой семьёй. Там, где тёплое дыхание вара давало бой многолетней зиме, туман клубился стеной. Сероватые клубы неспешно ползли вверх, утекая в низкие облака.

— Светелко, — окликнул Жог.

Он даже остановился. Светел подбежал, с готовностью кивнул:

— Не пойду в мыльню с ними, атя.

— И ты, Скварко, — продолжал отец. — Воробьи машисто живут, лакомо, не нам верста. Могут ласково принять, но и загордовать могут…

— Звигуры, — пробормотал старший, выговорив прозвище хозяев так, как предпочитали они сами, на андархский лад.

— Вот именно, — кивнул Жог. — На вас моя надея, ребятки.

Светел повернулся идти, но всё-таки буркнул:

— Что же в гости звать, чтобы смеяться потом.

Жог несильно шлёпнул его концом кайка пониже спины:

— А ты, как придём, покрепче молчи. Особенно когда котляры наедут. И леворучье своё, смотри, не очень оказывай.

Глаза у Светела стали круглые.

— Не то заберут?..

Сквара нахмурился:

— Мы им так заберём…

Брови у него были длинные и прямые, гладкие у висков и пушистые к переносью. Оттого хмурился он грозно, по-взрослому. Светел привычно и крепко надеялся на заступу старшего брата, но в этот раз вдруг подумалось: «Ознобише, поди, тоже так сказывали…»

Пенёк твёрдо приговорил:

— Горшок котлу не товарищ! Мы никогда царям обязаны не были, а нынешним царевичам и подавно. Ни мехами, ни кровью. И сирот, чтобы котлярам с рук сбывать, у нас не ведётся, не наш это обычай. Просто… Тебя нам вверили, чтобы на Коновом Вене возрос. Вот велик поднимешься, сам за себя и решишь. А до тех пор зачем людям языками болтать?

Светел кивнул с облегчением. Отец был, по обыкновению, прав.

— Хорошо, атя.

Жог, спохватившись, окликнул:

— Скварко! Штаны новые вздень!

Когда-то давно, когда ещё светило солнце, Берёга Звигур приехал в правобережье на большой торг. Привёз жену Обороху и младшего на ту пору сынка. Они уже знали, что судьба Лыкасику — котёл, царская чадь. Мать баловала его, как умела. И допестовалась беды: дитятко подавилось тестяным шариком, варенным в меду. Женщина растерялась, начала уже выть… Суровая Ергá Корениха, Скварина бабушка, перехватила у неё малыша. Да так ловко тряхнула, что шарик выкатился наземь.

После оказалось, что Воробей доводился кровником Деждику, давнему другу Пенька.

С тех пор левобережная семья водилась с правобережной. Съезжались, правда, хорошо если раз в год, если у кого-то опять ладили торг.

Походников заметили издалека. В тыне распахнулись ворота, Берёга Воробей сам вышел навстречу.

— Здорово в избу, — как подобало, приветствовал его Пенёк.

— Поди пожалуй! — ответил Берёга.

Они обнялись.

Тёплый воздух целовал щёки. В кожухах понемногу делалось жарко. Братья Опёнки смирно стояли у саночек. Утишали Зыку, чуявшего других кобелей. Зыка, сердитый не только в труде, нёс хвост копьём. У себя расправу держал — и здесь утвердится, если задирать станут.

Народу во дворе было полным-полно. Из-за спин хозяев и гостей любопытно выглядывали чернавки.

Глаза разбегались от обилия чужих лиц, но Лыкаша Светел высмотрел и узнал сразу. Тот, ровесник Скваре, выглядел крепким, гладким, холёным. Не диво. Сколько помнил Светел, Обороха всё вздыхала, глядя на сына, всё подкладывала ему кусочки послаще. В чужой, мол, сторонушке кто же сироте поднесёт?.. Небось совсем окормышем стал бы, но в котёл таких не берут.

Хозяйка тоже выбежала во двор. Упыхавшаяся, с набрякшими веками. Звигурова земля была добрая, кругом дома ни снега, ни грязи, бросай валенки, радуйся босиком. Так ведь нет. С голыми пятками шастали одни чернавки. Хозяйка, понятно, первая выхвалялась достатком. Даже у хлóпота стояла в красных сапожках.

— Будь здорова, как вода, тётенька Обороха, — вежливо поклонились Сквара и Светел. — Будь богата, как земля, плодовита, как свинья!

Она что-то ответила, махнула рукой.

Светел толкнул локтем брата:

— Мукá! Настоящая…

По вышитому запонцу тётки Оборохи в самом деле рассыпалась многоценная привозная мука. Ничего не жаль ради прощального почестного пира! Будут небось на столе правские блины с пирогами, а повезёт — и горячие белые калачи…

Светел проглотил слюну. Дома размалывали клубни болотника, высушенные в печи, а настоящей муки давным-давно не видали.

Мать посунула Воробыша вперёд: иди поздоровайся.

— А Подстёги разве не с вами? — спросил он, толком не отведя черёд расспросам о житье-бытье на Коновом Вене, о малой тётке Жиге-Равдуше и великой тётушке Коренихе.

— Они… — ляпнул было Светел, но вовремя прикусил язык.

— Про них атя скажет, — выручил Сквара.

Отец от самого зимовья наказывал им, чтоб не смели портить Звигурам праздник. Хорошо, Лыкасик ничего не заметил. Кажется, мысли у него скакали белками по дереву. Не успевали ни на чём скучиться. Ещё бы! Котляров ждали всего через день.

— Жалко, — сказал он. — Вот бы пряничков привезли.

Светелу было ещё жальче. Он успел намечтать себе совсем другую встречу с Воробышем. Тот с минувшего лета как перемытился. Светел, по обыкновению, примерил увиденное на себя. Возьмёшься перебираться пером, если вся привычная жизнь вот-вот канет и утечёт… Уже послезавтра Лыкашке, чего доброго, даже от домашнего имени отрешиться велят. Страшно, голова вкруг!

И сани с подарками разбирали не так, как представлял Светел, затягивая перед походом шнуры. Думалось, лыжи прославленной Пеньковой работы поплывут по рукам на всеобщее любование, а тётка Обороха примется спрашивать, как поступать с чёрными камешками из плетёного коробка… Настал делу черёд, а Воробыш к саням едва подошёл. На сей раз его сунул в спину отец.

— И не красиво, да спасибо, — всё-таки обиделся Светел, но шёпотом, чтобы только брат слышал.

Рассудительный Сквара пожал плечами и ничего не сказал, хотя обижаться следовало ему. Опрятные звёзды на снегоступах для Лыкашки выплетал именно он.

Правду люди говорят: где естно, там тесно. Народу в Житую Росточь съехалось столько, что не стало места какое в избах, даже в клетях. Левобережникам хотелось приобщиться к великому делу, взглянуть на андархов, ощутить себя частичками могучей древней державы.

Берёга, вслух каясь, повёл Пеньков в просторный собачник. Надворные ухожи, предназначенные для ездовых собак, стали рядить лишь после Беды. Потому и называли отлично от былых псарен. Внутри было шумно и не очень тепло, зато просторно и чисто.

Пристегнув Зыку, отец поманил хозяина дома в сторонку, стал что-то тихо рассказывать. Звигур ахнул, всплеснул руками. Оглянулся на мальчишек.

— Во двор подите, — сказал им Жог. — Поиграйте.

Снаружи впрямь неслись задорные оклики. Передний двор был полон ребятни: шла игра в «вóрона». Хозяйский сын бегал вокруг, взмахивал руками, изображал хищника. Получалось, надо сказать, схоже. Время от времени «ворон», каркая, бросался на стайку малышни, пытался кого-нибудь сцапать. Дети с визгом шарахались, удирая под защиту «клуши» — девчушки постарше.

«Курята» обернулись на скрип двери. Лыкасик воспользовался этим и сцапал оплошного. Хватка вышла чересчур злая. Мальчонка трепыхнулся, заныл. Лыкасик его выпустил.

— Ну тебя совсем, хнюня. — И весело позвал: — Скварка! Иди, вороном будешь.

Тот проводил взглядом плачущего «курёнка»:

— Не… Вороном не хочу.

Девочка крикнула задорно, со смехом:

— Тогда клушей иди!

Сквара улыбнулся:

— Это пожалуй.

Звигур закаркал, возобновил ловлю. Светел устроился в углу двора и сразу пожалел, что не взял из саней веретено да кужёнку хорошо выбитой шерсти: на основу, когда бабка с матерью затеют ткать. От непривычной праздности было тревожно. Светел знал себя слишком взрослым, чтобы бегать с малёхами, а «вороном» или «клушей» казалось чуточку боязно. В сторонке посидеть, оно верней будет.

Лыкашу тем временем вовсе перестало спорить в игре. «Клуша» из Сквары получилась, про какую сказывают: за своих цыплят лютый зверь. На «ворона» он вроде и не очень смотрел, но тот всё никак не мог миновать его. А попытался сшибить силой — сам наелся земли.

— Не ворон, воробыш!.. — забила в ладоши девочка, спутавшая, кого собиралась подымать на зубки́.

Лыкаш озлился, отбежал, назвал Сквару диким дикомытом и ушёл со двора.

— От гнездаря слышали, — пробормотал Светел, когда тот уже скрылся.

— Мог бы и уступить, — строго сказал Жог, вышедший со Звигуром из собачника. — Его праздник.

Сквара виновато улыбнулся:

— Мог, атя. — Оглянулся на малышей. — Так эти… пискуны. Жалко…

Жог для порядка дал ему подзатыльник и следом за Берёгой поднялся на крыльцо.

— Смотри! — Светел вытянул руку.

С неба раздалось карканье.

Пробив завесу тумана, со стороны леса к усадьбе летел ворон-тоскунья. Не игорочный, взаправский. Большая птица, чёрная с синевато-зелёным отливом по низу тела, высматривала добычу у людского жилья. Блестела умными недобрыми бусинками, хрипло бранилась. А иначе, мол, накаркаю вам смерть!

Незачем вещуну летать через двор, тем паче в праздничный день! Сквара сдёрнул с пояса пращу, выхватил из кармана голыш. Снаряд лёг в кожаное донце, закружился, взмыл.

Ворон кувырнулся в воздухе, испуганный камнем, свистнувшим на расстоянии пяди. Каркнул последний раз, выправился, торопливо захлопал крыльями, уносясь обратно за тын.

Братья было заспорили, где искать голыш. Тут оказалось, что за мальчишками наблюдали не только Жог и Берёга.

— Мазила! — прозвучал насмешливый голос. — В овин с трёх шагов попадёшь?

У входа во двор стоял парень в хорошей суконной свите и таких же штанах. Незнакомец был отменно сложён и выглядел сильным. Светлые волосы убраны со лба и сколоты по-андархски, усы ровно подстрижены, челюсть выбрита. На Коновом Вене таких звали скоблёными рылами и говорили, что у них всей красы — одни скулы да усы. А у этого на левой скуле ещё и краснел недавний шрам, словно кто метил глаз ему выткнуть, да чуток оплошал.

Сквара ответил:

— Я не промазал.

— Так убеди.

Детина казался взрослым. Но не настолько, чтобы почтительно слушать, что он ни скажи. Сквара хмуро спросил:

— Сам чей будешь?

— Лихарем люди зовут, — не очень понятно отмолвило скоблёное рыло. И вдруг указало на Светела: — Сшиби у него с головы лучинку — поверю.

Сквара пожал плечами:

— Да не верь.

Взял брата за руку и ушёл с ним к Зыке в собачник. Нужно было ещё вынести оставшийся съестной припас в каменный амбар, устроенный на морозе.

— Рано пташка запела, как бы кошка не съела, — хмыкнул вслед Лихарь.

Кошка вправду выскочила под ноги, когда открыли амбарную дверь. Но никого, конечно, не съела, метнулась, удрала к дому. Светел оглянулся за ней. Бывая в гостях, он всегда высматривал кошек. Надеялся увидеть похожую на тех, которых помнил. В его первом доме велась особенная порода — царская дымка. Светел нигде больше не встречал такой шерсти. Туманно-таинственно-голубой, как предрассветная мгла над морем. Люди гордились, если им дарили котёнка…

Здешняя кошка была, конечно, вовсе иная. Простенькая серо-полосатая с белыми опрятными лапками. Светела удивило другое. Она не подошла познакомиться, сразу порскнула прочь.

— Ну его, Лихаря этого! — сказал он Скваре, когда шли обратно. — Сам мазила!

Старший брат удивился:

— Ты что, обиделся?

Глаза колют только правда с полуправдой. Полная чушь не обижает, она смешит.

Из тумана высунулась чернавка. Кошка с разбегу прыгнула ей на грудь. Девушка обняла любимицу, унесла в зеленец.

Добраться до веретён снова не удалось. Во дворе на братьев Опёнков наскочила молодая Лыкашкина тётка с лубяным коробом в руках:

— В клеть волоките!

Сквара принял короб. Светел подхватил с другого конца.

— В которую?

Женщина указала рукой и сразу исчезла.

Кажется, последние дни в эту клеть без разбора сваливали всё подряд: пусть лежит пока, там видно будет. В том числе — привезённые гостями подарки. Светел сразу рассмотрел дивные беговые лыжи. Он следил, как отец гнул их в станке, помогал обшивать камысами. Одна лыжа косо торчала из-за сундуков, вторая лежала на полу, придавленная большой кадкой, распор подевался неизвестно куда. Лапок совсем не было видно, зато плетёнка с чёрными камнями опрокинулась и раскрылась, целебные самородки высыпались на пол. Братья поставили короб. Светел присел на корточки, стал собирать знакомые камешки.

Сквара присмотрелся к очень красивой корзине, сплетённой из соснового корня.

— Матери бы такую, — сказал он. — И бабушке понравилась бы… Вернёмся, надерём?

Корень для плетения теперь добыть было проще, чем лозу. Вётлы почти не росли, зато бедовников — на каждом шагу. Другое дело, чтобы управляться с неподатливым корнем, мочь в пальцах требовалась изрядная.

— Эй! — окликнул возникший на пороге Лыкаш. — Глазы ямы, руки грабли! Не трожь, не твоё!

С другой стороны двора пристально наблюдал Лихарь.

Сквара обернулся к брату:

— Пошли.

Хозяйский сын прищурился сквозь потёмки:

— А ты там чего полные жмени набрал?..

Светел так выронил камни, словно горячих углей черпанул.

Воробыш злорадно пообещал:

— Всё батюшке расскажу!

— Беги рассказывай, — кивнул Сквара. — Других дерут, тебе сидеть мягче.

Лыкашка вдруг покраснел, сморщился… действительно убежал.

Братья вышли из клети. Лыкаш ревмя ревел на заднем крыльце, мать его утешала. Рядом, комкая рукотёр, мялась с ноги на ногу Оборохина сестра, Облуша. При виде правобережников она устремилась к ним, замахиваясь ширинкой.

Сквара, шедший впереди, не стал ни уворачиваться, ни заслоняться ладонями. Остановился и лишь прижмурил глаза, чая шлепка. Ему было не привыкать. У матери он тоже выходил всегда во всём виноват.

Наказывать Жогова сына Облуша всё-таки постыдилась.

— Идите-ткось, шатуны, поветь к празднику помогайте светлить!

Братья переглянулись. У них дома сказали бы «идите-ка». И не стали бы помыкать детьми гостей, когда свои есть. Ну ладно.

— Пошли, жадобинка моя, ты уж посиди, полежи… — проводил их больной голос хозяйки.

Опёнки бегом кинулись прочь. Хоть заходы скрести, лишь бы долой с глаз.

Вечером, когда затеяли пир, просторная поветь, где прежде хранили на зиму сено, мало не расщелилась по углам. Гости тесно расположились на новеньких, нарочно вытесанных скамьях. Чернавки сбивались с ног. Детвора, своя и приезжая, толклась во дворе. Один Лыкасик сидел среди взрослых, между матерью и отцом. Принимал почесть. Думать о нём было чуточку завидно, однако местами меняться не хотелось.

Когда наружу вытаскивали очередное блюдо с обрезками, ребячья сарынь бросалась, несыто расхватывала куски. Сквара было сунулся добыть вкусного себе и младшему брату, но вернулся смущённый. Толкаться за еду он не умел. Дома не приучили.

— Как есть дикомыты, — засмеялась чернавушка-полугодница, та, которой на грудь прыгала кошка.

— Эти взяхари, — рассудила другая, постарше. Она уже носила понёву и цветную ленту в косе. — Не дашь — просят, дашь — бросят.

Девки обидно засмеялись, скрываясь за дверью. Унесли за два конца тяжёлый поддон с озерком душистой подливы. У Светела запело в животе. То-то бы славно корки макать…

Он проглотил слюну:

— И ничего мы не бросали!

Сквара нахмурился:

— И не просили.

Кошкина хозяйка вдруг выскочила обратно. Огляделась, торопливо сунула мальчишкам долблёную деревянную мису. В мисе дымилась ячная каша. Правская, не из водорослей! И без скупости сдобренная той самой подливой!..

— Спасибо, красёнушка, — поклонились братья.

— За вкус не берусь, а горяченько да мокренько будет, — хихикнула девушка и снова исчезла.

Опёнки вытащили из поясных кошелей дорожные костяные ложки. Светел сперва забылся, взял левой. Потом спохватился, даже глазами по сторонам метнул: не видать ли где Лихаря с его тревожащим любопытством? Тот веселился среди гостей. Сквара, глядя на младшего, фыркнул и, наоборот, переложил ложку в левую руку. Такая у них водилась игра. Опёнки принялись за еду.

Старшая девушка вынесла плошку с высокой стопкой блинов. Она торопилась, но отказать себе в удовольствии оговорить дикомытов всё-таки не смогла. Сквара как раз поднял глаза, и она ему улыбнулась:

— Не ешь масляно, ослепнешь.

Сквара досадливо опустил ложку. Что за радость иным людям гордовать, обижая других? Особенно от кого ответа не ждут?

Довольная чернавка заторопилась дальше, но злой язык не довёл до добра. У самой всходни девушка споткнулась на ровном месте, вскрикнула… не удержала блинов. Упало — пропало! Шустрая ребятня, обжигаясь, мигом всё похватала.

— Здорово ты её, — похвалил Светел.

Сквара моргнул.

— Не, — сказал он. — Я так не умею. — Подумал, рассудил: — Пошли, братище, не то опять кому под руку попадём.

Была уже непроглядная ночь, когда веселье наверху помалу затихло. Вернулся отец.

Сыновья не спали, шушукались, пощипывали сытого и выгулянного Зыку.

Жог обнял мальчишек, притиснул к себе и не стал ничего говорить.

От его рубашки пахло всем тем, что таскали на блюдах чернавки, дыхание отдавало пивом.

Потом он сунул руку за пазуху и вынул калач, припасённый с застолья. Остывший, чуть-чуть помятый… но всё равно настоящий. Сразу пошёл дух, лучше которого не бывает на свете.

— Домой бы свезти… — вздохнул Сквара.

Калачи, если сразу из горнила да на мороз, ещё не такое путешествие выдержат. Но это коли угостят. А не угостят — не просить стать.

Жог разделил лакомство натрое. Животок с губой — сыновьям, ручку — Зыке. Посмотрел на жующих Опёнков и приговорил, как о решённом:

— Своих напечём, получше.

Скоморохи

На другое утро ещё на брезгу проводили мужчин, снарядившихся к Подстёгам на их стылый погост. Едва они скрылись, как рассвет обратился вспять. С северо-востока, цепляя лесные вершины, выползла непроглядная туча. Она двигалась очень медленно, обещая навсегда накрыть Житую Росточь.

Во дворе стали шептаться. Многим уже казалось — это внуки Небес вняли Оборохиному молению, пытались отогнать котляров. Ну… Совсем их, конечно, не остановишь, но хоть задержать…

Другие не верили шёпотам, потому что летом часто бывают такие ненастья. И даже вьюги хуже зимних.

Скоро над зеленцом пошёл дождь. Утоптанный двор сразу размок. Вместе с каплями сквозь купол тумана проваливались сырые липкие хлопья.

В самый разгар непогоды у тына снова поднялась суета. На торной дороге, что тянулась в южную сторону, появились большие крытые сани, запряжённые косматыми оботурами.

У Воробыша аж щёки позеленели. Не иначе котляры? Уже?!

Но это оказались не котляры.

Оболок саней, остановившихся на последнем снегу, был поваплен многими красками. Радость и удивление глазу среди серого да чёрного под вечно пепельным небосводом. На передке кутались в шубы два седых человека. Один — лысеющий середович, второй — белым-белый дединька. Из-за стёганой полсти выглядывала рыжая кудрявая девочка.

— Мы люди почестные, скоморохи проезжие, — громко объявил середович. — Будем петь, гудить, народ веселить.

— Что, сильно играть собрались? — подбоченилась Обороха, вышедшая встречать незваных гостей. — Знаем мы вас, объедов, по чужим застольям шатунов!.. — Подумала, добавила с торжеством: — А и веселье наше вчера было, опоздал ты, потешник!

Она поправляла бисерный пояс, чтобы никто не сомневался в её праве решать. Вымокшие чернавки держали над хозяйкой большую рогожу, сшитую углом. Здесь, за пределами зеленца, покрышка быстро тяжелела от снега.

На мордах оботуров таял иней, принесённый с мороза. Из ноздрей вырывались облачка пара.

Скомороший вожак, которого, надо думать, в иных местах ещё не так привечали, ответил с достоинством:

— Играть-то будем, на радость людям, а силком смотреть не заставим, никому хлопот не добавим. Кто добром отблагодарит, тому и спасибо.

— Ладно, заезжай, всё равно тебя и пестом в ступе не утолчёшь, — смилостивилась хозяйка. Но тут же строго предупредила: — Смотри мне, вздумаешь баловать, живо путь покажу.

— Мы люди почестные, — повторил скоморох. — Не ощеулы какие.

Косматые быки влегли в упряжь и, упираясь раздвоенными копытами, потащили сани сквозь туман, на голую землю.

Здесь скоморошню взяли в кольцо ребятишки и молодятник, даже взрослые, кто не ушёл в зимовье.

— Прозываюсь Кербóгой, устал немного, — сказался середович. — Это моя дочка Арéла, всюду поспела, а дедушка у нас Гуди́м, уж вы поласковей с ним.

Словно желая пояснить своё прозвище, старик вытащил длинную пилу. В его ловких руках она согнулась, задрожала, запела. К тому времени, когда оботуры остановились у тына, мелюзга уже тянула вместе с пилой всем известную песенку, девочка метала из ладони в ладонь сразу пять раскрашенных колобашек, а Кербога рассказывал мужикам новости, подхваченные в украинных городах Андархайны.

Послушать его, жить там было весело. Наместники бдели вполглаза и оглашали указы, составленные то ли попивая вино, то ли после ссоры с женой. В храмах молились о возвращении небесного света и так говорили про это, словно торгуя небесные сферы за подношения верных. Купцы то по-настоящему смело дрались сквозь дебри одичавшей страны, то стервенели, пытаясь семь шкур содрать за товары, что любому нужны. Воры знай себе плутовали, даже дубинки один у другого крали, потом — корчились под кнутом, проклиная на кровавой кобыле всё, что крадьбой накопили. Работящий народ, от толмачей до палачей, правил всяк своё ремесло, мздоимцам на зло, с ухмылкой слушал священство и придерживал кошельки.

А ждать ли порядка в стране, если праведный царь с ближним домом пропал в небесном огне, покинув державу отцов на третьестепенных царевичей, занятых грызнёй из-за венцов?

Кербоге внимали жадно, мужчины смеялись, девки повизгивали. Речи скомороха словно приоткрывали дверцу в незнакомый и яркий мир. Там стояли большие города, а в них жили невиданные здесь люди: властолюбивые вельможи, бесстрашные воины, святые жрецы…

Волей-неволей поглядывали на Воробыша. Уже завтра все разъедутся по домам, в обычную жизнь. Необыкновенного мира из рассказов Кербоги причастится только Лыкаш. Назовётся новой ложкой в котле. Получит настоящее андархское имя. Натореет в умениях, о которых даже не слышали в Левобережье. Таков котёл! Сиротки становятся полководцами, выходят в советники при державноимённых мужах. Может, всего через несколько лет и Лыкасик встанет на службу к кому-нибудь из высокостепенных людей, о ком так складно бает заезжень… И страшно, и завидки берут!

Братья Опёнки стояли поодаль, прижавшись под одной широкой рядниной. Понятно было не всё. Только то, что вечерять из своих припасов странникам навряд ли придётся. Тех, кто веселит народ складными разговорами, да к угощению не позвать?..

Несомненно, потешники были бы рады немедля затеять хоть малое представление, зарабатывая пироги и подарки. Однако непогода разошлась уже так, что начало заметать даже двор.

Лыкасик продержался у скоморошни дольше иных.

— А кочет плясать будет? — спросил он Кербогу.

Братья навострили уши. Они тоже разок видели на торгу, как под звуки дудочки прыгал, кружился, задирал лапы петух.

— Нет, — покачал головой Кербога. — Такого не держим.

— Был один, да слопали, пока сюда топали, — засмеялась девчушка.

Северной речью отец с дочерью владели очень неплохо. Хотя на лицо были, как и Гудим, чистые андархи.

— Ну-у… — разочарованно надул губы Воробыш.

Ему хотелось, чтобы на его праздник собралось всё самое дивное и знаменитое, что на свете ведётся.

Когда почти все разошлись, Опёнки наконец подобрались ближе к возку.

— А вы почто? — не слишком ласково повернулся к ним Кербога. Теперь было видно, что он и правда устал. Куда сильнее, чем объявлял вслух. Хорошо, если не всю ночь погонял оботуров, опаздывая на веселье. — Других дел нету, опричь как глазеть?

Сквара вытряхнул забитую снегом ряднину.

— Да мы не глазеть пришли, — сказал он. — Мало ли, с дороги чем пособить… Вы с дедушкой старые, а девка соплива.

Девчонка фыркнула:

— Сам сопуля!

Сквара фыркнул в ответ:

— Не сопуля, а сопливец. Толку не знаешь по-нашему, а туда же, браниться.

Вожак скоморохов прищурился, взгляд был зоркий и пристальный.

— Да вы дикомыты никак? — спросил он затем. — То-то, смотрю, и хижа вам нипочём! Долго добирались?

— Не, — сказал Сквара. — Две седмицы всего.

— А прозываетесь как?

Сквара ответил гордо:

— Опёнками, лыжного источника сыновьями, Жога Пенька. Меня Скварой хвалят, а его Светелом.

— Братья, что ли? — удивился Кербога. — Вот уж схожи так схожи!.. Прямо близнецы, бровь в бровь, глаз в глаз… Слышь, меньшой, твоя мамка в Андархайне часом не гостевала?

Светел вздрогнул. Сквара нахмурился, дерзко проворчал:

— Мамка дома сидела. А вот отец, случалось, гостил.

Он не по всякому поводу открывал рот, но, если уж открывал, мало никому не казалось.

Кербога так хлопнул себя по бедру, что с мокрых штанов полетели брызги.

— Тебе, парень, на роду означено глумцом быть! А поехали с нами?

Он настолько легко и весело произнёс эти слова, что невозможное на миг стало возможным.

— Не, — помотал головой Сквара. — Я лыжи буду уставлять, как атя.

«А я — всех лечить», — добавил про себя Светел, но думалось ему совсем про другое. Уехать со скоморохами. Увидеть далёкие города. Побывать в самой что ни есть коренной Андархайне, близ Фойрега. А вдруг где-нибудь там…

«Вот велик поднимусь…»

Кербога же с пробудившимся любопытством разглядывал стоявших перед ним мальчишек. Одинаковыми у братьев были разве только пятна под глазами и на щеках. Покусы мороза, где плящей зимой меховая харя примерзала к живой коже. Старший, худоватый, но сильный, доброго плетева, выглядел истинным северянином. Прямые волосы цвета чёрного свинца, нос с тонкой горбинкой, белая кожа. Глаза под строгими бровями — очень светлые, впрозелень голубые, точно камни верилы. Паренёк был так хорош, что его не портила ни челюсть, немного выдвинутая вперёд, ни даже шрамик в левой брови, отчего та казалась надломленной. Младший… Рыжаком его нельзя было назвать. Однако волнистые кудри вместо обычной желтизны горели дивным огненным золотом: гнездари называли такие волосы рудо-жёлтыми, а дикомыты — жарыми. И глаза были не карие, не ореховые, переливались густым медовым расплавом…

— Эх, ребятёнки, были бы вы постарше годков на пять! — вырвалось у Кербоги. — Я бы нарочно для вас кощуну сложил. Про Бога Грозы и Бога Огня…

— Это как?.. — пискнул младший.

Кербога, не слушая, переводил взгляд с одного на другого:

— Только имена бы вам наоборот… Сквара — это ведь по-вашему «пламя»?

Братья переглянулись. Первое имя Светела тоже означало огонь.

— Отцу с матерью лучше знать, — буркнул Сквара.

Кербога, неожиданно вдохновившись, щёлкнул пальцами:

— А что пять лет ждать? Боги небось не сразу бородатыми родились…

Это он произнёс по-андархски, наполовину намеренно. Маленький правобережник попался. Понял сказанное и не сумел того скрыть. Сообразил свою оплошку, почему-то перепугался.

Старший на него покосился. Выговорил неожиданно правильно:

— Нам ли не разуметь, как молвят великие соседи!

Мокрый снег продолжал сыпаться на головы. Кербога отряхнулся, смешно, почти по-собачьи.

— Вот что, ребятёнки, недосуг болтать! Взялись помогать, помогайте, а нет, не мешайтесь! С оботурами управляться умеете?

Когда братья в надежде поесть сунулись к поварне, доброй девушки нигде не было видно. По счастью, злая чернавка тоже куда-то ушла. Лишь пожилая стряпка беседовала с государыней-печью. Пламя негромко рокотало, облизывая глиняный свод, последняя закладочка дров разваливалась позванивающими углями. Все голоса отдавались под куполом, сливаясь в почти осмысленный ропот. Прозрачный голубоватый дым извергался из устья, чтобы обтечь наверху завёрнутые в мох лопасти мяса. Потом выгибался, падал в крохотное задвижное оконце.

Печь дышала теплом. Даже с порога было видно, что сажа на своде почти вся выгорела. Скоро пламя иссякнет, оставив рдеющую стихию углей. Тогда стряпка скутает печь. Та помалу утихомирится, выстоится, слегка отдохнёт… И хоть опять бросай в неё калачи. А потом сажай гуся, чтобы дошёл к вечеру. И ещё завтра горнило в охотку будет томить кашу, зелья, мясные хрящи… Как не захлебнуться слюной?

Стряпка не глядя взяла длинный ухват, поддела тяжёлый горшок, перенесла на печной верх. Тем же ухватом ловко сдвинула крышку прогара. Говорок печи сразу изменился, окрашиваясь волнением. В дыхало прозрачной струёй вырвалось пламя, затрепетали в воздухе искры. Горшок скрежетнул глиной о глину, плотно сел в отверстие, перекрыл выход драгоценному жару. Огонь деловито вздохнул, вновь повёл речи о чём-то домашнем и добром.

Мальчишек с неодолимой силой тянуло к печи.

Они так привыкли к снежным ночёвкам, что счастьем был даже холодный собачник. Хоть ветер не поддувает. И ледяной дождь не начинает среди ночи вмораживать в настыль… А тут!..

Откуда-то выскочила приспешница, сразу сунула братьям по плетёнке для дров:

— Ну-ка живой ногой за поленьями, пендери!

— Ты грейся, — сказал Сквара брату. — Я натаскаю.

Светел надулся, крепко схватил плетёнку, побежал следом за ним. Где дровник, они уже знали.

Таскать пришлось порядочно: не меньше полусажени. Про запас, чтобы вылежались в сухом тепле и горели споро и весело. Когда раскрасневшиеся братья вернулись с последними бременами, в поварне их встретили горькие слёзы.

Добрая девушка, что накануне поднесла им каши, давилась и надрывалась, съёжившись в уголке. Она что-то укачивала на руках. Светел, приглядевшись, заметил серенький хвост.

Братья поставили плетёнки, подошли.

— Дай мне её, — сразу сказал Светел. Протянул руки.

Чернавушка подняла мокрое лицо, оглянулась, ничего не поняла.

— Дай ему кошку, — сказал Сквара.

Девушка почему-то поверила. Всхлипывая, бережно уступила Светелу любимицу. Светел взял податливое тельце, сел на дрова.

Кошка, изувеченная жестоким пинком, была ещё жива, но огонёк дотлевал. Он слабел и еле держался, грозя изникнуть совсем. Светел потянулся к нему, обнял своим пламенем, ровным и сильным. Тут же вспомнилось, как угасал огонёк дедушки Корня. Светел тоже пытался его удержать, но дедушка был совсем ветхий, а Светел — маленький. Теперь он вырос.

— Ой, мамоньки! — вдруг испугалась стряпка.

Она услышала, как словно бы закашлялась печь. Нагнулась проверить… Увиденное в горниле кому угодно могло дать напужку. Поленья прогорели ещё не вполне, но весёлый рыжий огонь почему-то опал синеватыми язычками. Они едва озаряли свод. Женщина взялась дуть в угли.

Кошкин огонёк перестал меркнуть. Ободренный, обласканный, он заплясал, ухватился, начал уверенно разгораться. Светел улыбнулся и отступил, выпуская его радоваться на воле.

Печь рявкнула. Огонь так и планул в самый свод, даже пыхнул из устья, опалил брови стряпке. Женщина отшатнулась, грузно села на пол, запоздало прикрываясь руками. Сквара бросился поднимать.

Кошка подняла голову, тихо мяукнула, потёрлась мордочкой о ладонь.

— А ты плакала, — сказал Светел чернавушке.

И мысленно поклонился печному огню: «Спасибо, братейко!»

Уже хорошо за полдень вернулись мужики, ходившие на Подстёгин погост. Детвору стало не отогнать от избы, где рассказывали и рядили. Братья Опёнки в толкотню опять не полезли. Была охота слушать докучливое нытьё Лыкаша, раздосадованного, отчего санки с тёти-Дузьиными пряничками не привезли.

— Придёт атя, расскажет, — решил Сквара. — Давай опять к скоморохам!

Светел обрадовался. Ему не терпелось ещё посмотреть на девочку, метавшую пёстрые колобашки.

Они только заглянули в собачник. Сквара хотел проведать Зыку и на всякий случай взять из санок кугиклы, вдруг пригодятся.

Внутри, к своему неудовольствию, братья вновь увидели скоблёное рыло.

Лихарь стоял возле их санок с одним из гостей, приехавшим на большой упряжке. Оба разглядывали Зыку. Близко, впрочем, не подходили, потому что без хозяев кобель знал себя охранником и становился суров.

— Слышь, малый? — обернулся гость к старшему Опёнку. — Может, пустим с Бурым? Всё забава.

— Выводи пса, — поддержал Лихарь. — Как раз снег перестал.

Сквара отмолвил неприветливо:

— Бурый ему лапу прокусит, ты нам санки через Светынь повезёшь?

— А я тебе о чём, Поливан? — обернулся Лихарь к мужчине. — Дикомыты и есть, учтивиться со старшими не учёны.

Гость покачал головой, не спеша сердиться:

— Малый прав. Это мы с тобой не подумавши разлетелись.

Взял Лихаря за плечо, увёл вон. Братья переглянулись, сели по обе стороны Зыки и долго не решались уйти, словно кто только и ждал без них обидеть его.

— Он чей, Лихарь этот? — тихо спросил Светел. — С кем пришёл?

— Не знаю, — сказал Сквара. — То одних держится, то других… Ладно, братище. Вот проводим завтра Лыкашку, и домой.

В большом шатре, примыкавшем к болочку саней, стучали молотки. Двое парней, заглянувшие помочь, под началом деда Гудима возводили деревянную подвысь.

Лежачие доски нужно было сажать на деревянные гвозди в непременном порядке, чтобы посередине вышел четырёхугольный лаз, только вскочить человеку. В сторонке стояла деревянная западня.

Нужно было видеть, как объяснял Гудим работу парням. Не произносил ни слова, обходился движениями рук и улыбкой. Улыбка у него была очень славная. А руки толковали понятней, чем у иных вышло бы словами.

Светел не сразу, но всё же набрался смелости к нему подойти:

— Дединька, а на что прорубь?

Гудим хитро посмотрел на него… и вдруг зашагал на одном месте, тревожно озираясь, словно чая погони. Заметил кого-то — и внезапно присел, как провалился. Немного обождал… Выпрямился неожиданно ловким движением, схватившись за невидимые края. По-прежнему не сходя с места, машисто и весело зашагал дальше, посмеиваясь над одураченными преследователями.

— Ух ты!.. — сказал Сквара.

— Дединька, а что не говоришь? — спросил Светел.

Гудим коснулся пальцами губ, виновато развёл руками. Дескать, рад бы, да не могу.

Светел почти решился спросить ещё, но в это время пособники начали что-то делать вкриво. Почтенный скоморох мигом забыл о мальчишках, устремился на выручку.

— …Брови у тебя дугами: ты чувствуешь, что сердце велит, — негромко доносилось из угла. — Сидят высоко: другим людям незачем знать твоих помыслов… — При лучине одна против другой расположились кудрявая Арела и старшая лихая чернавка. — У тебя маленький нос: ты думаешь о том, чего тебе хочется сегодня…

— А длинный был бы? — не иначе вспомнив кого-то, спросила вдруг та.

— Тогда ты больше думала бы о том, что завтра случится.

— Вот ещё нужда была, — хихикнула чернавка. — Я и так знаю, что завтра будет. Толкуй дальше!

Арела поудобнее повернула её к свету лучины.

— У тебя невелики уши: тебя занимает не всё, что могут люди сказать, но важного для себя ты не пропустишь…

Светел невольно задумался о том, как устроено его собственное лицо и что могут значить лоб, щёки, губы. Ему даже захотелось сесть против Арелы, чтобы она дала смысл каждой черте. «Ну да! Такого небось натолкует, сам себя знать не захочешь…» Будь здесь мама, погрозила бы пальцем: боишься правду услышать! Мама была далеко, а всё равно стало обидно. Может, оттого, что частица истины в додуманных словах всё же была?

Из-за притворённой двери оболока глухо звучал голос Кербоги. Не дело слушать, о чём говорят за дверьми, но, если слух обостряется сам собой, как с ним совладать?

— Посмотри, насколько разнятся его ладони! Это значит, что твоему сыну предстоит удивительный путь. Видишь маленькие морщинки, здесь и вот здесь? Он будет радовать наставников, сумеет в полной мере постичь их науку. А эта бороздка гласит, что он проживёт ещё немало лет…

Братья Опёнки переглянулись, на всякий случай отошли подальше.

Спустя некоторое время голос Кербоги смолк.

Чернавка оглянулась, сунула Ареле вкусно пахнущий свёрток и удрала вон, пока хозяйка не видела.

Юная толковательница посмотрела на Светела.

— Тебе тоже по личику погадать? — ехидно спросила она. — Или, может, по ладони? Я и по ладони умею…

Светел поспешно спрятал руки, замотал головой. Хотелось юркнуть за брата, но не при девчонке же.

— Атя не благословил, — степенно отказался Сквара.

Арела наставила палец на обоих сразу:

— Всех на русь выведу, всё как есть покажу…

Светел спросил её:

— Что петуха не держите, чтобы людей плясками забавлял?

Девчонка посмотрела на него едва ли не с жалостью:

— А знаешь ты, как их охотники учат?

— Не знаю, — сказал Светел. — Псов учил в запряжке ходить, а куры у нас давно не ведутся.

Арела проговорила зло и отрывисто:

— На железный лист ставят, чтоб соскочить не мог, а снизу горшок с углями. Сами на дудке играют. Он лапы вскидывает — больно! Так несколько раз, и он потом, как дудку услышит…

Стукнула дверь. Вышла довольная Обороха, за ней сын. Последним появился Кербога.

— О, кто пришёл! — обрадовался он братьям. — Ну-ка, полезайте на подвысь! Видели когда-нибудь лицедейство?

— Нет, — мотнул головой Светел.

— Атя сказывал, — проговорил Сквара.

— Значит, — рассудил Кербога, — сумеете сообразить, что к чему. Ты, старшенький, будешь Богом Грозы, а ты, меньшой, — Богом Огня. Настал день Беды…

— А батенька благословил? — ядовито осведомилась Арела, но братья смотрели только на Кербогу.

— Настал день Беды, и вы обороняете Землю!..

Сквара напряжённо свёл брови:

— Это как?

— А так, — немного подумав, объяснил скоморох. — Люди, глядящие на помост, должны увидеть братьев-Богов, готовых не пощадить себя ради смертных. — И лукаво усмехнулся: — Конечно, показать не всякий сумеет…

У мальчишек разгорелись глаза.

— Наставляй, дяденька Кербога. Как нам кощунить?

Кербога нарадоваться не мог на Опёнков. Младший вспыхивал, искрился, пылал каждым движением. Старший, более суровый и сумрачный, как будто таил до поры и сизые молнии, и яростный гром. А сколько смеха жило в глубине глаз!.. Правду люди говорят: ни за что не угадаешь, в каком краю что найдёшь! Скоморошина рождалась шажок за шажком, слово за словом, из ничего, по наитию… Старик Гудим принёс широкие андархские гусли, тихонько взялся за струны.

— Грозу, — самозабвенно бормотал Кербога, расхаживая перед помостом. — Слезý… доползу…

Мальчишки благоговейно внимали. Вряд ли они умели постичь, какое чудо творения вершилось у них на глазах. Однако чудо от этого меньше не становилось.

Созвучие всё ускользало. Братья начали переглядываться. В глазах у обоих плескалось шальное веселье.

— В тазу, — нахально шепнул Сквара. — Привезу…

— Я тебя, охаверника! — рявкнул Кербога. Тут его взгляд вдруг остановился, он щёлкнул пальцами. — Небес бирюзу! Вот!..

И они в восторге повторили кощуну с самого начала.

Внимательная Арела подсказывала слова, если отец забывал.

Опёнки метались по настилу, прыгали через прорубь, заполошно размахивали руками.

Озарился, запылал тёмный лес…

Проломила все покровы Небес,

Метя Землю извести навсегда,

Та ли чёрная, чужая звезда…

Гусли прокричали горестно и тревожно.

Сквара огляделся, встал как врытый, взял брата за плечо.

Бог Грозы промолвил Богу Огня:

«Полегла, похоже, наша родня!

Судьбы пишутся на скорбном листе:

Братец Солнце запропал в темноте,

Тяжко ранены и Мать, и Отец,

Да и нам бы не изгаснуть вконец!

Примем битву у последней черты

Мы с тобою, младший брат, я и ты!»

Сквара и Светел плечом к плечу разили стругаными мечами. С таким пылом и гневом они махом разогнали бы любых супостатов, но гусли Гудима стонали всё обречённей.

Беспощаден был отчаянный бой.

Старший брат закрыл меньшого собой…

Сквара широко шагнул вперёд, схватил Светела, убрал за спину.

«Сбереги себя, Огонь, сбереги!

Чтоб не стыли у людей очаги,

Чтобы мир не погрузился во тьму —

За обоих нас я раны приму…»

Гусельная струна прозвенела отпущенной тетивой. Сквара уронил деревянный меч, преувеличенным движением схватился за грудь, медленно осел на колени. Светел в ужасе простёр к нему руки, но брат его отстранил.

«Ты не плачь по мне, меньшой, не велю!

Пусть накинули на шею петлю,

Пусть согнут меня ярмом до земли

И надежда потускнеет вдали,

Пусть туман затмит Небес бирюзу —

Где та цепь, чтоб удержала Грозу!»

Сквара упрямо поднял голову, глаза горели. Привстав на одно колено, он воздел руки и резко, с усилием развёл, словно вериги порвал. Светел потрясал двумя мечами, стоя у него за спиной.

Гусли Гудима скорбели, и радовались, и обещали победу.

Кербога разошёлся не меньше мальчишек. Жаль было одного: вряд ли здешний люд увидит то, что сейчас видел на подвыси скомороший вожак. Завтра появятся котляры, небось станет не до веселья. Да и не перед котлярами такое играть. А потом правобережники уедут домой.

Ну ничего. Удосужиться бы с утра повторить. Может, запомнят, к себе на Коновой Вен увезут.

Гудим не сразу отложил гусли, всё ласкал их гибкими, сильными, совсем не старческими руками. Вдохновение, подаренное кощуной, выдалось таким высоким и светлым, что никому не захотелось просто так его отпускать.

Старший Опёнок вдруг спохватился, вытащил припасённые кугиклы. Выложил на ладонь все пять цевок, подровнял, обхватил, стал подыгрывать гуслям.

— Девичья снастишка, — тут же подметила неугомонная Арела. — У сестёр небось отобрал?

Сквара как не услышал. Прикрыв глаза, водил кугиклами у рта, подпевая переборам струн.

— Глянулся тебе Бог Грозы, — сказал Светел.

Он бы предпочёл, чтобы она всё подмечала и язвила не Сквару, а его самого.

— И никто мне не глянулся, — покраснела девчонка. Но хоть замолкла.

Кербога вновь подумал, что, кажется, дал опрометку, приписав яркую даровитость одному младшему. Старший дикомыт играл по-настоящему хорошо. Скоморох улыбнулся:

— Чудовые дела… Я тоже слыхал, что у вас в Правобережье бабы не берутся за гусли, а мужики — за кугиклы.

Это, кстати, была правда святая.

— Так бабушка за ним сперва с веником, а после смирилась, — расхвастался Светел. — Только он у девок не отбирал, сам смороковал, как полюбилось. Он все песни знает! Колыбельную мне сложил, вот. Я мал был…

— По мне, и сейчас от горшка два вершка, — фыркнула Арела.

Светел не остался в долгу:

— Мал горшок, да сердит. — И посоветовал: — Не смотри высоко, глаза запорошишь. Тоже ещё, невеста!

Она зло сощурилась:

— Если хочешь знать, у меня суженый не пендерю лесному чета…

— Пиявка рыжая! — сказал Светел.

— Сам рыжий!

— Цыц, ребятёнки! — окоротил обоих Кербога. — А ты, старшенький… Что за колыбельная? Сыграешь?

Сквара кивнул, снова поднёс к губам кугиклы и заиграл.

Гудим немного послушал, взялся тихо вторить ему.

Сквара вывел напев очень просто, без трелей и иных украшений, а припесню неожиданно спел голосом. Светел даже вздрогнул, но заветные слова тот приберёг.

Брат за брата — хоть в огонь!

Моего меньшого не тронь…

Кербога спросил, помолчав:

— Правда, что ли, сам сочинил?

Сквара кивнул.

Кербога помолчал ещё.

— А всю песню со словами споёшь?

Сквара смутился:

— Других слов нету… только припесня.

— А пробовал?

— Всякий спляшет, да не как скоморох, — пробормотал Светел.

Кербога повернулся к нему.

— Запомни накрепко, детище, — выговорил он сурово. — Нет таких слов: «не могу». Есть слова «я не пробовал» и «я плохо старался». Если якобы не можешь чего, значит не больно-то и хотелось. Люди горшки обжигают, малыш. Простые смертные люди! И не позволяй никому гвоздить тебе, будто для каких-то дел нужно божественное рождение… А ты, маленький песнотворец, вот что. Продашь мне этот напев?

— Как продать? — удивился Сквара. — У нас, если песня люба, её перенимают да сами поют…

Кербога кивнул:

— Тогда давай так. Ты мне голосницу подаришь, а я тебе слова к ней подарю. Идёт?

Сквара задумался до того напряжённо, словно его подговаривали сбыть нажитое прадедовскими трудами. Всем известно: скоморохи не только глумцы, но и плуты изрядные. Однако зачем бы хитростью выманивать то, что тебе и так отдают?..

И наконец Сквара кивнул: хорошо, мол.

— Идите-ка, ребятёнки, погуляйте пока, — распорядился Кербога.

Мальчишки послушно соскочили с подвыси, пошли вон из шатра. Сквара уже прятал кугиклы, когда скоморох вновь окликнул его:

— А тебе говорили, парень, что у тебя голос крылатый?

Братья даже остановились.

— Это как?.. — подозрительно спросил Сквара.

— А так, что кругом сорок человек будут петь, а тебя всё равно будет слышно.

Сквара недоумённо свёл брови и вместе со Светелом вышел прочь.

Снаружи густели долгие летние сумерки и висел то ли мелкий дождик, то ли туман. Братья бестолково и молча потоптались у тына, взялись бродить по дворам. Ребятня опять во что-то играла, на сей раз, кажется, в «шегардайского коня». Звали к себе, но Опёнки посмотрели сквозь сверстников, побрели дальше. У обоих под ногами ещё пружинили старинные доски, помнившие небось такое… и столько… «Бог Грозы промолвил Богу Огня…» Рядом с подобными чудесами вчерашние забавы казались пустыми и скучными. Может, скоро это пройдёт, но покамест утвердиться на земле каждодневности что-то не получалось.

А ведь они ещё ждали от Кербоги посулённую песню…

По-прежнему молча Опёнки вывели Зыку. Вернувшись, взяли из санок веретёна, засели наконец-то за рукоделье. Пальцы привычно вытягивали битую шерсть, раскручивали веретено, сбрасывали петельку, подматывали готовую нить… Сквара теребил кужёнку левой рукой, Светел — правой. В собачнике было темновато, но они привыкли управляться хоть ощупью.

Спустя некоторое время Опёнки посмотрели один на другого и вдруг начали смеяться.

Сразу стало легче. Мир понемногу становился на место.

Зыка, чувствуя что-то необычное, взялся мести хвостом сухой мох, потом встал и со вкусом облизал щёки обоим.

Когда в собачник заглянула Арела, братья пытались сложить что-то забавное про избалованного и вредного мальчишку, угодившего в суровую воинскую дружину. Они то и дело прыскали смехом, но, конечно, получалось до крайности несуразно.

— Нищета песенки поёт, — сказала Арела.

Подковырка состояла в том, что лишь беспросветная голь вечно возится с какой-то работой. Братьям, однако, было так весело, что они не обиделись.

— На себя посмотри, — только и сказал Сквара.

Посмотреть стоило, кстати. Арела несла перед собой правую руку ладонью вниз. Пальцы двигались, по костяшкам резво бегала блестящая серебряная монета. Переступала, кувыркалась, ныряла и выскакивала опять. Всякий о своём промысле: кто прядёт, кто гудёт. Светел вспомнил девчонкиного выдуманного жениха, вздумал было посоветовать меньше рассуждать о соболях, сидя-то на рогоже… Не стал: веселье удержало злые слова.

Сквара присмотрелся к пляшущей монетке:

— Как это ты её? Покажи.

Арела подбросила сребреник, зажала в ладони, прибеднилась:

— Наша стряпня рукава стряхня… Пошли, отец зовёт.

Теперь Кербога сам держал гусли. Гудим подтягивал на дудке о двух длинных стволах: левая цевка вела один голос песни, правая — другой.

— Верен ли напев? — спросил Сквару скомороший вожак.

Тот заворожённо кивнул, хотя голосница звучала немного иным ладом, как-то печальней и строже. Не колыбельная меньшому братишке, а горестное раздумье об утраченном и любимом. Да и пел Кербога совсем не как Сквара. Скорее наоборот. Припесня у него обходилась без слов, он тянул её, закрыв рот, вплетая голос в тоскливые, словно ветер, вздохи Гудимовой двоенки.

Расплескались густые туманы,

Всё окутала серая мгла…

Было двое нас, братьев румяных,

Неразлучных, как с ниткой игла.

Если буря в ночи завывала

И малыш поневоле робел,

Старший брат поправлял одеяло

И ему колыбельную пел.

Если мать задавала науку,

Хворостиной грозя большуну,

Младший брат отводил её руку,

На себя принимая вину.

А потом холода налетели,

В очаге прибивая огонь,

И порывы жестокой метели

Разлучили с ладонью ладонь.

Нас обоих ломало, и било,

И несло, как листки на ветру.

Я в сраженьях испытывал силу

И бросал медяки гусляру.

А теперь, посивевший до срока,

Сам себе не особенно рад,

Измеряю чужую дорогу

И гадаю, найдётся ли брат.

Перед битвой в смятенье знакомом

До рассвета мерещится мне:

Вдруг узнаю глаза под шеломом,

Да как раз на другой стороне?

Он споткнётся на поле злосчастном

От моей окаянной руки,

И навеки в глазах его ясных

Домерцают живые зрачки.

Или сам я на землю осяду,

Оступившись в кровавой пыли,

Обласкав угасающим взглядом

Побелевший от ужаса лик?

Кто из нас, зарыдав неумело,

Ощутит наползающий лёд

И, обняв неподвижное тело,

Колыбельную брату споёт?

К середине песни Светелу начало казаться, будто земля подалась из-под ног. Стало страшно. Весь мир валился за край, рушился в неворотимую бездну. Кербога только-только умолк, струны и двоенка ещё плакали, ещё звали назад чью-то невезучую душу, когда младший Опёнок вдруг всхлипнул, рванулся, со всех ног прянул наружу.

Скомороший вожак так и опешил.

— Что это с ним?.. — спросил он, заглушив ладонями струны.

— Лиха много поднял, — буркнул Сквара почти враждебно. — Ты его за болячку схватил.

И тоже выскочил вон.

— Ну вот, — сказал Кербога с досадой. — Делавши смеялись, сделавши плачем!

Светел отыскался в собачнике. Он обнимал Зыку, трясся с головы до пят и стонал, зарывшись лицом в родную тёплую шерсть. Сквара сел рядом, перво-наперво закутал брата меховой полстью.

— И всё он не так спел!.. — тихо провыл Светел. — Это не я, а ты заступался!.. И я тебя никогда… я тебя… я сам… я сам лучше помру… Дурак он противный, Кербога этот!..

Сквара сгрёб его в охапку, крепко-крепко. Взялся баюкать.

— На сухой лес будь помянуто, — сказал он. — Не журись, братище, от слова не сбудется…

— Ну ты правда наседка, — засмеялся возле двери Лыкасик. Братья не заметили, когда вошёл. — В кугиклы свистишь, ровно девка, и только знаешь сопливому нос вытирать. Вам с ним, может, в косы ленты вплести да сватов ждать?

Сквара оставил притихшего брата, как-то быстро оказался против хозяйского сына. Тот и в дверь выпрыгнуть не успел.

— Ещё что умное скажешь?

Дрался он редко. Но если уж дрался… Накануне они слегка столкнулись в игре. Лыкаш, похоже, запоздало припомнил земляную крошку во рту.

— Бить будешь?.. — спросил он севшим голосом, косясь и оглядываясь в поисках взрослых.

Рядом, как назло, никто не показывался.

— Не, — сказал Сквара. — Не буду. Кулаков жалко.

Воробыша сдуло.

Сквара вернулся к младшему, снова обнял его.

Тот больше не стонал, но зубы продолжали стучать. Он кое-как выговорил:

— И вовсе мы… не румяные…

— Брат за брата, встань с колен, — шепнул Сквара.

Светел трудно перевёл дух:

— И не надо каменных стен…

Котляры

— И молодцы, что в кобение не дались, — похвалил Жог. — Гадать по рукам, щёки и носы толковать — это жреческое искусство. Чужих Богов не поймёшь! Держитесь-ка вы, ребятки, подальше от этих глумцов!

— Мы санки увязали уже, — сказал Сквара. — Только припас в амбаре забрать.

Жог невольно улыбнулся, с гордостью посмотрел на мальчишек:

— Радельники… Что бы я без вас делал!

Мимо раскрытой двери собачника, улыбаясь чему-то, прошёл Лихарь. У него был вид сытого кота, только облизнувшего с усов остатки сметаны.

Светел вдруг тихо спросил:

— Атя, на что нам котляров ждать? Звигуров ты почествовал…

Он хотел добавить, что народу во дворе полно и без них; вряд ли дядя Берёга какое там обидится — вовсе вспомнит о Пеньках после того, как проводит их за ворота. Воробьям не то что дальних друзей, им сына сегодня последний раз обнимать!.. Но пока Светел думал, как обратиться к отцу, Сквара сказал:

— Дядя Кербога про наших Богов кощуну складывал. Про Беду… И как Они за нас бились…

Жог нахмурился:

— Кощуну?..

Светел аж запрыгал:

— Я был Огнём!

Сквара как-то этак повёл плечами, словно стал выше ростом:

— Бог Грозы промолвил Богу Огня…

— Мы с тобой теперь одни, я и ты! — засиял Светел. — Будем драться у последней черты! Чтобы не было кругом темноты!..

И братья, подсказывая один другому, взахлёб стали перевирать скоморошину.

Пенёк не столько слушал, сколько смотрел на мальчишек. Добрые дети — отцу с матерью венец. Пришлось менять гнев на милость.

— Ладно, — сказал он. — Ведите к этому вашему кобнику. А то дома засмеют: во дворе мимо скомороха прошёл!

Потрепал по ушам Зыку, первым двинулся наружу.

Мимо двери просеменила злая чернавка. Только сейчас было больше похоже, будто её саму кто крепко обидел. Даже лента в косе словно потускнела, как-то жалко обвисла. Девушка утирала глаза, всё стряхивала с понёвы невидимые соринки.

Жог ещё порога не переступил, когда сзади ударил хриплый яростный рык.

Отец и сыновья обернулись. Сухой мох летел во все стороны. Вожак соседней упряжки, сильный, буроватой шерсти кобель, как-то ушёл с привязи, чтобы тут же сцепиться с Зыкой. Разволновались и другие упряжки. Рёв поднялся такой, что с потолка сыпалась труха.

— Хозяина зови!.. — заорал Сквара брату.

Сам кинулся разнимать.

Светел вылетел вон:

— Дядя Поливан! Дядя Поливан, твой сорвался!..

Здоровенные псы катались клубком. Сквара подхватил палку, принялся дубасить по ком попадя, грозно крича и раздавая пинки. Зыка почти сразу опомнился, разжал зубы. Бурого схватил в охапку подоспевший хозяин.

Привязи были сделаны из жердин, прикреплённых к ошейникам, чтобы псы не перегрызали. Поливан осмотрел холостой конец.

— Ремешок перетёрся, — сказал он виновато. — Чем за обиду велишь отплатить, брат Пенёк?

Жог ответил не сразу. Сквара и Светел ощупывали Зыку, запускали пальцы в шерсть на его боках, шее и животе, заставляли показать лапы. Искали покусы. Не нашли ничего, кроме чужой слюны.

У бурого оказалось пробито ухо. Небольшая отметина, оставленная клыком, уже запеклась. Собаки не люди: кобели очень редко бьются, чтобы убить.

— Какие обиды, — сказал Пенёк. — Привяжи своего покрепче, чтоб смирно сидел. — И насмешливо обратился к старшему сыну: — Ноги-то не отбил вгорячах?

Сквара пошевелил босыми пальцами, сморщился, смутился:

— Отбил, атя!

Зыка вилял хвостом, улыбался во всю пасть, не особенно понимая, с чего столько переполоху.

Возле скоморошни хихикали, переминались девчонки. Жадно расспрашивали тех, кому Арела уже погадала. Остальные краснели и бледнели: ждали череда. Опёнки прошли мимо, чувствуя себя гордыми властелинами собственных судеб. Следом за отцом вступили в шатёр.

Здесь вся их гордыня испарилась тотчас. Кербога с Гудимом стояли на подвыси и с невероятной — глазом поди поймай — быстротой метали друг другу… да не безобидные колобашки, а топоры. Даже в сумерках шатра было видно, насколько остро отточенные. Они вращались, мелькали и безошибочно укладывались выкаченными рукоятями в ладони. Светел попробовал перечесть топоры, но сразу сбился и бросил.

Арела в углу рассказывала Облуше, какая та добрая, хозяйственная и незлобивая:

— Уголки глаз у тебя кверху: ты хорошее видишь. И губы улыбаться готовы, всякому ласковое слово найдут…

Опёнки перекинулись взглядом. В конце концов, Сквара от неё рукотёром так и не схлопотал.

Любопытство тянуло к помосту, но братья смирно стояли подле отца. Дома, случалось, тоже баловались с топорами. Не дело под руку лезть.

Кербога заметил вошедших. Острые лезья просвистели последний раз, он по очереди вмахнул их в колоду.

— Утро доброе, лыжный делатель, — сказал он Пеньку.

— Хвали утро вечером, — проворчал тот в ответ. — Пришёл вот взглянуть, кто моих сыновей разным разностям учит.

— Добро! — улыбнулся Кербога, приглаживая ладонью остатки волос. — Я сам давно хотел с правобережниками спознаться. Про вас, друг мой, столько всякого бают…

— Кто ж мешал? — спросил Пенёк. — Оботурам до Светыни не дохромать?

Скоморох вздохнул:

— Ты сказал: хвали день к вечеру. Я тешу людей, пытая судьбу, но сам давно отчаялся угадать, чтó будет назавтра. Как говорят у нас в Андархайне: над головой облака, под ногами туманы…

Братья оставили взрослых вести скучные взрослые разговоры, передвинулись поближе к углу, где гадала Арела.

— Суженый твой близко, — доносилось оттуда. — А уж мимо пройдёт ли, от тебя одной только зависит.

Пришлось Опёнкам пересчитывать топоры, торчавшие в колоде. Их оказалось одиннадцать.

Тут братьев поманил на подвысь дед Гудим. Светел и Сквара заулыбались, сразу ощутили себя огненными Богами, единым духом взмыли на высокий помост: кощунить станем!.. Да не просто так, а перед отцом!.. Ничего чудесней вчерашнего они представить себе не могли, однако старый скоморох предложил им нечто иное и совсем неожиданное. И опять объяснил молча, но столь понятно, что Светел мимолётно подивился: на что другим людям слова?..

И вот уже Сквара нырнул под широкое рогожное покрывало, повапленное белыми и серыми пятнами. Оно стало до того жёстким от краски, что внутри не вдруг угадывался человек. Это было понятно; так они и дома притáивались на охоте. Гудим распушил Светелу волосы, отчего тот окончательно стал похож на маленький подвижный костёр, вложил в руки деревянный меч. Светел крепко стиснул гладкую рукоять.

Бело-серое чудище медленно поднялось, ожившим сугробом поползло через подвысь.

Светел устремился навстречу, замахиваясь мечом.

— Пурга бушует дни и ночи, совсем со свету сжить нас хочет, — нараспев произносил Кербога.

Жог на всякий случай хмурился, в точности Сквара вчерашний: «это как?..» Однако молчал, по крайней мере не запрещая сыновьям лицедействовать.

А снежное страшилище легко поддаваться не захотело. Бело-серый сугроб вдруг принялся наседать и загнал «Бога Огня» на самый край подвыси. Светел даже спросил себя, не забыл ли братёнок, чего ради всё затевалось. Потом сам едва не забылся, еле удержал руку, готовую огреть «пургу» уже не на любки, а в полную силу.

Наконец в сражении обозначился перелом. Чудище стало пятиться, распласталось под градом ударов… и Сквара улызгнул в открытую прорубь, оставив пустое покрывало валяться на досках.

— Вот так огонь, горяч и молод, разит и гонит смертный холод, — проводил его Кербога. И добавил почти шёпотом: — Счастлив твой народ, лыжный делатель… Глядя на таких сыновей, начинаешь в самом деле ждать солнца…

Жог ответил так же тихо:

— Они помнят его. И никогда не забудут.

Наконец Облуша поднялась с раскладной скамеечки. Вчера она побрезговала идти к слишком юной гадалке, но девки возвращались такие довольные, что Облуша тоже решилась — и, кажется, не жалела об этом.

Опёнки подошли к Кербогиной дочке.

— Уедем ныне, — сказал Сквара.

Светел жарко покраснел, разучился говорить, просто вытащил свёрнутый поясок. Конечно, не верста Оборохиному, с его андархским бисером и шелками из тридевятого царства, но бесскверные шерстяные нитки были окрашены корой черёмухи, берёзы и дуба аж в семь разных цветов. Верно же мать присоветовала захватить с собой мелкого узорочья добрым людям на подарушки…

Сквара улыбнулся:

— Будешь нас вспоминать.

Девочка спросила с неожиданным уважением:

— Небось тоже сам… смороковал?

— Не, — сказал Сквара. — Это он выткал. Мы с ним бёрдо соседской внучке сладили… надо ж попытать, каково удалось. А он и заправлял, и нитки считал, и…

— Умница ты, — опустила глазки Арела. — Рукодельник. Братейку любишь…

Сквара поправил:

— Брата.

— А палец не тогда ли попортил?

Сквара засмеялся:

— Не… Гвоздь забивал.

— Гвозди забивать не умеешь?

— Думал, умею…

Светел начал чувствовать себя обойдённым.

— Новую кощуну бы повторить, — вздохнула Арела. — Теперь, поди, не успеем.

В шатёр заглядывала очередная девка, желавшая узнать всю как есть правду и о себе, и о будущем женихе.

Арела вытащила монету.

— Вот… Смотри.

Уложила сребреник на пальцы. Медленно, обозначая каждое движение, прогнала блестящий кружок туда и обратно.

Нетерпеливая девка решительно оттеснила братьев, прочно обосновалась на скамеечке. От длинного свёртка у неё на коленях веяло горячей рыбой и дымом.

Пришлось Опёнкам вновь устраиваться возле колоды. Сквара вынул из кошеля запасное колечко от Зыкиной упряжи.

— Дай я!.. — загорелся младший.

Схватил колечко, устроил на костяшках, как показывала Арела. Оно сразу упало. Светел попробовал ещё. То же самое.

— Ей батюшка небось руку держал, — обиделся он.

Вернул колечко брату — и почти обрадовался, когда Сквара тоже его уронил.

Кербога не был бы ватажным вожаком, не умей он с кем угодно поладить. Суровый лыжный источник, пришедший разведать, чему это глумцы-андархи вздумали учить его сыновей, уже беседовал с ним чуть не свободнее, чем с тем же Берёгой. Забыв сердиться, гладил усы, смеялся кстати найденной шутке.

— А вот скажи, друг мой, — наконец спросил скоморох. — Слышал я в северной Андархайне легенду… То есть как легенду, громко названо… так, байку. Поговаривают, в день Беды наследный царевич, единственный сын праведного царя, был всё же спасён. Люди верят, будто крылатые псы выхватили его из огня и умчали в неведомый край, чтобы он вернулся возмужавшим, восстановил добрые времена… У вас на Коновом Вене ни о чём таком не рассказывают?

Светел, накрытый внезапным ужасом, прирос к земле. Захотелось самому стать монеткой, закатиться под помост, да поглубже. Сунуть голову в любой мешок погрязнее — укрыть слишком приметные волосы. «Не то заберут…»

Жог остался невозмутим.

— Мы люди несмысленные, едим пряники неписаные, — отозвался он вроде даже с ленцой. — Вот встречу другой раз симуранов, надо будет спросить.

Оба засмеялись.

Светел решился выдохнуть. Сквара, сидевший на полу, потянул его за руку. Светел повернулся к нему, еле вспомнив, чем они с братом только что занимались.

Сквара натужно, медленно шевелил сплочёнными пальцами… и колечко шагало. Не так, конечно, как у Арелы. Не плясало — неуклюже топталось, грозя провалиться, но… шагало!

Этого Светел уже не смог вынести. Девчонка, которую он изо всех сил старался если не впечатлить, так хоть разозлить, смотрела только на Сквару. Даже хитрость с монетой как-то так показала, что у Сквары вышло, а у него нет!

Он сердито выдернул руку:

— Ну тебя! Я тоже так смогу! Ещё и получше!..

Сквара смотрел на него снизу вверх, не столько с обидой, сколько беспомощно. Он не знал, как унять внезапную ревность брата, потому что сам был к ней неспособен.

— Котляры!.. — закричали снаружи. — Котляры!..

Братья побежали вон из шатра. Пенёк вышел за ними.

Все последние дни во дворе только и разговору было что о котлярах. Наслушавшись, Светел помимо воли ждал величественного пришествия. Десятки саней, запряжённых оботурами и собаками, а может, даже правскими лошадьми… Большой вооружённый отряд…

Выскочив наружу, он жадно завертел головой, но никакого поезда не увидел.

Из серой туманной стены, неся в руке снегоступы, вышел всего один человек.

На этом человеке сам собой останавливался взгляд.

А вроде ведь ничего такого особенного. Обычного роста, сероглазый, русоголовый, с недлинной бородой, поседевшей смешно — слева больше. И даже не андарх — левобережник. И вот поди ж ты… Осанка, постав головы, чуть ли не хватка руки, державшей простенькие чинёные лапки… Как не вспомнить Кербогу с его рассуждением о крылатых голосах, слышимых в любом согласии певчих. Только пришлый котляр был такой весь. У ворот собралось десятка три мужиков, и все на него смотрели, но он стоял перед ними, как Зыка или тот же Бурый — перед стайкой ничтожных деревенских севляжек. Не вздорил, но что-то внятно остерегало: не тронь. Пропадёшь.

Со двора нёсся полный кромешного горя вой Оборохи. От него по спине принимался гулять на тараканьих ножках мороз.

Из-за спин вышел Лихарь. Спокойно приблизился к чужаку, поклонился ему. Тот кивнул, как старому другу. Их руки встретились в приветствии, накрест упершись локотницами. Потом Лихарь встал у котляра за плечом, стал что-то говорить ему. Светел вдруг ощутил на себе взгляды обоих. Ему опять стало жутко. Почему-то не подлежало сомнению: эти двое возьмут всё, что захотят. И кого захотят. И так, как захотят. И никто их не остановит. Ни крепкие Звигуры, ни храбрые гости, ни…

Старший котляр вдруг зевнул, прикрыв рукой рот. Спросил:

— Где новая ложка-то? Недосуг ждать.

Ворота растворились наконец во всю ширину. Лыкасик тащился на ватных ногах, судорожно вцепившись в мать и отца. Лицо Оборохи распухло и побагровело от слёз, она голосила не переставая. Берёга Воробей молчал, но тоже шёл, как к обрыву. Двое работников несли за Воробышем санки, заботливо собранные в дорогу. Ещё один вёл рвущихся, взволнованных упряжных псов.

Старший котляр подавился на середине зевка, словно увидев что-то несусветно смешное.

— Это что ещё?.. — указал он на санки. И отмахнулся от Оборохи: — Мамонька, да закрой уже рот, не на кобылу сына ведёшь.

Его веселье получилось таким заразительным, что иные начали улыбаться. А Обороха, вбиравшая воздух для нового вопля, захлебнулась и действительно замолчала.

Котляр оглядел двор, вытянул что-то из ворота кожуха. Поднял над Лыкасиком блестящий трилистник своей веры.

— Именем Справедливой Владычицы и по праву, вручённому праведными царями, я забираю это дитя!

— Дайте парню лапки какие ни есть, и пошли, — сказал Лихарь. — Всё, что надо ему, в обозе найдётся.

Воробыш незряче озирался. Мало того что его прямо сейчас окончательно и бесповоротно забирали из дому, так ещё чуть не голого. Подбежавшая чернавка совала ему снегоступы, небось первые попавшиеся, схваченные со стенки в сенях, но он никак не мог взять их, пальцы отказывались смыкаться.

Кончилось тем, что Обороха оттолкнула чернавку, бухнулась перед сыном на колени, подвывая, принялась завязывать путца.

У неё дело тоже не особенно спорилось, потому что она прикасалась к сыну, наверное, в самый последний раз. Старший котляр повёл глазами налево, направо… Взгляд вернулся к правобережникам.

— А это у нас кто? — весело спросил пришлый. Ни дать ни взять купец, заприметивший на торгу новый и завидный товар. — Метили по воробьям, а тут соколята!.. Ну что, дикомыт, лоб не умыт? Которого себе на племя оставишь? Старшего, младшего?

Светела накрыло мокрым рядном, земля снова поплыла из-под ног. Жог покосился на сыновей.

— Ты шали, — проворчал он, — да меру знай. Тем не шутят, чего в руки не дают.

Светел вдруг обнаружил, что стоит за спинами отца и старшего брата. Нет, он не прятался. Он вообще не понимал и не помнил, как там оказался.

В руке смешливого котляра сам собой возник тяжёлый боевой нож. Заплясал, завертелся, обегая ловкие пальцы, являя то лезвие, то рукоять.

— А кто шутит? — поднял брови Лихарь. Кивнул пришлому: — По мне, младшего бы. Со старшим наплачемся.

Колени у Светела стали такими же ватными, как у Лыкасика. Палящая туча валилась на него, дыша гибелью, он больше не мог ни убежать, ни улететь. Никто не поможет.

Дальше всё произошло быстро.

Лихарь сдвинулся с места. Пошёл прямо к Светелу.

Жог поднял руку, загораживая от него сыновей.

Нож спорхнул с пальцев смешливого котляра.

Без промаха нашёл руку лыжного делателя…

…И со стуком прибил её к тыну.

Жог охнул, изумлённо посмотрел на свою ладонь. Зарычал, потянулся освободить.

— Стой лучше смирно, — всё так же весело посоветовал пришлый. — Не то бабу двойней брюхатить придётся.

Жог замер. У котляра стремительно крутился в пальцах ещё один нож. Наверняка не последний. Звигуры, домочадцы и гости топтались, переглядывались, бормотали… Никто не возмутился в открытую, ни один не бросился выручать. Пришлый очень хорошо знал, что творил. Здесь, в Левобережье, никто ему слова поперёк молвить не смел.

— Я пойду, — вдруг сказал Сквара. — Меньшой — курёнок дрисливый, только гузном с полатей сажу мести.

Светел ошалел от такой несправедливости, очнулся и понял, что всё пропало. Наяву. Насовсем.

Лихарь подошёл к ним. Котляр был меньше Жога на полголовы, но чувствовалось: что захочет с ним, то и сделает. Он оглядел Сквару с головы до пят, хмыкнул. Предупредил Пенька:

— Потише держись, не то и без второго останешься… — Выдернул нож, позаботившись, чтобы лыжного источника согнуло от боли. Повёл Сквару туда, где уже стоял Лыкасик. — Ещё лапки давайте!

— Мои в собачнике висят, у двери, — деловито проговорил Сквара. — Звёздочками заплетены.

Он не оглядывался ни на отца, ни на брата. Вёл себя так, будто с младенчества хотел стать ложкой в котле, да случая не было.

С пальцев Жога капала кровь. Его трясло от бешенства и унижения, но посреди двора стояла смерть, готовая добраться до обоих его сыновей и до него самого. Здоровой рукой отец нашарил Светела, молча притиснул к себе.

— Этого заприте-ка в клеть да не выпускайте дня три, — кивнув на Пенька, весело распорядился старший котляр. — Знаю я их, дикомытов. Дров наломают, а ответ вам держать.

На нём был воинский пояс, кожаный, в знатном серебре.

Молодая чернавка смотрела на Лихаря мокрыми больными глазами.

Скваре принесли его лыжи. Котляры с новыми ложками пошли со двора.

Когда они скрылись в тумане, Обороха упала поперёк санок, собранных для Воробыша, и снова завыла.

Взаперти

Вечером отец и сын сидели в пустой клети.

То есть это Светел сидел под стеной, обняв руками коленки. Жог ходил из угла в угол. Когда нянчил обмотанную тряпкой правую кисть, когда складывал её в кулак и тыкал им в брёвна.

Так-то. Для ночлега им клети во дворе не нашлось, а как запереть — вот она.

Пополудни добрая девушка сунулась было покормить их. Жог рявкнул так, что она мигом исчезла, едва не выронив мису.

Какая может быть еда в доме, где не оборонили гостей?..

Левобережники Звигуры хоть и числили себя жителями Андархайны, однако замкóв у них до сих пор не водилось. Дверь просто подбили с той стороны колом потолще. Знали Жогову силу.

«Это я во всём виноват, — клевала Светела неотвязная мысль. — Я, я, я виноват…»

Скудный свет, сочившийся в поддверную щель, начинал уже меркнуть, когда младшего Опёнка позвали наружу — вывести Зыку. Хотели управиться без него, но кобель оказался не имчив. Поднял холку и ну зубами лязгать: порву!.. Светел взял его на поводок и вышел с ним за ворота.

Что Зыка понимал своим звериным умом, чего не понимал — поди разбери… Он почти сразу напал на следы, тянувшиеся в туман. Приник носом, улавливая запах Сквары… да как потащил!

Светел пытался остановить его, но кобель, привыкший к саням, был сильней. Упираясь и скользя, Светел не удержал равновесия. Зыка проволок его по самой грязи. Сквару он начинал уже слушаться, Светела считал сосунком. Он остановился далеко на снегу, видно сообразив наконец, что меньшой хозяйский щенок всё же не скуки ради цепляется за верёвку и срывает голос, приказывая стоять.

Идя с ним обратно, Светел ощутил боль в левом плече. Налетел на что-то, пока по земле ехал?.. Нет, плечо было другое. Светел даже ворот оттянул, заглядывая под рубашку.

Увидел багровые отметины, оставленные цепкими пальцами.

Вздрогнул и вспомнил.

Вспомнил, как оказался за спинами.

Пока он торчал стойкóм, одурев и померкнув от страха, Сквара взял его за плечо, убирая с дороги. И встал на его место, заслоняя собой.

Сквара, которого он обидел, ревнуя в глупой игре.

«Бог Грозы промолвил Богу Огня… За обоих нас я раны приму… Это я, я во всём виноват…»

Жёсткая была рука у Сквары, суровая, почти по-взрослому сильная…

Когда сын вернулся измазанный, на Жога стало страшно смотреть.

— Кто?.. — только выдохнул он.

— Зыка сшиб, — сказал Светел.

Отец отвернулся и так двинул кулаком в стену, что отозвались стропила.

Светел невольно посмотрел вверх… и долго не опускал глаз.

— Атя, — сказал он погодя. — Если пособишь… Я вышел бы ночью. Гляну хоть, где Сквара.

Жог оглянулся. Застонал сквозь зубы:

— А ещё и тебя словят?..

Светел даже удивился:

— В лесу?..

Жог здоровой рукой рубанул воздух:

— Не велю!..

Светел притих, снова стал смотреть вверх, пока летние сумерки позволяли кое-что видеть.

Отлогая кровля была, по исконному северному уставу, берестяная. В жилой избе поверх берёсты лежал бы ещё дёрн, но кто станет дернить холодную клеть? Если бы отец подсадил, он сумел бы украдкой сдвинуть берёсту. А там через тын, на лапки — и лесом. Лапки он, кстати, нарочно ради этого в собачнике не покинул…

— Атя…

— Цыц, сказано!

Светел уткнулся носом в колени и больше не раскрывал рта.

Ещё ему хотелось полечить Жогу руку, но он не смел предложить. Что-то подсказывало: эту боль отец ему не отдаст.

Царила уже кромешная темь, когда наверху зашуршало. Светел сразу вспомнил про кошку, но там явно копошился кто-то потяжелей. Потом заскрипела берёста. Внутрь проникло немного слабого света.

— Идёшь или стряпать будешь, Опёнок? — прошипел голос.

Северное небо никогда не бывает совсем чёрным. И летом в особенности. Наверху мрели косматые тёмно-серые тучи. Ближе трепетали на ветру непослушные кудри Арелы.

Отец вдруг повернулся, схватил Светела и высоко поднял, вознося к самым стропилам. Светел уцепился за край, подтянулся, вылез в дыру. Посмотрел внутрь.

Глаза у Жога Пенька были горестные, отчаянные и свирепые.

— Вернись только, — шепнул он сыну и протянул снегоступы.

Светел и Арела пробирались по лесу. Деревья над ними раскачивались и гудели. Снова начиналась метель. Это было хорошо: прикроет следы. Дуло с севера. Коновой Вен словно гнал прочь насильников, посягнувших на его свободных детей.

Становище котляров обнаружилось в нескольких верстах, на придорожной поляне. Его легко было найти по свету костров, по запаху дыма. Здесь Светел увидел всё то, чего ждал утром. Большие сани с болочком, улёгшихся оботуров, просторный шатёр… Дозорных с копьями, протоптавших тропинку возле костров…

Арела и Светел осторожно подобрались с подветренной стороны. Таясь в застругах, Светел смотрел на лагерь, уже понимая, что пришёл зря. Не получится у него ни увидеть Сквару, ни попрощаться. Он вернётся в Житую Росточь, проползёт обратно в дыру, и отец подхватит его на руки, чтобы услышать: «Атя… оплошал я…»

Светел поёрзал в снегу. Покосился на Арелу:

— А у тебя правда жених есть?

Девочка кивнула:

— Правда.

Светел вздохнул:

— Красивый?

Она пожала плечами:

— Не знаю. Я его и не видела.

— Ну да!

— Вот и да. Нас ещё до рождения сговорили. А тут Беда и… ну…

— А зовут как?

— А ты никому не скажешь?

Светел задумался. Пробурчал:

— До земли скрести долго. А то я землёй бы поклялся.

— Йерел.

— А ты — Арела, — удивился Светел. — Похоже.

— Нас потому так и назвали. Только он Орёл, а я — Обещание.

— Это я понял…

— Ты похож на андарха.

Светел промолчал.

Арела вздохнула:

— Я тебе свою тайну открыла.

«Было бы что открывать! Про какого-то жениха…»

— Моя тайна невелика, — ответил он неохотно. — Засыновлённый я. В животы принятый. Мои все… в Беду…

Арела хотела ещё о чём-то спросить, но Светел схватил её за руку, насторожил уши. К гудению сосен примешался звук, от которого у него радостно подпрыгнуло сердце. В лагере котляров, в обмётанном снегом шатре негромко пели кугиклы.

«Сквара! Живой…»

— Не реви, — сказал Сквара Воробышу.

Тот вытер кулаком нос, огрызнулся:

— Тебе хорошо!..

Сквара удивился, спросил:

— Чем хорошо-то?

Лыкасик не нашёлся с ответом.

Лихарь, шедший впереди, обернулся:

— Тут мамки нет, утешать не прибежит. А к нам реветь без толку.

Старший котляр засмеялся. Весёлый он, похоже, был человек. У него и прозвание отдавало шальным удальством: Ветер. Такого сильного и ловкого воина не всякий день встретишь. Если бы он как-нибудь по-другому показал свою ловкость с ножом, Скваре он, может, даже понравился бы.

Когда пришли в становище, у мальчишек отобрали пояса, пустили в шатёр к остальным ложкам. Там не было ни костра, ни жаровни. Толстые суровые стенки прикрывали только от летящего снега. Навстречу новеньким обернулось десятка два лиц. Ребята были разного возраста, и ровесники Скваре с Лыкашом, и помладше. Вплоть до таких, что наверняка не помнили солнца.

Ещё не обвыкшись в потёмках шатра, Сквара почти сразу споткнулся о кого-то из малышей. Нагнулся повиниться — нашарил полураздетого мальчонку, скрючившегося на полу. Под руками Сквары малыш съёжился ещё больше.

— Не… бей… — просипел он и всхлипнул. — Ничего… больше нету…

И надсадно закашлялся. Кто-то слупил с него не только меховой кожушок, но и верхнюю рубашку.

Сквара поднял мальчонку. Для начала натянул на него свой собственный кожух, просторный, нагретый у тела. Надвинул на растрёпанную голову куколь. Ему самому было пока не холодно после скорой ходьбы. Потом он стал оглядываться, приучая к полумраку глаза.

Обидчика он распознал без труда. Крепкий светловолосый парнишка насмешливо улыбался, сидя не просто на толстом охвостье своего кожуха, а на чём-то более мягком. Сквара выпустил мальца — тот беспомощно завалился и опять свернулся в клубок, — поднялся и, перешагивая чьи-то ноги, пошёл в середину шатра.

— Отдал бы, — сказал он светловолосому.

Тот немедленно распознал окающую помолвку.

— Да никак дикомыт!.. Что, и вас до котла допустили?

— Не, — сказал Сквара. — Меня сильно взяли… Ты отдай кожушок-то. Не срамничай.

Улыбка паренька стала глумливой.

— Нас тут пристыживать некому. Без выкупа не отдам!

— Хорошо, — кивнул Сквара. — Я тебе на кугиклах сыграю, добро?

— Добро.

И светловолосый ёрзнул, пересаживаясь удобнее.

Сквара вынул из нагрудного кармашка кугиклы, заиграл. Конечно, не братскую колыбельную, к которой Кербога придумал такие грустные и неправильные слова. Просто песенку, подслушанную на купилище в Торожихе. Потом другую и третью.

Ребятня сдвинулась теснее. Новые ложки могли хорохориться сколько угодно, а только расставание с домом ни одному из них легко не далось.

— Добро? — спросил Сквара, глядя на светловолосого.

Тот, чувствуя себя всесильным хозяином, лишь заулыбался шире прежнего:

— А теперь покажи, как у вас на Коновом Вене пляшут.

Сквара подумал. Снова кивнул. Взмахнул руками, присел… Но вместо плясового коленца схватил обидчика за ногу, опрокинул назад. Парнишка от неожиданности свалился и несколько мгновений барахтался на полу. Сквара поднялся, держа в руках кожушок.

— Рубашка где? — спросил он негромко.

Светловолосый вскочил, что-то бормоча наполовину грозно, наполовину плаксиво. Бросился на дикомыта. Сквара отшагнул, молча приласкал обидчика, как научил когда-то отец. Локтем под подбородок, возвратным движением кулака — в нос.

В углу кто-то завозился, стаскивая с себя лишнее. Скваре из рук в руки передали вязаную рубашку.

Он вернулся ко входу, одел малыша, сел и устроил его перед собой, чтобы надёжнее обогреть.

Светловолосый ощупывал нос, бранился — невнятно, но угрожающе.

— Зря воевать лезешь, — сказал Скваре мальчик из старших. — Пестунчик твой всяко не жилец. Лихарь баял, если до утра и додышит, всё равно у дороги бросим.

— Не тащить же, — подал голос другой.

Сквара сдвинул брови:

— А в сани? А в зеленец отдать?..

Мальчишка в ответ пробурчал:

— Про то не нас спрашивай, а Лихаря с Ветром… Меня, если что, Дроздом кличут.

— Тут всяк сам за себя, кто крепкий, дойдёт, — добавили из потёмок.

Сквара нахмурился круче.

— Вот помрёт, — сказал он, — тогда рухлядь и заберёте. А до тех пор тронет кто, зашибу.

Больше его не цепляли. Прежде неоспоримым вожаком был светлоголовый Хотён. Теперь Хотён держал в горсти расквашенный нос, но дикомыт на его место, кажется, не посягал… Вот забота, кого держаться, как быть?

Между тем хворый парнишка немного отогрелся, даже стал шевелиться.

— Ты чьих будешь? — шёпотом, чтобы не напугать, спросил его Сквара.

— По… Под… Оз… зно…

— А мы… к Воробьям в гости зашли, — в свой черёд сказал Сквара. — У тебя лапки, что отец мой сработал.

Ознобиша запрокинул голову, думая увидеть лицо, но глаза никак не хотели открываться.

— Ты… ты… Све…

— Не. Старший я. Скварой люди зовут.

— Теперь иначе звать станут, — проворчал из темноты Дрозд.

Сквара передёрнул плечами:

— Ну и ладно. Хоть горшком, только чтобы в угли не ставили.

Кто-то неуверенно засмеялся.

На закате дали поесть.

Ни к какому общему котлу новые ложки приглашения не удостоились. Не заслужили пока. В шатёр просто сунули корзину с лепёшками из болотника. Они оставляли горьковатый привкус во рту, но были по крайней мере жирны. Корзину поставили прямо там, где сидел Сквара. Кажется, лепёшки в самый первый раз оказались поделены справедливо.

Ознобиша есть сперва отказался. Пришлось уговаривать, заставлять. Это у печки на пустое брюхо можно болеть. На холоде не получится.

Вяло дожевав, Ознобиша спросил:

— Ты моих… видел? Отика, маму?..

Кривить душой не хотелось, но и добивать мальца чудовищной вестью было нельзя.

— Не, — сказал Сквара.

Настала ночь. Иные спали, но некрепко. То один, то другой вставал разогнать онемение, попрыгать с ноги на ногу, похлопать руками. Малышня постепенно переползала поближе к Скваре и Ознобише.

— А ты «Лебедь плакала» умеешь? — спросил неуверенный голосок.

— Умею.

— А «Журавлики вернулись»?

— Напоёшь, спробую, — пообещал Сквара.

— А и напою… Слушай вот!

Кугиклы тихонько ворковали впотьмах, вплетали свой голос в свист ветра, в глухое гудение леса. Никто не шугал Сквару, не просил замолчать. Тем, кто спал, наверное, снился дом.

— Уйдём, может? — спросила Арела. — Мне-то воля, а тебя во дворе увидят… Не прибили бы.

Светел отвечал равнодушно:

— Совсем убить постыдобятся, а синяков не бояться стать.

Он почти неотрывно смотрел на шатёр, где то смолкали, то снова подавали голос кугиклы. Он даже не чувствовал ни холода, ни сонливости, словно братейко-огонь в самом деле грел его, незримо дотягиваясь из поварни. Может, так оно вправду и было. Светел уже трижды менял лёжку: снег таял. Ему было не до того, чтобы думать об этом. Он, наверное, сумел бы обмануть дозорных, даже в шатёр влезть. Но вот потом… «Вернись», — попросил атя. «Мне без тебя только голову останется сложить», — гласило несказанное. Поэтому Светел просто лежал, хоронясь в заснеженных ёлочках, и смотрел.

Перед рассветом лагерь зашевелился. В шатёр вошли котляры, послышался плач. Похоже, иные из младших только пригрелись, сбившись рядком.

Светел вдруг как-то очень по-взрослому понял, что никогда больше не сможет равнодушно слушать ни такой плач, ни песню кугиклов.

Шатёр стали сворачивать. Отвязали растяжки, свернули полотнища, вместе со срединным шестом унесли в сани. В плотных сумерках на снегу возились, затягивали путца снегоступов десятка два человечков.

Светел приподнялся на локтях.

Где же Сквара?

Человечки сдвинулись с места, побрели вслед саням, один за другим растворяясь в струях позёмки.

Тогда Светел различил брата.

Долговязый мальчишка шёл, наклонившись вперёд. Нёс на закорках кого-то меньше и слабее себя, кругом теснилась мелюзга. Скварко…

Светел сам позже понять не мог, как это он сумел удержаться, не выскочил из сугроба, не бросился к брату. Но — сумел. Поезд котляров скрылся в метели, а Светел с Арелой выползли из ёлок и пошли обратно в Житую Росточь.

— Он сбежит, — сказал Светел. — Вот отойдут подальше, чтобы не погнались, и сбежит.

Арела вздохнула:

— Не сбежит.

— А вот сбежит! — вспыхнул Светел. — Сквару не знаешь!

Арела снова вздохнула:

— А ты котляров не знаешь. Они всё равно погонятся. И поймают. Они всегда ловят отступников. И предают страшной казни, чтобы другим было неповадно. Рассказать, что с ними делают?

Светел гордо отмолвил:

— Сквара не побоится!

Дочка скомороха посмотрела на него, точно старая бабка, близко видевшая такое, о чём он и понятия не имел.

— За себя, может, не побоится, — сказала она. — А вот за тебя, за батюшку вашего, за мамку…

От её слов веяло ледяной жутью и какой-то окончательной правдой. Светела точно ударило. «Дядька Деждик… тётя Дузья… и Ознобишу кто-то увёл… А вдруг тоже они? Если Ивень что-нибудь натворил?..»

Воображение мигом нарисовало ему атю и маму распластанными в кровавом снегу. До всего тела немедленно добрался мороз.

Всё же он упрямо пробормотал:

— Пустит их кто на Коновой Вен…

Арела ответила с невесёлой насмешкой:

— Будут они дозволения спрашивать. Ты увидишь гостя на торгу, а на самом деле он за твоей головой пришёл. Ты даже и понять не успеешь.

Больше всего Светелу хотелось проснуться в знакомом лесу, между отцом и братом, и чтобы Зыкин мохнатый бок придавил ноги. Он с силой зажмурился, потом открыл глаза. Ничего не изменилось. Северный ветер по-прежнему втыкал ледяные иглы в лицо. Позади шла Арела.

Светел всё не мог смириться:

— Я сам их всех в землю закопаю, что не найдут. Вот велик поднимусь…

— Их унять царю только под силу, — сказала Арела. — А праведных царей теперь нет. Одни царевичи, да и те младшие. — Помолчала и вдруг добавила: — Вы двое мне стали как братики… Давай ты мне на вечный век братиком будешь, а я тебе — сестрицей?

— Давай, — кивнул Светел.

Арела потянула его за руку, обняла. Он наступил лапкой на лапку и тоже чмокнул её, попав губами в ухо и забитые снегом рыжие кудри. На сердце почему-то сделалось легче.

— Я тропить буду? — попросилась Арела.

Он даже не оглянулся.

Было уже совсем светло, когда открылась дверь клети. Внутрь с тумаками и руганью закинули Светела. Жог, сидевший в углу, мигом вскочил и с глухим рыком бросился вершить святую расправу, но порога пересечь не успел. Дверь бухнула, с той стороны заскрипел кол.

— Атя, да целый я, — сказал Светел.

Жог сгрёб его в охапку, усадил подле себя, стал рассматривать.

Звигуры всё же выместили на мальчишке свой страх. Одно ухо побагровело и кровоточило, губы вспухли, левый глаз заплывал. Жог опять зарычал, тихо и страшно.

— Я брата видел, — похвастался Светел. — Утром уже. Он споро шёл, ходко, живой был. Ещё кого-то на спину взял. И на кугиклах ночью играл, чтобы ребятёнки не плакали, вот.

Руки отца на какое-то время стали совсем каменными. Потом Жог спросил:

— На спину? Не видел кого?

— Далеко было, не разглядел, — сказал Светел. — Только слышал, тот кашлял.

Жог хрипло выдохнул. И не стал больше расспрашивать.

Светел вдруг сказал:

— Я взрослым стану, атя. Я к самому главному вельможе пойду. Я знаки ему покажу. Я Сквару…

— Ты вырасти сперва, — прошептал Жог. — Будешь жив, тогда и меч в руки найдётся.

«Сбереги себя, Огонь, сбереги…»

Светел опустил голову:

— Только бы Сквара дождался…

— Дождётся, — сказал Жог.

Строптивого Опёнка не хотели больше выпускать из клети, но пришлось. Зыка в собачнике рвался с привязи, лязгал страшными зубами и выл так, что не умолкали все остальные упряжки. Зато Светела кобель встретил, словно год его не видал. Вскинулся на плечи, умыл расквашенное лицо… и мирно дал себя выгулять. Никуда больше не стремился, не тащил по следам. Вернувшись, сгрыз свою рыбину, улёгся спать возле санок.

Вечером отец с сыном, обнявшись, молча сидели в клети и только надеялись, что новая ночь окажется последней. Неожиданно снаружи прочавкали по талой грязи шаги, влажно заскрипела дверь, и кто-то впустил к ним Кербогу.

Жог посмотрел на андарха так, словно тот был виновником всех его бед, и опять уставился в пол. Светел тоже сперва хотел промолчать, но вспомнил о новом достоинстве, коим облекла его Арела.

— Можешь ли гораздо, дядя Кербога?..

Скоморох сел против них, прислонился спиной к двери, положил на колени потёртую кожаную коробку. Внутри певуче звякнули гусли.

Жог наконец перестал высматривать на берёсте следы пропавшего сына. Нехотя поднял голову:

— Почто пришёл?

Кербога ответил без запинки:

— Хочу кое о чём рассказать тебе, лыжный делатель, а пуще мальчонке. Песню сыграть хочу.

Жог удивился:

— А я чего-то не знаю?.. — Помолчал и добавил: — А песни твои у меня сказать где сидят?..

— Догадываюсь, — кивнул скоморох. — Вот что, северянин, не вели казнить, вели слово молвить… а ты, маленький огонь, слушай.

Беседуя, он мешал северную и андархскую речь. Из-за этого Светел никак не мог решить, что звучало: просто слово «огонь» — или его первое имя. Это тревожило.

— С тех пор немало воды утекло: почитай, лет двести прошло, — начал Кербога. — Тогдашний праведный царь объезжал украины державы, как велось встарь. И Шегардай-города не миновал, самого северного, что у границы стоял. И увидел, как у Последних ворот молчал юный вор, крепко закрыв рот, хоть его без пощады секли на кобыле, со спины всю шкуру спустили…

Без пощады значило насмерть. Светел зачарованно слушал. Он, конечно, знал это предание, ведь его вспоминали всякий раз, когда заводили речи о котлярах и котле. Только не каждый его рассказывал так, как Кербога.

— Царь сказал палачу: «Постой-ка!» — и похвалил парня за стойкость. Потом спросил, какое такое зло пригожего малого до греха довело. Едва живой смертник исповедался сиротой и рассказал царю о братишках: сам, мол, шестой. За ломаный грош батрачил, младшие кто болел, кто на улице клянчил. Он и не помнил, когда был сыт, вот и позабыл стыд. Всесильный владыка не погнушался проверить, во всём ли тот вор сознался. Оказалось — не приврал ни самую малость. «Да расточится держава, где у сирот лишь на милостыню и крадьбу остаётся право!» — сказал царь. И тотчас отрядил толкового вельможу, чтобы улицами ходил. Велел собирать сорванцов, торить их воинами, писцами, ремесленниками, учениками жрецов. Бродяжки впервые ели досыта, отмытые добела, черпая из одного котла. Стал тот закопчённый котёл для них именем, символом и святыней, а Последние ворота — местом поклонения, чтимым доныне…

Старинная притча до сих пор жила в детской игре. Только ребятишки играли в шегардайского «коня», ибо всуе поминать кобылу палача казалось страшновато. Зря ли гласила та же легенда, будто замученный брат всё-таки умер.

— Потом семьи, жившие в нищете, сами повадились отдавать котлярам детей. Сыновья достигали завидного положения и, случалось, вытаскивали родню из скудного унижения. Спустя ещё немножко народы-данники себе запросили ложки. Это считалось почётным…

Светел знал: Воробьи не один год завидовали Подстёгам, проводившим в котёл сына Ивеня. Добивались той же чести Лыкасику.

Но никто и никогда не уводил детей силой. И подавно не посягал на сыновей свободного племени, жившего за Светынью. До сего дня…

А Кербога продолжал:

— Ты, лыжный источник, верно подметил: нам ведомы все жреческие искусства на свете. Мы с Гудимом и правда жрецами были, святые ризы носили. Мы славили Справедливую Мать…

Жог внимательно слушал.

— Мой учитель начинал служение ещё в те времена, когда людям было позволено верить, что Мать Морана не только карает: и милует, и смеётся Она. В нашем храме не чурались доброй шутки, послушание было радостным, а не жутким. Потом Круг Мудрецов велел придать Ей лик неулыбы, молитву же сделать грознее дыбы. Учитель не оставил смеяться, и по приказу Круга ему урезали язык. Хотя это мне должно было стать туго, ведь ту злосчастную службу сочинил я. — Кербога прихлопнул ладонями по коробке, гусли снова отозвались. — Знаю, северянин, тебе дела нет до жрецов Андархайны с их ничтожными распрями вокруг святой тайны… Но надобно тебе знать, что котёл, каким он был рано, воздвигался во имя Справедливой Мораны. Там и сейчас Её верные всем заправляют, а Её с некоторых пор называют — Морана Смерть…

Жог тихо спросил:

— Что ты этим хочешь сказать?

— Твой старший сын показался мне славным парнишкой, — ответил Кербога. — Что в нём рассмотрят Ветер, Лихарь и другие мораничи, я предсказать не могу. Может, поглядят, как он малышей под крыло берёт, и один из царевичей обретёт в нём сановника, опекающего сирот.

Светел с надеждой поднял голову. Он-то уверенно знал, как будет дальше со Скварой, и хотел об этом поведать, — и пусть его наградят подзатыльником за то, что без спросу встрял в разговор взрослых!

Но Кербога тяжело вздохнул и докончил:

— А может, его решат сделать изощрённым убийцей, чтобы исполнял волю Мораны… как она им видится. Я и предполагать не отваживаюсь, что теперь делается в котле.

Светел всё-таки подал голос:

— Сквара не такой!.. Он не станет!..

Кербога грустно ответил:

— Ты прав, маленький огонь, он не такой. Я тоже не думал, что выучусь метать топоры и буду зарабатывать свой обед, гадая служанкам.

Жог молчал. Лицо у него было серое.

Кербога вытащил гусли:

— Я обещал песню…

— Шёл бы ты, скоморох, — почти попросил Жог. — Ещё не довольно наговорил?

Кербога покачал головой:

— Я не враг, северянин, чтобы ты на меня злился. Я не душу травить явился. На мне вина за то, что творят люди моей веры, поэтому я пытаюсь хоть как-то помочь.

Он положил руки на струны. Светел даже не видел, чтобы двигались пальцы. Вещие гусли словно сами собой вздохнули, запели, заговорили. Светел внутренне сжался, он ждал злополучной колыбельной или чего-то подобного, но услышал иное.

Под беспросветным небосводом

Клубится снегом темнота,

А молодого воеводу

Несёт дружина на щитах.

Песня вроде не имела отношения ни к Скваре, ни к котлярам. Она была о храбреце, который не пропустил ворога в родную страну, но сам был покалечен в жестокой битве и угодил в плен.

Стянув кровавой тряпкой раны,

Он молча вытерпел позор.

Плелись цепные караваны

Сквозь серый дождь — на рабский торг.

Неласковая судьба выпала пленнику, и всё же он ушёл из оков, утёк от погони, выжил в лютой пурге. И вот показался вдали милый северный берег, замаячили в тумане родные холмы… Но где взять сил, чтобы одолеть последние вёрсты?

Терпи, надорванное сердце,

Ещё успеешь отдохнуть…

Кербога играл очень тихо. И пел в четверть голоса — только для них. Когда гусли смолкли, Светел выждал немного, потом отважился спросить:

— Так он дошёл, что ли, дядя Кербога? А почему его на щитах несут? Оттепелью нашли?..

Скоморох убрал гусли в коробку:

— А это тебе решать, маленький огонь.

Светел покосился на отца. Жог Пенёк сидел закрыв глаза, осунувшийся и постаревший. Светелу показалось, будто седых прядей у него надо лбом стало против прежнего вдвое.

В дороге

Когда оботуры начали отдуваться, пробиваясь в снегу, вперёд выгнали мальчишек. Полозновицу, оставленную санями по дороге сюда, успело замести по колено, спасибо хоть на том, что ледяного черепа не намёрзло. Новые ложки привычно засновали лапками, уминая и раскидывая косые белые гребни. Навьюченный Сквара двигался тяжелее других, но, когда наступал черёд рушить целик, выходил и рушил. Малышня по-прежнему толклась за спиной, боясь отойти. Ознобиша пытался держаться за кожух, но через рукава получалось плохо, а варежки он потерял. Временами малыш силился говорить, начинал сбивчиво о чём-то рассказывать, потом смолкал и лишь часто дышал Скваре в шею. От него пышело жаром. Похоже, дела у сироты были по-настоящему плохи.

Когда Сквара, взопревший и красный, в сто первый раз свалился назад, к нему по готовому тору на широких беговых лыжах подошёл Ветер.

— Что не бросишь? — спросил весёлый котляр. — Умаешься эдак, завтра совсем ног чуять не будешь.

Сквара перевёл дух, ответил:

— Не брошу. Атя своих покидать не благословил.

Ветер засмеялся:

— А у тебя надея осталась родителя повидать?

Сквара покосился на Лихаря, подошедшего с другой стороны.

— Надеючись, — пробурчал он, — и оботур рогами наподдаёт.

Теперь котляры смеялись уже вдвоём.

— Учитель, — сказал Лихарь. — Воля твоя, а я паршука отобрал бы да об дерево головой.

В нём угадывался недавно повзрослевший юнец. Гордый каким-то подвигом и жаждущий продолжения. Сквара всем телом повернулся к нему, постаравшись и Ветру спину не подставлять. Хотя умом знал — бесполезно.

— Я те отниму!

Лихарь снова заулыбался:

— Учитель, воля твоя… вразумлю ощеулку?

Сквара оскалил зубы. Схватка намечалась безнадёжная. Хотён с дружками оглядывались, боялись что-нибудь пропустить.

— Бить надо, кто плачет, а наставлять, кто слушает, — задумчиво проговорил Ветер. — Этот сам себе казнитель, ему других не надобно. Пусть несёт, коли охота. Щады запросит или с рук спустит — мозглёнка в сугроб, неслушь в кулаки. Всем любо?

Сквара промолчал. Лихарь поклонился.

— Иди тропи, дикомыт! — крикнул Хотён, недовольный, что обидчик увернулся от колотушек.

— Учитель, воля твоя, всё же надо было младшего брать, — вновь начал своё Лихарь, когда котляры вернулись к саням. — Тот как воск, что вылепишь, то и будет…

— Дурак ты, — сказал Ветер.

Лихарь поклонился и замолчал.

Когда наконец клеть растворили, дикомыты вышли молча и не глядя ни вправо, ни влево. Берёга Звигур хотел было помочь вытаскивать из собачника санки. Он пытался утешать, говорил что-то о великой доле, коей удостоился Сквара… Пенёк отпихнул бывшего друга. Не пожалев больной руки, всё сделал сам. Светел бегом принёс из амбара остатки припасов. Народу во дворе было вовсе немного, гости заспешили по домам ещё накануне. Кто-то уложил на санки мешок со съестным. Мешок сразу полетел наземь. Пенёк с сыном выволокли санки на снег. Светел пристегнул Зыку. Походники зашагали на север.

Жог сразу встал впереди и с места погнал так, словно пытался избыть горе и срам, размыкать по целику. Санный след немедленно заметала позёмка.

Светел несколько раз подходил к отцу, просился тропить, но тот его прогонял. Пенёк даже не пытался искать знакомых дорожных примет — дрался на мах, неторником, только чтобы скорей.

К вечеру Подстёгин погост остался далеко в стороне. Светел так и не разглядел ёлок, порождённых то ли разными корнями, то ли одним. Как весело собирались они бежать здесь назад, с новыми вестями, с завидными рассказами, со сладкими Оборохиными гостинцами… с душистыми пряничками…

К этому времени Светел уже плохо различал впереди пятки Жоговых снегоступов. Не из-за сумерек, просто потому, что в глазах плавала муть. Отец шёл с прежней яростью, будто вовсе не собирался останавливаться до самого дома. Светел вынужден был поспевать. Не жаловаться же, действительно.

Раньше за них обоих пожаловался бы Сквара. «Атя, — молвил бы он, смеясь, — что не дашь передыху? Совсем мы с тобой мальца уморили…»

Скварко…

На бедовнике, на полпути до пустых прибрежных болот, мудрый Зыка принял решение. Остановился, лёг, скрестил передние лапы, устроил на них голову. Я, мол, тут пока поживу. Лыжный делатель обернулся с кайком в здоровой руке — поднять лодыря. Однако посох замер, не опустившись. Жог увидел потускневшего и тощего сына, пытавшегося не свалиться подле саней.

Тогда он впервые с утра раскрыл рот:

— Отпрягай. Здесь заночуем.

— Ты меня… у дороги сложи, — сипел Ознобиша. — Я ничего… я засну… тебе щада…

Сквара отвечал почти так же сипло:

— Ты мне… не с поля вихорь… чтобы в снегу покидать.

Он стискивал одну руку в другой. Пальцы немели и съезжали, он их перехватывал. Иначе всем смерть.

Лихарь смотрел косо и зло. Словно мешок денег поставил на то, что Сквара не сдюжит, и уже опасался проигрыша. Опёнку, впрочем, было особо не до того, чтобы смотреть на него или на Ветра. В ушах стоял гул, он боялся не услышать крик «Тропи!» и промешкать, ведь тогда котляры решат, что он сдался.

Он даже не сразу сообразил, что сани остановились.

— Иди шатёр воздвигать, — сказал Ветер.

Сквара повернулся к нему.

— Да ссади уже мальца-то, — расхохотался котляр. — Твоя взяла, дикомыт. Завтра в сани возьмём.

Сквара попытался поставить Ознобишу, но вместо этого сам осел на колени, придавленный неожиданной тошнотой. Он задохнулся, близко увидел перед собой снег… А на снегу — отпечатки лапок.

Они сразу показались очень знакомыми. Здесь прошагал тот, кто из меткого самострела всадил в спину болт несчастному Деждику. А потом подошёл к тёте Дузье, пытавшейся приподнять мужа.

Поверх следа возникли носки широких беговых лыж.

Сквара поднял голову и сказал Ветру:

— Отдал бы пояс-то.

— На что тебе?

— Нож, как ты, крутить поучусь.

— Нож крутить?.. С лучинкой натореешь, там поглядим.

Пока разом ослабший Сквара с уцепившимся за него Ознобишей ковыляли кругом саней, шатёр уже подняли. Мальчишеский народец успел набиться вовнутрь. Сквара не столько сел, сколько свалился на привычное место у входа. Ознобиша прижался к нему. Младшие ребятишки окружили обоих, кто-то заговорил с Ознобишей, кто-то натягивал Скваре куколь на мокрые всклокоченные вихры. Дрозд заботливо спрашивал, не потерял ли он кугиклы.

Вошёл Ветер, за ним Лихарь. Мальчишки сразу притихли.

Сквара поднял голову. Ветер держал в руке самострельный болт. С острым гранёным железком и коротким толстым древком, расширявшимся кпереди. Сквара хотел рассмотреть болт, но Ветер проворно закрутил его в пальцах.

— Дай руку.

Сквара протянул руку, обрадованный, что котляр решил показать ему свою хитрость. Однако Ветер вдруг цепко взял его кисть и… быстро кольнул наконечником в мякоть ладони.

Юный правобережник вскочил, сжал кулаки, уязвлённый болью, а пуще того несправедливостью. Потом что-то случилось. Кулак разомкнулся, рука отнялась и повисла. Коленки начали подгибаться, но совсем не как от усталости. Сквара прислушивался к собственному телу, не желая верить тому, что с ним творилось. Наконец из него словно выдернули все кости. Сквара обмяк, свалился, неуклюже подогнув проколотую руку. Он поводил глазами, но не мог ни шевельнуться, ни молвить внятное слово.

— Он кому-то из вас вчера нос разбил, — сказал Лихарь.

Хотён сразу выступил вперёд:

— Мне!

Лихарь кивнул:

— Отверстайся, если хочешь.

Хотён подскочил к Скваре, принялся пинать. Дружки с готовностью последовали за вожаком.

Ознобиша закричал и на четвереньках устремился им под ноги. Оборонить Опёнка он не надеялся, но хоть собой прикрыть… Лихарь с Ветром даже переглянулись, когда следом за Ознобишей подбежал Дрозд, потом ещё несколько мальчишек помладше. В шатре началась драка.

Лыкаш жадно смотрел на потасовщиков, но не встревал. Не знал, чью сторону выбрать.

Тем временем Сквара на полу начал дёргаться, сперва судорожно, потом всё осмысленней. Подняться не получалось. Дотянувшись, он сцапал Хотёна за ногу. Свалил и подмял.

Котляры снова переглянулись. Ветер кивнул.

Вдвоём они быстро раскидали драчунов в разные стороны. Обозлённый Сквара так вцепился в полузадушенного Хотёна, что, казалось, убить было проще, чем отодрать, но, конечно, двое старших мигом победили его.

Хотён хватал ртом воздух, тёр намятую шею. Сквара тоже хрипло дышал, заново учась двигать ногами.

— Уразумели вы то, что должны были? — спросил Ветер. — Не бей лежачего, он ведь и встать может… Или уж бей так, чтобы вовсе не встал. Ещё кто возьмётся без дозволения кулаки чесать, накажу! — И вдруг обратился к Скваре: — Где палец попортил?

Дикомыт размазывал кровь по верхней губе. Одетого в толстый мех поди запинай, но Хотён метил в лицо. Сквара блеснул светлыми глазами, ответил дерзко:

— В носу ковырял!

Ветер ему отвесил затрещину. Сквара прянул уклониться, но какое там. Пол-лица онемело, кровь потекла гуще.

— А ты говорил — младшего, — сказал Лихарю Ветер.

Светел был уверен, что свернётся под боком у отца и заснёт мёртвым сном… Как бы не так. Сон не шёл. Светел то уплывал в неглубокое забытьё, где горели далёкие костры и детскими голосами плакали кугиклы, то открывал глаза и не мог взять в толк, куда делись дощатые стены собачника. Когда он в третий или четвёртый раз встал разогнать онемение, до него вдруг дошло, что отец с вечера так и лежит недвижно. Индо на другой бок не повернулся.

— Атя?..

Добиться ответа удалось не сразу. Сын дёргал его и тряс, даже щёки варежкой тёр. Жог, в дороге всегда спавший очень чутко, никак не хотел отзываться. Наконец он приоткрыл глаза, назвал Светела Скварой и отвернулся. Он, оказывается, даже не опростал рукавов. Вот когда Светелу стало страшно. Он переполз через Жога, схватил его правую руку, лежавшую прямо в снегу.

Огонёк отца, неизменно основательный и надёжный, метался, как на ветру.

Светел хотел было погреть его руку, спрятать в рукав, но сразу забыл. Тряпка, заскорузлая от крови, глубоко впилась в кожу. Пробитую пясть безобразно раздуло, из неё, достигая плеча, растекался недобрый жар.

Светел поискал было узел, но узел тоже пропитался гнойной пасокой и засох, а может, замёрз. Светел вытащил нож, срезал повязку. Жог застонал, перекатил голову.

Подошёл Зыка, всунул морду, принюхался, стал вылизывать хозяйскую боль.

— Атя… — заикаясь, выдавил Светел.

Кругом на несколько десятков вёрст не было совсем никого. И ничего, кроме снега и темноты. Светел вновь стоял у забора, глядя на идущего к нему котляра. Никто не поможет.

Он отобрал у Зыки руку отца. Взялся греть, тесня чистым теплом гнильно-бурый прилив. Глаза часто моргали, а разум уже прикидывал, как поутру навьючить Жога на санки, как привязать, как устроить, чтобы отец, привязанный, не застыл — ведь впереди раскинулись самые морозные места, куда не дотягивалось дыхание больших зеленцов.

Светел даже подумал, а не вернуться ли в Житую Росточь. От этой мысли желудок поднялся к горлу. Мальчишка десяти вёсен от роду сидел под кожаным пологом, натянутым на два посоха, удерживал огонёк отца и молча ждал, пока станет хоть немного светлей.

Как только тьма начала редеть, Светел вытащил мёрзлую рыбину, начал стружить. Он, конечно, всё умел, только самому от начала до конца раньше не доводилось. Руки почему-то дрожали, стружки получались не особенно тонкими и красивыми. Он по привычке отделил самые сытные для отца.

— Атя… поешь…

Жог что-то промычал, снова затих.

Сколько Светел ни старался — не смог ни уговорить его, ни силой всунуть в рот пищу.

Он долго смотрел на кучку стружек, потом тяжело вздохнул и самые жирные, сколько влезло, проглотил сам. Влезло, вообще-то, немного. Убрав остатки, Светел распрямил складную лопатку, принялся копать длинную яму в снегу, устраивая отлогий подъём с северного конца. Когда яма была готова, он затащил в неё санки. Приготовил верёвку. Скуля от натуги, стал перекатывать тяжёлое тело. Бездвижное и оттого особенно неподъёмное. Глубоко в сердце ещё трепыхалась отчаянная надежда, что вот сейчас отец раскроет глаза, засмеётся, схватит его сильными руками, похвалит за упорство и смекалку.

Ага, а потом зашуршит, осыпаясь, сугроб, и объявится Сквара.

А ещё разойдутся вечные тучи, выглянет солнце…

Рыбные стружки горели в животе, словно костёр. Светел размял в руках прихваченный морозом алык.

— Зыка!

Обычно при виде шлейки работящий кобель подбегал, виляя хвостом, сам просовывал голову. В этот раз он лишь покосился на Светела. Сел возле санок, стал обнюхивать хозяина.

— Зыка! Тормошись, что ли!..

Пёс слушаться не желал. Светел даже обошёл место ночлега: может, что-то потерялось в снегу? Нет, всё было на месте, и лопата, и рукавицы. Делать нечего, пришлось натягивать на Зыку алык прямо там, где тот сидел. Потом вытаскивать оставшуюся строганину и подманивать кобеля, чтобы встал перед санями.

Заново найдя север, Светел вздохнул поглубже… начал пробивать путь.

Шагов через двадцать он оглянулся. Зыка сидел.

Сообразив, что с дополнительным грузом санки стали много тяжелей прежнего, мальчишка вернулся, взял в руки потяг.

— Вперёд!..

Зыка неуверенно встал. Оглянулся на хозяина. Сделал шаг. Санки были слишком тяжёлыми. Пёс обернулся, заворчал, схватил зубами потяг.

Светел обежал санки. Чтобы упереться руками в задник, понадобилось почти лечь. Меховая харя съехала на глаза, стало понятно, что в одиночку ему санки из ямы не вытолкать.

— Зыка, миленький… ну пожалуйста…

Кобель, не иначе, понял его отчаяние. И то, что двигаться вперёд было почему-то необходимо. Он чихнул и наконец как следует влёг в упряжь. Полозья скрипнули. Санки выехали по откосу, одолели несколько протоптанных саженей, снова остановились. Светел отлепил руки от задника, вышел вперёд.

К середине дня он перепробовал уже всё. Приминал снег лапками и раскидывал сугробы лопатой. Брал таском, впрягаясь вместе с Зыкой. Толчком двигал сзади…

Когда место ночлега скрылось за подъёмком, стало казаться, будто пройдено необычайно много. Тогда Светел доел строганину, чтобы не угасал костёр в животе.

Несколько раз он устраивал себе передышку. Бросал тропить, принимался теребить отца, разминать ему руки и ноги. Даже обталкивал бока кулаками, обутыми в рукавицы. Чего не сделаешь, чтобы разогнать кровь. Самому Светелу было и без кожуха жарко.

Когда Жог завозился, начал поднимать голову, сердце радостно взлетело: очнулся!.. Вот теперь всё будет хорошо. Сейчас отец встанет и…

— Атя, я сейчас, сейчас… — Он начал было развязывать верёвку, но отец смотрел на него, не узнавая.

— Куда в обрыв правишь, дурень, я тебя!.. — захрипел Жог, пристально разглядывая впереди что-то незримое остальным. — Лево, Зыка, лево!..

Пёс так обрадовался хозяйскому голосу, что вскочил и усердно поволок влево, даже с тора сошёл.

— Зыка, право!.. — заорал Светел, до смерти испугавшись, что санки сейчас застрянут на целине.

— Я тебя, дурня, — повторил Жог и уронил голову.

Зыка посмотрел на одного, на другого… отвернул голову, улёгся.

Светел подошёл к нему, хромая на обе ноги.

— Зыка… вставай…

Кобель приоткрыл один глаз, с неодобрением глянул на бестолкового щенка, опять отвернулся.

Светел беспомощно смотрел на него. Хотелось лечь рядом, уткнуться лицом в снег и не вставать больше. Тащиха-позёмка небось скоро все следы заметёт…

В мохнатый бок с силой въехал твёрдый нос снегоступа.

— А ну вперёд, дрянчуга!.. Вперёд, говорю!..

Кобель оскорблённо вскинулся, рявкнул, зубы лязгнули. Светел бросил посох, припал на колени, обнял грозно ворчащего пса.

— Вперёд, маленький… Ну давай, давай…

Зыка встал. Сердито вытряхнул шубу. Нагнул голову. Сделал шаг…

Светел побежал к задку саней, торопясь, покаме Зыка не перерешил. При мысли о том, что завтра всё повторится… и послезавтра… у него начали отниматься руки и ноги. Поэтому он оставил думать и просто толкал.

— Зачем меня взяли? — в сто первый раз спрашивал Ознобиша. — Ведь Ивень… Второго сына прежде не забирали…

Ветер выполнил обещание. Подстёгин сирота ехал в санях. Иногда он вылезал из болочка и шёл сам. Потом уставал, тогда Сквара подсаживал его обратно.

В голосе Ознобиши звучала такая тоскливая тревога, что Сквара сказал ему:

— Я Ивеня всего раз и видел… плохо помню его. Он добрый был? Раньше?

Ознобиша ответил с трепетной убеждённостью:

— Он лучше всех был.

— Значит, и сейчас лучший, — сказал Сквара. — Может, он так мораничам полюбился, что младшего брата в котёл решили забрать.

Это была, конечно, неправда. Два нагих тела посреди кровавого пятна, замаравшего чистый снег. Пепельные косы тётеньки Дузьи… Вот от кого Ознобиша унаследовал серебристую голову. А от дяди Деждика — серо-голубые глаза и способность слово в слово повторить рассказ, услышанный полгода назад.

Сюда не добралась метель, прошедшая полосой. Сани ехали по своей полозновице, оботурам было легко. Никто не гнал мальчишек тропить. Вчера они думали только о том, как отстоять черёд впереди и не упасть от усталости. Сегодня, переведя дух, вновь начали гадать о будущем и бояться.

Ознобиша всхлипнул.

— Плакса, хнюня, рёвин сын, — немедленно раздалось сзади. — Проглотил горелый блин!

Вместо того чтобы окончательно повесить голову, Ознобиша вдруг улыбнулся, вытер нос.

— А я и есть рёвин сын, — сказал он, обернувшись. — Мне можно. Мой отик от людей зовётся Деждик Подстёга… косой дождь.

— Подстёга!.. — захохотал дружок Хотёна, Пороша. — Ну ты башка осетровая! Подстёгами знаешь кого ругают?

Одно и то же слово от зеленца к зеленцу имеет разное бытование. Там, где вырос Пороша, подстёгой именовали непотребную девку.

— На себя оборотись, — фыркнул Сквара. — Порошица!

Жители Конового Вена этим словом поминали самое заднее, сорное отверстие тела. Пороша глядел вначале недоумённо, потом вспомнил, покраснел, сжал было кулаки. Однако кругом смеялись, и Хотён всё-таки удержал прихвостника, не стал портить веселье. На самом деле Сквара и для Хотёна держал про запас гадкое назвище: Похотень. Но оно, означая дитя прелюбы́, срамословило не самого гнездаря, а скорее родителей, поэтому Опёнок оставил его пока при себе.

— Вот бы блина проглотить, — размечтался Дрозд. — Хоть горелого.

У Сквары тоже сосало в животе. Жирные лепёшки давали силу идти, но не как строганина.

Сани между тем катились всё веселее, приходилось наддавать шагу. Время от времени оботуры поднимали косматые головы, нюхали воздух, глухо ревели. Было ещё светло, когда впереди показалась хорошая оттепельная чисть. Горячие подземные токи здесь не рвались на поверхность бурлящими кипунами, но летом снег стаивал. Посреди леса лежала широкая поляна, заросшая пупышем. Оботуров распрягли пастись. Они тут же скрылись в низком тумане, только слышно было, как хрустят на зубах стебли хвощей. Ребятня уже ползала на четвереньках, жадно обламывая и жуя толстые красноватые побеги. Ветер не стал отзывать новых ложек, позволив лакомиться вволю. Взрослые обозники сами растянули шатёр. Принесли пилу, начали кряжевать на дрова большое дерево, поваленное тяжестью инея.

Сквара сидел в пупышах и блаженно улыбался. Было тепло, травяная сладость щекотала язык. Он не пошёл далеко в туман, зная из опыта, что у края оттепелей хвощи бывают сочнее. Вот бы набрать их с собой, пожевать завтра в дороге. С утра можно и не успеть. Нарвать сегодня — завянут. В снег положить?..

Лихарь принёс из оболока два деревянных меча, с поклоном протянул один Ветру. Тот взял, чинно поклонившись в ответ. Каждый сделал по шагу назад, мечи встретились концами, очень похоже на то, как встречались их руки в приветствии возле входа в Житую Росточь.

Из тумана выполз объевшийся Ознобиша. Устроился подле Сквары, приткнулся к нему, начал икать.

Меч Лихаря свистнул. Сквара невольно вздрогнул: он знал, легко ли заставить деревяшку так рвать воздух. Ветер отвёл удар, устремив его в землю. Ещё раз и ещё. Котляр не пёр силой на силу, он уклонялся и танцевал — легко, красиво. Потом они снова поклонились один другому. Теперь удары стал наносить Ветер. От ноги, из-за плеча, сверху вниз… Лихарь не зря называл его учителем, разница в умении была очевидна даже бестолковому дикомыту. Ветер ещё и берёг ученика. Мог забить, но не делал этого, не унижал. Просто учил.

— Смотри… — тихо сказал Сквара. — Мы тоже так плясать будем.

Ознобиша не ответил. Сквара посмотрел на него и увидел, что сирота заснул, разомлев от сытости и тепла. У него даже брови были измазаны в зелени. Сквара хотел вытереть ему лицо рукавом, но раздумал: пусть спит.

Ветер и Лихарь последний раз поклонились друг другу. Ученик подал источнику полотенце и не без робости о чём-то спросил. Ветер, только поднёсший утирник к лицу, вдруг швырнул его наземь. Отвернулся, сжав кулаки. Лихарь виновато подобрал ширинку, унёс оба меча.

Скваре попался на глаза сухой стебель хвоща. Дотянувшись, он сорвал его, устроил между пальцами, попытался крутить. От шиша к мизютке и обратно. Получалось медленно, неуклюже. Стебелёк то вываливался, то съезжал накось и застревал. Зато сразу стало понятно: чтобы лихо управляться с тяжёлым боевым ножом, пальцы требовались железные. Сквара нахмурился, вздохнул. Как-то Светел там… Атя… Небось уже Светынь переходят…

Подошёл Лыкасик. Сел наземь.

Сквара смотрел на свою кисть, стараясь сообразить, как правильнее скрещивать пальцы.

— Не сидится тебе руки сложа, — сказал Воробыш. — Ничего ведь не получается.

Сквара буркнул в ответ:

— А персты торчат, работать мешают.

Занятно: он ждал помехи от сломанного шиша на левой руке, а хуже управлялась почему-то правая.

Лыкаш спросил, помолчав:

— Что с нами будет-то, а?..

— Будет что будет, — кивнул Сквара. — Даже если будет наоборот.

Раньше бабкина присказка не казалась ему такой мудрой и верной. Иные слова только поймёшь, когда самого в один синяк изобьют.

Воробыш шмыгнул носом и на всякий случай сказал ему:

— Я тебя тогда не пинал. Это Хотён с Порошей и…

— Да я знаю.

Лыкаш искоса посмотрел на него:

— Я всё как есть вызнал… Нас знаешь куда ведут? В какую-то Пятерню!

Сквара никогда прежде не слыхал такого названия. Сразу представилась огромная лапа, которая всех сграбастает и утащит. Стало жутко.

— Это где?

— Не знаю. Я только понял, там башня есть. Наклонная. И вертепы.

У края снега мальчишки затеяли кидаться снежками.

— А с пальцем что сделал? — спросил Лыкаш.

— Кривым веретеном прищемил.

Воробыш засмеялся. Сквара осторожно подложил крепко спавшему Ознобише под голову свой кожух. Встал, тоже побежал перекидываться снежками.

Вечером, проглотив лепёшку, он снова взялся за стебелёк. Движение казалось чуть более привычным, но ненамного.

— Ух ты, — сказал Дрозд.

Все придвинулись ближе.

Сквара старательно и неловко переставлял пальцы:

— А ты возьми тоже спробуй.

— Ну-у… Я так не смогу.

Сквара фыркнул, тотчас вспомнил Кербогу:

— Нет такого слова «я не могу». Сперва попытайся.

Подошёл Лихарь, некоторое время смотрел.

— Сам ничего не умеешь, а других взялся наставлять, — бросил он неодобрительно.

Сквара поднял голову:

— А покажи, как надо.

Лихарь вытащил нож, блестящий и острый. Клинок замелькал, поди что-нибудь разбери. Со старшим котляром ученику было не равняться, но против Сквары Лихарь глядел великим умельцем.

— Ветер всем учитель, — сказал Лыкасик. — Источник. А ты нам кто?

— Господин стень, — ответил Лихарь и спрятал нож. — Ты, дикомыт, только не думай, будто в один день всему выучишься.

Сквара буркнул:

— Был бы ты источник, а не подобие, других бы под ноги не топтал.

Лихарь усмехнулся, глаза стали как шилья.

— У тебя, случаем, зубов не многовато во рту? А то можно поубавить…

Сквара пожал плечами:

— Зубов не станет, болеть нечему будет.

Ребята неуверенно засмеялись.

Появился Ветер, немного послушал, сел перед Скварой на корточки. Глазу радостно было смотреть, как двигался. И не только в любошном бою, а и самым простым обыком: повернулся, встал, сел…

— Показывай, дикомыт, чему научился.

Сквара сосредоточенно свёл брови, зашевелил пальцами.

— Молодец, — коротко похвалил Ветер.

— А можно мне с оботуров пуха пощипать? — спросил Сквара.

— Пуха? На что тебе?

— Тут один варежки потерял.

— Вязать-то умеешь?

— Умею.

— Щипли.

Поднялся, ушёл. За ним убрался и стень.

Когда все улеглись и стали шушукаться, Ознобиша ткнулся носом в ухо правобережнику:

— Страшный он… Ветер этот…

Сквара вздохнул:

— Ты ещё не видел, как он с Лихарем на любки воевал.

Ознобиша содрогнулся:

— Да и так видно, что хоть кого одним ногтем убьёт…

— Убьёт, — согласился Сквара.

Ознобиша помолчал и тоже вздохнул. Шмыгнул носом:

— Домой бы…

— Не, домой нам ходу нет, — хмуро пробормотал Сквара.

— Потому что убьёт?

Сквара промолчал.

— А ты его не боишься, — сказал Ознобиша.

Скваре хотелось сказать: ещё как боюсь! Вслух он ответил:

— Страхов много, смерть одна… Толку-то прежде смерти помирать.

Он очень хорошо запомнил, как переворачивался в полёте острый клинок. А ещё сегодня он наконец рассмотрел следы лапок, благо теперь котляры, не скрываясь, подвязывали каждый свои. У зимовья, тогда ещё безымянного, под крайними соснами стоял и наблюдал Ветер. А убивал — Лихарь. Рано или поздно придётся рассказать малышу, но как открыть рот, вытолкнуть наружу слова?..

Ознобиша посопел, сказал:

— А нравно ты на кугиклах. Я вот сколько ни пробовал… Оботур на ухо наступил, говорят…

На третий день огонёк Жога Пенька ещё трепетал, хотя заметно ослаб. Светел долго баюкал руку отца, ставшую похожей на подгнившую репу. Пытался ободрить, очистить, поддержать его огонёк… Беда только, у самого сил почти не осталось. Зыка тоже это чувствовал. Кобель артачился, дичал. Неохотно ел, ещё неохотнее впрягался в работу. И совсем не желал слушаться.

Одно утешение — кончилось проклятое левобережье. Под ногами был добрый речной лёд. Ещё немного, и в сером тумане явят себя заледенелые кручи. А там-то уж…

Светелу упорно казалось: вот выбраться на Коновой Вен — и всё станет хорошо. Дома стены помогут.

Трезвый рассудок напоминал: где тот дом, где те стены! Ещё потратишь самое меньшее день, разыскивая тропинку наверх!.. Да каково-то санки взопрёшь!.. А не взопрёшь, только останется совсем Зыку распрячь. Может, догадается домой побежать. А и догадается, всё равно никто уже не успеет…

Тем не менее Светел дрался к родному берегу так, будто вправду выручки чаял.

Около полудня он увидел Арелу. Кудрявая девочка невесомо стояла на ледяном черепе, почему-то босая, в тонкой рубашке, по-андархски перехваченной их со Скварой пояском о семи цветах. Светел обрадовался, побежал к ней, с треском расшибая наракуй.

— У меня жених есть, — строго сказала Арела.

И развеялась облачком тонкой морозной куржи.

Светел очнулся, обнаружил, что убежал далеко в сторону. Шагов на пятнадцать, если не больше. Нужно было поворачиваться, тащиться обратно. От этой мысли он едва не завыл. С него и так уже, невзирая на туго затянутый гашник, норовили съехать штаны. Каждый переход сжигал так много сил, что потраченное не восполняла и жирная строганина. Светел просто не мог столько съесть.

Он высоко задрал ногу в лапке, разворачиваясь на следу. Зацепился пяткой за ледяной край, не удержал равновесия, упал.

Судьбы пишутся на скорбном листе… Светел немного побарахтался, отчётливо понимая: если не встать сразу, желание шевелиться очень скоро совсем оставит его. А потом к нему, замершему, склонится и одарит последним теплом Та, Которую принято было величать Незваною Гостьей.

Светел лежал. Даже мысль об отце, беспомощном и неподвижном на санках, поднять его уже не могла. Всё начало уплывать в печальную белизну.

«Сквара. Я с тобой не простился. Я обидел тебя. Я тебя обязательно разыщу. Может, через много лет. Ты уже старый будешь, седой, но я тебя всяко узнаю. Возьму за руку, домой отведу…»

Жаркая пасть сомкнулась на завернувшемся куколе. Жутко рыча, Зыка тряс его и возил, как нашкодившего щенка. Светел заскулил, попробовал перевернуться. Руки и ноги ещё не успели зайтись. Он уцепился за Зыкин алык, кое-как поднялся на колени.

По снегу волочился перегрызенный потяг. Светел оскалил зубы, посмотрел на север. Туда, где вроде бы уже выступали из мглы далёкие громады утёсов.

Неужто сдаться у порога так долго снившейся земли…

Светел вернулся к саням. Хотел размять Жога, но убоялся, что свалится опять, на сей раз окончательно. Нет уж.

Как бы ещё нагнуться, надвязать потяг, не ткнувшись в снег головой…

— Вперёд, Зыка. Вперёд…

Когда на пределе видимого возникла чёрная точка, Светел решил было, что это опять шутила шутки усталость. Однако точка знай росла, быстро превращаясь в резвые санки.

Светел вскинул руки, размахивая посохом и крича.

Санки приближались на удивление скоро. Трое походников вихрили лыжами снег, саженными шагами дыбая через Светынь. Сзади, вывалив язык, поспевал прилежный кобель. Светел узнал сперва рослого, широкоплечего Жога, потом Сквару, Зыку… последним — себя самого. Походники весело разговаривали и смеялись, только слов разобрать Светел почему-то не мог. И трое встречных тоже его не услышали, сколько он ни кричал.

«Следь моя — смерть моя…»

Увидеть обычно незримого двойника — это предупреждение и предвестье.

«Значит, смерть?.. Всем?..»

Горькая вроде мысль принесла чуть ли не облегчение. Жаль было Сквару, Зыку и отца, да и то… уже как-то не очень. Всё имеет предел, и свой предел Светел, кажется, перешагнул. Санки пронеслись мимо, не потревожив сугробов, так близко, что снежком можно было добросить… Растаяли в морозном тумане левобережья.

Да и нам бы не изгаснуть вконец… Так он дошёл, что ли, дядя Кербога?.. Светел уставился на неясные очертания впереди, заковылял через реку. Снег ласково увивался в ногах, стелился пуховыми перинами, сулил отдых.

Шагов через десять Светел оглянулся. Зыка сидел.

— Вперёд!.. Убью!..

И опять он тропил, возвращался, срывал голос, поднимал недовольного Зыку, толкал санки. Падал… Вставал…

«Аодх, брат, что с тобой? Отзовись!..»

Светел понял, что ему опять чудится. Голос шептал в оба уха сразу, перекатываясь в голове. Светел вскинул глаза. Серое небо было пустынно. Хотя… Погодите…

Крохотная золотая искра над далёкими обрывами Вена…

Она разгоралась…

У неё мало-помалу обозначились крылья…

Зыка вскинулся на дыбы, завыл, дёрнул потяг, сдвинув санки.

Этого не могло быть.

Искра падала из-под облаков прямо на Светела. Могучие крылья подняли такой вихрь, что обессилевший мальчишка не устоял на ногах.

И уж это ему точно не примерещилось.

— Рыжик… — простонал он куда-то в шею припавшему к нему на грудь симурану.

Кое-как поднял руки, запустил пальцы в густой огненный мех. Рыжик царапал передними лапами его кожух, горячий язык вылизывал запавшие щёки.

«Аодх, что случилось? Где Сквара?.. Почему…»

Светел мог только распахнуть перед ним свою память и беспорядочным потоком выплеснуть всё случившееся на левом берегу. Благо в таких потоках симураны умеют разбираться гораздо лучше людей.

Рыжик зашипел от горя и бешенства. Отпрянул от Светела. Ударил крыльями. Отлогий летящий прыжок сразу перенёс его к санкам. Зыка смиренно опрокинулся перед ним на спину, ведь против симурана самый грозный матёрый пёс беспомощен, как котёнок. Рыжик навис над ним, вновь жутко зашипел. В его шипении звучали слова, но это были пёсьи слова, Светел не понимал их. А вот Зыка понял, и очень хорошо. Вскочив, упёрся лапами в снег, натужно сгорбился — поволок санки.

Симуран, испускавший, казалось, собственное золотое сияние, легко перебежал назад к Светелу.

«Садись. Я тебя домой отнесу».

— Ты меня не поднимешь…

«Подниму».

Голова закружилась. Светел оглянулся на Зыку. На недвижного Жога. Когда он ему руки последний раз оттирал?..

— Нет. Лети, брат. Скажешь, отцу плохо совсем…

Рыжик снова прильнул к нему, развернул широкие крылья. Светел провалился в его золотой огонь и некоторое время знал только родной спасительный жар. Потом симуран взял короткий разбег, ушёл в небо.

Что стремительному летуну расстояние, которое бодрые походники одолели за две седмицы, а Светел никак не надеялся проползти в одиночку!..

Светел провожал его глазами и не мог поверить, что помощь придёт, что будет всё хорошо.

Верёвка

Чем дальше на юг, тем чаще попадались населённые зеленцы. Мальчишек туда не отпускали, но днёвки, когда котляры пополняли съестные припасы и обменивались с жителями новостями, им выдавались.

— Говорят, там, впереди, есть места, где совсем снег не лежит, — сказал Ознобиша. — Там пупыши круглый год растут. И текуны, и папоротник… Мама как-то на торгу солёного папоротника купила. Сколько пряжи отдала… Мы его по ниточке разделяли, чтобы не кончался подольше…

Пока до благодатных мест было, похоже, ещё далеко, хотя поход продолжался никак не менее месяца. Долго ли оставалось шагать, котляры не говорили, а спрашивать как-то не хотелось.

На руках у Ознобиши красовались светло-серые варежки. Оботуров щиплют ранней весной, а теперь стояла середина лета, но много ли пуха на одни варежки нужно! Всего горстку длиннющих, волнистых, неощутимых ладонями паутинок. Сквара всё-таки ненадолго выпросил у Ветра свой нож: вырезать веретёна да вязальные иглы. Варежки получились красивые и тёплые невероятно. Ознобиша их очень берёг.

После стоянки на оттепельной поляне Сквара повадился наблюдать за потешными боями Ветра и Лихаря. Близко, конечно, не подходил, но полюбоваться случая не упускал. Однажды он снова увидел, как, подавая учителю деревянный меч, Лихарь о чём-то спросил его. Ветер нахмурился, он не хотел отвечать, но стень пристал вдругорядь. Тогда Ветер ответил. Да не словом — клинком. Погнал Лихаря так, что тот не знал уже, куда деться. Учитель достал его в бедро и по рёбрам, сшиб с ног, замахнулся так люто, словно убить возжелал… Всё-таки удержал руку. Коротко кивнул, давая на что-то согласие… бросил меч Лихарю под ноги, чего прежде не делал… ушёл.

Сквара остался думать о том, будет ли он сам когда-нибудь хоть вполовину так же хорош. Даже попробовал повторить некоторые движения Ветра. Собственное тело казалось тяжёлым и неуклюжим.

На другой день Лихаря нигде не было видно.

Хотён было предположил, что стень ещё не натешился в последнем зеленце с красивой девчонкой, — догонит небось. Они уже двигались пределами Андархайны, дороги были довольно наезженные, не то что в левобережной глуши. Однако Сквара всё же рассмотрел и узнал следы беговых лыж.

— Ветер его вперёд выслал, — сказал он Ознобише. И усмехнулся: — Чтобы там горницы светлили, пироги ставили…

Так они догадались, что поход приблизился к концу.

— Пироги?.. — переспросил Ознобиша и вновь испугался. — Что с нами теперь будет?

— Поглядим, — сказал Сквара. — Может, что занятное.

Ознобиша обречённо поднял глаза:

— Ты, наверно, в воинскую учельню пойдёшь, ты вона какой. А я куда?

— А ты меня от ран лечить станешь. Или андархской грамоте подучишься, у богатого купца товары возьмёшься считать. Помнишь, сам хвалился, как матери нитки для браного узора на умах держал и не глядя подсказывал?

Они третий день шли густым лесом, не встречая селений. Ближе к вечеру в воздухе повеяло оттепельной влагой, а впереди показался большой купол тумана. Он сразу притянул к себе все взгляды. На самом верху, там, где сидячее паоблако рвалось клочьями, возносясь в серые тучи, заиндевелой каменной пятернёй проглядывала вереница чёрных полуразрушенных башен. Над каждой вился хвост пара, казалось, башни дымили, как исполинские трубы. Одна, самая высокая, торчала неестественно косо, ещё две, обломанные судорогами земной тверди, утратили зубчатые макушки. Тем не менее башни стояли. Что-что, а строить андархи умели.

— Крепость… — прошептал Ознобиша.

Остальные сразу притихли, жадно и тоскливо глядя вперёд. Каждому помимо воли хотелось, чтобы дорога свернула и ставшая привычной неизвестность продлилась ещё несколько дней. В то же время все чувствовали нутром: вот оно. Прибыли.

Ещё поворот. Сани выехали из-за последних деревьев. Стало видно, что дорога упирается прямо в туман, а по эту сторону уже стоит народ, выбежавший встречать.

Это всё были крепкие парни помладше Лихаря. Очень подвижные, с глазами беспощадных и бесстрашных стрелков. Лыкаш уже вызнал, что этих ребят, ради отличия от взрослых мораничей, называли межеумками. Сам Лихарь тоже был здесь. Сквара невольно остановил на нём взгляд… Стень ещё издали как-то со значением кивнул Ветру, а почтительно поклониться подошёл уже после.

Мальчишки боязливо сбились в тесную кучку. Взгляды межеумков были пристальными, оценивающими: дельные ли души пришли Справедливой Матери послужить?

Сквара нахмурился, выставил челюсть, упрямо наклонил голову.

— Они все на меня смотрят!.. — прошептал перепуганный Ознобиша и что было сил вцепился в его руку.

Сквара ничего не ответил, но на всякий случай притянул сироту плотнее к себе. Ему эти парни отчётливо напоминали хищную стайку, жадную и хмельную, разгорячённую не только появлением новеньких. Потом Сквара заметил на утоптанном снегу пятна. Кто-то наследил кровью. Дрались, нос разбили? Кабана резали к пиру?..

Оботуры вдруг заартачились, заревели и встали.

Сквозь туман осязаемо наплывала безымянная, какая-то запредельная жуть.

Сквара ощутил мёрзлый ком в животе. Как он ни крепился, ноги стали чужими. Но на руке у него висел Ознобиша, значит, показывать страх было нельзя. Сзади всхлипнул Лыкасик и тоже, кажется, ухватился за кожух, но Сквара едва заметил его.

Межеумки с хохотом облепили оботуров, схватили их за кольца в носах, повернули, увели в сторону. Новых ложек погнали прямо вперёд.

Они погрузились в туман, вышли с той стороны и увидели то, что им назначено было увидеть.

У дороги росла большая сосна, простёршая над обочиной длинную и толстую ветку. Через ветку была переброшена тугая верёвка. И на ней, почти касаясь ногами земли, висел человек.

Если бы крепостные башни прямо сейчас начали падать, мальчишки, пожалуй, не заметили бы. Остолбенев, они смотрели только на висящего человека.

Он был вздёрнут за вывернутые руки, словно на дыбе. Рывки верёвки и вес тела выбили мыщелки из суставов, беспомощно исковеркав когда-то сильные плечи. Ему позаботились обмотать запястья шерстяной тряпкой, чтобы петли не прорезали плоть, но кисти выглядели раздробленными. Половины пальцев не было вовсе, оставшиеся торчали как попало. А что самое страшное, человек ещё жил. Он дышал, раны точились кровью. Ещё не поздно было обрезать верёвку, возвеселить в настрадавшемся теле огонёк жизни, залечить раны. Только миловать вздёрнутого вряд ли кто собирался. Его ждали последние муки и смерть.

Ветер прошёлся перед новыми ложками туда и сюда, вглядываясь в белые лица.

— Вот так, — сказал он, — у нас во имя Справедливой Владычицы карают отступников. Этому несчастному понадобилось оплевать материнский подол и предать наставников, пытавшихся вложить святые умения в его злочестные руки… Вот ты! Да, ты! Кого ты, не заслуживший имени, видишь перед собой?

Вытянутый палец котляра указывал на Хотёна.

Тот еле выдавил онемевшими губами:

— От… ступ…

— Ты? — Палец указал на Дрозда.

Дрозд лишь открыл рот… и снова закрыл. Ветер досадливо шагнул мимо.

— А ты?

— Стойного человека вижу, — сказал Сквара. Подумал и добавил: — Красивого.

Ветер даже руку опустил.

— Стойного? Это с чего?

Сквара ответил:

— Вас тут вон сколько, и все страшные, а он против не забоялся пойти. И на пытке молчит.

— Молчит, — засмеялся Лихарь. — Голос искричал потому что.

И ткнул смертника концом посоха в рёбра.

Тот судорожно дёрнулся. Начал поднимать голову. За потёками крови ни цвета волос, ни черт лица было не рассмотреть. Густые капли кропили какие-то листки, валявшиеся в снегу под ногами.

Ознобиша вцепился в Сквару что было мочи, его колотило.

— Правда красён, — хмыкнул Лихарь. Шагнул вперёд и вдруг сцапал Ознобишу за ворот: — Иди-ка сюда, Подстёгин младший сынок. Пора увидеть наконец, к чему ты у нас годен.

В свободной руке он держал заряженный самострел.

Остальные ложки на всякий случай шарахнулись прочь.

Смертник открыл глаза. Всё ещё разумные и живые. И внезапно рванулся, насколько для него это вообще было возможно. Он пытался говорить, но обезображенный рот не мог произнести внятного слова.

Сквара вдруг догадался о чём-то и, ещё толком не осознав, о чём именно, сам схватился за Ознобишу.

— Помилуй его! — крикнул он Ветру.

Опёнка мгновенно отбросил и распластал крепкий удар кулака, он понять не успел, кто ему поднёс — Лихарь? Ветер? кто-то из межеумков?.. Сквара хотел вскочить, но увидел сразу несколько самострелов, глядевших в лицо. И замер, точно Жог Пенёк у Звигурова забора.

— Отчего ж не помиловать, — сказал Ветер. — Пестунчик твой и помилует. Увидим сейчас, годьё ты на себе пёр или говно.

Ознобишины варежки валялись на земле, он топтался по ним и не замечал. Лихарь вкладывал ему в руки самострел, чуть не упираясь головкой стрелы смертнику в грудь, но малыш, бессильный от ужаса, мог только смотреть казнимому в подплывшие кровью серо-голубые глаза.

— Хватит бавить, стреляй! — пугающе грозным голосом рявкнул вдруг Ветер. — А то велю сейчас костерок под ним развести!

Как-то так это у него получилось, что Сквара наяву увидел голодное пламя, лижущее босые ступни. Кровавые листки показались растопкой. Ознобиша подпрыгнул, вцепился в самострел и надавил на крючок.

Толстым голосом отозвалась тетива. Болт, сорвавшийся с лонца, пробил листок, приколотый прямо к телу, высунулся из спины. Тело вытянулось словно бы с облегчением. Пузырями вырвался вздох, глаза начали гаснуть. Отступник обретал выстраданный покой.

Ветер вышел вперёд и ещё раз оглядел новых ложек. Прозрачного Ознобишу. Сквару с разбитым ртом, наконец-то поднявшегося.

— А теперь я вам скажу, кого вы на самом деле видели. — Ветер смотрел только на Ознобишу. — Это был твой старший брат, Ивень.

Ознобиша ахнул, бросился, обхватил беспомощно вытянутые ноги. Он силился приподнять Ивеня, облегчить боль, которой тот уже не чувствовал. Голова мёртвого вяло свешивалась на грудь. Теперь было заметно, что волосы, где их не склеила кровь, отливают пепельным серебром.

— Срежьте его, — каким-то чужим голосом приказал Ветер.

Лихарь с надеждой спросил:

— Воля твоя, учитель… Кому дозволишь верёвку забрать?

Сквара потом только узнал, что верёвка казнённого почиталась у андархов счастливой.

Ветер пожал плечами:

— Мальчишке, кому ещё? Его выстрел, ему и честь.

Некогда крепость высилась на мысу, господствуя над длинным, почти пресноводным морским заливом, удобным для кораблей и торговли. В те времена от матёрой суши её отделял ров с водой и острыми кольями. Когда землю корёжило после Беды, залив сперва превратился в озеро, потом стал снежной равниной. Мост не поднимали давным-давно — чего для? Он и прирос льдом к земле, теперь уже не поднимешь.

Пришибленных мальчишек втолкнули в передний двор и велели скидывать кожухи, ненужные внутри зеленца. Ознобиша, застыв лицом, смотрел в никуда, только стискивал руками смотанную верёвку. Сквара снял с него кожушок, а верёвку обвязал кругом пояса. Ознобиша поднимал руки и поворачивался, как восковой. Он не противился, даже не плакал, но Сквара не сумел поймать его взгляд. Потом он заметил, что межеумки разбирают палки, лежащие у стены.

Первый удар, неожиданный и жестокий, обжёг сквозь рубашку Порошу, Хотёнова дружка. Тот взвыл от обиды и боли… И понеслось.

Межеумки били так, чтобы не покалечить, но вот помучить, напугать и унизить — сполна. Сквара отскочил, увернувшись от назначенного ему тычка, получил сзади по ноге и увидел, как палка опустилась на руку Ознобиши немного ниже плеча.

Тот даже не попробовал увернуться или прикрыться. Рука отнялась и повисла, но Ознобиша не изменился в лице. Сквара успел испугаться, что несчастный малыш так и даст ошалевшим от крови детинам забить себя насмерть. Он подскочил к сироте, схватил его в охапку и под градом ударов потащил следом за всеми, туда, куда их, кажется, направляли, — в низкую дверь под каменной перемычкой.

После двора внутри было непроглядно темно. Сквара сразу подвернул ногу, полетел по щербатым ступеням вниз, в кучу таких же неловких барахтающихся тел. Сверху в него напоследок запустили палкой. Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.

— А ты — пироги, — отряхиваясь, зло буркнул Пороша. — А уж горницу-то огоили…

Сквара промолчал. Что тут ответишь. Он торопливо ощупывал Ознобишу — живой ли. Сирота не отзывался, но, во всяком случае, дышал и глазами моргал.

Немного привыкнув к скудному свету, Сквара стал озираться.

Они сидели в просторной палате с высоким сводом и каменными стенами. Сквара ещё никогда в такие хоромы не попадал. Что здесь было прежде, когда крепость кишела воинской жизнью, господствуя над большим торгом? Может, молодечная, а может, холодница для припасов. Что делалось в отдалённых углах, разобрать покамест не удавалось. Ни печки, ни свечки, ни плохонькой лучинки в светце.

Единственный свет вливался сквозь маленькое окошко высоко на стене. Сквара долго смотрел на него, потом бережно уложил Ознобишу и подошёл.

Стоя на полу, до окошка было не дотянуться, но стародавние сотрясения нарушили кладку. Одни камни всунулись внутрь, другие подались наружу; ещё чуть, и стена рухнула бы совсем. Камни были скользкими от влаги, но Сквара, цепляясь, влез на самый верх. Ухватился за поеденную ржавчиной решётку, посмотрел наружу.

Окошко выходило в тот самый двор, где их приняли в батоги. Сквара против воли поискал глазами тело несчастного Ивеня. Его, конечно, здесь не было. Оно и понятно. После такой-то казни кто ж ему даст честное погребение. Небось уже отволокли в лес, зверям на поживу.

Зато посреди двора стоял Ветер. Каменный чертог был, оказывается, порядком заглублён в землю. Голова Сквары торчала в окошке вровень с ещё не обтаявшими сапогами котляра. Ветер рассеянно слушал мужчину, вышедшего из внутренних покоев. Этот человек выглядел ему ровесником, но в отличие от жилистого походника тешил своё брюхо явно охотнее, чем трудил мышцы. Оно, это брюхо, обидно и некрасиво свисало через ремень, мужчина стыдился и втягивал его, потом забывал. Светлые волнистые волосы, скоблёное рыло, длинные ухоженные усы… Вот он дружески хлопнул Ветра по плечу, словно подбодрить хотел. Тот, хмурый, смотрел в сторону, не отзывался. Однако толстяк не отставал, беседа понемногу пошла.

Ветер называл мужчину «державцем», «высокостепенством» и ещё Инберном, — наверное, это было имя. Оба вначале говорили по-андархски, потом Инберн спохватился, перешёл на смешанную молвь Левобережья, не иначе из уважения к Ветру. Он поздравлял котляра с благополучным прибытием, звал подкрепиться с дороги. Дескать, с ночи не давал роздыху вареям и сам не выпускал из рук скалку и нож. Зато какие расстегайчики удались!..

Ветер недоумённо и болезненно смотрел на него: расстегайчики?.. Сквара вдруг понял, что видит самое настоящее горе. Всего лишь показавшееся из железного кулака, в коем Ветер замкнул его на время похода. Не с одним Ознобишей сегодня случилось могущее кого угодно сломать… У Ветра тоже сидела в сердце стрела, почему?..

Инберн не унимался. Рассказывал он о своих трудах не то чтобы многословно, но до того вкусно, что в животе тоскливо заныло. Тут Сквару заметил кто-то из межеумков. Подкрался, ткнул батогом сквозь решётку, угодив как раз в негнущийся палец. Спасибо толстенной стене: возбранила достать в полную силу. Тем не менее Сквара охнул, шарахнулся, едва не упал, поспешно ссыпался вниз. Во дворе засмеялись.

— Что там? — негромко спросил Лыкаш.

— Двор, — сказал Сквара. — Ветру окормыш какой-то здравствует, боярин вроде… Инберном зовут. Пир ладить хотят.

— Эх, — вздохнул кто-то.

Без кожуха спине и плечам уже делалось отчётливо холодно. Гораздо холодней, чем снаружи. Было, однако, столь же отчётливо понятно, что никто не собирался ни выпускать их, ни кормить.

Мальчишки стали сползаться ближе друг к дружке. Спустя недолгое время самые наглые полезли в середину, выталкивая робких и слабых. Повторялась та первая ночь в походном шатре, только тогда все были одеты для ночлега в голом снегу. И если не сыты, так каждому хоть лепёшка брюхо грела. В мозглой каменной холоднице уже зуб на зуб не попадал.

— Меняться надо, — сказал Сквара.

— Надо, — отозвался Лыкасик. И не двинулся с места.

Сквара повторил громче:

— Слышь, гнездари! Меняться надо, а то утром ни рук, ни ног не найдём!

Данникам Левобережья обычно нравилось это прозвание, как бы приближавшее их к настоящим андархам, но Хотён внезапно озлился:

— Много воли взял, дикомыт! Покажу сейчас, где раки зимуют!

Кулаки сжались сами собой. Захотелось начистить рожу обидчику, а заодно выплеснуть всё беспомощное зло этого дня.

— Где ваши раки зимуют, мы весь год живём!.. — зарычал в ответ Сквара.

Начал подниматься… вдруг опамятовался. Остыл.

На Коновом Вене тоже подчас и ссорились, и дрались. Но безрассудной, слепящей ярости в людях там ох не жаловали. Поди позлись так-то в уединённом зимовье, пережидая затяжную метель…

Сквара выдохнул, расцепил кулаки, просто сказал:

— Кто правски меняться хочет, ползи все сюда.

Сначала к ним с Ознобишей, как тогда в шатре, подобралась малышня. Потом — Воробыш, другие постарше… Наконец — Хотён с Порошей, сопящие, недовольные, а куда денешься? Говорят, голод не тётка, так и холод не бабушка…

Спал Сквара урывками. То через него кто-то полз, в середину или обратно, и обязательно упирался острой коленкой в живот, то самому приходил черёд меняться, тащить с собой Ознобишу: тот после гибели брата ни слова не произнёс и не двигался, смотрел в пустоту…

В какой-то миг Сквара подхватился, как от удара, рывком сел и понял, что сироты рядом нет.

Сразу стало жарко.

Сквара завертел головой, успев единым духом передумать и вообразить всё самое скаредное, что с малышом могло произойти без присмотра.

Ночное летнее небо было далеко не таким светлым, как дома, но уловить движение позволило всё равно. Сквара вскочил, запнулся о чьи-то ноги, бросился к стене и, настёганный страхом, проворно вскарабкался наверх.

Так и есть!.. Ознобиша догадался пустить в дело удачную верёвку казнённого. Обмотал одним концом прут решётки, показавшийся ему самым надёжным, на другом конце сделал петлю и как раз надевал её через голову. Сквара перво-наперво схватил сироту, чтобы не спрыгнул. Стал растягивать и снимать с него петлю. Ознобиша отбивался, молча, с неожиданной силой, но Сквара был сильнее и верёвку у него в конце концов отобрал.

Спустился вниз, мало не свалившись. Утащил сироту в глубину обширной холодницы, чтобы не переполошить всех.

Здесь было устроено какое-то посрамление правильного очага, смахивавшее на полуразбитую печь. Каменная пасть в стене, предназначенная для огня, мазаная труба вверх… Когда-то по ней весело уносился жаркий дым и мелькали светлые искры, но дров в эту пасть давно уже не бросали. Сверху невозбранными волнами накатывал холод.

— Я всё равно жить не буду, — чужими губами выговорил Ознобиша. — На мне… Ивеня кровь… Я к нему… припаду лучше…

Сквара спросил его:

— Так ты что, не видел?

Даже в плотных потёмках глаза Ознобиши были круглыми, белыми и незрячими.

— Как он кивнул тебе, — продолжал Сквара. — Чтобы ты стрелял.

Ознобиша молчал.

— Мне бы вот так самострел сунули и сказали убить кого, я бы тоже правость всю растерял, — сказал Сквара. — Ивень тебя узнал, я точно видел. Ты прежде маленький был, но у вас же волосы одинаковые… глаза… Его правда ещё взялись бы стругать, а потом всяко убили. Ивень тебе свою жизнь с рук на руки отдал… Он хоть умер, родное лицо видя… Не всякому так везёт. А ты в петлю? Будто он обрадуется, если струсишь?

Ознобиша всё молчал, только в глазах что-то постепенно менялось.

— Мама… — проговорил он затем. — Отик…

Настал черёд Скваре молчать.

— Они… — тяжело сглатывая, продолжал Ознобиша. — Если Ивень… против Мораны… они… они же семьян… Сами нам говорили… Они… когда уводили меня… Ветер, Лихарь…

На самом деле что-то в нём догадалось уже давно. Только верить не хотело.

— Твои обнимают Ивеня на Звёздном Мосту, — прошептал Сквара. — Их примет светлый ирий, и камни не покатятся из-под ног. Мы их нашли путём в Житую Росточь. Валунками покрыли…

Ознобиша не завыл, не заплакал. Как плоть вспухает и немеет под слишком лютыми батогами, так душа просто не может поднять сразу всей боли. Он тихо спросил:

— Их… как Ивеня?

— Нет… их сразу. Если не врут следы… Лихарь стрелял.

— Лихарь, — повторил Ознобиша.

Сквара между тем рассучил верёвку на тонкие пряди и теперь плёл, ощупью творя и стягивая узлы.

— Они Ивеня мучили, — тихо проговорил Ознобиша. — Пальцы рубили. Руки вязали… А я с ними… под одним кровом спать стану? Слово приветное молвить? Из одной мисы хлебать?

Он даже не всхлипывал. Правду люди говорят: по полугорю не плачут, а целого и плач неймёт.

Сквара сказал:

— Ветер моему ате кровь отворил.

Зря сказал, наверное. Ознобиша промолчал, не стал мериться с ним несчастьями. Сквара попытался думать о том, как-то раненый Жог и маленький Светел добрались домой. Думалось плохо.

Ознобиша вдруг спросил:

— А нам если велят… вот так кого?

Холод в подвале стоял не то чтобы жестокий, а хуже… подлый. Он не накидывался в открытую, как честный мороз. Брал исподволь, незаметно проникая сквозь штаны и рубашки. Пора было идти к остальным.

— А друг друга если?.. — прошептал Ознобиша.

Сквара вздохнул. Ответа не было.

— Страхов много, смерть одна, — повторил он. — Что загодя бояться? Придёт пора помирать, тогда и помрём.

Ознобиша спросил по-прежнему шёпотом:

— Каково отомщу?..

Сквара долго молчал. Думал.

— Отомстить можно по-разному, — сказал он наконец. — Ты умный, доищешься. И я мозговать стану.

Закончив плести, он перехватил пряди зубами. Взял правую руку Ознобиши, надел на неё плетежок, затянул, закрепил — не сбросить, не снять, разве только обрезать.

— Это что?

— Это памятка тебе. Ради Ивеня наручень. Захочешь опять в петлю, на него поглядишь.

Ознобиша вздрогнул, сказал:

— Ты себе свей такой же… буду тебе меньшой побратим…

— Мёртвый не без могилы, живой не без доли, — сказал Сквара и снова взялся плести. — Завтра день встанет, братейко… живы будем, посмотрим, разберём… а там, глядишь, сами кому в разбор поднесём… за все обиды разведаемся… и честь свою возьмём…

Доля вторая

Последний приказ

Старенькое бёрдо было заправлено на непростой трёхцветный узор — для опытной ткахи. Светловолосая девочка поглядывала на клочок берёсты с нанесённым рисунком, напряжённо хмурила брови, боясь ошибиться.

— Зелёная вниз… Красная вверх… Ой… Опять пропустила!

И досадливо выдернула бральницу, чтобы начать ряд сначала.

— Дай я попробую? — переступила с ноги на ногу вторая девочка, державшая бёрдо.

Девки-полугодьё выглядели ровесницами и были похожи, как сёстры, только вторая обещала подняться настоящей красавицей. Может, поэтому и считала, что всё у неё должно получаться лучше, чем у других.

— Погоди, — отмахнулась первая. — Сама хочу.

Было уже далеко за полночь, у неё отчаянно слипались глаза, но она не сдавалась.

— Я рядок всего, — сказала красёнушка.

Ткаха снова сбилась с узора:

— Ты братца Аро попроси другое бёрдышко сладить, если терпежу нету! Сладишь ведь, братец?

Круглолицый мальчик подумал, хмуро отозвался:

— Почего уж не сладить…

Ему под ноги на чистый пол слетали прозрачные стружки. За стружками добычливо бросалась резвая кошечка, пушистая, нежной облачной шерсти. Она то валялась на спине, теребя пойманный завиток, то запрыгивала мальчику на колени, желая проследить, как являлись игрушки. Неулыба кошку не гнал, только следил, чтобы не лезла под ложкорез.

Дом выглядел полупустым, зато все сидели обутыми по-уличному и у каждого под рукой лежала толстая одежда. Так ведут себя люди, которые уже сложили в путь вещи и только ждут слова, чтобы поклониться порогу и идти со двора. Но слово мешкает, и они маются в повалуше, коротая ожидание за рукодельем.

Поджарый седоватый мужчина, сидевший на лавке, поднялся на ноги, беспокойно заходил из угла в угол. Из-под рукавов кожаного чехла выглядывала кольчуга, сбоку в потёртых ножнах висел прямой меч.

— Ещё и Серьга вот запропастился, — пробормотал он вполголоса. — Ну, пусть догоняет как хочет… Ларец куда уложили?

В сенях зашуршало. Сероглазая ткаха уронила разом и бральницу, и берёсту с узором, братец Аро подхватил на руки кошку, мужчина мигом оказался возле двери.

Та приоткрылась. В щель сунул вихрастую голову молодой парень. Заметив, какой переполох вызвало его появление, он подмигнул девкам, смущённо заулыбался:

— Да тихо всё, дядя Космохвост… Я так просто.

Мужчина убрал руку с меча:

— Серьга-то появился?

— Нет, дядя. Не появлялся.

Дверь снова закрылась.

— Шапку вздень, олух! — рявкнул вслед Космохвост.

В сенях прыснули смехом. Шаги удалились.

— Ещё вот и Серьга как в прорубь свалился, — проворчал Космохвост. Проходя мимо резчика, подгрёб ногой стружки, строго велел: — Станем насовсем уходить, подметёшь тут.

Мальчик, не поднимая глаз от работы, послушно кивнул:

— Подмету, дядя Космохвост.

Как и сестрица, он брал ремесленную снасть левой рукой.

Перепутный дом, выстроенный ещё прежде Беды, был просторным. В большой избе, где прежние хозяева витали семьёй, теперь была чистая повалуша. В малой, некогда предназначенной для гостей, стучали горшками стряпеи. Решив перебраться за море, хозяева оставили двор двум вольноотпущенницам, старой и молодой. Женщины взялись домостройничать, дело пошло неожиданно споро. Не пожалели небось, что решили остаться. Проводят нынешних жильцов и с теми же поклонами выйдут новых встречать.

За стеной послышались голоса, потом дверь снова открылась. Вошёл крепкий мальчишка, принёс шаечку да деревянное ведёрко. Над горячей водой перебегал пар.

— Полночи осталось, — проговорил мальчик с надеждой. — Может, хватит уже мне голову светлить?..

Волос у него был по концам в точности как у белобрысого Аро, возле корней проступала природная русость.

Космохвост кивнул, думая о своём, проворчал:

— Верно, хватит. А ты светли знай.

Красёнушка взяла у паренька шайку, посыпала на дно горсть колючего порошка из лубяной коробочки, залила водой. Изошёл такой дух пареного сена и летних цветов, что даже братец Аро оставил работу и потянул носом, а на губах обозначилось что-то вроде улыбки.

Ткаха пересела, оттягивая привязанные к поясу нитки, свободной рукой подняла бёрдо, напряжённо зашевелила губами, глядя на берёсту. В таком положении считать узорные нитки было ещё тяжелей.

Русый мальчишка обречённо вздохнул, усевшись, низко наклонился над шайкой. Из-под ворота стёганки явили себя железные звенья.

— Шею вытяни, — велела девочка.

Стала привычно плескать ему на голову душистое зелье, с тщанием втирать в корни волос. Он что-то бормотнул ломким голосом, недовольно. Остаток ночи ему предстояло маяться в старом полотенце, намотанном словно бабий повойник, и терпеть шуточки по этому поводу.

Братец Аро вдруг сказал:

— Дядя Космохвост, может, лучше меня под него луковой шелухой красить? Я небось терпеливый…

Страдалец погрозил ему кулаком. Девки засмеялись.

Космохвост не ответил. Он смотрел на кошку. Та, оставив играть стружками, подбежала к двери и напряжённо выслушивала за ней что-то, ускользавшее от косного внимания людей. Когда кошка вдруг распушилась, став в три раза больше обычного, поставила веретеном хвост и яростно зашипела, Космохвост принял решение. Обернулся к четверым подопечным, увидел, что все они тоже смотрят на кошку, резко выдохнул:

— Прячься!

…Ребята на миг замерли. Или наоборот — не они замерли, а время продлилось. Ткаха медленно-медленно резала маленьким ножиком привязанные к поясу нити, они утекали в щели и отверстия бёрда, знаменуя неворотимый конец. Космохвост накануне услышал, как шептались названые сестрицы: пояс, если выйдет хорош, предназначался ему. Мокроголовый парнишка отряхивался по-собачьи, не дожидаясь рук с полотенцем, а у вдумчивого Аро падал из-под резака последний завиток стружки. Ложка, и это Космохвосту тоже было известно, предназначалась дядьке Серьге. Всё равно больше нечем было отблагодарить за верную службу, а ложки получались сущее загляденье…

А потом они все разом сорвались с мест, потому что он крепко научил их, как поступать, если однажды он вот так велит прятаться.

Братец Аро только оглянулся в поисках кошки, но любимица успела исчезнуть, недосуг было искать, куда подевалась. Брат с сестрой мигом закатились под лавку, юркнули в узкую дыру, съехали в тёмное подземелье. Съёжились, притихли возле дощатой стены. Рядом зияло отверстие бокового лаза, оттуда тянуло морозом.

Двое оставшихся задвинули на место тяжёлую западню, оклеенную берёстой. Горстями бросили мусор. Не догадаешься, где пол нарушали.

Со двора донёсся крик, звучавший последним предупреждением и последней болью.

— Эх, — горестно зарычал Космохвост.

Выдернул из вторых ножен кинжал, бросился в сени. Мальчик с девочкой переглянулись, побежали за ним. Настала пора сделать то, к чему он их готовил несколько лет. А сделав — скорее всего, умереть, как уже умер старший воспитанник Космохвоста.

Наружная дверь распахнулась навстречу, со двора проникла хищная тень… Соприкосновение с мечом Космохвоста заставило тень обрести плоть, залиться кровью, рухнуть им под ноги.

Выскочив вон, Космохвост мгновенно метнулся в сторону. В мёрзлую притолоку на пол-ладони вошли сразу два болта.

— За спину! — громко приказал он подросткам. — Прорубимся!..

— Эльби́з, не отставай! — крикнул мальчик.

— Братец Аро… — жалобно, как учили, пискнула девочка.

Страх изображать не пришлось, ей и так было страшно. Она выхватила из-под плаща маленький самострел. Разрядила туда, откуда прилетели первые болты. Из темноты послышалась ругань. Игрушечное с виду оружие с двадцати шагов разило без шуток.

Они выполнили приказ Космохвоста, но намерение прорубиться оказалось куда проще высказать, чем исполнить. Толком не отойдя от крыльца, их наставник уже отбивался сразу от двоих в удобных короткополых одеждах цвета снега в ночи. Люди казались гибкими и проворными, но надо было видеть, что творил Космохвост. Меч и кинжал пели на голоса, выводя любому, кто совался, жуткую погребальную песню.

Не только для двоих подростков это был самый главный бой, а скорее всего, что и последний…

Мальчишка ахнул, споткнулся, сломался в поясе.

Девочка с перепугу чуть не назвала его настоящим именем, однако выучка взяла своё.

— Братец Аро!..

Он пытался говорить, но только хрипел.

За углом клети послышался злой крик, кого-то приложили о брёвна.

— Сказано, ососков не трогать!

Наказанный жаловался: «ососок» только что проткнул ему болтом ногу, да и брать непременно живьём никто вроде не велел. Стрелка приложили вдругорядь. Живого всегда убить можно, а вот мёртвого поди оживи!

Космохвост оглянулся посмотреть, что там с воспитанником. Не надо было ему этого делать. Чужой быстрый меч тут же вскроил на нём кожаный чехол, проскрежетал по кольчуге. Воин досадливо зарычал, убил слишком шустрого нападавшего, схватился с другим.

Подбитый парнишка мотал головой, силился разогнуться. Названая сестра обхватила его поперёк тела: хоть собой прикрыть. Их защитник, понемногу теснимый обратно к двери, вновь оглянулся. Хотел, наверное, выкрикнуть последний приказ, но в этот раз не довелось.

— Во имя Владычицы! Погоди, Космохвост, — поднял руку вражий вожак.

Голос оказался молодым, звонким, совсем как у погибшего Бранко. Все налётчики были в меховых рожах, что надевают в крепкий мороз. Щель для глаз да круглый продух у рта. На этой личине были нарисованы ещё и усы, не иначе в знак старшинства.

Космохвост опустил меч, поглядел на раскиданные тела, хмыкнул:

— Плохо учит вас Ветер. Нас в своё время строже учили!

Вожак не остался в долгу:

— Сам в сапогах, да след босиком! Бранко так натаскал, что он нас мало не проворонил… Лучше скажи, кого за спиной прячешь? Правских царевичей или подставу?

— Мальчишка — заменок, — уверенно сказал стрелок. — Ишь, корчится! Царевича он сразу на руках бы унёс!

— Зато девка точно царевна, — сказал другой. — Хороша-а! Вот бы её…

Девочка ахнула, испуганно и стыдливо, хотя на языке висело ругательство. За неё, с натугой разогнувшись, выбранился парень.

— Нешто и Эрéлис настоящий? — удивились из темноты.

— А подстава где же?

— Заместки в доме сидят, — догадался стрелок. — В царских ризах. Он истовиков поплоше одел и вырваться думал с ними, нас обмануть!

Вожак вновь поднял руку. Стало тихо.

— Ты добрый пёс, Космохвост, — сказал он спокойно. — И дом сгорел, и хозяина давно нет, а всё стережёшь!

Воин засмеялся.

— Плохо учит вас Ветер! — повторил он. — Откуда тебе знать, Белозуб, сколько у меня подстав и куда я правских царят дел?

Тени засмеялись в ответ.

— Знаем уж, — отмахнулся вожак. — Сдавайся, рында. И нам лишнего не мёрзнуть, и тебе меньше ран принимать.

Космохвост пожал плечами:

— Боялся бы я ран, вовсе тут не стоял бы.

Вожак насмешливо покивал. Из-под нарисованных усов вырвалось облачко пара.

— Сеггара на подмогу ждёшь? Так не жди, не придёт. Мы о том позаботились.

— Сеггар придёт, — спокойно сказал Космохвост. — Моё дело дождаться.

Вожак покосился на своих:

— А нам тоже спешить некуда. Сейчас дом-то подпалим…

— С твоих гроз я велик возрос, — сказал Космохвост. — Не подпалишь. Тебе доказать надо, что сущих царевичей погубил.

Человек в меховой харе переступил с ноги на ногу. На это движение из сеней вылетел шипящий клубок и, взмыв, шарахнул когтями прямо в глазную скважину.

— Кошка!.. — закричали во дворе. — Царская дымка! Это истовики у него!..

Космохвост резко обернулся к подросткам:

— Бегите!..

Вот он и прозвучал, последний приказ, ослушаться которого было нельзя… Девочка снова обхватила названого братца. Оба повернулись, молча юркнули обратно в сени.

Вожак нападавших метнул руки к лицу, но сорвал только личину. Кошка уже исчезла, бесследно растворившись во мгле.

— Так я и знал, что это ты, Белозуб, — сказал Космохвост. — Поделом тебе, дураку! Разбойников нанять ума не хватило? Сам решил славу взять? Или Ветер денег не дал?

— Вперёд!.. — зажимая лицо ладонью, рявкнул вожак.

Охромевший стрелок и его товарищи вновь выхватили оружие.

Мощный голос рынды был хорошо слышен в погребе. Стало понятно, что наверху дела совсем плохи. Тогда брат с сестрой нащупали и сдвинули вторую западню, тайную, о которой не знали ни служанки, ни даже дядька Серьга. Отворилась ещё яма, совсем тесная, только-только вжаться вдвоём. Ребята спустились в нижний погребишко и затворились. Коленки, поджатые к груди, не давали вольно дышать.

Братец Аро вдруг начал шарить кругом себя, не нашёл искомого, потянулся к западне, пригнетавшей им волосы:

— Тесличку сверху покинул…

Вот ведь как. Привелось от смерти скрываться, и что с собой унесли? Небось не ларец с дорогими памятками родителей, оставшийся в мякоти дорожного вьюка.

Сестрица Эльбиз поймала руки брата, крепко сжала.

— И добро, что покинул, — шепнула она. — Станут смотреть, скажут: были, ушли…

Сестра говорила дело. Царевич опустил голову.

Наверху лязгало, громыхало, там ревели жестокими голосами и что-то падало так, что с западни сыпалась пыль. Потом всё начало затихать.

Брат с сестрой ухватили друг дружку, слиплись в один комок. Они знали, что вот теперь нужно ждать самого страшного.

Кто-то не вошёл — ворвался в хоромину, затопал над головами, рубанул дверку голбца, с грохотом опрокинул скамью… Эрелис и Эльбиз втиснулись пуще. Долетел девичий крик. Надсадный, беспомощный, полный страха.

— Нерыжéнь… — стуча зубами, выдохнул мальчик.

— Нет, — тряским голосом возразила сестра. — Нерыжень бы им с три короба наплела и мною сказалась.

Крик стал совсем нестерпимым. Захотелось сотворить всё равно что, лишь бы он прекратился. Эрелис всхлипнул, завозился впотьмах:

— Её же… они её… выйду…

Эльбиз что было мочи вцепилась в его руки:

— Дядя Космохвост не для того им путь заступал! И Нерыжень с Косохлёстом под стрелы шли! И Бранко…

Она была на год старше, поэтому сразу вырваться он не смог. В доме взвыла ещё и старуха. Толком разобрать из погреба не получалось, лишь то, что она велела молодой прикусить язык, не брать на душу срама.

— Тебе помнить, как за тебя умирали, — глотая слёзы, шептала брату сестра. — Тебе праведно царствовать ради их чести…

Раздались удары топора, треск дерева. В повалуше корчевали лавку. Потом со стуком отвалили верхнюю западёнку. Царевичи разом уставились вверх, замерли в темноте, прикрывая лица ладонями. Когда в погреб, прямо им на головы, спрыгнул человек, дети судорожно дёрнулись, стукнувшись лбами. Однако тяжёлая крышка не выдала, не оказала себя среди других половиц. Человек заметил сперва ложкорез под ногами, потом дыру бокового лаза. Торжествующе заорал, начал втискиваться в нору. Его сапоги скребли и скользили по доскам.

За первым полез второй, остальные побежали наружу.

Тайный лаз, устроенный ещё прежним хозяином перепутья, выводил в дровник. И поди разбери в снегу слабенького зеленца, вылезал ли кто оттуда недавно.

Довольно долгое время наверху ничего не происходило. Потом в погребишко начал проникать спирающий дыхание чад, а слуха достиг тяжёлый глухой треск.

— Запалили всё-таки, — сказала Эльбиз.

Эрелис отозвался:

— Само могло, от лучины…

— Так и так гибель, — закашлялась сестра.

Она держала в руках никому теперь не нужное бёрдо. Резные углы оставили глубокие следы на ладонях.

Западня, плотно всевшая от тяжести и возни, поддалась через великую силу. Приподняв её наконец, царята увидели над собой тучу плотного дыма и сквозь неё — багровые сполохи. Дышать сразу стало нечем. Как раз когда они высунулись, что-то начало рушиться. Пришлось снова прятаться. Второй раз они поднимали крышку уже вкупе с большой горящей доской, порывавшейся упираться и застревать. Стало ясно, что в третий раз может не получиться. Эрелис сжал в кулаке подобранный ложкорез и, понукаемый сестрой, полез через ход.

Крышка в дровнике, которую берегли и никогда не заваливали тяжёлым, оказалась прижата. Сколько ни пыжились брат с сестрой, она едва подалась, только дерево чуть слышно постукивало о дерево. Случайно раскатилась поленница или в ней что-то искали — какая теперь разница. Сзади подбирался гибельный чад. Немного подышать таким, и сперва тело разучится двигаться, потом душа забудет, как ей в теле держаться.

— Покричим? — спросила Эльбиз.

— Нет, — принял решение Эрелис. — Кому надо, те знают, а кто не знает, те нам не друзья.

Девочка еле слышно заспорила:

— Дядя Космохвост ради нас…

Мёрзлые поленья над ними затеяли дробную торопливую пляску.

Царевич устроился перед ходом, где таилась сестра. Поудобнее перехватил нож… Сердце колотилось во рту.

Крышка лаза откинулась. Эрелис выдохнул. Сверху на него смотрели оба заменка. Зря ли они в этом доме прожили целых полгода? Тайная хоронушка поблизости у Космохвоста была далеко не единственная…

В раскрытых дверях гибнущей избы метался огненный свет, пожар уже подгрызал изнутри тяжёлую крышу. Скоро она обрушится, станет погребальным костром девушке, замученной подручными Белозуба. Молодой Бранко, всё ладившийся к ней с поцелуями, разметался в углу двора. Он так и не надел шапки. Его убили длинным ножом в шею: он не должен был закричать, но как-то сумел. Другие тела все исчезли. Бабка, простоволосая и босая, сидела на колоде, качалась, плакала. Рубаха на ней была разорвана донизу, попятнана кровью. Подростки едва успели заскочить в стряпную, где бросили женщин. Теперь девки пороли тёплый плащ, ладили старухе какие-никакие опорки.

И никто даже не поминал о драгоценном ларце, то ли сгинувшем в пожаре, то ли украденном. О нём ли печалиться!

— Дядя Космохвост… — глядя на пылающий дом, тихо выговорил царевич.

— До места, где сани стояли, кровяной след, — ответил юный рында. — Чей, не разберу.

Он горбился, прижимал руку к груди. Добрая кольчужка выдержала удар, но ребро было сломано. На волосах болтались шарики льда.

Подошла сестрица Эльбиз.

— Не так-то долго искали, — тревожно поделилась она. — Решили, мы все дымом задохлись? Али спугнул кто?

Ребята переглянулись.

— Значит, Сеггар близко уже, — рассудил царевич. — Навстречу пойдём или дядьку Серьгу обождём? Твоё слово, Косохлёст.

И чинно поклонился, свидетельствуя, что верен зароку и помнит, кто отныне главный защитник.

— Ждать некогда, — сурово, сквозь зубы ответил тот. — Бабку…

— Ступайте налегке, детушки, — утёрла слёзы старуха. — Я-то пожила.

— Мы повезём, — одним голосом взмолились девчонки. — В дровяных саночках, вон стоят…

— Бабушка Орепея нас не выдала, — добавил Эрелис.

— А ещё слушать обетовались, — голосом, какой наверняка был в юности у прежнего рынды, проворчал Косохлёст.

Скоро о том, что в разгромленной избе погибли не все, говорила только узкая полозновица, протянувшаяся к дороге. Да и та от жара огня уже оплывала.

Растрёпанные рукавицы

— Вот тебе ещё вот так! И вот так! Что, получил, Ветер?.. Щады тебе? А не пощажу! Ты моему ате кровь отворил! А ну говори, таракан, куда брата увёл?! Не то сейчас доказню!..

Кулаки Светела крушили невидимого врага. Он не замарает меча, меч против таких ему не потребен. На руках у него не нагольные дельницы, а сущие латные рукавицы, пластинчатые, со злыми выступами на костяшках. И сам Светел — рослый, бородатый и гордый, с блёстками серебра по вискам, в доспехе на широких плечах.

— А тебя, Лихарь, я и спрашивать не стану, я тебя сразу ногой в землю втопчу!

И Лихарь распростёрся рядом с Ветром, униженно моля взмиловаться.

— Живо говорите, дрянчуги, где брат?!

Под снегом пробудились бурлящие кипуны, поверженные враги стали биться, проваливаясь в клокочущий вар. Светел разжал грозные кулаки, повернулся в другую сторону, туда, где был Скварко. Брат стоял на коленях у каменной стены, заморённый голодом и закованный в тяжёлые цепи, потому что его хотели заставить служить жестокой Моране, да не на такого напали.

— Пойдём домой, братёнок, пойдём домой, — зашептал Светел и могучими руками разорвал цепи, поднял брата, обнял, повёл…

Сквара с самого начала называл его «братищем», а он Сквару — «братёнком», хотя надо бы наоборот, но уж так у них повелось.

«А если он меня, взрослого, не узнает? Если ему там вовсе глаза выкололи за смелость?..»

Он всего на миг представил Сквару слепого… нутро стиснула холодная лапа. Светел крепко зажмурился.

— Брат за брата, встань с колен…

Это он выговорил одними губами, но с такой жаждой и мечтой, что, отзовись ему Сквара прямо сейчас, дивиться было бы нечему.

Сквара не отозвался…

Светел тяжело вздохнул, открывая глаза. Кругом было пусто. Только Зыка, задравший ногу возле сугроба, да снежный горб дальнего амбара, куда их послали за куском сала.

Мечтать было весело. Одна беда — сидя на полатях, до дела не домечтаешься. Перво-наперво Светел взбежал на самый верх амбара, огляделся: не идёт ли великая тётушка Шамша Розщепиха, вдовая сестра большака. Её ещё называли Носыней, за длинный нос и привычку всюду его совать. Удостоверившись, что старухи не видно, Светел зашёл в амбар, открытый ради обновления воздуха. Вытащил наружу мешок.

Это был его мешок, который взрослые считали потешным. В нём хранилась порядочная чушка льда, вырубленная на спускном пруду, обложенная сухой травой и хвойными лапками, завёрнутая в рогожу, повитая верёвкой. Светел поднял мешок на уступ в плотном снегу, утвердил его там и стал бить. Спохватился, скинул с ног поршни и продолжил битьё, прыгая по снегу босиком. Когда жгучая боль в ступнях начнёт делаться глухой и далёкой, пора будет прятать мешок, возвращаться домой. Так он отмерял время. Мать всё чаще бранилась, что в амбар его хоть не посылай: уйдёт — не дождаться. Это ей лишь бы поворчать. Мороз-то здесь с приближением зимы знай усиливался.

Светел молча колошматил мешок, бросал кулак вперёд не рукой, не плечом — особым слитным движением, которое они со Скварой подсмотрели когда-то у взрослых стеношников. Оно рождалось глубоко в животе, продолжалось разворотом бёдер, всего тела — и лишь в последнюю очередь выхлёстывало кулак. Зато и летел тот боевой гирей, разогнанной на ремне.

«Вот тебе, шашень. Вот тебе, гнида. За атю. За брата. Уж приду, не спущу…»

Верно ли у него получалось, Светел не знал. Сладят потеху на корочун, тогда поглядим. Вконец перестав чувствовать ноги, он обулся, стащил мешок обратно в амбар, камнем отбил от мёрзлой груды нужный ему свёрток, заложил дверь, пошёл по тропинке в зеленец. Подошвы горели, медленно отогреваясь, а дельницы выглядели так, что мать уши оборвёт, если увидит.

Их с отцом спасла чужая упряжка. На Коновом Вене было принято чтить симуранов, поэтому двое охотников не на шутку перепугались, когда золотой кобель со злым рыком упал на них из-под туч, погнал собак куда-то к реке. Эти люди не умели говорить с симуранами и не понимали, отчего рассержен благородный летун… Пока не увидели под скалами обросшего инеем угрюмого Зыку и вымотанного Светела, пытавшегося обогреть отца, оживить его правую руку.

Мать потом кланялась в ноги братьям Синицам. Обещалась им верно служить до старости лет. Целовала Рыжика, гладила Зыку, впервые допущенного в избу. Бабушка Корениха молча растирала в ступке вязовую кору на припарки, бережно делила луковку, грела в горшочке козий жир с солью для спасительной мази…

Даже куклы, выстроенные свадьбой возле божницы, словно пригасили веселье.

«Те люди, котляры… даже Звигуры не вступились… — тихо всхлипывая, пересказывала мать принёсшей луковку свойке. — А Светел, он же что, мал ещё…»

Скоро вся Твёржа прослышала, как негодные Воробьи прятались за углами, пока Жог давал неравный бой котлярам, силясь отстоять первенца. И как после Пенёк уже раненным, с помощью верного Зыки дошёл почти до своего берега. Довёл младшего приёмного сына…

Светела никто вслух не корил, но он чувствовал себя виноватым.

Отец уже ходил, когда у Светела поползла по швам старенькая рубашка. Мать решила примерить на него братнину. Вытащила из скрыни одёжки старшего сына, стала было раскладывать… Вдруг сгребла всё в охапку, зарылась лицом, охнула, взялась баюкать, припевая и приплакивая, как по мёртвому.

Завлекло избушку тьмой,

Измерцался яхонт мой.

Развязался поясок,

Отзвенел твой голосок.

Ты привстань, моё дитя,

Вновь дыханье обретя.

Резвы ножки распрями,

В ручки бавушку возьми.

Мой сынок, на твой помин

Кружевной спекла я блин.

Все едят, покуда свеж,

Только ты один не ешь…

Светел хотел сказать ей, что Сквара живой и обязательно вернётся, но не посмел. Ему стало страшно. Он увидел, как нахмурилась Корениха, уже кроившая старую тельницу на лоскуты. Повернулся к отцу… Жог, сидя на лавке, тёр здоровой рукой живот, кривился, точно от боли. Когда бабушка бралась за жгучую мазь, он терпел крепче. И губы у него были какие-то синие… Светел подоспел к нему, сел рядом.

«Атя?..»

Огонёк отца бился и трепетал над пустотой. Светел в ужасе приник к нему, подхватил, обнял… Жог закашлялся, с облегчением перевёл дух…

«Не моги реветь, Равдуша! — велела матери суровая Корениха. — Сказано тебе, живой он! Живой! — И шуганула внука: — А ты что расселся, дела нету руки занять? Поди светец воскреси, совсем, вишь, загас…»

Прежде это Сквара всё был у неё и белоручка, и лодырь, и праздный шатун. И младшенького прижать норовил, если бабка с матерью недоглядят.

Светел вскочил. Жог взял его за плечо, тоже встал, ни дать ни взять опираясь.

«Пошли, сынок. Поможешь…»

Вернувшись из амбара, Светел ещё в сенях услышал голоса бабки и матери, звучавшие за дверью. Мальчишка на всякий случай притих, прислушался: наверное, это его ругают? За то, что слишком долго ходил?

— …Да засмотрелся он поди на котляров этих!.. — безутешно всхлипывала Жига-Равдуша. — И тётенька Розщепиха сказала… Они ж вон какие! Сильные да страху не знают! К ним захотел…

Светел не сразу и сообразил, что речь шла о Скваре.

Бабушка осведомилась вроде даже насмешливо:

— А ты, значит, Розщепихе веришь больше, чем сыну? Что ж так? Не сама ль растила, кормила?

— Так своевольник он! — в голос вскрикнула мать. — Неслушь! Ему говори, а он всё по-своему!

— А ты бы хотела, чтобы он мягким воском у тебя в руках гнулся? — спросила Ерга Корениха. Когда Светел уходил, она обувала в крохотные поршеньки новую куклу, кудельные волосы были окрашены сажей. — Воск тебе кто угодно снова растопит и по-своему перелепит. Податливый да мягкий вышел бы отца с братом заслонять? — Помолчала, добавила: — Гордись, дура.

Она ведала небось, что говорила. Дедушка Единец Корень тоже не за так своё прозвище получил. Знали в нём люди негибкий нрав и упрямство. А кто не помнит, что внуки удаются все в дедов!

— Я бы не гордилась, а кашей его лучше кормила!.. — вконец расплакалась мать.

— Ты Розщепиху слушай больше, — посоветовала бабушка. — Уж она-то лучше всех знает, как детей нужно растить.

Мать вдруг вскрикнула:

— На себя оборотись! Кто его поленом тогда… за кугиклы… Скварушку… сыночка моего…

Светел снял со стены лапки, со стуком бросил на пол. Голоса немедля примолкли. Светел повесил лапки на место, вошёл:

— Вот… Сало принёс… Благословите, к ате пойду?

Мать отвернулась, пряча мокрые глаза. Корениха, стоявшая поджав губы, строго оглядела избу. Дрова сушатся, воды натаскал…

— Ступай.

Светел выскочил обратно в сени и уже не слышал, как бабушка негромко сказала невестке:

— И меньшому ты не веришь, а зря. Он кровей хоть и пришлых, а кремлёвым мужиком будет.

В ремесленной Жога Пенька пахло смолистой елью, черёмухой и берёзой, дёгтем, маслом и воском, дымом, шкурами, клеем из рыбьей кожи, кипятком. Ждал дела станок для выгибания лыж, рядом стояли распаренные заготовки… а сам Жог сидел на скамейке, ссутулившись и повесив голову. Руки лежали на коленях, замерев в непривычной праздности. Вот жил-был человек, вершил хорошее ремесло, радовал себя и людей… а потом содеялось зло, и гордый промысел, никого не сумевший защитить, оказал себя бессмысленным и никчёмным. Страшно это, если подумать. Светелу бросилась в глаза обильная седина, побившая волосы Жога, ещё недавно такие же чёрно-свинцовые, как у старшего сына.

Он, вообще-то, хотел попросить лоскут ненужного камыса, подлатать рукавицы, но посмотрел на отца и сказал совсем другое:

— Атя, благослови, я бы лыжи гнуться поставил?

Жог медленно поднял глаза. Впрозелень голубые, Скварины. Только какие-то… пыльные, что ли. Совсем потускневшие.

Светела как ударило. «А если я Сквару где-нибудь в темнице такого же отыщу… Погасшего… Безразличного… Стану по имени называть, а он и не встрепенётся…»

— Атя?..

Жог молча кивнул. Снова уронил голову.

Светел взял заготовку, устроил в станке, начал бережно забивать клинышки, чтобы носок точно улёгся в «лесенку» из брусков. Обретались чудные лыжи с гребнями для упругости, с узкими носами и широкими прямыми пятками, на весенний оттепельный снег. Жог бережно выколол заготовки из мелкослойного елового кряжа, взятого от комлевой части ствола. Обратил сердцевинную сторону кверху, где будут падласы. Когда лыжи высохнут, утвердятся в красивом изгибе, источник ещё укрепит их над углями, промаслит, обошьёт лосиным камысом — станут они служить и служить, год от года бегая лишь вернее и легче…

Сын взялся за вторую заготовку. Жог наконец поднялся, подошёл проверить, всё ли он правильно делает.

— Атя, — с большим облегчением сказал Светел. — Можно, я вон тот обрезок возьму дельницы подлатать?

И показал Пеньку изодранные рукавицы, счастливо избежавшие материнского глаза.

Жог даже удивился:

— Где растрепал-то так?

Мальчишка смутился, ведь отцу его воинские намерения могли не понравиться. Но куда теперь денешься, пришлось всё рассказать.

— Убью их… Ветра с Лихарем. — Подумал, докончил: — Если Сквара наперёд не убьёт.

Услышь Жига-Равдуша, ведро слёз пролила бы. Куда дитятко разлетелось, будто одного горя ей мало? Услышь Корениха, тут же задала бы внучку всяких дел, чтобы разом не до придури стало. Пенёк, сам былой стеношный разбивала, сперва только хмыкнул. Прошёлся туда-сюда. Неожиданно погладил усы… И наконец снова посмотрел на сынишку. Светлые камни верилы как будто обрели блеск. Жог мотнул головой:

— Вон кожи висят… Показывай, каково бьёшь.

И Светел показал. Въехал по кожам с левой и с правой, поднёс в разбор, всем телом вкладываясь в удары. У Ветра тотчас осиротели сусала, у Лихаря глаза уплыли под лоб, из носу потекла красная юшка. Ужо вам! Шутил волк с жеребцом, да зубы в горсти унёс!..

Он почти ждал, что Пенёк похвалит его, но тот лишь головой покачал:

— Руки разуй.

Светел стащил рукавицы. Костяшки были красными, распухшими и болели.

— Ты их, значит, как честный стеношник бить намерился? — спросил Жог. Невольно посмотрел на свою правую кисть с белеющим рубцом. — Дадутся они тебе сам на сам, как же. У них чести нет, они тебя издали стрелами утычут… Или как меня вот… — Он сжал кулак, поморщился, разжал. — Да сами будут не в тулупах овчинных с толстыми воротами, а в железных рубашках. А ты руки так-то разобьёшь, ни лука, ни меча, ни ножа толком взять не возможешь, о гуслях я вовсе молчу.

Светел слушал его, насупившись, упрямо наклонив голову. «А я всё равно мешок бить буду», — говорил его вид, но глубоко внутри он уже знал: отец прав. Жог давным-давно понял, как справляться с упрямыми сыновьями. Мальчишки удались таковы, что ломать, запрещать — без толку. Он сам был той же породы. Зря ли прозывался Пеньком.

Он прошёлся туда-сюда по ремесленной, тронул заготовки, стиснутые в станке. Вдруг спросил сына:

— Ты чего вообще хочешь? Себе чести? Или им смерти?

Светел подумал, ответил:

— Сквару вызволить хочу. А котляров примучить, чтобы больше не встали.

Жог прошёлся ещё. Взял кожевенный нож, пальцем испытал остроту.

— Был бы жив твой первый отец, — сказал он затем, — он бы посмотрел, что творят крапивники-котляры, и совсем их извёл бы. Ты мал был, не помнишь небось, как крапиву на репищах изводили…

Светел прошептал:

— Помню, атя…

— Её до последнего корневища если не выдернуть, не изживёшь, — продолжал Жог. — Вот будет праведный царь, да с верными вельможами, да с неприступной дружиной…

У Светела аж зачесалась правая половина груди, где пониже ключицы являлись в банном жару отчётливо различимые знаки. «И дядя Кербога то же самое баял. О праведном царе, пожалевшем сирот. А потом крапива завелась. Мораничи…»

Жог вздохнул.

— А то будто не думал я, как тебе жизнь жить, — проговорил он глухо. — Всяко не в Твёрже век вековать… Да вот… поторопили малость. А твоя судьба гордая… Чтобы Сквара… не зря…

Он запнулся, на лбу выступили холодные капли. Светел тут же подскочил к нему, схватил за руки:

— Атя, ты не надо про Сквару, живой он, я его домой приведу. Ты меня научи! Как мне их бить, чтобы не поднялись!

Жог перевёл дух, сел на скамеечку, но голову, как прежде, не свесил. Поставил перед собой сына. Положил ему ладони на плечи.

— Будет что будет, даже если будет наоборот, — повторил он присказку бабушки Коренихи. — Ты вот что послушай. Младших царевичей, сказывают, в Андархайне много витает, и каждый вперёд других кичиться горазд. Кто к жрецам с подарками, чтобы лествицу подправили, кто старших наследников извести норовит… Станут важные вельможи ещё одного слушать, если он, никто и звать никак, из лесу постучится? — И сам ответил: — Небось и до ворот не допустят.

Светел подумал было о Рыжике. О том, что люди, так неправедно и страшно живущие, поди, не захотят слушать даже симурана. Он тихо спросил:

— Как мне быть, атя?

— Если хочешь, чтоб слушали, сильным стать надо. Ты того прогони, у кого за плечами дружина.

Светел смотрел на него, молчал, напряжённо хмурился. Он видел захожую дружину в Торожихе, на прошлогоднем торгу. Спокойные такие, не задорливые мужики. Девки им улыбались наперебой, парни косились, но предпочитали не ссориться, это Светел крепко запомнил. А ещё взрослым витязям служили отроки. Ребята чуть постарше, чем он сам сейчас был. Они со Скварой тогда на дружинных смотрели издали… точно севляжки на симуранов…

С той разницей, что обычным псам летать никак не судьба, а толковые отроки сами однажды могли встать на крыло. Принять воинское достоинство. Иные — и воеводское.

А как они играли на гуслях!..

— Вижу, разумеешь, — сказал Жог.

Светел ещё не всё себе уяснил, только то, что дорога впереди обозначилась ухабистая и тёмная. Он очень тихо спросил:

— Благословишь ли, атя?

У Жога снова полыхнула в глазах боль, но не такая беспомощная, как по Скваре, а какая-то гордая.

— Благословлю, — пообещал он твёрдо. — Когда время придёт.

И некоторым образом было понятно, что срок измерялся не вёснами, не снегопадами, а его, Светела, упорством. Да не в колотушках безответному мешку, не в затрёпанных дельницах, а кое в чём поболее.

— Атя, — сказал он. — Теперь-то что делать мне, научи…

Жог притянул его к себе, обнял. Потом сказал:

— Воин неистомчив быть должен. На ногах крепок и станом надёжен, чтобы не свалили в бою. Чтобы раненого побратима нести. Возьми-ка на плечи… — И указал сыну черёмуховый кряжик возле стены. — Присядь с ним да под потолок выпрыгни. Возможешь?

— Возмогу, — нахмурился Светел. — Атя… а гусли что?

Жог улыбнулся:

— Так куда воину без гуслей. Они, если хочешь знать, главнее даже меча. Изначальные гусляры рождение мира приветствовали. Белый свет не остановится, пока гусли поют… Неси-ка дедушкины сюда!

Семья Жога Пенька жила в сильном зеленце. Не таком большом, чтобы держать своё купилище, но и не в каком-нибудь едва теплящемся хуторке. После Беды сюда собрались шабры из трёх лесных деревень, разошедшиеся потомки одного давнего праотца. Заново свели родство, назвались одним именем: Твёржа — и стали жить дружно, потому что иначе было не уцелеть. Прежние деревни теперь стали концами.

Избы полумесяцем выстроились по берегу кипунов, с наветренной стороны, чтобы тёплая сырость поменьше лезла в дома. Дымящийся вар истекал в пруды, из них в другие и третьи. Были пруды с питьевой водицей, были банные и для стирки, были целебные, где горячие воды точились сквозь россыпь чёрного камня. Зелёные заводи с болотником, озёрной капустой и другими водорослями, годными в пищу. Влажные камни над ними обрастали мхом вроде того, из которого бабки делали горлодёр. Было длинное проточное озеро, где кормились утки и гуси, плавали коропы и жирел на придонных рачках тот самый шокур, которого Пенёк с сыновьями стружили в походе. Старикам кормлёная рыба казалась не так вкусна, как когдатошняя, из вольных притоков Светыни. Верно или нет, но рос озёрный шокур уж точно быстрей дикого, и на торг везти его не стыдились. Лишняя вода из озера бежала в спускные пруды, где замерзала.

Чтобы она могла течь, пруды чистили. Это была всем работам работа. Мужики сокрушали прозрачные наплывы тяжёлыми пешнями с железками как топоры, бабы подгребали, ребятня оттаскивала битые пешенцы, сперва на саночках, потом на себе. В сильные морозы вроде нынешних подводили по желобам кипяток, потому что каменный лёд без него было не одолеть.

Светел, как все мальчишки, примеривал руку к тяжеленной пешне и с обидой понимал, что не дорос. То есть поднять-то мог, но работать, доколе не покажется дно…

«Какое тут мечом в битве махать!..»

Выручало опять же мальчишеское, нутряное, природное понимание: не в эту зиму, так на следующую он с пешней непременно поладит. Жогу было обидней. Его всегда хвалили среди самых ломовитых работников. А в этот раз дядя Шабарша, большак, приставил Пенька чуть не к стариковскому делу — направлять желоба. Да ещё нарядил к нему в помощники двоих дюжих парней, чтоб не сам колоды переставлял.

Светел видел: отец восстал было, но Шабарша лишь строго зыркнул на него из-под кустистых бровей, и отец покорился. Кто от сыновей послушания ждёт, должен сам уметь слушаться, иначе никак.

— Ой-ёй, понамёрзло льду-то!.. — взлетел над струями пара, над перестуком пешней задорный девичий голос.

— Да и мы с лопатами тута!.. — дружно отозвалось твёржинское женство.

Сколько голосов, но материн возносился отдельно от всех, слышимый ясно и внятно. «Крылатый…» — вспомнилось Светелу. Он давным-давно уже не слыхал, как поёт Жига-Равдуша.

Дедушка Игорка пробежался пальцами по гусельным струнам. Руки у него сильно обгорели в Беду, лишились ногтей, но чудесная снасть вернула им ловкость. Внучка Ишутка подняла рогатый бубен, стукнула колотушкой в растянутую козлину.

— Ой-ёй, груды да комки! — вновь воззвала слава деревни. — Где ж вы, наши мужики?

Те — сила деревни! — слаженней застучали тяжёлыми лезьями, точно плясовой шаг задавая. Грянули в ответ:

— Кыште, девки, тресни, лёд! Рать могучая идёт!..

Битое крошево бросали лопатами в кожаные кузова. Ребячьи ватаги ставили их на санки, впрягались и наперегонки везли к ледяным валам. Там с внутренней стороны были давно отлиты и забросаны песком ступеньки наверх. По ним кузова втаскивали на плечах. Вываливали с наружной стороны, спешили за новой насыпкой. Младшие девки ведёрками носили тёплую воду, поливали откосы, чтобы оставались скользкими и крутыми.

Спускных прудов в деревне было достаточно, валы кругом зеленца намерзали уже восьмой год. Скоро и места не узнать будет, где бегал с кузовом Сквара.

— Кто хлабоня, кто у нас только ложкою горазд? — вопрошали девки.

Парни отзывались, ухая в лад ударам пешней:

— На таких наш норов крут! Вмиг загоним в бабий кут!

— Кто не яр, не спор, не дюж, не жених нам и не муж! — обижались неугомонные девки. — Лень работе не указ, забери таких от нас!

Пенёк стоял на самом верху, поправлял то один рычаг, то другой, посылал дымные струи туда, где лёд уступал всего неохотнее. Может, ему казалось, будто девки пели о нём, хотя, конечно, это было не так. Светел всё оглядывался на отца, втаскивая на вал очередной кузов и сбрасывая, куда указывала палкой большуха.

«Если чем занят, будь там весь, — наставлял Жог. — Нет на свете дела важнее…»

Светел брался за кузов потяжелей, не давал себе никакой щады и чувствовал, что, кажется, не зря приседал с увесистым кряжиком на плечах.

«А не запрошу передыху! Смогу! Я раненого побратима несу!» Опорожнял кузов и всякий раз смотрел на дорожку, по которой они тогда ходили за реку. «Вот гляну сейчас, а там Скварко идёт…»

Сквара не шёл.

«Ничего. Я сам туда приду, где его мораничи неволят. Я все их двери с петель снесу. Все стены на дрова разберу, всю крапиву повыведу. Сквара меня узнает… И обнимет… Я ему на гуслях стану играть… Мы домой вместе пойдём…»

Братскому труду — братская трапеза! Внутри зеленца работников ждали столы, заботливо накрытые старухами. Взрослые шабры стали чинно рассаживаться, ребятня болталась кругом — подхватывать, что останется. Светел ещё немного послушал, как пели струны деда Игорки, но к сверстникам не пошёл, хотение пропало ещё со Звигуровых застолий. Побыл немного, поплёлся домой, начиная чувствовать, насколько устал. Не гордый будущий витязь — глупый малец, сам себя уходивший невмерным трудом. Потрепал по ушам Зыку, толкнул дверь, привычно покосился на полицу… Из рубашечных лоскутов родились новые куклы, они сидели вплоть братины. Одна темноволосая, другая жарая и растрёпанная. Светел скинул кожух, уселся на тёплом припечке, сомкнул глаза…

Он уже спал, свесив голову на плечо, когда появилась бабушка Корениха. Светела разбудил запах. Бабка тихо открыла заслонку и рогачом, поставленным на деревянный каточек, вывела из вчерашнего жара толстостенный горшок.

Двигаться не было мочи, но мальчишка сразу поднялся:

— Бабушка, благослови, помогу?

Корениха чуть не сказала ему, что спросонья он, чего доброго, вывернет посудину на пол, но не сказала, отдала ухват. Светел перенёс тяжёлый горшок сперва на хлопот, после на стол. Пахло из-под крышки — голова кругом: кашей из рогульника с салом и зеленью!..

Корениха заметила, как проглотил слюну внук, сказала с усмешкой:

— Погоди чуть… Придут сейчас.

Она как в воду глядела. Почти сразу в сенях послышались шаги. Пригнувшись в дверях, ввалился хмурый Жог, за ним перелезла порог чуть не плачущая Равдуша. Корениха только кончила раскладывать ложки.

— Садись, сынок, садись, государыня невестушка, вечерять пора.

Светел смотрел на отца, беспокоился. Может, кто не думавши брякнул, дескать, прежде Жог всё пешней махал, что ж теперь? Куда, мол, такому бессильному сына было сберечь!.. Или атя сам напраслину выдумал и на себя осерчал? А то просто смекнул, кто шепнул большаку: мужу-де с той несчастной поездки всё нездоровится, ты уж поберёг бы его…

Вот был бы Сквара, небось совсем скоро встал бы в пешни со взрослыми молодцами, да и сейчас учинил бы всё равно что, лишь бы отец не грустил…

Мать вдруг щёлкнула Светела звонкой деревянной ложкой по лбу:

— Куда не в черёд!

Размечтавшийся Опёнок уронил ложку, виновато заморгал. Бабка и мать строго смотрели на него, Пенёк молча жевал. Когда оказалось, что Светел без уважения крошит на пол лепёшку, да к тому ж норовит подцепить лишнюю толику сала, Жог вдруг встал и по-прежнему молча вышел за дверь. В стену ремесленной с силой грохнули тяжёлые, ещё не обтёсанные заготовки.

Равдуша вскочила, всплеснула руками, громко, со стоном, заплакала, принялась хвататься за какие-то дела, но чего не упустила, сама тут же бросила. Светел по вершку передвигался на край скамьи: куда бы деться?..

Бабушка толкнула его локтем:

— Ступай к отцу, утешь.

Повторять не понадобилось. Светела сдуло прочь. Жог бродил из угла в угол, натыкался то на верстак, то на станок. Мотал серой головой, икал, тёр ладонью живот… Светел рванулся к нему. «Ну даст подзатыльника… Ну прибьёт, пусть…»

— Атя!..

Подскочил, уцепился, ткнувшись лицом прямо в руку со шрамом, прижимавшую подложечье. Кажется, Жог был вправду готов оттолкнуть его… не оттолкнул. Выдохнул, сел и сам притянул сына к себе. Светел привычно ощутил его огонёк, обхватил, взялся храбрить. Как же он хотел сказать Жогу, что тот всех лучше, что ни у кого больше нет такого отца… Не сумел, да, по сути, и не надо было ничего говорить.

Дверь снова открылась, в ремесленную робко сунулась мать. Посмотрела на них, вытерла слёзы, подошла. Погладила мужа по волосам: отстранится ли?.. Жог не отстранился. Выпростал одну руку, обнял Равдушу за пояс.

Светел почему-то смутился, почувствовал себя лишним. Огонёк отца стоял крепко. Светел сполз со скамейки, убрался за дверь. Внутри тихо заговорила мать. Жог прогудел что-то в ответ. Светел не разобрал слов, только то, что в голосе отца прозвучало неожиданное лукавство. Потом дверь заложили изнутри.

Светел вернулся в избу.

— Садись, — велела Корениха. Заново сняла крышку с горшка. — Ешь.

Он ковырнул почти нетронутую кашу. На самом деле ему хотелось только спать. Вот бы опять устроиться на припечке… На полатях хорошо, если рядком, но что-то подсказывало — нынче мать с отцом не скоро объявятся. А брат, у которого пригреться бы под боком…

— Ешь давай! — повторила строгая бабка. — А то в плечах моченьки не будет!

Светел нахмурился, зачерпнул полную ложку. Куклы смотрели на него с полицы.

«Я силу наберу. Я велик поднимусь. Я Сквару пойду искать…»

Так он и задремал, поникнув на столешницу головой.

Рында

Прежде Беды крепость звалась Царским Волоком, потому что здесь кончался залив, а дальше торговые пути шли надвое: болотными речками к югу или через волоки в Левобережье. Старое название до сих пор бытовало, но теперь больше в ходу было новое: Чёрная Пя́терь. Со времени Беды успело повзрослеть племя, которому прежнее название требовалось объяснять. Нынешнее и без толкований было понятно.

Сквара таких больших построек никогда раньше не видел. Только избы в два жилья в купеческой Торожихе, где держали торг и витали богатые люди. Да и то внутрь не входил. Светел ему рассказывал о просторных каменных лестницах, о сводчатых палатах, открытых тёплому солнцу и свежему ветру с моря… Теперь Сквара лучше представлял себе, о чём вспоминал брат.

Старшего Опёнка снедало любопытство, он рад был бы всё здесь облазить — от подвалов до смотровых площадок на башнях, но покамест новые ложки мало куда ходили одни. А открытого глумления над запретами мораничи не прощали, это он тоже успел себе уяснить.

Выпустив из загаженного подвала, мальчишкам для начала почти под корень обкромсали овечьими ножницами волосы. После чего, окончательно униженных и несчастных, повели — почему-то крича и подгоняя, как на пожаре, — в другую хоромину, чуть менее зябкую, по крайней мере без потёков сырости на стенах. Здесь несколько самых робких и безразличных облюбовали себе уголок, где и засели. Другие обнаружили неструганые доски, сваленные под стеной. Тут же разгорелась драка из-за самых широких, годившихся для настила. Ознобиша первым сообразил, что на полу валяются не просто доски, а разобранные топчаны.

— Всё пытают нас, — тихо сказал он Скваре, когда они вдвоём воздвигли первый лежак и взялись за следующий. — Смотрят на каждого… И в дороге, и здесь…

Топчанов хватило на всех. Они были не очень устойчивыми и могли держаться только упираясь один в другой. Скоро деревянные подвыси рядком выросли вдоль стен, ещё восемь заняли середину хоромины.

Двоим строителям достались уже привычные места возле двери.

— Значит, тут жить будем, — сказал Сквара.

Похлопал по занозистым доскам, улыбнулся.

— Весело тебе?.. — хмуро спросил Лыкаш.

Без кудрей у него мёрзла голова, топчан казался ненадёжным, а будущее — вовсе безрадостным.

— Не, — сказал Сквара. — Чтоб весело, так не очень. А больше толку нос вешать?

В тот день их ещё заставили чистить холодницу. Для уборки туда внесли свет. Сквара увидел по стенам кольца со свисающими цепями. Цепи заканчивались ошейниками. Сквара с Ознобишей только переглянулись. Может, Ивень тут перед казнью сидел? Ознобиша взял в руки один из ошейников, показавшийся менее ржавым с внутренней стороны, долго не выпускал…

Когда с работой было покончено, их накормили. На чёрном дворе, у порога поварни, какими-то остатками, вполсыта… но накормили. Не иначе — корками с пира, что любовно готовил к возвращению котляров толстый державец Инберн.

— Больше даром ничего не получите, — насмешливо предупредил Лихарь.

Новые ложки испуганно таращили на него глаза.

— Это как? — спросил Сквара.

— Господин стень!

— Это как, господин стень?

— А так, что из лука станете стрелять, кто попал, тот и съел. На шест лазить начнёте, а лепёшки наверху будут висеть!

Ознобиша сразу загрустил. Метко выстрелить или влезть куда-то вперёд других он не надеялся.

Лихарь добавил:

— Грамоте возьмётесь учиться, кто прочёл, тот и сыт!

Тут уже Сквара наклонился к уху братейки, решил подбодрить:

— Со мной-то поделишься?..

Когда их вели обратно, навстречу вдруг проплыла волна одуряюще сдобного запаха. Потом донеслось шарканье шагов, неровный стук сошки. Наконец из-за поворота каменного коридора вышла сгорбленная старуха. Она несла под мышкой опрятный лубяной короб. Из него-то и распространялся упоительный запах.

Мальчишки так и потянулись на дивный дух. Каждый немедленно вспомнил самую вкусную перепечу, когда-либо пробованную дома. Избяное тепло, ласку родных рук…

Одна нога у старухи была согнута то ли давней хворью, то ли увечьем. Тем не менее ковыляла древняя карга на удивление шустро.

— Здравствуй, бабушка, — уважительно поздоровался Сквара.

Он никак не чаял её осердить. Еле увернулся, когда старуха вдруг зло зашипела, развернулась и со всего маху треснула по нему костылём. Мальчишки влипли в стены, освобождая ей путь. Сквара заметил, как опасливо посторонились межеумки.

Позже они узнали, что склочная бабка звалась Шерёшкой. Она обитала на дальних выселках, где её дружно ненавидели и боялись шабры. Грозна она была, конечно, не сама по себе, а потому, что ей благоволил Ветер. Межеумки знали причину благоволения, но мелкой шушели не рассказывали. Знай оттопыривали губу: мол, сведаете в свой черёд. Скваре было любопытно, но что поделаешь, если не говорят. Да и не самое насущное, чего они ещё не знали про Пятерь.

Ветер не показывался уже несколько дней. Лыкаш, обладавший, кажется, способностью всё как есть вызнавать, от кого-то услышал, будто господин учитель уехал по важному и даже опасному делу. Так было или нет, а новыми ложками без него распоряжался Лихарь. Когда их в одних рубашках выгнали в передний двор, все ждали, что вот сейчас придётся лезть на шесты или сбивать стрелами лепёшки. Но в углу двора виднелся всего один столб примерно в человеческий рост. Толстый, чёрный от времени и смолы. Наверное, он и прежде там был, только они мимо смотрели. Стоёк выглядел мало подходящим для лазанья, не нёс отметин от метания и стрельбы.

— Столб видите? — спросил Лихарь.

Ложки посмотрели в угол, а стень с удовольствием пояснил:

— Там ленивых и непослушных наказывать будем. Чтобы оставляли у столба либо свою вину, либо свою честь!

Ознобиша споткнулся на ровном месте. Сразу вспомнил вывернутые руки Ивеня. Да, кажется, не он один.

Сквара присмотрелся к столбу. Ни кольца, ни рассошины, чтобы перебросить верёвку.

Он спросил:

— А как наказывать будут, господин стень?

Лихарь покивал головой:

— Уж тебя-то длинный язык первого туда приведёт. Тогда и узнаешь.

Вместо луков им вручили широкие лопаты, окованные железом, велели подвязать ледоходные шипы к валенкам. Недавно прошёл снегопад — нужно было чистить дорогу.

В крепостные ворота упиралось много путей. Новых ложек погнали на тот, по которому собирались вывозить поганые бочки. С высокого берега была хорошо видна белая равнина залива и подползавшее с юга тёмное пятнышко. Кто-то ехал в Пятерь. Может, Ветер возвращался?

Ознобиша поднял голову:

— С чего взял, что Ветер?

— Дозорные на башне уже давно небось разглядели, а войско не всполошилось, — сказал Сквара. — И нас вот за ворота ведут… Значит, Ветер не Ветер, но всяко свои.

Ознобиша вдруг спросил:

— Ты что, соскучился по нему?

Сквара подумал, ответил:

— Его спросишь, он хоть объяснит. А Лихарь только гвоздит, какие мы дураки, да язык отрезать грозится.

— А тебе спрашивать охота…

Сквара нахмурился:

— Я сюда не хотел. Но коли попал, толку-то притворяться, что сейчас дома проснусь.

За пределами зеленца дорога некоторое время тянулась по гребню, где почти не было снега. Потом ныряла вниз и довольно скоро превращалась в этакий ров между двумя гладкими льдистыми стенами. Здесь уже пошли в ход лопаты. Оплавленные оттепелями стены стояли высокие, в хорошую косую сажень, поди ещё приноровись, чтобы выброшенный снег перелетал край и не валился обратно. Половину мальчишек, тех, что были поменьше, с самого начала загнали наверх — отгребать, перекидывать дальше. Иначе к концу зимы будет и не добросить.

Сквара поддевал снег, зашвыривал туда, где переступали обшитые кожей валенки Ознобиши. Привычное, но натужное дело требовало усилия всего стана. Здесь было ещё не так холодно, снег садился на лопату сплочёнными глыбками, работа шла споро. Дальше, где снег станет сыпучим, будет труднее.

Рядом топтался недовольный Пороша.

— Пускай бы дикомыты лопатами и махали! — зло сказал он подошедшему межеумку. — Вон, ему нравится! А мы воинской учельне обязывались!

В ответ он получил подзатыльник. Очень сильный и такой быстрый, что парень не успел ни увернуться, ни даже сообразить, с какой стороны прилетело. Лишь бестолково взмахнул руками, сплющил нос о ледяную стену, оставил на ней ярко-красную кляксу.

— Воин должен слушаться и терпеть, — спокойно сказал межеумок.

Пороша сразу перестал спорить. Подхватил лопату, начал бросать, зло шмыгая и время от времени осторожно сморкаясь.

Сквара смотрел на взрослых парней, пытаясь поверить, что всего через несколько лет они с Ознобишей станут такими же. Верилось плохо.

Уже к сумеркам дорога повернула последний раз. Стал виден ещё один зримый след стародавних корчей земли. Снежный ров упирался в широкую трещину с отвесными и почти чистыми стенами. Судя по тому, что снег до сих пор не заполнил её, трещина была неимоверно глубокой. Возле самого края позаботились устроить бортик и в нём слив, чтобы опорожнять бочки.

Последние рассыпающиеся сугробы спихнули прямо в обрыв.

— Домой! — велел Лихарь.

Новые ложки устало потащились обратно.

Лихарь посмотрел на их понурые головы:

— А хвалу петь я за вас буду?

Что петь, они уже знали.

— Славься вовек… — уныло, враздрайку затянули мальчишеские голоса.

Петь было велено по-андархски. Не все верно выговаривали трудные чужие слова, не все их и понимали.

Господин стень отвесил ближайшему отроку сокрушительную затрещину, швырнув на соседа:

— Я петь сказал, а не скулить! Порадуйте Владычицу, не то я сам вас порадую! К столбу захотели?

Угроза была непонятной и от этого особенно страшной. Испуганные ложки заголосили по-прежнему нестройно, зато во всё горло:

Славься вовек, Мораны справедливость!

Праведный суд и верность навсегда!

Будем служить мы Ей, покуда живы,

Разум наш ясен, и рука тверда!

Мы расточим врагов Её державы,

Трепет и ужас до скончанья дней

В них мы вселим — и Ею будем правы,

Гибель неся любому, кто не с Ней!

На втором круге песни они даже начали попадать в лад.

Сквара больше впустую открывал рот, потому что песня ему не нравилась. Под неё удобно получалось шагать, но и только, стихотворец был далеко не дядя Кербога. Вот кто песни слагал — заслушаешься! Даже та неправильная колыбельная краше была. А уж мораничам он такое бы сочинил, чтобы они со злости в поганую трещину сами попрыгали…

Сквара жгуче пожалел, что лишь мимолётно соприкоснулся с ремеслом скомороха.

«Царица… удавиться… провалиться…»

Новые ложки топали валенками по плотно убитому снегу и блажили:

Славен разящий гнев Твой, о Царица!

Славен котёл и братья за спиной!

Круг Мудрецов, что выучил молиться

Приснодержавной Матери одной!

И как бы отдельно от всех плыл один голос, в восторге выводивший совсем другие слова.

Если мы вдруг прогневаем Царицу,

Свяжут верёвкой руки за спиной.

Бросят в котёл, чтоб до смерти свариться,

Или запрут в подвале за стеной…

— Молчать!.. — не своим голосом заорал Лихарь. Вмиг стало тихо. Тогда он зловеще, с нешуточным бешенством выдохнул: — Кто?!

Хотён и Пороша одновременно вытянули руки, указывая на Сквару.

Тот успел только зубы оскалить. Межеумки единым духом завернули ему за спину руки, поступив в точности по его песне. Согнули пополам, поддёрнули за штаны — и быстрым шагом потащили вперёд, прикладывая по дороге о каждый выступ стены. Ознобиша заплакал, побежал следом. Лихарь поймал его за ворот, швырнул к остальным, едва не снеся голову оплеухой.

Напуганные ложки сбились в кучку, молча затрусили дальше. Каждый представлял себе столб и то тёмное и ужасное, что возле него сейчас сделают с виноватым.

Сквара тоже думал о столбе, насколько ему вообще удавалось думать между сыпавшимися тумаками. Когда добрались до ворот, он исполнился решимости затеять последний бой и погибнуть, но к столбу не даваться. Беда только, ловкие межеумки никак не позволяли ему крепко стать на ноги, а как без этого задерёшься? Сквара отчётливо понимал: что захотят над ним, то сотворят, и не вдвоём, а каждый поодиночке. Как Лихарь и Ветер в Житой Росточи…

По счастью, его протащили мимо столба. Спустили в уже знакомый подвал. Только не оставили спокойно отлёживаться на полу, а поволокли в глубину, нацепили ошейник. Дали ещё по пинку. Захлопнули за собой дверь…

Немного проморгавшись, Сквара разжал кулаки, утёр лицо рукавом, начал было думать, как пересидеть ночь раздетому… и неожиданно понял, что в покаянной он не один. У противоположной стены, ближе к каменной пасти, кто-то дышал.

Насторожившись, Опёнок притих, стал ждать, пока глаза привыкнут к скудному освещению. И наконец различил взрослого мужчину, сидевшего на такой же цепи, только в дополнение к простому ошейнику на нём была какая-то треугольная снасть из железных прутков: ни руки вместе свести, ни нос почесать. Мужчина молчал и в свою очередь пытался рассмотреть Сквару. Было видно, как блестели глаза.

— Ты кто, дядя? — сипло спросил Сквара.

Человек не ответил. Тогда он повторил по-андархски:

— Ты кто?

— Всё тебе скажи, — проворчал низкий голос. Мужчина передвинулся, на ногах звякнули кандалы. — Сам кто таков?

— Я-то?.. А я с Конового Вена, меня в котёл сильно забрали… Скварой люди ругают.

Мужчина подумал, отозвался:

— Тогда меня ругай Космохвостом.

— Ух ты!.. — восхитился Сквара и на время забыл даже про холод. — А у тебя, дядя, правда, что ли, хвост есть? Косматый?..

Человек негромко засмеялся:

— Рассветёт, тогда увидишь. — Помолчал, спросил: — Ты-то здесь за что, малый? Лихарю не так поклонился?

— Не, — сказал Сквара, забыв удивиться, откуда неведомый узник знает Лихаря и его нрав. — Нам хвалу велели петь ихней Моране, а мне слова не полюбились, я и давай свои складывать.

Космохвост вдруг помрачнел:

— Полно заливать-то, парнишка. Ведь врёшь…

Сквара нахмурился:

— А вот не вру!

— А не врёшь, спой, что сложил.

Сквара с готовностью набрал воздуху в грудь:

— Если мы вдруг…

— Тихо ты!.. — сразу щунул его Космохвост. — Придержи голосину! Допоёшься, что отступником назовут! А с отступниками знаешь что здесь творят?

— Знаю, — вздохнул Сквара. — Видели.

— То-то, олух… Тихонько петь можешь?

Сквара кивнул и шёпотом повторил свою крамолу.

Узник расхохотался — громко, от души. Тут же охнул, настигнутый болью, смолк. Обождал, успокоил дыхание, опять засмеялся, уже осторожнее.

— Ну, парень!.. Если снова не врёшь…

Теперь Сквара лучше видел его. Этот человек выглядел настоящим воином, плечистым и крепким. Когда-то он брил бороду по-андархски, но теперь скулы облепила щетина. Голову охватывала повязка, запёкшаяся кровью возле виска.

Сквара хотел спросить Космохвоста, за что тот к мораничам в холодницу угодил, но его отвлекла тень, мелькнувшая наверху. Во дворе горели факелы. Мимо окна прошёл Ознобиша.

Узник заметил его взгляд, тихо спросил:

— Что там?

— Дружок мой, — сказал Сквара. — Братейко.

— Небось пожрать тебе сунуть хочет? Самого дурака сюда же запрут, да ещё откулачат…

— Не, — мотнул головой Сквара. — Не запрут. Умный он, не попадётся.

Ознобиша прошёл снова, в другую сторону, не глядя на окно, и пропал.

Космохвост потянулся к повязке на голове, но жестокая снасть остановила его. Он усмехнулся:

— А я, выходит, дурак, коли попался.

Сквара обождал, потом спросил:

— Ты, дядя, что им сделал-то?

В трубе над каменной пастью негромко зашуршало. Вылетела туча сажи, на дно очага шлёпнулся узелок.

— Спасибо, братейка, — пробормотал Сквара.

Третьего дня они с Ознобишей мыли пол наверху и увидели дверку в стене. Она ржаво заскрипела, когда её отворили. В чёрной трубе обнаружилась железная перекладина. «Лодырей коптить», — насмешливо пояснил межеумок…

Космохвост с любопытством спросил:

— Как добывать будешь?

Сквара потёр ладонями озябшие плечи. В ту дверку человека нельзя было пропихнуть, даже мальчишку. А вот откуда тянулся дымоход и как мог пригодиться, они быстро смекнули.

— Ты, дядя, если под стену достанешь, там палка припрятана…

Мужчина завозился, привстал на колени, сгребая кандалами каменный бой на полу. Рукой не сумел, повернулся, ногой выудил палку. Не с первой попытки перекинул в ладонь — и выгреб свёрток из очага.

— Лови, малец.

— Не, дядя, стой! Пополам…

На битых камнях не очень-то разоспишься. Особенно в холоде, под урчание несытого брюха… Временами узники замолкали, клюя носом в ошейниках, потом опять начинали разговаривать.

К полуночи Сквара узнал, что Космохвост был рындой. Этим словом, звонким, словно удар колокола, андархи называли телохранителей. Да не тех подобранных по статям праздных красавцев, что во время великих приёмов стоят в белых кафтанах возле трона властителя. Стоят, маются, щиплют себя, боясь выронить золочёные топоры… Космохвост обходился без жемчугов и шитья. Был просто хранящей тенью за плечом Эдарга, царевича одной из младших ветвей. Тенью неприметной, но грозной.

Однажды господин с госпожой собрались из родного Шегардая в столицу: Эдарга пожелал видеть царь Аодх. Венценосные супруги отправились в самый дворец… а лучшему своему, самому доверенному рынде велели остаться в дальнем загородном подворье, поберечь двоих дыбушат — годовалого царевича Эрелиса да старшенькую Эльбиз. Недовольный Космохвост остался ругаться с няньками и кормилицами. Тогда-то грянула Беда с победушками. Жар, плавивший южные склоны холмов, дотла сжёг подворье. Вот так скромный телохранитель в одночасье стал для венценосных сироток и воспитателем, и защитником, и едва ли не единственным другом…

— Это почему? — спросил Сквара. — Куда ж окольные подевались?

Он помнил рассказы Светела о многолюдье высоких палат. Царедворцы, воины, слуги…

— А ты представь, тебя бы целая деревня баловала и любила, а потом явился медведь, и все растеклись.

Сквара попробовал вообразить. Не получилось.

Космохвост понял его недоумение:

— Каждый, кто уцелел, к своей семье побежал. А у меня семьи не было, только господин да дети его.

В первые, самые страшные годы, когда ласковая зелёная страна оказалась под снегом и люди изо всех сил чаяли протянуть ещё день, маленького Эрелиса считали седьмым наследником трона. Это, может, было и хорошо. Кому нужна жизнь или смерть захолустного царевича, который никогда не станет царём?.. Потом что-то начало происходить. Один из первых наследников заблудился во время охоты, замёрз насмерть. Другого в лютую метель нелёгкая потянула на башню, откуда сильный порыв швырнул его наземь. Ещё один выбрал неудачное место для переправы, канул под лёд вместе с санями… В общем, Эрелис довольно скоро вместо седьмого стал третьим.

Космохвост, не веривший в совпадения, нашёл где-то на улице других двух сирот, мальчика с девочкой. Выучил одеваться в узорочье, носить чужие волосы, ладить с царскими кошками…

Сквара сразу догадался зачем, но догадка была такой страшной, что верить не захотелось. Он спросил:

— На что, дядя?

Космохвост ответил без затей:

— Не каждый рында бьётся оружием. Иные просто умирают вместо господина и госпожи.

Сквара представил себе, как взрослый мужчина объясняет двоим голодным оборвышам, что их отдадут подосланному убийце. Стало ещё страшнее. Но с тем и любопытнее.

Цепь не позволяла ему лечь у стены, спасибо на том, что удавалось подняться. Он встал, сунул руки под мышки, начал быстро приседать, пытаясь согреться.

— А дальше что было, дядя?

— Дальше… — Рында вздохнул. — Так тебе скажу, парень: боялся за своих царят я не зря.

— Нешто убили?

Космохвост пожал плечами:

— Надеюсь, что нет.

— А… тех других ребят? Заменков?

— Я всех спрятал, как почуял, что злыдни настали. — И усмехнулся: — Пускай за многими зайцами бегают.

— А сам ты?

— А я бой дал, чтобы скрыться успели. Благо ваши мораничи без хитростей обошлись, просто в дом влезли.

— Ну тебя, дядя… Скажешь тоже, наши!..

— А меня кто, по-твоему, сюда приволок?

Сквара долго молчал.

— И вовсе они не мои, — пробурчал он затем. — Слышь, дядя… Теперь-то что с тобой будет?

Узник зябко пожал плечами. Цепь звякнула.

— А что гадать… Ветер небось про царят выпытывать станет. Потом убьёт.

— Ты и Ветра знаешь?

— А как мне его не знать? — удивился Космохвост. — Я сам ложкой в котле был. Только при праведном царе первые ученики становились телохранителями. Теперь мы, рынды, — второй разбор, а лучшие убивают.

Сквара стал думать о маленьких сиротах, вряд ли толком помнивших солнце. И как они, прижавшись, тихонько сидели в тесной и тёмной скрыне, пока их защитник отбивался от страшных людей в короткополых одеяниях котляров. И как теперь брат с сестрой шли, взявшись за руки, по ночной снежной дороге, держа путь в тайное место… о котором Ветер станет выпытывать, но дядька Космохвост нипочём ему не расскажет…

Почему-то он очень зримо представил кошку облачно-голубой шерсти за пазухой у девчушки.

Рында вдруг тоскливо проговорил:

— Хорошо вы живёте там у себя, на Коновом Вене. Я слышал, у вас до сих пор двери не запирают… Правда, что ли, или всё врут?

— От кого запирать? — удивился Сквара.

Космохвост снова вздохнул:

— Вот и живите так ещё тысячу лет да счастью своему радуйтесь…

Сквара худо-бедно заснул только под утро. Приснилось ему всякое непотребство. То он убегал из подвала, таща на себе Жога, одетого и закованного, точно Космохвост, то рвался отбивать Светела, которого собирались вздёрнуть, как Ивеня…

Проснулся он от лязганья засова. В холоднице было почти светло. Сквара увидел, как у противоположной стены зашевелился рында. Дверь отворилась. Вниз сошёл Лихарь.

— Утро доброе, — весело сказал ему Космохвост. — Пожрать принёс или сразу пальцы обрубишь?

— Нужен ты мне, — буркнул стень. — Тебе Ветра ждать.

Узник поудобней устроился возле стены, подобрал ноги:

— Так я и знал, что он тебе до сих пор никакого веского дела вверить не хочет. Ты небось ещё крови-то не видал.

Сквара чуть не взялся рассказывать ему про Подстёгин погост, но увидел, как Лихарь сжал кулаки, и что-то остановило. Космохвост отвернулся, бросив:

— Жалко мне тебя, Дудырь.

Почему это рекло так взбесило молодого котляра, Сквара не понял, а задуматься или спросить не стало времени, поскольку дальше всё произошло очень быстро. Стень шагнул к узнику, желая то ли припугнуть его, то ли пинка дать…

Космохвост метнулся навстречу движением, больше всего напоминавшим прыжок, хотя в его-то веригах какие вроде прыжки? Тело рынды выхлестнуло вперёд, распрямившись над полом, ноги оплели ноги Лихаря, подрубили их цепью. Стень заорал от неожиданности и свалился прямо на пленника. Космохвост, успевший перевернуться, метил схватить его за волосы или за шею, но снасть помешала — не достал. Правая рука лишь вцепилась в плечо, Лихарь сумел вырваться. В кулаке рынды остался порядочный клок сукна. Котляр откатился, вскочил, в два прыжка скрылся за дверью. Сквара только заметил, какое белое у него было лицо.

— Эх, — досадливо проворчал Космохвост.

Бросил лоскут, устроился на прежнем месте возле стены.

Сквара отклеился от камней, снова начал дышать.

— А ты его, дядя, убить мог…

Язык почему-то заплетался.

— Жаль, не убил, — сказал Космохвост. Помолчал, непонятно добавил: — Прости, парень, если и на тебе отыграются.

Пока Сквара соображал, что имел в виду рында, вернулся Лихарь. Красный вместо белого, трясущийся от ярости и унижения. Он даже каменную крошку не выбил из одежды, зато в руках держал небольшой самострел. Едва сойдя со ступеней, стень молча навёл его на Космохвоста, спустил тетиву. Рында охнул, потянулся к бедру, к торчащему древку… обмяк. Свесил седоватую голову в заскорузлой повязке.

Следом за Лихарем в подвал ввалилось с полдюжины старших и межеумков. Космохвост потерялся у них под ногами. Только было слышно, как били.

Сквара шарахнулся и закричал. Это небось не сверстника, одетого в толстый кожух, ногами в мягких поршеньках отпинать. Сейчас Космохвоста убьют. Растопчут по полу.

— Лихарь, вонючка! Дудырь несчастный! Отлезь от него, короста! Чтоб тебя Морана твоя сосулькой прибила!..

Он во всё горло выкрикивал поношения, одни других опаснее и страшнее, каким-то уголком разума уже ощущая верёвку Ивеня у себя на запястьях. Но не умолкал — просто потому, что иначе было совсем невозможно.

Как позже утверждал Ознобиша, Сквару стало слышно по всей Пятери. Меньшой побратим сразу понял, что старшего пришла пора выручать. Ветер в нетчинах, к кому плакать?.. И Ознобиша бросился на чёрный двор, в поварню, — Лыкаш наверняка вызнал, что именно там видели Инберна.

Строго говоря, державец был над Лихарем не начальник. Он гоил крепость: следил, чтобы на головы не сыпались камни, чтобы содержались в порядке пруды и ухожи и люди не сидели голодными. Однако межеумки ему почтительно кланялись, Ветер разговаривал как с равным… Значит, оставалась надежда, что как-нибудь со стенем управится. Если пожелает, конечно. Если же нет…

Страшно сидеть и гадать, как всё будет. Когда начинаешь действовать, становится не до боязни. Ознобиша влетел в поварню, не спросившись возле порога. Седобородый приспешник заподозрил в нём воришку, потянулся схватить, но не поймал юркого мальца, с маху сел на пол.

В стряпной было почти ничего не видно из-за едкого дыма: в горячие угли пролилось жирное. Зато было хорошо слышно, как ругался державец, костеривший растопыр за испорченную подливу.

Подстёгин сирота припал к самому полу, спасаясь от удушливой пелены. Почти вслепую устремился на голос. Выкатился под ноги Инберну, обхватил сапоги:

— Господин, не погуби!.. Добрый высокоимён… высокодержав…

Следом на четвереньках выполз старик, снова попытался схватить отрока. Штаны у приспешника от волнения успели некрасиво промокнуть, подтверждая презрительную кличку: Опура.

— Добрый господин! Там Лихарь Сквару в холоднице убивает!..

Державец чуть не дал мальчонке пинка. Тоже успел решить, что бесстыдник посягал на хозяйский кусок. Потом начал кое-как разбирать, о чём тот верещал. Нахмурился. Новые ложки все были ему бровь в бровь, а дикарское слово «холодница» заставляло вспомнить о драгоценных погребах с припасами. Возможно ли, что ненасытные пролазы и туда добрались?..

— Доброе высокостепенство, там ещё пленник и…

Наконец всё стало понятно. Пленник, на которого у Ветра имелись особые замыслы, был важен. Державец стряхнул Ознобишу. Устремился к выходу из поварни, кашляя, ладонью разгоняя перед лицом чад. Он-то собирался неспешно, со вкусом обсудить с главной стряпухой, в чём способнее душить вепревину: в жидком отходе горлодёра, в масле с водорослями или в пряном вине. От какого дела, злыдари, оторвали!..

Лихарь вдруг услышал Скварины вопли. Оставил Космохвоста, повернулся и подошёл, тяжело дыша.

Дикомыт перестал кричать, лишь смотрел на него зло и отчаянно и понимал, что погиб.

В это время снова открылась дверь. На пороге появился Инберн.

— Лихарь, — громко сказал он. — Погоди, ты чего хочешь, чтобы Ветер нам обоим головы оторвал?

Сквара вскинул глаза. Успел увидеть Ознобишу, мечущегося за спиной у державца. Ещё кого-то из ложек…

Лихарь ударил без предупреждения, наотмашь. Мальчишка всё-таки вскинул руку, но это ему не особенно помогло — отлетел обратно к стене, ударился спиной и затылком, повис на цепи.

Лихарь указал на него межеумкам:

— Этого спустить. Воды принесите. Пусть за вторым ходит.

Столб

— Дядя!.. Дядя, ты живой, что ли?..

Космохвост целую вечность не открывал глаз. Однако дышал, ресницы вздрагивали. Сквара всё протирал ему мокрой ветошкой то лицо, то ладони, окликал, тормошил и не знал, что ещё сделать. За руку подержать, как Светел его самого, когда палец лечил?.. Только Светелко вправду боль отзывал…

Он уже ощупал узника с головы до пят, завернул драный кожаный чехол, рубашку и убедился: повязка на голове была не единственная. Кое-где сквозь тряпки проступала новая кровь.

«Иные просто умирают вместо господина и госпожи…»

Повязки выглядели очень несвежими. Сквара начал их разматывать, промывать раны и повивать заново, благо стираных полос ему дали в достатке. Вот только как быть с правой рукой, сломанной в локте? Поди вправь, чтобы зажила и снова работала. Если бы хоть эту железную штуку от ошейника отстегнуть…

Космохвост вздрогнул, зарычал:

— Хорош лапать! Не девка…

— Дядя! — обрадовался Сквара. — Живой!

Рында отозвался не сразу. Говорить ему, кажется, было больно.

— Зря ты, — прошептал он затем, — ему помешал…

— Что?.. — переспросил Сквара… и вдруг понял.

Космохвост в самом деле знал опальчивый нрав стеня. Он решил укусить Лихаря, добыть огня. Доискаться скорой расправы. Пока не приехал Ветер да не взялся выспрашивать, где скрылись царята.

— Ладно, малый, не плачь, — сказал Космохвост. — Что ж теперь… Не свезло.

— Дядя, нам тут по одеялу принесли, — виновато захлопотал Сквара. — Я одно постелил, дай тебя перекачу и сверху укрою?

Узник кое-как переполз на тощую мякоть, с облегчением вытянулся.

Некоторое время оба молчали, потом Сквара спросил:

— Дядя, а кто такой Сеггар?

Рында сразу открыл глаза. Зоркие, холодные, колючие.

— Чего врёшь! Знать такого не знаю.

— Сам не ври, — обиделся Сквара. — Ты, пока лежал, три раза просил: «Сбереги, Сеггар…»

— А ещё кого я просил?

— Я тебе помню? Какого-то Косохлёста…

Узник подумал, помолчал, сказал:

— Вот что, парень… Если я опять без ума что сболтну, сразу кулаком тычь, добро?

Сквара опустил голову:

— Не буду. Жалко.

Рында усмехнулся:

— Себя пожалей, олух. Тебя Ветер тоже спросить может, что от меня слышал. А врать ты не умеешь.

Оба снова умолкли. Сквара горестно прикидывал, как бы изловчиться разомкнуть на нём железные путы, утешить и выпрямить руку. А потом Ознобиша со свёртком еды закинул бы им маленький нож. Такой, что сможет просунуться в дверную щель: небось до утра поладили бы с засовом. А там метель, да посвирепее, пусть не только разиню с башни — дозорных сдует со стен. Только до леса бы дохромать, уж тогда-то…

Космохвост вдруг начал смеяться. Сквара удивился, поднял глаза. Худое избитое лицо рынды впрямь светилось весельем. Может, он догадался, как ему спастись, и сейчас расскажет об этом?

— Дядя, ты что?..

— Чужой беде радуюсь, — фыркнул Космохвост. Охнул, сморщился, но смеяться не прекратил. — Ветер сведает, Лихаря по головке погладит?.. Кабы не пожалел ещё, что у меня из рук увернулся…

От беспокойства и наползающей жути Скваре не сиделось на одном месте. Он вскакивал, метался туда и сюда, в сто первый раз обшаривал холодницу, ища ход на волю. Заглядывал в очажную пасть. Пытался двигать расшатанные вроде бы камни внешней стены. Куда там! Едва сбитые с места силами, отворявшими земную твердь, они собирались держаться ещё не один век. А уж если рассыпаться, то всяко не от жалких потуг какого-то мальчишки. Сквара переходил к двери, пробовал дёрнуть или толкнуть, но больше с отчаяния, уже понимая, что не помог бы и ножичек. Когда Инберн уходил, с той стороны не просто засов щёлкнул — ключ в замке проскрипел.

Космохвост наблюдал за ним, терпеливо щуря глаза.

— Не мельтеши, — сказал он затем. — Сядь!

Сквара сел. Поднял щепочку, стал крутить.

— Не так, так этак, лишь бы голова вкруг! — проворчал рында. — Чего ради пальцы ломаешь?

Сквара ответил:

— Они так ножи вертят. Я тоже хочу.

— Зачем?

Сквара пожал плечами:

— Я сюда не просился. Но коли попал, надо все умения превзойти.

В это время со двора послышался шум, громкие голоса. Рында тотчас насторожился, даже вскинулся на левой руке, но боль уложила.

— Что там?

Сквара мигом взлетел к окошку. Неужели Ветер? Так скоро?.. Посмотрел, оглянулся, с облегчением сообщил:

— Старшие с Лихарем на деревянных мечах пляшут.

Космохвост прикрыл глаза. Некоторое время лежал молча, потом сказал:

— Я как ты был. Только время стояло другое.

— Я сейчас не бегу, потому что они атю с мамой застигнут, — проговорил Сквара упрямо. — Буду всё знать, чему убийц учат, тогда пусть попробуют.

Узник невесело улыбнулся:

— Ох, парень… Обойдёт тебя Ветер, а ты и не поймёшь.

— Это как?

— А так, что хитрости в тебе нет, простая душа. Вдруг меня к тебе нарочно подсунули?

Сквара переложил щепочку в левую руку, свёл брови:

— Ты-то про меня сначала так и подумал.

— Верно, подумал.

— Ты царевичей охранял, — сказал Сквара. — А я нужен кому, чтобы ради меня петли метать?

Космохвост только вздохнул: о чём с таким говорить. Снова прикрыл глаза. Сквара покосился на него и вдруг понял: если б не цепь, рында сам сновал бы по холоднице, колупал каждую щёлку, пытал дверь, примеривался к решётке… Никому не хочется умирать. Тем более — поднимать муки. Молчать за пределами сил, спасая других… Пока Опёнок соображал, как ещё отвлечь узника разговором, тот сам попросил:

— Спой опять, как ты Морану славил. Только тихонько!

Сквара спел.

— Правда, что ли, не врёшь, будто сам сложил?

Сквара покраснел:

— Кто дразнил, что врать не умею…

— А ещё сочинить можешь?

Сквара хотел ответить «куда мне», но вновь вспомнил Кербогу и сказал:

— Попробовать можно…

Космохвост открыл глаза, заулыбался, хищно, с предвкушением:

— Я тебе напою. А ты слова думай.

Ветер появился на другой день. Сначала мимо двери холодницы пробежал Лихарь. Сквара узнал шаги и немедленно повис на решётке. Ворота стояли, по обыкновению, открытыми, снегу накануне вывалило под самые стены. Лихарь торопливо вспрыгнул на беговые лыжи, проскочил под деревом Ивеня, унёсся в туман. Сквара проводил его глазами, вздрогнул, похолодел.

— Что там? — спросил снизу Космохвост.

— Лихарь во все ноги вон побежал… И другие во двор высыпали… Межеумки, старшие, Инберн…

Рында сдавленно зарычал. Сквара оглянулся.

— Не слезай, парень, — велел Космохвост. — Дашь знать, когда в ворота войдёт.

Глаза у него блестели, как в лихорадке.

Сквара судорожно вцепился в прутья, стал смотреть.

Ветер шёл так, что туман перед ним сам собой разлетался в разные стороны, шарахался, словно в испуге. Лихарь, с пятнистым лицом, поспевал рядом, что-то говорил… Сквара сразу отвёл взгляд, его взяла такая тоска, что не захотелось даже злорадствовать. Ветер смотрел прямо перед собой и не слушал, что говорил стень.

Спохватившись, Сквара оглянулся на Космохвоста:

— Вошли, дядя… Пора?

Тот напряжённо вслушивался:

— Погоди…

Ветер остановился посередине двора. Сбросил лыжи. Потом рукавицы с рук. Куда они улетели, Сквара не разглядел, только то, что даже Инберн не решился подойти к источнику с приветствиями. Было тихо и жутко.

Лихарь стоял, опустив голову, красные пятна на лице то вспыхивали, то пропадали.

Ветер произнёс очень негромко, но услышал весь двор:

— К столбу!

Сквара втянул голову в плечи.

— Учитель… — одними губами выговорил Лихарь.

Ветер не пошевелился. Стень отвернулся, пошёл, двигаясь, как деревянный. Пятна погасли на его лице, теперь оно было серым. Он встал у столба, почти касаясь лопатками. Опустил голову… Ветер кому-то кивнул. Подошли двое старших, такие же бледные и пришибленные, вытащили блестящие ножи, начали спарывать с Лихаря одежду. Перво-наперво в талую грязь упал ссеченный пояс. Двое резали и кромсали, хотя могли снять или заставить, чтоб снял. Задевали остриями живое. Бросали наземь измаранные кровью лоскуты. Лихарь только вздрагивал и молчал.

Когда те спрятали ножи и убрались с глаз, он остался босой и голый. По белому телу волнами пробегала дрожь.

Ветер сказал:

— Тебе спасибо, державец, что сберёг от поругания имя Владычицы и моё… Пленника сюда, если ходит.

Из подвала немедленно отозвался мощный мужской голос:

Тяжкая цепь, ошейник тугой,

Кости гремят во тьме под ногой.

Дверь на замке — не выскочит мышка.

Тут нам и крышка!

Певший не рассчитал сил, задохнулся, примолк, но рядом с охрипшим голосом тут же взвился другой, мальчишеский и крылатый.

В узком оконце меркнет заря.

Кончена жизнь — неужто зазря?

Что замолчал? Несладко, братишка?

Вот она, крышка!

Тем, кто с колен подняться посмел,

Голод и боль назначат в удел.

Вечно на дерзких валятся шишки.

Сцапали — крышка!

Холод и страх не пустим в сердца.

Братья за братьев, сын за отца!

Выглянет солнце, щёлкнет задвижка,

Сдвинется крышка!

Пели слаженно, вдохновенно. В дверном замке торопливо заскрежетал ключ. Двое заточённых переглянулись. Глаза у царского телохранителя были бешеные, жадные и… счастливые.

— Эх, малый, — только и сумел он сказать.

Сквара ответил:

— А у тебя хвоста нету, дядя. Я смотрел…

Космохвост расхохотался.

По лестнице сбежали несколько старших. Это не межеумки, эти чуть помладше самого Лихаря. Сквара улетел в сторону, как котёнок. Поворот ключа снял узника с цепи, его подняли на ноги, потащили наружу. Сквара бросился следом. От него опять отмахнулись. Так, что пересчитал ступеньки, снова растянулся внизу.

Он поднялся, глядя на дверь. Отдышался, стиснул кулаки и уже один допел, что не успели вдвоём:

Выпита чаша жизни до дна.

Время платить, известна цена.

Смерти упряжка мчится вприпрыжку…

Будет вам крышка!

Качающийся Космохвост стоял перед котляром.

— Кто на него надел этот срам? — спросил Ветер, брезгливо указывая на вериги. — Снять!

Железную снасть немедля убрали, освободив руки. Правая беспомощно свисла и так потянула Космохвоста за собой к земле, словно весила сто пудов. Глаза Ветра метнули в Лихаря страшную молнию.

— Сейчас тебя поцелует Владычица, — обратился он к рынде. — Ты умрёшь, старый друг, но умрёшь с честью. Ты был стойным противником, а я таких чту. — Ветер легонько тряхнул правой рукой, тоже свесил её, расслабленную, вдоль тела. — Драться можешь?

Космохвост подобрался, вроде бы окреп на ногах. Ответил:

— Могу.

Потом сказал Ветру что-то ещё, но тихо, Сквара не разобрал. Ветер выслушал, кивнул.

Им живо принесли два прямых андархских меча. Ветер не глядя выбрал один, второй бросил Космохвосту. Тот поймал его. Сразу стало понятно, что он был если не природным левшой, то уж владел левой рукой ничуть не хуже, чем правой.

Начали сходиться…

Если бы Сквара не помнил, как закованный и уже израненный узник едва не убил Лихаря, он решил бы, что Космохвост заведомо обречён. Но он сам видел, на что тот был способен, и сумасшедшая надежда свела судорогой его пальцы на решётке.

Мечи встретились с лязгом, высекли искры. Сквара даже не понял, кто первым ударил, он попросту не заметил ни взмаха, ни обороны. Два клинка провернулись и отскочили. Завораживающий танец Ветра с Лихарем у оттепельной поляны был игрой волка с волчонком. Эти двое ни в чём друг другу не уступали. И одному из них должна была сейчас настать смерть.

Новый удар, звон, огненные брызги… Летучее мелькание серебряной стали… долгий звон… И общий, единой грудью, вздох всех собравшихся во дворе.

Рында словно бы споткнулся и замер, не кончив движения. Подломился в коленях, начал оборачиваться и не успел, свалился. Он запрокинул голову, его взгляд что-то говорил Скваре, но тот никак не мог понять, что именно, только видел, как у Космохвоста толчками вытекает изо рта кровь.

Ветер дышал так тяжело, словно этот бой вместо короткого десятка мгновений длился полдня. Видно, стремительная красота поединка потребовала до того лютого выплеска сил, что обычному человеку представить-то невозможно. Ветер подошёл, припал на колено, склонился к умирающему.

— Ты был стойным противником, — повторил он. — Владычица призвала тебя, друг. Кому послать весть?

Космохвост трудно прошептал несколько слов, вздрогнул, застыл. Кровавые толчки прекратились.

Ветер как-то разочарованно выпрямился над ним. Снова легонько встряхнул правой рукой, словно возвращая себе свободу ею владеть.

Сквара смотрел и смотрел на лежавшего в грязи Космохвоста.

Никчёмный, слабосильный мальчишка, способный только горланить глупые песни…

— Похороним честно, — приговорил Ветер. Отдал меч, мотнул головой, подошёл к Лихарю. — Теперь ты.

Голый стень всё так же стоял у столба, не поднимая головы и как будто став меньше ростом. Позже Сквара узнал, что на самом деле он мог отойти, и на этом наказание для него завершилось бы. Вот только бесчестье сделалось бы уже неизбывным.

— Я приказывал его в подвале морить?

Рука Ветра стремительно выстрелила вперёд. Палец злым болтом воткнулся Лихарю куда-то около шеи. Стень пытался сдержаться, но не сумел, взвыл, его перекосило, мышцы судорожно задёргались.

— Я тебе позволял свой колчан трогать?

Новый удар, новый крик. Лихарь кое-как выпрямился. И опять не попытался заслониться, не отошёл от столба.

— Я его увечить велел?

Стень упал на колени, из глаз неудержимо лились слёзы. Он поднялся. Снова встал у столба…

Дальше Ветер его ни о чём уже не спрашивал, просто бил. Невероятно искусно, очень жестоко и страшно, в кровь, в сопли, в хлюст. Наконец Лихарь свалился окончательно и уже не мог встать, только дёргался на земле.

Тогда из рук в руки поплыли ведёрки с водой. Лихаря окатили несколько раз. Ветер кивнул. Старшие подцепили стеня под мышки, утащили со двора. Босые ноги оставили в грязи две длинные борозды.

Господин учитель

Сквара просидел взаперти ещё полных два дня.

Он видел, как, возложив на щиты, уносили со двора погибшего Космохвоста. Видел дымный хвост, взошедший над лесом; он уже знал, что поляна, отведённая для честных костров, носит особое название — Великий Погреб. Позже Сквара видел и Лихаря. Наказанный стень выглядел подавленным и угрюмым, но бросалось в глаза: межеумки, старшие и сам Ветер обращались с ним совершенно по-прежнему, так, будто вовсе ничего не произошло. Не все справлялись одинаково хорошо, но, по крайней мере, никто Лихаря не задирал, не травил. Позже Сквара уяснил, что в котле люто запрещалось домучивать выстоявшего у столба. Принял кару, искупил, продержавшись честно и прямо, — стало быть, взял свою честь, и никто ему не волен старое поминать.

Правду молвить, проводив Космохвоста, Сквара к решётке больше почти не вылезал… Сидел на смятом одеяле, всё думал о том, что мог сделать, но не сделал для узника. О чём ещё мог спросить его, но не спросил…

На третий день Опёнка выпустили наружу. Выйдя во двор, он увидел возле ворот лёгкие саночки и сидевшего на них Ветра. Котляр поманил его рукой. Сквара подошёл.

Ветер бросил ему снегоступы и потяг, увенчанный чем-то вроде алыка:

— Впрягайся. В лес меня повезёшь.

Сквара молча завязал путца. Скрестил на груди плетёные ремённые петли. С усилием тронул санки по шершавой земле, подмёрзшей возле ворот. Выбрался на снег, потащил по дороге.

Теперь Ветер его, наверно, убьёт. Странно только, зачем идти для этого в лес. Мог бы управиться и во дворе. У всех на глазах. Чтобы дурачьё покрепче запомнило, каково похабничать про котёл и Морану. Разве только хотел попытать, не сказал ли ему рында чего занятного и такого, о чём с пленителями молчал. Про Косохлёста… Про Сеггара…

После заточения в ногах не было прежней резвой готовности. Сын лыжного делателя злился и налегал, чтобы хоть помирать было не стыдно. Чтобы Ветер напоследок рохлей не обозвал. Пока пересекали старое поле, тело разогрелось, набрало силу, отчего на душе странным образом полегчало.

Тащить пришлось долго. За неровными завалами обочин встали изломанные снегопадами деревья. Почти на том самом месте, откуда они целую жизнь назад разглядели чёрные башни, Ветер указал Скваре неприметную тропку меж соснами. Сквара заново ощутил близость конца. Ещё с полверсты через чащу, и санки выкатились на длинную утоптанную поляну. В сотне шагов виднелся городок, сбитый из снежных глыб.

— Стой, — сказал Ветер.

Сквара скинул вымокшие ремни. Повернулся к нему.

«Вот теперь убивать будет…»

Ветер вдруг улыбнулся:

— Что насупился, дикомыт? — И бросил Скваре его кожушок. — Одевайся, застынешь.

Вид у него, против всякого обыкновения, был усталый. Такой, словно источник не отошёл ещё от тяжкой поездки и, паче того, от страшного возвращения.

— Думаешь, убивать стану? — спросил Ветер.

Сквара понял: котляр видит его насквозь. Со всеми его страхами, надеждами и глупым упрямством.

— А что не бежишь?

Сквара буркнул:

— Так поймаешь.

Ветер кивнул:

— Верно, поймаю. А вот убивать тебя или нет, ещё поразмыслю. — И присмотрелся: — Это что у тебя на руке? Раньше не было или я слепой стал? Космохвост подарил?

Сквара поднял рукав, показывая плетежок. Всё равно без толку прятать.

— Не… Это из ужища, на котором ты Ивеня повесил.

Брови котляра смешно встали домиком.

— Так вот, значит, как твой дружок счастливой верёвкой распорядился?.. А я-то уверен был, что на ней и удавится. Духу недостало или ты помешал?

— Он петлю свил, — ответил Сквара, надеясь, что его речи отведут от Ознобиши беду. — Раздумал. Сказал так: если Ивень не послужил, я уж послужу за него и за себя.

Ветер насмешливо кивнул:

— Полно врать…

— Он умом твёрд, — упорно продолжал Сквара. — Может, враз пяти пудов не поднимет, зато покумекает и неволи приспособит, что пуды сами взбегут. А если что год назад услыхал, слово в слово расскажет. Он…

— Ладно, не о нём речь, — перебил Ветер. И вдруг задал вопрос, которого Сквара боялся больше всего: — Про что тебе Космохвост баял?

По счастью, у Сквары был срок придумать ответ.

— Про то, что каких-то царевичей охранял. Эри… Ари…

Взгляд Ветра стал пристальным.

— От кого охранял?

Скваре сделалось жарко. Он вздохнул, ответил:

— От мораничей.

Ветер, уязвлённый чужой неправдой, пристукнул кулаком по колену:

— От мораничей? А как своего сына, Косохлёста, учил в царском платье ходить, про то сказывал?

Сквара туповато переспросил:

— Сына?..

«Сироток на улице подобрал…»

— Сына. Он же сам с праведной семьёй в родстве состоял. Не особенно близком, но… Вижу, и об этом смолчал. Царская кровь сильна, все дети похожи. Отчего сироту своим сынишкой не подменить да потом у трона не встать?

«Обойдёт тебя Ветер, а ты и не поймёшь…»

Между прочим, слова «сын за отца» в песню предложил Космохвост.

— Он ведь… чтоб защитить…

— А о том, куда все наследники, что прежде Эрелиса, вдруг стали деваться, речей у вас не было?..

Сквара надолго замолк. «Так не он же их… Космохвост… вправду-то… или как?»

Он тихо спросил:

— Господин учитель… — И сам вздрогнул, сообразив, что впервые обратился к Ветру, как подобало уноту. — Мне ты на что про чужую склоку рассказываешь? Мы царям не обязаны. Пусть они хоть все там убьются, нам какая печаль?

Ветер досадливо мотнул головой:

— Да не в них дело, пендерь! Пора тебе соображать, как люди чёрную ворону за белого лебедя продают. Тут приврут, там подправят, ан глядь, себя не узнаешь.

Сквара смотрел под ноги. Морщил лоб. Думал.

— Вот твой дружок, Ознобиша, небось не всему верить горазд. Говоришь, решил Владычице послужить?

— Ну…

— Не «ну», а да или нет, господин учитель.

— Да, господин учитель…

— А ты, значит, не хочешь?

— Мы царям не обязаны, — повторил Сквара и на миг понадеялся, что Ветер сейчас махнёт на него рукой, велит такому поперечному убираться обратно за реку, в леса. Даже подумать успел: как же Ознобиша один?..

Но Ветер прихлопнул ладонями по коленям:

— Тогда иначе скажу. Твоя судьба теперь здесь, а каким узором сплести её, выбирай сам. Хочешь научиться бегать, чтобы я не поймал? Хочешь драться так, чтобы я победить не мог? Или всё будешь через два дня на третий в холодницу попадать, пока кривым стручком не засохнешь?

— Не…

— Что «не»?

— Лучше я драться буду… господин учитель.

Ветер поднялся. Отряхнул от снега меховые штаны:

— Тогда вставай, бить буду.

Сквара встал. Опустил руки, сжал кулаки. Он помнил, как выл и корчился Лихарь.

Ветер посмотрел на него — и согнулся от смеха:

— Ты куда так напыжился, дикомыт?

Сквара смутился:

— Так сказал же… Бить будешь…

Господин учитель вытер глаза:

— Владычица, дай терпенья… Я бить сказал, а не душу из тебя выбивать! Вот смотри…

Его рука медленно проплыла вперёд. Пальцы, сложенные копьём и способные, наверное, проткнуть мальчишку насквозь, несильно толкнули Сквару в грудную кость.

— Ну? Что сделать надо? Ты, пугало огородное, в бою так же будешь стоять?.. Ударь меня, покажу.

Сквара нахмурился. Ударил. То есть удара не получилось. Ветер просто не допустил до себя его руку. Он вполне соответствовал своему назвищу — бить его было всё равно что пытаться разить вихрь, несущий снежные хлопья. Котляр мягко прянул назад, перекатился и тем же движением встал, лёгкий, цепкий, готовый немедля метнуть в ошарашенного врага хоть сулицу, хоть нож.

Сквара смотрел во все глаза. Дома, когда ладили бой, ловкие и гибкие стеношники ценились нисколько не ниже могутных разбивал. Вот только повадки у бойцов дома были другие.

И что мог такой вихорь сотворить над бывалым стеношным поединщиком, он сам видел.

«Я вернусь, атя. Я всё буду знать. Я покажу…»

Дальше Сквара катился вперёд и назад, падал вбок, стелился по земле, взлетал и свивался в кольцо, уходя от ударов. Давно сброшенный кожушок обрастал на санях кольчужными звеньями инея. Ветер показывал и направлял, время от времени помогая делу пинками. Когда наконец он счёл, что довольно, небо начинало понемногу темнеть. Сквара стоял на четвереньках, да и то остатки рук и ног норовили из-под него выпасть.

Ветер сел на санки:

— Будет с тебя… Впрягайся, вези домой.

Казалось бы, почти прирученный дикомыт внезапно снова восстал:

— А не повезу!

— Что?

— На Коновой Вен не повезу, — повторил Сквара. — Мы царям…

— Дурачок, — сказал Ветер. — Ты теперь котлу крепкий. Твой дом в Пятери.

На обратном пути Сквара чертил между обочинами странные волны, несколько раз втыкал санки в сугроб и начинал предвкушать, как сейчас обо всём расскажет дяде Космохвосту. Спохватывался…

Ветер спросил его:

— А ты, значит, решил, я тебя лупить буду, как Лихаря?

— Ну… То есть да… господин учитель.

— И отлуплю, если заслужишь. За что он тебя запер?

— За песню…

— Спой.

Сквара спел. Пусть доказнит, разницы уже не было.

Ветер, отсмеявшись, спросил ещё:

— А ту песню, которой мне здравствовали, тоже ты сочинил?

Космохвост предупреждал, чтобы Сквара всё валил на него. Он и петь один собирался… Сквара безразлично кивнул:

— Я.

— Ты уж Лихаря пощади, не пой такого больше при нём, — неожиданно попросил Ветер. — Он сирота у нас. За Владычицу обидлив, словно за мать.

Скваре, еле тащившему ноги, сделалось совестно, словно это он стеня под лютые муки подвёл.

Между тем приблизились крепостные ворота. Ветер встал с санок, подмигнул ему:

— А я уже знаю, каким именем тебя величать буду. Только пока не скажу. Открою, если заслужишь.

Поднимаясь в хоромину, где обитали новые ложки, Сквара мечтал только доплестись до лежака. Он открыл незапертую дверь, вошёл… и сразу почувствовал: всё изменилось. На их с Ознобишей местах возле двери сидели Хотён и Пороша. Оба смотрели на него, как на злого гонителя. Он даже остановился: что я ещё кому сделал?..

— Скварко! Скварко!..

Ознобиша махал ему руками из дальнего от входа угла, махал так, что готов был развалиться топчан. Вскочил, бросился навстречу, обхватил, уткнулся, заплакал. Мальчишки прыгали и шумели. С соседнего лежака улыбался Лыкасик. Сквара неуверенно двинулся в ту сторону. Его схватили за тельницу, потащили вперёд.

Как выяснилось, изветников не любят нигде. Две руки, указавшие Лихарю на горластого злочестивца, не остались незамеченными. И не были прощены. За Скварино сидение в холоднице отомстил Ознобиша. А помогал ему, вот что странно, Воробыш. Они сговорились в тот же день. Лыкаш, как было у него в обычае, доконно обо всём разузнал. Хитрый Ознобиша снова попался под ноги Инберну, взялся хвалить доброе высокостепенство за спасение друга — и, поскольку державец сразу его не прогнал, напросился на благодарную службу: способлять чёрной девке Надейке, мывшей котлы. Вот откуда происходили свёрточки, падавшие в дымоход. Чуть позже Воробыш, подгадав, запустил руку в коробок с маком. Лиловые маслянистые зёрна растёрли между камнями, подлили тёплой воды. Увели с кухни маленький кувшин пива. Примешали сонное молочко…

И поднесли Хотёну, ставшему без Опёнка в хоромине единовластным хозяином.

Двое Сквариных обидчиков уснули быстро и крепко. Пиво скоро запросилось наружу из полупустых черев, но спящие и не чуяли. Ознобиша ещё помог делу: уселся над ними, начал без устали переливать воду из кружки в пустой кувшин и обратно…

Под утро обоих растолкали. Мокрых, опозоренных, вонючих. Тут же вместе с лежаками выселили к двери.

А теперь и Сквара вернулся. Теперь будет всё хорошо…

Когда все снова угомонились, они с Ознобишей долго шушукались, прижавшись под одеялом. Скваре самому было что рассказать. И про дядю Космохвоста с его царятами. И про то, как возил Ветра на саночках в лес…

— Значит, про меня разговор был, — поёжился Ознобиша.

Сквара ответил:

— Хватит уже того, что ты больной едва не погиб.

Меньшой Зяблик вздохнул. Веселье от удавшейся мести и встречи с побратимом успело в нём отгореть.

— Может, лучше бы мне сразу…

— Ты почаще про Ивеня вспоминай, — посоветовал Сквара. — Устроишь им однажды, чего Ивень не смог. — Выпростал голову из-под одеяла, огляделся. — А где… те трое? Тихони?

Он теперь только сообразил, что, входя, не заметил в хоромине троих самых равнодушных мальчишек. Тех, что почти не подавали голоса, ни во что не лезли и только ждали, чтобы как-нибудь кончился один день и наступил следующий. Сквара даже по именам их не знал.

— Белозуб увёз, — сказал Ознобиша. — Ну, тот, что рынду твоего притащил. Ветер его опалил. Сказал, Белозубу только с такими мешками дело иметь.

— Куда их?

— Не знаю. Вроде на побегушки к кому-то. Сказали, никчёмные. Я думал, и меня заберут…

— Никакой ты не никчёмный!

— Если бы не семьян за брата наказывать, котляры на меня бы даже не глянули. На что я сгожусь?

Сквара ответил:

— Меня Ветер спросил, чем я в котле заниматься хочу.

— И что ты ему?..

— Я сказал, меньших пасти, чтобы не плакали. Или за пленниками ходить, которых здесь мучают и в холодницах морят.

— А он что?

— Посмеялся…

Ознобиша вдруг опять уткнулся в него. Сквара почувствовал на плече сырость. Сироте было страшно.

Он накрыл ладонью растрёпанную серебристую голову:

— Братья за братьев… сын за отца…

Ознобиша шмыгнул носом:

— Холод и страх не пустим в сердца!

Новые ложки стояли во дворе за спинами старших, когда умирал Космохвост. Ознобиша, по обыкновению, натвердо запомнил всё, что видел и слышал.

Из противоположного угла вдруг послышался грохот, возмущённые вопли, сдавленное хихиканье. Ребятня есть ребятня: в хоромине уже зародилась игра. Что ни вечер, в ловких руках появлялись палки, и под кем-нибудь рушился топчан. А бывало, даже не один. Сквара с Ознобишей сразу насторожились, забыв, о чём только что говорили, и некоторое время прислушивались в темноте. Потом оба уснули.

— Ты уразумел хоть, за что я тебя наказал? — спросил Ветер.

Он сидел возле очага в передней комнате своих покоев. Толстые ковры покрывали не только пол, но и каменные стены. Сюда приходили старшие ученики, если Ветер хотел что-нибудь обсудить с ними подальше от сторонних ушей. Во внутренних хоромах почти никто не бывал, а кто бывал, те держали рот на замке.

Лихарь скромно стоял возле порога, смотрел себе под ноги. «Ты меня прежде-то не особо засыновлял, — говорил его вид. — А теперь, когда окаянник этот появился, поди, совсем знать не захочешь…»

Вслух он ответил:

— За то, что скверно обращался с врагом, которого должен был сохранить бодрым и живым для допроса. За то, что не смог пропустить мимо края ушей его оскорбления. За то, что без спроса взял стрелу из твоего колчана…

Ветер безнадёжно покачал головой:

— Ничего ты, дурень, не понял. Ты мальчишку зачем к нему посадил? Другого места во всей крепости не нашлось?.. Как ещё пленника прямо вместе с новыми ложками не вселил…

Лихарь поднял глаза и сразу снова потупился. Всё лицо у него пестрело разводами кровоподтёков, ещё худшие пятна прятались под рубашкой. Больно было не то что двигаться — и говорить, и даже дышать.

«Всё от него, от недоноска…»

— Ты вот слушал, о чём они говорили, пока вместе сидели? — негромко продолжал старший котляр. — Имеешь представление, чего Космохвост ему в уши напел?

«И надо же мне было тогда о правобережниках тебе рассказать…»

На столе текучим серебром блестела кольчуга, сверху стоял ларец, вырезанный из тяжёлой сувели. Наружу беззащитно свисал старинный платок, сквозь кружево играла финифть. Ларец стоял косо: сокровища небрежно сгребли в сторону, освобождая место глиняной бутыли и маленькому лубяному коробу. От короба распространялся запах, делавший воздух в комнате густым, сдобным, съедомым. Ветер внимательно посмотрел на стеня и наконец как будто смягчился.

— Твоё счастье, — сказал он, — что старый царевич Коршак, уплативший нам за Эрелиса, на кого-то раскричался опричь зеленца, застудил нутро и не перенёс лихорадки. Поэтому мне уже не было особой нужды пытать телохранителя о том, куда он отправил Эрелиса и Эльбиз. К тому времени, когда ещё кому-нибудь понадобится их жизнь или смерть, царевичей всё равно уже не будет там, где их прячут сейчас… То есть я, конечно, нашёл бы, о чём его расспросить. Но после всего, что ты без меня наворотил, мне было важнее дать Космохвосту смерть в хвальном поединке. Чтобы новые ложки увидели, как Владычица велит поступать с доблестными врагами… Того, что пленнику можно было вначале дать немного окрепнуть, они сейчас не поймут… Щенки ведь не сразу начинают кусаться, их нужно притравливать, да с остерёжкой, это ты способен постичь?

Лихарь долго безмолвствовал. Потом наконец подал голос:

— Я думал, теперь дело чести Эрелиса истребить…

Ветер положил ногу на ногу:

— Какая у нас с тобой может быть честь превыше чести Владычицы? А Ей слава, когда нам державноимённые кланяются да помощи просят.

Стень поднял глаза. С мукой выговорил:

— Учитель, воля твоя… Тебе в самом деле так дикомыт полюбился? Он же наглый… дерзословит всё время… как привезли его, из холодницы не вылезает…

— Он станет моим лучшим учеником, — перебил Ветер.

Лихарь аж покачнулся, лицо в промежутках между разводами стало зелёным. Старший котляр, конечно, это заметил, поскольку добавил:

— Я хочу его выносить неторопливо и бережно, как ловчего сокола. А ты вынашивать не научился. У тебя средство одно — забить, сломать. С ним так не получится, это тебе не Хотён и подавно не Воробыш. Этого не пошлёшь на третий год учения собственных родителей карать. Поэтому ты дикомыта больше не трогай, добро?

Лихарь задохнулся:

— Он же… он на Владычицу…

— Понадобится, я сам ему всыплю. Так у вас дело пойдёт, ты его однажды просто убьёшь. Или он тебя, а я этого не хочу.

— Учитель, — горестно проговорил стень. — Воля твоя… Но хоть скажи… что такого особого ты увидел…

— А ты помнишь, как их первый раз в портомойню отправили грязные тельницы попирать?

Возле портомойни стоял высокий горшок, разивший мочой. Взрослые и ребята цедили туда по малой нужде. Когда содержимое обретало острый запах и делалось едким, его использовали для стирки. Выливали в большой каменный чан, закладывали бельё, дочиста месили ногами.

— Кто кривился, кто просто покорствовал, — продолжал Ветер. — А этот — приплясывал…

Лихарь опустил глаза, пробормотал:

— Мы же вроде не плясками должны Владычице угождать.

Ветер вздохнул и долго рассматривал его, словно на весы укладывая. Наконец ответил:

— Знаешь, что мне Космохвост перед поединком сказал?

— Нет, учитель.

— Он знал, что живым уже не уйдёт, но всё-таки надеялся меня победить. Рында просил, чтобы мои люди отпустили парнишку, если он победит. Я обещал ему.

Лихарь молча разглядывал узор на ковре.

— Как он дрался… — с восхищением проговорил Ветер. — Ты можешь представить, чтобы пленный враг вот так радел за тебя?.. Хорошо, что мне не пришлось нарушать слово!

Лихарь не впервые выслушивал подобное от источника. Однако раньше у Ветра не было ученика, в котором он нашёл бы всё, чего недоставало нынешнему стеню. Так любовно, как дикомыта, он даже Ивеня не гоил. И это превращало обычную руганицу почти в приговор.

Тут из внутренних покоев высунулась служанка. Ветер оглянулся. Женщина почтительно кивнула и скрылась. Ветер махнул рукой Лихарю:

— Ступай.

Тот уже повернулся идти, но котляр спохватился:

— Постой-ка! Вот ещё что. Этот меньшой Зяблик… Ознобиша. К нему присмотрись. Если дикомыт не просто так дружка хвалит, если там правда ум бороды не ждёт… есть у меня на него замысел, потом расскажу. Чтобы Эрелис насовсем от нас не ушёл. Или другой кто…

Кон

Светелу опять приснился страшный сон.

Стояла кромешная ночь, из тех, когда в небе ни отблеска, ни мерцания, но он каким-то образом был зряч в этом мраке и нёсся через лес, отдавая в отчаянном напряжении все силы. С разгону перепрыгивал на беговых лыжах сугробы, а душа надрывалась похоронным стенанием: не успеть, не успеть…

Сквара только что шёл рядом, и было всё хорошо, а стоило на миг отвернуться, и подевался неизвестно куда и едва слышно звал издали: «Помоги…»

Светел всё-таки увидел его, застрявшего в опасной промоине, и распластался на тонком льду, и пополз, и достиг, ухватился и вытащил, и понёс… только всё равно опоздал. Спасённый брат стал каким-то маленьким у него на руках, из живого, тёплого делаясь прозрачным и хрупким, и гасли, подёргиваясь ледком, два бесценных камня верила…

Светел дрыгнул ногами, проснулся.

В избе было совершенно темно, на полатях держалось доброе грево. Ближе к печке тихо дышала бабушка Корениха. Светел лежал за спиной у отца, мама — посередине. Срок приближался, теперь её особенно берегли. Жог устроился на боку, положив руку ей на живот. Родители еле слышно шептались, выбирали имя позднему сыну. В темноте заговорной чередой проплывали слова, исполненные стойкости, мужества и упорства. А ещё — огня, пламени, солнечного тепла… Опытные бабки по им одним ведомым признакам уже определили: Равдуша, прозванная в замужестве Жигой, носила именно сына.

Когда мама стала разборчива в еде, Светел услышал однажды, как она вздыхала о берёзовом соке: вот бы напиться!.. Они с атей рады были хоть чем потешить её, но куда. Лиственные деревья не росли даже в самых сильных зеленцах вроде Торожихи. Там круглый год было тепло, однако без солнышка удавалось зеленеть одним водорослям да хвощам. Светел только спросил: «Атя, а берёзовый сок — вкусный?» Жог воздел палец, собираясь рассказать, но в дверь сунулся сосед, пришедший за лыжами, а после как-то не вспомнилось.

Равдуша давно уже никуда не выходила одна, только в сопровождении мужа или сына. «Маму теперь знаешь как надо хранить?» — говорил Жог, улыбаясь неудержимо и немного смущённо. В возрасте, когда начинали присматривать подрастающим мальчишкам невест, они сами с Равдушей затеяли ещё одного. Вся Твёржа радовалась их удали. Дети после Беды рождались нечасто, а какие рождались — не стояли. Сопровождая мать, грузно опиравшуюся на рогач, Светел исполнялся лютости и был готов кому угодно дать бой. Только никто, конечно, не нападал. Даже тётушка Розщепиха помалкивала, держала язык под замком.

Ещё в зеленце с середины зимы жил гость. Отчаянный торгован из-за реки, путешествовавший с сыном-помощником и санками о двух псах, вместе не стоивших, по мнению Светела, одного Зыки. Он был человек мешаной крови. На лицо гнездарь, а по имени андарх — Геррик. Он приехал на Коновой Вен, прельстившись где-то подхваченными слухами о богатом купилище в Торожихе. Ну и как было на обратном пути не заглянуть в Твёржу, где плёл знаменитые лапки лыжный делатель Пенёк?

Ладно, приехал. Поставил саночки у общинного дома. Поклонился Пеньку, стал спрашивать о цене, заранее огорчаясь. Домашние диковины все продал, а купленным в Торожихе поди твёржинского источника удиви!

— Сам-то откуда, добрый гость? — спросил Жог.

Геррик назвал городишко в северной Андархайне, на полпути между Шегардаем и старым морским берегом:

— Из Сегды.

— Тогда вот что, удалой гость, — поразмыслив, сказал Жог. — Дай-ка ты мне в отплату ненарушимый зарок, что, если где хоть полслова услышишь про моего сына Сквару…

Тут Светел понял, отчего отец о Скваре последнее время очень редко упоминал. Не оттого, что забывать начал. Стоило имя назвать — и на губах снова обозначилась зловещая синева.

— Твоего сына?..

— Да, моего старшего. Мораничи против всякого обыка в котёл увели. Если услышишь хоть что-то… Если увидишь…

Жог задохнулся. Уведённый Сквара как под лёд канул. Его не смог почувствовать даже Рыжик, летавший искать до самого Шегардая.

Светел, по обыкновению помогавший в ремесленной, знака Жоговой немочи не упустил. Приник сзади, обнял… Отец поднял руку, благодарно всклочил ему волосы.

Посмотрев на это, Геррик уже после отозвал Светела в сторону, учинил подробный расспрос. Он всё удивлялся:

— Но вы же дани не платите?.. Царям не обязаны?..

Светел рассказал ему, откуда на руке Жога взялся белый рубец. О смелости Сквары, о безнаказанной жестокости котляров… Геррик невольно отыскал взглядом сына.

— Вот так живёшь и думаешь, что всё хорошо, — пробормотал удалой купец. — А по сторонам оглядишься — и как ещё голова на плечах цела…

Снегоступы коробейнику Пенёк сладил. Всё сердце отдал работе. Лыжи вышли загляденье. Вот-вот сами через лес побегут, да вприпляс. И сносу им в той пляске не будет.

Геррик восхитился:

— Ну и лапки, хоть в божницу любоваться клади!

— Скваре покажешь, если на слово не поверит… — напутствовал Жог.

Гость уже приготовил санки в дорогу, но затягивать новенькие путца в тот день ему не пришлось. Псы, выведенные во двор, так рванули к хозяину, что сын, Светелу ровесник, не удержал. Налетели, опрокинули в снег… И Геррик охнул, подвернув ступню. Еле поднялся. А поднявшись — не смог толком шагнуть.

Вот досада!.. Он-то думал пристать к большому обозу, двигавшемуся на полдень. Не одному же с мальчишкой одолевать Светынь и Левобережье, порядком одичавшее после Беды!

Твёржа, понятно, вволю посмеялась над неуковырой-гнездарём. Заботливо связанные саночки наново распотрошили.

— Оставайся, добрый захожень, пока не поправишься! А там весна, Рождение Мира, новый торг. Жена твоя — жёнка купеческая, ждать привычная, ясные глазки, поди, не выплачет…

— Да и у нас будет что посмотреть, — сказал Жог.

— Что же?

— А ваши стенку ладят? На Кругу бьются? Вот то-то!

И Геррик, порывавшийся хромать на одной ноге обозу вдогон, уступил любопытству, остался взглянуть, «отчего цари андархов за Светынь не прошли».

Сегдинцы часто появлялись теперь в ремесленной Жога Пенька. Не в праздности же дни коротать. Где живёшь — живи, а не лавки просиживай! Помогали Жогу, вместе со Светелом резали по образцу кожаные заготовки. Жог шил рукавицы. Из стриженых шкур — на всех твёржинских мужиков, да ещё про запас. Чтобы все обували кулаки из одного короба, чтобы никто не клепал про супротивника, будто злой супротивник, примером, вымочил боевые рукавицы и заморозил ради весомости удара.

Рассуждали за работой о разном. О том, например, как бы согласить Корениху продать кукольное семейство на пробу. О необыкновенных дорогах, вроде бы проложенных по льдам замёрзших морей куда-то на закат, на большой остров. По слухам, баснословно счастливый и изобильный. Туда из коренной Андархайны во множестве переселялась всякая голь: вольноотпущенники, бродяги, даже беглые рабы. Из-за этого дивный остров успел обрести насмешливое прозвание — «земля кощеев», Аррантиада. Уж что там надеялись обрести отчаявшиеся переселенцы, сколько их дошло, сколько сгинуло — в пурге, в разводьях, от разбойничьих стрел, — одно Киян-море и знало. Был тот остров впрямь благодатным или открыватели, по обыкновению, привирали?..

О Скваре, котлярах и мораничах больше не упоминалось. Геррик не забыл, как труден оказался для делателя тот разговор.

— Хватит горбиться, сын! — сказал Жог. — Поди разомнись!

Светел с готовностью вскочил. В глубине ремесленной у него висела на двух сошках рябиновая перекладина. Чтобы хвататься и вытягивать себя вверх усилием рук. Поначалу Светел едва десяток раз укладывал на неё подбородок. Ныне перевалил за два десятка, да ещё поднимал себя над перекладиной, утверждаясь на распрямлённых руках.

Кайтар, сын Геррика, тоже примеривался, но не полюбилось.

— На что тебе? — спросил он, видя упорство ровесника.

— Я к воинам податься хочу. В боевую дружину.

— А я не хочу, — сказал Кайтар. — Наше дело не драться, мы людей добрыми товарами радуем.

Светел с усилием выдавил себя наверх, просипел:

— Я тоже не хотел… Брата надо найти.

Кайтар засмеялся:

— Тебе, может, не витязем, а торговым гостем стать надобно? Коробейники всюду ездят, всё знают, а чего не знают, про то им другие рассказывают.

Светел достал носом знакомый сучок в бревне, медленно опустился, не ставя пяток на пол.

— Тогда я лучше скоморохом…

— Вот скоморохом не надо, — нахмурился Кайтар. — Торгованам рады везде, а потешников у нас не всюду пускают.

— Это как?

Кайтар оглянулся на взрослых, зашептал, прикрыв рот ладонью:

— Говорят, вредные они, скоморохи…

— Кто говорит?

Кайтар ответил ещё опасливее:

— Мораничи. Святые жрецы Матери Матерей.

Светел опять коснулся сучка. Тело раз от разу делалось тяжелей, руки слабли. Он позволил себе чуть задержаться наверху, чтобы спросить:

— Почему?

— Потому что при них люди пляшут, поют и солнце в небо закликают.

Светелу хотелось узнать, что же в этом плохого и почему за песни иным урезают язык… Было недосуг. Руки норовили оторваться от плеч, а он успел размечтаться достать сучок ещё раз или два, добавляя ко вчерашнему счёту. Пальцы на перекладине стали совсем чужими. Он представил, будто лезет на высокую стену — Сквару освобождать.

— …А подобало бы плакать великим плачем, хвалить Владычицу за вразумление и гнать всякого, кто иначе толкует. Тогда Она, может, наказание отзовёт…

Светел почти не слышал его. Дрался вверх, выжимая из плеч и спины остатки могуты. Ещё… ещё!!! Достал — и только что не свалился на пол, какое там опуститься чинно и мерно. Сел на берёсту, торопливо сунул в рот пальцы. Из-под ногтей точилась кровь.

— Небось Круг унести хочешь? — с уважением спросил Кайтар.

Светел мотнул головой:

— Не хочу.

— Что так? — удивился Кайтар.

Он любопытно приглядывался к обычаям Твёржи, как надлежит сметливому будущему купцу. Желаешь прибыльно торговать, выведывай побольше о землях, куда ездить берёшься. И о людях, что в тех землях живут.

— Сын! — окликнул Пенёк. — Сбегай в амбар, принеси кожиц!

Там замороженными хранились рыбьи шкурки, предназначенные на клей. Не всё рукавицы: люди к Жогу шли каждый день. Кому починить лыжи, кому сделать. И как прежде один без Светела поспевал?..

Мальчишки вышли наружу.

— Что ж биться не будешь? — повторил Кайтар. — Я думал, ты ради боя…

Светел нахмурился:

— Атя биться не благословил.

Кайтар огляделся и тихо спросил:

— Потому что ты пасынок?

— Пасынками забор подпирают, — сказал Светел. — А я приёмыш. В животы взятый. Засыновлённый.

— И оттого тебе не позволено…

Светел с гордостью промолвил:

— Меня таким же Опёнком зовут, как и брата. Нарекли своим, теперь не чуждить стать!

— Значит, бережёт тебя батюшка, ты у него один теперь, — догадался Кайтар. И вдруг решил по-мальчишески поддеть сверстника: — Из дому-то как пускает? Да за тын, за ледяной вал? Тебе, может, с бабушкой Коренихой сидеть надо, дивных кукол творить?

Светел покраснел, хотел ответить подобающе, может, даже в снегу вывалять неучтивца. «Ты вождём будешь, — говорил ему Жог. — Твой первый отец сердце из узды не выпускал!»

— У меня превыше кулака власть будет, — важно объяснил он Кайтару. — На гуслях играть стану. Под Младший Круг. А может, и после, если дед Игорка позволит.

— А-а, пальцы игровые хранишь?..

Светел промолчал. Отворив амбар, он вытащил наружу свой старый мешок. Тот, о который некогда растрепал дельницы. Поднял, встряхнул на руке: что-то лёгок, ледяная начинка уж не стаяла ли?..

— Вот, — сказал он Кайтару. — Я хотел… раньше. Думал поединщиком ходить, как атя.

Кайтар стукнул по мешку. С правой, с левой. Примерился несколько раз, двинул в полную силу.

Светел поднял упавший мешок, водворил на уступ. Он хотел просто показать Кайтару свидетельство своих прежних намерений, но неожиданно раззадорился. Представил вместо рогожи скоблёное рыло Лихаря. Его усмешку. Такую, как у Звигурова забора…

Рука вылетела снизу вверх, по косой дуге, с разворота, всей силой совокупно устремлённого тела.

Внесла пяту раскрытой ладони Лихарю чуть ниже виска.

С мешком что-то случилось. Он лопнул — но не под рукой Светела, а с другой стороны. Ряднина разошлась, раскрылась, острые обломки льда порвали её, воткнулись в сугроб.

— Ой, — сказал Светел и тотчас из грозного бойца стал мальчишкой, оробевшим от собственной удали.

Должно быть, ледяная чушка утратила крепость, пока лежала в мешке. Хотя что с ледышкой может произойти? Не в оттепель же её выносили?.. А и выносили, так что?

Они взяли кожицы и пошли назад в ремесленную. Кайтар всё косился на Светела и почему-то молчал.

Полтора века назад — в общем, давным-давно — цари Андархайны решили распространить свою державу на север.

Левобережье особо не противилось воеводе Ойдригу, пришедшему из Шегардая. Тогда-то левобережников стали величать гнездарями, ибо следующее поколение с колыбелей принадлежало царям. Теперь они хвалили мудрость праотцев. Радовались мирному порядку жизни под сильной, хотя и чуждой рукой.

А вот на Коновой Вен андархи так и не прошли. Давняя победа подарила племени, оставшемуся свободным, назвище дикомытов.

Злые языки утверждали, будто ойдриговичей остановила Светынь, прогнали ранние и жестокие холода. Конечно, на самом деле было иначе. Враг не испугался ни морозов, ни студёных стремнин. Ему показали путь непреклонные воеводы вроде того, о ком пел песню Кербога. И ратники, шедшие в бой не по приказу властителя, возжелавшего славы. На Коновом Вене от века не строили крепостей для защиты от чужеземцев. И строить не собирались. Крепость может снести Беда, исподволь расточить время… а люди пребудут. Люди, которые ладят избы, рожают детей, пляшут, дерутся, мирятся, ссорятся, играют на кугиклах и гуслях…

С того славного времени повёлся на Коновом Вене обык биться стенка на стенку. Ради совокупной гордости дедов, ради совокупного мужества внуков. Стеношные бои творились на больших купилищах, четыре раза в год, во дни, когда Боги особенно чают от смертных участия во вселенских делах.

Боёв ждали, к ним готовились. В каждой деревне мужики от безусых до седых, а бывало что и смелые бабы, ревновали в стенку попасть. Пусть видят Земля в снегу и Небо за тучами: не оскудел Коновой Вен. По-прежнему лютояр, по-прежнему никого не боится и ничего не забыл!..

Достойных стеношного братства выбирали и испытывали более древним уставом — на Кругу.

В Твёрже Круг рядили на одном из спускных прудов, на ровном, просторном заснеженном льду. Зрители устроились по высокому берегу, бойцы собрались внизу. Светел с дедом Игоркой стояли отдельно. Светел отчаянно стискивал гусли, спохватывался, прятал в рукава пальцы, быстро немевшие на морозе. Было страшно до щекотки и трепыхания в животе. Схлестнуться на Кругу с таким же прытким мальчишкой и от него получить — куда ни шло. Там всяк силён и каждый ищет на себя более сильного… А тут!..

Три последние ночи Светелу снилось, будто он вышел на лёд, взял гусли и… заиграл не то. Спутал песню. Хватился, приглушил струны, начал всё заново… и снова ошибся. Вместо наигрыша под драку завёл Скварину колыбельную, да с жестокими Кербогиными словами. Опять заглушил гусли… вспомнил наконец, как нужно было играть, ударил по струнам… а струны-то возьми и порвись…

Зря ли дед Игорка сперва учить его не хотел!..

Этот сон всякий раз сгонял Светела с тёплых полатей, заставлял одеваться, брать чехол с гуслями, уходить в ремесленную. Там он зажигал светец и перебирал струны, пока не возвращалась уверенность, а гусли сами не начинали подсказывать пальцам. Они были ещё дедушкины и знали, конечно, куда как побольше неопытного гусляра. Такое знали, до чего ему, если ума хватит, лишь предстояло дойти…

Светел пытался наигрывать, сколько себя помнил. Тянулся за гораздым братом, вспыхивал и бросал: не получалось. Во всю душу взялся только в минувший год, когда остался старым гуслям вроде первого наследника. Это ж нехорошо, когда прерывается след. Много теперь Светел делал такого, что надлежало бы брату.

Сегодня ему казалось, будто ещё и Сквара смотрел на него, нескладёху, и от этого было вдвое страшней.

Он даже отца не сразу найти взглядом сумел. Лица сливались, в ушах билось, гудело… Жог Пенёк сидел наверху, на коробе с рукавицами. Приметив, как затравленно озирается сын, лыжный делатель помахал ему. Светел вроде приободрился.

Разбивалы, коренные бойцы, среди которых ходил когда-то и Жог, покамест в дело не рвались. Пошучивали, посмеивались, подталкивали один другого плечами. Дойдёт черёд и до них.

Первой, предваряя взрослый задор, на лёд высыпала ребятня. Самые младшенькие, что ещё волос не плели. Им всё равно оказывали уважение, да не меньшее, чем главным бойцам.

Ладонь деда Игорки легла Светелу на плечо. Тот вздрогнул и понял: пришёл кон! Вот прямо сейчас!..

Он совсем перестал что-либо видеть кругом. Выпростал пальцы из рукавов. В руках дедушки подал голос большой бубен, зарокотал, загудел… Светел зажмурился, напрочь забыл всё на свете, ударил по струнам. Почему-то сразу стало легко. С берега дружно отозвались кугиклы, дудки, брунчалки. Кто никакой снасти не принёс, те свистели, мерно хлопали в ладоши.

Светел выкрикивал первые слова, деревня подхватывала громко и весело. Светел начал понимать, отчего люди приписывают гуслям власть превыше даже меча. Если чин боя вдруг сменится бесчинием, гусли смолкнут, и с ними остановится мир.

Подо льдом бежит водица,

А до нас ей не достать.

Будем знатно мы яриться

И весёлого ломать.

Мы народ немножко грозный,

А обычай наш таков:

Не боимся ни мороза,

Ни пудовых кулаков…

Стоило ли ждать от малышей, чтобы они держали порядок строя или показывали хоть сколько-нибудь правильный бой! Ребятишки просто встали в кружок, самый храбрый выскочил в середину, стал отбиваться сразу от всех. Те бросали его на стороны, тузили рукавицами. Визг, писк, одобрительные голоса взрослых:

— Ишь, схватил да поволок, только брызги в потолок!

— В спину, в спину-то! Гусляр, куда смотришь?

— На боевого старосту смотрит, на кого ещё. И не в спину, это он на мах зацепил…

Задирается серёдка,

Огрызаются концы.

Разухабистой походкой

В Круг выходят молодцы.

Изловчившись, задорщик схватил кого-то за толстый ворот тулупчика, утащил в середину вместо себя, а сам занял его место.

Старый дед напомнит внуку,

Что у нас не кажут тыл,

Чтоб на кровь не поднял руку

И лежачего не бил!

Раскрасневшихся, выплеснувших пыл малышей начали спроваживать с Круга. Двое утирали расквашенные носы, но в глазах метался огонь. Светел улучил время покоситься на деда Игорку. Не пора ли отдавать гусли? Старик лишь кивнул: играй дальше.

Взрослые и подростки разбирали из короба рукавицы. Против серого тумана Светел хорошо видел отца. Жог поймал его взгляд, улыбнулся в ответ.

Теперь начиналось уже близкое подобие взрослого Круга. Ровесники Сквары и Светела сперва плясали под гусельный перебор, братски положив руки один другому на плечи. Потом кто-то отчаянный покинул кольцо, пустился в пляс сам по себе. Казалось, парнишка валился то вперёд, то назад, падал влево-вправо, чтобы вот сейчас растянуться… чудесным образом выправлялся, продолжал плясать, подгоняемый звоном струн, криком и свистом.

Видят Боги, слышат люди,

Мы дерёмся на любки.

Зла таить никто не будет

На святые кулаки.

Скоро плясуну сыскался соперник. Они ещё покружились, наперекор ломая весёлого… Потом схлестнулись. Руки в рукавицах Пеньковой работы молотили по коже тулупов, по щекам и безбородым скулам, вовремя не спрятанным за мохнатые вороты. Светел украшал наигрыш как только мог, потому что сейчас в Кругу должен был ходить Сквара.

Без поддавок станем биться,

В ухо, в рыло, по груди!

Кто морозит рукавицы,

К нам сюда не выходи!

Сбитый откатился под ноги танцующим. С него было довольно. Навстречу победителю выскочил новый противник. Светел узнал Кайтара, забыл удивиться. Купеческий сын продержался долго, даже начал было теснить, но всё-таки упал, отполз прочь. Встал уже за Кругом, улыбаясь во весь рот, с рассаженной бровью, потирая левую руку над локтем. Вот чудеса. Привычный гордиться, что его родина была украиной великой Андархайны, парень ликовал среди стойких неприятелей андархских царей, и почему-то это было правильно и хорошо.

— Каков молодец-то, даром что сегдинский! — похвалили его.

— Вот ещё научится ходовую жилу беречь, совсем добрый будет боец, — со знанием дела рассудила большуха.

Кайтар похаживал, выпятив грудь, махал отцу, ещё кого-то высматривал среди зрителей. Светел, кажется, даже знал кого: Ишутку. Зря высматривал. Девка помогала бабушке Коренихе, затеявшей кукол для Геррика. Светел сам рад был бы покрасовался перед Ишуткой, да судьба велела иначе. Ещё несколько лет, и атя благословит его в путь.

Скварко… Он сегодня всех победил бы…

Молодецкая повадка

В нашей Твёрже прижилась.

Будет всякому несладко,

Кто отважится на нас!

Подростки с воплями тащили прочь оставшегося непобеждённым. Паренёк унёс Младший Круг и до следующего праздника будет знаться героем. Отец подхватил его, мать тянулась утереть сыну лицо, тот не давался, словно без кровяных разводов геройство должно было от него отбежать.

Гусли вызванивали победу.

Жига-Равдуша могла бы сейчас сидеть рядом с лыжным делателем, тоже радоваться за Светела. Только её на берегу не было. С самого утра она что-то разохалась, поначалу не восхотела даже с полатей слезать. Кое-как, с помощью Жога, перебралась на лавку… да на ней опять и заснула.

Светел ещё посмотрел на старика Игорку. Теперь начинался Большой Круг, главное мужское действо. Позволит дед ему дальше вести наигрыш или прикажет гусли отдать?

Старик притопывал валенками. В зимний холод всякий молод, все пляшут. Дедушка смотрел с одобрением и гусли перенимать не спешил.

Светел заставил струны разговаривать по-иному, строже, суровей. Именитые разбивалы выступали с такой грозной удалью, с таким предвкушением вселенского праздника, что у зрителей сами собой начинали ходить плечи, переступать ноги. Что-то зрело и близилось, то ли битва, то ли свадебный пир, то ли благодетельная гроза… Даром что Божьих громов над Светынью не слыхали который уже год.

Мы отчаянные люди,

Не дерёмся, так поём.

На Кругу не шутки шутим —

По сусалам раздаём!

Эти не то что пластались — весёлого-то ломали, словно своим мужеством надеялись сдвинуть, подтолкнуть запнувшийся ход мироздания. Удары сыпались такие, что под ногами вздрагивал лёд.

Как огонь, хранится память

Обо всех, кто Круг топтал,

Кто святыми кулаками

Солнце в небо зазывал!

Глядя на коренных стеношников, Светел всякий раз ждал, чтобы тучи разорвались. Ну, не в этот раз, значит, в следующий.

Наша ратная потеха

То-то славно задалась:

Даже если не до смеха,

Поднимаемся смеясь!

Кто кому начистил зубы,

Те за кружкой в уголке

После вспомнят, как же любо

Нынче было на реке!

На самом деле вместо реки под ногами был пруд, но с обыком не поспоришь. Светел снова нашёл глазами отца. Вот к Жогу, волоча свалившийся платок, подбежала Ишутка. Стала прыгать, размахивать руками, что-то заполошно рассказывая. Светел успел испугаться, не случилось ли чего с мамой, но Жог вдруг вскочил, схватил девчушку за плечи и чуть ли не запрыгал с ней вместе, а потом, напрочь забыв о деяниях на Кругу, бегом устремился в сторону дома.

…И согнулся на ходу, словно его пырнули в живот ножом…

Побелел, накрыл ладонями подреберье… стал заваливаться вперёд…

Канул вниз лицом, остался лежать.

— Атя!.. — отчаянным голосом завопил Светел.

Не глядя сунул гусли деду Игорке, начисто позабыв, что умолкшие струны должны были остановить мир.

Бросился к Жогу.

Вселенная действительно остановилась… Пруд был не слишком велик, но Светел бежал и бежал, расталкивая густую трясину воздуха. И уже понимал, что не успеет.

Не успеет подхватить, удержать…

Огонёк отца вдруг превратился в огромное бледное пламя. Заполнил всё небо, прянул к Светелу… обнял его… стал рассеиваться… истаивать… уходить…

На утоптанном снегу не было заметно, что следов от пробежки Светела осталось раза в два меньше положенного.

Как раз когда на Круг должен был выступить, но не выступил Сквара, в избе проснулась Равдуша. Проснулась от ощущения сырости… Хрипло, испуганно позвала свекровь — и вдруг стала рожать. Вот так, даже в баню отвести её не успели. Всё произошло очень быстро и на диво легко. Корениха приняла мальчишку. Темноволосого, в Пенькову породу. Младенческие глаза тоже обещали со временем стать отцовскими, она-то уж помнила. Дитя сучило крепкими ручками и ножками и громко кричало.

Жог успел узнать, что у него родился сын. Только на руки взять уже не довелось.

Дальнейшее Светелу запомнилось как-то рвано, кусками.

Капли крови на белом снегу возле ноздрей Жога.

Невероятно тяжёлая голова, которую Опёнок силился приподнять.

Потом сразу, хотя должно было минуть время, — белое полотно маминого лица. Сжатые губы Ерги Коренихи, державшейся наследным упрямством. Тихие пересуды соседей, считавших, что хуже всех досталось именно бабке. Тяжко детям родителей провожать, но родителям детей — во сто крат…

За соседями стояла вековая премудрость, нажитая не только Твёржей — всем Коновым Веном. Один Светел никак не мог смириться, упорно ждал, пытался искать огонёк отца, затерявшийся среди звёзд…

Зыка тоже не смирялся. Ненадолго умолкал во дворе — и опять выл…

Голос Коренихи: «Не моги заходиться, дочка, не велю! Молоко пропадёт, и сама горячкой изгибнешь!»

Запахи съестного по всей деревне и дома. Бабы растворили погреба и встали у хлóпотов, чтобы честь честью проводить Пенька и встретить маленького Опёнка.

Пуповину, так уж вышло, Коренихе пришлось резать самой, но всё остальное, что надлежало мужчине, Светел для брата сделал. Завернул в отцовскую рубашку, вынес за порог, показал Небу, Земле и сошедшимся людям. Обратил личиком к печному огню. Побрызгал водой, утверждая в кругах стихий. Вложил в ручонку стрелу из Жогова тула… Люди отметили, что мальчонка схватился за неё сразу и крепко.

Добрые имена, что проплывали над Светелом в уютной избяной тишине, так и остались ждать новых рождений. Само собой стало понятно, что на свет явился маленький Жóгушка, тут даже рядить было не о чем.

А старшего Жога всем миром проводили к родителям. Сладили честной костёр, и огонь на сухую берёсту возложил опять-таки Светел. Вспыхнула крада, встало кругом домовины высокое огненное кольцо…

Первым вместе с языками огня к небу взмыл голос Равдуши. Взвился в песенном вопле, отчаянном, горьком и светлом. Заметался, клича осиротевшей лебедью, взывая к тому, кто уже не мог отозваться.

Закатилось, отгорело солнце ясное,

За горами его тьма покрыла пологом.

Заслонили моё солнце часты ёлочки,

Завлекли туманом тучи перехожие,

Загорелись в тёмном небе часты звёздочки…

Деревня подхватила мощным распевом. Сперва девки с бабами, густые мужские голоса поддержали, напутствуя Жога, вручая свой последний наказ.

А за мостиком ты встретишь старых дедушек,

Если их догонишь, свидишься вподстёжечку

Либо встрету встретишь стареньких старинушек,

Передай им слово доброе, приветное…

Равдуша стояла на коленях, расстелив перед собой большой красивый платок, давний мужнин подарок. Крылатый голос снова взмыл к облакам:

Мы проглупали, сироты неразумные,

Не глядели про запас мы на желанного,

Прозевали, упустили ясна сокола.

Улетел в неворотимую сторонушку,

Притомились его крылья многотрудные,

Не слетит, не отзовётся, не воротится…

Равдуша простёрла руки, упала на платок, как в могилу. Может, и хотела бы унестись следом за Жогом, да было нельзя. Свекровушка Ерга Корениха стояла у неё за спиной, держала на руках внука. Люди не берутся судить о памяти младенцев. Иным кажется, будто новорождённые совсем ничего не понимают. Другим — что едва осмысленные глаза вбирают всё и укладывают в память тоже всё, без остатка.

В руках у девок заливались кугиклы, мужчины играли кто на гудке, кто на сопели, дед Игорка и Светел вели гусельный лад. Светел видел свои пальцы на струнах, но что они выводили — хоть убей. Твёржа продолжала петь, отзываясь воплю вдовы крепким и суровым согласием:

А за мостиком ты встретишь малых детушек,

Если их догонишь, свидишься вподстёжечку

Либо встрету встретишь взятых наглой смертию,

Передай им слово доброе, приветное…

Светел как следует очнулся лишь через несколько дней. Когда мать уже выткала вдовье полотенце и повила на Родительский Дуб, а из Твёржи окончательно удалилась посрамлённая Смерть.

Настала пора Жизни возвращаться в обычное русло.

Пахло смолистой елью, дымом и дёгтем… Он ходил туда-сюда по ремесленной, трогая знакомые рубаночки, шилья и молотки. «Кто ж нам теперь лыжи уставлять будет?» — спросила на поминках большуха. Тихо спросила, но Светел расслышал даже сквозь общий смех, сопровождавший озорную повесть о сватовстве Пенька. Дядька Шабарша так же тихо ответил: «Есть кому!»

Светел, пожалуй, вправду знал и умел всё, что надлежит лыжному делателю. Выбрать и расколоть дерево, вытесать заготовки, распарить, зажать в станке, сварить клею для камысов. Выгнуть лапки, скрепить, заплести, шипами снабдить… Всё вроде знакомо, всё в руках держал и сам до ума доводил… Только двадцатилетнего опыта за спиной не было, чтобы умения подкрепить. Поди возьмись в самый первый раз за работу, зная, что отец больше не заглянет через плечо, не поправит, не похвалит, не вразумит…

Всё теперь сам. Ни за кого не спрячешься.

Для начала можно было доверстать лапки, затеянные Жогом в то последнее утро. Светел ещё прошёлся туда-сюда, поглядывая на незавершённое плетево. Отец закрепил ремешки узлом, чтобы не ослабли. Как распустить узел, помнящий его руку, тем самым окончательно подтверждая: больше не войдёт, пригнувшись в двери, не пододвинет скамейку, не возьмётся за проволочный крючок…

Светел вдруг бросился к перекладине, повис, подобрал ноги и так яростно бросил себя вверх, словно взлететь собирался. Снова и снова, без счёта. Начал потеть — скинул рубашку, досадуя, торопясь. Метнулся обратно… Ещё, ещё! Скоро на левом плече вылезли синяки от Сквариной пятерни, но он не заметил. Больной угар, наполнивший мышцы, казался пеленой дыма. Миновать её, и придёт великая ясность. Приметный сучок возникал перед глазами опять и опять. Светел хрипел, рычал, гнал себя дальше. Вместо пота из телесных пор пошла какая-то слизь. Лощёная жердь под пальцами потемнела от крови, стала скользкой и липкой… Ещё! Ещё!

Некому было снять Светела с перекладины да объяснить ему, насколько опасно вот так себя подвигать.

Ещё… Ещё!

Потом что-то случилось. Тело утратило вес. И плевать, что рот был полон густого железного вкуса, это не имело никакого значения, ибо Светел вправду выучился летать. Руки носили его вверх и вниз, как птицу крылья, унесли бы в небо совсем, да крыша мешала. От стропилины отделилось тонкое древесное волоконце, начало медленное-медленное падение вниз. Ладони Светела разомкнулись, он воспарил рядом со щепочкой, такой же лёгкий, такой же неподвластный тяге земной.

Темнота затопила зрачки ещё прежде, чем берестяной пол принял его.

Светел пришёл в себя оттого, что ему вылизывал лицо симуран.

«Рыжик?..»

Нет. У матёрого красавца, склонившегося над Светелом, бурая шерсть играла серебряными искрами. Это был отец Рыжика, сгоревший в небе над стольным городом Фойрегом. Его, Опёнка, отец-симуран.

«Смуроха!.. Я так и знал! — обрадовался Светел. Вскинул руки обнять. — Я знал, ты всё равно живой и найдёшься! А то мама Золотинка сказала, что ты… на ту сторону неба…»

Тёплый язык снова прошёлся по щеке, смывая пот, слёзы и кровь.

«Она сказала правду, маленький Аодх. Я не выжил. Но я решил посетить тебя, пока след твоего отца ещё свеж».

Светел хотел рассказать ему, каким справным вымахал Рыжик, но уловил рядом движение. Повернул голову, увидел седого величественного мужчину с серебряным обручем в волосах.

«Отец, я ещё не встал перед вельможами и не объявил знаки, — виновато обратился к нему Светел. — Зато я лыжи верстать научился. И на гуслях играть. И…»

«Значит, я в правильную сторону тебя отослал, — сказал человек. Непонятно как, но Светел оказался у него на руках. — Царские знаки — не самое важное, мой сын. Даже Огненный Трон не так важен. Надо, чтобы снова солнце светило. Ты должен понять, за что на самом деле стоит сражаться!»

Светел хотел попросить его истолковать сказанное, но медовые глаза уже стали впрозелень голубыми, а вместо каменной звезды надо лбом заблестели белые пряди, серебряные в чёрном свинце.

«Атя! — Светел всей силой души потянулся к Жогу Пеньку, но только и придумал спросить: — Атя… А берёзовый сок — вкусный?»

Доля третья

Нож

Бóльшая часть крепости стояла необитаемая. Каменные чертоги, лестницы и переходы, некогда кишевшие жизнью, после Беды были разбиты трещинами, обрушены, завалены. Ветер не то чтобы напрямую запрещал новым ложкам соваться в руины. Уж кому, как не ему, было знать: мальчишкам что запрети, именно туда они и полезут. Те, кто послушался бы запрета, давно таскали мешки и намывали полы в чьих-то богатых домах. Тихие, послушные ученики были котлярам не нужны. Ребятам просто сказали, что за пределами жилой доли ничего заманчивого не имелось. Зато легче лёгкого было свернуть себе шею, заблудиться, застрять где-нибудь со сломанной ногой или рукой… да навсегда там и остаться, потому что никто не будет искать.

Поперечный Сквара, конечно, сразу взял обык разведывать крепость. Занялся этим почти сразу, как только им было позволено самим по себе выходить из спальной хоромины. Иногда лазил вдвоём с Ознобишей или Дроздом, чаще один. С одного из первых разведов принёс ветхий, насквозь проржавевший кинжал, завалившийся в щель, но утаить не сумел, отняли. Больше ничего любопытного не попадалось. За без малого десять лет оставленные палаты очистили от всего, что прежде там находилось. Что не вынесли, обратила в тлен холодная сырость. Полазишь вот так — сама собой станет очевидна праздность болтовни о сокровищнице, якобы дожидающейся где-то здесь счастливого открывателя…

А потом Сквару взялся натаскивать Ветер. На то, чтобы лазить по подвалам и башням, времени совсем не осталось.

Сейчас новые ложки торчали у наружной стены, там, где пытался расти мох и было хорошо видно дерево Ивеня. За ночь сюда опять намело снегу. Котляры и воспользовались им, пока не растаял. Сбросили с прясла сразу три толстых пеньковых каната, гладких, без всяких там узлов для облегчения жизни. Чтобы одни лазили по ним вверх и вниз, а другие закидывали снежками.

Ветер сам показал как. Взялся за ужище — и просто побежал вверх, быстрее, чем у других получалось по ровной земле. Снежки взвились тучей. Метали их не одни новые ложки — замахивались межеумки, сам Лихарь… Источник прядал туда-сюда, раскачивался, прыгал, чуть не в воздухе повисал… знай мчался вверх, чудесным образом уворачиваясь от комьев. Никто в него так и не попал. Снежки влеплялись в заиндевелую стену, белыми звёздами отмечали его путь. Внизу — густо, чем выше, тем реже. Стена здесь была такая, что до самой кромки ещё поди добрось. А и добросишь, крепкого удара уже не получится.

— Однажды боевые стрелы полететь могут, — выбравшись наверх, сказал Ветер. Судя по голосу, он не слишком запыхался. — Когда от погони будете уходить!

Обошёл зубец, спустился по другому канату, как с полатей в избе слез.

— Я в такого умельца и целиться бы не стал, — пробурчал Сквара. — Я бы срезень взял да верёвку над ним перебил…

Лихарь метнул грозный взгляд: на учителя умышлять?.. Потом кивнул Пороше:

— Давай.

Он не выделял его так, как сообразительного Хотёна, но чего у Пороши было не отнять, так это смелости, временами безрассудной. Когда состязались на беговых лыжах, он даже Сквару иной раз обходил. Сломя голову швырялся вниз с крутых горок, не призадумавшись, какие пни и коряги могут затаиться под снегом. На Коновом Вене ребят вроде него ругали оторвяжниками, но Сквара Порошу не любил, не хотел тратить на него хорошее слово. Пусть уж зовётся по-левобережному — оттябелем.

Пороша и теперь подбежал к верёвке чуть не вприпрыжку от нетерпения. Весело погнал вверх. В него тотчас полетели снежки.

Лазить умели все. Высота крепостной стены ребят давно уже не пугала. И от снежков уворачиваться они тоже умели. Кто от двоих метателей, кто даже от четверых. Но вот сразу то и другое… Пожалуй, для первой попытки впрямь требовалось бесстрашие!

Пороша, конечно, лез не столь легко и стремительно, как Ветер. В него то и дело попадали, да так, что под ударами плотно сбитых комьев он живо перестал улыбаться. Достигнув верха, Пороша немного помедлил позади зубца, давая себе передышку. Потом спустился, получив ещё изрядно ударов. И, морщась, поводя плечами, встал на привычное место подле Хотёна. Видно было, что нового череда он не очень-то ждал.

Стень проводил его не слишком довольным взглядом… и вдруг напустился на Сквару:

— Ты почему снежки не бросал?

— Жаль одолела, — засмеялся Дрозд.

Пороша накануне вдругорядь обрушил его топчан. Теперь Дрозд досадовал, отчего Сквара не метил в обидчика.

Сквара нахмурился, отмолвил:

— Забросать — дело нехитрое… Посмотреть сначала хотел, поучиться.

— Тебя кто спрашивал, чего ты там хочешь? — рассердился Лихарь. — Сказано было бросать! А ну, лезь давай! Покажи, чему научился!

Сквара нахмурился ещё круче. Подошёл к канату, как-то нерешительно взялся рукой… Помедлил, чуть ли не со страхом оглянулся через плечо, словно пересчитывая занесённые руки с приготовленными снежками… И вдруг взмыл вверх сразу на целую сажень. Влажные белые желваки украсили стену в том месте, где он только что стоял.

Конечно, потом в него попали несколько раз. В ногу, в спину, в плечо… Почти все меткие снежки пустил Лихарь. Уже было ясно: подучившись, дикомыт увернётся даже от него.

Когда Сквара добрался до самого верха, из-за ступенчатого зубца высунулся межеумок с палкой в руках. Внизу засмеялись, но мимо Сквары тут же пронёсся одинокий снежок и… расшибся об угол зубца, принудив межеумка отпрянуть. Ознобиша так бросить не мог. А вот Дрозд… Дрозд? Сквара воспользовался мгновением, чтобы, раскачавшись, ухватиться за соседний канат и благополучно съехать на землю. Ладони у него давно ороговели от верёвок и перекладин.

— Плохо, — сказал ему Ветер. — Ты не обошёл зубец.

Сквара перестал улыбаться, поклонился:

— Воля твоя, учитель. Следующий раз обойду.

В настоящем бою со стены грозили бы не палкой, а секирой или копьём. Он поклонился ещё раз и отошёл, начиная прикидывать, получится ли бросить вверх ноги, взять межеумка врасплох.

— Дрозд! — сказал Лихарь.

Дрозд, которого Сквара даже не успел поблагодарить за подмогу, с готовностью подбежал, схватился, быстро полез по стене. Однако ложки успели наготовить снежков про запас, к тому же проворство Сквары их кое-чему научило. Дрозду почти сразу пришлось несладко. Сквара вполсилы бросил несколько комьев, вполне понимая, что за такое луканье может снова схлопотать ругани, если заметят. Однако ничего с собой поделать не мог. Бить в полную мочь по своему же товарищу, который только что ему ещё и помог, было ну никак невозможно.

Несколько крепких снежков попало Дрозду в лицо, мало не ослепив. Выскочив наконец под зубцы, где уже мало кто, кроме нескольких умельцев, мог его достать, Дрозд остановился передохнуть, отплеваться от снега. Вот это была большая ошибка. Кто-то снизу крепко засветил в него, попав по руке. Дрозд вскрикнул в голос, съехал на пол-аршина вниз. Ознобиша испуганно ахнул, Сквара завертел головой: кто?..

Довольно улыбалось сразу несколько человек. Хотён вроде бы опускал руку. Сквара шагнул к нему:

— Ты что…

Пороша отвёл руку со снежком и аж подпрыгнул, запуская крепкий ком с ледышкой внутри. За ним — снова Хотён, Бухарка, ещё кто-то, ещё…

— Собьёте же! — забеспокоился Ознобиша.

Сверху ему отозвался жалобный крик. Дрозд, уже не помышляя выбраться на прясло, начал было потихоньку съезжать наземь. Подбитая рука сразу оплошала, он посмотрел вниз и сообразил, что в самом деле может свалиться. Пробудившаяся боязнь сковала тело, сделала его неловким, тяжеловесным. Это действительно был страх, способный убить. Унотам предстояло воочию в том убедиться… Руки разжались окончательно, пальцы утратили хваткость. Дрозд ещё попытался стиснуть канат коленями и ступнями, но движения становились всё суетливее, он запрокинулся…

И сорвался.

Быть может, он мысленно обрёк себя на погибель и оставил бороться. Или, наоборот, понадеялся на спасительную мякоть сугроба, но не допрыгнул… Спрашивать его об этом никому уже не пришлось. Голова Дрозда вмялась в утоптанный снег под стеной. Тело переломилось, замерло, нелепо разбросав руки и ноги. Там, где полагалось быть голове, начало расползаться пятно.

Стало тихо. Мальчишки шарахнулись прочь, кто-то из самых младших заплакал.

— И что? — резко прозвучал голос Ветра. — Одного достали стрелой, так все тыл показали?

— Ты, крикун! — палец Лихаря указывал на Ознобишу. — А ну, пошёл на стену!

Ознобиша вовсе померк, как мешком накрытый. Молча, на негнущихся ногах обошёл мёртвого Дрозда, взялся за канат, полез. Сквара сжал кулаки.

Кидались в Ознобишу сперва вяло.

— Кто лезет — враг! — хлестнул Лихарь. — Вас без щады будут сбивать!

Ребята как будто очнулись. Снежки залетали. Ознобиша по-прежнему молча, упорно лез вверх. Сквара стоял, опустив руки, чувствовал на себе злой взгляд стеня. Да плевать. Сбивать Ознобишу его никакой стень не заставит. Пускай в холодницу засаживает, к столбу ставит, хоть совсем убивает…

Ознобиша, весь в мокрых отметинах от ударов, между тем повис почти там же, где прежде Дрозд. И, похоже, застрял. Во всяком случае, не двигался ни туда ни сюда.

Лихарь посмотрел на него, выругался, погнал новых ложек на другие верёвки.

Было страшно. Скомканное тело Дрозда по-прежнему лежало внизу. Трудно было отвести от него взгляд, но под градом снежков мальчишки один за другим одолевали верёвку, перебегали по стене, спускались.

Меньшой Зяблик всё висел, судорожно вцепившись в канат, накрепко зажмурив глаза. Только вздрагивал, когда в него попадали.

Сквара с разбегу прыгнул вверх. Он даже не стал метаться вправо-влево — помчался по стене, словно впрямь от смерти спасаясь. Поравнялся с Ознобишей, как следует раскачался, перепрыгнул к нему.

Рывок верёвки едва не выбил её из онемевших рук сироты. Ознобиша постепенно уступал погибельной жалости к собственной недоле («И отика с мамой я предал… и за Ивеня не сверстался…»), но Сквара уже сгрёб жестокой хваткой и канат, и самого Ознобишу. Захочешь, не больно-то упадёшь. Сквара был так неистово зол, что межеумку с палкой лучше было совсем удрать со стены. Только дикомыт на самый верх не полез. Поудобнее ухватил Ознобишу, обозвал его для верности чёрным словом, начал спускаться.

Снежки грозили отбить ему нутро, переломать рёбра. Будь на его месте Ветер, небось ещё успел бы разглядеть, кто всех злее в него метал. А то перехватил бы снежок-другой, бросил обратно. Скваре до такой удали пока было как до небес. Слезть бы в целости самому да Ознобишу спустить, а уж там…

Когда до земли осталась сажень, он напоследок что было сил оттолкнулся ногами от стены, не желая соскакивать прямо на несчастного Дрозда, и они с Ознобишей полетели в сугроб.

— Второй в этом роду, кто не ладит с веревкой, — насмешливо проговорил Лихарь.

Перед глазами полыхнула белая вспышка. Сквара мигом вскочил, оставив Ознобишу барахтаться. Яростно пригнулся, бросился на стеня с кулаками.

Что могло получиться из их схватки? Наверное, ничего хорошего, по крайней мере для Сквары, но это так и осталось никому не известным. На пути дикомыта возник Ветер.

И одним шлепком отправил Сквару кубарем в снег.

Тот опять без промедления вскочил… Однако разглядел перед собой учителя, опамятовался, остался смирно стоять.

— В холодницу, — сказал Ветер. — На два дня. Посидишь, поразмыслишь.

Иные удивились тому, что приказ относился не к Лихарю, а к дикомыту.

Тот, успевший немного остыть, покорно опустил голову. «Хоть не к столбу…»

— Воля твоя, учитель, — всё же выговорил он сквозь зубы. — Вразуми только… за что?

— А ты сам подумай, — усмехнулся Ветер. Обвёл глазами остальных. — Тебе что сказано было делать?

— Наверх, — пробормотал Сквара. — И вниз…

Ветер покачал головой:

— Ты плохо смотрел, когда я показывал. Не вверх-вниз, а обойти зубец и спуститься по другому канату. В первый раз ты, по-моему, просто струсил…

Сквара вскинул глаза, хотел прекословить, вовремя передумал.

— Не споруешь, хоть на том спасибо, — насмешливо фыркнул Ветер. И сурово продолжил: — С чего ты взял, будто страж стены ударил бы тебя?.. Я бросил снежок и отогнал его. Я бы не позволил ему тебя сбить, но ты мне не доверился. Когда я приказываю, не твоего ума дело гадать, всё ли я предусмотрел!

Сквара больше не поднимал головы, уши неудержимо наливались краской.

Ветер неторопливо обошёл его кругом:

— Ты и во второй раз не сделал, что требовалось. Полез дружка выручать? А если бы вас не просто так на стену послали? Если бы, примером, вы пленников из неволи спасали?.. И вот ты одному подстреленному спуститься помог, а сотню других погибать бросил, потому что добраться до них не сумел?

Сквара молчал.

Котляр снова остановился прямо перед ним. Покосился на кровавое пятно в снегу:

— Да ещё со стенем, который на ум всех вас наставить пытается, в драку полез… Дрозда жалко, да. И братейку твоего, сорвись он, было бы жаль. А вам кто сказал, будто вы сюда пришли в салочки забавляться?.. Кого снежком с верёвки сбить можно, под стрелами-то будет хорош… Дрозд стойно послужил Владычице. Показал вам, как бывает!

Сквара всё-таки поднял глаза:

— Учитель…

Источник обернулся:

— Ты почему ещё не в холоднице, сын неразумия? Больше наверх сегодня не полезешь, хватит, довольно набедил.

Сквара упрямчиво собрал брови в одну полосу:

— Учитель, воля твоя… Можно мне с собой доску и… ну хоть гвоздь…

Теперь уже нахмурился Ветер:

— Зачем ещё?

— В пальцах вертеть, — вполголоса предположил Хотён.

Кто-то с облегчением засмеялся:

— Вместо подушки…

Сквара окончательно покраснел, ответил:

— Я бы пока метать поучился. Не всё выходит.

— Возьми, — кивнул Ветер. — Скажешь, я велел.

Ознобиша смотрел в сторону. Вернее, вовсе никуда не смотрел. Лицо у него опять было почти такое, с каким он когда-то собирался лезть в петлю.

У древоделов Сквара вынудил обломок горбыля в ладонь шириной и полную меру брани. По мнению трудников, доске можно было найти куда более достойное применение. Ещё удалось выпросить брусковый гвоздишко, ржавый, с покалеченным концом. Прежде он удерживал запор в деревянной двери, даже был изнутри загнут, чтобы не вытащили ловкие воры. Сквара изрядно постучал молотком, выправляя гвоздь на колоде. Взял горбыль, пошагал в холодницу — отсиживать наказание.

Ознобиша не пришел его проводить.

Остаток дня из подвала доносились глухие удары железа о дерево и временами — о камень. А в промежутках — хруст камешков под ногами. Упрямый дикомыт бросал в мишень. Снова, снова, снова…

После полудня, чудом никого не зашибив, по Наклонной башне прогрохотал скопившийся иней. Новых ложек погнали разгребать сугроб, перекрывший подход к чёрному двору и поварне. За работой смеялись, что это Сквара вызвал обвал, стуча в стену. Смех был натужным, да и болтали ребята на самом деле попусту, ведь куржа падала и прежде, сама собой.

Сквара хорошо слышал их голоса. Ему тоже без конца мерещился мёртвый Дрозд и являлся непонятный страх. Всё время казалось, будто именно он совершил что-то непоправимое. Такое, что теперь загрызёт совесть и все будут в него пальцами тыкать: «Это он… Из-за которого Дрозд…»

Поэтому, наверное, с гвоздём у него мало что выходило. Обезображенный горбыль лохматился щепками, но через раз, если не чаще, гвоздь бил в него шляпкой. Сквара силился понять, в чём было дело, но даже это не получалось. Дельные мысли все как морозом побило.

Вымахав обе руки, он отчаялся, оставил гвоздь, взялся гнуться назад. Утверждал на полу обе ладони и медленно отрывал ноги, задирая их к потолку. Потом возвращал тело в природное положение. Учитель считал такое упражнение очень полезным. С разгону, говорил он, да с напужки всякий перевернётся, а ты попробуй-ка не спеша…

Из трубы над очагом посыпалась сажа, на дно шлёпнулся свёрточек. Сквара сперва лишь покосился, отвёл взгляд. Ничто теперь не имело значения, даже еда. Потом примерещились голоса, донёсшиеся из дымохода. Опёнок распрямился, подошёл. Может, там Ознобишу застукали?..

На самом деле побратимы успели заподозрить, что тайной дверцей пользовалось уже не первое поколение мальчишек. Во всяком случае, межеумки и даже старшие на тайные посылки определённо смотрели сквозь пальцы. Помнили небось, как сами попадали в холодницу, ждали выручки от друзей…

Сквара вытащил кулёчек. Он сразу увидел, что завязывал его не Ознобиша. Тот не так любил плести узлы, как сам Сквара, но всё равно до «бабьего» узлишка нипочём не унизился бы, он на мах никакого дела не творил… Лыкасик?..

А вот кем-то надкусанные пирожки, лежащие внутри, опрятно обрезал, скорее всего, Зяблик. Воробыш не стал бы возиться. И сам проглотил бы как есть, и в холодницу бы отправил как есть…

Сквара сел на холодный пол под стеной, обхватил руками колени. Помедлив, тоскливым шёпотом обратился к цепи с ошейником, свисающей с противоположной стены:

— Дядя Космохвост, почему у меня не выходит?..

«А ты поразмысли», — неслышимо долетело оттуда.

— Да я всяко уж пробовал. И шаги считал, и руку тянул…

«Даст тебе кто в бою шаги считать…»

Сквара только вздохнул.

«Тебе очень хочется, чтобы получилось?»

— Ветер говорит, нужно что угодно в мёткое оружие обращать.

«Ветер говорит! — передразнил погибший рында. — А ты сам?»

— Наверно, хочу, дядя Космохвост.

«Помнится, раньше ты хотел дома жить. Ту девочку в жёны взять, семерых детей народить, один другого горластей. А теперь — добрым гвоздём кого ни попадя прибить норовишь. И на кугиклах забыл уже, когда последний раз песни творил…»

— Дядя Космохвост, — жалобно протянул Сквара. — Ты сам ложкой в котле был!

«Будто кто меня спрашивал! Я сиротой рос».

— А меня спрашивали? Тебе тоже пришлось, и учился, и лучше всех был! Зря они на тебя вериги надели? Подсказал бы уж, что ли!

«Ладно. Что надо, чтобы нож потребно втыкался?»

— Чтобы летел быстро и поменьше переворачивался.

«И для этого…»

— Руку тянем, чтобы он как копьё с копьеметалки слетал.

«А кроме копья, у чего полёт скорый?»

— У птицы сокола. У громовой стрелы…

В первый год после Беды, когда в Твёрже ещё пасли коров, ребятня бегала за дедом Игоркой, просила «гром показать». Старик объяснял им: кончик, мол, кнута мчится в воздухе очень проворно. Почти как колесница Бога Грозы. Оттого и гром получается.

«Ну-ка, попробуй…»

Сквара для начала повёл рукой в воздухе, вообразив её кнутовищем с длинным столбцом ремня, а кисть — растрёпанным кончиком-хлопушкой. С силой в одну сторону, потом резко в другую…

Запястье, которое Сквара по праву считал надёжным и крепким, дёрнуло так, что он невольно ухватил его левой. Когда-то давно отец не велел ему отпускать тетиву вхолостую, без стрелы: кабы не лопнула…

Сквара подобрал гвоздь, заново утвердил несчастный горбыль, попятился прочь.

Взмах!

Он сразу почувствовал: гвоздь ушёл с руки так, как прежде ни разу. Доска подпрыгнула и свалилась, оставив в воздухе медленный след из мелких щепочек и трухи. Сквара, одержимый какой-то внутренней дрожью, подбежал, жадно подхватил упавший горбыль.

Гвоздь, давно погнутый и затуплённый о камень стены, торчал в длинном расщепе.

Сквара выдохнул, сел, неуверенно улыбнулся. Сдул сажу со свёртка с едой. Он определённо что-то нащупал, до смерти хотелось мишенить ещё и ещё, но он знал: нельзя. Рука должна запомнить новое ощущение. Даже если удачный швырок вышел случайно. А уж если не случайно…

— Видал, дядя Космохвост? — обратился он к пустому ошейнику. — Как я его?..

Скрипучая входная дверь отворилась за спиной совсем бесшумно. Сквара оглянулся только потому, что изменили своё течение гулявшие по полу сквозняки.

В дверном проёме стоял Ветер.

Стоял, гоняя в пальцах тяжёлый боевой нож.

Увидев, что ученик оглянулся, котляр неприметным движением отправил оружие в воздух. Сквара едва успел повернуть за ним голову. Нож мелькнул и воткнулся в горбыль немного ниже гвоздя. Ветру не было разницы, стоит мишень, лежит или бежит. Доска в два пальца толщиной лопнула из конца в конец.

Вскочив, Сквара подобрал выпавший нож, хотел отнести источнику, но увидел перед собой закрытую дверь. Котляр исчез так же беззвучно, как появился.

— Учитель… — стоя с ножом в руке, пробормотал Сквара.

Никто ему не отозвался. Ни Ветер, ни Космохвост.

Листки

Ноги незаметно принесли Ознобишу в книжницу. Наверное, потому, что под каменными сводами, выстоявшими в Беду, было тихо и покойно. Другая ребятня своей волей сюда нечасто совалась. В один из первых дней Лихарь привёл в книжницу весь народец — да здесь и напугал чуть не хуже, чем россказнями о столбе.

«Будете высиживать, пока грамоте не вразумитесь, — предрёк он зловеще. — Пока по трое штанов за книгами не изотрёте…»

Все стали смотреть на свои штаны, щупать толстое серое портно. Пожалуй, изотрёшь! А уж трое…

Такого труса нагнал, что конца его речи, вроде бы сулившей награду по ту сторону книжных завалов, никто позже вспомнить не мог.

«Во где растопки! — справляясь с напужкой, уже в опочивальне изрёк Дрозд. — Год в печку кидай, ещё останется!»

Ознобиша и Сквара забоялись меньше других. Оба умели читать. Ознобиша в последнюю домашнюю зиму таскал хворост соседу, владеющему андархским письмом. Он ведь думал вскоре увидеть брата, всему наторевшего в котле. Не хотел осрамиться.

«Так я тоже за братом поспевал», — похвастал дикомыт.

Ознобиша удивился:

«Светелу-то зачем?»

«Он же андарх, — пояснил Сквара. — Чтобы нам со стыда не гореть, когда сродников встретит. Ну и мне не отставать стать…»

Теперь вот Сквара сидел в холоднице, щепал доску гвоздём. Тело Дрозда остывало в дальнем амбаре за пределами зеленца. Ему обещан Великий Погреб, в награду за честное служение Владычице. А Ознобиша стоял в книжнице и смотрел на деревянные полки, хранившие ненавистную моранскую премудрость.

Взять разбить жирник, вправду всё подпалить… да самому не выскакивать…

Ознобиша знал: это будет очень страшная мука. Но она кончится. Он догонит Дрозда, вместе с ним шагнёт на Звёздный Мост. Там ждёт брат. Ознобиша обнимет его… отика… маму…

Узловатый плетежок как будто стиснул запястье…

Рука наобум потянула из ряда толстую книгу. Старую, в рассохшемся переплёте. Она оказалась неожиданно тяжёлой. Ознобиша поставил жирник, подхватил книгу обеими руками…

На пол выпал листок.

Сирота уронил книгу, чуть не опрокинул светильник — так бросился за этим листком, помстившимся вестью от брата. Живые глаза Ивеня… его кровь на рисунках и строках… головка стрелы… Ознобиша схватил улетевшую грамотку, трясущимися пальцами поднёс к свету…

Вместо откровения тайн, заставивших доброго Ивеня откинуться от Мораны, перед ним была песня. Не хвала Матери, но и не хула, как он было возмечтал. Краснозвучные строки доносили голоса древней напасти:

Осаждён оплот,

Битва у ворот…

Ознобиша нахмурился. Пока было понятно одно: речь шла не о Беде. Листок оказался ещё и берестяным, причём далеко не теперешним. Его скололи с зелёного дерева и в самый срок, в пору зреющей земляники, то есть лет десять назад. Однако всего чуднее выглядело само письмо. Кто-то орудовал до крайности непочтительно. Чёркал вкривь и вкось, вымарывал слова и целые строки, вписывал другие, снова марал… Если грамотка была про святого моранича, о котором новым ложкам ещё не рассказывали наставники, за такое обращение вправду можно было доискаться беды. Вот только писал и чёркал на берёсте не Ивень. Брата наторял грамоте тот же сосед. Руку Ивеня Ознобиша очень хорошо знал…

На всякий случай он отложил опасный листок, потянулся за книгой.

Она послушно отворилась на месте, приютившем блудную грамотку. Похоже, кто-то долго разламывал книгу именно здесь, вникая в написанное.

На четвёртое лето своего царения праведный Йелеген, второй этого имени, обратил вспять нашествие богопротивных хасинов, и вот как это было.

Ознобиша переставил жирник поближе, склонился над страницей.

В тот чёрный год Андархайна сделалась плачевно близка к поражению, ибо не зря говорят мудрые люди, что величайшая тьма сгущается перед рассветом. Даже царевич Хадуг, пятый наследник державы, велел перевезти свою семью в Фойрег. Однако шагад Бермал, да будет проклята его память, мчался быстрей степного пожара. Поезд царевича был разбит, домашнее войско узнало гибель и плен. Случилось так, что худородный воин из стражи взял на седло царевну Жаворонок и с несколькими ратниками умчал её от погони. Вскоре праведная царевна, по хрупкости здоровья, приняла вред от стужи на переправе, отчего непорочный дух её освободился от бремени плоти. В то время вёлся обычай доверять останки земле, окружая их сокровищами, сообразными знатности; стоит ли удивляться, что покой мёртвых каждодневно нарушался жадностью богомерзких захватчиков. И вот Свард, так звали воина, сказал спутникам: выкопаем могилу вдвое глубже обычной! почтим государыню узорочьем, какое найдётся! утопчем над её плащом два локтя земли! И это было исполнено. Свард же встал на краю ямы, достигшей глубины обычной могилы, и сказал спутникам: зарубите меня! облачите в кольчугу и шлем, вложите меч в руки! да послужу я, мёртвый и похороненный, госпоже последним щитом! И это также было исполнено. Нечестивые хасины, шедшие по следам, вытащили и осквернили тело безродного стража, прах же царевны остался неприкосновенным…

Ознобиша стомился держать в руках тяжёлую летопись. Сел на пол, устроил книжищу на коленях. Посередине палаты имелся большой стол для занятий, но идти туда, где раздавали подзатыльники за ошибки, Зяблику не хотелось. Он продолжил читать.

Когда распространилась весть, ратники Андархайны познали стыд за долгое отступление и возжаждали мести. Царь сам повёл их вперёд. Была великая битва и великая победа. Остатки хасинов бежали в дикие земли Юга. Праведный Йелеген, второй этого имени, возвеличил храброго Сварда, назвав его в посмертии красным боярином Нарагоном, что в те времена значило «сторожок в ловушке». Царь повелел новому роду хранить имя предка, передавая его внуку от деда. Тогда же Круг Мудрецов отдал прошлому покидание останков в земле, признав богоугодность огненных погребений. Многие опасались усобицы из-за смены обычая, но страна, измученная долгой войной, ликовала о победе и приняла новизну, истолкованную как примету новой и радостной жизни.

Имели хождение слухи, будто Свард сам оборвал жизнь царевны, дабы оградить её честь, но мы не склонны принимать это на веру, ведь другие беглецы благополучно добрались к своим. Гусляры посейчас утверждают, будто меж худородным воином и царевной таилась несбыточная страсть, но известий, подтверждающих это, до нас также не дошло…

Андархские летописцы обладали несомненной способностью о чём угодно повествовать сухо и скучно. Даже столь жгучий сказ о смерти и верности заставил Ознобишу неудержимо зевнуть под конец. Он спустил книгу с колен, тряхнул головой, опасливо взялся за берёсту.

Это было в горестный год:

Ждал скончанья света народ,

Осаждён оплот,

Битва у ворот,

Дым пожара затянул небосвод.

Отступает царская рать.

Хочет землю враг отобрать,

И селян и знать

В горький плен угнать, —

Видно, время подошло погибать!

По крутой тропе между скал

Изнурённый воин скакал.

Он не ел, не спал,

Раны принимал,

Он царевну от погони умчал.

Верный конь совсем сбился с ног…

Где ж ты, безопасный чертог?

Нежной девы вздох

Прозвучал врасплох —

Уберечь её воитель не смог.

Ознобиша до боли закусил сустав пальца. Как же ясно видел он маленькую царевну… по имени Жаворонок… и железного воина, беспомощного во всей своей силе. Вот он несёт её, прижимая к груди, а у самого по щекам слёзы. Потому что больше не откроются ясные девичьи глаза, не дрогнут ресницы, не улыбнутся уста. Потому что осталось сделать только одно…

И не время плакать о том,

Что не стала доблесть щитом;

Мятый сняв шелом,

На холме пустом

Витязь Небо попросил о святом.

«Поругатель робких невест

Скоро всё обшарит окрест.

Забери, что есть,

Жизнь мою и честь,

Но не выдай им царевну на месть!»

Враг летит подобно стреле,

Ищет след, пропавший во мгле…

Глубоко в земле

Дева спит в тепле,

А над ней застыл валун в ковыле.

Ознобиша ещё долго сидел на полу. В слабеньком пламени жирника горела степь, мчались кони, вспыхивали мечи… Песня жила отдельно от летописи, она уходила от неё, как туман от земли, — ввысь, ввысь, — и взлетала с песней душа… И вот уже не плачущие побратимы добивали отважного Сварда, но сами Боги, вняв молитве героя, обращали его неприступным каменным стражем… Потому что это возвышало, а значит, именно так было правильно и хорошо. И не имело значения, в какой стране храбрецы заслоняли беспомощных, в какой век. И вот уже сквозь огонёк светильника к меньшому Зяблику шагали воины Севера, и стыла кровь на снегу, и кто-то говорил голосом дикомыта: «Отомстить можно по-разному…»

Взгляд Ознобиши скользил по заставленным полкам. Когда взгляд вновь стал осмысленным, мальчик задумался, сколько ещё здешних книг таило в себе подобные тайны и чудеса.

Рано утром, отбыв наказание, Сквара вернулся в жилую хоромину. Там было по-домашнему тепло и уютно. Мальчишки ещё спали. Вчера они складывали костёр. Относили на Великий Погреб окутанного чистыми пеленами Дрозда…

Что-то побудило Сквару сразу сунуть руку под тюфячок. Он тотчас понял, что безмолвный упрёк погибшего рынды коснулся его мыслей не зря. Пальцы ткнулись в обломки раздавленных тростниковых цевок. Сквара даже руку отдёрнул. Сглотнул, сунул снова… вытащил горсть мусора, бывшего когда-то кугиклами, сделанными ещё дома.

Прежде Беды, когда бабы и девки шли с дальних огородов домой и становилось скучно просто болтать на ходу, они срывали коленчатые стебли дудника и обламывали, подрезали, а у кого ножика не было — крепкими белыми зубами обкусывали до нужной длины. По две, по три цевки каждая, да так, чтобы ладили с бабкиными, с материными, с подружкиными… И приходили в деревню, ещё не называвшуюся Твёржей, свиристя на множество голосов, точно спевшаяся стайка соловушек.

Парни чуть постарше говорили ещё другое: у знатных кугикальщиц, мол, губы становились ловкими, сильными, уж до того способными для поцелуев…

Скваре нравилось слушать перекличку задорных свистулек, но сам он к «девичьему орудьишку» долго не прикасался. Засмеют, заругают!.. А то и в небо, как бабушка Корениха, упрекающими перстами тыкать начнут. Из-за таких вот охаверников, мол, настала Беда!.. Но потом он приметил на торжище, как слушал дудочные напевы маленький Светел. Пришлось порыться в снегу возле берега заледеневшей реки, но Сквара сделал кугиклы, певшие громко и ладно. В тот же вечер сыграл на них колыбельную хворому меньшому братишке… «Брат за брата, встань с колен…»

Сквара снова посмотрел на обломки в горсти. Куда их теперь? В печку?.. Если бы кто просто с размаху сел на топчан, кугиклы бы выдержали. Он проверял.

Кому понадобилось?..

И когда — нынче ночью или ещё прежде, а он и не заметил?..

Сквара невольно отыскал глазами Порошу и Хотёна, спина к спине посапывавших возле двери. Вздумали за что-то с ним поквитаться?

А если межеумки позабавились? Те последнее время ввадились прокрадываться по ночам, обливать кого попало водой. С наскоку палками бить…

Против этих ночных набегов новые ложки завели собственное обыкновение. Перед сном тянули жребий. На кого выпадало — спали в очередь, охраняли других. Застигнутых межеумков всем миром гнали вон в тумаки. Пригодится небось, когда однажды они в опасном месте лагерем встанут…

Сквара наново огляделся. Ну конечно. Лыкасик, одетый, сидел нахохлившись на своём лежаке — и крепко спал. Умаялся после лыжного бега. Сквара дотянулся, легонько тряхнул его за плечо. Воробыш вскинулся, спросонья мало не заорал, поднимая тревогу, но узнал Опёнка, вовремя закрыл рот. Нахмурился, потом улыбнулся — благодарно, виновато. Сквара уже не первый раз подумал о том, что в воинской учельне Лыкасика навряд ли оставят. Значит, придётся расставаться. А жалко.

Он зачем-то сунул разломанные кугиклы обратно под тюфяк, склонился над соседним топчаном. Подстёгин сын лежал, свернувшись клубочком и с головой закутавшись в одеяло.

— Вставай, братейко, — прошептал Сквара.

Ознобиша сразу проснулся, высунул голову, обрадовался:

— Сквара…

— Вставай, пошли.

— Куда?..

Но Сквара уже шагал в сторону двери. Ознобиша вновь спрятался было под одеяло. Всё же вздохнул, сел, свесил ноги, потёр ладонями лицо, быстро оделся.

Дикомыт ждал его за дверью. Когда Ознобиша вышел, Сквара подобрал с пола свёрнутый кольцами канат:

— Идём. Учитель позволил.

Окончательно проснувшийся Ознобиша нахмурился, хотел было заартачиться. В это время из-за угла появились двое межеумков. При виде ребят у двери предвкушение пропало с их лиц, парни приняли независимый вид, как ни в чём не бывало прошли дальше. Ознобиша снова вздохнул, потащился за Скварой.

Потом он стоял под стеной, глядя, как сверху, тяжело и медлительно разматываясь, валится длинное ужище. Сквара съехал вниз, ногами раскидал снег под стеной. Явилось комковатое пятно, ещё не растворённое оттепелями. Ознобиша попятился.

— Лезь! — велел Сквара.

Ознобиша замотал головой. Он думал, дикомыт раскричится, но Сквара вместо этого негромко сказал ему:

— Ты брата Ивеня спасать лезешь.

Ознобиша невольно представил… Переменился в лице… Всхлипнул, оскалил зубы, перепрыгнул страшное пятно, повис. Утвердил ноги, стиснул, стал подниматься. Сперва медленно, потом дело пошло.

— Я метать буду, — предупредил Сквара. И тотчас послал первый снежок, чувствительно достав братейку пониже спины. — Уворачивайся!

Ознобиша оглянулся было, на лице мелькнула обида, но мимо носа свистнул крепкий комок. Ознобиша на миг зажмурился от брызг, втянул голову в плечи, полез быстрее. Всё равно получил ещё и ещёжды — и принялся толкаться ногами, лукаться, прыгать… Представил: там, за стеной, на брата готовят верёвку, точат ножи… Глаза обожгли слёзы. Упрямые, отчаянные, злые.

Он миновал место, где беспомощно висел третьего дня, даже удивился. Себя, что ли, жалел? Когда они Ивеня…

Сквара, кажется, поспевал мишенить в него за всю шайку, но сюда, наверх, даже он докидывал через раз. Ознобиша стал примериваться к бойнице. Между ступенчатыми зубцами выглянул дозорный. Он держал в руках палку.

Ознобиша вдруг исполнился вдохновенной ярости и прянул вперёд: ну, убивай! Скидывай наземь! А не пропустишь и не убьёшь — задушу! загрызу!.. Потому что Ивень… царевна Жаворонок…

Дозорный начал замахиваться…

…И с немалой силой получил снежком прямо в грудь. Так, что аж покачнулся.

Как, что, откуда?.. Ознобиша быстро посмотрел вниз. Зря, конечно. Зато рассмотрел Сквару. У того висел мешком с плеч кожух, а в руке успокаивался тканый поясок, сработавший как праща.

— Лезь давай, — неожиданно добродушно проговорил межеумок. — Убитый я.

Ознобиша выполз на прясло. Другого каната всё равно не было, он потоптался, решил спускаться тем же путём, но ужище задёргалось. Снизу быстро лез Сквара. Ознобиша обождал его, поглядывая на «убитого» межеумка, собрал верёвку, и они со Скварой пошли обратно верхним путём.

— Вот об этом я тебе и твержу, — сказал Ветер. — Только ты слушать не хочешь.

Они с Лихарем стояли в Наклонной башне, превращённой временем, гнилью и жадными человеческими руками в гулкую пустую трубу. Здесь вечно гуляло жутковатое эхо, а если начинало дуть с моря, Наклонная ещё и выла, безнадёжно, угрюмо.

Туман висел над самыми головами, по каменным стенам текла холодная влага. Зато в маленькую бойницу было хорошо видно всё, что делалось на стене.

— Учитель, воля твоя… — пробормотал Лихарь. — Ты… разглядел ли, какими словами он паршука наверх гнал?

Ветер не пошевелился. Так и стоял, сложив на груди руки. Только вздохнул, глядя на прясло, где уже не было ни дикомыта, ни сироты.

— Брату на выручку послал, — ответил он погодя.

Умение постигать речи навзрячь, по губам, вручалось лишь старшим, проверенным ученикам.

— Учитель… — тихо сказал стень. — Ты всё грустишь…

Он пытался сделать брови домиком, не получалось.

Ветер наконец оглянулся. Досадливо смерил его взглядом:

— А ты бы не загрустил? Если бы воспитал прекрасного ученика, а потом был вынужден казнить его за предательство? Ты бы не загрустил?..

Повернулся и легко, нисколько не осторожничая, сбежал вниз по скользким обледенелым ступеням.

Лихарь понурился, ушёл следом за ним.

В пыльном каменном переходе было холодно, темновато и тихо. Мальчишки редко здесь бывали, а в такую рань — подавно. Сквара вдруг остановился:

— Что покажу!..

Завернул правый рукав кожушка, потом рубашки. Локотница была замотана тряпкой. Ознобиша заметил рукоять боевого ножа, торчащую из-под шерстяной полосы. С испугу он успел вообразить клинок в ране, но тут же понял, что нож был просто привязан.

— Ух ты!.. — вырвалось у сироты. Он так удивился, что только и придумал спросить: — На правой-то почему?..

— Потому, — со знанием дела объяснил Сквара, — что искать будут на левой.

Вытащил нож, рукоятью протянул Ознобише.

Тот с уважением взвесил оружие на ладони. Нож был правский. Длинный, тяжёлый, очень острый и страшный. Совсем не как те домашние ножики, которыми они когда-то стружили рыбу, ладили упряжь собакам, резали дерево. Этот ковался для человеческой крови, в нём чувствовалась сила, грозная и недобрая.

— Где взял? — тихо спросил Ознобиша.

Пояса им вернули давным-давно, однако пустыми.

— Учитель дал, — сказал Сквара.

Ознобиша, что называется, встал в пень. Он-то был навскидку уверен, что нож Сквара нашёл. Ну не украл же, действительно.

Но чтобы Ветер…

— Как дал? Почему?..

Сквара пожал плечами:

— Я тебе знаю? Вошёл, в доску бросил и обратно не взял.

Костяную рукоять покрывала резьба. На первый взгляд — листья и цветы, просто чтобы не скользила рука. Если всмотреться, в травяных завитках угадывались додревние андархские знаки, бытовавшие ещё прежде письма.

— «Волчий зуб и лисий хвост во имя Царицы», — разобрал Ознобиша. Помолчал, отдал нож, зачем-то вытер руку о штаны. — Учитель, значит…

Сквара нахмурился, почесал рубчик в левой брови:

— А что? Учитель и есть.

Ознобиша покраснел, остановился, хотел спорить… шорох и бормотание, раздавшиеся впереди, заставили обоих повернуть головы.

Из-за угла пролились неяркие отсветы, послышался старческий кашель. Мальчишки переглянулись. Им не было никакой нужды бояться приспешника, согбенного и седого. Иные из новых ложек никого, кроме своих же наставников, давно не боялись… Встречаться с Опурой не хотелось всё равно. Ознобиша даже оглянулся, прикидывая, как бы потихоньку исчезнуть, но сзади был только выход на стену и межеумок на прясле, который поймёт, в чём дело, и обязательно посмеётся.

Старик вышел из-за угла. Он держал в руках глиняную лампу, заправленную самым дешёвым маслом и оттого нещадно коптившую. Бесцветный взгляд подслеповато скользнул по двоим мальчишкам, замершим у стены. Сквара уже было понадеялся, что Опура, по обыкновению погружённый во что-то очень далёкое, вовсе их не заметит… Не свезло. Дед вдруг ахнул, попятился прочь. Огонёк метнулся на фитиле, испустил облачко сажи и едва не погас, а по стариковской штанине, оправдывая прозвище, начало расползаться пятно.

— Маленький Ивень!.. — Приспешник засеменил к Ознобише, но не дошёл: качнулся к стене, схватился за сердце. Клочковатая борода затряслась. — Вот счастье-то, наш маленький Ивень вернулся…

Не зная, куда деваться, Ознобиша беспомощно покосился на Сквару. Дикомыт с пристальным вниманием смотрел на старика, ожидая, что тот скажет ещё.

— Маленький Ивень, — отдышавшись, чуть спокойнее прошамкал Опура. — Я знал, молодой Ветер во всём разберётся и отпустит тебя. Он умный, Ветер… я всегда говорил… Такой добрый мальчик не мог натворить ничего скверного…

Настал черёд Ознобиши явить крепость рассудка.

— Дедушка, — люто кляня себя за то, что не разведал иного рекла старика, кроме презрительной клички, сказал сирота. — Что же я натворил? Что про меня говорили?

Дряхлый слуга бережно поправил пальцами фитилёк. Лампа принялась коптить ещё больше. Опура поднял на Ознобишу пустые глаза.

— Я знал, — повторил он. Мелко закивал головой, двинулся дальше, вовсе перестав обращать внимание на мальчишек. — То-то ты так удивлялся, когда тебя уводили…

Ознобиша даже шагнул следом, но сразу остановился. Душа надрывалась тотчас выпытать у старика, почему недоумевал брат. А ничего не поделаешь: жди теперь, пока неведомые ветра вновь прибьют утлую память старца к нужному берегу.

Почти до самой спальной хоромины они шли молча. У двери Сквара тихо сказал:

— Листки. У Ивеня под ногами…

— Листки, — потерянно вздохнул Ознобиша. И вдруг просиял: — Я без тебя в книжнице знаешь что нашёл?

— Закон, — напряжённо хмурясь, перебил Сквара. — Ну тот… помнишь?

Плотная страница, замусоленная пальцами учеников. Ребята засыпали с тоски, мечтая скорее дорваться до самострелов. Осоловелый взгляд Воробыша, резкий шлепок затрещины, дерзкий голос Пороши: «Господин стень, на что нам их Правда? Я думал, у нас закон всего один — воля Владычицы…»

— Если кто уворует и будет изобличён, пусть, идя на кобылу, несёт поличное… сиречь уворованное…

— Или изображение оного, — привычно подхватил Ознобиша. Запнулся, даже остановился. — Погоди, ты хочешь сказать… Ивень… жреческую книгу украл? Испортил?..

А сам мотал головой, не в силах представить, чтобы Ивень, которого он помнил добрым и честным, воровато озирался, дёргая листы с красивыми андархскими письменами и тонко выведенными рисунками. Он бы даже ту блудную грамотку на место вложил. Да чего ради красть-то её?.. И почему котляры предпочли догубить страницы, вместо того чтобы вшить их обратно?..

— Ничего я не хочу, — буркнул Сквара. Подтолкнул сироту, чтобы шёл дальше. — Я только… ну… те листки, они ведь не просто так были?

Ознобиша снова остановился, заморгал, начал икать:

— А я думал… Ве… тер… их… для костра…

— Пошли, — перебил Сквара.

Ухватил его за руку, крепко, так что плетежок вдавился узлами в кожу. Потащил за собой.

Чаша

Дел у женщины вечно невпроворот. Даже если это совсем юная женщина. Едва выучившись держать в руках веретено, она прядёт нитки, точёт ткани и пояса: готовит приданое. Потом её сватают, расплетают волосы надвое, навсегда прячут их под сороку… и сразу настают новые хлопоты. Угождай, молодёнка, батюшке свёкру, государыне свекровушке, мужниным братьям и сёстрам. Всем кланяйся, да пониже. Готовь, прибирайся, чеши собак, корми прудовую рыбу. А если ещё и муж не больно ласковый попадётся…

— О чём слёзы, хорошавочка?

Голос прозвучал так внезапно, что Маганка сперва обернулась, а покрасневшие глаза прятать сообразила уже потом. В двух шагах позади, у забора, привалившись плечом и сложив на груди руки, стоял моранич.

Молодая женщина выронила бурачок с кормом, бухнулась на колени, ткнулась лбом в мшистую землю:

— Прости, милостивец…

Широкие ладони сомкнулись на плечах так, что затрепетала душа. Без усилия подняли, усадили на бревно. Моранич сел рядом. Она только видела скоблёный подбородок и губы, улыбающиеся из-под светлых усов, а выше взгляд вскинуть не смела.

— Что прощать? — спросил он весело. — Глазки, говорю, наплаканы отчего?

Она была нежная и вправду пригожая. Станет ещё пригожей, когда слезливую красноту заменит жаркий румянец, а ресницы вспорхнут счастливыми крыльями. Лихарь негромко спросил:

— А за твою обиду, красавица, никого не надобно поучить? Мужа там, батюшку свёкра? Может, с государыней свекровушкой любезно потолковать?..

Маганка испугалась:

— Что ты, милостивец… что ты…

И чуть заново в ноги ему не повалилась.

Лихарь её удержал. Сладко и жутко было чувствовать эти неодолимые руки и понимать: уж как пожелает он, так дело и станется.

— Ну, значит, всё хорошо у тебя, — легко согласился он.

Выпустил молодёнкины плечи. Потом вдруг наклонился, вновь обнял и крепко поцеловал прямо в уста. Поднялся, ушёл прочь, ни разу не оглянувшись.

Маганка осталась сидеть с ещё не просохшими следами слёз на щеках, только губы полыхали угольями. Ни о чём не успев задуматься, она уже знала, что мужу о встрече с Лихарем не расскажет.

— Ну как? — окликнул Лыкаш. Он стоял на четвереньках в снегу, заглядывая вниз. — Нашёл что-кось?

— Чтобочку нашёл, — отозвался раздражённый голос из ямы. — А рядом чтонибудка лежит. Отпрянь, Воробыш, и так темно!

— Ну тебя совсем, — обиделся Лыкаш.

Отошёл в сторону, взял топорик, стал обтёсывать палку.

Сквара вылез из ямы. Высота стен порядком превосходила его рост, приходилось вырубать приступочки в плотном снегу. Яма-напытóк была уже третья. И опять даром. На старый залив понемногу падали сумерки, скоро возвращаться. Сквара вымотался и промок, а награда за труды всё не объявлялась. По надсаде была и досада.

Он сердито вогнал лопату в сугроб:

— А мы всей сарынью хвалу поём каждый день, да погромче велят! За что велик почёт, если малой тростинки, точно золота, добиваемся?

Ямы в самом деле выглядели так, словно здесь дорогие самородки искали. Или, наоборот, собирались что-нибудь хоронить. Ветер пусть без охоты, но всё же разрешил Скваре поискать тростника на новые кугиклы. Только с поисками пока не везло.

Воробыш испуганно огляделся по сторонам:

— Болтовщину несёшь… Я-то ближник тебе, а вот другие… Доголосишься этак-то до кобылы!

Сквара пинком сбросил вниз кучу снега:

— Да кто тут услышит?

— Не сейчас, так назавтра уши найдутся, — сказал Лыкаш. — Не зови больше гулять. Это у тебя в холоднице перина припрятана, а я туда не ходок!

Сквара зло обернулся, но вдруг забыл сердиться, глаза блеснули искрами празелени.

В землю челом поздравствуем Царице

Купно со свитой высохших старух!

Спальников рать весёлая сбежится,

Битые камни выдрочит как пух…

Начал он тихо, просто чтобы подразнить дебелого Звигура. К последней строчке голос набрал крылатую мощь. С опушки внятно отозвалось эхо. Воробыш зажмурился, заткнул пальцами уши, принялся блажить:

— Не слышу ничего… Ну ничегошеньки… А Сквару этого, Опёнка лесного, как и звать, вовсе не знаю… Даже не ведаю, где то Правобережье, где вредные дикомыты живут… Не надо меня в холодницу-у-у…

Сквара фыркнул:

— Какая холодница? Тебя иначе накажут. Как приставят седмицу-другую тельницы в портомойне без смены месить…

Воробыш сморщился, застонал. Сквара обошёл его, пригляделся:

— Что тешешь?

— Скалку.

Сквара удивился:

— В поварне скалок недосталь?..

Лыкаш опустил поднятый было топорик:

— Мамонька и коржики, и ватрушки всё одной скала, а у Инберна их!.. Я даже рисунчатую видел, резную… а ещё каменную, чтобы сама тестишко попирала… И длинную, для лапши. А на пироги — трубкой… Во разных сколько!

Сквара слушал, держа в руках кожух.

— А ещё, — продолжал Воробыш, — господин державец мне сказал, что скалку добрый повар непременно по руке подбирает, как справный воин оружие. Одному рогатина, другому секира…

— Третьему кистень, чтобы под мостом с ним сидеть, — засмеялся Сквара. Подумал, спросил с любопытством: — И какая тебе пришлась?

Лыкаш стыдливо показал что-то вроде толстого веретена. Сквара взял, погладил в руках, любуясь работой, потом притворился, будто хочет закинуть далеко в снег. Воробыш с воплем и смехом ухватил его за ноги, они покатились друг через дружку.

В стороне послышался тяжёлый глухой треск, словно их возня что-то нарушила, потревожила. Мальчишки разом вскочили. На краю леса начало валиться дерево. Еловый ствол с обломанными ветвями рухнул врастяжку, оставив стоять в воздухе длинное облачко невесомой куржи. В сгущавшихся сумерках оно было белой тенью, ещё хранившей сходство с поверженной елью. Не спеша опадать, облачко медленно плыло в сторону, словно прочь уходила душа…

— Дрозда жалко, — вздохнул Лыкаш.

Книжницу в Чёрной Пятери иногда шутки ради называли собачником. За то, что в неё тоже воспрещено было входить с огнём. Дозволялся только особый светильник со стёклами в медных сеточках и с хитрой маслёнкой, якобы не проливавшейся ни от какого падения.

Другое и не менее строгое правило требовало непременно закрывать книги, уходя для еды: иначе «зажуёшь» память. Это правило ученики выстрадали, почему и блюлось оно неукоснительно. Наставники спрашивали строго, а лишний раз ни в холодницу, ни в смрадную портомойню не хотел ни один.

Ознобиша, с некоторых пор прекративший считать книжницу хранилищем старой растопки, передвинул стремянку, влез на последнюю грядку, вытянулся стрункой, досадуя на свой рост. Ну почему книги, которые были ему нужны, непременно оказывались под самым потолком?..

Он сидел в книжнице совсем один, если не считать чёрной девки Надейки. Из-под потолка, где устроился Ознобиша, был хорошо виден рисованный образ Матери Премудрости на стене против двери. Справедливая Владычица осеняла детей грамоткой, самой простенькой, о нескольких буквах: великие познания начинаются с малого. Перед этим-то образом стояла Надейка. Она часто приходила сюда и не торопилась прочь. Не иначе Справедливая напоминала ей умершую мать…

Ознобиша всё-таки дотянулся, вытащил пухлый том в прозрачной кисейке пыли. Из-за неё торжественная андархская вязь на корешке казалась невнятной.

— Твой дружок дикомыт в покаянной живмя живёт, а ты, смотрю, здесь поселился, — сказал снизу Лихарь. — Дела какого пытаешь или от дела лытаешь?

Ознобиша с перепугу чуть не кувырнулся на пол. Стремянка поехала в сторону, он тем только и удержал её, что кое-как схватился за полку.

— Сквару… опять? — только и сумел он выговорить.

Голос, уже вроде переломавшийся, снова стал детским. Ознобиша отметил это каким-то краем сознания, но даже не почувствовал обиды. Страх забивал всё.

…Жестокие руки на ложе меткого самострела…

— Ещё нет, но до вечера уж чем-нибудь да заслужит, — предрёк Лихарь. У него таял в волосах иней, от толстого кожуха ощутимо веяло морозом. — Ты, младшенький, мне зубы-то не заговаривай. Чем занят?

— Хочу… — снова отвратительно тонко начал Ознобиша. Кашлянул, выдохнул, ответил чуточку пристойней: — Хочу Справедливой Матери послужить…

Лихарь неторопливо подошёл. Ознобиша успел понять, что это конец, но стень взялся за стремянку и одним движением поставил её прямо вместе с мальчишкой. Тот прижимал к себе тяжёлую книгу, словно защититься хотел.

— Полно врать, — сказал Лихарь. — Сам выдумал или дикомыт надоумил?

…Острая головка болта у кровоточащей груди, ещё не оставленной дыханием жизни…

— Я… Мне Ивень… — Поминать имя брата при Лихаре было богопротивно и страшно, но Ознобиша ничего более путного придумать с маху не мог. — Свою жизнь в руки отдал… Он обидел… Правосудную… Я исправить хочу…

Приспешная девчонка хоронилась за полками, на цыпочках отступала к двери.

Лихарь снова хмыкнул, весьма недоверчиво. Отошёл к столу, где в особом гнезде сидел дозволенный светильник. Наугад открыл одну из книг:

— Закон обмена родича. Продолжай.

Надейка выскочила вон — и была такова.

Ознобиша, начавший было спускаться, вновь прирос к перекладине. Память была пуста, словно равнина старого залива после метели. Он опять стоял у зарешёченного оконца, надевал на шею петлю. Угол книги придавил плетежок на запястье. Ознобиша глотнул, очнулся. Снежная пустота обернулась пожухлой страницей.

— «…Чтится с тех пор, когда андархи ещё жили подобно диким племенам, не ведающим правды Владычицы, — начал он, всей силой души горюя о том, что не пошёл на берег со Скварой и Лыкашом. — Если сын рода будет взят в непотребстве и подлежит казни, судья, судящий попряму, зовёт старшего в роду, дабы тот…»

Лихарь бросил книгу на стол. Взял другую.

— «Дабы, — пытаясь унять зубовный стук, твердил Ознобиша, — тот предал на расправу иного домочадца, который…»

— Хватит, — перебил стень. — Царь Гедах Первый!

— Праведный Гедах, первый этого имени, — сообразив наконец, что Лихарь не просто в безделье взялся его уличать, без запинки выпалил Ознобиша. — Родился от праведного Эрелиса, четвёртого этого имени. Он был отцом Аодха Великого, который…

Долгая история Андархайны знала восемнадцать Гедахов. Ознобиша готов был рассказать про каждого, но стень удовлетворился шестью. Нетерпеливо махнул рукой, довольно, мол. Потянулся к следующей книге. Каждодневник хвалений лежал на столе раскрытый. Ознобиша только сегодня за него взялся. Он сразу, без повеления, стал наизусть читать написанное на странице.

Больным и увечным, бездомным и сирым,

Уставшим победные ноги сбивать

По горестным тропам недоброго мира,

Готовит приют Справедливая Мать…

Книга хлопнула так, что Ознобиша съехал грядкой ниже. Лихарь смотрел на него с непонятной злобой, словно прозвучала не хвала Владычице, даже не смешная крамола, что сочинял Сквара, — нечто уже вовсе такое, за что без разговоров режут язык. Ознобиша, было успевший приободриться, мигом взмок. Почему-то стало ещё страшней, чем вначале.

— Закон! — глухо зарычал Лихарь. — С того места, где бросил!

— «Который… который и поднимет должную кару, — ни жив ни мёртв, выдавил Ознобиша. Челюсть прыгала. — К этому закону взывают, если провинный, даже наследях взятый, оказывает себя младшим или единственным сыном… или в роду ещё почему-либо не могут допустить его казни…»

…Смех отца. Строгие наставления матери. Как они спешили на праздник, надеясь разузнать про старшего сына! Запах пряников. Ветер стоял под деревьями, а Лихарь стрелял…

Стень словно что-то выдохнул из себя. Ещё раз ожёг Ознобишу взглядом, молча повернулся и вышел. Ознобишу заколотило так, что из руки едва не выпала книга. Он кое-как сполз со стремянки, сел прямо на пол, стуча зубами и всхлипывая. Лихарь не заметил того, что, по мнению сироты, должно было сразу броситься ему в глаза. Страницы во всех книгах, которые сегодня читал Ознобиша, были по размеру точь-в-точь как листки у Ивеня под ногами. Младший брат постепенно освобождал свою память от корост ужаса. Сумел уже вспомнить, что на снегу валялись стихи…

Древоделы, ещё не простившие Скваре бездарно изведённый горбыль, мало не прогнали их с Лыкашом прямо с порога. Однако взмокшие мальчишки закатили внутрь толстый — как допёрли! — еловый кряжик и давай сразу требовать косарь да теслички. Глаза у обоих горели. Останавливало только то, что на разрубе дерево блестело морозом.

— Вон тут крыло! — увлечённо показывали они древоделам. — А тут второе! А из суворины головка глядит!..

Задолго до Беды, ещё когда под солнышком вызревали шишки, полные смолистых семян, летняя гроза снесла ёлке вершину. Пошла в рост боковая ветка, кругом засохшего отломыша образовался наплыв… если правильно повернуть — в самом деле похожий на птицу, простёршую крылья.

— Что ладить-то собрались? — спросил старик.

— Чашу, — сказал Сквара. — Ради Дрозда.

— Братину, — сказал Лыкаш. — Большую, на всех.

— Чтобы Дрозд с нами пировал.

— И всякий, кто за стол больше не сядет…

Подручный старика наблюдал за ними с насмешкой:

— А то собирался кто вас сажать за почестный стол!

Лыкаш посмотрел на Сквару, ожидая, чтобы тот высунул язвецо, но Сквара как не услышал. Дикомыт всё смотрел на птицу, сокрытую в дереве.

— Дедушка, — попросил он внезапно, — дай коловёрт!

— На что? — удивился старик. — Тут клюкарзой надобно, сверлом-то куда?

Сквара подхватил обрезок доски:

— Я тростника искал на кугиклы… А дай испытаю, если колена в дереве высверлить, будут ли петь?

— Дудки сверлёные поют же, — сказал молодой.

Дед с сомнением покосился, собрал в кулак бороду:

— Тебе господин источник правда разрешил или врёшь всё?

Сквара заулыбался:

— А ты его спроси, коли не веришь.

— Знаю я тебя, шивергу, — заворчал дед. — Волю дай, вместо дела бубен и гусли верстать примешься…

Лыкаш засмеялся:

— Ещё как примется! И тоже небось навыворот сладит, а не правски, как от людей повелось!

Сквара нетерпеливо схватил коловёрт, стал примериваться к обрубку доски.

— На гусли, — вздохнул молодой, — я бы в Мытной башне доброго дерева поискал. Там, говорят, сокровищница, в которой…

— Цыц! — осадил старик.

В ремесленную, привлечённый громкими голосами, заглянул Хотён. Ничего занятного не увидел, побежал дальше.

Сквара довершил первую сверловину, выколотил деревяшку, стал в неё дуть. Вместо дрожащего перелива наружу полетела труха.

— Лучше до конца пробивай, заткнёшь потом, — весело посоветовал молодой древодел. — Сверлом всё равно сразу не угадаешь, да и лощить будет труднее.

Лыкаш поворачивал кряжик, обдумывая, как лёгкие деревянные крылья однажды вспорхнут на торжественный стол в большом зале Пятери, а кругом сядут нынешние новые ложки. Сквара в его мечтах был источником, на смену Ветру. Сам Лыкаш — державцем, как нынче господин Инберн. А ещё Пороша с Бухаркой, Ознобиша, Хотён… Каждое пёрышко резцом обласкать, да хорошо бы вызолотить по краям… Позолота потом сотрётся от времени, превратится в таинственный и тонкий узор…

Дверь, прикрытая от сквозняков, распахнулась резким толчком. Внутрь шагнул один из старших учеников, Беримёд.

Эти парни обращали внимание на новых ложек в основном тогда, когда нужно было раздавать подзатыльники. Вот и теперь Беримёд вошёл с таким видом, будто собирался всех отправить прямо к Владычице. Он и действовал, словно к врагам в дом вломившись. Мигом выдернул у Сквары деревяшку, бросил её на еловый кряжик… деревянные крылья, так и не выпростанные из-под коры, полетели на стороны, разлучённые ударом разрубистого топора.

Лыкаш опрокинулся с чурбаком, на котором сидел. Сквара внёс Беримёда в стену, и это была уже не потешная возня около ямы. Старший ученик досадливо крякнул, думая отшвырнуть сопляка легко, как привык, но почему-то не вышло. Скрипнул верстак, по каменному полу зазвенели подпилки и долотца, молодой древодел опасливо подхватил с жаровенки ковшик горячего клея. Воробыш поспешно выскочил вон, за дверью налетел на Хотёна, выправился, бросился дальше, увидел за углом медленно шедшего Ознобишу.

— Учитель где? А Лихаря видел?..

Ознобиша молча вытянул руку. Он стоял померкший, волосы прилипли на лбу, но Лыкашу было некогда замечать.

Когда Воробыш догнал стеня и вернулся в ремесленную, старших было там уже трое. Сквара не поспевал от них отбиваться, древоделы горестно прижимались в углу. По хоромине, среди любезного ремесленного порядка, точно смерч разгулялся.

Лыкасик снова исчез, сообразив, что Сквару, пожалуй, ещё и от стеня придётся оборонять.

Лихарь не стал проверять, послушают ли его слова. Оплёл кого в лоб, кого в ухо, кого по сусалам. Опёнок, разбитый в юшку, жался к стене. Он почему-то ещё стоял.

— От лени распухли! — рявкнул стень на своих. — Сколько вас, безделюг, на одного дикомыта потребно?

Беримёд, тоже вытиравший красные сопли, отозвался с хмурой дерзостью:

— Каждого бы учитель так холил…

— Опять всех собрал, — сказал с порога Ветер.

Рядом с ним стоял Инберн и досадливо качал головой, оглядывая разгром. Источник тоже огляделся, спросил:

— Чего не поделили?

Беримёд ткнул пальцем:

— Он гусли и бубен сделать хотел. В драку за них полез!

— Лжа, — обиделся Сквара. — Мы чашу делали!

Лыкаш хотел подтвердить, но язык вдруг примёрз к нёбу. Ветер посмотрел на древоделов. Те разом опустили глаза.

— Вон отсюда, — сказал Ветер ябедникам и подошёл к Скваре. — А ты…

Дикомыт разжал кулаки, шмыгнул носом:

— Учитель, воля твоя… мне в холодницу?

— Владычица, дай терпенья! — вздохнул Ветер. Оглянулся на дверь, где переминался едва ли не весь мальчишеский народец. Спросил вдруг: — Нож у тебя?

Сквара с готовностью завернул рукав, показывая берестяные ножны. Ребятня отозвалась ропотом. Про подарок знали не все.

— А в ход не пустил, — сказал Ветер.

Сквара покраснел, переступил с ноги на ногу, опустил голову:

— Так свои вроде… в едином дыму… в одном хлебе…

— Молодец, — кивнул источник. Махнул новым ложкам, чтобы входили, сел на верстак. — Прибирайтесь давайте, смотреть срам. А чтобы не скучно было, вот что послушайте. Жил-был человек, и заболела однажды у него мать… Стало ей на белом свете невмоготу, а сын всё ходит за ней, дурень, всё муки её беспросветные длит…

На удачу мальчишкам, мыльня, устроенная при одном из тёплых ключей, была совсем рядом. Ребята живо натаскали воды, стали мыть заляпанный пол.

— Узнала про то Владычица, — продолжал Ветер. — Смилосердствовалась, отправила за несчастной матерью Смерть. Только человек схитрил: гусли взял, давай играть-веселиться. Глупая Смерть послушала и вернулась, стала каяться Справедливой. Не в тот дом, мол, послали её. Нету под кровом горя, нету болезни…

Сквара, ползая с тряпкой, невольно вспомнил Кербогу. Котляр баял складно, но… всё-таки не как скоморох. Парень изловчился незаметно посмотреть на учителя. Ветер сидел сгорбившись, грустно разглядывал свои руки.

— Тогда Владычица пошла сама, — продолжал он. — И уж Её-то человеку обмануть, конечно, не удалось. Под Её взглядом гусли вспыхнули и сгорели. Всё же дерзкий человек стоял до последнего. Он схватил с дерева лист, сделал дудку, начал свистеть, являя веселье…

Сквара сразу подумал, что за атю с мамой, за бабушку или Светела он не только лист бы свернул — сам вывернулся изнанкой наружу. Ветер вздохнул.

Он молчал так долго, что Сквара отважился подать голос:

— Учитель, воля твоя… Ты ведь у меня кугиклы не отобрал?

Ветер поднял голову:

— Не перебивай, дикомыт, не то я стану думать, будто у вас на Коновом Вене детей вовсе не учат вежество соблюдать… Больную женщину Владычица, конечно, забрала, ибо той поистине довольно было страдать… В наказание за лукавство Она воспретила людям гусельную игру. Однако человек показался Ей смелым… хотя и неразумным. Поэтому если Она временами слышит звуки дудок или кугиклов, то милосердно прощает людям их слабодушие… Что опять уставился, дикомыт?

Сквара смущённо опустил голову:

— Учитель… почему слабодушие?

Ветер усмехнулся:

— Ты, дурак, мать любил?

Сквара чуть не ответил «А я и сейчас люблю», но лишь молча кивнул.

— Когда она тебя полотенцем охаживала, ты неужто смеялся и дерзословил?

Сквара молча нахмурился.

— А мы, провинившиеся столь тяжко, что Владычица нас покарала Бедой… Мы, стало быть, поём, пляшем да слушаем скоморохов, — продолжал Ветер. — Когда наконец покаемся, оставим Мать обижать?

— Учитель, — тихо и робко проговорил Ознобиша, едва ли не впервые обратившись к источнику. — Мы же… мы шутим и смеёмся временами… а ты нас не ругаешь…

О том, что Ветер сам, бывало, смеялся, сирота упомянуть не посмел.

— Не ругаю, — кивнул котляр. Зорко посмотрел на Ознобишу. — Я тоже порой недолжным радостям предаюсь, ибо я слаб. Я всего лишь воин. Правы перед Владычицей только святые жрецы, благочестные ревнители наши… А с вас, ребятни, что взять?.. Я от вас и не требую безгрешного поведения. Долог путь к правде, я видеть хочу, как вы первый шаг делаете. А вы, сколь я ни бейся, по сторонам всё шарахаетесь.

Ученики переглянулись, приподняли верстак вместе с сидевшим на нём Ветром, поставили на прежнее место.

Источник вдруг вскинул голову, посмотрел на ребят хитро и весело.

— Велика премудрость Владычицы, — сказал он. — Порно же состоялась наша беседа! Невдолге я жду приезда… нет, не скомороха, конечно. Просто гудилы. Отменно даровитого, впрочем. Он вас наставлять будет.

Мальчишки притихли, стали переглядываться. Иные недоумённо раскрыли рты. Сквара засветился было, но тут же свёл брови: в чём подвох?

— Учитель… воля твоя, — первым подал голос смелый Хотён. — Ведь он… Ты сам сказал… Воспретила…

Ветер улыбнулся:

— Я также сказал, что мы воины, а не святые жрецы. Наши орудья могут потребовать малого греха ради того, чтобы остановить грех больший… Вижу, Зяблик, ты уже догадался. Я прав?

— Ну… то есть я… учитель, воля твоя, — робко проговорил Ознобиша. — Я лишь подумал, что люди… не чтущие заповедей Владычицы… сами гудильщика всюду позовут. Куда иначе не войдёшь ни силком, ни любком…

Ветер наградил его оценивающим взглядом.

— А по рукам не признают? — усомнился Хотён.

Все посмотрели на свои руки. От воинского труждения, от постоянных ударов почти у каждого запястья стали заметно широкими, на локотницах разрослись мышцы.

— Притаить можно что угодно, — отмахнулся Ветер. — Заставить, чтобы не вглядывались.

Бухарка наморщил лоб:

— Как заставить, учитель?

Глаза источника лукаво блеснули.

— Кому догадка пришла?

Ознобиша на всякий случай придвинулся к Скваре. Потупился, бормотнул:

— А сделать, чтобы смотреть было противно…

Засмеялись почти все, кроме Ветра.

— То-то, — сказал он. — Вижу, начинаете мозговать! — И докончил: — Подобных игрецов мы называем попущениками, ибо Владычица милостиво попускает им ради нас. Я хочу, чтобы с новым наставником вы были почтительны и послушны. Таких у нас мало, а живётся им и кроме вашего озорства нелегко.

Назидание

Сквара безнадёжно сбился со счёта. Всякий раз, когда ему казалось, что стрела должна была оказаться последней, у старших находилась ещё одна. А потом и ещё…

На снежный городок посреди лесной расчистки падали ранние сумерки. Сквара, затянутый в плотный войлочный, обшитый кожей лузáн, метался от стойкá к стойкý, пытался приблизиться к стрельцам. Получалось плохо. Беримёд — из тех, кто в брошенный снежок попадает. Лузан против такого не оборона. Беримёд в броню мишенит из милости: захочет, влепит на выбор хоть в глаз, хоть в паховину, поди увернись. Белозуб тоже когда-то был отменным стрелком. Теперь он водил головой, привыкал целиться одним глазом. По мнению Сквары, это делало его ещё страшнее. Учитель предупредил: сегодня иные стрелы могут быть боевыми. А что хуже боевых стрел, летящих как попало?..

Они снова загнали его за обледенелую стенку. Спасаясь, Сквара кубарем нырнул под защиту промороженных глыб. Одну стрелу он услышал. Пропев совсем рядом, она до половины ушла в твердокаменный снег. Без железка на комлике так не воткнулась бы. Вторую, тупую томарку, Сквара почувствовал. Ох почувствовал!.. Ребро гадко хрустнуло: костяной напёрсток наконечника уклюнул сбоку, где не прикрывал тела лузан. Это Беримёд поймал на лету, издёвочно сбил кувырок. Сквара прокатился брошенной куклой, кое-как собрал руки-ноги, едва не заплакал от обиды и злости.

А ведь луки у них сегодня были послабей боевых…

— Хватит, — долетел голос Ветра.

Учитель кутался в шубу, сидя на саночках у начала поляны. Ну почему он всегда останавливал урок, как только Сквара снег готов был грызть от досады — и почти наверняка знал, как дальше не оплошать?..

— Вылезай, иглище, — весело окликнул Беримёд. — Никто больше не тронет!

Белозуб, как и надлежало опалённому, промолчал. Зато Ветер добавил:

— Стрелы соберёшь, пока совсем не стемнело.

Тогда Сквара поверил, что урок вправду кончен. Сцепил зубы, отнял от бока ладонь, высунулся из-за стенки.

Двое стрельцов тотчас вскинули луки. Наградой мгновенно исчезнувшему дикомыту был смех: оба уже сняли тетивы. Сквара подобрал томарку-обидчицу, вылез вновь, стал бережно вытягивать боевую, застрявшую в стенке. Работа предстояла долгая и суетная, пока впрямь не стемнело.

Старшие ученики подошли помочь.

— По мамкиным шлепкам парнюга соскучился, — обращаясь к товарищу, жалостливо предположил Беримёд. — Весь день гузно подставлял.

— Они, дикомыты, чуть что — в пень встают, — поддакнул опалённый. — Ни от стрелы уйти не могут… ни от ножа.

Сквара дёрнулся, перед глазами метнулись белые звёзды. Рука Жога, пригвождённая летучим ножом… За такое казалось мало убить, кулаки сжались сами… Язык поспел быстрей кулаков:

— Шёл за злато я на драку, приволок с цепи собаку!

Ляпнул и сам ужаснулся безлепию, вроде вышло, что храбреца Космохвоста приравнял к негодному псу. Однако детин проняло. Оба оставили искать стрелы, нехорошо выпрямились.

— Эй! — окликнул Ветер. — Вы двое! Раз так, бегите-ка домой, пусть сам своё нерадение собирает!

Беримёд с Белозубом тяжело выдохнули, повернулись, отошли. Сквара задумался, о каком нерадении речь, его вроде не ловить отряжали, но скоро забыл. Ветер трижды посылал его почти ощупью обшаривать пустой городок. Опёнок не мог с уверенностью ответить, сколько всего стрел в него выпустили.

— Другой раз крепче будешь считать, — посмеялся котляр.

— Учитель, воля твоя… зачем?

Ветер положил ногу на ногу:

— Андархский тул вмещает тридцать стрел. Начнёшь выманивать врага, тягаться с ним… Сочтёшь, сколько у него в колчане осталось.

— Может, — спросил Сквара, — я того вражину лучше в лоб камнем убью?

— А если в руку заразили уже?

— А я левой, — обрадовался дикомыт.

Ветер засмеялся:

— Дурак ты ещё… Впрягайся давай.

Сквара возложил на себя алык, чувствуя, как жалуются грудина и рёбра. К стрельцам он так и не подскочил, зато с утра наверняка будет не вздохнуть. И когда уже у него начнёт хоть что-нибудь получаться?..

Пока он вытаскивал санки с поляны, Ветер сказал:

— Ты сегодня должен был уразуметь кое-что.

Сквара упорно переставлял валенки с подвязанными шипами.

— Если… если как стрелы честь…

Говорить приходилось очень мерно и медленно, иначе перед глазами начинали плавать круги. Сквара уже достаточно знался с котляром, чтобы понимать: речь шла про другое. Стыд и срам, ему было всё равно. Лишь бы доплестись в крепость, снести одёжки в сушильню да самому без памяти упасть на топчан. Однако Ветер любил, чтобы ему отзывались, вот он и отзывался.

— Дурак ты, — повторил учитель. — Это на поверхности плавает. Вспомни лучше, как после озадорились.

Тут всё было понятно.

— Слово… что стрела, — прохрипел Сквара.

— Когда уже начнёшь толк разуметь? — вздохнул Ветер. — На Беримёдовы речи ты ухом не повёл. А когда Белозуб нож помянул…

Сквара промолчал. Сугробы справа и слева были высотой по плечо, сани тыкались в них передком, застревали навеки — не вытащишь. В груди жгло, дышать в полную силу не моглось.

— Белозуб тебя за болячку схватил, — беспощадно продолжал Ветер. — А ты — его. Что это значит?

Сквара с трудом выдавил:

— Ну… до ножовщины не дошло ведь…

— Владычица, дай терпенья, — пробормотал Ветер и замолчал.

Сквара безразлично наметил себе в потёмках очередное дерево. Дойти до него… а там поглядим. Учитель на санках молчал ещё десяток шагов, затем смилостивился:

— Это значит, балбешка, у каждого есть за что ухватить. Напирает на тебя великанище: шея — во, руки — грабли…

Сквара представил. Ёлки в снегу, смутно качавшиеся по сторонам, превратились в полчища недругов.

— Но на руках пальцы есть, — продолжал Ветер. — И уж один палец ты как-нибудь да согнёшь. Особенно если знаешь, что он его сломал накануне. Чтобы врага погубить, бóльшего обычно не надо… А ещё ты подпоил в харчевне оруженосца и выведал, где у господина дырка в доспехе. Постиг, дикомыт?

Тропа шла вниз, Сквара пяткой придерживал санки, норовившие наскочить ему на ноги.

— Ты — тайный воин Мораны, — негромко говорил Ветер. — Сшибки за достой больше не про тебя. Тебе думать лишь о чести Царицы. Ей же слава, когда мы умом бьёмся, не оружием. Было дело…

Скваре нравились байки учителя. С ними холостые назидания становились ощутимыми, наполнялись плотью и смыслом. Он хотел оглянуться, но зря сделал это. Рёбра под лузаном свело так, что Опёнок не кончил движения.

— Я тогда молодой был, — рассказывал Ветер. — Только Чёрную Пятерь обживал после Беды. Притаился коробейником, бегу себе по дороге… кому гребешок продам, кому наручень стеклянный девку порадовать, а больше вести нёс, конечно, люди тогда до свежей вести жадные были. Пустили меня в один двор на ночлег… — И неожиданно спросил: — У вас в Правобережье снохачи ведутся?

Сквара ответил стыдливо, неохотно:

— У нас таких, как прознáют, с большины гонят и на вече не слушают. Не их это дело, советы добрым людям давать.

Собрался было добавить: «А ещё на купилище со знáтым снохачом не всякий торгует», но дыхания не хватило.

Ветер кивнул:

— Тот свёкор ох лют был до невестки. Сам сед, а она… едва кукол оставила. Слышу — плачет в морозном амбаре, думаю, кто из шалости запер, чуть тёплая мне на руки выпала… а в дом не идёт. — Котляр помолчал, кашлянул, пояснил: — Неуступная, значит. А мужу — одиннадцать годков, на то батюшка и женил. Стал я смекать…

Тут уж Сквара забыл про боль, оглянулся, подсказал:

— Как сквернавца на русь вывести?

— В тех местах выводи не выводи, — махнул рукой Ветер. — Всё равно на молодёнку и свалят. Я к другому… Орудье мне твердит: не твоя печаль, тебе ради Владычицы дальше идти. Душа плачет: любодеям Правосудная ещё отпустит вину, а вот сильничать не велела. Ты, дикомыт, что стал делать бы?

— Я бы… — горячо взялся Сквара.

Однако замолчал, не продолжив. Ноги переломать большаку? Так с тем уйдёшь, а невестку снова обвиноватят. Да ещё работника не станет в избе. С собой взять бездольную то ли бабоньку, то ли девчушку? В прежний дом родительский отвести, где семьяне только порадовались — одна с хлеба долой?..

Ветер подождал, пока ученик с натугой одолеет изволок.

— Я там денёк лишнего задержался, — сказал он затем. — Домовладыка этот похаживал ко вдовушке-гулёнушке за лесок, пивка испить. И всякий раз подспудно боялся, что заблудится во хмелю, назад не воротится. Чего только не вызнаешь, если с людьми умеючи толковать.

Сквара представил дремучую чащу, а в ней коварный кипун, истончивший лёд на болоте. Лютый мороз и пьяного непотребника, храпящего у края поляны. А из темноты — огоньки хищных глаз!

Ветер усмехнулся в бороду:

— Потом я дальше побежал, а у большака самый худший страх взял да вдруг сбылся. Лешего не почтил, другое ли, почём теперь знать… Всю ночь в трёх соснах путался, по собственной лыжни́це выйти не мог… Тогда только спасся, когда вслух себя обрёк от невестки отлезть. Лишь после этого батюшка Вольный из лесу домой выпустил.

Сквара даже остановился, лицо так и горело.

— И… как она теперь? Молодёнушка?

Ветер пожал плечами:

— Теперь уж не молодёнушка, а баба матёрая. Я краем уха слышал потом, свекровка её в заднюю избу отселила, радёшенька, что на старого управа нашлась. Живёт с тех пор, вроде бы и дети пошли… Что умом объял, дикомыт?

Сквара знай сопел, вкладываясь в упряжь. Мысли трудно возвращались из тридевятого царства, где тайные воины Мораны творили на земле справедливость. Творили просто потому, что волчий зуб и лисий хвост имели для этого. А он, глупый, ничегошеньки покамест не приобрёл. Только это было и ясно.

Мольба

Гудила-попущеник прозывался Галухой. Он был невысокого роста, коротконогий и толстый. Из-под нахлобученной шапки густой волной выбивались волосы, кудрявые, тёмного старинного золота. Войдя во двор, он едва посмотрел на сбежавшихся мальчишек. Совсем спрятал нос в воротник, хотя внутри зеленца в тот день было тепло. Пошёл за Беримёдом в отведённую для него хоромину. Только мелькнули из-под широкого охабня штаны в красную да жёлтую полосу. Яркие, нарядные, почти скоморошьи. Ученикам в награду за любопытство досталось вынимать из саней большой запертый короб. Против ожидания — совсем не тяжёлый. Очень доброго дела, пёстрый, как штаны самого гудилы, и… такой же потасканный. Когда им задевали за дверные углы и ступени винтовой лестницы, внутри глухо брякало и звенело. Ребята рассудили, что там хранились орудия «малого греха, потребного, чтобы остановить грех больший».

Ещё было замечено: встречать попущеника никто из волостелей не вышёл. Ветер, Лихарь и державец Инберн просто занимались своими делами, как будто в крепости вовсе не появлялся заезжень. Подавно такой, о котором у Ветра с учениками вышел недавно столь удивительный разговор.

— Всё оттого, что он будет нас учить заповедным искусствам, — предположил Воробыш. — Никто мараться не хочет!

Хотён перебил:

— Твой державец, может, и не хочет, а господин стень вовсе ничего не боится.

Сквара про себя полагал, что Ветер боялся греховности ещё меньше, чем Лихарь. Однако в спор не полез. Ознобиша тоже смолчал.

— Смутность какая-то, — уже наедине сказал сирота побратиму. — Игрец вроде, потешник… Когда игрецы, веселью быть дóлжно… А этот — будто самому завтра на смертные сани садиться и нас на одринах загодя видит!

Сквара ответил:

— Дома на похоронах воют сперва, как без этого. А после всё равно веселятся, чтобы избыть смерть. Мужья жён обнимают…

— У нас тоже, — вздохнул меньшой Зяблик.

Он давно обрёкся честь честью исполнить по семьянам погребальный чин, но к исполнению слова пока не очень приблизился.

Сквара задумался. Передёрнул плечами:

— Сказал же учитель, доля у попущеника нелёгкая.

— Ага, — фыркнул Ознобиша. — И мы, похоже, в том виноваты.

Сквара засмеялся.

На другой день после заутренней выти младшим велели остаться в трапезной. Кликнули двоих добровольников — принести Галухину скрыню. Сквара сразу вскочил, ему не терпелось увидеть игровые орудия и спробовать каждое. Почти одновременно с ним поднялся Хотён. Петь гнездарь не очень любил, но уступать дикомыту даже в малости не желал.

Когда они доставили короб, Галуха без предисловных речей отомкнул крышку, начал доставать гудебные снасти, называя в очередь каждую.

— Вот варган, иначе зубанка… — в руке попущеника мелькнул гнутый пруток с тонким язычком посередине. — Он удобен своей малостью, помещается даже в поясной кошель, его трудно сломать. Вы, без сомнения, видели подобные в своём родном дикоземье, но вряд ли умеете исполнить хотя бы вот это…

Он оскалился, прижал железку к зубам и загудел, двигая щеками, дёргая стальной язычок. Раздалась знакомая голосница хвалы, под которую они все вместе хаживали на угодия. Галуха, впрочем, прервал напев, едва обозначив.

— Вы должны с лёгкостью играть простые песни, любимые в той части страны, где доведётся служить. Равно как и сопровождать всё, что вам напоют… Иди сюда! Ты!

Сквара дёрнулся было с места, но пухлый палец указывал на Ознобишу. Сирота затравленно стрельнул глазами по сторонам, вцепился в столешницу. Ну не было у него ни слуха, ни голоса, ни тяги песнями развлекаться.

— А можно я? — спросил Сквара.

Попущеник обратил на него сумрачный взгляд:

— Я не должен ничего объяснять каждому увальню, но, похоже, иначе от тебя не отделаться. Когда перед едой все пели хвалу, вы двое открывали рты вхолостую. Значит, вы бездари с ослиными глотками, оскорбляющие согласие певчих. Только один робкий, а другой наглый. Если ты, наглый, ещё раз вперёд позволения отлепишь язык от гортани, далее будешь слушать меня, стоя на коленях в углу. А ты, робкий, выходи сюда и играй.

Наставники бывали снисходительны к неудачам, но отказов попробовать не спускали. И у канатов, и в грамоте, и в любом ином деле. Ознобиша кое-как выбрался из-за стола, взял варган, сунул ко рту. Обречённо задребезжал. Ребята стали смеяться. Даже Скваре понадобилось усилие, чтобы не сморщиться. Ознобиша мучительно покраснел, но варгана не отнял.

Галуха скривился, замахал руками: довольно.

— Я нарочно выбрал среди вас самого неспособного, — сказал он. — Добрым потешником этому юнцу не стать никогда, но и он при нужде должен взять в руки любой гудебный сосуд. Порадовать мирян, дабы завоевать их доверие. — Кивнул Ознобише. — Ступай на место, да забирай с собой своё толстое ухо, пока наши тонкие вконец не увяли. А вы дальше внимайте, бестолочи. — Он вытащил из сундука обвислый пузырь с торчащими из него костяными трубками. — Вот шувыра, боевая дуделка некоторых диких племён. Её любят слушать на свадьбах…

Пробовать шувыру досталось Пороше. Пузырь, ладно певший под Галухиным локтем, вырывался, ржал и визжал, едва узнаваемо следуя голоснице. Однако на скамью Пороша вернулся победителем.

— Тебя вряд ли позовут играть для царевичей, но, при должном старании, с деревенского праздника в тычки не погонят, — разворачивая очередную снасть, сдержанно похвалил Галуха. — А вот двоенка, или двуствольная цевница, если по-вашему. Умелый скоморох способен извлекать из левой дудки один голос песни, из правой — другой. С вас будет довольно, если сумеете хотя бы заставить их звучать без раздора. Иди-ка сюда…

Голос попущеника шуршал, словно берёста с валежины, угодившей под снег ещё до Беды. Галуха, кажется, был наделён даром претворять в скуку даже самое искрящееся и влекущее. Сквара опустил подбородок на кулаки. Ночью он стоял в дозоре, теперь его мягкой тяжестью накрывала сонливость. Не спасало даже жгучее изначальное предвкушение. Сквара незаметно стал мять пальцами ушную раковину — сильно, до боли. Им объясняли, это был неплохой способ отрезвить пьяницу. Может, и сон как-нибудь сгонит?.. Галуха продолжал говорить, всё так же однозвучно, скупо. И волосы у него были сделаны из той же берёсты. Сухие, ненастоящие. Они по плечам-то двигались, как клеем намазанные — всей волной сразу… А вот руки не врали. Сквара это заметил, потому что Ветер уже научил его видеть и толковать тонкие движения тела. Галухины руки бережно поднимали каждую снасть, ласкали, пробуждали к звучанию, глаголали тоскливо и скорбно, как о несбыточной, неворотимо погибшей любви… Сквара не заметил, как закрылись глаза.

Ознобиша ткнул его локтем, но затрещина Беримёда обрушилась стремительно и нещадно. Ошалело вскочив, Сквара увидел рядом с попущеником подошедшего Ветра. Галуха смотрел раздражённо и зло, держа в одной руке маленький гудок, в другой — лучок от него.

— Этому сыну неразумия я уже подумывал дать имя, но он снова ищет пределы моего терпения, — сказал Ветер. — Видно, даже я не сумел научить его мало-мальскому уважению… В холодницу!

Сквара привычно взмолился:

— Учитель, воля твоя, а можно…

Но на сей раз источник, похоже, был в самом деле сердит. Скваре не удалось выпросить с собой самой завалящей снастишки, какой-нибудь пыжатки, чтобы повозиться с ней взаперти. Или даже скучнейшей из книг, вроде «Росписи болотным травам северных украин Андархайны», которая, на его взгляд, сама была уже наказанием…

Ветер лишь недобро нахмурился, повторил:

— В холодницу!

Сквара свесил голову, поплёлся, горестно оглядываясь, к выходу из трапезной. Его братейко внимательно смотрел на котляра, вспоминал домашнюю жизнь. Мама, бывало, наказывала безобразников, иной раз бралась даже за хворостину… но уж и добавлять не было позволено никому. Ни деду с бабкой, ни даже отцу. Вот, значит, как вёл себя учитель с попущеником. Как с наказанным. Коему Скварино неуважение явилось вроде придачи.

А Ветер докончил, не глядя на Ознобишу:

— Кто у дымохода вертеться начнёт — обоих на ошейники примкну и не посчитаюсь, что недоросли… Продолжай, наставник Галуха.

— Вот снасть, именуемая уд… — догнал Сквару возле двери голос заезженца.

Такое название взывало к самым смешным толкованиям, но в трапезной никто не посмел даже хихикнуть. Сквара оглянулся. Попущеник держал на ладонях облый короб, увенчанный длинной, круто изломанной шейкой.

— Снасть сия весьма нелюбезна Владычице, почти в той же мере, что гусли…

Опёнок замешкался возле порога, надеясь услышать, как же поют эти длинные блестящие струны-сутуги… но натолкнулся на пустой взгляд Ветра — и мигом закрыл дверь с той стороны. Самое обидное, вся сонливость с него успела слететь, только поди теперь кому докажи.

Заточение, пусть и строгое, в этот раз оказалось для Сквары недолгим. Из очажной пасти ничего так и не выпало, зато ходить двором вплоть окошка холодницы не было воспрещено. Сквара пел очень тихо, однако довольно скоро мальчишки стали смеяться, а спустя некоторое время Беримёд расслышал слова:

Веселил честной народ,

Был глумцом и ощеулом…

Я теперь уже не тот —

Стал попущеником снулым!

Когда старший ученик спустился в подвал, Сквара сидел под стеной. За неимением монетки гонял по костяшкам плоский маленький камешек.

— Пошли! — сказал Беримёд.

Дикомыт поднял голову:

— Куда ещё?

— А зубов не многовато во рту? — рассердился старший. — Можно и поубавить!

Он ходил под Лихарем и многое от него перенял.

— Валяй, — не отрываясь от игры, кивнул дикомыт. — Поубавь.

Камешек вертелся, плясал, вставал на ребро, подскакивал, пропадал.

Беримёд вскипел про себя, однако сразу решил, что прямо сейчас всё равно не рука учить наглеца. Он сказал:

— Учитель зовёт.

Ветер сидел в малой трапезной, которую отвели Галухе для отдельных занятий с учениками. Сквара низко поклонился, стал ждать выволочки. Учитель кивнул ему на попущеника. Тот, облачённый в засаленную андархскую вышиванку, стоял гневный и красный, словно Сквара опять что-то проспал. Опёнку сделалось совестно.

— Прости, господин…

Галуха спросил вдруг:

— Снулый-то почему?

«А потому, что сам на ходу спишь и нас усыпляешь». Сквара опустил глаза:

— Прости, господин…

Галуха зашипел сквозь зубы. На столе перед ним были разложены едва ли не все орудия, показанные на общем уроке.

— Выбери что-нибудь, зазорник.

Сквара оглядел стол, не увидел ничего похожего на любимые кугиклы и без колебания потянулся к андархским гуслям. Они были широкие, о пятнадцати струнах, непривычной работы… Сквара видел похожие у немого скомороха, дедушки Гудима. Им со Светелом очень хотелось тогда подержать гусли в руках, примериться к звучанию струн. Ан не пришлось.

— Я предупреждал тебя, каков будет его выбор, — сказал Ветер и со вздохом поднялся. — Ладно, пойду. Теперь вы столкуетесь.

Галуха явно придерживался иного мнения, но смолчал.

Сквара гладил пальцами тонко выдолбленную кленовую доску, тихонько пощипывал струны, пробовал по две, по три вместе. Торопился, пока снова не отняли.

— Играл на таких прежде? — мрачно осведомился попущеник.

— Не, господин.

— А взял почему?

— Так забавные. У нас… Господин, а тут под нижней палубкой щель дышит! Позволь, зачиню? У древоделов клей рыбий…

Галуха выдернул у него гусли:

— Косорукий мальчишка! Тебе козлиную шкуру на пялах только тянуть, по обычаю дикарей!

«Слышал бы ты, как разговаривал бубен деда Игорки. Люди с ним советоваться приходили…» Сквара отвернулся, зевнул.

Попущеник всплеснул руками:

— Да ты ещё наглей, чем я думал!

— Господин, — сказал Сквара. — Можно, я лучше обратно в холодницу пойду?

— Что?..

— Так ты всё равно учить не учишь и самому попробовать не даёшь.

«А про то, какой я негодник, мне и без тебя каждый день учитель рассказывает…»

Галуха пуще прежнего налился краской. Тугие кудри снова мотнулись ворохом безжизненных завитков.

— Ну и пошёл вон!

Сквара двинулся вон, сперва гордо и быстро, потом замедлил шаги. Мысль, что учителю, приказавшему им столковаться, выйдет обида, тяготила резвые ноги. Опёнок почти надумал вернуться, повиниться, когда попущеник свирепо окликнул:

— А ну поди сюда, никчёмный!

Сквара с большим облегчением подошёл. Галуха держал гусли, как держит свою добычу ребёнок, что-то отвоевавший в детской распре и смутно укоряемый совестью.

— Щель, которую ты по своему невежеству собрался заклеить, на самом деле есть изыск, устроенный ради гудебных чудес. Ты одно правильное слово сказал: дышит. Вот, если твоё ухо способно уловить разницу…

Он не глядя, привычным движением заставил лёгкий снаряд издать звонкое и богатое созвучие. Быстро взялся за нижнюю поличку, стал попеременно прижимать и отпускать её. Звук действительно задышал, делаясь то задумчивым, то радостным и открытым.

— На. И не жалуйся потом, что не дали побренькать.

Сквара сел, поставил гусли, как надлежало, на колени ребром… Вновь попробовал струны, привыкая к их голосам… Пальцы побежали сами собой, воззвав давнишней припесней:

Брат за брата, встань с колен,

И не надо каменных стен…

Галуха из красного внезапно стал белым, как подпорченный сыр.

— Это что?..

Ему словно кулаком влепили под дых. Сквара поспешно заглушил струны, успев испугаться, что сейчас его выгонят вон уже окончательно.

— Это?.. Ну…

— Эту песню играет боговдохновенный Кербога. Где ты её подхватил?

Врать Сквара так и не наловчился. Он едва не начал рассказывать, как менял напев на слова и каково пришлось торговаться с плутом-скоморохом. Удержал его взгляд попущеника, отчаянный, какой-то больной.

— Ну… — повторил Опёнок. — Меня учитель забрал, когда мы на праздник приехали… А там потешники играли. Вот.

— А ещё чего ты у Кербоги набрался?

«Бог Грозы промолвил Богу Огня… Судьбы пишутся на скорбном листе…» Сквара потупился, пробурчал:

— Так когда это было. Три года с лишком. Я всего и не упомню.

Галуха словно заново учился дышать. Видно было, что теперь уже его распирало любопытство. Ненасытное и почему-то запретное. Сквара стал ждать расспросов, но попущеник молча прошёлся несколько раз из угла в угол.

— И… как он теперь? Кербога?

— Седой, — недоумевая про себя, сказал Сквара. — Маковка лысая. Топоры мечет ловко. С дедушкой Гудимом ездит, с дочкой Арелой…

Попущеник прошёлся ещё. Лицо помалу становилось обычного цвета.

— Говорят, ты в покаянной петь любишь.

«В покаянной?..»

— Ну… Люблю, господин…

— А известно тебе, что в одних её углах сказанное возле двери звучит громко, тогда как в других пропадает? Идём, покажу.

Сквара тоскливо оглянулся на разложенные гудебные снасти:

— Я думал, ты на всём учить будешь…

Маленький и толстый Галуха вдруг приосанился, даже повёл рукой, точно лицедей, вышедший на подвысь представлять величественного древнего царя.

— Тебе это не нужно. Ты любое орудие согласишь, если не с первой попытки, так со второй. Я тебя начаткам звукословия стану учить.

Сквара не удержался, вздохнул. Ну почему учитель считал первым долгом воина преодоление скуки?..

— И не вздыхай мне! — строго воздел палец попущеник. — Многие игрецы обходятся чуяньем, однако их постижению отмерен предел. Ты ведь не собираешься весь век дудеть и бренчать, не ведая смысла? Я тебе объясню, как рождаются звуковые дрожанья и какие законы управляют их переносом… Хочешь знать, как устроить, чтобы шёпот был услышан за сотню шагов и только тем человеком, которому предназначен? Хочешь знать, как двоим переговариваться в большом зале, стоя у разных стен и не боясь быть подслушанными? За мной!

Полных две седмицы Сквара надоедал древоделам и чуть не перевёл у них в ремесленной весь клей, свивая из берёсты длинные трубы. Эти трубы они с попущеником таскали потом по всей крепости. Бывало и так, что Галуха поднимался в Торговую башню, а Сквара лез по Наклонной, забираясь даже выше тумана. Со стороны было похоже, что занимались они чем-то необыкновенно весёлым, но Ветер приглядывал за обоими с растущим неодобрением.

— Всё, — сказал он однажды. — Ты, ученик, поди забыл уже, как бегать на лыжах и прятаться от погони. Завтра я вас в лесной притон поведу. А тебе, Галуха, своей дорогой ехать пора.

Сквара так и сник, но ответ мог быть только один:

— Учитель, воля твоя…

Ветер заглянул в погасшие глаза парня, дал подзатыльник. Несильный, почти ласковый.

— Кое-чего ты ещё не в силах понять, поэтому доверься моему разумению. Я вижу, как влечёт тебя гудебное дело. Но если так дальше пойдёт, ты станешь в лучшем случае таким же горемыкой… попущеником снулым… а о худшем я и говорить не желаю.

Вечером Сквара долго искал Галуху, торопясь потолковать с ним напоследок, но заезжего наставника нигде не было видно. Сообразив, что толком проститься им уже не дадут, Сквара грустно потащился в опочивальный покой.

Там стоял такой хохот, что было слышно сквозь дверь. Сквара влез под одеяло, недовольно спросил:

— Чему радуемся?

— Лыкаш говорит, — начал рассказывать Ознобиша, — на поварне чёрная девка подслушала…

Пересуды слуг бывали вправду забавными. К тому же учеников всячески поощряли извлекать из них толк. Мало ли что сболтнут лихие уста, тайному воину Мораны всё впрок, всё может сгодиться. Однако сегодня Сквара мог лишь корить себя за то, как постыдно мало успел узнать от Галухи. Он перебил:

— Попущеник уезжает.

— Без тебя знаем! — отозвался Хотён. Изгнанный когда-то к самой двери, он заново отбил себе место посередине. — Тому и радуемся, а то от его сутужин пальцы болят!

Сквара огрызнулся:

— У тебя от ложки только не болят.

— Ну ещё кое от чего… — пискнул Ознобиша.

Хотён зло приподнялся:

— Ты о чём, недоносок?

— В носу любишь колупать, — самым невинным голосом проговорил Ознобиша. — А ты что подумал?

Вокруг снова захохотали.

Когда сарынь угомонилась, младший братейко уже на ухо передал Скваре Лыкашкину повесть. Оказывается, чёрная девка Надейка нечаянно застигла Галуху, спускавшегося в подвалы. При этом заезженец так озирался, что приспешница даже задумалась, не ищет ли тот кривого подступа к Инберновым драгоценным припасам. Поесть Галуха любил, это все видели. Однако попущеник свернул в сторону, где прежде помещались темницы.

Сквара нахмурился в темноте:

— Это туда, что ли, где мы двери меняли?

— Туда, туда. Ты дальше послушай!

А дальше было не очень понятно. Достигнув подземной невольки, Галуха поставил светильник и… стащил с головы не только шапку, но и поддельные кудри, обнажив плешь с чахлыми завитками по кругу. Вышло так смешно, что девка еле успела зажать себе рот. А толстяк ещё бухнулся на колени — и давай стукать лбом в каменный пол, повторяя: «Прости, Гедах! Прости, Кинвриг…»

— Кто?.. — спросил Сквара.

Ознобиша злорадно пояснил:

— Беримёд сказал, это ученики, которых Галуха допрежь нас уморил. Может, за то, что при всех с него чужие волосы норовили стянуть!

Он хотел развеселить друга, но Сквара смеяться так и не стал.

Вилы

Некогда здесь была живая деревня. Стоял большой общинный дом, где собирались красные девки для рукоделья и досветных бесед. Кругом возводили малые избы чьи-то женатые сыновья. Ладили хозяйственные ухожи, без которых дом — не дом, а на ровном месте волдырь: клети для добра и припасов, хлевы, амбары, погреба, пчельни…

Потом пристигла Беда. Деревне у речки, впадавшей в морской залив, не повезло. Море отступило, речка пересохла, залив стал мелководным озером, потом замёрз. Лопнувшая твердь растворилась бездонными пропастями вроде той, куда жители Чёрной Пятери сбрасывали поганое. А вот горячих ключей, чтобы жить кругом них зверю и человеку, земля произвести не расщедрилась. Россыпь небольших зеленцов зародилась верстах в двадцати, там, где раньше плескались солёные хляби. Туда-то люди перетащили сперва избы, потом и почти всё остальное. Вместо большой деревни сделались розные хутора, а так как строились поначалу на сваях, тёплые зеленцы стали звать не острожками, как в других местах, а затонами. Непогодьев затон, Неустроев затон…

На старом месте волей-неволей бросили погреба, потому что из земли их не вынешь. Да и хранить припасы в бочках, спущенных под лёд, оказалось удобней. И ещё покинули общинный дом, поскольку явился Ветер и попросил оставить его. Теперь источник время от времени приводил сюда младших учеников, которым начинал доверять. Прежние насельники не смели без нужды показываться на собственном городище. Оно принадлежало мораничам, и те, посмеиваясь над робкими хуторянами, дали своему владению новое имя: лесной притон.

Мелкая шушель живо натаскала дров, взялась отогревать промороженный дом. Ребята постарше осматривались вокруг, со знанием дела прикидывали, где расставить дозорных. Ветер потом, конечно, истолкует ошибки, заставив удивляться, как они столько всего не заметили и не учли, но когда-нибудь они действительно начнут всё решать сами, без подсказок учителя. Мальчишки словно заглядывали в будущее, когда следующий сбор новых ложек станет смотреть на них точно так же, как они сами нынче — на межеумков и старших. Великий почёт, который не живёт без хлопот!

Бухарка обнаружил пещерку в снегу, оказавшуюся входом под старый, но ещё прочный навес. Парень торопливо раскидал снег. В глубине виднелась низкая дверь, какие обычно устраивают в погребницах. Решив проверить, не найдётся ли внутри чего занятного, а если повезёт, то и съедомого, Бухарка кликнул Хотёна. Вдвоём у них как раз достало сил отвалить тяжёлую крышку.

— Скварка!.. — весело закричали они почти сразу. — Скварка, иди сюда!

Опёнок подошёл, но, понятно, не один. Сбежалась вся шайка, любопытная, вечно голодная.

Погреб был выстроен прежними хозяевами на совесть. Венцы брёвен уходили на порядочную глубину. Настоящий поруб, сухой и просторный. В былые времена здесь всё лето небось держался ледок. Теперь подземелье, кажется, улавливало далёкое тепло недр: иней внутри виднелся только под крышкой.

— Ну, погреб. Порожний, — принюхался Сквара. — И что?

— Ну ты башка осетровая!.. — хохоча, заорал Пороша. — Это ж холодница! Нарочно для тебя приготовлена!

Между прочим, лестницы в порубе не было. Только висела на стене погребницы верёвочная связь с деревянными грядками. Можно при нужде слезть на чистое песчаное дно, можно вылезти. Или, наоборот, спустить кого и оставить горевать в темноте.

Сквара заглянул вниз. Пожал плечами.

— За осетровой башкой, — сказал он, — я бы туда хоть сейчас. Даже без хлеба.

Мальчишки загалдели, обсуждая самое вкусное: кто за какое яство готов был бы в этой ямине высидеть ночь. Один вспомнил пирог с зайчатиной, другой — прощальный кисель, поставленный матерью из последней горсти овса, третий — лакомую кусню: крошёную лепёшку, залитую на сковороде утиными яйцами…

Из-за спины Сквары осторожно высунулся Ознобиша. Заглянул в непроглядную дыру и сразу отпрянул, ничего не сказав. В это подземелье он полез бы, только от верной смерти спасаясь. А так — ни за какие калачи. Может, там вправду когда-то хранили редьку, капусту и кадушки с квашеной репой, но теперь снизу отчётливо тянуло могилой. И как другие не чувствовали?..

Острожок у рыжего Недобоя был невеликий, но крепкий. Надёжный кипун грел его и поил, наполнял рыбные и птичьи пруды, холил оттепельные поляны, где паслись козы да оботуры. Семья у Недобоя тоже была правильная. Родители, жёнка, два сына, оба волосом точь-в-точь отец. Не всякий после Беды мог похвастать двумя выжившими сыновьями. Старшего, Лиску, Недобой в прошлую осень женил. Сперва хотел взять за него приспешную девку из крепости, Надейку. Позже передумал, но невесту всё равно сговорил правильную: тихую, работящую. Скоро появятся внуки, тоже наверняка рыжие. Всё как у людей!

Младшему сыну Недобоя было четырнадцать лет. Детское назвище он давно перерос, а взрослое заслужит хорошо если через годик-другой. Покамест парня звали Лутошкой: кости есть, значит, мясо как-нибудь нарастёт.

Вблизи Недобоева острожка тянулась дорога, по которой ездили туда и обратно мораничи, населившие Чёрную Пятерь. Этой дорогой на Лутошкиной памяти дважды проходили поезда котляров, собиравших долю крови Левобережья. То есть первый поезд ему запомнился смутно. Сам тогда ещё толком от титьки не оторвался. Тот день породил лишь неясную тревогу да ощущение мурашек по коже. Не то страх, не то зависть. Возле своего гнезда мораничи новых ложек не брали, к облегчению и одновременно большой досаде Лутошки.

Второй поезд он выбежал встречать загодя и видел всё. Напуганных подростков и гордых котляров, уже не помнивших, как несколько лет назад сами здесь же топтались. Видел страшную казнь отступника и после этого три ночи не спал. Стоило закрыть глаза — мерещился самострел в руках трясущегося мальчонки. Потом жуть как-то заволоклась, отсягнула, зато с новой силой приступила досада. У самого Лутошки жизнь впереди намечалась что ни есть правильная. Скоро Лиска наживёт деток, вздумает отделиться, как положено старшему. Сам выстроит избу, сам будет в ней жить. А Лутошке, меньшому, не доведётся даже место облюбовывать для нового дома. Ему — сидеть на корню, ему — гоить родительский двор. В котором батюшка с матушкой ещё много лет ни единого гвоздя без великого спросу вбить не дадут…

Так жили деды. Так, по старинам, надлежало блюсти себя и внукам с правнуками.

Лутошка орудовал вилами, сбрасывая в зелёный пруд загаженный мох из собачника.

Почему верная жизнь в отчем доме была вроде каши из водорослей, которую скупая хозяйка даже солью не сдобрит? А неверная, как у мораничей, забывших семью и хозяйство, глядела праздничным столом, накрытым для пира?.. У кого совета спросить? У отца?

Так отец известно что скажет. Ещё по уху съездит. Чтобы вовсе думать забыл, которая тропка в Чёрную Пятерь лесом ведёт.

Сорное крушьё быстро намокало, расползалось в воде. Пруд был зелёным только по названию. Водоросли в нём жили всякие разные. Красная першилка, чтобы сушить её и размалывать вместо перца. Водяной горох — длинные бурые стручки, жареными напоминавшие мясо. И вилóчки рыже-лиловых листьев, сходных с дубовыми: озёрная капуста, волокнистая и невкусная, но сытная, особенно если сквасить. Лутошка воткнул вилы в землю, задрал голову, долго смотрел, как смешивается с туманом хвост тёплого пара, поднимающегося с пруда. В серых завитках возникали и расплывались чужие холмы, незнакомые лица, стены и башни… Всё то грозное, манящее, чему в Лутошкиной жизни ну никак не было места.

Он вздохнул, повернулся, потащил порожние саночки обратно в собачник.

Сквозь дощатую стену слышна была обычная пёсья возня. Тоненько кряхтели щенята, их мамка лакала из корыта, ссорилась с другой сукой, глухо порыкивал на обеих вожак… В привычный строй звуков вплетались женские всхлипы. Лутошка придержал шаг. Маганка, невестка. Ещё не стужилось ей, не сдружилось. Вот и убегает поплакать то к рыбному озерку, то в собачник… Лутошка напустил на себя важный вид и вошёл.

Будь он постарше, его предостерегли бы Маганкины охи и ахи, совсем не имевшие отношения к горючим слезам. Но не предостерегли.

Он увидел свою невестку жарко разметавшейся на куче свежего мха. Взгляд ошалевшего парня так и прикипел к молочно-белым ногам в знакомых подвёртках. На левой ещё держался верёвочный лапоть-шептунок, правый слетел, потерявшись во мху. Ноги вскидывались, сплетались на спине здоровенного белобрысого мужика… который был вовсе не Лиской.

Задранный подол… кика, сбитая с головы… Лутошка сперва шарахнулся прочь. Потом занёс вилы и с маху всадил все четыре рожна в белый, поджарый, прилежно трудившийся Лихарев зад.

Моранич рванулся молча и так, что у паренька древко выскочило из ладони. Лутошка отлетел, распластался возле дальней стены. Удар железного кулака едва не сломал челюсть. Маганка, пискнув, в одном лапте бросилась за порог. Лутошка приподнялся и увидел, что до взрослого имени не доживёт. Лихарь стоял против света, в свалившихся штанах, но всё равно огромный и страшный. По ногам обильными ручейками брызгала кровь. Вот замахнулся…

Вилы свистнули в полёте, пробили доски в вершке от рыжей растрёпанной головы. Не потому, что стень пожалел мальца или рука дрогнула. Он просто швырнул вилы подальше, недосуг было следить, куда улетят. Из боевой жилы с каждым толчком сердца рвалась кровь, он искал, как бы её запереть, а вилы, оставшиеся в руке, мешали ему.

Стень был опытным лекарем. Плох тот воин Владычицы, кто умеет лишь наносить раны, а повивать не горазд. Лихарь не оплошал и на себе.

Он знал, где кроются в теле боевые и чернокровные жилы, знал, где они ветвятся, дробясь на более мелкие. Пришлось мучительно и сильно давить пальцами прямо в паху, оскорбляя только что наливавшееся ликующей жизнью гоило. От боли темнело в глазах, но Лихарь давно привык терпеть боль.

Псы понимали беду, случившуюся у людей. Они рвали привязи, бросались, бешено лаяли.

Лутошка на четвереньках полз к выходу. Прокушенный язык распухал, в голове гудела зимняя буря. Он только понимал, что теперь не будет совсем ничего. Даже простой правильной жизни, казавшейся ему кашей без соли. Дорого он дал бы сейчас, чтобы всё стало как прежде. Стень сдвинулся с места, хромая, рыча, загребая мох. Лутошка снова понял, что жить осталось мгновение, но Лихарь прошёл мимо, едва ли заметив.

Он на своих ногах покинул собачник, влез сапогами в стремена лыж, побежал в крепость.

Знакомая тропка качалась и дыбилась перед глазами. Нужно было немалое мужество, чтобы так-то бежать… Срамно растаращив колени, спустив штаны, тяжёлые от багровых сосулек, а правая рука не может отделиться от паха, ловит ускользающий червячок боевой жилы…

На полдороге Лихарь трудно задышал, остановился, ему взгадило, он согнулся в приступе рвоты, уже сознавая, какую сотворил глупость. Раны были гораздо опаснее, чем помстилось в горячке. Следовало послать мальчишку за взрослыми да сразу свивать жгут из собачьего поводка. И никуда не идти самому, а гнать того же мальчишку в крепость за помощью…

Поняв это, Лихарь упал. Над ним, сбросив снег, освобождённо взмахнула лапами ёлка.

Вставать не было уже ни сил, ни желания. Какое-то время Лихарь просто лежал, примечая, как на краю зрения густеют и сливаются тени, а под серединой тела понемногу рушится снег. Тепло стало неотличимо от холода. Потом он всё же представил, как его здесь найдут. Заблёванного и без штанов. Смириться было до того невозможно, что Лихарь зашевелился. Снова придавил в паху заметно ослабевшего червяка. Стал подниматься…

Раскат

В синих редеющих сумерках мальчишки стояли у снежной, обросшей ледяными корками стены бывшего общинного дома. Держали в руках длинные беговые лыжи. За ночь погода успела перемениться. Пока шли в притон, меховые личины ощущались лысыми и неспособными обогреть. Сегодня они душили. Оттепельный воздух казался почти тёплым, но по приказу источника все лица были покрыты. Пора привыкать, объяснил Ветер. Мало ли чего может потребовать орудье во имя Владычицы. Сумей-ка вернуться в плящий мороз босиком, а летом — шубы не потеряв! Каждый нёс лук, тул со стрелами, нож и копьё, а в заплечной укладке — толстое одеяло, верёвки, лопату, пилу, топор, еду на два дня… По отдельности чепуха, но вкупе тяжесть приличная.

— Седмицу назад Лихарь здесь межеумков гонял, — сказал Ветер. — Лыжни́ца зрячая, не заблудитесь. На горке за оврагом я буду вас ждать.

Ребята начали разговаривать, нетерпеливо переминаться, он вскинул руку:

— Троим самым проворным будет награда!

Тут же вновь воцарилась тишина, источник прошёлся туда-сюда, не торопясь утолять любопытство мальчишек, потом с усмешкой проговорил:

— Скоро нас посетит моя сестра по служению. Её сопроводят ученицы… Так вот, троим из вас, кого я увижу самыми первыми, будет позволено прислуживать гостьям. Пошли!

Мальчишки ринулись так, словно их не по чужим зимникам за три овиди наперегонки послали, а в ближний амбар принести копчёного гуся. Потом, конечно, всё устроится как всегда. Сарынь собьётся в отряд, мелюзгу поставят в середину и будут меняться, по очереди торя путь. Но покамест молодые тела в восторге требовали быстрого бега, ребята галдели и неслись к околице кто во что горазд.

Правда, восторг длился недолго. Мороз успел уйти не только из воздуха. Лыжница в самом деле была отлично видна, но тучи, приплывшие из дальних далей, уже превратили крепкий снеговой панцирь во влажную и рыхлую мякоть. Весёлая гонка не задалась почти сразу. Какое веселье, если двинешь ногу — и вместо длинного летучего шага лыжа проваливается на две пяди вниз… да ещё прячется под россыпями льдистого бисера. Поди-ткось подними для нового переступа!

Сквара живо соскучился по лапкам, оставленным в притоне. Потом стал думать, чего на самом деле ждал от них Ветер. Чтобы явили послушание — и каково пришлось, таково бежали? А может, следовало явить сообразительность, вернуться за снегоступами, пока ещё недалеко отошли? Или другой раз, когда велят взять длинные лыжи, надо будет лапки приторочить на кузов?..

Пока ясно было одно: когда они разыщут мостик через овраг и еле живые вползут на нужную горку, учитель посмеётся. Вам, скажет он, не на девок глаза лупить, а у Инберна лишку каши выслуживать…

Хотён отступил в сторону, Скваре пришёл черёд идти первым. Он оглянулся. Мальчишки по большинству избавились от удушливых харь. Сквара всё-таки решил потерпеть ещё, хотя начавшие пробиваться усы противно цеплялись за мокрый от дыхания мех. Сзади топтался Ознобиша. Он личину тоже не снимал, крепился.

— Тропи давай, — буркнул Хотён, сваливаясь назад. Добавил: — Наглядыш!

— От наглядыша слышали, — сказал Сквара.

Хотёна с некоторых пор начал привечать Лихарь. Скваре это было всё равно, потому что стеня он не любил, но Хотён очень гордился.

Сквара взялся ломать и раскидывать липкий снег, а чтобы поменьше скучать, начал думать о девках. Перед глазами возник девичий танок в весеннем лесу. Рукодельницы и красавицы немного старше их с братом плыли вереницей, все важные и неприступные, в распахнутых шубах, чтобы видны были браные прошвы добрых понёв, узорчатые шушпаны и бисерные махры поясов, ждущих свадебного узла… Ещё была соседская девочка Ишутка, которую они со Светелом взялись было дразнить, но не вынесли её слёз, сами принялись утешать, повели к себе в избу, упросили бабушку показать кукол…

— Девки, они подарочки любят, — со знанием дела рассуждал сзади Пороша. — Бусы на шею, серьгу в ушко. И не костяную какую, а серебряную, да с камушком чтоб!

Иные ребята уже полюбили опытные взрослые разговоры. Сквара к ним жадно прислушивался, но сам не встревал.

— Где бы тот камушек взять, — отдуваясь, посетовал Воробыш.

— Ты и без камушка хорош будешь, — неожиданно великодушно отозвался Пороша. — Девки небось за карман пряников сладко целоваться готовы.

— А всего вернее — песни им петь! — подал голос самый младший, не помнивший солнца.

Он еле поспевал на лыжне. Зато звали его, будто в насмешку, Шагалой.

Ребята повзрослее захохотали:

— Станешь петь, как Галуха, у всех рты перекосит!

— Тебе почём знать?

Сквара навострил уши. Маленький Шагала вытер нос, важно ответил:

— У нас витязи останавливались, с ними весёлый гусляр был, Крыло. Вот бы кто гудьбе нас учил! Мамки руки вымахали, девок поровши. Все по нём сохли!

— Потише бы про гусли… — предупредил кто-то, но осторожного перебили:

— А ты сам слышал, как играл-пел?

— Мне на что, я ж не девка, — опасаясь насмешек, буркнул Шагала. Затем передумал, сказал: — Ну, слышал… Ноги сразу плясать пошли, во как!

Сквара стал думать, получится ли спеть песню гостьям, которых ждал Ветер. В том, что выбежит к учителю первым, он не особенно сомневался.

— Без гудьбы обойдёмся, — веско заявил Хотён. — Которые деревни Владычице виноваты, мы хоть бабу, хоть девку самую румяную выбирай. Мы — мораничи! Нам — воля!

— Эй, дикомыт! — окликнул весёлый Бухарка. — А ты с девками уже миловался когда?

Мимо плыли древесные стволы, окованные серебром. Врать, будто тискал белые плечи, ловил устами уста, было совестно. Правду открывать — почему-то стыдно. Словно должна была эта правда сделать его чем-то хуже Бухарки. Сквара молча повернулся, в прорезь меховой рожи надменно оглядел гнездаря, благо рост позволял.

— А нас, — похвастал Пороша, — господин стень обещал с собой взять, когда в деревню пойдёт. Слышишь? Тебя небось Ветер с собой ни разу не звал!

Сквара в смущении уставился на носки своих лыж. Он, оказывается, понятия не имел, куда ходил Ветер, к кому и зачем. А лихаревичи про своего наставника всё знали.

Ознобиша, бежавший следом, оглянулся:

— Чего для обещал-то? Возле двери стеречь?..

Мальчишки стали смеяться.

Сквара тоже развеселился, прибавил ходу. Слова прыгали и крутились на языке, сплетались в узоры красного склада.

Плетёмся шаг за шаг поутру рано:

Сквозь буреломы гонит нас Морана…

Он чуть не выпустил это вслух, во всё горло. Просто оттого, что радостно было дышать оттепельной сыростью, бежать по лыжнице. Оттого, что, по слухам, где-то ещё плескалось Киян-море, не желавшее уступать вселенской зиме. Напев родился сам собой, явившись удалым и задорным: если не под драку, то под пляску уж точно. Хоть сейчас хватайся за любую Галухину снасть.

Торчат, как копья, сучья из тумана.

Летишь с горушки вниз — а там Морана…

— Сквара, — пропыхтел за спиной Ознобиша.

— Ну?

— Ты что, приплясываешь?..

Всё же пение в лесу, даже мысленное, неуслышанным не осталось. Лыжня понемногу забирала влево, и там, впереди, вдруг подал голос ворон-тоскунья.

Слегка насторожившиеся ребята обогнули густой частый ельник, заваленный снегом так, что дерева от дерева понять было нельзя. Хотён и другие, снявшие меховые хари, снова их натянули. Сквара приготовил самострел. Волки в здешнем лесу были не очень знакомые, поди пойми, чего от них ждать. Тоскунья, правда, вещал скорее о людях, но этот ворон сам был чужим…

В десятке шагов от лыжни стояло трое мужчин. Неустрой с сыновьями облюбовали валежное дерево, собирались пилить с него сучья. Вот, стало быть, о ком подавала весть глазастая птица.

При виде молодых мораничей мужики повалились на колени, неуклюжие на не предназначенных для этого лапках. Разом сдёрнули ушанки, ткнулись в снег головами.

Неистребимая домашняя привычка толкала Сквару поклониться в ответ. Младший сын старика ему самому годился в отцы. Однако здороваться, видя перед собой затылки и согнутые спины, было как-то неправильно. Сквара напустил на себя гордый вид, поскольку первый долг был всё же учителю, отправившему их состязаться. Пробежал мимо, особенно машисто вымётывая вперёд лыжи.

Лыжи были далеко не отцовой работы, хотя несли вперёд тоже неплохо.

— Пусти тропить, — сказал Ознобиша.

Сквара свалился назад. Встреча с деревенскими заставила его вспомнить рассуждения Ветра и устыдиться задиристой песни, которая у него начала было складываться. Он даже честно попробовал сочинить что-нибудь гордое, выспреннее о Правосудной Владычице, о том, какой страх наводят Её верные сыновья, идущие широким плечом… Ничего не рождалось. Наводить-то наводят, сказал он себе, только на кого?.. А если бы вот так испуганно гнуться пришлось не старику Неустрою с сыновьями, а Жогу Пеньку?.. Деду Игорке с Ишуткой?.. Дяде Шабарше, бабушке Коренихе?..

«Обойдёт тебя Ветер, а ты и не поймёшь…»

Что-то мало получалось чести и гордости. Наверно, из-за этого высокие слова никак не приходили на ум, зато упорно лезло всякое неподобие:

Набрякли тучи влагой океана.

Задрав подол, бежит от них Морана…

Ознобиша быстро стомился, отступил с лыжницы. Ребята совестно менялись, но подолгу в головах никто не задерживался. Довольно скоро Сквара вновь оказался первым и сразу подумал, насколько осторожно следовало обращаться с песенным словом. Вот выплелась у него строка про туман с торчащими из него сучьями… И пожалуйста — лыжные следы впереди ныряли в стелющуюся пелену. Ничего такого, в чём вправду могла бы затаиться опасность, но путь сразу стал немного таинственным, тревожным. Привычные стволы, облачённые бугристой корой, потянулись вереницами невидимок в пепельно-серых плащах. «Тайный воин Владычицы должен уметь растворяться в сумерках, словно завиток дыма, — говорил Ветер. — А потом возникать на ровном месте, где мгновением раньше никого не было. Попробуй-ка ещё раз. Да не забывай следить, каково дышишь…»

Войдя в туман, Сквара быстро понял, что лыжный след завёл их на старую дорогу.

Древние цари Андархайны любили оставлять о себе память проложенными дорогами. Когда-то здесь катились телеги торговцев из Царского Волока в Шегардай. И тяжко шагали походом снаряжённые рати, те самые, что тщились преклонить Коновой Вен. Во время Беды здешнюю землю коробило, вспучивало, рвало. Из-за этого лес на склонах шеломяней смотрел вершинами не вверх, а куда-то внаклон. Тяжкие снегопады сперва согнули деревья, потом стали ломать, наконец оставили сплошную лежину. Старый шегардайский тракт, против всякого ожидания, не завалило без вести, но покорёжило знатно. Да и ездить из города в Царский Волок, ставший Чёрной Пятерью, стало особо некому.

На дороге оказалось приметно морозней, чем у залива. Лыжи сразу заскользили легче. Это было хорошо, потому что ребята начали уставать. Не то чтобы совсем изнемогли, просто Хотён постепенно замолчал о девках, а Лыкаш прекратил вгонять их в слюну россказнями о лакомствах, которыми Инберн станет потчевать чужую источницу.

Сквара снова бежал первым, и с языка просилось на волю сущее непотребство.

А если вдруг из тучи гром бы грянул,

Мы насовсем забыли бы Морану…

Вот примерно за такое распоясывали жрецов, отрешая их от служения. А слишком весёлым скоморохам, говорят, резали языки. Ознобише ещё можно будет украдкой спеть, чтобы посмеялся, но остальным…

Сквара чуть не зазевался. Дорога, постепенно кренившаяся вместе с остатками леса, вдруг резко вильнула влево и вниз. Что впереди — мешал увидеть туман.

Лыжница вроде уверенно ныряла в размытое молоко. Сквара остановился, предупреждённый чутьём опытного лесомыки. Новые ложки сгрудились у него за спиной.

— Что там? — спросил Пороша. Вытянул шею, попытался заглянуть вперёд, не вылезая на целик. — Струсил, дикомыт?

Оттябель не подождал ответа, ему главное было обозвать Сквару трусом. Потом он решил спихнуть Опёнка с лыжни. Оступился, сам сел в снег.

— Не нравится мне этот спуск, — сказал Сквара.

— След есть, значит, межеумки прошли, — сказал Ознобиша. — И нам не обходить стать.

Сквара пожал плечами:

— Они тут каждый пень знают, а мы первый раз. Вот что… Я спущусь, покричу, а там по одному, добро?

Отправляя их в лес, Ветер не указал старшего. Кто тропит, тот, стало быть, ватажок. Ребята отозвались вразнобой, радуясь передышке. Сквара оттолкнулся кайком, заскользил под уклон. Сперва медленно, потом всё быстрее.

Спуск оказался таков, что из-за него одного добрым людям не стоило выезжать на эту дорогу. Когда-то здесь был просто крутой поворот. Дорога огибала скалу, торчавшую возле края болота. Корчи земли превратили ровное место в косогорину. Да вместо того, чтобы милосердно приподнять внешний край поворота, ещё его и понурили. Всякий, кто не знаючи выкатывал сюда чуть быстрее потребного, мог оказаться в ловушке. Ко всему прочему здесь держался бодрый морозец, лыжный след почти не продавливался под ногами. Сквара почувствовал себя беспомощным обмылком на банном полу. Он что было сил чертил посохом, но его всё равно вынесло на самую кромку, перед глазами зинул обрыв, он увидел, куда придётся лететь, если он не удержится. Внизу была смерть. Из тумана щерились обломанные клыки пней, усеявших кручу. Впору было шлёпнуться врастяжку, чтобы хоть так прервать гибельное скольжение, но спесь лыжника возобладала. «Где ваши раки зимуют, мы весь год живём!» Надсаженные мышцы взывали и голосили, правой лыжей Сквара обрушил крайний пласт снега, но всё-таки удержался. Вывернул на безопасное место, остановился.

— Что там, дикомыт? — донеслось сверху.

— Погоди!.. — во весь голос заорал Сквара.

Сбросил юксы, воткнул лыжи в снег, оскальзываясь, побежал назад, к самому опасному месту. Как оказалось — весьма вовремя. В слоистой пелене наметилось движение. Сквара навскидку ждал Подстёгиного сироту, но из тумана с гиканьем вылетел Пороша. Ему тоже гордыни было не занимать. Увидев, куда мчат его лыжи, он замолчал и сел на каёк верхом, как Сквара прежде него. Наверняка успел трижды проклясть себя за то, что лихости ради споро отталкивался наверху. Теперь он съезжал боком и ничего не мог сделать. Вильнув посохом, гнездарь упал врастяжку… даже это не помогло. Скольжение продолжалось.

Сквара прыжком одолел последние два шага, сцапал мелькнувший у края посох Пороши. Тот наконец остановился. Его лыжи наполовину зависли над корявыми зубами в пасти обрыва. Парень медленно закрыл беззвучно распахнутый рот, глаза снова стали живыми.

— Только попробуй посмеяться, — предупредил он Сквару.

Язык слегка заплетался.

Скваре препираться было некогда. На раскат, присев уточкой и тихо подвывая от ужаса, съезжал с горы Ознобиша. Ловили его уже вдвоём.

Грозили нам нешуточные раны

В крутых перинах бабушки Мораны…

Хотён, предупреждённый воплями снизу, медленно спустился сам. Лыкасика и остальных перехватили уже с лёгкостью, сообща.

Но за своих мы встали всей таранью

И никого не отдали Моране…

Сквара поставил на ноги почти не испугавшегося Шагалу. Поискал взглядом воткнутые в снег лыжи.

Лыж не было, только разваленные дыры в сугробе. Кто-то нечаянно сшиб их, выбираясь с раската. И убежал, не сознавшись.

— Или нарочно сбросил, — сказал Ознобиша.

Сквара только теперь сдвинул на затылок личину. Он про неё успел совсем позабыть.

— Да кому занадобилось?

Ознобиша пожал плечами:

— Кто-то очень хочет девок увидеть…

Сквара досадливо заворчал, полез выручать пропажу. Он предпочёл бы увидеть не девок, а попущеника Галуху, да где там. Уже уехал небось, а куда? Учителя бы спросить, так не скажет…

У того, кто скинул лыжи в обрыв, умысла могло и не быть. Взял и наподдал просто так, из дурной мальчишеской лихости. Легче от этого не становилось. Без лыж отсюда выбираться в притон — сплошной срам и мученье. Ознобиша стоял у кромки, опирался на каёк. Другие погнали дальше.

— Не жди, — сказал Сквара. — Я потом один быстрей подоспею.

Ознобиша ответил:

— Ну вот сам тогда и отбежишь от меня. А я от тебя нипочём.

Сквара понял, что в победителях сегодня ему не ходить. Мысленно утешил себя: да и ладно. Поважней дел на свете полно. И девки, чтобы смотреть на них, не последние.

Лыжи скатились довольно далеко вниз, застряли под большим выворотнем. Пришлось ползти за ними на животе по крепкому и скользкому насту. Уже продевая в отверстия на носках верёвочный поводок, Сквара заметил на отломке станового корня примёрзший лоскут серой сермяги. Он присмотрелся. Деревянный зуб выдрал клок из короткополого обиванца. Точно такого, в каком ходил по лесу и он сам, и другие ученики. Кто-то расшибся здесь. Может, даже совсем насмерть. Нетерпеливый был, как Пороша. Или несильный, как Ознобиша. Сквара вылез обратно, цепляясь за отщепы и сучья, похожие на калечные беспалые руки. Встав на дороге, уже без особой спешки нацепил юксы — и они с Ознобишей побежали догонять остальных.

А тучи знай плывут в иные страны,

Где небогато верных у Мораны…

— Сквара…

— Ну?

— Ты что, снова приплясываешь?..

Покажется ли вешняя пора нам,

Когда совсем развеется Морана…

Песня распирала грудь, рвалась, как птица из клетки. Ералашная, в общем-то, песня. Глупая. И опасная, если попадёт не в те уши. «Тебе, парень, на роду написано глумцом быть, — говорил весёлый скоморох, дядя Кербога. — А поехали с нами?» «Нет людей вредней скоморохов, — говорил Ветер. — Тебя мать когда полотенцем охаживала, ты в ответ смеялся и зубоскалил?»

Знать бы, кого слушать.

Пригвождённая к тыну рука Жога Пенька.

Подложные волосы Галухи, молившего о прощении.

Спеть бы Кербоге с Гудимом… послушать, что скажут. «Бог Грозы промолвил Богу Огня…»

Смелее, брат! На честном поле брани

Дадим отпор завистливой Моране!

Отсюда было уже не так далеко до горушки за мостиком, где обещал ждать их учитель. За краем леса начался открытый бедовник. Дорога взбежала на отлогое шеломя, стал виден овраг.

На самом деле это была трещина из тех, которые называли бездонными, поскольку снег и лёд всё никак не могли их заполнить. Люди паслись узких разломов, прикрытых намёрзшими корками, ненадёжными под ногой. Этот овраг был, наоборот, из самых широких и длинных. Он тянулся на вёрсты, здесь было одно из очень немногих мест, где удалось бросить переход. И то — не правский мост, а так, больше название: два толстых бревна с порядочной щелью посередине. У входа на переправу боязливо мялись младшие. Ребята постарше уже одолели овраг, они что-то рассматривали на горушке. Сквара нахмурился. Ветра не было видно.

— Эй! — крикнул он. — Хотён! Что там?

Хотён помахал в ответ, но как-то невнятно. То ли: «Иди сюда», то ли: «Без дикомытов обойдёмся». А потом первый толкнул посохом, пропал из виду. За ним потянулся Пороша, следом остальные. За горушкой начиналась короткая тропка: по ней из притона должен был прибежать Ветер.

Сквара и Ознобиша переглянулись.

— Ну что, — сказал сирота. — Пошли, что ли, пискунов переводить…

Порвутся тучи, снова солнце вспрянет,

Никто не будет кланяться Моране!

Следы по ту сторону оказались наполовину затоптаны, но Сквара всё-таки разобрался. Ветер слово сдержал, вышел на горку. И даже повременил, ожидая нерасторопных учеников. Потом из притона явился кто-то ещё. Если Сквара не совсем разучился узнавать следы, это был Беримёд. Он не ночевал с ними в притоне, значит, из крепости прибежал. Ветер, сразу сорвавшись, во всю прыть понёсся обратно. Видно, произошло нечто из ряда вон тревожное.

«Может, Галуха… Прочь ехать не захотел…»

Теперь лыжница впереди была не просто зрячая, а ещё и добротно укатанная двумя десятками бегунов. Ознобиша двигался первым, за ним мелюзга, Сквара замыкал вереницу.

Кто своему доверился талану,

Тот насмешил Владычицу Морану…

— Не дождаться вас, модяков! — встретил их Беримёд. — Думал уже, вы долгим путём обратно тащились!

Он был зол, выглядел усталым. Сквара не очень понял, за что напрягай, однако смолчал. Когда несчастье, тут не дерзить стать.

— Лихаря поранили, — шепнул Воробыш.

— Сильно? — спросил Ознобиша.

— Куда? — спросил Сквара.

— Не знаю. Помирает лежит…

— Зря гнались, — раздосадовался Хотён. — Какие гости теперь!

Сквара нахмурился. Самого Лихаря! Ранили! Да так, что помирает лежит!..

— На нас что, войной пошли? Или кто засаду устроил?

Лыкаш развёл руками. Больше ему выведать не удалось.

А Сквара спохватился, запоздало осмыслив упавшее с языка: «на нас»…

— Хорош болтать! — рявкнул Беримёд. — Снова жданки устроили? Кузова на спину — и за мной!

Пока добирались в Чёрную Пятерь, Сквара то и дело поглядывал на Ознобишу. После всех трудов выдюжит ли ещё и дополнок? Подстёгин сирота шёл не очень ходко, но ни разу даже не пожаловался.

— Живой, что ли? — спросил его Сквара посередине дороги.

Ознобиша ещё и фыркнул:

— Небось живей Лихаря.

Маленький Шагала тоже не ныл, не хныкал. Сомлел, молча свалился, когда кончились силы. Сквара так же молча взял его на загорбок. Лыкаш привязал к поясу лыжи, Хотён принял вьючок, а Ознобиша понёс копья и посохи. Ночь стояла не особенно тёмная, но переднего из виду лучше было не упускать. Потом над лесным частоколом начали подниматься пять башен.

Уже в воротах под ноги попались смазанные тёмные пятна. Старшие ученики, все как один ворчливые и тревожные, погнали вернувшихся походников сперва в мыльню, потом в застольную. Однако вечно голодным мальчишкам кусок в горло не лез от усталости. Головы попросту клонились на стол.

Как шли из трапезной хоромины в опочивальную, Скваре запомнилось плоховато.

Когда все улеглись и сразу начали засыпать, вновь подал голос всеведущий Лыкасик.

— Лихаря, — проговорил он вполголоса, — в Недобоевом острожке на вилы взяли.

Ребята заново проснулись, кто-то даже сел в темноте.

— Во дела чудовые! — удивился Хотён. — К нему просто так поди подойди!..

— Кто хоть? Да про что?

— Слышал, паробок вроде нас. А про что, врать не буду.

Сквара вспомнил старика Неустроя и его сыновей, тыкавшихся покорными головами в снег. Удивился:

— Что же стень содеял такое, что за вилы взялись?

— Ты лучше подумай, — шепнул Ознобиша, — что теперь с ними содеют.

Сквара начал было думать, но скоро уснул.

В эту ночь, против всякого обыкновения, не рухнул на пол ни единый топчан.

Покои Лихаря были в Торговой башне, в самом нижнем жилье, куда уверенно дотягивалось тепло кипунов. Жаровню с углями не приходилось вносить даже в лютый мороз, когда до предела съёживался купол тумана. Стень лежал на животе, стучал зубами под меховым одеялом. Он потерял много крови и отчаянно мёрз. Рука всё тянулась поправить тёплую полсть, укрыть бёдра и седалище, туго спелёнатое льняными полосами. Ветер ловил бессильную руку Лихаря, водворял под подушку. Смыкал пальцы ученика на потёртой кожаной зепи, где хранилась старенькая тонкая книжка. Он-то знал, чем была эта книжка для Лихаря. Сам котляр то подсаживался к стеню, то расхаживал из угла в угол. Пахло обожжённой плотью, крепким вином, горькими травами.

— Учитель… — не открывая глаз, позвал стень.

Ветер тотчас оказался рядом, отвёл светлые волосы, падающие на лицо.

— Я здесь, — сказал он. — Лежи смирно.

Лихарь неловко шевельнулся под одеялом:

— Смеяться… будут же…

— Будут, — уверенно подтвердил Ветер. — Ещё и снеговика слепят, как ты с той молодухой мужевал.

Лихарь содрогнулся, застонал. По шее перекатилась тонкая цепочка с надетым на неё царским сребреником.

— Лучше бы мне в лесу кровью истечь…

Пробежать больше двух вёрст, прижимая хлещущую боевую жилу, было подвигом. Но то, каким вышел этот подвиг у гордого и грозного стеня, обещало запомниться людям надолго.

Когда примчался Ветер, выдернутый из лесного притона, Лихарь лежал почти как теперь, со жгутом на левой ноге, затянутым под самый промежек. Ветер закрутку распустил, спасая ногу от омертвения, но неусыпно следил за кровяным пятном на повязке — не поползло бы вширь.

— Учитель…

Лихарь снова тянулся к одеялу, ему было холодно. Источник поймал его руку:

— Пить хочешь?

— Учитель… воля твоя… Как мне теперь…

Ветер посоветовал:

— А ты вместе с ними посмейся.

Лихарь было дёрнулся, не иначе представив, как должен будет весело вторить всякой соромщине. Ладонь источника пригвоздила к постели, не дав раструдить рану.

— Пока Владычица не подарила нас поцелуем, мы сами ученики, — сказал Ветер. — Вот и учись. Ртов им всяко не застегнёшь.

— Да я…

— Насмешничать они обязательно будут, — спокойно повторил Ветер. — Не в глаза, так заглазно. Или тебе покажется, что смеются. Выбирай, как с этим быть. Бить станешь, кто под руку попадёт? Так на зуботычинах далеко не уедешь. А вот если с ними поплачешь и посмеёшься, да ещё хоть как-то наумишь, ведь они тоже скоро по девкам пойдут… Тогда-то они и в воду за тобой, и в огонь.

Лихарь некоторое время молчал.

— Учитель, ты мудрый, — прошептал он затем. — Когда я ещё таким стану…

Ветер прошёлся туда-сюда.

— Мудрости во мне немного, — сказал он. — Надо просто ничего не бояться. А боишься — не показывать. Они ищут силы и клюют того, кто явит слабину. Дашь почувствовать, что боишься насмешек, — тотчас засмеют. Ещё придёт время открыть им, что ты тоже можешь быть уязвимым. Но так открыть, чтобы только прочней к себе привязать.

— Объясни, учитель…

— Ну вот если бы это я вилами получил, ты что сделал бы?

Лихарь приподнял голову, глаза болезненно и страшно блеснули.

— Сжёг бы в доме этого Недобоя со всем родом… Чтобы ни семечка, ни ростка… — Стень запнулся, глаза померкли, он тихо сказал: — Ты думаешь о том, что сделал бы Ивень…

Ветер усмехнулся, покачал головой:

— Скажем так, ты не бросился бы меня добивать, чтобы самому стать источником.

Голос Лихаря наполнился страданием.

— Учитель…

— С тобой я этого добился, — сказал Ветер. Задумчиво кивнул. — Добьюсь и с другими, даже с правобережником.

Стень уткнулся в подушку, промолчал. Рука опять поползла натянуть одеяло, но остановилась.

— Ты был сиротой, — продолжал Ветер. — Сиротское дело понятное: кто куском поманит, за тем потянет. А дикомыт… одно слово, дикомыт. Он родительский сын, и я его приневолил. Если уж этот у меня из рук есть начнёт, значит я впрямь стою чего-то.

Лихарь опять не ответил, только начал дрожать. Подсохшее было пятно на повязке вдруг наново промокло, стало быстро расти.

Ветер сразу оказался подле ученика.

— Терпи, — велел он.

Стал закручивать жгут.

— Учитель… — прошептал Лихарь. — На что выхаживаешь? У тебя Ивень был… теперь этот вот… не я…

Пятно перестало расползаться. Ветер погладил стеня по мокрым встрёпанным волосам.

— Дурак ты, — в который раз повторил он. — Не был бы ты мне нужен, стал бы я тебя всё время ругать!

Приснившаяся жизнь

К полудню перед воротами крепости стояла на коленях вся семья Недобоя. Ворота были раскрыты, но люди не решились войти. Бухнулись на талую землю, едва ступив в зеленец. Сам Недобой, в одночасье осунувшийся и постаревший. Пережитая ночь, несомненно, подбавила острожанину в бороду седых волос. Старший сын, беспомощный и свирепый, сжимал кулаки, как мог обходил взглядом молодую жену. Та молча раскачивалась, опухнув от слёз. Вот это было горе так горе, света невзвидеть, куда там её прежним кручинам. Впереди всех клонил белую голову старенький отец Недобоя. Бабка с матерью обнимали Лутошку, зачем-то связанного — и так избитого, что еле раскрывались глаза.

Они стояли как раз под деревом Ивеня.

— Добили Недобоя, — пробормотал Ознобиша.

Младшие ученики смотрели вниз, сгрудившись на стене.

— Парня теперь, знамо дело… — Хотён завёл руки за спину, согнулся, высунул язык.

Пороша тоже согнулся, стал хохотать, хлопая себя по бёдрам.

Ознобиша сглотнул, замолчал, отвёл взгляд.

— А двор небось на шарап! — У Пороши загорелись глаза, он ещё ни разу не видел, как отдают на разграбление двор, тем более не участвовал.

— Нас-то всё равно близко не пустят, — шмыгнул носом Шагала.

Он был деревенским сиротой и не отказался бы порыться в нарядных красивых вещах, которые в руках даже никогда не держал.

— Вешать не за что, — рассудил Воробыш. — Он же не отступник.

Пороша заспорил, отстаивая казнь:

— Он сына Мораны убить хотел. Значит, вроде как на Неё посягнул.

— Так не убил же? Лихарь ещё, может, встанет…

Ребята примолкли, раздумывая, кому чего бы хотелось. На Великий Погреб Лихаря проводить — или здравствовать ему, вставшему? Ветра они трепетали… и, пожалуй, любили. Лихаря — просто боялись.

Ощутимая возможность перемен притягивала и пугала.

Воробыш нечаянно выразил общую мысль:

— А кого, если вдруг, учитель новым стенем к себе…

— Белозуба, — предположил Хотён.

— Да ну! Одноглазого?

— И опалённый он, за стол последним садится.

— Тогда Беримёда.

Тут сморщился даже Пороша.

— Сквару, — хихикнул Шагала.

Пороша замахнулся дать подзатыльник.

Несчастные острожане маялись возле страшного дерева, не смея ни приблизиться к воротам, ни податься прочь. Что станут делать, если до ночи никто к ним так и не выйдёт? А колени занемеют или, паче того, нужда телесная подопрёт?

— Поясок бы цветной, — размечтался Шагала. — Ложечку костяную…

— А что не серебряную?

— Да серебряную кто ж даст…

— Ознобиша! Ты все законы на умах держишь, скажи!

Подстёгин сын зябко поёжился, втянул руки в рукава:

— Законы-то есть…

Андархская Правда напоминала ковёр, ткавшийся немало веков. Люди, вязавшие на том ковре узелки, видели всякое. Они давно вывели, какая вира надлежала за удар кулаком или за тычок ножнами, из которых не достали меча. Они в точности определили, сколько плетей заслуживал пойманный тать и что делать с насильником, прилюдно опростоволосившим бабу. И главное, какая продажа полагалась от судебного действа городскому державцу.

Одна беда: ни в каком законе даже словом не говорилось о мораничах. Кем в глазах андархской Правды был стень? Если благочестным жрецом, Недобоеву сыну могло выйти битьё кнутом без пощады. А если считать Лихаря воином, кабы самому не начали пенять и смеяться: от подлого мальчишки оборонить себя оплошал!

И выходил праведный закон вроде дышла. И поворачивать его волен был Ветер, державший расправу в Пятери и ближних к ней деревнях. Так-то.

А Ветер как затворился с больным Лихарем, так и не казался наружу.

Лёгок на помине, подошёл Беримёд.

— Дикомыта не вижу! — рявкнул он, оглядев притихшую стайку. — Где шляется, безделюга?

Шагала с облегчением вытянул руку:

— Да вон бежит.

Сквара вправду рысил через внутренний двор — босиком, держа в руке поршни. Обувка выглядела сухой, зато в волосах и на одежде таял снег.

Развесить одёжу у нагретой стенки не удалось. Окрик старшего ученика перехватил Сквару на полдороге к сушильне.

— Где шатаешься, когда нужен?

Скваре не терпелось в тепло, поэтому ответил он дерзко:

— На что нужен-то?

Судя по лицу Беримёда, лишь срочность дела уберегла Сквару от оплеухи.

— Ступай до господина источника, — сдержавшись, велел старший. — Скажешь, виновные за приговором пришли. Спросишь, нам их в шею гнать или в холодницу ввергнуть, пока ему недосуг!

У Сквары тоже не было никакой охоты лезть на глаза Ветру. Однако показывать это Беримёду хотелось ещё меньше. Он нахмурился, положил поршни и скоро уже входил в Торговую башню.

Дверь в покои Лихаря была, конечно, плотно закрыта. Сквара вздохнул поглубже, поднёс к тёмным старинным доскам согнутый палец.

Изнутри не ответили. С волос на спину противно текло.

— Громче стучи! — прошипел Беримёд.

Поперечный дикомыт, конечно, ослушался. Взялся за ручку, потянул дверь.

Если у Ветра передняя хоромина была сплошь обита коврами для тепла и уюта, то Лихаревы палаты казались нежилыми. Не опочивальня, а храм воинствующего воздержника. Оружие на голых стенах, развешанное не красоты ради, а так, чтобы удобней схватить, заполошно вскакивая с постели. Ничем не украшенный образ Справедливой Матери Всех Сирот в западном углу. Несколько книг, всё хвалебники и наставления в вере, выглядевшие так, словно их давно затвердили наизусть.

Лихарь лежал на лавке лицом вниз, заботливо укутанный в одеяло, кроме схваченного повязкой седалища. Даже тюфяк под ним казался чужеродным. Пока не ранили, спал небось на голых досках, укрывшись рогожей. Скваре бросилось в глаза подсохшее пятно на левой половине повязки. Ветер дремал, сидя на полу, припав головой к тканым полосам на бедре Лихаря. Чтобы сразу почувствовать, если повязка промокнет.

Сквара хотел подойти, тронуть учителя за руку, но стоило сделать шаг, как тот открыл глаза сам. Перво-наперво поднёс к губам палец, указывая взглядом на измученного стеня.

Сквара кивнул, тихо приблизился, сказал без голоса, одними губами:

— Недобой пришёл… Старые старинушки на коленях стоят.

Он знал — учитель поймёт. Несколько мгновений Ветер что-то обдумывал. Потом испытал новое умение ученика, спросив так же беззвучно:

— Сам вымок где?

— По Наклонной лазил… Иней сшибал.

— Посидишь с ним, — приказал Ветер. — Двигаться не позволяй.

И быстро вышел за дверь.

От долгого коленченья зашлись уже все ноги, не одни старческие. Когда вышел Ветер, острожане сидели на земле, пугливо теснились друг к дружке. Одна Маганка то ли сама не шла к остальным, то ли не пускали её. Да ещё Лутошка, скорчившись, лежал там же, где в самом начале. Когда перед лицом прочавкали сапоги котляра, он завозился, пытаясь перевернуться, но помешали верёвки. Мать дёрнулась было к младшему. Под взглядом Ветра замерла, отважилась лишь тихонько подвывать, закусив согнутые пальцы.

Мимо тянулись по земле рваные клочья тумана.

— Милостивец… — ткнулись в ноги Ветру трое мужчин: рыжак, полуседой и совсем белый.

Ветер обошёл их, остановился над молодёнкой.

— Эта женщина единственная из вас оказала потребное уважение сыну Владычицы, — проговорил он негромко. — Впрочем, она тоже его бросила, вместо того чтобы подать помощь. Где вы все болтались, пока он истекал кровью?

Ответить было нечего. Маганка раскачивалась, заслонив локтями лицо. Мужики не смели оторвать лбов от земли. Волосы у деда были тонкие, лёгкие, утратившие живую упругость, шея — слабая и морщинистая. Мать с бабкой заплакали громче, видно поняв: ничем хорошим дело не кончится.

— Раньше надо было выть, мамонька, — по-прежнему вполголоса обратился Ветер к большухе. — Твой младший сын, не обученный чтить хранящее крыло Справедливой, пойдёт в кабалу. Если кабала окажется для него слишком тяжкой, я отдам тело.

Женщина схватила себя за щёки, с криком рухнула наземь. Старик потянулся к сапогам котляра:

— Милостивец…

— Милостивцем я был прежде, — сказал Ветер. — Пока думал, что в острожке Недобоя нам добром платят.

Двое крепких межеумков подняли связанного Лутошку, повели к воротам. Он не пытался противиться, только ноги всё время подламывались. Парни его не вели, а больше тащили. Лутошка без конца оглядывался на своих, пока ещё мог их видеть через плечо. Сейчас он проснётся на знакомых полатях. Развеется затянувшийся бред, всё станет как было. Вот прямо сейчас…

Знать бы Лутошке, что Лихаря тоже одолевал мучительный морок. Стеню вновь было девять лет. Городскую улицу заливало неистовое солнце. Беспощадно яркое вместо хранительных сумерек, которые он с тех пор так полюбил. В пыли под ногами металась короткая тень. Оборвыш прижимал языком украденную монетку, уже понимая, что забиться в тихий уголок и спокойно оценить добытое богатство ему не дадут. Сзади мчалась погоня.

Сирота, ещё не звавшийся Лихарем, всё прибавлял ходу. Спёртый предгрозовой воздух не достигал лёгких. Какая-то часть его существа знала: это не совсем явь. Память взрослого подсказывала, как будет дальше. Он ведь отлично знал все дворы вблизи торга, все выходы и лазейки. Сейчас он юркнёт в переулок… и там почти сразу налетит на взрослого незнакомца. Трепыхаясь в могучих руках, он поймёт, что это конец, но конец обернётся началом, ибо Ветер оглядит его с головы до пят — и спокойно скажет подоспевшим преследователям:

«Именем Справедливой Владычицы и по праву, вручённому праведными царями, я забираю это дитя…»

И блеснёт на солнце знак Матери, вытащенный из ворота за гайтан…

Так случилось наяву, так всегда повторялось во сне, но на этот раз глухие заборы бесконечно длились по сторонам, не спеша открывать спасительный переулок. Сзади бросили камнем, боль от удара зарницей полыхнула перед глазами. Мальчишка бежал и бежал, подволакивая левую ногу и чувствуя, как из телесного низа распространяется волна дурноты. Когда наконец в заборе отворился проход, он метнулся туда… и тотчас оказался на земле, а левое стегно сдавила тугая петля. Монетка вылетела изо рта, оборвыш забился, пытаясь схватить её, но сильные руки вдавили в уличную пыль… и это не были руки учителя. Лихарь заплакал от обиды и отчаяния, приподнял голову… увидел над собой дикомыта.

Вот это уже была самая последняя гибель, какая только бывает. Бесповоротная, страшная. Сирота девяти лет от роду понял, что вся последующая жизнь ему только пригрезилась. На самом деле он умер здесь и сейчас, в заплёванном переулке, в лиловых проблесках молний.

Ногти царапали пыль, он тянулся к монетке, но никак не мог её ухватить…

— Горячка, — сказал вернувшийся Ветер. Отнял ладонь от лба стеня. Мельком глянул на затянутый жгут, кивнул Скваре. — Ты всё правильно сделал. Ступай.

Опёнок помялся, не торопясь уходить:

— Учитель, воля твоя… Может, ещё чем подсоблю?

Ветер уже разводил в чашке тёмную жидкость, пахнувшую болотными зельями и тревогой. Он сказал:

— За кабальным пригляди. Холопишко мне целым потребен.

Примкнутый в холоднице на ошейник и оставленный в одиночестве, Лутошка некоторое время просто дрожал, стуча зубами, как наказанное животное. Потом начал оглядываться.

Оттуда, где он сидел, невозможно было рассмотреть, что делалось за окном. Только размытый дневной свет на каменной кладке. Ещё снаружи тянуло по полу сквозняком и вроде бы доносились голоса, но ничего внятного несчастный Лутошка расслышать не мог. Лишь представлял себе, как много-много дней будет встречать и провожать этот недосягаемый свет. У него вырастет борода. Сперва она будет рыжая. Потом поседеет. А он так и не узнает, что там, за окном.

Или наскучит им кормить никчёмного узника, возьмут сведут на Великий Погреб, где во времена Лутошкиного младенчества жертвовали людей. Затеплят дымный костёр, наточат ножи…

Кабальному стало до того жалко себя, что он тихо заплакал. Слёзы щипали расквашенное лицо, кровяными потёками впитывались в заплатник. Цепь не давала обхватить руками колени, уткнуться в них лбом. Кулаки отца. Кулаки брата Лиски… Глаза у обоих были злые, полные страха и… чужие какие-то… а ведь он заступиться хотел за Лискину жёнку…

Душа, придавленная непомерным грузом, сжималась в комок. Лутошка перестал скулить, постепенно то ли забылся, то ли заснул.

Пробуждение оказалось не из приятных. Кто-то приподнял ему голову и хозяйски ощупывал челюсть. Лутошка рванулся, открывая глаза. Мутный свет из окошка еле мрел синевой, зато рядом ярко горел жирник, поставленный на каменный пол. Около огня что-то делал юный моранич, на вид почти ровесник Лутошке. Парень постарше, худой и долговязый, держал узника за волосы. Перепуганный Лутошка рассмотрел в руках младшего блестящие кривые иголки. Весь прочий мир разом перестал существовать. Обневоленный кое-как разлепил губы, сипло проблеял:

— Пытать будете?..

Голос прозвучал до отвращения жалобно.

Ребята переглянулись.

— А как иначе, — скорбно вздохнул маленький. — Надо же нам вызнать, как ты вилы отгонял, где точило запрятал…

Лутошка заёрзал, заметался возле стены. Иголки кроваво переливались в свете огня. Длинный разомкнул ошейник, хмыкнув:

— И главное, мамкину складницу на горлодёр…

Эти слова Лутошкиных ушей уже не достигли. Он вскочил, неловкий на замлевших ногах. Бросился к двери. Старший моранич остался на месте, лишь засмеялся. Маленький шагнул наперерез. Этот не казался грозной помехой. Лутошка успел прикинуть, куда побежит, вырвавшись от мучителей. Домой нельзя, дома брат с отцом снова будут бить да, пожалуй, обратно приволокут…

Он влетел лицом в пол. Ещё ничего не поняв, попытался снова вскочить. Не вышло. Хлипкий с виду парнишка сгрёб его умело и цепко, вывернутая кисть держала надёжней всякой цепи. Лутошка смог только голову на сторону перекатить.

Подошёл длинный. Одобрительно посмотрел на дружка. Чуть-чуть поправил его хватку, отчего Лутошка мало не взвыл. Потом сказал пленнику:

— Иди сядь, дурень. Губу тебе зашьём, пока в заячью не превратилась.

— Смирно утерпишь? — ехидно спросил маленький и выпустил пойманную руку. — А то связать?

Какое-то время Лутошка лишь тяжело переводил дух, потом пробурчал:

— Утерплю…

Младший моранич вооружился иголкой. Лутошка напрягся всем телом, зажмурился — и не оплошал, не дёрнулся прочь, хотя из-под век временами брызгали слёзы. Пусть знают, что не у них одних в крепости отвага живёт.

Злодеи ещё протёрли шов каким-то жидким огнём. Лутошка открыл глаза. Он сидел в горячем поту, но знал, что холод скоро вернётся. Он кашлянул, не веря голосу:

— Я теперь тут жить буду?

Мораничи засмеялись, ответили разом.

— Не, тут нас казнят, — сказал длинный.

У него была окающая северная помолвка и приметные глаза: прозрачные, впрозелень голубые.

— Это он через день тут живёт, — кивнул на дружка маленький. У него приметными были волосы, отливающие пепельным серебром. — А тебя учитель велел в старую кладовку возле поварни.

Лутошка пощупал зашитую губу языком:

— В приспешники, что ли?

Кабальная доля уже не казалась такой беспросветной, как днём. Да и мораничей он, видно, зря посчитал жестокими изуверами.

Они снова переглянулись.

— Учителю не до тебя ныне, — сказал долговязый. — Выйдет, к делу приставит.

А младший добавил:

— Молись пока, чтобы Лихарь поправился. Тогда поживёшь.

Надписи на стенах

Чужая наставница с тремя ученицами появилась на пороге до того буденно, что Сквара поневоле вспомнил, как в Житой Росточи ждали пугающе-праздничного явления котляров… а дождались одного Ветра, вышедшего из тумана. Другое дело, Ветра они там не скоро забудут. Однако на сей раз речь шла о женщине. О едва заневестившихся девчонках. Уж их-то, верно, привезут если не в болочке, заложенном оботурами, так на санках о десятке собак?.. И с отрядом верных, конечно. Лепое ли дело бабе с девками — да одним?

С Дозорной башни подали весть о путниках на заливе, но никто особо не забегал. Ну, вышли встретить к воротам… И они, снимая лыжи, прошли под каменной перемычкой — четверо в меховых рожах, заиндевелых с мороза. Передовой чуть повыше, а так одинаковые. Все в короткополых зипунчиках, в стёганых штанах, подбитых кужёнкой. Беримёд и старшие ученики с поклонами приняли саночки, которые захожни в пути тащили по очереди. Тут-то Сквара сообразил: вот они и пожаловали, чаемые, важные гостьи.

Немного позже это подтвердил Лыкаш, всё как есть разузнавший:

— Учитель госпожу Айге сестрой величал, локотницы скрещивал…

— Ты не про бабнищу нам, ты про девок!

— Что девки, — насупился Воробыш. — У источницы за спиной смирно стояли. Лиц попусту не казали…

Хотён и Пороша с Бухаркой немедленно приосанились, стали гордо поглядывать. Они первыми прибежали тогда в притон, и Беримёд это видел.

— А ты двор мети, — посмеялся Скваре Хотён. — Такой двор гостьи увидят, даже из милости ножками не коснутся!

Опёнок новыми глазами оглядел двор, в самом деле затоптанный. Подумал, пошёл за метлой.

— Потом трапезную высветлишь ради нашего пира, — долетел сзади Бухаркин смех. — Не то скажут — гвазды жить поселились…

Тут вышел Беримёд, и до блеска отмывать застольный чертог выпало самим победителям. А Сквара, передав метлу Ознобише, побежал править нож. Из ближнего острожка уже доставили двух кормлёных молодых коз. Скваре с Лыкашом было велено их забить.

Занимались они этим в чёрном дворике за поварней. Там же, под навесом, разгорались вкопанные в землю андархские печи. Огонь пылал в огромных глиняных корчагах, казавших на поверхность лишь жерла. Когда дрова прогорят, жерла замкнут крышками, дадут выстояться… И ещё бросят вниз пахучие ветки и листья, чтобы напитать мясо вовсе уже немыслимым духом…

Лыкаш вывел первую козу, серую, с ремнём вдоль спины. Она упиралась и блеяла, не веря незнакомым рукам, но особо испугаться не успела. Сквара быстро зажал её между коленями, взял за подбородок:

— Направь руку, Владычица…

Нож легко вдвинулся под ухо, достав позвонок. Острое лезвие мигом рассекло сонные боевые жилы с гортанью. Кровь забулькала, изливаясь в корыто. Сквара вздохнул. Ножом, что подарил ему Ветер, он с самого начала не пользовался за едой.

— Вот бы с нутряным салом запечь, — стараясь не упустить наземь ни капли, размечтался Лыкаш. — А можно добавить всяких обрезков, рубленых жил, зелёного чеснока… колбасу сделать…

Вторую козу, белую, пришлось тащить за рога, потому что под навесом уже раскачивалась знакомая полоса на серой спине. Сквара не стал зря пугать и неволить козу, ударил в сердце. Лыкаш живо накинул на задние ноги верёвку. Тушу подняли, отворили горло, в корыто полилась новая кровь.

Опрятывали наперегонки, состязаясь, кто меньше оставит прирези на козлине. Забой случился врасплох, поэтому кишки у обеих коз были полны. Чтобы извлечь их, не попортив ни мяса, ни требухи, нужно было умение.

В отдельную лохань сложили лакомые черева.

— Ты желудки чинёные едал когда? — спросил Лыкаш.

Сквара подумал, ответил:

— Дома. Давно.

Лыкаш тоже задумался.

— Меня когда провожали, — проговорил он затем, — мама козьи желудки водяным ежовником чинила, самым добрым. Запекала, чтоб с корочкой… Помню, жевал… а во рту каково было — хоть убей…

Сквара попробовал вспомнить, что последний раз ел дома. Не вспомнилось. Они ведь предполагали вскоре вернуться. Кто будет думать о том, чем завтракал перед дорогой?

Передав готовые стяги приспешникам, Опёнок вымыл руки, пошёл глянуть, как там Лутошка с его штопаной губой, не клонится ли нарывать. Лутошка сидел бодрый. Бережно, здоровой стороной рта, ел что-то из чашки.

Он, правда, так шарахнулся от скрипа двери, что едва не рассыпал снедь по полу.

— Вас тоже этим кормят? — спросил он, когда Сквара выпустил его губу, сел рядом на корточки.

— Чем?

— Да сырьём.

Опёнок заглянул в деревянную чашку. Там были крошёные водоросли, прозванные в память овощей, из обычных давно ставших привозными и многоценными: капуста, репа, боркан.

— Не всегда, — сказал Сквара. — Ещё пареное в праздник дают. Только учитель всё равно говорит, что от сырья вернее мочь прибывает.

Лутошка неуклюже пошутил:

— Я уж решил, мне по заячьей губе и харч заячий… — Потом жадно спросил: — А чем тогда из поварни пахнет?

Сквара выпрямился:

— Так пир ныне. Гостьям почесть.

Лутошка смотрел с завистью. Рассказывать кабальному, что младшим ученикам с того пира не достанется даже объедков, Опёнок не стал. Ещё не хватало!

Мытная башня отстояла от житой доли крепости дальше всех остальных. Туда не было пути по стене. Прясла разорвали трещины, а мостиков никто не навёл. Не было пути и дворами. Выходы горячих ключей образовали перед башней болото, ржавое, мёртвое, опасное. Сквара попытался обойти его с одной стороны и с другой, полазил по ненадёжным, скользким от постоянной сырости развалинам палат и внутренних стен. Здесь приходилось прятать лицо от вонючего удушливого пара, не предназначенного для человеческих лёгких. На самом деле Чёрной Пятери досталась удача, выпадавшая далеко не всем людским поселениям: горячие кипуны пробудились прямо под крепостью. Только добрыми и животворными были не все.

Огромные куски кладки вырвало и выломало — где по швам, где как попало, расколов неподъёмные чёрные кабаны. Беда, слизнувшая всю середину Андархайны со столицей Фойрегом и царским двором, до северных окраин докатилась, можно сказать, лёгкими щелчками. Всего-то сожгла половину лесов, исковеркала землю и смяла каменные палаты, как дети мнут кусок сыра в горсти.

Ветер говорил, в Чёрной Пятери многие уцелели. На юге люди гибли целыми городами, едва успев испугаться. Каменные твердыни плавились в небесном огне, оплывали, текли, вспыхивали погребальными пламенами для всех, кто ещё вчера любил, ссорился и надеялся под синим солнечным небом… Общий костёр поглотил вельмож и бродяг, святых жрецов и бессовестных богохульников. Праведного царя Аодха Четвёртого и царицу Аэксинэй ныне благоговейно величали Мучениками. Шёпотом передавали сказ о спасённом наследнике, который вот уже совсем скоро объявится людям и чуть ли не солнце в небо вернёт…

Подземелья в Чёрной Пятери были столь же запутанные и опасные, как остатки верхних палат. Холодница, где новым ложкам поначалу было так обидно и страшно, на поверку оказывалась далеко не самой лютой темницей. Это мальчишки поняли уже давно. Настоящая тюрьма располагалась на два жилья ниже. Туда с поверхности не доносилось ни звука. По стенам каморок виднелись полосы, оставленные водой. Если сравнивать, в холоднице впору было веселиться-плясать…

Тут, что ли, кого-то молил отдать вину попущеник Галуха?

«Гедах… И ещё этот… Кен… Фин…»

В самом дальнем зауголке зияло отверстие вроде того, у которого в лесном притоне ёжился Ознобиша. В прежний поход туда спустился было оттябель Пороша, но сразу выскочил вон. Скользкие каменные ступени вели в сущий мешок с единственным выходом посреди свода. Гнездарь не успел даже как следует осмотреться внизу — у него начал гаснуть светильник. Скваре тоже хотелось сойти в таинственную палату, но было некогда. Они тогда снимали с петель и вытаскивали прогнившие двери каморок.

«Узников ждут, что ли?» — спросил Ознобиша. Спросил довольно спокойно, уже убедившись: крови Ивеня здесь не найдёт. Однако вопрос вышел зряшным. Ответ можно было предвидеть.

«Ага, — похлопывая палкой по ладони, сказал межеумок. — Кое-кого, кому холодница дом родной. Здесь-то песни орать небось не захочет…»

На самом деле тюрьма в крепости была невелика. Не какое следует узилище, так, неволька. Всего дюжина камор, потому что андархи любили считать дюжинами. Кого им тут было держать во времена Царского Волока? Купеческого охранника, спьяну подравшегося с ватажниками, помогавшими на перетаске? Невмерно хитрого торгована, утаившего тёмный товар?.. А теперь кого накрепко замыкать собрались, не Лутошку же?..

Двери в невольке затеяли выправлять после гибели Космохвоста. Попадись царский рында Белозубу сегодня, они бы со Скварой могли совсем разминуться.

«А если бы атя тогда Светела послушал и домой нас увёл, с Ветром тоежь бы разминулись…»

Думал он об этом без прежней боли. Как ни противился — домашнюю жизнь понемногу затягивало пеленой. Раньше, что ни случись, Сквара тотчас принимался подбирать красные слова: своим рассказать. Теперь этот обык вспоминался всё реже.

Ещё в тот раз Опёнок мельком заметил письмена, процарапанные на стене одной из камор. Только присматриваться было недосуг.

Он подкрутил фитилёк, чтобы лампа давала побольше света. Стал по очереди отворять двери.

Неведомый обитатель самой первой каморы просто скрёб на стене чёрточки, собирая их в седмицы, а те — в месяцы… Просто? После своих отсидок в холоднице Сквара имел представление о твёрдости здешнего камня. У бедняги небось полдня уходило только на то, чтобы чёрточка стала заметной. А как он в тишине и темноте определял прохождение суток? Обходы стражи считал — да была она здесь, стража-то? Замечал ключника, черпавшего жидкую кашу?..

Сейчас во дворик возле поварни небось как раз несли козьи тушки, должным образом выдушенные в пряной жиже, благоухающие, увязанные на цепи. Во дворике их ждут прокалённые печи, старик Опура хлопочет над тазиком глины — замазывать крышки…

Настенные отметки не содержали ни единого слова, но Сквара почему-то долго не мог от них отойти.

«А мы с Космохвостом сколько тогда в холоднице модели? Два дня? Три?..»

Он попытался сообразить, сбился, положил себе чертить на стенах покаянной, когда его туда снова засадят. Попробовал вычислить, много ли с тех пор прошло времени и когда погиб Дрозд. Поскрёб пальцем усы, ещё ни разу не стриженные.

Столбцы седмиц начинались высоко под потолком. Узник, похоже, не ждал скорого избавления. Если вообще ждал. Чтобы дотянуться до верха, он вставал на топчан, поднимался на цыпочки. Ощупью тёр камень маленьким отломком, найденным на полу. Стоял и царапал, время от времени опуская передохнуть затёкшие руки… По сути, бессмысленная меледа, но что ему ещё было делать, за что зацепиться умом?.. Может, он песни пел, в другие каморы кричал, если там тоже кто-то сидел…

Чёрточки узник выводил некрупные, ровные, даже изящные. Видно, привык всё делать на совесть. Вверху столбцы седмиц были очень опрятными. Ниже — постепенно теряли стройность, по мере того как слабела царапающая рука. Самый нижний и короткий ряд попортила плесень. Чёрточки шатались, как больные, потому что их очень неудобно было наносить сверху вниз, спасаясь от воды на поставленном торчком топчане. Последняя царапина так и осталась незавершённой. Сквара заново осмотрел стену, навскидку подсчитывая столбцы. Получилось около двух лет. Потом обитатель каморы, должно быть, умер, ведь после Беды стражники наверняка разбежались, не позаботившись освободить вязней. Человек, упорно продолжавший отмечать время своего заточения, захлебнулся в воде, надорвался кашлем, зачах с голоду…

«А волшебство Мораны ещё и души не отпускает, — зловеще подвывая, рассказывал из-под одеяла Лыкаш. — Так и мыкаются в крепостных подземельях, стонут, вздыхают, выхода не могут найти…»

Сквара тоже вздохнул, осторожно притворил за собой дверь. Сидя в холоднице, он, по крайней мере, знал, что заточение не до века. И там был свет из окна. И дымоход, в который Ознобиша спускал ему добытые свёртки.

Вот так ребятня играет в войну, геройствует понарошку, понятия не имея о настоящем немирье…

Вторая и третья каморы выглядели так, словно здесь никогда никто не сидел. В четвёртой Сквара нашёл то, что искал. Светильник, поднятый над головой, озарил красивую и чёткую андархскую вязь. Всего несколько строк, но работа, опять же навскидку, стоила целой стены седмичных столбцов.

Каждый рождённый узрит впереди смерть.

Жил да был жрец, прозывался Гедах Керт.

Царственноравного рода последний сын

Новым делам положить надумал зачин.

Нашей Владычице славу он, как умел,

Вечную хорошо ли, плохо ли пел.

Правдой и счастьем в устах звенели слова,

Только в отплату за них легла голова.

Жрец прозевал наступленье строгих времён:

Прямо из храма в оковах был уведён.

Круг Мудрецов…

Сквара прочитал выцарапанное ещё раз. Гедах… Гедах. Царское имя. Было видно: позже надпись силились сбить, но не совладали, с досадой оставили. А последняя строчка выглядела такой же шаткой, как нижние метины из первой каморы. Человек даже перешёл на скоропись, больше не думая о красоте букв. И всё равно не успел, погубленный болезнью, голодом, подступившей водой.

«А мог бы я Космохвоста как-то спасти? Если бы уже взрослым был, как теперь, сильным, чтобы одним шлепком с лестницы не сшибить…»

Что-то трезво подсказывало: и в этом случае они разве улеглись бы рядком в снежную слякоть. Но Сквара счастливо унёсся из полутёмной каморы на снежную ночную дорогу, увенчанную опасным раскатом, и царский рында тяжело валился ему на плечо, сиплым шёпотом объясняя, как разыскать Сеггара.

Годы скользят, как тени во мгле.

Каждый оставит след на земле.

Дело вершил, а может, делишки,

Стоя у крышки?

Неведомо откуда взявшийся ток сквозняка шевельнул волосы, холодом коснувшись затылка. Деревья и скалы тут же сменились унылыми чёрными стенами.

«Кого живого увидят, за ним следом идут, — вещал в темноте опочивальни Лыкаш. — Догонят и по волосам трогают, ажно глядь, а там седина пятнами, как от перстов следы…»

Сквара быстро оглянулся, поднимая светильник, но, конечно, между ним и дверью никого не было.

— Гедах Керт! — окликнул он вслух. — Это ты, что ли, балуешь? Как тебя выпустить? И второго… который Фен… то есть Кин…

Ответа не последовало. Может, где-нибудь просто открыли дверь. Или с Наклонной опять сошёл иней, отозвавшись движением в продухах и трещинах камня. Сквара нахмурился, покинул камору, направился к дальнему зауголку.

Он был почти уверен, что древоделы для этого лаза тоже соорудили прочную западню, да с замком. Ничуть не бывало. Круглая дыра в полу зияла как прежде. Ветер с Инберном не увидели нужды её закрывать-замыкать, почему?..

Сквара чуть вслух не рассмеялся простейшему объяснению. Примером, смелый Пороша лазил в тюремную, так сказать, порошицу — какой-нибудь смывной колодец с наклонным ходом в залив. Чтобы ключнику выплёскивать поганые вёдра, не оскорбляя их видом воинов и господ.

Лампа бросала отсветы на скользкие крутые ступени. Дальше залегал вещественный мрак. Сквара начал спускаться. Как только светильник оказался ниже уровня пола, огонёк затрепетал, готовый сорваться с фитилька. Сквара поспешно вытянул руку вверх. Маленькое пламя немедленно успокоилось, встало ровно и ярко. Сквара повторил попытку. То же самое.

Бывают, говорят, в пещерах мёртвые воздухи, которые не то что светильники — жизни погасить норовят…

Пожав плечами, он поставил светильник у края, сошёл в темноту.

Эта камора отличалась от остальной тюрьмы, как та — от холодницы для непослушных. Вода, оставившая следы наверху, в подтюремке так и стояла. Сквара присел на корточки. Увидел в чёрном зеркале свою следь, выглянувшую из Исподнего мира. Дотянулся пальцем, разбил отражение. Эта вода не имела отношения к горячим ключам. От неё веяло зимней прорубью. Стены смыкались над головой подобием купола, усеянного начатками капельников. В одном месте прочная кладка всё-таки не выдержала, частью обрушилась, породив горку битого камня, торчавшую над поверхностью. Сквара болтал в воде негнущимся пальцем, раздумывая, зачем бы смывному колодезю лестница по стенам. Чтобы прочищать, если забьётся? Такой-то широкий?.. Взгляд всё возвращался к каменной груде. Торчала бы она тут, будь камора в самом деле колодцем…

Разувшись, Сквара ступил в воду. Ступенька. И ещё ступенька… Штаны пришлось задрать выше колен. Сквара уже решил вернуться с верёвкой — и в это время что-то облекло босую ступню, сомкнувшись потусторонним пожатием. Сквара заорал во всё горло, успел подумать о том, что крик никто не услышит, судорожно взбрыкнул, отбиваясь, окунулся с головой.

Вместо бездонной дыры в Исподний мир под ним оказался надёжный каменный пол. Усыпанный обломками, обросший плотной слизью, цепкой, словно шелковистые пальцы. Сквара, барахтаясь, вынырнул и сразу вскочил. От пережитого страха дыхание рвалось из груди так, словно он кругом крепости три раза во всю прыть обежал. Потом стало холодно и обидно.

— Ну тебя совсем, Гедах Керт, — с укором сказал он давно погибшему узнику. — Не стану больше расспрашивать, как тебя отпустить!

Голос противно подрагивал. Сквара уже повернулся к лестнице, к светильнику, приветливо горевшему наверху… мокрой шеи коснулось знакомое дуновение. Сквара оглянулся, опять стал смотреть на груду обломков.

— Ладно, — кашлянув, неловко проговорил он затем. — Нечего было глумиться, я бы и не ругался. Жди теперь, пока снова приду.

Он только переоделся в сухие порты, развешивал рубашку возле тёплой стены, когда в дверь сунулся запыхавшийся межеумок:

— Опять шатаешься неведомо где, когда надобен!

Сквара не знал за собой никакой вины.

— На что занадобился-то?

Ознобиша или маленький Шагала за такой ответ выхлопотали бы кулаков, но со Скварой межеумки больше не связывались.

— Учитель зовёт, — сказал гонец. — Да не бавься, живой ногой!

Мог бы не турить. По зову источника всякий мчался без промедления. Сквара бросил мокрые штаны на пол, только спросил:

— Куда, в трапезную?

Перед глазами успело мелькнуть видение пира вроде того, что сладили в Житой Росточи. Жаркое, калачи, стопки блинов… Даже повеяло запахом съедобных обрезков, которых им со Светелом не досталось попробовать.

Межеумок бросил нетерпеливо:

— В какую трапезную, олух! В Торговой сидят, у стеня в покоях.

Сквара убежал вон и скоро уже стучал в знакомую дверь.

Жилище Лихаря, тесное, скудное, неуютное, плохо подходило для встречи гостей. Однако Ветер распорядился накрыть почестный стол именно здесь. Стеню уже стало заметно лучше, но не настолько, чтобы выйти и сидеть на пиру. Кого другого можно было бы с прибаутками отнести на руках, устроить мягкое ложе. Одна беда: Лихарь смеяться почти не умел, а над собой и подавно. Кабы по пути совсем не умер от унижения!

Он лежал на правом боку, опираясь на свёрнутое одеяло. Появление дикомыта его мало развеселило, но Скваре было не до злорадства. Он был способен смотреть только на захожниц.

И вот эту женщину, гибкую, скупую в точных движениях, парни на мах обозвали бабнищей?.. Правду сказать, в Твёрже госпожу Айге ещё не так обозвали бы, особенно прежде Беды, когда жизнь шла чинно, святым обыком старины. Стриженый волос с проседью и голова проста… как есть самокрутка, да кабы не подстёга, если по-левобережному. А уж принаряжена! Сверху узкий, вперехват, шугаёк, из-под него, срам глядеть, мужские шерстяные штаны…

Ну и смейся, у кого глаз нет увидеть, что во всей Пятери с госпожой Айге один на один совладал бы лишь Ветер. Сквара низко поклонился, не отходя от порога. Опять вылупил глаза. Покраснел от собственной неучтивости и ещё больше оттого, что спрятать взгляд было превыше сил. Девки, замершие рядком ошую источницы, казались близняшками. Худенькие, прямые, с тонкими скуластыми лицами, с одинаково убранными волосами… Они сидели потупясь, но Сквара всё равно чувствовал: они за ним наблюдали. И весьма пристально.

А он стоял — ну одно слово, пендерь лесной: босиком, в старых штанах, в дыроватой обиходной тельнице, вздетой вместо промокшей. Он же собирался опять идти коловёрт у древоделов просить…

Ветер смотрел на него, безутешно сложив брови домиком. Эх, мол, горе луковое, я-то похвалиться хотел. Сквара понял: сейчас его выставят, осрамив. У госпожи Айге от уголков глаз неожиданно разбежались морщинки.

— Твой учитель сказывает, наставник Галуха нашёл тебя способным к пению. — И наклонила голову. — Спой нам.

У неё был голос привыкшей повелевать, сдержанный, хрипловатый. Голос женщины, пировавшей с источником, державцем и стенем на равных. Не потому, что кто-то из милости привёл её к столу воинов. Сквара покосился на Ветра. Учитель кивнул.

Сквара набрал воздуху в грудь… и вдруг запел совсем не то, что следовало бы по уму.

Кровь на дорогу каплет из ран,

А впереди клубится туман.

Как отличить зерно от пустышки?

Выход от крышки?

Может, зря он полдня нынче думал про Космохвоста и несчастных узников, чьи души вздыхали и перешёптывались в подземельях…

Сердце подскажет праведный путь.

Страх не советчик — надо шагнуть.

Дух собери для яростной вспышки!

Прянь из-под крышки!

Ветер закатил глаза, обречённо понурил голову на руку. Лихарь смотрел не мигая, с чёрной ненавистью. А Инберн — то на одного, то на другого. Сквара вновь почувствовал себя за решёткой. Да не в привычной холоднице — внизу, в тюремном застенке, где урезают дерзкие языки. От этого пелось ещё вдохновенней. Последний раз взмыть на крыльях… ну а там, точно в песне, — ни дна ни покрышки…

Удивительное дело, рта ему никто не заткнул. Взмокший певец смолк сам.

Стал ждать, чтобы учитель прямо сейчас отправил его к столбу.

Первой заговорила источница.

— Хорошая слава, — проговорила она. — Так могли бы возвышать свою веру наши святые предки, которых гнали при Хадуге Жестоком. Кто научил тебя этой песне, дитя? Наш попущеник или другой кто? Отвечай правду.

Сквара покраснел ещё жарче:

— Мне… Владычица… самому вложила… когда запечалился… вот… госпожа.

Девки пошевелились, стали переглядываться. Перед ними стояло одно на всех длинное блюдо, а на нём — настоящий хлеб и на подоплёке пёстрого зелья — кружок жареной колбасы, едва початый. Боги благие, как от него пахло!.. Сквара эту колбасу проглотил бы в один миг и не жуя, но девки были воспитаны в скромности.

Ветер кашлянул:

— Мой ученик по своим делам так часто бывает наказан, что, верно, проникся духом гонимых, — проговорил он с усмешкой.

Госпожа Айге улыбнулась, отпила вина:

— Спой, дитя, ещё что-нибудь, чего мы прежде не слышали. Только выбери песню, где почаще упоминалась бы Справедливая. Негоже забывать, чей кров сегодня нас приютил.

Сквара успел отдышаться. Между прочим, победителей лыжной гонки в палате не было видно. Он уцепился взглядом за пятно плесени на стене, чтобы не думать о пряной мякоти колбасы, не давиться слюной… Запел снова. И снова — не то, чего от него, наверное, ждали. Стал выводить жалобно и слезливо, сугорбясь, точно попрошайка на торгу:

Кто-то вволю домашним балуется сном

И дыру в тюфяке протирает гузном,

Ну а нам — до рассвета с лежанки вставать,

Ибо так повелела Предвечная Мать…

Ветер широко открыл глаза — и тотчас крепко зажмурился. Так, словно любимец предавал его тем самым гонителям. «Что я тебе сделал, мой ученик?..» Госпожа Айге щурилась с откровенной насмешкой. Ну, мол, и песни у вас тут принято петь! Это что ещё за ропот на тяготы служения? Дозволишь ли продолжать?..

Сквара поспешно отвёл взгляд, вновь уставился на пятно.

Кто-то, сидя у печки, медовый кусок

По три раза на дню убирает в роток,

Ну а нам — жиловатые стебли глодать,

Ибо так повелела Предвечная Мать.

Теперь он видел, что девчонки не были одинаковыми. Две — светлы волосом. У третьей выбивалась из гладкого убора непокорливая вороная пружинка. Скваре даже померещился румянец на нежных щеках. И — улыбка, еле заметная.

Кто-то ходит нарядный, а если мороз,

В пышном вороте прячет и скулы, и нос,

Ну а нам — босиком на подворье скакать,

Ибо так повелела Предвечная Мать…

Кажется, Инберн собрался прекратить досадную песню, но Ветер едва заметно покачал головой. Он всё-таки решил довериться ученику, и ему не пришлось об этом жалеть. Заплёванный побирушка вдруг выпрямился юным воином, не по годам суровым и строгим.

Кто боится лишений и тяжких трудов,

Кто себя утеснить нипочём не готов,

Будет втуне до смерти о крыльях мечтать,

Ибо так повелела Предвечная Мать!

Кто не может осмыслить суровой любви,

Тот Владычицы сыном себя не зови,

Тот и службы святой не моги ревновать,

Ибо так повелела Предвечная Мать!

Когда Сквару уже выставили вон и волостели остались в своём кругу — прекрасно обученные девки были не в счёт, — госпожа Айге положила ногу на ногу, взяла кусочек пирога. Макнула в любимую подливу.

— Вот, значит, за кого просил ничтожный Галуха, — сказала она. — Правду молвить, не думала я, что эта пыль отважится донимать одного из нас просьбами. И уж тебя, Ветер, в особенности.

Котляр пожал плечами.

— Отважился тем не менее, — проговорил он. — Да ещё слова какие подобрал, слышала бы ты, сестра! Из других, сказал, надо таской вымучивать, а этот поёт, как чижик на ветке. Куда его воином гоить, он от Владычицы гудить взыскан!

Айге сдержанно рассмеялась, покачала головой:

— И что ты ему ответил, брат?

— Я ему велел складывать сундук и убираться подобру-поздорову. Остальным он уже преподал необходимое, а больше им вряд ли понадобится.

— У твоего подкрылыша выговор правобережника, — заметила Айге.

— А он и есть дикомыт. Я его в Житой Росточи взял.

— Владычица вправду коснулась паренька, тут Галуха не ошибся, — кивнула Айге. — А сам ты не пожалел, брат, что взял дикомыта? Получится из него воин?

Ветер ответил со спокойной гордостью:

— Ещё какой!

Айге вновь кивнула, дескать, посмотрим. Улыбнулась Инберну:

— Славным угощением ты нас почтил, высокостепенный державец! У тебя, верно, тоже наглядочек подрастает на смену?

В спальный чертог Сквара ввалился на неверных ногах, как раз после того, как на пол рухнули очередные два топчана. Под крики и ругань он нашарил свой, уцелевший, забрался под одеяло. Ознобиши рядом не было, но Скваре даже не хотелось шептаться. Скорее бы свернуться клубком, уронить голову в пахнущую пёсьей шерстью мякоть подушки… вообразить красный осенний лес… брата Светела, бегущего по тропинке…

Когда всё успокоилось, зазвучал голос Хотёна.

— Одну ножку вперёд, другую назад, — завистливо рассказывал гнездарь. — Садятся так и ещё на стороны припадают…

Троим лучшим лыжникам было позволено внести в хоромину стол, расстелить браный столешник. А потом — немного посмотреть, как готовились к пляскам заезжие ученицы.

— Да ну, — не поверил Шагала.

Судя по оханью и кряхтению лежака, он пробовал повторить.

— А ещё ложатся на животы — и кольцом ноги, прямо к ушам…

— Штаны-то, — жадно спросили из темноты, — штаны-то, поди, втугую натягивались?..

— Ноги к ушам? У них что, хребтов нету совсем?

Бухарка вздохнул:

— Вот чем себя трудить надо было, а не кулаками сдуру махать.

Сквара пригрелся, начал уплывать в тёплые облака.

— Слышь, дикомыт!

— Ну…

— А тебя на что звали?

Сквара неохотно приоткрыл один глаз:

— Сказывать велели, кто это из подземелий в двери скребётся…

Все замолчали.

— Да пел он, — проговорил Лыкаш, но не очень уверенно.

Дверь скрипнула. Воробыш подавился и замолчал. Хотён ругнулся от неожиданности. Шагала испугался, с головой юркнул под одеяло.

Вошёл Ознобиша, засидевшийся в книжнице. Мальчишеская сарынь сперва притихла, потом стала смеяться, потом на удивлённого Зяблика стали шипеть. Тот, постояв немного, ощупью пробрался к себе.

— Пел? Кто пел?

— Да Скварка.

— А раз пел, почто ещё не в холоднице?..

— Ну его, ты про девок давай!

Шаткий топчан накренился, как льдина. Ознобиша ткнулся лбом Скваре между лопаток. Опёнок вздохнул. Светел ещё бежал к нему, тянулся обнять, но между ними воздвигались сугробы, росли чёрные каменные стены, вились, угрожая сбросить, раскаты снежных дорог…

— Сами вбеле румяны, ручонки тонюсеньки, косточки утячьи…

— А ножки?

Шагала, уставший гнуться пятками к голове, заявил со знанием дела:

— Правская девка вся круглая быть должна! Чтобы щёки — ух! И титьки — во!

Ребята постарше засмеялись:

— Экий знатель!

— Титьку небось мамкину только видел!

— И ту не помнит поди!..

— Слышь, Хотён! А у девок мякитишки-то… во — или как?

— Ври складней, Хотён, — посоветовал Ознобиша.

Гнездарь вдруг смутился:

— С обильным телом в кольцо не больно совьёшься…

— Всё равно, — сказал Пороша. — Обильное, оно радостней.

— Ты сказывай, не томи!

Ознобиша хихикнул:

— Чтобы и на рожны сесть было не жалко…

— Маганку бы сюда. Мы тоже мораничи, нам воля!

Топчаны снова заходили от смеха.

— Как там кабальной в кладовке, прочно замкнут? С вилами не наскочит?

— Хотён! Про Маганку другой раз побакулим, ты про захожниц давай!

— А что про них, если ни сиськи, ни…

В дальнем углу размечтались, стали вздыхать:

— Где-то им у нас перины постелены…

— Была разница, если не здесь.

— Взяли бы да сюда вдруг пришли! На честную беседу…

— А ты им челом бил? Пряничков с орехами припасал?

Скваре примнилось движение в темноте. Какое, откуда — понять он не успел. Их с Ознобишей лежак затрещал, обрушился.

Пришлось просыпаться, под общий хохот попирать босыми ногами холодный каменный пол, обарывая тягу остаться досыпать как есть, на перекошенных досках. Пусть неудобно и холодно, но хоть снова не упадёт…

Пока возились, разговоры в опочивальне постепенно иссякли. Кто-то ещё мечтал самолично изведать, вправду ли пришлые девки выучены борьбе, но язык заплетался.

— Я понял, — прошептал Ознобиша, когда братейки выправили топчан и прижались под одеялами.

— Ну…

Сквара вроде никакой работы нынче не делал, а затомился, будто камни ворочал. Стоило растянуться в тепле, жёсткий лежак начал невесомо покачиваться, баюкать.

— Я понял, — повторил Ознобиша.

Сквара приоткрыл один глаз:

— Ну?..

— Лихарь взбесился, когда я из хвалебника читать начал. Он сам мне велел… уставшим победные ноги сбивать… а потом чуть душу не вынул… Ведь неспроста?

— Ну, — промычал Сквара. Затих.

Они об этом непременно подумают. Вместе подумают. Потом, не сейчас…

— И ещё надо будет те восемь топчанов уронить, — мстительно приговорил Ознобиша. — Где Хотён.

Сквара неожиданно вздрогнул, приподнялся на локте.

— Что?.. — насторожился Ознобиша.

Вместо ответа дикомыт ужом вывернулся из-под одеяла, беззвучно ускользнул с топчана. Ознобиша улёгся было поудобнее, но потом вздохнул, почесал затылок и тихонько, ощупывая деревянный край, прокрался следом.

Впотьмах кто-то поскуливал. Тонко, жалобно. Сквара сидел на лежаке у Шагалы, подтянув мальчонку вместе с одеялом к себе на колени. Тот всхлипывал — еле слышно, зная из опыта, что явными слезами можно доискаться если не тумаков, то насмешек, и неизвестно, что хуже. Ознобиша подсел, склонился к нему. Завтра Шагала снова будет лихим храбрецом и ни за что не пожалуется, но сейчас он всхлипывал, комкая одеяло. Потом через великую силу проглотил горе, выговорил внятно, с тихим отчаянием:

— А я правда не помню… мамкину титьку… и мамку вовсе не помню…

Ступень

Спустя неполные сутки после того, как проводили госпожу Айге и её учениц, для Лутошки началось кабальное услужение.

Когда его пинком подняли среди ночи, велели одеваться и сразу погнали вон, напуганный острожанин не знал, что первое думать. Поневоле вспомнилось, как Ознобиша советовал молиться, чтобы Лихарь поправился: тогда, мол, поживёшь.

«А вдруг он… вдруг преставила Владычица… и они меня сейчас… вот сейчас…»

От этой мысли коленки вмиг ослабли, а надоевший чулан показался безопасным, желанным, прямо родным.

Десяток саженей до переднего двора обернулся бесконечными вёрстами. Лутошка прошёл мимо навеса, где несколько дней назад отдавали кровь забитые козы. Ноги вконец лишились владения, живот скрутило узлами. Он воочию узрел выстроенных в суровом молчании учеников… страшную петлю, которой без пощады обоймут его злочестные руки…

Во дворе было пусто. Только стоял у ворот Ветер, сопровождаемый старшим учеником Беримёдом, а возле стены виднелись хорошие лапки и копьё.

«Да неужто сдумали отпустить?.. Неужто удача…»

— Поди сюда, — сказал Ветер.

Лутошка ринулся бегом, как есть бросился на колени.

Ветер некоторое время смотрел на него сверху вниз. Тонкая шея, рыжие лохмы торчком. Не самый умный малый, но подвижный и крепкий.

— Ты ранил сына Владычицы, — глухо проговорил котляр. — По такой обиде нет виры, за неё отплата лишь кровью. Ты, острожанин, видел ли когда рукотворное начертание тверди земной?

Лутошка не посмел подать голоса, только закивал головой.

— Где видел?

Пришлось отвечать:

— К-купец… заезжий показывал… г-господин…

— Встань. Смотри.

Острожанин поднялся. Источник держал в руках берестяной свиток. Посередине была чёрной краской означена короткопалая, точно обрубленная пятерня. Рядом — ещё приметы, птичьи следы, надписи, рисунки. Лутошка смотрел и не мог ничего сообразить. Было страшно.

— Ладно, — сказал Ветер. — Свою круговину знать ты обязан. Вот здесь твой острожок, это — Волчий овраг, за ним Громовое болото…

Стало немного понятней. Лутошка вновь торопливо закивал, даже посмотрел на источника, но тотчас потупился.

— Ты побежишь вот так… — Палец котляра вычертил извилистый путь по безлюдным лесам, снова упёрся в чёрную куксу. — Дыхалицу обойдёшь подальше… и к Смерёдине не суйся смотри!

«Да знаю я», — хотел сказать острожанин, но не посмел.

— Тебе позволят удалиться на несколько вёрст, потом следом побежит мой ученик.

Лутошка с ужасом покосился на Беримёда.

— Не он, — поморщился Ветер. — Теперь слушай пристально, кабальной. Ученику будет велено тебя перехватить. Вряд ли ты сумеешь уйти от него, но, если сумеешь, я сделаю иверину вот здесь, на стороне свитка. Это твоя мёртвая грамотка. Если зарубок станет столько, сколько у меня учеников, я брошу её в огонь. Тогда твоя кабала кончится. Понял?

Лутошка постарался не выдать ликования. На лыжах-то!..

А Ветер продолжал:

— Слушай дальше, рыжак. Я вручаю тебе оружие. Если принесёшь мне голову переимщика, займёшь его место у моего хлеба. Ибо ученик, которого после всех моих стараний какой-то мирянин убьёт, мне не надобен. Это ясно?

Мысленно Лутошка уже смеялся, входя с молодыми мораничами в трапезную. Потом вспомнил, как пытался прорваться мимо маленького Ознобиши.

— Слушай ещё, — продолжал Ветер. — Некоторые из моих учеников невмерно добры. Если кто-то сделает вид, будто не смог тебя изловить, либо уговорит сдаться миром, от меня это не скроется. И ты будешь наказан. Не он. Ты… Понял?

Лутошка сглотнул:

— Да, господин…

По двору дуло. Неровными, резкими набегами, гудевшими в щербатых стенах. За крепостными воротами смутно белела земля. Корявая сосна раскачивалась и стонала. Когда Лутошка лежал под ней связанный, снега там не было.

— Что ты понял?

— Что надо бежать старым берегом, господин… потом по шегардайской дороге до Серых холмов… оттуда через бедовники и Неусыпучую топь и…

— А когда переимщик догонит?

Лутошка сжал кулаки:

— Я его… я ему…

— Тогда пошёл, — сказал Ветер.

Лутошка подхватил лапки, скрежетнул по стене железком копья, удрал в темноту.

Беримёд с любопытством спросил:

— Кого отправишь, учитель?

Ветер смотрел в сторону. Обшаривал глазами двор. Потом позвал:

— Иди сюда.

Расплывчатая тень под стеной вытянулась в высоту, отлепилась от камня, подбежала. Беримёд фыркнул, но не в насмешку, а от внезапности и неприязни. Дикомыта ему жаловать было не за что.

Ветер улыбнулся.

— Пойдёшь за кабальным, — велел он младшему ученику и добавил: — Ты тоже всё слышал.

Сквара кивнул.

— Глянешь, куда свернёт на мысу, — продолжал Ветер. — Надумает в утёк, притащишь за ноги. Не надумает — перехватишь возле бедовников и на своих двоих приведёшь.

Сквара снова кивнул:

— Воля твоя, учитель. Когда?

— Сейчас.

Сквара уже держал в руке лапки. Он сплёл их сам, не затем, что в крепости лапок было мало, просто чтобы резвее бегалось по снегу. Серую тень подхватило порывом и унесло за ворота, метель быстро закидала следы.

Лутошка сноровисто дыбал старым берегом, ему хотелось смеяться. Громко, весело. Просто оттого, что он снова был волен дышать падерой, летевшей в лицо, а не запахами из-под двери. По равнине залива катились белые волны, тучи над головой шаяли, словно угли, наполненные ледяным серебряным жаром. Всё привычное и знакомое. Здесь он вырос. Здесь каждое дерево укроет и спрячет.

Скоро из крепости помчится хитрый моранич. Станет выискивать следы на снегу. Кабы в самом деле не перехватил.

Ещё несколько вёрст, и Лутошка начнёт прятать свою ступень, а потом…

Если идти берегом всё на закат и на закат, землю под ногами сменит лёд отступившего Киян-моря. Там нечего делать доброму человеку, но так далеко забредать Лутошка не собирался. Ветер зря считал его дурачком, готовым потеряться вплоть собственного двора. Люди сказывали — между кручами старого побережья и морскими торосами пролегла полоска ровной дороги. И по этой полоске уже не первый год поездами уходят переселенцы. Голые, худые, нищие люди. Такие же обездоленные, как Лутошка. Даже хуже. Изгои, вольноотпущенники, варнаки стремились на север, где морские течения и непокорство могучей Светыни до сих пор сберегали свободную гавань для кораблей. Там люди резали упряжных оботуров, восходили на обросшие сосульками корабли. Уплывали далеко-далеко, за Киян, на счастливый Остров Кощеев…

Лутошка оглянулся через плечо. Вот бы знать, Ветер уже выпустил ученика?..

Он стал мысленно перебирать всех, с кем досталось спознаться. Представить переимщиками сопливого Шагалу или хрупкого Ознобишу как-то не получалось. Остальные вдруг начали казаться один другого страшнее. Хотён безжалостный, оба уха срежет, не покривится. Пороша — вовсе оттябель, ещё и сожрать их принудит, просто ради забавы. Эти ходят под Лихарем, с них станется за наставника расплатиться. Бухарка, говорят, на лыжах проворней обоих, но с копьём не больно досуж… Ага, видывали, как они не досужи…

Лутошка посмотрел вперёд. Снежные волны разбивались о высокий каменный нос. Там росстани. Если прямо, значит в утёк. Об этом во дворе даже не говорилось. Лутошка и так знал, почему из крепости не бежали даже самые недовольные. А если явить послушание, свернуть в лесные трущобы… Путь мимо топей и Волчьего оврага выглядел вполне одолимым. Вот бы ещё следом послали толстого Лыкаша… чтобы начало дать иверинам на берёсте…

Узлы в кишках вдруг разрешились поганым комом, отяготившим низ живота. Лутошка дёрнул гашник, присел опорожниться прямо на следу.

«Вот вам! Всем мораничам, какие ни есть…»

До скального носа ещё оставалось несколько перестрелов. Довольно сроку подумать.

Когда кабальной всё же выбрался на утёсы, серебряная овидь закачалась у него перед глазами, а давно опустевшее нутро вновь свела судорога. Вот оно, время решать. Одолев последнюю кручу, парень остановился. Посмотрел на север. Снова на запад. Сделал шажок…

— Не надо бы, — прошуршала позёмка.

У Лутошки чуть сердце не выскочило из горла. Он мигом обернулся, наставляя жало копья.

На скале, возле которой стоял дикомыт, столько раз обтаивал и снова намерзал снег, что камень глядел сквозь потёки и косые пласты черепа, как согбенный урод, прячущий лицо в свалявшихся космах. Лутошка с перепугу не придумал ничего умней, чем спросить:

— Ты-то что здесь позабыл?..

— Мимо шёл, — сказал Сквара. Хмуро повторил: — Не надо туда.

На смену страху явились злость и обида.

— Тебя не спросил!..

Дикомыт пожал плечами. Оружия при нём видно не было.

Лутошка нетерпеливо спросил:

— А впереймы послали кого, скажешь?

Сквара кивнул:

— Так меня.

— Да ну, — не поверил было Лутошка. Потом оставил улыбаться, крепче перехватил копьё. — Уйди, испорю!..

«Если голову принесёшь…»

Дикомыт не двинулся.

— С Лихарем, — сказал он, — ты попробовал.

— Ты-то не Лихарь!

— Не Лихарь. Штаны не спущу и зад не подставлю.

В другое время Лутошка бы засмеялся. Камни отозвались эхом:

— Уйди!..

Сквара махнул рукой, в точности как Ветер на него самого:

— Дурень ты… В лес давай.

— Почему ещё?

Сквара не стал поминать ему о неминучем разорении острожка. Там Лутошкой, как ни крути, поступились. Не диво, что и он о семье радеть не желал.

— Потому, что иначе обратно за ноги сволоку.

— А пупок не развяжется?

Северянин смолчал. От несправедливости и лютой вьюги, метавшей ледяное зерно, Лутошке обожгли глаза горячие слёзы. Он то ли всхлипнул, то ли зарычал. Бросился на дикомыта с копьём.

Что-то в нём уже знало, как всё завершится. Он только взлететь не предполагал, причём высоко. Он не почувствовал прикосновения, просто увидел свои снегоступы небывало задранными к небесам. Съехал лопатками по челу каменного урода. Хлопок о мёрзлую твердь сковал тело, покинул его беспомощно и непристойно разломанным. Бери, стало быть, и тащи.

— Я, может, не Лихарь, а ты прямая Маганка, — хмыкнул Сквара. Убрал от Лутошкиного горла отнятое копьё. — Вставай.

Кабальной неуверенно завозился, собирая руки и ноги. Спросил хрипло, безнадёжно:

— Казнить будешь?

— Не, — мотнул головой дикомыт. Воткнул ратовище пяткой в сугроб. — Дальше ступай.

— А ты?

— А я перейму, где учитель велел.

— Где?..

Сквара шагнул в сторону и пропал. Расточился среди теней, развеялся летучими пеленами.

Лутошка ещё постоял, глядя на запад. Окоём кривился перед ним, плавал, ронял в неворотимую бездну упорные поезда на белой дороге, тёмные корабли, дивный остров за морем… Не было ходу ему на вольную волюшку, да, знать, и не будет!

Ресницы прихватывало ледком. Острожанин зло отскрёб от лица корку слёз, поплёлся прочь от скал, к лесу. Он то и дело озирался вокруг, но берег оставался безлюден. Падера нахлёстывала сзади, пронизывала подбивку сермяги. Тащиться шаг за шаг скоро стало зябко. Через полверсты Лутошка уже снова бежал.

А может, ещё настяжает он заветных иверин…

Или чью-нибудь голову господину источнику принесёт…

Стень выздоравливал не скоро и не легко.

— Ты чего хотел? — сказал ему Ветер. — Чтобы от грязных вил заживало, как от меча?

Лихарь ничего особенного и не хотел. Всего лишь снова на ноги встать.

Из четырёх ран послушно сомкнулась только одна, как и полагалось царапине. Вскроенную боевую жилу тоже удалось запереть, но плоть не желала срастаться надёжно. То один, то другой протык вскипал гноем, вновь пластал Лихаря на тюфяке, отнимал силы трясовицей. Торговая башня сверху донизу пропахла дёгтем и серой.

— Был большой и злющий стень, стала серенькая тень, — смеялись под рукой младшие ученики.

Кто придумал шуточку, сомнений не вызывало, но громко потешаться над наставником не дерзали. Это небось не попущеник, который вчера был, завтра сплыл.

Ознобиша в охотку посиживал среди книг, радуясь, что не надо в ужасе подскакивать на дверной скрип и цепляться за полки, чтоб с лесенки не упасть.

Сегодня, правда, он всё медленней переворачивал страницы хвалебника и хмурился, без конца задумываясь о стороннем.

— Слышь… — сказал он наконец.

Сквара поднял глаза от замусоленного «Истолкования лествицы», радуясь случаю ненадолго выпутаться из прямых и побочных ветвей, порядков и величаний.

— Ну?

— Я вот думаю… — медленно проговорил Ознобиша. — Если бы, примером, учитель тебя и Хотёна к другому источнику в гости повёл… Ведь не без дела же?

Сквара согласился:

— Пожалуй.

— Чтобы научились чему новому, так?

— Ну…

Они уставились один на другого. Когда принимали захожниц, Ветер на мужской стороне стола сидел сам-третей. И учениц с собой госпожа Айге привела столько же. Сквара неволей вспомнил узкие плечики, тонкие руки… косточки утячьи… попытался представить подле них мужские ручищи… сильные, нетерпеливые… полуседую бороду Ветра… брюхо державца… Сморщился, мотнул головой.

Ознобиша невольно скосился по сторонам:

— Только Лихарю, поди, вереды не велели…

Сквара громко фыркнул, спохватился, уткнулся носом в «Истолкование». На него самого девки смотрели этак надменно, словно знали тайну, о которой ему и догадываться не полагалось. Особенно та… чёрненькая, с кудряшкой. От книжных листов пахло выделанной кожей, скукой, плесенью. Сквара поднял голову:

— Что значит царственноравный?

Ответить было легко. Подстёгин сирота кивнул на лествичный толковник:

— Ведомо тебе, откуда весь андархский почёт вышел?

Сквара заулыбался:

— Откуда люди выходят… Из бабьей снасти!

Ознобиша моргнул и тоже улыбнулся, потом воздел палец:

— Ты слушай, раз спрашиваешь. У всякого, кто ныне боярин, даже ближний или введённый, давний праотец славно бился за праведного царя и был от него взыскан. Кто землями, кто путём, кто местом возле престола. Примером, Хадуга Пятого, угодившего под обвал, заслонил собой простой горец. Добрый царь возвеличил этого человека, а тот оказался верным Владычицы. Так прекратились…

Сквара зевнул:

— Я тебе про храбрецов, а ты мне про жрецов. Не знаешь, прямо скажи, я кого другого спрошу.

— А вот знаю!

Ознобиша замахнулся толстым хвалебником. Сквара вмиг нырнул под стол, выкатился с другой стороны. Бить его с некоторых пор стало всё равно что гонять текучий туман.

— Но за самые великие заслуги, — важно продолжал Ознобиша, — когда речь шла не о сломанной ноге, а о державе, героев увенчивали саном царственноравных. Чтобы сидели в совете Высшего Круга, носили малый венец и своились с праведной семьёй, рождая царевичей.

Сквара засмеялся:

— Поди-тко радость великая… А кто был Гедах Керт?

— Кто?..

— Гедах Керт. Царственноравный.

Брови Ознобиши ненадолго разделила отвесная складка.

— Вот такого правда не знаю. А… в лествичнике разве нету?

— Нету. Я уж всё перерыл.

Они опять уставились друг на дружку. Иные страницы из толковника были вырезаны. И основания отсечённых листов, подклеенные, опрятно зачищенные, напрочь отбивали желание спрашивать о причине поругания книг.

— Сведал-то где про него? — невольно глотнув, понизил голос Ознобиша. Перед глазами вновь пронеслись скомканные листки в кровавом снегу. Он вспомнил мольбу попущеника, спросил: — Керт, говоришь? Почему?

Сквара поддразнил:

— Всё тебе скажи…

— Ну и не говори!

— Я вниз лазил, в темницу, давно уже. Он про себя на стене выцарапал. Вот, я запомнил: «Всякий рождённый узрит впереди смерть…»

Ознобиша послушал стихотворение, с видимым облегчением опустил книгу:

— Это кто угодно мог написать. Запрут так-то, ещё чего похлеще с горя наврёшь.

Безупречная вязь на тюремных камнях не позволяла Скваре от души согласиться, но и свидетельством истины не была. Дозволенный светильник бросал тени на сводчатый потолок, на ряды книг, уходившие в сумрак и тишину… Скоро Ознобиша разложит в памяти все законы и порядицы Андархайны. Станет, наверное, учёным писцом в свите городского судьи. Получит новое имя. Может, сам в судьи выйдет со временем… Гадать о расставании хотелось ещё меньше, чем о колбасе, чей запах Опёнку мерещился до сих пор.

Некоторое время оба молчали. Потом меньшой Зяблик спросил:

— Кабальной наш… как, чулан ещё метами не исцарапал?

Сквара поморщился, вздохнул:

— Было бы что помечать. Который синяк от кого принял?

— Ты его ведь не бил.

— Мне его привести было велено, чтобы сам шёл. Я и привёл на тяжёлке. А бить не наказывали.

Дверь отворилась. Внутрь книжницы сунулся Воробыш:

— Лихарь по двору ходит!..

Лихарь в самом деле стоял во дворе. Первый раз за несколько седмиц. Бледный, исхудалый и очень злой из-за собственной немощи. Тёплый кожух висел на нём, как с державца Инберна снятый. Уж точно не помешал бы костыль, но гордый стень обходился. Пусть и с трудом. Он даже время выйти подгадал, когда Ветра в крепости не было.

Братейки поклонились ему, как подобало. Он головы навстречу не повернул. Этих двоих он, верно, рад был бы насовсем позабыть. Весть между тем распространилась, из поварни толпой вывалили приспешники, в свой черёд начали кланяться. Лихарь и на них посмотрел, словно те его отравить покушались, да не совладали.

— А уж свиреп… — давясь негожим весельем, шепнул Ознобиша.

Сквара вдумчиво кивнул:

— Почесать не может, где свербит.

Ознобиша согнулся, пряча распирающий смех.

Ветхий Опура, кажется, был единственным, кто в искреннем восторге побежал к стеню. По правой штанине до самой ступни расползлась влажная полоса.

— Лихарь! Юный Лихарь!.. — Старик оглянулся, ища, с кем поделиться радостью, заметил Ознобишу, просиял, указывая рукой. — А у нас маленький Ивень опять живёт! Смотри, вон он! Ты уж не казни его больше, сынок! Он добрый моранич! Он в Мытную башню вовсе даже не лазил!..

Ознобиша так и застыл. Лихаря перекосило. Он оттолкнул заботливо кудахчущего Опуру, вновь скрылся за дверью.

Лутошка лежал на боку, подтянув колени к груди. Когда он открывал глаза, ему представала полоска неяркого света на каменной кладке. Валунки, взятые с берега залива, были немного подтёсаны, чтобы плотней прилегали. Один полосатый, другой крапчатый, третий белёсый, с крохотными устьицами слюды… Все звенья нехитрого каменного узора Лутошка, даже зажмурившись, видел не хуже, чем наяву.

Он лежал не двигаясь, лишь изредка шмыгал носом и вздрагивал, а из-под век медленно точились слёзы. Чужие звуки и запахи больше не давали притворяться, будто он лежал дома, где-нибудь в клети или в собачнике. Лутошка очень старался замечтаться или задремать, но тут же дёргался, оживал, опять начинал тревожно слушать шаги. Потому что вовсе не дедушкин мягкий шептун ткнёт лодыря-внука, забывшего покормить уток. Через порог властно ступит безжалостный Беримёд и… и лучше встретить его уже на ногах, потому что в рёбрах без того сплела паутину застарелая боль. Снова запоёт жестокую песню чёрный ночной лес, и Лутошка будет бежать во весь дух, кидаясь от каждого куста, где ему померещится переимщик…

Он испробовал уже всё. Петлял оврагами и опасными ходунами, уповая на прыть. Бросал копьё под ноги, просил щады. Собирал последнюю отвагу, давал бой…

Только в сторону далёкого Киян-моря Лутошка больше не смотрел. Потому что из лесу его даже Пороша, не смея ослушаться Ветра, на своих ногах приводил. А вот если бы он в утёк повернул…

Широки распахнулись ворота во двор Владычицы. Зато обратно из кабалы — мышка не проскользнёт.

Один раз острожанин близко подошёл к заветной иверине. Запутал следы, почти удрал от Хотёна. Однако тот распознал хитрость, погнал в угон, полетел лётом — и взял беглеца уже в виду крепостных башен.

Ох, лаской вспомнились Лутошке отцовы да братнины кулаки…

— Успеешь охнуть, как придётся издохнуть, — сказала стена.

Лутошка невнятно вскрикнул, заслонился руками, задом наперёд пополз в дальний угол. Веки, под которыми вновь успели качнуться горелые ямы Великого Погреба, с горем пополам разлепились только потом.

— Вставай, дурень, — сказал дикомыт.

Из-за него выглядывал Ознобиша с самострелом в руках. Он деловито спросил:

— Куда сведём?

Сквара немного повернул голову, продолжая смотреть на Лутошку. Предложил:

— Наверно, в холодницу. Там никого нету сейчас.

Острожанин засучил ногами, плотнее вжался в угол, тихо завыл. Ну конечно, не рядом же с поварней им его убивать, после такого сквернения там хоть печи раскидывай и возводи наново. На Великий Погреб не поведут — далеко. А в холоднице они его примкнут на ошейник. Отойдут на тот конец просторной палаты. И затеют веселье, а он будет метаться на короткой цепи, пока последний болт в сердце не примет либо кровью не изойдёт…

Лутошка с такой ослепительной ясностью увидел неминучую гибель, что приготовился заорать в голос. Начал открывать рот…

— Хотя нет, — сказал Сквара. — Пусть на снеговике покажет сперва.

Стрелы, только что летевшие острожанину в грудь, вернулись с полпути, рядком улеглись в тул. Лутошка закрыл рот. Утёрся. Стал подниматься. Получилось не сразу.

— Тебя все, кто в воинском обучении, уже по разу ловили, — пока шли вон, объяснил Ознобиша. — Иные дважды. Чтобы вновь толк был, учитель велел тебе самострел дать.

— Стрелять-то умён? — спросил дикомыт. Фыркнул, глумливо добавил: — Или ты всё вилами больше?

Лутошка хотел ответить, даже посмеяться им в угоду. Его до того трясло, что вместо смеха вышло блеяние, звучавшее всё же больше как плач.

Полёт Рыжика

Пещеры назывались Тёмными или Слепыми, потому что выходили на север. Солнце сюда почти не заглядывало. Разве краешком, только летом, в самые долгие дни. Когда по совету зрящих Смуроха привёл стаю в эти вертепы, многие сперва разворчались, особенно суки с детьми. Однако зрящие пристальней вглядывались в мироздание, а вожак знал, кого слушать. Глупые мамки думали только о солнечных лужайках для малышей. Зрящие понимали, что из рек на востоке не просто так ушла рыба и птицы совсем не случайно собрались в косяки задолго до осени. Что-то близилось. Небо утрачивало опору.

Когда это стало окончательно ясно, Смуроха задумал предупредить вожака Бескрылых, своего побратима.

«Я с тобой», — сказала Золотинка. Рыжик спал у неё на спине, в ямке между могучими основаниями крыльев.

Так они и прилетели в каменный дворец, подобный рукотворной горе с уютными жилыми пещерами. У Рыжика там тоже был названый брат. Человеческий щенок с почти такой же огненно-золотой шерстью на голове.

Друзья сразу побежали играть к морю.

Их родители думали, что ещё есть время.

Мама Золотинка позже рассказывала: у людей велись свои зрящие, умевшие внимать голосам Земли и Небес. Едва ли не в тот самый день они тоже явились к царю с предварением о Беде. Они оглядывались на восток.

И тоже думали, что есть ещё время…

«Укройся на севере, праведный царь. Ты должен ехать немедля. Шегардай выглядит безопасным…»

«Шегардай? — обернулся молодой приезжий, стоявший у трона. — Каждый наш дом — твой дом, родич и государь!»

Он казался бледным, лишь скулы так и горели.

Аодх кивнул ему:

«Я велю Аэксинэй собираться. Сам же уеду, когда опустеют улицы Фойрега. Пусть сообщат людям…»

Симураны внезапно насторожились. Выбежали на открытую площадку. Взлетели.

И тут на востоке вспыхнула сразу тысяча солнц…

На южных склонах гор снег до сих пор задерживался с трудом. Там не только сгорели трава и деревья, там исчезла даже земля. Остался голый камень, местами оплавленный. Волна огня, пришедшая с юга, шутя перемахнула хребет. Стая видела, как она смела облака, как за долиной вскипели, обратились в пар ледники… Лишь в Тёмные пещеры жар не проник. Решимость Смурохи сохранила жизнь стае. Тогдашние сосунки выросли и уже понимались между собой, рожали щенков. А Рыжика прочили в вожаки.

На границе предгорий его встретили дозорные. Молодые кобели переняли добычу, тяжеловатую, чтобы тащить одному. Рыжик был хорошим охотником. Он умел снять барана со скальной стены и убить его прежде, чем тот успевал хоть что-то заметить. Симураны разорвали тушу на части, снова взлетели. Рыжик только проглотил печёнку, сердце, желудок — отнести детям.

Он летел, и собственная сила не очень радовала его.

Да, в полёте он умел забираться выше других, но что толку, если он так ни разу и не пробил тучи? Он мог мчаться без устали, измеряя просторы земли, но чему радоваться, если второй брат до сих пор не откликнулся на его зов…

Рыжик обогнул сторожевую скалу. Её вершина в Беду потекла было, но застыла бородами, наплывами. Внизу открылись устья пещер.

Симураны любили раздолье, любили пространные чертоги, вырытые водой в каменной плоти гор. Но хорошо бы по сторонам нашлись пещеры поменьше: спать в тепле, обняв крыльями подругу, чутким телом загородив выход слишком любознательной малышне…

Рыжик вильнул между капельниками самородного зала, ударил крыльями. Погасил разгон, привычно вскочил на узкий карниз. Тьма, непроглядная для человеческих глаз, ему виделась красноватыми сумерками. Из глубокой выемки навстречу обернулись две суки.

Белая Лапушка потянулась вперёд, гортанно заворковала. Из-за неё высунулись дети: бурый с серебром, другая беленькая. Шустрый жарый был не вдруг различим в шерсти бабушки Золотинки.

Дети запищали на разные голоса, полезли к отцу. Смешные, неуклюжие, с нежными начатками крыльев… Рыжик втянул родной запах. Умилённо застонал, вывалил принесённое. Дети запищали громче, вцепились в тёплый полупереваренный ужин.

Голос Золотинки обдал сына строгим теплом:

«Я каждый раз боюсь, что ты расшибёшься…»

Она имела в виду каменную сосульку, наполовину закрывавшую вход. Она говорила так потому, что сама больше не умела летать. Ей и казалось — сыну всё требовался присмотр. Рыжик вздохнул.

«Люди, — сказал он, — устраивают свои жилища поближе к теплу и хорошей охоте. А ещё они умеют обрубать камень…»

«Опять ты за своё».

«Тебе сын Аодх любовь прислал».

Золотинка тяжеловато зашевелилась, села. Её крылья, некогда просторные, стремительные и красивые, жестоко обгорели в Беду. Люди, принявшие Аодха, отогнали смерть от его второй матери. Потом они сплели крепкую сеть и научили других симуранов брать её за углы. Раны зажили, но перепонки больше не могли расправляться. С тех пор не стало бдительней наседки своим и чужим внукам, чем бабушка Золотинка.

Плохо было, по её мнению, то, что сын Рыжик всё время мечтал поселить в пещерах симуранов людей. И симуранов — в людских жилищах. Рыжик закалил себя дальними перелётами, как немногие. Жаль, отказывался понимать, что пути двух племён сойтись никак не могли. Довольно было уже побратимства их семьи с человеческими вожаками.

Щенок, что с него взять.

«Всё ли пригоже у твоего брата? Он взял себе суку?»

«Люди взрослеют иначе, мама. Аодх сейчас ставит на крыло нового малыша своей матери. Ты не поверишь, щенок тоже слышит меня».

«Ты поднимал дитя в небо?»

«Конечно. Он совсем ещё лёгкий. Зато Аодх теперь, наверное, стал тяжелее меня».

«Вот видишь».

«Щенок? — подала голос Лапушка. — Он такой же сын огня, как ты и наш младшенький?»

«Нет. Он похож на второго брата… которого я никак найти не могу».

Рыжик зримо вспомнил малыша Жога, чтобы Лапушка его тоже увидела.

Золотинка спросила:

«Опять искать полетишь?»

«Полечу».

«Старики хотят, чтобы ты повёл стаю…»

«Мой первый долг — брату Аодху».

«Ты давно отдал его».

«Нет, не отдал».

И это тоже была правда, хорошо известная матери. В день Беды она неминуемо канула бы в огонь вслед за Смурохой… если бы не странная сила, источаемая, смешно сказать, напуганным человеческим детищем. Так что кто ещё кого донёс на правый берег Реки — то ли она Аодха, то ли Аодх её.

Всё же Золотинка сказала:

«Снежные овцы уже четыре раза ягнились. Многим кажется, тебе пора бы поверить: кто перестал отзываться, улетел на ту сторону неба».

«А ты бы поверила в гибель отца, если бы не видела сама, как он падал? Бросила бы его искать?»

«Нет. Никогда…»

Лапушка заскулила, придвинулась к старшей, стала бережно вылизывать рубцы на крыле. Сытые малыши взялись теребить отца, но сморились, заснули, один за другим, между тёплыми и надёжными передними лапами. Рыжик трогал их носом, облизывал, неудержимо улыбался. Потом задумался, оставил детей, поднял голову.

«Странно…»

Обе суки молча смотрели на него.

«Та крепость с чёрными стенами. Сколько я пролетал над ней, таясь в облаках… Там есть люди, я знаю. Почему я их не чувствую?»

Доля четвёртая

Вертеп

— Ну, поклон тебе, что ли, Гедах Керт, — негромко выговорил Сквара.

На самом деле он долго гадал, как достоило приветить отлетевшую душу. Слова, принятые меж людьми, означали пожелание телесной мочи и здравия; чтить ими призрака не казалось уместным. От поклона же не бывало обиды ни мёртвому, ни живому… и у самого спина поди не отвалится.

Замученный стихотворец ничего ему не ответил. Даже в волосы холодом не дохнул. Не захотел с мораничем толковать.

Сквара поставил светильник, сошёл вниз по ступеням.

Может, прежде подтюрьмок и был в темнице вроде глухого приямка. Потом из стены высадило треугольный отломок. Груда мокрого щебня скрывала щель в полпяди шириной. Оттуда осязаемо тянуло.

Битыш Скваре разгрести удалось, но отломок сидел мёртво. Вернувшись с ясеневым рычагом, Опёнок вставлял его то слева, то справа, жилился как только мог, рычал и пыхтел… однако с упорным каменюкой сладить не мог.

— Обида не беда, — буркнул он в конце концов. — Худа та мышь, что один только лаз ведает!

А сам взял выломок за макушку, потянул на себя. Ничего вроде не произошло. Просто рука не ощутила той мёртвой неподатливости, что прежде. Сквара налёг. Щель стала разверзаться, но медленно, ненадёжно. Он упёрся коленями, налёг крепче. Руки соскальзывали и дрожали. Глыба артачилась, норовила откачнуться в прежнее положение. Сквара переупрямил её, вставив рычаг. Перевёл дух, стал разбираться, чего достиг.

— Вот теперь другое дело! — сказал он вслух. — Гусь пролетит и крыльями не заденет!..

Щель давала проползти, но едва. Душа Гедаха Керта постанывала на острых сколах и зазубринах камня. Если рычаг вдруг захрустит…

Было страшно, поэтому Сквара засмеялся:

— Не досталось бы мне, как немилому жениху, которому невеста щучью голову с зубами подсунула!

Смеялся ли кто-нибудь когда-нибудь в отрицавшем свет подтюремке?.. Диво, ледяная хватка страха сразу ослабла. Сквара косо поглядывал на взлохмаченную деревяшку, между тем торопливо стаскивая одежду. Надсадину почти доверху заполняла вода, всё равно сухим не пролезешь. Он туго замотал рубаху с поддёвкой в кожаные штаны. Для начала по плечо засунул в щель свободную руку, стал шарить. Не нащупал никакого препятствия, полез в дыру уже весь.

Нечаянно задев рычаг, застыл не дыша… Ничего не произошло. Сквара медленно выдохнул, начал протискиваться дальше.

Почему-то он ждал, что окажется в длинной узкой промоине, где, чего доброго, придётся ещё и нырять. Ничуть не бывало. Подземные воды, затопившие сводчатый ход, с течением лет нашли себе сток между плитами пола. Плиты постепенно просели, увлекая за собой кладку в основании стены. Не спеша источили перемычку… вторглись в подтюрьмок. Сквара осторожно, ощупью, одолел два шага. Лаз всё расширялся. Сквара осмелел, шагнул дальше.

…И с головой ухнул в размыв. Только успел, что вскинуть руку с сухим узелком. Барахтаясь, выскочил на поверхность, поспешно схватил воздуха, прянул в сторону. Вместо пугающей бездны под ногами явились каменные плиты. Шаткие, наклонные, но всё-таки дно.

Сквозь пройденную трещину вливалась ничтожная толика света. Проваливаясь, Сквара успел себе намечтать огромный чертог, полный бесконечной воды… последний океан, плещущий на берега Исподнего мира! Чего ни прибредится с перепугу. Откуда взяться пучинам в подвалах крепости, высившейся над береговым яром? Вода сгубила узников — да и прочь себе утекла…

Сквара стоял, погрязнув по пояс. Едва сочившийся свет позволял видеть низкие своды. Полузатопленный ход тянулся влево и вправо. С обеих сторон залегал мрак. Гулкий, влажный, по всему — многолетний.

Безжалостная вода цепенила нагое тело, над поверхностью веяли сквозные токи… Сквара натянул сперва рубаху со стёганкой. Подумал — и всё-таки вымочил многострадальные штаны, поскольку иначе недолго было застыть. Попробовал представить крепость наверху, прикинуть, в какой стороне что находилось… Никакой уверенности не было. Он пожал плечами, двинулся вправо.

«Будет что будет, даже если будет наоборот…»

Некоторое время пятнышко света ещё угадывалось позади. Дальше ход повернул. Оставшись в слепой темноте, Сквара стал ощупывать стену, считать шаги, чтобы, по крайней мере, не заблудиться.

Счёт перевалил уже за четвёртую сотню, когда за спиной глухо бухнуло, словно захлопнулась тяжёлая дверь. Сквара вновь испуганно замер, стал слушать. Спустя малое время в ноги толкнулась волна. Продолжай он идти, мог бы и не заметить.

«Шутки шутить взялся, Гедах Керт?» — хотел было попрекнуть Сквара. Вслух выговорилось совсем другое.

— Дядя Космохвост… — прошептал он. — Это ты?

Ему померещилось, будто тьма вздохнула в ответ.

Сквара нашарил на груди кармашек, сбережённый в одежде. Вытащил кугиклы. Он высверлил их в обрезке доски, одну цевку подле другой. Должным образом промаслил — и не покидал больше под тюфяком. Куда ни шёл, таскал при себе.

Маленькая снасть вздохнула тихо и трепетно, губы сами сложились в улыбку, потому что иначе толку с кугиклами не добьёшься. Сквара не выводил никакого напева… Тонкие ствольцы жаловались, лепетали, тянули свой голос ко всем, обречённым скитаться в холодной тьме подземелий. Вот приблизился царский рында с кровавой повязкой через лоб. Следом подплыла зыбкая тень в лохмотьях жреческих риз. Потомок героев, исчезнувший вместе со страницей, выдранной из лествичника. Вот ещё кто-то, кого Сквара совсем уже с трудом себе представлял. Только сильную руку с зажатой щебнинкой, готовую нанести черту на камень стены. Кинви… Финри… Мелькнуло видение заплаканной узницы, нежной и неповинной. Да что вообще надо сотворить, чтобы насовсем сгубили в темнице, а потом ещё душу на заточение обрекли?..

Кугиклы плакали о несбывшихся жизнях, о последней тоске.

О ночной дороге, по которой, держась друг за дружку, брели четверо малышей.

О радостном служении, о вдохновенных песнях, чьё эхо доныне таилось под гулкими сводами.

О ледяных валах Твёржи, о стынущих в морозном тумане утёсах Конового Вена…

Сквара опустил кугиклы. В глубине хода растаяли последние всхлипы.

— Дядя Космохвост…

Темнота отозвалась то ли стоном, то ли смешком, то ли отзвуком далёкого крика.

Сквара поник было головой, но тотчас встрепенулся. Если тут так привольно разгуливали сквозняки, значит где-то был продух. Вода, чьё несильное, но явственное течение он осязал стынущими ногами, должна была откуда-то затекать. Причём с оттепели, не с мороза…

— Ну что, дядя, — пробормотал Сквара. — Ощупью ходим ночью как днём, плещет в штанах, но мы не сдаём… Грозные ятра смёрзлись в ледышку… Вышибем крышку!

Улыбнулся, поспешил вперёд, расталкивая коленями воду, чуть не приплясывая. Было смешно и совсем не страшно, а ход вроде бы постепенно выводил вверх. Темнота играла с ним в игры, заставляла видеть пятна и вспышки прозрачного света. Порой они складывались в бестелесный облик, скользивший над водой впереди.

Ознобиша сидел за столом в книжнице, обложившись старыми картами, путевниками, описаниями коренных земель Андархайны. Он все их уже пролистал, пора было нести обратно на полки, но меньшой Зяблик не двигался с места. Глядел, замерев, на язычок пламени, ровно стоявший за медной сеточкой, за стёклышком дозволенного светильника.

Где-то там, далеко на юге, где в Беду жестокий огонь не падал клочьями с неба, как здесь, а местами летел по самой земле…

Где-то там, в половине пути до сожжённой фойрегской круговины, стоял большой кряж холмов, называвшийся забавно и ласково: Ворошок.

Боярский род Нарагонов, много веков назад свивший гнездо в холмах, дал крепости своё имя. Однако городок в долине был старше. Поэтому к замку с самого начала прилипло другое название: Невдавень. Недавно выстроенный. Имя бытовало почти до самой Беды. Пятью годами прежде гибели Андархайны здесь разразилось своё худо, не настолько вселенское, но тоже не позавидуешь. Свард Нарагон, по прозванию Крушец, увидел худшее из отпущенного человеку: погребальный костёр своего первенца, Глейва. Что удивительно, даже сухой слог дееписания не минул намёка на небесную кару, постигшую владетеля Невдавени. Полгода спустя Свард погиб на охоте, свалившись в безобидный ручей. Тогда же был утрачен и родовой перстень боярского рода, подарок Йелегена Второго. Дурная примета, признак близкого зла! Едва справили тризну, как умер от гнетýхи второй боярич, Сабал. Ни того ни другого вдовый отец женить не успел. Наверно, всё невесты попадались слишком разборчивые. Последний сын, Болт, хозяйствовать в старой крепости то ли не захотел, то ли не возмог. Оставил праотеческий дом чужим людям. Отъехал счастья искать…

В удатном месте подобные злыдни не приключаются.

Местный народ, судя по всему, тоже так полагал. Пришлось замку опять сменить имя. Теперь он звался Невдахой.

Ознобиша на разные лады твердил это слово, в животе всё более холодело. Сведущий Воробыш подслушал вчера, как Инберн назидал стряпкам, готовившим дорожный припас: «Всем чтобы до Невдахи хватило!»

Новая услышка почему-то столь напугала Ознобишу, что он никому ничего не сказал, даже Скваре. Сразу побежал заправлять знакомый светильник. Из книг ему легче было принимать злые вести, чем от людей. Теперь он всё знал. Уезжая, Болт Нарагон отрёк замок мирским товарищам Ветра. Ныне в крепости располагался один из путей котла — учельня летописцев, счислителей, помощников судей.

Огонёк за чистым стеклом горел ровно и ярко… Что напишут через двадцать лет про Чёрную Пятерь? Доведётся ли кому прочитать о верёвке казнённого, свившейся в плетежок побратимства?..

Всего более державец Инберн любил размеренную, спокойную жизнь. Как говаривали в коренной Андархайне — сегодня мостить дороги, а завтра ездить по ним, не зная беды!

Вот только Владычице зачем-то было угодно, чтобы плавный бег этой жизни всё нарушался кочками да горбами.

Когда сразу трое приспешников начали кашлять и покрылись сыпушкой, державец огорчился, поняв: нежданную помеху с рук запросто не стряхнёшь.

— Карает нас Правосудная… — прошамкал старый Опура. Юношеские прыщи гадко и смешно казались сквозь редкую седую поросль на щеках. — Умножилась в людях неправда!

Толстая Кобоха предположила, что трое заболевших чаще других пробовали яства, предназначенные для высокого стола, отчего и были наказаны. Запонец у неё был с надставленными завязками. Понятно, она страсть любила уличать в обжорстве других.

— Да я!.. — возмутился Опура. — Да за такие слова!..

Его сжатые кулаки выглядели ещё смешнее обсыпанных краснотой щёк. Кобоха схватилась за скалку. Приспешники подались в стороны, рассчитывая повеселиться, но до драки не дошло. Дед согнулся в три погибели, остановленный кашлем.

— Вон с моей поварни! — погнал Инберн паршивых. — Роетесь тут нечистыми руками!

Изгнанные вышли, повесив головы. Очень скоро всех троих позвали обратно. Никто не знал погребов и припасов так, как они.

Поразмыслив, Инберн заподозрил самое скверное. Велел послушному Лыкасику разжечь светильник поярче.

— Ступай посмотри, что там делается, расскажешь. Особо приглядись к стенам и потолку…

Прозвучало зловеще. Воробыш забоялся. Подумал, что Инберн мог бы отправить вниз кого поплоше, вроде чёрной девки Надейки: сиротой меньше! Хватились такой, когда уж и лёд прошёл!.. Тут же вспомнил, как Сквара помогал Надейке двигать неподъёмные короба. Стало совестно. Воробыш сморщился, нырнул в раскрытую прорубь, веявшую неподвижным земляным духом.

Инберн остался ждать, беспокойно теребя усы.

Погреба, где хранилось съестное, были отгорожены от прочих крепостных подземелий надёжными стенами, возведёнными уже после Беды. Лыкаш вырос в деревянной избе. Левобережники трудно привыкали к камню. Однако даже он понимал, что работа была вовсе не образцовая. У стойного плотника ведь не торчат внутрь дома корни и сучья, не свисает кора…

Голоса наверху отдалились, стали невнятными. Пламя светильника придавало уверенности. Лыкаш немного обжился, осмелел, сделал шаг прочь от лестницы, пошёл чередой тесных палат. Мимо плыли кадушки и стенные полицы, заставленные горшками… Тени как-то слишком проворно отбегали назад. Воробыш рад был жить под рукой Инберна, но сейчас, право, не знал, что лучше: брести тут в тишине — или гоняться по лесам за рыжим Лутошкой, проворным, злым и оружным. Неровную кладку густо обомшили бурые потёки, красиво отороченные белым пухом. С потолка свисали лохмотья вроде густой паутины. Они колебались в потревоженном воздухе: ловчие тенёта, наделённые собственным движением…

Достигнув самой дальней стены, Лыкаш вздохнул с облегчением. Начал соображать, какими словами доложит всё Инберну. Зачем-то протянул руку, тронул камни, как бы подтверждая, что в самом деле здесь побывал.

Ох, не надо было ему этого делать!.. В каменной толще вдруг ожило, заскреблось, вздохнуло, заплакало…

Воробыш едва не оглох от собственного крика. В углу справа шарахнулись тени, которым совершенно точно не полагалось там быть. Слева, наоборот, засветилось, как гнилушки в мокрой земле. Зловещие паутины стали отделяться от потолка, путаться Лыкашу в волосы, слетать на глаза…

Сейчас совсем обоймут…

И будет он ворочаться на полу уже не человеком, каким проснулся с утра, а жутким коконом, бурым в белом пуху, по сути съеденным, но ещё шевелящимся…

— Мама-а-а!

Обратно в поварню Лыкаш вылетел чуть не плача от пережитого страха, с белыми глазами и непослушно кривящимся ртом. Вот, стало быть, отчего заговаривался и пачкал штаны несчастный Опура. Возьмёшь в толк, как сам того же хлебнёшь…

— Полно мамкать! — оборвал Инберн. Стало понятно: державцу тоже было очень не по себе. — Что видел?

— Там… там… — всхлипнул Звигур.

— Сказывай толком, не то обратно закину!

— Из стены лезет… Жалуется, стучит…

Приспешники попятились от поднятой западни. Инберн нахмурился. Кажется, подтверждались его худшие опасения. Кашель, сыпь… А теперь и юный гнездарь, которого он намечал себе в преемники, начал видеть и слышать всякую небыль.

Всё как прошлый раз.

Погреба пора было окуривать.

За пределами крепости, в сухом амбаре, сберегалась до случая горючая сера, добытая в верховьях Смерёдинки. Требовалось сделать немногое. Перво-наперво поднять наружу съестное. Потом внести во все подземные храмины дырчатые горшки, полные рдеющих углей. Утвердить поверх каждого по сковородочке жёлтых комьев… И — прочь что есть прыти, силясь опередить погибельный чад! А уж там дед Опура запечатает всю западню глиной кругом, как запечатывал андархские печи. Только крышку поднимут не через полдня, а суток через трое, когда в поварне окончательно перестанет вонять.

Ничего особенного. Немного повременить, да и всё…

Прошлый раз, когда в погребах расплодилась плесень, Инберн выпросил у Ветра смертника. Убийцу, откупленного в Шегардае.

Как все лиходеи, осуждённые смерти за душегубство, тот человек отчаянно хотел жить. Прежде чем спускаться, он замотал рот и нос мокрым тряпьём. Видел, как ограждали своё дыхание городские золотари. А уж обратно по всходу невольный окурщик не взошёл — вылетел пузырём из воды. Потом оказалось, что последней серницы до углей он не донёс. Очень торопился спастись.

Он всё равно взялся кашлять сперва гноем, потом кровью и наконец умер, посинев от удушья. Не дожил до праздника, когда Ветер собирался напустить на него учеников.

Приспешники постарше очень хорошо это помнили. Молодые были наслышаны.

Инберн то обводил рассеянным взглядом поварню, то, хмурясь, смотрел в тёмную прорубь.

— Сейчас жеребья метать заступник велит… — вздохнул кто-то.

Толстая Кобоха что было сил вцепилась в подпечек. Так, словно её собрались отдирать и тащить, а она — нипочём не даваться. Девчонка Надейка моргала, закусив трепещущий палец.

Опура вдруг широко и радостно улыбнулся:

— Не надо нам, твоя почесть, никакой жеребьёвщины. Я тебе добровольник. Я-то пожил!

Лыкаш тоже дёрнулся вперёд, но спохватился, одумался, отступил.

— Ты? — словно не вдруг заметив Опуру, сказал Инберн. — А дрочёны кто взбивать будет?.. Загибеники чинить? Кроме тебя недельца найдём! — Повернулся к вздрогнувшему Воробышу. — Этот ваш кабальной… долго ещё кладовку населять будет?

Гнездарю стало страшнее, чем в древодельне, когда Беримёд уличал их со Скварой в намерении вытесать гусли. Он бухнулся на колени:

— Добрый господин… твоё высокостепенство…

Инберн удивился:

— Ты меня о кабальном вздумал просить?

Лыкаш стиснул правую ладонь левой:

— Добрый господин… Моя мамонька вовсе по-другому плесень отваживала. Стены велела мочой мазать, на пол красную соль сыпала… И пропадало…

Инберн не сразу, но прислушался. Насчёт мочи всё было понятно. Если в ней добела стирали одежду, значит и стены могла вычистить. Державец грозно уставился на ученика, встопорщил усы:

— Какую такую соль?..

Воробыш почувствовал на себе взгляды всей стряпни, почти пожалел, что высунулся. Однако представить, как давятся собственными лёгкими Опура или Лутошка, было ещё невозможней.

— Не в пронос твоей чести, господин… Красную. Я сам видел за Неусыпучими топями, она там ключами кипит… И на вкус та же…

Инберн обошёл его, снова заглянул в прорубь. Кабального Ветер ему навряд ли отдаст, да и смертников в Чёрной Пятери ожидали ещё не скоро. Державец снова подумал про холопа в кладовке. Кажется, затею дать парнишке самострел поднесли источнику те двое неразлучных, младший Зяблик с дикомытом. Ветер их похвалил. Может, и Лыкашка не только умение греть масло для пряженцев из дому принёс?

Он принял решение.

— Сроку тебе седмица. Ухичивай погреб, как у вас принято. А не пропадёт плесень, полезешь окуривать.

Продух Сквара нашёл, но не очень обрадовался. Он всё-таки не угадал направления. Мрачный ход вывел его далеко за пределы крепости, под скалы у маленького лесного зеленца, служившего кормовищем вепрям и зайцам. Чтобы выбраться наружу, пришлось пластаться в щели между камнями. Сквара застревал, обдирался, гадал про себя, на что ему это надо. Он всё равно не хотел возвращаться в крепость поверху. Бежать от зеленца до зеленца по лютому морозу — невелика радость. Да и светильник хорошо бы забрать, покинутый на краю подтюремка… Тем не менее всякий путь следовало пройти до конца. Извиваясь и брыкаясь, Сквара вывалился из расселины и некоторое время блаженствовал, отогреваясь в тёплой калужине. Он даже не очень опознавался кругом. И так хорошо представлял, как выйти сюда лесом. Может, пригодится когда. А нет, ну и не надо.

— Была б дыра да пар валил, — лениво пробормотал он. — А что сунуть найдём…

Влажное тепло навевало дремоту. Залёживаться было нельзя, но от этого только хотелось плотнее сожмуриться, притворяясь, будто нежишься в домашней мыльне и пар любит в костях, изгоняя усталость дальней дороги. «Вот он я, мама. Не сердись уж, что припоздал…»

Так всё время тешил себя несчастный Лутошка. Вот засну и проснусь, и вновь станет канун Маганкиной прелюбы́, и не сунусь я нипочём в проклятый собачник, саночки возле двери поставлю да мимо тихо пройду…

«От мечтанья не сбудется, — говорил ему Сквара. — Случилось уже, теперь думай, как жить, а отменить не отменишь!» Лутошка не слушал. Лил пустые слёзы о небываемом. Что взять с бедолаги? Добро бы отца его люди хвалили Корнем или Пеньком. А то — Недобоем.

Опёнок зло выругался, поднялся из нагретой лужи, полез назад, в знакомую тьму. Холод сразу вцепился отточенными когтями. Болотная вода стекала под землю, постепенно утрачивая тепло. Петь больше не хотелось. Сквара стучал зубами, чертил рукой по стене, отсчитывал шаги.

Когда, согласно этому счёту, впереди должно было забрезжить пятнышко света, темнота осталась непроницаемой. Сквара замер на месте, стараясь проглотить накативший страх, раздумывая, мог ли где-нибудь свернуть не туда. Получалось — не мог. Волей-неволей вспомнился глухой удар за спиной. Волна, плеснувшая в ноги.

— Чего боюсь-то? — спросил он вслух. — Коли так, обратно в болото… — И тут же почти въяве увидел, как злая воля смыкает без того едва проходимый лаз под камнями. — А нет, дальше побреду, куда-то ведь выйду!

«Ага, в завал упрусь или в стенку…»

Он очень бережно переступал босыми ногами, ища зыбкие плиты, так испугавшие его поначалу. Нашёл — выдохнул с облегчением: почти дома! Сейчас будет размыв. Щель в подтюрьмок, где всего-навсего иссякла маслёнка слабенькой лампы…

Промоина не обманула, разверзнувшись ещё внезапней, чем по дороге туда. Сквара вынырнул, одушевился, запел:

— Экий ты, братец, право, трусишка… — Он-то решил уже, что исчерпал все созвучия к слову «крышка» и нипочём не выдумает иных, но они вдруг посыпались сами. — Млеет душа, намокли штанишки… Рвись из-под крышки!

Руки быстро ощупывали стену, разыскивая иззубренные окраины трещины. Сквара так радовался и спешил, что даже отсутствие сквозняка не предупредило его. Ткнувшись в глухую преграду, он вновь замолчал от неожиданности и обиды.

— Эй, Гедах… или ты, как тебя… Финдриг… Дядя Космохвост, ну за что? Это ж я!..

Проход исчез, не оставив даже волосяной щёлки для дуновения. Отломок, через великую силу уложенный на рычаг, выплюнул деревяшку да, кажется, врос на вековое место в стене…

Шевельнувшийся было страх смыла ярость. Сквара до того обозлился на подземного духа или кого-то более телесного, вздумавшего запереть его в подтопленном коридоре, что готов был дать бой без пощады — вот только добраться! Кое-как отыскал на корявых стенах опору ногам, подпёр вероломный камень плечами…

Отломок на удивление легко уступил бешеному напору. Сквара вывалился в подтюрьмок. Его тотчас окутал тёплый свет жирника, показавшийся ослепительно ярким. Камень вновь бухнул в стену и упокоился, став почти незаметным в путанице трещин. Взбаламученная вода медленно унималась. Сквара даже не стал вылавливать из неё обломки рычага. Задыхаясь, всхлипывая, взбежал по ступеням, обжёг о стекло неверные с холода пальцы, кинулся вон.

— Чтоб тебя, Лыкашка, болячка взяла, — разворчался в потёмках опочивального чертога Хотён. — Ну вот кто тянул за язык!

Он был недоволен. Утром младшим ученикам лежала дорога к Неусыпучей топи — таскать красную соль.

— Учитель бы повременил да кабального отдал в окурщики, — поддержал Бухарка.

Пороша зевнул:

— И старик дело говорил… Порно ему, пожил.

Ознобиша взял под одеялом Скварину руку, ткнул ему в ладонь пяту длинной палки. Дикомыт сразу проснулся, ощупал жердь. Ознобиша бережно стал направлять её в середину палаты.

— Тебя бы туда, — сказал Хотёну Лыкаш.

— А что? Плесень больно вонькая, смердит?

Воробыш рассердился:

— А не слышал ты, как в стене жаловалось, человеческим зыком стонало и в погреб скреблось!..

Лежак под Ознобишей вдруг затрясся. Сирота начал шарить, доискиваясь причины, нащупал братейку. Сквара корчился, закусив угол подушки. Ознобиша тревожно потянулся к нему. В ответ Сквара сунул кармашек с кугиклами. Зяблик сперва растерялся. Потом сам зарылся головой в одеяло, чтобы не захохотать вслух.

— Значит, теперь по малой нужде будем в погребе цедить, не в портомойне, — сказал Хотён.

— Нам зачем? Одного Опуры достанет.

— А как цедить велят, в кувшин или прямо на стены?

— Кто выше достанет, медовый пряник дадут…

Под озорной разговор младший Зяблик нацеливал палку, стараясь попасть в козлы одного из восьми топчанов, сплочённых посередине. Когда он решил, что всё удалось, они со Скварой сообща налегли. Раздался скрип…

Кто-то взвизгнул, заверещал. Сквозь темноту брызнуло жаркой пылью кресало. Братейки мигом спрятали шестик под одеяло, уткнулись и засопели. К ним даже не стали особо приглядываться. Эти двое редко прокудили.

Постепенно всё успокоилось.

— А из стены-то: ух, ух, не спущу!

— Мужеским голосом? Или девка-пискля?

— Вольно под одеялом смеяться, — обиженно буркнул Лыкаш. — Сказано, тебя бы туда! Тенёта на голову падают, камень светится, и оно из стены плачет…

— Тумана хоть не было? — спросил кто-то.

— Какого тумана?..

— Да люди сказывают, есть места, где в туман прянешь и насовсем пропадёшь.

— Ну тебя! Наговоришь под руку, в зеленец боязно входить будет!

Ознобиша и Сквара согласно налегли снова. На сей раз меньшой прицелился верно. Что-то хрустнуло, срединный плот застонал — и с нарастающим шумом рухнул весь целиком, чтобы уже на полу рассыпаться досками, тощей постельной мякотью, барахтающимися телами. Никто особо не зашибся, но крик поднялся такой, что снова зажгли светильник, стали искать, кого бить за озорство.

Два злодея тихо лежали рядком, пряча между тюфячками славно послужившую жердь.

— Не так жалко теперь… — прошептал Ознобиша.

Сквара насторожился:

— Чего не жалко?

— Ехать мне скоро, — вздохнул Ознобиша. — Насовсем. Лыкаш доконно узнал…

Сквара про всё забыл, вскинулся на локтях:

— Куда хоть?..

Ознобиша грустно шмыгнул носом:

— Кто ж скажет… Наверно, куда тех… разинь.

— Каких разинь! Ты умом светел!

Выбравшись из затопленных подземелий, Сквара гордился, знал себя победителем. Тут вся его гордость развеялась золой на ветру, сменившись бессилием. Вот так братейко мог бы сказать ему, что одержим лютой болезнью и через месяц умрёт. Тоже душа разорвётся и закричит, взывая к немедленным действиям… а поди что-нибудь сделай.

— Воинских наук мне не вытянуть, — тихо продолжал Ознобиша. — Меня ведь рыжака ловить даже не посылали. А мирской путь… это, я понял, в коренных землях. Невдаха… замок такой… Совсем далеко…

Сквара свирепо пообещал:

— Я тебя всё равно найду! — Вспомнил, добавил сквозь зубы: — Братья за братьев… сын за отца…

— Холод и страх не пустим в сердца, — как-то трудно выговорил Ознобиша. — А я помню, как второго звали.

— Кого?

— Который с Гедахом… Попущеник его простить молил… Кинвриг, вот.

Сквара подгрёб его к себе, крепко стиснул. Меньшой Зяблик не издал больше ни звука, только плечу стало мокро и горячо.

Мешок

Лутошка сидел на куче сухого мха, зарывшись носом в колени, и опять понимал: жизнь кончена.

Он вначале не хотел брать самострел. Какого проку ждать от оружия, к которому нет привычки? Дедушка и отец снаряжали на охоту обычные луки. И Лиска с Лутошкой, как начали подрастать, учились тому же. Не ими началось — не им обык менять! То есть самострела в их краях не то чтобы вовсе не знали. Знали, конечно. Острожане лишь отводили всему должное место. Самострел легко взводить двумя руками, уперев в брюхо приклад. Его не надо всё время крепко держать, пока целишь. Но зато из лука десять стрел можно высыпать, пока из самострела — одну. А заяц, недобранный с первого раза, тем временем ускакал. А вепрь, что куда хуже, тебя самого пороть подоспел… Потому-то в руках у охотника место доброму луку. А самострел пускай настороженным ждёт возле тропы.

Бегать с ним по лесу? От переимщиков отбиваться? Ну уж нет!

— Владычица, дай терпенья! — сказал дикомыт. — Я тоже самострел не люблю, но раз надо, какой разговор?

Лутошка было упёрся:

— Не хочу за бабьим орудьишком изгибнуть! У нас такой веры нету, чтобы короткими болтами…

Ознобиша выслушал, кивнул, потянул друга за рукав:

— Что дурня уламывать! Захотел в смертники, не нам встревать стать…

— В смертники?! — ахнул Лутошка. — Так ведь Лихарь… господин стень… он же вроде поправился… Или как?..

Правобережник пожал плечами:

— С копьём за тобой бегать меледа, с ним ты ничего нового уже не покажешь. Вот господин державец и спрашивал, не дадут ли тебя в окурщики, погреб от плесени поганым дымом травить.

— Каким таким ещё дымом?.. — окончательно испугался Лутошка.

К мысли о том, что однажды — не сегодня, конечно, — его прибьют до смерти, острожанин вроде уже притерпелся. Ну или думал, что притерпелся.

— А тем дымом, — сказали ему, — которым у речки Смерёдинки пышет.

Лутошка вскочил, как обжёгшись. Речушка Смерёдинка совсем не зря так прозывалась. Мимо её верховий отваживались ездить только с наветренной стороны: там клокотала, харкала вонючим паром немилостивая смерть. Она выедала глаза, обращала живые черева в нежидь. Лютая смерть. Хуже только в костёр голому прыгнуть. Да и то…

…Мораничам хорошо было говорить. Сами они самострелами владели — залюбуешься. На поляне за пределами зеленца у них была устроена стенка из больших снежных глыб, называвшаяся городком. По сторонам торчали надолбы, вылепленные в рост человека. Ознобиша метал в них комья, обвалянные в саже, чтобы оставались следы, а Сквара стрелял. С разворота, на бегу, в быстром кувырке. Даже зажмурившись.

Друзья стали наперебой объяснять, как успокаивать дыхание, как следить за напряжением в локотнице. Приунывший Лутошка повесил голову ниже плеч:

— Я всё равно так не смогу…

— Нет слова «не могу», — сказал дикомыт. — Есть слово «я плохо старался».

— Тебе хорошо! Ты вона какой!

— Ага, и бабьих орудьишков не чураюсь.

— Как побежишь с самострелом, тебя станут бояться, — начал терпеливо втолковывать Ознобиша. — Болты хоть и тупые, да вдруг в глаз?

Укладывать спуск между сердечными толчками острожанин так и не наловчился, но в стоёк скоро стал уверенно попадать.

Потом его выпустили в лес…

Самострел у него, понятно, был слабенький. Стрелы — с угольками на комликах. Чтобы не пробили плотный кожух, но метину оставили больную и внятную, не отскребёшь. В первую же ночь Лутошка отвадил Бухарку, засадив ему прямо в грудь. Честно заработал иверину.

— Очень-то не ребрись: это тебе свезло, — предупредил Сквара, но втуне.

Лутошка ходил, не касаясь земли. Мысленно он уже мчался к морю. К причалам на севере, куда натоптали тропку другие, избывшие кабалу.

«А тебя, дикомыт, я вовсе в левый глаз заражу!»

Лутошка ещё не простил долговязому ни хлопка оземь, ни глумливой мягкости, с которой возле Серых холмов пала на плечи умело брошенная петля…

Ещё ночь — и стало окончательно ясно, что правобережник ошибся с предупреждением. Умный Лутошка натянул поперёк своего следа тонкую жилку. Хотён с разгона потревожил её — и, поспешно нырнув в снег, долго не решался подняться: вдруг да сработает хитро свёрстанная ловушка?.. Господин котляр, почему-то очень довольный Лутошкиными успехами, сделал на мёртвой грамотке вторую зарубку. Острожанин загибал пальцы, высчитывал, сколько осталось дневать в постылом чулане. Сбивался, терял то одного, то другого унота, начинал счёт заново… Это развлекало его.

Он надумал даже помиловать дикомыта. Не в глаз уметить, а в брюхо. Чтобы синяк седмицу выпрямиться не давал, покуда пройдёт, вот как!

…А потом везение кончилось. Оттябель Пороша не испугался болта, свистнувшего у щеки. Вдругорядь взвести тетиву Лутошка не успел. Пороша скрутил его, в охотку отпинал, с торжеством повёл на петле. Этот был не так сметлив, как Хотён, но проворство и храбрость всё искупали. До утра Лутошка не столько оплакивал очередное пленение, сколько злился и недоумевал. Отчего случилась оплошка? Оттого, что слишком поверил в себя, решил как следует навредить и целил в лицо? Или, наоборот, рука дрогнула и духу недостало причинить смерть? И как следовало понимать неудачу: всего лишь как случайный урон, на день-два отсрочивший волю, или как предвестье будущих бед?..

Утром в поварне за стеной расшумелись больше всегдашнего. Потом заплакали стряпки. А дальше стало на удивление тихо… и никто не принёс Лутошке поесть. Он бы сам сходил, но было заказано. Высовываться дозволялось только по нужде, и то — бегом. Лутошке стало страшно. Он сидел на куче мха, вспоминал недавние разговоры об окуривании. Пугливо воображал серницы, смрадно шающие в темноте погреба. А если страшная туча одолела плохо промазанную западню и уже растеклась по всей крепости, вволю губя живое, до срока обходя лишь один неприметный чулан?..

Он почти въяве ощутил, как засочилась из-под двери знакомая и жуткая вонь… взвыл от испуга, когда дверь действительно распахнулась. Однако вместо дымного чудища через порог шагнул Ознобиша. Он держал на ладонях плошку с едой.

— Что блажишь?

Лутошка устыдился, нахохлился, промолчал.

Зяблик сунул ему деревянную миску, сам присел у стенки напротив. Голодный острожанин горстью запихнул в рот половину снеди и тогда только обратил внимание: зелье тоже было порублено не как обычно. Иной рукой. Лутошка жевать даже перестал, поднял глаза.

— Дед Опура в погребе умер, — негромко проговорил Ознобиша.

Лутошка поперхнулся. Вонючие серницы снова зарделись перед глазами, воссмердели погибелью. Желудок стиснула рука, проглоченные куски запросились обратно.

— Он… его… окурщиком?.. В смертники?

Ознобиша покачал головой:

— Нет, там красную соль пробуют, как Воробыш присоветовал. Дед, видно, слез посмотреть, ладно ли дело идёт.

Лутошка проглотил застрявшее, хохотнул. Не оттого, что сильно развеселился, просто от облегчения.

— Так он из лет выжил давно!.. В кашу, что ли, этой соли насыпал?

— Со всхода поскользнулся, — прежним ровным голосом сказал Ознобиша. — Оборвался, шею сломал.

Он смотрел куда-то мимо Лутошки, в стену. Тот никак не мог уловить его взгляд и понять, что было у моранича на уме.

Ознобиша дал ему дожевать, забрал плошку, поднялся:

— Пошли.

— Куда?.. — снова перепугался Лутошка.

— В лес.

— К-какой лес?.. День белый стоит!

До сих пор его выпускали только ночами либо глухим вечереньем, а приходил за ним всегда Беримёд. Старший ученик был очень немилостив, но Лутошка успел привыкнуть. Всякое изменение в заведённом порядке сулило новые кары.

— Да в ту же круговеньку, — сказал Ознобиша. — Вставай, пошли.

— А впереймы кто?..

Зяблик ответил:

— Там увидишь. — И непонятно добавил: — Или не увидишь.

…Лутошка, оказывается, до того крепко запомнил свою тропинку в ночном серебре или почти кромешных потёмках, что среди дня знакомые места глядели чужими. Он торопливо переступал лапками, со звоном рассыпал череп, стеклянный от утреннего мороза. Останавливался, ловил в тихом воздухе хоть подобие звука. Снова пускался вперёд, пугливо вслушивался сквозь хруст собственных шагов, держал самострел наготове…

«Только покажись, не спущу!»

Ничего не происходило так долго, что острожанин уже отчаялся сообразить, какую новую погибель на него придумали котляры. Ожидание становилось невыносимым. Выбравшись наконец на открытое, надёжно схваченное болото возле края Дыхалицы, Лутошка стал озираться кругом.

Он медленно переступал на одном месте, прильнув к ложу самострела щекой. Странное чувство заставило его оторвать взгляд от дальней опушки, присмотреться к собственному следу. Что-то было не так… что-то было не вполне правильно…

Больше сообразить он не успел. Неизвестно откуда явился мешок, упал на голову, затмил белый свет. Лутошка ахнул, бросил руки к лицу, палец сам собой нажал на крючок, пустил болт без толку и цели… Даже не долетев носом до снега, кабальной понял: спастись не получится. Упал он уже с заломленными руками, беспомощно брыкаясь. Всё дело заняло мгновения. Моранич связал его, соединил за спиной локти, потом взял за шиворот, поставил.

— Эй… — глухо сквозь плотную пестрядину подал голос пленник, но ответа не добился.

Лутошка потянулся лицом к плечу, пытаясь сдвинуть куль с глаз, однако и тут не преуспел, путы слишком мешали. Моранич подобрал самострел, засунул приклад ему за пояс. Твоё добро, сам и неси! Накинул на шею петлю-тяжёлку. Дёрнул, заставляя идти…

С той же лёгкостью мог бы совсем повесить Лутошку, стоило захотеть.

Он не казнил вязня по вертепижинам и раскатам, вёл более-менее ровным путём. Ни разу даже не стукнул, но, кажется, уж лучше бы побил: всё меньше напужки…

Понукаемый тяжёлкой, Лутошка брёл в слепую безвестность и только твердил себе: не убьёт. Иначе кого другие ученики обходить станут? Хотя…

Сквозь темноту

Лихарь встал на пороге маленькой подземной каморы. Загасил светильник, склонил голову. Начал отгонять сторонние мысли, как надлежало перед молитвой.

В Царском Волоке был большой зал для советов, пиров и общих молений. Чудо зодческого труда с расписными сводами, опирающимися на стройные каменные столбы. Ох и службы творились там за несколько лет до Беды! Учитель рассказывал: сельщина приходила издалека, съезжалась на лодках послушать. Люди внимали святым жрецам, будто потешникам, веселящим народ куклами-пятерушками. Выходили из хоромины, утирая слезящиеся от смеха глаза.

Это было неправильное служение. Наводя порядок, Круг Мудрецов прислал в Царский Волок благочестного ревнителя веры. Лютомер Краснопев живо прекратил скоморошество. Вот чьё слово, честное и суровое, Лихарь, право, послушал бы. Но не довелось. Разминулись…

Внутри маленькой каморы темноту нарушали бледные сполохи. Когда к порогу кто-нибудь подходил, стены оживали зарницами прозрачного пламени, лучше видимого не прямым зрением, а по краю. Это говорил с живыми святой усердник Владычицы. Каменный закоулок лежал в чреве земли как раз под местом гибели Краснопева.

Когда по земной тверди пошли волны, чудесные своды рассыпались. Поговаривали, будто на воздевшего руки жреца плашмя рухнула стена с кумирней Владычицы. То ли в объятия приняла Своего верного, то ли это он поддержать пытался Царицу… Останков Краснопева позже не откопали. Да и не очень откапывали, правду сказать. Было не до того. Как именно было, Лихарь видел уже сам.

Внутренние палаты крепости превратились в горы обломков, однако толстостенные погреба в основании зала вынесли всё. Лихарь с Ивенем здесь знатно полазили. Без конца дознавались прохода в Мытную башню, сокровищницу хотели открыть. Всякий раз, когда они решали, будто разведали всё до последнего камня, за грудами битыша обнаруживалась ещё дыра в темноту.

Этого стень не мог обороть. Стоило спуститься сюда — вспоминал те вылазки с Ивенем… вплоть до самой последней, её же — в особенности. Что-то в нём начинало ждать: вот сейчас Ивень выйдет из темноты… улыбнётся, глянет в глаза…

Может, прежний друг и теперь стоит за спиной?

Лихарю потребовалось страшное усилие, но он не обернулся. Спасение было только одно. Рука сама вползла под стёганку, проникла в ворот рубахи… нашарила ветхую кожаную зепь, висевшую на гайтане между подоплёкой и тельницей… Лихарь вытащил небольшую книжку, поцеловал, прижал ко лбу. Как всегда, затрёпанная обложка приникла материнской ладонью. Живо отступили прочь все лишние тени, зато стали видней призрачные пламена, трепетавшие по стенам.

Стень шагнул через порог. С трудом, опираясь на руку, преклонил колени, благо здесь только Мать видела его слабость. А Матери он не стыдился.

В этом погребе не оставляли приношений, не теплили жертвенных огней. Верные мораничи приходили под святые своды очистить душу, сосредоточиться… поблагодарить…

Ветер предрекал: простота маленькой молельни однажды может смениться огнями и позолотой настоящего храма. Богописец запечатлит Краснопева яркими красками на доске. Благочестный предстанет в миг Беды возводящим людей по горней тропе, прочь от разрушенных стен, сквозь огнистое небо, — туда, где милосердно распахнула объятия Справедливая…

Ветер почему-то не хотел, чтобы молельня преобразилась. А вот Лихарю нравилось помечтать об украшении храма, о дивной картине, восславляющей подвиг Краснопева.

Он так зримо представлял ход светлых теней и багровые облака, что, кажется, сам бы сел рисовать. К его немалой досаде, способностью творить зримые образы Владычица его обделила. Он пробовал. Рука раз за разом оказывалась бессильна передать то, что видел умственный взор.

Вот Ивень… у того получалось…

— Ну, стало быть, вновь поклон вам, подземные духи, — поздоровался Сквара. — И тебе, дядя Космохвост, и тебе, что ли, Гедах Керт, и тебе, Фин… Кинвриг. И ещё иным, кого величать не умею! — Он помолчал, подумал, предупредил: — Ныне хочу ошую пройти.

Надо было прошлый раз сюда повернуть, не обманываясь правостью десной стороны. Всего через полторы сотни шагов Опёнок выбрался из воды, правда, по каменному полу текло всё равно. Чуть дальше босые пальцы пребольно ткнулись в преграду. Сквара нагнулся пощупать, нашарил ступени.

Он вновь попытался представить крепость, громоздившуюся над головой. Получалось, он стоял как раз в основании Мытной башни.

— Ивень Зяблик, Деждиков сын!.. — вырвалось у него. — Ты ведь тоже тут запертый бродишь?.. Лазил ты сюда за книгами непотребными или всё врут про тебя?..

Было жутко. Без конца мерещились прозрачные руки, тянувшиеся метить волосы сединой… хотя уж Сквара-то ничего не причинил ни старшему Зяблику, ни Гедаху с Кинвригом, ни иным страстотерпцам. Откуда знать, что творит посмертное заточение с бестелесным существом замученного в подземелье? Может, это существо, подобно живому узнику, сходит с ума, забывает, что одушевляло доброго человека? Спешит выместить зло на всяком, до кого доберётся?..

— Вот сами помрём, тогда поглядим, — вслух пробормотал Сквара.

Вообразил себя хищно и невесомо плывущим во тьме, даже хихикнул. Страх тотчас отбежал. Сквара засмеялся свободней, поняв, что витавшим здесь душам просто не повезло. Ибо Светлые Боги, на Которых бы в такой беде уповать, то ли вовсе сгибли в Беду, то ли в Исподний мир провалились — и тоже сидели во вселенской холоднице, скованные ледяными цепями.

«Бог Грозы промолвил Богу Огня…»

— Бог Грозы промолвил Богу Огня, — вполголоса повторил Сквара. Кашлянул, воззвал громче: — Светлый братец, посмотри на меня!..

Ступени под ногами стали деревянной подвысью Кербогиной скоморошни, где под рокот гусельных струн беззаботные Опёнки творили кощуну.

Ты не плачь по мне, меньшой, не моги!

Пусть кругом ещё не видно ни зги,

Будет Солнце и небес бирюза —

Полыхнёт за окоёмом Гроза!

Ты запомни, брат, простые слова:

Стает снег, зазеленеет трава.

Сбереги себя, меньшой, сбереги!

Обороной от злодейки-пурги,

От мороза и ночной темноты —

Только ты теперь стоишь, только ты.

Обошла меня холодная рать.

Взмыл бы в небо — да цепей не порвать.

Стрелы чёрные нацелились в грудь…

Не забудь меня, меньшой. Не забудь…

Сквара не всякий день повторял скоморошину Кербоги. Теперь сам не знал, где тут были слова изначальной кощуны, а где — без всякого права досочинённые вместо забытых. В каком краю стоит теперь твой шатёр, дядя Кербога? Где пригожая дочка твоя добрым людям гадает? Совсем истрепала когда-то подаренный поясок или ещё не совсем? А у малыша Светела тоже, поди, бородка скоро полезет…

«А мне и не достоит больше петь про Грозу, ведь я моранич теперь…»

Так оно, наверно, на самом деле и было. Ибо пол под ногами расселся — неожиданно и бесшумно.

Замечтавшийся Сквара шагнул с надёжного камня на древние доски, насквозь трухлявые от влаги. Опёнок был лёгок телом, но они свой-то вес держали до первого прикосновения. Провалившийся Сквара сперва повис на локтях. Гнильё было бессильно изранить, однако опоры не давало. Ноги болтались в пустоте, остатки досок знай себе подавались. Сейчас рассыплются окончательно, а внизу — если не дыра прямиком в Исподний мир, так ловчая яма с погибельными рожнами на дне… Кабы Светел, явившись искать, не уловил в перекличке вздыхающих душ ещё и его голос…

«Вот помрём и… накаркал, ворон…»

Под локтем хрустнуло. Вместе с кучей трухи Сквара полетел в бездонную яму…

…И всего через несколько пядей встал на ноги.

Дыхание судорожными всхлипами рвалось из груди. Видел бы его сейчас кабальной!.. То-то возместку узрел бы за все неправды, принятые в лесу!.. Сквара ощупал пролом над головой, потом пол и стены вокруг. Он стоял в наклонной, очень гладко обтёсанной дудке едва в аршин поперечником. По полу бежал талый ручеёк, было слышно, как вместе с водой съезжали сквозь тьму упавшие деревяшки. Сквара начал упираться руками и ногами, полез вверх.

Книга милостей

Покинув молельню, Лихарь вновь затеплил светильник. Хромая, пошёл дальше сквозь тьму. В первые годы после Беды погреба частью заложили, частью завалили камнями. Люди думали, будто преграждают путь ядовитому болоту, растёкшемуся перед Мытной. Теперь смешно, но в те дни работа вовсе не выглядела бессмысленной. Идя вперёд, Лихарь узнавал камни. Вот этот оказался слишком тяжёлым, он тогда не удержал отломка, упал, увлекаемый тяжестью… в первый миг решил даже, что руку сломал. А вот этот они с Ивенем волокли вместе…

Тень бывшего друга плыла рядом, заглядывала в лицо. Когда слева послышался шорох, Лихарь повернулся так, что в бедре натянулась жила. Вскинул светильник… Ноздрей коснулся знакомый удушливый запах. В нагромождениях битого камня отсвечивали два маленьких глаза. Мелькнула чёрная ость по мягкому золотому подшёрстку. Курна. Кровожадный, отчаянный крысолов, спаситель крепостных подземелий.

Ветер своего первого ученика чуть его именем не нарёк…

«Тебя как звать, оголец?» — спросил он воришку.

Тот долго отмалчивался, тая злость: монетку у него всё-таки отобрали. Наконец буркнул:

«Как надо, так и зовут».

Его вправду каждый день нарицали по случаю. У мальчишки не было имени, чтобы зацепиться душе. Может, мамка и назвала, прежде чем бросить, но он того не слыхал. А может, вовсе не озаботилась.

Ветер понял, о чём он говорил.

«Ладно. Поглядим. Будет у тебя имя…»

На самом деле именно тогда глубоко внутри что-то дрогнуло, что-то робко потянулось к этому человеку. Однако чувство было до того непривычным, что он и не понял. Лишь на всякий случай ещё больше насупился.

У Ветра больше не было дел в городе. Пока шли к воротам, бродяжка дважды пытался удрать, но сник, убедившись: ни опередить, ни обмануть котляра ему не удастся.

Они весь остаток дня шагали по дороге на север. Над морем утихала гроза, тучи, обведённые золотом, постепенно рвались, плавились, истаивали в малиновом пламени…

Ветер нашёл под скалой пятнышко сухого песка, сладил костёр. Дал будущему ученику большой, немного помятый пирожок. С улыбкой смотрел, как тот подбирает крошки с ладони, стараясь не упустить ни одной. Потом растянулся в кругу тепла, веявшего от углей. Беспечно заснул… Уличный шатун свернулся напротив. Во рту держался вкус масляного теста, лука и сыра. Все мысли были только о сумке спящего котляра. В ней наверняка лежали ещё пирожки. И деньги в дорогу. А раззява эту сумку не то что под голову — даже под руку не уложил…

Подобравшись поближе, бродяжка бережно вытянул у мужчины из ножен хороший, острый нож. Помедлил, примериваясь к горлу спокойно дышащего человека… Всё-таки отсягнул, схватил сумку, удрал в темноту.

Он бежал туда, где привык и умел жить: назад в город. Однако везение кончилось. На полдороге, когда уже вовсю светила луна, он попался на глаза воровским людям.

От обычных горожан он легко увернулся бы. Но эти были такие же, как он сам, только взрослей, опытней и опасней. В тот день им не досталось удачи. Злые и голодные бродяги таили при себе кистени из тряпок с ввязанными камнями. Какая против них оборона?.. Лихарь до сих пор помнил свою тогдашнюю беспомощность. Страх, нещадные удары и то, как легко чужие руки разгибали его пальцы на ремне сумки…

А потом подошёл Ветер, не сильно отставший от беглеца.

Половину шайки мгновенно сдуло в кусты. Самым наглым достало ума дать бой. Пожалеть успели не все. Котляр водворил сумку на плечо, вернул в ножны нож, кивнул окровавленному воришке:

«Пошли».

Он даже не запыхался. Сирота побежал следом.

«Там, в котле… я стану, как ты?»

На другой день Ветер показал ему книжицу:

«Это слово Владычицы…»

Мальчишка для начала только отметил, что книжка выглядела небогато. Ни заморского письма на обложке, ни серебряных уголков.

«На что мне? — пробурчал он. — Я грамоте не умён…»

Котляр рассмеялся:

«Ещё прочтёшь. Пока пусть пазуху греет и душу от всех зол загораживает…»

Потом он рассказал: глядя, как воришка подбирается с ножом к его горлу, совсем было решился назвать приёмыша Курной. Но руку перехватывать не пришлось.

«А вот лихости в тебе на троих. Будешь Лихарь!»

«Книгу милостей» он давно выучил наизусть. Это было самое простое и первое наставление в вере, созданное для тех, кто среди многих Богов избирал для себя Владычицу Морану. Начальная ступенька великой лестницы до самых небес: опереться, поблагодарить и дальше идти. Больше десяти лет прошло, а Лихарь с ветхой книжицей до сих пор только в мыльне и расставался. Она вправду грела и защищала. В ней жила самая счастливая пора его жизни.

Время, пока он был единственным сыном.

Как же быстро всё кончилось. Из Левобережья пришли новые ложки. У одного новичка были серебристые волосы. И глаза, казавшиеся то серыми, то голубыми…

Подъём оказался довольно крутым, жёлоб ещё и выгибался направо. Умаявшись, опять потеряв направление, Сквара сообразил наконец, куда его занесло.

Всё же не зря они с Ознобишей читали о том, как возводили свои башни воинственные андархи. Должно быть, здешних строителей до зубовного стука напугала неудача у Конового Вена. Они чаяли ответного похода Сквариных предков. Старались предухитить всё возможное, спасти полководцев и иной почёт. Те ведь только в песнях до смерти стояли со своими людьми, охраняя сбежавшуюся в крепость мирную чернь. Когда, стало быть, свирепые дикомыты с ножами в зубах залезут на стены и перебьют последних защитников, вельможи сперва отступят на самый верх башен… а после сокровенными дверцами, коренными трубами, лисьими норами улызгнут далеко в лес: ищи-свищи, глупый враг! Знать бы зодчим, что правнук былых отмщателей разведает их спасительный путь! Да начнёт от размыва в стене старого подтюремка!..

Уяснив это, Сквара сразу повеселел. Перевернулся, нашёл на потолке изъеденные ржавчиной скобы с остатками сгнивших верёвок. Полез вверх быстрей прежнего.

— Ну что, Ивень… — ворчал он, подтягиваясь ещё на скобу. — Ты, значит, здесь вовсе даже ни ногой не бывал?.. Слыхом не слыхивал, как Мытная башня зовётся?..

Сверху волнами скатывался холод. Сквара начал прикидывать, скоро ли уткнётся в снежную пробку, неизбежную в такой узкой кишке. Он уже прикидывал, не придётся ли совсем бесславно вернуться, когда левая рука упёрлась в деревянную дверцу.

Скобы над головой были мокрыми и бугристыми от сосулек. Парень повис на одной руке, начал торопливо ощупывать подгнившие доски. Дверца была всего менее предназначена для открывания из стены. Сквара не нашёл никакого подобия ручки, даже потянулся к неразлучному ножу на локотнице, чувствуя себя лазутчиком времён стояния на Светыни: «А надо будет — прорежем…» Ещё раз обежал пальцами ободверину, убедился: надо было толкать.

Воображение сразу нарисовало доски с той стороны. Толстые, накрест прибитые гвоздями вроде того, который он с такими трудами выправлял на колоде…

Забухшая дверка потребовала усилий всего тела. Сквара гнулся, как лук, налегал снова. С тысяча первого приступа под ногами стало подаваться. Раздался скрип…

Сумрачный свет до того ярко хлынул в глаза, что Сквара невольно зажмурился. Проморгавшись, выполз в лазею, огляделся. Встал на ноги…

Перед ним была сокровищница.

Та самая, о которой все были наслышаны, все судили и рядили, но своими глазами не заглядывал ни один.

Башня не просто так звалась Мытной. Здесь ямили самое редкое и многоценное из того, чем кланялись Царскому Волоку богатые гости. Сквара увидел некогда ярко повапленные, а теперь однообразно серые скрыни, рассевшиеся от ветхости кожаные сумы. Цветные бутыли, обросшие мохнатыми шубками пыли… и нетленные короба, сработанные из вечной берёсты.

«Учителю рассказать!.. Это ж сколько добра…»

Сквара стоял возле дверки, пытаясь понять, отчего сокровищницу устроили не в погребах и не в наземном жилье, а высоко в башне. Воров, что ли, боялись? Хотели самую дороговщину с собой прихватить, когда срок придёт съезжать гузном по трубе?..

— Ивень, — тихо спросил Сквара. — Почему ты не должен был сюда приходить?

«А на дыбу за что? Для себя утаить найденное решил?..»

И откуда всё-таки взялись листки, что потом липли у него на груди и валялись скомканные под ногами?..

Сквара вдруг заспешил. Дался в руки клад — хватай сразу, не то в землю уйдёт, синими огоньками рассыплется!.. В хоромине было на удивление сухо. Высоко под потолком косо лучилась узкая прозорина, по-андархски забранная оконницами с мелким стеклом. Некогда белое и чистое, стекло давно заросло грязью, но свет, хоть и пятнами, ещё пропускало. Скваре тотчас захотелось подняться туда, посмотреть сверху на крепость… Он сделал шаг и другой. В самом большом пятне света виднелся покрытый скатертью стол. А на нём — десятка два книг. По ту сторону угадывалась дверь. Настоящая дверь, не Скварина мышиная норка. Он подошёл. Ему сразу бросилось в глаза: книги совсем недавно кто-то тревожил. В толстом слое пыли выделялись прямоугольники чистой скатерти, искрившиеся многоцветной парчой. Ивень?.. Чувствуя, что вплотную подобрался к разгадке, Сквара взял ближайшую книгу, обмахнул. Рука была мокрая, пыль тотчас обратилась грязью, пришлось тереть о штаны.

«Благородный читимач и другие развлечения для деятельного ума», — гласила торжественная вязь, выдавленная в дорогой коже. Сквара наугад раскрыл книгу посередине. Какие-то шестиугольники, разноцветные стрелы… Сквара захлопнул томик, потянулся за следующим. Сдул пыль, прочитал: «Умилка Владычицы».

С дешёвой обложки из проклеенной ткани улыбалась Морана.

Величественная, грозная и прекрасная, словно госпожа Айге и три её ученицы, вместе взятые.

Не узнать Её было невозможно. Она шествовала в белых развевающихся ризах… И милостиво, снисходительно улыбалась, очень по-матерински, а кругом Её колен вились в пляске весёлые ряженые. Кто вприсядку, кто кувырком. Пели дудки, звенели широкие андархские гусли, поддавали жару бубенчики…

Вот это да!..

Сквара люто пожалел, что не взял с собой Ознобишу. Жадно распахнул книгу — и тотчас увидел, что из середины были вытащены листы. Книга так и норовила распасться напополам. Сквара пригляделся. Нарядные буквицы, тонкие, прилежно исполненные письмена…

Зачем надрываться убогим и сирым,

Ладони мозолить и ноги сбивать?

Скорей уходи из жестокого мира

Туда, где царит Справедливая Мать!

В любви не свезло и мошна оскудела?

На битвы с невзгодами душу не трать!

Булыжник на шею подвязывай смело —

За омутом ждёт Справедливая Мать!

А если враги подступили под стены,

Ты только не слушай зовущих на рать:

Ворота открой и вставай на колена,

И примет тебя Справедливая Мать!

Сквара засмеялся. Хотелось читать ещё. Он даже вспомнил, как Ознобиша рассказывал про какие-то стихи из хвалебника. Тоже о недобром мире, о сбитых ногах… И Лихарь взбесился…

Его предостерёг звук на самой грани слышимого. Сквара вздрогнул, насторожился, руки тихо закрыли книгу. Донёсшийся шорох был едва уловимым, но обвалившейся горстью инея не объяснялся. И к обычным жалобам заброшенного строения, доживающего в сиротстве свой век, не принадлежал.

Кто-то приближался к дверям хоромины с другой стороны. Кто-то, разведавший в тайную кладовую не воровской лазок, а удобный и прямой путь, чтобы одолевать даже хромая…

Сквара опрометью бросился назад, к своей норе и… с перепугу чуть не заметался куницей, угодившей в ледянку. То, что из трубы представало тесной дверкой в голой стене, изнутри палаты являло собой чёрный ларь с торчащим веником и дотлевающей ветошью, свешенной через край. Поди догадайся!..

Уже распахнув затвор, Сквара оглянулся. Сердце снова прыгнуло в горло. Он увидел на полу свои мокрые босые следы. Кинулся назад. Ничего лучшего не придумав, стал поспешно затирать ступень подолом рубахи. Не столько затёр, сколько размазал, но времени уже совсем не осталось. Шаги близились, неспешные, корявые. Сквара юркнул наконец в лаз, с натугой втянул за собой дверку. Повис, схватившись за скобы.

Конечно, он не смог удержать погибельного любопытства. Оставил крохотную щёлочку, приник лицом. Понадобилось обождать, но потом дверь отворилась…

Вот теперь он точно накликал.

На пороге со светильником в руке стоял Лихарь.

Сквара тотчас пожалел о содеянной глупости. Стеня он трусил не меньше, чем замордованный кабальной — его самого. И небось по той же причине. Вот сейчас Лихарь увидит… услышит, почует, нутром ощутит…

Младший котляр подошёл к столу, трудно волоча левую ногу. Поставил светильник. Не брезгуя выпачкать ладони, тяжело опёрся о край…

По двору он ходил так, что о ранах нельзя было догадаться, но подъём в башню дался ему через великую силу. А может, просто здесь, как он думал, никто не видел его. Незачем скрывать боль и то, как тянулась рука погреть больное бедро… удостовериться, что всё и правда в порядке…

Такого стеня Сквара прежде не видел. Даже когда тот лежал в бреду, изнурённый и ненадёжный.

Опёнок ещё задумается об этом, но после. Сейчас главней было то, что Лихарь проник сюда наверняка не впервые.

Даже взглядом не удостоив разложенные повсюду богатства, стень замер возле стола, низко опустив скоблёное рыло. «Как на буевище пришёл», — подумалось было Скваре. Нет. Не так. На буевищах честно покоятся принявшие честную смерть. Люди ходят туда помянуть добром тех, кого любили живыми. Ладят веселье, кропят пивом домашние пироги… пускаются в пляс под свирели да бубны, незримо принимая родителей и старших братьев в свой круг…

Почти в точности как на рубашке дивной и покалеченной книги.

Пальцы на заледенелой скобе сводило болью от холода и напряжения.

…А Лихарь был ну вылитый тать у никому неведомой могилы в лесу. Разбил несчастного путника, тайком схоронил — и, побуждаемый занозой страха в давно очерствевшей душе, натаптывает к могиле тропинку. Не дознался ли кто, не потревожил ли зверь, не поднялся ли зарытый на отмщение погубителю…

От скобы начала отделяться сосулька. Сквара хотел подхватить её, тонкая льдинка выскользнула. Упала, разлетелась по камню.

Это был всего лишь тихий, вполне естественный звук, но Лихарь вскинул голову, повернулся… Сквара на миг увидел его глаза, светлые и свирепые. Стень смотрел прямо туда, где за волосяной щелью таился в темноте дикомыт. Потом его подвела вережёная нога. От неловкого движения рана дёрнула болью. Лихарь поморщился, удобнее переставил на столе ладони… и «Умилка Мораны», спасая Сквару, первой съехала на пол. Да ещё обрушила с собой остальные, заодно истирая следы недолжного любопытства.

Когда стих шум падения, за тайным лазком уже никого не было. Сквара летел по жёлобу в ворохе снега, вслепую хватая скобы и временами промахиваясь.

Остановила его вода, плескавшая внизу.

Только выбравшись в подтюрьмок, он обратил внимание на угловатую тяжесть за пазузой. Запустил руку, вытащил «Читимач». Он и не помнил, как припрятал его.

Всё тело противно дрожало, Сквара всхлипывал и никак не мог отдышаться. Сев у светильника, он некоторое время тупо разглядывал подмокшую книгу. Ну вот куда её теперь?.. А главное, на что?..

Шерёшка

На другое утро после того, как дикомыт при белом свете дня обошёл оружного самострелом Лутошку и привёл его, недоумевающего, на петле, — ловить кабального выпустили Порошу. Тот вернулся посрамлённый. А после — и Хотён с быстроногим Бухаркой. Кабальной ликовал, пересчитывая иверины. Рассерженные Лихаревы назорки понесли обиду наставнику.

— Кугикальщик в самый первый раз так лихо управился, потому что рыжак подвоха не ждал!

— Какого подвоха?

— Ну… с оборванным следом!

— С мешком на голову!

— А теперь ждёт!

Стень выслушал жалобщиков. Нашёл их слова не вполне праздными. Ударил челом источнику, спрашивая совета.

Ветер пожал плечами, наново послал Сквару в лес.

К полудню дикомыт явился приплясывая и с пленником на тяжёлке. Лутошка плакал от злости и унижения. Он опять только понял, кто переимщик, когда его связанного не стали лупить.

Тогда лихаревичи повадились болтать, будто дикомыт и кабальной сговорились.

— На обиженных воду возят, — сказал им Лыкаш.

После первой удачи с красной солью Инберн его заметно приблизил, отчего Воробыш пригрелся и обнаглел.

— Так вы попросите господина учителя, — ехидно посоветовал Ознобиша. — Пускай вас за Скварой пошлёт.

Верзилы надвинулись, засопели. Прибить бы слишком умного недомерка, да потом горя не оберёшься.

— А что, вдруг поймаете? — глядя честными глазами, продолжал меньшой Зяблик. — Тогда — Сквару за вами…

Они с братейкой были уверены, что Ветер скоро назовёт Ознобишину долю. Да непременно за утренней вытью, когда все сядут к столу. Входя в трапезную, оба трепетали. Против ожидания, источник подозвал к себе Хотёна и Сквару.

— Вы — двое лучших учеников, — объявил он громко. — Наши с Лихарем становики. Поэтому за солью на кипуны, как все, не пойдёте. Вам — дело иное.

Обширная трапезная сдержанно зашумела. Гнездарь с дикомытом друг друга вовсе не привечали. Возможно ли, чтобы Ветер надумал их сдружить за общей работой? А вдруг он решил устроить им состязание, выбрать первого из двоих?

Лучшие уноты быстро переглянулись. Разом ударили поклоном источнику:

— Учитель, воля твоя!

Лихарь, впервые покинувший своё жильё ради места за верхним столом, угрюмо поглядывал на обоих. Он сидел косо, привычно стараясь меньше опираться на левую половину. Ему наверняка было больно и всё время казалось, будто ученики его тайком передразнивали.

Ветер подождал, пока стихнет ропот. Улыбнулся.

— На дальних выселках, — сказал он, — живёт одна бабушка. Вы все её хорошо знаете…

Ребятня зашумела громче. Конечно, они смекнули, что речь шла о Шерёшке. Время от времени старуха появлялась в крепости с коробком сладкого печенья, одуряюще пахнущего маслом, пряностями, мёдом. И почти каждый раз хоть кому-нибудь да перепадало Шерёшкиного костыля. Склочной бабке, верно, казалось, будто разбойные недоросли метили отобрать у неё коробок, сожрать лакомство без всякого чину.

Удостоверившись, что все его поняли, Ветер посмотрел на двоих соперников и вдруг подмигнул:

— Так вот, дело вовсе простое. Украдёте у неё из печки печенье, принесёте сюда. Кто первый управится, тот молодец.

Сквара и Хотён снова обменялись быстрыми взглядами — с вызовом и задором.

— Бабушке обид не творить, дом не ломать, — строго предупредил Ветер. — Сведаю — накажу. И помощников с собой не водить, незачем… Да, вот ещё: она знает, что вы покушаться придёте, и загодя сердится.

Он продолжал улыбаться. От этого воровской подвиг, предстоявший лучшим ученикам, выглядел праздничной забавой вроде лазанья на высокий столб за подарком. Правда, если подумать, ходка за солью или даже ловля кабального с его ослабленным самострелом оказывались как-то верней. Ребята смеялись над избранцами, от щедрой души давали советы. Однако взабыль оказаться на месте двоих крадунов никто не желал.

Шерёшкин домик стоял опричь остальных, словно отмещённый совокупной нелюбовью шабров. А в остальном деревушка немного даже смахивала на Твёржу. Ледяной вал, ухожи, рыбные да птичьи пруды… В тёплом озере, впродоль которого дугой выстроились избы, время от времени вспухал зеленоватый пузырь. Вскипал, прорывался — и дети, ждавшие на берегу, с визгом улепётывали от аршинного буруна.

Как в Твёрже, здесь не отгораживались друг от дружки, жили открыто. Только Шерёшкину избу, чёрную, вросшую в землю, окружал такой же ветхий заборчик. Сквара долго рассматривал косой плетень, примеривался к работе. Потом убежал в лес, приволок охапку жердей, взялся за дело. Благо без топорика и лопаты он отроду никуда не ходил.

Начав у калитки, он вытащил десятка полтора кольев, годившихся только в печку, заменил новыми. Обожжённые комли входили в землю прочно и радостно. Сквара заплетал их хворостинами погибче, дело спорилось. Он, оказывается, даже не представлял, до чего стосковался по домашней работе. Дорвался вот — и кто б его теперь отодрал! Надо будет ещё на крышу залезть, шелом посмотреть, тоже небось гнилой. «Самому бы только в избу со стропилами не провалиться, взаправду дом не порушить…»

Он добрался уже почти до угла, когда из дому выглянула хозяйка.

Оглянувшийся Сквара тут же испугался за бабку. Теснины крыльца были не моложе тех, что разошлись под ним у входа в Мытную башню. Впрочем, сухонькая Шерёшка стояла себе, не проваливалась, только вместо обычной сошки держала в руке метлу.

— Здравствуй, бабушка, — поклонился Сквара, опуская топор.

— За печеньем пришёл? — неприветливо осведомилась та.

Сквара ответил по-андархски:

— И за печеньем тоже, добрая госпожа.

Лыкаш вызнал у всеведущих стряпок, будто Шерёшка вела свой род из столицы. Но если была у Сквары надея умаслить её фойрегским разговором, то зря. Старуха лишь сморщилась.

— Как пришёл, так и уйдёшь! — упорно на языке Левобережья, словно отказывая ему даже в таком праве на общность, прошипела она. Пристукнула черенком метлы, скрылась в избе.

Сквара пожал плечами, взялся за угловой кол, для которого припас самую толстую и прочную жердь. Выговор у него был отменный, он это знал. Когда Светел только-только стал ему братом, родители очень боялись, как бы малыш не забыл на чужбине отеческого языка. Поэтому за каждое слово правильной речи Сквара брал в отплату андархское. Сперва потешались, после стали болтать…

За пределами зеленца падал снежок, внутри моросило. Сквара давно сбросил кожух, работал в одной тельнице. Бегал за прутняком и возвращался, не успевая остыть.

К середине второго прясла старуха вышла опять.

— Всё колотишь, охаверник? — зло спросила она. — Поди прочь, не дам тебе ничего!

— Бабушка, у тебя рядом с крыльцом чихнуть страшно, — отозвался Сквара. — Скажи, где теснин взять, я подновлю…

Она захлопнула дверь.

К вечеру на приободрившийся заборчик стало можно смотреть не краснея. Сквара высушил рубашку над костерком, на котором обжигал колья. Снёс остатки гнилья в бабкин дровник и, пока свет позволял, стал точить неразлучный топор.

Шерёшка вновь не усидела в избе. Обошла плетень, придирчиво потыкала палкой, подёргала колья. Мрачно сказала:

— Ночевать не пущу, не надейся. Не звала я тебя.

Сквара поклонился:

— Изба твоя, бабушка, и воля твоя.

На сей раз она чуть помедлила, прежде чем спрятаться.

— Топоришко у тебя неплохой…

Он с надеждой поднялся на ноги:

— Если что направить или отбить надо, госпожа…

Шерёшка словно испугалась собственного мягкосердечия. Исчезла внутри… вскоре вновь появилась. Вывалила на крылечко ржавый топор и два больших косаря. Сквара, улыбаясь, обмакнул в воду точило…

На ночь он устроился в том же дровнике, выбрав угол посуше. От рубашки пахло пóтом и дымом, уютно, совсем по-домашнему. Было скучно без Ознобиши. Сквара начал подбирать слова, мысленно пересказывая братейке прожитый день, но скоро сбился. Достал из нагрудного кармашка кугиклы. Высвистал протяжную погудку к преданию о храбром Нарагоне. Передохнул, стал искать голосницу к песне из «Умилки Владычицы». Он уже который день трудился над ней, но напев не спешил даваться ему. Всё не выходил таким, как хотелось. А хотелось — чтобы голос летел и смеялся, выплетая лёгкий узор, чтобы плескали крыльями рукава да на ногах порывались вспыхнуть подмётки…

Дровник мостился под свесом кровли, примыкая к избе. Сквара вдруг отнял кугиклы, стал слушать. Показалось, будто за бревенчатой стеной кто-то плакал. Не бабка же, в самом деле?.. Может, домовой какое худо предчувствовал?..

Утром Шерёшка долго не показывалась. Сквара подождал, подождал… Напустил на себя вид понаглее, отправился из дома в дом — побираться ради Владычицы.

Под небом святым не без добрых людей.

Подайте пластов, подарите гвоздей!

Простой деревяшки прошу у дверей,

Чтоб к вам Справедливая стала добрей…

А глаза и нахальная улыбочка говорили другое: «Я моранич. Мне — воля!»

На него смотрели, как на скорбного разумом, пытались кормить. Узнав, для чего требовалось подаяние, кривились, точно от кислого. Отказать, однако, не смели. Сквара стаскивал добытое к старухиному дому, шёл снова. Наконец застучал топором, сшибая полуистлевший настил.

Шерёшка высунулась к полудню. Может, вовсе носа не показала бы, но уж очень весёлый разговор шёл прямо под дверью. Звенел топор, свежее дерево в ответ покряхтывало и пищало. Принимало нужный облик, заново сплачивалось. Упорный молодчик ещё и напевал себе под нос, временами смеялся…

Старуха вышла на почти дотёсанное крыльцо, потопталась. Умело пригнанные доски даже не скрипнули.

— Можешь ли гораздо, бабушка, — поклонился молодчик.

Снова в рубашонке да на стылом ветру… как есть неслушь. Тощóй, тела не нагулял… только руки да голос — у взрослого мужика вперёд выпросил. И уж крылечко уладил…

— В душу вьёшься? — зло спросила старуха. — А сам в печку глядишь? Ступай, отколе пришёл!

Дверь бухнула.

— Бабушка! — уже вслед окликнул молодчик. — Я потом на крышу полезу… чтобы не в напужку тебе…

На третий день Шерёшка вынесла ему миску варёного ситовника. Помедлила, осталась смотреть, как он сновал по крыше туда-сюда, перестилая берёсту. Надо же было, действительно, показать ему, где течет.

— Сядь! — велела она, когда парень спрыгнул наземь пополнить работный припас.

Он послушно сел, только рука нетерпеливо разглаживала на колене берестяной лист в изнаночных письменах жуковин.

— Под кем ходишь? — строго спросила Шерёшка. — Под Лихарем?

Она убирала волосы по андархскому вдовьему обыкновению: пускала седые пряди на спину и плечи, лишь голову повязывая платком.

Он гордо ответил:

— Мне господин Ветер учитель.

Бабка прищурилась:

— Когда красть печенье приходил Лихарь, он пытался разобрать крышу примерно там, где ты латаешь сейчас. — И похвасталась: — Я ему глаз чуть не выткнула чапельником, с тем и убрался.

Подвижные брови парня вдруг собрались к переносице.

— Ты, бабушка, к нам как придёшь, учитель тебя в свои покои ведёт… Что ж он не прислал избёнку поправить, пока зимней бурей не раскатало?

Шерёшка снова озлилась:

— Рот бесстыжий прикрой! Довольно того, что он жизнь мою никчёмную сохранил!

И замахнулась на бесчинника клюкой. Взялся, мол, дело делать, вставай и радей, а то, вишь, расселся! Он не стал уворачиваться, не отскочил, даже локтем не заслонился, только прижмурил глаза. В левой брови у него сидел рубчик, отчего та казалась надломленной. Бабкина рука замедлила движение… остановилась… утвердила костыль между колен. Охаверник фыркнул, вскочил и был таков — взмыл на крышу, снова застучал топором.

Вечером он уже привычно наладился в дровник.

— Ишь выдумал! — рассвирепела старуха. — В сенцы полезай, кому говорю!

Он как есть поклонился порогу. Вошёл, устроил в уголке тощий заплечный мешок, стал оглядываться. Соображал, к чему ещё приложить руки. Шерёшка затворила дверь, оставив его в темноте. Сквара сел, расправил под головой куколь, мало не засмеялся. Никак смутить его захотела, покинув в тёмных сенях?.. После его-то невишных странствий по крепостным вертепам?.. Рука сама собой нашарила на груди кармашек, но играть Сквара не стал, убоялся побеспокоить старуху. С неё станется, выгонит обратно в дровник либо вовсе за забор да заречёт возвращаться…

Ему начало что-то сниться, когда в доме со стуком упала деревянная миска. Потом избяная дверь громко и обиженно заскрипела. Когда она стукнула о косяк, Сквара уже стоял, щурясь на свет. Шерёшка вышла простоволосая, лучина за спиной превращала её в растрёпанную кикимору.

— А свистульку свою в дёрн на крыше зарыл или приколотил куда? — спросила она так, будто Сквара у неё последнюю утку стащил и хотел втихаря сожрать, но попался.

Он начал было оправдываться:

— Не, я…

Бабка замотала головой:

— Лезь в избу, неслушь!

Сквара благодарно поклонился, шагнул через высокий порог.

Он, в общем, догадывался, что увидит, но оторопел всё равно. Шерёшка жила в таком позорном сиротстве, что, по мнению правобережника, всей деревне впору было кануть сквозь землю. Щели в стенах, пробитые где мхом, где ветошью, где очёсками собачьей кужёнки. На закопчённых стропилах — длинные махры слипшейся сажи, похожие на тенёта в Инберновых погребах: знак, что печка никуда не годится. Полати с драными одеялами… Пол, сберёгший клочья берёсты лишь по углам, куда не сворачивала каждодневная старухина тропка… Только из одного кута мучительно вкусно тянуло мёдом, маслом, сладкими пряностями, но в ту сторону Сквара боялся даже коситься.

— Бабушка, — сдавленно выговорил он. — А соседи что ж?.. Мужики?..

Шерёшкины глаза, светло-карие, как у многих андархов, угрожающе потемнели.

— Зги не приму от стервоядцев!

Сквара не решился спросить почему, просто молча смотрел, как разгоралось чёрное и опасное пламя.

— Они грабили крепость, а нас бросили умирать! — продолжала старуха. — Они не пришли спасти нас, хотя наверняка слышали крики!.. Если бы к нам сунулись волки, я даже им дитя отдала бы…

Шерёшкин взгляд был словно проклятие.

Вот когда скопом навалились холод и мрак пройденных подземелий! Сквара вспомнил развалины, перегородившие подход к Мытной башне. Вырванные, а то и сломанные кабаны величиной в половину избы. Целые стены кладки, сбитые с оснований, кренящиеся грозно и тяжеловесно…

Годы притупили некогда когтистые сколы, каждое прошедшее лето добавило по слою зелёного мха. Пройдёт ещё время, мох станет землёй, поди догадайся, как много всего скрылось под мягким круглым горбом… Сколько в нём угасло надежд, боли, радостных ожиданий, драгоценных светочей памяти… Кто сможет представить, как рушились палаты, ещё вчера сулившие надёжный уют, как дружеские стены вдруг превращались в каменные челюсти, крушившие беззащитную плоть… И люди кричали в этих челюстях. Звали на помощь…

А другие люди пробегали мимо, не слушая криков и даже детского плача. Тащили в мешках расхватанное добро. Спешили нахапать побольше, пока всё не рухнуло окончательно.

Сквара был готов сделать что угодно, лишь бы Шерёшка не смотрела так, словно он был одним из похищников. Он не смел раскрыть рта, только мял пальцами гайтанчик кармашка, не зная, вынуть или оставить.

Шерёшка устало вздохнула, опустилась на лавку, вдруг спросила его:

— Сам откуда взялся, чудо смешное?

Сквара, пребывавший мыслями во днях Беды, даже моргнул:

— С Конового Вена я, бабушка. Здешние нас дикомытами прозывают.

Она удивилась:

— Что, теперь и оттуда кровью брать стали?..

— Не, — сказал Сквара. — Мы с атей на левый берег в гости пришли. Меня сильно забрали.

Раньше он произносил это, гордясь и скорбя о своей поруганной вольности. Ныне — смущаясь, вынужденно вспоминая деяние учителя, которое старался приводить себе на память пореже.

— Кто забрал? — подслушала его мысли Шерёшка. — Ветер, стало быть?

Сквара ниже опустил голову:

— Ветер…

— Он тогда живо разогнал вороньё, — снова обратилась к минувшему старуха. — Молодой был, чуть постарше тебя. Он сам отваливал камни, чтобы добраться до нас. Он вынес меня из-под земли на руках… — Добавила шёпотом: — Только дитятко спасти не успел.

Сквара попытался представить заваленных людей. Искалеченных, беспомощных, умирающих. И как учитель выносил к свету Шерёшку, в забытьи уронившую голову ему на плечо. Собственные лазанья по подвалам предстали бесцельными и пустыми, он вспомнил страх и круги перед глазами от усилия, когда выставлял загородивший выход отломок. А если бы за той каменной дверью маялась, плакала… к примеру, Ишутка…

Что-то царапнуло. «Из-под земли?..» Нешто гостевые палаты в глубину вверглись? А что, в Беду и не такое бывало.

— Бабушка, — тихо спросил он. — Ты ведь, говорят, в самом Фойреге раньше жила…

Он думал услышать о городе, который знал по впечатлениям трёхлетнего малыша, но Шерёшка фыркнула:

— В самом? Да я праведного Аодха видела, вот как тебя!

Сквара только и смог восхищённо выдохнуть:

— Ух ты!..

— У моего отца не было родовых заслуг, позволяющих войти во дворец, — продолжала Шерёшка. — Он своим трудом добился того, что царь пожелал увидеть его. Мотушь всю ночь перешивала наряды…

Мотушь, отметил про себя Сквара. Самое любовное обращение к матери, принятое у андархов. Больше всего ему хотелось узнать, не приметила ли будущая Шерёшка шустрого мальчонку, носившегося по палатам вперегонки с крылатым щенком. Вслух он робко выговорил совсем другое:

— Твой батюшка, верно, был знатный источник… Чем он так порадовал праведного Аодха?

Шерёшка вновь подозрительно уставилась на него:

— На что тебе?

— Мой атя лыжи людям верстает. Лучше делателя во всём Правобережье нету, — похвастался Сквара. — Я в его след хотел… да Владычица иную долю назначила.

— Батюшка держал списчиков, переплетал книги, — как-то тяжело выговорила Шерёшка. — Кто мог знать…

Она опустила голову и молчала до того долго, что Сквара отважился напомнить о себе:

— Ты, бабушка, небось и праведную царицу Аэксинэй…

Так уж вышло, что зрительно братишка Светел твёрже помнил отца. Он рассказывал о седом величественном человеке с такими же, как у него самого, медово рдеющими глазами. А вот мать… Руки, запах, ласка, тепло… Голос он узнал бы наверняка. Но покажи ему искусно списанное поличье — мог усомниться.

— Бабушка… Царица, наверное, красива была?

Старуха словно очнулась. Скваре показалось, она готова была поленом в него шваркнуть.

— Ты глуп, как и всё твоё племя! Красивая!.. Горе народу, чьих царя и царицу не называют прекраснейшими из смертных!.. Боги обратят взор на вождей, и кого увидят? Деревенского пендеря об руку с дурнушкой?..

Сквара смиренно молчал.

— Царица была милостива, — снова заговорила Шерёшка. — Я понравилась молодой государыне, она пожелала, чтобы я приходила рукодельничать с её девушками. Она и печеву, за которым все вы охотитесь, меня научила… А год спустя сама набросила мне на плечи свадебный плащ…

Сквара сразу подумал, что баснословное печево наверняка пробовал и малыш Светел. Потом вздрогнул, похолодел, хотя в избе было тепло. Он знал: царица Аэксинэй, подарившая супругу долгожданного сына, канула в огонь совсем юной. Значит, Шерёшкину свадьбу играли не полвека назад, как он почему-то решил, а накануне Беды. То есть чуть больше десяти лет тому. Так сколько же сравнялось…

— Бабушка, — очень тихо проговорил он, вглядываясь в её лицо, силясь мысленно стереть с него глубокие письмена, начертанные страданием. — Может… мне тебя лучше… малой тётушкой величать?

Седые космы встали дыбом, точно шерсть рассерженной кошки. Шерёшка замахнулась костылём:

— Вон ноги отсюда!.. Пошёл!..

Сквару сдуло к порогу, он только недоумевал, чтó не так ляпнул, каким образом схватил её за болячку. Он уже открывал дверь, когда его настиг голос Шерёшки:

— Куда? Вот же неслушь…

Он остановился, оглянулся.

— Я тебя зачем звала? — строго осведомилась бобылка. — Свистульку, говорю, куда свою дел?

Сквара выудил из кармашка кугиклы, ещё понятия не имея, как станет играть, чем возвеселит хозяйкино сердце. Снова вспомнил крепостные подвалы, напоённые болью и местью до полного отрицания света… непонятное «из-под земли»… Шерёшка вдруг показалась ему ещё одной душой, застрявшей в промозглом мраке. И что с того, что эта душа была по-прежнему во плоти?

Кугиклы всхлипнули, простонали, словно ветер, заблудившийся в разрушенных переходах. Чья-то неприкаянная тень плакала, металась, звала другие такие же тени и не умела понять, что они не придут, что они ушли слишком далеко — не откликнутся…

Сквара мельком покосился на хозяйку. Годы мало-помалу облетали с её лица, стаивали, словно покровы инея, облёкшие изваяние. Хромая седовласая отшельница, которую они привычно считали древней старухой, на самом деле, наверно, была не старше Жиги-Равдуши. Мама…

Кугиклы встрепенулись по-птичьи, запели пронзительно, отчаянно, но и с надеждой, ведь Сквара положил себе непременно добраться когда-нибудь на Коновой Вен. Песня взяла под крыло растерянную, озябшую тень, увлекла её сквозь ледяную тьму, туда, где вот-вот должны были проклюнуться в чёрной воде проталинки света. Сквара ломился к ним из тьмы шаг за шагом, со всем наследным упрямством. Он тоже хотел бы вернуть неворотимое, да что поделаешь! Значит, надо собраться с духом и драться вперёд, где всё отчётливей кажутся далёкие огни на воде…

Шерёшка прикрыла горстью рот, её рука зримо дрожала. Потом другой ладонью она заслонила глаза.

Сквара увенчал песню зовущим кликом лебедя, вернувшегося с чужбины, и смолк. Шерёшка тоже молчала, не шевелилась. Сквара тихо-тихо убрался в тёмные сенцы, устроился на своём мешке, выпотрошенный и почему-то очень несчастный. Лизнув языком, он убедился, что в кровь разодрал себе нижнюю губу, вроде бы давным-давно обмозоленную… Внутри всё дрожало. Впору хоть поплакать молчком, но слёзы он себе когда ещё запретил.

Утром он проснулся до света, сразу побежал в лес — разыскивать и корить поваленные берёзы, покамест не найденные «стервоядцами». Пришлось идти довольно глубоко в чащу, по свежему уброду да под невесёлые думы о том, что сделала с Шерёшкой обрушившая крепость Беда. Многие тогда потеряли родных и сами остались калеками, взять хоть деда Игорку. Приехал на последнее купилище с женой, с двумя сыновьями… а после пожара с небес, накрывшего торг, не нашёл даже костей для скудельницы. Кто поверит, что ему не хотелось проклясть Богов жизни, броситься за родными сквозь смерть?.. Сам обожжённый, со скрюченными руками, Игорка подобрал годовалое дитятко, не ведавшее родства. Кое-как приковылял в чужую деревню, ещё не звавшуюся Твёржей…

В лесу Скваре повезло. Он наткнулся на три берёзы-сестры, недавно упавшие, ещё не вросшие в заледенелый после оттепели снег. Опёнок погладил сломанные стволы, горюя о зелёных жизнях, надеясь, что общий корень ещё доживёт, ещё выметнет побеги к разошедшимся облакам… Ему пришлось знатно намахаться не только топориком, но и лопатой, зато припасённой верёвки еле хватило увязать на санках добычу. Будет чем крышу долатать, а там и пол выстелить наново!

Когда он вернулся, из дымоволока вились прозрачные сизоватые пряди. Хозяйка заканчивала топить. Сквара отвязал верёвку, вывалил берёсту возле крыльца. Скоро выглянула Шерёшка. На Сквару она уставилась совершенно с прежним недоброжелательством, если не хуже. Он поклонился, увидел: руки у хозяйки были в муке.

— Ой, — вырвалось у него. — А я тебе хотел печку переложить, пока изба от искр не сгорела…

«И ещё те берёзы раскряжевать да на саночках привезти, не то деревенские по следу прознают…»

Вот о печке упоминать определённо не стоило. Шерёшкин взгляд снова полыхнул чёрным огнём, она так шарахнула дверью, что внутри наверняка обвалились бороды сажи. Хорошо если не прямо в тесто, замешанное на печенье!

Ну ладно. Сквара полез на крышу, где ещё оставались ненадёжные места и сущие скважни. Пока он там ползал, поднимая дёрн, перекладывая берёсту, жилой тёплый дух, сочившийся изнутри избы, стал окрашиваться пряным снедным благоуханием. Сквара проглотил слюну, стал представлять, что чинит родительский дом и вот-вот сунет за щеку мамино печево. Лишние это были мысли. Поневоле вспомнились прянички тёти Дузьи. А дальше Сквара задумался, почему до сих пор не появился Хотён и что может взбрести на ум гнездарю. Не пришлось бы драться за короб царского печенья с ним и с Порошей, которого тот наверняка приведёт, невзирая на возбранение. Это ж недолго в труху Шерёшкин труд раскрошить…

Тут Сквару толкнуло, он посмотрел через охлупень, увидел: ошибся. Пороша не припожаловал. Хотён взял с собой другого прихвостника — Бухарку. Уже сняв внутри зеленца снегоступы, они подходили к Шерёшкиному забору. Заметили Сквару на крыше, начали действовать. Хотён быстро смял на голове шапку. По лицу потекло красное, он очень похоже обмяк, зашатался, повис у прихвостника на плече. Скваре и то захотелось спрыгнуть на выручку. А Бухарка ещё принялся вопиять лихим матом:

— Смилуйтесь, люди добрые! Кто-нибудь, помогите! Господин заразился!..

Лихарь дал крепкую натаску избранцам. На такой вопль даже каменное сердце отозвалось бы. Сквара увидел: «стервоядцы», занятые своими делами на прудах и около изб, стали оглядываться. Кто-то побежал было, но заметил, что кричали у самого порога невыносимой шабровки, придержал шаг. Бухарка же растворил выправленную дикомытом калитку, втащил почти безвольного Хотёна во двор.

Сквара глядел на них с крыши, поневоле оценивая затеянную игру. Он тоже умел делать из бурых водорослей «кровавую» жижу. И тоже был выучен притворяться безнадёжно больным, даже совсем мёртвым. Хотён, пожалуй, очень многих бы обманул. Вот сообразить ещё, как поступать? Сидеть, где сидел, ожидая, получится ли у них? Самому подать голос? Броситься как будто на помощь, а там изобличить состязателей, отстоять заветную плетёнку со снедью?..

Пока он раздумывал, открылась дверь. У Шерёшки всё-таки пробудилась душа. Бобылка устремилась с крыльца, отложив гадания и подозрения на потом.

— Бабушка, бабушка! — вдохновенно обрадовался Бухарка. — Не дай под плетью изгибнуть! Сплоховал я сберечь хозяйского сына, в обрух упадом упал, головой о пень заразился… Смилуйся, государыня, помоги! Испорют меня…

Он упорно обращался за подмогой лишь к ней, с трёх саженей не замечая дикомыта, оседлавшего охлупень. Шерёшка оглянулась на Сквару, ему показалось — неодобрительно. Что, мол, сиднем сидишь, мне, увечной, не способляешь?..

Дальше всё произошло очень быстро. Стоило хозяйке сделать два шага по двору, как Бухарка оставил блажить, мигом шастнул мимо неё в дом. Шерёшка ахнула, повернулась ему вослед, замахнулась костылём. Однако вытянуть поперёк спины опоздала. Погналась было за бесчинником… Раскапустившийся Хотён живенько вскочил на ноги у неё за спиной, схватил, притиснул локти к бокам. Она трепыхнулась, закричала… Руки Хотёна разжались: его самого осадила хлынувшая с кровли лавина. Гнездарь издал невнятное проклятие, пырнул Сквару ножом.

Он метил в живот, но Опёнок что-то почуял, сумел увернуться, резь обожгла рёбра, не войдя глубоко. Сквара зашипел от изумления и обиды, перенял нож, запустил Хотёна кубарем через двор. Тот вскочил, сжав в горсти помятые пальцы… Сквара заслонил охающую Шерёшку, а к Хотёну, потрясая лубяной коробкой, выскочил из дому торжествующий Бухарка. Становики Лихаря сразу удрали в калитку. Хотён лишь поискал глазами утраченный нож, но отнимать не пошёл.

Шерёшка всхлипывала, силилась встать, возила по земле костылём. Тот оказался надломлен, подняться не получалось. Сквара нагнулся, взял хозяйку на руки, понёс в дом. Она показалась ему совсем не тяжёлой. Рана была раскалённой полосой по левому боку.

— Пусти, неслушь! — привычно разворчалась Шерёшка. — Сама доколтыхаю!

Сквара поставил её в сенцах, виновато сказал:

— Сошка изломалась… Я тебе новую вырежу, ладно?

Он стоял потерянный, несчастный. И печенья не стяжал, и бобылку обидеть попустил… Да ещё себе застружину выхлопотал. Вконец смутившись, Сквара подобрал Хотёнов нож, досадливо крутанул его в пальцах.

Шерёшка вдруг улыбнулась. Кажется, впервые за всё время, что он её знал.

— Ветер научил? — спросила она.

На самом деле Сквара учился сам, только говорить об этом не стоило. Тем более что подсмотрел, конечно, у источника.

— Ну…

— Пошли, балбес.

Сквара двинулся за ней в избу. Куда теперь спешить? Он застелет пол, выправит дровник. Может, согласит Шерёшку печку переложить… а там пускай Ветер хоть к столбу его отправляет за своевольство, не робеть стать.

— Рубаху сыми, — строго велела Шерёшка. — Вовсе пол измараешь, только мох подмела!

У него вправду расплывалось пятно на левом боку. Глупая рана и совсем не опасная, но больная. Сквара стащил тельницу. Стыдливо спрятал глаза.

Шерёшка поставила его перед собой, пригляделась, обозвала большой руки дурнем. Вооружилась кривой иголкой, принялась на удивление ловко вычинять ему бок. Почти так же, как они с Ознобишей когда-то латали губу кабальному. Только не стала ядовито спрашивать, утерпит ли. Без расспроса знала — утерпит.

Кончив дело, она стёрла возле зашивины кровяные потёки, грозившие испакостить ещё и штаны. Сквара хотел было одеться. Шерёшка сердито перехватила рубаху, выдернула у него из рук, бросила к стене. Властно распорядилась:

— Скрыню отвори. Принеси, что сверху лежит.

Сквара подошёл к большому, застеленному лоскутным ковриком сундуку. Поднял крышку. Он ждал увидеть какую-нибудь хозяйскую сряду, и она действительно там была, но… на самом верху лежала мужская вышиванка. Андархская, старого дела, из настоящего льна. Очень красивая, наверняка дорогая. Сквара видел сходную у попущеника Галухи. Тогда ему казалось — наряднее могли быть разве царские ризы. Теперь он был не так в этом уверен. Тонкий ладный стан с подоплёкой, по вороту, по оплечью — обережный узор голубыми и зелёными нитками. Совсем не как дома, где в ходу больше был красный. Зато Сквара сразу вспомнил их со Светелом чашу-братину, небось до сих пор стоявшую у божницы.

Он бережно поднял вышиванку, протянул её хозяйке на ладонях. Шерёшка мельком глянула, отвернулась.

— Мужа моего, — хрипло выговорила она. — Тебе впору придётся… Надень.

Сквара влез в рубашку и подумал, что в крепости его засмеют. И ещё, что из-под такой красоты — да штаны грубого толстого портна, только по лесу трепать. А поверх — простенький поясок, тканый на бёрде…

— Спасибо, госпожа, — поблагодарил он на языке Андархайны.

Шерёшка вновь мельком глянула на него, сразу отвела глаза. Медленно подняла голову, стала смотреть… И наконец опустила ресницы, сникла, померкла.

— В подпечке твой коробок… Забирай, покаме я не одумалась.

Она впервые не обозвала его ни дурнем, ни неслушью. Плохой знак. Сквара нагнулся к подпечку.

— Ведь не придёшь больше, — настиг его странно неверный голос Шерёшки. — Знаю я вас.

Он выпрямился, свёл брови:

— Приду, госпожа.

«А пол-то выстелить… И печку… Я ж обещал…» Он хотел добавить, что только не знает, когда его вновь отпустит учитель, но не успел, и хорошо, потому что Шерёшка безнадёжно махнула рукой:

— Да не придёшь, не ври лучше. Даже Ветер твой… Вон ноги, говорю, ослопина, доколь сошкой не получил!..

Мотушь

Прожив несколько дней во дворе у Шерёшки, Сквара понял наконец, почему она поселилась именно здесь. Эта деревня была самой ближней из тех, где брошенный от околицы взгляд не упинался под небоскатом в Чёрную Пятерь. Крепостной зеленец и пять башен, вздымавшиеся сквозь купол тумана, прятались за лесистыми горбами холмов. Сквара про себя рассудил: женщина, осиротевшая в Беду, пережила под сенью этих башен такое страшное горе, что даже спустя много лет не могла на них спокойно смотреть. Но и не покинула здешние места насовсем, знать, ценила покровительство Ветра. А вот с чего бы учителю опекать чужую и вздорную калечь, найденную в обломках, — было вовсе не ясно. То есть занятно. «Вот приду, Ознобише расскажу…»

Ночуя в снежной норе, Сквара крепко обнимал наплечный мешок с заветным лубяным коробком. Чужие души — потёмки! Аще приласкали ножом, не взбрело бы на ум чего вдвое лукавее…

Хотён с прихвостнем наверняка далеко обогнали его. Сквара всё равно спал вполглаза. Больше мечтал, как не просто поведает обо всём побратиму, а и с собой прихватит его, когда отсидит наказание за неудачу, снова соберётся к Шерёшке.

На другой день, ближе к сумеркам, он прибежал в крепость.

Перво-наперво Опёнок стал искать глазами братейку. Меньшой Зяблик почему-то не ждал его у ворот. В книжнице засиделся поди. Ну добро, дикомыт всё равно незамеченным не остался.

— Добыл печенье? — нетерпеливо запрыгал Шагала.

Сквара, развязывавший забитые снегом лыжные путца, поднял глаза:

— А то не чуешь?

— Ну… я для верности… — смутился гнездарёнок. — Поглядеть дашь?

Сквара строго насупился:

— Тебе, может, ещё и попробовать?

Сам он в пути на лакомство не покусился, хотя соблазн был немалый. Полкоробка слопать — миг, а вдруг Ветер печеньица по одному пересчитывать станет? Ещё он обратил внимание на зарешёченное окошко холодницы. Потому обратил, что сквозь прутья маячила постная Бухаркина рожа.

— За что его? — удивился Сквара.

Шагала радостно сообщил:

— Он-то просто сидит, а Хотёна на ошейник примкнули!

Сквара повернулся, намерившись расспросить. Вперёд высунулся Лыкаш.

— Ознобишу, — сказал он, — долой свезли.

Сквара мигом забыл о Лихаревых становиках, забыл о печенье. Вскочил, шагнул, сцапал Воробыша за грудки:

— Когда? Куда?..

Лыкаш почему-то оробел не на шутку.

— Ну… тут сани через залив… нынче утром назад… Учитель его с ними и отослал. — И вспомнил: — В какую-то Невдаху!

— Мирской науке учиться, — добавил Шагала.

Сквара выпустил гнездаря. Медленно склонился за лыжами. Всё куда-то отдалилось, лица ребят расплылись бледными пятнами, голоса зазвучали невнятно и глухо. Какой Шерёшкин забор, какая холодница с наказанными в ней состязателями?.. Сквара был способен думать лишь о братейке, ехавшем теперь незнамо куда. Ознобиша, которого он, может быть, больше никогда уже не увидит. «Я и с дядей Космохвостом толком не поговорил. И с попущеником…» Чужой запах в оболоке саней, держащих путь куда-то на юг. Умный и светлый мальчишка, которого наставники убоялись даже разок выпустить в лес перенимать безобидного, в общем-то, кабального… Как же он там один?.. «А теперь и ему ничего больше не расскажу…» Ночной сквозняк холодом в спину с опустевшего лежака…

— Эй! — вернул его в земной мир оклик Беримёда. — На ходу спишь, дикомыт? Учитель ждёт!

Перед дверью покоев Ветра Сквара стоял не впервые, но порога прежде не переступал. Он продолжал думать об увезённом братейке. Оттого постучался с ходу, даже не погодив собраться с духом и с мыслями. Да что собираться? Скверных дел, чтобы угодить, примером, к столбу или в петлю, он вроде не наворотил, а в остальном…

Ознобиша.

Он ждал, чтобы из дверей выглянула старуха-служанка, но учитель отворил сам.

— Входи.

Сквара поклонился, бережно шагнул через порог. Протянул Ветру коробку. Тот не стал в неё даже заглядывать, лишь кивнул, загадочно добавив:

— Сам ей отдашь.

Ей?.. Неужели в требу Владычице?.. Или не врали слухи, гласившие… Опёнок молча ступил на толстый ковёр, пошёл за учителем к двери во внутренние покои. Хотелось расспросить о Зяблике, но было не порно. Ветер казался хмурым, сосредоточенным, словно готовил себя к немалому усилию духа. Да и толку учителя донимать. Всё равно Ознобиша от этого не вернётся.

Ветер открыл дверь. Женский голос, негромко звучавший внутри, тотчас умолк. Сквозь белую оконницу проникал снаружи угрюмый гаснущий свет. Опочивальная хоромина была убрана красиво и очень богато, даже стены обтянуты дорогими андархскими тканями, лиственно-зелёными с серебром. У широкого резного ложа горели светильники. В меховой мякоти лежала седая измождённая женщина, чем-то похожая на Шерёшку. Только бобылка всё время двигалась, кропотала, постукивала сошкой, а эта покоилась, не открывая глаз. Рядом сидела такая же немолодая комнатная служанка. Она держала на коленях раскрытую книгу. Палец прижимал строку, словно та норовила от неё уползти. Ещё в комнате имелась перегородка, каких Сквара прежде не видел. Этакая стоячая занавесь, вместо верёвки державшаяся на пялах из тонких дощечек.

Он покосился на Ветра, чая подсказки. Учитель неотрывно смотрел на лежащую, взгляд светился страданием, любовью, безнадёжной надеждой.

— Мотушь… — одними губами выдохнул котляр. Подтолкнул недоумевающего ученика, сам отступил за перегородку. — Порадуй её!

Сквара перевёл дух, шагнул вперёд, опустился на колени у ложа. По андархскому обыку так поступали рабы. А ещё — простые миряне перед царицей.

— Государыня, — тихо сказал он, протягивая коробку. — Одари милостью, не побрезгуй.

Женщина шевельнулась, длинные белые пальцы тронули колено служанки.

— Что замолкла?

Слабый голос шелестел осенним дуновением в траве: вот-вот стихнет совсем. Однако тут её ноздрей всё-таки достиг запах, точившийся из коробки. Расслабленная открыла глаза, посмотрела на Сквару.

— Государыня, — повторил он. — Добрый сын прислал тебе лакомство, не побрезгуй отведать.

В ясных серых глазах затеплилась жизнь.

— Мой добрый сын, — еле слышно произнесла женщина. — Мой маленький Агрым, как давно я последний раз целовала его… Поведай, дитя, что с ним теперь? Ты ведь встречал его?

Агрым. «Полночный ветер». Ну конечно…

Сквара наклонил голову:

— Правда твоя, государыня. Как же мне не знать твоего великого сына! Он наставляет нас в служении Матери Матерей. Он…

Женщина слегка нахмурилась. Морщина, прорезавшая переносье, была едва ли не единственной на лице.

— Ты всё спутал, глупенький, — укорила она. — Моего малыша забрали в котёл. Агрым, верно, теперь как ты, только гораздо красивее… Скажи, дитя, что здесь за место? Как я попала сюда?.. Я спрашивала, но глупая рабыня не хочет ответить… — И протянула тонкую руку. — Помоги, сынок, утром я хотела встать, а ноги разбило… Мне бы только выйти отсюда… Маленький Агрым, должно быть, ищет меня… он так плакал… он клялся…

Её ладонь была холодной и сухой, пожатие — бесплотным. И ноги, конечно, изменили больной отнюдь не сегодня.

— Добрый сын уже нашёл тебя, госпожа, — тихо проговорил Сквара. — Ты дома, государыня, тебе никуда не надо идти. Отдыхай, теперь всё хорошо.

Расслабленная, не слушая, пристально вглядывалась в его лицо.

— Твой выговор, дитя… Я слышала такой в детстве…

Ветер тихо и медленно вышел из-за перегородки.

Он прошептал:

— Мотушь…

Тут Сквара понял, к какому усилию готовил себя давно повзрослевший Агрым, но сразу забыл. Бессильные пальцы на его руке превратились в орлиные когти.

— Опять он! Погибель зломерзкая!.. — Женщина пыталась закричать, пыталась отползти прочь, едва ли не спрятаться за ковёр на стене. — Сыночек, спаси! Не подпускай его! Не подпускай!..

Волосы разметались по шитым подушкам, глаза стали совершенно безумными. Ветер дёрнул Сквару за шиворот. Тот кое-как высвободил руку, сунул служанке коробку — и следом за учителем выскочил в переднюю комнату. Страшные крики у них за спиной сменились беспомощным плачем и постепенно затихли.

Тогда Сквара посмотрел на Ветра и увидел мокрые дорожки у него на щеках.

Опёнок стоял столбом, всей шкурой ощущая на себе Шерёшкину вышиванку. Против пореза она неотвратимо подмокала кровяной пасокой: придётся застирывать. Вот, значит, что за тайна вверялась лишь самым ближним, доверенным ученикам и неболтливым служанкам. Вот ради кого месила пряное тесто злющая хромая бобылка. Вот почему страдальческой грустью звучал в древодельне сказ о больной матери и верном сыне. Может, если внимательно слушать под некоторыми дверьми прямо здесь, в Чёрной Пятери, тоже удалось бы разобрать запретные переборы?

— Учитель…

Ветер отнял руку от лица, вздохнул.

— Я старый дурак, — сказал он. — Я всё не теряю надежды, всё жду, может, когда-нибудь она вспомнит меня… Что тебе, соколёнок?

— Учитель… — Рассудком Сквара боялся ляпнуть не то, но язык, по обыкновению, нёсся вперёд, живя своей жизнью. — А за что Хотёна в ошейник?

Взгляд Ветра осязаемо упёрся во влажное пятно на рубашке. Что-либо скрывать от источника была пустая затея. Ветер усмехнулся:

— А за то, что нож потерял.

— Так я нашёл, — обрадовался Сквара. — Вот, я принёс…

— Ты дурак ещё хуже меня, — сказал Ветер. — Только молодой, может, успеется поумнеть. Хотён чаял похвалы и награды… и ради такой малости не постыдился пырнуть брата во имя Владычицы, с которым спина к спине должен стоять. Будь межеумок, угодил бы к столбу, старший — я вовсе за измену бы вздёрнул. Лихарь отстоял от нижней тюрьмы, пусть благодарит… — Тут его взгляд стал очень пристальным, он помолчал, добавил медленно, совсем другим голосом: — Я спешил порадовать мотушь и ещё не похвалил тебя, ученик. Сколь помню, ты до сих пор ни разу не жаловался и ни о чём не просил…

Сквара опустился на одно колено, даже не запомнив движения:

— Учитель, воля твоя… Ребята сказывают, Ознобишу на мирское услали… Утром только… Позволь, сани догоню? Он братейко мне… Хоть попрощаюсь как есть…

Ветер встал с кресла. Поднял ученика. Неторопливо обошёл, смерил взглядом… Они были почти одного роста, и парень сулил вытянуться ещё. Ветер взял его за плечи. Ненадолго притянул к себе, обнимая. Легонько оттолкнул.

— Беги, мой сын. Беги скорее.

Берег, над которым господствовала Чёрная Пятерь, был очень высоким и очень крутым. Отступившая вода ещё добавила ему величия, сделав совсем неприступным. Дорога, карабкавшаяся к воротам от давным-давно сожжённых причалов, лезла наверх локтями, петляла влево и вправо. Скваре показалось долго спускаться по ней, он бросился напрямки, как не отваживался даже Пороша. Выскочил внизу на санную полозновицу — и унёсся, растворившись в лиловой густеющей мгле.

Стень и котляр смотрели ему вслед, стоя на сторожевой башне.

— Люторад слёзницу прислал, — задумчиво проговорил Ветер. — Пишет, в след отца хочет, к нам на служение… А благочестный всё не пускает.

Лихарь встрепенулся, вновь подумал об украшении храма, о настоящих службах. Кто лучше сына восславит святую память отца!.. Он с надеждой спросил:

— И что ты ответил?

Ветер усмехнулся углом рта:

— А как тут ответишь. Святому старцу видней!

Темнота быстро поглощала опустевший залив. Где-то там, с каждым шагом удаляясь от крепости, летел сквозь ночь дикомыт.

— Думаешь, вернётся? — спросил Лихарь. — Не удерёт?

Котляр ответил как о несомненном:

— Вернётся.

Лихарь помедлил, но всё же сказал:

— Воля твоя, учитель… Ты дал ему увидеть мгновение своей уязвимости…

Ветер сложил руки на груди.

— Вот поэтому, — сказал он, — я в нём и уверен.

Когда пускаешься в путь, первые полдня неизбежно пребываешь мыслями в оставленном доме. Таком ещё вроде близком, достижимом, манящем… Затем берёт своё походный порядок. Наступает обеденная выть: чужой оболок сразу перестаёт быть незнакомым, необжитым. А уж когда в нём ещё и поспишь…

Ознобиша вылез под розовые рассветные тучи, поёживаясь, оголился до пояса, начал умываться снегом, как привык в крепости. Накануне он еле заснул без Сквариного сопения рядом. Правду молвить, пахло в болочке совсем не так, как у них в опочивальном покое, полном чистого молодого дыхания. Здесь никак не выветривался тяжкий смрад немытого тела и… какого-то злобного отчаяния, что ли. Эти сани привезли в Чёрную Пятерь смертника. Угрюмого, здоровенного, низколобого, спутанного ржавыми веригами. Страшного мужика сразу увели вниз, в невольку, где они так вовремя заменили сгнившие двери. А возчики, дав отдохнуть оботурам, наладились в обратный путь.

Теперь Ознобиша уже никогда не узнает, как распорядится обречёнником Ветер. И о том не узнает, что будет дальше с другими ребятами… со Скварой…

Думать об этом было больно. Ознобиша жмурился, стискивал зубы, отодвигал лишние мысли. Так же, как годами отодвигал мысли о родителях, о брате Ивене. Он ничего не забыл, он просто не умел забывать. Однако думать предпочитал о том, что предстояло и что был способен сделать он сам. «„Умилка Владычицы“… убогим и сирым… листки…»

Слабенький лесной зеленец не мог круглый год животворить оттепельную поляну. Сейчас, в середине зимы, его выделяла лишь глубокая котловина в снегу, испятнанная следами кабанов и лосей. Сейчас там тебеневали запряжные оботуры. Разбивали крепкими копытами наракуй, выгрызали мёрзлые стебли. В низком стелющемся тумане косматые быки были копнами сена, ожившими на лугу. Они-то, оботуры, насторожились самыми первыми. Разом вскинули тяжёлые головы, повернулись на север, стали принюхиваться. Заметив их беспокойство, дозорные вскочили на ноги, подхватили копья — и почти сразу на поляну выскочил лыжник. Он был худой, долговязый и летел как на крыльях. Он был…

— Скварко!!! — не своим голосом завопил Ознобиша и босиком помчался навстречу.

Накрепко отмолвивший себе слёзы, он уже заливался ими вовсю. Не то что не стыдился, даже не замечал.

Дозорные, конечно, узнали серое кратополое платье, но на пути встать всё-таки попытались. Сквара в драку не полез. Вильнул, вертанулся, рассеялся снежной пылью, возник уже позади. Подоспел к Ознобише, сгрёб его, лёгкого, оторвал от земли. Тот уцепился руками и ногами, приник.

Дозорные понурили копья.

— Братья, — сказал один.

Второй кивнул, хмуро заметил:

— А когда бы не братья, ведь сделал бы что хотел и нас не спросил.

Обоим стало неуютно.

— Да ушёл бы точно так же, — подумав, произнёс первый.

Они сами были когда-то новыми ложками. Из тех, что рано покинули котёл, оказавшись мало пригодными даже к мирским наукам, какое там к воинским.

— Мораничи, — сказал второй.

И вздохнул, как прудовый гусак на летучий клин в небесах. То ли с невнятной завистью, то ли с опаской.

А Сквара и Ознобиша всё тискали один другого. Обоим казалось — если прямо сейчас разомкнуть руки, всё исчезнет, уйдёт уже навсегда.

— Я тебе книжку принёс, что мы в холоднице прятали…

— Скварко…

— И кугиклы возьми, памятка будет, а я новые сморокую.

— Я не потеряюсь! Я твой плетежок сберегу!

— Я тебя провожу немного.

— А накажут?

— Не накажут, учитель позволил. Ты кожушок-то накинь…

Ознобиша сжал зубы, глотая рвущийся всхлип.

— Холод и страх не пустим в сердца…

— Братья за братьев… сын за отца…

Хотён и Бухарка стояли перед Лихарем, низко свесив повинные головы. Пороша маялся за спинами.

— Смилуйся, господин, — не смея поднять глаз, выговорил Хотён. — Оплошали мы.

Лихарь равнодушно передёрнул плечами:

— И что? Я в своё время с Шерёшкой тоже не сладил, а у Ивеня получилось. Я теперь стень, а он где?

Парни малость приободрились, стали переглядываться. Хотён тронул на шее ссадину от ошейника. Он высиживал в покаянной не так часто, как дикомыт, но нынешний раз обещал запомниться крепко.

От того, что, вопреки сказанному, пошёл на крадьбу не один, ещё можно было отовраться. «А я его не приводил, он сам навязался!» За такую хитрость, пожалуй, даже вышла бы похвала. Зря ли сами учили: главное — не заветы блюсти, как пендерь Скварка, главное — уметь не попасться!.. А вот тут Хотён оплошал. Резанул дикомыта на глазах у половины деревни. Да не убил, чтобы прикопать потихоньку. Вдобавок нож упустил. А когда прибежал в крепость и с торжеством поднёс коробку учителю, тот раскрошил печеньице. Сунул гнездарю излом с твёрдыми горошинами, торчавшими, как валуны из земляного обрыва. Шерёшка перехитрила всех. Уличила, кто сильничал.

«В холодницу! Обоих! — вынес Ветер окончательный приговор. И дальновидно добавил: — А изомщать вздумают бабке, на ремни шкуру порежу!»

Видно было: не шутил. Позже мимо решётчатого оконца провели вязня в цепях. Водворили туда, куда Ветер сперва собирался запереть лихаревичей. Сразу стало очень не по себе, и сдавил шею ошейник, и вдруг показалось, что зря они так изгалялись над кабальным, и…

— Пошли, — сказал стень. Подумал о чём-то, кивнул замявшемуся Пороше. — Ты тоже.

Все четверо подвязали длинные беговые лыжи, пустились обновлять засыпанную снегом лыжни́цу, тянувшуюся в Недобоев острожок. Лихарь гнал впереди, мощно, сяжисто, поди удержись вровень. Не сбился с шага против ёлки, где когда-то истекал кровью. Лишь фыркнул в усы, наддал ещё, желая то ли уморить становиков, то ли, наоборот, раззадорить. Под конец гонки, когда за вырубками оказало себя сидячее паоблако острожка, парни заметно приободрились. Даже бледные щёки наказанных нацеловало морозом до весёлого жара.

Недобой со старшим сыном гребли снег на спускном пруду, собирались скалывать лёд. Большуха кормила гусей. Белый дединька одышливо заносил колун, исполняя прежний Лутошкин урок. Бабка чинила сеть. При виде мораничей все побросали работу. Сбежались к избе. Когда четверо миновали тын, острожане дружно повалились на колени. У большухи глаза стали наливаться слезами, она подняла голову, хотела взмолиться, разузнать о судьбе младшего сына… Муж пхнул её локтем, она снова упала лбом в землю.

Маганки не было видно. Лихарь немного постоял над согбенными, но ни о чём так и не спросил. Намётанный глаз выцепил незаложенную дверь клети, самой дальней, у рыбного пруда. И туда-сюда — следы маленьких лапотков, не по ноге ни большухе, ни подавно троим мужикам. Лихарь кивнул унотам, чтоб следовали. Не стуча и не спрашивая распахнул дверь дальней клети. Первым влез через порог.

Молодая женщина сидела за прялкой, укутанная поверх простенького зипуна в толстый плат. Клеть, лишённая очага, грелась только дыханием да огоньком лучины в светце. Короба, кадки, опрятно застеленная скрыня… Маганку выжили из избы, конечно, не за то, что согрела ложе мораничу. Сноха избывала чужую вину, страдала за то, что меньшой деверь вначале боднул вилами, а на кого замахнулся — разглядел после. Его кабалы мужнина семья Маганке не простила.

Чужие шаги за дверью, голоса на пороге заставили её испуганно сжаться, шустрое веретено в руке оборвало песенку, нитка свилась петлёй. Когда Маганка узнала Лихаря, её лицо озарилось. Он всё-таки пришёл! Лучший из мужчин. Светлокудрый красавец андарх, могучий, грозный, заботливый… Надёжный, словно крепостная стена. Её занозушка сердечная. Он снова пришёл к ней… а может, за ней. Он пришёл!

Маганка повалилась перед ним на колени, но веяло от неё не боязнью, как от других острожан, а надеждой весеннего ростка, пробившего снег. И ещё — поздним раскаянием, что сбежала тогда. Но он ведь простил её, винную, он ведь простил её, раз пришёл!..

Лихарь немного посторонился, пропуская учеников в клеть. Они вошли один за другим, плечистые, ражие, в молодых усах искрилась талая влага. Начали вопросительно поглядывать на стеня. И — с мужским любопытством, с пробудившейся алчностью — на Маганку.

Лихарь же улыбнулся… Молодая женщина вдруг поняла, что это пришёл вовсе не её витязь, вымечтанный в одиночестве. Не тот, чьи руки, чьи тёплые губы вспоминались ей зябкими ночами в клетушке. Сердце вскрикнуло серой утицей, сбитой влёт из засады. Кануло, теряя пёрышки, в бездну, в тёмную воду.

Стень кивнул на неё ученикам:

— Вы — мораничи. Вам — воля!

Царские знаки

Воевода был не столько рослый, сколько широкоплечий и сильный. Люди таких называют ширяями. Под истёртым и латаным меховым кожухом легко угадывалась кольчуга. Дружина, стоявшая позади, во всём подобала вождю. Полтора десятка неутомимых походников, привыкших спать в снегу, рубиться, натягивать боевые луки и день за днём шагать по сугробам, таща гружёные санки. У одного, синеглазого красавца, между ножнами парных мечей висел за спиной кожаный чехол с гуслями. А кругом стлались горелые пустоши коренной Андархайны, не слишком привычные для северян. Голой земли чуть не больше, чем снега, зелень пятнами… Речной лёд, однако, не уступал обманчивому теплу. Витязи стояли над высоким обрывом, смотрели, как на другом берегу всадники останавливают настоящих коней. Невзрачных, мохнатых, способных выдерживать морозные зимы… но всё равно — настоящих! На севере успело подрасти поколение, никогда не видевшее живых лошадей. Только черепа на заборах.

— Вы, детки, там не сильно грустите, — сказал вождь. Он обнимал за плечи двоих белобрысых подростков, одетых одинаково, по-походному, брата от сестры издали не разберёшь. — Просто помните, чему мы с Космохвостом вас обучали!

— Да уж не забудем, дядя Сеггар, — попробовала пошутить девочка. — Вздумают за кого попало просватать, пускай поймают сперва.

Братец Аро, по-прежнему круглолицый, внешне медлительный, весомо кивнул.

— Ты тоже не печалься, — сказал он вождю. — Время быстро пройдёт.

Другие двое ребят, давно переставшие светлить волосы, придвинулись ближе.

— Они ведь за нами будут, — утешила Сеггара красавица Нерыжень. — Никому в обиду не предадим.

Косохлёст промолчал, он стоял с виду безоружный, сложив на груди руки. Юный телохранитель, натасканный по стари́нам котла, когда лучшие защищали. То есть так, как большинству взрослых охранников и не снилось.

Сеггар вздохнул.

— На вас, — проворчал он без улыбки, — только надея.

Рядом хлопотал возле саночек кряжистый середович. Пегая борода, пегие волосы из-под войлочного столбунка. Дядька охал себе под нос и то затягивал полсть, то спохватывался о чём-то, заново раскупоривал поклажу.

— Всё тебе гребтится, Серьга, — прищурился гусляр. — Была бы голова на плечах, а шапку новую наживёшь…

Серьга заполошно вскинул руки, схватил свой колпак. Кругом захохотали.

Дружинный стяг хлопал под порывами ветра. На линялом полотнище разворачивал крылья длинноклювый поморник.

Подошёл витязь, казавшийся хрупким подле вождя. На худом лице вовсе не росла борода, зато из-под шапки свисала длинная седая коса. Нерыжени был показан кулак, маленький и костлявый.

— Я те дам!

— Пряничка дашь, тётя Ильгра? — невинно отозвалась девушка. — А то медку?

Ильгра хрипловато рассмеялась, обняла любимицу, не стала больше ничего говорить. Всё было уже сказано.

На том берегу спешились. Сеггар крепче притиснул воспитанников, зарычал сквозь зубы, начал спускаться. Дружина в молчании потянулась за ним. Ильгра понесла стяг.

Приехавшие с юга выглядели птицами совсем иного полёта. Нарядные, в красных сапогах, в серебре. На дружинных они поглядывали кичливо, этак свысока, но кто окажется грозней в открытом бою, не хотелось даже гадать. А нáбольшим у них выступал почтенный вельможа, очень немолодой, но державшийся по-воински прямо. И кому какое дело, что меч у него на поясе рядом с ничем не украшенным клинком Сеггара выглядел драгоценной игрушкой.

Они сошлись на речном льду: царедворец о двух вооружённых спутниках и воевода с подростками и Серьгой.

— Яви вежество, наёмный рубака! — тут же велел Сеггару один из андархов. На его поясе посвечивали боярские бляхи. — Тебя удостоил встречи великородный Невлин, посланник Высшего Круга!

Вельможа досадливо покосился. Сеггар неспешно смерил взглядом говоруна.

— Что ж не поклониться доброму старцу, небось шея не заболит, — проговорил он и в самом деле слегка нагнул голову. — Но коли так, целуй лёд, Пустоболт: здесь со мной царевич Эрелис, сын венценосного Эдарга, третий наследник Огненного Трона. И его сестра, царевна Эльбиз!

— Это ты так говоришь, — подал голос Невлин. — Без должных улик я вижу перед собой лишь детей, одетых как попрошайки.

Воевода не зря звался ещё и Неуступом.

— А я думал, золото — и в обносках золото, — сказал он.

— Кроме того, — заметил старец, — ты привёл четверых…

Сеггар ответил:

— Двое других — наследники моего побратима, благородного Космохвоста. Они заместки, выросшие вместе с царятами, чтобы служить им и умереть за них, если придётся.

— Вот этого я боюсь больше всего, — вздохнул Невлин. — Заместков. Подменышей… Знал бы ты, друг мой, сколько самозванцев уже обращало на себя взгляды Высшего Круга, называясь именем царевича Аодха, якобы выжившего в Беду! Я поехал-то в эти дикие края потому лишь, что ты прислал весть не о нём, а об Эрелисе и Эльбиз… Как я узнáю, которые брат и сестра здесь царских кровей?

Сеггар открыл рот, но в это время из-за пазухи у пухлолицего братца высунулась кошка облачно-голубой шерсти. Мяукнула, вновь скрылась в тепле. Посмотрев на неё, царедворец неожиданно смягчился. Он сказал:

— Либо ты говоришь правду, и тогда всем нам повезло, либо я натолкнулся на хитреца, предусмотревшего каждую малость… Что ж, поставим шатёр, и пусть разденут детей. Здесь есть женщины?

До сих пор Эрелис в пристойном безмолвии слушал разговор взрослых мужей. При этих словах он решительно выбрался из-под руки Сеггара. Сделал шаг, загораживая сестру.

— Покуда я жив, никому не будет позволено утеснять её скромность, — спокойно, ровным голосом проговорил он. — Ни мужчинам, ни женщинам, ни даже тебе, благородный Невлин, сын Сиге из рода Трайгтренов. А для того, чтобы взглянуть на мои царские знаки, шатёр не потребен!

Кошка противилась, не хотела покидать уютную пазуху, но быстро притихла на руках у Эльбиз. Развязав пояс, Эрелис бросил наземь кожух, потом безрукавку и тельницу. Серьга дёрнулся подобрать, но Сеггар не глядя вытянул руку. Стылый ветер тут же прошёлся краснотой по белому рыхловатому телу. Эрелис ещё зачерпнул горсть снега из-под ног, с силой потёр у правой ключицы. На разгоревшейся коже тонким белым узором проступило клеймо. Да не какая-нибудь простенькая подделка, зажившая месяц назад. На груди отрока светились письмена древнего андархского устава, врезанные в кожу сразу после рождения. Врезанные искусно и весьма прозорливо, хотя кто знал тогда о близкой Беде…

Все сомнения прекратились. Великородный Невлин первым согнул колено перед отпрыском властителей Андархайны.

— Во имя Закатных скал!.. Я всё-таки дожил, — прошептал он. — Явилась молодость, могущая вырасти достойной венца. Я дожил…

Третий наследник, не торопясь одеваться, повернулся к Сеггару. Поклонился ему:

— За твоим щитом нам с сестрой некого было бояться. Когда я честно вступлю в отцовский след, это не будет забыто.

Неуступ улыбнулся в ответ. Улыбка вышла кривая. Оттого, наверное, что угол рта поддёргивал шрам. Он повторил сказанное царевичем:

— Время быстро пройдёт. — Оглянулся на бывших заменков. — Ну что ж, ступайте, ребятки. Служите честно…

— Погоди, — поднял руку вельможа. — Ты, добрый воевода, сын чуждого племени и вправе не знать наших законов. Сегодня царевич Эрелис полагает начало праведной жизни… в которой не должно быть места узам из прошлого. Никто не хочет принизить тебя, достойный вождь, но Андархайна живёт много веков. Мы видели всякое, в том числе временщиков возле трона. Иные законы, друг мой, пишутся кровью, и мы говорим как раз о таком.

Сеггар пожал плечами:

— Я думал, запрет касается лишь меня и моих людей.

Косохлёст расплёл руки, всё бесстрастие слетело с молодого лица. Он с беспомощным отчаянием смотрел на любимых брата с сестрой. Воевода предупреждал: такое может случиться, но он не хотел верить. Нерыжень подалась к царевне, девушки обнялись. Ни одна не заплакала.

Воин, стоявший рядом с гусляром, крикнул вельможе:

— А с совестью ты посоветовался, законник?

У него были яркие зелёные глаза, а волосы — рыже-бурые с золотом, как осенние листья.

Невлин провёл пальцами по бороде.

— Многим кажется, что законы справедливыми не бывают, — ответил он печально. — У простолюдья недаром в ходу горькая шутка: где законы, там и обиды. Однако Андархайна издревле зиждется Правдой. Порою законы в самом деле рвут по живому, но, если не чтить их, настанут последние времена. Люди утратят пределы и впадут в дикость, устройство сменится неустройством. Пусть детей сопроводит слуга, привыкший к их нуждам. Большего разрешить я не властен.

— Не грусти, дядя Сеггар, — сказал Эрелис. — И ты не грусти, Косохлёст. Я вверяю себя заботам Высшего Круга, чтобы научиться царским обязанностям и в должный черёд принять ношу отцов. Да будет так.

Гусляр вдруг бросил руку за спину. Торопливо передвинул вперёд чехол, вытащил гусли. Опёр их пяточкой на бедро, не глядя рванул струны.

Смотрят с небес

Древние Боги.

Суров их взгляд

На младших чад:

Ждёте чудес?

Сбились с дороги?

Подайте весть

О том, что есть

Огонь, и честь,

И правда в сердцах —

Не отводя лицо,

Сейчас и здесь

Стоять до конца,

Не посрамив отцов!

Воины стали подхватывать знакомую песню. Гусляр играл вдохновенно, гусли дрожали и гремели, напутствуя уходящих.

Люди глядят

В тёмные тучи:

Как нам помочь

Развеять ночь?

Гусельный лад,

Грянь же созвучьем!

Подайте весть

О том, что есть

Огонь, и честь,

И правда в сердцах —

Не отводя лицо,

Сейчас и здесь

Стоять до конца,

Не посрамив отцов!

Брат и сестра уходили молча и не оглядываясь. На том берегу ждал оболок, запряжённый четвёркой мохноногих коней.

Птица и зверь

Плачут в потёмках:

Приди, тепло!

Расправь крыло!

Только поверь!..

Свищет позёмка…

Подайте весть

О том, что есть

Огонь, и честь,

И правда в сердцах —

Не отводя лицо,

Сейчас и здесь

Стоять до конца,

Не посрамив отцов!

Вечные тучи плыли над пустошами, роняя редкий снежок. Постепенно скрылись следы санок и лыж, протянувшиеся обратно на север. И отпечатки конских копыт, обращённые к югу.

Доля пятая

Отик

Нынешняя Наклонная башня прежде называлась Глядной. Изувеченная в Беду, она и теперь выше прочих вздымалась над косматыми туманами зеленца. Иные называли её памятником былой славы. Злые языки предпочитали говорить о былом страхе. Башня стояла в северном углу крепости, кренилась в сторону Конового Вена… Поди теперь докажи кому, что случайно. Сквару с самого первого дня подмывало в прозрачный морозный день влезть на сущий верх и разведать, не покажутся ли на краю овиди знакомые бедовники Левобережья. Однако к зубчатой макушке Наклонной не было никакого подхода, ни изнутри, ни снаружи. За время бесплодных попыток Сквара вполне в том убедился. Собственно, в сторону Наклонной никто, кроме него, особо и не заглядывался. Кому нужна пустая, ненадёжная каменная труба, перекрытая толстой ледяной пробкой! Покинутую башню сделали себе игрушкой свирепые бури, исправно налетавшие с моря. Когда вихрь верно угадывал направление, башня начинала гудеть. Не особенно громко, но на удивление жутко. Гул распространялся по всей крепости, взывая из каменных толщ, он казался стенанием самой Земли, томящейся в ледяном заточении. Когда Сквара впервые услышал голос Наклонной, ему тоже захотелось бежать. Всё равно куда, лишь бы подальше.

На самом деле мыть даже глубокий вмазанный котёл, отчёрпанный от снеди, — работа не самая неприступная. Главное, всё делать умеючи!

Чёрной девке Надейке умения было не занимать. Опрокинув в котёл большой черпак кипятку, она быстро погнала по кругу весёлком с мочальным помелом на конце. Низкая печь сберегала ещё достаточно жара, вода шипела, заплёскивая на горячие стенки, в середину стекали хлопья и жир. Надейка подставила бадью, как следует разогнала помои, тем же помелом стала проворно выплёскивать через край. На дне зашкворчало. Девушка оставила весёлко, плеснула ещё кипятку. Повалил пар.

Надейка жила сиротой, но так было не всегда. Она хорошо помнила мать, приспешницу на этой же поварне. Когда всё случилось, Надейка была уже большая, перенимала науку. Бегала по крепости с поручениями: то отнеси, это подай. Вот и вышло, что однажды она кое-что увидела… такое, чего совсем не надо было ей видеть… Двоих взрослых парней, наглядышей Ветра. И самого котляра, готового обоих избить, отправить в холодницу, поставить к столбу…

Парни были так испуганы, а Ветер — до того разъярён, что Надейка убралась никем не замеченная. Побежала к матери, на ухо, взахлёб, вывалила свою повесть. Зря вывалила, наверно. Мама вдруг больно схватила её, взялась трясти, словно это Надейка что натворила: «Ещё кому сказывала? Сказывала или нет? Живо отвечай, да не лги мне!» Как будто дочь была знатая лгунья, совсем забывшая правду. Надейка хорошо помнила материны глаза, ставшие незнакомыми. Она тогда испугалась, заплакала…

Мать взяла с неё самое крепкое слово: молчать о подсмотренном! Но до конца, знать, дитятку не поверила. Вскоре Ветра проводили в поход во имя Владычицы, собирать новых ложек где-то за Шегардаем. В тот день, прямо как сегодня, выла Наклонная. Маму упреждали: падает метель. А она всё равно наладилась к Недобоихе за красной першилкой. И ещё дочь с собой повела. Дескать, порно ей, скоро будет бегать одна.

Посреди леса мама вдруг свернула на запад. Мимо острожка, мимо Пятери… Наверно, спутала тропку…

Потом они спали в снегу, а падера гнала над ними снежные волны. Понемногу стало светать, но мама почему-то не просыпалась. Сон, грозивший стать непробудным, одолевал и Надейку, но подоспели лыжники Инберна. Матери так и не добудились. Надейку отпоили горячим взваром, оттёрли руки и ноги. Теперь она приспешничала в стряпной. Чистила рыбу, промывала водоросли, отскребала котлы.

С год назад в крепость приходила большуха Недобоиха. Говорила с Надейкой, смотрела, каково поворачивается. Верно уж, не любопытства ради смотрела. Теперь, может, снова придёт. И о чём тогда плакать к могущественному державцу? Чтобы отдал? Чтобы не отдавал?..

Надейка была невелика росточком. Обходя помелом стенки котла, тянулась изо всех сил. Вот мешалка скользнула, злыми осами взвились брызги, ужалили руку пониже засученного рукава. Девушка ойкнула, схватилась за боль. Торопливо смахнула невольные слёзы. Стала дальше тереть.

Пугливые малыши, привезённые Ветром, вымахали в бедовых парнюг. Молодые стряпки заглядывались. Надейка не была исключением. Ох, девичье сердечко! Всяк день, дурёха, ждала, заглянет ли дикомыт. Вдруг снова пособит неподъёмную кадку из погреба наружу неволить? Шутя справится с тягой, ломящей женские руки, улыбнётся, маслица попросит кугиклы новые пропитать да на них и сыграет… А то опять в холодницу угодит, а она узелок с пропитанием тайком ему сбросит…

Нечего сказать, высоко занеслась. Сквара — лучший ученик, сам Ветер не нарадуется. А красив…

Тётушка Кобоха снова недосмотрела. На самом дне котла пятнышком прикипела плотная корка. Ничего! На такую напасть у Надейки был приготовлен витень вроде охотничьего, только вместо ножа на ратовище сидела железная ложка, сточенная в скребок. Приспешница вынула из-под хлопота скамеечку-стояло, сработанную ещё Опурой. Взобралась, перегнулась…

Мощные руки, неслышно протянувшиеся сзади, сомкнулись на поясе. Легко сняли Надейку с подножки. Девушка упустила древко, сердечко трепыхнулось: Сквара?.. А она-то хороша! Красная, взмокшая от горячего пара, волосы растрепались… Ещё как следует не встав на каменный пол, она знала: нет. Не Сквара.

— Дай уж себе роздыху, труженка, — сказал Лихарь. — Вон и ручку белую ошпарила, лепо ли?

Девушка застыла, не смея ни головы поднять, ни покоситься на дверь. Из котла всё отчётливей тянуло горелым. Ну нет бы войти кому! На неё взругнуться за праздность!.. Да кто ж сунется? Кобоха, бывало, самому Инберну прекословила, но и у неё достанет ума с Лихарем из-за чёрной девки не задираться…

Стень взял её руку, бережно повернул, наклонился подуть на красные пятна, разбежавшиеся до локтя. Волосы у него были бледного золота, по андархскому обыку сколотые на затылке. Бритая скула, густые усы… Сквара… тот растил мягкую бородку, упрямо плёл косы, как водилось в свирепом Правобережье…

Лихарь, не спеша разгибаться, снизу вверх заглянул Надейке в глаза. Улыбнулся:

— Все ли тут, хорошавочка, с тобой ласковы, часом, не обижает кто? Ты скажи, я бы потолковал…

Ученики маялись во дворе, ждали, чтобы к ним вышел Ветер. Гадали о новых напастях, которые учитель так горазд был изобретать. Что на сей раз? Прикажет навьючить по мешку и бегом в лесной притон да обратно? Объявит сейчас — решил выдать кабальному Лутошке полный самострел и острые болты?..

Сквара сидел на корточках под стеной, гонял пальцами нож. Не думая вращал, не глядя. Смотрел на руины внутренних палат, что-то прикидывал…

Подошёл гнездарёнок Шагала, сел рядом.

— Тебе хорошо! — протянул он погодя.

— Чего ж хорошего?

— У тебя руки вона какие. А мне…

— Я с сухого стебелька начинал, — сказал Сквара.

Шагала помолчал, посопел, спросил:

— Слыхал? Девка Надейка обварилась. Ковшик кипятку на себя вывернула.

Сквара свёл брови:

— Слыхал… Ноги попортила, говорят.

Шагала хихикнул:

— А я слышал, повыше…

Сквара спрятал нож. Выглядело это так: только что крутился, мелькал, блестел — и пропал вдруг, поди пойми куда. Дикомыт поднял глаза.

— Ты себе повыше колен обвари, — посоветовал он Шагале. — Тогда будешь смеяться.

На каменную подвысь крыльца вышел Ветер, за ним Лихарь. Ребята живо сбежались поближе.

Учитель обвёл взглядом обращённые к нему лица. Улыбнулся, громко спросил:

— На обречённика, что внизу сидит, все ходили смотреть?

Ученики стали переминаться. Они ходили, конечно. И Сквара — чуть ли не первым. В зарешёченном дверном оконце было темно. Из каморы воняло.

— Зачем я его привёз, знаете? — продолжал Ветер.

Недогадливых не было.

— Чтобы мы кровь пролили, — ответил Хотён.

Шагала важно добавил:

— А кто вовсе убьёт, ради Справедливой имя получит!

Ветер кивнул:

— Так вот. Чтобы имени красная цена была, вязень должен выйти на бой кормлёным и бодрым. Я пока больше слышу о том, как он слуг обижает. Они уже и ходить туда приробели. Кто возьмётся гоить своего обречённика взамен страшливых мирян?

Ребята переглядывались, молчали. Иным после похода вниз пришлось отмываться. Обитатель каморы швырял в докучливых мальчишек дерьмом.

— Ладно, — сказал Ветер. Прошёлся туда-сюда по крыльцу. — Одному из вас, строптивцев, я некогда попенял: ты теперь котлу крепкий. Думай, не как прочь отскочить, а о том, где руки с толком приложить сможешь!

Взгляды стали постепенно обращаться на дикомыта. Шагала опасливо отступил. Сквару взяла тоска.

— Помнится, — продолжал источник, — тот сын неразумия мне ответил: я бы, мол, за узниками ходил. Которых здесь мучают и в подвале голодом морят…

Сквара вздохнул, вышел вперёд. Дурак был, что говорить. Уже тогда смекнуть мог: с Ветром — не пустословь. Ветер всё уберёт в память не хуже, чем Ознобиша. А потом однажды потребует, чтобы твоё слово легло на весы золотом, как его собственное.

Другая глупость — прежде Сквара думал: в Чёрной Пятери что ни узник, то Космохвост.

— Воля твоя, учитель, — сказал он. — Я стану ходить.

Сквара спускался в тюремные погреба. Шею тяготил ключ. В правой руке покачивался светильник, в левой — деревянное ведро. Оно пахло морозом и совсем немного — человеческими отходами.

Хотён ещё чесался после отсидки в холоднице.

«Всё тебе удача, наглядышу! — сказал он зло. — Ты, значит, смотришь на вязня, примериваешься себе! А мы против него пойдём на мах да врасплох!»

Скваре быстро надоело это выслушивать.

«А я тебе мешал добровольником вызваться?»

Теперь Хотён шёл следом. Берёг на ладонях глубокую миску. Когда сквозняк поддувал сзади, Сквара сглатывал. В миске были не какие-нибудь крошёные водоросли. Хотён нёс кусок пирога и жаркое в подливе. Неволей вспоминалась Житая Росточь. Прощальный почестный пир, устроенный родителями для милого сына. Братья Опёнки тогда тоже облизывались… и тоже на место Воробыша не очень хотели. Кто ж знал!

Сойдя на два крова ниже холодницы, Сквара осторожно заглянул сквозь решётчатое оконце. Сунул ключ в скважину, толкнул дверь. Хорошо смазанные петли не заскрипели.

Внутри стоял густой дух от поганого судна. В том, что живой человек исправно наполнял ведро, его, конечно, никак нельзя было винить. Зачем он столь же исправно обгаживал ушки, верёвочную ручку и всё прочее, чего касались чужие руки, понять было сложней, но тоже возможно. Обречённик знал свой приговор. И напоследок развлекался как умел.

Другие люди дни отмечали. Стихи на стенке царапали…

Сейчас парням повезло: вязень спал. Во всяком случае, лежал, отвернувшись к стене, дышал ровно. Громоздкий человечища ростом в сажень и полстолько в плечах, как есть соловый оботур, да почти такой же косматый. Одно слово — Кудаш, лучше рекла не выдумаешь. От заклёпанного железного пояса тянулась цепь, кованая, крупного звена. Ошейники для наказанных в холоднице были более жестокими.

Сквара оглянулся, на всякий случай прижал палец к губам… Ещё держа ведро, он увидел, как внезапно окаменело лицо гнездаря. Хотён пристально всмотрелся в лежащего, сделал шаг, другой… Сквара с предыдущих походов крепко запомнил, где кончалась цепь, он уже открыл рот, но тут Хотён выдохнул слово, которого Сквара ну ни под каким видом не ждал:

— Отик?..

Кудаш вскинулся с такой быстротой, что деревянная миска, выбитая у Хотёна из рук, ещё до полу не долетела, а гнездарь уже таращил глаза, вздёрнутый за шею, подвешенный на обхватившей руке. Сквара тоже ни о чём подумать не успел, просто выпустил ведро и…

Ветер говорил ему: однажды это случится. Руки сами содеют, а разум лишь после сообразит — что.

Смертник невнятно булькнул, выпустил Хотёна, расплылся на полу, превратившись из бешеного оботура в бескостный бурдюк. Сквара сгрёб хрипящего гнездаря, выскочил с ним из каморы.

Замок лязгнул.

Парни свалились под стену по ту сторону двери. Дышали оба как загнанные. Сквара продолжал наяву видеть свой левый шиш, воткнувшийся вязню меж рёбер. Тот самый шиш, не гнущийся в последнем суставе. Ветер называл подобный тычок «ударом костяного пальца». Он на чём свет ругал бездарного ученика…

— Смеяться будешь? — просипел Хотён.

Сквара покосился:

— Учитель дознается, оба со смеху лопнем.

Оба вновь замолчали. Всё равно было нужно заново открывать эту дверь. Убирать полное ведро, мыть пол.

Хотён знай тёр намятую шею.

— Как ты сокротил-то его?

Сквара повертел пальцами в воздухе, пырнул воздух, сознался:

— Сам не очень пойму.

— А я тебя тогда ножом, — буркнул Хотён.

Сквара отмахнулся. Нынешняя переделка могла не такое смыть без следа. Он подумал и негромко, осторожно спросил:

— Отик?..

А самому вспомнилось гадкое «Похотень», по счастью так и не произнесённое. Гнездарь не особо рассказывал об отце. Однажды только обмолвился, что совсем не скучал по его кулакам. И звали Хотёна вовсе не Кудашёнком, но что с того? У лихого человека рекло сегодня одно, завтра другое. А послезавтра он и сам не знает, как наречётся. Особенно если в плен попадёт…

Человечища за дверью сперва рычал и сипел, пытаясь подняться. Если он ещё был способен испытывать страх, ему наверняка было страшно. Сквара помнил, как медленно возвращалось владение, когда Ветер таким ударом повергал его самого. Потом смертник вдруг захохотал, громко, грубо, обидно. Знать, понял: не убив гнездаря, цели всё же добился. Дал хорошую напужку обоим. И теперь уж в настоящем бою к нему с «костяным пальцем» точно не подберёшься.

Хотён покосился на Сквару, вроде наметился передёрнуть плечами, вышла судорога.

— Не знаю… — пробормотал он. — Гляну, похож… Ещё гляну, не похож… — Снова набычился, обретя даже некое сходство с обитателем каморы. — Смеяться вздумаешь, побью!

Новости

— …А я его спрашиваю: ты, дрянчуга, на что вдовушку мучил? — не спеша рассказывал Сквара.

Руки у него были по локоть вымазаны в густой жиже. Шерёшкин запонец, коротковатый на его рост, подмок, покрылся серыми кляксами. Рядом на полу стояло корыто хорошо вымешанной глины, грудками лежали валунки из ключища, крупные и помельче.

Хозяйка избы подметала мелкий бой. Бросала в ведро прокалённые обломки старого очага, белёсые, в пятнах сажи. Они казались бы мёртвыми костями, не дотлевшими в погребении, если бы рядом, на прежнем подпечке, не высилась почти готовая новая печь.

— А он что?

В голосе отшельницы мешались любопытство и отвращение. И невольный трепет при мысли: не живи она под рукой Ветра, громила вроде шегардайского вязня мог запросто вломиться и к ней.

Сквара примерил очередной валунок, облепил со всех сторон глиной, поставил, осадил, пальцами втёр густое тесто в каждую щель.

— А он говорит: так сразу деньги бы выдала, я бы пятки ей и не жёг.

Шерёшка с усилием разогнулась:

— У сирой вдовушки велики ли богатства?

Сквара оглядел замкнутый ряд, сунул руку внутрь, ладонью соскоблил глиняные потёки.

— Вот и я ему то же. Много ли, говорю, выпытал?

— А он что?

— Да ни гроша. Так и померла, сказал, ни за грош, дура.

— Дура, значит?

Шерёшка глянула так, словно сама не отказалась бы затупить о пленника острый нож или копьецо. Сквара продолжал вдавливать в глину камни помельче, чтобы тяжесть нового ряда не выставила наружу мягкое тесто.

— Дура, значит, она ему? — повторила Шерёшка. — А он, ума палата, деток зачем порешил?

Сквара смял в руках глиняную колбаску, снова раскатал, прилепил к влажному камню. Сверился с мерной палкой, упиравшейся в середину круглого пода. Если судить по лицу — верность печного купола занимала парня больше, чем зверство грабителя и судьба несчастных детей.

— Так пожалел, — ровным голосом ответил он Шерёшке. — Сказал, они ж маленькие, куда им без мамки? Всяко пропадать, зря не маялись чтоб.

Хозяйка крепче перехватила метлу. Зарычала, как загнанная в угол кошка:

— Сама бы убила! — Выдохнула, уселась на лавку, непонятно пробормотала: — Бережёт вас Ветер.

Печной свод помалу сходился, мерная палка всё круче стояла в отверстии наверху. Шерёшка смотрела, как Сквара примеривал к округлой дыре заранее отложенный камень. Невелика премудрость в доме печку сложить. Всякий это умеет, да что-то никто ей своего умения к порогу не нёс. Она шаркнула ногой, загоняя под лавку обломок, увернувшийся от метлы. Взгляд упёрся в зашивину на старой тельнице парня. Бобылка требовательно спросила:

— Тех, что с тобой царского печенья доискивались, покарал Ветер?

— Покарал, — кивнул Сквара. Вспомнил: — Тётя Шерёшка… Ты сказывала, учитель из-под земли тебя вынес…

Она кивнула:

— Как сказывала, так и было.

— А почему из-под земли? — спросил неугомонный молодчик. — Вы там с семьянами прятались?

Шерёшка не торопилась отвечать, он смутился и пояснил, почти жалея, что завёл разговор:

— Я в развалины лазил. Срединные палаты все рухнули… А чтобы в землю ввергались, такого не замечал. Они все на погребах, а те уцелели!

Бобылка поднялась, словно разом отяжелев. Прошлась туда-сюда по избе, хромая, стуча древком метлы, покинув у лавки новую и крепкую сошку. Сквара смотрел на неё, держа в руках камень. Схватился, когда с него стала отваливаться глина. Наново обмазал, владил в дыру. Печка сразу обрела цельный вид. Потом ещё глины добавить, бока выгладить… и хоть больных детей на здоровых перепекай. Сквара чуть не сболтнул это вслух, но вовремя удержался.

Шерёшка остановилась.

— Вязень твой в какой каморе сидит? — неожиданно спросила она.

Сквара зачерпнул из корыта, ответил с облегчением:

— Как сверху входить, в третьей.

— Я сидела во второй, — глухо выговорила Шерёшка. — А муж мой — в дальнем конце. Когда задрожала земля, его ударило камнем… Через две седмицы он перестал отзываться. Распоясанные ободряли меня…

«Распоясанные?..» Глина вытекла меж пальцами, шлёпнулась на босую ступню. Сквара не посмел раскрыть рта, лишь смотрел во все глаза.

— Моя девочка плакала всё тише, а у меня не было для неё молока, — глядя сухими, давно выгоревшими глазами, по-прежнему глухо продолжала Шерёшка. — Потом к нам склонилась Владычица… я не увидела в Её глазах гнева, лишь сострадание… я с рук на руки передала Ей дитя… я и сама умерла тогда, но меня заставили открыть глаза снова… за что-то наказывает Правосудная…

Она замолчала, вновь села, сгорбилась, отвернулась. Сквара поспешно отскрёб ладони ветошкой, сел перед хозяйкой на корточки, взял за руки. Хотелось проморгаться, наверно, глаза глиной запорошил.

— Тётенька Шерёшка… семьяне твои у Матери на правом колене… за тобой оттуда приглядывают!..

Бобылка с видимым трудом перевела дух.

— Вот и Ветер так рассудил, — прошептала она. — Он всех нас, узников, отпустил. Владычица, сказал, сполна отмерила кару… не смертному в Её суд встревать… Распоясанные звали меня с собой. Я осталась… на могилах…

Сквара недоумённо свёл брови:

— Тётенька Шерёшка… а… а за что ж тебя? Ты ведь… с девушками праведной царицы… — Вдруг догадался: — Твоего мужа, стало быть, изветники оговорили?

— Печку затепли, неслушь, — сказала Шерёшка. — Ночь скоро.

Огонь в обновлённой печи должен загореться прежде заката. Иначе заблудится домовой, убредёт из избы, превращённой в простую клеть. Печь, конечно, нельзя толком калить, пока не просохла, но Сквара и не собирался. Живо расколол сбережённое полено, до половины сгоревшее ещё в старой печи. Сложил в глиняной сковородке щепяной костерок шалашиком. По плечо запустил руку в устье, поставил. Раскрыл коробочку ветошного трута, ударил Шерёшкиным кресалом.

— Вернись, батюшка Огонь…

— Воскресни, родимый, — отозвалась хозяйка. — Царевич-молодец, лезь в новый дворец!

Почему-то Сквара волновался, добрый ли нрав окажет новая печь, но узкая серая струйка послушно явилась из устья. Потекла вверх, словно озираясь в избе… наконец выгнулась, как довольная кошка. Нырнула в дымоволок. Сквара с облегчением перевёл дух. Обернулся к Шерёшке, заулыбался.

Та смотрела на огонёк, трепетавший в горниле.

— Я говорила тебе, что мой отец держал переписчиков? Однажды он собрал забавные хвалы Правосудной, сложенные жрецом Кинвригом Незамыслом и его учеником Гедахом. Свёл воедино слова, невозбранно звучавшие на улице и в храме, велел красиво переписать, сшить… Отец сам нарисовал обложки, дерзнув изобразить Владычицу в окружении веселья и радости. Мы с мужем повезли книгу Гедаху с Кинвригом. Они тогда служили Матери и людям здесь, в Царском Волоке…

«А я видел её! В Мытной, в сокровищнице!» — едва не ляпнул Сквара. Всё же не ляпнул: что-то заставило прикусить язык. Может, то, что «Умилка Владычицы» лежала распоротая пополам, а листки с весёлыми буквицами липли на груди казнённого Ивеня. Тайна, из-за которой погибло столько людей, казалась горячим железом. Поди возьми без клещей. Сквара люто жалел, что рядом не было Ознобиши.

— Мы не знали, что ветры в парусах веры успели перемениться, — продолжала Шерёшка. — Андархайна велика, вести идут порою неспешно… Круг Мудрецов определил поклонение, достойное верных, всё же прочее заклеймил. Мы были в пути, когда из храмов начали изгонять смех. А когда прибыли сюда, то сразу оказались в одной невольке с нашими стихотворцами, ибо Царским Волоком уже правили яростные очистители веры. Там я и поняла, что непраздна…

Девственное пламя в печи успело опасть. Сквара сунул руку в едва нагревшееся горнило, добавил горсть щепок, те весело принялись. Он вернулся к хозяйке, снова сел перед нею на корточки:

— Тётенька… каким бы именем мне тебя звать, чтобы ты радовалась?

Бобылка покачала головой:

— Этого имени больше никто не произносит ни здесь, ни в погибшей столице, оно не продолжится… Зачем тащить его из могилы? Мой род миновался, теперь я просто Шерёшка — мёрзлая грязь.

Хотён, на несколько дней перенявший у дикомыта заботу о смертнике, встретил Сквару больной, задумчивый, на самого себя непохожий.

— Буянил?.. — неволей встревожился тот. — Опять напасть норовил?

Он не стал поминать слишком страшное слово, вырвавшееся у Хотёна. Самого мороз прохватывал по спине и скопом лезли на ум россказни о бедолагах, посланных в родную деревню — отцу-матери смерёдушкой за грехи.

Хотён, кажется, сперва думал отделаться привычной издёвкой, потом вздохнул, мотнул головой. Он понимал, о чём на самом деле спрашивал Сквара.

— Лихарь сказывал, Кудаш с юга пришёл… А мы на Чёрном ручье жили.

Прозвучало с вызовом. Так люди сами себя уговаривают.

Опёнок тоже вздохнул:

— Нынче кормил его?

— Кормил…

— Ладно, вечером ведро вынесу, — пообещал Сквара.

После Шерёшкиных рассказов ему было о чём поразмыслить и без Хотёна, подзабывшего, как выглядел обидчик-отец. Распоясанные, отлучённые от служения жрецы в подземелье, наставник и ученик… чувство было, словно он до них дотронуться мог. Шерёшка бы не простыла в ветхой избёнке, пока сушит новую печь. Дождаться отлучки Лихаря, снова пролезть в Мытную башню…

Время было не вытное, но после суток лыжного бега желудок требовал пищи. Сквара наудачу сунулся в поварню. Ему повезло, нынче там распоряжался Воробыш. Ходил важный, румяный, боялся что-нибудь упустить. Стряпки, конечно, посмеивались, но в меру. Потешишься, а назавтра окажется, что брали на зубок будущего державца. Памятливого, как любой справный владетель.

Лыкасик обрадовался голодному дикомыту, сам отложил ему в миску хорошо сквашенной озёрной капусты, даже добавил горсть свежего водяного гороха.

— Новости слышал?

Сквара, успевший набить рот, сразу опустил ложку:

— Вязень разболелся от Хотёновой холи?..

— Ну тебя с твоим обречёнником, — отмахнулся Лыкаш.

Сквара вновь догадался:

— Кабального, что ли, прибили?

Воробышу не рука была сражаться ради наречения имени, он завидовал воинской чести и тайком радовался проносу. Он огляделся, притишил голос:

— Учитель у себя затворился!

Сквара чуть не поперхнулся капустой, вскинул глаза. Мысль, что с Ветром могло что-то случиться, едва ли не впервые посетила его. Источник был несокрушимей каменных башен, самый нестомчивый, самый удатный, самый…

— И снедь отвергает, — добавил Лыкаш. — Лихарь у него как есть поселился, под дверью спит, в передних покоях.

«В передних?..» Сквара с облегчением показал Воробышу кулак, вновь принялся за еду. Значит, сам котляр был в порядке, просто не хотел от матери отходить. Такое бывало. Расслабленная впадала в прозрачное подобие сна: лежала с открытыми глазами, улыбалась обступавшим её незримым теням… напевала колыбельные маленькому Агрыму. В такие дни Ветер выставлял вон служанку. Сам сидел с мотушью, держал за руку, смотрел в глаза.

А Лихарь… Ну ещё бы.

Опёнок молча жевал. Лыкаш обошёл стряпную, вернулся:

— В Недобоевом погосте кручина теперь, во как.

Опять подумалось о кабальном, но лишь на миг. Сквара сообразил, кивнул:

— Кто ж вечен… Дединька совсем ветхий ходил.

Лыкаш хлопнул себя по бёдрам ладонями:

— Какой дединька? Маганку в рыбном пруду нашли!

— Маганку?..

Нежное, заплаканное лицо… маленькие руки без варежек… Поскользнулась с мостков, ударилась, на выручку не поспели? Увиделось ли ей в последние мгновения солнце, то солнце, что начало разгораться перед глазами придушенного Хотёна?

— Недобой ругмя ругается, — рассказывал Воробыш. — Другого места, говорит, не нашла! Оттуда теперь воду спускать и всю рыбу только зверям, о чём думала, надолба!

Сквара медлительно повторил:

— Думала?

— Так она сама, — пояснил Лыкаш. — Камней в мешок набрала. Теперь вся семья одни водоросли жуй. А чем уток кормить?

Сквара зачерпнул ещё капусты. Что же она вот так в воду головой, а, примером, не на лыжи да прочь, подальше от попрёков и страха?.. Небось не в подземной темнице запертая сидела. Сквара знал, как жила некогда счастливая женщина, чьё счастье расточилось пеплом из рук. Что такого отняли у Маганки, что Шерёшка уберегла?

Он вдруг вспомнил, с каким лицом бобылка спрашивала его, придёт ли ещё. Вслух спросил:

— Лутошка что?

— Сказали ему. Плачет сидит.

Сквара подумал, вспомнил о другом.

— А Надейка? Живая?

Воробыш скривился:

— Тоже рёву на весь двор, когда повязки меняют.

Покалеченную приспешницу успели выселить из девичьей. Она лежала в чуланишке под лестницей, что спускалась в тюремные погреба. Раньше здесь хранили вёдра, веники, тряпки. Сквара затеплил маленький жирник, тихо окликнул:

— Надейка?

Девушка не отозвалась. Сквара потянул дверку, нагнулся, заглянул под каменный косоур. Внутри пахло почти как в портомойне, застарелой мочой. Только там в ней стирали, а здесь напитывали повязки. Надейка лежала на тюфячке, укрытая одеялом. Она показалась Скваре ещё меньше прежнего. Щёки провалились, под глазами круги… губы сухие… Стоять сугорбясь было неудобно, Сквара сел на пол, почти жалея, что явился сюда. Стал думать, как тяжко было Надейке поворачиваться, садиться, даже рукой, наверное, шевелить. В больном месте всё отзывается. Здоровый подвинется — не заметит, а ей…

Она вдруг проговорила, совсем тихо, не поднимая век:

— И ты смеяться пришёл?

Голос всё-таки дрогнул. Сквара встрепенулся, заёрзал.

— Не, я… тебе, может, принести чего? — Подумал, веско добавил: — А посмеётся кто, в ухо дам. Вот.

Надейка не ответила, только брови беспомощно изломились. Сквара маялся, не зная, что ещё ей сказать.

— У нас в деревне девочка одна… — вспомнил он наконец. — Ишуткой звать. У ней пятнышко на спине… то есть не на спине… в Беду опалило. Мы с братом её разок до слёз задразнили. Теперь уже невеста, красёнушка.

Надейка медленно прошептала:

— Красёнушка… Тебе почём знать?

— А что знать? — удивился Сквара. — Она ж разумница, дом ведёт, дедушку любит. Значит, со всех сторон хороша.

Надейка опять не ответила. Глаз она всё не открывала, наверно, и это было ей тяжело. Он знал, как такое бывает. Изначальная грызущая, казнящая боль, от которой корчатся и вопят, сменяется тяжёлым придавленным безразличием. Лекарство рядом ставь, и то рука не поднимется: слишком хлопотно. Сквара потянулся за кружкой, стоявшей возле стены.

— Ты попей… Вона губы растрескались. Я тебе голову подниму.

Девушка неохотно потянулась к воде, стала пить, сперва вяло, потом с пробудившейся жадностью.

— Ты, может, съешь чего? — понадеялся Сквара. — Я вкусного принесу!

У неё опять жалко дрогнуло личико. Она думать не могла о еде, сразу к горлу подкатывало. Сквара затосковал, чувствуя себя ни к чему, кроме пустой жалости, не способным. А больше всего хотелось удрать от чужой беды, поколе к самому не прилипла. Поэтому Сквара не уходил.

— Вот окрепнешь немного, — пообещал он, — я в книжницу тебя отнесу.

Надейка наконец открыла глаза, мутные, воспалённые:

— Зачем ещё?

Сквара окончательно потерялся:

— Ну… ты вроде там молиться любила… у образа.

Он думал, Надейка совсем разучилась улыбаться.

— Справедливая Мать да простит меня… перед образом я скоро забывала молитву… Я больше смотрела, как нарисовано.

Рисовать Сквару учили. Он мог начертать однажды пройденную тропу или крепостной переход, а в незнакомом месте — узнать начертанное другими. Видел в книгах поличья святых подвижников, рассматривал язвительные перелицовки гонителей. Срам сказать, перелицовки ему нравились больше. Он обрадовался, захлопотал:

— Я тебе дощечку принесу и угольков, забавляться станешь. А то берёсты надеру, ты только скажи!

На ту сторону

Внутри зеленца кропил тихий медленный дождик. Снаружи шёл снег. Тоже тихий, неспешный… однако упорный и настолько обильный, что веток небось наломает хуже бурана.

Ветер давно уже не выпускал Лутошку в лес сам. Это делал Лихарь, иногда Беримёд, а то вовсе младшие ученики вроде Хотёна со Скварой. Сегодня Ветер снова не показался. Не подразнил кабального иверинами на краю свитка…

Лутошке некогда было об этом раздумывать.

Он бежал краем болота, иногда придерживая шаг послушать кругом. В недвижном воздухе опадала снежная пыль, на каждой веточке росло тонкое белое лезвие, обращённое вверх. Покинутый след сразу начинал заплывать, сглаживаться. Время от времени кабальной резко останавливался, с силой бил за спину посохом. Потом оглядывался.

Дома он уже чистил бы тропки к дальним ухожам да сетовал про себя, махая лопатой: ну нет бы дождаться хоть скончания снегопада, прежде чем его из дому гнать! А в это время Маганка…

Лутошка дёрнул головой, прибавил шагу. С Маганкой он даже сдружиться, по праву младшего деверя, как следует не успел. Когда кончится его кабала, за Лиску уже будут сватать другую. Длинную и темноволосую, вроде Неустроевой захребетницы. Такую, чтобы не глянулась Лихарю. Или уж знáтую непутку найдут… чтоб мораничей не дичилась…

Нет уж. Когда Ветер бросит свиток в огонь, Лутошка в острожок не вернётся. Он на запад побежит, он за Киян-море уйдёт, он… а как вкусно Маганка рыбу коптила… водяной горох жарила…

Сзади прошуршало.

Лутошка крутанулся убить, потом умереть.

Сзади выпрямлялась берёзка, в недвижном воздухе белой тенью трепетало облачко снега. Лутошка вслух выругался. Хотел — грозно. Получилось — плаксиво до отвращения.

— Эй! — заорал он на всю круговеньку. — Выходи! Я тебя вижу!..

Никто не ответил ему. Да он не особо и ждал.

На ветви берёзки взамен облетевшего садился новый снежок.

Лутошка встряхнулся, побежал дальше, одолевая рыхлый уброд.

Его бабушка уже лет пять всё усаживалась на смертные сани, всё пеняла домашним: «Ажно схватитесь, как некому станет копытца вам вычинять…»

По Маганке отвыли погребальный плач волки, вороны, лисы и кабаны: им досталась рыбёшка из осквернённого её смертью пруда. А кто по нему, Лутошке, восплачет, когда он в бесконечных побоях душу изронит? Брат с отцом ему, винному, руки вязали, мать верёвку подавала, старики перстами грозили. Только Маганка ни слова поносного не сказала…

А кабы она с самого начала Лихаря не приветила?..

Стень ведь не сильничал. Это он после, за обиду, со становиками явился, а спокону Маганка сама его обняла… Лутошка шмыгнул носом. Сама? Такому Лихарю поди откажи. Он — моранич, ему — воля!

Но кабы Лиска к водимой поласковей был… Кабы деверёнок меньше важничал перед робкой невесткой, кабы милым братом сразу ей стал…

Если бы да кабы!

Лутошка разгонисто миновал поляну, где ему в самый первый раз оборвал след дикомыт. По левую руку простиралась Дыхалица. Губа страшных Неусыпучих топей, питавшихся ядовитыми кипунами.

Кабальной снова остановился. Лес молчал. Снег менял знакомый огляд, приметные деревья были чужими, вдали тянулись кудлы тумана. Лутошка пригляделся… вдруг понял: на самом деле там брели люди.

Люди по ту сторону, за гранью Беды. Облачённые в белое, они шествовали на иной берег Смерёдины, навстречу теплу, воле и счастью. Махали ему крылатыми рукавами, звали с собой.

Лутошка протяжно всхлипнул, заплакал, прыжком повернул лыжи влево. Ударил посохом, понёсся прямо через Дыхалицу. Вдогон светлому ходу, где среди иных теней скользила Маганка.

Когда под лапками не стало опоры, Лутошка пережил мгновение полёта…

…Провалился сразу по шею, заорал, забился в промоине, хватая ледяные обломки. Он всю жизнь ходил по зимним болотам и спасался из воды не впервые. Он выбросил на лёд самострел, брыкнул ногами. Снегоступы мешали ему, он скинул дельницы, схватился за край, стал сбрасывать юксы. Ремень на правой ноге распустился сразу, на левом Лутошка дёрнул не тот конец, узел стянуло, парень заспешил, содрал лыжу с валенком. Наконец повернулся в сторону, откуда пришёл, вскинул руки на лёд, рванулся…

Лёд, ещё хранивший его следы, а значит, вроде надёжный, лопнул с глухим хлопком. Лутошка вытаращил глаза, аршинная льдина встала дыбом, опрокинулась, сбросила в маину лапки и самострел. Рыжак вынырнул снова, сорвал с головы шапку, словно она была причиной злосчастью. Выкинул подальше на снег. Где-то плавали рукавицы, он их больше не видел.

— Сквара!.. — крикнул он что было силы. — Эй!.. Кто живой есть, помоги!..

На самом деле он уже знал: ответа не будет. Ничто не шевельнулось на берегу, не отозвалось. Глубоко в животе зародился страх, потому что переимщику порно было подоспеть. Лутошка забился сильней, укладывая тело вдоль края, бросил на лёд правую руку, выпростал коленку… рука тут же съехала, а ножа — воткнуть, зацепиться — у него не было.

— Эй! Эй, кто там!..

Маганка, наверно, храбрей была, когда стояла на мостках, обнимая грузный мешок… Может, и для него убивающий холод сейчас сменится теплом рыбного озерка?.. Лутошка вновь лёг плашмя. Тело застывало, слабело. Ношеный обиванец, удобный для быстрого бега, стал неподъёмным. Надо избавиться от него. Извиваясь и дёргаясь, парень червяком выпростался на лёд…

Он полз, пластаясь, пресмыкаясь, загребая коленями и локтями, всё чувствуя под собой готовую обломиться скорлупу… пока с маху не внёс голову в обросший снежными махрами ствол. Перед глазами полыхнули звёзды. Кабальной обмяк, заплакал. Слёзы были горячими на остывших щеках. Когда он попытался двинуться с места, руки и ноги веригами отяготил снег.

Вот так оно и случается. Человек без сторонней подмоги вылезает из полыньи, переползает на десяток шагов… да там и остаётся — сытить волков.

— Эй… — позвал он совсем тихо.

— Вставай, — сказала Маганка.

Тёплая рука обхватила руку Лутошки, отогнала онемение. Парень зашевелился, приподнялся на колени.

Потом он негнущимися пальцами распутывал пояс. Маганка помогала ему. Он слупливал зипун, тельницу, остальную одежду. Временами глухо вспоминал, что впору срамиться, но стыда не было. Сшибал об дерево лёд, отжимал, натягивал снова. Зубами отрывал рукав от заплатника — обуть левую ногу. Лутошка развёл бы костёр, но огнива с собой не принёс, а тереть казалось скучно. Влажные порты начали помалу греться у тела. Маганка тихо улыбнулась, поплыла прочь, снова обращаясь кудлой тумана. Полетела на тот берег Смерёдины, к воле и свету.

Лутошка потащился прочь от Дыхалицы, раскидывая уброд, то и дело проваливаясь без лапок. В теле постепенно воскресал жар. Кабальной даже вспомнил про переимщика и смутно загоревал, понимая, что остался беспомощным, беззащитным, голыми руками бери. Не видать ему сегодня иверины, как есть не видать, даже если возгривого Шагалу пошлют…

Когда приходят мысли не только о том, как сделать ещё шаг, значит не столь уж плохи дела.

Снег всё сыпал, молчаливо добавляя новый слой к скорбному покрывалу земли. Переимщик не появлялся. Лутошка вязнул, терял равновесие, барахтался встать. А вдруг посланный моранич сам доискался в лесу беды? Вдруг позволил бы головой своей завладеть?.. Ну нет, сразу столько везения не бывает. Унот крадётся по следу, он наслаждается муками кабального и не спешит, нарочно мыслит взять его у самых ворот…

Съезжая с высоченного сугроба на торную дорогу, Лутошка потерял опорку с левой ноги, но не стал возвращаться. Совсем рядом висел туман зеленца. Оттепельная земля хлюпала, парень хромал, торопился, каждый миг ожидая сильных и торжествующих рук из-за спины. Попасться переимщику становилось всё обиднее. Лутошка понуждал себя шевелиться быстрей, но не мог.

Когда он миновал туман и вышел под корявое дерево, где когда-то лежал спутанным и избитым, с Наклонной башни пластом обрушился иней. Замученный Лутошка отупел уже до такой степени, что даже не сразу узнал этот звук — короткий шёпот, тотчас сменившийся грохотом обвала. Он понял, что погиб, шарахнулся в сторону, пригибаясь, ощериваясь, вскидывая руки со скрюченными пальцами, готовыми царапать и рвать…

Сообразил оплошку, уронил руки, поплёлся к воротам, всхлипывая и трясясь. Переимщик так и не появился.

На пряслах, под мокрым корьём навесов, прохаживались дозорные. В остальном крепость глядела странно пустой. Ни учеников во дворе, ни слуг у поварни… Лутошка смутно, из последних сил удивился безлюдью. Куда все подевались?

Уже на входе в чёрный двор навстречу попался Белозуб. Страх трепыхнулся застывающей рыбёшкой на льду. Губы не слушались, но Лутошка сумел их разлепить:

— Господин…

Опалённый посмотрел сквозь него единственным глазом. Даже не остановился. Что ж, по крайней мере, он видел: Лутошка вернулся ободранный, без лапок и самострела… но не на тяжёлке!

Чтобы сделать ещё шаг, кабальному пришлось схватиться за стену. Он совсем не чувствовал левой ступни, а правую, в болтающемся мокром валенке, — словно издалека. Стряпки могли дать горячей воды, но последних двух саженей было не одолеть. Доковыляв до кладовочки, Лутошка съехал на пол и сидел целую вечность, тупо глядя перед собой. Клонило в сон, было холодней, чем в лесу, хотелось закрыть глаза и больше не открывать. Вздрогнув, кабальной ещё одну вечность выпутывался из мокрых портов. Свалив тряпьё на пол, голяком зарылся в колючую подстилку, натянул одеяло… Одежду надо было развесить в сушильне, но Лутошка иссяк. Сбился в клубок, обхватил себя руками, сплёл ноги… Искорка тепла, сберегавшаяся внутри, никак не разгоралась. Лутошке стало жаль себя, он опять всхлипнул:

— Маганка…

Она не отозвалась. Наверное, кроткой маленькой тени не было ходу в Чёрную Пятерь. По полу бродили стылые сквозняки. Одеяло лежало на спине сухим листком, паутинкой, неспособной согреть.

На лес падал бесконечный снег, по крышам и каменным стенам сбегали разговорчивые струйки…

К полуночи со стороны моря задуло. Наклонная башня снова завыла.

Только на другое утро Лутошка узнал, что накануне умерла Мотушь.

Дровяницы

Это была хорошая находка. Молодая, в три человеческих роста ёлочка, засохшая стоя. Её вывернуло и уложило — может, даже в первую осень после Беды, когда чередами проносились лесобойные бури. Потом настала зима, да так и не прекратилась…

Весь хворост в лесах кругом жилья давно выбрали, годные в печку валежины приходилось выкапывать, вырубать. Подсунув рычаг, Сквара как следует упёрся ногами, стал вызыбать. Раздался хруст, полетели отломки плотного снега, смёрзшегося почти в лёд. Из ямы поднялся настывший кокон, длинный и плотный. Лесина даже уподобилась человеческому телу, окутанному скорбными пеленами. Сквара вновь подхватил топорик. Начал обухом сбивать наплывы, не дававшиеся даже дубинке, какое там кулаку. Продел руку в изгиб кокорины, поволок на поляну, откуда слышалась знакомая хвала.

Взявшись за гуж, восславим дружной песней

Ту, что даёт нам силы для труда!

Станем работать истово и честно,

Ныне и присно будет Мать горда…

Чтобы обратить в пепел человеческую плоть, даже измождённую годами болезни, дров нужно очень немало. Несколько полных саженей. Да сухих, чтоб жарче горели. Иначе выйдет не погребение, а мерзость и срам.

Вроде не было ни приказа, ни зова, но дети Справедливой вышли на помочи все, от старших до мелюзги. Сердитый, крепкий мороз, сменивший оттепель, был им привычен. Не все и меховые хари натягивали. Ребята искали валежник, рубили мёртвые деревья. Кряжевали, наваливали на санки. Уже в крепости пилили по мерке, рвали колунами, оттаивали в сушильнях. Выкладывали поближе к печам… Дух разогретой коры, смолистого дерева стоял в трапезной, плавал в опочивальной, проникал в книжницу. Здесь, куда впускали только с дозволенными светильниками, он кому-нибудь мог показаться запахом пожара. Только нынче в книжнице некому было зевать над толстенными судебниками Андархайны, искать рисунки в дееписаниях… Где, между прочим, рассказывалось, как древние государи, жившие честно и просто, устраивали братские дровяницы. Всем миром возили на оскудевший двор, пилили, кололи…

Сквара выволок своё деревце в середину поляны, раскачал, забросил на сани.

— Хорош! — сказал сверху Шагала.

Гнездарёнок был важен и горд порученным делом. Он следил, чтобы ражие парни не наваливали чрезмерного груза. Им ведь дай волю, сами потом ни наверх не взопрут, ни на спуске не остановят. Шагала перебросил верёвку, взялся стягивать поклажу, крепить узлами. Сквара вмахнул топор в пень, чтобы не потерялся, стал помогать.

Мимо промелькнул светлый кожух Лихаря. Стень летал туда-сюда на беговых лыжах, приглядывал, чтобы никто не лодырничал.

Мы Справедливой служим не по найму,

В бой — значит в бой, а в труд, так не ленись!

Скоро святые храмы Андархайны

Волей Царицы устремятся ввысь!

Дубовые четвертные полозья больших дровней были выгнуты и окованы железными подрезами ещё прежде Беды. Когда-то в оглобли прягли коней, потом оботуров. Это было давно. Оглобли с тех пор заменили на дышло с перекладиной вместо крюка. К перекладине становились самые сильные парни. Их в шутку называли «дышляками». Ребята похлипче впрягались в постромки. Так они вывозили к пропасти поганые бочки. Так добывали красный лес для ремесленной. Дрова, давшие название саням, нечасто оказывались на лубянике. Ученики, ходившие за ворота, редко возвращались без чурбака или сучьев. Этого обычно хватало.

Сквара считал себя сильным. Сразу встал к перекладине, справа. Сжал кулаки в негреющих рукавицах, стал смотреть, правильно ли младшие надевали алыки. Ещё не хватало, чтобы запутались. Несколько мальчишек топтались, оживляли ноги позади дровней. Эти будут толкать, а если сани разгонятся на изволоке — схватят верёвочные хвосты, помогут остановить. Дровни весили самое меньшее пудов двадцать пять.

По снегу проскрипели шаги, кто-то подошёл к дышлу, встал слева. Хотён?.. Сквара за последнее время почти подружился с былым ненавистником. Он повернул голову. Рядом поправлял дельницы Ветер.

Сквара не хотел пялиться на него, он всё равно видел, каким больным казался учитель. Ещё хуже, чем после казни любимого ученика. Тогда Ветер до конца похода держал боль в кулаке. Теперь, похоже, не мог. Был предел и его духу. Тусклые глаза, лицо серое… ни вправо, ни влево не глянет… а борода почти вся стала седая. Надо думать, Ветру сплошное горе была расслабленная и безумная мать. А вот некого стало называть мотушью… и хоть в петлю. Выправится ли?

Шагала, оседлавший воз, кашлянул. Поди сообрази, как приказывать, когда в сани впрягся источник. Всё же гнездарёнок нашёлся:

— Слышь, Сквара… Навались, что ли.

Сквара взял дышло, подставил учителю перекладину. Когда тот налёг, дикомыт ощутил рядом совершенно прежнюю силу. Уж он-то с ней лучше других познакомился в бесчисленных любошных боях. Хмурый, придавленный тучами день сразу как будто посветлел.

Эй, налегай, во славу Справедливой!

Зорок наш взгляд, уверены шаги!

Мать Матерей, яви благое диво,

Труд невозможный сдвинуть помоги!

Вывернув с поляны, расчищенная и накатанная тропа сразу полезла в гору. Учитель и ученик молча топали валенками в подвязанных ледоходных шипах, наваливались на перекладину так, что тело клонилось накось к земле. Пристяжные пыхтели на выносе, временами оглядываясь, всё ли в порядке. Шагала сжимал крепкий шест, пропущенный под последний вязóк дровней. Если что, он упрёт его в снег.

Сквара вколачивал шипы в льдистый скрипучий тор, на каждом шагу боясь осрамиться. Раньше учитель всегда был где-то… превыше. Он показывал, направлял, наставлял. Давал подзатыльники… Стоять с ним плечом к плечу, едва ли не на равных за общей работой, оказалось неожиданно страшновато. Как на слишком высоком дереве, куда залезть-то с перепугу залез… а поди спустись, поди докажи, что деяние не было случайным, что ты и вправду достоин!

Выбрались на перевал.

— Придерживай, — окликнул сзади Шагала.

Дорожка с поляны уже начала превращаться в жёлоб, вытоптанный в снегу, выкрошенный коваными подрезами. На подъёме — поглубже. На спуске полозновица заметно мелела, косо пересекая западное безлесное, убитое бурями чело холма. Здесь был не настолько страшный раскат, как на покорёженной шегардайской дороге, но, когда у тебя за спиной своенравная и довольно грозная тяжесть, любой изволок заставит бояться и уважать.

Сани благополучно обогнули плечо холма. Ёлки, ещё торчавшие из сугробов, дружно указывали ветвями в одну сторону — на восток. Горушка вроде была не так велика, но Сквара всё равно поднял голову, привычно дивясь распахнувшемуся простору. Вот он залив, вот увалы в морозной дымке на другом берегу. Там он когда-то нёсся на лыжах, догоняя оболок с Ознобишей. Вот крепость, словно каменное гнездо, смутно видимое сквозь туман… А надо всем — тучи, которым отсюда можно было брюхо пальцами щекотать. Примерно так обозревали земную твердь симураны…

На косогор выдвинулись с опаской.

— Пристяжные! — храбро кликнул Шагала. — Дышлякам помогай! Сбоку становись! Задние, хвосты придерживай!

Тягач из него пока был ненадёжный, но без его окриков сразу стало бы скучно. Ребята засуетились, перебегая направо, выше по склону.

Кары начались, когда они уже одолели самую крутизну и достигли угорья, более отлогого, но и более скользкого. Здесь, кажется, искал себе выхода наружу тёплый родник. Слабенькие струйки, неспособные породить даже оттепельной поляны, тщились выйти из-под снежного панциря. Ослаблял хватку мороз, и по склону расползалось пятно. В плящую стужу, когда съёживался купол зеленца и начинало рваться железо, в недрах что-то лопалось ночами, гулко и жутковато. Сквара всё хотел вырыть поглубже напыток и узнать наконец, что же там лопается, однако судьба была против. Стоило учителю его отпустить, он всякий раз пробегал мимо. То с Лыкашом — поискать куги на кугиклы, то к тётушке Шерёшке с мешком особенной глины…

Сейчас здесь был сплошной лёд. Врубаясь в него шипами, Сквара чувствовал, как сзади всё неодолимее наваливалась тяжесть гружёных саней. Та последняя кокора явно оказалась сверхмерной. А может, и не только она. Дышло вроде бы повело…

— Эй, эй!.. — закричал с воза Шагала. — Держи!..

Голос от испуга прозвучал тонко. Сквара оглянулся. Дровни боченились, съезжали, пока ещё медленно, подрезы теряли зацепу. Шагала изо всех сил гнул упорный шест, помогало не очень. Боковые успевали по-разному. Двое жилились в постромках, ещё двое, Вьялец и Емко, обронили алыки, чтобы сани не утянули с собой в раскат. Из-за этого передок начало разворачивать вниз.

Шагала завопил вовсе не своим голосом:

— Кольца бросай!..

Сам он не мог дотянуться до железных колец, надетых на загибы полозьев. И шест не отпускать стать, и лесины торчат: пока доберёшься! Вьялец дёрнулся было к саням, убоялся, отскочил. Полозья скрипели, вздымали морозную пыль, всё быстрей катились вперёд, наделённые собственной волей, хищной и кровожадной.

Сквара снова оглянулся, и вместе с ним Ветер. Учитель, верно, решил: пора вмешиваться, пока ребятня не дошла своим умом до беды…

Тут всё стало происходить сразу, так, что словами не очень-то расскажешь, поскольку слова тянутся одно за другим, медлительные и неловкие.

Шипы-ледоступы не удержали — внезапный толчок дышла сбил Ветра сперва на колени, потом вовсе плашмя. Впору было глазам не поверить. Учителя? Сшибло?.. Перекладина стала выворачиваться из рук. Сквара бросил заведомую непосильщину. Сам едва не упав, метнулся под передок. Ему не надо было смотреть, он и так знал, где проляжет след жестоких подрезов. Ровно там, где непривычно медленно поднимался на ноги Ветер. Кольца, свитые из гранёного прутка, висели на коротких цепочках. Куда все отвернулись, пока грузили лесины? Сквара увидел свои рукавицы, кольцо и цепь, вмятую в льдистый покров изрядного комля. Съезжая задом наперёд вместе с дровнями, он только знал: цепь надо освободить. Рывок… Кольцо вылетело с порядочным куском льда, дерева и коры. Упало под полоз. Сани замедлили движение, стали разворачиваться круче. Скваре запорошило глаза, он ощупью схватил второе кольцо… Сани проехали ещё пол-аршина, дёрнулись, застонали, замерли. Дровяной груз посунулся вперёд… Тоже замер. Стало тихо.

Сквара стоял на коленях, держась за полозья. Никак не мог отдышаться. С воза, сквозь оседающие блёстки куржи, безмолвно смотрел Шагала. Сквара притаил улыбку:

— Портки-то сухие?

Гнездарёнок расплылся, но взгляд застыл, Шагала сунул руку под охвостье кожуха. Было бы слишком обидно, окажись дрова, добытые с такими бедами и трудами, негодными для святого костра.

Пока Шагала с облегчением вытаскивал чистую ладонь, мимо просвистели стремительные лыжи. Откуда-то сверху коршуном налетел Лихарь. Не подоспев вмешаться, он увидел достаточно, чтобы махом определить виноватого. На лёд брызнула кровь, прочь шарахнулись пристяжные — Сквара, сбитый свирепым ударом, через голову полетел под уклон. Вскочил ошалевший, без шапки и рукавиц.

— В холодницу! — вновь сжимая кулаки, зарычал Лихарь. — К столбу!.. Дышло бросил! Учителя…

Сквара, весь в снежной крошке, строптиво сощурился, плюнул, в глазах ярче обозначилась зелень.

— Как на помочи — не в час, морды бить — куда ж без нас…

Стень нагнулся к путцам лыж, зловеще спросил:

— Ты мне, значит, плеваться будешь?..

— Тихо вы, — поморщился Ветер. Он отряхивал колени, с осуждением поглядывая на обоих. Подумаешь, съехали сани, подумаешь, кто-то не устоял… Эка притча, чтобы шум поднимать. Он сказал стеню: — Встань с ними, поможешь.

Все как-то сразу остыли. И правда, какие свары у воза дров, назначенных для погребения. Сквара подобрал рукавицы, украдкой ощупал рот. Когда он посмотрел на учителя, Ветер перехватил его взгляд — и коротко, едва заметно кивнул.

С перевала донеслось пение. Плечо холма объезжали ещё дровни.

Друг, подставляй плечо единоверцам,

Сил не жалей на праведном пути!

Чтобы с ничем не замутнённым сердцем

К Матери в дом когда-нибудь войти…

Великий Погреб

К назначенному дню всё было готово. Ещё толком не рассвело, когда из ворот потянулась многоногая живая змея. Она ползла и ползла, пока в крепости не остались только дозорные и едва садившаяся Надейка. Остальные, до последних приспешников и чернавок, скрипели морозным снегом по тропе через лес.

Когда выходили, Сквара ждал, чтобы стень, по обыкновению, велел петь хвалу, но Лихарь молчал. Сегодня Владычицу должны были восславить дела.

Великий Погреб, ждавший под розовыми облаками, казался не столько велик, сколько зримо отъединён от этого мира и приближен к миру Исподнему. Глазам людей представала не обычная прогалина в лесу — пустое ложе глубокого озера, осушенного Бедой. В первое время здешние жители не понимали меру своей вины. Они ещё не постигли, что исправлять следует всю свою жизнь, полную суеты и пустого веселья. Эти простецы пытались умиротворить Справедливую, принося кровавые жертвы. Они узрели на обнажённом дне озера впадину, сходную с отпечатком женского тела: широкие бёдра, щедрые материнские груди… В то время ямурину заботливо обложили камнями. Теперь камни лежали чёрные по краям и сплошь расколотые посередине. Снегу здесь не давали улечься сперва жертвенные огни. Потом — погребальные.

Сюда ребята из младших учеников приходили вспомнить Дрозда. Отсюда в завитках дыма шагнули на Звёздный Мост ближники Белозуба, убитые Космохвостом. Отсюда вознёсся на суд Владычицы и сам Космохвост…

Маленькая женщина, всю юность принимавшая боярские оплеухи, вершила свой путь в лёгких саночках, застланных золотой старинной парчой. Лыкаш всё как есть разузнал: выстилка и самый лубяник были пропитаны дорогим маслом, благовонным, необычайно горючим. Ветер хотел, чтобы мать радостно и легко вырвалась из последней темницы. Одолела путы телесности — и, может быть, наконец-то узнала его… в слезах улыбнулась ему с правого колена Матери Матерей…

Везти саночки было бы нетрудно даже одному человеку. Тем не менее крепкие руки на длинной пóтяжи сменялись через каждый десяток шагов. Только Ветер как с самого начала встал в корень, так до Великого Погреба и шагал. Остальные в очередь подходили за честью. И Лихарь, и державец Инберн, и все старшие ученики. Подпустили даже опалённого Белозуба. Дали взяться за потяг троим младшим, чаявшим сегодня заслужить новое имя: Хотёну, Скваре, Пороше.

Вязень, извлечённый из подземелья, шёл позади. Нёс в руках цепь, приклёпанную к железному поясу. Улыбался морозному воздуху, тучам над головой.

Жертвенная впадина перестала быть впадиной. За несколько дней её выполнили сухим деревом не то что по края, — с порядочной горкой. Теперь ученики стаскивали рогожи, прикрывавшие костёр от ночных снегопадов. Люди вознесли саночки на самый верх и сошли. Рядом с мотушью остался один Ветер. Было по-прежнему тихо, лишь внизу позвякивало железо. Меж раскинутых бёдер женского отпечатка виднелся большой камень, единый со скальным телом земли. Когда-то его снабдили кольцом, потому что нынешний смертник был здесь не первым. Лихарь повернул ключ в замке, выпрямился, отошёл.

Ветер, стоя наверху, огляделся, вздохнул. Сел подле саночек, положил руку на драгоценные пелены.

— Ты неплохо исполнял уговор, — обратился он к пленнику. — Ты добросовестно искушал моих сыновей, пугая их во имя Владычицы.

Он не повышал голоса, но услышали все. Хотён и Сквара невольно посмотрели один на другого. Обоих словно водой облило. Искушал?.. Уговор?..

— Старался, твоя почесть, — хмыкнул Кудаш.

— Я тоже своё слово держу, — продолжал Ветер. — Кому послать весть?

Смертник неторопливо пожал плечами:

— Так моя баба небось с другим свалялась уже, а больше и некому.

У него был корявый выговор, как у острожан, за всю жизнь близко не подходивших к учельне. До сих пор Сквара лишь слышал, как этот человек матерился или рычал. Опёнок вдруг испугался, поняв, что на самом деле ничего не знает про Кудаша. Кто он на самом деле? Откуда? Что натворил?..

Ветер кивнул:

— Думаю, сегодня тебя поцелует Владычица. Мои ученики будут по жребию нападать на тебя, чтобы почтить кровью этот костёр. Тому из них, кто заберёт твою жизнь, я обещал имя. Но если убьёшь ты, я не буду спорить с волей Владычицы. Убей, и уйдёшь.

Кудаш склонил косматую голову:

— Храни тебя Милосердная, господин.

Скваре показалось, смертник не особенно удивился. Может, у них с учителем и об этом был уговор?..

Лихарь передал вязню оружие — саженной длины копьё с надёжным железком и злой оковкой о двух лезвиях по сторонам, чтобы враг древко не перехватил. Такие копья назывались «с ножами». Кудаш повертел его, взвесил, оскалился, хищно кивнул. Легко было представить, каким его видели перед собой проезжие люди в лесу… та вдова, якобы прятавшая богатство…

Цепочка унотов отодвинулась полумесяцем, трое выбранников стояли чуть впереди. Беримёд уже раскупорил большой свёрток. Такое же копьё, цепной кистень, топор, тычковый кинжал…

Шагала завистливо пробормотал:

— Я бы кистень взял…

— А я копьё, — шёпотом ответил Воробыш. Посопел, стыдясь пояснил: — Оно длинное.

Бухарка зарычал на обоих:

— Вам двоим мышей в подполе бить! И там пятнá плесени забоитесь!..

Он люто досадовал, что его не назвали для пролития крови. Искал теперь, на ком сорвать сердце.

Беримёд поднёс троим выбранникам берестяной тул. Наружу взамен стрел казали себя одинаковые голые древки. Поди догадайся, которое комликом в красное обмакнули.

Нетерпеливый Пороша самым первым сунул руку за жребием… Вытащил, подпрыгнул в восторге: ему сразу выпало биться.

— А к матери для начала не сбегаешь, сосунок? — усмехнулся вязень. — Пусть бы нос вытерла!

Пороша ответил неожиданно трезво:

— Мою мать такие, как ты, смертью сгубили.

Нагнулся и, словно вняв совету Шагалы, подобрал кистень. Кудаш увидел оружие, хлопнул себя по ляжке, захохотал:

— Да ты сам из наших, из вольных!

Он радовался, хотя конец был близок и неотвратим. Всё не на кобыле умирать, под кнутом шегардайского палача!

Уноты, в том числе выбранцы, отступили подальше. Сквара, бывало стоявший против Пороши на учебном дворе, знал его боевой обык. Хотелось предугадать, как пойдёт поединок. «А что, вдруг получится. Только бы не полез силой на силу…»

— Бейтесь, во имя Владычицы, — сказал сверху Ветер.

Пороша спрятал кистень за ногой. Пригнулся, боком двинулся на супостата. Кудаш выставил перед собой копьё. Он не спешил двигаться с места. Он ещё в подземелье по вершку изучил свою цепь и наверняка знал, докуда достанет. Расстояние сокращалось вначале медленно… Сквара тоже вычертил у камня мысленный круг — и понял, что не ошибся, когда поединщики резко и одновременно рванули вперёд.

Свистнуло, лязгнуло: звенчатая связь кистеня обвила ножи копейной оковки, увела лезвие от уязвимого тела. Гибкий Пороша чётко, красиво развернулся на правой ноге, мимолётно оказавшись плечом к плечу с обречёнником… Зачуял совсем рядом победу — и содеял от радости именно ту ошибку, о которой думалось Скваре. Надо было продолжить движение, но оттябель заторопился, не дотянул. Решил добрать силой…

С кистенём на копьё они хаживали не только между собой, вставали и против старших, взрослых парней, он побеждал без поддавок, почему же не вышло? Наверное, никто из былых противников не был так страшно силён, как этот Кудаш. Гнездарёвы ноги оторвались от земли, его бросило на колени, теперь уже вязень взревел торжествуя: а сломлю шею!.. а с песнями на волю пойду!..

Беримёд дёрнулся, сделал полшага вперёд… Качнулся на подмогу мальчишеский полумесяц…

Пороша подтвердил свою выучку тем, что всё-таки вывернулся у смерти. Ни Лыкаш, ни Шагала не поняли как, но что-то случилось, вязень вместо победного рёва вдруг заорал, будто его острой спицей пырнули, Пороша струйкой вытек из смертельных ручищ, выскользнул неудержимым угрём, покатился, начал вскакивать, опёрся ладонью, сломался, точно подбитый, вскочил всё равно, косо прянул вон, вбежал в других двоих выбранников, они его схватили.

Всё длилось мгновение.

Копьё и кистень лежали на земле. Кудаш рычал из лохматой вздыбленной бороды, щупал левую руку, ставшую бесполезной. У Пороши плетью висела правая. Срастётся, конечно, станет крепче былой, но когда! Сегодня он уже не боец.

Лихарь, досадливо морщась, прошёл мимо гнездаря. Шагнул прямо к смертнику и так спокойно и властно взял его замлевшую руку, что Кудаш не подумал противиться. Стень покрутил, покачал суставы, резко, будто клещами, стиснул между локтем и плечом. Вязня перекосило, он охнул, присел… Лихарь оставил его, не торопясь повернулся, ушёл. Кудаш обмял возвращённую руку, сложил гирю-кулак, довольно оскалился.

— Вот бы, — сказал он, — ещё моя шаечка из лесу показалась…

Беримёд вынул из тула один пустой жребий. Два других поднёс Хотёну и Скваре.

Перед похоронами стенев наглядочек бродил как в воду опущенный. Брался что-то делать и сразу бросал, словно вспоминая куда более важное… страшное… Молчал как пень, даже на дровяницах трудился хорошо если вполсилы.

Видели: Хотён подходил за советом к наставнику. Лихарь сразу увёл его к себе в Торговую башню. О чём случился у них разговор, не знали даже всеведущие стряпки. Лыкасик и тот донёс лишь несколько слов, якобы сказанных гнездарю стенем: «учителю уподобишься». Что это значило, ребята не поняли.

Теперь на лице у него мрела решимость, угрюмая и больная. Хотён так шагнул к тулу со жребиями, что Сквара посторонился.

— Погоди, — сказал сверху Ветер.

Хотён уронил руку, протянутую к древкам. Все выдохнули, откачнулись, подняли головы. Источник кивнул Лихарю:

— Своего второго добавь.

Обрадованный Бухарка показал язык Шагале с Воробышем, подбежал, встал с выбранцами. Времена, когда его считали не очень-то досужим с копьём, давно миновали. Зря ли стень заставлял подопечных налегать на то, что труднее давалось!

Шагала с надеждой спросил:

— А не управятся выбранники, может, нас позовут?

— Ага, — кивнул Воробыш. — И ещё Ознобишу из Невдахи вернут.

— Его-то на что? — зло буркнул Пороша. — Ему всё нипочём, он родного брата убил!

У оттябеля на груди болтались лохмотья портна, где сгребла и рванула тельницу могучая пятерня. Снесённая кожа кровоточила.

Воробыш миролюбиво пожал плечами:

— Значит, не вернут…

Бухарка собирался идти к жеребьёвщине, как подобало, последним. Хотён против ожидания кивнул ему, уступая черёд. Бухарка жадно схватил древко… Комлик был чист. Гнездарь отступил приунывший. Хотён сделал шаг, протянул руку… вдруг побелел, словно ему кровь отворили, рука замерла… снова повисла, как от удара «костяным пальцем». Он хрипло выговорил:

— Тяни, дикомыт.

Сквара нахмурился, взял палочку. Её конец был вымазан красным. Он ещё плотнее свёл брови. Оглянулся на Ветра. Набрал воздуху в грудь…

Хотён, ставший уже совсем белым, вдруг сорвался с места. Пригнулся, подхватил копьё — и невнятно заорал, бросаясь на смертника. Тот немного опоздал, удивившись, но тоже вскинул железко…

Каким образом у Лихаря в руках оказалась верёвка от свёртка с оружием, никто так и не понял. Но — оказалась. Свившись петлёй, оплела ноги Хотёну. Парень рухнул врастяжку, не добежав до цепного круга, где хохотал, гремел железом Кудаш. Лихарь тотчас накрыл ученика, сгрёб, поднял, потянул в сторону.

Хотён бессильно качался, плакал, с рассаженного лица капала кровь…

Ему обернулись вслед и сразу забыли. Все смотрели на Сквару.

Дикомыт мазнул взглядом по разложенному оружию… Не подошёл. Не стал ничего брать. Того хуже — сплёл на груди руки, глупый строптивец. Не иначе собрался устроить очередное горе учителю!

— Струсил, что ли? — только и придумал спросить Беримёд.

— Не, — мотнул головой Сквара. Повернулся к поленнице, откуда молча смотрел Ветер. Пустил в ход голосину: — Учитель, воля твоя… Скованного не буду!

Оглянулся даже Лихарь.

Ветер положил ногу на ногу… Кивнул.

Пришлось недовольному стеню вновь идти к смертнику, отмыкать цепь от кольца. Сквара ждал.

Воробыш предрёк со знанием дела:

— Топор возьмёт. Дикомыты с топорами горазды.

— В кугиклы просвистит… — зло сплюнул Пороша. Он сидел на корточках, берёг правую руку. — А как тот зажмурится и уши заткнёт, ими же середь лба припечатает!

Шагала смотрел на одного, на другого, снова на Сквару.

— Бейтесь, во имя Владычицы, — сказал Ветер.

Сквара не двинулся с места, даже не разомкнул рук.

Кудаш чуть помедлил.

— А я думал, от камня этого уж и не отойду, — с усмешкой проговорил он затем.

Удобнее перехватил копьё, сделал шаг. Кто стоял ближе — подались прочь. Поединок, выплеснувшийся из цепного круга, грозил пойти неведомыми путями.

— Он, может, это… к Матери хочет? — сказал вдруг Шагала.

На него оглянулись, не поняв. Гнездарёнок смутился:

— Так твердит же, сильно забрали…

Лыкаш сознался потом, что вспомнил Ознобишу. Холодницу… петлю, затянутую на оконной решётке… Пороша — тот утверждал, будто прежде прочих заметил, как смертнику впервые за всё время стало не по себе. Оттого, что не мог разгадать намерений дикомыта. Вот разве думал молодчик его во второй раз шишом в горло достать?..

Сквара стоял к нему левым плечом, словно вправду смерти просил. Смотрел в никуда, рассеянно улыбался… Кудаш пригнулся ещё, бросил себя вперёд, взревел на ходу, готовя удар: отскакивай, нет ли, врёшь, не успеешь! Смести мальчишку, а там…

Он увидел солнце. Оно полыхнуло с ладони метнувшейся руки дикомыта. Ярым блеском прянуло в глаз, залило слепящим светом весь мир. Обречённик умер, сделал ещё шаг и упал в этот свет, не почувствовав, как коснулся земли.

Боевой нож, давний подарок учителя, испил крови. Тёмные струи заливали резьбу на рукояти: волчий зуб и лисий хвост во имя Царицы!

Откуда-то слетело пёрышко, чёрное, с зеленоватым отливом… Покружилось… прилипло…

Ветер медленно поднялся на ноги:

— Подойди, соколёнок.

Сквара очнулся, сглотнул, подумал вытащить нож, но клинок, пущенный с нешуточной силой, наверняка сидел крепко. Некогда возиться, раскачивать. Сквара взбежал на поленницу. На виду у всего крепостного народца опустился перед учителем на колени.

От золотого свёртка на погребальных санях веяло летучим маслом и благовониями. Внизу кружилось множество лиц. Ещё не зажжённый костёр висел в тишине и безвременье, не принадлежа ни одному из миров.

— Ты порадовал Владычицу, как достоит доброму сыну, — сказал Ветер.

Сквара почувствовал его руку у себя на темени. Потом — касание холодного лезвия: кинжал источника срезал длинную прядь.

— Пресекновением нечистой жизни ты выполнил Её волю, — продолжал котляр. — Отныне взор Матери никогда тебя не оставит… Встань же, сын. Сойди в людской мир, нарицаясь с сего дня новым именем: Ворон.

Сквара отважился приподнять голову. Занимало его, стыдно молвить, вовсе другое. «Я-то сойду… а ты? Не тут же останешься?.. Как бросить тебя?»

Ветер, кажется, понял смятение ученика. Скваре даже померещилось в знакомых серых глазах нечто вроде улыбки. Учитель нагнулся, вложил чёрно-свинцовую прядь в складки парчи, кутавшей изножье носилок. Взял ученика за плечо, вроде даже опёрся.

— Пойдём, сын.

Лихарь уже приготовил лучок, добыть живого огня, но Ветер не торопился.

— Где те двое? — спросил он.

— О ком ты, учитель?

— О тех, что тогда покинули сани.

Лихарь моргнул, вспомнил, оглянулся. Винных немедля вытолкнули вперёд. Емко и Вьялец пришли в крепость недавно, вместе с Шагалой, оба только ещё начинали воинское учение. Они стояли перед источником, опустив толком не обросшие головы. Им-то казалось, давешняя оплошка была тут же прощена и забыта. Теперь холодом подкатывал страх: а ведь накажет…

Ветер долго смотрел на них. Без гнева, насмешливо и печально.

— Дело не в том, что под санями был я, — сказал он затем. — Мне-то не грозила опасность… но вы кого угодно бросите, как меня.

Отвернулся и до того долго молчал, глядя на золотую блёстку над вершиной поленницы, что Лихарь отважился подать голос:

— Учитель, воля твоя… В холодницу?

Ветер словно очнулся. Медленно покачал головой:

— Холодница — для тех, из кого я надеюсь высечь тайных воинов для Царицы, как высекают изваяния из упрямого камня… Робушам у меня нет наказания, потому что они никогда не заслужат имён. Где Белозуб?

Опалённый тут же увёл одного и другого и сразу приставил к делу — оттаскивать тело смертника подальше в лес, на брашно волкам и лисицам. Два дурня с облегчением переглядывались. Не прибили, не заперли, всего лишь непонятным словом назвали: минула беда!

Когда обрушилась середина костра, изглаживая последнюю вещественность погребённой, Ветер вздохнул, вспомнил о чём-то, рука, не покидавшая плеча ученика, снова сжала его.

— Приведи кабального.

Сквара сорвался бегом, но приказ котляра полетел из уст в уста ещё проворнее. Лутошка стоял на старом берегу озера, там, откуда с пристойного отдаления следили за действом приспешники и чернавки. Когда на него все стали показывать пальцами, а потом расступились, давая путь бегущему дикомыту, острожанин со всей ясностью понял: вот она, гибель. Сколько раз уже проносилась над рыжей головой, овевала ледяными крылами… а теперь выпростала когти схватить. Сквара, ставший Вороном, почему-то сразу сделался в два раза страшней. Разум скорбно нашёптывал: не спастись, но живое рвётся жить, Лутошка попятился, хотел повернуться, задать стрекача даже без лыж… какое! Те же слуги и стряпки, что, бывало, жалели его и украдкой подкармливали, теперь со всех сторон сгребли острожанина — за рукава, за ворот драного обиванца, даже за волосы, свалили, бьющегося, втиснули в снег…

Беспощадные, чужие от страха… совсем как семьяне, когда он Лихаря…

Лутошка увидел возле своего лица знакомые валенки. Державшие руки все быстро убрались, осталась одна, обнявшая правую кисть.

— Вставай, — сказал Ворон.

Делать нечего, Лутошка повиновался. В хватке длинных пальцев не было жестокости, в ней сквозила невозмутимая готовность хуже всякой жестокости, и она-то окончательно уверила кабального: вот и смерть.

Он рванулся, как свалившийся в ледянку горностай — от рукавицы охотника. Из подвёрнутой кисти тотчас ударила боль, пронизавшая тело до пальцев другой руки, до самых ногтей. Лутошка нашёл лбом коленки, затрясся, тихо завыл, оплакивая незадачную, беспросветную жизнь… которую у него ещё и отнимали теперь.

Ворон дал ему выпрямиться.

— Источник ждёт, — сказал он.

Голос тоже был незнакомый, страшный…

Так Ворон и привёл кабального кругом прогорающего костра: жалкого, беспомощного, с рыжими патлами, прилипшими к лицу. Поставил перед учителем, отпустил. На четвереньках Лутошка оказался уже без его помощи. От костра палило таким жаром, что ноги подломились сами собой.

Ветер долго смотрел на него сверху вниз.

— Ты тоже послужил Матери, кабальной, — негромко проговорил он затем. — Я обещал тебе продление жизни, если выживет стень?

Лутошка пополз к нему, слепой и косноязычный от страха:

— Господин… добрый господин…

Сейчас дюжина рук снова схватит его… закинет в рдеющий жар, в безмерные муки… А то Лихарь примкнёт к опустевшему кольцу, чтобы ещё кто-то смог получить имя… Хотён, Бухарка, даже калечный Пороша…

— Воля Матери обратила твоё преступление благом для учеников, — продолжал Ветер. — Владычица правосудна. Я обещал тебе однажды пересчитать иверины, если будешь усерден? Обещал сделать учеником, если явишь отвагу и голову переимщика принесёшь?

Голос котляра достигал слуха, но разум не мог осмыслить ни слова.

— Господин… — всхлипнул Лутошка.

Всё же слово «иверины» кануло не бесследно. Острожанин вскинул глаза. Ветер вытаскивал из-за пазухи грамотку. Тот самый, знакомый до последней жуковины, берестяной свиток его кабалы. Нешто решил добавить зарубку, отмечая день, когда впереймы никто не пошёл?..

— Сегодня Владычица правит людские дела, — сказал Ветер. — Ты не одолел боем никого из моих сыновей, но ты был усерден… Пусть твои иверины сочтёт Справедливая, а мне ни к чему.

Лутошка ахнуть не успел. Короткий швырок отправил мёртвую грамотку далеко в живое море углей. Тугая берёста взялась было вертеться, являя зубчатый край, словно её впрямь расправляла невидимая рука… Свиток полыхнул и пропал.

— Кончилась твоя кабала, — кивнул Ветер. — Ворон даст тебе оружие и припасы в дорогу. Ступай куда хочешь.

Голос морока

— Смешной ты, — сказала Надейка. — Ногами скорблю, а на что-то руку теребишь…

Он держал её правую кисть, терпеливо мял плоть между большим пальцем и шишом. Оставил наконец, взялся за левую. Добрые были руки, осторожные. Но и не вырвешься, поколи сам не отпустит. Это Надейка, как всякая девушка, тоже чувствовала безошибочно. И… ничуть не боялась.

— Ага, — кивнул он. — Ещё диво дивное есть: ноги мёрзнут, да течёт из носа потом.

Надейка вздохнула, улыбнулась. Удивилась сама себе. Был, оказывается, продух у чёрного облака одиночества и отчаяния, в котором она совсем было потерялась.

— Ты, значит, Ворон теперь?

Огонёк жирника, стоявшего на полу у двери, делал его вправду похожим на клювастую птицу. Горбатый нос, змейки света на волосах, мерцающие глаза. Он улыбнулся в ответ:

— Ну… учитель так говорит. Уж знает небось.

Наваждение рассеялось. Правда, Надейке упорно казалось, что после имянаречения у него и улыбка стала другая.

— Если однажды забудусь и прежним именем назову, осерчаешь?

Ворон удивился:

— На что серчать? Так меня родители нарекли.

— Тоже знали небось…

Он задумался.

— Они меня на другую жизнь называли. Проживи я по их замыслу, так и помер бы Скварой. — Глаза лукаво блеснули. — И то сетовали добрые люди, нас-де с братищем неправильно нарекли… Наоборот надо бы.

— Наоборот?

— Сквара — это по-нашему пламя, — пояснил Ворон. — А брат, он такой и есть… войдёт, сразу светло.

— Как Лутошка, что ли?

Хоть в чём-то равнять Светела с бывшим кабальным было смешно.

— Жарый он. Огненный.

Надейка передвинулась поудобнее:

— Добрым людям всегда виднее…

Вот это была правда святая. Приспешники на поварне только и болтали о том, как храбрый Пороша смертника измотал, а Хотён напугал. После чего, мол, всякий в него ножом бы уметил, не только что дикомыт. Надейка, приученная молчать, знай помалкивала. Её всяко не было у Великого Погреба, а Кобоха и Сулёнка стояли. Того только доспоришься, что засмеют.

— А вдруг бы ты промахнулся? — шёпотом спросила она.

Сама Надейка обречённика видела лишь мельком. Зато каждый день слышала, каким огромным и свирепым он был. С каждым новым рассказом убитый душегуб делался всё косматее и страшнее.

У Ворона брови недоумённо сползлись к переносице.

— Не, — протянул он. — Не мог.

Сказано было без хвастовства, он в самом деле не понимал. Надейка робко отважилась возразить:

— Люди ж промахиваются…

Он завернул ей рукав. Отмерил пятую часть расстояния от локтя до косточки, снова принялся мять.

— Ну смотри, — попытался он объяснить. — Тебе дай сковородку и склад на блины, испечёшь ведь? И комом липнуть не будут?

— Не будут, — согласилась она.

— А нас так учат с оружием. Если глаз видит, рука… — Тут его пальцы остановились, он замолчал, взгляд стал пристальным. — Слышь, Надейка…

Девушка почему-то съёжилась, застыдилась, отвернула лицо.

— Слышь, Надейка, — медленно повторил Ворон. — Ты же на поварне от колыбели… С мочалками, с кипятком… Как вышло, что на себя черпак уронила?

Она зажмурилась крепче, попробовала утянуть руку. Он, конечно, не отпустил. Надейка стала дрожать.

— Да ты… ты сама это никак? — догадался Ворон. Пальцы, владевшие тайнами боевого ножа, погладили нежную щёку, стирая слёзы, вдруг брызнувшие из-под век. Он кашлянул. — Ну, дурёха… зачем?

Надейка громко всхлипнула — только один раз. Изо всех сил сжала зубы. Её колотило. Она еле выдавила:

— А чтобы… кто попало… подол задрать не норовил…

Ворон тихо зарычал, передвинулся, обнял Надейку, умудрившись не причинить боли. Как же тихо и радостно оказалось у него на руках…

Он, по обыкновению, сразу всё испортил. Голос прозвучал слишком уж ровно:

— Кто обижал?

Надейка мотнула головой, уткнулась ему в грудь. Сила — уму могила, сила едва осознанная — стократ; только представить, как этот… воронёнок ощипанный… Лихаря пойдёт вызывать… Надейке без того нелегко на свете жилось, лишнее подглядела и маме смерть сотворила, ещё его погибелью сделаться?

Между тем парень, которого учитель хвалил почётливей — соколёнком, очень по-мужски себя вопрошал, как ему дальше величать эту девочку, доверчиво припавшую к залатанной тельнице. Он-то, дурень, размечтаться успел: вот поправится… глядишь, обнимет его! Представить пытался, как возьмёт в ладони её лицо, найдёт устами уста… Как станет гладить белые плечи… косточки утячьи…

Новое и жаркое чувство развеяло, смело самотные мысли. Надейка на муки пошла, вырываясь из чьих-то лап, жадных, похотливых… А он на что был готов ради правды и дружества? Его ли руки такими же лапами станут?..

Надейка вдруг произнесла с удивлением:

— Вправду боль отсягнула.

«Светела бы сюда. Вот кому учёного уменья не надо…» Ворон снова кашлянул:

— Покажешь, что рисовала?

Голос всё равно прозвучал хрипло.

Надейка, спохватившись, вынула дощечку, развернула тряпицу. Из облака угольных пятен с гладкого пласта смотрела моложавая женщина. Смотрела, будто ей во плоти предстал кто-то, по ком она давно выплакала глаза, а теперь пополам рвалось сердце: узнать? не узнать? вдруг лишь померещилось?..

Видно было, как Надейка переделывала поличье. Сперва изобразила Шерёшку, какой та была ныне. Потом принялась стирать ложные годы, возвращая угрюмой бобылке если не счастье, то хотя бы надежду.

— Ух ты, — выдохнул Ворон. Взял дощечку, повернул к свету, долго искал, что бы сказать, но смог лишь повторить: — Ух ты!

Лутошка мчался через лес, летел по крепкому морозному насту на беговых лыжах. Хотелось орать в голос, хохотать и плакать одновременно. Стояла ночь, но ему ночной лес давно стал привычней дневного. А ещё он чувствовал себя почти как тогда, когда Ветер только показал ему свиток с начертанием круговеньки, объяснил, чего хочет, и самый первый раз выпустил в лес. Может, дело было в том, что сегодня облака вновь светились над головой, шаяли серебряным кострищем, опрокинутым в небо. Или нынче Лутошка просто вновь видел перед собой росстани: куда захочу, туда побегу?

Сегодня из-за камня не выйдет злой дикомыт. Не отнимет оружия, не начнёт советы давать. Он, дикомыт, сам вручил бывшему кабальному хорошие беговые лыжи, привычные лапки и заплечную суму для пожитков. Всё это под вечер, как только пришли с Великого Погреба. Кликнул Воробыша, пошёл с ним в поварню, выругивать у жадных стряпок подорожники обвóленному. Сам Лутошка бросился в свой чулан, прятать в укладочку одеяло, безрукавку, сменную тельницу… Он всей шкурой чувствовал, как сейчас вскочит в ненавистную каморку самый последний раз. И выбежит, чтобы уже не вернуться!

Когда у прохода на тёмную винтовую лестницу что-то зацепила нога, он досадливо отбрыкнулся, гоня трепыхнувшийся испуг, — пусти уже, Чёрная Пятерь! Нагнулся посмотреть…

Боги жизни, надоумившие Ветра сжечь мёртвую грамотку, явили спасённому новую милость. А может быть, искушение. У стены таилась кожаная зепь на узком оборванном ремешке. Лутошку толкнуло злорадство, умноженное шальной лихостью. Сегодня на потолок взбегу, не свалюсь!.. И нещечко это утаю, а вы не хватитесь!.. Он живо огляделся, схватил, сунул найденное за пазуху…

Теперь, когда лыжный бег притомил тело и хмельной восторг начал выгорать, Лутошка стал задумываться: а не зря ли?

Приближаясь к росстаням у скалистого носа, он уже озирался в поисках переимщика. Как выпрыгнет сейчас, как начнёт по-разбойничьи потрошить заплечный мешок: «А ну, живо показывай, много ли из крепости прихватил! Отдашь волей, возьму охотой; не отдашь волей, возьму неволей!»

Лутошка остановился. Кармашек, по-прежнему лежавший за пазухой, потяжелел на сто пудов. В снег закопать, да поглубже, камнем сверху прижать, да потяжелей! Ну её, зепь эту и всё, что там внутри, лишь бы не тяготило!..

Никого не было видно кругом. Острожанин оглянулся ещё, посопел, потоптался. Выбрасывать утаённое внезапно сделалось жалко. Вот кончатся подорожнички и на охоте не повезёт, призадумаешься, что первое с себя продавать… Опять же, к переселенцам не совсем с пустыми руками…

Роковых игр Лутошка ни разу даже издали не видал. Не бросал по столу костей, взывая к удаче. Не пытался поймать за ухо бесталанницу-долю, превратить невстречу во встречу…

Он просто всадил каёк в наст, крепче оттолкнулся, побежал дальше, пересекая незримый рубеж. Скоро далеко за спиной остался тот камень в косых замёрзших потёках, о который его прикладывал дикомыт… Вперёд, скорее вперёд, куда не дотянется тень пяти чёрных башен, загребущими пальцами лезущих из тумана!..

Лутошка нёсся на запад. Свернуть к родному острогу, объявиться матери с отцом? Ну нет уж. Их воля над ним была четырнадцать лет. Теперь кончилась, хватит. Сами почти год назад отдали в кабалу. Маганку сгубили и небось правыми ходят… Ждутся, чтобы он им в ноги упал, взмолился назад? Снова уток кормить, на каждый чих изволения спрашивать?..

Кабальной был вынослив, а нынче, на свободе-то, лыжи снега и пятками не касались. Он стал ладить привал лишь под конец ночи, когда в небе угас серебряный костёр и померкшие облака налились предутренней синевой. На всякий случай основательно запутал следы, чтобы прибежавшие следом подольше вглядывались через озеро с прозрачным, выглаженным ветрами ледком. Примял себе для днёвки хорошее логово, начал расправлять меховой куколь…

Заново вспомнил о кармашке за пазухой.

Вытащил его наконец, расстегнул маленькую пряжку. Что там? Драгоценный оберег во имя Царицы? Дивные украшения, хранимые как памятка, приготовленные в подарок?..

К его немалому разочарованию, добычей оказалась книга. Не особенно толстая, порядком затрёпанная и, уж конечно, ни золотом, ни каменьями не отделанная. Лутошка раскрыл её посередине. Подержал, рассматривая буквы. Грамота была умением за овидью правильной человеческой жизни. Жрецу либо котляру она была, наверно, нужна, иначе зачем бы они её постигали, ну а доброму острожанину или вольному путнику вроде Лутошки — на что? Так иные, по слухам, умели плясать на канатах и топорами играть, ещё кто-то, если люди не привирали, мечи руками хватал и ладоней не резал…

Синие облака мало-помалу розовели. Лутошка вскинул глаза. Ему вдруг показалось, его окликнули. Не по имени — эйкнули, как незнакомца. По-за кожей на тараканьих лапках разбежался мороз. Руки сами спрятали книжку, нашарили самострел…

Дикомыт не стал бы его окликать. И другие не стали бы. Вот мешок через голову, петлю на шею, болт в ногу, чтобы слишком резво не бегал…

«Эй…»

Снова шёпот издалека, голос мóрока, зов с того света. Окончательно холодея, Лутошка завертел головой… На сей раз он увидел. Под облаками, неспешно снижаясь, плыла крылатая тень. Чёрная в кайме пламени, в огненной позолоте на перепонках…

Он, дурак, привычно ждал переимщиков, подобных ему самому. Парней-лыжников, оружных, злых и весёлых. Как будто у мораничей других несгодий на него не было. Он утаил книгу с их словами, они это поняли. Вызвали зубастую тварь, пустили вора ловить…

Лутошка, конечно, слышал о симуранах. Давным-давно… в баснях про небывальщину. Мыслимо ли что вспомнить, когда ум за разум заскакивает от страха! Острожанин понял лишь одно: опять смерть! Прижал самострел к плечу, заскулил от ужаса, надавил крючок. Толстый болт со свистом разорвал воздух.

Тварь словно споткнулась в полёте, вскрикнула, начала падать. Неловко забила крыльями… обрушила снежную шапку с высокой сосны… тяжело выправилась… пропала из виду, последний раз мелькнув в облаках.

Какая днёвка после такого! Трясущийся Лутошка выскочил из снежной норы, забыв про усталость, неверными пальцами подвязал юксы, ухватил посох. Едва рукавицы не покинув, бросился дальше. Через озеро, в распадок между холмами, густым ельником, скорей прочь отсюда, прочь, прочь…

Ветер стоял в своих покоях, во внутреннем чертоге. Смотрел, как древоделы разбивают ложе, где много лет провела мотушь. Уже сняли обивку, сработанную из дорогих красивейших тканей, зелёных и серых. Вынесли за порог меховые одеяла, тюфяки лебяжьего пуха, достойные опочива царицы. Настал черёд рушить деревянную раму. Сухие лёгкие доски, сплошь в ситчатой резьбе, трудно разъединялись. Скрипели, жаловались, стенали. Смотреть было тяжко, но Ветер смотрел. Под его взглядом древоделы старались быстрее преобразить хоромы. Искоренить всё, что соприкоснулось со смертью. Останется лишь ковёр на полу. Прочее — без остатка в огонь.

Лихарь безмолвно присутствовал подле котляра. Переминался, оглядывался, трогал стёганку на груди. Когда работники потащили наружу расщеплённые доски, Ветер, не поворачиваясь, обратился к ученику:

— Что гнетёт тебя, старший сын?

Стень ответил тихо и неохотно:

— Воля твоя, учитель… безделица. Полугоре…

— Это мне решать, безделица или нет.

Лихарь помялся ещё, ответил не сразу.

— Запропала «Книга милостей»… твой подарок… Всегда у тела носил, а вернулись с Великого Погреба, хватился — нигде не найду.

Ветер пожал плечами:

— Я здесь и полугоря не вижу. Книга самоистин — не оберег, а ты — не суеверный дикарь, чтобы плакать о подобной утрате. Это всего лишь кожа и чернила, сын.

— Учитель…

— Помнишь, на лестнице мы всё время стены цепляли, пока с носилками шли?.. Думается, книга стала милодаром для моей матери, только ты не заметил. Гордись и ни о чём не горюй.

Лихарь кивнул, не смея прекословить. Ему, впрочем, упорно казалось: в крепости остались ещё уголки, куда он не заглянул.

Ветер прошёлся туда-сюда по пустому чертогу, не глядя на стеня.

— Закрой дверь.

Лихарь повиновался. Запора не было, но без спроса войти никто не решится. И того, что сейчас скажет ему источник, не услышит более ни единая живая душа: дверь выстлана коврами с обеих сторон.

Ветер что-то достал из поясного кошеля. Стень увидел двустворчатую каменную ракушку очень тонкой работы.

— Я хочу поручить тебе нечто важное, старший сын.

Лихарь приблизился.

— Поклянись верно исполнить то, что услышишь сейчас.

Голос котляра прозвучал необычно. Так говорят лишь о жизни и смерти. Лихарь невольно опустился перед учителем на колено:

— Во имя Владычицы… я исполню.

— Ты давно рядом со мной, — снова заговорил Ветер. — Ты видел: я много раз пробовал исцелить мать, но она так и не узнала меня. Ты знаешь и то, что разбила её не чья-то жестокость, а всего лишь болезнь. Люди говорят, я удался в неё…

Лихарь начал понимать, к чему он клонил. Немногие видели стеня испуганным, но теперь ему было страшно.

— Я знаю, ты меня не предашь, — продолжал Ветер. — Поклянись же: если болезнь окажется родовой… если однажды настигнет меня… ты будешь сильнее, чем сумел быть я. Ты не позволишь мне страдать много лет, как позволил матери я.

Палец надавил на выступ резьбы, створки раковины раскрылись. Серебряное гнездо покоило родниковую каплю. Чистую и прозрачную. Ветер умел составлять яды ничуть не хуже Айге. Забвение, даруемое этой каплей, наверняка было блаженным.

У Лихаря потёк по вискам пот.

— Учитель… Твоя матушка не страдала… Я…

— Поклянись.

— Я… отец, воля твоя… я… во имя Матери Матерей… я клянусь.

Ветер не спеша сомкнул створки, гася драгоценное сияние смерти. Отдал Лихарю ларчик. Вдруг подмигнул, всклочил стеню волосы:

— Только при себе не носи… Потеряешь, как книгу, вот когда не оберёмся хлопот!

Лихарь попробовал улыбнуться на шутку, не получилось. Клятва была произнесена, но капля жгла руки даже сквозь камень.

— Учитель, — взмолился он. — Не губи душу смятением… Ты мне доверил, а хранить не понуждай… Пусть у тебя в скрыне лежит, с другими сокровищами… а я знать буду… уж раз ты так захотел…

Он не очень надеялся на согласие, но Ветер кивнул.

Они вместе отпирали большой сундук, поднимали кованую тяжёлую крышку. Вместе ставили ларчик-ракушку поверх другого ларца, крупного, сработанного из цельной сувели.

Вынув ключ из замка, Ветер положил руку Лихарю на плечо:

— Инберн поминальный пир сулился собрать. Идём, сын.

Замок Невдаха

Здесь, на юге, бытовал особенный говор. Слово «учельня» они произносили так, что Ознобиша сперва не понял и с надеждой переспросил: «Пчельня?..» Всё же кругом расстилались коренные земли, изобиловавшие оттепельными местами. Здесь даже настоящих коней держать умудрялись, так что… мало ли?..

Другие ребята вволю насмеялись простодушию северянина. Ознобиша в ссору не лез, молчал, улыбался… Насмешки чудесным образом прекратились, когда одному захотелось узнать, откуда его, такую скромницу, привезли.

«Из Чёрной Пятери», — сказал Ознобиша.

«Да ладно!»

Он пожал плечами. Заметил, однако, что желание поделить между собой его скудные пожитки быстро увяло.

«Лишнего-то не ври… а то всякое болтаешь и спотычка, вишь, не берёт!»

«Источником у нас был господин Ветер, — не тая левобережной помолвки, сказал Ознобиша. — А мирским державцем — господин Инберн Гелха. И ещё у меня там братейко остался, дикомыт…»

Он даже пожалел об этих словах, ведь они ничего не доказывали и не объясняли, но старожилам учельни как-то дружно стало не до него. Поскучнели, заторопились в разные стороны… Один лишь парнишка из младших доверчиво задержался и ожидаючи глядел на него. Ознобиша неволей улыбнулся в ответ:

«Чего ждёшь?»

«Чтобы ты спотыкнулся!»

«С чего это?..»

«А дикомыт сущий был или врать опять станешь?»

«В жилой чертог проводи, всё как есть расскажу», — пообещал Ознобиша.

Мальчишка схватил его за рукав, прыгая от любопытства.

«Учитель Дыр говорит, будто на севере…»

«Учитель Дыр?»

«Дирумгартимдех. Он сам из южской губы, имя — язык вывернешь, а поди чуть запнись…»

«Дирумгартимдех», — идя за пареньком, кивнул Ознобиша. Раньше он чувствовал себя сильным и опытным разве только перед Шагалой. Здесь его, кажется, на мах забоялись. Странное было чувство. Ознобиша вдруг ощутил себя принадлежным большой грозной силе, с которой предпочитали не связываться. Сказали бы ему год назад, что родство с Чёрной Пятерью защитит его… гордится заставит… Сквару бы им сюда…

Потом время побежало быстро и незаметно.

Теперь Ознобиша стоял с другими учениками на стене замка, смотрел вниз. Здесь были такие же, как дома, ступенчатые зубцы, удобные для андархского лука, сами стены — раза в два ниже, зато выстроили их на венце склона, крутого, длинного и неприступного. Смешно было равнять с ним береговой откос Царского Волока. Родовой замок Нарагонов, оседлавший холмы ещё в пору усобиц, никогда не захватывали враги. Вечные тучи нередко ползли прямо через Невдаху, наполняя туманом дворы, проникая в нетопленные хоромы, однако сегодня долину было видать до самого дна. Снизу вверх петляла единственная дорога. Сейчас по ней двигался отряд конной стражи и возок, запряжённый терпеливыми оботурами. В мирскую учельню ехали великие гости.

На затяжном подъёме кони шли шагом. Подкованные копыта то уверенно ступали по голой земле, то с хрустом размалывали ледяной череп. Чем выше, тем больше делалось льда.

— Редко бываю здесь последние годы, — покачиваясь в седле, рассуждал пышноусый вельможа. — Кто поверит, что всего двадцать лет назад Ворошок изобиловал оленями для охоты?

Старик Невлин, ехавший рядом, неторопливо кивнул:

— А кто тогда поверил бы, Болт, что в доме твоих предков котёл будет принимать наследника Андархайны?

Юный царевич ехал чуть позади, сопровождаемый двумя стражниками на могучих широкотелых конях. Эрелис не так давно выучился ездить верхом. Он наверняка считал, что справится с любой неожиданностью, но испытывать удачу ему позволено не было. Третий стражник шагал пешком, вёл под уздцы буланую лошадку царевича. Наружность плечистый верзила имел самую зверскую. Низкий лоб, свирепая челюсть, рыжая колючая борода. Он держал повод мягко, бережно. Поглаживал тёплую золотистую мордочку. Не потому, что конька нужно было успокаивать, просто очень уж ладно ложился в руку нежный шевелящийся нос, ищущий ласки.

Невлин повернулся в седле:

— Взгляни, государь. Вот то, о чём я тебе говорил!

Царевич посмотрел туда, куда указывала вытянутая рука: вверх и направо. Древние строители, конечно, поставили замок на самом высоком месте гряды. Беда, ломавшая твердь, с лёгкостью могла бы оправдать название крепости, обратить Невдаху мёртвой каменной грудой, но этого, как в насмешку, не произошло. Замок отделался глазурью ожогов на южных стенах да снесёнными макушками башен. Раскололся сам Ворошок. Позади крепости вспучилось новое шеломя. Оно сразу сделало Невдаху бесполезной как воинское укрепление, потому что людей во дворах можно было перестрелять оттуда, как кур. Другое дело, на холм полезли бы только при последней нужде. Из глубокой расщелины чуть ниже новой вершины валил густой пар. Там ярился и клокотал могучий кипун. Вода гудела в бездонной глубине, два-три раза на дню выплёскиваясь столбом пара и брызг.

Вот беззвучно рванулось, ударило в тучи узкое белое лезвие… Люди невольно втянули головы в плечи. Спустя несколько мгновений полоснул грохочущий свист, похоронивший прочие звуки.

Прянул вскачь лишь жеребец Болта Нарагона, отобранный за красоту и быструю меть. Неказистые лошади стражников охлёстывали себя хвостами, садились на задние ноги, прижимали уши, но удил не закусывали. Упряжные оботуры остановились и заревели, только рёва не было слышно. Из кожаного болочка, оттолкнув чьи-то руки, высунулась девушка. Царевич Эрелис обернулся, указал сестрице на вершину холма. Его буланый не рвался удирать, лишь плотнее жался щекой к человеческому плечу. Царевна Эльбиз кивнула, поправила съехавший платок, стала смотреть. Сенные девушки вновь попытались утянуть её внутрь болочка. Она на них замахнулась.

Белое лезвие оторвалось от земли, унеслось в облака. Грохот смолк, оставив по себе медленно стихающий звон в ушах у людей. Потом вдалеке снова загремело, но понятней и тише. Это говорил водопад. Вновь пронизывая тучи, рушилась на склоны вода, извергнутая кипуном.

— Спасибо, благородный Невлин, — подал голос царевич. — Стоило приехать сюда хотя бы затем, чтобы это увидеть.

Рыжебородый оглянулся на господина. Эрелис перехватил его взгляд, глаза чуть заметно улыбнулись: «И тебе спасибо, друг мой…» Стражник расправил плечи, повёл буланого дальше, готовый заслонять юного наследника хоть от новой Беды.

Ещё два витка змеящейся дороги — оботуры втащили возок на площадку перед распахнутыми воротами.

— Добро пожаловать под кров моих предков, праведный государь, — сказал Болт.

Жизнь в Чёрной Пятери успела научить Ознобишу: чем важней гости, тем больше переполоха, беготни и забот. А награда, если даже перепадёт, того гляди выйдет сродни наказанию. Он помнил, каков вернулся Сквара, призванный захожниц песнями веселить. Настолько замордованным и несчастным Опёнок даже из холодницы не выходил. Ознобишу так и не признали за своего гудебные снасти, а песни он помнил по преимуществу Скварины… то есть вовсе не ждал, чтобы его вытребовали для развлечения гостей. Только всё равно был бы рад укрыться подальше. К примеру, в любимой книжнице отсидеться… благо книжницей мирская учельня превосходила Пятерь настолько же, насколько уступала ей стенами. Ознобиша знал: прятаться нельзя. Этому Чёрная Пятерь тоже крепко выучила его.

Он на всякий случай держался за спинами, стоя в переднем дворе, но на цыпочки время от времени приподнимался. Стыд было бы вовсе не посмотреть, что там за царевич с царевной.

— А я думал, все цари — воины, — шепнул коренастый русоволосый Ардван.

Ему не было равных в краснописании, его прочили в переписчики важных книг, лествичников и указов.

Ознобиша, почти повисший у него на плечах, ступил наземь. Стражники и вельможи, даже старик, как ни в чём не бывало соскакивали с лошадей. Только пухлого белолицего парнишку вынул из седла рослый, могуче сложённый рында. И Ознобишин ровесник пошёл через двор на деревянных ногах, что есть сил пряча онемение и усталость. А из болочка, вырвавшись от служанок, спрыгнула девушка, по виду — едва наспевшая. Догнала брата, схватилась за его руку. Скромно потупилась, засеменила с ним рядом. Она была чуточку выше ростом, но брат есть брат. Особенно такой, кого называют третьим наследником.

Вот они, значит, царственные сиротки. Вот за кого принял гибель Скварин друг Космохвост. Ребята как ребята. Обыкновенные…

Потом, бегая с другими учениками и слугами между поварней и большим залом, Ознобиша разочарованно спрашивал себя: а чего, собственно, ему не хватало? Царского сияния ждал?..

Ночью обитатели учельни спали плохо. Неутолённое любопытство — скверный постельник. Поди задремли, когда в самый глухой спень приезжает кто-то ещё и ворота, против всякого обыка, раскрываются, а спустя некоторое время где-то в стенах поднимают стук молотки!

Утром, когда ребята окатывались водой из каменной умывальни, всё сделалось ещё непонятней. Во двор вышел наставник Дыр. Темнолицый, тощий, согбенный. Прячущий нос в куколе мехового плаща.

Ознобиша невольно хихикнул:

— Неужто сам облиться решил?

Южский уроженец, ревнивый обладатель сложного имени, вечно натягивал сто одёжек и тулился в тепло. Ардван прикрыл рот ладонью:

— Да у него все брызги меж рёбрами пролетят…

Наставник пересчитал глазами мальчишек, щуплых, полуголых, ёжившихся то ли от стылого ветра, то ли от его взгляда. Ознобиша, привыкший к морозам и умыванию снегом, был среди них молодец. Но и ему показалось, что хлопья, лениво сыпавшиеся с неба, сразу повалили гуще.

— Ты и ты, пойдёте со мной. — Дыр ткнул пальцем в Ардвана и ещё одного паренька по имени Тадга. Повернулся, ушёл внутрь.

Оба названных затрусили следом, торопливо натягивая рубахи.

Горца Ардвана в учельне считали самым решительным. На общих уроках он всегда отвечал первый. Бывало, наобум, зато невозмутимо и смело. Про Тадгу, сына рыбаков, говорили обратное. Он быстро только считал. Про всё остальное ответ сочинял на другой день, но уж не ошибался.

Ознобиша с облегчением проводил их глазами. В Чёрной Пятери его держали за умного, потому что на любое судное дело он без запинки говорил потребный закон. Здесь таких даровитых было в каждой дюжине по двенадцать. Это слегка задевало.

Пока гнездарь одевался, гадая, на что бы Дыру занадобились два лучших ученика, к умывальне вышел давешний телохранитель.

— Полей-ка, паренёк, — стаскивая нижнюю сорочку и нагибаясь, велел он Ознобише.

Младший Зяблик мигом принёс ведро, стал равномерно лить на заросшую дремучим волосом спину. Воин довольно зарычал, стал плескать в лицо и отфыркиваться. Ознобиша подал ему сухой край длинного утиральника.

— Добрый господин… дозволено ли будет спросить?

Грозный великан забрал у него ширинку, стал до красноты растирать загривок и грудь, разрисованную чёрно-зелёным узором наколки.

— Если про государя с маленькой государыней, то не пытай.

Он хотел свирепо нахмуриться, но глаза улыбались.

— Не, добрый господин, нас тут в почтении вразумляют, — отрёкся Ознобиша. — Я про другое хотел… Ты ведь рында?

— Ну… положим. Надо-то что тебе, оголец?

— А другого рынду ты, случаем, не знал, господин? Прежнего?

— Кого ещё?.. Рубашку давай.

Ознобиша уже протягивал ему тельницу.

— Космохвоста.

Великан замер, задумался, помрачнел.

— Тебя зовут, малый, — сказал он затем. — Беги уж.

Ознобиша оглянулся. Из-под арки, что вела во внутренние покои, ему нетерпеливо махал руками Ардван.

В большой зал ещё с вечера никого не пускали. Там и посейчас что-то с грохотом падало, сквозь стену невнятно слышалась ругань. Трое мальчишек пугливо переглядывались, сидя на каменной лавке в маленькой комнате. При Нарагонах сюда стаскивали посуду расторопные блюдницы. В сопредельной хоромине со скрипом протащили по полу деревянную тяжесть.

— Как к осаде готовятся, — поёжился Тадга. — А вдруг царевичей к нам вправду привезли от врагов укрывать?

У него была тягучая молвь приморского уроженца. Ардван прижал ладонью коленку, норовившую пуститься в пляс.

— Если к осаде, внаруже трудились бы, не внутри.

Ознобиша вдруг хихикнул.

— Чему взвеселился?

— Братейку вспомнил, — давясь смехом, пояснил меньшой Зяблик. — Он в наших подземельях на кугиклах взялся играть, а другого об это время в погреб послали…

Когда отворилась дверь и внутрь, опираясь на клюку, торопливо шагнул наставник Годун, мальчишки покатывались, просили Ознобишу баять ещё. При виде всклокоченного старца они тотчас захлопнули рты, вскочили, склонились. Запыхавшийся Годун более обычного соответствовал своему прозвищу, данному за седые, вечно вздыбленные космы, — Пушица. Он не стал тратить время даже на то, чтобы хоть чуть отдышаться. Лишь посмотрел так, будто они втроём лучший гербовник из книжницы несли на торг продавать, да вот попались. Рука с палкой махнула вперёд, деревянный крюк зацепил Тадгу… Дверь бухнула. Ознобиша и Ардван остались вдвоём. Смеяться больше не хотелось.

— Как думаешь, на что нас?.. — тихо, словно кто мог услышать и наказать, шепнул краснописец. Коленка вновь заплясала.

Ознобиша пожал плечами:

— Черёд настанет, узнаем… — Заново вспомнил Сквару, добавил: — Будет что будет, даже если будет наоборот!

Вот тут их как будто вправду услышали. В большом зале вдруг подала голос дудка, отозвались струны. Ребята переглянулись, опять прыснули.

К тому времени, когда вдругорядь явился Пушица, Ознобиша успел напомнить приятелю обо всех Хадугах, от первого до восьмого, подробней прочих остановившись на седьмом, выдавшем, как известно, сестру за царственноравного Ойдрига:

— Этот брак породил ветвь царевичей, непрерывную и прямую… ещё так добавь: крепкую сыновьями, среди коих достойным высится Эдарг, Огнём Венчанный, разделивший с Аодхом Мучеником праведь кончины…

Ардван напряжённо шевелил пальцами, рисуя в воздухе линии и крючки. Так ему проще было запоминать. Потом поднял голову:

— Зачем рассказываешь?

— Ну как, он же спросить может, — удивился северянин. — В лествичниках, которые ещё не исправили, ветвь кончается на Эдарге. Потому что всего год назад…

— Да я не о том. Царевич небось одного выбирать станет, чтобы пожаловать… а ты мне вроде помогаешь. Неужто самому не охота, вдруг на будущее заметит?

Ознобиша фыркнул:

— У нас за такое в холоднице на ошейник сажали.

— За какое?.. — не понял Ардван.

— А за такое, когда братья братьев отпихивать начинали, вместо того чтобы одним плечом о деле радеть. — Прозвучало гордо не по чину, Ознобиша покраснел, добавил: — Нам учитель Ветер так объяснял.

Ардван посопел, помолчал.

— Что, правда сажали?

— Правда. Когда моего братейку с другими послали печенье украсть, а те его на ножи, чтоб вперёд не унёс, учитель их сперва к столбу даже хотел и…

— Ну тебя! — замотал головой Ардван. Ему нынче своих страхов было довольно, чтобы ещё в чужие вникать. — Вот смотри…

Он собрался вычертить на ладони полузабытую древнюю букву, сущую ловушку для краснописцев, но тут снова заскрипела дверь. Мальчишки безотчётно разлетелись по концам каменной лавки, вскочили, согнулись… Деревянный крючок Годуна зацепил Ардвана. Ознобише достался неприязненный взгляд наставника: ох, всыпать бы, жаль, недосуг!.. Зяблик остался один, вновь почувствовал себя чужаком, смертельно захотел домой… в Чёрную Пятерь. Там всё было понятно. Там он знал, кого бояться, кого держаться. Там знакомый Лихарь был лучше незнакомых Дыра с Пушицей. Там Сквара на кугиклах играл…

По ту сторону стены повела напев дудка. Ознобиша вдруг смекнул, зачем его, новенького, нелюбимого, оставили напоследок. Сейчас надо будет петь или гудить… и он осрамится. Он обязательно осрамится. И с ним будет поруган перед царевичем весь воинский путь…

Теперь коленка запрыгала уже у него.

Меч и стрела

По мнению Невлина, Эрелису пора уже было усвоить: воссаживаясь на знатное место, являй пристойную чинность. Какие деревяшки, теслички?.. Это только у раба вечно дела невпроворот, поесть не присядешь. Это у ремесленника день-деньской засучены рукава. Правителю нет нужды биться за каждодневный достаток. Царь думает великие думы, являя внешнюю праздность…

Вдумчивый мальчик опустил скобель. Огорошил старого царедворца вопросом:

— А как же Йелеген Второй, победитель хасинов? Нешто врут, будто он углублялся умом в дела Андархайны, налегая на соху?

Дитя Беды, взрослевшее в нищете, среди простонародья, сперва под рукой у свирепого телохранителя, а потом, страшно молвить, у бродячего воеводы!.. Невлин уяснил уже: с выучеником таких пестунов толку можно добиться лишь убеждением.

— Славный Йелеген делал то, чего ждало его время, — ответствовал он, воздев для вескости палец. — Если царь отпускает ратников по домам и уходит пахать своё поле, народ понимает, что долгая война действительно кончилась. Сейчас людям нужно поверить в возрождение Андархайны. Они хотят видеть государя на престоле, венценосного ручателя порядка и Правды… а не резчика со шрамами на руках, трудящего себя, точно подлый обыватель, ибо некому его прокормить!

Эрелис вновь надолго задумался. Подгрёб стружки ногой в вязаной чуне… кивнул наконец:

— Хорошо. Тогда я буду гладить кошку, подобно Хадугу Третьему, оставившему нам царскую дымку. Но я тоже кое о чём тебя попрошу, сын Сиге.

Невлин насторожился:

— О чём, государь?

— О моей сестре, — ответил Эрелис.

Невлин понял, что беспокоился не напрасно.

— Царевнам Андархайны свойственна кротость, — строго напомнил он подопечному. — Они не входят в заботы правления. Их стезя — укреплять трон могучими союзниками, становиться матерями для подданных!

Царевич потянулся за веником.

— Сестра выросла в дружине, а ты на другой день от неё кротости ждёшь. Хочешь запереть, как утку в хлевок, а ведь её зовут Лебедь… Мне было позволено взять дядьку Серьгу, а ей сторонние девки служат вместо бабушки Орепеи. Пусть Эльбиз сидит подле моего стольца и ткёт пояс будущему жениху. Уверяю тебя, она даже глаз не поднимет.

Невлин улыбнулся. Взыскательность ожесточает, если не давать послаблений.

— Не унижай себя просьбами, государь, — тихо проговорил он. Отечески тронул Эрелиса за плечо. — Вы с колыбели держались друг дружки. Не я буду тем, кто возьмётся вас разлучать… Девушкам прикажут одеть её как подобает.

Эрелис поднял глаза:

— А я ей прикажу, чтобы с кротостью потерпела.

И еле заметно улыбнулся в ответ.

Красный боярин Болт Нарагон вновь стоял в большом зале крепости, больше не звавшейся Невдавенью. Трапезная хоромина казалась пустой. Длинный стол, простоявший на своём месте не один век, отодвинули к самой дальней стене. Всю середину чертога занимала какая-то срамота, сколоченная из досок. Этакий прясельник в рост человека, с углами, поворотами и узкой полочкой наверху. Начало и конец скрывали занавеси возле красной двери. Внутри забора виднелся лёгкий шатёр. В шатре тихонько звякали струны, шушукались девичьи голоса.

Болт зевнул. На возвышении скучали четверо охранников. Между ними мерцал серебром хозяйский престол. Глейв, бедняга, на него так и не сел. А уж как он следил, чтобы младшие братья не забывались. Особенно Болт, которому даже не хватило наследного имени, означавшего «меч»…

Открылась боковая дверь. Раньше этим проходом туда и обратно сновали холопки-блюдницы. Боярин увидел рыжую бороду: нагнувшись под притолокой, в зал шагнул стражник. Болт не знал его имени, больно чести много. Следом появился царевич. Он, по обыкновению, нёс на руках кошку. Болт поспешно преклонил колено, опустил взгляд… На самом деле Эрелису только и ходить было дверьми, предназначенными для слуг. Он чем дальше, тем крепче напоминал Болту отцовского пригульного, которого они с Сабалом здорово поколотили разок возле этой самой двери. Хотя о каком сходстве речь, царевич был пухлый, ублюдок — кожа да кости. И всё-таки… взгляд, что ли, иногда…

— Трое учеников будут испытаны на способность к сосредоточению, — неторопливо шагая к хозяйскому стольцу, рассказывал Эрелису Невлин. — Двое — избранные птенцы здешнего гнезда, третий помладше, не удивляйся, его велел сопричислить я.

Невысокий Эрелис поднял голову, вопросительно посмотрел на вельможу.

— Он недавно прибыл сюда из Чёрной Пятери, — пояснил Невлин. — Я подумал, ты захочешь проверить, путём ли учит воинский путь котла.

Кажется, старик имел в виду развеселить царевича, но неулыба шутки не понял. Болт в своё время тоже наслушался острот. «Ты — Стрела, — говорил Глейв. — Тебе из дому улетать!» И однажды на охоте сам полетел из седла, сломал шею. Пойманному коню отец подрубил ноги. Бросил умирать у тропы. Глейва он, похоже, вправду любил.

Эрелис подошёл к знатному месту, уселся невозмутимо, как на меховую полсть в походном шатре. Снова бухнула дверь. Выскочила царевна, похожая на запыхавшуюся блюдницу ещё больше, чем её брат — на сына чернавки. Она держала моток ниток и старое облезлое бёрдо. Быстро оглядевшись, Эльбиз подхватила тяжёлый подол ферезеи, перебежала к престолу, уселась возле ног брата. Только тогда из прохода для слуг пискливой стайкой посыпались комнатные девки, упустившие госпожу. Последним подоспел дядька Серьга. Невлин замахал на него руками: брысь, брысь! Старый слуга виновато кивнул, увёл девок вон.

Болт отвернулся. Повеситься с тоски можно. Разве так надлежит являть себя людям наследнику Андархайны, пусть даже недельщине третьему, выросшему среди черни? Вот отец не ждал никого, никогда. Это его, вытянувшись в струнку, ждали домочадцы и дворня, а когда выходил — боялись дохнуть. А замест кошчёнки на руках у него был меч при бедре и кольчуга под суконником, на посрамление вражьему вероломству. И рынды у Сварда Нарагона стояли в белых кафтанах, разве без позолоты, надлежавшей царской охране…

Вот кто истинный государь был бы.

На что старик взялся так возиться с бестолочным мальчишкой, которого сам поначалу признавать не желал? Может, лучше бы ему попомнить деяния Гедаха Шестого, воссевшего на трон через брачение?..

Болт нашёл взглядом царевну, склонившуюся над бёрдом. Представил её, угловатую, мальчишистую, в постели. Содрогнулся. Когда уже ей няньку найдут из красных боярынь, чтобы наставила на ум?

Невлин обозрел зал. Кивнул служителю учельни:

— Пусть начинают.

Тощий служитель бегом скрылся за занавесью. Там послышался топот, возня, плеск, полстина колыхнулась… и на подвысь у начала забора вытолкнули перепуганного юнца. Высокий войлочный колпак, увенчанный махрами, сползал ему на глаза. Отрок держал на ладонях большое блюдо, по самые края налитое водой.

— Унот должен обойти прясельник, не расплескав воду, — негромко пояснял Невлин царевичу, стараясь, чтобы поняла даже несведущая царевна. — Его будут всячески искушать, смотри пристально, господин…

Паренёк на подвыси нерешительно оглянулся через плечо, но сзади его ткнули, понукая вперёд. Делать нечего, он крепче схватил блюдо, ступил на узкую доску…

Он-то ждал, ему прикажут без ошибок считать!

Стоило Тадге сделать полдесятка шагов, как в срединном шатре пронзительно заверещала дудка. Унот вздрогнул, остановился, повернул голову. В шатре того только и ждали. Матерчатые стены разом облетели на пол. Ярко запылали подожжённые светочи…

…и Невлин чуть за голову не схватился от ужаса. Источница Айге предваряла его, что юношей на испытании будут сбивать с толку девичьи танцы, но это!.. Хоть всё напрочь бросай, уводи царевну от неподобного зрелища!.. Едва расцветшие тела, лишь для виду прикрытые лентами, вереницами бус… накладные ресницы, претворяющие каждый взгляд в лукавый призыв… дивные манящие кудри, светлорусые у двух, иссиня-вороные — у третьей… тонкие, гибкие то ли руки, то ли крылья, распахнутые для полёта…

Все взгляды неудержимо тянулись к милым плясуньям. Окаменел Невлин, взабыль таращились рынды, шагнул вперёд Болт… Лишь Эрелис продолжал гладить кошку. Царевна, как обещала, не подняла головы от рукоделья, но искоса наверняка полюбопытствовала и она.

Госпожа Айге опустила дудку.

— Всё! — весело сказала она. — Готово!

Ученик на полочке захлопнул рот, встрепенулся… Правая рука у него стояла на пядь выше левой. Вода из блюда почти вся успела вылиться на пол.

— Ступай, дитя, — сказал Невлин.

Отрок заметался. Идти вперёд казалось глупо, назад пятиться — вовсе. Он спрыгнул, поскользнулся в луже, едва не выронил блюдо, исчез за полстиной…

Матерчатые стены шатра, увлекаемые верёвками, поползли вверх, светочи погасли.

Второму ученику хватило сосредоточения миновать юных прелестниц. То есть сначала он раскапустился, как и первый, но вода облила ему пальцы — очнулся. Через великую силу отодрал взгляд от капелек росы на нежных телах. Пошёл дальше.

Он-то ждал, здесь велят толковать и красиво чертить додревние буквицы…

Источница Айге почти не целясь вскинула небольшой самострел. Стрела пошла с жутким воем, от которого подпрыгнули рынды, выметнул руку Болт, а старик Невлин, кажется, прянул вперёд, на защиту царевича. Тупой снаряд разлетелся щепами о стену под потолком… и в тишине стал слышен затихающий дрызг. Это искрошилось по полу упавшее блюдо.

— Готово, — засмеялась Айге.

Ардван подхватил колпак, свалившийся с головы, начал собирать осколки, бросил, стыдливо прыснул за полсть…

После короткого ожидания пустили третьего ученика.

Выкормыш Чёрной Пятери был года на два моложе первых двоих, притом хрупок телом. По мнению Болта, всё вкупе давало ему несправедливое преимущество. Мальчишка прошёл мимо дивных плясуний, даже не покосившись, с отрешённой полуулыбкой. Так вперился в блюдо с водой, словно оно заключало в себе погибель вселенной. Наверное, просто не дорос ещё любоваться на девок, рассудил Болт. Когда паренёк не дрогнул под гудящей стрелой, презрительная уверенность поколебалась.

«Глухой, что ли?..»

Ознобиша тоже загодя боялся, тоже гадал о природе испытания, но на самом деле не ждал ничего, потому что его торили воином, а воин должен быть готов всегда и ко всему.

Источница Айге одобрительно прищурилась, взяла другую стрелу. Длинную, с наконечником, обмотанным паклей. На сей раз она целилась тщательно.

Мальчишка продолжал идти, ровно ступая по узкой доске.

Стрела сорвалась с лонца, окунулась в языки светоча, вспыхнула.

Чиркнула по макушке высокого колпака…

Пакля и шерстяные махры были напитаны одинаковой смесью. Она не столько пламенела, сколько сыпала искрами, дымила и премерзко воняла.

Худенький паренёк продолжал невозмутимо шагать, неся на голове трескучий костёр, а в руках — воду.

Одолев весь забор, он скрылся за полстью. Там протопали поспешные шаги, что-то зашипело — и приглушённо прозвучал мальчишеский голос, полный удивления:

— Ой! Правда горит…

Царский дар

Обратно его, торжествуя, вывели сразу оба наставника. Дыр и Годун шли с таким видом, будто сызмала воспитали сокровище. Ознобиша озирался по сторонам, только теперь как следует замечая шатёр, светочи, охрану, великих гостей. С хозяйского престола, успокаивая ворчащую кошку, смотрел белобрысый ровесник. Круглые щёки, сонные рыбьи глаза…

Ознобиша подошёл. Преклонил колено, как подобало. Царевна знай уточила пояс, потупившись над бёрдом. Густая бисерная сеточка щекотала ей нос. Холостой конец нитей тянулся к ножке стольца.

— Поднимитесь, наставники, — негромко подал голос царевич. — Я ещё не привык, чтобы мне кланялись почтенные мудрецы… — И обратился к Ознобише: — Ты преуспел, друг мой. Остальным свезло меньше. Как тебе удалось?

Он говорил медлительно, словно семь раз отмеряя каждое слово. Зяблик пискнул, кашлянул, ответил взрослым голосом:

— Мне велели донести воду, государь. Я на неё и смотрел.

— Но тебя всячески подпугивали и сбивали, — сказал седовласый вельможа, стоявший у трона. — Другие не справились.

Ознобиша затосковал, не умея объяснить того, что у него само собой получалось. Они бы ещё Сквару взялись пытать, как он песни слагал.

— Не ведаю, государь… Я на воду смотрел…

У царевича дрогнул уголок рта.

— Перед тобой плясали красные девушки, над ухом стрелы жужжали, на голове шапка горела…

Ознобиша окончательно потерялся:

— Не вели казнить, государь… Я на воду смотрел…

Эрелис снял пальцы с пушистой дымчатой спинки. Развязал кошель.

— Зачем же мне рубить яблоньку, от которой можно дождаться зрелого плода? Подойди сюда, не бойся. Дай руку.

Ознобиша послушно вскочил, приблизился к возвышению. Царевич держал серебряный наручень дивной старой работы.

— Рукав заверни, бестолочь, — прошипел сзади Дыр. — Правый!

Зяблик поспешно дёрнул вверх шерстяную тканину. Все уставились на верёвочный плетежок, изрядно засаленный и потёртый.

— Нищей самоделке не место рядом с царской наградой, — процедил усатый витязь, подошедший из глубины зала. Он казался на кого-то смутно похожим, но на кого, смекать было некогда. — Сними живо, малыш, не срамись перед праведным государем!

Ознобиша жутко побелел, вскочил, прянул прочь, схватил левой рукой правую. Натянул рукав на самые пальцы.

— Нет! — выдохнул. — Не сниму!..

Боярин шагнул вперёд, встопорщил усы:

— Живо, щенок…

Ознобиша судорожно прижал запястье с плетежком к животу:

— Руку режь, не сниму!

Витязь удивился:

— Будто не отрежу?

— Оставь его, — велел с трона царевич.

Боярин зло оглянулся, мгновение помедлил… кивнул, покоряясь. Ознобиша снова начал дышать, с надеждой поднял глаза.

— Подойди, друг мой, — повторил Эрелис. — Что за оберег ты так рьяно хранишь?

Сирота пробежал мимо поражённых ужасом наставников, снова опустился на колено. Показал руку. Царевич уважительно присмотрелся к Сквариным искусным узлам, даже пальцем тронул. Ознобиша вдруг увидел, что руки наследника были сплошь в рубцах и мозолях, а взгляд — вовсе даже не рыбий.

— Памятка, стало быть? — догадался Эрелис.

Ознобиша едва не начал икать, но справился.

— Это… из верёвки, на которой… мой старший брат умер…

Болт Нарагон перестал слушать. Насельники дремучего Левобережья уступали в грубости лишь дикомытам. У них, говаривали, старшим сыновьям было принято отделяться, а младшему — сидеть на корню, блюсти родительский дом. С гнездаря станется променять царский дар на верёвочный витушок. А царевичи вроде Эрелиса будут вознаграждены тем, что их вовсе чтить прекратят.

К Ознобише сзади подошёл учитель Дыр.

— Государь, — выждав взгляда Эрелиса, склонил голову темнолицый южанин. — Дозволь предложить тебе ознаки иных дарований нашего ученика. Он неплохо запоминает стихи, с ним давно уже никто не конается в читимач…

Эрелис кивнул. Потёр пальцем висок.

— Читимач — благородное развлечение для ума, призванное учить полководца дальновидности в искусстве войны, — проговорил он как прежде неторопливо. — Увы, пока оно представляется мне всего лишь переливанием из пустого в порожнее… хотя, тут ты прав, весьма изощрённым.

Невлин засмеялся первым, учителя почтительно подхватили.

— А вот красный склад я бы послушал, — продолжал Эрелис. — Не припомнишь ли, друг мой, приличной сему дню бывальщины о благородстве древних времён? Я уверен, здесь и гусли найдутся.

Ознобиша пришёл в ужас, покосился на скромную рукодельницу… вспыхнул: «Царевна Жаворонок! Это было в горестный год… Уберечь её воитель не смог… не смог… потому что…»

— Государь… позволь слово сказать?

— Говори, друже.

— Государь, — начал Ознобиша. — На воинском пути сказывают, что по стари́нам котла лучшие охраняли. Вот погляди, сделай милость… Я стою между твоими рындами и тобой, а они в ус не дуют. Будь я злой подсыл…

Эрелис задумчиво оглянулся на свою стражу. В его взгляде Ознобише почудилась насмешка. Зато рука молодого боярина поползла к ножнам:

— Такими убийцами мы пол подтираем да в сточную канаву мечем!

— Мальчишка прав, — неожиданно вмешалась Айге. Перебить никто не решился, даже усатый обидчик. Источница подошла к престолу, остановилась на ступеньке, весело оглядела охрану, кивнула. — Теперь вот ещё и меня до царевича с царевной невозбранно пустили… На что они вообще тут стоят, если всякий, кому не лень, подойти может?

Она показала ладони. В каждой лежало по ножику, маленькому, но наверняка смертоносному. Никто не пошевелился, лишь Невлин сдавленно ахнул. Айге покачала головой, убрала оружие.

Царевич ответил неожиданно спокойно:

— Я могу постоять за себя и за сестру.

Айге улыбнулась кошке, протянула руку, почесала пальцем белое горлышко.

— Ты мал и глуп, — сказала она Эрелису. — Можешь, конечно… Мало тебя Космохвост за уши драл.

— Госпожа Айге, — запоздало откашлялся Невлин. — Осмелюсь напомнить, перед тобой третий наследник державы. Стоит ли так выговаривать ему в присутствии простолюдья?

Источница лукаво подняла бровь:

— Простолюдья? А я так поняла, здесь всё добрые друзья собрались, имеющие к царевичу подхожденье!

Она вдруг перестала улыбаться, голос хлестал кнутом. Ознобиша отметил, как тотчас притихли девчонки, съёжились под куколями широких плащей, а боярин Болт, кажется, оставил мысль поискать к ним «подхожденье». Царевич задумчиво слушал. У царевны кончился уток, она мотала новый и глаз по-прежнему не поднимала.

— Люди, сберёгшие тебе Эрелиса, — обращаясь к Невлину, продолжала Айге, — сегодня вам всем подзатыльников бы навешали. Хорош правитель, который не дело судит, а убийцы пасётся, поскольку его некому заслонить! Ему меч из ножен рвать, только если вся охрана поляжет!.. Гнал бы ты, боярин, в три шеи нынешних рынд, кроме разве Сибира… этот будет неплох, если подучить… Да, вот ещё. Видел ты своих дармоедов, когда мои дочки брались плясать? Всякий раз — хоть государя с троном выноси, не заметят. Право слово, благородный Невлин, прими девку в охрану. Сама не оградит, так мужиков отрезвит.

Видно было, насколько трудно старый вельможа глотал обиду и гнев. Всё же он обуздал спесь, потому как источница была права, а речь шла о важном. «Господин своему гневу — господин всему», — подумалось Ознобише. Так наставляли дома. На воинском пути. Невлин снова прокашлялся:

— Понимать ли тебя, госпожа, что ты предлагаешь оставить у царевича дочь?

Суровая источница, гораздо напоминавшая Ветра, тотчас исчезла.

— Вот ещё! — весело рассмеялась Айге. — Моих-то негушек, певчих пичужек, да к вам в лисью нору?.. Ну уж нет!

Когда Ознобиша беспамятно ввалился в бывшую молодечную, где обитали ученики, к нему бросились Тадга с Ардваном.

— Ну ты как? Что они там?..

Некоторое время Зяблик молча моргал. Он-то ждал худшего. Ревности, насмешек, подначек на драку.

— Я… ну… — выдавил он затем.

Оказалось, ребята и без него знали почти всё. Знали, что Ознобиша донёс блюдо. И что царевич пожелал молвить с ним слово. Какой-то здешний сродственник Лыкаша доконно разведал даже о награде.

— Наручень окажешь? — спросил Тадга нетерпеливо.

Ардван просто дотянулся, отвернул Ознобишин рукав сразу по локоть. Явилась верёвочная плетёнка, которую они и так всякий день видели.

Тадга моргнул, удивился:

— А жалованный где? Прячешь, что ли? От нас?

— Я… — растерянно выдавил Ознобиша. Эти двое по-доброму приветили его в Невдахе, Зяблик не хотел их обижать. — Я… я речей наглецких наговорил. А царь ведь дважды не потчует…

Ардван, движимый привычкой внимательного краснописца, поправил:

— Царевич.

Ознобиша вовсе смешался:

— А я как сказал?

Тем же временем Эрелис сидел в боярской опочивальне, где поселили его и Эльбиз. Ещё одно уступленье, которое они с трудом вынудили у строгого Невлина. Брат с сестрой, всю жизнь ночевавшие в едином шатре, на единых полатях, в едином сугробе у санок, прямо отказались жить врозь.

«А как же скромность царевны, которую ты обязывался ограждать?» — воздевал руки Невлин.

Хитрая Эльбиз приластилась к старику.

«Я выросла среди мужчин, добрый рачитель, я к иному бытию не привычна. А бабушку Орепею и названую сестрицу ты сам взять не позволил…»

Камень, которого не сдвинет коса, проточит ласковая водица. Царята в конце концов добились общих покоев. Поделенных на половины, со слугами и охраной Эрелиса, с комнатными девушками Эльбиз… но всё-таки вместе.

Сейчас роскошная опочивальня была безлюдна, царевна выгнала всех. Эрелис ютился в большом кресле, нахохлившись, закрыв глаза, держа на коленях жестяной ковшик. Эльбиз стояла сзади, лелеяла в ладонях голову брата. Гладила пальцами то лоб, то виски, придавливала большими пальцами возле ушей. Вот Эрелис замычал, подался вперёд, беспомощно согнулся над ковшиком. Давно опустевший желудок скомкала судорога. Когда страдалец перевёл дух и выпрямился, царевна быстро ополоснула ковш над поганым судном. Поднесла брату чистый утиральник.

Знал бы Невлин, чего эта скромница насмотрелась в дружине…

— Про девку… запомнила? — чужим голосом выговорил Эрелис.

— А то! — Эльбиз удобнее переставила руки, поцеловала брата в макушку. — Погоди, и Нерыжень и Косохлёста у них отобьём.

За дверью стерёг великан Сибир. Только он отваживал девок, настырниц, заботниц, страсть боявшихся грозной бороды. Кошка тёрлась в хозяйских ногах, тянулась столбиком, заглядывала в лицо. Эрелис попробовал улыбнуться.

— И бабушку Орепею…

— А там дядю Сеггара призовём, чтобы домашнее войско угоивал, — шепнула сестра.

Эрелис благодарно приник виском к тёплой ладони. Помолчал, тоскливо пожаловался:

— У них уже гербослов учёный над лествичниками сидит, женихов тебе исчисляет.

Эльбиз мотнула головой. В домашних гачах и тельнице с шугайком она была ещё больше похожа на узковатого в кости братишку-погодка, коновода и ощеулку. Она фыркнула:

— Не сильно же на посад сажать поведут? Кроме твоей воли-то?

Эрелис вздохнул, но это был вздох облегчения. Изгнанная руками сестры, быстро таяла боль, которой царские обязанности почти неизменно отливались ему. Вот уже и глаза помалу перестали слезиться.

— Не поведут, — сказал он. — Только волю сперва покрепче забрать нужно.

Розщепихин полавочник

Иногда Светел чувствовал себя стариком.

Старики помнят благословенные прежние времена, когда мир был чище и краше теперешнего. Мир, видеть который новому поколению уже не досталось. Теперь было полно малышни, народившейся уже после Беды. Мальчишки, ещё не заплетавшие кос, порывались различать зиму и лето по шапкам снега на морозных амбарах. Летом эти шапки были круглыми, прилизанными, опрятными. Зимой — косматыми и неухоженными. Услышав такое от Жóгушки, Светел без шуток ощутил себя последним. Последним в долгой людской череде помнивших солнце. Новой поросли уже надо было рассказывать о благодатном золотом костре в небесах, да и то — юнцы, слушая, не особенно верили. Один на весь мир сплошной зеленец, как это? А в реках и озёрах — купались? Но ведь там лёд?.. И кто кормил поленьями небесный костёр? Боги жизни? Сгинувшие оттого, что внуки стали плохо чтить дедов?..

Теперь бабушка Корениха творила кукол не только себе. Люди приезжали за ними издалека, щедро отдаривали источницу. Всяк хотел показать детям прежние времена. Весенние девичьи танки́ во всей славе и роскошестве красных сряд. Свадьбы с жениховскими и невестиными дружинами, с притаившимися колдунами… Поезда саней, запряжённых не собаками, не оботурами — долгогривыми, пышнохвостыми лошадьми…

— Вот молодые: из одного лоскута свиты, чтоб жили единою рукой, единою волей!

— А правда ли, кто у ладушки за спиной наутро проснётся, тот в доме главенствует?

— Правда, дитятко. Правда истинная…

— А у вас как с дедушкой было?..

Об этом годе Ерга Корениха осмелилась даже сворачивать из ветошек образа Старших Братьев рода людского.

— Смотри, дитятко: вот Бог Грозы. Волос у Него чёрен, борода огненная, в деснице — топор…

— А на ком Он едет, бабушка? Это симуран?

— Нет, дитятко, не симуран. Боевой конь крылатый. Зверь же Его в лесу — тур златорогий…

— Оботур?..

Послушав такие разговоры, люди стали приносить Пенькам кусочки старого меха, перья, шерсть, пух. Под руками источницы разевали пасти медведи, покрывались пятнами рыси, расправляли крылья совы и ястребы. Все звери и птицы, которых давно не видно было в лесу.

Жига-Равдуша гордилась ремеслом свекровушки. А пуще — тем, как над её куклами спорились, ревновали покупщики. Светела смешило и обижало другое. Лыжи его дела люди давно ценили ничуть не ниже отцовских. Тем не менее мама всякий раз принималась объяснять:

— Это не Жог мой верстал, Жог-то, он с родителями давно… Это так, сынок балуется… мал, глуп ещё…

Вот и сегодня погнала из ремесленной. Беги, стало быть, в лес, поищи для звериной куклы коряжку. У Светела грелся клей на жаровенке, но — молча встал. Надо же младшему показать, как мать слушают. Да и бабушке не самой сучки по лесу искать!

— Я со Светелком! — проворно слез с лавки бабкин помощник, от горшка два вершка.

Ничего не скажешь, занятные побеги тянулись от Пенькова корня. Старшой с девичьими кугиклами… меньшой с лоскутами. Только разницы, что Жогушку суровая Корениха не гоняла, не претила кроить, тачать.

— Куда на мороз? — всхлопоталась Равдуша. — Ручки-ножки зайдутся, щёчки с холода побелеют!..

Корениха подняла глаза. Она лепила венец рыжей шерсти на спину тряпичной росомахи.

— По моему сыну тебе не слёзы, и по своему — не пол-слёзы, — сказала она. — Хочешь дрочёнушку вырастить и тогда-то вдосталь наплакаться?

— Я не дрочёнушка!.. — надул губы малыш. — Я в доме мужик!..

Он уже правильно выговаривал все слова, даже имя брата, долго бывшего для него «Сетелком».

Светел в бабьи споры не лез. Улыбался, молчком подмигивал Жогушке, обуваясь возле двери. Он очень любил братёнка, обещавшего вырасти похожим на Сквару и голосом, и лицом. Сам был бы рад баловать и беречь ещё вдвое против маминой холи. Однако мужество требовало строгого пригляда. Поэтому Светел старался быть строгим.

Открыл дверь собачника, потащил наружу лёгкие санки. Зыка сразу встал со своего места, вопросительно завилял хвостом, подошёл, принюхался к упряжи. Уже старый, с сединой во всю морду, но ещё сильный. Он помнил Жога Пенька. И Сквару помнил.

— Ложись, спи себе, — сказал ему Светел. — Я недалеко.

«Нет. Вас, щенков, без присмотра только оставь…»

— Ну как хочешь, идём. Только саночки я сам потащу!

Светел завёл это обыкновение, чая жизни в дружине. Зыка сперва на него едва не бросался. Потом смирился, привык. А вот мама всё не смирялась. Считала его воинские замыслы баловством. Вырастет, повзрослеет, забудет.

Равдуша, конечно, сама одела меньшого. Густо смазала ему гусиным жиром щёки и нос. Выбежала, накинув платок, за сыновьями к самым валам. Проследить, надёжно ли Жогушка устроен на саночках, закутан ли меховой полстью…

Напоследочек оглядела старшего, приметила берестяной чехол за спиной, всплеснула руками:

— Куда гусли потащил? Дедушкины…

Это Светел тоже выслушивал не впервые. «В снегу изваляешь, под ёлкой забудешь, о валежину разобьёшь…» Вздохнул, двинул плечами, снял одну плетёную лямку:

— Мама, ну хочешь, давай в избе на полицу положу. Пусть покоятся, дедушку вспоминают. Глядишь, вовсе рассохнутся, вспоминавши.

Равдуша жалко покривилась, махнула рукой, надвинула ему куколь на самый лоб. Потрепала по голове Зыку, прикрыла лицо рукавом, повернулась, ушла. Слёзы у матери всегда были наготове.

Пока сани ехали мёрзлыми спускными прудами и через старое поле, Жогушка стёр с лица противный жир, обсосал пальцы. Когда тропинка пошла петлять под заснеженными деревьями, Светел остановился.

— Хочешь на плечи?

Ещё бы Жогушке не хотеть! На время сделаться великаном, легко поплыть на высоте взрослого роста! На крепких братниных плечах, на мягком куколе, покрывшем чехолок с гуслями. Не касаясь земли, только голову пригибая под еловыми лапами, чтобы шапку на сучке не покинуть!

— А давай, — шепнул он таинственно, — братика Сквару искать пойдём?

— Давай! — кивнул Светел.

Они никогда не ходили в лес «просто» за дровами, или берёсты поискать, или проведать оттепельную поляну, оставленную лосям. Всегда — только Сквару искать. Для Жогушки это была игра. Для Светела — лишнее подтверждение. Однажды так оно и случится. Он пустится за поля, за леса, за быстрые реки. Станет вправду брата искать. И найдёт. И возьмёт за руку. И домой поведёт. «Вот велик поднимусь…»

— Пёрышко, — сказал младший.

Светел очнулся, посмотрел под ноги. На тропе лежало чёрное пёрышко. Светел присел на корточки, поднял. Бабушке пригодится.

— Ворон потерял? — со знанием дела спросил Жогушка.

— Нет. Глухарь… Я тебе сказывал про глухаря?

— Расскажи!

— Дело было в старую старь, — с удовольствием начал Светел. — В частом ельнике жил глухарь…

«Молодечеством дружинных не удивишь, — говорил атя. — А вот сказывателей вперебой зазывают!» С тех пор Опёнок при всякой возможности пытался баять по-скоморошьи. Даже на красный склад посягал. Он не знал, достаточно ли выходило. Дед Игорка морщился, мама отмахивалась, Корениха мрачнела. Один Жогушка, спасибо ему, радовался.

— Долго ли, коротко жил — не знаю, но однажды засмотрелся на лебединую стаю. Стали дружить все вместе, и вот — осень пришла, лебедям пора в перелёт. Забили они крылами… тут пошли чудеса! Просится и наш глухарь в небеса! «Ты не летун, — объясняет ему вожак. — Дальней дороги не выдюжишь ты никак!» А глухарь отвечает: «Верно, я грузный лесной петух, крылья мои не сильны, но велик дух!»

— Ух! — восторженно вставил Жогушка. Слушать брата он согласен был без конца.

— И полетели… глухарь, конечно, отстал, — продолжал Светел. — Вечером на болоте сладила стая привал. «Где же наш друг? Видно, понял: дело дрова — и повернул назад, приустав едва!» В самую полночь, когда никто и не ждал, с неба глухарь изнурённый камнем упал. Дыбом все перья, хрипит с непривычки грудь, но обещает назавтра продолжить путь! Несколько дней он вот так свой подвиг вершил: храбро летел, не жалея последних сил…

— Сил, — поддержал Жогушка.

— «Брат мой глухарь! — обратился к нему вожак. — Славен будь лес, где родится такой смельчак! Просим тебя: возвращайся теперь домой; храбрые крылья украсит подарок мой, белые перья, — чтоб каждый знал, говорю: гордая доблесть присуща и глухарю!»

С последними словами Светел легонько тряхнул братика, подбросил на сильных плечах. Счастливый Жогушка засмеялся, звонко и радостно.

— А мы по лесу рыщем-свищем! — покачиваясь с ноги на ногу, проговорил Светел.

— Братика Сквару ищем! — весело отозвался малыш.

— Мы не стряпаем, мы идём!

— Куда ни спрячут его — найдём!

Старики давно поняли: дети после Беды вырастали не такими, как прежде. Им было не втолковать многого, что раньше само собой разумелось. Называя свой возраст, ребята порывались считать зимы, а не лета или вёсны, как когда-то велось. Зато во всём, что надлежало до снега, лыж и пёсьих упряжек, дети обгоняли отцов. Сперва старики ворчали на отбившуюся от рук молодёжь, потом унялись. Не сдавалась лишь великая тётушка Шамша Розщепиха, по прозвищу Носыня, вдовая сестрица твёржинского большака.

Одолев высокий порог, она в пояс поклонилась божнице, чтобы тут же укорно заметить:

— Строже бы ты кручину блюла, Равдушенька. Куда с красными рукавами?

Речь шла о тоненькой полоске вышивки по плечам. Прозвучало — как будто вдовица весело нарядилась и на девичьи беседы пошла. Равдуша беспомощно оглянулась на свекровь. Корениха молча прилаживала к тряпичным росомашьим лапкам длинные когти, выгнутые Светелом из прочных, шилья делать, рыбьих костей. Розщепиха поджала губы:

— Вот муж твой, Равдушенька, помню, всегда меня с улыбкой встречал, возле печки усаживал… Без него, видно, и на скамеечке у двери хороша буду!

Чуть промешкавшая Равдуша покраснела, выдернула из короба чистый полавочник, толстый и мягкий: основа шерстяная, уток тряпичный. Расстелила:

— Садись, тётушка Розщепиха.

Гостья села. Она была сухонькая, невысокого роста. На морщинистом личике, объясняя прозвание, хрящеватой потóрчиной выделялся длинный нос. Шамша скрипуче осведомилась:

— Как сынки твои, мамонька, хорошо ли друг с другом живут? — Оглянулась, добавила полушёпотом: — Большун малóго не обижает?

— Обижает?.. — удивилась Равдуша.

Тоже посмотрела на дверь, вспомнила, что проводила сыновей в лес, почему-то встревожилась.

Старуха подалась к ней, воздела палец:

— Я ж почему спрашиваю? Сама младшенькая росла, любимая… Так меня три сестры старшие уж так обижали, так обижали! Ляжем, бывало, спать, всяку ночь косу мне к полену привяжут, а то вовсе к полатям… А ведь родные сестрицы были, не приёмные какие. Смотрю я на твоего-то, Равдушенька, и уж так боязно мне! Подкидыши, они точно кукушата бывают! Только мать зазевайся… р-раз — птенчика из гнезда вон! Видела намеднича, странно Светел твой на малого смотрел…

Равдуша вовсе разволновалась. Успела пожалеть, что погнала Светела в лес. Что Жогушку с ним отпустила… зазевалась…

Корениха нехотя подняла глаза от работы. Она помнила, как ещё прежде Беды Носыня оговорила бабу, только вставшую после родов. «Рано вышла, лиха не нагуляй!» Баба испугалась, слегла в горячке, едва выходили.

— Ты, Шамшица, — молвила Корениха, — не думаешь ли, что мой сын зря принял мальчонку? Злым вырастил?

Розщепиха не смутилась нимало:

— Про сына твоего словечка зря не скажу. Только детки, ох, норовом не в отца! Жог, он степенный был, строгий, думчивый. А малой всё, слышу, смеётся… Умён ли?

Корениха белыми зубами перекусила нитку. Росомаха у неё в руках задвигалась, ожила, обратила когтистые лапы на Розщепиху.

— Твоими молитвами, Шамшица. Не жалуемся.

— На старшенького, — вздохнула большакова сестра, — ты тоже не жаловалась, да сама же его… И в Житой Росточи небось лиха посмешками допросился… Я же почему говорю? Ясны пуговки, не со зла! Сердце изболелось, дай, думаю, загляну, потолкую.

Бабушка пожала плечами:

— Толкуй, стало быть.

Взяла крохотный гребешок, слаженный Светелом из тех же костей, начала охорашивать куклу. Намеренно подсовывала на глаза Розщепихе, пусть бы та занялась: лапы кривы, хвост не порато пушист… Но нет, Розщепихин нос глядел мимо.

— Я же почему, — повторила она, — спрашиваю, малой-то умён ли у вас? На него теперь вся ваша надея! Пасынок, он ведь что?

— Пасынками, — проворчала Корениха, — заборы подпирают. Светел мне внук, невестушке — сын.

Розщепиха улыбнулась. Мудрая, видевшая жизнь женщина, пришедшая наставить на ум двух молодых дур, а те уши пальцами затыкают.

— Сын-то сын, — сказала она. — Всё едино, как ни зови его. Моё дело сторона, и то всякий день от него слышу: уйду да уйду прочь. Вырастили горехвата!

— Неправда твоя, тётенька Шамшица, — отважилась вступиться Равдуша. — Сынок добрый у меня. Мы за ним…

Взгляд матери быстро обежал избяные углы, не ведая, на чём первом остановиться. Дров — полная стена, печь огоена, полы в узорной берёсте, ступать жаль… Всё Светел, всё руки его.

— Вот! — Равдуша указала на полицы. — Сама глянь, тётушка, зря ли лавки просиживает!

Возле божницы негасимо светилась голубая андархская чаша. Дальше стояла тонкая покупная посуда, отплата сыну за лыжи. Красовались Светеловы корзинки из соснового корня.

Такими кошницами, да во многом числе, не каждая изба похвалится. Чтобы с сосновым корнем поладить, потребны и верный глаз, и упорная воля, и железные пальцы. Многим хочется, да не всякому можется.

— А я о чём? — оживилась Розщепиха. — На то щука в море, чтобы карась не дремал. Я хожу вот, поругиваю, ты за сына берёшься… и вона он у тебя рукодельник какой… и одет опрятно всегда, не то что старший… в отца весь. Только меня, горькую, за правду люди не жалуют…

— Что ты, тётенька, — испугалась Равдуша.

Насмешливого взгляда Коренихи не заметила ни та ни другая.

— Я же что? — продолжала Розщепиха. — Моё дело сторона, мне-то, сирой вдовице, таких никто не сплетёт. Хоть за вас порадоваться, удачных.

Равдуша дотянулась, сняла с полицы самую большую, узористую корзину. Из-под крышки пахло вяленой рыбой. Равдуша схватила другую, быстро выложила мешочки с корой, хранимые для крашения и лекарского припаса. Обмахнула от незримых пылинок, с поклоном подала Розщепихе:

— Прими, тётушка. На доброе здоровье тебе.

Розщепиха цепко ухватила подарок, покрутила, колупнула ноготком… в кои веки не нашла, к чему бы придраться.

— Не всякая за доброе наставление так-то отдарит, — особенно скрипуче выдавила она. — Ладно, пойду уже я, шабровки любимые… Рада бы за разговорами ещё посидеть, да некогда мне. Одолели заботушки…

Равдуша, блюдя вежество, побежала проводить. Корениха обратила внимание: там, где сидела Розщепиха, на полу, на чистой берёсте знать было следы. Вот так. Вроде и обмела поршеньки у порога, а след покинула всё равно. Бабушка нахмурилась. Эх ты, Носыня! Нету на тебя Жога, нету подросшего насмешника Сквары. А пока войдёт в лета Жогушка, начнёт ощеулить, — вконец состарится Розщепиха, уже её и не тронь…

Бабушка сняла с лавки пёстрый полавочник, свернула. После надо будет вынести за порог, а лучше на мороз, выколотить хорошенько. В каждой твёржинской избе бытовало по особому «Розщепихиному» полавочнику, который только ей и стелили. Корениха нагнулась к полу, содрала листы со следами. Бросила к печке. Придёт Светелко, перестелет.

Вернулась Равдуша. Пошла было к хлопоту… бросила, заметалась в избе, как пичуга в клетке. Прянула снова к двери, спохватилась. Принялась торопливо одеваться, как в лес: стёганка, кожух, меховые штаны. Видела бы те штаны Розщепиха! Впрочем, сама Носыня далеко из зеленца не ходила.

Корениха поняла намерение невестки едва не раньше её самой.

— А не благословлю? — ворчливо спросила она. — Сын во главе стола садится, а ты, дурёха, всё не веришь ему?

Равдуша заплакала. Сделала движение — в ноги упасть.

— Матушка свекровушка…

— Ай, ну тебя, — недовольно отмахнулась Корениха. — Беги уже.

Светелу будет обида, но он крепок, выстоит. Равдуша… Равдуша не такова. Её бы пожалеть, поберечь.

Одолень-мох

Леса Конового Вена безбрежны. На самой полночи якобы лежат места, где в земле нет пищи деревьям. Там простираются мёрзлые моховые поля, где в лучшие-то годы земля оттаивала всего на пядь. Но это — далеко и неправда. Никто из Пеньковых знакомцев не забирался в те близкие Исподнему миру места, даже самые отчаянные купцы. Никто своими глазами не видел берегов леса.

Восточнее Твёржи раскинулся бедовник, ставший оттепельной поляной. Там кормились зайцы и лоси и можно было накопать соснового корня. Короткая тропа, которой ходил туда Светел, поднималась на большой холм с лысой вершиной, увенчанной всего одним деревом. Родительский Дуб был самым старшим в лесу. Ему не обломала сучьев даже Беда. Он, должно быть, приходился Древу Миров не внуком, не правнуком — родным сыном. Кору опалило огнём, в древесной груди торчал каменный отломок, брошенный чудовищным вихрем, но Дуб стоял. И с ним стояла надежда на возвращение солнца, на пробуждение почек, на новую жизнь. Холм тоже держался. Не оплыл, не сполз, как иные. Дивно крепкими оказались в нём первородные кости земли. А может, самоё землю зиждили могучие корни, пронизавшие шеломя до глубинного сердца. В вёдрые дни, когда тучи немного приподнимались, с холма виден был твёржинский зеленец. Сам изведавший раны, Дуб продолжал приглядывать за детьми. Простирал корявые, но по-прежнему сильные ветви. Благословлял, ограждал…

Сегодня серые космы ползли низко, по самой вершине холма. Казалось, Дуб тянулся сквозь тучи, высматривал солнце. Звал канувших в безвременье Богов…

Светел и Жогушка поднялись по склону. Честно, в самую землю, поклонились предвечному исполину. Светел поставил братёнка себе на плечи и ещё привстал на носках, чтобы тот сумел дотянуться. Когда в Твёрже кто-нибудь умирал, на коре Дуба возникала отметина. Детские ладошки легли на глубокую морщину: малыш гладил, отогревал рубец, оставленный кончиной отца. Рядом на суку трепетало вытканное матерью полотенце. Браные концы давно истрепало бурями, но вдовий узел, покрытый натёками льда, казался камнем в перстне. Было слышно, как на другой ветви хлопало кручинное полотенце тётушки Розщепихи. Как всегда, новенькое, чистое. Люди сказывали, с мужем своим она прожила не очень-то ладно. Зато какая вышла вдова!

Про себя Светел давно решил повить Дуб даже не одним, а двумя обетными поясами. Он загодя выткал их у себя в ремесленной, чтобы мать не смотрела. Первый, простой пёсьей шерсти, являл строгие знаки Грома, белые, серые. Знамение решимости Светела пойти на поиски брата. Второй пояс цвёл синевой привозных шелков Андархайны, рдел праздничными багрянцами Вена… Его Светел повяжет, когда найдёт пропалóго, когда домой приведёт.

Это обязательно будет.

В нескольких верстах от святого холма лежало болото Одолень-мох.

Здесь одиннадцать лет назад, под кровавым небом Беды, Жог Пенёк нашёл умирающую крылатую суку. А подле неё двоих малышей, обожжённых пламенем и морозом небесных высей. Один по-щенячьи тоненько плакал, вылизывал матери крылья с изорванными перепонками. Второй смачивал прогоревшую рубашонку, пытался напоить Золотинку…

Теперь вот Светел Жогушку сюда приводил.

Остров посреди болота знать было только по макушкам ёлок, ещё глядевших из снега. Здесь Жогушка сразу нырнул под один из вихрастых белых шатров, в тайный вертеп, где братья Опёнки хранили занятные сучки и коряжки, подобранные в лесу. Светел даже помогать не полез. Жогушка уж выберет для Коренихиной росомахи стоя́ло, с которого она будет скалиться как живая. А не выберет, значит, ещё пошарим в лесу.

Светел передвинул вперёд чехол с гуслями, расправил толстое охвостье кожуха, сел на санки. Зыка обходил остров, принюхивался, задирал лапу. Светел запрокинул голову. Смотрел в ползущие облака, пока не вернулось давнее ощущение высоты, полёта, стремительного приближения земли… После того как внизу мелькнула Светынь, мама Золотинка больше не отзывалась. Летела уже беспамятно, одним чутьём. Она по сию пору не знала, что вывело её навстречу Пеньку. Быть может, воля Смурохи, оберегавшего детей и подругу даже с той стороны неба?.. Так думал Рыжик. Саму Золотинку Светел с тех пор видел только его зрением. Калечную, бескрылую, и всё равно — краше нету!

Гусли начали отвечать его мыслям. Сперва — робким, тоненьким голоском, вплетённым в глухой низкий рокот из-за окоёма. Всё же голосок не дал себя поглотить, окреп, запел веселей… и снова сорвался. Три отцовские тени клонились над Светелом, присматривая с небес. Не прибавилась бы к ним ещё братнина!

Самые злые, лишние мысли почему-то приходят не в час и оказываются наделены свойством пророчества. Светел яростно мотнул головой, даже зубы ощерил: нет, нет!.. На сухой лес, на свин-голос, чтоб не сбылось!.. Гусельные переборы вскипели бешеной надеждой, отчаянием, упорством. Тем упорством, что пробивает новое русло ручью, запертому обвалом. «Где та цепь, чтоб удержала Грозу?.. Доползу и разорву, разгрызу!» Зловещие низы по-прежнему рокотали, но им навстречу уже катились, летели чистые и яростно-светлые небесные громы. «Царю нелегко, — говорил величественный человек с серебряным обручем на седых волосах. — Царь несёт свою жизнь ради тех, кто за него умирал…» Когда он говорил это, кому? неужели трёхлетке, игравшему у ног на ковре?..

Ощущение пристального взгляда заставило открыть глаза. Пальцы продолжали играть. Светел чуть приподнял ресницы…

Перед ним, в десятке шагов, сидел крупный лис. Голодный, потрёпанный, но непугливый и любопытный. Он рассматривал человека, склонив голову набок.

Светел сперва только понял: лис был чужой. Опёнок знал всё зверьё в своей круговеньке. И волков, и лосей с дикими оботурами, и воронов, и лисиц. Пересчитывал уцелевших на оттепельных полянах, оставлял угощение. Этот был незнакомый. Притом не рыжий, а чёрно-бурый в красивом густом серебре. Светел покосился на Зыку, свернувшегося под боком. Кобель даже головы не приподнял. «Не чует… Совсем постарел! А тебя, братец, и покормить нечем, ты уж прости…»

Странное чувство заставило присмотреться. Светел вздрогнул. В зелёных глазах лиса светился несомненный разум. Дремучий, по-лесному суровый… но при всём том не чуждый смешинки, даже ехидства.

«Ты, шпынь-голова, от рук отбоиш, перед кем взялся о Грозе поминать?»

«Батюшка Вольный… — догадался Светел. — Прости, батюшка, я… чтобы не в обиду тебе…»

«Верни солнце!»

Голос прозвучал внятно, как наяву. Светел хотел говорить ещё, но в это время позади зашуршало, проскребло. Из-под елового шатра задом наперёд вылезал Жогушка. Светел невольно повернул голову. Когда вновь посмотрел, лиса не было.

— Вот! — похвастал малыш.

Он выбрал для новой бабкиной куклы комлик молодой ёлочки с целой пятерью боковых корней. Вроде ничего особенного, но если чуть наклонить… опереть на отломки… обложить волной белой шерсти, побрызгать крепкой водицей из рассольного кипуна… — и сядет шитая росомаха на индевелый лесной выворотень, от настоящего не поймёшь.

Светел похвалил Жогушку, сказал:

— Лис приходил.

— Лис? — огорчился братёнок. Самое занятное вечно норовило произойти без него.

«Лис, да не простой. Мал ты ещё с таким толковать…» Светел хорошо знал, чем отвлечь малыша.

— Я тебе про ёлку сказывал?

— Расскажи!

Светел снова положил пальцы на струны.

— Как-то лесом шёл человек, приминая лыжами снег… — снова нараспев, по-скоморошьи повёл он речь. Усомнился, даже примолк. Им со Скварой бабушка Корениха сказывала про охотника, но Светелу упорно виделся беглый пленник. Воевода из песни Кербоги, всё-таки одолевший последние вёрсты… ну, почти все. Светел задумался, смеет ли продолжать на свой лад, но суть сказа вроде бы не менялась, поэтому он решился. — Взголодал, замёрз, сбился с ног, добрести до дому не мог. Вовсе одолела метель — ан заметил старую ель. Под корнями хвоя гнездом: вот тебе, усталому, дом! Куколь на лицо натянул — и как будто в зыбке уснул…

Жогушка сосредоточенно слушал, шевелил губами, запоминал.

— Утром он и глаз не протёр, — продолжал Светел, — слышит ёлок над собой разговор. «Жизни исчерпался родник, — говорит древесный старик. — Долго длил я дней череду. Вышел срок — сегодня паду!» — «Ты ещё вчера занемог, — отвечает юный росток. — А метель-то выдержал всё ж! Может быть, ещё поживёшь?» — «Мне и след бы рухнуть вчера, потому — настала пора; я подвинул веху конца, чтобы приютить беглеца!»

Воевода Кербоги всё же вкрался в рассказ. Светел быстро глянул на брата. Жогушка сидел приоткрыв рот, голубые глаза сияли предвкушением.

— Встал наш путник, отдал поклон… Сделал шаг — послышался стон! Где была в ночи колыбель — рухнула старинная ель…

Жогушка сглотнул. Брови, прямые, длинные, подвижные, сползлись домиком.

— Всё не так было, — вытолкнули дрожащие губы. — Он то дерево выручил… сошками подпёр…

Светел хотел утешить братёнка, но сам вспомнил две ёлки Левобережья, росшие, поди разбери, из одного корня или из двух. Увидел вдруг, как одна падает… та, что больше и старше… падает, надеясь младшую защитить…

Он мотнул головой, решительно ударил по струнам.

— А вот рассмешу!

Жогушка шмыгнул носом. Неуверенно улыбнулся.

Светел приласкал пальцами гусли, прислушался. Подкрутил шпеньки, добиваясь нового, весёлого лада. Вновь попробовал струны, проверил, как зазвучали. Грянул уже во весь мах, запел.

Вот что было в годы стары:

Жил у нас в деревне Сквара.

Жил при нём братище Светел,

Что поёт вам песни эти,

Ну а самый славный брат

Вовсе не был и зачат.

Жогушка засмеялся. Захлопал в ладоши. Этот сказ он хорошо знал и всегда радовался ему.

Как-то Светел разболелся,

Лютым жаром возгорелся,

В избяном тепле у печки

Он истаивал как свечка,

Весь ослаб, изнемогал,

Маму с бабушкой пугал.

Старший брат — заслон меньшому!

Не бывает по-другому!

Чтобы прочь прогнать ломóту,

Он куги принёс с болота,

Дудочку смороковал —

Да на ней и заиграл.

Хворый сразу ободрился,

Начал жить, зашевелился,

Улыбнулся неулыба —

Дивной дудочке спасибо!

Прочь бегут и боль и страх,

Если песня на устах!

Светел пел плохо. Сам это понимал. Голос-корябка, отёсанный выученным умением… Глухарь, возмечтавший с лебедями летать! И на гуслях Светел так же играл. Знал, как надо, наторил руки, а истого дара не было. Дед Игорка сперва его гнал: «Ступай, дитятко, уставляй лыжи…»

Но соседи не привыкли,

Чтобы парень брал кугиклы!

Злая тётка Розщепиха

Начала бояться лиха:

«Ты давай-ка их сюда,

А не то придёт беда!»

Лишь отец махнул рукою:

«Ваши страхи — всё пустое!»

Баб унять не всякий сможет,

Если очень всех тревожит,

Что беда, не ровен час,

Вновь докатится до нас.

Внук же вышел нравом в деда,

Послушания не ведал,

Он ни с кем не посчитался,

Лишь бы брат заулыбался.

Дудку он не отдаёт,

Ну а та себе поёт.

Жогушка, смеясь, подхватился на ноги, замахал рукавичками, заплясал. Зыка поднял голову, насторожил уши… стал нюхать воздух… снова улёгся. Светел сделал страшные глаза:

Бабка с горя хвать полено:

«Отберу — да об колено!..

Я в него вложила душу,

А балбес меня не слушать?!»

Рассадила внуку бровь,

По лицу пустила кровь.

Сорок зол с того удара!

Обронил кугиклы Сквара,

Плачут девки, плачут дети,

Горше всех — братище Светел,

Плачет бабка, плачет мать —

Кровь пытаются унять.

Давний случай и, в общем-то, ералашный. Подумаешь, рубчик в полвершка, было бы о чём поминать! Пустяковина — а Светел знай себе припевал, и вместе с ним веселились и тревожились гусли. «Сказ долгим быть обязан, — учил дед Игорка. — Сам суди, люди только уши развесят, усядутся поудобнее… а ты уже замолк! Другой раз и сказывать не попросят!»

С той поры в деревне нашей

Никого не гонят взашей,

Если кажется соседке,

Что иначе пели предки.

Лишь бы складно ты гудил,

Голосницы выводил.

— Братик, — сказал Жогушка.

— Что?

— Братик, ты светишься…

Светел опустил голову. Вздохнул, кашлянул.

Я бы слушал песни брата

От рассвета до заката.

До полуночных созвездий

Мы бы с ним сидели вместе,

Всё про милое вчера

Толковали до утра…

Обратно Светел шёл медленно. Тащил саночки, нагруженные изрядным бременем хвороста. Жогушка у него на плечах угрелся, притих, кажется, начал клевать носом. Светелу теребить братишку не хотелось. Однако проверить, не белеет ли этот самый нос, было всё-таки нужно. Пока он раздумывал, Жогушка вдруг сказал:

— Снегирь!

— Где? — обрадовался Светел.

— Вон там!

На краю болота мрел густой ельник, некогда щедро кормивший смолистыми шишками целое птичье царство: снегирей, чижей, кривоклювых клестов. Холмы прикрывали ельник от ветра, комочек алого пуха одиноко рдел на серебряной ветке высоко над землёй. Светел даже остановился. Снегирей он не видел давным-давно. Отколь залетел, на что понадеялся? Живой ли сидит?..

Светел оборол искушение стукнуть в дерево, проверить, взлетит ли снегирь. На всякий случай прошёл внизу тихо-тихо. Чтобы не свалился прихваченный стужей комочек, не опечалил братёнка. Только отдалившись, привычно спросил:

— Я тебе сказывал про снегиря?

Спрашивал в тридевятый раз, но Жогушка радостно подался вперёд, ручонками в рукавичках обхватил его голову:

— Расскажи!

— На ветвях, на хвойных лапах, в лесе, где полно зверей, жила пара снегирей. Жили-были, не тужили, снегирихе молодой порно стало вить гнездо. Только сладили жилище и милуются сидят, глядь — кукушки к ним летят! Вот ведь лихо так уж лихо! «Ты подвинься, снегириха! Дай нам место для яйца!..»

— Ан напали на бойца! — воинственно подхватил Жогушка.

— Так сказал снегирь отважный: «Не попустим силе вражьей! Чтобы, значит, сын кукуший нашу будущность порушил? За троих чтоб ел и пил, деткам гибель причинил? Вы как ястребы пестры…»

— Разберёмся, сколь храбры!

— Тут пошла у них потеха. Мал снегирь, а всё помеха! Бьются бешено и зло, крови ужас натекло! За детей не жалко душу — отогнал снегирь кукушек! Спас жену и снегирят! С той поры его наряд…

Светел умолк на полуслове. Забыл, о чём и речь-то была. Они вышли из-под елей, поднялись на увал, где начинался бедовник. Светел сразу увидел лыжника, мчавшегося к ним со стороны деревни. То есть не лыжника — лы́жницу. Жига-Равдуша летела через снежную пустошь, лёгкая, сильная, невыразимо прекрасная. Светел закрыл рот, стал смотреть, как она приближалась.

— Мама, — удивился Жогушка.

Зыка отчего-то разволновался. Стал поскуливать, оглядываться на лес.

Равдуша подбежала вплотную, диво разрушилось. Ресницы у неё примёрзли к щекам, словно она плакала всю дорогу.

— Мама, что?.. — успев подумать обо всём сразу, тревожно выдохнул Светел.

«Сквара вернулся. Нет, от Сквары не отбежала бы. Бабушка взяла померла. Нет, от бабушки тоже… С моей жаровенки изба занялась! — Он даже окинул взглядом тучи, ища дымный столб. — Геррик с сыном завернули… искать обещались… плохие вести доставили…»

Ни то, ни другое, ни третье. Равдуша с ходу бросилась, схватила у него Жогушку. Оглядела, ощупала, словно не чаяла живого найти. Принялась гладить и целовать — жадно, исступлённо. Целый, тёплый, весёлый… даже носик не побелел…

На Светела она смотреть избегала.

С него быстро облетали снегириные перья заступника и надёжи. Он наполовину догадался о чём-то. В груди сперва стало невыносимо горячо. Потом — пусто и холодно.

«…Аодх… брат…»

Опёнок так и подскочил. Завертел головой. Жогушка силился высунуться из-за материного плеча. Он тоже что-то услышал.

«Аодх… брат… помоги…»

Стон, летевший как будто из дальнего далека, был полон боли и непомерной усталости.

Зыка неуверенно вилял хвостом между хозяином и хозяйкой. Тут он громко заскулил, взлаял… вдруг поскакал, проламывая целик, прямо на полдень, в сторону леса. Светел торопливо сдирал с плеч алык. Ремни цеплялись за берестяной чехолок, Светел сбросил и его тоже.

«Рыжик! Рыжик!.. Что с тобой? Где ты?..»

«…Помоги…»

Уже дыбая во все лопатки следом за Зыкой, Светел рассмотрел золотую тень над обломанными лесными вершинами. Симуран держался в воздухе из последних сил. Чуть взмывал, почти падал. Пытался дотянуть до бедовника и не мог. Всё-таки зацепил макушку сосны, безмолвно обрушился вниз, увлёк с собой лавины рыхлого снега. Только мелькнули в белом потоке гаснущие пламена крыльев.

Светел бросился так, что воздух перед ним превратился в упругую стену, а лапки перестали метать следы на снегу.

— Рыжик! Я здесь, Рыжик! Я здесь!

Доля шестая

Последний поклон

— Учитель, воля твоя… Дозволь слово молвить?

— Говори, сын.

Они поднимались из погребов, покинув молельню Краснопева. Лихарь шёл сзади, отстав на несколько ступенек.

— Учитель, прошу… разреши от бремени, не по силам мне… больше мочи нету стенем твоим быть…

Ветер остановился:

— Что случилось, малыш?

Как же давно Лихарь не слышал этого обращения. Он не поднимал головы, голос прозвучал глухо.

— Пошли меня новый воинский путь ладить, как Белозуба хотел… на пустом месте, из ничего…

Ветер сошёл к нему, взял в ладони лицо. Лихарь стоял бледнее золы. Зубы сжаты, веки зажмурены, ресницы слиплись от непрошеной влаги.

— Что с тобой, малыш? — тихо повторил Ветер.

— И нож благословлённый мои ножны минул… и святую книгу я не сберёг… потерял, ровно безделку ничтожную…

Ветер улыбнулся:

— Ты на себя поменьше наговаривай. Ты же ради безделки этой всю крепость перевернул. Хотя я тебе сразу сказал: такие книги сами знают, что делают. Сколько лет ты её у сердца грел, своей кровью буквицы подновлял! Если ей пришёл срок укрыться на погребальных санях…

Издалека, на самой грани слышимого, долетел трепетный вздох. Звук проницал каменные толщи, плутал в трещинах и закоулках. Двое на ступенях сперва насторожились. Потом узнали голос кугиклов.

— Это просто книга, — продолжал Ветер. — Людское издельишко. Персть рождается и уходит, а вера в сердце живёт.

По лицу Лихаря прошла корча. Он долго молчал, наконец кое-как выдавил сквозь зубы:

— Отряди на невыполнимое… на погибель без вести… Только смотреть не нудь, как подле тебя другие поднимаются… новые… любимые…

— Так вот ты о чём, — улыбнулся котляр.

Обнял Лихаря за плечи, притянул к себе.

— Учитель…

— Что тебе до других? — тихо проговорил Ветер. — Ты — мой первый ученик и всегда останешься им. Я никогда не обещал тебе, что будет легко… Владычица может отмерить другим дарования паче твоих, чтобы я, по оброку, гранил их, словно честные камни… Но кому она вложила в сердце верность превыше твоей? Неужели после всех наших горестей ты ещё не понял, где твоё место?

Стень вдруг судорожно вздохнул, сломался в коленях… уткнулся Ветру в живот, затрясся и застонал. В точности как тот давний мальчишка, решивший предаться котляру душой, телом, любовью — однажды и навсегда.

Учитель потрепал его по голове:

— Пойдём. Пойдём, старший сын.

Лихарь склонился ещё ниже.

— И в Шегардай… — простонал он. — Не меня…

Ветер поморщился, благо ученик его лица видеть не мог.

— Ты, — сказал он, — уже довольно испытан. Ещё несколько лет, и ты взмоешь с моей рукавицы, чтобы самому стать учителем. А этого… этого ещё приучать надо на свист лететь. Из рук добычу клевать. Вставай, старший сын. Идём.

Ворон отнял от губ кугиклы:

— Подпевай, Надейка. Ну? Я жил в роскошных теремах…

Набрал воздуху, заново просвистел голосницу.

Девушка отвернула лицо. Кашлянула в ладонь:

— Куда мне… Говорить и то владения нету…

Ворон сам видел, как она заплошала. В каморке пахло теперь не только мочой. Под лестницей витал несильный, но отчётливый дух гнилой нежиди. Очень скверный знак. Надейка по-прежнему стыдилась, не допускала его до своих ран. А тётка Кобоха, неуклюжая и одышная, удручалась заботами о чернавке. Вот и приключился изгной.

Хотелось пойти немедленно придушить стряпку, и никакой Инберн не остановит, но Ворон напустил на себя строгость:

— Было, не было владения… ты пой давай.

— Оставь уж, — прошептала она.

Её лицо ему тоже не нравилось. Не нравилось, как сухо блестели глаза, как занимались жаром исхудалые щёки… А уж запах этот, не должный живому…

— Ты лежишь всё, — принялся он объяснять. — От лежания тело слабнет, кровь болотом застаивается. Вона, кашляешь уже. Меха воздух не гонят, отколь пламя возьмётся? — И приговорил: — Не встаёшь, значит, петь будешь.

— Не буду… Поспать бы…

— Я тебе лекарство, дурёха. А ты — горькое, не приму!

Надейка закрыла глаза. Отвернулась.

— Я ведь не отстану, — свёл брови Ворон. — Лучше сама пой. Слушай вот.

И опять заиграл. Он был упрямее.

Проводив Ознобишу, он не мешкая возродил кугиклы, подаренные братейке. Теми же пятью, испытанной толщины свёрлами вынул отверстия в мелкослойной лиственничной заготовке. Промаслил, сладил затычки, даруя каждому ствольцу особенный голос… Повторённая снасть, однако, очень скоро ему разонравилась. Быть может, именно потому, что доводилась близняшкой уехавшей в мирскую учельню. Месяц спустя Ворон вновь пришёл к древоделам. Те уже не пытались гнать его вон. На сей раз он выстрогал отдельно каждую цевку. Загладил горлышки, добился согласного звучания… а потом вдруг раздухарился. Посягнул на небывалое. Добавил к обычным пяти дудочкам ещё две по сторонам.

Даже толком не вылощив изнутри, испытал, что получилось. Торопясь, как на пожар, отсверлил ещё две… Покосился на прежние сплошные кугиклы, брошенные в сторонке… Выровнял новые на доске, опять-таки наперекор твёржинскому обыку решившись скрепить их. Начал было подгонять берестяной поясок… Вот тут его взгляд неожиданно замер, он схватил пустое ведро, сгрёб цевки с верстака, пристроил на обод, как на кружало… Узрел истину. И обжёг пальцы, не глядя схватив жестянку рыбьего клея, стоявшую в кипятке.

Он не замечал, как украдкой посматривал на него старик-древодел…

— Давай, давай, — тормошил Ворон совсем затихшую девушку. — Пой!

Затея выглядела безнадёжной, ибо человека можно спасти, только если он сам изо всей силы рвётся к спасению. Ворон это понимал, но врождённое упрямство не позволяло опустить руки.

Я жил в роскошных теремах,

Орава слуг и денег тьма,

Всё, чего душа ни пожелай.

И только в конуре

Собака во дворе

Поднимала слишком громкий лай.

Гости обижались и ворчали:

Твой пёс мешает после пира почивать!

Я лишал похлёбки лакомой

И словами всякими

Принимался неслуха ругать:

Растакую мать!

Голосница получилась весёлая и заводная. Ворон, сдерживаясь, пел в осьмушку голоса, да и кугиклы у него чуть не шептали… Лишь на припесне он всё-таки дал себе волю, выдав лихую, звонкую трель в семь цевок из девяти. Благо новая снасть замечательно для этого подходила. Надейка вздрогнула, удивилась. Открыла глаза. Против всякого ожидания неуверенно зашевелила губами.

А после грянула Беда.

И расточились навсегда

Красные палаты, рухнул тын.

У тех, кто здесь гостил,

Я больше не в чести,

Каждый горе мыкает один.

Слуги разбежались — не догонишь,

Да и была нужда кого-то звать назад?

Ведь спешит ко мне мой верный пёс,

Он мне косточку принёс,

Он всегда мне бескорыстно рад.

Мой мохнатый брат…

В груди клокотало, Надейка задыхалась и откашливалась на каждой строке, но взгляд постепенно светлел. Начав просто чтобы от него отвязаться, в конце она подпевала уже с удовольствием. А зря ли говорят, что «хочу» — половина «могу»!

Девушка испуганно заморгала, когда ладонь Ворона вдруг закрыла ей рот. Он глядел вверх:

— Тихо…

Тогда Надейка тоже насторожилась. Слух у неё не был так, как у него, отточен замечать всё стороннее, могущее быть опасным. Однако и она различила по ту сторону каменного всхода сперва голоса, потом и шаги.

— Учитель, воля твоя… — донёсся голос Лихаря. Слышать спокойно этот голос Надейка не могла. Стало жутко, захотелось спрятаться, потеряться в щёлке между камней. Она стиснула руку Ворона, не задумавшись, что тем объявляет обидчика. А стень продолжал: — Сколь хочешь ругай… Не безделица… душе наследье…

Ворон, слушая, расплылся в неудержимой улыбке. Над Лихарем с его поисками заглазно потешалась вся крепость. Стень это чувствовал и зверел. Являлся заново перетряхивать ребячьи убогие животки: вдруг кто утаил? Всякий раз потом бывало смешно. Когда страх отпускал.

— Чем лютовать, лучше награду объяви, — сказал Ветер. — Глядишь, кто принесёт, если вправду цела. Унотов мне собери.

Лихарь пообещал и… с силой топнул в ступеньку. Он, конечно, понял, откуда пели кугиклы. Надейка вздрогнула, сжалась. Ворон показал потолку язык.

Наверху неожиданно остановились.

«Сквозь камень увидели…» — пронеслось у него. Мысль была шуточной хорошо если наполовину.

— Не рано о наследье заговорил? — усмехнулся Ветер. — Я сам с тобой всякий день. А если… — Он помолчал. — Не обижай их, они мне сыновья. Тебе забота, если вдруг что.

Ворон оставил всякое баловство, тревожно уставился в потолок.

Голос Лихаря прозвучал настоящими слезами:

— На сухой лес будь сказано! Учитель…

Ветер вновь помолчал.

— На сухой или нет, мне едино, — ответил он наконец. — Уж как велит Справедливая, так всё и будет.

Шаги над головой отдалились.

— Даже если будет наоборот, — тихонько докончил за источника дикомыт. Услышанное очень всполошило его, но глаза вновь блеснули озорной празеленью, он убрал руку, нагнулся к уху Надейки: — За пропажей стало туго, стратил задницу парнюга…

На Коновом Вене задницей в прежние годы называли наследство. Надейка выросла в Левобережье. Она прыснула больше от неожиданности. Ворон ласково потрепал её ладонью по голове.

— Песню упомнила? А то приду ведь, спрошу!

Давно не мытые волосы собирались гадкими старушечьими колтунами, руку хотелось побыстрей вытереть. Ворон загоревал про себя. В болезни нет никакой красоты. И стыда нет, даже девичьего. Она ему небось и раны повила бы, и всё тело умыла, что ж сама соромится?..

Растворил дверку и не выбрался на карачках — вытек наружу одним длинным движением, которое не всякий бы повторил.

Ветер вновь расхаживал по крылечку, почти как в тот день, когда вызывал добровольников гоить приговорённого. Уноты сбегались с разных сторон. Младшие — с лопатами, они разгребали снег на дороге. Старшие держали копья и самострелы. Беримёд в снежном городке учил их прятаться и нападать. Даже робуши переминались в сторонке, а к окошку холодницы приник наказанный за драку Бухарка. Ветер не спешил говорить. Смотрел на учеников, задумчиво пощипывал бороду, улыбался…

Потом он вдруг сел на каменный край, оказавшись почти вровень с ребятами. Положил ногу на ногу. Ученики удивились, помедлили, кто-то первым двинулся ближе. Когда они сгрудились вплотную, Ветер заговорил:

— Я вас, детушки, попрощаться собрал.

Ворон переглянулся с Хотёном. У гнездаря на лице было такое же вопрошание. Младшие недоумённо косились на межеумков. Детушки?.. Ветер их по-разному срамил и хвалил, но прежде никогда так ласково не ребячил. Беримёд, на которого многие оглянулись, легонько дёрнул плечом. Дальше слушайте, мол.

— Учитель… — подал голос Белозуб. — Никак тебя Круг Мудрецов возвеличил? На новое служение уезжаешь?

Ветер усмехнулся:

— Нет, сын, ты слишком высоко возносишь меня. Благочестные жрецы Круга больше склонны меня бранить, как я вас браню… Опалять не опаляют пока, но и другого служения не вручают. Да я сам не прошу. Мне здесь, с вами, довольно чести… Дело в том, что завтра я на угрозное орудье иду. Долго я его откладывал, но ныне решился… вернусь ли, не ведаю.

Он вздохнул, умолк.

Огромность сказанного медленно рушилась на учеников.

Сразу вспомнились долгие отлучки источника. Куда, зачем — унотам он не исповедовал, но, бывало, возвращался в свежих отметинах.

Ворона прижгло жестоким стыдом. Высунутый в каморке язык предстал чуть ли не трусливым ножом в спину учителю. Вспомнить тошно.

Котляр обвёл их глазами и продолжал:

— Я похоронил мотушь… Теперь одни вы ждёте меня домой, а вам, как ей, я не нужен. Не пропадёте и сами. Если Владычица подарит мне поцелуй, не горюйте. Я за вами из-за плеча наглядывать буду. Слушайтесь Лихаря, он дальше вас поведёт, куда я не успел… — Ветер улыбнулся, развёл руками. — Что ж, бегите себе, детушки. Я всё вам сказал.

Никто не двинулся с места.

«Куда собрался? Что за орудье такое?..» — гадал про себя Ворон.

— Учитель… — первым всхлипнул Шагала.

Деревенский сиротка только привыкал к строгой и святой длани названого отца. Слишком страшно было снова ощутить вместо неё пустоту.

— Учитель за вас!.. — яростно, страдальчески, сквозь зубы выкрикнул Лихарь. — Себя не щадя!.. А вы!.. Трудили бы себя как должно, вместо него пошли бы сейчас!..

«Нас коришь, а сам почто? Ну да. Тебе же нас дальше вести…»

— Бегите уж, детушки, — повторил Ветер. Встал, отряхнул ношеный обиванец. — Рано плакать, может, Справедливая попустит, вернусь.

Ворона подхватила жаркая волна. Он не стал проталкиваться вперёд, хватило и голоса.

— Учитель! Возьми с собой!

Уноты, начавшие бормотать, сразу услышали и замолкли. Он почувствовал на себе десятки глаз. Нахмурился, выставил челюсть:

— Я ведь послужу… пригожусь.

Ветер, уже повернувшийся уходить, остановился. Обернулся — медленно, словно ушам не поверив.

— Ты мне?.. Пригодишься?

Лихарь махнул рукой, досадливо отвернулся: что с таким рассуждать, всё дурню пестюшки. Ворон покраснел, почувствовал себя отроком, лезущим в боярский совет, но не отступился.

— А вот пригожусь!

— Да ну тебя, — отказывая, повёл головой Ветер. — Что выдумал. Ещё тебе пропадать? Только имя обрёл!

Ворон увидел перед собой холодницу, столб, цепь смертника, что ещё:

— Коли нет, имя забери, не по мне честь.

Дерзость была неслыханная. Шагала открыл рот, да так и забыл. У Лихаря округлились глаза, рука пошла к ножнам. Ворон будто не заметил. Глядел из-под сдвинутых бровей прямо, стоял крепко, развернув плечи.

Ветер смотрел на него пристально, как впервые увидев. Вот усмехнулся… покачал головой… негромко рассмеялся. Лихарь опустил руку. Ученики тоже стали хихикать, неуверенно, не вполне разумея над чем, но с большим облегчением. Источник был не из тех, кто, вот так отсмеявшись, выносит жестокие приговоры.

— Что с олухом делать… ладно, пошли, — сказал Ветер. — Людей хоть поглядишь, чудо лесное, а то одичал вовсе. — И добавил совсем тихо, но ребята услышали: — Может, обратно весть принесёшь.

— Жила я в красных теремах… — нараспев, стараясь погромче, повторяла Надейка. Замолкала передохнуть, продолжала: — Орава слуг и денег тьма…

Она всё боялась: вот кто-нибудь войдёт, насмеётся: распелась, калечная, знать, отбежала скорбота! «Я, скажешь, петь велел, — упреждал Ворон. — Пусть мне зубоскалят!» На это вряд ли нашлось бы много охотников, после обретения имени ему даже Беримёд подзатыльники отвешивать прекратил. Надейка всё же решилась немного переиначить слова, чтобы давать меньше пищи трунилам. Есть ведь песни, примером, о любви и разлуке, их по-своему поют девчата и парни, а эта чем хуже?

— Я лишала каши лакомой…

Она не услышала шагов. Дверка чулана вдруг отворилась. В следующий миг Ворон уже сидел на своём обычном месте — у неё в ногах.

— Ой! — оборвала песню Надейка. — Сквара! — И от испуга закашлялась. Отдышалась, жалобно спросила: — Глянуть пришёл, каково слушаюсь?..

У него бывало не так много досуга, чтобы рассиживать с ней, а тут, диво, второй раз на дню заглянул.

Ворон был какой-то весь взъерошенный, живой и весёлый, точно после хорошей потасовки, глаза блестели. Ему не сиделось на месте, руки отказывались спокойно лежать. Он ещё немного помолчал, потом вывалил, похвастался:

— Меня учитель на орудье берёт!

— Ой, — вновь вырвалось у Надейки.

Ворон кивнул:

— Без моего назору будешь пока, знала чтоб.

Она встревожилась, хотела спросить, далеко ли уходят и когда чаять его назад, но он не дал опомниться. Бросил руку за пазуху, выдернул сверлёные кугиклы, вложил ей в ладонь.

— Вот! Петь надоест, голосницу станешь свистеть.

Надейка, повинуясь привычке, попробовала отказаться:

— Да я не умею… матушка не научила… теперь что уж…

Он хотел напустить строгости, но не смог, веселье искрилось, прыскало, распирало.

— Значит, — сказал, — сама направишься, не дура. Мало я при тебе играл, нешто не присмотрелась! Ты дуй знай!

Надейка крепко зажмурилась, потянула носом, пытаясь скрыть приспевшие слёзы. Было горько и сладко. Стоило терпеть боль и выслушивать Кобохины попрёки, чтобы дикомыт вот так садился с ней рядом и говорил, как теперь. Одного жаль: скоро всё кончится. Надейкины саночки потихоньку сворачивали к Великому Погребу… если ещё удостоят костра за верную службу…

Девушка открыла глаза, стала смотреть на встревоженного, примолкшего парня. Долгим светлым взором, словно хотела впрок насмотреться. Потом взяла его руку, приникла щекой к закалённой, ороговевшей ладони, вновь опустила ресницы… Ворон всё считал её младшенькой, но тут показалось, что она ему в матери годилась. Была мудрей, глубже… знала что-то, о чём он подозревать даже не начал…

Надо было идти увязывать саночки, потому что Ветер собирался выйти в путь до рассвета. Однако Ворон не двигался с места, молчал и тихонько гладил пальцами её щёку, пока Надейка сама не сказала ему:

— Ступай уж. Тебе в дорогу укладываться…

Хмурая рассветная синева в самом деле застала двоих путников у вершины высокого холма, откуда на самом краю овиди ещё видна была Чёрная Пятерь. Дальше станет бесполезно оглядываться — уйдёт в закрой даже Наклонная, когда-то бывшая Глядной. Ветер воткнул посох в снег. Он смотрел назад до того долго, что ученик неволей задумался, как будет стоять здесь один, беспомощно собирая слова для сокрушительной вести. Ворон помнил: он взабыль испугался за учителя, когда останавливал сани, да оказалось, что Ветру вовсе не грозила опасность. Что же ныне стерегло впереди, если котляр с самого начала шёл как на смерть?.. Хотелось спросить, но дикомыт убоялся. Как решит учитель — струсил ученик! Как погонит назад!

Ветер вздохнул, сбросил на плечи куколь — и поклонился далёким башням, коснувшись снега рукой:

— Прости, госпожа Чёрная Пятерь. Долго ты мне домом была…

У Ворона что-то шевельнулось в глубине памяти — смутно, точно рыбья тень в зимней ямурине. Что именно, смекать было недосуг. Он тоже отдал поклон:

— Не поминай лихом.

Повернулся и, таща саночки, следом за Ветром побежал вниз, в распадок, где белой дорогой лежала давно застывшая речка.

— Учитель, дай буду тропить?

Обретённая свобода чаще всего бывает голодной.

Теперь Лутошке казалось, в Чёрной Пятери кормили щедро и вкусно. Даже ему, кабальному, рыбные головы иной раз перепадали. А как они там озёрную капусту заквашивали!.. Со сладким борканом, с красной першилкой…

Последний раз острожанин худо-бедно набил брюхо на скудной оттепельной поляне. Он на четвереньках ползал в сером киселе тумана, давился горьким мхом пополам с мокрицей, жалел себя чуть не до слёз. У него дома не верили в басни о благодатном заморье, да и были правы, наверно. На своём месте жить надо! Пустишься так-то лесом идти, как раз в Исподний мир и придёшь!.. Чем дальше на запад, тем реже удавалось находить пропитание. Тошнотворный мох не лез в горло, Лутошку совсем уже взяла тоска, когда в тумане плеснуло. Захлопали крылья, пронеслась утица-нерыжень. Острожанин пополз в ту сторону. Скоро под локтями и коленями захлюпало: среди болота спрятанным нещечком лежало озерко, заросшее гусятником. Лутошка вымочил ноги, умаялся и чуть не упустил в глубокую воду лопатку, но всё же наелся сладких, как орехи, корней.

Это было позавчера. С тех пор он тощал, бредя в глухую морозную неизвестность. Скоро навстречу выйдет Маганка: «Ну здравствуй, браток мой, деверёк…»

Заметив на лесной чи́сти санные, пёсьи и людские следы, Лутошка ни жив ни мёртв шарахнулся прочь. Сердце припустило вдруг так, что кровь зашумела в ушах. Скрипы и шорохи леса отозвались голосами облавы, хрустом близких шагов, гудением натянутой тетивы… Немного отсидевшись за сугробами, Лутошка перевёл дух. Подивился собственному испугу.

Почему, когда прежде несбыточное желание вдруг являет себя достижимым, становится страшно? Так страшно, что начинаешь сомневаться в своей же мечте, просишь повременить с исполнением?..

Уверившись, что поляна вправду безлюдна, Лутошка вышел из-за деревьев. Начал смотреть. Вот место, где стояла палатка. Вот кострище, по запаху и виду — вчерашнее. Зверьё уже перерыло стылые угли. Лутошка вздохнул. Ему тоже мерещился запах съестного.

А ещё было похоже, что люди, стоявшие здесь ночь, дрались через нехоженые леса вовсе не по его душу. Трое санок, дюжина псов. Полстолько баб, из них одна, похоже, брюхатая, вторая детница. И всего три мужика. Здоровяк середович, молодой парень да косолапый дедок. Ясно, мораничи умели ещё не так притаиться… но на мышей не ходят с рогатинами, не ухичивают ловчих ям, мышь давят ногой. Захоти Ветер Лутошку вернуть — послал бы за ним любого ученика, ревнующего об имени. Вполне бы хватило.

Не выглядели поезжане и купцами. Странники-торгованы пронырливы, жилисты, перелётны. Баб на сносях да малых детей им с собой не таскать стать… Лутошка долго не подпускал мысли, что на прогалине ночевали переселенцы. Люди, с которыми он чаял уехать за море, на Остров Кощеев. Он всё раздумывал, верна ли догадка, мог ли кто другой покинуть такие следы… а ноги уже несли его впродоль полозновицы, скорей и скорей.

Пёрышки на снегу

— Учитель, воля твоя… Дозволишь спросить?

С широкого застывшего плёса сдувало свежий уброд, белые колючие волны обтекали колени. Походники шли по гладкому насту бок о бок, Ветер чуть впереди.

— Спрашивай, сын.

Место было очень морозное, в продухи меховых рож вырывались клочья пара, тонкое серебряное кружево на кожухах разрасталось всё затейливее.

— Как думаешь, учитель… поправится Надейка?

Источник даже повернулся к нему. Тёплая личина не позволяла видеть лица, однако чувствовалось — Ветер, занятый строгими думами, ждал совсем другого вопроса. Ученик это понял, смутился, раскаялся, но слово — та же стрела. С полпути не вернёшь.

— Много ли обварила? — спросил наконец котляр.

Ворон смутился ещё больше.

— Сам-то не видал, стыдится она… Кобоха сказывает — живот внизу на ладонь и все ляги.

Ветер помолчал, подумал, ответил:

— Если изгноем не возьмётся и не закашляет, может, встанет ещё.

Дикомыт даже с шагу сбился, повесил голову, приотстал. Тащиха, гнавшая с севера прозрачный мороз, дохнула затхлостью Надейкиного чулана. Там, внутри, поёт ли девичий голосок? Или, как ушёл он, тут и забыла? А вправду сил нет уже голосок подать, в кугиклы подуть… Рука крошит уголёк, вовсе не может, свисает… Последние дни она даже рисовать позабросила.

И пробрало холодом сквозь двойной тёплый кожух: «Застану ли, как с орудья вернусь…»

Тут же заслонили небоскат померкшие девкины глаза, и робуши, приставленные к чёрной работе, уже растворяли лёгкую дверку, тащили вон залубеневшее тело… с этих станется подол вздёрнуть…

— Что запечалился? — спросил Ветер.

Дикомыт честно ответил:

— Жалко её.

— Почему?

Теперь уже Ворон стал в пень, озадаченный расплошным вопросом.

— Ну как, — выдавил он наконец. — Ведь славёнушка… Кому жить…

Ветер хмыкнул:

— И прежде такова была, ты не замечал.

Унот опустил голову, отвёл глаза. Источник был, по обыкновению, прав.

— Ты сам себе урок задал, — продолжал Ветер. — Нелёгкий, да, но Владычица нам праздной жизни не обещала. Ты молод, сын. Ты девку пожалел, присмотрелся — и уже любишь её, уже выше головы прыгнуть хочешь. Ты ещё поймёшь: так нельзя. Тяжко бывает мимо людей проходить, а что сделаешь? Наш первый долг — воля Царицы. Тайному воину не рука за всех радеть, о ком сердце восплакало.

«А кто невестушку оборонил от лютого снохача? Тоже молодой был?..»

Ветер подслушал его мысли так же безошибочно и легко, как сам Ворон разбирал следы на снегу.

— Вижу, мою повесть припомнил, — сказал он с усмешкой. — Я между свёкром и снохой встрял потому, что орудью Владычицы от того не могло случиться помешки. Иначе скрепил бы сердце, своей дорогой прошёл… И — да, зелен был, хотя постарше тебя. Теперь трижды умом раскинул бы, встревать или нет.

Ворон ещё подумал, робко спросил:

— А… Надейка-то препоной чему?

Котляр покачал головой:

— Ничему пока. Я тебя назидаю, чтобы вперёд помнил: наша верность принадлежит лишь Владычице. Пасись, сын, прилепляться к людям, они суть лишь посредия Её промыслов… и то, ножи да стрелы надёжней. Видел я, как от Матери отступались и сами не замечали…

Ворон сглотнул, отважился подать голос:

— Ты… об Ивене, учитель?

Поминать казнённого старались пореже. В присутствии источника — тем паче. К удивлению, Ветер ответил спокойно:

— Нет, сын. Об ошибке, которую я сам тогда совершил.

Эти слова можно было толковать очень по-разному. О чём жалел Ветер? О том ли, что попустил себе привязаться к даровитому ученику? О том, что предал его Лихарю на лютую казнь?.. Как спросить?.. Ворон вздохнул, задумался, промолчал.

Он не раскрывал рта, пока лыжи не донесли их до поворота реки. Дальше путь пойдёт лесом, надо будет тропить: не больно поговоришь. Тогда Ворон решился, выпустил давно свербевшее на языке.

— Учитель… а про Ознобишу нету вестей?

Котляр глянул насмешливо:

— Владычица, дай терпенья… Решил мне показать, что тебя вразумлять бесполезно?

Дикомыт поставил домиком упрямые брови:

— Накажи, господин… Мы братейки с ним. Кровь смешивали. Не рукавица небось, под лавку сразу не кинешь.

Ветер наградил его долгим пристальным взглядом:

— Я слышал краем уха, наш умник чем-то отличился в мирском. Должно быть, самый толстый судебник наизусть рассказал. Даже имя получил: Мартхе.

Сказал и умолк, как-то так, словно по великодушию проболтался, о чём вовсе не должен был говорить… Новое Ознобишино имя по-андархски значило «гусиная кожа». Ничего не скажешь, сидело, словно удачно сшитый сапог.

— Спасибо, учитель, — истово поблагодарил Ворон.

Утром Опёнок поставил на чистую доску толстого мороженого шокура, привычно взялся стружить. Тонким ножом, вовсе не тем, что покоился на локотнице. Всякому клинку своё дело, особенно боевому, испившему крови. Стружки выходили нежными, прозрачными, невероятно вкусными даже на вид. Ворон отделил горку самых сытных и вкусных, с рыбьего горба и пупка.

— Отведай, учитель.

Ветер вытолкнул головой куколь, утянутый внутрь кожуха, заново продел руки в рукава. Сел, прислонился к саночкам. Посмотрел на стружки, на ученика.

— С чего так поделил?

Ворон удивился:

— Ну… ты себя трудишь…

— А ты на саночках ехавши заскучал? — насмешливо перебил источник. — Поболе моего тропишь небось. Вправду послужить мне решил или в дороге хочешь силами истощиться?

Взял нож у Ворона из руки, перемешал все стружки, разложил пополам. Дикомыт унёс шкурку и остов рыбы прочь от стоянки, с поклоном опустил на валежину: зверям здешнего Лешего. Вернулся к санкам.

— Учитель… Ты про отступление от Матери вчера говорил…

Ветер пристально посмотрел на него:

— Говорил.

— Я, пока ночью стерёг, девок вспомнил, захожниц, — сказал Ворон. — Которых госпожа Айге приводила… Если вдруг от Владычицы отбегут… — Сглотнул, содрогнулся. — Им… тоже пальцы рубят, плечи ломают?

«Косточки утячьи…»

Взгляд Ветра на миг стал пронзительным. Потом котляр улыбнулся:

— Правосудная благоволит Своим дочерям. За кромешный грех им вручается сладкая чаша, на дне её неодолимый сон без конца… Спросил почему?

Ворон опустил голову, ответил не сразу.

— Страшно стало, — признался он наконец. — Надо всеми беды рассыпаются. Думал, уж то плохо, что Надейка в болезни лежит… А теперь ты вовсе как на казнь вышел… Потому и про Ознобишу пытал… ему в чужих людях одному… А у госпожи девки хрупенькие… им в холе жить, в бережи…

Ветер до конца не дослушал. Хлопнул руками по коленям, расхохотался. Громко, весело, непритворно. Ворон озадаченно заморгал. Неуверенно улыбнулся. Источник провёл рукой по глазам:

— Хрупенькие… в бережи… Ты, пендерь, небось и оружия на них не приметил?

Ворон вовсе смутился:

— Не… я…

Какое оружие, он тогда все песни сразу забыл. Тем только спасся, что пятно плесени на стенке нашёл.

— Дочери госпожи Айге — острые кинжалы Владычицы, — уже кроме смеха пояснил Ветер. — Они проберутся, куда нам с тобой нипочём ходу не будет, они разум затуманят, они совесть смутят, кого тайным лезвием не достанут, того шёлковой покромкой удавят или ядом изведут… Мне, правду молвить, стыд был смотреть, как вы обречённика убивали. Любая из тех хрупеньких ловче управилась бы.

Ворон встрепенулся, вспомнил:

— А обречённик… он правда, что ли, детную бабу замучил?

«Или себя оговорил перед нами, потому что ты приказал…» Источник насмешливо покивал:

— Будто не видел я, как ты моему с ним уговору дивился. Сдумал уже, на оболганного напускаю? Нет, сын. Ты истого душегуба жизни лишил. И вперёд знай: Царица на безвинных не посылает. Только одна вина зрячая, а другую простым глазом не углядишь. В этом верь мне, пока Правосудная духовной зоркости не подарит. Знаешь, за что меня не любят в Кругу Мудрецов?

— Я…

— За то, что умею отличать волю Владычицы от помышления тех, кто Её именем свою корысть прикрывает… Вставай, в путь пора.

— Учитель, а как…

Но Ветер уже поднялся. Отряхнул меховые гачи, сбросил на санки верхний выворотный кожух.

— Ты мне послужить намерился или безмерным вопрошанием в петлю толкнуть? Впрягайся, дальше пойдём.

Захожницы гостили в Чёрной Пятери не один день. Ветер всё затворялся беседовать с госпожой Айге, а Лихарь толком ещё не вставал, словом, выдалось мальчишкам раздолье. Ознобиша пустил корешки в книжнице, даже есть забывал. Отмахивался, невнятно ворчал, если звали наружу. Сквара же, если его никуда не гнал Беримёд, забирался в пустую и гулкую Наклонную башню. Карабкался под самый ледяной потолок. Доставал из нагрудного кармашка кугиклы… и зябкая каменная труба, чьи повадки Галуха подстрекнул его так дотошно разведать, начинала глубоким гудом подтягивать пискливым крохотным сёстрам.

Кажется, тогда ему впервые не хватило обычных пяти цевок. Ну тесно в них жилось удалому напеву хвалы о суровой любви. На самом деле сетовать на недостачу голосов в снасти — что на руке лишку пальцев желать: управляйся чем есть и не дудку вини, а свою кривую научку. Напеву некуда было деться, Сквара его в три голоса втиснул бы, не то что в пять. Однако нуда есть нуда. Песня билась о края синичьего размаха кугиклов, рвалась в орлиную ширь, обещая лишь на просторе явить сущую красу и веселье.

Он долго искал, пробовал, ладил… Наконец поступил, как дома поступали способливые кугикальщицы: взялся выпевать голосом всё, что выплёскивалось, не вмещалось промеж мизютки и гудня.

Напев словно распрямился… расправил крылья, взлетел…

Тут Скваре показалось, что за ним наблюдали.

Он сразу исполнился лихости. Начал красоваться, повёл песню ещё отчаянней и задорней. Удивился, прислушался к себе, понял: не померещилось. Девичьи глаза подглядывали за ним, девичьи уши подслушивали.

Он заиграл так, что рот стало сводить. Да не от дутья, паче от мыслей, как бы вот этими губами, ловкими, сильными, другие губы обласкать, горячие, нежные… Всё виделась вороная пружинка, выбившаяся из строгого уклада волос… На руки подхватить, к сердцу притиснуть, закружить, неведомо куда унести… Эх…

Холмы вырастали впереди гряда за грядой. Одни стояли здесь от рождения мира, другие воздвигла Беда. Найти удобный распадок получалось не всюду. Длинные беговые лыжи давно водворились на санки. Походники то лезли вверх, то спускались по крутизне. Замечали направление по видным деревьям, по голым скальным вершинам. Идти было тяжело. Ворон всё чаще напрашивался тропить. Котляр молча улыбался, глядя, как мелькали заплатки на кожаных штанах любимого ученика. Ворон не видел этой улыбки. Хрустя ледяной настылью, он думал о том, что ещё мог сделать для учителя, но не сделал. О чём хотел непременно спросить его, но пока не спросил…

Ведь не врал Космохвост, будто они вместе новыми ложками были? Что на самом деле вытворил Ивень? Кто такой царственноравный Гедах Керт?.. Правда ли, что дочери Мораны обучаются ядам и противоядным снадобьям… гибнут шестеро из семи, всё испытывая на себе? Верно ли сказывают, будто их сокровенные пляски наделены столь страшным могуществом, что мужчина разум теряет и жилы себе резать готов, мечтая о небывалом? Правда ли, что кровные царевны благословлены от Богов: пылко радуются мужу даже в первую ночь — и на диво легко рожают детей?..

…Ворон встряхивался, корил себя за недостойные мысли, знай прибавлял шагу…

К сумеркам Ветер облюбовал большой старый выворотень, превращённый бурями в косматое подобие напогребницы. Вдвоём походники живо прорубили в белой стене уютную нору. Загородились саночками, на всякий случай положили самострелы поближе… и наконец-то доели божественное Шерёшкино печенье, сбережённое ещё с поминок по Мотуши.

Ворон унёс лакомый кусочек под большую ель, с поклоном утвердил в рассучье. Вернулся.

— Учитель… Дозволишь спросить?

Ветер смотрел на него с непростой смесью терпеливого отчаяния и насмешки.

— Неужто наконец удумал спросить, куда путь лежит?

Нахальный дикомыт глазом не моргнул.

— Да я сам вроде догадался уже. Держим всё к западу, завтра должны на старый большак вывернуть… В Шегардай идём, верно?

Ветер помедлил, задумался, подтвердил:

— Верно.

Опёнок подался вперёд:

— Учитель, почему тебе там угрозно? Скажи слово, как тебе послужить?..

Ветер подбросил на ладони последние крошки печенья, но есть не стал. Дунул, развеял, словно приглашая к трапезе кого-то незримого… Поднял на ученика взгляд, неожиданно блеснувший страданием… Спросил вдруг:

— Гудьбой потешишь меня?

Ворон растерялся, сразу охрип, кашлянул, рука нерешительно поползла в пазуху.

— Что же я тебе сыграю, учитель?

— А что моей матери сыграл бы, достань у меня ума ещё тогда тебя попросить.

Ворон замер, пальцы стиснули наполовину извлечённый кармашек. Кто теперь разберёт, отчего ни он, ни учитель не догадались хоть так приголубить больную душу расслабленной? Уж если сын принимал заведомый грех, на гуслях ей играл, взывал к врачующей силе запретных струн…

«Как же я, дурак самотный, не выведал, что за песни звучали над люлькой маленького Агрыма… Может, позволила бы Владычица матери напоследок сына узнать…»

Он взмок от ужаса и стыда, слишком поздно сообразив: ни одной андархской колыбельной в памяти не хранилось. Чем занят был, отчего не вызнал, не расспросил?..

Руки между тем подняли кугиклы ко рту, губы сами сложились в особенную улыбку… без внятного помысла пробудили срединную цевку, четвёртую от длинного гудня… послушав долгий стонущий вздох, Ворон вдруг исполнился ясности и восторга. Расправил грудь — повёл горестный, гордый напев, что хвалил ещё Ознобиша.

О доблести, гибели и печали… о верности, продлившейся даже за краем могилы…

О том, что след жестоких завоевателей смыло дождями, замело белым снегом, сравняло вешними травами… а имя славного храбреца осталось ликовать в потомстве, вручаемое внуку от деда…

Ветер слушал, низко опустив голову.

— Откуда это? — тихо спросил он, когда голоса выплели первый узор и круг песни замкнулся. — Я прежде не слышал.

— Это… — Ворон снова смешался. — Это братейка мой в книжнице берёсту нашёл. В летописи лежала, как есть исчёрканная… там песня была. Про давние времена, про витязя Сварда… вот.

Ветер вскинул глаза. Резко, требовательно спросил:

— Как ты догадался?

Ворон испуганно отмолвил:

— Учитель, воля твоя… о чём?

Котляр словно не знал, казнить его или миловать.

— Дальше играй, — велел он наконец.

Ворон послушно взялся за дудочку. В первую строку Ветер не поспел, подхватил со второй.

…Ждал скончанья света народ.

Осаждён оплот,

Битва у ворот…

Голос учителя, отнюдь не взысканный разлётом и силой, оказался безошибочным, даже приятным. Таков котёл. Оттачивает дарования, не брезгуя и самыми скромными.

На холме пустом,

Мятый сняв шелом,

Витязь Небо попросил о святом…

Ученик помогал как мог, прямо на ходу чуть меняя и сдерживая погудку, приспосабливая напев к небогатому голосу Ветра.

…А над ней застыл валун в ковыле.

Источник с видимым сожалением завершил песню, верно, погудка, сотворённая учеником, пришлась ему по сердцу. Воодушевившись, дикомыт сыграл ещё круг. Пустил голосницу уже во весь мах, расцветил прозрачными лепестками узоров… Опустил смолкшие кугиклы, негромко пропел:

И какой с тех пор минул век,

Скажет только выпавший снег,

Только дождь в листве,

Да в степи рассвет,

Только жаворонка трель в синеве.

Ветер слушал не шелохнувшись. Взгляд странно разгорался, метя пригвоздить Ворона к снежной стенке норы.

— А это где взял?

— Так сам… то есть Правосудная… вложила. Вот.

Ветер прикрыл глаза рукавицей. Наверное, не знал, каким ещё словом огурника укорить, чтоб дошло. Помолчал, отнял руку, спросил:

— А не высоко ли занёсся? С боговдохновенным стихотворцем вздумал тягаться?

Опёнок потупился:

— Воля твоя, учитель… ни с кем я не тягался. Полюбилось… вот.

Слова упали в тишину. Ветер отвернулся и как будто забыл про ученика.

После очень долгого молчания, ни дать ни взять решившись, он глухо проговорил:

— Тот витязь положил начало долгой веренице мужей, отмеченных и не отмеченных славой… Бояре Нарагоны, возводившие свой род к подвигу чести, уже через несколько поколений вовсю плодили крапивников. Небрачным сыновьям было принято вручать имена, крепить ими семью, но очередной Свард, по прозвищу Крушец, оказался слишком надменным.

Ворон смотрел во все глаза. Учитель явно очень хорошо знал, о чём говорил.

— Он нёс родовой щит со скалой и мечом. Он держал расправу в городе у холмов и самозаконно правил у себя в замке. Одна молодая холопка вздумала противиться его прихоти. Он повалил её на пол в стряпной… и не пожелал признать сына насилия. Трое единокровных никогда не называли пригульного братом, только рабом. Когда он подрос, мать продали на сторону, а байстрюка сбыли в котёл.

— Почему? — выдохнул Ворон.

Ветер ответил со злой усмешкой, сквозь зубы:

— Наверное, Свард не хотел побочного отпрыска, обещавшего стать умнее и сильнее законных.

Ворон слушал, чувствуя, как меняются местами морозная земля и тёмное небо. Собственные беды представали детскими горестями, ничтожными и смешными. На что жаловаться тому, кто был зачат в любви?..

— Боярский ублюдок выдержал обучение на воинском пути, — очень ровным голосом продолжал Ветер. — В свой срок он пролил кровь и назвался тайным воином Справедливой. Не иначе как по Её изволению первым орудьем пригулыша стало отнятие жизни красного боярина Нарагона. К тому времени Свард успел оплакать наследника. Его не каждый день видели трезвым. Псари нашли господина лежащим в ручье. Никто не заподозрил убийства.

Ворон молчал, пытаясь в густеющих сумерках рассмотреть лицо учителя. Вот теперь он почти догадался, и от этой догадки затрепетала душа.

— В награду, — по-прежнему бесстрастно произнёс Ветер, — мне позволили отыскать мотушь. Так я выполнил то, в чём поклялся при расставании… но она уже была такой, какой ты её видел. Я же, к несчастью, с годами стал похож на отца. Мотушь приняла меня за боярина… — Ветер махнул рукой, добавил совсем другим голосом: — Ей бы понравилась твоя песня.

Отвернулся, лёг поудобнее, натянул куколь, опустил щёку на самострел. Ворон остался в одиночестве смотреть сквозь темноту. Ощущение было такое, словно учитель едва не поддался чувству, побуждавшему длить рассказ, но в последний миг передумал.

Под утро в гуще еловых ветвей началась птичья возня, послышалось карканье. Пернатые посланцы Лешего делили печенье. Когда тронулись в путь, Ворон увидел на снегу несколько пёрышек, блестящих, впрозелень чёрных. Он вспомнил о чём-то, улыбнулся, подобрал, спрятал в кошель.

Госпожа Кука

Лутошка всю жизнь прожил в лесу, но опытным полесовником так и не стал. Его дом был в острожке. С насиженным теплом в избяных стенах, с ухожами и прудами, поставлявшими каждодневную пищу. Конечно, Лутошке случалось на день-два покидать зеленец. Его посылали то на рассольные кипуны, то на заячьи кормовища, то к ближним соседям. Он и бегал хорошо знакомыми трущобами от жилья до жилья. Тамошние пущи давно привыкли к Лутошкиной поступи, стерпелись с его присутствием и не посягали сгубить. Оттого он не выучился слушать речи корб и суходольных боров, говорить на их языке… Чего ради себя трудить, если и так хорошо?

День за днём, ночь за ночью пробиваться всё дальше за Смерёдинку оказалась сущая гибель. Опоздав к становищу переселенцев менее чем на сутки, он уже и не надеялся эти сутки нагнать.

Зато самого Лутошку нагнали волки.

Он их так и не увидел. Просто напал в лесу на следы, ума хватило понять, что не собачьи. Той ночью Лутошка спал на дереве, привязавшись к стволу. Без конца вздрагивал, смотрел вниз. Сколько ни стерёг — ни тени, ни шороха… К утру начал обзывать себя пуганой вороной. Волки бежали за переселенцами, надеялись поживиться объедками, задрать упряжного пса… Когда рассвело, острожанин пригляделся как следует. Если верить следам, кругом дерева всю ночь хороводила голодная стая. Ждала, не свалится ли обессилевшая от холода пища.

Лутошка руками и ногами ухватился за ствол, едва не решился здесь и остаться. Однако это была бы вовсе верная смерть, причём бесславная и обидная. В Чёрной Пятери его, по крайней мере, выучили не сдаваться без боя. Рыжак спустился по обломкам ветвей, нацепил лыжи, повесил под руку самострел… понёсся вперёд, как от переимщика удирая. «Не тронь, не спущу!..»

А глаз сам выискивал впереди нависшие сучья, развилки, согнутые стволы: куда взлететь, если что.

Вечером ему попались две берёзы бок о бок. Та, что побольше, манила гостеприимной рассохой. Было ещё совсем светло. Лутошка с сожалением оглянулся, побежал дальше. Однако вскоре начался сплошной мелколесок — краю не видно. Поняв, что спасительного насеста может не доискаться, Лутошка сжал судорожно задробившие зубы, повернулся, бросился по своему следу обратно… Ему показалось, в темнеющей чаще что-то неохотно отпрянуло…

Этой ночью он, кажется, не спал вовсе. Внизу то и дело мерещились волчьи тихие разговоры, отблески глаз… Лутошка ёрзал в рассохе, бил себя кулаками, безжалостно щипал губы и нос. Утром перепрыгнул кольцо опрятных следов, стрелой полетел через чапыжники, просто потому, что живое надеется до последнего. Что-то в нём уже знало: ещё одна голодная ночь, и терпеливая стая может обрести чаемое.

Когда наконец сквозь мороз потянуло влагой и тепелью, Лутошка был способен понимать только одно. Сейчас он вывалится на траву. И начнёт горстями запихивать её в рот, начнёт грызть горький оботурий мох прямо с земли… а там будь что будет!

Словно в отплату за прежние бедствия и неудачи, рыжаку подспорило счастье. Туман впереди оказался не просто одеялом оттепельной поляны. За двухсаженной серой стеной лежал очень приземистый, но самый настоящий зеленец, родильный чертог, святость которого уважалась всеми лесными народцами. Месяца через два сюда, не обращая внимания друг на дружку, сойдутся выводить потомство и волчицы, и лисы, и оленухи. Отощалый Лутошка вовсе не ведал, в какое место забрёл, да и не до того ему было. Он увидел перед собой зелень… силы враз кончились. Он упал на колени, слёзы брызнули из глаз, покатились по искусанному морозом лицу. Мамоньки милые, здесь даже сныть пыталась расти!.. Лутошка пополз вперёд, жадно срывая и заталкивая в рот красноватые побеги с неразвитыми начатками листьев. Глотал не жуя, больше мял под собой. Всё казалось, самые сочные и сладкие стебли росли вон там, впереди.

Кроме снедной травы, острожанин кругом ничего не видел, не слышал, не примечал. Когда перед носом шастнула мышь, Лутошка и её дёрнулся схватить, не успел. Подойди к нему сейчас волки, он бы только зарычал: кто к моей сыти прилез, испорю!..

Он долго полз так, постепенно успокаиваясь, тяжелея, медленно избывая безнадёжную тоску смерти. Волки в зеленец за ним не пошли, он даже не задумался почему. Здесь было вдосталь пищи: вот и всё, что он желал знать.

Зубы всё медленнее перемалывали траву. Лутошка даже начал выплёвывать самые жиловатые стебли. Из набитого брюха распространялась блаженная истома, глаза начали закрываться. Теперь всё будет хорошо. Всё будет хорошо…

Ткнувшись в нагромождение валунов, Лутошка почти ощупью нашёл между глыбами удобную щель. Вполз в неё, свернулся, заснул сразу и крепко.

Его разбудила жажда. Проглоченная трава кололась в животе, став сухим сеном. Между тем вода плескала совсем близко. Настоящая и живая, это небось не снег, который, пока согреешь его для питья, сам норовит отнять весь жизненный грев… Лутошке пригрезилась мелкая рябь, унизанная отсветами солнца. Он потянулся к ней, чмокнул губами, открыл глаза.

Перед лицом были потёки сырости на боку валуна. Однако озёрный запах и плеск никуда не исчезли. Утки, обрадовался острожанин. Рука нащупала самострел. А добуду!.. С кувырка мишенить, как дикомыт, Лутошка так и не научился, но вот из-за камушка, с лёжки…

Он тихо-тихо взвёл тетиву, передвинулся, бережно выглянул.

Валуны, давшие приют острожанину, и правда громоздились над озерком. Только уток Лутошка не увидел. Если прежде и были — все разлетелись. По ту сторону глубокой заводи на обомшелом камне стояла Маганка.

Туман жемчужными волоконцами вырастал из воды, свивался в невесомые пряди, утекал вверх. Превращал замызганный обиванец в чистые лебединые ризы. Маганка смотрела в воду, держала что-то в руках.

Верёвку от мешка, набитого тяжёлым каменьем!!!

Лутошка обмяк, лишённая воли рука выпустила самострел. Тут же на смену бессилию явилась бешеная волна, он взвился на ноги, заорал:

— Маганка, стой! Не смей! Не моги!..

На середине вопля понял ошибку. На той стороне была не Маганка. Молодица ахнула, выпустила то, что держала, — вовсе не привязь мешка, готового увлечь в глубину. Вскинула голову, узрела Лутошку и завизжала, не зная, что делать: бежать?.. ловить упавший в воду сачок?..

Она впрямь немного напоминала Маганку, но казалась попроще, погрубее лицом. Может, оттого, что была ну очень брюхата. На сносях: вот-вот родит с перепугу.

Позади озерка всполошились псы, поднялся тревожный бабий галдёж. Оттуда уже мчалась подмога: бородатый здоровяк середович, вооружённый копьём, и молодой парень с таким же самострелом, как у Лутошки. Острожанин встретил их, как научили мораничи. Опустил оружие, взятое в левую руку, поднял правую для приветствия:

— Мир по дороге, добрые люди!

Переселенцы замедлили шаг, стали поглядывать один на другого, остановились. Молодица перестала визжать, только всхлипывала. Напрягшийся Лутошка увидел себя как бы со стороны, их глазами. Серый кратополый сукман, лёгкая укладка, самострел в привычной руке, отличные лыжи… Сущий моранич! Лутошка даже заметил, как мужик вглядывался в туман у него за спиной. Рыжий да красный, человек опасный! Почём знать, в одиночку пришёл или ещё десять таких позади прячется?

Наконец копьё понурилось железком в землю.

— И тебе путь дорожка, добрый молодец… Далеко поспешаешь?

Стрелец казался простоват, зато бородач выглядел неробким бойцом. Такой и человеческой крови не испугается, достаточно в глаза посмотреть. Лутошка едва не растерялся. Он никогда вот так не имел дела с чужими людьми, не очень-то дружелюбными и оружными. В крепости у него каждый день рёбра трещали, но там всё было понятно. Чего ради побежал в неизвестность? Нет бы домой…

— Киян-море хочу посмотреть, — сказал он. — Корабли. Пристать ищу, кто за море едет.

А ведь мог в сторону уйти, когда заметил следы. Вовсе мог назад повернуть…

— Ишь, гусь перелётный, — хмыкнул бородач. — Отик-то в дорожку благословил?

Лутошка покраснел, насупился, отрёкся:

— Неповинен я больше ни матери, ни отцу.

— В глупом сыне и отец не волен, — ещё поддел бородач. — Сам чьих будешь, такой непорудливый?

Острожанину надоели насмешки, он подбоченился:

— Про Чёрную Пятерь слыхал небось?

Вот с чего надо было начинать! Молодой испугался, захлопал белёсыми ресницами, середович еле удержался, чтобы вновь не наставить копьё.

— Только беглых из котла нам тут не хватало… Ступай себе, паренёк, ступай мимо!

Лутошка важно пояснил:

— Я не беглый. Я там в кабале был, да избыл, обвóленный за ворота ушёл. Теперь за Киян податься хочу. Возьмёте — с вами пойду, нет — без вас доберусь.

Он храбрился, страх последних двух дней был ещё свеж, но обида и желание себя показать всё пересилили.

Молодица выловила уплывший сачок, погрузила его в воду на всю длину жерди и уже доставала из плетёной ловушки серо-зелёный слизистый ком. Мало ли что творилось вокруг, а и дело забывать было нельзя.

— Ладно, — помолчав, сказал бородач. — Пойдём, стало быть, с боярынькой потолкуешь.

В становище переселенцев Лутошка вошёл царевичем, двое по бокам казались почётной дружиной. На берегу озёрного ковша стояла палатка, в ряд выстроились сани, булькал над углями котёл. Даже странно, что, ввалившись в зеленец, острожанин ничего не услышал и не почуял… А впрочем, всё к лучшему. Изголодавшимся и ошалевшим от страха не с чужаками разговаривать стать!

Следы не обманули. Возле костра кудахтало бабье царство. Ещё одна молодица укачивала дитя, другие, поуспокоившись, следили за варевом, чинили растоптанные поршни, выщипывали собак, тут же мыкали шерсть на кужёнку для прядева… Единственный дединька тащил хворост к костру. Чувствовалось, боярыня с ватагой не первый день были в пути. Засаленные стёганки, усталые, давно не мытые лица… Поглядев кругом, Лутошка окончательно воспрял духом. Все труды были знакомы. Седмицу спустя они и знать не будут, как без него допрежь обходились!

Одна из баб нырнула в палатку. Спустя малое время оттуда появилась хозяйка.

— Поздорову ли, государыня Кука, — сдёрнули шапки бородач со стрелком.

Лутошка тоже отдал поклон. Спина не заболит небось; он хотел остаться, да и женщина ему в мамки годилась. Молодые бабы торопливо принесли что-то вроде складного стольца, накинули тёплую меховую полсть. Негоже боярыне стоя толковать с простолюдьем. Выпрямившись, острожанин посмотрел внимательнее… и чуть всё вежество не растерял. Голову хозяйки поезда венчал богатый, хотя и не слишком чистый повойник… а из-под него свисали наперёд две косы! Ни вдова, ни девка, ни баба! Самокрутка, охлёста, непýтница!.. Лутошка сглотнул, заморгал, метнул глазами по сторонам. Снова посмотрел на боярыню. Та поймала взгляд рыжака, явно тешась его замешательством. В год Лутошкиного рождения она была, верно, диво как хороша, но щёки давно отвисли, изморщились, забыли румянец.

— Куда Чага запропастилась? — вдруг спросила она.

— Не вели казнить, матушка, — снова поклонился бородач. — Прибежит невдолге. С напужки сачок выронила. Пока подняла…

Женщина досадливо повела головой, вздохнула:

— Ну, сказывай, Марнава. Кого привели?

Лутошку не то чтобы привели силком, у него даже самострела не отобрали, но гордые боярыни говорят как хотят, а подлые людишки знай кланяются.

— Да вот… в камнях хоронился, — начал рассказывать бородатый Марнава. — Из Чёрной Пятери, якобыть. За Киян с нами хочет идти.

Женщина вдруг схватила облокотницы кресла, подалась вперёд, глаза вспыхнули не то радостно, не то хищно:

— Из Пятери?.. Моранич никак?

— Бает, матушка, кабальным у них был, обволили.

Лутошке стало неуютно. Нутром почувствовал — название воинского пути было им не пустой звук. Косолапый дединька забыл про костёр, бабы сбились в кучку, стали шептаться. Вперевалку подошла брюхатая Чага, поглядела по сторонам, ничего не поняла. Положила сушиться на сито выловленную бадягу, оторвала кусочек, стала перетирать с растопленным салом. Бадяга смердела так, что мутило на душе, но молодица и носа не отворачивала.

Боярыня Кука вновь откинулась в кресле. Разжала пальцы, зябко спрятала руки в полсть.

— Сказывай, отроча, — хрипло выговорила она. — Дозволяю. Как звать тебя?

— Лутошкой, добрая госпожа.

— Правда, что ли, из крепости прибежал?

— Правда, госпожа.

— И давно бежишь?

Лутошка начал загибать пальцы, усомнился, начал с начала.

— А не из унотов прогнали такого бестолкового? — мимолётно усмехнулась боярыня.

— Они, госпожа, бездарников не прогоняют. Их в другое служение отдают.

Женщина беспокойно подвинулась в кресле, махнула рукой. Лутошка начал думать, что это значит: не верит ему? поздорову убираться велит?.. Кука вновь уставилась на него. Глянула так, словно это он её вынудил бросить родовые хоромы, отправил скитаться. Напрямую спросила:

— Обречённика, в Шегардае взятого, видал?

Бабы перестали шушукаться, навострили уши. Чага оставила тереть, оглянулась.

— А как же, — удивился Лутошка. — Видал…

Странные ему попались переселенцы. Не хотели знать, чему он умён был, чем мог быть им полезен. Расспрашивали знай про Чёрную Пятерь, лежавшую далеко в стороне, про смертника вот… Всё проверяли, правду ли говорит? На что бы?

— Как звали его?

Лутошка удивился ещё больше:

— Кудаш…

Боярыня Кука вздрогнула и словно бы уменьшилась, усохла под меховой полстью, но глаз не отвела. Чага тоже смотрела на острожанина, хмурилась, недоумевала.

— И… как было? — спросила хозяйка ватаги. — Сказывай, велю!

Лутошка пожал плечами:

— А что сказывать… В невольке сидел.

— А потом? Напустили вас котляры?

— Я-то издали смотрел, я же кабальной был, — не сбившись, отговорился Лутошка.

Его взяла тоска, мшистая земля под ногами помстилась коварным ледком Дыхалицы. Как ступать, чтобы до берега добрести?

— Сказывай! — требовательно повторила боярыня.

— Так нечего сказывать… У господина источника матушка померла, он своим на Великом Погребе наречение и устроил. Чтобы, значит, почтить. Ну они и почтили… Из дикомытов ученик один, Скварка. Теперь Вороном прозывается.

Сказал, как щитом заслонился. «Не я, не я это! Всё он… Я одаль стоял…»

— Что?.. — спросила боярыня. Она мелко подёргивала головой, заранее отрицая весть, которой сама требовала. — Сделал-то что? Сказывай!

Лутошка отвёл глаза:

— Нож бросил… Смертью убил.

Госпожа Кука выдохнула так тяжело, будто яму копала на меже целой прожитой жизни. Бабы начали охать. Чага вдруг облилась восковой желтизной, завыла низким страшным голосом, обхватив руками живот:

— На кого поки-и-и-инул…

— Уймись, дура! — рявкнула боярыня Кука. Дряблые щёки пошли неровными пятнами. — Мазку давай!

Молодица сразу закрыла рот. Кое-как встала, подала мисочку. Госпожа сунула пухлый палец в вонький зеленоватый жир, стала притирать лицо. Ровными, привычными движениями, обходя лишь веки и губы.

— Ты вот что, отроча, — почти спокойно сказала она Лутошке. — Пока у костра велю помогать. Вернутся наши мужики, поглядим, что с тобой делать.

Кутовая Ворга

За сутки пути до столицы Левобережья учитель и ученик заночевали в деревне.

Жилые зеленцы здесь уже именовались не острожками, как возле Чёрной Пятери, где после Беды затворялись от голодного лесного зверья. В этом краю оставили свой след времена, когда цари Андархайны заглядывались на север. Как положено, за войском Ойдриговичей на новые земли двинулись переселенцы. Подобно нынешним, стремившимся за море, это были всё голодранцы, оставившие на родине предков лишь горести и кручины. Нищие, варнаки, беглые кабальные… Ожихориваясь вдали от прежних кривд и обид, они впервые были в своём праве, вольные люди. Память той радости до сих пор не угасла. В шегардайской губе Левобережья деревни назывались вольками.

Селение, куда источник привёл Ворона, было очень невелико. Всего четыре двора. Зато стояло оно у широкой промоины в заливе того же островистого озера, где славные предки когда-то выстроили Шегардай. И звалось сообразно — Кутовая Ворга.

Заметив впереди туман зеленца, Ворон жадно стал высматривать черты и приметы, роднившие чужую вольку с давно оставленной Твёржей. По правде говоря, немного нашёл. Здесь не рядили ни спускных прудов, ни ледяных стен. Да откуда им взяться? Кипуны бурлили в самом озере. Там небось устраивали и заплоты, чтобы кормился шокур. Или, может, рыба сама приходила в тёплые воды по краям маины, хватала наживку?.. Ворон потянул носом. У кого-то в деревне исходила горьковатым дымом коптильня. Рот наполнила слюна. Доведётся ли отведать…

…А вот детвора за околицей баловалась точно как в Твёрже. Конались бабками: расчертили площадку, вымерили шаги, назначили «сало» и «кон», поставили гнёзда. При виде захожней, явившихся на опушке, ребятня с визгом сгребла бабки, старшие подхватили младших, удрали в туман. Изнутри зеленца тотчас отозвались псы.

Скоро навстречу незваным гостям вышли деревенские мужики. Кто с луком, кто с копьём, кто с сердитой собакой на ремне. Сошлись на середине старого поля… и беспокойство сменилось радостью: Ветра узнали. Большак скинул шапку, хотел поклониться, котляр не чинясь обнял его, скрестил локотницы.

— Можешь ли гораздо?

Мужчины вздохнули с облегчением, попрятали в тулы ощеренные головки стрел. Здесь не слишком опасались разбойников, лихие шайки так близко к стольному городу не подходили, но друзей принимать всегда веселее, чем неведомых чужаков. Псы укладывали вздыбленную щетину, обнюхивали пропахшие лесом штаны захожней, трогали носами подставленные ладони.

Кутовая Ворга была тайным воинам Владычицы вроде собственного подворья.

Большак сразу выслал вперёд одного из парней:

— Скажешь матери, честны́е гости пожаловали… Пускай стол накрывает!

— Как твой средний сын, гоит ли? — шагая рядом с ним, спросил Ветер. — Помню, ты не надеялся…

Старейшина просветлел лицом, снова затеял кланяться в ноги.

— Что ни день, о тебе, милостивец, напамятку даю Справедливой… за многими делами не упустил просьбишку передать…

— Так, стало быть, приходил благочестный?

Ворон скромно шёл сзади, тащил саночки, слушал разговор. «О ком это они?»

Большак осенил себя троечастным знаком Владычицы:

— Как есть приходил, скорбных ног на лыжах не пожалел, ветхости своей ради нас пощады не дал… скудостью не погнушался… Две седмицы с дитятком просидел!

Ветер улыбнулся:

— И как? Отмолил?

— Истинно, отмолил! Ради его святых седин отвела руку Правосудная.

«Так у них тут правский жрец есть! Самой Царицы молением достигает…»

— Покажешь мальчонку? — спросил Ветер. — Из памяти вон, как зовёшь его?

Ворон видел, сколь отчаянно лебезил перед учителем старейшина Кутовой Ворги. Даже снятую шапку до сих пор в руках мял.

— Прости, милостивец… Он безымянный теперь во имя Владычицы. Другóнюшка, да и всё. Меня добрый старец сразу предупредил: не до ста лет сынку вековать, срок земной ему недолог положен… Я уж, как встал средний мой, и отпустил его со святым жрецом в Шегардай. Сколько ни отмерила Царица, пускай в благом служении проведёт.

Ворон покосился на площадку для игры, покинутую детьми. В Твёрже размечали инако. «Глянуть бы, как они здесь конаются…»

За стеной тумана оказал себя тын, обнимавший все четыре избы: здесь обитала родня. Как раз когда хозяева и гости входили в ворота, распахнулись двери собачника. Наружу пёстрой тявкающей лавой выкатились щенки. Крупные, толстые, полные задора и счастья. По виду — месяца на два, самая пора новым хозяевам раздавать. Следом заполошно выскочил мальчик, упустивший непосед:

— Лови, лови!..

Рыжий кутёнок прямо на ходу взялся трепать пегого, оба покатились кувырком. Чёрного поймал за задние лапы шлёпнувшийся врастяжку мальчонка. Шустрая серая сучонка перепрыгнула обоих, влетела прямо в ноги Ворону. Он подхватил тяжёленький барахтающийся комок, увидел карие глазёнки, такие проказливые, весёлые, что самого неволей разобрал смех. Щеня извернулось в руках, нечаянно мазнуло передней лапкой по бороде, со вкусом вылизало всё лицо. Он и не подумал сторониться тёплого проворного языка.

Всё-таки Кутовая Ворга была гораздо больше похожа на Твёржу, чем ему показалось вначале.

Остальных щенков быстро переловили. Взрослые посмеялись, но взгляд старейшины, брошенный на сына, был строг.

В избе, куда следом за хозяевами влезли захожни, хлопотала запыхавшаяся большуха. Родив троих сыновей, выдав замуж дочку, она ещё хранила почти девичью стройность. Женщина уже застелила Божью Ладонь браным столешником из красного сундука, выставила холодное: озёрную капусту, горлодёр, копчёную, квашеную, солёную рыбу. Выложила утреннюю, едва остывшую перепечу. То что надо походникам после нескольких дней на одной строганине!

Ворон вместе с учителем поклонился Божьему углу и доброй хозяйке. Надёжное избяное тепло, застольная дружеская беседа… а если погодя ещё и мыльню нагреют…

Ему отвели место внизу стола, на скамье, с такими же отроками. Ровесники заговаривать не спешили, дичились молодого моранича, поглядывали искоса. Ворону опять стало смешно. Небось пересудов на седмицу достанет, когда они с учителем отсюда уйдут!

Чинно жуя, он всё приглядывался к печи, томившейся вчерашним теплом. Теперь было понятно, отчего дух в этой избе стоял совсем не такой звонкий, как, примером, в Шерёшкином доме. Над устьем печи был прилажен перевёрнутый горшок с выбитым дном и от него — дощатый короб, обмазанный глиной. Он тянулся до окошка наружу. Похоже, эта печь хуже обновляла и чистила воздух. Зато — ни тебе махров на подволоке, ни чёрных залежей на сыпухах по стенам. Подволок, кстати, был не высокой бочкой, как ладили в Твёрже, а низкий и плоский. Давил на голову. Даже резные лики Богов и самой Матери в святом углу глядели какими-то утеснёнными. Не храм жилой, а клеть с печью. Опёнку новшество не понравилось.

Ветер, как выяснилось, тоже посматривал на государыню-печь.

— Это опять же Другонюшка меня надоумил, — с гордостью пояснил большак. — Побывал я у него, подсмотрел… Ещё стены покрасить, будем совсем как в городе жить!

От Ворона не укрылась мелькнувшая улыбка источника. И что, мол, не хочешь жить самосущно, всё за кем-то влечёшься?..

Хозяйка отняла от устья заслонку, стала с видимой натугой вываживать большой гретый горшок.

Ветер сказал, не оглядываясь:

— Помоги, сын.

Опёнок сразу вскочил. С поклоном, дождавшись от хозяйки согласного кивка, вошёл в бабий кут, перенял ухват. Повернулся, опустил горшок на хлопот, на толстый деревянный кругляк. Женские руки дрожали, ему было легко.

После трапезы он вышел наружу. За тыном, за влажной туманной стеной то примолкал, то вновь поднимался ребячий гомон и визг. Там возобновилась игра. По другую руку плескались буроватые воды. Это беспокоился, баламутил воргу кипун. Ворон и не помнил, когда видел сразу столько открытой воды. Захудалая левобережная волька внезапно предстала местом чудес, где что угодно может случиться.

— Жог!.. — радостно долетело из-за забора.

Дикомыта как стрелой уязвило. Вздрогнул, рванулся…

— Какой жог, когда плоцка? Глазы протри! — окоротили кричавшего.

Опёнок выдохнул, мотнул головой, нахмурился, оглянулся. У двери собачника сидел хозяйский сынишка. Подперев щёку, чертил щепочкой по земле. Ворон подошёл, присел рядом на корточки:

— Что козны метать не идёшь?

Мальчик потупился:

— Отик не велит. Сказал, уши оборвёт, если снова за щенятами не угляжу.

Его точно подслушали. Дверь скрипнула. В щель высунулась серая мордочка.

— Я тебя, шатущую!.. — подхватился мальчишка.

Сучонка заскребла лапами, вылезла наружу вся и, миновав цепкие руки, прямиком бросилась к Ворону. Он снова обнял толстенький колобок радости и добра, сучонка ёрзала у него на руках, в восторге лезла к лицу.

— Люб ты ей, — сказал мальчик. — У вас на воинском пути псов содержат? А то отик после торгового дня покупщиков ждёт…

Ворон строго отмолвил:

— Учитель говорит, тайный воин Мораны ничем себя не отягощает. Ему собака не в помощь, он тем обойдётся, что может сам унести.

А если по правде, Опёнок уже некоторое время раскидывал умом, мечтал, искал в Чёрной Пятери место щенку. Праздные, конечно, были мечты.

— Меня, — сказал хозяйский сын, — если что, Тремилкой зови.

Взял у него сучонку, понёс водворять, истошно визжащую, в закут. Ворон с ним не пошёл. Чего ради зря полошить собак, без того взволнованных появлением чужаков. Разлаются, потом не уймёшь.

Он присмотрелся к рисунку, покинутому на земле. Тремилко изобразил что-то вроде горбатого мостика над оврагом. Посередине, радостно вскинув руки, среди точечной россыпи приплясывал человечек. С другого края ему раскрывала объятия женщина в просторных одеждах.

— Это что? — спросил Ворон, когда мальчик вернулся.

Тот смутился, но ответил:

— Это братик по Звёздному Мосту к Заступнице переходит.

«К Заступнице?.. А-а…»

— Ты же в город побежишь? — спросил гнездарёнок. — Увидишь его там, нещечко передашь?

Ворон был бы и рад, но отмолвил честно:

— Не… Учитель здесь остаться велит. Я уж всяко просился.

Малец вздохнул, поскучнел. Взял щепку, пририсовал Моране длинное развевающееся корзно. Ворону захотелось возвеселить его. Он спросил:

— У вас битки́ свинцом заливают?

Тремилко аж выпрямился.

— Ещё чего!

— И правильно, свинчаткой много не собьёшь, — похвалил дикомыт. — Только мы всё в пристенок больше конаемся. А у вас как ведётся?

— У нас-то? А в тройки, гнёздами, с салкой, загонами, в плоцки, на вышиб, в жошки, в покаты…

Ворон понял, что напал на охотника. Развесил уши, собрался нести в Чёрную Пятерь новые забавы, любезные Справедливой. Тут сзади открылась дверь избы, вышел Ветер и с ним большак. Ворон сразу вскочил, поклонился. Он еле поверил, когда котляр вдруг сказал:

— Щенки у тебя хороши, друже. Продашь одного?

Хозяин замялся. Отказать Ветру он не мог, но и спятить от слова, данного покупщикам, не решался.

— Которого, милостивец?..

— А шустренькую, что к сыну приластилась.

Большак вздохнул с облегчением. Люди не жаловали в собаках серых рубашек, предпочитали яркую, пёструю шерсть, чтобы никто даже издали за волка не принял. Поэтому о сучонке он ещё ни с кем не бил по рукам. И продать если рассчитывал, то вовсе задёшево.

— Не обижай, милостивец! Бери безмездно прямо сейчас!

«Шургá!.. Я буду звать её — Шурга…»

Ветер усмехнулся:

— Прямо сейчас орудье не велит. Вот из города пойду, возьму. — Помолчал, кивнул на Ворона, докончил: — Или ученик заберёт. А вот отдарок не задержу. Поди сюда, малыш!

Тремилко заробел, но подбежал, склонился. Ветер вытащил из кошеля книжицу. Ворон узнал список «Книги милостей», но дела отнюдь не заурядного: от славных краснописцев Невдахи.

— Держи, малыш. Это слово Владычицы, оно тебя обережёт и согреет…

— Учитель… что тебе в городе так угрозно? Сказал бы уж.

Они стояли среди замшелых валунов у берега ворги, смотрели на беспокойные воды. Прямо перед ними танцевала в вихрях тумана, истаивала на глазах, превращалась в кружево льдина, прихотью течений занесённая в самое сердце кипуна.

Ветер помолчал, ответил не сразу, неохотно, но всё-таки поделился с доверенным учеником:

— Был я в Шегардае несколько лет назад… Орудья ради Владычицы. Запомнили меня крепко.

— А притаись! — вспыхнул Ворон. — Уж ты-то да не сумеешь!

Ветер покачал седоватой головой. Как похож он был сейчас на Космохвоста, ждавшего нерадостной участи: «Небось про царят выпытывать станет. Потом убьёт…»

— Не хочу, — сказал котляр. — И не таково нынешнее служение, чтобы вершить его втай.

Ворон сглотнул:

— Учитель, воля твоя… Ты всё молчишь, какое орудье…

— Потому и молчу, что оно тебе не понравится.

Ворон твёрдо отмолвил:

— Ты не обещал мне, что на веселье ведёшь.

И услышал в ответ:

— Я должен завершить судьбу скомороха, любезного горожанам.

Ветер пристально смотрел в лицо ученика. Ворон слушал невозмутимо. Никаких чувств не оказывал.

— Этот скоморох — пятерушечник, — продолжал Ветер. — Он смешит позорян тряпичными куклами, вздетыми на пятерню. Сам он хвалится Богобоем, а иные ругают Брекалой или Бахоркой. За то, что паскудно представляет Владычицу.

— Это как? — удивился Ворон. — За что людям жаловать такого?

Источник передёрнул плечами:

— Невегласы, плохо знающие жизнь души, падки на грубый и тупой глум. Они не вникают в суть, была бы рассмешка. Ты, сын, однажды ещё поймёшь, что люди в своём большинстве глупы, слабы, трусливы… Такие не очень-то любят постигать собственное нутро, поскольку для этого нужны смелость и работа ума.

Ворон слушал молча, напряжённо хмурился, соображал.

Котляр продолжал:

— Наказание, ниспосланное Правосудной, должно было подвести простолюдье к раскаянию и пробудить совесть, но слишком многие, как ничтожные шавки, предпочли на всю жизнь испугаться оттрепавшей руки. Они не умеют, как мы, любить Мать, явившую гневный лик Своим чадам. Зато рады хоть каждый день смеяться над тем, что устрашило. Это их тешит.

Опёнок тотчас вспомнил вертепы Чёрной Пятери. Свои шуточки по колено в стылой воде. А ведь впрямь помогало…

— Миряне, — говорил Ветер, — особенно любят внимать, как глумится и навлекает на себя кары кто-то другой, оставляя им лишь удовольствие слушать.

Ворона обдало стыдом. «Я хоть сам складывал… и пел сам… и уж вовсе-то не похабничал…»

— Мне потому и угрозно, что явить руку Владычицы нужно открывом, у всех на виду… а простецы за своего любленика на части порвут, тем паче меня. Что ж! — Ветер вскинул голову. — Вышел чужую бороду драть, свою подставляй.

Ворон всё не смирялся, ему плохо терпелось на месте, он начал топтаться, переступать. Отсиживаться в Кутовой Ворге, ждать вестей… сыто есть, мягко спать, пока где-то за овидью источника убивать станут?.. на части рвать?..

В кипуне со звоном лопнула льдина.

— Учитель, воля твоя… Зачем сам идёшь? Лихаря бы послал, Беримёда…

В глазах Ветра сверкнул грозовой отблеск.

— Будто совладают они! Белозуба я уже посылал… надолго зарёкся! — Он помолчал, содрогнулся, пронзил взглядом ученика. — Белозубу во всех мелочах было сказано, как поступать. А он что учудил? И царят под мою защиту не привёл, и Космохвоста смерти обрёк… Я его самовольство до сих пор толком не расхлебал! Лучше самому гибель принять, чем ещё раз подобной грязью умыться!

Ворону жутко захотелось немедленно вызнать, что именно натворил опалённый, каким образом сгубил царского рынду. Он не посмел открыть рта. С маины тянуло подгнившими водорослями, рыбой, полузабытой жизнью прежде Беды.

Ветер вдруг шагнул к нему, крепко взял за плечи. Пристальный взгляд что-то искал в душе Ворона, в самой её глубине.

— Тебе после меня жить, сын. Мой сын… Я тебе такое скажу, чего даже Лихарь не знает. В покоях у меня, где мотушь лежала, скраден тайник. В нём вся жизнь моя, все сердечные помыслы… Вернёшься один — распорядись честно!

Слушать становилось всё невозможней. Домой без учителя?.. Вовсе ничего не сделав, не защитив? Лучше сразу головой да прямо в кипун!.. От напряжения всех сил Ворона озарила спасительная, счастливая мысль.

— Учитель, воля твоя! А дай вперёд сбегаю, огляжусь! Как есть всё разведаю, вот! Выслушаю, высмотрю, тебе расскажу! Чтобы ты загодя нужное знал, пришёл да ушёл! Я разведаю, а ты разведаешься! Вот!

Ветер отмахнулся. Посмотрел с жалостью, будто ученик сморозил несусветную глупость.

— Ты? Вперёд?.. С тобой, дикомытом, в лесу весело, на то и взял, а в городе какой развед сотворишь? Две улицы пройдёшь, на третьей вовсе потеряешься, сопли развесишь… Сиди уж в зеленце, не срамись.

Ворон упёрся, насупился, глянул исподлобья:

— Отпусти, не потеряюсь. А потеряюсь, людей спрошу, не захнычу. Меня атя на купилище брал, вот. В Торожиху. Самого гулять с братишкой посылал. Вот!

Ветер смотрел на него, по обыкновению не зная, плакать с горя или смеяться такой наглецкой повадке. Дикомыт в отчаянии ждал рокового отказа, но учитель помедлил… задумался… вдруг щёлкнул пальцами, просветлел. Крепче прежнего стиснул плечи ученика.

— А ведь и отпущу, сын! Хватит беречь тебя, что птенца слепыша… Лети, Ворон, пробуй крылья! — И улыбнулся: — Правда хоть людей поглядишь, а то, кроме леса, и не видал ничего.

Дикомыт бросился за лыжами, пока источник не передумал, сделал два шага, на третьем его догнал голос учителя:

— Штаны новые вздень, а то срам!..

В клети Ворон перво-наперво слупил кратополые серые одёжки, к которым привык в крепости, точно к собственной коже. Незачем в городе сразу изобличать себя мораничем и тайным воином! Раздевшись, он вытащил новые штаны, вместо затасканной тельницы натянул Шерёшкину вышиванку. Пригладил ладонями… Не маминого тканья рубаха была, а всё равно — как будто перебрался пером, чужое уронил, сродное на крыльях расправил…

Ветер с усмешкой поглядывал на него:

— Косы дикомытские распустишь или как попало сойдёт?

Ученик смущённо плеснул руками, схватился за гребень. Всё Левобережье убирало волосы по-андархски, он в недосуге чуть не запамятовал.

— А туда же: травка, жаворонки… — поддел котляр. — Ты, небрега, солнце-то помнишь?

— Помню, — кивнул Ворон. Подумал, спросил: — Учитель, как мне сказаться, если спросят там, отколе себя явил?

Ветер кивнул, довольный вопросом:

— Говори, из Нетребкина острожка с дядей пришёл.

У Ворона замерла рука, державшая гребешок, густые тёмные пряди съехали на глаза.

— Из Нетребкина? Так вроде нету такого…

— А кому надо, чтоб был? Это у нас вроде тайного оклика, знающий поймёт, а иным… Иным, коли допытаются, скажешь, дядя со свояком в кружало пошёл, а ты сестре гостинчик присматриваешь.

«Сестре! Надейку порадовать… Как она без меня…»

— Денежек неколико возьми, пригодятся. — Ветер высыпал ему в поясной кошель скупую горсть медяков.

У Ворона не было красивой заколки — связал волосы ремешком. Ощущение сродного пера быстро истаивало. Он вспомнил, вытащил из ворота кармашек с кугиклами:

— Воля твоя, учитель… Побережёшь для меня?

Поклонился, отдал. Ветер не менее торжественно принял снасть, так ладно воспевшую его праотца.

— Ещё вот что… из моего колчана возьми, сын.

Он держал в руке самострельный болт с наконечником, повитым берёстой.

Ворон взял стрелу. Узнал. Сдвинул берёсту. Колючее железко покрывала плёнка. Точно таким болтом котляр некогда уколол его в руку. Таким же, самодурно взятым, Лихарь сокротил опасного пленника.

— Яд, — кивнул Ветер. — Что он делает, ты видал. Такого больше не приготовишь, остались стрелы наперечёт. Зря не трать — на крайность даю.

От неказистого болта веяло тёмной силой, глухим, далёким предостережением… Притихший Ворон убрал его в тул, заправил поглубже, хотя и без особой нужды. Перья отличались на ощупь, он знал, что не выхватит по ошибке.

Ветер улыбнулся:

— Дорога зрячая, небось мимо не пробежишь. Сроку тебе даю день туда, день осмотреться, день назад. И ещё один сверху. Потом сам пойду, бавить не стану.

Ворон заторопился:

— Учитель, так и я тоже не стану… Я прямо сейчас побегу, если позволишь!

Когда они вышли из клети во двор, к ним направился ожидавший большак, но вперёд мужа в ноги Ветру бросилась хозяйка:

— Господин источник высокостепенный! Не откажи… для сынка…

Глаза у неё были наплаканы, руки прижимали к груди спешно собранный свёрток. Из-за угла избы выглядывал меньшой.

— Ты, милостивец, дуру-бабу не слушай, — с напускной досадой перебил большак. — У ней одна стряпня на умишке. Благочестный старец дитя отмаливал ради того, чтобы голодом уморить?

Ветер покачал головой, укорил:

— А ты, добрый друг мой, случаем, не забыл, к кому мы моления обращаем? К Матери, о детях радеющей… Ты встань, статёнушка.

Ворон живо шагнул вперёд, поднял хозяйку. Женщина не сдержалась, снова заплакала, уткнулась в его походный кожух. Опёнок осторожно принял у неё свёрток. Дикомыт не снаряжал саночек, нёс лишь кузов с самым необходимым, но отяготит ли молодецкие плечи гостинчик, собранный матерью ненадёжному и любимому сыну?..

Тремилко, так и не успевший рассказать Ворону о здешних забавах, сорвался с места, подскочил.

— Я тебя, огурника! — рявкнул отец, но опять больше для виду.

Отрок сунул в руку дикомыту припасённое нещечко… И скрылся, пока в самом деле за ухо не схватили. Ворон посмотрел, удивился. Он ждал, что сокровищем, назначенным в подарок старшему брату, окажется выигрышливая бабка. Ошибся. В ладони лежала деревянная ворóба. Разножка, коей выводят круги и шагают по начертаниям земель, отмеряя стезю.

Шегардай

Тропка, бравшая начало близ Кутовой Ворги, не обманула. Всего вёрст через двадцать она влилась в другую, пошире. Здесь холод чуть опустил, самые морозные места остались в стороне, позволили сдвинуть меховую харю с лица. Провожая стужу, понемногу завязалась позёмка, лыжни́цу стало переметать, но это было не страшно. Шегардайскую тропку, не иначе как раз на такой случай, прокладывали с немалым умом. Выскочишь на Орлиный бедовник — и даже ночью, как теперь, не промахнёшься мимо Конь-скалы. От неё в любую погоду виден голец Сухая Кость, дальше — холм Столбунок. И в серебряной дымке, у самого небоската — высоченный Горелый нос, после которого дорога спустится на лёд.

Стали попадаться следы, вчерашние и постарше. Значит, не ошибся добрый хозяин. В городе вправду чаяли большого торгового дня.

Ворон увидел свежую полозновицу, через некоторое время услышал голоса и вскоре догнал целую семью. С гружёными санями и упряжкой в восемь собак. Взрослые шли пешком, из поклажи, закутанные до глаз, выглядывали двое детей.

— Мир по дороге, добрые люди, — весело мотнул андархскими патлами Ворон.

— И тебе путь дорожка, сынок, — отозвались походники.

Можно было немного поговорить, но Ворон побежал дальше. Он приучит Шургý к постромкам и вьючку, чтобы сопровождала его, когда он на орудья будет ходить во имя Владычицы. А после…

Слёзы обидных так и будут литься,

Сильные слабых вовсе сокрушат,

Если за правду с именем Царицы

Тайные братья в мир не поспешат!

Лыжи напрочь перестали касаться крепкого наста. Ворон ощутил крылья, воспарил к облакам, вдалеко увидел с высоты всю свою жизнь. Она была простой и понятной.

Кто утеснять надумал безответных,

Через плечо сначала оглянись:

Стайкой теней, во мраке незаметных,

Дети Царицы рядом поднялись!

Кто нарушает древние законы,

Власть обращая подданным во зло,

Тот на суде Царицы непреклонном

В грязь обмакнёт надменное чело!

Когда-нибудь Правосудная даст ему время и укажет дорогу. На север. На Коновой Вен. В родные холмы. В Твёржу. Туда, где по сей день гадают об участи первенца и не ведают, какой гордой и строгой доли удостоился их Сквара. Быть оружной десницей Владычицы! Нести Её волю! Волчий зуб, лисий хвост…

Мама, атя, бабушка… брат Светелко…

И вот уже пронёсся под сильными крыльями туманный клуб Житой Росточи. Мелькнули две ёлки, росшие из одного корня. Широкой белой дорогой распахнулась Светынь… кивнули намёрзшими бородами утёсы правого берега…

Брат упорно виделся Ворону всё тем же «маленьким огнём». Хотя парнище наверняка вымахал косая сажень, удача, ате помощник… небось к Ишутке присватался…

Только бы учитель невредимым вернулся из Шегардая. Тогда всё будет. Всё сбудется.

Понемногу светало. Ворон улыбался встречному ветру, знай прибавлял шагу.

Большое островистое морцо, приютившее столицу Левобережья, называлось Воркун. Землю здесь меньше изломало в Беду, чем окрест Чёрной Пятери или возле Невдахи, но дорога, подходившая к городу с юга, почти вся пропала. У Горелого носа езжалый путь в самом деле сворачивал на застывшие хляби. Однако лёд Воркуна, изобильного ключами, стоял ненадёжно. Поэтому дорога, сколько можно было видеть, пролегала сущими локтями, опасливо перебегала от островка к островку. На перегонах через широкие ворги торчали вехи. От жерди к жерди тянулись верёвки. Вблизи и вдали ползли тёмные пятнышки: поменьше — пешеходы, покрупнее — санки с поклажей. Ворон начал было прикидывать напрямки, но одумался. Морцо незнакомое; ввергнешься в воду, намокнешь — стыдобушки не оберёшься и время драгоценное потеряешь!

Возле берега, там, где дно падало в глубину, во льду была выбита лунка. Ворон подошёл. Заботливо расчищенной проруби придали вид раскрытой ладони, только аршина в полтора шириной. Вода ходила далеко внизу, заплёскивала на гладкие зеленоватые стены. В сторонке торчком, чтобы снегом не заносило, стояла длинная пешня.

Ворон спустил с плеч кузовок, вынул лепёшку, надкусил, разжал пальцы над прорубью.

— Угостись со мной, батюшка Водяной, да уж и пропусти незаказно.

Водица плеснула, желтоватый кружок лепёшки метнулся в сторону и пропал.

Ему сказывали, Шегардай являл себя над закраем необычно, даже чудесно. Приветствуя других путников, уходя вперегон, Ворон жадно вглядывался вперёд, ища туманный горб зеленца. И всё равно Шегардай его обманул, как обманывал многих прежде и после. Взняв на укатанный лоб очередного островка, Опёнок посмотрел вдаль… и увидел, что рассветный небоскат словно истаял. Разобрать, где кончалась ледяная твердь и начиналась розовая небесная мгла, сделалось невозможно. Ворон даже остановился в недоумении. Потом смекнул.

— Ух ты! — в голос вырвалось у него.

Впереди лежал зеленец. До того размазанный и обширный, что взгляд не постигал его целиком, не вычленял из дымки над озером.

Вот, стало быть, он и город.

Путь, на который у людей не считалось зазорным полагать сутки, дикомыт пролетел за вечер и ночь.

Он ударом кайка бросил себя вперёд, хлынул со спуска, побежал дальше.

Ближе к туманной стене Ворон понял, отчего в старину «гостинцем» именовали не подарок, не сбережённое в пути угощение, а наезженный тор, стезю гостей-торгованов. Люди с санками и без санок двигались сплошным ходом. Дикомыт сперва продолжал кланяться то вправо, то влево… погодя перестал. Замест взялся пристально наблюдать идущих, ловить обрывки речей, присматриваться к повадкам. Приметил раз или два, как на него обращались украдчивые девичьи взгляды. Задрал было нос. Спохватился: не того ради пришёл.

Вот, стало быть, что такое большой торговый день в Шегардае…

Иные останавливались, выкладывали товары и принимались голосить, зазывая покупщиков, даже в зеленец ещё не войдя.

— А кому гребни костяные для кудрей русых, чтобы хмелем вились?

— Налетай, желанные! Горшки звонкие, лощёные, поливные! Сами варят, сами парят, сами из печи на стол прыгают!

Эти продавщики не чаяли захватить себе на торговом юру бойкого места. В Торожихе тоже таких видывали, несмелых и вялых. Люди сворачивали, приценивались, качали головами, шли дальше. Ворону было страсть любопытно, но он пошёл мимо.

— Ишь, народищу! — удивлялись кругом.

— Правда, что ли, Высший Круг аж красного боярина посыльным прислал?

— Если правда, с веским делом, поди.

Ворон внимательно слушал.

На плоском острове, отличимом от ледяных полей лишь торчащими вершинами деревьев, один за другим воздвигались шатры. Там расположился привоз. Путники с большими упряжками въезжали на подворья, ставили временное селение, привязывали собак, перекладывали товар на телеги.

С Привоз-острова вдруг подала пронзительный голос дудка, сипловато отозвались струны гудка. Ворон сразу насторожился, принял на заметку.

«Всё как есть высмотрю, вызнаю… Чтобы учитель наверняка…»

В зеленец входили горой. На последних саженях снега Ворон отвязал лыжи, пристегнул вместе с посохом ремнём к кузовку. Выпустил из-под кушака полы кафтана, подвёрнутые в пути для удобства. Принял самый наглый вид, поскольку в животе начался трепет. Пошёл вместе с сопутниками в туман.

Вынырнул по ту сторону, опять едва не запнулся на ровном месте.

Перед ним была Ойдригова стена.

Высота в ней была хотя далека от той, на которую они лазили по верёвкам, но… некоторым образом чувствовалось, какой мощи была великая Андархайна, когда приводила к дани Левобережье, посягала на Коновой Вен. Прясла, связанные облыми желваками башен, шагали по островам, спускались к воргам, выгибались над водой сводчатыми перемычками для пропуска рыбачьих челнов, даже больших парусных лодий… только где они были ныне, те лодьи! В рыжую озёрную рябь спускались запорные решётки, изглоданные ржавчиной, обросшие висячими космами. Одни едва казали себя из каменных гнёзд, другие, перетлевшие, развалились и торчали со дна, третьи косо свисали, съехав до половины…

В самые плящие морозы стена оказывалась прямо в тумане. Сырость увечила её, выбивала камень за камнем, но могучая древняя кладка сдаваться не собиралась.

— А люди что говорят? Какое такое дело?

— Да всё бабьи сказки передают. Одна жёнка слышала, наместника поставить хотят, другая — боярина невест прислали смотреть…

— Невест? Для кого?

Ворота, принимавшие южный путь, стояли настежь распахнутые. Ворон опустил руку на поясной кошель. О здешних крадунах он был порядком наслышан: тор, да ёр, да третий вор! С надвратной божницы улыбался людям каменный лик. Ворон присмотрелся. Даже сквозь сплошной мох было заметно: чьи-то руки пытались лишить образ мýжеских черт, отбить бороду и усы… сделать из Владыки Владычицу. Не справились. На входящих по-прежнему радостно и светло взирал Бог Солнца. С укороченной бородой Он лишь казался моложе. Ворон, как подобало, поклонился Ему. И вошёл.

Многомудрые предки облюбовали для жизни большой островняк в самом сердце широкого Воркуна. А и что бы не жить? Рыба ходит руном, лови хоть с порога, никакой враг укрывом не подберётся, и для торга место удобное…

Андархи возвели крепость, поставили обережное войско, учредили губу. Ойдриг Воин, строитель стены, был всего лишь царственноравным. Покорение Левобережья вознаградило его браком с дочерью Хадуга Седьмого. Сделало родителем целой ветви царевичей. Ветвь числили среди младших, но она звалась Шегардайской, и в том была великая честь.

— Слыхали? К лобному месту доски несут, знатную лавку ставят.

— Вечевать, значит, будем?

— Большим вечем, раз дело весомое.

Со времён Ойдрига город пережил многое. Военную славу, время надежд, когда Шегардай видели чуть не северной столицей державы. Потом — ратные неудачи, упадок, насмешливое звание тронного города захолустья. Наконец — Беду с победушками.

И ничего, не запустел, не пропал. Жил себе.

А всё потому, что далёкие праотцы верно истолковали приметы и в самом деле избрали доброе место. Такое, которое Мать Земля позже сполна взыскала животворными кипунами. Не пришлось бросать нажитое, перебираться неизвестно куда.

Ворон шёл всё медленней, изо всех сил храня независимый вид, хотя глаза разбегались. Учитель снабдил его подробным начертанием города, многое объяснил, но из памяти сразу всё разлетелось.

Звуки, запахи, людская галда… под ногами узоры каменной вымостки… знакомая и незнакомая речь… мелькание множества лиц, яркие кафтаны, дома в два-три жилья… расшитые девичьи опашни, вопли нищих, запруженные мосты…

Вот про это Ветер и говорил: «Две улицы пройдёшь, на третьей потеряешься!»

— Невест, говоришь? На что глядеть будут, на знатность или красу?

— Была бы сваечка, а у нас колечек достанет.

— Сваечка, да не простая, а золочёная…

Степенные мужи гладили бороды, усмехались:

— До золотых колечек небось простой сваечки не допустим.

— Станем вечем ополдни, узнаем.

— Твою-то старшенькую мать уже румянит, поди?

Ворон даже шаг придержал. Голова неслась крýгом, хотелось во все пятки прочь, к привычным голосам и зрелищам леса. Зубы сжались сами собой. Дать существо насмешке учителя вместо обещанного разведа было ну никак невозможно.

— А кто, стало быть, наместником сядет?

— Никто в глаза ещё не видал, а наместничью деньгу как есть готовить велят. Продажа, поди, вдвое потяжелеет.

— Пришлют ещё сопливого юнца какого, на шею нам за дедовскую славу, за наши грехи…

Ворон крепко зажмурился, вдохнул, выдохнул, вообразил пятно плесени, кугиклы у рта. Какой лес?.. Понимай, развед уже начался! Смотри, тайный воин, во все глаза, слушай во все уши, запоминай!.. Ворон повёл плечами, гоня судорожь. Наново осмотрелся.

Громадный шегардайский зеленец состоял из множества куполов. Там, где слабло тепло, туман проседал, свешивался длинными бородами. Они были похожи на воронки смерчей, ещё не тронувшие земли. К плёсам, где в рыжей воде клокотало, фыркало и свистело, от ближних берегов тянулись мостки. По ним ходом двигались мужики с большими лагунáми, только не деревянными, а клёпаными железными. Мокрые от пара черпальщики наполняли лагуны кипятком. Водоносы кутали их стёгаными чехлами, чтобы не остывали. Поднимали на заплечные крошни, спешили прочь. Разносили по домам обогревки.

— Значит, то ли девку на посад, то ли над нами посаженика…

— То ли всё дело в посад… с разбегу да об телегу!

— Торгуй нынче, пока вольность не отобрали!

— А кто отберёт? Так будто и отдали!

Засмотревшись, Ворон чуть не наступил на пьяного, раскинувшегося прямо на мостовой. Судя по опухшей роже и потёкам блевотины, валялся он здесь едва ли не с вечера. Мальчонка лет десяти размазывал слёзы отчаяния и срама, тормошил взрослого:

— Пойдём, отик… Вставай уже, домовь пойдём…

Беспутник лежал вонючим топляком, не отзывался.

— Эх, жаль Малюту, — сказали сзади. — Справный делатель был.

Другой мимоход тоже покивал, посочувствовал:

— Горе всякого человека ломает.

Ворону не было заботы. Он шагнул уже дальше… валенки прилипли к земле. Неправильно это, мимо ребячьих слёз проходить. Опёнок вернулся, подцепил пьяного за плечи некогда нарядного зипуна.

— Далеко живёшь, малый?

— А вон там! — обрадовался парнишка. — Где угол Третьих Кнутов!

Двор валяльщика Малюты вправду оказался в полусотне шагов, Ворон и вспотеть не успел. Мальчонка распахнул калитку. Когда-то здесь всё было изобиходовано на добро и любовь, на долгую жизнь, детям, внукам, правнукам. Крепкий нарядный дом на людном тору, большая ремесленная…

— Куда его? — спросил Ворон, затаскивая пьянчужку во двор.

Мальчик вытер нос кулаком:

— Тут оставь, дяденька. Я умою, да и проснётся… Спасибо тебе.

«Дяденька»! Ворон засмеялся, почувствовал, как насовсем отбегает страх перед городом.

— Погоди, — сказал он. — Дай отрезвить спробую. Тебя как люди хвалят?

— Верешкó…

— Гляди, Верешко. Небось пригодится.

Ворон крепко взял Малюту за уши. Принялся драть.

Во дворе войлочника полагалось бы стоять крепкому запаху мокрой шерсти, мыла и кипятка, но здесь веяло лишь чешуёй да водорослями с морца.

— Давно он так у тебя? — спросил Ворон.

— А как маму Родительской улицей проводили…

Верешко стал рассказывать. Уже полгода минуло с похорон, Малюта всё топил печаль в кружке, а та никак не тонула. Только работников делатель вскоре лишился. И войлочные ковры из его ремесленной давно уже не выходили. Ныне помалу таскал в кружало всё нажитое. Так дело пойдёт, в доме на Полуденной улице поселятся чужие люди, а Малюта с сыном по миру побираться начнут…

— Дяденька, — несмело проговорил Верешко. — На своё подворье идёшь или, может, где заночевать надо?..

Малюта недовольно замычал, шевельнулся, начал открывать глаза.

— Я на день всего, — сказал Ворон. — Мы с дядей из Нетребкина острожка прибежали, вечере назад пустимся.

Он был бы рад ещё чем пособить славному пареньку, но зря ли говорил Ветер: всех не спасёшь. Учись миновать людей, когда орудье Владычицы нас мимо ведёт…

Ворон распрощался, вновь вышел в уличную суету.

В больших деревнях, куда он прежде захаживал, бывало по одной улице, много — по две. Богатая купеческая Торожиха выхвалялась аж тремя.

А здесь!..

Накануне Ворон рассматривал начертание города, но вчуже. Пока сам не увидел, не окунулся — толком не верил. Улицы даже имели наименования, чтобы люди не путались. Первые, Вторые, Третьи Кнуты, Царская, где-то дальше — Позорная… Имелась Большая, не менее четырёх Средних, с полдюжины Малых. Мыслимо ли упомнить? А куда денешься, ведь они здесь, в Шегардае, небось и друг дружку не все знали по именам…

В лес тянуло по-прежнему, однако встреча с сыном пьянчужки заняла руки делом. От этого всё чудесным образом изменилось. Душа словно высунулась из-под крыла, затеяла озираться. Всё более ободряясь, Ворон пересекал по мостам ворги и ерики, любовался, тешился чудесами стольного города. Полуденная улица постепенно вела его к Торжному острову.

Стороны проезда гуще прежнего обрастали лотками. В толпе сновали шустрые коробейники, продавцы снеди ловко несли на головах деревянные ночвы, полные лакомств.

— Пирожки пряженые!

— Загибеники знатные! С требухой, с сыром, с молоками, налетайте, гости удатные!

— Шанежки, шанежки обливные, единым духом съестные!

— Ватрушки с кашей, хотят в животы ваши!

— Бублики дрочёные, сканые, кручёные, в кипятке верчёные, сам бы ел, да деньги надо!

В брюхе немедленно заворчало, уличное угощение показалось самым вкусным, что на свете встречается. Срок, отведённый учителем для разведа, худо-бедно на ногах выдержать было можно. А вот без еды… Ворон повёл носом за бублейником, стал прикидывать, как бы обратиться к нему.

— А наместник-то, люди истинно говорят, собою отрок безусый…

— На то хотят окрутить его нашенской невестой, с городом повенчать.

— И девку жаль, и парню несгодье!

— Да неужто разумницу не найдём, чтоб о наших вольностях по ночам ему куковала?

За углом тренькнули струны, натужно зашипела пыжатка. Донеслось пение. Ворон сразу всё позабыл, сердце стукнуло: скоморох?

«Проследишь, куда пойдёт, — наставлял Ветер. — Где задержится, с кем разговор заведёт…»

Пока дикомыт храбрился свернуть с широкой Полуденной в боковую Малую, казавшуюся узкой и грязной, пока запоминал приметные узоры мха на резном камне, гудилы сами вышли навстречу.

От сердца почему-то враз отлегло.

Ни гогочущих позорян, ни матерчатой занавеси, чтобы выставлять над ней пятерушки. Не скоморох со свитой — простые кувыки. Один слепой, другой колченогий, третий горбатый. Обычным выглядел только щуплый подросток, пособлявший безокому. Тот, рослый, широкоплечий, так тискал пыжатку, словно не выдувал, а выдавливал из неё голосницу. Хромой, не выпуская костыля, теребил надтреснутое посрамление гуслей. И все, кроме дудочника, блажили — заунывно, вразброд:

Люди добры, дайте грошик…

Есть охота, дайте грошик…

Ворон вздохнул, отвернулся, перешёл на другую сторону, откуда слышалось громкое:

— Лапотки заморские, семи шелков, надел и был таков, царский сын и то не побрезгует, оборы завяжет, спасибо скажет… Поспешай, желанные, всё испродали, три пары последние задёшево отдаём!

«Последние? Надейке, что ли, купить… семи шелков, это как?»

Подступиться к чудовым лапоткам не удалось. Рука сама пала к поясу, сцапала узкое жилистое запястье. Маленький поводырь, оставивший своего слепца ради лёгкой, как ему казалось, поживы, рванулся с неожиданной силой — но куда! Этот хват самого Беримёда, бывало, капканом держал.

Пойманный глядел зло и так, словно это Ворон на него первый напал.

— Орать стану, — предупредил он низким, вовсе не мальчишеским голосом. — Всю улицу всполошу, на выручку позову!

— Зачем? — позволяя выпрямиться, спросил Ворон. — Я тебе костей пока не ломаю…

Пальцы между тем ощутили на тонкой руке мужские грубые волоски. Опёнок присмотрелся. Коротышка был ему верстой, если не старше. Соразмерно сложённый, не каженик какой с большим телом на кривых ножках. Просто маленький. Дикомыту примерно до середины груди.

— Что глазы лупишь? — прошипел тот. — Урода не видел?

Ворон пожал плечами:

— Уродиться премудрость невелика. А вот снастям гудебным кары творить и красный склад увечить, как вы, этого без великого труда не возможешь.

— Насмешничать всякий горазд! — ощерился коротышка. — Тебя где высидели, больно умного?

Ворон хмыкнул:

— А в Нетребкином острожке, у реки Нетечи, за лесом Нехожалым… — И развеселился:

Люди добры, дайте грошик,

А не то съедим всех кошек!

Дом сгорел, сломался ножик!

Ни порога, ни окошек!

Каша есть, да нету ложек!

Люди добры, дайте грошик!

Всё было радостно и забавно, всё удавалось. Дикомыт засмеялся, разжал пальцы. Коротышка исчез, словно провалился сквозь мостовую. Ворон пошёл дальше.

Когда Полуденная улица приблизилась к Царской, он встал на распутье. Даже помедлил на очередном мосту, прикидывая, как быть. Направо пойдёшь — и вот тебе Торжный остров, увенчанный развалинами дворца. Большой, людный, шумный, точно птичье гнездовье. Там, может, уже хает Владычицу и мнит себя ненаказуемым пятерушечник. Налево пойдёшь — упрёшься в западные городские ворота. Ими, по нерушимому обыкновению, в Шегардай въезжали цари.

Глянуть бы хоть одним глазом на древнюю каменную подвысь, с которой взял начало котёл… Подойти, поклониться, обойти посолонь… Иначе дома насмешками в подпол загонят и носа высунуть не дадут. В Шегардае, скажут, побывал и к святым камням кровавого пальца не приложил? А не за кустом ли у Кутовой Ворги с начала до конца просидел?..

Ворон постоял, потоптался… свернул вправо. Туда, где гудела, юри́ла, выплёскивалась из берегов торговая площадь. Учителю — первый долг. Даже поклонение обождёт.

Воровской ряд

Прежде у Шегардая было сердце. На Торжном острове, за не слишком основательным тыном, возвышался дворец. Понятно, гораздо скромней фойрегского, где от века стучало сердце державы. Однако ситчатое кружево полотенец и серёг кровли, резьба деревянных подзоров красного крыльца славилась на всё Левобережье, а острую маковку терема, говорят, видно было аж с Горелого носа.

Предание называло маковку золотой, но воочию в том убедиться теперь было нельзя. Шегардай не сберёг царской чести. После Беды, когда жизнь стала быстро скудеть и сделалось ясно, что Эдарг с домочадцами не вернётся, дворовые слуги сперва опустошили погреба с припасами, потом разбежались, прихватив драгоценную утварь. Обезлюдевший дворец горожане потихоньку ободрали изнутри и снаружи. А там вовсе разбили, пустив гордые хоромы на дрова. Сгорел в печах терем, сгорели ступени, хранившие поступь царей и первых котляров. Остался неколебимо стоять лишь каменный подклет. Он был тёмен и склизок от сырости. Туда с торга бегали по нужде.

— Едет, говорят, малолетний посаженик из царственноравных…

— Малолетний? Да кто его возвеличил? За что?

— Про то не ведаем, а вот то, что он дочь купеческого старшины берёт за себя, — это правда святая.

К той поре, когда Ворон достиг Торжного острова, в брюхе пело уже так, что он был способен замечать только съестное.

Вот сбили глиняную обмазку с крышки большой андархской печи. Из настоявшегося горнила рванул пар, начал истекать одуряющий запах жаркого. Дикомыт захлебнулся слюной: приспешники руками в толстых рукавицах перебирали цепь, вываживали связку румяных гусей, поддон натёкшего жира. В шкворчащий жир сразу начали бросать куски хлеба, для тех, кому сочное мясо встанет дороговато.

Подальше снимали мякоть с костей цельной козы, приготовленной такой же способицей. Сочные лопасти мяса крошили на просторной колоде со стольницей, сдабривали горлодёром, кислой капустой — и закладывали благодать в круглые лепёшки, ловко взрезанные карманом. Пышащие чинёнки расхватывали прямо на месте, оставшиеся выкладывали на ночвы и, взяв на плечо, несли по рядам.

— Налетай, не зевай, с пылу с жару, ни закалу, ни пригару, соколами в рот залетают, на языке тают, брюхо радуют, мошне легченье творят…

Ворон постоял, посмотрел, как мелькали в проворных руках широкие блестящие тесаки, иссекали нежную мякоть… Пошёл дальше. Он хорошо если второй раз в жизни видел снедь, покупаемую за деньги. И уж точно впервые собирался есть без всякого вежества, на ходу, даже не поблагодарив как следует варею, ибо та, мельком глянув, успела отвернуться к другому покупщику… Живот требовал своего, но решиться было непросто.

— Какую ещё купеческую дочь? Мостки-то под ногами не разойдутся?

— С чего бы?

— С того, желанный, что не купеческую, а Твердилы, кузнечного старшины.

— И верно: девка красавица…

Ещё дальше манили к себе саморыбные рундуки. Ворон загляделся на ломти жареной сомовины, стал уже слушать разговор у прилавка, чтобы не вовсе дураком подступиться к сидельцу… В это время сзади наплыл ещё запах. Ворон принюхался… ноги сами повернулись, зашагали в ту сторону.

Там на огромных горшках, закутанных валяными полстями, сидели толстые, тепло одетые бабы. Себе гузно грели и каше со щами не давали остыть.

Одна баба, самая дебелая, шуровала кочергой в переносной жаровне. Над углями шипела глиняная сковорода. Толстуха лила тесто, ловко переворачивала блины, наполняла то крошёной рыбой, то сладким пареным борканом… то чем-то белым из поливного горшочка. Ворон подошёл. Если глаза и нос его не обманывали, в горшочке была сметана. Правская сметана. Густая. Жирная. Тягучая…

Брюхо совсем прилипло к спине. Голова закружилась.

«Тайный воин всё обязан уметь. Даже у чужих людей еду покупать. Чтобы ноги назад к учителю донесли…»

— Будь здорова, как вода, тётенька! Сколько просишь за блинок со сметаною?..

Лакомство, кажется, вовсе не достигло желудка. Истаяло прямо в горле, рассосалось по жилкам. Подбирая с ладони последние капли сметаны, Ворон начал замечать несытые и лихие глаза, шильями колющие с разных сторон. На торгу было полным-полно побирушек. Одетых в обноски, в рогожу, в лоскутные гуньки, стянутые мочалом. Обутых в тряпичные опорки, вовсе босых. Серые, потёртые людишки кланялись прохожим, каждого величали, подставляли горсти для подаяния… В нарочитом унижении крылся лютый укор, закоснелое злобство ко всякому, кто выглядел хоть немного достаточней. Если «добрый господин» не останавливался, в спину летело:

— Чтоб тебе, скупердяге, свело брюхо коробом, спину жёлобом…

И смотрели так, словно каждый горожанин и гость, у кого завалялся в кармане хоть грошик, должен был немедленно им этот грошик отдать. А уж кто блин горячий жуёт и поделиться не хочет…

Ворон выпрямился, надменно разгладил усы. Ещё мальчишески редкие и, по его мнению, зазорно мягкие. На Коновом Вене одетого в нищенскую рогожу считали отрёкшимся от людей. Если руки есть, почему тянешь их за подачкой, почему топор не берёшь, новую жизнь не возводишь вместо порушенной? Особенно после Беды?..

Думал об этом Ворон недолго. Его гораздо больше заботило, где уже наконец пятерушечник, отчего не выходит хабальничать. Срок, назначенный Ветром, вдруг стал казаться слишком коротким. Он не увидит скомороха, ничего не разведает. И что ему делать, если он так ничего и не разведает?.. С чем возвращаться?..

В животе сплотился противный комок.

Достойный подарок для Надейки тоже был где-то здесь, но на глаза не попадался, в руки не шёл. Изобилие торга повергало в недоумение хуже скудости. Чем потешить бедную девочку, лежащую в боли, в стыде, в гноище несвежих повязок? Жемчужными переливами раковины, выловленной в омутах Воркуна? Резным гребнем из лосиного рога? Наручнем с голубыми бусами — на исхудалое запястье надеть?..

Всё казалось пустым, никчёмным, но как побывать на знатном торгу и, вернувшись, ни мелочишкой калечную не подарить?

Ворон в сотый раз пересчитывал свои медяки, приходил в отчаяние, корил себя за угождение чреву. Блинок, такой вожделенный и так скоро исчезнувший, ополовинил мошну.

«Небось хорош был бы и с бубликом — на голодный зуб положить…»

Теперь к тому, что вправду поманит, поди, будет не подступиться. И кивнуть не на кого, сам виноват.

— Что творится-то, люди добрые, а?

— Вечем встанем! Вольности отстоим!

— Да от кого?

— А бают, желанные, весной уже встречать нам посаженика от Высшего Круга.

— Сам едва не в пелёнках, зато окольных кромешная тьма, и ни к единому без горячего пирога не подойдёшь!

Горожанам докучали свои дела, Опёнку — свои. Он мало не рассмеялся, увидев прилавок скальника и на нём кипу ровных берестяных листов. Рядом шуршали, постукивали на ветру цельные сколотни, снятые с деревьев потоньше. Во дела чудовые! Кто ж за деньги покупает то, что даром берут?.. Призадумался, понял. На островах рядом с Шегардаем лес свели почти наголо. Эту берёсту привезли с матёрого берега. Кому письмо написать, кому повить разбитый горшок, кому босовики выплести…

Ворон вдруг зевнул. Глаза стали слипаться. Да не оттого, что всю ночь на лыжах бежал. В крепости, бывало, ещё и шибче гоняли… Он прислушался к себе. Это город наваливался на него, слишком шумный, слишком разнообразный. Рассудок захлёбывался с непривычки. Вбирать вбирал, а вот проглотить… Ворон понял это, потому что его научили слушать себя и уяснять, что творится.

Лекарский ряд, где торговали целебными мазями и порошками, он прошёл без особого любопытства. Вряд ли здесь продавалось что-нибудь на пользу Надейке. Такое, чего в Чёрной Пятери не найдёшь. А вот нарваться на бесстыжего надувалу с сушёными тараканами от всех лихорадок — запросто!

Лишь бросилось в глаза, что тут, как и всюду, товар, выставленный на самом бою, стоил дороже, чем сходный где-нибудь в зауголке.

— …воровской ряд, — долетело до слуха.

Ворон сперва подумал: вот именно. Спохватился, понял: ослышался. Не может же быть, чтобы где-то здесь среди бела дня кражу всякую продавали?.. Повернул голову. Мимо неторопливо шагали двое мужчин. Пристойно одетые, основательные, спокойные. Не ухо-парни какие с бегающими глазами. Один держал в руках хорошие сапоги, самое то, что нужно для слякоти.

— Переплатил ты, брат, — щупая рыбью кожу, огорчался второй. — Я в воровском ряду точь-в-точь видел, самую малость ношенные. Ты почём взял?.. Ну вот, а там втрое дешевле.

Сразу захотелось узнать, где тот ряд. Придумать бы ещё, как дорогу спросить, да чтоб язык не отсох! Ворон отметил про себя: поминая увиденные сапоги, говоривший слегка мотнул головой. Сам того не желая, указал в дальний угол у берега. Ворон поднялся на цыпочки, вытянул шею. Увидел, пошёл.

Толичко погляда ради, конечно. Не силком ведь раскошеливаться заставят.

— Совладали с Бедой, совладаем и с позадицей при наместнике…

— А ты, желанный, уверен ли, что с Бедой совладали?

— Так живём вроде.

— Жить живём, да туча всё реже от стены отдаляется. Ты разве не замечал?

В черевах булькнуло, перелилось из кишки в кишку…

Снова донеслось пение. Дикомыт оглянулся быстрей, чем следовало, но увидел всего лишь старых знакомых, тянувших враздрайку:

Люди добры, дайте грошик!

А не то достанем ножик!

В устах безобидных кувык угроза была смешной и весёлой. Ворон не выдержал, подтянул:

Наша рать молчать не может,

Уши песнями корёжит,

Вы их пальцами заткните

Да с мосточков бултыхните.

Мы потешники-гудилы,

В дудки дуем что есть силы,

Доведём вас до расплошек,

Так что лучше дайте грошик!

Маленький поводырь завертел головой, приметил Ворона. Покраснел, насупился, отвернулся. Стало ещё забавнее. Народ смеялся, бросал коротышке в торбу кто кусок снеди, кто мелкий медяк.

Ворон продолжал держать ухо востро и вскорости понял: воровской ряд не для красного словца так назывался. Торговали здесь исключительно тётки в кручинных вдовьих уборах. Каждая — с оравой детей, мал мала меньше. Дикомыт только начал озираться в поисках чего-нибудь для Надейки, когда мимо пробежал ремесленной внешности мужичонка. На сермяжном заплатнике — россыпь мелких опилок. Ворон по себе знал, до чего они цепкие. Всядут — не вышибешь, сколько ни колоти.

— Подушка у тебя под головой не вертится, Моклочиха? — обратился мужичонка к торговке, сторожившей на земле кучку разношёрстного хлама, прикрытого сверху рогожей. — Третий раз у тебя сручье кровное выкупаю!

Нагнулся, выдернул из-под рогожи старую, хорошо разведённую ножовку. Сунул торговке в лицо.

— А я при чём? — куда громче нужного, чтобы слышало побольше торжан, вскинулась Моклочиха. И как пошла ныть, Ворону аж захотелось уйти, пока зубы не разболелись: — А я что, я же горькая вдовинушка, сирая сиротинушка, в людях обидная, мне ночью в двери стук, мешок на порог и за выручкой назавтра придут, а я что, мне и дом запалят, если не испродам, а я сирая вдовинушка, мне на малых детушек…

Мужик сморщился, плюнул, сунул торговке несколько монет, спрятал под полой вырученную пилу и был таков — дело делать. Зимний день короток, а хлеб за брюхом не ходит.

Тётка буркнула ему в спину:

— Сам следи другой раз, куда сручье кладёшь, зеворотый!

Ворон окончательно понял, что самомалейшей зги здесь не купит. На что Надейке дешёвое колечко или серёжки, по коим сейчас уже плачет какая-нибудь несчастная девка? Утирается, нянчит в горсти ушко, намятое родительскими перстами: не сберегла, окаянная!

— А дружина у него — всё кромешники, обидчики, окаянники лютые…

— Откуда ж нам на голову взялись?

— Да обсевки царевичей, отцами отвергнутые, от матерей прóклятые.

— Охти! Совсем глушью нас считают, ребят справных не шлют…

Дикомыт почти надумал уйти, но берег, где шептался, таил глаза воровской ряд, выводил к широкому плёсу. Ворон спустился к самой воде. Вот это простор!.. Маина в Кутовой Ворге здесь показалась бы лужицей. За ржавым разливом был виден самый гнилой, подветренный, северо-восточный угол зеленца — Дикий Кут. Движение воздухов стягивало туда всю сырость, проливая её почти непрестанным дождём. Строиться в Диком Куту можно было, разве от смерти спасаясь. Зато эта часть Воркуна, измелевшая, густо заросла кугой. Самой настоящей! Можно пойти, нарезать стеблей, сотворить простенькие кугиклы, подарить коротышке-поводырю…

Над шелестящей куговиной неохотно взлетали дикие утки. Однажды не откочевав, они со временем стали раза в два крупней против прежнего и тяжелы на крыло. Вот выдвинулась гребная лодка, кто-то в нарядном кафтане и шапке с длинным пером натянул лук… Полуголый кощей, увязая в жиже, полез доставать сбитую дичь.

Ворон посмотрел ещё, прикинул ближние подходы к Дикому Куту. Отложил на потом. Комок в животе беспокоился, крутился уже вовсе нехорошо. Эх, не впрок пошёл блин, на который так зарились нищие!.. Ворон начал горестно коситься на остов дворца. Телесной нужде заплоты неведомы, а обратно до ворот успеется ли добежать?.. Да и торг покидать, где вот-вот явится злодей-скоморох…

К началу воровского ряда между тем подходили три человека. Один, невысокий, в простом зипуне, двигался со старческой медлительностью, опираясь на посох. Ворон сперва отметил, как кланялись ему люди, даже горластые торговки. И лишь потом различил навершие посоха: трилистник Владычицы.

«Благочестный!.. — осенило его. — Святой старец! А который при нём Другонюшка?»

Впереди старика, как бы расчищая дорогу, выступал рослый молодой жрец. Он нёс волосы гладко убранными со лба, прямые, очень тёмные, даже не чёрного свинца, как у Ворона, — инно впросинь. Пряди на висках серебрились, что редко бывает у таких молодых. Он смотрел недовольно, взгляд обшаривал рогожки торговок.

«Неужели у святых людей, причастных слову Мораны, тоже что-то стянули?..»

Позади старика, навьюченный большой сумкой, поспевал мальчик.

«Хоть и нет в воровском ряду правды, а всё не зря Справедливая сюда привела», — обрадовался дикомыт.

Худенький отрок шёл, завесив лицо тряпицей, накрест связанной на затылке. Словно от мороза прятался, хотя какой мороз в зеленце? Ни носа, ни щёк, только блестели ясные, улыбчивые глаза.

Ворон заторопился навстречу.

Жрец с учениками остановились возле той же Моклочихи. Старец коснулся посохом рогожи, торговка потянулась поднять. Черноволосый вдруг простёр руку, указывая прямо на дикомыта… да как заорал на весь Торжный остров:

— Держи вора!

Опёнок чуть не подпрыгнул: какой я тебе вор?.. — и тут же заметил краем глаза тень, метнувшуюся к подклету дворца. Похоже, крадун так ждал барыша, что не смог дотерпеть какое до завтра, даже до вечера. Толокся подле Моклочихи: скорей забрать медяки — и в кружало! Только вместо калачей и пива самому закалачили руки, сдёрнули шапку. Пригнули к коленям буйную голову, поволокли прочь. Воровской ряд шегардайцы терпели ради надежды пусть за выкуп, пусть через два раза на третий, но возвратить уворованное. А вот пойманному крадуну щады никакой не давали.

— Попался, Карман? — приговаривали мужики. — Кончилось раздолье, нынче на кобыле поездишь!

Согнутый в три погиба вор невнятно кричал, правился. Ему никто не верил, конечно. Как из-под земли выросли стражники в одинаковых, синего сукна свитах и таких же колпаках с красными, заметными околышами. Забрали Кармана, смазали по сусалам, чтоб замолчал. Увели.

Ворон сделал к единоверцам шаг, сделал другой… на третьем повернулся и споро заспешил прочь, пытаясь не сорваться на бег. А не ешь на чужом торгу лакомства, неизвестно кем приготовленные! Боком выйдут!..

Он вбежал в сырые каменные закоулки, уже мало что замечая кругом, напрочь позабыв всякий стыд. Рука дёргала гашник, там же пребывала и вся душа. Некогда чистый подклет, где стояли бочки с репнёй, грибами и рыбой, где хранились до нового урожая редька и яблоки, теперь был загажен так, что не вдруг ногу поставишь. И отовсюду смердело, хоть совсем не дыши, а куда денешься?

Сунувшись в очередной зауголок, Ворон чуть не налетел на мужчину и женщину. У неё бабьи косы зазорно свисали из-под волосника, по щекам размазались пятна дешёвых румян. Непутку мял, тискал, вжимал в стену кряжистый мужик в шубе с воротом из собачьих хвостов. Ворон шарахнулся, рванул прочь, заскочил ещё в какую-то совсем глухую камору…

Тут уже осталось только погибнуть. Ворон бросился в угол… Проклятый блин покидал тело судорожными, мучительными толчками. Перед глазами вдруг начало меркнуть, поплыли тёмные пятна. Опёнку взгадило, пришлось ещё и нагнуться, он понял, что до конца дней своих вовсе никакой снеди в рот не возьмёт… Желудок чуть не выскочил вон заодно с отвергнутой пищей, но постепенно дурнота отпустила. Страдалец кое-как отдышался, утёрся, встал, поправил одежду. Огляделся.

Стену напротив украшал выцарапанный рисунок. Голая баба во всей славе зрелого женства, изрядно приукрашенного чьим-то несытым воображением. Впрочем, тот, кто здесь трудился, не просто похабничал. Рядом с пышной красавицей был изображён сам рисовальщик. Да не в любовной ярой готовности, а заневоленный и несчастный, привязанный к наклонной скамье. Палача с кнутом неведомый обречённик изобразить не успел, зато присутствовала строка андархской скорописи:

«Станет эта кобыла брачным ложем моим…»

Вече

Маленький ученик жреца всё-таки отстал от своих. Он знал: благочестный вновь опечалится, будет журить. А Люторад обзовёт бестолочью. Спросит, не соскучился ли безымянный по родной вольке. Придётся каяться, опускать винную голову, но… мыслимо ли не застрять у лобного места, не заворожиться умением плотников, возводящих почестную лавку для кутных старшин?

Думающие большаки выходили советоваться с господином Шегардаем лишь по самым важным делам. Третьего дня люди видели, как в город — с окольными и на гнедом коне! — въехал важный вельможа. Взял место в самом чистом постоялом дворе. Порывался выдворять оттуда всех иных пожильцов. Молва уже разнесла имя красного боярина и то, что у него успел перебывать весь городской почёт. Ныне, стало быть, решились объявить дело. Послушать, что народ скажет.

Заботы волостелей не слишком занимали безымянного ученика. Счастье было в ином: дюжие древоделы вынесли к лобному месту резные древние доски и сопрягали их, бережно сплачивали ударами киянок. Выступ находил вырез, зуб входил в паз… беспорядок на глазах сменялся порядком осмысленного целого. Всякий раз, видя подобное, мальчик отрешался от суеты окружающего, замирал открыв рот, принимался мечтать. Что-то стучалось в рассудок, просилось на свет, обещая чудо и радость… увы, слишком невнятно. Вглядишься попристальней — ускользнёт, как растаявшая снежинка с ладони.

— Можешь ли гораздо, Другонюшка, — промолвил негромкий голос над ухом.

Унот вздрогнул, обернулся. Сзади стоял долговязый парень с лыжами и кайком, притороченными за спиной. Широкие запястья, гибкая, подвижная сила… Был бы сущая гроза, кабы не улыбка. Парень сказал ещё:

— Я тебе, Другонюшка, привет принёс от родимцев.

Отрок тотчас забыл и свои мечты, и знатную лавку.

— От мамы? Как ей можется?.. — Опамятовался, повёл рукой. — Да что ж стоим, идём к нам, в дом Милостивой… Присядешь с дороги, поешь! Ты сам откуда, желанный?

Парень расплылся ещё веселее, сощурил впрозелень голубой глаз:

— Я-то? А из Нетребкина острожка.

Было видно, как Другоня под платком лишь безмолвно пошевелил губами. Уговорное слово объявляло тайного посла Наказующей. Его ни о чём нельзя больше спрашивать. И к себе вести тоже нельзя. Можно лишь слушать, что скажет. Помогать, если велит. Ему — воля!

Моранич спустил наземь укладку, стал развязывать короб. Вспомнил, запустил руку в поясной кошель.

— Вот, покуда на памяти… меньшой братишка готовальничек передал.

Другоня принял воробу, глаза ни с того ни с сего защипало, пришлось жмуриться и моргать.

— А вот от матушки, чтобы с городских снедей живот не схватило.

В руки лёг промасленный свёрток, пахнущий домом.

— Сучилища ваша, — продолжал необыкновенный моранич, — сама бела, на боку пятно жёлтое…

— Звонка? — испугался Другоня. — Как она, старёхонькая? Жива ли?

Ворон рассмеялся:

— Щенков родила на ветхости дней. Сказывают, от Парата. — Не стерпел, хвастнул: — Отик твой моему… — Осёкся, выправился: — Вечорась подарил одного.

Другоня решился посмотреть ему в глаза, попросить:

— Ты… ты щеня береги… Мамонька моим рожденьем с белым светом прощалась, а у Звонки молоко взяло пошло, подложили ей к брюху, тем и окреп.

Ворон любопытно спросил:

— Малый при старце… тот, что вора кричал… Он тоже во имя Владычицы безымянный?

— Что молвишь, желанный, ему никак нельзя рожоное имя слагать, — испугался Другоня. — Это Лютомера Краснопева святого родной сын, Люторад!

Ворон покачал головой, подивился:

— Что ж он недовольником ходит, точно ему сапоги жмут?

Унот даже оглянулся на всякий случай. Озорно блеснул глазами, хихикнул:

— Он… а он правда недовольник. На служение хочет, в след отца. А старец всё не пускает. Говорит, Люторад недоволен в праведном деле, искусства жреческого не постиг.

Ещё старшему ученику без конца досаждал «собачий выкормыш», но об этом поминать не стоило. Чего доброго, мама проведает, загрустит.

— У нас тоже такой есть, — весело отозвался моранич. — Слышь, правду, что ли, бают, будто после Беды люди в город бежали, а тут от них затворились?

Другоня опустил взгляд. Эту старину в Шегардае редко вспоминали, стыдились.

— Правду.

— И то не врут, что твой старец…

Другоня улыбнулся:

— Не врут.

Жрец, тогда уже весьма почтенный годами, велел крепким унотам спустить себя со стены. Пошёл к беженцам… И с ними встал, обнажив белую голову, у чтимых Последних ворот, видевших святую царскую милость. Долго, сказывают, стоял… Однако шегардайцы усовестились. Вынули запорный брус из проушин — да так обратно и не вложили. Вытесали из него основание для знатной скамьи, чтоб память была.

— Я бы поклониться подошёл, — сказал Ворон. — Но куда, мне в острожок обратно бежать.

Другоня рассудительно кивнул. Орудий воинского пути он знать не знал и ведать не ведал. Только то, что они бывали страшны.

Народ тем временем зашумел, стал тесниться. На площадь, стуча посохами, важной чередой вступали большаки. Кутные, ремесленные, от купцов. И жреческие, конечно, ибо в городе продолжали чтить немало Богов. Круг Мудрецов давно присоветовал отдавать Моране первый поклон, но где Круг, а где Шегардай!

Ворона и Другоню оттёрли в разные стороны. Дикомыт поспешно вскинул на плечи кузов, хотел было протолкаться к малышу, но оставил. Учитель ему не велел особо тереться подле единоверцев. Незачем. Тайный воин Владычицы должен быть тайным. А у Ворона и так пока не особенно получалось.

— Внемли, добрый господин Шегардай! — громыхнул над людским множеством голос Окиницы, старейшины рыбаков. Мужичонка он был не из самых видных, щуплый и кривоногий, зато голос — на троих рос, одному достался, зычный, гулкий. Ещё бы, кричавши-то с лодки на лодку. — Внемли и рассуди, господин Шегардай! Бьёт тебе челом красный боярин Болт Нарагон, посланник Высшего Круга!

«Нарагон?..»

Глаза округлились, дикомыт вытянулся как только мог. Сзади ругнулись, обозвали волопёром, он не услышал. Какой там шегардайский почёт, какое державной важности дело, столь гордое, что лишь красному боярину рука его оглашать! Ворон постиг только то, что сейчас увидит брата учителя. Единственного уцелевшего.

Вот появился…

До чего же похож!.. И — ни капельки не похож…

Болт восходил на подвысь медленно, щёки цвели гневными пятнами. Он ведь оговорил с глашатаем, как тот объявит: «…с делом к тебе». И что? Рыбак, привыкший рассуждать о плотве, вышел к людям и бухнул обычное: «челом бьёт». Взяли волю после Беды!

В отместку Болт забыл поклониться четырём ветрам, как вроде бы велел здешний порядок. Если из-за этого отвергнут и всё орудье, с коим он прибыл, — да пусть. У него поважней забот нынче в избытке.

Он долго расправлял и разглаживал свиток. Ещё дольше поправлял шапку с глазастым павлиньим пером.

Люди ждали. О сути привезённых вестей судачили и пересуждали на все лады. Сейчас всё прояснится.

— «Славный господин Шегардай, — начал наконец Болт. — С земным поклоном к тебе, батюшка, малые дети твои от чресл Эдарговых, от праведного семени Ойдригова: царевич Эрелис и милая сестра его, царевна Эльбиз…»

Площадь вымерла. Проглотили языки даже самые говорливые. Аж стало слышно, как над разливом ссорились чайки и в дальнем углу воровского ряда перекликались торговки. Тишина длилась.

— Кто-кто?.. — наконец спросил одинокий голос неподалёку от Ворона.

Поднялся было шум. Болт откашлялся, с видимым удовольствием повторил:

— Сиротки ваши, царевич Эрелис да царевна Эльбиз.

Вече наконец поверило, что ослышки впрямь не было. Людской сход закипел белым ключом:

— Так Йерел живой?!

— А мы горевали: миновалось славное племя…

— Не врала, значит, молва.

— И Ольбица, чадунюшко наше!

Ворон прислушался, удивился… понял: Эдарга с домашними здесь вправду любили. Чего бы ради горожанам толмачить имена царят на родной язык Левобережья, как не затем, чтоб звучали поласковей?

«Дядя Космохвост, внемлешь ли? Целы твои подкрылыши… не зря ты жизнь положил…»

Люди говорили все разом. Слухи о малолетнем наместнике, с коим почти уже окрутили дочь кузнеца, забылись как растаявший снег. Каждый хотел докричаться, вызнать насущное.

— Слышь, боярин! Ты сам-то видел царят?

Болт неторопливо кивнул:

— Как вас вижу, так их перед собой видел.

— И что? Похожи на отца с матерью?

Болт дождался, пока площадь снова затихла.

— Эдарга вашего я не знал. Дети что… Волосом светлы, глазом серы.

— А знаки? Знаки царские оказались?

Говоривший даже рубаху на груди оттянул, на правой ключице.

Болт кивнул:

— Оказались. Я там был, когда Эрелис открыл великородному Невлину Трайгтрену свою улику, и тот признал её подлинной.

— Невлин?

— Старый ворон мимо не каркнет!

— А царевна? Ольбица?

— Ручательством её правости сперва было слово царевича, а позже — очевиденье сведомых жён.

Площадь снова вскипела.

— Почто без них приехал, боярин?.. — закричало, не сговариваясь, десятка два голосов.

Болт поднял свиток, тряхнул в руке. Шум начал понемногу стихать.

— Хорош бавить! Читай дальше, боярин!

Младшему Нарагону такое обращение очень не нравилось, но делать было нечего.

— «По сиротской доле своей возрастали мы не в родительском доме, вдали отцовской заступы…»

От Ворона не укрылось: головы стали поворачиваться в сторону каменного остова. Вот он, родительский дом царят, не сбережённый подданными. Из дверного провала, одёргивая подол, выходила Моклочиха.

— «Воспитание принимали от людей добрых и верных, но вовсе незнатных, в скудости, в простоте, венценосным рождением отнюдь не кичась. Ныне ищем мы царскую науку у благородного Невлина, сына Сиге из рода Трайгтренов, опоры Огненного Трона. Нынешнему колену праведной семьи — собирать державу, чтобы не было стыдно славным отцам…»

— Где царята, боярин? Где прячешь?

— Возвращаются, возвращаются старые времена…

— Старым временам под заступ пора. Своя воля дороже!

— Своя волюшка доведёт до горькой долюшки. Городу без Ойдриговича, что дурным плечам без головы!

Болт успел пожалеть, что решился читать грамоту сам. Не воинское это дело, не родовитому витязю пристойное. Сразу бы отдать рыбаку, чтоб глотку надсаживал. А письмо! Разве так правителю должно с подданными говорить? Им бы Сварда Нарагона сюда. Живо бы выучились молча шапки ломать.

Так думая, Болт отчётливо понимал, насколько неравен отцу. Это злило и унижало.

— «Доверишь ли, господине Шегардай, сыну отцовскому в пределах твоих расправу держать, как Эдарг держал, тобою любимый? Во имя стен Ойдриговых обещаю блюсти исконную Правду, чтить вольности твои и свободы, в трудах взятые непокорно Беде. Со старцами, тобой избранными, совет держать и слово их ценить высоко…»

— Слово царское, слово золотое! Вези Йерела, боярин!

— И Ольбицу, Ольбицу маленькую!

— Речи, что с воды, да темно дело последи…

— Жили без царевича и не пропали, уж дальше как-нибудь проживём!

— А не проживём! Без праведной семьи пусту быть Шегардаю!

— Отцов податями заминали, теперь до нас добрались?

— За себя постоим и сами заступимся!

— Кругом гляньте, желанные! Где слава былая? Во владении безобразица, в людях злочиние! Будет царевич, будет городу совесть!

— Знаки всякие подделать можно, видывали. Какого захотят подменка, такого посадят! А там до ярма на шею недалеко!

— Тебе, стало быть, и Невлин подменок? И Нарагон этот надутый?

— Не-е, этот правский, ишь смотрит, как семерых съел, осьмым подавился…

Ворону хотелось сгинуть отсюда, пойти искать скомороха. О вече после можно узнать, чем дело решилось. Учитель его не ради царят сюда посылал. И Болта не поминал. Однако толпа так стискивала со всех сторон, что дикомыт быстро понял: тишком выбраться не удастся. Мысленно плюнул с досады, остался стоять. Впредь наука!

Болт возвысил голос, бросая людскому сходу последнюю строку грамоты:

— «Научишь ли, господине Шегардай, своего сироту быть добрым правителем, достойным правды отцов?»

После этих слов громкие сварливые голоса как-то сами начали притихать.

Ворон видел: жрец Мораны оглядывал вече, словно чего-то ждал. И дождался, вестимо.

— Не в доме родительском… — всхлипнула в задах схода бабья слезливая жалость. — Привезёте детушек, мужики… где жить станут?

— Да приютим уж! Все двери разом откроются!

Со знатной скамьи одновременно поднялись двое старейшин, купец Яголь и Твердила, кузнец. Рванули шапки с голов, заметили один другого, уставились. Каждый хотел предложить свои палаты, но не перед людьми же супориться.

Глазастый народ начал смеяться, но по-доброму, не обидно. Нет зазрения, если муж мужа о благом деле ревнует. Потом голоса вовсе затихли: неторопливо встал жрец Милостивой. Тяжело стуча посохом, вышел вперёд. Протянул руку, словно за подаянием. Вечники напряжённо ждали, а благочестный впрямь попросил. Негромко, устало:

— Дайте, люди добрые, мне лопату и поганую тачку. Дом засиревший чистить пойду…

Слова старца отозвались на площади так, что Ворон сперва слегка оробел. Людям, принявшим решение, хочется немедля засучить рукава — и увидеть, как слово облекается плотью. Жрец, хорошо знавший горожан, на такое дело их и направил.

Противники возвращения царят живо закрыли рты, вече единым телом качнулось в сторону пустого подклета.

На лобное место чередой поднимались ремесленные большаки.

— Мы с вами, желанные, дворца без хозяев не сберегли, нам заново и отстраивать.

— Кто оттуда к себе во двор нещечко вынес, вину друг другу отдадим и поминать не будем. Все винны, всё возвернём, что не наше.

— Всякий, кто солнышко помнит, черёд отработает, а понадобится, и вдругорядь, и по третьему.

— Которые не работники, те припасом взнесут.

— А кто и припасом не может, вот корчага пивная: бросай, люди, кому сколько сердце велит!

Ворон во все глаза наблюдал, как летели в огромный горшок медяки, сребреники, целые кошельки и дорогие застёжки, лихо сорванные с одежд. Господин Шегардай ничего не делал наполовину, в одно плечо. Оттого, наверное, и стоял по сию пору крепкой ногой на своих тридевяти островах. Ворона подхватил общий задор, он тоже надумал бросить монетку. Начал опускать руку к мошне, успел испугаться, совсем про неё забыв: украли небось!.. Кошель был на месте. Дикомыт ещё не знал, что во время веча покраж на площади не случалось. Так установила вольная семья, люди посовестные. Опёнок вытащил денежку, шагнул в людскую стремнину, тянувшуюся к лобному месту. Медяк полетел в звонкий слой, укрывший корчажное дно. Ворону почему-то казалось, его внóсочек будет виден среди прочих, а на него самого все посмотрят, начнут удивляться, спрашивать, отколь взялся. Ещё чего! Его даже сзади пихнули. Не застревай, проходи, другим место дай!

— Вот так, — трезво молвили рядом. — Насобирают казну, иные в горячности последнее отдадут, а для доброго дела сохранить озаботятся ли? Небось завтра уже по богатым сундукам расточится…

— А верно, люди, — подхватили новые голоса. — Общну сберечь надо!

— В храм снесём!

— К старцу нашему! К Моранушке под присмотр.

— Правосудная сиротского достояния растащить не попустит!

— А не лучше к людям посовестным?

— Уж за ними не пропадёт…

Ворон всё оглядывался на облезлый подклет. Силился представить, каким был дворец. Каким он будет, когда горожане исполнят взятый ныне оброк. На ум являлись рассказы брата, Шерёшкины басни о великолепии Фойрега… откуда-то, словно ветром нашёптанная, уже наплывала неясная голосница, мимолётными искрами вспыхивали слова.

Пусть твердят, что остался лишь прах…

Возведём и вернём не на словах…

У лобного места спорили, стучали клюками два старика. Каждый лучше другого знал расположение теремов и крылечек, облики подзоров и горделивых коньков.

С лобного места зло глядел Болт, про него успели забыть. Ворон временами косился на витязя. В спесивом вельможе казалось всё меньше сходства с учителем. Ветер, непризнанный сын, был наследник древнего мужества. Болт, законный боярин, глядел выродком. Посрамлением рода, как и отец.

Ну его совсем!.. Ворон вертел головой, слушал, ждал, вспомнят ли Космохвоста. Не вспоминали. Это было понятно, ведь царского рынду за придворного не считали. Тем не менее обида колола. «О ком бы вы тут решали, если б не Космохвост!»

Вернулись четыре сына Твердилы, посланные отцом домой. Дюжие парни с натугой воздвигли торчком большой столб, весь в резьбе. Где в полплоти, где в четверть, где облыми изваяниями. Один у другого на головах стояли голые, связанные, согбенные пленники. Их попирали ликующие воины в старинных доспехах. На самом верху воздевал меч полководец в лучистом венце.

— Вот! — с торжеством объявил кузнечный большак. — Сего дня ради хранил!

— Так это ж не из дворца! — закричали в ответ. — Это от Позорных ворот!

— И что? — нимало не смутился кузнец. — Всё от праотеческих памятей.

Завязался жаркий спор, надлежало ли ставить бревно в убранство дворца. Дикомыт, послушав, растешился. Говорилось о временах, когда из Шегардая северными воротами уходила царская рать — гнуть в дугу Коновой Вен. Тогдашние городские волостели надёжно ждали победы. Даже загодя возвели на дороге особые «позорные», сиречь зрелищные, ворота. Для восторженной встречи славных полков, прохода пленников и добычи… Ну а Ойдриговичи прибежали домой такие растерзанные, что в речи горожан обрело новый смысл даже слово «позор». Ворота, ставшие горькой насмешкой, потихоньку разбили. Теперь это была ещё одна старина, нелюбимая в Шегардае. Название, правда, к северным воротам прилипло. Только объясняли его теперь инако. Оттого, мол, что там начиналась казнь обречённика, назначенного к битью без пощады.

— Несите, ребята, столбик обратно, — посоветовали сыновьям кузнеца. — Если к делу и придётся, то вовсе не скоро.

— Малютиными бы войлоками полы выстелить… Ковров заморских не надо!

— Нету больше Малюты, осталась горесть похмельная.

— Берёсту припасать надо, кровля велика выйдет.

— Палаты красными шелками затянем, золотыми гвоздиками прибьём…

— Кружевной столец выточим, чтоб на Огненный Трон похож был!

— А где знателей найдёшь, каков трон царский?

Ворон опять вспомнил брата. Светел говорил: царь Аодх никогда на трон не садился. Судил и решал, расхаживая в палате. Не хотел быть тёмным пятном посреди сияющей глыбы.

«А вдруг Светелко сюда припожалует? Захочет сродников посмотреть? Открыться царятам? — Сердце стукнуло. — И я тут как тут…»

— Нашу грамоту кто вельможам доставит? Боярин?

— Своего гонца снарядим. Боярин мимоездом у нас.

— Куда ж дальше собрался? К дикомытам, что ли?

— Сказывают, за Киян, в Аррантиаду.

— Брось, что ему туда? С нищими, с варнаками?..

— Объявил, страну дознавать для Высшего Круга. А окольные шепчут: к самой Коршаковне утайкой вздумал подъехать, да вскрылось. Теперь вроде опалённый, покуда всё не утихнет.

— Что сказать, отважен боярин!

— И остров незнаемый, а уж сопутники…

— Вернётся, мимо нас небось не проедет.

— Если вернётся!

Ворон покинул отшумевшее вече, пошёл обратно на торг. День перевалил за полдень: где же Богобой-скоморох? Как найти его, если на острове не появится?

Гадалкин нос

Был, оказывается, на широком торгу ещё угол, куда Ворон пока не заглядывал. Этот ряд занимал целый мысик, выдававшийся в разлив Воркуна. Его так и называли: Гадалкин нос.

Здесь не продавали товаров, хотя богатства из рук в руки переходили немалые. Сюда редко заглядывали жрецы, ибо здесь искушали Богов.

На одном берегу взывали к Их милости, конаясь в роковых играх имуществом и серебром. Одни просто тешились — повезёт или нет, лишь бы весело было. Другие, как во хмелю, обретали и роняли в прах деньги сущими истиниками. Эти игроки даже не заметили веча, не участвовали в спорах из-за царят. Узнают назавтра, кивнут, спросят, в срок ли ждать следующего торгового дня.

Ворон сразу отметил людей, не принадлежавших игре. С виду обычные горожане зорко оглядывали бережок, склонялись к игральщикам, успокаивали рассерженных. Ворон прошёлся, постоял, посмотрел. Не все игры были роковыми. Вот доска с гнёздами: в них щелчком загоняли глиняный шарик. Рядом ловили горстью падающий обляк. Подальше следили за опрокинутыми скорлупками, притаившими рыбий позвонок… Ворон даже потоптался в раздумье. Он до сих пор ничего Надейке не облюбовал, казны осталось только в воровской ряд возвратиться. Здесь он мог поправить мошну, но что хорошего купишь на неправый прибыток? Ворон потоптался ещё, нахмурился, перешёл на другую сторону мыса.

Здесь большей частью толкалось шегардайское женство. Девки тревожили Небеса, выспрашивая про суженых-ряженых. Бабы просили раскинуть жеребья о возвращении мужа, о покупке козы, о будущности детей. Ворон не стал задерживаться близ ворожей. Его жизнь была вручена Справедливой. Как рассудит Она, так с ним и станется. Может ли смертная баба, даже воистину зрящая, Её замыслы проницать?..

В самом дальнем конце, на обросшем ржавыми махрами валуне у воды, сидела тоненькая девушка. Русые волосы по ветру плащом, руки зябко спрятаны под мышками, на глазах тугая повязка. Никто к ней не подходил. Опёнок не заметил при ворожее гадательной снасти, неволей вспомнил Арелу. Где-то теперь была языкастая Кербогина дочка, кого «налицо выводила», кому толковала ладони, щёки и лбы?

Он двинулся было прочь, но девушка остановила его:

— Не уходи, добрый молодец… Гадать не просишь, так хоть рядом постой.

Ворон пожал плечами. Вернулся. Ни в какое кобение он ей не дастся, вестимо. Даже говорить с ней не будет.

— Многие сегодня незримо стояли, — продолжала вещунья. — Советы сродникам подавали, на стороны клонили.

«Незримо стояли?..»

Вредному дикомыту сразу захотелось спросить, не тянулись ли мимо гадалки чередой два Йелегена, восемнадцать Гедахов и четыре Аодха. Он сдержал язык, промолчал.

Девушка наклонила голову, улыбнулась.

— Все непременно о царях вопрошают, — сказала она. — Будто дел у них других нет, кроме о захолустке нашем радения… А вот храбрец Эдарг с умницей Эсиникой, Огнём Венчанные, приходили вече благословить. Ныне семя посеяно, да не простое, а стоколосое. — Помолчала, тихо добавила: — Многие сюда вернутся не таковы, каковы сегодня уходят. Многие попрощаются с господином Шегардаем не таковыми, каковыми здоровались…

Опёнок помимо воли развесил уши. Хотел сесть рядом на корточки, но притороченные лыжи ткнулись пятками в землю. «Кобникам не верь, Скварко! — долетел строгий голос Жога Пенька. — Такого наплетут, от своей же тени шарахнешься!»

Ворон встал. Сделал шаг прочь.

— А подарок, коего уже и не чаешь, здесь есть, — догнал его голос вещуньи. Казалось, девчонка еле сдерживала смех. — Ступай, добрый молодец, в зелейный ряд… сам отыщешь, простота лесная, или свести тебя?

Дикомыт смолчал и на это. Начал краснеть.

— Найдёшь тётеньку Грибаниху, спросишь толику стыньки… Да вот по мошне ли выйдет покупка?

Ворон ушёл негодуя, полный решимости никакую Грибаниху не искать. И последних медяков у неё не лишаться.

Поперёк тропы, что вела прочь с Гадалкиного носа, протащились кувыки, стеная, точно души клятых изменников:

Вор Карман верёвки гложет,

На кобылу он возложен,

Люди добры, дайте грошик!

В зелейном ряду Ворон сразу почувствовал себя щенком, которого всякий носом в лужу суёт. Вот куда надо было сразу идти, когда в брюхе заныло! Озёрная капуста, квашеный и свежий горох, зелёный чеснок! Болотник сушёный, пареный и сырой. Даже водяные орехи в чешуйчатой скорлупе, таившей сладкую мякоть. Даже грибы, выраставшие в тёплых погребах белёсыми, неказистыми, но по-прежнему вкусными… И что дёрнуло убожника отсягнуть от истовой пищи? Высокому столу позавидовал? Съел, как украл, стыдобищей и аукнулось. А если б не на простом разведе, если б на орудье ради Владычицы?..

«Может, на то меня учитель и посылал…»

Ворон задержался возле грибов. Рассудил про себя: где-то тут должна была найтись и Грибаниха. Хотел уже начать спрашивать. Не успел.

С лобного места вновь подал голос бирюч. Не Окиница, но тоже возвещатель что надо.

— Почтить… новое правление… — разобрал издали Ворон. — По приговору… торговая казнь!..

Зелейницы зашумели все разом. Дикомыт сперва только понял, что бабоньки рады были мчаться прямо на площадь, да товар не пускал. Дело, некогда столь обыденное, что не каждый оборачивался взглянуть, вдруг поднялось межевым знаком у границы будущих дней.

— Вернулась Правда!

— Раньше что? Кто татя изловит, тот самочинно и лупит. Теперь на суд будем водить!

— А у судей всё сочтено…

— Законы книгами пудовыми, знай нужную открывай.

— Чему радуетесь, дуры? Молодые, жизни не видели!

— Любой татьбе роспись дана, за всякую покражу своя кара назначена.

— Не жила ты при Эдарге! И ты не жила!

— Будто плохо было? Обидней нынешнего?

— Законы-то святы, судьи супостаты…

— На тех супостатов есть люди посовестные!

— Хоть сядет царевич, будет кому кривду к порогу сложить.

— Закон — паутина: мухам погибель, шмель вырвется. Как жили, так и дальше жить станем!

Ворон уже не слышал болтовни торговок. Ноги быстро несли его к лобному месту, где снова собиралась толпа.

Кобыла

В самые лихие годы после Беды закон в Шегардае чтился всего один: что с бою взято, то свято! Но без конца так жить было негоже, и первыми, как ни странно, это поняли злостные враги судей и писаных правд — «люди посовестные». Помогли навести порядок, счесться ремеслом и соседством, прищучить или прогнать неисправимых бесчинников… С тех пор всё помалу вошло в берега. Каждодневными городскими делами распоряжались выборные старцы. Ради важных вестей и решений, как сегодня, выходили на вече.

Скоро в Шегардае снова будет царевич. Совсем скоро, но нужно всё-таки подождать. И городской державец будет, чтобы возглавлять большаков. Но тоже не назавтра, даже не через месяц.

А вот торговую казнь можно устроить прямо сейчас.

При старом правлении у лобного места возводили для бичеваний глядный помост. Со временем возродят и его, но сегодня обойдутся телегой. Большой телегой, чтобы поставить кобылу и ещё хватило места палачу — размахнуться кнутом и никого не ожечь!

Когда Ворон подоспел вместе с другими торжанами, сорвавшимися из зелейного ряда, телега как раз вкатывалась на площадь. В неё даже не стали закладывать оботуров. Облепили с разных сторон, катили просто руками.

— Ну, Карман! — приговаривали мужики. — Привык нашими пропажами жить, ещё нас же и запряг!

Крадун стоял одетый в белую рубаху без пояса, не связанный, не закованный. Придерживал на шее обмотанную верёвкой зелёную андархскую чашу: поличное. Кланялся на стороны.

— Простите, кого обидел, желанные! По делам лихим муки принимать стану!

— Как сечь будут? — спрашивали в толпе, где стоял дикомыт. — Неужто нещадно?

— Нет. Простая казнь, говорят. Всего десять кнутов.

— Что ж он в белой рубахе, словно на смерть?

— А для красы, для басы: праздник, чай. Первая казнь!

— Эх, беспамятные! На смерть-то обречённика в колодках выводят…

— Винен, люди добрые, винен кругом! — отбивая поклоны, кричал с телеги Карман. — Умел воровать, сумею по закону ответить! А тебе, господине Шегардай, благодарствую за великую честь!

— Десять кнутов всего? Не мало злыдарю будет?

— По судебнику вроде двадцать пять выходило.

— Люторад сорок требовал…

— Правда, что ли, благочестный вступился?

— Правда истая.

— Ведайте, люди добрые: ни зги я татьбой себе не скопил, пазуху прорывал, на сынка крадучи…

— По уму бы сороковичок влепить, да с обходом.

— Это казнь уже не простая будет, жестокая…

Ворон чуть не спросил, что ещё за обход, но тут же услышал:

— Окаянники, стари́ны забыли! С обходом только без пощады секут!

— Верно! У Позорных начинают, у Последних заканчивают.

Кто-то посмеялся:

— Полно вам кнуты считать. Темрюй с трёх ударов убьёт, если захочет.

— А не захочет — после сорока на своих уйдёшь, недоказнённый.

— И поди разбери, страшно порет или мягко кладёт!

Дикомыт уже не знал, на кого смотреть — на приговорённого или на палача. Темрюй стоял на той же телеге. Он был вправду тёмен, как туча. Чёрная борода по глаза, такие же волосы, курчавые, густой шапкой на лоб. Красная рубаха, немного линялая, с застаревшими сгибами, словно долго хранилась в сундуке. Рукава высоко закатаны на могучих руках. В правой — кнут: три аршина столбца, выплетенного из тонких ремней, медное кольцо, ещё аршин сменного хвоста из лосиной сыромяти, сложенной углом вдоль.

Мальчишки, бежавшие у телеги, задирали головы, с восторгом смотрели на палача. Для них он был героем, явившимся из древних времён. Взрослые переговаривались:

— Грозен стоит наш Темрююшка, прям беда.

— Пороть не разучился ли?

К палаческому искусству в самом деле очень редко взывали. Разве что удавалось изловить кого из лихих людей, шаливших в Шегардайской губе. Да и то последние годы смертников чаще выкупала Чёрная Пятерь.

Словно подслушав, Темрюй усмехнулся, двинул плечом… С отчётливым презрением глянул на мужиков, вроссыпь шарахнувшихся от телеги. Кнут взвился чёрной змеёй. Хвост с грохотом разорвал воздух, обрушился на доски настила. Брызнули щепки.

Карман, которого страшный кнут даже не коснулся, вмиг забыл хорохориться. Ахнул, упал на колени. Стал белее рубашки. Похоже, ему лишь теперь стало по-настоящему жутко. Ворон видел, как забегали его глаза. Он искал путь спасения, но, если бы сейчас народ раздался улицей и ему шепнули «беги», вряд ли, ослабевший, сумел бы даже с места сойти.

Ворон отметил взглядом парнишку, своего примерно ровесника, но узкоплечего и бесцветного, словно росток, проклюнувшийся в тёмном подвале. Жидкие волосики, едва намеченные усы… Этот единственный не бросился наутёк при взмахе кнута. Цеплялся за колесо, смотрел прозрачными, отсутствующими глазами:

— Отик… за что они тебя, отик…

— Жаль Заплатку, — вздохнул кто-то.

— А ты поди, утешь его, — весело посоветовали сердобольному. — Ни кошеля не найдёшь потом, ни пояса, ни штанов.

— Вот и пусть глядит, как отец кобылу нюхает, да мотает на ус. Самого положат, поздно будет.

Телега остановилась возле лобного места.

Темрюй нагнулся, что-то поднял с настила. Ворон увидел у него в руках толстую широкую доску с вырезом на конце для головы и двумя пониже — для рук. Знаменитая шегардайская кобыла выглядела очень старой. Тяжёлое дерево потемнело неравномерно, потёками с верхней стороны на нижнюю, оказывая как бы смутный отпечаток лежащего тела. Палач закрепил доску в упорах, повернулся к осуждённому:

— Раздевайся.

Голос, низкий, глухой, падал комьями могильной земли. Карман смотрел, не понимая.

— Раздевайся! — закричали ему. — Рубаху сымай!

Он всё не понимал. Темрюй поднял его, вытряхнул из тельницы. Полуголый вор ёжился, растерянно озирался, держал руками штаны, зачем-то усаживался на кобылу. Палач взял его за плечи, повернул, уложил, бессильного, вниз лицом. Заставил нагнуть голову в прорезь, обхватить доску, отчего на спине натянулась кожа. Привязал ремнями руки и ноги.

— Ну, держись.

Было тихо. Карман мелко дрожал, мышцы подёргивались.

Темрюй долго отступал прочь, волоча опущенный кнут. Жёсткий хвост шуршал по настилу: как есть пополам перерубит! Карман ждал удара, судорожно зажмурившись, из-под век текли слёзы. Палач прянул вперёд. Выучка позволила Ворону увидеть его движение, почти по-воински отточенное, скупое и совершенное.

Площадь выдохнула одной грудью. Карман глухо охнул, замолчал, вместо него тонким голосом вскрикнул Заплатка. На белой спине вора, от правого плеча к левому боку, вздулась горячая полоса.

Темрюй сделал ещё движение. Кнут мягко побежал волной, выложил хвост ему на ладонь. Палач осмотрел его, отпустил. Стал отходить, забирая в сторонку, чтобы хлестнуть накрест.

— Поделом Карману, — слышались голоса. — Скольких обидел!

— Богатеев от бедных не отличал, на сиротский грош зарился.

— Ловили его, рёбра считали, а толку?

— Из наших рук уходил, от Правды не увернётся.

— Другим крадунам будет наветка. Попомнят, когда к чужой мошне руку потянут.

— И то добро, что стойно терпит, святого дня не бесчестит.

— Вдругорядь украдёт — с прибавкой получит.

— Отик, за что…

Темрюй ударил. Карман страшно дёрнулся, заскулил и затих. Палач подобрал кнут, осмотрел, смахнул горстью кровь. Начал медленно отходить.

— А верно, желанные, что старец просил вполплети драть, да не послушали его?

— Старец, он святой, ступит — снега не примнёт, мы же земной заботой живём.

— Крепче бей! — хрипло заорали слева.

Ворон покосился, увидел мужика в шубе с оплечьем из собачьих хвостов, подивился. «У него ворюга этот тоже что-то стащил?..»

— Жаль Кармановой спины, — говорили кругом, — и Заплатку жаль, а своих детей жальче.

— Этот поднимется, хуже отца станет.

— Куда ему! Как есть полудурье.

— За что они тебя, отик…

Казнь длилась. Торжественная, неторопливая. Послушная змея в руке палача со свистом и треском обрушивалась на беззащитное тело. Рубила крест-накрест. Взлетала, свивалась, возвращала сгиб хвоста в хозяйскую ладонь. Темрюй обтирал кожаное лезвие, придирчиво оглядывал: не размягчилось ли. Снова начинал отступать.

Позоряне вслух считали удары. Смеялись, давали советы палачу. Подбадривали и хвалили Кармана. Объясняли детям: вот он, закон; вот как муку по делам своим надлежит принимать. Слушали седобородых, помнивших бичевания не то что при Эдарге — при отце его Йелегене, то ли в шутку, то ли взабыль прозванном Йелегеном Третьим.

— Когда Мышляя с Комягой взяли на разбое…

— Четыре!

— Комяга ещё и девку снасилил.

— Обоим, стало быть, всыпали по полсотни. Чтоб неповадно.

— Пять!

Опёнок смотрел, как пропитывались чёрной кровью штаны вора, съехавшие ниже бёдер. Куда денешься, виделись плечи Ивеня, листки, прилипшие на груди… Казнь, содеянная в Чёрной Пятери, была куда страшней нынешней и кончилась смертью, но она случилась давно. Притом всего один раз.

— Так Мышляя помощник драл, ученик, а Комягу — сам палач, старик Воссила. Люди ему знай пеняли, почитай каждый кричал — хорош мазать, шибче пори!

— Как не помнить! Так и говорили: шум один, а толку не видно.

— Шесть!

«А эти, меча не державшие, каждый торговый день готовы казнить. Да не своими руками. Любому здесь кнут дай, вели пороть — обделается со страху, откажется. А палач, десница закона, у них за последнего человека. Поганым считается…»

— Ну и что? Мышляй ещё Беду встретил, а Комяга помер в ночи.

— За что они тебя, отик…

— Семь!

«Небось и от меня разбежались бы, прознав, как я Кудаша убивал. Который вдову…»

— Восемь!

«Нет, права была мама, когда после торга нас с атей седмицу в избу не допускала…»

— Девять!

«Хотя ездили не в Шегардай, в Торожиху всего лишь…»

— Десять!

— Пóлно!

Темрюй по-прежнему не спеша обтёр кнут. Отвязал наказанного от кобылы. Карман тестом сполз на самый настил. Шевельнулся, кое-как сел. Лицо опухло от натуги и слёз, он по-рыбьи разевал рот, не понимая, на который свет угодил. Палач всё так же невозмутимо облил его из кожаной бутыли чем-то прозрачным. Крадун согнулся, завизжал на всю площадь. Позоряне стали смеяться:

— Не с боли кричем кричит, с одного страху.

— Решил, добавкой потчевать станут?

— Попомним, шабры, доброго царя Аодха! Казнить казнили, пора миловать.

— Благодари, пропастной!

Карман сумел подать голос не сразу.

— Бла… благодарю… покорно… за ум…

Под общий смех и общими силами его спустили с телеги, дали пить, он больше расплескал, чем проглотил. Заплатка подлез под руку отца, хилые коленки сразу сломались. Люди подхватили обоих, повели прочь, весело предупреждая друг дружку о шкодных пальцах недоросля. Израненный Карман еле переставлял ноги, через десяток шагов начал ступать увереннее.

«А я бы выдержал?» — невольно вопросил себя дикомыт. Праздно вопросил, зряшно. Уж ему-то на шегардайской кобыле ездить была никак не судьба. Вот голову здесь когда-нибудь обронить на безнадёжном орудье, это пожалуй. Но кнут? Кнут — для преступателей Правды. Не для тайных воинов, карающих во имя Правосудной.

Телегу с палачом покатили вон с площади, за ней помчались мальчишки. Ворон проводил их взглядом… и понял, что забыл, как назывался подарок, присоветованный гадалкой. Стыдь? Стужа?..

— Эй!

Голос показался знакомым. «Владычица, дай терпенья!..» Ворон повернулся. Так и есть. Сзади стоял маленький поводырь. Сквозь поредевшую толпу протискивались остальные кувыки. Слепой, хромой да третий горбатый.

Ворон молча смотрел, ждал, что скажут.

— Нас, потешников безыскусных, охаять всяк норовит, — мрачно изрёк коротышка. В кулаке у него торчала пыжатка. Он говорил дерзко, но глаза прятал. — Охуждать ума большого не надо… Сам умелен чему?

Ворон ответил не вдруг. Он мог тридцатью тремя способами отделаться от кувык, этому его тоже учили. Но казнь, пусть самая справедливая, оставила душу замаранной. Хотелось умыться. Он взял дудочку. Не самая любимая снасть, но что в руки попало, тем и воюй. Ворон дунул. Пыжатка недовольно засипела.

— Ага! — с видимым торжеством сказал коротышка.

Рано он злорадствовал. Ворон уже обогрел дыханием деревянное тельце, уже начал объяснять дудочке, что можно не только шипеть обозлённой гадюкой, которой наступили на хобот. Можно, оказывается, шептать летучей позёмкой, заблудившейся в тростниках. Горевать лебедем-шипуном, зовущим подругу. Лепетать, словно зыбь Воркуна, бегущая из тумана…

Он трёх строчек словесных для новой песни сложить ещё не успел, а голосница уже была тут как тут, стучалась из небытия, просилась в полёт. Кувыки обступили его.

— Тихо вы там! — неожиданно прикрикнули на них. — Не порно распелись!

У Ворона даже попытались выхватить пыжатку. Он, понятно, не отдал, но играть прекратил: что такое?

— Дайте гудил правских послушать!

В дальнем конце площади ухал бубен, звенели колокольцы, надрывался гудок. И надо всем господствовал пискливый, пронзительный голос, рвущийся сквозь гомон и смех. Пятерушечник, за чью голову учитель конался своей, выходил к лобному месту.

Тарашечка

К самой скоморошне Ворон протискиваться не стал. Вышедшему на развед незачем лишнее внимание привлекать. Толкнёшь кого, а он тебя и заметит. Запомнит. Хватит уже наставленного пальца Люторада, а после — досадливого взгляда дядьки, пытавшегося дудку отнять. Ворон просто дал себя увлечь людскому потоку, стремившемуся к лобному месту. Где-то рядом двигались кувыки. Остановиться пришлось шагах в тридцати от уже установленной занавеси: и видно, и слышно.

Ворон сразу стал искать глазами вожака Брекалу. Или Богобоя, как злыдарю-пятерушечнику было угодно себя величать. Не нашёл. Тот уже скрылся за занавесью. На виду оставались двое помощников в цветных лоскутных балахонах, в колпаках с отворотами и махрами. Один тряс увешанный колокольцами бубен, ловко ударял им о колено, не переставая свиристеть на рожке. Второй прижимал к груди пузатый гудок, водил по струнам шершавыми тетивами лучка.

Эй, народ, готовь полушки,

Погляди на пятерушки!

Глум творить гораздо будем

На потеху добрым людям!

Ворон начал было притоптывать ногой. Поймал себя, перестал.

Насмешим и позабавим,

А кого на ум направим,

Чтобы падали с катушек,

Посмотрев на пятерушек!

Ворон сообразил наконец: он зря нёсся целую ночь, как на пожар, а потом полдня обшаривал торг, искал хулителей Справедливой. Вот, стало быть, почему Ветер с улыбкой смотрел на его нетерпение. Чем лететь во всю прыть, лучше бы, дурень, поберёг силушку. А пожалуй что и поспал до позднего утра где-нибудь на Горелом носу. Скоморохам не пристало вылезать поперёд веча, перекрикивать торговую казнь. Сами горожане выгнали бы с торга, а то и поколотили. Умные потешники дали отголосить обоим действам. Зато теперь им была полная воля — играй хоть до ночи!

Наши куклы пятерушки,

Чай, не детские бавушки,

Кто умён, себе смекай,

В шапку денежки бросай!

Ворон почувствовал, что увлёкся. Сам он ни разу подобного не сочинял, уже хотелось попробовать.

Вот гудошник закрыл рот, стал оглядываться на занавесь — тоже лоскутную, пёструю, яркую, видимую издалека. Брекала всё никак себя не оказывал, отзываясь на оклики невнятным ворчанием и сотрясением загородки.

— Давай уже! — кричали позоряне. — Не тяни!

— Что стряпаешь? Людей томишь!

— Уйдём сейчас других игрецов слушать!

— Куда глядишь, понукалка? Понукай себе!

Из-за цветной преграды раздался уже знакомый голос, громкий, гнусавый.

— Боюсь выходить! — пропищал он. — Злые вы, побьёте Тарашечку!

Начались смешки.

— Это он Люторада пасётся!

Молодой жрец, было дело, пытался порвать занавесь, разметать кукол. Скоморошню сообща отстояли, но любимец позорян так легко обиды не отпускал.

— Нету, нету Люторада! — закричали с разных сторон. — А придёт, путь покажем!

— Выходи, Тарашечка, не бойся!

Над занавесью возникла рука. Не просто так возникла, конечно. Одетая в вязаную пятерчатку, она зашевелилась, прошлась пальцами по верхней досочке, сложилась, к восторгу позорян, непристойным кукишем — и пропала. Ворон смотрел взабыль, ждал, что будет.

Гудошник опустил лучок, обернулся к занавеси, окликнул:

— Эй, Тарашечка! Где гулял нынче, что видел?

— Ходил тишком, разжился горшком, — прозвучало в ответ.

Вновь возникла рука. Выставила на занавесь маленький, с кулак, повитый тряпкой горшочек.

Позоряне стали смеяться, больше впрок, предвкушая.

— Расскажешь, Тарашечка, как дело было? — спросил понукалка.

— Всё как есть представлю, народ позабавлю!

Гудилы вновь заиграли. Ловкие руки взмахнули над краем занавеси платком. Сдёрнули — на полочке осталась сидеть старуха. Неопрятная и вдобавок простоволосая. Рубаха, лапотки, шугаёк… белёная понёва с едва намеченной клеткой. Не то вылинявшая, не то вовсе белым по белому. Старуха дремала, опустив кудельную голову, сложив на коленях несоразмерно крупные, набитые ветошью руки. Гудилы завели колыбельную. Расхлябанную, дурную. Такую спела бы чужому дитяти нерадивая и подвыпившая кормилица. Народ снова начал смеяться.

Старуха вскинулась. Ворон чуть не отшатнулся. У пятерушки было лицо! Таких кукол дикомыт никогда раньше не видел. У тех, что творили на Коновом Вене, лица всегда делались лишёнными черт. А эта!.. Носатая, с единственным зубом во рту! И глаза — выпученные, свирепые!

Вот это страшилище! Такую на полицу у святого угла не посадишь. Подавно дитятку не вручишь…

Ворон опять вздрогнул. Старуха зашевелилась. Подозрительно повела носом, ухватила тряпичными лапами драгоценный горшок…

Дикомыт с усилием унял прохватившую было дрожь. Куклы назывались пятерушками оттого, что каждую водила пятерня, продетая снизу. Ловкий скоморох создавал лишь подобие жизни, но до чего убедительное!

— Тихо, желанные! — рявкнул гудошник. — Кто бабку разбудит, долго жалеть будет!

Колыбельная продолжала звучать. Старуха вновь принялась клевать носом. Сняла одну руку с колен, сонно почесала ляжку. От движения, как за нитку вздёрнутый, задрался подол, явив неожиданно пухлую, румяную ногу. Люди захохотали, стали показывать пальцами, лупить друг дружку по спинам. Ворон закрыл рот, опамятовался и понял, кого представляла старуха. Вернее — Кого.

Понукалке пришлось снова утихомиривать общество:

— Дайте бабушке поспать, а мы будем продолжать!

Под восторги всей площади над занавесью поднялась ещё одна кукла. Наконец-то явился неизменный предводитель скоморошин Брекалы — Тарашечка.

— Что в горшке злодейка прячет, кашу с маслом, не иначе! — пропищал голос.

Тарашечка красовался очень яркой рубахой, зелёной в жёлтый горох, и колпаком под стать. У него тоже было лицо. С длинным носом и красногубым ртом, застывшим в глумливой, хищной улыбке. Он стал подкрадываться к добыче, потешно приседая и прячась всякий раз, когда просыпалась старуха. А та, под общий стон позорян, всё теребила подол то справа, то слева.

Покража у Тарашечки очень долго не ладилась. Он высовывался и пропадал, заходил то с одной, то с другой стороны…

Увлёкшийся народ кричал ему:

— Обойди её!.. Обойди!

Иные даже показывали руками, как это можно было проделать.

Тарашечка повернулся к советчикам, поблагодарил за подсказку, даже поклонился, мотнув длинным хвостом колпака. Снова подобрался к старухе, дёрнул за рукав. А когда та оглянулась — вынырнул позади, ловко сцапал горшок, да и был таков.

Зычно взревел рожок, загремел бубен.

Ах ты, жадная хозяйка!

Нас теперь поди поймай-ка!

Пятерушки несколько раз промчались вдоль занавеси, радуя позорян: проворный Тарашечка с горшком — и всклокоченная карга, бессильная его изловить. Она то и дело спотыкалась, падала, с каждым разом всё непристойнее и смешнее. Гудильщики вели разудалую плясовую.

Народ топал и хлопал, Ворон почти решил, что сейчас действо закончится, но какое! Рожок вскрикнул и пугливо замолк. Хрипловатый голос гудка съехал так, словно кому-то дали под дых, и лишь бубен продолжал зловеще гудеть. На пути Тарашечки выросли двое стражников — синие кафтаны, зубастые жестокие рожи. Воришка так в них и влетел. Согнулся, замер, обречённо свесив колпак. Выскочила старуха, принялась махать руками, изобличать.

Ах ты, пакости мешок!

Отдавай-ка мой горшок!

В чём варить я буду щи?

Догоняй, лови, тащи!

Ворон уже ждал: сейчас снова не обойдётся без падения и задранного подола. Он вдруг представил, как в следующий торговый день на его месте в толпе будет стоять Ветер. Стоять, сжимая под плащом не знающий промаха самострел… Потому что нельзя похабничать над Матерью, нельзя срамословить и хохотать, вышучивая Её гнев. Ибо родимой, наказавшей дитя, во сто крат больней, чем настёганному!

И полетит певчая стрела в отмщение Справедливой.

И попадёт в цель.

А учителя тотчас схватит сотня рук и…

…У занавеси отчаянное веселье погони сменилось заунывной тоской. Синие кафтаны взялись водить пойманного туда и сюда. Тарашечка, опутанный толстой верёвкой, ковылял понурясь, нёс на шее поличное — тот самый горшок. За спинами стражников ликовала старуха. Метала рукавами, плясала во все ноги, вскидывая подол.

— Тарашечка! — не переставая играть, окликнул понукалка. — Куда ведут тебя?

Болванчик в ответ гнусаво провыл:

— На кобылу ведут, положат под кнут!

И всё шествие медленно скрылось за занавесью, как в болоте погрузло.

Потом, под угрюмые раскаты бубна и плач гудка, так же медленно всплыла кобыла с лежащим на ней похитителем: руки свешены, рядом поличное. Странно гляделась злая улыбка деревянной рожицы, воткнувшей нос в косую теснину. На безликих лицах домашних кукол нужное выражение хоть можно было домыслить…

— Слышь, Тарашечка! — подал голос гудошник. — Сильно ли тебя, бессчастного, казнить будут?

— Взял чуть всего-то, а драть велели без счёта! — истошно заверещал безобразник. — Лишают жизни святой за горшок пустой!

Начали ждать палача. Тот медлил, не показывался.

— Тарашечка! Где же кат, не заболел ли?

— Как есть заболел, весь побледнел, с лица похудел! — заливался болванчик, дёргаясь на кобыле. — Блинов объелся, вовсе разболелся, в задке засиделся!

«Блинов?..»

— Тарашечка! Но совсем ведь не сгинет, тебя не покинет?

— А его злая баба лечит! Брюхо правит, мнёт плечи! — пищал осуждённый и гулко стукался носом. — Чтоб скорее пришёл, чтоб злее порол!

Действительно, над краем занавеси неторопливо и величественно воздвигся палач. Кровавая рубашка и чёрные кудлы кругом лица придавали ему известное сходство с Темрюем, но лишь отчасти. Темрюй правил своё дело, не обременяясь страстями, равно отойдя и от лютости, и от жалости. Этот — каждой чёрточкой являл преувеличенное, небывалое зверство. Раздутые багровые щёки, оскаленные зубы, выкаченные глаза… Не городской законный казнитель, а разбойник из чащи лесной. Душегубец Кудаш за миг перед тем, как напороться на нож!

Он был такого росту и мощи, что Тарашечка лежал перед ним ничтожной козявкой. Вдовьим голосом провыла дудка, горестно возрыдал гудок, безнадёжно затрепетал бубен…

Ручища с кнутом начала медлительно подниматься…

И тут опять выскочила злая старуха. Стала помавать тряпичными лапками за спиной исполина, хватать его за рубаху. А уж скакала-прыгала так, что Ворон даже разглядел мелькнувшую руку Брекалы, водившего пятерушку.

— Тарашечка! Это что же она такое задумала?

— Учит палача, как бить сплеча! Не в той руке кнут, и всё тут!

Великан довольно долго отмахивался от наскоков настырницы, но в конце концов не стерпел. Оставил кобылу, развернулся — да как пошёл охаживать приставалу! Старуха носилась, прыгала, падала. В который раз взметнулся подол, кнут ожёг прямо по наготе. Позоряне захохотали.

Дикомыт вздрогнул, поморщился… Вновь пробрало холодом, сделалось одиноко и страшно. «А если учителя не сразу смертью убьют? Если схватят живого?» Он с потрясающей ясностью увидел Ветра, распластанного на кобыле. Его крепко стиснутые побелевшие кулаки: «Сто один… сто два…»

Ворон даже на некоторое время перестал замечать представление. Между тем Тарашечка под шумок слез с кобылы, прихватил горшок и удрал. Палачу было не до него. Он яростно преследовал старуху и так хлестал кнутом, что раскачивалась занавесь. Стражники появлялись, пропадали, бестолково метались, тоже попадали под бич. Когда Ворон снова стал смотреть, битва уже затихала. Насовсем исчезли стражники, скрылся великан, лишь с криками взлетала и низвергалась вконец раздёрганная старуха. В последний раз выскочил палач, сгрёб её и уже бесповоротно уволок в бездну.

Ворон понял, что не сможет просто уйти, ничего не предприняв. В памяти ещё жило назидание Ветра: проследить, осмотреться… не лезть ни во что. Да неужто источник впрямь ждал, будто он, ученик, спокойно вернётся? проводит его на верную смерть?.. Ворона посетило озарение, он понял, что нужно было сделать.

«За тебя, Мать Владычица. За тебя, отец…»

Рожок и бубен с гудком надрывались неподобным весельем.

Над занавесью появился Тарашечка, поставил горшок, сел рядом — руки в боки, нога на ногу.

Мы играли вам и пели,

Про кого ж на самом деле?

Кто достаточен умом,

Догадается о том.

Вымахнул платок, накрыл Тарашечку и унёс. На доске занавеси остался только горшок. Высунулась рука, забрала его.

Мы играли, мы гудили,

Мы злодейку посрамили.

Нам на пиво и ватрушки

Собирают пятерушки!

Действо кончилось. Позоряне стали разговаривать, переглядываться. Хмель развеивался, Ворон видел: вдосталь навеселившись, люди как будто трезвели. Многие прятали глаза, отворачивались, норовили незаметно уйти. Наверно, это были здешние мораничи. Смогут ли теперь Правосудной молиться, не видя перед собой старуху на полочке? Как после такого-то глума назавтра к святому жрецу на улице обратятся?..

Брекала вышел из-за занавеси, на ходу вынимая изо рта пищик. Он был чем-то похож на Галуху, немолодой, взмыленный, круглолицый, очень довольный. Он держал в руках пёстрый колпак вроде Тарашечкиного, только большой. Для денег.

Хвала о перстах

У скомороха зверски саднило нёбо, распух язык, болели щёки и шея. Так бывало всегда, если он долго говорил через пищик, стараясь, чтобы звучало внятно и громко. И будет болеть, пока не опрокинешь в кружале пива похолоднее. Замлевшие пальцы покалывала вернувшаяся кровь. Брекала был доволен. Сегодня битва Тарашечки с Мораной рождалась почти на ходу, по мгновенному наитию. А ведь с утра он даже не собирался на торг выходить. Опасное это дело, скалозубить о будущем правителе города. Поди знай, как дальше дело пойдёт: ещё попомнят некстати. Однако покровитель Огненный Змей не оставил Брекалу, не забыл жертвенных возлияний. Пролетел слух, будто на торгу крикнули вора. Да не кто-нибудь крикнул — Люторад, скомороший ненавистник. Уж этот вцепится, не отпустит. И точно, пронеслась весть о скором суде, стали ждать казни. Тут уж на площадь побежали и те, кто по лености пропустил вече, а Брекала бросился к скрыне — обряжать палача. Теперь он посасывал намятый рот, предвкушая отменный сбор и пиво в кружале.

В дальнем конце площади что-то начало происходить.

Над говорливым скопищем неожиданно взмыл всего один голос, но такой, что головы начали поворачиваться.

Сказала Владычица: «Я создаю

Для каждого пальца науку свою.

Большой — чтоб не выскользнул меч из руки.

Второй — чтоб к победе направить полки.

И третий, оружием ставшая плоть,

Стальными тисками закроет щепоть.

Четвёртый и пятый… но вы, ребятня,

Совсем не желаете слушать Меня!»

Человек пел — и как! Ему не верста были ни Брекала, ни понукалка-гудошник, не говоря уже о рожечнике. Голос заполнял широкую площадь, играл сам с собой, ударяясь в стену подклета, уносился на ликующих крыльях через разлив, достигая аж Дикого Кута.

Без натуги, без выученного умения, свободно и легко, как птица поёт.

Брекала сперва не поверил собственным ушам. Потом сообразил: его вызывали на поединок.

Ан правда: последние пальцы руки,

Собой не красны, не сильны, не ловки,

Пустой болтовне посвящали досуг,

О низком и ложном мололи сам-друг,

Лентяи от пясти до самых ногтей…

Чего ещё ждать от бездарных детей!

Позоряне тоже всё поняли. И очень обрадовались новой потехе. Стали тесниться, расступаясь улицей от одного к другому. Ошеломлённый скоморох увидел наконец супостата. С ним надумал тягаться бессовестно молодой парень, почти отрок. Явно пришлый, с лыжами за спиной. Наглой удали в нём было на семерых, а голосина!.. Вот уж правда святая: Боги одним дают, другим лишь показывают.

— А ну рот закрой!.. — крикнул Брекала.

И вмиг понял, как жалко прозвучал его самочинный запрет.

— Охолонь, Тарашечка, — посоветовали стоявшие у занавеси.

— Тебя мы слушали, желанный, — добавил кто-то, подражая пискливому говору болванчика. — И ты нам парнишку слушать не мешай!

Раздался смех.

Владычицы гневен и горестен взор,

Двоим лоботрясам гроза и укор.

«Бежите умений? Да сбудется так!

Без вас обойдёмся, сжимаясь в кулак!..»

И словно для того, чтобы окончательно приобидеть Брекалу, у его противника объявилась подмога. Кувыки — слепой, хромой да третий горбатый — встали по сторонам, изготовили гудебные снасти, обшарпанные, надтреснутые, годные разве что нищенскую жальнýю тянуть. Владиться в голосницу они и не пробовали, куда им. Просто взялись отмечать каждый круг песни ударом струн, воплем пыжатки.

Вон оно как. Гусли, всемерно изгоняемые Мораной, провозглашали Ей хвалу… А небо почему-то не падало.

«Всех дел вам отныне и впредь, говорю, —

Лишь в ухе копаться да чистить ноздрю!»

Возмущённый, побагровевший Брекала сделал несколько шагов навстречу обидчику… остановился. Он был способен распознать настоящее, когда оно ему представало. Голос парня словно выдёргивал крашеные пёрышки его представления, пускал по ветру, — им ли равняться с лебединым размахом и чистотой!

Понукалка и рожечник не поняли увиденного вожаком. Да что с них возьмёшь. Бросив снасти, общники пробежали мимо Брекалы. Яркие, весёлые балахоны плохо вязались с перекошенными яростью рожами: кто-то собирался ссыпать их заработок себе в шапку! Действительно, коротышка уже обходил людскую улицу, драный треух в его руках зримо тяжелел.

Брекала, непонятно как, уже знал, что сейчас будет.

…И братьев-глупцов наградила шлепком:

«Вас только и вспомнят, прибив молотком,

Да, может, бездельной касаясь струны…

Моим сыновьям вы отнюдь не нужны!»

Супостат в кулачную не полез. Ловко скользнул в сторону, чтобы не наскочили вдвоём. Шагнул встречь гудошнику, нарушил разбег, как-то боком припал вдруг перед ним на колени… Понукалка и улетел кувырком через торчащие лыжи, обидно, больно.

Рожечника тем временем перехватили горожане. Он рвался, его придерживали, похлопывали по плечам:

— Не баламуть, добрый человек.

— А тебе, малый, велим дальше петь, общество радовать.

С тех пор и ведётся меж нами, людьми:

Помянем с проклятьем, прихлопнув дверьми,

А важный урок поручаем не им

И правую битву не ими вершим.

Да только больнее тоски не сыскать,

Чем Матери вовсе ненадобным стать!

Эхо последний раз пробежалось по Дикому Куту и смолкло.

— Вот, — сказал Ворон.

В шапке поводыря медь звякала о серебро.

— Слышь, парнюга… А ещё можешь?

— Могу!

Брекала повернулся, пошёл прочь. Возмущённые пособники, зло оглядываясь, потянулись за вожаком. Складывать занавесь, поднимать брошенных кукол… Люторад так и не разметал пятерушек, сами в грязь уронили.

— Неча тужить, — сказал понукалка. — Этого захолустника тут завтра не будет, а мы опять выйдем.

Брекала не ответил. У него за спиной снова взмыл голос, возвещавший простую и жестокую истину: одни летят в заоблачные небеса, другие лишь вспархивают на забор. Откуда и кукарекают, полагая, что достигли горних высот.

Ворон спел ещё хвалу позабавнее, потом другую. Начальный вдохновенный восторг, умноженный сознанием победы, стал притихать. «Это я так наказ учителя исполняю? Слушаю да смотрю, слова не говорю, в стороны озираюсь, ни во что не мешаюсь?..» Ещё было весело и смешно, но понемногу подкатывал холодок. Когда его назвали «скворушкой голосистым», это прозвучало едва ли не отрешением от воинского имени. Ворон покривил душой, стал тереть горло, смутился:

— Хрипну, почтенные, не могу, будет с меня.

Его трепали по лёгкому кузову на спине.

— Ты передохни, желанный, молочка попей, ещё выходи.

— Отколь явился, парнище? Заночевать есть где?

Он отвечал:

— Да мы с дядей из Нетребкина острожка прибежали. Он домой уже снарядился, мне велел догонять.

— А собой-то хорош… — пялились девки. — Глазки, глазки ясные, что пуговки заморские!

Если он вправду хотел донести что-то учителю, пора было спасаться.

— Слышь? — дёрнул его за руку поводырь. — Калиту подставляй.

И щедро пересыпал Ворону не менее половины всего, что насобирал. Дикомыт отошёл с кувыками в сторону и тогда только спросил:

— С чего помогать взялись?

Коротышка нахохлился, отвёл глаза:

— Ты тоже мог вора крикнуть… Покрывали бы сейчас спину не Карману, а мне.

Облака начинали пристывать сумерками, торг помалу сворачивался. Ворон заспешил.

— А ещё поможешь?

— Ну.

— Тётку Грибаниху знаешь? В зелейном ряду вроде сидит.

Кувыки засмеялись:

— Кто же Грибаниху не знает! Один ты и не знаешь. А что тебе до неё?

— Подарок надо купить, а у неё есть, говорят. Покажете её, пока домой не ушла?

— Ну!

Коротышка снял со своего плеча руку слепого.

— Тебя как дразнить будем? — спросил он, пока вдвоём шли через торг.

Правду отвечать было нельзя, но и врать особенно не пришлось.

— Да ты слышал уже, люди окликали: Скворцом.

— Скворцом?

— А я клюваст, волосом тёмен и всё фюить да фюить… Тебя-то каким назвищем величать прикажешь?

— Хшхерше.

Ворон даже остановился.

— Ух ты! Это по-каковски же?

Лицо парня не выглядело чужеземным. Теперь, когда Ворон к нему присмотрелся, черты казались умными, строгими. Не самыми присталыми побирушке и крадуну.

— Нас таких две деревни было на берегу. — Поводырь чиркнул ребром ладони над головой, обозначая малый рост. — Морянами звались. Старикам верить, племенем вышли из-за Кияна ещё при добром Гедахе. Всё волной смыло в Беду, мест не знать, где избы стояли… Один я теперь.

Ворон попробовал повторить:

— Хшер…

— Хшхерше. Буревестник по-вашему.

Тропка вела их мимо Гадалкиного носа.

— Погоди чуть, — сказал Ворон. — Спросить надо.

Ему не хотелось вовсе уж тупой надолбой стоять перед Грибанихой и краснеть, спотыкаясь: «Стыдь… студь…»

Прыгая по склизким камням, он живо добежал в дальний конец мыса… Девушки не было.

— Поздорову ли, тётенька, — торопливо обратился он к пожилой ворожее, склонившейся над чашей цветных камешков, красноватых, белых и пёстрых. — Вон там, на валуне, утром девка сидела, глаза повиты?

Некоторое время гадальщица смотрела так, словно он у неё допытывался о шествии умерших царей: кто за кем выступал да что говорил. Потом покачала головой.

— Ты, дитятко, меня не морочь… Не было здесь никого. Тебя помню, присаживался отдохнуть, а девок не видела.

Ворон удивился, понял, что срамления перед Грибанихой не минует, помчался с мыса долой.

— А-а, здравствуй, дружок сердешный, — обрадовалась коротышке зелейница. — Я уж собираться хотела, где, думаю, помощник незаменимый?

Хшхерше заулыбался:

— Я тебе покупщика привёл, тётушка. — И ехидно добавил: — Только он сам не ведает, чего надо.

Ворон понял: тайным воином Мораны ему не бывать никогда. На него с любопытством смотрел уже весь зелейный ряд. Уши начали разгораться.

— Стыдь нужно, тётенька.

Торговки захохотали:

— Ну и ребятки нынче родятся!

— Своего стыда нет, растрёпа, прикупить вздумал!

— Стыдь? — удивилась и Грибаниха. — А-а, стынька нужна, что ли?

— Точно, тётенька. Стынька.

Грибаниха кивнула, наклонилась, по плечо запустила руку в лубяной короб. Пошарила, извлекла с самого тла пестрядинный кисет, по виду — с крупой.

— И ведь нести не хотела, не спрашивали давненько… а потом словно под руку кто толкнул — возьми, не утянет. Тебе, сыночек, много ли надобно?

Этого Ворон тоже не знал.

— Всё давай, тётенька.

Хшхерше присвистнул. Грибаниха, успевшая вооружиться крохотным мерным ковшиком, опустила мешочек.

— А денег-то у тебя хватит, желанный? За весь мой припас попрошу с тебя четыре таймени да две утки… Так и быть уж, одну утку прощу.

Ворон ухарски вывернул кошель:

— Давай считать, тётенька.

— Загибеников корзинку поставишь, тётя Грибаниха, — подбоченился морянин. — Половину с сыром, половину с кашей да салом. Вишь какого я тебе богатея привёл!

Чуть не из-под локтя у Ворона вынырнула бабёнка-носыня, как есть сестрица злого Тарашечки.

— Куда столько берут? Мёртвую, что ли, по зеленцам везти далеко?

«Ах же ты ягарма, гадилка, чтоб тебе…»

Ворон во все плечи повернулся к бабёнке, смерил взглядом и улыбнулся, но зрачки блестели иголками.

— Отчего ж мёртвую? Ещё толчётся, не в своё дело суётся, а завтра отнимут зипун, саму с мостка да в кипун! Тогда и повезём… подальше куда…

Оговорённая пакостница с ним зубаниться убоялась, вякнула, квакнула, подевалась куда-то.

— И вторую утку прощу, — сказала Грибаниха. — Ну её! У самой дело не спорится, так всем другим торг надобно изурочить!

Хшхерше помогал делить монеты на кучки, отсчитывая четыре таймени.

— Тётенька, — сказал Ворон. — С ней, со стынькой этой, хоть что делают? Кашу варят?

Торговка и коротышка безмолвно уставились на него. Грибаниха махнула рукой, засмеялась. Дикомыт окончательно смутился, начал пояснять:

— У меня сестрёнка названая… в болезни лежит, вся кипятком обварилась. Подарочком утешить хочу. А гадалка сама собой велела к тебе, тётя, за сту… за стынькой этой идти. Вот.

Грибаниха помолчала ещё, подумала, спросила:

— Раны велики ли?.. Да на себе не кажи, балбешка! Ишь, бедная… Запоминай теперь. Вот столечко зальёшь тёплой водой, чтобы на два пальца покрылось. Зёрнышки тотчас распухнут, всю воду вберут. Как расползутся — взбей в пену да тут и намазывай.

Морянин фыркнул:

— Только девке не говори, почём брал. Прибьёт тебя.

— Жива бы дождалась, — сказал Ворон. — А там хоть бы и прибила.

— Стынька плёночку даст, — продолжала наставлять Грибаниха. — Засохнет, так и оставишь, сама после сойдёт… Да, раны от гноя не умывай, не вереди, стынька высушит. — И отодвинула от кучки в четыре таймени ещё несколько монет. — Это тебе на удачу, чтобы встала сестрёнка.

Пока шли назад, Хшхерше спросил:

— Что за девка, о ком печёшься? Полюбовница али вправду сестра?

Ворон начал рассказывать, увлёкся, даже имя назвал.

— Сирота, значит, как я, — рассудил коротышка. Остановился, вытащил из ворота ремешок с несколькими блестящими ракушками, снял одну. — Это из-за моря, с прародины нашей… — Сунул Ворону в ладонь, вдруг покраснел. — Надейке отдай, пусть забавляется.

Трус

Нынче у скальника продажа шла еле-еле, вовсе в посад. Только зря зяб на ветру, поддувавшем с Воркуна. За весь день отдал несчастные две стопки листов, сколотни же так и стояли, бились один о другой, падали временами… А какие сколотни — чистые, гладенькие, ни тебе дырочки! Через великий труд снятые с молодых берёз, тянувшихся в густом ельнике! На кубышки, бурачки, узорные туеса…

Небо мрело, близилась пора складывать короб. Будет другой день, а там, глядишь, начнёт подниматься дворец. Вот когда берёста пойдёт не стопочками — возами. Только не та, которую он вынес сегодня. Сегодняшняя — для тонкой работы…

Мимо скорым шагом, направляясь в зелейный ряд, прошли двое парней. Одного, поводыря слепого кувыки, скальник знал. Второй, долговязый, с лыжами за спиной, был чуженин. Этот посмотрел на товар, вроде даже начал придерживать шаг, но тоже не остановился. Покуда берестовщик убирал непроданные стопки, парни появились снова. Длинный с облегчением улыбался, поправлял что-то в пазухе: не хотел доверять многоценную покупку ни кузову, ни поясному кошелю.

Вот он снова поглядел на берёсту, на связку длинных сколотней… Взгляд неожиданно загорелся и прикипел, парень забыл слушать, что говорил коротышка. Запнулся на ходу, покинул товарища.

— Можешь ли гораздо, добрый продавщик! Почём скалу отдаёшь?

У него была жестковатая северная помолвка, глаза светились нетерпеливым мальчишеским замыслом, а руки явно знали, как управляться с берёстой. Уж скальник в этом кое-что понимал.

Шегардай — город не маленький. Конечно, до славных столиц ему далеко, но кружал, чтобы доброму человеку выпить и закусить, в нём аж целых четыре. После удачных представлений, с приятной тяжестью в кошеле, Брекала с общниками неизменно обходил все. Выяснял, который хозяин лучше угадал пиво и где красивей служанки. Бывало, поздней ночью тянулись улицами к себе на Привоз-остров, распевая громкие песни. Поддерживали друг дружку, весело приветствовали поздних прохожих…

Сегодня всё было не так. Брекала прогнал от себя рожечника с понукалкой, словно они были чем виноваты. Швырнул в короб скомканный балахон. Прокрался задами, как тать какой…

Толкнул скрипучую дверь под облезлой вывеской с бараном и бочкой.

Засел один в самом дальнем углу, отвернувшись к стене.

Торжане, кончившие дела, неторопливо обсуждали удачи и неудачи минувшего дня. Благодарили покровителя-Змея, гладили бороды, запивали кто выручку, кто выучку.

— Ты, друже, ума не теряй, кошель береги…

— Кошель? Воришки небось надолго притихнут.

— Это верно, на кобылу никому не охота.

— А по мне, они таких надейчивых только и ждут.

Брекале разговоры купцов звучали беспечным лепетом детей, никогда не ведавших горя. Служанка живо расстелила перед ним столешник. За голый стол садиться — совсем себя не блюсти.

— Чего добрый господин подать велит?

— Пива. Покрепче которое.

— А кушать господин что будет? Уха добрая, греночки…

Кулаки сжались сами.

— Пива неси, говорю!

А ведь он выходил из-за полстины упаренный, опустошённый, но безмерно счастливый… Ему вновь удалось это. Люди окружили его скоморошню, они смотрели во все глаза и смеялись. Подталкивали один другого, теснились поближе, он видел в прорези их глаза. Видел — и гнал своих пятерушек по пути, подсказанному позорянами. Ощеулил над тем, чего народ подспудно боялся. Трудился людям на потешенье, всему свету на удивленье, себе на барыш…

Эти самые люди сегодня сказали ему: ступай, Брекала. Мы будем слушать другого.

— Санники теперь руки погреют.

— Правда, что ли, дворец намерились возродить?

— Работа великая. Скоренько только рушить, а строить…

— Да чтобы на прежний похож был.

— Царята всё равно не обманутся, не признают.

— Какое признают? Их дыбушатами из города увезли!

Скоморох отодвинул опустевшую кружку. Румяная служанка сразу принесла полную. Потом ещё. Пена стекала через край, впитывалась в столешник. Шипение пузырьков отдавалось безголосой песней пыжатки. Перед глазами стоял взгляд захожего парня, победный, ликующий, впрозелень голубой. Хотелось погасить этот взгляд. Омрачить страхом. Затопить чем угодно, даже болью и кровью…

Кружки были толстые, дешёвой работы, чтобы не очень жалеть, если побьются. Столешник — чистый, высушенный у печи, хотя изрядно потрёпанный. Служанка — кудрявая, полнотелая, не чуравшаяся объятий. Нечёсаный подстарок, угрюмо сгорбившийся в углу, очень мало напоминал всегдашнего Брекалу, разговорчивого и щедрого гостя. Добрая девушка подсела к нему, положила руку на плечо, хотела что-то сказать.

— Не до тебя! — замахнулся Брекала.

Она отшатнулась, с лица пропали ямочки-умилки. Торгованы смолкли, оглянулись: о чём раздор? Девушка молча встала, тряхнула головой, занялась другими гостями.

Пиво становилось всё горше с каждым глотком. И крепости в нём никакой не чувствовалось. Не приносило оно внутреннего смягчения, не развеивало обиды.

— Чтоб тебе глотку замкнуло и черви глаза выели, — сдувая пену с очередной кружки, бормотал проклятия пятерушечник. — Чтоб ты в щепку высох, сопляк. Чтоб тебе, как нынче Карману, на кобыле скакать, да не верхом…

Кружка вновь показала дно. Можно было хоть до завтра придумывать кары наглецу и мечтать: ужо сбудутся! Злые речи не отменяли случившегося, не исцеляли души. Ещё утром гордый Богобой отправлял Тарашечку воевать со злой ведьмой, намекая: умный поймёт. Теперь…

— Парнишка певун изрядный. Одно слово — Скворец!

— Ему голосом промышлять, а он смутился. Все деньги собрал бы.

— И соберёт ещё, если останется.

— Не останется, дядьку догонять побежал.

— У них в острожке небось и холя, и воля, и доля, раз так поёт весело.

— Может, ещё когда заглянет, послушаем.

У Брекалы поплыли перед глазами чёрные клочья, пиво поднялось к горлу. Он чуть не опрокинул скамью, швырнул на скатерть медяки, незряче устремился за дверь.

На улице было темно и моросил дождик. Брекала покинул в кружале шапку, но возвращаться не стал.

Подлый мальчишка за всю свою жизнь столько песен не выслушал, сколько он, Брекала, скоморошин сложил. Ну, высунулся один раз вперёд, о чём горевать? Пришёл незнамо откуда и туда же ушёл, а Брекала остался. Минует седмица — опять хвостом за ним побегут, Тарашечку зазывать будут…

Всё так, но по тёмной улице вместо великого Богобоя брёл маленький скоморошек, потерянный и порядком хмельной. Не житель вершин — посередень с несколькими удачами. И как он, пеший, ни прыгай, всё равно будет грызть нутро страх: вот сейчас вновь прилетит из лесу Скворец. Взмахнёт крыльями на том конце площади. Зазвенит, запоёт. И глупые позоряне…

— …Скоморох… — шепнул в ухо голос. — Пора платить, скоморох…

Странный был шёпот. Бестелесный какой-то. Брекала остановился, завертел головой. Рядом никого не было. Он пожал плечами, двинулся дальше. Холодный воздух немного разогнал хмель, пятерушечник понимал, что хватил лишку. С крепкого пива ещё не то могло поманиться. Платить? Он в кружале разве не заплатил?..

Брекала шёл, переступая лужи, смутно жалея, что забрёл в «Барана и бочку». Далековато от Привоз-острова. Ну ничего. Не впервой.

Через сотню шагов улица вывела его к мостику через ерик. Брекала помедлил в некотором замешательстве. Он-то был уверен, что свернул на Позорную, а оказалось, его занесло на улицу Первых Кнутов. Наверно, в оплошке винен был голос, примерещившийся на перекрёстке. Мудрено ли, что свернул с прямохожего пути, потащился привычной тропкой, обходом кружал…

Этот мостик жители окрестных дворов прозвали Вонючим. Что ни вечер, с него выгоняли потерявших совесть пьянчуг, а самых злостных опур, бывало, с головой макали в ерик. Брекала, знавший об этом, разок посмеялся над бесстыдниками, отправив Тарашечку по кружалам, а после сюда. Он помнил: торговая площадь аж взвыла, когда болванчик порывался спустить штаны у перил. Люди хохотали и взвизгивали, гадая, уронит ли портки. И если уронит, то насколько дотошно окажется сделана кукла!

Пятерушечнику стало смешно, он забыл недавний испуг, остановился, злорадно взялся за гашник…

— …Скоморох, — вполз в ухо тот же шёпот, бесплотный и, чего уж там, жутковатый. — Слово отплаты требует, скоморох…

Усмешку вмиг стёрло. Какое такое слово?.. Брекала быстро оглянулся, предчувствуя, что опять никого не увидит. Вспомнилось проклятие, с горя брошенное в кружале. Уж не за него ли требовали воздаяния?..

О подобном лучше рассуждать у печного огня, а не на безлюдье да в густых сумерках. Знакомая улица сразу стала незнакомой и страшной. Из углов зловеще поползла тьма. Брекала неуклюже сорвался с места, пустился бегом.

Дыхания, отягощённого пивом, хватило ненадолго. Пятерушечник вновь зашагал, отдуваясь и спрашивая себя, что случилось. Какая ещё плата за слово, обронённое спьяну да в сердцах?.. Так судить, языки через один резать придётся. А с моста зачем убежал, чего устрашился? Дурной славы назавтра? Подумаешь! Нахохочутся и забудут. Заскучают по Тарашечке. Придут из-за занавеси его вызывать…

Когда впереди качнулась тень человека, беспамятно опиравшегося о забор, Брекала вспугнутым зайцем бросился куда глаза глядят. Влетел в кривой переулок, долго шарахался вдоль глухих заборов, всхлипывая и трясясь, пока сточная канава не вывела на улицу, вновь показавшуюся знакомой. Лапотная? Ржавая?.. Он толком не помнил.

— …Скоморох… — приподнял волосы на затылке шёпот из ниоткуда. — Не будет тебе пути, скоморох…

Брекала вскрикнул, зажал уши ладонями, опять побежал.

Позже он толком вспомнить не мог, как метался по городу, ища спасения за Полуденными воротами. Жуткий шёпот был всюду, он наполнял перекрёстки, плыл в клочьях пара над воргами, сочился с мелким дождём. Брекала затыкал уши, но мостовую дыбило и кренило, руки поневоле хватались то за мокрый каменный угол, то просто за воздух… и пошатнувшийся разум вновь окутывала липкая пелена:

— …Скоморох… слово твоё что свинец, скоморох…

Туманная граница шегардайского зеленца уже мнилась Брекале спасительным рубежом. Он так вомчался в знакомую мглу паоблака, словно вместе со слякотью городских улиц должны были остаться позади и все его страхи. Вот сейчас в лицо повеет чистый мороз, он единым духом одолеет последнюю оставшуюся версту… а утром откроет глаза в тепле заезжей избы — и, глядишь, посмеётся, вспомнив нынешний трус.

Деревья по вену Привоз-острова стояли в густом серебряном пуху. Из временного селенья торжан вкусно пахло жареной рыбой. Брекала вздохнул с облегчением, захотел есть, пригладил ладонями волосы.

Тонкая высокая берёза впереди содрогнулась сама собой, как от удара. В безветренном воздухе повисла и медленно поплыла в сторону полоса прозрачной куржи. Над землёй шествовала тень женщины с седыми распущенными волосами, в кручинной понёве.

— …Скоморох… ты недобрый сын, скоморох…

Брекала подвернул ногу, упал, забился в снегу, кое-как вскочил, снова чуть не упал… Начал кричать и не умолкал, пока не хлопнул дверью заезжей избы. Дворник и общники еле узнали его: без шапки, волосы дыбом, с головы до пяток в снегу.

В избе пятерушечник сразу бросился к печи. Приник к тёплому боку, заплакал и долго не смел покинуть припечка, чая обороны от ужаса, таившегося снаружи.

— Что стряслось? — испуганно дивились пособники. — Обобрали? Откулачили? Кто?..

Брекала задыхался, сглатывал, не отвечал. Другие пожильцы на них шикали. Большой торговый день переполнил привоз, сведя в Шегардай невозможную уйму народа. Люди спали на полатях, под лавками, среди пола. Многие собирались в обратный путь уже на рассвете; что за шум в самый глухой спень?

Мало-помалу всё улеглось, разбуженные поворчали, повернулись на другой бок и снова починули.

Дровяное грево втекало в спину, подпитывало оскудевшее жизненное тепло. Брекала начал возвращаться из царства призрачных голосов к обычной вещественности знакомых стен, скрипучих половиц, закопчённых стропил, уютно озарённых лучиной. Он всё смотрел на крохотный язычок пламени, ожидая, чтобы тот метнулся и погас, задутый незримым дыханием. Этого не произошло, угольки всё так же шипели, падая в корытце с водой… зато внизу живота начало распирать, да всё ощутимее. Так, что Брекала стал оглядываться на дверь.

Понукалка с рожечником безмятежно посапывали, приткнувшись в тесноте под тулупами. Брекала сидел, обхватив руками колени. Голова то валилась на грудь, то запрокидывалась. Он всхрапывал, открывал глаза, вновь смотрел на лучину. Телесная нужда гнала за порог, страх приклеивал к полу. Живя на морозе, дворник соорудил для пожильцов удобный задок, даже подогревавшийся от избяных стен… одна беда: через сени туда ходу не было, бегай кругом…

Брекала крепился долго, но всякому терпению положен предел. Когда не стало уже никакой моченьки, он всё-таки встал, торопясь, всхлипывая сквозь зубы, стал перешагивать спящих, выбрался в сени. Согрел в руке поясной оберег, открыл дверь на крылечко… Ни в какой задок он не побежит, подумаешь, талое пятно под стеной, завтра же снегом запорошит!

Могильный шёпот немедленно пробрал до костей:

— …Злой ты, скоморох…

Брекала спятил так, что не удержал равновесия, опрокинулся через порог. Дверь громко бухнула, изнутри снова послышались возмущённые голоса.

Заботливый дворник не очень понял безумные жалобы скомороха, но взял свет и вышел с ним вместе. Чего не сделаешь для гостя, даже и похмелье за чужое пиво потерпишь! Слóва не произнесёшь, когда этот гость, до задка не дойдя, со стоном и рычанием принимается поливать прямо с крыльца…

— …Человеки бессердечные… — раздалось словно бы из стеновых брёвен.

Хозяин подпрыгнул и заподозрил, что бредни пьяного пожильца были не совсем бреднями.

— Ты, что ли, шутишь, батюшка Домовой?

Голос противно дрогнул, потому что это наверняка был не Домовой.

…Снова скорбный вздох прямо над ухом, такой близкий, что явственно ощутилось, кольнуло иголочками ледяной пыли даже дыхание:

— …Горьким плачем плакать вам, скоморохи…

Брекала с дворником схватили один другого, вместе закатились обратно в сени.

Стало ясно: Брекала в городе разворошил какое-то лихо. Пятерушечника озевали, сглазили, изурочили. А самое скверное — вместо того, чтобы отходить свою порчу задом наперёд, как делают люди, он доставил её прямиком в заезжую избу.

Кто-то высмотрел у него на кафтане, между лопаток, чёрное прилипшее пёрышко.

— Вот оно!

— Сожги быстрее, разиня!

— Да вместе с кафтаном! Кафтан живее сымай!

— Огня давайте!

— Ну тебя, пятерушечник!

— Куда к печке лезешь?! В сени ступай! Ещё относа нам твоего не хватало!

— Хозяин! Можжевела найдёшь? Окурить бы, да хоть посыпать…

Скоро в избе поплыл благой дух от сухих веточек, брошенных на угли. Однако лучше не стало. Разбуженные люди, зевая и ругаясь, друг за другом потянулись наружу… лишь для того, чтобы убедиться: речь шла не о простом знахарском наговоре.

— …Мать гóните… плюёте в глаза… укора не слышите…

Вот тут уже в доме кончился весь покой, ночной угомон сменился криком и страхом.

— Прав был Люторад! Истинно прав!

— Гневается Владычица…

— А всё они! Скоморохи!

— Ещё и нас под Её гнев подведут!

— Пускай вон убираются!

— Люди, вы что? Куда им среди ночи?

— А куда хотят! Одной Беды мало, вторую в гости зовут?

— Как смотреть-веселиться, всем хороши были…

— С их потешек весь город горькими слезами умоется!

— На них Правосудная перстом указала, и нам то же будет!

— Запереть в срубе да запалить, как маловерных в Беду…

— Остынь! О делах Божьих взялся решать?

— Надо, чтобы старец слово сказал!

— А пятерушек — в огонь!

— За Люторадом пошлём!

— Да кто пойдёт? Сам иди, смелый если!

Расправы всё-таки не случилось. Темнота в небе ещё не начала толком редеть, когда скоморохов с руганью и дракой выкинули наружу. Следом полетело имущество.

Рожечник вытряхнул из-за ворота набившийся снег, подобрал занавесь. Тонкие распоры были изломаны, пёстрая полстина жалко обвисла. Невелик труд новые жёрдочки вдеть, а всё обида.

Брекала выглядел полоумным. Волосы щетиной, глаза по ложке. Он схватил старый лубяной короб, где лежали куклы, снасти, балахоны. Сбил расписную крышку, вывалил всё наземь, принялся топтать.

Понукалка ахнул, бросился спасать гудок, не успел. Только хрустнули полички да жалобно вскрикнули струны.

— Брекала! Опамятуйся!..

Но скомороший вожак словно оглох. Тряпичных кукол с их деревянными головами растоптать оказалось труднее. Нагнувшись, он подхватил злодея Тарашечку, треснул им о приворотную надолбу. Болванчик продолжал улыбаться, глумливо и зло. Брекала зашвырнул его прочь… побежал в сторону города, бессвязно крича.

Он боялся — стоит умолкнуть, и тут же вновь подкрадётся шёпот из темноты. «Скоморох… — укорят невидимые уста. — Зачем гонишь Мать, скоморох?»

Там, где люди тесно живут, слухи разлетаются мигом. Любую весть выметут за порог языки болтливых служанок, из уст в уста передадут нищие, вместе с горячими бубликами разнесут улицами горлопаны-торговцы. А уж когда новость доберётся к водоносам, что с утра до ночи таскают по домам кипяток для грева палат, — праздных ушей в городе не останется.

— Слыхали, бабоньки? Богобой-то чем свет благочестному старцу в ноги ударился. Лютораду руки целовать лез…

— Да брось!

— Истинно говорю, желанные, от гончаровой дочки слышала у колодца, а та — от Некши слепого. Поводырь евойный сам видел, как скоморох в святые двери стучался!

«Баран и бочка» только открывал двери первым гостям, а все уже всё знали.

— Лежмя, сказывают, в молельне лежит, вон нейдёт, плачет, лоб расшибает, прощения у Моранушки просит…

— Что ж с ним будет теперь?

— Повинной головы и меч не сечёт.

— Так то меч…

— Люторад не простит. Скажет, как отец его говорил: «То не мой враг — Владычицы!» И не простит!

— А в заезжем-то доме горшки на полках скакали, пол расседался, голос из стены говорил!

— А скомороху самому, говорят, аж перья вороньи с неба слетели, на кафтан тучей липли — не отодрали!

— Охти, страх! Нешто дни последние наступают…

— Люторад не один о Справедливой радеет. Уж как старец велит, так всё и будет.

— Тарашечку, бают, разбил и в маину кинул…

— Правда, что ли? Эх, зря!

— Зря? Вот так отцы Беды допросились!

Румяная девушка подавала гретые щи, рыбную дрожалку и хлеб. Вчера она вместе со всеми поахала бы об участи потешника. Сегодня Брекала стал ещё одним из тех, кто сажал её на колени, искал устами уста… а после замахивался: не до тебя!

И ей было всё равно, цела в кладовой забытая шапка или уже кто-то стащил.

Шатущие люди

Мужики, приехавшие в лесной зеленец, выглядели кем угодно, только не разбойниками, успевшими порядочно нашалить по дорогам Шегардайской губы. Со стороны поглядеть — самые обычные люди. Да они такими и были, пока самострелы и кистени лежали спрятанные в санях.

Когда всполошились собаки, когда бабы с криком и плачем побежали встречать, Лутошка сперва оробел. Удивился собственной робости, спросил себя, чего испугался. Он уже несколько дней жил при становище боярыни Куки. В охотку помогал деду Хвице, кормил собак. Даже стражу нёс — то с Марнавой, то с молодым Онтыкой. Ловил на себе задумчивый и тревожащий взгляд самой госпожи…

Уже шагнув следом за всеми, острожанин вдруг с удивительной ясностью ощутил: если прямо сейчас, пока никто не следит, схватить лыжи, пуститься в утёк — навряд ли его станут искать. А назавтра или через седмицу, за тридевятым лесом, глядишь и попадутся правские переселенцы. С которыми он в самом деле за Киян-море пойдёт.

Лутошка даже остановился. Метнул глазами влево-вправо. На него никто не смотрел.

Он сделал шаг…

При мысли об одиноких ночёвках, кружащихся волках и беспощадном морозе стало до озноба жаль новообретённой жизни в ватаге. Лутошка мотнул головой: нет уж!..

И побежал следом за всеми.

Уйти, если что, можно будет как-нибудь в другой раз…

— Ну, что тут у нас? — спросил вожак.

Он по-хозяйски сидел на санях, в распахнутой шубе, в меховом треухе, сдвинутом на затылок. В дремучей бороде таял иней, ватаг улыбался, но маленькие голубые глаза сверлили Лутошку, взгляд был тот самый, что мерещился острожанину, когда он удирал от волков. Госпожа Кука ластилась к мужчине, сидела у ног на земле, приникнув к колену.

Лутошка глотнул, сдёрнул шапку, достал пальцами истоптанный мох:

— Добрый господин…

— С чем пожаловал, малый?

Пока Лутошка соображал, как ответить, боярыня потянулась к уху предводителя, зашептала, прикрыв рот ладонью:

— Кудаш… Чёрная Пятерь…

Она только что стёрла с лица колкую и вонючую мазку, щёки подтянулись, были по-девичьи гладкими, бархатными, румяными.

Вожак чуть наклонил голову, выслушал, глаза опасно блеснули. Кулак упёрся в колено.

— Сказывай, парень! Как есть сказывай!

Ватажники оглядывались, стряхивали виснущих баб, подходили, становились послушать.

Острожанин как будто вернулся в берёзовую рассошину, в кольцо хищных теней… Он даже язык не сразу сыскал, но за минувшие дни его столько раз нýдили вспоминать заточение и смерть Кудаша, что короткая повесть обрела даже некое подобие стройности.

— Привезли, стало быть, обречённика… Ближника вашего, Кудаша. Пудовыми цепями опутанного… Под землёй в невольке держали… А потом на смерть повели. Господин котляр учеников напустил. Я-то кабальным тогда у них был, я одаль стоял… А уж честнóй ближник ваш им такого бою задал! Кому руку выдернул, кого насовсем испугал! Чуть всех по лесу не разметал, да слишком много их было. Тут пустили на него дикого дикомыта, на ножовщину гораздого, Скварку… Он в глаз ему и уметил. Ушёл к родителям честной ближник ваш… а тело без всякой правды зверям в чаще бросили. Вот так, добрый господин, всё и было.

Вожак хрипло выдохнул. Долго молчал. Ватажники кругом тихо переговаривались, мяли шапки, качали кудлатыми головами.

— А ты, значит, к нам подвалиться решил?

Лутошка хотел ответить, что собирался, вообще-то, переселенцев искать, но само собой выговорилось:

— Да, добрый господин.

— Я тебе не господин, — почему-то зло усмехнулся ватаг. — Мы тут люди вольные… и к вольности своей кого попало не допускаем. В кабале у котляров чем занимался?

Лутошка отвёл глаза, проворчал:

— А на меня унотов притравливали. Я по лесу бегал, они ловили. С копьями, с самострелами…

— И живой?

— Я усердие показал. Не всяк поймать мог.

— Значит, все ухватки тайные видел?

Лутошка ответил рассудительно:

— Все не все, врать не буду. А что видел, то видел. — Захотелось похвалиться, он наморщил лоб, добавил: — И круговину тамошнюю как свою онученьку знаю.

Вожак задумчиво кивнул:

— Что ж, поглядим на тебя… В общну что положишь?

— В общну?..

— А ты думал, с готового пить-есть будешь?

Улыбчивый Онтыка живо принёс Лутошкину заплечную суму.

— Отдашь волей, возьмём охотой, не отдашь волей, возьмём неволей!

— Где что добудем — всё братское, а общна — для чёрного дня.

— Мы — люди вольные, — повторил главарь. — Богатств не стяжаем, по сундукам друг от дружки не прячем… Показывай животы.

У Лутошки, срам сказать, были не животы, а сущая худоба. Латаные одёжки, огниво, лыжи, нож, самострел… Наземь вывалилась истёртая зепь и в ней моранская книжица. Её сразу подобрали, стали рассматривать.

— Грамоте разумеешь никак?

Лутошка покачал головой:

— На что мне…

— А книга зачем?

Он съёрничал:

— А в суму завалилась, когда уходил.

Ватаг засмеялся, за ним и вся шайка. Лутошка понял, что начал нравиться им. А он-то чуть было в утёк не рванул!..

— Ладно, — сказал главарь. — Будешь, значит, с нами по воле ходить и за людскую правду муки терпеть.

«Нам — воля, — отозвалось в душе острожанина. — Нам — воля…»

Доля седьмая

Опала

Полосу мороза постепенно сдувало западным ветром. Уходящая стужа притащила на хвосте позёмку, какой давно не видали. По всему старому полю между Кутовой Воргой и лесом колыхалось сплошное белое одеяло, человеку по грудь.

Не зная, чем ещё услужить великому гостю, хозяин распахнул рогожную накидку. Прикрыл от летучего снега котляра, подвязывавшего лыжи. Ветер покидал вольку суровый и неразговорчивый. Большак хорошо видел: тот, как проводил ученика, места себе не находил. Вскидывался на всякий шорох, на случайный собачий брёх. Тем и кончилось, что снарядился в путь ни свет ни заря. Не то спасать приёмного сына, не то ловить и наказывать. Он проверял юксы тщательно, неторопливо. Чтобы поменьше думать о них в пути, неблизком и непростом. А может, просто оттягивал предел своего доверия ученику?

Внутри зеленца, еле слышно сквозь все стены и посвист тащихи, но всё-таки внятно, тявкнул, залился лаем щенок. Большак оглянулся, насторожился, понял — который. И миг спустя — почему.

Сразу отозвались другие собаки.

Ветер тоже всё понял. Вскочил, как подброшенный, стал вглядываться. Стоял одной ногой на камысной площадке падласа, другой на снегу.

Догадка не обманула. У края прибрежного леса в плавном покрывале позёмки наметился вихрь. Не подлежало сомнению: к вольке кто-то мчался на лыжах. Нёсся, точно с радостного свидания, от девки, не чуя ног, оперённый краденым счастьем.

Ветер посмотрел, как близилось, пропадало, вновь обозначалось летучее пятнышко. Хмыкнул. Сбросил лыжу с ноги.

Ворон вправду вылетел к ним на крыльях, раскидывая снежную заверть, приплясывая на ходу, от уха до уха сияя таким победным восторгом, что озарилась ночь.

— Учитель!..

Ветер окинул его намётанным взглядом. Не ранен, не болен…

— Я ждал тебя раньше, — сказал он невозмутимо. — Где ты шатался?

— Я…

— А доброму хозяину поклониться?

Ворон виновато повернулся к большаку. Ударил поясным поклоном ему и другим воржанам, вышедшим проводить Ветра. Из плетёного наплечного кузовка посунулись длинные сколотни, которых не было прежде.

— Учитель…

Ветер кивнул:

— Ты перво-наперво отцу донеси, видел ли сына.

Ученик вовсе смутился, зачем-то снял рукавицы.

— Как не видел! Он там живой, гоит поздорову со святым дедушкой и Люторадом… Гостинчику возвеселился, кланяться велел батюшке, матушке, всем семьянам… Я его на торгу встретил, он за жрецами сумку носил. Вот.

Старейшина Кутовой Ворги даже снег лишний раз с ресниц обмахнул. В уста расцеловать бы тебя, парень, за такую-то весть!.. Если Другонюшка на торгу сумки таскал, значит не вовсе плох был, как они с матерью боялись. Не спешил по Звёздному Мосту к родителям уходить… Большак вдруг рассмотрел: а щёки-то у парня окончательно провалились. Похоже, за трое без малого суток так и не удосужился ни отдохнуть, ни поесть. Тем не менее глаза вновь разгорались шальным восторгом:

— Учитель, я…

— Лыжи сними наперёд, — приказал Ветер. — Мои захвати. В клети расскажешь, что ещё видел.

Повернулся и пошёл в туман зеленца. Старейшина заспешил следом. Обрадовать жену с младшеньким — и немедля в собачник. Он уж знал, чем парня потешить.

— Я смотрю, ты не все ещё подзатыльники от меня получил, — проворчал Ветер. — Как не было ума, так и нету! Кто же, с орудья вернувшись, вот так всё вываливает, да ещё при мирянах?

Ворон мялся пристыженный. Вытирал нос кулачищем.

— Они люди верные и нас держатся крепко, — продолжал Ветер. — Но впрок ли им знать, какие дела меня в Шегардай ведут? Пусть уж у них, как здесь говорят, подушки под головами поменьше крутятся… Ну? Теперь так и будешь молчать? Выкладывай, чего ещё в городе насмотрелся. Скомороха Брекалу, хабальника Владычицы, застал ли?

Ворон так и встрепенулся, спеша наконец поделиться жгучей, распирающей новостью.

— Учитель, воля твоя! Не надо тебе в Шегардай этот идти, не надо голову подставлять!

Мало кто видывал подобное изумление на лице котляра.

— Что?..

Впору было предположить: Брекала вовсе уехал, умер болезнью, убили, спьяну в ерике утонул… Ответ ученика всё равно застиг учителя врасплох.

— Ты меня на развед посылал, а я с ним разведался! Вот! Судьбу его прекратил, как ты собирался! Чтобы он Владычице не дерзил, а ты на смерть не готовился! Вот!

Вспомнил, торопливо раскупорил укладку. Выгреб со дна промороженный ком, успевший заиндеветь в тепле зеленца. Попытался расчленить, не совладал. Тряпичные руки Тарашечки обняли разбитый гудок и напрочь примёрзли — проще с мясом выдрать. Ладно, Ворон как есть протянул учителю, торжествуя:

— Вот!..

Ветер добычу не взял. Спросил очень раздельно, тихо и страшно:

— Ты. Что. Натворил?

Ученик испугался, начал смутно понимать.

Ветер повторил:

— Я тебя спрашиваю, мальчишка, ты что натворил?

Ворон открыл рот и закрыл.

Ветер сделал к нему шаг:

— Я тебя зачем отпускал?

— Учитель…

— Спрашиваю, я в город тебя зачем отпускал? Говори!

— На развед…

— На развед? Я кому про Белозуба рассказывал? Кому объяснял, что с его своевольства не всю грязь ещё расхлебал? — Ветер всплеснул руками, с силой саданул ладонью в ладонь. — Владычица, за что снова караешь?..

Ворон стоял перед ним как копьём пройденный. Государыня Смерть уже спешит по жилам и жилочкам, а глупое тело ещё супорится, ещё держится на ногах. Всё его шегардайское деяние, которое он нёс учителю с такой гордостью и восторгом, вдруг представало глупостью, безлепием, святотатством.

— Учитель… я его…

Сокрушительный удар отшвырнул парня к стене. Так бить не умел даже Лихарь. Ворон толком и не понял, откуда, с какой руки. А уж зазвенело не только в голове — во всём теле.

— Я тебя зачем отпускал?

Извне стукнули в дверь. Со второго раза Ветер мотнул бородой. Ворон открыл.

На пороге широко улыбался старейшина. Он держал в руках Шургу. Сучонка кряхтела, барахталась, вырывалась, хотела немедля бежать к своему собачьему счастью. Большак посмотрел на учителя, на ученика, перестал улыбаться.

— Я передумал, — всё тем же ровным голосом сказал ему Ветер. — Прости, добрый хозяин. Мне показалось, у меня есть сын, достойный подарка. Я ошибся. Продавай этого щенка с остальными. Если встанет в убыток, с меня за обиду.

— Что ты, милостивец, что ты, — попятился большак. — Да за такую весть радостную…

Дверь закрылась. Обиженный визг Шурги отдалился, смолк.

— Вернёмся, встанешь к столбу, — ещё тише и страшнее прежнего приговорил Ветер. — За самовольство!.. За презрение! За то, что приказы пускаешь мимо ушей!.. — Сел, опустил в ладони лицо. — А сейчас иди куда вздумаешь. Не хочу ни видеть тебя, ни голоса твоего слышать.

Ворон долго бродил туда-сюда по зеленцу. Натыкался на углы, попусту беспокоил собак.

«Ты что натворил?..»

Голос учителя мерещился прямо над ухом. Опёнок вздрагивал, надеялся, озирался. Вот, значит, как чувствовал себя изрядно пьяный Брекала, когда на него с полусотни шагов наводили берестяную трубу. В итоге запуганный скоморох устремился в дом Милостивой — каять себя перед теми, кого прежде высмеивал и ругал… так и у Ворона саднила душа выговориться учителю. Всё как есть рассказать о своём шегардайском разведе. О бесстыдной крамоле Брекалы, воистину просившей ответа… о том, как вспомнилась наука попущеника, как решил ковать железо, пока горячо… Ворон даже слова подбирал, складные, убедительные… Потом представлял лицо учителя… все слова сразу разлетались как дым.

«Ты что натворил?»

Ноги спотыкались на ровной земле. Взамен лютого сокрушения подкатывала тупая усталость.

«Я тебя зачем отпускал?»

Постепенно расхотелось даже бесполезные слова учителю говорить. Всё сгорело. Пеплом подёрнулось.

«За самовольство… За презрение… За то, что приказы пускаешь мимо ушей…»

Ворон понял: сейчас он просто свалится и заснёт, точно забулдыга под кружальным столом. Так в былых сражениях Андархайны падали воины, не раненные оружием. Он вернулся к порогу клети. Тихонько устроился на ступеньке. Только начал выпрастывать руки из рукавов — представил: выйдет учитель… споткнётся об ученика, которого не хотел больше видеть.

«К столбу!..»

Ворон кое-как разогнул неверные ноги. Ещё немного побродил. Делать нечего, поплёлся туда, куда помещают самых разнелюбых или безнадёжно опоздавших гостей.

В собачник.

Ох и не хотелось же ему туда заходить…

Диво, псы не подняли лая. Лишь поворчали, порычали, да и затихли. Из тёплого кута выкатился серый клубок, вскинулся на дыбы, проскрёб лапами по кожуху. Ворон сел прямо там, где стоял, — у двери. Обнял Шургу. Она тут же умыла ему лицо, ткнулась носом в шею, часто задышала…

Больше Ворон ничего не знал, не думал, не помнил.

Он вновь стоял на Гадалкином носу, в самом конце мыса, а рядом зябла на озёрном ветру девушка с завязанными глазами. Только на сей раз он подставлял ей руку, упрашивая:

«Погадай!»

Но девушка отстранялась. Во сне у неё были тёмные волосы, гладко убранные со лба, только выбивалась непослушная вороная пружинка.

«Что ты мне пустую руку тянешь, невежа? — голосом Арелы наконец сказала она. — Калиту сперва развяжи. Наберёшь ли, пендерь лесной, четыре таймени да две утицы серебром?»

«Наберу!» — храбро ответил былой Сквара.

«Больно дорого заламываешь, — усомнился нынешний Ворон. — Уступила бы, величавушка!»

«Экий ты! — подбоченилась ворожея. — Вот суть людская: всё задаром хотите! Не-ет, желанный, за всё отплата положена. Даже за слово единое. А ты судьбу вздумал просить!»

«За слово?..» Он начал смутно припоминать какой-то другой разговор, но до конца не успел, потому что гадалка смягчилась:

«Ладно уж… одну утицу прощу. Больно песни мне твои полюбились!»

Во сне что угодно принимаешь как должное. И Ворон не призадумался, когда это она успела полюбить его песни.

«Злая ты, да что делать! — сказал он, вытаскивая пестрядинный кисетик. — Всё отдам, сполна заплачу! — И стал вместо денег отсчитывать полупрозрачные зёрнышки с жемчужным блеском внутри. Он и этому не удивился. — Только уж ты сама мне слово скажи не простое, скажи золотое! Чтобы не камнем на шее повисло, а крыльями за спиной проросло!»

«Вовсе я и не злая. Неча кривду на меня возводить, — надула губы девушка. — Я право сужу. Оттого и в лица заглядывать не хочу!»

«Право судишь?.. — Ворон снова начал что-то вспоминать, но толком не вспомнил. — Ты гадай знай», — буркнул он этак надменно, как всегда, когда стойный ответ не спешил на язык. Сунул руку.

Он не почувствовал прикосновения пальцев. Наверное, ладони совсем закалились от оружия и работы, а девичьи пальчики были, как оботурий подшёрсток, неощутимые, невесомые.

«Сыграй мне на кугиклах, — попросила она. — Я петь стану».

Ворон послушно заиграл. Повёл голосницу нежнее и чище всех, что удавались доселе. Кугиклы шептали дождём на крыше клети, ворковали птицей у гнезда, взмывали сквозь тучи к небу, синему, солнечному, полузабытому.

Девушка послушала, покивала… и не то чтобы запела — стала говорить, веско, неспешно, как положено ворожее.

Дудочка песню поёт о надежде…

Губ, прославляющих радость и страсть,

Трижды коснётся Владычица, прежде

Чем поцелуем скрепить Свою власть.

Сможешь за правду и прежнее дружество

Выйти на рать?

Хватит ли совести, хватит ли мужества,

Чтоб не предать?

Горем и болью наполнится время,

Дрогнет душа над последней чертой,

Но расточится жестокое бремя

Чудом и подвигом песни простой.

Тучи сугробами, ясное небо ли —

Свёрстаны дни.

Ясность от морока, правду от небыли

Отъедини!

За окоёмом, где стынут утёсы,

Счастье вершит лебединый полёт.

Радужный блик озаряет торосы…

Дудочка песню во мраке поёт.

Примешь ли стрелы судьбы неминучие

Дома вдали,

Чтобы другие, бесскверные, лучшие,

Дальше пошли?

«Ух ты! — восхитился Ворон. Из всего сказанного было понятно лишь про дудку во мраке: ворожея как-то дозналась о его странствиях по крепостным подземельям. — Это уж туману не на четыре таймени! На все тридцать три! Истолкуй хоть малость, чтобы мне знать!»

Ответа не было.

«Ты кого, желанный, зовёшь? — подняла голову толстая тётка, сидевшая над пёстрыми камешками. — Не было тут никакой девки. И Тарашечки нету, выгнал его какой-то захожень. И тебя я не помню…»

Ворону открыть бы глаза через сутки, не раньше, но какое! Он то и дело вскидывался, сбрасывал с головы куколь. Ему снилось: учитель снарядился в путь без него. Обратно в Чёрную Пятерь… Или, что гораздо хуже, в Шегардай. Переделывать за нерадивцем-учеником… выправлять, что он накривил… обрекать себя на погибель…

Во сне Ворон принимался метаться, испуганно и бестолково. Просыпался — переводил дух. Ну ушёл, вот беда-то?.. Почему не догнать?.. Да и предупредил бы его кто-нибудь, хоть та же Шурга. Ветер, конечно, откуда угодно мог уйти незамеченным, но стал бы он красться из Ворги лишь для того, чтобы ещё так наказать опалённого ученика?

Сон окончательно разлетелся, когда к двери подошли с той стороны. Хозяйского сынишку Ворон встретил уже стоя, готовый немедленно хватать лыжи и мчаться.

— Спит твой наставник, — сказал Тремилко. — Я доглядывал.

Вместе они вывели и накормили всех собак. Ворон не без благоговения взял на поводок Звонку, кормилицу маленького Другони. Огромная, полная материнского достоинства белая сука придирчиво обнюхала его руки, одежду. И пошла себе рядом, признав за своего. Посмотрела на дочку, липнувшую к валенкам дикомыта. Заглянула ему в глаза…

«Щеня береги!»

Ворон привык слушать Рыжика, поэтому услыхал и её. Тошнотворный ужас опалы навалился хуже вчерашнего.

«Эх, мамка… Я наказа учителя не выполнил… и твоего теперь выполнить не смогу…»

Звонка вздохнула, лизнула ему пальцы, спокойно отошла нюхать утоптанный другими собаками снег. Поняла ли? А может, знала что-то такое, о чём Ворон и догадаться не умел?.. Хозяйский сынишка вывел Парата, сурового, сивогривого. Звонка мигом сбросила десять прожитых лет, гибкой струйкой переметени юркнула к нему, затеяла играть. Парат чихнул, заулыбался.

— Ишь, радости-то, — сказал Тремилко. — Меж собой только и понимаются, никого другого знать не хотят.

— Что за хворь у Другонюшки? — спросил Ворон.

Тремилко пожал плечами:

— Кто говорит, из-за сучьего молока…

— А на самом деле?

— Отик думает, из-за Беды. Он же через год родился. Тогда дети совсем не стояли, явятся и помрут. Мама говорит, оттого, что больно страшно жить стало. Я-то не помню.

Ворон сказал с уважением:

— Другоня, значит, смелый, не побоялся. А что лицо покрывает?

— Он если иной пылью дохнёт, ему вовсе в груди запирает. А её поди знай, та или не та? Вот и прячется. Дома стружки нюхать не мог, а в городе, сказывают, у первого же кипуна постоял да чуть не свалился.

За день Ворон несколько раз видел учителя. Мельком, издали. Поглядывал с того конца двора, не смел подойти. Ветер ничем не оказывал, замечал ли его.

Ученик, ставший хуже пустого места, каждый раз в болоте тонул, вязком и беспросветном. Ни в чём больше не было смысла. Кроме Тремилки, никто с ним не заговаривал. И в избу, за стол, Ворона больше не звали. Белозуба небось тоже не сразу допустили в трапезную, хотя его вина была куда меньше. Белозуба Ветер к столбу всё-таки не поставил…

О страшном наказании, ожидавшем во дворе крепости, Ворон пока не очень задумывался. Наоборот, хватался за сказанное учителем:

«Вернёмся…»

Значит, Ветер хотя бы не собирался на смерть? Или как?.. Обмолвился сгоряча?..

Добрый Тремилко принёс опалённому рыбы, каши, лепёшек. Псы тянулись слева и справа, смотрели несытыми глазами, точно шегардайская босота. Ворон стал было жевать, но вместо доброй пищи на языке были опилки. Еле проглотив, он выложил остатки в миску Шурге.

До вечера в Кутовой Ворге стали появляться соседи и мимоезжие гости. Люди возвращались с торгового дня. Воржане забирали городские товары, слушали новости. По одному выносили заранее сговорённых щенков. Ветер тоже выходил, вёл беседы с гостями, чему-то смеялся. Ворон прятался в собачнике, у щенячьего закута. Только не хватало, чтобы его узнали да поняли, что учитель был ему не чужой!

О том, каких вестей наслушался Ветер, наверняка расспросивший гостей, дикомыт и думать боялся.

Парат, владыка собачника, пускал к детскому закуту лишь хозяев — да почему-то ещё его, ничтожного горемыку. Шурга сидела при нём. Постепенно у неё не осталось даже с кем поссориться-помириться. Весь помёт разобрали.

На другое утро Ворона снова разбудил Тремилко. Он держал в руках незнакомый ошейник.

— Слышь… — проговорил он, виновато отводя взгляд. — Покупщик по твою сучонку пришёл. С отиком по рукам бьют…

Сердце сжалось глухим бессильным комком. Хуже, чем когда Сквара окончательно убегал прочь от саней, увозивших Ознобишу на мирское учение… почему так?

Наверное, потому, что Зяблик хоть как-то умел за себя постоять, если не силой, так хитростью и умом…

Руки замлели, точно от мороза, стали неловкими. Ворон взялся надевать на Шургу ошейник. Это была жестокая снасть. Узловатый ремень, свитый удавкой. Чем сильней рвёшься, тем трудней вырваться. Таким лютого кобеля усмирять, а на щенка зачем?.. Шурга что-то почувствовала, заметалась. Ворон взял её на руки, всем существом чувствуя — в последний раз. Замер, сунувшись лицом в тёплый мех. Вынес наружу.

Покупщик ждал за пределами зеленца. Стоял у своих саночек, запряжённых четвёркой псов, разговаривал с большаком. Кряжистый, очень крепкий мужик в шубе из собачьего меха, с пышным, во всю спину, оплечьем из выделанных хвостов.

Он привязывал к задку саней длинную палку с зарубками на концах. Поводок для молодой, ещё не привыкшей собаки.

— Не выдюжит так бежать, — хрипло сказал Ворон. — Мала ещё.

— Жить захочется, выдюжит, — усмехнулся Собачья Шуба и взял у него Шургу. Властно, по-хозяйски, поднял за шиворот. Она забилась, заверещала, попробовала оскалиться. Собачья Шуба смазал её по носу, чтобы замолкла. Продел жердь сквозь ошейник.

— Ты, Хобот, с ней бы полегче, — нехотя посоветовал большак. — Она кровей добрых и…

Собачья Шуба поднял голову:

— Так и я тебе вроде по-доброму заплатил? Теперь моя плётка хозяйка.

Старейшина пожал плечами, не стал больше ничего говорить. Сучонка дёргала санки, таращила глаза, рвалась прочь, к своему человеку.

— Её Шургой зовут, — кое-как выдавил дикомыт.

Хобот повернулся к нему. Узнал ли? Ворону было всё равно.

— Дел у меня других мало, по именам ещё разбирать! Обвыкнется, вместо вон той запрягу! — Хобот выдернул из снега каёк, указал на одну из двух задних собак. Пёс держал на весу опухшую лапу, в повадке, во взгляде отчаяние мешалось с готовностью тянуть постромки, пока остаётся хоть капля былых сил. — Ишь, хвост поджимает, — засмеялся Собачья Шуба. — Чует небось: на вóрот скоро пришью!

Он взмахнул кайком. Все четыре пса сразу вскочили, потащили санки вперёд. Шурга тявкнула, опрокинулась, поехала по снегу на спине. Ворон сделал шаг, остановился. Санки прибавили ходу. Шурга кое-как извернулась, сумела встать, побежала рысью, увлекаемая удавкой. Она всё пыталась оглядываться — на Ворона, на родной зеленец. Лаяла, взвизгивала, умолкала… Потом санки скрылись в снежной пыли.

— Дурак ты, Хобот, — досадливо пробормотал большак. — Порода у меня добрая, да памятливая. Будешь так-то с ней, она тебе не забудет!

Обратная дорога выдалась скучной. Ветер не пускал ученика тропить. Сам проламывал целик, сам топтал рыхлый, взбитый уброд. Ворон молча тащился позади, волок санки. Те казались вдвое тяжелей прежнего. Может, учитель в Кутовой Ворге что-то купил. Какая разница? Не спрашивать стать.

Вспоминать беспечные шегардайские приключения было тошно и больно. Гадать об участи Шурги, представлять её мордочку у колена — ещё больней. Чтобы не комкалось дыхание, Ворон старался не думать, не вспоминать, не гадать. Просто шёл, упираясь на подъёмах и спусках. Сворачивал за учителем на заснеженные дорожки лесных речек.

А вдруг Шурга всё-таки растрепала петлю, перегрызла жердь, сорвалась домой? Только где ж ей от Хобота убежать. Это как Ознобише с Лихарем состязаться. Хобот пустит по следу злых взрослых собак, он сам догонит её… будет втаптывать в снег, вышибая последнее непокорство… Страшный он человек, Хобот: дитё не помилует…

А если Шурга привыкнет к нему? Начнёт его в санках послушно возить, и на кого скажет, на того бросаться?.. Была весёлым звонким щенком, станет злобной тварью кусачей…

Ворон через великую силу отодвигал зряшные мысли. Думать надо о том, к чему руки возможешь приложить. К чему не возможешь — лучше просто терпеть.

Он равнодушно следил за очень тёмными и низкими тучами, поднимавшимися из закроя с западной стороны. Казалось, у окоёма росла медленная волна, венчанная белыми завитками. Вроде той, что в один миг слизнула деревню морян, оставив от дружного племени всего одного сына. Теперь волна мчалась дальше. Тянулась достать походников, дравшихся на восток.

«А как весело мы бежали в ту сторону…»

Ворон никогда в своей жизни пьяным не напивался, но теперь и он понял, чем похмелье отлично от буйного и всемогущего хмеля. Всё, что в дороге говорил ему Ветер, оборачивалось жестоким попрёком.

«Я-то тебе душу распахивал! Об отце, о братьях, о мотуши… Доверял, чего и Лихарь не знает… Я думал, у меня есть сын!»

А потом — изумление, почти ужас осознания неудачи:

«Я ошибся…»

Далёкая волна быстро превращалась в чёрную стену. Она высылала вперёд свирепые вихри, цепляла непроглядными космами вершины холмов.

«Учитель! Я торговую казнь видел. Недобрые они там. Они же тебя…»

Лес в этих местах когда-то был истая трущоба, никакая метель гребнем не вычешет. Теперь стало не то. Высокие деревья, по пояс вросшие в снег, сберегались только в распадках между холмами. Котляр остановился, начал рыть логово в крутом подветренном склоне. Ворон сбросил алык, так же молча взялся рубить и отбрасывать снег. По дороге туда они тоже, бывало, по полдня не говорили ни слова. Но можно ли равнять то молчание с нынешним!

«Учитель… я тебя избавить хотел…»

«А я просил избавлять? Ты, значит, весь мой замысел доконно постиг? Тебе ясный наказ даден был: на развед сбегать — а ты что натворил? Ты что натворил?..»

В снежной норе пришлось отсиживаться почти двое суток. Спали в очередь, натянув поверх тёплых кожухов ещё по одному, мехом наружу. Ворон затеплил жирник, вытащил завёрнутого в берёсту шокура. Ветер мотнул головой. Он доедал снедь, захваченную из Кутовой Ворги. Ворон было колупнул рыбину лезьем, огорчился, оставил, вновь выложил на мороз.

Наконец буря удалилась своим путём на восток, покинув сломанные макушки и длинный хвост медленного снегопада. Ворон лопатой разбил продух, первым вылез наружу. Воздух, напоённый почти оттепельной сыростью, казался густым и тёплым. Снег, мягкий, липкий, успел согнуть дугами не доломанные бурей хлысты, претворить их белыми скорбными ображениями Позорных ворот.

Ветер выбрался следом.

— Учитель… — сказал Ворон. — Учитель, воля твоя… накажи меня троекратно, только позволь…

Ветер поднял глаза. Серые, как тучи над головой. Морозные и чужие.

Ворон кашлянул, заторопился:

— Позволь, прежде чем к столбу, Надейку в чуланишке навестить… Я в зелейном ряду дивное лекарство добыл. Чтобы не ждать ей, долгих мук не терпеть, пока из холодницы выйду…

Ветер перестал смотреть на него. Перестал замечать.

— Не позволю, — сказал он. — А накажу и так троекратно, без твоих просьб.

Последний переход к Чёрной Пятери Ворон одолевал как в тумане. Его не то чтобы шатало, просто ноги ступали словно по собственному разумению. И глаза подмечали уже знакомые путевые приметы тоже как бы сами собой, без участия рассудка. Ворон пытался бодриться, но идти к столбу было жутко. Там ждало что-то такое, подле чего всё прежнее битьё покажется щелкушками в детской игре. У столба люди оставляют либо свою вину, либо свою честь. Будет сперва очень срамно. Потом — очень больно. И с начала до конца — очень страшно. Но может, хоть кончится нынешнее безвременье. Наказав Лихаря, учитель его чуждить перестал.

«И я свою честь возьму…»

Ещё изловчиться бы сунуть кому-нибудь в руку драгоценные зёрнышки да успеть объяснить, что с ними делать. Лыкашка наверняка встречать выбежит. И Хотён. И Шагала. А и не удастся снадобье передать, — всё равно: у столба раздевать станут, так он скажет им, чтобы не пороли мешочка.

«Будет что будет, даже если будет наоборот!»

Ворон поправлял на груди алык, в сотый раз ощупывал под кожухом пестрядинный кисет и… снова пытался вспомнить, как же называлось лекарство. Студень? Стыдь? Стужа?..

К середине утра над лесом начала восходить Наклонная башня. Ворон давно затвердил, где она появлялась. На каком повороте, на котором шагу. Сегодня она торчала из тумана этаким кулаком, снежный буран облачил её в царские горностаи, слишком пышные, чтобы долго держаться. Скоро белую шапку подточит близкое дыхание зеленца, оттепельный воздух согреет чёрные камни, белый пух набрякнет влагой, начнёт прислушиваться к тяге земной…

Пока Ворон смотрел, нижняя половина шапки подёрнулась как бы морщинами, отделилась. Беззвучно рухнула сквозь туман. Дрогнула и верхняя часть. Подалась, поехала с каменного ствола, разваливаясь на ходу. Спустя время долетел отзвук тяжёлого глухого удара. Ворон даже шагу прибавил. Норов Наклонной обитатели крепости давно знали, и всё же… Неповоротливая Кобоха или кто-то из малышей могли положиться на авось — и не успеть. Почему Инберн до сих пор там крытого прохода не выстроил? Потому, что чёрным двором они с Ветром редко ходили?..

Он вновь подал голос.

— Учитель… воля твоя… — Выскочило само, не спохватился, пришлось продолжать. — Учитель, когда отказнишь… Можно, я проход под Наклонной строить начну? С робушами, с Белозубом…

Некоторое время Ветер шёл по заметённой дороге молча, как не слышал. Наконец бросил через плечо:

— Нет. Не позволю. — И всё-таки снизошёл, пояснил: — Может, хоть так иные привыкнут думать, что делают.

Ворон опустил голову.

С других башен их уже разглядели дозорные. Легко было представить, как там, внутри, все побросали работу. От старших, совершавших воинское правило, до самых младших, чистивших снег. Все бежали за пределы широко раздвинувшегося купола — встречать Ветра. И Ворона.

Котляр вдруг остановился. Повернулся, приминая лапками снег. Окинул пристальным взглядом ученика.

— Куда ты там хотел, беги уж, — смилостивился он прежним голосом, остудным, колючим. — Только живо возвращайся, не мешкай, не потерплю.

Хотён, Шагала и другие ребята, выбежавшие навстречу, едва головы успели вслед повернуть. Дикомыт пронёсся сквозь толпу, чуть не по стене одолел сугроб, заваливший подходы к чёрному двору, и скрылся в поварне. Только было замечено, что кожух болтался у него на плечах, а глаза горели сумасшедшим огнём. Хотён шагнул было следом, но увидел Лихаря, спешившего к учителю, и побежал за стенем.

В поварне угорелыми котами метались приспешники. Ветер явился врасплох, ни о какой настоящей готовке речи не шло, но надо же господину с дороги хоть мёда горячего поднести?.. А там и щей гретых с заедками?..

Вдоль глухой стены тянулась длинная печь, ровесница крепости. Прокалённый свод с жерлами вмазанных котлов, одно сплошное горнило с несколькими устьями, чтобы подгребать жар туда, где нужней. В иных местах свод был перекрыт толстыми листами железа — ставить горшки, ковши, сковородки. Под одним из таких листов работники торопливо разводили огонь.

Ворон прямиком бросился к хозяйке поварни.

— Тётенька Кобоха! Дай скорее тёплой водички! И чем взбивать!

Кобоха много лет считалась правой рукой Инберна во всём, что касалось стряпни. Она многое переняла у своего волостеля. В том числе подозрительность. Ей всё время казалось — голодные молодые ребята только мечтали добраться до съестного припаса. В особенности до всего, предназначенного на высокий стол.

Кобоха даже не расслышала, о чём именно просил Ворон.

— Куда вперёд старших разлетелся, бесчинник! — прикрикнула она, замахиваясь уполовником. — Не будет тебе ничего!

И отвернулась дать разгон чернавке, снявшей со стенного крючка не тот ковшик.

— Тётенька…

Ему полагалось бы уже исчезнуть, поняв: ничего он тут не добьётся. Однако на сей раз так просто отделаться от упрямца не удалось.

— Тётенька, мне лекарство развести! Я Надейке принёс…

Кобоха повернулась к нему, красная и сердитая:

— За водой в мыльню ступай! А Надейка твоя — хоть бы померла скорей, дармоежка!

Ох, не надо было ей так-то говорить… Кобоха успела заметить, что в шумной поварне вдруг стало тихо. Приспешников и чёрных девок словно метлой вымело за порог. А саму Кобоху вдруг сгребли железные руки, притиснули локти к бокам, оторвали от пола. Близко мелькнуло лицо бесчинника-дикомыта, худущее, какое-то чёрное, с бешеными глазами… Кобоха вспорхнула лёгкой пушинкой — и с маху всела пухлым озадком в самый глубокий котёл. Эти котлы она каждый день видела раскалёнными, кипящими, шкворчащими…

Потом говорили, что от её вопля с Наклонной сошли остатки снега, не сброшенные обвалом. Кобоха билась и рвалась, уверенная, что сейчас изжарится, но ухватиться было не за что. Задранные кверху коленки подпирали добротное чрево и грудь, так что даже воздуху набрать толком не получалось, какое там выбраться.

Ворон уже сновал у длинного хлóпота. В мыльной горячая вода, вестимо, была. Прямо из ближнего кипуна. Она мягчила волосы и отлично сводила с тела грязь, но пить её, вонючую, было нельзя, а уж лекарство разводить — подавно.

В поварню сунулись снаружи. Ворон оглянулся через плечо, но только успел заметить мелькнувший край подола. Напуганные стряпеюшки так и не решились прийти на помощь Кобохе. Если бы подобное выкинул стень, они бы только переглянулись: чего другого ждать! Но дикомыт, которого все помнили смешливым и добрым…

От этого было действительно страшно.

Кобоха сучила ногами, ворочалась, кричала всё пронзительней, въяве обоняя дымок, будто бы уже сочившийся снизу. Ворону некогда было слушать её. Найдя чистую миску, он высыпал щедрую горсть зёрнышек. Во сне они катались жемчужинами, всамделишными были серые и невзрачные. Он торопливо раскупорил закутанный жбан вечорошнего кипятку. Залил, по наказу, на два пальца. Зёрнышки вмиг побелели, стали жадно пить воду. Пока набухали, Ворон бросился искать сбивалку — пучок долгих лучинок, распаренных, согнутых пополам. Сбивалка никак не попадалась ему. Видно, после смерти деда Опуры не стало терпеливцев дрочить в пышную пену тесто для блинов и оладий: взболтают ложкой, так и сойдёт… Ворон обежал взглядом полицы, распахнул подвесной короб для сручья… Отчаянно спеша, принялся выгребать на хлопот подряд всё, что в коробе лежало. Про себя он уже решился тереть зелье рукой, и пусть Ветер что хочет с ним, то и делает!.. Но Владычица была милостива. Сбивалка наконец-то нашлась в дальнем углу. Рядом лежали мытые гусиные перья — смазывать хлебы да пироги. Ворон подумал о живом теле без кожи, вряд ли могущем вынести иное прикосновение. Выгреб заодно все пёрышки разом…

В миске тем временем успела вздуться блестящая прозрачная шапка. Грибаниха не обманула. Тягучая каша легко уступила сбивалке, послушно стала расти.

Ворон подхватил миску, перья, выскочил вон… Стряпная дружина пугливо жалась вся вместе, выглядывая из-за угла. Ворон одним движением оказался перед чернавками, ткнул пальцем в ближайшую. Глянул так, что девка распласталась по каменной стенке и ослабела, а остальные отпрянули.

— За Надейкой будешь ходить! Вернусь — пришибу!

Девчонка ничего не поняла, расплакалась. Раньше она, пожалуй, вволю поломалась бы, заставила уговаривать, стребовала вечером на кугиклах сыграть… Теперь за ослушание были обещаны колотушки, да чувствовалось — не для словца. Кобоха ему попробовала перечить…

Ворон не видел и не слышал, как утешали Сулёнку. На ходу гоняя сбивалкой, он во весь дух мчался прочь. К подвальным лестницам, к сиротскому закутку под каменным косоуром.

На полпути он спохватился светильничка. Возвращаться не было времени.

«Ощупью обойдусь… А нет, дверку распахну!»

В чулане горела маленькая лампа. После Ворон узнал, как Надейка плакала и целовала руки Кобохе, норовившей сберегать жир. Покамест он лишь увидел, что девушка вправду жила… хотя едва. Её совсем не угадать было под одеялом, скулы так и торчали, закрытые глаза потонули в тёмных кругах.

— Надейка!

Она прижимала к щеке подаренные кугиклы. На руке тоже знать было каждую косточку. Губы что-то шептали.

— Надейка, это я, Ворон!

Надейка не отозвалась.

На короткий миг дикомыт едва не поддался отчаянию. Какой прок от чудесного снадобья, если оно уже опоздало?

Упрямая челюсть тут же выкатилась вперёд.

«Нет у нас такой веры — голову склонять, если беда!..»

Припав на колени, он живо завернул на девушке одеяло, потом — широкую, давным-давно не стиранную рубаху. Вместо повязки обваренные места прикрывала серая тряпка, заскорузлая по краям. От неё разило тухлятиной. Люто досадуя, что не усадил Кобоху над жаром, Ворон наудачу потянул тряпку за уголок. Чёрствая тканина отстала на удивление легко, потекла мутная сукровица. Надейка перестала бормотать, ахнула, зашевелилась. Ворон сжал зубы, вовсе сдёрнул лоскут. Увидел треугольник тёмных завитков, а выше и ниже — пятна ожогов. Багрово-чёрные, воспалённые, страшные.

— Ты… ты что!..

Надейка пыталась его оттолкнуть, беспомощно хваталась то за рубашку, то за одеяло. Неистребимый девичий стыд сотворил чудо, вернул душу из липкого бредового небытия.

— Тихо ты!

Ворон свободной рукой поймал оба её запястья. Ему уже чудились снаружи шаги: это учитель, сказавший «Не потерплю!», прислал за ним Лихаря с Беримёдом. Сейчас дверка за спиной распахнётся и…

Какое пёрышко!.. Боясь не успеть, Ворон зачерпнул целебную пену, стал прямо пятернёй размазывать по ожогам. Пена была скользкой и липкой одновременно, там, где проходила рука, начинала подсыхать блестящая прозрачная плёнка.

Надейка больше не противилась, лишь смотрела недоумевая, смаргивала слёзы с ресниц. Ворон мазал быстро и осторожно, снова и снова. Наконец выпустил девушку.

— Больно тебе?

— Холодно… — прошептала Надейка. Сглотнула, пожаловалась: — Стыд-то какой…

И опять уцепилась за одеяло.

«Не стыд, а стыдь! Или как там её…»

— Не укрывайся, так полежи, чтобы засохло, — принялся сбивчиво наставлять Ворон. — Сулёнка заглянет, скажешь, сбивалку пусть вымоет, не забудет.

— Нос… заворотит…

— Значит, приду — убью.

От мысли, что всё удалось, что он успел и теперь Надейка поправится, Ворона захлестнул шальной вихрь. Даже подумать ни о чём не успев, он нагнулся и неумело, крепко, отчаянно поцеловал Надейкины губы. Просто чтобы с собой нещечко унести, когда учитель начнёт ему тройное наказание отмерять.

И вылетел наружу ещё прежде, чем Надейка что-нибудь поняла. Девушка ахнула, потянулась рукой.

То ли вправду рядом был, то ли привиделся…

Вина и честь

Ворон выскочил в передний двор так поспешно, словно там впрямь могло что-то произойти без него. Руку, измазанную лекарством, он на ходу вытирал прямо о тельницу, потому что иначе пальцы слиплись бы навсегда. Рубашку марать было жаль, да что сделаешь! Её всё равно срежут сейчас. Он только радовался, что ещё в Кутовой Ворге снял Шерёшкину вышиванку. Вот уж незачем было бы ей гибнуть зазря.

Другой рукой Ворон торопливо растрёпывал дикомытские косы. Так всегда делали его предки, выходя на свадьбу Жизни и Смерти. Так следовало поступить и ему.

Ребята во дворе не особенно стройно, но старательно выводили хвалу-обращённицу.

Жил он беспутно, Мать не почитая,

Был себе сам законом и судьёй…

Ворону не нравились обращённицы. Они все были одинаковыми. И напев не менялся, и рассказывали, по сути, одно. Вихрь, нёсший парня, ещё не иссяк, губы сами расползлись в нахальной улыбке, он чуть вслух не продолжил своей давней перелицовкой:

Кто от руки Мораны отбегает,

Будет тому однажды ой-ой-ой…

Тоже коряво, конечно, да хоть не ломит скулы тоской.

Он вроде не подавал голоса, кто-то всё равно оглянулся, ребята поспешно раздались перед ним на две стороны, словно шегардайские позоряне. Они все здесь собрались, от старших до мелюзги, притянутые ужасом, любопытством и радостным осознанием, что страшное должно было постигнуть не их. Лица стали вдруг сливаться в сплошное пятно, Ворон не узнавал их, он даже учителя не мог высмотреть, хотя Ветер наверняка тоже здесь был. Впереди, заслоняя остальной мир, торчал столб. Невысокий, толстый, чёрный от времени и смолы.

Ноги странно одеревенели. Он подошёл, повернулся к столбу спиной. Опустил руки, сжал кулаки. В животе поселился трепет, как перед Шегардаем, когда он отвязывал лыжи на последнем снегу. И, как тогда, Ворон нагло заулыбался. Просто от страха.

— Раздеть, — долетел голос Ветра.

Оказывается, учитель стоял в десятке шагов. Он не смотрел на ученика. Он обращался к Лихарю. От этого сразу стало вдвое страшней.

Стень, только ждавший приказа, кивнул ближним прихвостникам. Оттябель Пороша с готовностью шагнул вперёд, рука нащупала нож, глаза заблестели. Хотён прикусил губы, сдвинулся медленно, неохотно. Пороша успел ссечь с дикомыта пояс, собрать в горсть тельницу на плече. Как бы ещё кольнуть побольнее, да чтобы вышло случайно?.. Ворон посмотрел на бледного Хотёна, ему вдруг стало жаль гнездаря. Их глаза встретились, он улыбнулся, подмигнул:

— Давай, чего уж…

Хотён побелел, собрался натворить неведомых дел, но Лихарь следил зорко. Немедля подоспел, отодвинул унота, сам встал на его место. Лишь досадливо бросил:

— Теперь-то что померещилось?..

Хотён опустил голову, не ответил.

Через сугроб с чёрного двора торопливо лез Воробыш, красный, потный. Трудами всей поварни они только-только вызволили Кобоху. Осипшая от крика толстуха скрылась в портомойне, приспешники разводили пожарче огонь — до былой первозданности прокаливать осквернённый котёл. Заметив Ворона у столба, Лыкаш остановился. С угла крыши ему капало за ворот, он не замечал.

Лихарь живо вскроил лезвием толстую прочную ткань, шипя сквозь зубы о бездельных учениках, с которых учителю никакой службы, одна седина в бороду. Взмах, рывок, треск портна… Ворон остался стоять голый по пояс, лишь посередине груди висел кармашек с кугиклами да на правой локотнице — пристёгнутые ножны с ножом. На левой ещё болтался кусок рукава, он сам стряхнул его наземь. По белой коже плеча толстой каплей прокладывала дорожку кровь. Лихарь срезал кармашек, намерился то ли о столб хватить, то ли ногой затоптать.

— Оставь, — сказал Ветер.

Лихарь глянул через плечо, поклонился, отдал кармашек Хотёну. Потом сунул ему и ножны.

Лыкаш заметил, как блеснули празеленью глаза дикомыта. Ворон что-то сказал. Не очень громко, но Лихарь, вздрогнув, сунул его кулаком по зубам… промахнулся. Ворон успел убрать голову. Стень мало не расшиб руку о столб, но бить вновь уже не было проку. Сказанное достигло ребячьих ушей. Слева и справа от столба мальчишки прыскали, зажимали ладонями рты. Другие тянули шеи: что, что он сказал?.. Волна смешков неудержимо распространялась, накатывая туда, где стоял Ветер.

Отрок ласки захотел,

Отрок отрока раздел… —

дохнуло слева.

Мальчик мальчика раздел,

Мальчик мальчика хотел… —

отозвалось справа.

Хмыкнул в усы даже Инберн, вышедший посмотреть казнь. Мрачной обречённости как не бывало, иные уже поглядывали на учителя, наполовину ожидая, чтобы он тоже посмеялся — да и отдал Ворону вину, отпустил парня подобру-поздорову.

Надеялись они зря. Ветер не улыбнулся. Смотрел так, что вместо мелкой мороси во дворе залетали снежинки. Когда угас последний смешок, он пошёл к Ворону. Тот стоял в гусиной коже, голый, белый, с красным потёком от плеча до бедра, заново испуганный, замерший в таком судорожном напряжении, что на теле обозначилась каждая жилка.

— Я тебя зачем вперёд посылал?

Ветер не повышал голоса, но в тишине его отчётливо услышал весь двор.

— На развед… — с трудом выдавил дикомыт.

У горла отчаянно трепыхался живчик. Сумевший увернуться от стеня, перед учителем Ворон по-прежнему был мокрым щенком. Он не увидел удара. Боль просто взорвалась в теле, прожгла от затылка до пят, согнула, бросила на столб, швырнула оземь. Ворон попытался вдохнуть, захрипел, всхлипнул. Воздух не проходил внутрь, дикомыт задыхался, перед глазами с трудом рассеивалась тьма. Руки скребли пальцами землю. Потом, дрожа от натуги, начали отжимать от неё тело. Ветер ждал. Мотая головой, ученик подобрал под себя одну ногу, другую… Он не знал, позволено ли хвататься за стоёк, но куда денешься — схватился, потому что иначе было не встать. А встать он очень хотел.

В глазах двоилось и плыло. Он увидел учителя и повернулся к нему. Было страшно. Вся сила тратилась на то, чтобы стоять прямо, не корчиться, не заслоняться руками.

— А ты что натворил? — спросил Ветер.

— Раз… ве… дался…

Источник ударил. Ворон снова забыл, как его зовут, забыл вообще всё на свете, кроме одного — надо встать. Он целую вечность собирал руки и ноги. Заново учился дышать. Отодвигал прочь дурнотную боль, полз вверх по столбу. Распрямлял спину.

Ветер ничего больше не спрашивал.

— За непокорство!.. За своеволие!.. За презрение!..

И бил. В кровь, в сопли, в хлюст. Не спеша, невероятно искусно, жестоко и беспощадно. Было по-прежнему тихо, лишь глухо влипало в столб тело да рвался из груди воздух. Младшие ученики отступали, норовили спрятаться один за другого. Ворон продолжал вставать. Грязный, смятый, весь в крови, он выпрямлялся. Поднимал голову. Снова и снова. Всё медленнее, но вставал.

Пороша и Хотён ёжились, смотрели в сторону. Они хорошо помнили наказание Лихаря. Каждый поклялся бы дымом Великого Погреба — тогда учитель не был и вполовину так страшен. Ворон держался вроде неплохо, но если Ветер даст приказ карать до смерти… Да им же и велит ему руки вязать…

Не у одних гнездарей качнулся перед глазами призрак смертной верёвки.

Лихарь видел учителя точно таким всего раз. Годы назад. Когда вместо сборов в поход они с Ивенем пролезли погребами в Мытную башню… и Ветер их застукал по возвращении. Та выходка, начавшаяся мальчишеской прокудой, для Ивеня кончилась изобличением в отступничестве. Почём знать, может быть, и теперь… с помощью Владычицы…

Сторонний глаз видел на лице стеня только отчаяние. Негодный дикомыт, которого так холили в котле, обманул надежды учителя. Нарушил приказ, пустил прахом первое же орудье. А главное — огорчил Ветра… Как пережить?

…Котляр уже не бил — добивал. От очередного удара Ворон сломался в поясе настолько окончательно, что все смотревшие испытали облегчение, поняв — больше не поднимется. Он упал лицом в грязь. Руки ещё царапали, но сдвинуть тела не могли и постепенно затихли. Ветер стоял над ним, готовый казнить. Лицо у котляра было такое, что Лихарь отважился тихонько спросить:

— Учитель, воля твоя… На том же дереве?..

Если Ветер и услышал — виду не показал. Медленно разжал окровавленные кулаки. Обвёл взглядом учеников. Его голос породил эхо в каменных стенах:

— Вы видели, как взял свою честь воин, поправший приказ. Он ослушался меня и должен был отверстаться за преступление. Но в том, что орудье пошло не по замыслу, на самом деле виноват я.

Ученики ожили, загудели, сдвинулись немного поближе. Никто не знал, чего теперь ждать. Пороша облил Ворона из ведёрка, они с Хотёном собрались тащить податливое тело долой со двора, но бросили, стали слушать. Пока было понятно одно: сейчас у них на глазах произойдёт небывалое. Такое, о чём будут петь песни и рассказывать новым ложкам, объясняя, каким должен быть настоящий моранич.

— Я слишком привык вершить волю Справедливой, — громко, вдохновенно продолжал Ветер. — Я стал самонадеянным. Я не разглядел пути, подмеченного моим сыном. Я думал лишь о возмездии во имя Владычицы, а ученик сумел замирить недруга, превратить злоречивого в нашего друга… Такие ошибки требуют искупления. Лихарь!

Стень подошёл, ступая как по горячим углям. Выглядел он мертвей Ворона, а тот напоминал затоптанную пятерушку с разбитой о дерево головой. Лихарь повалился на колени, горестно ткнулся лбом в землю.

— Учитель…

Ветер спокойно спросил:

— Повторять меня вынуждаешь?

Сам расстегнул пояс, кожаный, в потёртом серебре воинской славы. Бросил Хотёну. Лихарь, страдая, всё не мог встать с колен, не смел прикоснуться к наставнику. Да кто бы на его месте решился! Ветер досадливо сдёрнул кожаный чехол и рубашку. Явились шрамы от ран, принятых ради Владычицы. У шеи висел простенький оберег, вырезанный из кости. Ветер снял и его. Поцеловал, отдал Хотёну. Лихарь наконец выпрямился, у него текли по лицу слёзы, смотреть было жалко и страшно. Он выполнит приказ — но весь двор видел, кому из двоих будет больней.

— Порадуй Владычицу, старший сын! — звенящим голосом сказал Ветер. — Я провинился. Я должен взять свою честь!

Когда Ворон торопливо чмокнул её, выскочил из чулана и убежал как настёганный, Надейка некоторое время недоумённо трогала пальцем губы. Потом начала сползать в прежний полубред, полусон. Вялой рукой нашарила рядом кугиклы. Вот бы дикомыт снова приснился, он ведь их сделал. Надейка поднесла сверлёную деревяшку ко рту, слабо дунула.

— Жила я… в красных… теремах…

Вроде были ещё слова, но она их не помнила. Силы кончились, девушка задремала. Еле внятные отзвуки пения, проникавшие со двора, достигали спящего слуха. Надейка слышала колыбельную. Подошла мама, склонилась, погладила по голове. Они опять укрывались в сугробах, мама обнимала её, загораживала от метели… вот только холод полз по ногам, добирался до живота…

Надейка вздрогнула и очнулась. Жирник ещё горел. Приподняв голову, девушка увидела сброшенное одеяло и… свою распахнутую наготу. Страшную, стыдную. Рубашка задрана до груди, живот и бёдра с пятнами ожогов не прикрыты даже повязкой.

«Кобоха придёт… раскричится… срамить будет…» — испугалась Надейка. Стала искать тряпку, чтобы не марать сорочки сукровицей и гноем. Но тряпки не было — сдёрнув, Ворон скомкал дрянную ветошку, выкинул вон. Шарящая рука царапнула ногтем бедро, просто по свойству больного места неизменно оказываться на пути. Надейка ахнула, замерев в предчувствии боли… К удивлению, боль так и не настигла её. Отросший ноготь ткнул беззащитную плоть словно сквозь одеяло. Ожоги покрывала гибкая мутноватая плёнка, гладкая, прочная, как чешуя коропа. Девушка вспомнила глаза дикомыта, пылавшие бешеной надеждой. Прислушалась к себе… поняла: снадобье, которое он так поспешно размазывал, начало творить обещанное волшебство. В сознании понемногу рассеивался дурнотный туман. Надейка словно выбредала к свету и ясности из густого паоблака, в котором блуждала седмицами.

Она осторожно расправила рубашку, немного передохнула, стала тянуть к себе одеяло. Что-то сухо прошуршало. Надейка удивилась, сунула руку, почувствовала под пальцами берестяные листы. Вскроенные сколотни упорно свивались трубками. Из самой середины выпала пригоршня костровых углей, завязанных в лоскуток. А ещё — розовая раковина завитком. Девушка взяла её, улыбнулась, вновь закрыла глаза.

Когда дверка заскрипела, она тотчас проснулась. Успела испугаться: Кобоха!.. Ругать будет!.. Но это была не Кобоха… и подавно не Ворон.

— Надейка… спишь? — окликнул робкий голосок.

— Живу, Сулёнушка, — отозвалась она.

Чернавка забралась к ней в чуланчик. Надейке сразу бросилось в глаза — Сулёнка смотрела опасливо. Так, словно больную нежданно приблизил державец. Поправится, станет на поварне главной хозяйкой, начнёт обиды припоминать. Надейка не придумала ничего лучше, чем спросить:

— Вернулся господин Ветер?..

Она по-прежнему не была толком уверена, наяву или во сне врывался к ней дикомыт. Сулёнка глянула искоса:

— Вернулся, утром ещё.

— А сейчас что?

— Вечеренье глухое.

Оказывается, Надейка и не заметила, как подошёл к концу день.

— Вернулся, — повторила она.

«Убежал… не заглядывал больше… как спросить?»

— А Ворон твой сразу шасть к нам в стряпную! Страшный такой! Глазища — во! Хвать тётку Кобоху… р-раз — и в котёл посадил!

Приспешница хихикнула, оглянулась, покрыла рот ладошкой.

— Да за что бы?.. — снова испугалась Надейка.

Сулёнка продолжала, не слушая:

— Уж посадил, еле вынули! Полдня из портомойни носу не казала, едва отстиралась…

— А… было-то что? Хвалы вроде пели или слышалось мне?..

Сулёнка всплеснула руками:

— Правда, что ли, не знаешь?

Надейка мотнула головой, встревоженно и недоумённо.

— Так господин источник гневный возвращался, Ворона твоего приводил как есть винного, — затараторила приспешница. — К столбу ставил и уж так бил, так бил!.. А потом-то, потом! Как тот вовсе падал, господин сам к столбу вставал и…

— Живой ли? — спросила Надейка.

— …и господину Лихарю бить велел, и тот голосом плакал и…

— Сквара… Ворон живой?

Сулёнка прикрыла рот, не сразу сообразив, чего хочет Надейка.

— А как господин источник падал, обоих в покаянную относили, — сказала она. Вновь скосилась через плечо, округлила глаза. — Господин Лихарь теперь не ест, не пьёт, всё перед дверью на коленях стоит!

Надейка прикрыла глаза, перестала слушать. У столба!.. Значит, не приснился… Маленькое пламя жирника освещало засохшую миску со сбивалкой в гроздьях блестящих пузырьков. У столба… Вот почему он так спешил… двух слов не сказал… Это он к ней забежал перед тем, как к столбу встать…

Надейка тихо заплакала.

Раз в холоднице, значит живой… И честь взял…

Тени на берёсте

Ворон покоился в тишине и темноте, не чувствуя тела. Было легко и тепло. Разум плавал на грани блаженного пробуждения, когда сон и явь чудесным образом дополняют друг дружку. Потом вдалеке крохотным клубочком зародилось сияние. Это приближался огонь, его нёс на ладони брат Светел. В облике брата не было почти ничего от мальчонки, которого так хорошо помнил Ворон, но это был Светел. Ворон его всё равно узнал бы, даже не глядя, даже с завязанными глазами. Неодолимые течения несли их навстречу друг дружке. Светел был совсем уже близко, только протянуть руку и…

— Открывай глаза, сын, — сказал голос. — Довольно валяться.

Голос был очень знакомый и прозвучал наяву. Ворон, привыкший сперва вскакивать в готовности, а просыпаться уже потом, дёрнулся, попробовал разлепить ресницы. Сразу стало больно и холодно. Зарешёченное окошко впускало немного света. Ворон вспомнил и эту решётку, и тёмные узоры потёков на сводах холодницы. Он устыдился, что продолжает лежать, снова двинулся, вздрогнул, задержал дыхание, кое-как оторвал от камней затылок.

Он лежал на полу, на худой полсти, чем-то укрытый. И он был в холоднице не один. У дальней стены шевельнулся человек. Звякнула цепь, тянувшаяся от ошейника. Ворон рассмотрел, как блестели глаза.

«Дядя Космохвост?..»

Нет, это был не Космохвост. На цепи сидел Ветер.

Ворон мигом забыл, что у него самого кричала и жаловалась каждая косточка. Вскинулся на локтях.

— Учитель!.. — Рёбра обожгло так, что пришлось перевести дух. — Кто посмел?..

«Враги с войском подошли… жрецы опалили… острожане за вилы скопом взялись…»

Ветер негромко рассмеялся. Чувствовалось, и у него едва получалось не охать. Он сказал:

— Я тебе за твои художества тройное наказание отмерил, помнишь? Я дал тебе столько, сколько ты мог взять. Остальное сам принял. Потому что за дела учеников — ответ мой.

Ворон поспешно согнул руку к шее. Ошейника не было. Он попробовал вспомнить, чем кончилось наказание у столба, но память бродила ржавыми шегардайскими кипунами: поди что-нибудь рассмотри.

— Учитель…

Ветер улыбнулся в потёмках:

— У нас ещё два дня и две ночи впереди, сын. Так чтó всё-таки ты сказал у столба? Слева одно передали, справа другое…

Дикомыт стиснул зубы, с горем пополам принуждая замлевшее тело к повиновению. Кто-то озаботился натянуть на него штаны и рваную стёганку, спасибо хоть на том. Ворон сбросил одеяло, подумал было встать, не отважился, подобрался к Ветру на четвереньках. Зацепил кувшин, еле успел подхватить. Подал учителю. Ветер жадно стал пить, вода булькала, вливаясь в пересохшее горло. Ворон мог сколько угодно твердить себе, что на цепи сидел вовсе не Космохвост, что через два дня дверь просто откроется и они вместе выйдут наружу… Не помогало. Он снова был никчёмным, беспомощным Скваркой, пытавшимся отвести беду от гораздо более сильного человека. Чувство, что опять не сумеет ничего изменить, гнуло к земле. Вот сейчас вломится кто-то обозлённый и страшный… подобьёт учителя стрелой с наконечником в плёнке засохшего зелья, чтобы оборониться не мог, и…

За дверью еле слышно прошелестели шаги. Ворон взвился с пола, пригнулся в боевой стойке, сжал кулаки.

Рядом стукнул кувшин. Ветер с улыбкой наблюдал за учеником.

— Лихарь ходит, — сказал он и непонятно добавил: — Бедняга.

Ворон медленно опустил кулаки.

— Бедняга?..

— А как по-твоему, кому пришлось меня бить?

Ворон сел у стены, обхватил руками колени. Измордованное тело снова начало прорастать болью. Он содрогнулся:

— Воля твоя, отец… Я тебя нипочём бить не стал бы!

Ветер никак не обнаружил, что заметил долгожданное обращение. Лишь вздохнул:

— Сколько было у меня учеников — такого невозможного не припомню…

— А Лихарь?

— Этот наоборот. Как предался мне, с тех пор в рот только и смотрит. Что поручу, выполнит в точности, ничего не упустит и от себя не добавит. А ты — неслушь.

Ворон тоже вздохнул. Так его ещё бабушка называла. Он задумался, спросил:

— Значит, Лихарь Брекалу этого по городу бы проводил и вернулся?

— Да. А потом я бы скомороха где-нибудь подстерёг.

— И… что сделал бы?

— Круг Мудрецов, — сказал Ветер, — назидает нам отмечать столь неисправимых глумцов жабьими лапками.

— Жабьими?..

— По приговору Круга я должен был усечь ему пальцы, чтобы не мог больше ни на гуслях играть, ни кукол водить.

Ворон снова вздрогнул. Между лопатками на тараканьих ножках разбежался морозец. От слов учителя веяло таким же тёмным холодом, что от рассказов Шерёшки. Ворон медленно выговорил:

— Значит, это орудье… тебе вручили… ревнители веры? Мудрецы Круга? Которые… не очень любят тебя?

— Да.

Ревнители. Братья святого Краснопева, заточившего целую семью, — а люди даже не подозревали, что привезённую ими книгу провозгласили запретной. И вот любимица праведной Аэксинэй разрешилась от бремени едва ли не в тот самый день, когда на головы узникам посыпались камни. Скоро мужнин голос перестал отзываться из дальней каморы, и с Шерёшкой остались лишь «распоясанные» за стенами справа и слева, а маленькая дочь тянулась к груди, но у матери не было для неё молока… «А потом к нам склонилась Владычица. Всякий рождённый узрит впереди смерть…»

Ворон вдруг спросил:

— Учитель, кто такой был Гедах Керт?

Он никак не ждал, что Ветер засмеётся в ответ.

— Почему «был»?

— Так в родословных книгах листки вынуты… Когда я на стене прочитал…

Ветер усмехнулся:

— Ты, чудо лесное, Гедаха этого очень хорошо знаешь.

— Я?..

— Ты видел его в Житой Росточи, когда я там долю крови забирал для Владычицы. Только он давно сложил царственноравное имя. Теперь он предпочитает зваться Кербогой.

Ворон открыл рот. И молча закрыл.

Ветер продолжал:

— Под самую Беду Круг послал меня в Царский Волок — устраивать воинский путь, способлять Краснопеву… — Он помолчал немного, передохнул, говорить было трудно. — Приехал я уже на развалины. Я увидел глыбы, ставшие могилой ревнителя, и узников, чудесно обойдённых гневом Справедливой. Я и решил, что помилованные Владычицей более не подлежат земному суду.

— Тётя Шерёшка рассказывала, ты её на руках вынес…

Ветер посмотрел на Ворона, улыбнулся:

— Я же не Краснопев с его святой непреклонностью. Я вытащил наружу несчастного старика с урезанным языком… молодую мать, превращённую в безумную ведьму… и боговдохновенного Гедаха, которого, полагаю, ещё долго будут помнить после того, как наши с тобой имена сотрёт время. Ревнитель его не казнил только потому, что смерть человека такой знатности требует царского разрешения. А царь Аодх то ли не успел разрешить казнь, то ли не пожелал.

— И ты… пошёл против мудрецов Круга…

— Я не захотел остаться в глазах людей погубителем чудесного стихотворца. Я предпочёл взять с него слово — если уж петь о Владычице, то лишь так, как велит Круг. Это слово он пока держит, а я его и не трогаю. — Ветер помолчал. — Вы, сыновья, можете не бояться, что Круг меня отсюда на высшее служение заберёт, не гожусь я для этого. Ну и я, сколько смогу, Люторада подальше от Чёрной Пятери держать буду… Я вас торить пытаюсь верными воинами для Владычицы и государя. А ревнителей, чтобы волю Круга блюсти, без нас на свете довольно.

Ворон долго молчал, чувствуя, как одно складывается с другим, делается понятней. Вот только в мире, казавшемся обжитым и постижимым, вдруг резче обозначились непроглядные тени.

— Учитель… — выговорил он затем. — Так они тебя теперь… за Шегардай… за то, что снова певца отпустил… из-за меня…

— Вот чего не боюсь, — хмыкнул Ветер. — Врать не буду, я тоже об этом думал сперва. Но люди уже доносят, что Люторад со старцем определили Брекале покаянный урок: сколько было у него хулительных скоморошин — во искупление каждой сложить по две хвалебные песни. Ну и, само собой, обращённицу.

— Жил скоморох, гонитель Правосудной… — немедленно пропел Ворон. — Праздный народ смешил он на торгу…

— А дальше?

— В городе Шегардае многолюдном, там, где дворец стоит на берегу…

Ветер заметил:

— Пока больше получается про Шегардай, а не про обращение.

Дикомыт пожал плечами:

— Горожане вечем стояли. Дворец будут заново строить.

— Я знаю.

— Учитель, а как думаешь, Фойрег тоже отстроят?

Ветер даже удивился:

— Фойрег?..

— Тётя Шерёшка рассказывала, — смутился Опёнок. — Про дворцы, стены…

— Много лет назад я ездил в Фойрег. Воистину, царский был город, — вздохнул Ветер. — Теперь, говорят, и места не найти, всюду лишь оплавленный камень. Там скалы таяли от жара… тёкли, словно воск… — Задумался, неожиданно спросил совсем о другом: — Так ты правда в Шегардае пел на торгу? Или всё врут люди?

Ворон застыдился, опустил голову. «А как было иначе? Я просто не хотел, чтобы ты… чтобы они тебя…»

— Не врут… Пел.

— Прямо на торгу? В людской толпе?

— Воля твоя, учитель… Пришлось.

Ветер заслонил ладонью глаза:

— Слышала бы Айге… У тебя в родне все такие?

— Какие?

Пока источник подбирал слово, в трубе зашуршало, из каменной пасти вылетело чёрное облачко.

«Лыкаш!» — сразу подумалось Ворону.

— Инберн старые времена вспомнил, — засмеялся Ветер. Закашлялся, сморщился, но смеяться не прекратил. — Когда мы новыми ложками были, он в поварне живмя жил, а мы с Космохвостом без конца наказанные сидели… Достанешь?

Ворон принёс свёрток, сдул сажу.

— Ешь, сын, — сказал Ветер. — У тебя небось после Шегардая куска во рту не было.

Ворон мотнул головой:

— Нет, отец. Пополам!

Раньше Надейка спала, когда удавалось. От малости опочива откраивала время забежать в книжницу — постоять перед образом Матери Премудрости. Нарисованные глаза казались ей похожими на матушкины. Сперва Надейка повадилась молиться, советоваться, молча беседовать. Потом стала обращать внимание на следы кисти, на то, как неведомый óбразник выводил лицо, руку с грамоткой, тени у переносья. И наконец однажды, взяв дощечку и уголёк…

Надейка беспокойно возилась в чуланишке, пыталась двигать ногами, боялась боли, боялась разорвать плёнку.

Она всё вертела маленькие кугиклы, дула в отверстия. Ворон показывал, как их держать, но у неё не получалось. Сверлёные дудки сипели, шептали, а петь не соглашались. Надейка продолжала дуть. Она обещала.

Он вернётся. Он научит её.

Теперь он принимал муки в мозглой холоднице. Избитый, голодный, примкнутый цепью…

— Снадобье-то девчонке донёс? — спросил Ветер.

Он лежал под стеной и щурился, наблюдая за учеником.

Ворон оживлял тело, замлевшее от побоев и холода. Гнулся назад, доставал ладонями пол, медленно переносил ноги, вставал.

— Твоим изволением, отец. Донёс!

Ветер насмешливо поинтересовался:

— Что хоть за снадобье, которого у нас в Чёрной Пятери не нашлось?

Ворон смутился:

— Название из памяти вон… Стыдь, не стыдь…

«Велико же твоё искусство, учитель! Кровь, сопли, в глазах тьма… А увечий никаких, только размяться как следует. Вот бы научиться как ты…»

— Чернавки редко помнят добро, — сказал Ветер. — Ты вон сколько хлопот принял, тройному наказанию обрекался от большого ума. А она поправится и забудет.

Дикомыт улыбнулся. Из-за синяков на лице улыбка вышла кривая.

— Да пускай забудет… Встала бы!

— Дурак ты, — повторил Ветер беззлобно. — Узнаешь ещё, каковы девки бывают… Про лекарство расскажешь потом, помогает ли.

Ворон сел на корточки. Источник ещё не подпускал его к себе так, как в начале шегардайского орудья, — и вот теперь. Скоро они выйдут, учителя встретит Лихарь, сбегутся другие ученики… Может, больше и не будет подобной близости, лишь память о ней. Мысленно он поклялся: Ветер не пожалеет, что решился приоткрыть ему душу.

— Учитель… Если мне дозволено будет спросить…

— Спрашивай, сын.

— Учитель, воля твоя… Ты рассказывал о родичах по отцу… А вдруг у тебя жив кто-нибудь из материной родни?

Взгляд котляра стал очень пристальным.

— Наверняка, — проговорил он затем. — Только я ничего не знаю об этой родне.

Ворон смотрел на него в полном недоумении. Как такое возможно?

Ветер покаянно вздохнул:

— Мальчишкой я был сыном неразумия ещё худшим, чем ты. Пока мотушь каждый день жила рядом и я мог расспросить её, я печалился об отце и о братьях, не желавших знаться со мной. А потом — рад бы спросить, да некого стало. Так что мне известно немногое… Мотушь была холопкой, наших семьян покупали и продавали, кляня за непокорчивость… Я сам был тому образцом. — Ветер вдруг улыбнулся. — Мне говорили, это оттого, что моего далёкого праотца на тяжёлке привели из похода, когда Ойдриговичи ходили воевать Коновой Вен.

«А мы этим Ойдриговичам… Коновой Вен?!»

— Мотушь ещё отличала вашу северную помолвку, — непривычно мечтательно продолжал Ветер. — Я рос в Андархайне, а она всё говорила про андархов: «они».

Ворон во все глаза смотрел на учителя. Потом жадно спросил:

— Откуда был твой предок, учитель? Как звался его род?..

Ветер грустно покачал головой:

— Этого я не знаю. Помню только, мотушь любила зелёное с серым. И ещё она носила оберег… — Он подцепил ремешок, вытянул из ворота костяную птицу: одно крыло простёрто лететь, другое прижато. Добавил странно севшим голосом: — Надела мне, когда котляры забирали.

Ворон силился вспомнить. Зелёное с серым… В глубине памяти, словно младенец в утробе, толкалось нерождённое воспоминание. «Глядите, ребятки, чтобы вам впредь не срамиться перед людьми, — вплыл голос бабушки Коренихи. — У тёти Дузьи понёва чёрная с синим глазком. Это потому, что она с левого берега. Оттуда приходят тучи и дождь… — Ворон вслушивался изо всех сил, но бабушкин голос отдалялся всё неудержимее. Поди разбери, вправду она так говорила или он поневоле домысливал. — А вот идёт тётя Горыня… Иные смеются: птахи подшибленные… Всего шесть глазков, серых по зелени… Шита белым, Горынюшка по мужу кручинится… А сами они говорят: указует крылом, ведёт за собой…»

— Учитель, — морща лоб, медленно выговорил Ворон. — Я твой оберег видел… и понёвы у баб… В Торожихе, на купилище. Вы — дети Облачной Птицы, ваши имена от туч и ветров… Нагон, Меженец, Голмяна… Агрым — Полуночник по-нашему…

— Полуночник, — смакуя непривычное произношение, повторил Ветер. — Вот как, значит.

Ворон добавил с горячностью:

— Люди живы, расспросить можно. На любой торг приехать!

— Я, наверно, всё тот же сын неразумия, — задумчиво проговорил Ветер. — Я бывал рядом, но на Коновой Вен не ходил никогда.

— Почему?

— Потому, что всегда находилось ещё одно важное дело, которое нужно было исполнить. И ещё… не знаю. Может, боялся.

— Боялся?..

— Да. Новой ложкой я всё мечтал себе родню с той стороны, а как повзрослел… — И Ветер, по обыкновению, без труда прочёл мысли ученика. — Ты ведь хочешь небось когда-нибудь домой завернуть?

— Ну…

— Вот и «ну». А представь: ты пришёл… Бабку схоронили, мать младшеньких нарожала, отец сына-моранича знать вовсе не хочет, а брат за себя девку взял, которую тебе прочили. Не боязно?

Ворон так и вскипел. «Да не может быть, чтобы атя!.. И бабушка всех вас переживёт! И Светел… Это Ишутку, что ли? Светел…»

Отрава незаметно поползла в душу. «А если действительно…»

Вдруг вспомнилась внезапная ревность брата, их глупая ссора как раз перед появлением котляров. «Я его обозвал… понял ли…»

Стало холодно и неуютно. Тот взгляд Светела…

Ветер внимательно следил за учеником.

— Вот и я о том, — проговорил он.

Глаза Ворона вдруг блеснули в потёмках шальной празеленью.

— Учитель, воля твоя… Если бы ты позволил… Я сопроводил бы тебя!

— Опять сопроводил? Куда ещё?

— К нам. На Коновой Вен.

— Чтобы твои соплеменники копья на тебя обратили: врага привёл?

Ворон упрямо наклонил голову:

— В твоём роду скажут: вот ещё один сын, потерянный и обретённый.

Ветер очень долго молчал.

— Теперь ты понимаешь, — сказал он затем. — Когда я увидел тебя в Житой Росточи, я узрел перст Владычицы. Я даже закон попрал, лишь бы ты ушёл оттуда со мной. И отца твоего не убил, когда он вздумал противиться… Я не устану благодарить Правосудную за то, что удержала меня. Его кровь стала бы стеной между нами, а я этого не хотел.

Сулёнка была услужлива и болтлива, но не очень умна. От её трескотни у Надейки разболелась голова, а толком понять удалось, по сути, одно. Ворон их всех там здорово напугал. Даже Кобоху. И Сулёнка, прежде не упускавшая случая щипнуть безответную пигалицу Надейку, смотрела на неё теперь, как на царевну какую. Не приведи Боги разгневать!

Такое с хорошей напужки только бывает.

Но чтобы Ворон? Кобоху куда-то там засадил? От страха обмараться заставил?..

Сам он никого не боялся, это Надейка очень хорошо знала. И убить мог, да. Ей рассказывали о погребении Мотуши. Но пугать?..

А ведь пожалуй…

Он и ей труса задал, когда влетел одичалый, весь чёрный, с лютыми и шальными глазами… взял рубаху выше пупа задрал…

Откуда в нём эта жуть? Может, она только думала, что знает его?

Верить не хотелось. Надейка мотнула головой, дунула в кугиклы.

И те вдруг отозвались, едва ли не в самый первый раз. Пропели нежно, грустно и ласково. Словно вступились за своего делателя. «Ты о чём, Надейка? О чём?..»

Чувствуя, что вовсе запуталась, девушка всхлипнула, прижала ладонью тугой и упрямый берестяной клок… Слёзы застилали глаза, она не успевала их смаргивать, уголёк крошился, липнул не к берёсте, а к пальцам, она стала рисовать прямо пальцами, в мечте, по наитию, просто потому, что так было правильно и хорошо.

— Значит, пел, — повторил Ветер. — На торгу!

Он уже не спрашивал, но Ворон на всякий случай кивнул, зная, что учитель различит в потёмках движение.

Звякнула цепь. Ветер укладывался поудобнее.

— Сказать, сын, почему я всё время ругаю именно тебя, а не Порошу с Бухаркой?.. Они добрые уноты, никчёмных у меня не бывает, я ведь на каждого очень смотрю, когда забираю, да и потом глаз не свожу… Каждый из них отважился бы пойти в город. Может, даже сумел бы выследить скомороха. Но посреди торга запеть!..

Ворон смущённо моргал, не зная, как ответить.

— Помнишь, я тебя упреждал: две улицы пройдёшь, на третьей потеряешься? — продолжал котляр. — А ты вместо этого… Тебе, сосунку, немало дано, поэтому и спрос с тебя строже.

Опёнку захотелось расспросить обо всём сразу. Он начал открывать рот.

— Я многое прощаю тебе, но моё терпение не безгранично, — сказал Ветер. — У меня уже был сын, в котором я, по глупости, готов был видеть второго себя. Вероятно, я слишком баловал Ивеня, без меры любовался его смелостью и умом… Чем это кончилось, ты, наверное, помнишь.

Ворон помнил. Кровь на снегу. Белые глаза Ознобиши. И горе учителя… которому, надо думать, самому было проще сунуть руки в петлю.

Ветер заговорил снова:

— В Шегардае ты наворотил глупостей. Я надеялся, что вырастил тайного воина, не оставляющего следов… а ты наследил, да так, что теперь я не скоро смогу вновь отправить тебя туда на орудье. Но, повторюсь, ты всего лишь сглупил. Ты радел о Правосудной, хотя и топорно. Поэтому я смог простить тебя. Я встал с тобой у столба и теперь мёрзну здесь, пытаюсь что-то втолковать… Не убивай меня насмерть, сын, прошу. Я тяжко грешен Владычице, но этого не заслужил.

Ворон сразу не нашёл голоса, глотнул, кашлянул:

— Учитель… что же натворил Ивень?

Ветер ответил глухо и трудно:

— Он где-то откопал книгу, клеймённую жеглом запрета столь непреклонного, что за одно повторенье написанного людям резали языки. Я взял Ивеня с поличным, я пытался сберечь его жизнь, но он отпирался от очевидного. Мне осталось лишь вразумить вас его смертью. Второй раз я такое вряд ли выдержу, сын.

Ворон молчал, опустив голову. Он очень хорошо понял предупреждение. «А я „Умилку Владычицы“ в руках держал… в сокровищнице… чуть с собой не унёс…»

— Хочешь знать, — сказал Ветер, — кто всех упорнее просил меня его пощадить?..

— Кто?

— Лихарь.

— Лихарь?..

«Которого ты вперёд выслал… казнь приготовить…»

— Да.

Ворон чуть не бросился возражать. В том походе он был мал и глуп. Он не слышал речей Ветра со стенем во время любошных битв на мечах, а по губам разбирать тогда ещё не умел. Однако он видел Лихаря, видел каждое движение, он смотрел и запоминал, потому что хотел скорей научиться. С тех пор он привык постигать бессловесную грамоту тела… и мог поклясться ледяными валами Твёржи: старший ученик просил для Ивеня чего угодно, только не милости.

Но как об этом заговорить?.. Возможно ли, чтобы мудрый источник неверно истолковал подмеченное маленьким Скварой?.. Как знать! Горе, ненависть и любовь ещё не так слепят человека. «Не оговаривай Лихаря! — скажет учитель. И опечалится. — Не сумел я вас братьями сделать…»

Ветер полусидел у стены, неудобно привалившись плечами, было зябко, ошейник тёр и царапал. Ворон принёс свою полсть, закутал…

Кажется, занималось утро, когда в чуланчик под лестницей явился Лыкаш. Диво дивное! До сего дня молодой наглядыш Инберна Надейку едва замечал; знал ли, как по имени звать?.. А вот пришёл и уселся в ногах, где бывало сиживал Ворон, и странно было видеть его пухлые щёки там, где прежде мелькал горбатый нос и блестели озорные глаза дикомыта. Ворона было не застать в бездвижном молчании, он бы и сейчас что-нибудь рассказывал, да не просто голосом — играл бы руками, пел взглядом, всем телом…

Лыкаш сидел вполоборота. Ловил скудный свет жирника. Держал тугой белый лист, порывавшийся завернуться сколотнем. Он рассматривал Надейкин рисунок, покинутый на виду. Девушка думала спрятать, но не успела, заснула. Отсветы пляшущего огонька бродили по неровной берёсте, населяли рисунок шёпотом жизни.

Посередине чёрным жезлом власти высился столб… И не мог затмить белого, гордого, летучего окаёмка: человек стоял прямо, вскинув голову, сжав кулаки… А вокруг — кликушествовало, корчилось в пляске злобного торжества, тянуло нечистые щупальца сонмище морочных теней. Неясных, размазанных и оттого особенно страшных. Человеку у столба Надейка тоже не придала внятных черт, но повадка, осанка, поворот головы…

Лыкаш вдруг покосился на неё и сказал:

— А нравно ты господина учителя нарисовала.

«Кого?..» Надейка испугалась, запоздало припомнила, что котляр вроде правда становился к столбу да приказывал Лихарю не жалеть… так, во всяком случае, баяла Сулёнка. Девушка с внезапной тревогой задумалась, видела ли рисунок чернавушка. Что было вначале, что после — она помнила скверно.

— Я… Ворона, — кое-как выдавила она.

Лыкаш снова покосился, теперь уже на дверь.

— Я-то понял, — шепнул он, наклоняясь. — Я Ворону ближник… А вот если до господина стеня дойдёт, беды не стряслось бы.

От мысли, что Лихарь может вновь заметить её, Надейка вовсе померкла. Чуть не попросила Воробыша унести злосчастный сколотень да сунуть в печку, пока в самом деле не дознался младший котляр… Что-то остановило. Когда Лыкаш подлил масла в светильник и наконец убрался, Надейка решилась смарать рисунок с берёсты. Вправду решилась, без шуток… почти за дело взялась, ан сорной тряпицы не сыскала, не рукав же, в самом деле, чернить?..

Мисочка с засохшей сбивалкой, счастливо забытая и Сулёнкой, и Лыкашом, переливалась у жирника, останавливала внимание. Подумав, Надейка подтянула миску поближе. Плеснула воды, стала ждать. Косой потёк на дне скоро забелел, вспух пузырём, начал расползаться. Надейка растёрла пальцами, стала мазать липкую жижицу на берёсту, чтобы не сыпалась, не облетала бренная крошка. Девушка не очень задумывалась, зачем делает это, просто так было правильно и хорошо.

Песни в холоднице

Лыкаш, несомненно, прав был в одном: покуда любимый учитель томился в отмеренном заключении, на глаза Лихарю попадаться не стоило. Стень появлялся, как неупокоенная душа, то на прясле, то в книжнице, то в ремесленной. Ученики и работники прятались от него, вот только скрыться не всегда удавалось. Даже Беримёд ходил с подбитым глазом, лелеял во рту расшатанный зуб. Но чаще всего несчастного пасынка Ветра можно было видеть стоящим на коленях у дверей покаянной. Младшие ученики во главе с Шагалой робко высовывались из-за угла, наблюдая, как избывал вину их грозный и не слишком добрый наставник. Коленями на голых камнях! Не двигаясь с места, даже если сквозь купол зеленца прорывались хлопья мокрого снега! Только волосы прилипали к лицу да на плечах темнела рубашка… Смотреть было, чего уж сказать, скорбно и жутковато. Поэтому и смотрели. Замечал ли стень ребятню, пялившую глаза через двор? Поди разбери. Наверное, всё-таки замечал.

В последний вечер Шагала неусыпно стерёг Лихаря, не хотел пропустить, когда тот выйдет на очередное «стояние».

— Я тоже учителя ждать буду!

— Давай, а мы одаль повременим, — напутствовали Шагалу другие, более разумные. — Беримёд небось подходил уже, хотел рогожку бросить на плечи… за что был взыскан без скупости. И тебе награда не заваляется…

— Ну и что? — не смутился Шагала. — Пускай лучше мне глаз подобьёт, чем скажет потом, что я с ним учителя не встречал.

Деревенскому сироте к колотушкам было не привыкать. Его не уводили в котёл от мамкиных пирогов. Лихарь, возвращаясь с орудья, взял Шагалу в каком-то острожке, где мальчонку лупили почти ежедневно. На словах — за воровство. На деле — просто потому, что заступника не было. Лихарь и поднял над сиротой знак Владычицы, как Ветер когда-то — над ним самим.

Слова гнездарёнка поубавили ребятам веселья. У стеня лучше было ходить в чести, это понимал каждый. Так и вышло, что в сумерках почти весь народец потянулся за Шагалой во двор, где возле холодницы приступал к последнему «стоянию» Лихарь. Он вышел без пояса, в белёной чистой тельнице, как на жертвенный подвиг. Помедлил, глядя вверх, принимая на лицо капли мелкого дождика. Истово осенил грудь трёхчастным знаком Владычицы. Начал опускаться на колени…

…И тут из недр холодницы ударил хохот. Лёгкий, радостный, какой-то очень свободный, на два голоса. Лихарь отшатнулся, словно его пнули ногой. Не только ему показалось — хохотали над ним.

Мальчишки разом исчезли и больше не совались из-за угла, даже Шагала.

Никто не видел, как Лихарь закрыл руками лицо, ткнулся лбом в запертую дверь и так остался сидеть.

В потёмках холодницы Ворон босиком вышагивал от очажной пасти к придверным ступеням, потом назад. Прятал руки под мышками и то бормотал себе под нос, то напевал — тихонько, конечно. Всё время забывался, пальцы выползали наружу, принимались искать на груди кармашек с кугиклами. Тогда Ворон подносил их согнутыми ко рту, начинал дуть, как в дудочные ствольцы.

Ветер, может, и рад был бы обойтись без мельтешения перед глазами, но ученика не щунял. Знал уже: парню лучше всего сочинялось вот так, на ходу, на бегу. Котляр лишь раз укорно подал голос:

— Владычица, дай терпенья… Ты, значит, меня плясовой надумал порадовать?

Ворон даже остановился.

— Нет, учитель… Нет, конечно!

— Тогда что приплясываешь?

Ворон виновато моргнул:

— Воля твоя, отец… Больше не стану.

Лучший из учеников в самом деле был невозможен. Ведь вроде трепетно слушал, пока Ветер ему объяснял упущения и ошибки городского орудья… а в итоге что? Новая песня. Да небось опять такая, что и не похвалишься перед братьями по служению. Ветер не сводил глаз с ученика. Стáтью вымахал кому угодно на зависть, оплечился… а приглядишься — мальчишка. Язык вперёд ума на седмицу. Не допрыгался бы, когда учителя рядом не будет.

Ворон вдруг остановился. Незряче уставился на котляра. Губы шевелились, ноги переминались, как спутанные. Потом глаза вспыхнули:

— Учитель… Спросят внуки подросшие… Подскажи созвучье?

Вот опять. Поди разбери, нужно оно ему, это созвучье, или названого отца почтить вздумал? Другого в своё творение допускать — почти то же, что невесту доверить. Ветер это хорошо понимал.

— Внук, уйди по-хорошему… — прогудел он, не допустив ни тени насмешки.

Ворон ошалело уставился на него. Наконец хлопнул себя по бёдрам ладонями, сломался пополам от веселья.

Вышло так заразно, что с Вороном, придерживая ошейник, расхохотался Ветер.

Это и был смех, ударивший Лихаря по ту сторону двери.

Смеяться полулёжа да на цепи было неудобно и больно. В конце концов Ветер закашлялся, смолк. Ученик встревоженно бросился к нему, но котляр отмахнулся:

— Песня-то когда будет? Полдня бормочешь, туда-сюда бегаешь… Мóчи нету уже.

Нахальный дикомыт посмотрел сверху вниз, воздел палец, что-то быстро повторил про себя… Выпрямился во весь рост, расправил плечи, запел. Начал негромко, но разошёлся, голос легко объял холодницу, потёк сквозь дверь и окно… распространился по крепости, как в день, когда он пытался защитить Космохвоста.

Город мой, город ласковый

В лукоморье у розовых волн…

Станет сбывшейся сказкою

Новый день, и я к тебе направлю свой чёлн.

Спросят внуки подросшие:

«Где же город из песен твоих?»

Со слезою непрошеной

Я отвечу: «Нет его в пределах земных».

Где мой очаг, где мой ночлег?

Кануло, сгинуло.

Который год, который век —

Сколько их минуло!

Будет вновь расти трава,

Мы засучим рукава,

Возведём

И вернём

Не на словах!..

Город мой, город утренний

На ладонях привольных лугов!

Сквозь туман перламутровый

Различу твердыни стен и башни дворцов.

Каждый в свой черёд

Во плоти сойдёт

На землю.

Каждый бьётся сам,

Славу или срам

Приемля!

Город мой, славный город мой!

Я вернусь вместе с солнцем и весной!

Нашей памяти светочи

Указуют нам путь сквозь беду.

По серебряной ленточке

Вновь на берег морской

Предрассветной порой

Я приду.

Город мой, сердца вотчина!

Пусть твердят, что остался лишь прах!

Наша песня не кончена,

И домчусь к тебе я на крылатых ветрах!

Голосницу этим словам парень дал заковыристую.

— Спой ещё раз, — потребовал Ветер, когда ученик смолк, запыхавшийся и счастливый.

Ворон спел. Вышло спокойнее, зато как-то богаче.

Ветер вдруг спросил:

— Ты, дурак, хоть записываешь, что получилось?

Ворон даже покраснел, в самом деле чувствуя себя дураком.

— Так ты сам говорил… Безделица…

— Нет на свете безделиц, есть безделюги, — строго проговорил Ветер. Помолчал, сокрушённо сложил брови домиком. — И опять, горе луковое, хоть бы слово в похвалу Справедливой! По-твоему, это хорошо, сын?

Ворон покорно опустил голову.

— Воля твоя, отец… А почему вы с дядей Космохвостом без конца наказанные сидели?

Ветер усмехнулся, посмотрел на него, рукой разгладил усы.

— Меня стругали за песни, — сказал он наконец. — А Космохвоста — за то, что вступался.

Люди верно говорят: в дороге даже и отец сыну товарищ. Всяк другому помогай, иначе до дому не добредёшь. Про холодницу тоже такое присловье можно сложить. Только холодных сидельцев куда меньше, чем странников на дорогах.

Последняя ночь покаяния выдалась совсем гиблой. Двое узников жались вместе, шкурой чувствуя, как высоко над ними челюсти мороза стискивали утлый купол тумана.

«За песни стругали…»

— Учитель… — шёпотом спросил Ворон, когда согласно поворачивались на другой бок. — А про что были те песни? О которых с тебя правили?

Ветер долго не хотел отзываться. Наконец буркнул:

— Я с тех пор поумнел. И тебе желаю.

Ворона очень тянуло подступить с расспросами, пока длилась их близость наедине. Он не посмел. Наверное, Ветер воздавал славу матери. Не Владычице. Простой смертной женщине, что надела свой оберег маленькому Агрыму. Наставнику Агрыма это не нравилось, и он… а дядя Космохвост…

Ветер вдруг спросил:

— У вас на Коновом Вене… что-нибудь говорят про то, что сын Аодха Мученика мог быть спасён?

Ворона так и потянуло вывалить учителю всё без утайки… «Нет». Клятва молчать, данная в детстве, держала крепко.

Он зевнул:

— Где мы, а где Андархайна… На что нам чужие цари? В пограничье, может, что и болтают, а наш лес далеко…

Ветер улыбнулся, лёжа к нему спиной. Опёнок не увидел этой улыбки.

Спали урывками. Отсиживая один, Ворон сейчас по испытанному обыку вставал бы попрыгать, поприседать, откулачить призрачного злодея… Ветра не пускала цепь, и дикомыт не мог покинуть его. Кутал учителя обоими одеялами, тормошил, помогал повернуться, грел спину. Знал, как легко привязывается здесь, в холоднице, изнуряющий кашель.

— Лихарь плакал за дверью, — сказал он, когда вновь поворачивались.

Ветер даже дрёму стряхнул, удивился:

— Тебе что, жаль его? От кого бы другого…

Ворон смутился, передёрнул плечами. Он вовсе не забыл стеню Житую Росточь и семью Ознобиши. Но когда свирепый воин вроде Лихаря мается на коленях и плачет, злорадствовать почему-то не хочется. Ворон спросил:

— У столба… Ну, заголяли меня… Что он так взбесился? Опять я его за болячку схватил?

— Это ещё урок тебе, дураку, — сказал Ветер. — Помнишь, я вам назидал: будь хоть великан, а сломанный палец найдётся? Если ты воин — должен знать, у кого где болячка. У друга — чтобы оградить. У врага… В Шегардае ты угадал верно. Брекала паскудничал, страшась, как бы Владычица вправду не стребовала отплаты. Только ты действовал по наитию, поскольку ещё глуп.

— А надо как было?

— Надо не угадывать, надо знать. Если бьёшь, бей наверняка! Когда-то мне занадобился подход к одному волостелю… Добраться до господина оказалось непросто, но я обратил внимание на слугу. Тот терял разум, играя в кости, очень любил хозяина, чьё достояние тратил… и пуще смерти боялся предводителя своего же домашнего войска.

— И… как ты поступил?

— Я выждал, пока эта пыль проиграет вещицу, за которую, дознавшись, его бы не пощадили. Я добыл спущенное и отдал слуге, чтобы он мог на место вернуть.

— Он вернул?

— Да. И с тех пор исправно доносит мне обо всём, что я хочу знать.

— Воля твоя, учитель… Значит, ты заставил его предать господина?

— В том и хитрость, что нет. Я его не ломал. Я позволил слуге думать, что с моей помощью он опасает хозяина от врагов.

— А на самом деле?

— На самом деле его господин с тех пор у меня на ладони. Когда Владычица захочет, чтобы я сжал кулак, я его сожму — наверняка.

— А я, отец? За какой палец ухватят меня?

Ветер усмехнулся в темноте. Вот уж кого он видел насквозь. Знал лучше, чем дикомыт сам себя знал. Он ответил не задумываясь:

— Ты честный и верный. Таким, как ты, нужно держать ухо востро. Чужой верностью охочи пользоваться те, кто своей не припас. А таких на свете в достатке.

— А ещё, отец?

— Сам смекай. Каждый что-то любит, чего-то боится. Ты, я, Лихарь…

Ворон задумался:

— Ты Владычицу любишь. Матушку лелеял… Но разве боишься?

— Боюсь.

— Учитель, ты… за нас? За учеников?..

— Если бы тебя, растяпу, в городе повели на кобылу, я бы на себя выменивать прибежал. — Котляр повернул голову, спросил через плечо: — Помнишь, мотушь расслабленная лежала?

— Как не помнить, — прошептал Ворон.

Ему показалось, Ветер скрипнул зубами.

— Когда я нашёл её и увидел, чтó с нею сталось, я захотел узнать, чья смерть должна стать отплатой. Но выведал лишь, что однажды утром… за седмицу до моего прихода… она просто не встала.

— За седмицу, — тихо повторил Ворон.

— Да. Порой мне кажется, если бы я расторопнее поворачивался тогда… Не мешкал с одним, с другим, с третьим… я мог бы застать её. Что, если она заболела от горя? Оттого, что потеряла надежду?.. Бойся не успеть, сын, как я боюсь. Никогда не откладывай того, что может сгинуть и оставить тебя так вот гадать… — Ветер хрипло выдохнул, помолчал, сказал совсем другим голосом: — В Кутовой Ворге я подарил тебе щенка, потом отнял. Если хочешь…

Ворон твёрдо ответил:

— Ты правильно поступил, отец. Я провинился. Я должен был принять наказание.

Последняя бесконечная ночь тяжело далась всем. Стояла ещё кромешная темень, когда вышел державец Инберн, высыпали ученики, молча выстроились во дворе. Воробыш принёс охапку факелов и огонь. Едва на востоке неба родилась неспешная синева, к дверям холодницы прибежал с ключами Шагала. Лихарь не сумел сразу встать с колен, кивнул ему: открывай.

Пока гнездарёнок побеждал тугой замок, пока возился внутри, Лихарь кое-как оживил ноги. Поднялся, чуть не упал, схватился за стену. Беримёд дёрнулся было к нему… вовремя передумал. Во дворе затрещали факелы, ребята стали петь хвалу, сперва вразнобой, потом всё стройнее. В провале двери наметилось движение. Взявшие честь медлительно поднимались по ступеням, восходили навстречу рвущимся пламенам. Оба качались, осунувшиеся, нетвёрдые, одинаково жмурили глаза на свет. Лихарь поймал взгляд Ветра, полный гордости: «Помнишь, старший сын? Если этот упрямец у меня из рук есть начнёт… Кажется, я вправду стою кое-чего!»

Дикомыт двигался чуть позади, поддерживая котляра. Он был выше ростом, теперь это сделалось очень заметно. Иные обратили внимание, что он впервые оставил плести косы, убрал волосы по-андархски. Ворон смотрел сурово и сдержанно, между бровями легла отвесная складка. Ученик шёл за своим великим учителем.

Царский витязь. Том 1

Начин

Разбойное корыто

Всего на третий день пути Бакуня Дегтярь сломал лыжу.

Только что снялись со стоянки, только что впереди начала являть себя Огарок-скала, а за ней, сквозь морозную дымку, — каменные стремнины Ки́жной гряды… И на́ тебе пожалуй!

Вроде ведь ничего такого не делал. Не карабкался по торосам, испытывая крепость снегоступа опорой лишь на носок да на пятку. Не сползал с косогора, насилуя боковины и путца. Всего-навсего тропил, привычно прокладывая стезю упряжным оботурам. Даже морозная настыль была не самая жестокая. Не щерилась ледяными ножами, не грызла кожаную заплётку. Лишь тонко звякала, послушно уступая нажиму. И вдруг… Бакуня даже не услышал, как хрустнуло. Посреди очередного шага ремни под левым валенком просто обмякли, не давая опоры. Дегтярь остановился, выпростал ногу из россыпей скатного серебряного бисера. Так и есть! Деревянный обод переломился, как гнилью траченный, да по обе стороны разом. А ведь берёг, просушивал, маслил…

Делать нечего, охромевший и недовольный Бакуня соступил в сторону. Пропустил сменщика, оботуров-дорожников, потом сани.

— Левая? — присмотрелся с козел молодой Коптелка. Одна нога у парня была деревянная по колено, вроде дома сидеть, но дорога не дорога была бы без его прибауток. Он и теперь проказливо улыбнулся, вспомнив примету: — Смотри, батюшка торгован, кабы у хозяюшки в разлуке терпение не иссякло…

Слышавшие с готовностью засмеялись.

— Цыц, пустомели! — больше для виду рявкнул Бакуня. Сам не выдержал, заулыбался. С супругой Удесой он прожил в согласии двадцать два года. Кому верить, если не ей. Уж она дом рукавами не растрясёт, чести мужниной не уронит!

Только ребятам хоть кол на голове затеши. Которую весну выбирался с ними Бакуня на бойкие купилища Левобережья — а молодцы всё пошучивали о большаке и большухе. Иные сами успели жениться, над ними, вестимо, тоже трунили. Однако галухи по поводу хозяев были самыми старыми, памятными, любимыми.

Покидая свой зеленец, Бакуня неизменно ждал, когда начнутся потешки. Дождавшись — облегчённо переводил дух. Смеются — значит отходят от домашней тоски, врабатываются в походную жизнь.

Нынче лихословы отважились помянуть даже меньшую Бакуничну.

— А то кабы Аюшка не забыла святой воли родительской, мила дружка не приветила. Да вперегон старшей сестрице… — запустил ломким, почти мальчишеским голосом всё тот же Коптелка.

Работники постарше цыкнули на болтуна. Как люди говорят: шути, да оглядывайся.

Передние сани без натуги двигались проторённым путём. Тяга ли двум по-зимнему косматым быкам жилой оболок с одеялами и припасом! Бакуня шагнул в полозновицу, догнал, подсел сзади. Неторопливо отвязал поломанный снегоступ. Присмотрелся, досадливо качнул головой. Обод, похоже, отслужил. Так сломался, что в дороге толком и не поправишь. Разве от большого горя палками надвязать. Дома можно бы склеить, но веры ему, склеенному, как луку надломленному.

«Оттает, поглядим. Заплётка ещё может в дело сгодиться…»

Сколько лет полной чашей был его дом, а бережливая привычка держалась.

Бакуня по пояс влез в оболок, ощупью добыл лапку для смены, но сразу обуваться не стал. Задержался, покоясь на озадке саней, с удовольствием глядя, как покидают след кованые полозья, как дышит густым паром вторая упряжка. Задние сани были знатно нагружены. Под широкой полстиной опрятными рядами выпирали бочонки, маленькие и побольше. Все — туго заколоченные, но запах земляного дёгтя не ведал преград. Кому — смрад злолютый. Кому — сегодняшнее достояние, завтрашние прибытки.

И даже небывалая, всему Левобережью на удивление, долюшка для старшей дочери, Чаяны…

Смех вспомнить теперь, как померкли они с Удесой, обнаружив, что вода в доставшемся ключище оказалась мутная и вонючая. Где ж сразу догадаться, что кручина — вроде ореха: тверда скорлупа, да внутри — хмельная сладость удачи.

Когда это было! Вот уж двенадцать лет промелькнуло.

«А не тот я стал… Ох, не тот. Отяжелел», — вдруг понял Бакуня, схватившись, что слишком засиделся на санях. Раньше небось переобулся бы на ходу. Да не сидя, как теперь, даже не на корточки опустившись, — лихо, ухарски изломив гибкую поясницу.

«Ещё не хватало, чтоб люди заметили…»

Нахмурился, быстро затянул путца, спрыгнул, сяжисто побежал в голову поезда.

Чтоб саням добавить прыти,

Девок вывезем в корыте! —

задавала шаг нага́льная песня. Коптелка запевал, ребята подтягивали.

Сани белы лебеди́,

На дорогу выводи,

Ползут, ползут,

Двинули!

Сменщик, уже начавший отдуваться, обрадованно свалился назад. Он, как и хозяин, успел шагнуть в пятый десяток.

— Пенькова дела снегоступы в Торожихе куплю, — сказал Бакуня. — Кстати, и сведаю, вправду ли так хороши, как бают про них.

Работник поправил меховую рожу, неуверенно отозвался:

— Так помер он вроде, Пенёк-то… Года три или четыре тому. Дикомыты же! В стеношном бою зашибли, и не очнулся.

«Куда еду…» — далеко не впервые ужаснулся про себя Дегтярь, но вслух сказал:

— А я слышал, сынишка Пеньков ремесло успел перенять. Сам ещё титьку мамкину не забыл, а лыжи исто́чит шаговитей отцовских.

Обозник пожал плечами:

— Ты, хозяинушка, уж как хочешь, а только небылое это дело, чтобы мальца источником называли.

Бакуня выпрямился, разгладил русую бороду, весело подмигнул:

— А былое дело, чтобы простые острожане с праведной семьёй своились?

Возражать стало нечего. Молодцы опять взялись смеяться. Спорщик покаянно развёл руками:

— Истинно люди глаголют, миновалось прежнее царство. Новое настаёт.

Беда положила начало цепи Бакуниных горестей и удач. Он в то время только отстроился, только начал жить своим очагом. Пла́нувший с неба огонь его не задел, хотя родительский двор в Истомище, многолюдный и крепкий, просто исчез. Потом всё начало замерзать. Люди неволей переселялись к горячим источникам. Бакуня разведал добрый кипун, но дорожку перебил расторопный сосед. Андарх Лигуй по прозвищу Голец.

«Ступай себе, — сказал он Бакуне. Позади хозяина стояли ражие ухо-парни, удальцы не выдавцы. — С этого ключища моей-то чади вполсыта жить. Поближе к холмам другой зеленец есть…»

Делать нечего, Бакуня утёрся. Хотя на ключах Порудницы два двора как раз поместились бы. С андархами в Левобережье спорить было не принято…

А обещанный Лигуем зеленец вправду теплился на полпути до холмов. Такой, что впору показалось заплакать. Несколько провалов с мутной водой, булькавшей масляными пузырями. Водица горчила, смердела, умаешься кипятить на питьё… Ладно, по крайней мере, здесь не морозило. Бакуня засучил рукава. Собрал к себе отцову дворню. Всех уцелевших. По бревну перетащил дом…

Теперь он не знал, которых Богов отдаривать за везение.

Земляной дёготь, точившийся в глубине ям, прекрасно горел. В умелых руках ещё и целил язвы, причинённые покусами стужи. Довольно скоро Бакуня заложил в Ямищах промысел. Начал выбираться к ближним соседям, менять горючую смолу на зелень и рыбу. Позже прослышал, сколько Лигуй дерёт на купилище за его дёготь. В сердцах метнул шапку оземь, стал ездить сам.

Когда старшенькую, Чаяну, ребятня с торжеством провезла кругом зеленца, а мать вплела ей в косу цветную ленту, Лигуй заслал сватов. У него, как и у Бакуни, мужал под рукой толковый наглядыш. Звался Порейкой.

«Сговорена уже Чаяна», — ответил Дегтярь.

«Да за кого успел?..»

Голец чуть зубами не скрипел от досады.

«Ступай себе, — сказал Бакуня. — Других девок полно…»

Беда оставила немало сирот. Иные, кого она застигла ещё в пелёнках, даже родства не помнили. Двоих таких мальчишек Бакуня вырастил у себя. Глядя, как поднимаются Угляк и Коптелка, временами жалел, что сразу не засыновил. Временами, наоборот, подумывал обоих призятить, окрутить с ними дочерей.

Хорошо, что не поторопился. Вмешалась судьба, всё расставила по местам…

— Куда едем-то, а, большак?.. — задорно окликнул с козел Коптелка. — Куда деток несмышлёных на погибель ведёшь?..

— Ори громче, — посоветовал вечно хмурый Угляк. — Накликаешь! Ты, батюшка, не бери его другой раз.

Коптелка звонко расхохотался. Уж этой грозы ему не надо было бояться. Оботуры никого так не слушали, как его.

— Кишки простудишь, хохотун, — буркнул Угляк.

Левобережники редко высовывались за Светынь. Если на то пошло, Бакунины соотчичи и на юг ездили нечасто. Хотя сами себя считали наполовину андархами и с гордостью, в знак давней принадлежности, звались гнездарями. В коренных землях на них всё равно посматривали свысока. Кому охота чувствовать себя правнуком покорённых, вторым разбором среди былых победителей?

— Навались, родимые! — весело отвечал хозяйским мыслям Коптелка. — Наддай, Си́вушка!

Каково-то покажется за Светынью, где второй разбор превращался в третий… Дикие дикомыты некогда намылили холку завоевателям. Не пустили Ойдриговичей к себе на Коновой Вен, да и всё тут. И как Бакуне разговаривать с ними? Если они гордым андархам, вселявшим в него наследную робость, показали дорожку до самого Шегардая?..

Ну ничего. Знакомыми местами в сотый раз ездить, скучновато жить станет. Иные, как сегдинский Геррик, давно разведали путь за Светынь и теперь что ни весна спешат в Торожиху. Вернувшись, рассказывают про дива и чудеса. Вроде целебных чёрных камней, привозимых на торг из лесных захолустий. Как тут не разгореться глазам!

— Всё ты недоволен, Бакунюшка, — смеялась жена. — Прозвали уже Дегтярём, ещё и Снадобщиком вздумал прослыть на старости лет?

Бакуня в ответ подмигивал:

— Коли нового желаю, стало быть, не вовсе состарился.

Смех смехом, а жилка подрагивала. Остерегала. Тревожно это, когда всё удаётся. Вот ломишься сквозь череду мелких невстреч, и сама собой успокаивается душа: судьба взяла плату. А вот если всё время по ветру мчишься, рождается беспокой. Ну как с разбегу да об телегу?

С таким попечением только дома сидеть, за лавку держаться.

Бакуня подумал о сломанной лыже, улыбнулся.

— Отик… — ластилась к нему младшая дочь, Аюшка. — Привези ты мне, отик, с правого берега валеночки, как там делают: все целиком катаные…

— Не босая ходишь, — строго заметила мать. — Доброго пути отцу пожелай, и будет с тебя.

Аюшка расплакалась:

— Всё ей, Чаяне!.. И жених, какого больше не сыскать… и подарки…

В четырнадцать лет хочется разом всего, да прямо сейчас. Год предстаёт вечностью, которой не пережить. Особенно когда родная сестра уже повязывает платочек внахмурочку, готовится укрыть лицо под фатой. Мать напомнила:

— Чаяна старшая. Настанет ещё твой черёд.

И верно. Меньшая дочь Дегтяря вряд ли лавку насквозь просидит, сватов дожидаясь. За Кижной грядой обжился давний друг Бакуни, Десибрат Головня. Он с сыном теперь уже складывает в лубяные короба новенькие горшки да тонкие мисы, заботливо ухичивает мхом — везти в Торожиху. Никто не помешает в дороге о детях поговорить. О чём-нибудь сговориться…

Притихшая Аюшка до самого леса шла за санями вместе с матерью и сестрой. Обняла отца напоследок. Долго махала вслед вышитым полотенцем, чтоб дорожка ровной была…

Кижная гряда звалась так испокон веку. Когда осень валилась в зиму и первые хлопья кружились над мокрым лесом, чтобы назавтра же стаять, — в холмах снег ложился сразу и прочно. Шеломянный Хозяин копил его до самой весны. Не просто копил. Баловался, скидывал в удолья лавины. Гремящие белые клубы крушили, пугали, сулили вовсе убить. Долина, пересекавшая кряж, гладкая и удобная летом, за такой зимний норов слыла Разбойным корытом. После Беды ездить здесь стало невмоготу. Бакуня и Десибрат поначалу разведали окольную тропку. Год спустя посоветовались, дружно взялись — и выстроили бревенчатые стенки по верху склонов в коварных местах: удерживать снег. А двинется, потечёт — спускать в боковые распадки. Немалая работа была. Впору гордиться.

Шеломянному Хозяину, чтоб не серчал, подарили целого оботура. Однако Хозяин оказался жаден невмерно. В плату за отнятую забаву понадобилась ему ещё Коптелкина нога, раздавленная валуном. Камень, покалечивший парня, до сих пор торчал из-под снега. Проезжая мимо, Коптелка неизменно грозил ему кулаком.

Зато Разбойное корыто ныне считалось самым простым и спокойным локтем дороги на север. К чему сам приложил руки — не подведёт.

У Огарок-скалы сделали недолгую остановку. Перепрягли оботуров. Тех, что пыхтели в гружёных санях, поменяли с дорожниками. Хоть и безопасными стали Ки́жи, всё лучше побыстрей миновать.

Пока работники развязывали и вновь завязывали ремни, Бакуня подошёл к подножью утёса. Задрал голову, посмотрел вверх.

Прежде Беды каменный лоб покрывало корявое цепкое мелколесье. Теперь из расщелин торчали обугленные остатки корней. Бакуня сдвинул меховую личину. Снял шапку. Развернул добрые домашние лепёшки. Надкусил одну, положил в обледенелую выбоину. Сверху добавил хорошего мороженого шокура.

— Угостись со мной, батюшко, Хозяинушко шеломянный… да уж и пропусти незаказно.

Отошёл, оглянулся. Впадина камня напоминала рот, распахнутый в неистовом крике. Навстречу поезжанам из Разбойного корыта вытягивались тучи, застрявшие на вершинах гряды.

Сменив левую лыжу, Бакуня помимо воли стерёг правую: вдруг тоже сломается.

«Вот доберусь в Торожиху — в самом деле Пенькова сына искать пойду. Гляну, что привёз…»

Купилище злых дикомытов временами лежало прямо за поворотом. Временами — отодвигалось на другой конец света: нипочём не достигнуть.

«Да что ж я за беспокойник такой?»

На первом своём торгу в Андархайне он тоже боялся. И неспроста. Еланным Ржавцем владел царевич Коршак. Восьмого наследника Огненного Трона величали за глаза Жестоканом. Стоя в смоляном ряду, Бакуня со всех сторон слушал жалобы. Торговый народ кряхтел и чесался. Больно тяжкие поборы изволил наложить государь!

Неволей испугаешься, когда подбегает запыхавшийся гонец. Царевич желал видеть Бакуню.

«По заслугам честь! — обрадовался весёлый Коптелка. — Во дворец праведного Аодха тоже не одни красные бояре входили! И ремесленники добрые, и купцы… Меня возьмёшь с собой, батюшка?»

«Всё дурню пестюшки, — тревожно буркнул Угляк. — Вот останется Жестокан подарками недоволен…»

Ох тогда взметался Дегтярь. Ох себя корил! Седина в бороду, а не смекнул, что соглядатаи царевича мигом высмотрели на купилище нового торгована. Хоть кто бы предупредил! Чем же поклониться грозному волостелю?.. Впопыхах нагрузили вместительную ручную тележку. Бочонками вынесли жидкий дёготь для заправки светильников. Малюсенькими горшочками — чистый и плотный, многоценный, целебный.

Бакуня знал: Коршак был очень немолод.

«Столец ему небось подушками умягчают, пищи всё тонкие подают… Почечуем наверняка скорбит, — подсказывал опыт снадобщика. — Где ж ему теперь достать ревеню, тмина, рябины, хотя он и царевич? Как бы изловчиться лекарю посоветовать старца на ведро с дегтярным дымом сажать… да чтобы государь не прогневался, чести своей проносу не усмотрел…»

С трепетом отправлялся он на Коршаков двор. Робея, складывал подношения… не чаял голову на плечах назад унести…

Знал ли, что входит просто Дегтярём из никому не ведомых Ямищ, а выйдет — молвить боязно, свояком Коршаковым… ну почти…

В самом сердце гряды раскинулось помошье — просторная поляна между холмов, удобная для стоянки. Там можно будет снова перепрячь оботуров, поменять сани упряжками. И без того дошли бы до Десибратова зеленца, но свежей силой вывезут побыстрей. Своя земля Разбойное корыто, своими руками огоенная… а всё охота выбраться без задержки. По старой памяти, верно.

Не оттого ли собаки, бегущие у полозьев, знай поглядывают на затянутые туманом вершины, знай нюхают воздух, дыбят на загривках щетину…

«Водворится призяченный, обживётся чуток, надо будет сюда его захватить, — подумал Бакуня. — Да особо не упреждать, что безопасна дорога. Сразу видно станет, каков удалец…»

От мысли о скорой дочкиной свадьбе голова начала легонько кружиться.

Удеса, помнится, тоже испугалась мужниной удачи. Расплакалась:

«Высоко загляделся, Бакунюшка! Мы люди простые, минуй нас гнев царский, а любовь — того пуще…»

«Не заглядывался я, — хмурил брови Дегтярь. — Мысли не держал. Сам позвал меня, сам золотую сваечку к нашему колечку примерять стал!»

Чаяна, доченька, тогда глупа ещё была. Ничего не понимая, на всякий случай цеплялась за мамкин подол, ревела ревмя.

С тех пор много снегу на Кижи вывалилось. Подрос жених, наспела невеста. В самый год сговора ушёл к родителям престарелый царевич. Только сговор нерушимо стоял. В праведной семье от слова не пятили.

Удеса себе уж рубаху в две строки вышила, старушечью, после дочкиной свадьбы надеть…

— Слышишь, батюшка большак! — окликнул неугомонный Коптелка. — Не велишь костерок на помошье развести для обогреву? Нога холодом замлела, сил нет!

И гулко притопнул концом деревяшки.

Работники засмеялись.

— А вот бы из фляги глотнуть, из той кожаной…

— Поте́рпите, — строго молвил Бакуня. — Завтра у Десибрата согреемся.

— Батюшка! А что делать станешь, коли зятёк от нашего дёгтю нос сморщит?

За минувшие годы вроде все жениховы косточки обглодали. Стоило приблизиться свадьбе, взялись заново.

Бакуня сам порой закатывал глаза, пытаясь представить, как начнёт приобщать юного Коршаковича промыслу. «А что? — утешала жена. — Мальчонка пригульной, а всё кровь царская. За что ни возьмётся, споро осилит!»

Дегтярь обмахнул с бороды иней, пряча улыбку:

— Сморщит, возьму тебя с Аюшкой окручу.

Коптелка упал навзничь на козлах, дрыгнул в воздухе обеими ногами, деревянной и в валенке, заголосил:

— Погубили добра молодца-а-а…

Парни дружно захохотали.

Оботуры вскинулись, взревели, все шесть разом поднялись в рысь. Заметались, залаяли, взвыли псы.

Бакуня ещё смеялся, ещё хотел попенять Коптелке за переполох… когда сверху, с мглистых вершин, неожиданно и сильно ударило ветром.

Так сильно, что у Бакуни слетел с головы треух и от внезапного ужаса заледенело нутро.

Мгновением позже начала дрожать земля под ногами.

Оботуры неслись уже не рысью, а ме́тью, взрывая раздвоенными копытами снег. Они разевали пасти, только рёва больше не было слышно. Всё похоронил низкий гром, катившийся по долине.

Этого не могло случиться, но это случилось.

Сразу с обоих склонов Разбойного корыта к обозу тянулись широкие, белые, жадные, обманно-мягкие лапы.

«Стенки-то подпорные… как так, — успел подумать Бакуня. — Сколько лет… Хозяинушко, за что…»

Неодолимая сила снесла, растёрла, скомкала поезжан. В плотном вихре мелькнула бурая шерсть, обломки саней, плеснула чёрная струя из раздавленного бочонка. Бьющийся пёсий хвост, перекошенное в немом крике лицо…

На самом деле это была гибель, конец всем и всему, однако разум не постигал и не подпускал такой мысли. Бесконечные мгновения Бакуня нёсся кувырком, смятый, лишённый какой-либо воли, утративший верх и низ, даже ощущение тела… И всё продолжал жалеть разлившийся дёготь, прикидывал, удастся ли переловить оботуров, починить сани… успел даже представить, как работники его засмеют, выкопав из сугроба…

Жена и дочки, машущие ему со старого поля…

Удар, отправивший в темноту, ему не запомнился.

Когда он снова пошевелился, было очень холодно. А ещё — тихо, тесно, больно, почти темно. Всё тело облекал и сдавливал снег. Густая влага текла по лицу, склеивала ресницы, дышать едва удавалось. Бакуня попробовал двинуться, вырваться, но снег держал крепко. Глаза мало-помалу начали привыкать. Прямо перед носом Дегтярь увидел бревно. Знакомые витки смолёной верёвки, вросшие в лёд. Чуть ниже верёвок — недавний след топора… щепки перьями…

Бакуня тупо раздумывал над этим простым открытием, когда ватную тишину нарушила близкая возня. Дегтярь вновь рванулся, хотел крикнуть, позвать. Не хватило дыхания. Лопата в сильных руках рубила и раскидывала снег. Лезвие ободрало ухо. Изнемогшие лёгкие наполнил живительный воздух. Серый свет, хлынувший в узкий понор, сперва ослепил. Смаргивая слёзы и кровь, беспомощный обозник увидел над собой рыжего парня. Совсем молодого, хмурого, незнакомого.

Долетел крик. Хриплый, страшный.

«Угляк…»

— Пори их, Порейка! — грянуло дурное веселье.

Бакуня всем телом дёрнулся из снежной ловушки, прокаркал:

— Спа… спа… си…

Скрипнули, приблизились шаги, протянулась рука в синем рукаве, хлопнула рыжака по плечу.

— Молодец, Лутошка. Уж что сказать, молодец. Бери силу, заслужил!

Рядом надсадно промычал оботур. Чуть дальше собирали, скатывали в одно место пощажённые лавиной бочонки.

Рыжий просветлел от хвального слова. Снова нахмурился. Бросил лопату. Выдернул из снега копьё. Резко, коротко замахнулся…

Доля первая

Облыжный узел

Город, вросший в скалы высокого морского берега, назывался Выскирег. Коренные андархи толковали его имя как «первый» — конечно, после стольного Фойрега. Не царский, но царственноравный. Такое понимание отдавало пророчеством, ведь именно сюда перебрался верховный почёт Андархайны, уцелевший в Беду. Северные племена, совсем забывшие страх, толмачили название малой столицы со своих языков. Получалось — «место бурелома и пней». В общем, Коряжин.

И это прозвище города несло свою истину.

На самом деле люди здесь жили всегда. Кто-то первым нашёл в каменном обрыве пещеру, выгрызенную водой. Облюбовал для жилья. Под стук молотков, под звон калёных зубил понемногу родился город. Люди ровняли каменные теснины, изрезавшие берег, превращали их в улицы. Бережно направляли вьющийся по скалам шиповник, пускали цветущие плети мимо окон, таивших девичьи улыбки. Искусные зодчие превратили величественные скалы в дворцы, мало уступавшие фойрегским. В глубине ущелий муравьиными гнёздами теснились обиталища простолюдья. Здесь хлопало на верёвках бельё, ветер нёс крики торговок, очажный дым, запах жареной рыбы… Тёсаные стены грело щедрое солнце, каменные недра отдавали прохладу, а вечерами в притихших дворах многоголосыми шёпотами бродило эхо прибоя…

Потом солнце погасло за беспросветными тучами, море отступило на десятки вёрст и застыло, а город остался. Зябкий, сумрачный и сырой, ставший против прежнего совсем малолюдным, он всё ещё жил.

* * *

Царевич Эрелис, третий наследник Андархайны, задумчиво рассматривал резьбу на каменных стенах. Чертог, который торжественная речь именовала Правомерной Палатой, а непочтительное просторечье — судебней, воздвигли очень давно. При Гедахе Четвёртом. Хоромина была частью врезана в тело скалы, частью простиралась открытым небу раскатом. Здесь обитала правда царских законов, жившая в согласии с Правдой Богов. Каменный зев Палаты, обращённый к юго-востоку, венчала надпись: «Царю правда первый слуга». В прежние времена судилище разрешалось творить лишь с рассвета и до полудня: пока внутрь глядело солнце. Теперь в Палате даже днём зажигали светильники. Конечно, заправленные самым тонким маслом, чтобы не портить копотью драгоценной резьбы.

Стены и потолок судебни сплошь покрывал хитроумный узор. Куда ни глянь, тянулись изваянные в камне верёвки. Толстые канаты и тонкие бичевы. Где свободные, где стянутые узлами. Одни перево́и глядели тугими и неприступными, другие, наоборот, были распущены, разрешены, готовы распасться. Творцы Палаты имели в виду ловчую сеть законов: виновных повяжет, невинных — освободит. Поговаривали даже, будто здесь содержалась полная роспись заповедей исконной Правды, но как её прочесть — никто теперь в точности не ведал. Каменотёсы и кожемяки, глухие к величию старины, чаще сравнивали закон с липкими паутинами: муха увязнет, шмель вырвется.

Эрелис жил в Выскиреге уже скоро год. Он часто ходил наблюдать суд и расправу. Душа не лежала, но куда денешься? Царский венец Андархайны не зря зовут Справедливым. Вот и гляди, шегардайский наследник, как делят несколько пядей тёплой стены, оспаривают украденное бельё, ложатся под кнут из-за передвинутого колышка на береговой меже.

Сегодня тенёта законов сотрясали крыльями сразу два могучих шмеля. Народу на раскате собралось заметно больше обычного. И во главе суда сидел не какой-нибудь скромный сановник. Сегодня рядил и приговаривал сам владыка Хадуг, второй сын державы.

— Смотри внимательней, государь, — шепнул Невлин, по обыкновению стоявший за плечом у воспитанника. — Сегодня тебе надлежит многому научиться!

Эрелис вздохнул, давя тёмную тоску. Чему другому, а терпению он сегодня обучится наверняка. Пальцы двигались сами собой, перебирая облачно-серую шелковистую шёрстку. Любимица, безразличная к людским страстям, щурила сапфировые глаза. Иногда Эрелису хотелось поменяться с кошкой местами.

Невлин шепнул ещё:

— Скоро ты сам начнёшь творить суд, государь. Перенимай же искусство взывать к познаниям райцы, чтобы каждое слово решения шло об руку со словом закона!

Тёплый охабень владыки искрился старинной парчой, стекая с престола тысячей золотых складок. У Хадуга было сурово-красивое, худое лицо, исполненное царской породы. Вот он повёл бровью, кивнул законознателю. Советник-ра́йца, скромно стоявший у ступеней престола, отдал разрешение дальше — правителю судебного обряда. И уж тот громыхнул увитым бубенцами жезлом:

— Кланяйтесь четвёртому сыну Андархайны! Поборнику доблести, осрамителю нечестия, Мечу Державы, царевичу Гайдияру!

Обрядоправитель Фи́рин, с его голосом, достойным полководца или жреца, был плюгавой спицей в колесе власти, но полагал, что без него это колесо лишилось бы вращения. Острые на язык горожане давно переиначили его имя, заглазно прозвав жезленика Пы́рином. Набатные отзвуки ещё гудели в Палате, когда по влажному камню прошлёпали толстые кожаные подошвы. Люди раздались улицей — во главе десятка порядчиков вошёл Гайдияр. Воевода городской расправы. Статный, широкоплечий, в красно-белом плаще. С пернатым шлемом на руке, при мече и кольчуге.

Он отдал Хадугу короткий воинский поклон:

— Яви правый суд, государь! К твоей заступе прибегаю! Взывает кровь неотмщённая!..

…Кто бы мог ждать, что самый первый ответ на это возглашенье раздастся извне. Громкое, непристойное «Ау-у-у!..» кота, алчущего подруги. Прозвучало так кстати, что народ не удержался от смешков.

Томная красавица на хозяйских коленях встрепенулась, издала ответный призыв и… выставила огузье, обратив его прямо на Гайдияра. Смущённый Эрелис торопливо подхватил кошку.

Взгляд великого порядчика быстро стёр с лиц ухмылки. Вновь стало слышно, как с чела судебни падали капли. Речи Гайдияра нечасто раздавались в Палате, разве что брань, если недовольные начинали буянить. А уж с места истца этот голос не звучал доселе ни разу.

— Кто посмел обидеть тебя, младший брат? — пытаясь не шепелявить, спросил царевич Хадуг.

Прежде Беды он числился шестым в лествице и всю жизнь праздновал, не помышляя о троне. Он сидел нахохлившись, расписным веером прикрывал рот, лишённый двух передних зубов.

Гайдияр зычно ответил:

— Вот злодей! На нём кровь твоего слуги, моего отрока!

Воины расступились. Бросили на гладкие плиты крепко связанного человека. Лохматого, ободранного, избитого — поди пойми, стар или молод. Он завозился, пытаясь хоть повернуться. Его взяли за ворот тельницы, лоскут остался в руке. Ругнулись, подняли за верёвки, поставили, шаткого, на колени. Злодей приподнял лицо, сплошь в кровавой коросте, глянул одним глазом: второй безнадёжно заплыл. Вздохнул, облизнул разбитые губы, грустно уставился в пол.

Райца владыки подошёл к вязню, тяжело опёрся на палку:

— Чей будешь, шатун?

Русая голова шевельнулась.

— Утешкой… рекусь… сыном Скалиным.

На раскате, где моросил дождь, произошло движение. Всхлипнул женский голос, повелительно и недовольно буркнул мужской. И вновь стало тихо, лишь непочтительно, гнусаво перекликались коты. Кто-то шикнул, покатился пущенный камень.

Райца посмотрел на владыку, кивнул обрядоправителю. Тот напырился, приподнялся на носки, ударил жезлом:

— Левашника Кокуру Скало сюда!

Толпа опять раздалась. Ближе к свету придвинулся середович в хорошем суконнике. Гневный, красный лицом. Следом семенила заплаканная жена. То тянулась вперёд, то пряталась за спину супруга. Молодой пасынок держался позади, торопливо сворачивал большую рогожу.

Вся семья повалилась на колени, земно кланяясь правящему царевичу Выскирега.

Хадуг милостиво кивнул:

— Встань, добрый Кокура. Мы привыкли похваливать твои лакомства и никак не чаяли увидеть тебя в этой палате… Что скажешь?

Мужчина послушно встал. Поклонился уже малым обычаем. Дородство мешало коснуться пола рукой, но шапка по камню всё же мазнула.

— Не вели казнить, праведный государь. Так скажу: за подворника этого я не ответен. Не знаю и знать его не хочу!

Вязень всхлипнул, качнулся. Женщина скорчилась на полу, еле слышно завыла.

Хадуг склонил голову на сторону:

— Ответчик иное бает. Сыном твоим сказывается.

Кокура твёрдо ответил:

— Мало ли кто кем сказывается, государь!

Люди сдержанно зашумели. Беда разметала немало знатных семей. В первые годы наследники сыскивались что ни день: вместо одного пропавшего по десятку. Ныне бесстыдный промысел почти прекратился, но, похоже, не насовсем.

Кокуру-лакомщика, прозванного завистниками Кока-с-соком, знал весь Выскирег. Какие постилы выходили из его печей! Толстые, взбитые, на яйцах, успевай пальцы облизывать! Третьего дня в сластную лавку явился чуженин, потребовал хозяина, объявился его сыном Утешкой.

— Счастье-то! — обрадовались жалостливые.

— Ещё один сынок самочинный, — усмехнулись неверчивые.

Кокура мнимого отпрыска не пустил дальше порога. Велел убираться, отколе пришёл. И теперь с твёрдостью повторил:

— Не прогневайся, твоя царская милость. Рожоное детище у меня Беда забрала. Приёмное, на радость воспитанное, за спиной стоит. Иных нету!

Эрелис приглядывался к лакомщице. Баба не поднималась с колен, не разгибала спины. Марала по полу расшитую кику, тихо постукивала кулачком. Хотела перечить мужу и не решалась. Эрелис отвёл глаза. Телесные кле́йма велись только в праведной семье. И то — до седьмых наследников, не далее. Откуда взять родовые улики сыну ремесленника? Ма́тежи — родинки приметные — показать?

Хадуг повернулся к воеводе порядчиков:

— А ты что скажешь нам, младший брат?

Гайдияру, прежде одиннадцатому в лествице, не досталось царского имени. Лишь храбрость и стать, достойные величия предков. Некоторое время назад на него возложили было надежду, стали выбирать тронное рекло… Эрелиса, так некстати обретённого, Гайдияр до сих пор считал самозванцем.

Он ответил по-воински немногословно:

— Что скажу, государь… Кровь невинная из земли вопиёт, жжёт руки злодейские!

Хадуг милостиво кивнул. Видоков было в достатке. Отвергнутый Утешка поплёлся заливать горе. На шум, сотрясавший кружало, примчались Гайдияровы молодцы. Бросились раскидывать свалку. Когда всё успокоилось, на полу остались лежать двое. Крепко ошеломлённый Утешка — и отрок в накидке порядчика. С Утешкиным поясным ножичком в горле.

— Мой щит носил, — сказал Гайдияр. — Моим чадом звался. Ради него справедливости доискаться хочу, родич и государь!

— Расправа на именитого хозяина поднялась, — тихо пересуживал народец.

— Порядчики против порядочного встают.

— Что-то будет!

Вдоль стены бочком пробрался седой, рассеянно улыбающийся человек.

— Утро доброе, Машка́ра, — приветствовали городского чудака выскирегцы. — Неужто до сих пор не нашёл?

Он развёл руками: пока не нашёл, но надежды не оставляю. Встал поближе к светильнику. Начал вглядываться в изва́янные узлы, отслеживать пальцем ход сплетавшихся ужищ. Про него тут же забыли.

— А ничего не будет. Откупится Кокура.

— Бездельное молвишь. От чего ему откупаться?

— Так вроде сын напрокудил…

— Сказал же, не ведает его и ведать не хочет!

Машкара вытащил из поясного кармашка непочатую це́ру. Принялся чертить по гладкому воску, срисовывать полюбившийся узел.

— К Утешке этому присмотреться бы. Вдруг правда сын.

— Ты, что ли, присматриваться собрался? Своих перечти!

— Мать спросили бы…

— Кокуре чужак без надобности. Помощника справного вы́холил, а это кто? Подворник и есть. Скита́ла бездельный. Только нажитое губить.

— Такого прими, а он лихой рукой…

Хадуг сел поудобнее. Взял кружку, окунул нос в завитки горячего пара…

В этот миг случилось непоправимое. С раската донёсся кошачий призыв, звеневший такой мощью и страстью, что наследница благородных кровей растеряла остатки достоинства. Вывернулась из-под хозяйской руки, только хвост мелькнул! Шастнула между сапогами порядчиков. Саданула когтями слишком проворную пятерню. Эрелис дёрнулся было с кресла, но жёсткие пальцы Невлина впились в плечо. Шегардайский царевич остался сидеть, красный, взмокший, пристыженный.

Ликующее многоголосое «Ау-у-у!» взорвалось драчливым бесчинием, укатилось за пределы раската…

Хадуг спрятал усмешку в вороте охабня. Кивнул райце. Советник подошёл, остановился против ответчика:

— Как очищаться будешь, безродный?

Вязень дёрнул спутанными руками, прошамкал:

— Не без роду я, добрый господин… в людях рекусь…

Царедворец, суровый, бесстрастный, покачал головой:

— Не о том спрашиваю. Как правиться будешь?

— Как берёста на огне, — зарычал Гайдияр.

Вязень, жалкий, втянул голову в плечи.

— Твой нож был?

— Мой, господин… а порезал не я! Не я!..

— Видали сиротку, — скривил губы четвёртый царевич. — Спьяну бить — удалец, самого побили — младенец безвинный!

Пламя светильников начало казаться Эрелису слишком ярким. Он сощурился, нашёл взглядом седовласого чудака. Любитель узлов пропускал накалённые голоса мимо ушей. Вглядывался, подправлял рисунок, снятый на церу…

Поговаривали, будто сплетения древней сети таили облыжный узел. В камне вырезать можно, а из верёвки не совьёшь. Кто сыщет его — поймёт великую тайну. Люди на годы увлекались поисками, отчаивались, сходили с ума. Машкара был из числа самых упорных.

Советник обернулся к судье, тяжело опёрся на палку.

— Государь, — начал он с поклоном. — Твой достойный брат уже взял на допрос всех бывших о ту пору в кружале. Я был бы рад огласить имя убийцы, но каждый из этих людей клялся именем Справедливо Казнящей, что видел очень немногое. Скажи нам, следует ли привести их на пытку для подтверждения клятв?

Народ зашумел.

— При Аодхе своих на дыбу не поднимали, чтоб пришлого обелить…

— При добром Аодхе, если правды не дознавались, самого убитого виноватили. Всё лучше, чем распря.

— Убиенный ведь сирота был? Вот и дело с концом.

— Сирота, сирота, а кому служил!

— Гайдияр не смирится…

— Теперь, значит, доброму человеку в кружале не погулять?

— Опять кого спьяну убьют, а притомных на пытку?

— Ответчика вздёрнуть да покрепче тряхнуть!

— Не убивал я, — потерянно бормотал вязень. — Не убивал…

Старик Невлин привстал со скамеечки, поставленной, ради уважения к его летам, за креслом Эрелиса.

— Если бы ответчик привёл родню, несущую честное имя, добрая слава семьи могла бы его защитить, — на ухо пояснил он царевичу. — Люди согласились бы, что от сына достойного отца стоит ждать правды. Увы, этому юноше нечем подтвердить ни своё родство, ни свою безвиновность.

Эрелис так же тихо отмолвил:

— Почему государь не прикажет расспросить мать? Думается, она лучше всех поняла, сын пришёл или нет.

Где-то за раскатом, уже далеко, снова взвыли коты. Дрались за царицу.

— Жена следует воле мужа, — сказал Невлин. — Если муж по своему разумению ограждает дом, выстроенный его трудом и упорством, добрая жена может только смириться. Тут никому встревать не рука.

— Даже для спасения жизни?

— Мой государь… Былые наставники приучили тебя следовать чести и благородству. Ныне ты подошёл к науке правления, а она таит немало скорбей. Ты исполнился горечи, видя, как домохозяин отказывается укрыть незнакомца, ибо хранит свой дом от разлада. Представь же, чем иногда обрекается жертвовать правитель страны!

Эрелис упрямо пробормотал:

— Люди, знавшие моего отца, удостоверяют, как он боялся осудить на смерть без вины…

Царевич Хадуг поставил кружку. Разговоры немедленно стихли.

— Итак, — прошепелявил владыка. — Блюдя город, наш брат Гайдияр потерял смелого отрока, своего названого сына. Тяжкие улики указывают на шатущего человека, пойманного порядчиками, и, боюсь, другой истины нам уже не найти. Наш брат прав: кровь взывает к отмщению. Закон, живущий в этом чертоге, строгой мерой отмеривает убийцам. Однако превыше законов сияет правда милостивого правления, завещанная отцами. Нам следует оберегать всякую жизнь… особенно во времена, без того обильные скорбью утрат. Я ещё раз обращаю к тебе слово, добрый Кокура. Хочешь ли ты выкупить этого человека, чтобы взять его в дом?

Все обернулись к лакомщику. Оторвала голову от пола жена. Загорелся надеждой уцелевший глаз вязня…

Но Кока-с-соком был из тех гордецов, что не меняют решений. Даже тех, о которых, быть может, сами жалеют. Он твёрдо повторил:

— Нет, государь. Не знал я его никогда и знать не хочу.

Царевич помрачнел, спрятал руки в уютные рукава.

— Ума Скало не нажил! — долетело с раската.

— Сперва выяснил бы доконно, родной или нет. Вдруг всё-таки сын?

— А нет, после бы выставил потихоньку.

— Теперь вовек не узнает.

— Мать, бедная, глаза выплакала…

— Молодец, Кокура. Не захотел постилы во дворец до смерти таскать на выкуп бездельнику!

Эрелис разглядывал резную сеть, объявшую стены и потолок. Шмель прорвётся, муха застрянет…

Невлин вновь подал голос у него за плечом:

— Внемли, государь. Сейчас наш владыка произнесёт приговор. Отметил ли ты, как он разъяснил дело? Благородному Цепиру осталось лишь заглянуть в свою память, хранящую всю премудрость судебников. Ему нет нужды листать бессчётные книги, он и так помнит, как послужило истине то или иное уложение твоих праотцов. Скоро и у тебя будет свой райца, чтобы опираться на его знания, верша правый суд…

Хадуг выпростал руки. Потёр переносицу — и действительно обратился к советнику:

— Я хочу услышать твою правду, Цепир. Что советует нам закон?

Хромой царедворец ответил незамедлительно и бесстрастно:

— По вконанью Гедаха, четвёртого этого имени, обличённого злодея следует приговорить к покаянию над волнами.

— Быть по сему.

Напряжённо слушавший народ охнул, заволновался, заговорил. Лакомщица тоненько завизжала. Утешка, малосведущий в обычае Выскирега, начал оглядываться, криво, неуверенно улыбнулся…

Гайдияр ткнул его сапогом в спину, свалил.

— Успеешь наулыбаться, засу́док! — Поднял голову, деловито спросил: — На ком судебную продажу велишь доправлять, старший брат? С безыменки этого взять нечего.

Хадуг снова спрятал руки в тепло.

— Рассудим так, — проговорил он. — Мы истратили время на ничтожного бродягу, поправшего закон Андархайны. В Выскиреге он пришлый, но не вовсе чужой. Он как-никак искал здесь отца. — Перст царевича указал на вздрогнувшего Кокуру, в голосе прозвенело отчётливое злорадство. — Вот человек, в чьи двери он постучал! Если бы лакомщик, услаждающий нас заедками, по-доброму принял мнимого сына, не выпил бы тот в кружале мёртвую чашу. В назидание обрекаем Кокуру Скало с чадами и домочадцами быть притомными на всё время казни!

Сластник аж пошатнулся. Куда подевалась упрямая гордость! Кокура начал оседать на колени:

— Государь… надёжа-государь, милостивец… любой побор наложи, только откупиться вели…

Раскат сдержанно загудел.

— Стало быть, всякий бродень стукнет в ворота, а ты его принимай?

— Правски судит царевич!

— К ним тоже домогателей сполна приходило.

— Мать жалко…

— Одних Аодхов без счёта, и ни одного путного.

— Эрелис вон явился из дикоземья, с долгих скитаний. Приняли же!

— Лучше накормить да наутро путь показать, чем с порога в тычки.

— Если Скалиха сына признала, почто молчит?

— Мужа трепещет. Грозен Кокура, на руку скор…

— Хороша мать! Себя жалеет паче сына родного!

Хадуг с усмешкой смотрел на бледного Кокуру:

— Ты не дал нам помиловать грешника, заплатив за его жизнь, но готов откупиться, чтобы его смерти не видеть? Что ж, мы это позволим. Правдивый Цепир назначит пошлину, надлежащую нам за нынешний суд. Я, Хадуг, второй сын Андархайны, так решил и так возглашаю.

Имя, произнесённое вслух, скрепило окончательность приговора. Два воина просунули Утешке под локти ратовище копья, подняли, поволокли. Он скользил ногами по камню, растерянно озирался…

Заступница

Когда разразилась Беда, обезумевший Киян превратился в чёрную стену. Взвился под облака, ударил на сушу. Там, где прошла чудовищная волна, земля утратила облик. Пустоши на месте холмов, сметённые города, заваленные озёра… Царственноравный Выскирег спасли острова. Закрыли собой, как воины полководца. Страшный приступ искалечил их, выпотрошил, разметал. Прежде они красовались, обрамляя судоходную бухту. Теперь за краем пустой каменной чаши угадывалась в тумане разрушенная гряда. Безжизненная, неузнаваемая, зловещая. Былое Зелёное Ожерелье. Имя горчило в устах, но от него не отказывались. Признавать окончательную необратимость Беды Выскирег никак не желал.

Когда море ушло, с ближних гор протянулись щупальца снега. Будто в насмешку, первыми вымерзли орлиные гнёзда городского почёта. Жилища простонародья держались упорнее, но, казалось, тоже были обречены. И угаснуть бы Выскирегу среди множества городов Андархайны, обезлюдевших и забытых… однако Киян, уходя, оставил выскирегцам подарок. В каменных пропастях, где прежде дышали морские приливы, теперь отзывалась гулкая пустота, согретая теплом земных недр. Скоро деловито зазвенели зубила, и город как бы перевернулся. Чертоги вождей спрятались в глубине. Беднота, как и прежде, зябла у поверхности.

— Только Правомерную Палату не стали переносить, — рассказывал Невлин. — Андархайна зиждется Правдой. Той, что крепче разрушенных гор, долговечней испепелённых равнин…

У него на родовом щите красовались железные узы, даруемые воинам чести. «Это оттого, что нас на цепь приковал», — говорила Эльбиз.

Сход по витой лестнице был долог и крут. Ничего неодолимого для проворных молодых ног, но старого вельможу спускали в кресле-носи́лке.

— Люди говорят, нет худа без добра, — сказал Эрелис наставнику. — Суд вершат на морозе, поэтому разбирательство редко затягивается надолго.

Невлин поморщился:

— Подлый народ, по обыкновению, непочтителен…

— Дядя Сеггар повторял: пока мы смеёмся над тяготами, мы бессмертны.

Невлин покосился на невозмутимых носильщиков:

— Мой государь всё никак не забудет прежнюю жизнь. Да будет позволено…

Тут он был вынужден замолчать. Лестница расширилась площадкой. Уши заложило: плотный занавес пыли сотрясался лязгом и грохотом. Мелькали полуголые тела, срывал голос назиратель работ. Каменотёсы били отвесную дудку для подъёмника. Выскирег продолжал строиться.

Когда кругом стало потише, Невлин сердито отряхнул рукава:

— Да будет позволено мне отвлечь мысли государя от прошлого и обратить их к насущному!

Носилка раздражала его. Что за царедворец, сидящий в присутствии господина, вынужденного идти своими ногами!

— Сеггар Неуступ нам говорил и другое, — пробормотал Эрелис. — Ссечённую голову обратно не приживишь. От воина ждут защиты, тем более — от царя.

Невлин вновь покосился на широкие плечи, покоившие передок кресла. Прямой обычай наследника временами ввергал в отчаяние. И зачем носильщикам перестали залеплять уши воском?

— Никто не сомневается в правосудии нашего властелина Хадуга!

Эрелис в кои веки подобающе согласился:

— Никто. — Но тут же всё испортил: — Мне просто любопытно, наставник. Утешка был сыном родительским или без правды посягал на родство?

— Правителя, рождённого судить подданных, воистину украшает пытливость… Однако напомню тебе: ныне дознавалось не чьё-то родство, а истина гибели доброго отрока. Постиг ли это мой государь?

Эрелис гнул своё:

— Когда у наших воевод витязей ни за что убивают, они…

— Царевичей Андархайны ведёт закон, а не месть, присущая вожакам бродячих дружин!.. — перебил Невлин. — Что ещё усвоил мой государь?

Эрелис усмехнулся уголком рта:

— Что наш старший брат Кокурины постилы весьма уважает.

Невлин всплеснул руками, удивляясь, отчего не сбивается размеренная поступь слуг и носилка не катится по лестнице вниз. Что за речи в присутствии подлого люда!..

Эрелис понял: огорчил старика. Закрыл рот и молчал до самой двери, где нёс стражу рыжебородый Сибир.

В чертогах, образованных из естественного хода в скале, никто не жил прежде шегардайских царят. Невлин Трайгтрен считал это справедливым знаком судьбы. С чего начинать возрождение порушенного царства, как не с нового дома!

По меркам тесного подземного города обиталище сиротам досталось очень завидное. Пещеру завесили коврами, выгородив уютные ложницы и большую переднюю, чтобы сестре рукодельничать с девушками, а брату учиться принимать знатных гостей. Шершавый камень потолка ещё не успел зарасти копотью от светильников, залосниться, как ношеная одежда. Одного жаль: юная хозяйка мало заботилась о достойном украшении дома. Другая бы придирчиво выбирала меха, раскладывала вышитые подушки…

Царевна Эльбиз и теперь отлынивала от занятия, приличного её сану.

В палате звенели коклюшки, звучало тихое пение — девушки, избранные царевне в сенные, плели знаменитое выскирегское кружево. Кто наскатёрник, кто подзор, кто оплечье. Только один кутузик праздно покоился на своих козлах. Эльбиз, облачённая, по обыкновению, в домашние гачи и те́льницу с безрукавкой, стояла коленями в большом кресле с отсло́ном. Раскрыв деревянный оклад, бережно поворачивала листы, хрустевшие кожей. Против царевны сидел отрок постарше, с гребнем просватанного в волосах. Мерил деревянной разножкой дороги, испещрившие чертежи земель. Хмурился, что-то высчитывал. Сверялся с книгами о завоевании Левобережья.

На самом большом листе, прямо на ознаке Шегардая, сидела дымчатая беглянка. Тянула заднюю лапку, вылизывалась. Тщательно, умиротворённо, неспешно.

При виде вошедших парень вскочил, ударил поясным поклоном. Пожилой челядин оставил сметать невидимые пылинки, пал на колени. Кружевницы бросили рукоделье, примяли ковёр головами в бисерных лентах.

— Не сердись, почтенный сын Сиге, — сказал Эрелис. — Все заметили, как владыка к побору дело клонил. Я постилы тоже люблю. Только есть их больше не буду.

У дальней стены виднелся верстак с тесличками и резаками. Рядом высилась дуплина, чёрная от морской воды, кое-где тронутая железом. Невлин гневно отмолвил:

— Добрый правитель — не прачка, у которой что на уме, то и на языке. Правитель знает золотую цену своему слову и не роняет его в случайные уши!

Эрелис болезненно щурился на свет, но в глазах дрожали искры веселья. Дескать, мне-то пеняешь… Невлин покосился на склонённые девичьи затылки. Ещё до вечера пойдут пересуды: старый вельможа распекал отпрыска царей, да перед молодым Коршаковичем и всей комнатной чадью! Невлин было собрался выгнать всех вон и тогда-то должным образом наставить Эрелиса на ум, но тут подала голос Эльбиз:

— Дядюшка Невлин… не объяснишь ли, что в книге написано? А то я и Злата уж спрашивала, а он тоже не знает!

Старик тотчас подобрел, обернулся. Эрелис временами приводил в отчаяние, но на царевну сердиться было невозможно.

— Что тебе непонятно, дитя?

— Вот здесь! — Эльбиз прижала пальцем страницу. — «Он купался в озере, а жена его — под струями водопада. Когда же он вышел на берег, жене довелось обернуться, и увидела она наготу мужа своего, и немедленно умерла, ибо не могла снести того её гордость…» Почему?

Девки разом навострили уши. Невлин поперхнулся от ужаса:

— Где ты вычитала такое?

Злат всё ниже опускал голову, безуспешно пряча улыбку. Эльбиз невинно моргнула. Глаза у неё были серые, как у брата, льняные волосы убраны по-северному, в тугую толстую косу. Андархский обычай распускать пряди казался ей привычкой бездельниц.

— В «Додревних сказаниях о славе Андархайны», — жалобно, словно отмаливаясь от розги, зачастила она. — Это про полководца Тигерна, нашего предка, и жену его Тайю. Вот скажи, с чего умирать? Подумаешь, нагота! Когда дядю Гуляя ранили в ногу, я…

— Во имя Закатных скал!.. — спешно перебил Невлин. — Дитя, здесь говорится не о больном, которому нужна помощь! Речь о супружеском целомудрии!

— А в чём оно? — удивилась Эльбиз. — Разве супруги не вручают один другому свою душу и плоть?

Мысленно Невлин поклялся завтра же вернуться с заботливой и доброй боярыней, способной объяснить сироте тайны женства… пока девочка с Сибиром советоваться не начала. Он откашлялся:

— Моей царевне следовало бы занять свой ум чтением более сообразным её естеству и летам…

Эрелис у него за спиной тихо проскользнул в спаленку. Впустил подбежавшую кошку, со вздохом облегчения опустился на лавку. Ткнулся левым виском в тёплый, урчащий бок.

— Ты сам что ни день о замужестве мне толкуешь, — летел с той стороны плаксивый девичий голосок. — А о чём ни спрошу, ответить не хочешь. Братцу Аро дядька Серьга служит, а моя бабушка Орепея…

Ко времени, когда там всё затихло, боль почти отступила. Ощутив рядом сестру, Эрелис, не открывая глаз, повинился:

— Опять на тебя старик нашумел…

— Я смотреть должна была, как ты на светильник мизю́ришь? — хмуро удивилась Эльбиз. Никаких слёз больше не было в помине. — Сильно грызёт? Сейчас девок повытолкаю…

— Не надо, истерплю, — отрёкся брат и вздохнул. — Что я без тебя делать буду…

Сестра села рядом, погладила по голове:

— Помнишь, дядя Космохвост говорил? Всё то же самое, только быстрее и лучше.

Свет, вливавшийся снаружи, перекрыл рослый Злат.

— А я смекнул, почему той жене день в ночь показался. Такую наготу увидала, что на самом деле не на что посмотреть!

Царевна фыркнула. Все трое засмеялись, даже Эрелис. Возле больной головы мерцали непостижимые кошачьи глаза. Уж я бы, мол, вам такого порассказала… да лень!

Второй день Беды

— Жги его, не жалей!

— Подстрекни, подстрекни!

— Не умеешь, другим бодило отдай…

Багрово-чёрное небо рдело над головами. Удар, проломивший все тверди Божьего мира, рассёк землю до огненного нутра, породив сотрясения, пожары и вихри. С хребта было видно зарево по южному окоёму: там плавился камень. На северный склон густо облетал белый прах пополам с чёрной копотью ближних гарей.

Люди, увидевшие конец привычного света, нескучно доживали отпущенный срок.

От двух вкопанных в землю столбов тянулись прочные цепи. Одна — к поясу полуголого человека, другая — к ошейнику огромного пса. Точно подобранной длины хватало как раз, чтобы не запутались, но биться могли. Совсем недавно здесь карали рабов, нерасторопных и дерзких. Баловали сторожевых собак людской кровью. Учили яриться на один запах невольника.

Беда опрокинула всё природное устроение. Мир сошёл с ума. Обученный кобель искал взглядом псаря: зачем уськаешь на человека, прежде неприкосновенного? Надсмотрщик тоже мешкал драться. Слишком хорошо понимал, во что превратят пёсьи зубы его кости и плоть. Сзади тыкали острыми копьями, норовили достать факелом. Наконец человек закричал, взмахнул палкой. Кобель молча бросился наперехват. Две железные змеи вытянулись в одну струну.

Косматая толпа шумела, волновалась, наблюдая за боем.

— Ишь метко приложил!

— Нас каравши, наторел.

— Пятиться вздумал? Гони его! Гони!

Третья сшибка стала последней. Не имея привычки ходить босиком, человек оступился. Страшные челюсти сомкнулись на локте, стали перебирать, круша плечо, добираясь до горла. Надсмотрщик дёргался и кричал, но спасения уже не было.

Медная копь звалась Пропадихой.

Ступенчатую чашу, выгрызенную вековым трудом каторжан, разбило судорогами земли, из трещин быстро прибывала вода. Обезображенных мертвецов поглощала жижа, зелёная от яри. Неудержимая человеческая волна, извергнутая горой, захлестнула поселение у реки.

Самые смекалистые беглецы устремились к причалу. Набойные лодки, на которых третьего дня приплыл со свитой царевич, стояли красивые, вместительные, богатые. Грязные руки расхватали золочёные вёсла: хоть на царском насаде, хоть в свином корыте, лишь бы прочь, прочь отсюда скорей! Пока войско не подоспело. Оно, войско, всегда рядом, когда на каторге бунт.

Уносить ноги спешили не все. Толпа хлынула в развратные дома и кружала, где гуляли надсмотрщики да бурлаки, водившие баржи. Оттуда посейчас ещё долетал вой, едва членившийся на голоса. Предвидя скорую гибель, варнаки гуляли напропалую. Терзали непотребных девок, пластая распутниц на грудах яркого тряпья, выброшенного во двор. Забавлялись с пойманными надсмотрщиками. Этим женского тела было не надобно, лишь бы узреть корчи смертного врага. Услышать, как былой господин униженно молит, потом ревёт страшно, невменяемо, по-звериному.

Старичка, единственного укротителя охранных собак, вначале хотели спалить вместе с псарней. Всё же решили повременить. Кто-то смекнул, что кровожадная стая будет хороша для забавы.

Царевича и свиту одолели не сразу. Знатных гостей принимал в доме боярин, царской милостью державший здесь путь. Приезжие и хозяева были воины не последней руки. Отбивались полсуток. Последние живые, обессилев, уступили числу. Связанных и кровавых приволокли на площадку для травильной потехи.

— Ну-ка, что нам досталось…

— Гляди зорче, у кого тут кровь золотая?

Пожилого боярина отделили сразу. Ардара Харавона вся каторга знала в лицо. Остальные выглядели близнецами — грязные, оборванные, израненные. В тускло-багровом свете поди разбери белобрысых от тёмных, андархов от левобережников. Царского знака ни на ком не нашлось. И кровь у всех была одинаковая, красная.

— Эй, боярин! Расточилось твоё боярство!

— Сказывай, который тут праведный?

За плевок наземь старому воину досталось кулаком сперва под дых, потом в рёбра.

— Огня сюда! Живо разговорится.

— Поднять, что ли, да усадить наземь с размаха…

— На цепь!

Седой псарь со слезами обнимал рычащего кобеля. Гладил сплющенное ухо, дрожащей рукой разбирал слипшуюся щетину. Каторжники смеялись горю старика, не подходя близко.

— Ишь жалеет, точно дитя родное.

— Нас бы кто пожалел!

Пёс, удерживаемый лишь прикосновением хозяйской ладони, горбился, рокотал близкой яростью, зрачки метали отблеск пожара. Однова́ хватанёт, семеро лекарей не зашьют!

Харавона поддёрнули за связанные руки, потащили вперёд, на ходу сдирая исподнее. Загрызенного надсмотрщика отволокли прочь, опустевшим поясом трясли перед глазами боярина:

— Нам царевича не указал, укажешь пёсьему зубу.

У Харавона вздулись жилы на лбу, он тщетно противился.

— Не тронь воеводу, рабы, — раздалось из скопища пленных.

Добровольные палачи приостановились. У молодого вельможи с рассечённого лба текла кровь, товарищи пытались его усадить, прикрывали собой, он упрямо поднимался.

— Хотели праведного, берите!

— А то не возьмём?

И подняли, раскидав других вязней.

— Праведный, говоришь!

Связанного крутили, щипали, тыкали пальцами, кололи чем попадя. Отзовётся ли царская плоть по-иному, чем у обычных людей? Никакой особости не находили.

— Чем докажешь?

— А докажу. Кто познать хочет, касте́ни?

Грозен голос человека, шагнувшего за предел страха. Только здесь некому было послушать его. Все таковы собрались.

— Хорош пугать, пуганые.

— Истый царевич не за столы поспешил бы, а нас по правде рассуживать.

— С безвинных цепи сбивать!

— Да толку с ним? Самого на цепь, чтобы знал!

Последнее усилие смертника бывает достойно памяти. Воин рванулся. Бешеным движением расшвырял всех державших. Обратился к вожаку палачей. Добела стиснул за спиной кулаки…

Перед ним стоял огромный детина, ещё не высушенный тяжёлым трудом и скудной кормёжкой. Узкий лоб, могучая шея, на левой щеке — клеймо бессрочного заточения. Что с таким сотворит израненный пленник?

Варнаки галдели, насмешничали. У клеймёного вдруг остекленели глаза, он замер на полуслове, будто услыхав далёкий призыв. А потом рухнул оземь лицом, даже не выставив рук.

Все вдруг замолчали, каторжан мгновенным вихрем отмело прочь…

И в тишине с речного берега прокричали рога.

Передовой корабль взбежал носом на отмель, в пепельной метели маячили ещё два. Позже оказалось: налётная дружина едва дотягивала до сотни мечей, но ошалевшей от неожиданности каторге померещились тысячные отряды. Всё царское войско, подоспевшее отбивать праведного!

Застигнутые врасплох, пьяные кто от вина, кто от крови, бунтовщики мало чем смогли ответить карателям. Большинство просто разбежалось от сплочённого клина, ударившего снизу на склон. Железный строй сметал, крушил, затаптывал всё, что попадалось навстречу. Дружина с переднего корабля продвигалась настолько споро, что толпа на травильной площадке так и не успела решить, добивать пленников или поставить щитом. Первые меткие стрелы обозначили конец хмельной безнаказанности, сходбище бросилось кто куда. Осталось несколько десятков самых отчаянных. Эти расхватали копья надсмотрщиков, решившись забрать с собой кого повезёт.

Оборона плохо далась им. В самом челе клина рубился воин довольно скромного роста, но сущий ширяй. Он нёс тяжеленную чешуйчатую броню, как простую рубашку. Отринув щит, в две руки орудовал огромным мечом. Длинный, широкий клинок, заточенный с одной стороны и увенчанный этаким зубом, разил как колун. Крошил щиты, разносил головы под неумело вздетыми шлемами. Следом плыло знамя: серые крылья, хищный клюв.

— Ха́р-р-га! Хар-р-га!..

Тут уж самые стойкие кинулись врассыпную. Натиск могучего воеводы не оставил времени как следует отыграться на пленниках. Над ослабевшим царевичем мелькнуло копьё, но в ноги убийце, извернувшись на земле, вкатился воин из свиты.

Предводитель опустил долу страшный косарь:

— Тут, что ли, одиннадцатый сын?

— Сам чей будешь?.. — прохрипел боярин Харавон. Знамя и клич отметали сомнения, но не просто же так царевича объявлять.

— Знать бы, что обрадуюсь тебе, Сеггар Неуступ, — разлепил губы праведный. — Кто на помощь привёл?

Воевода оглянулся. Вперёд вытолкнули надсмотрщика в кольчуге, с обвязанной головой:

— А вот он. Мешаем зовут.

Царевич устало смежил ресницы:

— Буду жив, отплачу.

— Мне б домой, твоё преподобство, — заторопился Мешай. — Сестричей малых по лавкам четыре…

Его сразу утянули назад, в глубину строя:

— Царственные от слова не пятят. Кабы до завтра дожить, тогда разговаривать станем.

— Мне что спятит, что позабудет, — ворчал недовольный Мешай. — Вона, глаза под лоб. А мне как раз бы подарочек…

У берега отзвучал боевой клич. Это завершила расправу младшая Сеггарова чадь, ведомая подвоеводами. Когда старшее знамя вернулось к причалу, там перекатывался хохот. Бунтовщики, взятые кто у винной бочки, кто без штанов, колыхались мычащей толпой. Лихие обидчики слабых, жалкие против истинной силы. Выжившие непу́тки прикрывались рваньём, размазывали румяна и слёзы. Обнимали сапоги витязей, молили не оставлять на погибель.

Подвоеводы собрались подле вождя.

— Все целы? — коротко спросил Неуступ.

— Отрок Лягай скулой дубину поймал. Выправится.

— А веселье с чего?

— Варнаки угомониться не могут. С головами на плахе девок всё делят.

Сеггар хмуро оглядел никому не нужный полон. Ухо́ботье каторги, канувшей в прошлое вместе с былой Андархайной. И что теперь с ним делать?

— Под топор, — прогудел один подвоевода. Тяжёлая секира бабочкой порхала в непомерно сильной руке.

— Была охота лезо марать, — возразил второй, весёлый и гибкий. У него на новеньком знамени трепетала скопа.

Подошли ещё трое ближников.

— О чём спор, други?

— Нету спора. Воевода взятых судит, мы советами помогаем. Молви, Оскремётушка!

Седеющий воин быстро взял сторону:

— Я с Ялмаком. Эти хуже крапивы, выводить, так под корень.

— Я бы… — начал второй.

Ялмак перебил:

— Миро́вщик, ясно, за щаду. Ты как мыслишь, Крыло?

Красавец-витязь — синий взор, тёмные волосы убраны с высокого лба — отмахнулся, сел чистить потрудившиеся мечи-близнецы. Судьба взыскала его редким даром оберучья, но не истой ревностью к бою. Он холил клинки, а казалось — струны после игры протирал.

— Мне ли забота? Воевода приговорит, я песню сложу.

Сеггар заслонил рукавицей глаза от колючих пепельных хлопьев. Долго смотрел в кровавое небо. На вершины хребта, окаймлённые глухо громыхающим заревом. Потом снова на пленников. Наконец вышел вперёд:

— Слыхали, пои́мники?

Те как-то разом примолкли. Отрезвели. Кто был пьян, вернулись в себя. Уставились на обтекающий кровью косарь. Услышали посвист лезвия возле своих шей.

— Всех бы вас по делам вашим казнить смертью. За былые грехи, за раны праведного царевича… а вот не стану. Чести много, непотребные души вслед светлой государевой посылать. Отплывём — ступайте, говорю, кто куда хочет. На новом разбое возьму, не помилую.

В толпе немного особняком держались несколько человек. С десяток обросших дикими волосами мужчин, починщиков насмешившей воинов ссоры из-за блудниц. А за широкой спиной одного косматого душегубца, кто бы мог ждать, таилась бабёнка из вольных. Хозяюшку весёлой избы суровый Кудаш избрал для себя. Отстоял кулаками, а дружки ему помогли. Так, всех вместе, сеггаровичи вытащили их во двор. И наставница «ласковых девушек» не бросилась к витязям за спасением. Она тоже сделала выбор.

В Торожиху

Жогушка, младший Опёнок, страсть не любил, когда мама его ребячила птенчиком, звоночком, кубариком. Оттого не любил, что заранее знал, чем кончится дело. Мама вытрет намокшие глаза, примется обнимать, целовать и… снова не пустит с другими ребятами кататься по ледяным валам на морозках. «Дома посиди, чадунюшко». Он и рад бы кроить лоскутья с бабушкой Коренихой или помогать брату Светелу варить клей. Но на что мама так его нежила, словно за порогом он должен был себе тотчас шею свернуть?

— Любит тебя, затем и боится, — объяснял брат. — Что случись, сама сразу жить перестанет.

— А тебя будто не любит? Меня только?

Светел тщательно обтягивал плетень снегоступа, широкий, о́блый, красивый. Ноге опора, глазу отрада.

— Я взрослый. Я кулаком стукну — обидчик из валенок улетит.

Жогушка задумался, кивнул, продолжил:

— И ещё ты пойдёшь братика Сквару искать.

Светел неторопливо кивнул. Свою взрослость он изрядно преувеличивал, но усы пробивались. Ровесники тайно радовались, что атя так и не благословил его молодцевать на Кругу.

— Пойду, — сказал он Жогушке.

— А скоро пойдёшь?

— А лыжи краше моих делать станешь, сразу и соберусь.

Жогушка задумался крепче. Срок выглядел несбыточным, как возвращение солнца. Узлы у него покамест выходили кривыми и неуклюжими, а к станку для выгибания лыж брат его вовсе не подпускал. Стращал: пальцы отдавишь. А уж самому раскалывать кряжики, вытёсывать ровные длинные доски… ох, небываемо! Младший Опёнок вспомнил о том, что было гораздо ближе и у всех на устах:

— А в Торожиху?

— Что — в Торожиху?

Губы начали кривиться, но Жогушка справился.

— Мама говорит, не дойду…

Светел вдруг рассмеялся. Он хорошо помнил себя таким же мальчонкой. И как мама боялась, что в дороге он убредёт от становища, заблудится, застудит ручонки-ножонки, утонет в оттепельном болоте, совсем пропадёт. А на торгу его укусят чужие собаки, отравит лежалое лакомство, обидит злой человек. Дома дитятко оставить, оно бы как-то надёжней. Правда, в те времена бабам вольно было у печки посиживать. Теплился огонёк дедушки, в самой силе мужевал Жог Пенёк, быстро подрастал Сквара…

— А дойдёшь?

Жогушка опустил глаза.

— Походник нестомчив должен быть, — строго продолжал Светел. — Ногами крепок, духом долог, станом надёжен. Сядь-ка на корточки, вот так… а теперь вверх выпрыгни!

Свезло Жогушке! Мудра была Ерга Корениха.

Когда Светел подступил к бабке за благословением идти с ватагой на торг, в избе пахло ужином. Корениха опустила руку с иголкой. Задумчиво поглядела, как свет лучины рождает сияние в жарых кудрях внука, бежит по уверенной поросли над губой. Прищурилась:

— Невестушка!

Равдуша, державшая на ухвате горшок, подняла голову:

— Что велишь, матушка?

Корениха кивнула в сторону клети:

— Шатёр поднови. Все вместе в Торожиху пойдём.

Горшок с печёными рогозными клубнями чуть на пол не опрокинулся.

— Как — вместе, государыня? А Жогушка?

Братёнок, притихший на полатях, забоялся дышать.

— А что Жогушка? — спокойно ответила Корениха. — Не Пеньков разве побег?

— Так мал совсем! Слабенек!.. Занеможет, расхворается, не дойдёт…

Светел весомо подал голос:

— Со мной — дойдёт.

Равдуша оглянулась. Хотела привычно щунуть сына: не твоего ума дело, молчи, пока не спросили. Только слова почему-то с языка не пошли. Сын стоял у порога, загородив плечами всю дверь. Жогова старая стёганка была на тех плечах как влитая. А руки! Мозолей гвоздём не проймёшь!

И за столом по всей правде на отцовском месте сидит.

Пятнадцать лет парню.

Равдуша часто заморгала. Подошла к Светелу, глянула снизу вверх. Он обнял мать, буркнул грубым голосом, приласкался. Повторил:

— Со мной — дойдёт.

— Ну… — выговорила она растерянно. — Если с тобой…

«Неужто поверила наконец?» Корениха скупо улыбнулась. Опять взялась за шитьё.

Лес кругом Твёржи, где братья Опёнки сызмала знали каждую тропку, был Жогушке как свой двор. Всё внятно в родной круговеньке. Нечастые клики птиц, повадки зверей, витающих у оттепельных полян. Постижимы токи метелей: обычных, с закатной стороны, и необычных, с востока. Просты и ясны повести следов на снегу…

Граница своего и чужого в чаще незрима. Нет здесь ни стен, ни ворот, просто дальше вот этого холма мы ни разу не забирались, что за ним?.. Шаг, ещё шаг… и вот уже обступил неведомый лес, шепчущий страхами и чудесами. По виду — совсем такой же, как дома. На деле… Жогушке всё казалось — здесь даже снег под лапками по-иному скрипел…

Конечно, младший Опёнок не показывал виду. Размеренно упирался кайком. Деловито переставлял нарядные, нарочно для него выгнутые лапочки. Оглядывался на брата. Светел вёз большие новые сани, нагруженные припасами и шатром. Жогушка те сани сдвинуть не мог, брат шёл легко.

Иногда Светел начинал хмуриться, прямо на ходу смыкал веки. Благо лыжни́ца, проложенная передовыми длинного поезда, сама вела ноги. Когда такое случалось, лицо брата становилось суровым, сосредоточенным, незнакомым. Жогушка знал: Светел отодвигал голоса поезжан, отдалял мысли об узлах на поклаже, о Зыкиной задней лапе, пораненной наракуем. Окутавшись тишиной, он шагал среди боевых побратимов. Следовал за воеводой. Да не в шумную весёлую Торожиху — на юг. За Светынь. В немилостивое Левобережье, в чужедальнюю Андархайну. Туда, где, если подумать, вовсе нечего делать доброму человеку. Туда, где…

Взрослые тяжёлые мысли долго на уме не держались. Жогушка тоже просил себе саночки. Ну хоть маленькие. «Сам сверстаешь, сам и потянешь, — обещал Светел. — Не захнычешь в пути, полозья гнуть выучу!»

Жогушка не хныкал. Хотя временами идти становилось правда невмоготу.

Сейчас мама заметит, что Светел вновь размечтался, оставил присматривать за братишкой. Будут слёзы. Светелу напрягай, Жогушке обида… Кто бы ей объяснил: сынище не глядя, по скрипу снега, по дыханию меньшого определяет, пора ли тому влезать на тюки!

— Слышь, братёнок… Проверь, каково шнуры держатся.

Светел никогда не посылал его отдохнуть, только за делом. Жогушка понимал игру и был благодарен. Он отбежал с пути, запрыгнул на санки. Снял снегоступы, начал дёргать верёвки.

В санки поменьше, нагруженные лыжами и бабушкиными куклами на продажу, поставили непреклонного Зыку. На изволоках бабы ему помогали. Морда у кобеля была вся седая. Светел пробовал впрягать с ним собак помоложе, но Зыка посторонков гонял. Ни с кем не желал честью делиться.

— Иди сюда, братёнок. Лезь на плечи.

— Я ведь тебя погрею, братище?

— Вестимо, погреешь! А я тебе сказывал, почему у клеста клюв загнутый?

— Расскажи! Расскажи!

Раньше Светел был глуп. Или просто мал, что, по сути, одно. Ещё при отце побывал разок в Торожихе — и целый год думал потом, как легко и счастливо, должно быть, там люди живут. Могучий зеленец, где отваживалась вылезать из земли трава, приютил аж три длинные улицы. С одной на другую ходят в гости, ребятня воюет и мирится, взрослые присматривают невест…

Долго же Пеньки не приезжали сюда.

Твёржинский зеленец состоял как бы из двух, один посильней, другой послабей. Во втором не то что трава — даже мох расти не хотел. Под низким пологом тумана лежало чистое песчаное поле. Зато места хватало и для торга, и для всяких забав.

Когда прибыл твёржинский поезд, на широкой площадке возле тёплых прудов уже стояли палатки, юрил народ. Люди сразу набежали встречать знакомых походников. Соседски помогать с обустройством, заодно спрашивать, какой товар привезли, а главное, что нового слышно. Приветствовали Пеньков.

Светел быстро воздвиг шесты для шатра. Он тоже высматривал друзей — левобережника Геррика с сыном Кайтаром, но тех пока не было видно. Зато, едва растеплили очажок и мать с бабушкой собрались сменить походные сряды на обычные бабьи, — явилась большакова сестра, великая тётушка Шамша Розщепиха, прозванная Носыней.

— Не зашла я к тебе при отъезде, сестрица, — усаживаясь, повинилась она Коренихе. — Сердце изнылось доро́гой: как они, мои бедные? Кто ж им собраться помог?

Бедные! Спасибо, сиротками не назвала.

Бабушка спокойно ответила:

— Милостью Светлых Богов, сами управились. А на приветном слове благодарим.

Светел по другую сторону очажка ладил большой, на всю семью, походный лежак. Равдуша молча принесла чистого снега, повесила над огнём котелок — греть привезённые с собой мороженые щи.

— Ты-то куда из дому снарядилась, Равдушенька? — принюхавшись к котелку, укорила Носыня. — У тебя ребя малое! Не умом ли тронулась, дитятко по морозу тащить?

Жига-Равдуша не знала, как отвечать. Поглядывала на свекровь.

Та прятала досаду. Розщепиха в дороге не слезала с саней, да и теперь дел у вдовы было кот наплакал. Без неё полно рук возвысить шатёр, сготовить еду, постели постлать. Только осталось пойти беспутных Пеньков уму-разуму поучить!

Сейчас ещё попеняет, что сестрица Ерга без дела расселась.

Светел поймал бабушкин взгляд, живо сбегал к саночкам, притащил короб. Корениха вынула куклу, начатую в последний день дома, нитки, иголки. Примерила на реднину чешуйку еловой шишки. Она обряжала в броню гордого воина, вышедшего защищать Коновой Вен. Цельных шишек в лесу теперь стало не сбить даже самой меткой стрелой. Братья Опёнки ползали под ёлками на привалах, собирали остатки беличьих трапез. Новую куклу Светел успел прозвать Воеводой.

Розщепихе бабушка ответила, как надлежало создательнице героя:

— Нешто усомнилась, Шамшица, что я внуков и невестку соблюсти возмогу?

— Так по нынешним временам беспокойным поди людей разбери. Вона, сама в портах сидишь, как мужик какой, и невестке не возбраняешь!

Лучина породила в глазах Ерги Коренихи грозные огоньки. Корениха с Равдушей из самой Твёржи пришли своими ногами. Ровесница Носыни только-только присела, но поди что объясни. Розщепиха ещё припомнила важное, схватилась за щёки:

— Охти мне! А двор на кого?

— Ишутка присмотрит.

Светелу, неизвестно почему, стало стыдно. Ишутке бы тоже людей повидать, забавам порадоваться. Вся жизнь между хло́потом и рыбным прудом! Соседи на веселье, а ей — чужой двор доглядать.

Может, следующий раз…

Розщепиха не унималась:

— А что за товары, сестрица милая, приготовила? За многими тревогами недосуг было расспросить…

— Кукол на рундук выставлю. А внук лапками плетёными, иртами беговыми добрых людей радовать станет.

Розщепиха с сомнением покачала головой в чистой, как всегда, белой вдовьей сороке:

— Будто польстится кто на те лыжи? Вот сын твой, помню, верстал… Моё дело сторона, а люди что скажут? Мальчонка настрогал для потехи, старая на торг привезла?

Светел ощутил, как начали гореть уши.

— Лыжи внука моего, — ровным голосом ответила Корениха, — вся Твёржа подвязывать не стыдится, да и соседи через одного.

— Так мы, сестрица любимая, гуси не гордые… вас жалеючи берём… А сюда с Левобережья приедут! Из самой Андархайны! Я же что, я же правду говорю, которой тебе другие не скажут.

«Вот именно. Из Андархайны…»

Бабушка оглянулась на Светела. Посмотрела на Равдушу. Трое подумали об одном.

О старшем родительском сыне, безвестно канувшем за Светынью.

Откинулась входная полсть, в шатёр спиной вперёд проник Жогушка. Согнувшись, упираясь, пыхтя, братёнок тащил Светелу последнюю теснину для лежака.

При виде усердного малыша Розщепихино остроносое личико сморщилось улыбкой, но тут же вновь омрачилось.

— Ты бы, Равдушенька, малюточку пристальней берегла… На торгу калека побирается, со спины — ну точь-в-точь старшенький твой, я увидела, аж прям сердце зашлось!

Мама ахнула, заметалась.

— Светелко, — сказала Ерга Корениха.

— Что, бабушка?

— Ступайте-ка оба, погуляйте вокруг, пока щи греются.

За любушку

Чего бояться в Торожихе потомку храбрецов, у которого есть старший брат? Совсем нечего. Жогушка и не боялся. Он просто жался к ноге Светела всё плотней, потом вовсе обхватил её, уткнулся лицом. Братище остановился. Рассмеялся, подхватил Жогушку, крепко обнял.

Поднял высоко над собой, заставил вспомнить Рыжика. Тайные, опричь маминых глаз, полёты над лесом.

Усадил на плечи.

Вот теперь можно было вертеться вправо и влево, заглядывать через головы, насматривать самое занятное впереди.

— Видишь? — спросил Светел. — Во-он там!

Жогушка вытянулся, проследил, куда указывал брат. Седой дедушка, окружённый шумной ватагой парней, девок и ребятни, катил ручную тележку. Сквозь отверстия лубяной клетки мелькали серые перья, долетал воинственный гогот.

— Гуси! — обрадовался Жогушка. — Как наши!

Светел кивнул:

— Как наши, да не совсем. До́ма простые, эти боевые.

Жогушка с сомнением посмотрел на тележку. На его взгляд, домашние гуси тоже мирным нравом не отличались. По крайней мере, без хворостины к ним лучше было не подходить. У Жогушки разгорелись глаза.

— Боевые? У них дружина гусиная? Расскажи!

Светел легонько подкинул его на плечах:

— Что рассказывать, пойдём поглядим.

А сам, пробираясь вслед гусачнику, кланяясь знакомым, обшаривал людское скопище взглядом. Кого видела Розщепиха?

«А что, если…»

Сквара, вырвавшийся от мораничей. Покалеченный жестокими котлярами. Таящийся почему-то.

«Да ну. Нешто станет Сквара на чужом торгу побираться? Какая ему Торожиха, он домой прибежит…»

И принесёт всей деревне беду.

«Чтобы нас… как Подстёг…»

Захотелось скорей назад, в свой шатёр. Оборонять маму с бабушкой.

Среди русых макушек мелькнула темноволосая. Светел вздрогнул, забыл гусей и весь белый свет, шагнул… Человек повернулся, сказал что-то спутнику, показал руками, засмеялся. Карие глаза, нос баклушей. И во́лос, если приглядеться, вовсе не Скварин.

— Светелко, ты куда? — удивлённо подал голос братёнок.

Светел очнулся. Вздохнул. Вернулся в шум купилища, почему-то не затканный песнями и гусельным звоном. Заново отыскал впереди лубяную клетку. Наддал шагу. Когда они с Жогушкой подошли, люди уже раздвинули круг. Седой гусачник весело препирался с другим таким же охотником. В клетках хлопали крылья.

— Маловат боец!

— Струсит сразу. Попятит. А голову ссечёшь — и ни тебе навару для щей.

— Уж твой-то велик! Жир да перья! К бою холил или к свадьбе откармливал?

Люди смеялись, вспоминали былые подвиги соперников, делали ставки.

— Это разве бой!.. Вот осенью оботуров пускали, грому было — рундуки по рядам тряслись!

— Так то осенью…

— За́рничек, — узнал Светел парня, помогавшего старику.

Дед и внук жили в сутках бега от Твёржи. В деревне Затресье, славной крепкими рогожами и боевыми гусями.

— Светелко! Погоди, недосуг…

Дедушка уже открывал клетку.

Для начала охотники выпустили гусынь. Опытные задорщицы чуть потоптались, оглядываясь на свободе. Увидели чужа́чек. Забили крыльями, стали шипеть. Хозяева тут же вынули из корзин самих поединщиков. Крупных, сильных, свирепых. Гусаки тотчас разъярились, встопорщили ожерелки. На моих любушек посягать? Не спущу!..

Бросились! Потеха пошла. Хлестали мощные крылья, цепкие клювы драли за па́портки — только пух на стороны.

Гусыни хлопотали кругом, подзуживали, радели. Хозяева и позоряне оценивали каждый щипок, каждый удар:

— Смотри, смотри! В глаз метит!

— Оплошка это!

— Не оплошка, а голову прочь да с капустой в горшок!

До того расшумелись, что Светел не скоро услышал голос из-за спины:

— Опёнок!

Он внял наконец, оглянулся:

— Кайтар! Друже!

— Ты где был?

— Да вот шатёр только поставили.

Жогушка чинно поклонился с братниных плеч:

— Можешь ли гораздо, дядя Кайтар.

— И тебе на лёгки лыжи, племянничек, — улыбнулся левобережник. За год, что не виделись, он возмужал, опле́чился, голосом и повадками стал сущий отец. Так дело пойдёт, сам собой примется на торг выезжать.

Кайтар вдруг покраснел, помялся, спросил:

— А вы… ну… де́динька, сосед ваш, приехал?

На самом деле, понятно, спрашивал он совсем не про деда. Светелу опять стало стыдно.

— Они с Ишуткой дома остались. Да вы после торга к нам небось?

Кайтар вспомнил о деле. Тотчас из робкого парнишки обратился в хваткого молодого купца:

— А как иначе! Без твоих лыж домой не рука! Вот не знал батюшка, что сам припожалуешь. Ты хоть не расторговался ещё?

Вернувшись с Кайтаром в шатёр, Светел даже подосадовал, не застав Розщепихи. Значит, его лыжам осмеяние предрекать — она тут как тут, а порадоваться, что Кайтар с отцом не глядя все забирают, — поминай как звали? Скучновато заживёт Твёржа, когда Розщепиха со святыми родителями воссядет. «Есть старуха — убил бы её. Нет старухи — прикупил бы её…»

Котелок над очажком уже закипал. Мама сразу пригласила Кайтара к трапезе.

— Кайтарушко… — нерешительно проговорила она. — Вы, торгованы удалые, всюду побывали… всё видели, про всё слышали…

У Светела сердце стукнуло мимо. Будь у Кайтара новости, поди, не выложил бы прямо под гусиные крики? И ещё. Прежде мама всегда ждала ответа от Геррика. Теперь спрашивала сына. Бежит время.

Кайтар отведал щей, вздохнул, с поклоном отмолвил:

— Мы помним слово, данное твоему мужу, госпожа Жига. Не обессудь, но мне пока нечем тебя повеселить.

Равдуша померкла, отвернулась, жалко изломив брови. Светел знал: мама шла в Торожиху ради вестей, которые могли доставить сегдинские. Пять лет!..

Для Коренихи, надобно думать, вкусная щаная капуста тоже обратилась опилками, но бабушка лишь негромко сказала:

— Мой внук объявится. Мы будем ждать.

Двое парней живо достали из санок рогожные кули с лыжами. Взвалили на крепкие плечи, понесли в другой конец рядов, где обосновался Геррик.

— Потом-то всё же завернёте к нам погостить? — спросил Светел.

Кайтар высунулся из-под ноши, кивнул:

— Батюшка собирался.

«А как иначе. С дедом Игоркой о внучке-славёнушке потолковать…»

Светел немного подумал, фыркнул, засмеялся:

— Получается, съездят мои лыжи туда и обратно! Зачем вёз?

Воздух торговых рядов слегка пьянит, обращает отчаянных неклюдов улыбами, самую простую шутку заставляет искриться. Кайтар тоже развеселился:

— Не ты на лыжах — лыжи на тебе! Людям смех!

— Я-то ладно, а сам? Опытный торгован! Вот скажи, на что сейчас тюки было развязывать? В Твёрже бы и передали, и сочлись…

На хохот парней весело обернулась невысокая женщина, ходившая по торгу в сопровождении дочек. Светел тоже повёл взглядом на девок. Скромницы показались ему на диво пригожими. Гибкие, тоненькие. У двух косы русые, у третьей смоляная. Под лукавыми взглядами Светел вдруг вспомнил, что по милости Розщепихи так и не принарядился. Ставя шатёр, лишь сбросил кожух, в коем шёл по морозу. А добрый кафтан, крашеный, на петлицах, вот бы, расправив плечи, мимо девок ходить, — остался в тюке. Экая досада!

Ещё через десяток шагов Кайтар оставил веселье, помялся, проговорил:

— Я при твоей матери сказывать убоялся. Мало ли… незачем ей попусту плакать. Заезжий гость баял, зимой в Шегардае скоморох людей тешил. Владычице смеяться дерзал.

«Дядя Кербога!..» Вслух Светел удивился:

— С чего плакать?

— А с того, что бесчинника, люди бают, моранич пришлый отвадил.

«Ох. Дядя Кербога…»

— И что… Отвадил, говоришь? Он его… он…

Продолжать было страшно. Кайтар поспешил успокоить:

— Песнями перепе́л. Хвалами Царице. Начисто посрамил.

— Скомороха?.. Перепел? Да ну, не морозь.

— Я передаю, что от людей слышал. Молодой вроде парнишка. Волосом чёрен.

Туман зеленца разом набряк, пригасил оживлённый шум торга, мокрой шубой навалился на плечи. «Чтобы Сквара… хвалы моранские пел… И волосы у него вовсе другие. Чёрно-свинцовые…»

— …И голосина — утки на лету падали. Твой брат петь был вроде горазд?

«Голос крылатый…» Светел приговорил решительно и почему-то охрипло:

— А чтоб шиш на левой руке гнулся плохо, не примечали?

Кайтар покачал головой:

— Про такое речей не было.

Светел кивнул:

— Тебе, друже, спасибо, что матери промолчал. Правда твоя, незачем ей зря горевать.

В первые годы после Беды, когда в удобной Торожихе затеялся торг, люди меняли вещи и снедь. Такое и поныне велось, но матёрые купцы держали под руками весы. Рубили на колодах андархские сребреники, сводя счёт.

Светел возвращался от сегдинских, храня звонкий мешочек и чувствуя себя богачом.

Как радостно, оказывается, любоваться резными костяными ложками, поливными горшочками, пасмами крашеных ниток — и понимать: а вот возьму и куплю, чего ни пожелает душа! Светел улыбался, гордо нёс подбородок, отворачивался от соблазнов. Уж мама с бабушкой разберутся, будет ли утка с водяным горохом на тонком андархском блюде вкуснее, чем на простом деревянном! И какие штаны к телу мягче: домашние стёганые — или кожаные, привозные с левого берега. Может, с великих барышей даже в корчемный шатёр выберутся, чужих пирогов попробовать, сладкого пива испить…

Удивляло, что по-прежнему нигде не было слышно гуслей.

Зато гнездарей хватало по всему торгу. Светел знай поглядывал, желая и боясь узнать Звигуров. Что делать, если вправду появится дядька Берёга? Не узнать, гордо мимо пройти? Скрутить гордость, о новостях расспросить? Вдруг они про Лыкаша вызнали, а с ним и про Сквару?

Не он один чаял новостей, искал знакомые лица.

— Десибрат Головня что-то мешкает. А грозился соли доставить, сушёных грибов.

— Шабра своего дожидается, Дегтяря.

— Дегтяря?

— Летось за его смолу на торгу в кулаки шли. Ныне вроде сам хотел выехать.

— Забоялся, поди. Дорога не ближняя, лихие люди пошаливают.

— От лихих людей опасную дружину нанять можно. Барыша достанет небось.

Светел вновь размечтался. Увидел вешки в лесу и медленный поезд, ползущий сквозь снеговые завалы. Вот с гиканьем встают из-за выворотней разбойные люди, один другого страшней! Размахивают кистенями да копьями, тянут руки к поклаже!

Только походники непросты. Витязи распахивают плащи, оказывая кольчуги. Рвут из ножен мечи. А ну, кто храбрый на нас?..

В рядах было тесно. Светела толкали слева и справа, рассеивая мечту. Слышались громкие голоса. Двое покупщиков стояли борода в бороду, мерили один другого грозными взглядами. Продавщик маялся растерянный, держал муравленый андархский горшок.

С дальнего лотка взгляду отозвался железный блеск, неодолимо манящий. Светел поддался. Не купить, так досыта насмотреться!

— Можешь ли гораздо, дядя Комар, — поклонился он кузнецу.

Кто не знает Синяву Комара, ножевщика, оружейника, славного на весь Коновой Вен!

Волосатые ручищи любовно холили ветошкой новенький клиночек. Испытывали заточку, сбривая по волоску. Синява неспешно поднял глаза. Увидел Светела. Кивнул, прищурился на твёржинский узор у ворота стёганки:

— Ты, что ли, сынишка Пеньков?

— Люди так зовут, дяденька.

— Ишь вымахал парнюга. Лыжи уставляешь?

— Как не уставлять, дядя Синява. С ними пришёл. А бабушка — с куклами.

— С куклами? — оживился кузнец. — Где встали, чтобы мне знать?

У него на лотке лежало много ножей, все острые, красивые. Обычные маленькие поясные. Длинные, в пядь, удобные для охоты и боя. А прямо над головой, на шесте навеса, красовался меч. Не продажный, вестимо. Ещё не хватало мечи кому ни попадя на купилище продавать! Висел зримым свидетельством: этому делателю и такое искусство знакомо. Приходи сговаривайся. Заберёшь через полгода.

Светел не мог оторвать взгляда от плетёного узора на гладком клинке. Пытался представить в руке грозную и благородную тяжесть. Не получалось. Лишь зубы сводило желанием купить что-нибудь для воинской справы. Но вот что? Надёжный лук у Светела был. И копьё было. В полратовья, с перекладиной и с ножами. Ну хоть что-нибудь. Хоть ремешок — придёт день, на таком же купилище завязать ножны. Смешно. Глупо. Но сил нет, как охота подвинуться на волос ближе к задуманному!

— Дядя Синява, — откашлялся Светел. — Ты, смотрю, меч повесил. Не дружину ли ждут?

Кузнец усмехнулся:

— А то. Говорят, сам Ялмак припожалует.

— Лишень-Раз?.. — ахнул Светел. Глаза разгорелись. — Железная?!

Он знал наперечёт всех вождей, ходивших на Коновой Вен. Особенно тех, чьи дружины удостоились особых имён. Ялмака с его Железной и Сеггара Неуступа, водившего Царскую. Светел жадно слушал людские пересуды, раздумывал, выбирал… жарко волновался, словно кланяться воеводе предстояло прямо назавтра.

Глядя на парня, Синява покачал головой:

— Ты, вижу, дурости ребячьей не перерос. Мать небось потакает, а без отца хворостиной отбаловать некому.

Светел сразу померк. Спрятал глаза. Так-то. Люди всё про всех знают. Иногда это вроде хорошо. Иногда…

Он заводил разговор, думая упросить кузнеца дать к мечу руку примерить. Теперь не подступишься. «Меньше надо болтать, что из дому с воинами обрёкся. Каждому теперь объясняй — атя благословить обещал?..» Ждать, какими ещё словами Комар придумает его на ум направлять, не хотелось. Он отдал простой поклон:

— Спасибо на заботном слове, дядя Синява. Пойду я.

«Дурость, значит. Ребячество. У тебя бы сына свели. Бабушке донесу, она кукол от тебя всех спрячет подальше!»

Светел сердился, хмурился. Думал про Ялмака. Даже не глянул на моложавых супругов, остановившихся у соседнего шатра. Женщина пугливо держалась за руку мужа. На лотке, принадлежавшем троюродному брату Синявы, лежали очень хорошие долотца, ложкорезы, клюкарзы. Супруги не замечали. Молча смотрели то друг на дружку, то снова на Светела. Непонятно тоскливыми, больными глазами. Мужик был крепкий, светловолосый. Бабонька мела песок новой праздничной понёвой, зелёной с серым глазком.

Новая подруга

Горечь от слов Комара на вечный век не осталась. Слишком много занятного творилось вокруг. Услышав в стороне задорное пение, Светел свернул с прямой улицы. Может, там-то наконец сошлись гусляры, умение сравнивают?

На песчаной площадке сдвинулся плотный людской круг, однако Светел никому особо ростом не уступал. Вытянулся, приподнялся на цыпочки, всё как есть разглядел.

Внутри круга ревновали один другому корзинщики.

У справного хозяина ничто не пропадает зазря. Кто-то чистил рыбное озерко от сорной травы, негодной даже на сено для коз, — и смекнул, что тощие стебли как раз годились плести. Дурное вичьё — не лоза, но чем уж богаты!.. Кликнули потеху. Поставили корыта с водой. Низкие скамеечки для удобства.

«Так ведь щит сплести можно, — тотчас озарило Светела. — Кожей обтянуть. Берёстой оклеить…»

Под крики позорян плетельщики взялись за дело.

Любо-дорого следить, как споро мелькали сильные пальцы! Выхватывали из вороха самый гожий стебель, а то по два сразу. Свивали невзрачные плети в тугой прочный узор. Давали порядок, радость и красоту. Плотно сбивали колотушкой… И всё будто вприпляс. Легко, весело. Чего стоила подобная лёгкость, Светел очень хорошо знал.

«Вот бы объявиться пораньше. Сейчас бы с ними тягался!»

Из такой травы он никогда прежде не плёл, но, без сомнения, совладал бы. Только мама могла не благословить. «Вперёд людей лезть, пока упросом не упросят, — правды в том нет!»

А бабушка добавит:

«Леворучье остерегись являть. Недобрых глаз много…»

И будут обе правы. А ты, значит, ходи стреноженный мимо веселья. Мечтай, пока пора деяний приспеет. А скоро ли ей приспеть, если Жогушка ещё мал? Соседи соседями, но вовсе без мужской руки дом покинуть?

…Кто-то уже сплотил донце, поставил стебли для боковин. Кто-то, наоборот, начал с обода, проворно гнал вниз…

Изначальный порыв успел отгореть. Позоряне подходили и уходили. Беседовали о своём. Самые упорные коротали время песнями. Отмечали хлопками ладоней каждый круг голосницы. Пестерь — дело долгое. Однообразное. Не борьба с носка. Не стрельба лучная. Голоса поющих скучнели, делались жиже. Скоро кругом ристалища останется только родня. Да и та возьмётся зевать.

— Гусляра бы, — вздохнули неподалёку. — Без гусляра какое веселье.

Светел навострил уши.

— Гусляра? Дурных нету играть: Крыла ждут!

— Все гусельки попрятали, кто и привёз.

— Ещё третьего дня подвалить должен был. С ялмаковичами.

— Раньше вроде с Царской ходил?

— Ему кто указ! Такой всюду желанен.

— А пока ждут, скучать велишь?

Светел решился. Раскрыл рот. Оробел, смолчал. Снова решился. Кашлянул.

— Я сыграть могу. Я эти песни все знаю.

К нему обернулись.

— Тут каждый сыграет, да никому не охота.

— Молод больно. К мамке ступай!

— Ручищи у тебя, парень, не по струнам похаживать…

— Вправду можешь или без толку болтаешь?

Светел рассердился, насупился, робость вмиг отбежала.

— Дома, в Твёрже, кулачный Круг водить довольно хорош был…

— В Твёрже?

— А гусли привёз?

— Ну…

— Беги, парень, за гусельками живой ногой! Распотешь добрый народ!

Хотелось влететь в шатёр, чехолок в охапку — и немедля мчаться обратно, пока плетельщики не завершили трудов!

Мама с бабушкой сидели перед шатром, у лубяного рундука с куклами. За их спинами, на толстом войлоке, в обнимку с Зыкой спал Жогушка.

Светел поклонился матери, отдал кошель, тяжёлый от серебра:

— Геррик сегдинский приветное слово шлёт, в гости обещается. Мама… люди меня на гуслях просят сыграть. Под ристалище… Благословишь?

Спросил замирая. Чего только не передумал, пока Равдуша поднимала глаза. «Откажет. Дел найдёт в шатре и вокруг, напомнит соседям помощь подать. Убоится: дитятко на торгу пропадёт. И что́ тётушка Розщепиха говорить станет…»

Мама с каким-то беспомощным восторгом оглядела взрослого сына:

— Ступай уж, Светелко.

Он засиял. Пригрозил пальцем Зыке, чтобы не вскочил, не разбудил Жогушку. Перешагнул обоих, скрылся в шатре… Вынырнул уже в кафтане цвета тёмной ржавчины при жёлтых петлицах. Вынес в руках такой же колпак и берестяной чехол с гуслями.

— Пуговку перестегни!

Светел ударил матери с бабушкой поясным поклоном, ринулся прочь. Сперва шагал, пытаясь быть степенным и взрослым. Не выдержал, сорвался на бег.

Корениха с Равдушей переглянулись.

«Славный вырос парнишечка», — хотела сказать Корениха. Не успела. Невестка вдруг всполошилась:

— Что за ристалище, не сказал! Вдруг из луков мише́нят?

Уже пожалела, что отпустила его, уже въяве услышала звон шальной стрелы, бьющей в тонкую поличку гуслей… и добро ещё, если в гусли… Сейчас на ноги вскочит — догонять сына, присматривать, чтоб худа с дитятком не случилась.

— А ну сиди! — свела брови строгая Корениха. — Серебро вон какими кошелями таскает, а тебе всё ма́ленек, всё глу́пенек!.. Я за Жогом так-то не назирала. И тебе не велю!

— Да смирное у них ристалище, — прогудел густой голос. — Корзины взапуски плетут, а без гусляра скучно. Поздорову ли, государыни Опёнушки?

Женщины обернулись.

— Сам гораздо можешь ли, Синявище! Присаживайся, в ногах правды нету…

Шамша Розщепиха обходила ряды неторопливо, с достоинством. Как то подобало сестре твёржинского большака. Не лицо матёрой вдове входить в заботы купли-продажи. Для этого младшая родня есть, братучада, невестки. Ей, Шамшице, разведывать красный товар, гладить привозные шелка, ворошить белёную шерсть, оценивать смурые, чермные, зелёные нитки… пересуды вести о делах дальних и ближних.

— Старика у них в самый Корочун ударом ударило.

— Ой, беда! Нам-то помнится крепким, плечи — во, краснорожий… поглядеть — до ста лет изводу не будет!

— Так оно и бывает. Большое дерево разом падает. Скрипучее, хилое по два века скрипит.

— Что ж он теперь?

— Еле говорит, всё сынами повелевает.

— И как сыны? Слушают?

— Да ну…

Мимо рундуков, где выставляли изделия сродни домашним, Розщепиха проплывала с величавой надменностью. Вот уж радость была растрясать в дороге старые кости, чтобы глаза пялить на знакомое! А то её племянницы с невестками за гребнями не сидели, тонких ниток не пряли, кросна не уставляли на браный узор! Розщепиху влёк чужедальний привоз. Смушки морских зверей с устья Светыни. Водяные орехи, пряные травы с левого берега. Затейливые пряжки, булавки… А в первую голову, конечно, посуда, добытая по разрушенным городам Андархайны. Где ж она?

— В Койге-хуторе что сталось, слышали? Дитя родилось о двух головах.

— Да ладно!

— Мёрлое, поди? Или подышало немножко?

— Кричит на два голоса и разом обе титьки сосёт.

— Оттого небось, что Койдиха дом в перепутную избу обратила, что ни седмица, то гости опять.

— Если б святые родители гневались, умерло бы дитя. А раз кричит…

Мимо прошла баба-гнездариха. Следом семенили три послушные дочки. Носыня пригляделась к вышивкам на рукавах и подолах, не опознала узора. Наверно, глаза под старость стали не те. А вот девки — взору услада, отчему дому благословение, матери венец! Ай, скромницы, смиренницы, выступают тихохонько, ресниц зря не вскинут, ушки серебром завешены на случай непристойных речей…

В Твёрже бы кое-кому подобное добронравие! Навстречу безо всякой степенности пробежал Светел. Шапка чуть с затылка не валится, кафтан полами разметался, коробок с гуселишками наперевес… Куда Равдуша с Коренихой глядят?

— Охти-тошненько, — долетел голос. — Не минуть, бабоньки, нам скорой войны!

— Это с чего бы?

— А с того, что в Шегардае Ойдриговичи объявились.

— Откуда взялись проклятые?

— Всё врут андархи, нам напужку дать норовят!

— Может, и врут, только люди вечем стояли и красный боярин по писаному объявлял.

— Где Шегардай, а где Торожиха!.. Кто на сорочьем хвосте принёс?

— Геррик сегдинский.

— Ну… если Геррик…

— Что будет-то, бабоньки?

— А ничего! Деды Ойдриговичей отваживали — и внуки отвадят!

— Да кем сказано, что непременно война?

Век бы таких вестей не слыхать! Никто не радуется войне, кроме иных дурней безусых, гадающих, на что удаль направить… Розщепиха тихо ахнула, закусила палец. Решилась бежать назад в свой шатёр. Решилась остаться и послушать ещё. Тут её тронули за рукав.

— Здравствуй, государыня большакова сестрица.

Шамша испуганно оглянулась. Слова о близкой войне заставляли отовсюду ждать скверного, страшного. Однако перед ней стояла всего лишь та пришлая гнездариха. Глядела в глаза, ласково улыбалась.

— И ты здравствуй, добрая сестрица, — не сразу отыскав голос, пискнула Розщепиха. Заново вгляделась, прищурилась. — Прости уж, подслепа стала на старости, не умею звать-величать…

— Было б за что прощать, — рассмеялась чужачка. — Мы в Торожихе странные странницы, наши рукава тут никому не в догадку… Зато ты, почтенная Шамшица, погляжу, всё знаешь. Не подашь ли совета доброго?

Первый страх успел миновать. Польщённая Розщепиха забыла убегать с торга, забыла слушать чужой разговор, лишь повторила:

— Молви всё же, сестрица, как похвалять тебя?

Та шире заулыбалась, притянула к себе дочек:

— А жалуй-похваляй ты меня Путиньей, по батюшке Дочилишной.

Рядом с женщиной, живущей такой достойной и радостной жизнью, тревожиться о тёмных кривотолках сделалось невозможно. Розщепиха совсем оставила бояться, приосанилась, улыбнулась в ответ:

— Что же я, несметливая вдовинушка домоседная, бывалой страннице посоветую?

Путинья придвинулась ближе — поделиться заветным:

— Ты, сестрица старшая, всё купилище как есть насквозь видишь, кто добрый человек, а от кого мне дочурок подальше водить…

Розщепиха поняла. Кивнула с привычной важностью:

— Вот это подскажу. В том правда наша, чтобы девок беречь, мимо лихого глаза проводить. А что прикупить думаешь?

— Да вот слышала я, ткут у вас дивные одёжки на птичьем пуху. Старухам босовики, чтобы ноги по-молодому плясали. Мужам плащи, в снегу спать, как у жёнки под боком. Девкам-славницам — знатные душегреечки. Чтобы выступали мои не́гушки, точно лебёдушки белые…

— Ох, красно молвишь, Путиньюшка, — заслушалась Розщепиха. — Как не ткать, ткут! Это тебе к кисельнинским, у других даже и не смотри. Злые обманщики перья дерут, мелкопушье негодное за чистый пух с рук людям спускают…

Путинья вдруг склонила голову набок, прищурила один глаз, вслушалась. За ней насторожилась Розщепиха. В той стороне, куда убежал Светел, зазвенели струны, взлетели дружные голоса.

— Славный паренёк, — улыбнулась Путинья. — Из ваших вроде? Из твёржинских?

Розщепиха досадливо отмахнулась:

— Из наших… горе материно.

— А я думала, на деревне первый жених, — удивилась захожница. — Лыжи скопом продаёт, в гусли вон как играет. Отчего горе?

Розщепиха пристукнула палкой:

— Добрые люди домом живут, а у этого один разговор — из дому уйти!

— Ишь каков, — покачала головой Путинья. — Твоя правда, горе. Вразуми уж до конца, сестрица старшая! Я и то смотрю, по одёжке — сын Пеньков, а лицом…

Радость назидать, когда слушают.

— Где тебе пасынку на отчима похожему быть!

— Пасынку? Отколь же взялся такой?

Их беседа текла легко, гладко, приятно. Сестра сестру повстречала, не наговорятся никак. Уже шли об руку, Розщепиха неспешно вела гостью в ряд, где кисельнинские бабы торговали всякой пушиной. Дочки-скромницы безмолвно внимали, набирались ума.

— Отколь же взялся такой?

У Розщепихи вмиг сложился цветистый рассказ на удивленье новой подруженьке. Про то, как молодой Жог, сам весь закопчённый, бегом прибежал в деревню с крылатой сукой, обвисшей в крови у него на руках. Будто мало ему было забот в день Беды, когда огненный ветер сдувал крыши с домов! А под ногами у Жога путались малец и щенок. Плачущие, напуганные. И на красном, опалённом теле мальчонки белело клеймо. Непонятное, затейливое, чужое…

Зубы, поредевшие к старости, всё же прикусили язык.

— Да сирота он без роду, — с безразличием отмахнулась Шамшица. — В Беду всех своих потерял, Пеньки и пригрели. Думали, второго сына себе в помощь растят. А он!..

Ристалище

Что страшней: в первый раз выйти и осрамиться перед своими? Или за всю Твёржу стыд принять перед чужими людьми?..

Начни думать про неудачу, пальцы корчей окостенеют, ноги сами собой назад повернут.

Светел взялся крутить можжевеловые шпенёчки ещё на бегу. Выскочив к ристалищу — сразу шагнул в круг. Перед ним расступились. Успокаивая дыхание, он привычно упёр в бедро пяточку гуслей, сунул левую руку в окошко, правой взялся за струны…

Испугался ещё больше. Лад звучал подозрительно верно.

«К добру ли…» Светел решительно свёл брови. Прошёлся между плетельщиками. «Что творю, куда вылез…»

Повёл наигрыш.

Гусли, наскучавшиеся в санях, загудели слышно и радостно. Люди оживились. Узнали песню. Стали притопывать, вразнобой выкликать слова. Светел воздел руку, лихо крутанулся на месте. Пошёл дальше вприпляс, точно весёлого ломая перед кулачным сражением. Громче ударил по струнам. Запел, приглашая, ведя за собой позорян.

Помолясь святым и правым,

Сущим в вечности Отцам,

Я прадедовским уставом

От начала до конца

Для живой воды колодец

Опущу в земную глубь

Да по солнечной погоде

На подклет поставлю сруб…

Эх, голос-корябка, обделённый плавностью и красотой!.. «А не нравится — ждите Крыла голосистого, или как его там!» К душевному облегчению Светела, у ристалища разом прибавилось таких же хрипатых. Степенные бородачи пополам с молодыми парнями тяжело, основательно выводили:

Будут дети, будет счастье,

Будет крепок новый дом.

Всё в моей мужицкой власти,

Коль Богами я ведом!

Домовой в своём подполе

Вьёт гнездо, мохнат и мал,

Чтоб избу любил и го́ил,

А придётся — отстоял!

Света тьма не одолела:

Божий лик хранит свечу.

Если любишь, нету дела

Свыше сил, не по плечу!

Гусли — крылья летучие, песни — мысли сердечные… Светел переменил лад, свистнул, топнул.

— Девоньки красёнушки, бабоньки статёнушки, пособляйте!

И опять запел, смешно истончив голос. Женство сыпануло весельем, дружно грянуло, подхватило:

Помолясь святым и правым

Матерям, что нас хранят,

Я на радость и на славу

Шью любимому наряд.

Чтоб лелеял в теле душу,

Отгонял любое зло,

Чтобы грело в злую стужу

Вещих рук моих тепло.

Веретёнце я кружила,

Заговаривала ткань,

Лишь бы мужа защитила:

Скройся, рана, кровь, не кань!

Ты узором обережным

Свейся, крашеная нить,

Чтоб любовь моя и нежность

Жизнь сумели сохранить!

Самый проворный плетельщик, седой щупленький мужичок, довершил стенки корзины. Напоказ перевёл дух… пальцы тут же заплясали вдвое быстрей, свили травяные стебли в косицы, тугим венцом опря́тали край. Делатель заглянул внутрь, быстро ссёк торчащие комлики, выдернул колючий листок:

— Готово!

— Молодец, дядя Кружак! — похвалили его. Впрочем, состязатели не так уж сильно отстали.

— Готово… готово!

Корзины поплыли по рукам, их пытались мять, сдавливать. Светел приглушил гусли. Страх давно сменился задором, пальцы только размялись, он уже досадовал. Стоило принаряжаться, чтобы поспеть к шапочному разбору!

— Всё, что ли? — спросил он, нащупывая за спиной чехолок.

— Погоди, загусельщик, — посмеялась разбитная толстуха в кручинном уборе. — Теперь-то самое главное будет! Корзинам прове́р!

Она звалась Репкой. Лицо — одни щёки, крепкие, румяные. За бабонькой плыл дух свежего пе́чева. Репку числили первой на всё Правобережье калашницей. С калачами и на купилище выезжала. Грузила в сани морожеными, потом отогревала и…

— Ты бы пока гусельки на плясовую строил, — посоветовала другая баба, рослая, худая, морщинистая.

Светел обрадовался, взялся за шпенёчки, слаживая звучание струн. Корзины, все семь, выложили кверху донцами в круг, к ним уже подталкивали хохочущих и смущённых девчонок. Совсем молоденьких, только вздевших понёвы.

— Давай, гусляр! Гуди гораздо!

Светел кивнул. Пустил наигрыш вначале неторопливо, затем стал как бы раскачивать, храбрить, украшать.

Добрый молодец поспешает,

Трое саночек погоняет.

Ждут его девоньки, ожидают красные,

Эх да погоняет!

Сам собою он черноусый,

В первых саночках — светлы бусы,

Будут вам, девоньки, на потеху, красные,

Эх да светлы бусы!

Девки одна за другой вскакивали на корзины. Топтались, приноравливались, водили руками. Гусли покрикивали, смеялись, ободряли, влекли. Светел снова вспомнил Ишутку. Тоже здесь радоваться могла бы. Плясать под гусельный перезвон, изведывая корзины. А Сквара взялся бы рядом похаживать, в кугиклы свистеть. И атя стоял бы с Жогушкой на плечах… старшими сыновьями гордился…

Он так тряхнул головой, что съехала шапка. Некогда было поправить её.

А вторые-то мчатся сани,

Всё на них заморские ткани!

Будут вам, девоньки, для нарядов, красные,

Эх да гладки ткани!

Какой вроде прочности ждать от корзин, сплетённых из прудовой травы? А вот выдерживали оставивших робость девок, не рвались, не мялись. Только одно донце явило слабину, расселось под ногой. Золотая коса метнулась в воздухе, девка взвизгнула, плеснула руками… Весёлый парень не позволил упасть — прыгнул, подхватил, со смехом вынес из круга. Только мелькнул кожаный поршенёк с болтающимся остатком плетёнки.

Третьи саночки ветра легче,

Милой любушке мчат колечко!

Будет вам, девоньки, на завидку, красные,

Эх да ей колечко!

Ристалище кипело весельем. Корзины, уцелевшие с первой испытки, вернули плетельщикам. Делатели их оглядели, немного подправили, снова перевернули. В круг, охорашиваясь, важничая, искоса поглядывая одна на другую, поплыли взрослые бабы.

— Эй, гусляр! Оживай, ночью спать будешь! — крикнула тощая тётка. — «Лихо в Торожихе» давай!

Светел подкинул гусельки, хлопнул в ладоши, поймал. Подтянул одну стру́ночу, пробежался по остальным, затеял наигрыш степенней и весомей девичьего, но тоже нескучный.

Как у нас на торгу в Торожихе

В старину приключилося лихо.

Рундуки озирали андархи,

Большакам выбирали подарки,

Да чтобы мы сами везли каждый год.

Да только никто не отдаёт,

Уходите вброд!

За Светынью зол народ,

Охраняет свой живот,

Кулаки одни суёт!

Эта песня тоже начиналась неспешно, потом набирала задор и под конец каждого круга неслась уже вовсю. А слова в ней когда-то были, как и наигрыш, бабьими. Про несбывшуюся любовь, про муку сердечную. После Ойдригова нашествия стали петь по-другому. И кому дело, что во времена тех войн ещё Торожихи-то не было.

Совет насчёт песни оказался удивительно верен. Плясовая поступь дебелых баб в очередь сминала корзины. Есть кому обнимать храбрецов. Есть кому их рожать. Есть кому ратью встать над Светынью одним плечом с мужиками!

Светел то вспыхивал гордостью, увлекался, горланил в полную мочь, то внутренне холодел, всякий миг ожидая крика в толпе: «Не твоё дело, выпороток андархский, тут петь!» И что возразишь?

Передайте царю со царицей:

За рекою ничем не разжиться!

Здесь живут небогато, но дружно,

А врагов привечают оружно.

Возьмётесь примучивать нас, северян,

Вам тумаками отвесим дань

И добавим ран!

Много разных в свете стран,

Тут лишь ёлки да туман,

Не ходи к нам, кто не зван!

Светел топал в землю, по-боевому воздевал гусли над головой. Люди отвечали криками: хоть сейчас на врага!

Да узнают цари и царята:

Здесь, на севере, люди крылаты!

Кто решится попробовать крови,

Пусть себе домовину готовит.

Не строит ни башен, ни каменных стен,

Но нипочём не согнёт колен

Коновой наш Вен.

Бабы ткут простой наряд,

Тонких лакомств не едят,

А и трусов не родят!

С этой испытки из шести пестерей уцелело два. Один выплел щуплый Кружак, тот, что первым кончил работу. Светел сразу понял: плясовых больше не будет. В круг выдвинулась толстуха Репка, обширная и грозная, как торос на Светыни. Когда её спрашивали, не со своих ли калачей нагуляла бока, Репка отмахивалась: «Да разве ем я их? Только пробую…»

Кружак с соперником стояли тихие, приробевшие. Мяли шапки в руках. Глядя на них, народ стал смеяться, сперва негромко, потом от души.

Светел исполнился удальства, выбежал навстречу толстухе. Сам пустился вкруговую, гусельки вызванивали торжественно, весело и победно. От него не укрылось, как съёжился дедок-скороплёт. Люди тоже это заметили.

— С юности, значит?

— Его атя не благословил, её за другого выдали…

— Теперь вдовые оба.

— Держись, дядька Кружак!

— Он как в Торожиху, так к ней всё с подарочками, с обхожденьем…

— Толку-то, раз к себе не зовёт?

— Вот теперь и покается.

— Топчи, тётя Репка! Всем покажи!

Светел вынудил гусли испустить неслаженный зов, тревожный, дрожащий. Дородная Репка окинула былого жениха таким взглядом, что тот сник совсем безнадёжно. Она же придирчиво оглядела корзины. Поддёрнув подол, величественно вступила на другой пестерь.

Тот сплющился едва не прежде, чем Репка в полной мере на него оперлась.

Гусли отозвались заунывным всхлипом и смолкли. Корзинщик досадливо махнул рукой, отошёл.

Репка направилась к последнему уцелевшему пестерю. Ещё грозней уставилась на скороплёта. Под общее веселье Кружак упал на колени, как строитель моста при проезде первых телег. Прижал шапку к груди. Репка засопела, неумолимо занесла ногу…

Корзина затрещала… зримо просела…

И выдержала!

Наши избы стоят не в пустыне —

На широкой и быстрой Светыни!

Мы встречаем друзей калачами,

А врагов провожаем мечами!

И нам чужеземцы в дому не указ,

Сами с усами — и наш лабаз

Не для жадных глаз!

Никому да не унесть

Нашу гордость, нашу честь,

Лучше вовремя отлезть!

Репка, подбоченясь, стояла на невозможно хрупкой опоре.

— Женюсь!.. — завопил Кружак и бросился ей на шею.

Этого корзина уже не снесла, пожилая чета в обнимку завалилась наземь, люди со смехом бросились поднимать.

— Тётя Репка! Калачиком угостишь?

— Угощу, милые! Всяк заходи, всем хватит!

— Сами есть будем, Ойдриговичам не дадим!

— Андархи нашим калачом подавились!

Жогушка парил высоко над землёй, сидя на тёплой и надёжной спине, в ямке между мощными основаниями крыльев, крепко держась за длинную гриву… Рыжик летал уже совсем хорошо. Язва от стрелы, попавшей в живот, была очень скверная. Вначале Рыжик совсем почти умер, но бабушка вытащила наконечник, а гной извела припарками, которые Жогушка помогал ей готовить. И Светелко две седмицы не покидал крылатого брата, держал ладонями рану… гнал боль, кресил в Рыжике жизнь…

Теперь Рыжик летел. Стремительно и легко рассекал ледяной простор вышины. Лишь качались, мелькая внизу, заснеженные поляны.

И пахло от него совсем как от Зыки. Он говорил с Жогушкой, голос отдавался внутри головы, низкий, рокочущий, полный вернувшейся радости. Как здорово!

А вот то, что где-то рядом слышалась мамина речь, внушало тревогу. Если мама увидит его у Рыжика на спине…

Жогушка открыл глаза.

Он лежал рядом с Зыкой, запустив руки в мохнатую шерсть.

— Дома тебе не пироги? — укоризненно спрашивала мама. — В людях песнями добываешь?

Жогушка повернулся. Братище, почему-то взмыленный, в нарядном кафтане, держал большую корзину. Слегка надломленную, но выправленную — и полную лакомой снеди. Жогушка проглотил слюну. Чего там только не было! Калачи, пря́женцы, сдобная перепеча…

Светел пожал плечами:

— К столу не придутся, Зыку порадую.

— Синява-кузнец приходил, — сказала бабушка Корениха.

Перед ней на доске стоял Воевода. Доделанный, но безоружный. Светел сразу спросил:

— А меч где? Сломался?

— Синява унёс. Железных хочет наделать. И на броню чешуек пообещал. Сказывал, все вдруг таких кукол хотят.

Светел кивнул, поставил корзину. Положил гусли, сел сам. Зыка шевельнул хвостом, поднял голову. С надеждой облизнулся.

Светел сжал кулаки и долго рассматривал их.

— Люди говорят, — произнёс он наконец, — в Шегардае Ойдриговичи объявились. Значит, скоро нового нашествия ждать.

Бабушка тихо отозвалась:

— Будет то, что будет… даже если будет наоборот.

Светел передёрнул плечами. Вышла судорога, как от озноба.

— Вот… мыслю, пора уже мне пришла, — выговорил он так сипло и тяжело, что Жогушка уставился на брата во все глаза. Тот прежде никогда так не говорил. А Светел продолжал: — Идти… пора мне. Вельможам объявлюсь… — Сглотнул. — Чтобы война вправду… нельзя!

Далёкий славный поход, ещё вчера надлежавший нескорому будущему, обернулся бездной под ногами. Страшно шагнуть в неё, ведь обратного хода не будет. И не шагнуть нельзя. Потому что Ойдриговичи хотят идти на Торожиху и Твёржу. На Кисельню с Затресьем.

На его, Аодха Светела, родную страну.

— Дитятко, — ахнула Равдуша. Бросилась к сыну, он её обнял. Маленькую, хрупкую на его широкой груди.

Корениха долго разглядывала хмурого внука, плачущую невестку. Взяла из корзины лепёшку. Откусила, пожевала, кивнула: понравилось.

Спокойно сказала:

— Глупые вы. Жога вот нету по уму рассудить! Ишь взметались! Хоть Геррика дождитесь, послушайте, что донесёт. А я, старая, вам так скажу. Им, в Шегардае, дела нету другого, только нас воевать! У самих одёжа рогожа да куль праздничный!

Светел выпрямился. Выдохнул. Взгляд был всё ещё незнакомый. Равдуша всхлипывала безутешно. Жогушка подобрался к матери и брату, ухватился — не оторвёшь. Подошёл Зыка, влез лобастой головой Светелу под локоть.

— Ну вас, дурных, — буркнула Корениха. Отложила кукол, пересела, тоежь всех обняла.

Тут зашевелилась входная полсть. Внутрь посунулся знакомый длинный нос на маленьком личике.

— А я уже думаю — отчего пусто снаружи, не торгует никто?

Корениха с укоризной посмотрела на Зыку, оставившего порог. Впрочем, Розщепиха уже заметила корзину со сдобным заработком Светела.

— Я-то беспокоюсь, всего ли у вас, двух вдовинушек, в достатке…

— Вдовые, да не сирые, — ровным голосом отмолвила Корениха. — Заступник в доме есть, не позволит голодом изгибнуть. Ты угощайся, сестрица.

Вдругорядь потчевать не пришлось. Розщепиха нагнулась, высматривая пирожок порумяней. Вспомнила, повернулась:

— Ты, сестрица Ерга, в людях све́дома… Подскажешь ли, Нетребкин острожок — где это?

Бабушка задумалась, покачала головой:

— Не слыхала ни разу.

— Так-то вот, — приосанилась довольная Розщепиха. — И никто не слыхал. А у иных там подруженьки есть!

— Я тебе про гусей-лебедей обещал, — сказал Светел братёнку.

— Про боевых гусей? Как они дружиной ходили?

— Ходили бы дружиной, кто бы их в хлевки́ запирал. Я тебе другое поведаю.

— Как они в светлый ирий летят? Гуслярам гусли приносят?

Светел улыбнулся:

— А ещё детей в семьи, где по Правде живут.

— И меня? Меня лебеди принесли или гуси?

— Гусь на свадьбе весёлый жених, — начал объяснять Светел. — Лебедь — невеста в белой кручине. Гусь — драчун, лебедь — от Богов милость. Гуся мы печём и коптим. А лебеди, вона, в Кисельне с людьми в одном хлебе живут.

— Бабушка говорила… андархи…

На Коновом Вене лебедя считали царь-птицей, немыслимой для убийства. В стране, где правили предки Светела, лебедь был царской дичью. Птиц, священных для северян, били стрелами, подавали на богатых пирах.

— Андархов наши старики уму не учили… Вот вам сказ про век былой: жил добытчик удалой. На широкое болото выходил он на охоту, поразмяться, погулять, серых утиц пострелять. Раз вечернею порою, многошумною весною мчался лебедь в небесах, нёс рожденья на крылах…

Жогушка смотрел в облака, где незримо взмахивали белые крылья.

— Злой охотник вскинул око, а за ним и лук жестокий. Он руки не удержал, чудо-птицу поражал. В небесах стрела мелькнула, в белых перьях утонула! Помутились небеса, плачут синие леса! Лишь стрелок не дует в ус: «Будет деткам мяса кус!» Гордым шагом…

— Так он для деток старался?

— Для деток. Только лучше не поесть, чем утратить стыд и честь. Не задумавшись о том, гордым шагом входит в дом: «Эй, жена, берись за дело!» Баба глядь… и обомлела! Вьётся вихорь по двору, в круг кладёт перо к перу! Тут ребятки прибегали, белым пухом обрастали, улетали выше, выше, мать с отцом, уже не слыша, уносились в небеса… Вот такие чудеса. С той поры лебяжье племя облетает злые земли, убоявшись отвернуть, к нам на север держит путь! Мы ребяточек рожаем, лебедей не обижаем!

— А тебя? — спросил Жогушка. — Тебя симураны принесли?..

Жало

Это были совсем маленькие мальчишки. Сироты Левобережья, привыкшие к нищете и побоям. Обсевки Беды, почему-то забытые на этом свете Владычицей, милостиво прибравшей семьян.

Люди стараются исправить упущение Правосудной. У каждого своих семеро с ложками. А тут ещё эти. Смотрят в глаза. На чужой кус рты разевают. А баба Опалёниха, что ловко умеет изгнать ненадобный плод и под рукой умиральными рубашечками торгует, — как раз когда нужна, не заглядывает.

Куда девать дармоедов?

Кого-то выводят в тёмный лес без следа.

Других сбывают переселенцам.

Третьих, случается, забирают мимохожие котляры.

Чёрная Пятерь с её суровыми науками тоже по головке не гладит. И подзатыльники сыплются, и холодница пуста не стоит. И ох как страшно бывает! Зато есть кому предаться с нерассуждающей ребячьей любовью. Есть старшие братья. Есть цель.

Четверо новых ложек со свистом раскручивали пращи. Каждый, наученный голодухой, умел в летящую пичугу попасть. Да не обожжённым круглым боем, как иные маменькины сметанники. Любым камешком, крепким снежком, обломком сосульки!

Всё без толку.

Старший ученик не прикрывался щитом, не убегал за снежную стенку, что разгораживала лесной городок. Его просто не оказывалось там, куда желваками влипали усердно пущенные снарядцы. Серая тень легко поворачивалась, скользила, угадывала намерения каждого из четверых… как будто приплясывала… Из боевого лука не уязвишь!

Возле длинной окраины городка, где жвакали тетивы, испытывалось бесконечное терпение Ветра.

— Господину Инберну скоро на шегардайское державство в путь собираться, а преемник, как выяснилось, толком стрелять не умеет. Ещё пробуй! Если глаз видит, стрела должна досягать!

Лыкаш пробовал, чуть не плача. Он, ясно, самострелом владел на зависть мирянам. Но не так, как хотелось учителю.

— Державец в замке третий по старшинству! — корил Ветер. — Подступит под стены враг, я в плен попаду, Лихарь, меня выручавши, смертью погибнет. Тебе отпор возглавлять, а кто слушать захочет, если ты у мишени последним стоял! Ещё пробуй. Крепче старайся!

Лыкаш старался. Что было сил. Получалось — из рук вон. Глазок мишени двоился, плавал то ли из-за начавшихся сумерек, то ли от слёз. Покляпый самострел никуда не годился, стрелы были кривые. Источник в сотый раз показывал сам. Тем самым оружием, из того же колчана. Расшибал один болт другим.

— Ворон! — окликнул он наконец. — Наскучишь в жмурки баловаться, сюда подходи.

К тому времени каждый из новых ложек поклялся бы: молодой наставник впрямь похаживал перед ними зажмурясь. А ещё он по прихоти оборачивался струйками пара, снежными пеленами. Неминучие ядрышки так и пролетали насквозь. Шмякали в стенку, не рисуя на сером заплатнике никакого следа.

Зов учителя побудил Ворона припасть к самому снегу, неожиданно метнуться вперёд. Очередные комья свистнули роем на аршин выше потребного. Пока ребятня хваталась за новые, стелющийся лёт завершился широким волчком. Рукой, ногой, не пойми как, — сшибло всех. Четверо мышат, отплёвываясь от снега, трепыхались в одной охапке. Настолько вещественной, что было даже обидно.

Ворон стиснул мальчишек, принудив заверещать. Немного испуганно, но и весело.

— Дяденька! Ты от пращных снарядцев заговорённый?

— Ага, — засмеялся он. — Накрепко. И от болта самострельного, и от калёной стрелы.

— А нас заговору научишь?

— Будете прилежно стараться, научу.

Выпустил, вскочил, убежал.

— Видел ли, каково лукает? — встретил его Ветер.

— Видел, отец.

— Вот тебе орудье неисполнимей доселешних. Обучишь, чтоб с лучины на лучину огонь стрелой доставлял. Через две седмицы спрошу. Совладаешь?

— По твоему слову, отец, Владычице в прославление. Совладаю.

Лыкаш стоял пристыженный, несчастный. Таков воинский путь! Взяли в кузов — и не отмолишься, что не груздь. Одно добро, Ворона приставили наторять. Не из лихаревичей кого.

Ветер кивнул на новых ложек, сбившихся в пугливую стайку:

— Веди домой, гнездарище, чтобы не заплутали. Прочь с глаз!

Когда Лыкаш с младшими надёжно скрылись в лесу, Ветер вновь обратился к ученику:

— Я тебе доверился, сын.

Над боевым городком как будто враз потемнело. Стужа, добравшаяся до распаренных тел, сделалась ощутимей.

— Да, отец.

— Срок приблизился. Я в твоей власти.

Ворон сглотнул. Кивнул. Сунул руки под мышки.

— Я уже чувствую дыхание Владычицы, — продолжал Ветер. — Ноги норовят подогнуться, в мыслях ясности нет…

Ворон, конечно, это тоже заметил, но спросил иное:

— Зачем ты всё время доводишь себя до пределов, отец? Я мог выдернуть жало ещё вчера…

— Если пределов не искать, после нечем будет и хвастаться. Готов, сын?

— Да, отец. Я готов.

Учитель разомкнул пояс, мерцавший тусклым в сумерках серебром. Стянул, завернув на голову, видавший виды кожух. И вдруг отчаянно-весело рванул ворот рубахи — только затрещало толстое портно.

— Давай, сын!

Ворон прикрыл глаза, добиваясь полного сосредоточения. Длинный палец почти неосязаемо коснулся межреберья… Коротко и резко ударил, вонзился, вошёл железным гвоздём, казалось, в самые черева, в сплетение беложилья! И отскочил, выдернув нечто злое и мёртвое. Способное взаправду убить.

То, что по приказу учителя сам же подсадил третьего дня.

Ветер покачнулся. Ученик подхватил его.

«Мальчик… Скоро ты будешь знать и уметь всё, что благоволением Правосудной отпущено мне. А там — превзойдёшь. Взмоешь в небо из-под крыла, полетишь дальше. Как предупредить тебя, сын, что спина впереди — слишком заманчивая мишень?..»

Вслух сказал:

— Пусти уже, лекарь! Теперь и без помощников не свалюсь.

Но Ворон отпускать не спешил:

— Ты сказал: лекарь. Значит, слушайся. Садись в чуночки, довезу.

Бросил на плечи алык, пошёл ровным сяжистым шагом, словно вовсе и не устал. Скорей, скорей учителя в тепло, к доброй еде!

Когда миновали выход из городка, Ворон всё-таки подал голос:

— Если позволено будет спросить…

— Спрашивай, сын.

— Отчего не разрешаешь приблизить меньшого ученика? Я Иршу с Гойчином сам привёл…

— Оттого, что ты их не тайными воинами взрастишь, а тайными скоморохами. Да не гони так! Не повитуху к роженице мчишь!

Санки выбрались с ухабистой тропы на дорогу. Ветер сел нога на ногу, закутался в шубу, пообещал:

— Расскажу кое-что, если оставишь по кочкам душу вытряхивать.

Ворон оглянулся через плечо. То правда святая: дорога не дорога без назиданий учителя. Он только не ждал, что Ветер и сегодня разговорится.

— Ты многого достиг, сын. Теперь, когда ты научился вселять и по произволу изгонять смерть, пора тебе причаститься такого, о чём в летописаниях не рассказано.

Ворон подумал, отозвался:

— Я видел родословные книги великих семей. Там страницы вынуты, чтобы от хуливших Владычицу не осталось имён. Ты о них?

— Не совсем, — усмехнулся Ветер. — Память наших книг тянется в тысячелетнюю древность, к Эрелису Первоцарю, основателю Андархайны. Что говорится о нём?

Это было легко.

— Нёсший орлиное имя приехал на огнегривом коне, возглавляя храброе войско. Взял под крыло племена, не ведавшие закона и правды. Дал им устроение, отбросил диких языков, рекомых ныне хасинами. От Эрелисова рода начали прозываться андархи.

— Не ведавшие закона и правды! — словно размышляя вместе с учеником, повторил Ветер. — Что ещё сказано о тех племенах?

— Ели в нечистоте. Мяса вонючего не гнушались.

— Как истолкуешь?

— Ну… Руками, зубами. Подбирали стерву лесную. Не умели сварить.

Ветер вздохнул:

— Варить они как раз умели очень хорошо. За что и поплатились.

— Это как?..

— А вот как. Эрелис приехал в кибитке из украин Вечной Степи. Оттуда, где ныне горы Беды. Андархи жили в сёдлах, стреляли дичь, жарили на углях. Если добывали зерно, опять жарили, чтобы съесть. А в избах лесного края клали печи, варили мясо в горшках. Хлеб пекли.

Ворон силился обозреть бездну времён. Между прочим, в его родном языке «вонью» звался любой запах, добрый или дурной. Андархи, стало быть, не поверили запаху варёного мяса. Доброму хлебному духу. Оробели, на всякий случай назвали нечистотой.

— Учитель, ты говоришь как самовидец, — пробормотал он затем. — Но ведь летописания… ты сказал…

— В летописаниях, сын, страницы выдёргивали не раз и не два, облекая деяния прошлого в угодные ризы. Если война, так правая и неравная. Если со свету сжили, так злодеев.

— Зачем? Ты нас остерегал собой любоваться…

— Затем, что всякий хочет быть чист. Я девку не сильничал, сама подошла! Я чужого не отбирал, они первые начали!.. За красивыми баснями правды дознаться — знаешь, сколько труда? По листку, по обрывочку…

Ворон представил сокровищницу вроде той, что хранила Мытная башня. Тусклый свет в заросшем грязью окошечке. Книги, книги повсюду. Стопками, по́лицами, огромными сундуками! На страницах ржавые пятна…

— Ты же смог.

— Я знаю лишь чуть больше спесивых мирян, уверенных, что по праву владеют этой землёй… Пришельцам из степи не только пища Прежних показалась нечистой. В сосновых избах бок о бок с людьми обитали крылатые псы, и это возмутило андархов. Первые Эрелисы и Гедахи столь яро взялись охотиться на симуранов, что едва не истребили под корень… О чём думаешь, сын?

Он ждал взволнованного: «Отец, симураны дружны с праведной семьёй! С последышами тех самых Гедахов! Они же… Аодха-царевича…»

Не дождался.

«Владычица, дай терпенья…» Пришлось спросить:

— Вы на Коновом Вене как себя называете?

— Ну…

— Ведь не дикомытами?

— Дикомытами нас левобережники прозвали.

— Давно?

— После Ойдриговых нашествий, за то, что в полон не дались.

— А сами кем речётесь?

Ворон вновь надолго умолк. Наконец как-то стыдливо произнёс заветное:

— Славнуками.

— Славнуками!.. — безо всякого почтения развеселился котляр. — Матерь Царица, помилуй Левобережье!

Ворон ждал, неуверенно улыбаясь.

— Гнездари, — сказал Ветер, — так завидных женихов называют.

— И правильно, — буркнул Ворон. — Порно им Коновому Вену завидовать.

Его племя искони считалось беспортошным, зато упрямым и гордым.

— Меж собой как имя толкуете?

— Внуки славных. Славные внуки. А иные спорят, будто вовсе там не «слава», а «слово».

Впереди плотной глыбой обозначился крепостной зеленец.

— Скоро ли думать выучу? — вздохнул Ветер. — Чьи внуки?

— У нас старины передают. Некогда из-за Светыни вышел народ. Наши глядь с берега, а там старики да детные бабы. Мужи наперечёт, в ранах. Тогда мы подняли над героями щит…

— Не морозь, краснобай, — весело перебил Ветер. — Прямо так сразу хлеб преломили? Лучшую поляну показали в лесу?.. Не бывает, чтоб храбрецы с храбрецами сошлись, а мужеством не переведались!

— Ну… Наверно. Всё равно во внуках крови смешались.

Сквозь туман посвечивали огоньки. На последнем снегу Ветер легко спрыгнул с чунок.

— Что я должен был постичь, отец? — спросил Ворон. — О чём задуматься?

«О том, надо ли хранить тайну царевича Аодха, если тот был вправду спасён…»

— Я хочу, чтобы ты понял: нет лишнего знания. Были на этой земле цари и прежде Эрелиса. А ещё люди, вовсе не обделённые умом, ждут, что общая Беда опять врагов братьями сделает. Как мыслишь, сын? К душе вашим девкам жарые кудри?

Ворон сбросил алык, понёс чунки под мышкой.

— Я давно не был на Коновом Вене, отец. Не знаю, о чём там песни поют.

Как обычно, дорога из лесного городка кончилась слишком скоро…

Крыло

Рано поутру за Светелом прибежали мальчишки:

— Гусляр! Где гусляр?

Светел на всякий случай напустил строгость:

— Куда ещё? Опять корзины топтать?

Оказывается, вчерашняя потеха так удалась, что кто-то придумал пустить в дело оставшуюся траву. Сегодня из неё собирались взапуски плести лапти. И конечно, плясать в них. Пока не развалятся.

Рука сама потянулась за берестяным чехолком.

— Благословишь, мама?

Мать с бабушкой переглянулись. Вчера Светел едва не почувствовал себя взрослым, вольным решать. Пра́вил людское веселье. Даже судьбу вздумал поторопить. Ночь минула — вновь он дитятко неразумное, по своему хотению из шатра ни ногой!

— Ступай, сыночек, — сказала Равдуша.

Корениха вдруг улыбнулась:

— Жогушку возьми с собой. Пусть будет мальцу что дома вспомнить.

Лапти всякий умеет плести. Из берёсты, из лыка, даже из мочала. Из еловых корешков, из битых веточек, из старых, отслуживших верёвок.

— Миновалось ремесло. Люди валенки да поршни обули.

— Которое лето ни берёсты, ни лыка не нарастает.

— Я вот сына и не учу. Кому оно теперь надо?

— А я научил. Умение не в кузове за плечами носить.

— Вот правильно. Пока дедовских вер не утратим, земля стоять будет.

Девки смеялись, запускали пальчики в кармашки-лакомки, озорно блестели глазами. Им снова предстояло плясать, разбивать утлые травяные плетни. Ристателей, кстати, было куда больше против вчерашних семи. Светел считать даже не стал. Увидел в кругу Зарника, обрадовался.

— Я у тебя лыжи возьму, — сказал Зарник.

— Продал я уже все.

— Ну вот…

— Вернусь, сделаю. Тебе ирты или лапки?

С колодками, с кочедыками сидели всё молодые ребята. Плетуханы постарше, давно себя утвердившие, держались по сторонам.

И все, будто кулачные бойцы на Кругу, напряжённо ловили каждое движение гусляра! Ждали, чтобы Светел дал радению порядок и смысл! Вплёл во вселенские круги. Определил на должное место.

Опёнку даже показалось, будто здесь собрались не умения сравнивать, а к сгинувшему солнцу взывать. «Когда явишься? Когда тучи разгонишь, живой лист позволишь увидеть? Чтобы не круглый год по снегу в валенках, а в лёгких босовиках да по шёлковой мураве…»

Согласились плести домашние лапотки-ступни.

— Ступни? — испугался незнакомого слова захожень с левого берега.

— Шептуны по-вашему, — объяснили ему. — Бахилки. Топыги. Босовики.

Светел поймал кивок старика-коновода. Тронул струны.

Ах ты, пень еловый, твёржинский мужик,

На завалинке посиживать привык!

Плетуханы стали хватать стебли, торопливо заплетать на правом колене. Быстро погнали вниз строку за строкой.

А не стыдно, не зазорно ли тебе:

Молода жена босая во избе!

Нешто можно, чтоб ходила не в чести?

Ты садись, ленивый, лапотки плести!

Люди начали смеяться, показывать пальцами. Светел тоже присмотрелся, обученный кулачным Кругом всё замечать. Зарник счёл доставшуюся траву слишком ветхой. Вгорячах пустил в строку пучки потолще… и на полпути к носку обнаружил: завивает не босовичок для девичьей ножки, а бахилищу для кузнеца Комара. Бросить, новый лапоть затеять?..

— Ступай коверзни плети! — кричали ему.

— Гусю лапчатому только краснотал мил…

Злой и багровый Зарник сгорбился над работой.

Ты подай, сестра, булатный кочедык,

Надери да нацинуй мне ровных лык!

Всего веселей шла работа у паренька чуть взрослей Светела. Молодой плетухан улыбался, дёргал из вороха стебель за стеблем, обратив к низкому туману корявое слепое лицо. Поспевал болтать с девкой, что вывела его на ристалище. Только руки летали, выплясывали. Плавно, ненатужно и зряче.

Светел загляделся, чуть наигрыш не испортил. Между прочим, волосы у парня были тёмные, почти Скварины. Широкие плечи, руки сильные, к праздности непривычные. Может, это его увидела Розщепиха, за попрошайку сочла? «Так, мол, с дурными сыновьями бывает. С отбоишами, с бездельными околотнями…»

Вот ведь лодырь не на радость нам возрос!

Баб да девок отправляет на мороз!

Кто-то вчерне заложил первый лапоть и уже закладывал второй, чтобы строк потом не считать. Кто-то уверенно подковыривал, пускал второй след.

Кочедык-то ветхий дедушка терял,

Закатился во глубокий он подвал,

Подхватили его мыши на лету,

Набежали, утащили в темноту!

Народ сдержанно гудел, приглядываясь к работе ещё одного плетухана. Этот выложил травяные пучки рядком. Завил верёвочкой, как донце корзины. Получалось нарядно, вот только урочным пятериком и близко не пахло. Каково-то старосты примут, каково-то будет в пляске хорош!

И берёсты не наколешь: до реки

Погорели, полегли березняки…

Жогушка, уже завладевший обрывками травяных стеблей, выравнивал на колене заплётку. Дома брат его к плетению не пускал. Учил ровно резать берёсту. Ворчал, что не цины выходят, а сплошная растопка.

Светел вновь нашёл взглядом Зарника. Оказалось, тот придумал стянуть крайние пучки, согнуть плоский плетень корытцем. Осталось заложить головашку.

Светел не знал даже, чьей победы желать: верёвочника, Зарника или слепого. Ещё хотелось прихватить стеблей, вернуться в шатёр, самому засесть с кочедыком.

Ну тогда и лапти ну́дить не моги:

В Торожихе всем куплю я сапоги!

Он угадывал настроение позорян, смекал, в какую сторону качнуть их очередной песней. Видя, как головы, особенно которые с русыми косами, поворачиваются прочь от ристалища, Светел решил сперва, что плохо тешит народ. Однако расслышал:

— Ялмаковичи подвалили.

— Крыло с ними?

— Крыла видели?

— Видели! Сюда идёт!

— Ялмаковичи, — повторил один из мужиков у Светела за спиной. Ничего не прибавил, лишь крякнул. То ли досадливо, то ли смущённо. Опёнку недосуг было разбираться.

«Вот она, честь воинская!» Когда-нибудь и Светел войдёт на купилище в цветном налатнике, под истрёпанным, пробитым стрелами знаменем. И будут млеть девки, а парни — завистливо сжимать кулаки…

Работа у плетуханов была примерно на середине. Светел помимо воли начал коситься в ту сторону, куда стайками утекали лапотные испытчицы. Сперва там по-прежнему юрил и шумел торговый народ. Погодя за шатрами наметилось течение. Вот стал слышен звон чужих гуслей… В окружении влюблённой толпы подходил незнакомец в богатом синем плаще.

Теперь на него смотрели уже все. Замедлили пляску даже руки слепого, парень вслушивался. Светел заколебался: продолжать как ни в чём не бывало? Остановиться, почтить пришлого вместе с людьми?.. Пока он раздумывал, его окликнул староста:

— Эй, малый! Ступай, будет с тебя.

Струны неладно звякнули под рукой. Светел споткнулся на полуслове, забыв разом все песни, которые собирался ещё спеть. Просто молча глядел, как здравствовали Крылу. В горле что-то застряло, он сглатывал, не мог толком сглотнуть.

Гусляр входил на ристалище по-хозяйски. Синеглазый красавец, разодетый, точно на свадьбу. И гусли у него даже с виду были Светеловым не чета. Не дедушкиным топором тёсанные. Широкие, о пятнадцати струнах, искусного андархского дела, с резьбой по стенке корытца.

Как подружки собирались

Летней зорькой во лесочке,

Песни

Заводили до утра…

Крыло не пел по-настоящему, в полный голос. Так, припевал на ходу, чтоб не скучно было шагать. С каждой девкой успевал встретиться взглядом. Девки таяли свечками. Каждой мнилось, будто два клочка полузабытого неба сияли лишь для неё.

И на ристалище Крыло вышел уверенный: здесь только его ждали для настоящей потехи. Поклонился старостам и народу. Откинул за спину плащ. Поудобней устроил на ремне гусли…

Свисшую ладонь Светела принялись тянуть детские руки. Жогушка! Он один из толпы не пялился на Крыла, не таил дыхания, собираясь слушать его. Братёнок держал кривой, с сорока ошибками, но годный для ходьбы лапоток. Улыбался во всю рожицу. Протягивал братищу творение своих рук.

Светел подхватил малыша. Повернулся, не глядя пошёл прочь. «Другой раз в Твёрже гусли покину. Без вчерашних пирогов не голоден ходил…»

Жогушка обнял его за шею, прижался, шепнул:

— Я тебе семеры лапти неизносчивые сплету. Чтобы ноги сами шагали, пока брата найдёшь!

Тёплая волна умыла Светела, забирая обиду. Может, взять немного вичья́, без откладки начать торить Жогушку?

На ристалище тем временем улеглись восторги. Состязатели, запнувшиеся в работе, подхватили кочедыки. Крыло ударил по струнам. Ему ли замечать, как выставили мальчишку!

…Только что же за веселье

Да без гусельного звона,

Если

Струны вещие молчат!

Как подружки посылали

Быстроногую плясунью

Кликать

Молодого гусляра…

Голос Крыла мощно и легко плыл над купилищем. Заставлял оглядываться людей в самых дальних рядах. Светел тотчас понял: ему никогда так не спеть, как он ни бейся. Вновь больно уколола обида. Ну вот почему?.. Почему этот Крыло в любой дружине желанен? — а иные и под лапотное ковыряние играть недостойны?.. Светел нахмурился, раздумал идти в шатёр. Вернулся в толпу. Начал пробираться туда, где смеялись, пели, славили сердечную встречу звонкие андархские гусли.

Совсем как те, что некогда рокотали во дворце над морским берегом, вторили голосам волн… направляли царские мысли… почему трёхлетний мальчонка не догадывался прислушаться, присмотреться?

Злая буря хлещет градом,

Рвёт черёмухи убранство,

Вянут

На морозе лепестки…

Для самых молодых «черёмуха» была не очень понятным словом из прошлого. Но раз Крыло поёт, значит так надо.

Гусли захлёбывались человеческим стоном.

По синему плащу струился богатый канительный узор, мягкий чёрный сапожок легонько притопывал. Парили над струнами белые, сильные, красивые руки. Люди охотно подпевали гусляру, но Светел, замерев, мог лишь смотреть, как взлетали длинные пальцы. Вылепляли в воздухе звуки, передавали сутугам. Дед Игорка был первый на всю Твёржу гудила. Однако подобное творить его старческие персты давно разучились. А скорее всего, никогда и не умели.

Ах вы, милые подружки!

Что мне делать, горемычной?

Только

В тёмный омут головой…

Светел боялся моргнуть, руки самовольно подёргивались. На чужое умение пялиться без толку. Не усвоишь, пока сам не изведаешь. Скорее бежать к себе… пытать подхваченное… примеривать на свой лад…

На верхней поличке гуслей, под разлётом струн, пернатым гнёздышком улеглись андархские письмена.

Крылья лебединые, щёкот соловьиный, сердце соколье.

Игрец прозвался по гуслям или гусли по игрецу?

…А как, доканчивая песню, он отрешённо клонил голову на плечо! Как метал в сторону и вверх бряцающую руку, словно гу́лы отпуская на волю!..

Ещё Крыло успевал подмигивать девкам и молодым бабонькам, озорно кивать мужикам. Его взгляд не обошёл парня, державшего на руке братёнка, а под мышкой — затрёпанный чехолок. Крыло усмехнулся. Может, с превосходством, может, себя в отроках вспомнил.

Светел в лицо ему не смотрел. Не видел усмешки гусляра, не гадал, что она означала.

Чужая недоля

В свой шатёр Светел прибежал как настёганный. Скорее вновь вытряхнуть гусли: как-то им придутся подсмотренные ухватки! Он даже не обратил внимания на недовольного Зыку, сторожившего Коренихин рундук… а зря. Мама с бабушкой были не одни. По другую сторону очажка на войлоках, держась за руки, тихо сидели двое. Крепкий светловолосый мужчина и маленькая заплаканная женщина. При виде Светела оба так и подпрыгнули. Уставились на него. Друг на друга…

Он поклонился им как подобало. Спустил наземь Жогушку. Тот юркнул к Равдуше — показывать лапоток. Гостья отчаянно, горестно и жадно уставилась на малыша. Карие глаза опять наливались слезами. Ни дать ни взять узрела родного сынка, воспитанного иной матерью и внезапно нашедшегося. Она даже потянулась к чужому дитяти, робко, пугливо. Равдуша вдруг всхлипнула вместе с нею… и почему-то дозволила погладить Жогушку по голове. Женщина вскинула взгляд на Светела. Вздрогнула, спряталась у мужа на плече.

Тот её обнял. Он глядел почти как сам Опёнок давесь — на слишком удалого и даровитого гусляра.

Светел косился то на своих, то на гостей, стоял столбом. Тщетно силился понять, что стряслось. Казалось, в шатре только что говорили о нём. Непонятно как, такое чувствуется всегда.

Корениха, по обыкновению, взялась за дело, с которым Равдуша не мыслила совладать.

— Пойдём, внук, — проворчала она, поднимаясь. Властно взяла Светела за руку, вышла с ним из шатра. Оказавшись снаружи, требовательно спросила: — Ты их о́знаки рода верно ли разобрал?

Он с облегчением кивнул. Скривился в ухмылке:

— Они эти… — Прижал одну руку, вторую оттопырил локтем по-птичьи. — Ан…

Хотел сказать «андархи», потому что во время давних войн род Облачной Птицы единственный попал под нашествие, отчего в злых устах по сей день звучали насмешки.

— Цыц! — перебила бабушка. — Я те позубоскалю! Недоля у них в роду приключилась.

— Хуже той прошлой?..

— Лебеди давно над избами не летают. Деток мало ведётся.

«А не надо было после плена скопом рожать, да в чужую породу…»

Корениха услышала его мысли:

— Молчи, дурень! Ума не нажил рот раскрывать! Это после Беды сталось.

Бесстыжий внук всё же буркнул:

— После Беды каждый род оскудел…

— Мы кручинимся, что по семеро сынов ложками не стучат. А у них половина мужей с жёнами понимаются… совсем вотще. Приметил, как она к Жогушке потянулась?

Светела накрыла догадка. По спине морозом пробежал ужас, в глаза метнулась белая вспышка. Кулаки сомкнулись гирями.

— Они… Жогушку? Себе просят?.. Я им… я их…

«Покалечу! Смертью убью! Ноги приделаю, что без пяток за Светынь убегут! Сам помру — не отдам!»

Едва не рванулся назад в шатёр.

«А если атя им обещал… за какую-то службу… нет… Сквара…»

Остановил его тихий смех Коренихи.

— Угомонись, внук. Рано полыхать. Не на Жогушку они глаз положили. — Вздохнула, пояснила: — На тебя, Светелко.

Он опять сначала не понял:

— На меня?..

«Ещё выдумали! Куда я им? Только жду, чтоб Жогушка подрос… мне в дружину…»

Корениха перестала улыбаться. У губ обозначились всегдашние суровые складочки.

— Ты молод и раж, Светелко. Вот что слушай. Подсивер со Свеюшкой обра́чились в год Беды, но она не затяжелела. Молилась, добрые зелья пила… обрекалась хоть родами умереть… Отчаялась. — Бабушка вздохнула, помолчала, продолжила: — Сама мужа уговорила пойти ко вдовушке молодой, де́тной. Пусть бы родила от него. Второй женой в дом вошла.

Что-то надвигалось. Светел молча слушал. До сих пор ни Равдуша, ни Корениха с ним таких речей не водили. Атя, верно, мужскую премудрость передать мог… да что теперь.

— И не понесла вдовица, — сказала бабушка. — Смекнули тогда: это мужу в родительской доле отказано. Они сюда приехали невме́стного товару искать, Светелко. И нашли. Глянулся ты им. Челом бьют, ува́жить молят. В лютой горести выручить. Ты, мой внученько, мужевал ли когда? Девок в уста медовые целовал?

Вот это остолбуха была! Светел постиг наконец, чего промышлял в Торожихе несчастный сын несчастного рода. Насупился. Взялся краснеть. Мучительно, тяжело, жарко. Так что на ресницах выступила роса.

— Я… — кое-как сумел выдавить. — Я… Крыло вон пригожий! Все девки срам оставили, женихов позабыли!

— Крыло? Этот щеголёк, верно, девок перебабил довольно. Да на что Свеюшке взгляд его синий?.. А вот твоей крови отливушек в Подсивера может потянуть. Глазом, волосом. Зря ли они два дня за тобой следом ходили. Ступай, Светелко.

Он аж охрип, шалея от невмерности происходившего:

— Куда?

— За шатром полог натянешь.

Светел заново озяб. Тут же взмок ещё жарче, решил заартачиться. «Не хочу так!..» Он, конечно, мечтал однажды обнять девичье тело, податливое в его сильных руках. Нежное, сладко пахнущее ответной приязнью, робостью, безоглядным доверием… Их любовь будет краденой и короткой, потому что Светелу никак не судьба водить жену, гоить дом… она будет… ох.

«Не хочу! Там тётка чужая! Маме ровесница! А я не белый оботур, которого всякий со своими турицами пустить мыслит…»

Ерга Корениха услышала отворот внука столь ясно, будто он вслух выкрикнул. Взяла за плечи, заставила поглядеть. Почти по-мужски крепко встряхнула.

— Дитятко, — ласково сказала она. — Неволить я тебя не хочу, но вот что послушай. Я сына к святым родителям проводила. Внук старший в нетчинах, младшенький дитя малое. И ты, чадо сердечное, за порог глядишь. Будет хоть через Свеюшку Пенькову роду продление… нам память. Их росточек поднимется, да с твоим взглядом сокольим!

А он думал, будто знает бабушку, строгую, немногословную, скупую на ласку и похвалу.

«С моим взглядом?.. так я… кровей пришлых… ох… андархи…»

— Дитятко, — повторила Корениха. — Ты мне внук, Равдуше сын, родней не бывает. Семени множиться, людям жить. Иначе лихолетья не переможем. — Вздохнула, добавила: — Страшно с белого света бездетными уходить. Так скажу: будь притча иная… на Жога бы засмотрелись… я бы первая велела ему к ней пойти. Равдуша после в мыльне отпарила бы… веничком можжевеловым…

Пока Светел натягивал за шатром лёгкую завесу из двух санных полстей, внутри жалко всхлипывала Свеюшка, утратившая решимость:

— Как обниму его? Я мужа люблю…

Она страшилась, готовая в последний миг отступиться от «невместного товара», который сама же облюбовала. Подсивер не говорил ничего. Однако его молчание столь же внятно сочилось сквозь суровую стену, кипело застарелым отчаянием, бессильной надеждой.

Равдуша ответила сразу обоим, проговорив неожиданно рассудительно и спокойно:

— Так ты, племя́ненка, мужа обнимать будешь. Фату свадебную принесла?

— Принесла… фату, рубаху посадскую…

— Вот и покройся любовью мужниной. А ещё… — Равдуша склонилась к самому уху Свеюшки, но Светел всё равно услыхал. — А ещё веди его, несве́домого, если вдруг заробеет.

«Заробею? — возмутился он. — Да я!..»

И тут же подкатила боязнь.

Спустя малое время из-под свеса шатра ползком вылез Подсивер. Вытащил за собой конец длинного полотенца. Всё же его родовичей дразнили не зря. Подсивер встал, оказавшись со Светелом сходного сложения, одного роста. Только «андарх» уже вошёл в лета зрелого мужества, а Светел к ним близко не подобрался.

Они едва взглядами обменялись. Оба враз отвернулись, точно шарахнулись. «Не хочу я… Не так!» — мелькнуло последний раз, пропало снежинкой в огненном вихре. Корениха поставила их спиной к спине. Велела раздеться, расплести волосы, приказала зажмуриться. Взяла обоих, стала быстро крутить противосолонь.

За Киян-морем Остров Жизни лежит.

Вкруг зелёных луговин кручи каменные.

Кручи каменные, неприступные.

На том Острове Перводрево стоит.

Алабор-камень корешки оплели,

Голомень долгая сквозь миры прошла,

Божье Небо зиждут ветви могучие.

Как с них сыплются семена всех трав и дерев,

Людей и зверей души наземь быстро бегут,

Лишь одна душенька всё никак пути не найдёт…

Они стукались лопатками, прикосновение чужой кожи было непривычно, срамно, враждебно…

Всякий пёс холит-гоит малых щенят,

Всякий лебедь холит-гоит малых птенцов,

Только я, молодой Подсивер, дитя на руках не качал.

Ты за тучами проснись, ясно Солнышко!

Ты ударь огнём небесным, святая Гроза!

Ты волнами всколыхнись, предвечный Киян!

Вы тряхните Перводрево да от самых корней,

Вы тряхните Перводрево до зелёных ветвей.

Вы родительский листочек наземь сбрасывайте,

Душу малую да попускайте в крови жены,

Облекайте плотью сильною, крепкою,

Тельцем толстым, ручками хваткими, ножками резвыми!

Светел неуклюже переступал вслепую, боялся запнуться. Знакомый бабушкин голос стал незнакомым, обрёл могущество, вселенскую власть. По лицу, по телу прошлась ветошка, намоченная снеговой стылой водицей. Кто и как успел выставить под полог непочатое ведёрко, Светел не знал. Он сейчас падающего дерева не заметил бы. Только чувствовал, как вокруг переворачивался мир. Всё своё облетало, словно отболевший волдырь. Чужой о́берег раскалённым железом прилип на голую грудь.

А пойду я, удалой Подсивер, к молодой жене!

Встану смело, встану крепко на великую рать!

Прямоезжий путь расчищу от Небес до Земли,

Раскидаю буреломы, растворю родники,

Тёплым пухом выстелю гнездо для новой души!

Чтоб гуляла по Земле да Небо славила,

Отчий дом светлила, длила рождение.

Как не ведает берегов предвечный Киян,

Так не будет слову моему ни края, ни скончания.

Слышат мою правду кручи каменные,

Вторит ей вершина Древа живущего,

Замыкает мою правду Алабор-камень святой!

В руки уже-не-Светелу сунули мягкий ком. Он едва не упал, натягивая штаны, отчаянно запутался в тельнице, хранившей Подсиверово тепло. На затылок легла рука, пригнула к земле. Не открывая глаз, он нащупал перед собой край шатёрного свеса. Торопливо приподнял. Схватил шершавое полотенце, стал перебирать, пополз внутрь, проникая из своей вселенной в чужую…

…И было судорожное дыхание где-то впереди, за красной темнотой сожмуренных век. Пугливое тепло незнакомого тела. Горячие руки, ищущие спасения в его силе… сама эта сила, неожиданно грозная, солнечная, животворная… шёпот сквозь расшитую свадебную фату, неверный, косноязычный:

— Подсиверко… любый… желанный… ладушко мой…

Мужа, отженённого от жены, вон из полога не пустили. И надо бы, да угодит под недобрый глаз, долго ли святое дело испортить! Бабушка лишь принесла ему два полена, вручила тяжёлый косарь, назвала по имени — Светелом. Благословила делать то, что всегда делал внук: щепать лучину. Он чуть пальцы не перекалечил, слушая, как в иномирье шатра глухо звала, охала, всхлипывала Свеюшка… Тот, кто был с нею, долго не подавал голоса, потом сдавленно зарычал. У коловшего лучину упал из руки нож, он поспешно схватил его.

Наконец зашевелилось полотенце, из шатра ужом выполз кто-то мокрый, встрёпанный, беспамятный. Корениха вновь поставила мужчин спиной к спине, сказала раздеться. Закрутила уже посолонь, возвращая каждому свою самость… имя, родные обереги, одежду…

Подсивер схватился за полотенце, Свеюшка потянула с той стороны, втягивая мужа из заговорных кругов в привычную каждодневность. Светел обнаружил, что сидит под пологом на песке. Он плохо помнил, как там оказался. Рука скребла левое плечо, где рассасывались, исчезали проступившие синяки. Он хотел встать, передумал, но и сидя не удержался. Земля тянула к себе, была мягче тюфяка на полатях. Откуда-то взялась войлочная по́лстина, он благодарно заполз на неё, свернулся клубком. Бок накрыло уютное меховое тепло, бабушкина рука погладила по мокрым кудрям.

«А ну тебя, Крыло. Без нужды им глаза твои синие…»

Светел заснул и беспробудно проспал остаток дня.

Прежде чем идти на купилище, твёржинские всем обществом навестили Родительский Дуб. Великая тётушка Розщепиха несла печальное полотенце с узорочными краями, браными драгоценным льном. Которое по счёту за время вдовства? — она одна счёт им вела. Велеська, младший внук, быстро пробежал по нагим ветвям. Срезал прежнюю, истрёпанную ширинку, завязал новую. Полотнище развилось на ветру. Хлестнуло старую, но всё ещё глубокую и видную впадину на древнем стволе. Розщепиха придирчиво оглядывала Дуб: все ли сто́йно кручину блюдут? Покачала головой, заметив полотенце Жиги-Равдуши. Одна ветхая серёдка да узел! Так пойдёт, вовсе наземь слетит. И сама Равдуша, глядишь, пояс справа завяжет, оставит печаль. А ведь не вчера бесчиние началось! Едва родив, к погребальному костру выбежала. А красные рукава во время истой кручины? А в Торожиху из дому снарядилась?

Вот и Жогов рубец на коре будто заплывать стал… Лёд натёк? Само дерево выправлялось?

Не умеет Корениха домом владеть, в строгости невестку держать.

Не будет добра.

Божья огнивенка

— Полезай в избу, гость желанный!

Захожень, кряжистый мужик в полуторной шубе, повозился в сенях, обметая с меховых сапог остатки талого снега. Сняв шапку, поклонился Божьим ликам в красном углу. Утвердил на пороге видавший виды берестяной короб.

— Здорово в дом! А я тебя, брат Лигуй, еле нашёл. К Порудному Мху сперва прибежал. Ты никак насовсем сюда перебрался?

Шевельнулась занавеска бабьего кута. Мелькнул вдовий убор. Выглянула хозяйка, за ней дочки. Поклонились гостю, начали торопливо собирать на стол.

— С твоей упряжкой, брат Хобот, дюжина вёрст не крюк. Хороши собачки… Другим маякам на завидку!

Гость улыбнулся хвальным словам, но всё-таки обтёр лицо заскорузлой пятернёй, стряхнул пальцы, спасаясь от невольного сглаза.

— В добрый час молвить, в худой промолчать… Я, что ли, мешаю таких же купить?

Снаружи поднялся шум. Рык, визг, лай! Упряжку Хобота водворяли в собачник.

— Серая задирается, — прислушался маяк. — Давно бы дрянь кусливую пришибить… кабы за троих не тянула.

— Шубу скидывай, брат Хобот. Натоплено.

Бродячий торговец перенёс короб к столу, поднял крышку.

— Слышал я, старшенькая Бакунична скоро своим очагом заживёт…

— Удеса! — окликнул Лигуй. — Поди сюда, сударыня, сделай милость, дочек веди! Подарочки выбирайте.

Хобот уже выкладывал на стол диковины, невиданные в восточном заглушье.

— Вот ступка старого дела, толок в ней чеснок, а запах не лёг, теперь таких не найдёшь. Вот скалочка доброго камня, тяга земная сама тесто рассучивает, катай, веселись, рукой не трудись. Вот нитки андархские, настоящие царские, до веку не полиняют, жениху рубашку вышивать, чтобы не разлюбил…

По плечам и спине перекатывались хвосты воротника. Шубу Хобот так и не снял. Слишком привык. Боялся почувствовать себя голым, уязвимым.

— Беру, — щедро обвёл товары Лигуй. — Даже торговаться не стану. Всё для радости вашей, разлюбезные чада!

Удеса приобняла девок, велела ровным голосом:

— Поклонимся батюшке, дочурки.

Старшенькая, в платочке внахмурочку, покорно склонилась.

— Благодетелю нашему…

Младшая собралась губы надуть, мать щипнула. Лигуй сделал вид, будто не заметил.

Когда Удеса с дочерьми скрылись в малой избе, всё же вырвалось:

— Примучить бы дур…

Маяк усмехнулся:

— Что же не вразумишь?

— А терпелив я, — нахмурился Лигуй. — Жду, чтоб сами приластились. И так за добро моё от злых людей наговоры! Учить начну, вовсе лихая слава пойдёт.

За едой он больше молчал. Слушал гостя. Язык у Хобота приделан был от рождения туговато, однако ремесло за годы расшевелило. Люди ждут маяка не только ради товаров. Им новости подавай. О жизни за тридевять земель, о шегардайских Эдарговичах, о поисках утвари, расхищенной из дворца… и прочей чепухе, даже краем не касавшейся Порудницы с Ямищами.

Когда Хобот опустил ложку, хозяин понизил голос:

— Мне-то мелочишку привёз, о коей сговаривались?

Торговец ответил степенно:

— Как не привёз! Ночей не спал, сберегал.

Подтянул короб, вынул оплетённый горшочек. Вытащил свёрток. Не спеша размотал. Лигуй увидел тонкую бронзовую клетку и камень в ней. Красный, прозрачный, огранённый ступенчатым остряком.

Мигом забылась дедовская наука: хочется товарец купить — не хвали! Виду не показывай, что полюбился!.. Рука сама сотворила святой знак Огня.

— Охранителю, от злого мрака заступнику…

— Из храма разваленного, — степенно пояснил Хобот. — Из старого Лапоша. Ялмакович мечом клялся, будто с алтаря взято. Чехолок золотой пожаром расплавило, а может, украли, уж не взыщи.

Лигуй помолчал. Сглотнул.

— Ну а… святость сбереглась ли?

— Это испытать можно. Неси четыре светильничка.

…Маяк возился нескончаемо. Искал верный север. Нацеливал известную сторону клеточки на божницу, противную — на устье печное.

— Видишь четыре лика чеканные? Надо расположить, как над вратами шегардайскими. Спутаешь — победу́шек не оберёшься!

Покупщик аж взопрел, стараясь запомнить. Славно жить при Огне, но стоит прогневить, напугать… Да что! Беда памятна.

— Долго мешкаешь, брат Хобот, — вылетел судорожный смешок. — При этом огне семь деревень помёрзло! Сила неключимая подступит, уговорю ли обождать?

Бывалого торгована смутить было трудно.

— А кто велит Божью огнивенку в лес таскать, как обычное кре́сево? Ты её в святой угол поставишь, замкнёшь в сосудце узорочном. Всяк день живой огонь возжигай! Да не саморучно вытертый, а с пречистого алтаря! Окуришься дымом — какая нелёгкая подступиться дерзнёт?

Зажёг светочи, стал искать им места. Хозяин пристально наблюдал. Руки у Хобота были могучие, но не особенно ловкие. К узорам бисерным непривычные. Двигаться по волоску не учёные. Каждая оплошка заставляла Лигуя вздрагивать.

Наконец камень ожил. Засиял, как рдеющий уголь. В алой глубине пробудилось сердечко, начало посылать кверху выплески прозрачного света. Медленно, потом чаще, чаще…

Хобот спохватился, бросил клок растопки на бронзовую решёточку. Берёста выгнулась, испустила коптящие язычки. Лигуй смотрел замерев, таращил глаза. Беззвучная молитва шевелила усы. Нужно было приветствовать, восхвалять, вот только голос позабыл дорогу наружу.

Огненное сердечко трепетало, вспыхивало, метало золотой жар…

Лигуй смотрел, не мог оторваться, нутро всё туже скручивал страх.

Хобот вдруг вскочил, сцапал с полицы порожний горшок, проворно накрыл разошедшуюся огнивенку. В горшке обиженно зашипело. Помалу шипение улеглось.

Только тут Лигуй почуял запах горелой пеньки. Вскинул глаза к потолку.

Сеть, висевшая во владениях печной копоти, тлела посередине. Грозила полыхнуть.

Двое мужчин заметались в избе. Ухватами, чапельниками сшибли злосчастную сеть. Затоптали, измарав чистый пол.

Хобот перевёл дух:

— Потому, брат Лигуй, я в сосудце замыкать и велю… Огонь не вода, пожитки не выплывут!

В малой избе всё было как при батюшке, при государе Бакуне. Удеса со старшей дочерью заправляли кросна, основывали основу. Ловко вязали нитченки, готовились выбирать узор, завещанный от прабабок. Только рубашки кручинились белыми рукавами, утратившими цветение вышивки. Чаяна с матерью не смеялись, не вспоминали предсвадебных плачей. Просто работали.

Аюшка взяла было прялку, устроилась у светца. Дело не пошло. Веретено замирало в руке, взгляд возвращался к подаркам на полавочнике.

Скоро брызнули слёзы.

— Мамонька! На что кланяться приказала? Не батюшка он нам! Самочинно влез, благодетелем назвался, защитником! Не звала ты его!

Чаяна упустила нитку. Удеса выпрямилась, вздохнула. Скорбные глаза, морщины, как прожилки на безвременно увядшем листе.

— А ты, дитятко, не ему кланялась. Плачено за подарочки от честных трудов сокола нашего сгинувшего. Это его рученька тебе диковины многоценные протянула. Ему и почесть была.

— Чуешь? — спросил Хобот.

Он был доволен. Мысленно уже подсчитывал барыш.

Лигуй потянул носом:

— Ну…

Запах витал, шевелил в памяти что-то крепко забытое.

— Как после грозы, — подсказал маяк. — В груди радостно. Это оттого, что Божьей огнивенки всякая нечисть бежит.

Лигуй на пробу вдохнул. Выдохнул.

— Ещё дело к тебе есть, брат Хобот. Ты все земли прошёл, всех людей видел. Поди, грамоте разумеешь? Писа́ньице нарочитое сладить поможешь?

Отъезд из Невдахи

Когда ветер дул с моря, да ещё и подгадывал нужное направление, высоко над головами принималась выть Наклонная башня. Раньше её называли Глядной. Если в северной стороне задымятся костры, с неё должен был прокричать рог. Дикомытское войско так и не появилось. Маковка надломленной башни давно стала недоступна самому ловкому ползуну. Никуда не делся только вековой страх. Когда он подавал голос, сквозь стены опочивальных покоев сочились неподобные сны. А стоило буре как следует разгуляться — из Чёрной Пятери хотелось утекать со всех ног. Куда угодно, лишь бы подальше.

Озноби́ша снова шёл сквозь туман. Сжимал в руках снегоступы. Сердце трепыхалось в ожидании жуткого и неотвратимого, ждавшего впереди. Он бы всё отдал, чтобы убежать или хоть свернуть, но не мог. И он был один. Начисто, беспросветно один. Никто не ободрит… не заслонит…

Туман стал редеть. Ознобиша всхлипнул, ускоряя шаги, чтобы неведомое скорей явило себя. Ещё сажень…

Перед ним выросла знакомая стена. Та самая, где сорвался Дрозд. Заплывший ров. Дорога, ныряющая в ворота. У границы снега стояло дерево. Корявая, кряжистая сосна, ни живая, ни мёртвая, как все нынешние деревья… обломанная макушка, длинный сук, простёртый через дорогу…

Сердце прыгнуло вон из груди. Под сосной плясали, корчились, извивались нечистые тени, облепившие гордого человека.

«Ивень!..»

Ознобиша кинулся со всех ног, оскальзываясь, увязая в снегу.

«Ивень, брат! Я не знал!»

Тени облапили Ознобишу. Стали всовывать ему в руки заряженный самострел. А вот не на такого напали! Ознобиша больше не был напуганным, беспомощным малышом. Тени шарахнулись его гнева, как солнечного огня. Он наконец-то дотянулся до Ивеня. Ощутил тепло и боль его тела. Торопливо стал растягивать, срывать впившиеся верёвки…

Ивень чуть приподнял голову. Улыбнулся братишке — грустно, уже с той стороны. Ознобиша близко увидел его глаза.

Почему-то впрозелень голубые… Скварины…

Он содрогнулся, сел в темноте. Явь с трудом пробивалась сквозь сонное видение, слишком яркое, яростное, живое. Было холодно, рука не находила рядом братейки. Наверно, это Шагала снова заплакал. Гнездарёнок часто плакал, когда выла Наклонная. Сквара его утешал…

Ознобиша зябко передёрнул плечами. Снова лёг, закутался в одеяло… наконец понял, что вблизи никто не всхлипывал, не шептался. Сон постепенно редел. Чёрная Пятерь уплывала за снега и леса, за тридевятую овидь. Кругом всё основательней смыкалась каменная насущность Невдахи.

Здесь Ознобиша пока не оставил никаких теней по углам. Он понемногу согрелся и крепко уснул.

Ещё вечером на Ворошок нанесло косматую тучу. Правда, не с моря, а совсем с другой стороны. Во дворах и переходах Невдахи заметались призраки. Заголосили так, что расхотелось даже пугать друг дружку россказнями о неупокоенных Нарагонах, всюду ищущих родовое кольцо. Под утро стало тихо. Буря откочевала в сторону Кияна, покинув гряду в долгих саванах возвращённой зимы. Оттепель изорвёт морозные ризы, но сегодня мирская учельня прыгала через сугробы, умывалась белым холодом, кидалась снежками.

Вышел хмурый, озябший державец, служивший в крепости ещё при боярине Сварде.

— Шевелись, дармоеды! Ваши учителя снег должны разгребать?..

Ознобиша с готовностью схватил лопату. Удивился, поняв, насколько, оказывается, тосковал по привычной работе, по северной зиме. Стужи в замке не бывало никогда. То ли от близости горячего водопада, то ли потомку героя вправду показали доброе место… Вот только зимы год от года делались всё суровей. Едва успели порадоваться весенним дарам, по обычаю присланным из Подхолмянки, — как задуло, как нанесло!

— С дикомытской стороны веяло, — пропыхтел Ардван. — Чего хорошего ждать!

Ознобиша хихикнул:

— Мы с братейкой-дикомытом снега перекидали, сколько ты за всю жизнь не увидишь…

Тадга широкой лопатой откроил от пухлого белого пласта. Упираясь, подгрёб на край площадки.

— Так дело пойдёт, в долине зелёные пруды вымерзнут.

Ознобиша принялся помогать. Ростом он был по ухо рыбацкому сыну, но сноровка любой дюжести сто́ит. Сугроб пошёл расти на глазах.

— Выстоят пруды, — успокоил Ознобиша приятеля. — Они знаешь сколько добра в них сбрасывают? Всем городком. Тёплого…

Ардван засмеялся, оттопырил гузно, хлопнул кожаной рукавицей.

— Всё равно туча дикомытская не к добру, — пробурчал Тадга. — Говорят же, воевать их скоро пойдём.

— Кто говорит?

— Да все. Вот пошлют меня войско считать, Ардвана — указы начисто переписывать, тебя… — Он запнулся, соображая, мог ли быть прок ратным людям от Ознобиши. Сразу не придумал, безнадёжно махнул рукой. — А там всех в плен возьмут.

Ознобиша прищурился, упёр руки в боки:

— Это когда же? Когда ваши Ойдриговичи снова Позорными воротами побегут?

— Тихо ты, — испугался Тадга.

Ардван тоже покосился через плечо, кивнул в сторону:

— И станем неволей маяться за Светынью. Вот как Орик…

В сторонке уныло шуровал их ровесник. Держал лопатище, словно одолевал всю тягу земную. Цеплял снег по горстке, бросал тут же рядом. А уж лицо было!

— Хоть образ в храме рисуй, — пискнул Ардван. — Первые мораничи на каторге изнемогаются!

— Люди добрые, — одновременно заскулил Тадга. — По злому велению чахну, вместо того чтобы у боярского престола стоять…

Ознобиша засмеялся с друзьями. Потом нахмурился. «Я сюда не просился, — говорил Сквара. — Но коли попал, надо все умения превзойти…» Сквара теперь, наверно, лучшим учеником стал. Вместо Лихаря стенем. А с унывника Орика и в красных палатах толку будет как здесь. «Вот ужо сошлют тебя, бедолагу, на кру́жечном дворе должишки писать…»

— Всё равно, — снова помрачнел Тадга. — Поймают, пытать возьмутся. Сколько войска да которым путём воевода сторожевой полк выслал… как язык за зубами сдержать?

— А никак, — сказал Ознобиша.

— Да ладно, — не поверил Ардван.

Тадга зябко переступил с ноги на ногу:

— Сам баял, на воинском пути зна́тые живодёры. Я-то думал, вас му́кам противиться обучали! Боль от тела отмещать…

— Нужен ты кому, — засмеялся Ардван. — Кто слыхал, чтобы при воеводах счислители состояли?

Тадга подкинул ногой снег.

— Я, может, зодчему помогать буду. А враги о защитной стене узнать захотят!

Ознобиша пожал плечами:

— И узна́ют, если тебя господин твой не сбережёт.

— Огнём жечь будут? — с болезненным вожделением спросил Тадга. — Руки ломать?

Посмотрел на свои рукавицы, вздрогнул. Сжал кулаки, зябко втянул в рукава.

— Огнём хлопотно. Дым виден и смрад повалит, — рассудил Ардван. — Они проще сделают! Валенки слу́пят, самого ногами в сугроб. Всё сразу расскажешь.

Тадга опустил глаза. Войлочные сапожки начинали расползаться по швам. Совсем погибнут, если скоро не починить.

— Ну уж не сразу… потерплю…

Ему было страшно. Ардван засмеялся, тонко заверещал:

— Всё скажу-у-у! Сколько два да один будет… и сколько из трёх два вычесть…

— Ха-ха, — скривился Тадга. — А ну выкладывай, краснописец, что́ господин в стольный Выскирег доносил?

— Трусишка ты, рыбачок.

— От зайца горного слышали!

— Ну вас, — тряхнул головой Ознобиша.

— Погоди, — вдруг вспомнил Ардван. — Ты все книги прочёл! Йелегеновы советники, Игай да Койран… выдержали, когда хасины…

— Не выдержали.

Мирские недоучки переглянулись. Выкормыш Чёрной Пятери явно что-то знал. От этого становилось неуютно.

— А в летописях…

— Летописцы славили царя Йелегена и придумывали победы, если их не было.

— Это тоже учитель ваш говорил?

Ознобиша кивнул.

Тадга смотрел так, будто собираться с духом для мук предстояло прямо сейчас. Архван ещё хорохорился, но ухмылка получалась кривая.

— Значит, совсем-совсем способа никакого?

— А учителя вашего в плен взяли бы? — спросил Тадга.

«Ветра! Взяли!..» Ознобише стало смешно. Потом он оставил улыбаться, медленно проговорил:

— Способ-то есть… Помянул однажды учитель…

Друзья встрепенулись.

— Ну?! — подался вперёд Ардван.

Тадга сразу потерял надежду:

— Тайный небось…

Ознобиша вздохнул:

— Тайна невелика. Исполнить духу не хватит.

— Это почему?

— Надо внутренним усилием рот на замок запереть и ключ выбросить.

— Тебе хорошо! — обиженно протянул Тадга.

Теперь смешок вырвался у Ознобиши.

— Мне?..

— Ты везучий!

— Царские наручни отвергаешь, вместо плётки за наглость ещё имя новое дарят.

— Тебя к важному господину пошлют. Уж он в обиду не даст.

— Тебя на воинском пути всему научили! А мы хоть отравой впрок запасайся!

Друзьям не дал поссориться один из младших мальчишек. Он до того торопился, спускаясь по каменной лестнице, что поскользнулся. Взмахнул руками, больно сел на ступеньку.

— Ознобиша… то есть Мартхе! В передний двор беги! Дыр зовёт!

Наставник Дирумгартимдех, смуглолицый южанин, не любил холода. И в том, что талая жижа вновь чавкала под ногами, более прочих был виноват Ознобиша. Оттого ему для начала досталось палкой поперёк склонённой спины.

— Праведные владыки радеют о восстановлении державы, но подданные, до́лжные облекать плотью царскую волю, не желают слышать слов мудрости… Чьё скудоумие указало на этого никчёмного, когда есть действительно достойные ученики?

Не поднимая головы, Ознобиша видел друзей, опасливо глядевших из-за угла. До гнездаря постепенно доходило, что Дыр позвал его не просто для очередной руганицы.

— Будь моя власть, — продолжал наставник, — я бы послал наделённого благородной рукой, годной составлять хозяйские письма… Этот же пишет, как ворона, склевавшая пьяные ягоды! А его бесчинная привычка читать молча, убегая на десять страниц вперёд, пока прилежные отроки за учителем повторяют!..

«Не на десять! Неправда это! Всего на пять…»

Против Дыра стоял доверенный писарь одного из купцов. Ознобиша мельком видел его в Подхолмянке. Слуги держали под уздцы лошадь.

Неужто жизнь снова готовилась круто лечь на крыло?..

«Чем ругать напоследок, позволил бы котомку собрать… Матери Страннице помолиться, кусочек хлеба дорожным оберегом припасти…»

— Я, — продолжал Дыр, — несомненно предпочёл бы юношу благоразумного, взращённого в кротости, в послушании! Мой разум отказывается постигать, как возвеличит своего благодетеля этот сын лесной тьмы, только и превосходящий других в хождении по забору!

Тадга и Ардван во все глаза смотрели на Ознобишу. Тот клонил голову к мокрым и скользким камням, словно туда, как горошина в щель, закатилась отгадка его странной судьбы. И что дёрнуло предрекать Орику скорое прощание с Невдахой? Забыл — мысли своей жизнью живут? Даже невысказанные?

По кое-как счищенной жиже прошлёпали торопливые шаги. Мальчишка-посыльный принёс Ознобишин старенький заплечный мешок. Хотел отдать, Дыр выдернул, придирчиво заглянул. Вдруг что лишнее завалилось? Ознобиша встал наконец. Ещё раз поклонился учителю. Торопливо натянул лямки. Штаны, пропитанные талой влагой, липли к ногам.

Дыр указал ему на писаря:

— Ты будешь во всём слушаться этого господина. Я предупредил его, что нрав у тебя дерзкий. Посоветовал не жалеть палки!

Писарь хмыкнул, взял у слуг повод, забрался в седло. Лошадь вздохнула, неохотно поворачивая в обратный путь. Седок толкнул её пятками.

— А ты что встал? — рявкнул Дыр.

Ознобиша сорвался с места, побежал догонять всадника. В воротах оглянулся. Ни Ардвана, ни Тадги.

Писарь недовольно повернулся в седле. Придержал лошадь.

— Ты там, пендёра! За стремя берись!

Ознобиша всадника-то лишь в Подхолмянке близко увидел, а за стремя не держался вовсе ни разу. Он нерешительно потянулся к железной дужке в полосах ржавчины. Как прищемит пальцы грубый сапог, тёмный от сырости…

Нога в стремени дёрнулась для пинка.

— Башка осетровая!.. За путлище хватайся! Повыше!

Ознобиша догадался, стиснул в ладони ремень. Из воинского пути его, по крайней мере, провожали друзья. Воробыш коробком съестного снабдил. И возчики зазря не теснили, потому что Ветер насчёт палки им не советовал, а Сквара вовсе перепугал…

Здесь друзьям даже подойти не дали. И писарь этот, кажется, борзой рысью до Подхолмянки гнать собирался. А ещё тайное воинство за жестокость ругают!

С крепостной стены донеслось пение:

Город каменный над озером стоит,

А живёт в нём всё порядочный народ.

А кругом стена из вытесанных плит,

В той стене — широких четверо ворот.

Протянулись до повинных деревень

Прямоезжие четыре большака:

Как на полночь, на восход, на красный день…

И последняя дорога — на закат.

Ознобиша очень хорошо знал эту песню, потому что сам доставил её в мирскую учельню. То была чуть не первая настоящая хвала, сочинённая Скварой. Учителя Невдахи кривились. Они привыкли иначе толковать рождение котла и отступлений не признавали. Впрочем, вовсе запрещать не отваживались.

Той дорогой, как говаривали встарь,

По обычаю прадедовских времён

В славный город заезжал пресветлый царь,

И плясал под ним ретивый рыжий конь…

Ардван и Тадга стояли высоко на стене, обнявшись за плечи. Вдохновенно орали в два горла:

Хлебом-солью все подвластные края

Привечали воспринявшего венец.

А кругом качались копий острия,

И для пира приготовлен был дворец.

Но владыка наш коня остановил

На дороге у широкого моста.

Там на подвыси, в колодках, весь в крови,

Обречённик ждал последнего кнута.

Он держался, как воды набравши в рот,

Только кудри слиплись по́том у лица.

И ударов не считал уже народ,

Опечаленный злосчастьем удальца…

Рядом с двумя друзьями выросла тощая чёрная загогулина. Дыр гневно замахнулся палкой. Ребята шатнулись, стукнулись один в другого, замолчали.

Путлище в руке увлекало Ознобишу вперёд. Смотреть вверх было некогда. Зазевайся, как раз шлёпнешься под копыта.

Со стены долетел ещё голос. Сквариному далеко не верста, но чистый и верный.

«Погоди! — сказал владыка палачу,

Исполнявшему жестокий приговор. —

Я спросить у вас, желанные, хочу,

Как расправы доискался этот вор?»

Ознобиша не утерпел, вскинул голову. «Орик! Я-то смеялся…»

Отвечали городские большаки:

«А за то злодей-разбойник брошен ниц,

Что сиротам раздавал он пирожки,

Платьем крашеным одаривал вдовиц.

С кистенёчком обходил ростовщиков,

Выставлял котёл похлёбки для детей…»

Царь отмолвил: «А парнишечка бедов!

И ему уже достаточно плетей.

Это вас бы, волостелей, на правёж!

Вы-то сыты и одеты хоть куда!

Тот людей казнить и миловать не гож,

Кто убогим не опора, а беда!..

Я велю разбить колодки, спрятать кнут,

Смыть бесчестье полновесным серебром!

Пусть отныне и вовек его зовут

Самым первым, изначальным котляром!

Да разгладится Владычицы чело!

Да узрит Она достойные дела!..»

…Так рассказывать, ребята, повелось

О святом начале нашего котла.

Понемногу Ознобиша приспособился к лошадиной побежке. Выровнял дыхание. Ходко затрусил по дороге, унося из мирской учельни не намного больше, чем когда-то принёс. Ношеную одёжку… старую книгу о развлечениях для ума… верёвочный плетежок на руке.

Личник

Маленький Аодх сидел среди густой муравы. Солнце играло в шелестящей листве, пятна света бродили по нежному узорочью лесных трав. Ягоды земляники были крупными, красными в бисере крохотных буроватых семян. Сперва они чуть горчили во рту, потом растекались диким летним мёдом, а пахли!.. Аодх уже выучился искать их, запрятанные под листьями. Только с черешка снимать, не раздавив, выходило через раз. Он смеялся, облизывал пальцы. Рядом пели и разговаривали женские голоса, им отвечала мама Аэксинэй. Солнце брызгало золотыми искрами, касаясь её головы.

В последнее лето отец, по царскому долгу, объезжал земли. Останавливался в деревнях, слушал старейшин, творил суд. Мама стирала, пряла, готовила среди женщин. Показывала сынишке, как растёт земляника. Он тянул ягоды в рот и не знал, что живёт в счастье. Преходящем, неворотимом, точно солнечные пятна в траве. Не знал, как быстро всё кончится, чтобы воскресать лишь во снах, отдающих горечью и лесным мёдом.

В женские голоса встрял знакомый мужской:

— Поспеши, государыня. Праведный супруг тебя и сына зовёт.

— Что такое, добрый Невлин? — забеспокоилась Аэксинэй. — Никак вести дурные?

Маленький Аодх уловил тревогу матери, быстрее пополз на четвереньках вперёд. Ещё ягодку! Ещё, ещё! Взрослый непонятный разговор почти миновал его, бросив в память лишь несколько слов:

— Гонец… измена… Эдарг.

Мамины руки подхватили измазанного красным соком Аодха. Свет и тени быстро замелькали внизу. Ему хотелось назад, на ягодную поляну, но их звал отец, значит надо было бежать…

Светел проснулся оттого, что лицо вылизывал Зыка. Открыл глаза. Сразу всё вспомнил. Заулыбался. Согнал улыбку.

Зелёное, солнечное кружево сновидения быстро тускнело, гасло золотое шитьё на головном уборе царицы… Некоторое время Светел просто лежал, глядя на серую полоску между полстинами. За пологом вовсю шумела Торожиха. В шатре смеялся Жогушка, звучал голос мамы Равдуши.

Надо было подниматься. Поднимать дневные дела. Учить братёнка, как сулился, ладить плетень. А ещё где-то там, за рядами, на краю зеленца, стояла дружина. Взаправдашняя. Воевода Ялмак чает найма. Опасать большой поезд, идущий в Левобережье и Андархайну. Можно сбегать на развед. Вблизи узреть витязей. Присмотреться к повадкам. Разговоры послушать… Примерить себя к первому шагу по дороге на юг…

Что ж не вскакивается, не бежится?

Светел полежал ещё, хмурясь, раздумывая. Душа со вчерашнего как будто откипела, остыла. Привычная мечта сникла. Позволила рассмотреть совсем иную судьбу. В этой судьбе красовался новенький двор, где Светел владыка. И ро́внюшка, что суженым его назовёт. А ещё — дети. Полная изба. С глазами как старый мёд. С непокорными лохмотка́ми жарых волос…

Жизнь, какую мечтали себе все добрые люди.

Кроме него, от рук отбоиша.

«Я обрёкся родительского сына в дом вернуть. За то, что вырастили, хоть так отдарить. И атя благословение обещал. А если я по-глупому своё должное понял?..»

Племи́ться. Язык продолжать. Даровать всё, чего ждали от Сквары, да не дождались.

Как узнать, где истинная судьба, где ложная? Двух жизней не проживёшь, вправо и влево разом не поворотишь. Какое намеренье принять? У кого совета спросить?..

«Да что я раскапустился, будто прямо сейчас решаю!»

Светел потянулся, откинул одеяло. Вылез из-под кожаного крова.

«Будет то, что будет. Даже если будет наоборот…»

Всё утро он никуда не шёл со «двора» — так во временном селенье звался клочок земли, огороженный поваленными санками и шатром. Бабушка сидела у рундука. Люди подходили смотреть кукол, забирали кто лошадку, кто волка. Не торгуясь, унесли целую свадебную дружину. Жогушка возился у ног, складывал на колене пять длинных ремешков. Учился верно перегибать их, надбирая ровный плетень. Выходили кривулины. Кто бы сразу ждал от детских пальцев сноровки! Малыш чуть не плакал, но Светел был беспощаден:

— Заново плети. Не годится.

Корениха оглядывалась на сопящего внучка, утрачивала привычную суровость. Косилась на Светела.

«Пожалел бы дитё, — говорил взгляд. — Старается ведь. И плетёт верно… почти…»

«А я, ровесником ему, не старался? — так же молча отвечал старший внук. — Сколько у ати под началом ремни на лапках переплетал! Зато не сталось переводу лыжам Пеньковым. И не станется!»

Сам он держал на коленях гусли. Не так держал, как обычно.

Пальцы всё ныряли в игровое окошко, он их вынимал. На андархской снасти Крыла окна не было. Гусляр выбирал струны прямо сверху, там, где ходила бряцающая рука. И как умудрялся?!

«Злая буря… Врёшь! Сызнова!»

Голосница отказывалась получаться. А ведь Крыло поспевал не только струны глушить. Он той же рукой ещё и подцеплял нужные, раскрашивая звучание!

Светел отчаивался, тряс непривычной кистью, разминал персты. Добро бы хоть песня была толковая. «Девки, слёзы, вздохи тайные… в прорубь головой… тьфу!» Наигрыш казался слащавым до тошноты. Но — прилип, так и отдаётся в ушах. Светел одну эту песню видел исходившей из гуслей Крыла. Одну её уложил в память. Уча пальцы подсмотренной пляске, неволей бормотал пустые слова. «Другие бы сложить, да люди заклюют: стихотворец нашёлся!»

Переборы… подъезды… А как это Крыло прижимал ногтем струну, меняя звучание?..

Гусли тренькали, жалобно дребезжали, не слушались.

«У Крыла руки вона какие. Долгие, узкие. Небось о́бодей на снегоступы не выгибают. А у меня…»

Жогушка наконец расплакался, метнул ремешки наземь:

— Не могу я!..

Хорошо хоть к бабке за утешением не притёк. Светел нахмурился, накрыл струны ладонью. Въяве увидел улыбку славного скомороха, дяди Кербоги.

— Нет такого слова «не могу», — сказал он братёнку. — Есть «я плохо старался». И «я не больно хотел».

Сам удобнее повернул гусли, послюнил для верности ноготь. Как это Крыло струны петь заставлял, точно гудошные под смычком?

Жогушка поупрямился, похлюпал носом. Собрал зловредные ремешки. Выложил на коленку…

Больше всего Светел боялся, что сейчас из шатра выглянет мать. «Не идёт дело, сынок? Так сходи, показать попроси…»

Или сам Крыло остановится за санями, привлечённый звяканьем струн. Усмехнётся, скривится: втуне бьёшься, малец.

А то подойдут давешние позоряне. Это его, молвят, выдворили вчера? Поделом! Не способен!

«Что я, в самом деле? Боюсь, никак?»

Левое плечо, где сквозь кожу легко вылезали синие пятна, ощутило пожатие невидимой пятерни.

«Кто сказал?!»

Звигуров тын возникал за спиной всякий раз, когда он боялся.

«Сейчас-то чего?.. Не Крыла же?»

А вот чего. Выйти со двора и в рядах натолкнуться на Подсивера со Свеюшкой. Увидеть глаза, в которые вчера даже как следует не заглянул. Остаться стоять столбом, когда муж с женой отвернутся, заспешат прочь.

«Был бы Сквара здесь! Кто при нём на меня посмотрел бы. Андарх, не андарх…»

Светел сыграл песню ещё несколько раз. Сперва — по-простому, бряцаньем. Затем переборами. И наконец — как Крыло. Лихой полёт снова удался хромыми подскоками.

Спрятал гусли в чехолок, понёс в шатёр. Равдуша теплила очажок, топила снег.

— Далеко собрался, сыночек?

— В ряды пойду. На кожи взгляну. Благословишь ли?

«А ещё — за протоку, где дружина стоит…» Он боялся, что мама угадает и запечалится, но она лишь спросила:

— Жогушку поведёшь?

Светел вздел нарядный кафтан, улыбнулся:

— Занят Жогушка. Плетня ровного добивается.

Братёнок в самом деле поуспокоился, перестал ждать немедленной хвалы. Обтягивал ремешки, присматривался, расплетал. Верил: когда-нибудь начнёт получаться. Доходить своим умом и руками вдруг показалось забавней всякой игры. Даже веселей, чем гулять с братом по торгу.

У бабушкиного рундука взволнованно переминался Кайтар. Держал в одной руке Воеводу, в другой — Невесту, самую красивую на прилавке. Размахивал обеими куклами, сводил, разлучал.

— Поздорову ли, братейко! — обрадовался он Светелу. — Слыхал?

— Что слыхал?

— Ли́чник с куклами вышел! С маньяками самодвижными! Про Владычицу сказывает!

— Про Владычицу?

— А ещё про царей и Беду!

Ерга Корениха пронзительно взглянула на внука:

— Сходи, Светелко. Только… плащик с колпачком накинь, ветер больно холодный.

Он запнулся, вздрогнул. Слова про холодный ветер она велела ему запомнить ещё по дороге сюда.

— Строго тебя бабушка водит, — посмеялся Кайтар, пока шли. — Женить скоро, а она бережёт! Кутает, ровно Жогушку.

— Я ей Жогушка и есть, — буркнул Светел. — А женить не женят, не дамся.

— Брата искать пойдёшь?

Кругом шумели ряды. Высоко взлетали качели, раздавался девичий визг. Две немолодые бабы плыли об руку, несли горшочек пива, латку с жареным ко́ропом — выбирать косточки за долгой беседой.

Сомнения, громоздившиеся в сумраке полога, при свете дня поблёкли, рассеялись.

— И пойду.

— Скоро ли?

— А как братёнка наторю лапки гнуть. — Подумал, сам спросил: — Личник, значит?

В Левобережье людям не велено было жаловать скоморохов, лицедеев, гудцов. Всех, кто потешает народ, отрицает Беду.

— Личник, да не из тех, — загордился Кайтар. — Послушаешь, как Владычицу славит.

Светел жадно спросил:

— Неужто в гусли играет?

Сипловатый, прихотливо подвывающий голос шувыры был слышен издалека. В самой середине рядов, где искусные ткахи хвалились одна перед другой красным товаром, стояла высокая палатка, открытая с одной стороны. Входные завесы были сшиты из лоскутков, зелёных и жёлтых. Яркие полотнища светились под угрюмыми небесами. Их широко раздвинули в стороны, подвязали толстыми шнурами, такими же яркими, разноцветными.

Внутри палатки свисала расписная полстина, которую можно было вывешивать саму по себе и брать по грошику за погляд. Каменная стена с огромным окном, за ним — безбрежный простор, солнце в синеве, белые гребни Кияна. Светел поначалу только эту занавесь и увидел. В лицо потянуло ласковым ветром, долетевшим из солнечного полдня на морском берегу. Двое малышей вновь бежали вприпрыжку широкой каменной лестницей. Навстречу плескали волны, шепчущая пена впитывалась в песок…

Едва не споткнувшись, Светел вернулся к дневным сумеркам Торожихи. Личник, одетый в тёмный балахон, держался в тени. Прижимал локтем кожаный пузырь шувыры и то надувал его через длинную трубку, то принимался говорить — громко, нараспев:

Встань

У окна со мной, моя подруга!

Глянь

На красу и свет земного круга!

Грань

Меж сном и явью в час предутренний сотри,

Когда в тумане вспыхнет первый луч зари…

Перед палаткой стояли позоряне. Тоже смотрели на расписную завесу, любовались красками давно сгоревшего дня. Светел подошёл, вытянулся, заглянул поверх чьих-то плеч.

От ноги личника тянулась прочная жилка. Она проходила сквозь тела двух больших кукол — раза в полтора крупней тех, что шила бабушка Корениха. Личник ловко двигал коленом, маньяки переминались, взмахивали руками, согласно приплясывали под гудение шувыры. Одна кукла была в длинном кружевном платье, расшитом плетени́цами синих цветов. У второй приминал белые кудри тонкий серебряный ободок.

Царь Аодх с царицей Аэксинэй беспечно радовались друг другу и чудесному дню, уверенные, что счастье пребудет.

Смотри, как солнце разгорается во мгле!

Наш сын растёт на этой утренней земле.

Стран

От гор до моря наречённый властелин,

И людных весей, и одетых мглой вершин,

Отрада матери, бессмертие отца,

Прямой наследник Справедливого Венца…

Светелу мешали лица, которыми зачем-то снабдил маньяков неведомый делатель. Красивые, но непохожие и неживые, с преувеличенными чертами: глаза, рты, носы… Он содрогнулся, как следует рассмотрев жилку, пронзавшую оба тряпичных тела. В груди стало тяжело и больно, словно острая спица прошла его самого.

«Мама… Отец…»

Светел затравленно метнул глазами из-под глубокого куколя. Сейчас хозяин палатки заметит его. Ткнёт пальцем: «Да вот же он!» Все станут оглядываться…

— Изрядно нарисовано, — погладил бороду седовласый гусачник. У него в левом глазу зрачок был белый, но правый глаз смотрел зорко. — Ишь солнышко горит-улыбается! Вот кончит бормотать, приценюсь. Вдруг продаст после купилища? Дома повешу, пускай внуки глядят!

Светел с облегчением понял: в кукольное действо торжане особо не вникали. И правда, на что им? Чужая, издавна враждебная страна, чужие цари… Да и сказывал личник на языке Левобережья, не вполне тожественном правильной речи.

— А внизу что? Киян-море, никак?

— Лучше бы зелёный лес врисовал.

— Мшары ягодные! Морошку!

— Эх! Морошка… Горстку бы, малым детям попробовать!

Кто-то присмотрелся:

— А вон там что обозначено? Дворня царская?

На разрисованном заднике вправду виднелись нарядные боярыни, строгие жрецы… воины в кольчугах и шлемах… Они опирались на копья, выглядывали в окно, любовались Кияном…

— Ну, скоморошечек, уморил! Что это они у тебя окольчуженные стоят?

— Коновой Вен воевать собрались! — крикнули сзади.

— А не! — перебил задорный бабий голосок. — Только прибежали оттуда!

Кругом захохотали.

— Задорого красоту купить хочешь, друже? — спросили гусачника.

— Всё бы вам, торгованам, покупать-продавать, — прогудел кузнец Синява. — Краску разотри, да малюй себе! Не хуже получится.

Гусачник недовольно ответил:

— Ты, Синявушка, всех на свой аршин мерить горазд. Ты-то у нас ко всякому художеству привычный.

— А ты взял бы да испробовал, — усмехнулся кузнец. — Может, тоже привыкнешь.

Рисованный клочок солнечного дня так завладел вниманием позорян, что перемену в палатке сопроводил разочарованный вздох. Притом что слажено на самом деле было изрядно. По ту сторону «каменного» окошка медленно поднялась новая завеса, сперва реденькая, потом всё гуще сплетённая и окрашенная. Ясную морскую даль затянула дымная пелена, подсвеченная пламенем. Царская челядь заметалась, померкла, пропала во мгле. Меховой пузырь под локтем личника задёргался, закричал, словно отнятый от мамки ягнёнок.

Гром

Божье небо в клочья разрывает.

Дом

Вместе с твердью рушится и тает.

В нём

Жила любовь, и был незыблем наш союз,

И рос наш сын, дитя священных брачных уз…

Позоряне недоверчиво качали головами, мужики пощипывали усы. Многие здесь отчётливо помнили, как внезапно, ударом сметающего вихря обрушилась наземь Беда. Она никому не дала времени проститься с любимыми, порассуждать о былом, приготовиться к будущему.

Иные торжане вконец заскучали, начали разговаривать о своём. Кто-то даже махнул рукой, досадливо пошёл прочь, но тут же оглянулся, потому что зрители ахнули.

По незаметной жилке скользнула третья кукла. Крылатое существо взвилось между царской четой и пламенеющим задником, пропало наверху за полстиной. Отец и мать как будто взлетели следом, воздели руки…

Пускай на крыльях он несётся в вышину!

За окоём, в чужую зимнюю страну!

Льдом

И горьким пеплом всё покроется вокруг,

Но сын умчится от погибели и мук,

Отрада матери, бессмертие отца,

Прямой наследник Справедливого Венца…

— Эй, добрый человек! — нерешительно окликнул дед Кружак. — Это кто там у тебя полетел?

Рядом прозвучал женский всхлип. Светел выдохнул, разжал кулаки. Бабий всхлип повторился. Светел повернул голову. За плечом скороплёта-корзинщика утирала глаза дородная Репка.

— Правда, кто там вспорхнул? — спросил сосед Светела. — Ещё покажи!

— Гусиное крыло увидал, — засмеялись кругом.

Личник ответил надменным взглядом. Сделал движение, отпустил что-то свободной рукой… Окно, небесный пожар, морская даль — всё ссыпалось вниз, облетело жухлой листвой. Явилось новое художество. Багровые тучи с застывшими изломами молний, по о́види — чёрные зубцы леса, гнущегося под небывалым порывом. Пока люди разглядывали что-то вроде надпогребницы, видневшееся впереди, личник, не переставая играть, сбросил с ноги обмякшую жилку, подцепил другую — и на ней снова послушно заплясали дергунчики. Место царя и царицы заняли другие мужчина и женщина.

Эти маньяки были очень странные. Даже смешные. Дремучие, всклокоченные, одичалые. Баба — стыдно простоволосая, с руками, протянутыми словно за подаянием, а одежда! Меховые шкурки шерстью вон, как люди не носят. Мочальные опоя́ски, ноги голые по колено… Царскую чету люди узнали сразу, но эти-то кто?..

Ввысь

Уходи скорей, гонец крылатый!

Рвись

От земли, смятением объятой!

Мчись!

Видать, царевичу судьбой предрешено

Стать утешением для матери иной…

Вновь дёрнулась жилка, проложенная отвесно. В этот раз летучее существо дало себя рассмотреть. Оно спускалось медленно, ни дать ни взять побаиваясь одетых в шкуры дикарей. Маленький серый волк взмахивал утиными крыльями. Держал в зубах свёрток — спелёнатого младенца. Коснувшись земли, небесный зверь ловко вложил свою ношу в подставленные руки женщины — и тотчас вновь пропал в вышине.

На нищем севере, где вечно темнота,

Войдёт наш мальчик в совершенные лета…

Личник запрокинул голову, в крике шувыры смешались мука и счастье. Он не первый раз показывал своё представление, он знал, чего ждать. В Андархайне и Левобережье на этих строках бабы ревели ревмя, мужики стыдливо прятали лица. Беда, сгинувшие родители и сын, обречённый расти неведомо где! Камень и тот слезами проточится!

Дикомыты оказались напрочь лишены сострадания.

Они пялились на его кукол и… хохотали:

— Селезнёвы крылышки…

— Ой, держите меня семеро, лопну!

— С зеркальцами — уткам глядеться!

— Ты, почтенный, симуранов видел когда?

— Волк с дитятей бежал — не добежал, селезень налетел, подхватил…

— Куда понёс, вот бы знать?

— За тридевять земель, к нагим сыроядцам.

— Да где такие живут?

— Во царь вырастет!.. — захохотал дед Кружак.

Светел вздрогнул, спрятался в куколе, уши налились малиновым жаром. Это его-то новых родителей, Равдушу и Жога, представили неуклюжими мохряками? Коновой Вен — землёй косматых уродцев?

— Может, шегардайские Ойдриговичи нынче в шкуры оделись и нам велят…

— Если так, куда им на нас ратью идти!

— Верно! С дубинками да каменьем!

Личник смотрел на позорян уже не надменно, а с чёрной ненавистью. Всё же представление следовало довести до конца. Снова появились царь и царица. Возникли над облаками, благословили сына с Небес.

Снись

Своей стране, что ждёт законного царя.

Ты возвратишься, чтоб ждала она не зря,

Отрада матери, бессмертие отца,

Прямой наследник Справедливого Венца!

Бессердечные дикомыты совсем перестали слушать.

— А посерёдке что нагорожено?

— Мурья какая-то. Земляная лачужка.

— На север, сказано вроде? А тутоньки в землянках живут ли?

— И правда сыроядцы нагие.

— Эй, детина приезжая! Ты что нам ералашину кажешь?

— Давай снова про царя и царицу!

— Пойти, что ли, к Репке за калачами?

Кукольный водитель продолжал петь, силясь перекрыть шум:

Дитя легенды, покажись нам во плоти!

На трон завещанный взойди в конце пути!

Царь!

Ты поведёшь страну сквозь пламя, лёд и мрак,

Ты будешь знать, кто верный друг, кто лютый враг,

Отрада матери, бессмертие отца,

Прямой наследник Справедливого Венца!

Шувыра смолкла. Позади личника упала плотная завеса. Скрыла кукол, землянку, задник с горящими небесами. Полстина, сшитая из разных кусков сермяги, хмурилась непроглядными тучами. Лишь посерёдке угадывалась дуга разбрызганных красок. Дети помладше могли и не смекнуть, что это было такое.

Светел очнулся и обнаружил, что стоит у самой палатки личника. Он безотчётно следовал за Кайтаром сквозь редеющую толпу, люто жалея, что кошель с серебром, вырученным за лыжи, больше не оттягивал пояс. Сейчас он всё как есть вывалил бы за тех начальных двух кукол. Одну в серебряном венце, другую в платье, вышитом незабудками. Вывалил без торга, не ведая ни скупости, ни сомнений. Чтобы перво-наперво выдернуть жилку, пропущенную из груди в грудь… Загладить, залечить раны на тряпичных телах…

Личник уже вышел наружу, хмурый, немолодой. Волосы прилипли ко лбу, тёмный балахон взялся пятнами у шеи и под руками. Мужчина держал перевёрнутую шапку для денег. Весёлую, ярко-зелёную в жёлтый горох.

Только щедрых наград за труды ему не досталось. Кто-то просто ушёл. Иные бросали в шапку мелкие обрубки монет. Чаще — надкусанные пряники, да этак с улыбочкой: славно посмешил, скоморошек!

Личник постепенно багровел. Видно было, как его распирало желанием по достоинству ответить глумцам, но что-то мешало.

«И правда, начни с миром ругаться, вовсе ничего не дадут, а брюхо есть просит…» У Светела было с собой немного мелких монет. Пока он соображал, как ими распорядиться: пойти купить лакомство братёнку, обидевшись за Жога с Равдушей? Наградить личника, ведь он первых родителей хоть как-то да показал? Оставить в залог, если позже согласится кукол продать? — к захоженцу бойко обратился Кайтар.

— Что же ты, почтенный Богумил, вовсе не явил нашу Владычицу? Я вот дружка нарочно привёл. Обещал показать, как мы Её славим!

Личник полыхнул прорвавшимся раздражением:

— С вами, правобережниками, поди разбери! Доро́гой вот начал Ей петь за правое вразумление, прогнать посулились! Нынче, вашей простоте на потребу, мирское действо затеял, а вы опять недовольны — Владычицу представляй! Дикомыты…

— Дикомыт рядом стоит, а мы сегдинские, — нахмурился Кайтар. — Нешто не помнишь? Вместе пришли.

Богумил надменно выпятил губу:

— Думы у меня другой нет ум занять, только всех обозных мальчишек в память укладывать.

Светел потихоньку убрал пальцы от кошеля.

«Жогушке сладких орехов куплю. А кукол бабушка вдвое краше сошьёт. Почему до сих пор не попросил?»

Кайтар в свои неполные шестнадцать уже был справным молодым торгованом, наученным с кем угодно разве́даться без обид. Он и тут ответил скорее удивлённо:

— С поклажей пособлять небось по имени звал…

Пока Богумил набирал в грудь воздуху для отповеди, Светел решился подать голос:

— Симураны…

Личник так обернулся к нему, что Светел чуть не попятился.

— Ты, значит, только и постиг, что симуран не белого пера был? Разве я о том действо показывал?

— А о чём?..

Кайтар решил всё свести к шутке, прикинулся несоображёхой:

— О том, что на Коновом Вене шубы носят мехом наружу…

— Грубые люди! — окончательно прорвало Богумила. — Не дано вам узреть в представлении душу, страсть, красоту! Вас не трогает истина высокого и печального, вы только и заметили, что шлемы не там да шубы не те!

«Не буду я его ни о чём спрашивать. Злой он…»

— Ты, личник, сам грубиян, — сказал подошедший Синява. — Почто на мальцов разорался?

— Вы тут… Да они же…

— Мы, что надо, увидели. Ты кривые гвозди куёшь. С чего мы твоему топору верить должны?

— Ты кузнец, а я личник Владычицы! Мне твой суд…

— Тут соврал — не поперхнулся, там соврал — не спотыкнулся. А мы правду великую из твоего вранья извлекай?

И никто не обратил внимания на женщину с дочками-скромницами, остановившуюся послушать, чем кончится перепалка.

Ветка рябины

Неволя вселенской зимы ещё не скрутила могучую Светынь в покорную пленницу. По слухам, верховья по-прежнему грохотали порогами, неодолимыми ни кораблю, ни маленькой лодке. В среднем течении лёд дыбился торосами: яростные воды то и дело взламывали его, нагромождая всё выше. Когда с гор Беды задували напоённые смертью ветра, из непокорных стремнин туманом восставали рати давно погибших героев. Восставали, чтобы снова рассеяться, расточиться в безнадёжном бою, но не пропустить гибель на Коновой Вен.

Достигая Кияна, Светынь падала в морскую бездну. Изливалась до того неистовым током, что челюсти льдов здесь так и не сумели захлопнуться. Светынь и Киян столь крепко сомкнули объятия, что даже море отступило гораздо меньше, чем в Андархайне. В устье по-прежнему причаливали большие корабли. Только вместо оживлённого купилища с шумными рядами и всякими забавами на здешнем исаде вёлся всего один промысел, взошедший на слезах, горе и нищете. Здесь переселенцы, приведённые опасными дружинами из коренных земель Андархайны, выплачивали остаток сухопутной охране и покупали места на кораблях — плыть в далёкую, наполовину баснословную Аррантиаду.

На самом деле правый берег гораздо удобнее подходил корабельщикам. Его не достигали гремящие штормовые накаты, бухту прикрывали россыпи островов. Первоначально исад обосновался именно там, но дикомыты вскоре разогнали торговцев: «Безлепие творите». Их не послушали. Следующий отряд кораблей едва не погиб. Стрелы, обмотанные куделью, летели метко, пробивали бортовые доски насквозь — и липкая смола текла ручейками, нещадно пылая.

Купцы на чём свет кляли Коновой Вен и его обитателей. Но, делать нечего, перебрались на левый берег устья. Низменный, подболоченный. К тому же временами с Кияна приходили громадные волны и катились вперёд, заливая сушу на вёрсты. Поэтому ни один воевода не сел здесь на землю, не выстроил крепость. Крепость ведь не стои́т сама по себе. Ей нужны деревни вокруг. А кто захочет в таком месте жить?

В неспокойную воду тянулись два длинных причала. Боевые корабли стояли рядом с торговыми — кормлёные, ухоженные скакуны, вынужденные терпеть грубую коновязь. Море, точно примериваясь, облизывало кособокие ряжи из ободранных брёвен и валунов, уродливые временные сооружения, которым никогда не стать постоянными. Следующая же большая волна размечет, искрошит в щепу срубы, камень частью закинет на сушу, частью утащит в пучину. Человеку, привыкшему всё делать тщательно и надолго, от вида подобных построек становится не по себе. Ясно же — там, где ставят такие причалы, ничего правильного и хорошего взойти просто не может…

На берегу впрямь вершили свой день горе, страх, смертные муки.

Поодаль от воды утробно мычали, захлёбывались спутанные оботуры. С одних, выпустив кровь, уже стягивали толстые косматые шкуры. Другие, обоняя смерть, истошно ревели, бились, рвались. Всё тщетно. Те самые руки, от которых быки привычно ждали корма и ободрения, в очередь пригибали им головы, заносили безжалостные ножи…

Оборотистые купцы меняли свежее мясо на вяленое и копчёное. Втридорога, кто б сомневался.

Жадные чайки кружились орущей тучей, дрались за клочки и обрезки. В них швыряли каменьем, но отогнать не могли.

Шалея от запаха крови, выли, визжали, лаяли упряжные псы. В награду за верную службу хозяева отдавали их другим людям. Жестоким, непонятным, чужим. Выносливых трудяг охотно брали маяки — бродячие торгованы. Кряжистый мужик в полуторной шубе выбирал самых пушистых, особенно примеривался к хвостам:

— Изработаются в постромках, оплечью будет прикраса!

Только до страдающих пёсьих глаз никому особо не было дела. Ещё чуть поодаль творился самый страшный и мучительный торг.

Там люди продавали людей.

Гул большой толпы, хлопки рукобитья, безнадёжные оклики…

А вот причал был частицей совсем иного мира. Слышался смех. Звучали радостные голоса странников, сошедшихся после долгой разлуки. Стоя на измочаленных брёвнах наката, обнимались, гулко хлопали по спинам и никак не могли оторваться один от другого двое мужчин. Два ширяя, примечательно схожие лицами и сложением. Се́нхан и Сеггар, сыновья Сенхана. Два брата.

Старший — ватаг мореходов, измеряющих своевольный Киян. Младший — воевода дружины, доставившей поезд переселенцев. Судьба распорядилась так, что этот причал, то рушимый волнами, то вновь воздвигаемый усилиями людей, был единственным местом, где братья могли встретиться и обняться.

Из палубной проруби, за которой в чреве корабля таились жилые покойчики, кладовки и даже маленький очажок, появились люди. Двое сеггаровичей, мореходы, четвёрка подростков. Отрочата с почти одинаково льняными головами, родня роднёй. Только одна из сестрёнок обещала подняться надменной красавицей, другая выглядела попроще. Первый братец был полнотел, медлителен, вдумчив. Второй — насторожен, резок в движениях. Дружная четвёрка облазила боевой корабль от носового пня до кормового, от полоза до палубы. Наслушалась морских баек, одна другой заманчивей и страшнее. Без малого уплыла на разведку земель ещё дальше Аррантиады…

И конечно, выбралась на причал в самое неподходящее время.

Ветер доносил с берега многоголосый плач. Детским слезам вторили крики женщин. Проклятья мужчин.

— Это что там? — разом встревожились круглолицый мальчик и востроносая девочка. — Дядя Летень?..

Первый витязь досадливо нахмурил брови. Он-то надеялся отвлечь дружинных приёмышей, да и себя избавить от неизбежных расспросов. Не получилось.

— Выходцы должны поверстаться с двумя нашими дружинами, купить места на кораблях Сенхана, припасы в дорогу, — пояснил он неохотно. — Похоже, босомыки исторговали всё, что только могли, но этого не хватило. Теперь семьи продают детей, чтобы остальные могли поискать удачи за морем.

— Кощеи, — как ругательство, бросил мореход, приземистый подле рослого Летеня. — Не жаль мне их. Сами дети трусов и таких же плодят!

— А что вон там? — вытянул руку Эрелис.

На голом берегу виднелось подобие одиноких ворот, наспех связанных из жердей. К ним тянулась шаткая людская вереница. Перепуганные малыши, цепляющиеся друг за дружку. Старшие дети, матери, отцы…

— Это и́го, — сказал синеглазый Крыло. Он всем на радость играл под корабельные побасенки, теперь прятал гусли от морской сырости в короб. — Цари Андархайны придумали ставить его для унижения врагов, взятых в битве. Прошедший под игом — не просто пленник, он раб.

По ту сторону врат неволи суетились покупщики. Оглядывали плачущий товар. Спорили, деловито назначали заторжную цену. Кто бы сомневался, ничтожную. Торговались, били по рукам. Детей серенькими гурьбами вели прочь. Немногих беглецов ловили, с колотушками возвращали. Приученные к покорности, малыши сопротивлялись недолго. Семьяне, получив скудную плату, плелись обратно к палаткам.

— Дядя Потыка идёт, — сказала Нерыжень.

— Это нашу плату сейчас выкупают? — тихо спросила царевна Эльбиз.

Летень покачал головой:

— Нет ещё. Там присматривать надо, а Сеггар хочет с братом наговориться.

Потыка Коготок широким шагом взошёл с берега на причал. Весёлый, сильный, красивый. Молодой орёл, расправляющий крылья покинуть Сеггарово гнездо. Готовый лететь опричным путём, во главе стайки таких же юных, лёгких, бесстрашных.

За Потыкой, будто собачонка на привязи, бежала девчушка лет десяти. Худенькая, неухоженная, чумазая, как все кощейские дети. Спешила, путалась в безо́бразной рубашонке на вырост.

Царевич и царевна переглянулись. По обыкновению, поняли друг дружку без слов. Эльбиз запустила пальцы в ворот меховой безрукавки, начала вытягивать тонкий ремешок. Взявшись за руки, брат с сестрой пошли к троим вождям. Заменки сразу двинулись следом. Летень поверх голов посмотрел на Крыла. Гусляр недоумённо передёрнул плечами.

— Служку надумали задёшево взять… — вполголоса предположил корабельщик.

— Вот! Из-под ига принял, в часть платы, — хвастался покупкой Коготок. Его глаза искрились цветным бисером, карим да синим. — Баяли, нетронутая, хотя кто их знает, кощеев! Пусть пока порты зашивает и рыбу на привалах стружит, а коли выживет с нами да хороша вырастет… поглядим. Может, суложью своей сделаю. Слыхала, дурёха?

И протянул руку по голове потрепать.

У неё торчали во все стороны тусклые спутанные вихры. Отмыть, вычесать — лягут тёмно-бронзовыми густыми волнами. Под тяжёлой пятернёй маленькая невольница съёжилась, как птаха в руке ловца. Сломалась тростинкой, шлёпнулась на колени, от страха не поняв ни слова из сказанного.

— Добрый господин…

— В тех санях вроде ещё младшие были, — медленно проговорил Летень.

Потыка отмахнулся:

— На что мне малышня? Их другой покупщик увёл.

Девочка оглядывалась, не знала, на кого смотреть, всхлипывала, зубы стучали.

— Как звать тебя, дитятко? — спросил Сеггар. В грубом голосе звучала неумелая жалость.

— Добрый господин… эту рабыню… эту рабыню…

— Юла её зовут, — сказал Летень. — Жаворонок по-нашему.

— Дядя Сеггар, — подала голос Эльбиз.

Все повернулись. Брат и сестра стояли, тесно сплотившись. Одно существо о двух головах. Царевна протягивала на ладони кожаный потёртый мешочек, вынутый из-под одежды.

— Ещё что придумала? — помолчав, подозрительно спросил Неуступ.

Эльбиз сглотнула.

— Когда дядя Космохвост понял, что могут напасть, он велел нам из родительского ларца… выбрать по нещечку, носить подле тела… мало ли что…

Она распутала ремешок. В пасмурном свете замерцала серебряной чернью веточка рябины. Зелёная финифть листков, ягоды — жаркие самограннички солнечно-алого камня. Таких прикрас уже не делали после Беды.

— Ого, — присвистнул Сенхан.

Старинная запонка годилась в праздничную сря́ду царицы. А стоила явно побольше его знаменосного корабля.

— Братец Аро носит перстень отца, но лучше ведь булавку потратить, правда? — заглядывала в глаза царевна. — Дядя Сеггар, вот, ты возьми… В плату…

— И перстень, если не хватит, — разжал губы молчаливый царевич.

Двое сирот стояли перед могучими воеводами, протягивая последнее, что им осталось от матери и отца.

В лице Сеггара, малоподвижном от шрамов, ни дать ни взять что-то сломалось. Он отвернулся. Хрипло, через плечо, бросил Летеню:

— Ступай. Свергни иго.

Повторять не занадобилось. Первый витязь устремился с причала таким шагом, что взвился плащ за спиной. Едва сойдя на берег — воздел руку, крикнул. Людская вереница сразу остановилась. Обезнадёженные торговцы взялись было возражать, но куда с витязем спорить. Рабские врата качнулись. Рухнули, знаменуя окончание торга. Летеня обступили ничего не понимающие кощеи.

— Гадают небось, как им столько детворы прокормить, — предположил корабельщик.

— Сам на что жить собираешься? — спросил Сенхан.

Неуступ буркнул так же хрипло:

— Задаток лежит. Не весь ещё пропили.

— Люди станут смеяться. Храбрецы один другого краше, а парчового плаща даже у тебя нет.

— Моя дружина не парчовыми плащами славна. А чтобы за кулачество хвалить, у людей Ялмак есть.

Эрелис переглянулся с Эльбиз. Оба, неведомо почему, чувствовали себя виновными.

— Дядя Сеггар…

— Вы, там! — зарычал воевода. — Живо всё спрятали, пока чайки не унесли! Ещё увижу, подзатыльников надаю!

Вечером, в сумерках, железный корабельный очажок вынесли на причал. Сеггаровичи с мореходами уселись вокруг, а Крыло взялся за гусли.

То не горные скалы в движенье пришли,

Вековечные корни подняв из земли!

Не созвездья полночные строятся в ряд,

Золочёные брони как пламя горят!

А не сизая туча с грозой и дождём —

То дружина шагает за гордым вождём!

«Кто ты, витязь, куда своё знамя несёшь?

За какую награду сражаться идёшь?»

«Нам стезю указует о помощи зов.

Наша правда — рубцами на ликах щитов.

За бесскверное имя — всей силой вперёд,

А мирская добыча — уж как повезёт.

Что добуду мечом — не себе одному,

Побратимам отдам и вождю своему.

Да прославится знамя, ведущее рать!

Нам под ним побеждать. За него умирать.

Щит к щиту — неприступная встала стена!

Да украсятся братьев моих имена!

Пусть на равных звучат и на равных слывут,

Потому что воители в братстве живут!»

Витязи

— Значит, говоришь, воины подвалили, — проворчал Светел.

Кайтар улыбнулся:

— А то! Ялмаковичи! Наши, кто девок привёз, уже по шатрам всех попрятали.

— Почему?

— Так пялятся, дурёхи. А те и рады. Один Крыло…

Вот гусляра не надо было даром поминать. Светел сразу помрачнел, плотнее натянул куколь, вспомнил, что, вообще-то, ему к дружинным пока идти незачем. Ну разве издали посмотреть.

Ага, на Крыла напороться. Чтобы тот опять показал, кто на купилище гусляр.

Светелу хотелось и не хотелось идти туда, где под низким туманом виднелись недавно поставленные палатки. Ноги сами замедляли шаг, глаза метались по сторонам, искали повода зацепиться.

— А что тебе витязи? — любопытно спросил Кайтар. — Ты же не уходишь пока?

Светел ответил прямым словом:

— Та́к просто. Поглядеть.

Между тем на краю зеленца хватало своих развлечений. Может, не таких ярких и шумных, как посерёдке, но чем уж богаты. Калашники бойко торговали с рундуков и вразнос, ревновали, чьи калачи лучше. Витые, плетёные? Кармашками, как у Репки?

— Налетай, народ!

— Ойдриговичи ели, животы заболели, а нам как раз, покупай у нас!

Ещё кто-то удосужился наморозить ледяных глыб, сплотить их в этакую лохань пяти шагов в поперечнике. Наполнили до края водой, пустили плавать толстых скользких линей.

— Торопись, люд мимохожий! Кто рыбку выхватит, подарок любушке унесёт!

Светел придержал шаг. У ледяного пруда было не протолкнуться. Ребята красовались перед девчонками, ревновали друг дружку. Лини, позабывшие обык тихих прудов, метались, прыгали, припадали ко дну. Вот упустил слизистую рыбину Зарник. Девки с визгом отворачивались от брызг, парни тешились, смеясь чужой неудаче. Вот явился взрослый дядька, опрокинувший лишний жбан пива. Рожа красней красного, взгляд бестолковый. Этот не мелочился. Перелез высокую окраину, пошёл туда-сюда вброд. Оскальзывался, загребал расставленными руками. Грянуло веселье.

Светел тоже решился испытать ловкость. Вгляделся в плещущий холод. Даже рукав начал закатывать — левый. Спохватился, взялся за правый.

…Крики за спиной, стук и гром! Светел с Кайтаром вмиг забыли рыбную ловлю, бросились смотреть за шатры. Следом подоспел Зарник.

Там, оказывается, творилась всем забавам забава. Светел увидел широкую площадку, огороженную подтаявшим снеговым валом. На перекладине раскачивался бочонок, внутри голосил живой селезень. Охотники в очередь становились к черте. Принимали на глаза глухую повязку. Брали в руку топор. И — на слух, по наитию метали в бочонок!

Кто разобьёт, кто выпустит селезня, тому будет награда.

Прилюдный поцелуй души-девицы.

Светел сразу нашёл взглядом славёнушку, усаженную на престол из запасных бочонков. Ох, хороша! Нарядная, щёки от волнения то вспыхивают, то гаснут. Вороная коса, повитая синей лентой. Своевольная прядь, выбившаяся пружинкой на лоб… Светел вроде уже видел девчонку. Мельком, на палаточной улице. Только тогда она не показалась ему даже вполовину такой красивой, как ныне.

Всё прочь! Корзины, лапти, сравнения гусляров, пруд со скользкими линями! Вот истинный дар, достойный борьбы!

Это не с чужой бабой под личиной мужское дело вершить…

Светел увидел Гарку, внука твёржинского большака. Гарко вышел к охотникам, сунулся в череду.

— Молоко утри, — погнали его взрослые парни.

— За ухожами целуйся, пока мамка не видит!

Кайтар, Светел и Зарник молча подступили, расправили плечи. Злословы примолкли, отвернули головы смотреть, как прокидывались топорами другие. Бочонок прыгал, вращался. Посечённый, но не нарушенный.

Впереди друзей у черты оставался всего один человек. Всякий на Коновом Вене метко бросит топор. Светел лучше многих, пожалуй. Вот сейчас он примет повязку. Отведёт руку… прислушается…

Из-за шатров неспешно вышли трое мужчин.

Светел мельком глянул на них… Вмиг забыл состязание и душу-девицу. Забыл руку опустить, протянутую к топору. Смех и голоса отдалились, умолкли. На свете существовали только три чужака. Явно не торгованы, не гости.

Ялмаковичи!..

Один шёл чуть впереди. Пышная борода на две стороны. Волчья безрукавка, распахнутая в посрамление холоду… Как так получается? Человек ничего особенного не творит, а ты нутром чувствуешь в нём страшную силу. Лютую, хищную, стремительную. Неужто сам Ялмак? Лишень-Раз?..

У второго левая скула выглядела словно бы вмятой и выправленной, но не очень добротно.

Третий был Крыло.

Железная дружина пришла гулять на купилище.

Ялмак с одного взгляда понял суть забавы. Усмехнулся, шагнул к черте. Для него не существовало вереницы охотников, Светела с друзьями. У таких людей своё высшее право, им ли всякую мелюзгу замечать. Коновод протянул повязку. Ялмак отрёкся презрительно:

— Тех повивай, кто без чести подглядывает.

Голос был низкий, размеренный, глуховатый. Воевода закрыл глаза, взял топор:

— Ярн-яр!

И метнул.

Если Светел ещё не всё понял про этого человека, бросок ему досказал. Рука Ялмака словно простёрлась вперёд на все двадцать шагов. Рубанула бочонок. Так люди растинают на колоде полено.

Брызнули окровавленные дощечки. Пущенное лезвие даже не ощутило помехи. Спорхнули наземь утиные крылышки. Блеснули синими зеркальцами, упали врозь: левое с шеей, правое с гузкой. К ногам души-девки подкатился уцелевший обруч. Покрутился. Упал.

Ещё несколько мгновений прошло в тишине. Люди с усилием постигали увиденное. То, в чём состязались природные лесомыки, захожий воин проделал, как верёвочку завязал. Да не прихотью рокового везения. Не удачей слепой.

Потом все как-то разом вдохнули.

Уши заложило от крика, свиста, хлопков.

Ялмаку дела не было до рвавших глотки торжан. Не такое, поди, слыхал. Он поглядывал на престол, застланный меховыми плащами. Там как будто ждало его лакомство, неожиданное, мимолётное… но не упускать же?

Девка меж тем струсила. Чаяла ровнюшке пригожему губы подставить, а тут — суровый чужак! Заметалась, жалко поджала ножки в вырезных башмачках, словно от внезапной стужи спасаясь. Поискала в толпе готовых вступиться семьян, не нашла. Беспомощно зацепилась взглядом за Светела.

Опёнок чуть не ринулся к черте. Завладеть топором! Всем напомнить, что состязание не окончено!..

Заробел, остался на месте. Кто послушает юнца, кто поверит, будто возможно перебить бросок Ялмака? «А вдруг впрямь осрамлюсь…»

Воевода кивнул Мятой Роже. Верный кметь сходил и вернулся, ведя чернокосую. Вестимо, не силком приволок. Сама шла. От уговора пятить ну никак не рука.

Ещё шаг — под общий хохот девка исчезла в распахнутом плаще Ялмака, в его гнедой бородище. Вот как берут своё вольные воеводы, не обязанные ни царям, ни вечу общинному! Тут тебе, дурёха, не увалень деревенский, сам робеющий до дрожи в коленках. Другим шалуньям урок!

Позоряне помалу оставили хохотать. Переминались, роптали…

Ялмак меру знал. Выпрямился, отпустил. Зарёванная девка бросилась прочь. Покинула синюю ленту у Мятой Рожи в руке. Полетела растрёпанной птахой, не чуя ног.

Туда полетела, где заступники померещились.

Светел подхватил её, убрал за себя, передал с рук на руки Гарке.

Пожалел, что не добрался до топора.

Представил, насколько смешон бы стоял.

Ну а Ялмак со своими без спешки двинулся гулять по купилищу дальше. Себя в людях похвалять, товары смотреть… забав новых приискивать…

На широкой площадке витязям понадобилось пройти именно там, где стояли ребята.

Не заметили со своей высоты, как прежде череду состязателей? Вздумали почтению научить? Светелу было равно. За спиной встал забор Житой Росточи. Навстречу шёл Лихарь, по-прежнему огромный, страшный, уверенный. Не ждущий, что серый от ужаса десятилетка распрямится нынешним Светелом. «Других пугай, не меня!»

А ведь собьёт, шептало что-то внутри. Перешагнёт и пойдёт. «А плевать! Сам рядом не ляг!» Светел чувствовал дыхание Кайтара, Зарника, Гарки. Всё ближе видел прищур Ялмака. Воевода дёрнул волосок из меховой безрукавки. Сдул с пальца…

Крыло вдруг прянул вперёд. Подоспел к Светелу.

— Погоди! Это ты, что ли? — удивился он чуть громче потребного. — Ты, говорю, у плетуханов в гусли бренчал?

Опёнок выдохнул, на плечи словно мокрый войлок свалился.

— Ну я…

— А я второй день тебя повсюду ищу, — продолжал Крыло. — Показать хочу наконец, как гусли на колено кладут.

Ялмак остановился. Что-то сказал Мятой Роже. Отвернул мимо.

Крыло сгрёб Светела за руку, потащил за собой. Прочь от ристалища, от кровавых щепок и своих братьев по дружине.

— Ты на кого, олух, попёр?

Крыло и Светел стояли за торговым шатром. Внутри бойко продавали рогожи, далеко славившие Затресье. Простые и натянутые на обечайки, чтобы сеять муку. Сшитые в накидки от снега. Стачанные в опрятные кули для хозяйства.

«Ну… на Ялмака», — хотел буркнуть Опёнок, но счёл за лучшее промолчать. Он вправду чувствовал себя дурнем, только не знал отчего.

— Тебе, смотрю, жить вовсе наскучило, — как-то устало продолжал гусляр. — В заглушье своём страха не ведал?

Светел ощетинился:

— Твой Ялмак, знать, всех в свете страхов страшнее!

Крыло даже глаза закатил. Синие-синие, глупым девкам на бессонные ночные заботы.

— Ты, гвоздь ершёный, по которой весне?

Светел на всякий случай грозно свёл брови:

— По шестнадцатой…

— Вот это и видно. — Гусляр вновь глянул прямо, вздохнул, задумался. — Может, и не надо тебе знать, какие на свете люди бывают.

— Какие?

— Ялмак тебя, сопляка, жить оставил. И других оставлял, я сам видел. Сколько раз ждал: шею свернёт! А он — отпускал. Посмеётся, рукой махнёт да забудет. А назавтра ему точно шилом в гузно, и не угадаешь. На ровном месте, ни за что. Я вот сколько с ним хожу…

Светел и так уже понял, какая лавина мимо прошла. Но не то было главное, что жив увернулся. Он сам себя чувствовал дурой-девкой, чаявшей поцелуя. Тошно вспомнить, как захлёбывался тревожным восторгом: подвиг ратный, братство геройское! Дружину себе выбирал. Воевод сравнивал.

Он скривил губы:

— Ой, напугал.

Крыло безнадёжно посмотрел на него. Отвернулся.

— Ты, дикомыт, ещё глупей, чем я думал. Беги к мамке, о чём с тобой рассуждать.

— Сам чего ради с Ялмаком держишься? Не боишься?

Крыло пожал плечами. В расписном чехле тихо отозвались струны.

— Я-то загусельщик. Меня всякий воевода приветить рад.

— А другие с ним почему?

— Люди сильного вожака любят.

Сердце дрогнуло. В словах Крыла звучала страшная правда. «Атя говорил… в силу войти, чтобы послушали…» Светел надменно кивнул:

— Сильный, значит. Однажды посильнее найдёт.

— Вот как? Слышали вы, дикомыты, про андархский котёл?

Светел поперхнулся, успел вообразить Лишень-Раза то ли кровным братом, то ли клятым врагом Ветра.

— Что?..

— Котёл, говорю. Заберут иного мальца, а года через три свою же семью карать посылают.

«Это тут при чём?..»

— Ну… слышали…

— И малец охотой идёт. И карает. А ведь тоже семьян любил. Не задумывался ты почему?

Светел успел напрочь забыть, с чего пошёл разговор. Перед глазами встал Сквара, крадущийся в ночи через спускные пруды Твёржи. Блеск ножа… Вспышка разметала злое видение.

— Врут всё!

— Не врут. Каждый в рот глядит тому, кто сильней. Вот Ялмак…

Светел зарычал:

— Брат не станет!

— Какой брат?.. — опешил Крыло. — Чего не станет?

— У меня котляры брата свели. Старшего. Не станет он, говорю! А я витязем поднимусь! Я твоего Ялмака!..

И расправил плечи, разом ощутив в них сотни выгнутых лыж. Расколотые бревешки. Перекладину, тяжёлую пешню и даже мешок для кулачного битья, хранимый в дальнем амбаре. «А не забоюсь вот!»

Крыло смотрел чуть не с жалостью:

— Ты знаешь хоть, за что его так зовут?

— Кого?..

— Лишень-Раза.

— Не знаю и…

— За то, ребя́тище, что ему второй удар не потребен.

Повернулся, шагнул прочь. Светел тотчас вновь стал мальчишкой. Своевольником, отвергающим терпеливое увещание взрослых. Негодным отбоишем. Пришлось делать усилие, прижимать спесь.

— Погоди… Гусли-то поучишь на колено брать?

Крыло оглянулся через плечо:

— Поучить можно, ан времени жаль. Всё равно толку не будет.

— Это почему?..

Светел ждал нового поношения своей ершеватости, но услышал:

— У тебя, малец, руки-сковородники, ухо деревянное, голосом и вовсе телега. А туда же, на люди лезешь песни играть.

Светела обдало жаром.

— Я…

— Вернёшься в деревню, ступай девкам на посиделках бренчать. И на большее не посягай, не твоя это забота. Рукодельному промыслу учён?

— Ну…

— Вот и ступай займись, а гусли другим оставь, тебе же меньше обиды. С этим родиться надо, отроча. Чего под шкурой нет, к шкуре не пришьёшь.

— Я ремесло тоже не с колыбели постиг, — упрямо пробормотал Светел. — Не на торгу прикупил. Выучусь!

Крыло смотрел на взъерошенного паренька с жалостью. Как на увечного, страдающего от собственной дури.

— Одним Боги дают, другим только показывают… а те и рады обманываться. Беги, дитятко, недосуг мне с тобой.

Кугиклы

Когда Светел вернулся к Кайтару, чернокосой нигде не было видно. Зато с молодым сегдинцем стоял и разговаривал человек, которого Светел сразу узнал. Хотя не видел очень давно. С Житой Росточи.

— Здравствуй, дядя Поливан.

Тот не поспешил отвечать. Нахмурился, пригляделся. Взрослому пять лет — что вчера; разве седины в бороде прибудет да морщин по щекам. Те же пять годков маленького мальчонку так вытянут и перекроят, что узнать невозможно. Гнездарь сощурился на поясок Светела, на строчённые цветными нитками валенки… Вдруг утратил всю важность, как будто даже стал ниже ростом, всплеснул руками, захлопотал:

— Пеньков сын никак?.. Ишь вырос! — Пригнулся, показал: — Во-от таков был! Под стол пешком! А теперь! Небось на девок заглядываешься?

Светела будто строгий бабкин перст в спину тыкал. Улыбнись, поклонись, за память поблагодари!.. Он стоял молча, прямо. Смотрел, как бегали у Поливана глаза.

Гнездарь кашлянул, потёр спинку носа.

— Что кобель твой… Зыка вроде? Гоит ещё?

— Спасибо, дядя Поливан, — ровным голосом проговорил Светел. — Живой Зыка. Сюда санки доставил.

«Только атю на костёр снесли. Год спустя…»

Поливан кивнул, потоптался:

— А моего Бурого волки съели.

«Ты его им бросил, поди, как нас тогда котлярам…»

Гнездарь мельком глянул на Светела, снова отвёл глаза:

— Дочка вот наспе́ла. Женихи в ворота стучатся.

«Мне ты зачем про это сказываешь, дядя Поливан? Я под твоими воротами ничего не забыл. Мне брата искать. А нет, всё равно бы в Ишуткином дворе вечеровал. Ну… или у той чёрненькой. Не у тебя…»

Его забирала тоска, он знай думал, как бы отделаться от Поливана да ноги прочь унести. Даже не сообразил сперва, что́ пустило мороз по плечам и спине. Потом ветер снова дохнул с нужной стороны. В отдалении, за блестящими от мороси кожаными горбами рядов, ворковали кугиклы.

…Лишь миг спустя, уже прыгая через растяжки шатров, Опёнок начал смекать, куда, за какой морокой бежит. Не верил же взабыль, будто Сквара, вырвавшись от мучителей, одолел всё Левобережье, Светынь пересёк… и вместо Твёржи притёк зачем-то сюда? Вот уж глупость!

А ноги знай всё проворнее сягали по утоптанному песку. Что, если…

Душа чуда не дозвалась. Кугиклы пели бабьим уставом. Совсем не по-Сквариному. Сердце сникло, придавленное ледяной глыбой.

Светел всё-таки сделал шаг и ещё, совсем медленно.

От влажной стенки шатра исходил лёгкий парок. Внутри рдела жаровня. Там двигались люди. Говорили, пели, смеялись, пахло съестным. Замужняя дочь пришла к отцу-матери. Вспоминали старые времена, родительскую деревню. Женщины играли вдвоём, словно беседовали. Гукали в цевки, ладно подхватывали голосами, как велось прежде Беды.

Слушать чужую радость показалось сродни воровству. Светел повернулся, понурил голову, хотел идти прочь.

Сзади зашуршало. Из шатра выскочил проворный серенький мальчик. Скрылся в сумерках, вернулся со свёртком, юркнул в шатёр. Почти сразу песня разладилась.

— Вот взяла на го́ре себе! — сорвался женский голос.

Внятно долетел шлепок подзатыльника. Мальчик выскочил снова. Унёс растрёпанный свёрток, бегом доставил другой. Светел опустился на корточки. Постепенно в шатре вновь затеплились весёлые разговоры, раздался смех. Задорно пискнула мизютка, степенным шмелём ответил подгудень…

Светел не уходил.

Спустя время мальчонка незаметно выполз наружу. Встал у входа, поднял голову к низкому туману, моросившему оттепельной сыростью. Шмыгнул носом…

— Ты чей? — тихо спросил Светел.

Мальчонка вздрогнул, обернулся, попятился:

— Дяденька, я ничего… я не буду…

Светелу захотелось смести шатёр, употчевать мокрым песком всех сидевших внутри. Кугиклы выводили знакомую голосницу. Ещё утром рука дёрнулась бы подхватить струнным согласием. Ныне пальцы слиплись в кулак, еле расплёл.

— Поди сюда.

Малыш несмело приблизился. Твёржинские дети тоже взрослых робели, но ведь не так, чтоб сразу каяться в неведомых проступках, заслонять локтями лицо! Драненькая стёганка, босовики вроде тех, что плели вчера на ристалище… Светел со двора в ремесленную тоже в чём ни попадя шастал. Здесь, в людях, разгуливал принаряженный. Он спросил:

— Бьют?

Мальчонка выглянул из-под рук, опять шмыгнул:

— Добрые они… я им до веку…

— Я сам сиротой был, — сказал Опёнок сквозь зубы. — После Беды.

Мальчонка вздохнул тряско, протяжно.

— А у нас зеленец познобило. — Оглядел добротный кафтан твержанина, решился спросить: — Дядя, ты… правда, что ли, пасынок?

Светел чуть не начал долгий рассказ об ате и маме, о бабушке Ерге и дедушке Корне. О счастье, в котором, если подумать, он прожил почти всю свою жизнь.

— Пасынками забор подпирают, — буркнул он в полумглу. — А мне новые семьяне нашлись. Брат…

— У государыни мачехи тоже сын есть, — обрадовался сиротка. — Я ему за добро великое до веку служить буду, не отслужу!..

«А я, дурень, медяки чуть личнику не метнул… за глупых кукол вывалить рвался…»

Вынул из-за пазухи пряник, купленный Жогушке.

— Чьих они?

— Да вагашата. Мы-то веретейские были.

Светел с некоторым усилием припомнил: Веретье и Вагаша стояли в Левобережье. Вот, значит, куда окрутили замуж бабёнку, игравшую песни в шатре. Вот где премудрости набралась. Стала вместо новой матери государыней мачехой.

— У нас на Коновом Вене такой веры нету, чтобы сирот… — начал было Опёнок, но в шатре как услышали.

— Котёха! Где опять заснул, безделяй?..

Тот бросился со всех ног. Светел поднялся, пошёл в другую сторону. «Серебро, что за лыжи… мальца выкупить… Бабушке с мамой в доме подручником, Жогушке братом весёлым… Я бы выучил всему… за мужика в доме оставил…»

Кайтар терпеливо ждал у ледяного пруда.

— Куда убежал? — спросил он Опёнка. — Как есть всё пропустил!

— Что пропустил?..

— Девка с матерью возвращалась. Большим поклоном кланялась. Меня в щёки целовала, тебе подарочек отдавала. Держи вот.

Светел недоумённо пожал плечами, вертя в пальцах булавку для мужского плаща. Су́темки догорали, но хвойная ветка с усевшейся птахой была ещё различима.

Кайтар поддразнил:

— Мне небось что получше досталось. Все щёки огнём сладким горят!

Светел только и придумал ответить:

— Изрядного дела вещица… Не по заслуге награда.

— Им лучше знать, — засмеялся Кайтар. — Видел бы ты себя, друже, когда против Ялмака стоял! Ты ж… светился, не вру! Даром баба всё спрашивала, где такие родятся? Ну, я сказал ей, что в Твёрже… Пусть знает!

— А сама откуда пришла?

Кайтар отмахнулся:

— Из какого-то Нетребкина острожка. Мы с отцом, почитай, всех знаем, а про таких слыхом не слыхивали. Наверно, вовсе край свету.

Они снова шли мимо ледяного прудочка. Молодые торжане отчаялись вынуть неуловимую рыбу. Парни выжимали мокрые рукава, неловко смеялись, покидали безнадёжную забаву. На Светела совсем напала тоска.

«Всё у меня криво. Струнами что ни день пальцы тружу, а Крыло как пришёл, со стыда хоть в землю заройся. К воинству побуждался… а они вона, только вслед плюнуть. Мечтал девку обнять…»

В колышущемся свинце помстилась быстрая тень. Светел не думая бросил руку. По ладони мазнуло тугое тело, облитое чеканной латунью. Пальцы сжались…

…И вынули из воды раздавленный ком. По костяшкам текла кровавая жижа. Косо валилась голова рыбины, пузырился разинутый рот. Никнул сломанный плеск, увенчанный обмякшим пером. Зелёная латунь на глазах меркла, линяла.

Утиные крылышки, врозь падающие наземь…

Светел шарахнулся, выронил добычу. Затряс рукой, сбрасывая липкие клочья. Хотел отмыться в воде, не решился поганить пруд, стал оттирать ладонь о песок…

Личник, чьи труды не снискали у бессовестных дикомытов ни одобрения, ни щедрой награды, ужинал в своей палатке на коробе, хранившем все его животы. Кукол, раскрашенные задники, пёстрые балахоны для представлений. Одежду, походную утварь, гудебные, будь они неладны, орудия. Путешествуя, Богумил ставил короб на сани, как кузов. Останавливаясь — спал на нём, искал слова новых действ, поновлял и чинил платья дергунчиков…

Лишь одна кукла никогда не пребывала под крышкой, служившей хозяину то седалищем, то ложем, то трапезным столом. Большая, сумрачная, в палатке она всегда хранилась стоймя. Покоилась в углу, глядевшем на Фойрег. Эту куклу дикие дикомыты сперва вынудили Богумила вовсе убрать. А сегодня явились двое отрёпышей и давай пенять, отчего не кажет Её!

Как представлять перед такими людьми?

Пиво лилось в горло, не принося забвения неудачи. Из чего они тут варят его? Из водорослей пополам с гусиным помётом? Рыбью чешую добавляют для густоты?

Вот пряники у них вкусные. Ещё и узорные. Хотя тоже поди разбери, чем соложённые…

За рогожной стеной давно притихло купилище. Личник потянулся взять кусок коврижки, но до рта не донёс. Где-то скрипнул песок, долетели отзвуки голосов.

У Богумила ком в горле встал.

«О чём думаю, Справедливая! Прости винного… смилуйся…»

На людной площади он мог вытерпеть что угодно. Даже чёрствый смех на слова, должные вознести душу. Даже наглые пальцы, тычущие в ничтожные огрешенья. Он был искусен и искушён, он умел обойти и увлечь любых позорян. Когда всё же не удавалось — стойко выносил поношения.

Но крадущиеся шаги… тревожные тени… шёпоты в темноте…

Вот сейчас вновь раздастся голос из ниоткуда. Позовёт скомороха, дерзнувшего обижать Правосудную. Окликнет по имени…

Пиво тотчас запросилось наружу.

Богумил покосился на дверную полсть, едва не заплакал.

«Лучше б я озёрную капусту холил сейчас. В Шегардае с водоносами жбаны таскал. Не послали бы за тридевять земель жестокий грех избывать…»

Снова прошелестели шаги. Богумил стёк с короба, на коленях пополз в угол, где вот-вот должно было шевельнуться покрывало.

— Смилуйся… не казни… Завтра людям явлю… сам смертью умру, Тебя заслоняя…

Кукла, трепетно сшитая в первые дни покаяния, ему не ответила.

На другом конце временного селенья тяжким сном маялся Светел.

Он бесконечно бежал куда-то во тьму, прыгая по каменным щербатым ступеням. Скорей, скорей, лишь бы успеть! Лестница вилась сквозь недра земли, скатываясь до самого Исподнего мира. Навстречу восставали страшные тени, но Светелу недосуг было бояться. Он дрался вперёд, размётывал кого ударом меча, кого кулаком. На лица вовсе не смотрел: чего ради? Ветра с Лихарем выискивать? Поважней дела есть…

Самый страх ждал внизу. Дверь под низкой каменной перемычкой, запертая на ключ. А за ней…

Светел грянул в створку со всего разлёта, всей силой, даже не примерившись, в какую сторону открывается.

Чем она могла встать против него, хиленькая!

И полетели в разные стороны щепки дубовые, оковки железные, навески скрипучие…

«Сквара!..»

А из темноты — ни ответа.

«Сквара…»

Светел вздрогнул, заметался, проснулся.

Полежал, слушая, как бухает в ушах кровь.

«Всё хорошо. Ничего не случилось!» Уютно посапывает пригревшийся под боком братёнок. В глубине шатра тихо дышат мама с бабушкой, у порога бдит Зыка…

Только Сквара не отозвался из-за двери, снесённой с петель.

Сна больше не было ни в едином глазу. Светел очень осторожно подтянул к себе чехолок, сберегавший гусли дедушки Корня. Зыка лизнул его сперва в ладонь, потом в щёку. Мудрый пёс что-то чувствовал, утешал…

Снаружи тьма была заметно реже. Северное небо всегда хранит толику света, особенно по весне. Опёнок поднял лицо навстречу неторопливому ситничку и долго стоял так, раздумывая, куда бы пойти. Ничего не придумал, вздохнул, сел на опрокинутые санки, под завесу для торгового рундука. Вытащил гусли.

Еле слышно, в тысячный раз повёл наигрыш, с которым на лапотное ристалище явился Крыло.

Как подружки собирались…

Прилипчивая погудка упрашивать себя не заставила.

«Эх, Крыло!.. Истинно: Боги на заре времён обогрели дыханием Перводрево, упросили дать толику плоти на самые первые гусли… А те гулами да звонами своими вызвали к бытию весь остальной мир, чтобы он жил и о жизни ликовал.

Как это у тебя, Крыло, пальцы по струнам летают проворней ног скоморошьих? Так, что дерево голосистыми бубенцами поёт? А уж голову-то к плечу! А ладонью серебряные раскаты птицами в небеса…

…А у меня руки-сковородники, значит. Голос уши дерёт. Если по-соловьиному, как ты, не умею, мне песком рот набить?.. Жди, пожалуй! — Светел мотнул головой, сморщился. — Сам ступай девкам уши мёдом намазывать. Я что покрепче играть буду…»

Подкрутил шпеньки, проверил. Вдел пальцы в игровое окошечко. Явились созвучия, скатной зернью рассыпались переборы. Светел пел шёпотом, легонько прикасаясь к сутугам:

Как уж первую струну

Я от Твёржи натяну!

Просто, братцы, потому —

Там тепло в моём дому.

А вторую, через ельник,

По холмам да от Кисельни,

Где витают вплоть людей

Стаи пышных лебедей.

Шёлком ляжет струнка третья

От весёлых тках Затресья,

Чьи узорные рогожи

И царям носить пригоже!

Где ж четвёртая струна?

За Светынь летит она.

Далеко ли, угадай?

Прямо в стольный Шегардай.

Там мостов не перечесть,

Там хранят былую честь,

Там над во́ргами стена

Из каменьев сложена…

Всего струн было девять, но махом довершить песню не удалось. Как ни таился Светел, кое-кого разбудил. Из шатра, зевая во весь рот, выполз Жогушка. Вытянул за собой старый смушковый плащ — братское походное одеяло.

— Ты что? — спросил Светел.

— Какой спень без тебя, — сипло буркнул братёнок. Примостился за спиной, зевнул, спросил: — Честь хранят?.. Мы им нагуляли бока…

Светел усмехнулся:

— Сказано же, былую. Когда хотели нас победить.

А сам вспомнил андархский бисер на твёржинских свадебных поясах. Мерцающую братину у домашней божницы. Склоку в рядах из-за шегардайских товаров…

Гусли еле слышно вздыхали. Переговаривались с тёмным ветром, цеплявшим натянутые тетивы шатров. Над Торожихой плыла долгая ночь, полная шёпотов, вещих снов, ожиданий.

На горке

Писарь Окул, не иначе, доводился забытым родичем Лихарю.

У самой Подхолмянки Ознобиша решился спросить его:

— Добрый господин… Куда поведёшь?

Лыжи мотались за спиной. В Чёрной Пятери учили разговаривать на бегу, но лошадь шла быстрой рысью. Писарь надменно глянул с седла:

— А в клетке на позор выставим. Смотрите, добрые люди: вот они, дикомыты!

— Я на левом берегу… — отрёкся Ознобиша.

Дыхание тут же сбилось. Через полсотни шагов на ум явились прощальные поношения Дыра. Стали бы в Невдахе ученика холить, чтобы на расправу отдать? Ученика, которого третий наследник именем наградил?..

Ох. Что угодно могло статься по нынешним временам. Сами царевичи порой умирали внезапно, странно и страшно.

Ноги тотчас отяжелели. Ремень путлища в ладони подмок, заскользил.

«Будет то, что будет. Даже если будет наоборот…»

Это бабушка Сквары так говорила. Мудрая у него была бабушка. Многое наперёд видела. Вместо позорной клетки и кровожадной толпы у ворот городка расположился поезд, гружённый в дальнюю дорогу. Три возка, недовольные оботуры, дюжие работники с копьями и кинжалами.

«А вот возьму и сбегу. Кого за меня казнить? Не Сквару же? Не Тадгу с Ардваном?.. Ладно… поглядим…»

— Мальчишку привёл? — спросил писаря купец. Зачем спросил, непонятно. Ознобиша стоял на виду.

— Привёл, батюшка Калита.

— Ну и ладно. Пусть помогает.

Меньшой Зяблик решил про себя больше не дознаваться у них, куда путь-дорожка. Сами смекнём! Он бегло оглядел вооружённых детинушек: домашнее войско. Ехали бы на север, в «дикое и страшное» Левобережье, опасная дружина рядом бы шла.

Тронувшись из Подхолмянки, тележный поезд остаток дня тянулся извилистыми дорогами через Ворошок. Ближе к вечеру, под грохот заоблачного кипуна, гружёные повозки миновали последние росстани, двинулись на восток. Дорога почти сразу отлого поползла вверх.

Здесь ощутимо слабело веяние Кияна. Ещё до середины изволока под ногами захрустел лёд. В сумерках походники вышли к перепутному двору, где кузова телег снимали с колёс, ставили на полозья. Оботуры начали принюхиваться и реветь. Дальше, безмерная и грозная в синеватых потёмках, дышала холодом белизна. Впереди лежал великий Бердоватый бедовник.

Ознобиша, сын зимней страны, ударил поясным поклоном снежному полю. Коснулся грязи и камней под ногами, радостно вдохнул полной грудью. Наконец-то отвязать со спины лыжи! Ощутить ожоги холода на щеках!..

Когда вынесли дымящуюся мису, оказалось, что посыльный Дыра плохо собрал Ознобишин мешок. А может, подшутить вздумал. Зяблик трижды перетряхнул свой заплечник, но так и не нашёл самого нужного за столом.

— В мешок ложка не уместилась! — поддел писарь. — У дикомытов ложка узка, цепляет по три куска!

— Надо развести, чтобы цепляла по шести, — принимаясь за кашу, подхватили возчики знакомую шутку.

Мысленно Ознобиша уже портил им лапки. Да не как попало, а чтобы разъехались в самое неподобное время. Это было настолько легко, что, пожалуй, и удовольствия не доставит. А ложку он завтра новую сделает. Это тоже нетрудно.

— Лови, мало́й! — окликнул работник, ведавший бытованием на привалах. — Руки́ не протянешь, сама небось не придёт.

Ознобиша благодарно поймал запасную ложку, в очередь потянулся к горячему.

— Чужой ложкой есть, обжорство нападёт, — хмыкнул Окул. — То-то господин обрадуется.

Он был белобрысый, почти как Лихарь. Только у стеня волосы вились длинной волной, у писаря — крутым мелким барашком. А морда! Две Лихаревы выкроить. И нос со смешно раздвоенным кончиком. Прямо как иные скоблёные подбородки.

— Они там, за Светынью, глотилы безотъедные, — степенно поддержал старшина возчиков. — Все это знают.

«Господина поминают, значит служить еду, — отлегло от сердца у Ознобиши. — Не в клетку…» Стало совсем радостно и легко. Он пристально уставился на дешёвую скатерть, на руку писаря. Вздохнул, скорбно изломил брови:

— Уж лучше глотилой жить, чем к родителям уйти, глаза распахнув и рот разинув от ужаса.

Затрапезники тоже посмотрели на стол. Оказывается, Окул увлёкся подначками и, в очередь почерпнув каши, забыл положить ложку. Так и держал её. Притом чашечкой вверх.

От такой повадки известно, какое лихо бывает. Именно то, которое предрекал Ознобиша.

Писарь разжал пальцы, отдёрнул руку. Резная кость брякнула по столу.

— Не стучал бы ты ложкой, добрый господин, — горестно попросил Ознобиша. — Помилуй Владычица, перессоримся… оговоры заглазные поползут, до места не доберёмся…

— Хорош друг друга пугать! — вмешался Калита, сидевший во главе трапезы. — У меня работники спорые, едоки скорые или бабы-визгухи?

— Да мы-то что… — тихонько вздохнул меньшой Зяблик.

К его удовольствию, все взгляды обратились на крепыша-писаря. Тут снова настал Ознобишин черёд опускать ложку в мису. Каша показалась ему необычайно вкусной.

Ночью он спал скверно. Будущий хозяин, чьё лицо он никак не мог рассмотреть, матерно орал, замахивался, даже не объяснив, в чём провинность. Ознобиша проснулся, стиснутый среди других походников. Успокоил дыхание, поморгал в темноте. «Вот она, первая ночь из дому. Был бы девкой — хоть суженого показаться зови!»

Вновь заснул, очутился в клетке, беспомощный, одинокий. Светили факелы, натужно стонал ворот. Уплывали вверх равнодушные лица. Ардван, Тадга, Лихарь, Ветер и…

«Сквара! Брат!..»

Ознобиша что было сил рванул прутья…

Вскинулся уже наяву, мало не разбудив соседей по опочиву. В ушах гулко и часто бухало. Пальцы привычно нашарили плетежок на запястье. Тот, который Зяблик соглашался отдать только вместе с рукой.

«Сквара. Брат. Всё будет хорошо. Не дамся я им!»

Утром Окул вышел умываться, точно с левой ноги вставши. Тусклый, пасмурный.

— Не сон ли дурной привиделся доброму господину? — дождавшись, чтобы слышало побольше народу, услужливо спросил Ознобиша.

Писарь отвечать не захотел. Новых перекоров от него Ознобиша вряд ли дождётся. Однако в Чёрной Пятери учили не просто повергать супостата. Свалил — добивай, чтобы не встал!

— Может, подсказать доброму господину, как дурное око от себя отвратить?

Работники навострили уши.

— Ну? Говори, малой!

Ознобиша поковырял ногой талую грязь.

— В ветхой книге додревней сказано…

— Не томи! Говори уж!

— Способ есть, да не про всякого…

— Мы все тут люди отважные!

Ознобиша метнул глазами по сторонам. Собрался с духом.

— Чтобы дурное око не вглядывалось, надо тошней тошного для него стать. Навести по одежде святые знаки Владычицы… иных каких Богов… руку омочить самотворно — и навести. — Вздохнул, обречённо добавил: — Можно и большими отходами…

— Точно, — подхватил возчик. — Батюшка, помню, говаривал: вихорь в поле заметишь — тотчас крикни ему: замаран весь и обмочен, мимо ступай! Он и минует.

Окул бросил свой край полотенца, плюнул, ушёл.

— На руку побрызгать спешит, — смеялись работники. — Другой раз, как за трапезу позовут, нюхать станем, чтоб стола не бесчестил!

«А ведь это я собственный страх на нём вымещаю. Нехорошо…»

Выбравшись на снежное раздолье, дорога стала заворачивать к югу. К исходу нескольких дней рожа Окула была уже не две Лихаревы, всего полторы. Обидчик поскучнел, погрустнел, даже белёсые кудри как будто начали сечься. Писарь тревожно озирался через плечо. Что́ ему снилось беспокойными ночами, не хотелось даже гадать.

«В крюк гну, как он меня собирался…»

Завтрашний переход обещал быть коротким и быстрым. Переставить санные кузова опять на колёса — и вниз по склону, только следя, чтоб телеги не разгонялись сверх меры. Как не вспомнить конское стремя на спуске в Подхолмянку! Окул тогда хоть и выбранил Ознобишу, но держаться позволил. А мог вперёд ускакать, всю дорогу честить мешком, гузыней, валандой…

Перепутный двор у края морозных пустошей звался без затей: «Ближним». Народ здесь был совсем иной, чем на севере. И не в том дело, что преобладали андархи. В Левобережье мороз откусывал у кого ухо, у кого палец; здесь жили меченные Бедой. В «Ближнем» снедное выносил застольный прислужник с как будто оплавленным, стёкшим на сторону лицом. Он был шутник, балагур, поезжане с ним здоровались. Двое лохматых бородачей, ждавших в дальнем углу, прятали глаза всякий раз, когда он проходил. «Захожни, — сообразил Ознобиша. — Чем ожогов гнушаться, на себя гляньте! Тот в бородавках, у этого нос на троих рос…»

Тут же сидела придорожная непу́тка, каких в любом кружале полно. Две косы, непокрытая голова. Разбитная деваха льнула то к одному, то к другому, играла, смеялась. Мужики поглядывали на дверь, мельком — на весёлых походников. Ознобиша тоскливо отвернулся.

«Для какого же ремесла я законы в память уталкивал, как капусту в бочонок? Вот бы выездному судье служить…»

С горя хотелось подойти к тем пришлым да этак ненароком обмолвиться: ужина не ждите, в поварне котёнок в кашу свалился!

Было тепло. В печку только что подбросили дров, из устья пышело светом и жаром. Калита уважительно, с поклоном, на длинной кочерге внёс в горнило масленую лепёшку:

— Прими, надёжа-заступник, батюшка святой Огонь…

Радуясь безбедному прибытию, он расщедрился напоследок. Походникам выставили рыбу с ситовником и грибами. Такую вкусную, что даже писаря никто не стал задирать, не сунулся обнюхивать нарядный кафтан.

— Вот бы жира глупышей прикупить.

— И прикупим. Если за год птицы не вывелись.

— Типун тебе! Велик Киян, не скоро льдом схватится.

— Брать жир, так лучше птенцовый.

— Отъедаются, говорят, толще взрослых, из сала одни клювы торчат.

— Гибель по скалам их собирать. Больно дорого жир встанет.

— Зато светит чисто, без копоти. И не горкнет вытопленный, не смердит.

— Хуже земляного дёгтя всяко не провоняет!

Посмеялись.

— И ещё рыбы морской. Нашей прудовой не чета.

— За мороженой опять наверх, до зимних лабазов…

— А свежей там наедимся.

Ознобиша напряжённо ждал, когда назовут место завтрашнего привоза, но не дождался. Все, точно сговорившись, говорили попросту «город».

— Медных окуней прежде Беды свежими довозили. В меду.

— Сам едал?

— Дядька на поварне служил, пером укололся. Рука чернеть начала, еле отстоял лекарь.

Ещё посмеялись.

— Рабы, говорят, дёшевы бывают, когда переселенцы поездом собираются. Иные вновь под игом проходят, чтобы своим дорогу купить.

— Рабы нигде не в диковинку. А вот по добычному ряду вправду походить бы. Там, говорят, только царского венца не увидишь.

— Да и то, если хорошенько поспрашивать, уж малых венцов-то парочку вынесут…

«Книги старинные, — тотчас размечтался Ознобиша. — В Невдаху. Ардван жаловался, дописьменным уставом скудна книжница…»

Он благоразумно приберёг своё мнение. Спор в углу ненадолго сделался громче.

— Коли так, и ступай себе, дешевень! Тоже дочка боярская!

— За такую цену семеры девки сбегутся, каждая красивей тебя.

— А сумеете каждой честь оказать? С вас, беспо́ртья, ни прибытку честной красавице, ни веселья.

Ознобиша оглянулся. Непутка уже покинула пришлых, надутая, недовольная. Зяблик успел насмотреться на её придорожных сестёр. Собольи наведённые брови, ресницы, склеенные жиром и сажей… Самодельные белила расплылись на густом затёке у глаза. Ознобиша моргнуть не успел, как деваха по-хозяйски водворилась к писарю на колени. Заёрзала, потянулась к лицу.

— Вот настоящий гость! Богатый, красивый! Поди, стосковался, душа, по ласке в дальнем пути?

Бородачи выбрались из-за стола, пошли к двери. Они вплотную миновали Ознобишу, сидевшего, по обыкновению, в самом низу стола. Угрюмые люди, тревожные, как натянутые тети́вы. С чего бы?

Окул едва не согнал «честную красавицу», потом заулыбался, приобнял. Пухлое, жаркое тело наполнило его руку. Ознобиша исполнился омерзения, зависти, жгучего любопытства, вспомнил мирскую учельню, девок-плясуний. «А ведь писарь моими кормовыми расплатится…»

Окул засопел, оставил еду, полез прочь со скамьи. Удачника провожали советами, насмешками, пожеланиями. Ознобиша уткнулся, не стал смотреть, как уходит.

«А вот не глянусь хозяину… Возьмёт на сторону отошлёт… Богатому переселенцу в Аррантиаду продаст…»

Гадать, жалеть себя, бояться — зряшное дело. Одних болячек доищешься. Ознобиша нахмурился. Обвёл пальцем заплатку на скатерти. В душе сидела заноза. Зяблик сосредоточился, начал правильно дышать, как учил воинский путь. Застольный гомон отдалился, начал рассеиваться. Ещё немного… заноза наконец явила себя. В памяти всплыли пришлые мужики.

Две тетивы, готовые бросить каждая по стреле. Две лески, подсёкшие в тёмной глубине рыбину. Добыча поймёт, что наживка таила крючок, но будет поздно.

Окул, ушедший с продувной девкой.

Ознобиша торопливо облизал ложку, побежал кругом стола к хозяину поезда:

— Добрый господин… Писаря поискать бы.

Обвалился громовой хохот. Поезжане, без того шумные и радостные от пива, очажного тепла, доброй еды, показывали пальцами:

— Ну, малец!..

— Тебя только им не хватало!

Утирали глаза, чуть не кулаками по столу бухали.

— Экой обморок-парень! Соскучимся без него обратной дорогой.

Сам купец уступил людскому веселью. Спрятал усмешку в бороде. Даже не отмахнулся — взял Ознобишу за плечо, развернул от себя, толкнул в спину. Беги, детище, к игрушкам своим, а во взрослые разговоры не лезь.

Двор был почти тёмен и вдобавок затоптан десятками ног. Братейкиного умения разбирать следы Ознобиша так и не нажил. Просиживал в книжнице, пока другие кабального в чаще ловили. Ознобиша быстро огляделся. Возчики уже задали корм упряжным оботурам и сидели на облучке, чинно опуская ложки в общую мису.

— Здорово хлебать, — подошёл к ним Ознобиша. — Вы, почтенные, писаря Окула не видели?

Один мотнул головой. Второй чуть усмехнулся, скосил глаза в сторону собачника. Дощатая дверь стояла прикрытая, однако запоров в собачниках не бывает. Лучше псов имать по двору и кругом, чем лить слёзы после пожара.

— Боюсь, Окул наш в беде, — сказал Ознобиша. — Не пора бы вступиться…

Возчики засмеялись. Начали шутить про писаря и гулёнушку.

«Плевать. Совсем не убьют!»

Ознобиша ударил ногой. Миса взлетела, расплёскивая горячее.

— Ты что творишь?

Вскочили, накинулись. Ознобиша молча бросился к собачнику. Дверь оказалась всё-таки подпёрта изнутри. Ознобиша с размаху врезался в серые доски. Лопнуло, хрустнуло — створка отлетела, грохнула в стену. Собаки взорвались бешеным лаем.

В дальнем конце, возле щенячьего кута, бросал тусклое пятно светильник с прикрученным фитильком. Поперёк пятна распластался Окул — в одном исподнем, недвижный. По сторонам, пригвождённые внезапностью, замерли на коленях бородачи. Левый с писаревым кафтаном в руках, правый с его сапогами. Между ними — непутка. Озарённая снизу вверх… ну ни чуточки не красивая.

Ознобиша с разгону пробежал ещё три шага.

— Возом тебя задави, — послышалось сзади.

Это подоспели работники. Ознобишу схватили за шиворот, выкинули наружу. Он закричал во всё горло и понёсся обратно в кружало, звать остальных.

Отцовская честь

— Отик! Вставай!..

Весна в Шегардае — время вечернего света. Серые денницы словно протаивают сквозь тьму, неохотно, медленно, ненадёжно… И почти сразу вновь смыкает челюсти холодная ночь.

Верешко, сын спившегося суконщика Малюты, такими ночами вспоминал камышничков. Иногда — с дрожью: те взрослели и умирали, не зная на свете собственного угла. Иногда Верешко почти завидовал нищебродам. Им не нужно было отчаянно тянуть дом, знавший добрые времена. Делать вид, будто эти времена ещё не прошли.

— Отик, вставай!..

— Ммм…

Тяжёлое тело под руками едва колыхнулось. Боги благие, как же от него смердело! Вчерашним пивом, застарелым безобразием, отравленной плотью… начатками тлена. А ведь когда-то ходил счастливый и гордый, и мама льнула к нему, и кланялся на улице старейшина Яголь, одетый в баскую, голубую с зелёным суконную свиту…

Кафтан на груди отца распахнулся. Верешко с отчаянием увидел, что узорчатая поддёвка, в которой Малюта уходил накануне, исчезла.

Домашние сундуки помалу скудели. Бывало, пропив с себя кафтан или сапоги, Малюта наутро плакал, каялся, ужасался. Даже трезвел на день или два. Ласкал сына. Затевал приборку в ремесленной. Полагал начало новому и радостному житию.

Первые раз или два Верешко даже казалось: всё сбудется.

— Отик! Добрые люди уже все встали давно!

За купцом Угрюмом только затворились ворота. Вчера он мало соответствовал своему имени, смеялся, шутил, показывал услужливому хозяйскому сыну диковины, хранимые в подголовном ларце. Сребреники с полустёртыми ликами Гедахов и Йелегенов. Бисерное плетение, дело Правобережья. Баснословную скань из-за Кияна, из страны темнокожих… Сегодня — хмуро перетряхивал подголовник, явно жалея, что открывал его накануне. Кажется, хотел с Малютой потолковать, когда тот отрезвеет…

Вот только торг ждать не будет. Угрюм с помощниками погрузили кладь на тележки, выехали со двора. Купец повздыхал, но честь честью отдал плату за постой сыну-подростку вместо родителя. Малюта храпел на полу возле печи: ворона глаз клюй — не дрогнет.

— Отик…

Осталось только испытать способ, подсказанный тем парнем. Верешко крепко взял отца за уши, всхлипнул, принялся драть.

Малюта начал пускать пожильцов с полгода назад, когда на стенах уже не осталось ковров. Сперва у него останавливались старые знакомые. Те, что некогда развозили Малютины полсти и суконники по всему Левобережью. Уважаемых купцов как-то быстро сменили случайные торгованы, вроде Угрюма.

«Счастливо, парнишка, — сказал он Верешко. — Хорошо бы ты покрепче запомнил: богатства нечестием доискаться можно, а доброго имени не доищешься…»

…Способ помог. Малюта замычал, мотнул головой… Не размыкая глаз, влепил сыну затрещину:

— На кого… посягаешь, курицыно… отродье!

Верешко опоздал увернуться. Рука валяльщика былой силы ещё не утратила. В голове зазвенело.

— Ты где был вчера, отик?

— Пшёл… вон.

Малюта тяжело повернулся на другой бок. Вновь послышался храп.

Верешко сдёрнул с гвоздя латаный зипунок, выскочил во двор. У калитки помедлил.

Ему до сих пор казалось — если правильно оглянуться, всё станет как прежде. Завьётся над трубой дым, из ремесленной повеет кипятком, мылом, пареной шерстью. Долетит смех работников. Выглянет мама.

Он снова оглянулся неправильно…

Верешко нахлобучил колпак, выбежал со двора. На знакомый угол Полуденной и Третьих Кнутов.

Сегодня Шегардай праздновал начало андархского лета, святки Огня. Быть большому торговому дню. Наполнятся голосами ряды: сытный, зелейный… и воровской. Это вселяло некоторую надежду.

Если чаешь заработка — быстрее переставляй ноги. Верешко торопился мало не на другой конец города. То широкими улицами, то напрямки задами, проулками, скользкими мосточками через заросшие ворги… тихонько молясь про себя, чтобы не нарваться в глухом углу на камышничков. Скорую дорогу в каждое из четырёх городских кружал Верешко натоптал очень давно.

По Царской и Полуденной вереницами катились тележки. Ручные и запряжённые одним-двумя сильными псами. Подавали голоса первые разносчики съестного. На Торжном острове ряды, верно, едва начали оживать. Продавщики застилали рундуки, раскладывали товары…

Верешко запнулся, мотнул головой. Свернул с короткого пути. Побежал длинным — через торг.

Он не посмел много взять из платы, оставленной пожильцами. Проснётся Малюта, пересчитает… не взбрело бы пойти нехватку на купце доправлять!

Торговки воровского ряда занимали свой бережок чуть не до света. Все похожие, как сестрицы родные. У каждой тёмный товаришко под ветхими рогожами. Мол, заглядывай, кому надо, а сами не выхваляемся.

— Поздорову ли, тётенька Секачиха… — стягивая шапку, приблизился к одной Верешко.

Бабища была толстая, неопрятная и горластая. Привычная чуть что голосить о горькой доле вдовы, вынужденной ради пропитания детушкам сбывать воровскую добычу, оставленную под дверью. Глаза, маленькие и бесцветные на оплывшем лице, подозрительно обежали парнишку.

— Ты, что ли, хабалыгин сын? Малюты-валяльщика?

«Какой он тебе хабалыга?! Он выправится… отрезвится…»

— Верно, тётенька.

— Надо-то что?

Верешко сглотнул, решился:

— Тебе, тётенька, случаем, не приносили плетеницы налобной… вся такая бисерная, с рясами… с оберегами ненашенскими…

— А-а, — довольно громко обрадовалась торговка. — Вот оно что! А я думаю, с чего колпак перед тёткой Секачихой взялся ломать? Да никак батька твой у пожильцов по котомкам ввадился шарить?

Соседки уже поворачивали головы, наостряли уши. Так и рождается дурная огласка. Полетит из уст в уста… к вечеру будет передаваема за сущую правду. Прилипнет что смола, поди отрекись. Верешко представил и ужаснулся.

— Что ты, тётенька! Ты такого даже не говори! Отик… честный он! Это я калитку оплошал запереть! Спал, не слышал, как тать лихой в ночи промышлял…

Бабища усмехнулась. Широко, со злым превосходством. Сейчас заорёт, всему торгу объявит, каков бессовестник стал Малюта!..

Однако в выцветших глазках что-то стало меняться.

— Не видала я, желанный, бисерника твоего, — словно устыдившись, пробурчала торговка. — Не приносили мне. И у других такого не знаю.

Верешко сглотнул, шапка задрожала в руках.

— Тётенька Секачиха… Ты уж пригляди для меня… если вдруг… я бы выкупил… лишь бы не к чужим… Я пирожка тебе принесу!

Торговка отвернулась:

— Ладно… беги себе, не маячь.

Верешко побежал. Только отметил, что воровской ряд сидел гораздо тише обычного. Не драла глотку, не затевала ссор Моклочиха. Куда делась? По нужде отошла?..

Он огляделся. Подклет разрушенного дворца Ойдриговичей стоял вычищенный и свежий, входы, привычные торжанам, закрыты деревянными створками. Сейчас туда стягивался работный люд. Слышались песни, громкие голоса. Сегодня, в добрый день праздника, начнут рубить первый венец. Разговоры о строительстве велись в городе уже не один месяц. Вот как вправду застучат топоры, тогда сделается этим разговорам настоящая вера.

— Пирожок не забудь! — прокричала вслед Секачиха.

Над воротами кружала обтекала сыростью вывеска: круторогий баран, вскочивший передними ногами на бочку. За пределами зеленца, похоже, люто морозило. Кругом Торжного острова до самой воды свисали хвосты тумана, здесь пеленой вился дождик. Мешался с клочьями пара, поднимавшегося с ерика.

Верешко отворил калитку, вошёл. На скрип обернулись грязноватые мальчишеские рожицы. Уличники в обносках, с жадными воробьиными взглядами. Небось здесь же рядом и ночевали, где-нибудь под мостом. Верешко принял гордый вид, прошёл мимо. Нырнул в заднюю дверь. Ребята снова стали смотреть, как приспешники ставят на тележки корзины, кутают войлоками горшки. Сейчас выйдет Оза́рка, скажет, куда что везти…

В поварне стоял дивный сухой жар, приправленный благоуханием теста. Печь только что скутали, погодя на длинных лопатах начнут сажать внутрь загибеники, а немного остынет — ухватами на каточках подденут горшки и…

— Спорынью в корыто вам, тётеньки!.. А где Озарку найти?

— Ступай, желанный, в кладовую. Там она.

Озарка была кудрявая, добрая, полнотелая. Раньше она подавала пиво гостям, ныне принимала на руки всё больше хозяйских хлопот. Так пойдёт — долю выкупит, если не всё заведение. Верешко услышал из кладовой плач, раздумал входить, но поздно, рука дёрнула дверь. Озарка сидела на мучном ларе, обнимала зарёванную девочку.

— Здравствуй, тётя Озарка, — уставился в пол Верешко. — И ты здравствуй… Тёмушка.

Девочка походила на хозяйскую помощницу, как младшая сестра или дочь. Только Озарка была красивая, а Тёмушка — довольно противная. Чернявая, толстая. А сейчас — ещё и опухшая от слёз, вся красная, растрёпанная. Ребятня на улице её временами дразнила, хоть и тру́сила грозного Тёмушкиного отца. Девочка мельком скосилась через плечо, потянула носом, уткнулась в мокрое пятно на Озаркином запонце.

— Я… пойду, — вконец смутился Верешко. — Я просто… ну… объявиться…

Немного позже он катил тележку Лапотной улицей. Все выбоины в мостовой он очень хорошо знал, давно привык обходить их колёсами. Здоровался с уличанами, понемногу выходившими в красных одеждах, — люди стягивались на торг. Слушать молитвенное пение, любоваться закладкой венца. Верешко тоже рад был бы пойти, но не мог. Вёз раннюю снедь водоносам на большой кипун, звавшийся по улице: Лапотный.

Водоносы в Шегардае ходят круглые сутки. Раздают людям грево. Забирают остывшие, опорожненные жбаны. Вновь несут на кипун…

Это промысел бесконечный. Он будет нужен завтра и послезавтра. Поэтому с горожан взимается особая подать — мирским трудникам на прокорм.

Ещё не вывернув с тележкой из-за угла, Верешко услышал голос дудочки. Впереди негромко пела пыжатка. Не самая голосистая снасть, но Верешко нравилась. На площадке возле берега, словно стайка закутанных ребятишек, стояли порожние жбаны. Толстые чехлы блестели кружевными разводами соли. Рядом отдыхали черпальщики и водоносы. Разговаривали, смеялись, ждали утреннюю перехватку.

На спуске были устроены ступени. В двух десятках саженей плевался паром кипун, ветер разносил едкую сырость. Из-за неё доски быстро сгнивали, их только поспевали менять. На Торжном острове уже доканчивали каменный всход, но то сердце города. Сюда, пожалуй, мостники доберутся не скоро.

Поверх ступеней тянулись два пласта с боковинами — для колёс. Верешко проворно скатил вниз тележку.

— Угощайтесь, желанные!

Крепкие артельщики окружили его, сняли корзину с лепёшками, составили наземь горшок, усаженный в стёганое гнездо. Верешко миновал затрапезников, примерился ладонью к жбану.

«Я тоже скоро в силу войду. Начну воду носить…»

Клёпаная посудина едва покачнулась.

— Куда руки тянешь? — строго раздалось за спиной.

Голос прозвучал взросло. Его обладатель был меньше Верешко на пол-ладони. Мальчишка, если смотреть со спины.

Сын валяльщика пожал плечами:

— Спереть хотел. В воровской ряд отнести.

Зря сболтнул. А так и бывает, если что воткнулось занозой. Цепляет, куда ни повернись.

Водоносы засмеялись. Они то и дело решали, кормить ли коротышку. Тот сам в жбан помещался, зато слепой Некша с ним успевал за двоих. Иногда ссорились взабыль, иногда — просто языки почесать. Сегодня поводов для забавы хватало и без него.

— Хорош крадун! Пустого лагуна не унесёт!

— Нынче в воровском ряду ни прибыли, ни добрым людям веселья.

Кто первый придумал, будто слухи разлетаются с бабьих языков, тот просто не слышал, как сплетничают землекопы, плотники, перевозчики. Ну и водоносы, конечно.

— Что ещё? Опять Кармана словили?

— Какой Карман… Темней дело маячится.

— Моклочиху стражники увели. И Карасихи не видно, затаилась, поди.

— Таись не таись… Если кто за кровью идёт, под лавкой не отлежишься!

Верешко опять стало страшно. «За кровью?! Нет… нет…» Завёрнутый на голову подол, свист кнута, бабий визг: «Он это! Малю-у-у-ута принёс…» Кипун, осклизлые мостки, брошенные черпаки — всё поплыло перед глазами. Вот сейчас трудники повернутся к нему: «А мы про тебя знаем!»

— У всхода пласт прогнил. Каждый раз со жбаном иду, святой Огонь поминаю.

— Сказать надо, чтоб заменили!

— Им теперь твердить без толку. У большаков одна думка — дворец.

Некша заиграл снова. Голосница была негромкой, прозрачной, как безветреннее утро над Воркуном. Верешко выдохнул, разжал кулаки, начал слушать. Хотелось закрыть глаза, расправить большие мягкие крылья. Стать совсем лёгким, сделать шаг…

— Опять девичьи безделки завёл? — скривился поводырь. — Такое нам давай, чтобы кровь ходила, плечи зудели!

Верешко встревать не хотел, но язык снова выскочил без спросу:

— А мне полюбилось…

Коротышка обернулся. Верешко даже попятился, но морянин, чьё имя он никак запомнить не мог, лишь махнул рукой — устало, с перегоревшей обидой:

— Полюбилось ему! Под такую пла́чу плачеву́ю все брёвна раскатятся, сам камень трещинами пойдёт! Небось Клыпа с Бугорком плотников веселят, одни мы грево разносим…

Тут по ступеням простучала деревянная пятка. Вприпрыжку спустился колченогий кувыка, следом горбатый.

— Хлеб-соль, труднички!

— Едим, да свой. Вы откуда здесь? Что у дворца не играете?

— Рады бы… выставили нас.

— Кто выставил?

— Люторад. Не дело, сказал, каженикам зачин великого дела сквернить.

— От каженика слыхали.

— Это он тебя, Клыпа, не за костыль прогнал, а за гусли.

— Ему поперёк, нам как раз!

— Садитесь, Божьи кувыки, хлеба преломить. После мы за дело, вы за игру!

Верешко еле дождался, пока водоносы разделаются с едой. Забрал порожний горшок, взял корзину, бегом покатил тележку на склон, хотя куда было торопиться? «Не в убытке дело, в обиде, — обходя взглядом Малютиного сына, сокрушался на рассвете Угрюм. — Рядом дорогие укра́сы лежали, не тронули их. Кому снизка понадобилась? — И добавил, обращаясь к необличённому вору: — Решил, раз не золото, не серебро, хватиться забуду? А мне от друга подарок. Дочери вёз…»

Мимо целыми семьями двигались уличане. Отцы, матери, почтенные старики, нарядные дети. Все праздновали. Все тянулись в сторону больших улиц: людей посмотреть, себя показать.

У одного забора людской ручеёк менял течение, отклоняясь к другой стороне улицы. Верешко, одержимый тёмными мыслями, забылся, побежал прямо. Рокоту деревянных колёс тотчас отозвался глухой, нарастающий рык. Над забором взметнулась ощеренная голова чуть поменьше медвежьей, лязгнула зубищами, рявкнула так, что по мостикам запрыгало эхо. Хозяин двора, седенький старичок, племил сторожевых псов, приведённых, по слухам, с каторжного рудника. Верешко шарахнулся, уронил шапку, под смех прохожих побежал дальше.

На углу Лапотной и Кованых Платов стоял храм Огня. Как говорили, Возжигание здесь праздновалось с самого основания города, но года через три после Беды храм перестроили. Искусные шегардайские зодчие придали новым сводам вид человеческих ладоней, сложенных в защитном движении. Благодарные люди оберегали Огонь.

Как раз когда Верешко подкатил по Лапотной пустую тележку, из дверей храма выплыла в полном составе семья Твердилы, кузнечного старшины. Сам большак, невысокий, сухопарый, был уже сед, но рыжую бороду нёс по-прежнему гордо. Сзади ратью двигались могучие сыновья. Вот кого в полной мере догадало статью и красотой! Может, не зря люди посмеивались, будто Твердилиха когда-то пришла к мужу в кузню молотобойцем. Теперь старший сын сам вёл за руку молодую жену, а румяной Твердилишне была вверена многоценная ноша: скляночка с живой толикой храмового Огня.

Верешко так засмотрелся на них, что едва ногу не подвернул.

«Вот бы мама не умерла. Вот бы мне братика родила. Я бы его миловал… и маму любил…»

Пестовать такие мысли негоже. Хулительно для Владычицы, не нуждающейся в подсказках смертных, кого и как забирать.

Её земной тенью по ту сторону маленькой площади стоял молодой жрец Люторад. Он не попрекал Твердилу и других верных Огня, но взгляд был хуже попрёков. Кузнечный большак перестал улыбаться, ещё надменней задрал бороду, прошёл мимо.

Навстречу столь же кичливо, не глядя, не кланяясь, проплыл купец Радибор. Поговаривали, его богатство скопилось в Беду, когда люди по весу выменивали золотишко на хлеб.

С того конца запруженной улицы будто прокатилась волна. Люди стали оглядываться, подаваться в стороны, жаться ближе к заборам. Верешко с его тележкой затолкали обратно на Лапотную, притиснули к чьей-то калитке.

— Везут! Везут!..

Издалека наплывал тяжкий медленный скрип, хлопанье бичей, надсадное мычание оботуров. Телеги с лесинами, отобранными в северных чащах, миновали городские ворота и помалу одолевали горбы мостов, продвигаясь к Торжному острову. Слышалось многоголосое пение. Впереди телег, освящая каждый шаг пути, выступали жрецы.

Дворец Ойдриговичей, утраченная и несбыточная мечта города, в самом деле готовился обретать плоть.

— Ещё подклет гол стоит, а уже державство пожаловано.

— Из наших кому-то?

— Есть квас, да не про нас. Слышно, едет в Шегардай знатный господин Инберн Гелха. Из самой Чёрной Пятери, из котляров.

— Как-то, желанные, новая метла пометёт…

— Державец что! Вот царевича дождёмся, нарадуемся порядку.

Верешко, отгороженный сплошной стеной спин, ничего не мог рассмотреть. Хотел даже откинуть упор, вскочить на тележку, но постыдился. Грех топтаться ногами там, куда будет положена людская еда.

— Ещё бы торжественной казнью святое дело украсить, как при дедах велось, — рядили в толпе.

— Оно бы хорошо, да кого казнить?

— Не Кармана же.

Люди стали смеяться.

— Кармана и так сегодня секут. Хоть малая, а всё казнь.

— Царевич, желанные, не завтра приедет. Авось нагрешит кто и на великую.

Когда прямо за забором раздался бабий рёв, невменяемый и страшноватый, все обернулись, кто раздражённо, кто с любопытством.

Кричали во дворе вдовы Опалёнихи, голос принадлежал хозяйке… если это можно было назвать голосом.

— Я тебя кормила! Поила!.. Не дочь ты мне!.. Зенки повыцарапаю, косищу повыдергаю!..

И много чего вдобавок, только Верешко не запомнил. Стало жутко и смешно, ведь то же самое он выслушивал от Малюты каждую ночь, когда тащил отца, беспамятного, домой.

Тележку толкнули, Верешко не устоял, шатнулся на калитку спиной. Створка неожиданно уступила… он окончательно потерял равновесие, завалился головой и руками в чужой двор. Прямо через него неловко, боком, двумя руками схватив у плеча собственную косу, рвалась на улицу девушка. Он едва успел заслониться, подол мазнул по лицу, мелькнули круглые от отчаяния глаза, не разберёшь, карие или серые. Растрёпанный русый хвост мотала на кулак сама Опалёниха:

— Куда собралась, дрянища с пылищей? Я тебя…

Рукава задраны, шитая кика самым срамным образом съехала с волос надо лбом… У крыльца виднелся Хвалько, вдовий сын, он держал что-то в руках и за сестру не вступался. Верешко с горем пополам выкатился из-под ног, подобрал свалившийся колпачишко. Опалёниха не сразу управилась затащить дочку обратно, чтоб уж дома, без людских глаз, оттемяшить как подобало. Мимо хозяйки наружу протиснулась обтёрханная баба. Верешко узнал Карасиху, торговку из воровского ряда.

— Ну, я уж пойду себе… пойду я…

Мелькнула, пропала. Девка оставила у матери в руках клок волос, бросилась, безумная и слепая, прямиком через улицу Кованых Платов.

— Стой!.. — тотчас закричали в толпе.

— Стой, корова, куда!..

Киец, младший Твердилич, кричать не стал, просто шагнул наперерез. Девка забилась у него в руках, но с кузнецом поди совладай. Подхватил, унёс обратно в толпу.

Жреческое пение зазвучало громче. На улице показалось шествие. Впереди — Божьи люди в праздничных ризах. За ними — упряжные оботуры со свежими хвойными веточками, вплетёнными в косматые гривы. Струйки пара из ноздрей, налитые кровью глаза. Телеги, стонущие под весом громадных, воистину царских лесин…

Двое крепких мужчин, взяв руки накрест, несли благочестного старца. Горожане часто менялись, каждый хотел порадеть, пройти десяток шагов со святой ношей. Кому было совсем уж не протолкаться, помогали быкам, подталкивали телеги. Хватались за брёвна, зная, что до смертного часа будут вспоминать этот день. Дедушка благословлял народ раскрытой ладонью. Даже улыбался, но было видно, что голову-то прямо держал с великим трудом.

Отцы подхватывали детей, ставили себе на плечи. Глядите, несмышлёные! Однажды внукам расскажете!

Медлительные телеги тянулись одна за другой. Наконец отдалились, смолкли величественные хвалы. Люди стали возвращаться мыслями с гордых небес.

— Молодчина Киец. Успел! Если б не он…

— Страх подумать! Дорогу так-то перерубить!

— Всему поезду сквернение!

— Строительству неуспех, городу срам…

— А верно бают, что перед Ойдриговым войском вот так кто-то пробежал? Отчего и не стало ему против дикомытов удачи?

— Небось дикомыты и пробежали. Злой народ, чего от них ждать.

— Сами хороши, желанные. Могли бы путь поберечь!

— Спас Киец девку.

— Тотчас бы в колодки да под кнут без пощады, с обходом ворот.

— И девку?

— И девку.

— Да на них, дурищ, береженья не напасёшься!

Верешко вытянулся в струнку. Виновница, успевшая немного ожить, всхлипывала у Кийца в руках:

— Прости, добрый молодец… И ты, дяденька Твердила, прости за безлепие…

— А у матери прощения помолить? — рявкнула Опалёниха. — Живо иди сюда, неключимая! Я тебе патлы-то…

Девка вздрогнула, крепче ухватилась за молодого кузнеца.

«Как есть дурища, — плюнул про себя Верешко. — Волос долог, а ум… Вот я, я бы через путь нипочём! Даже от камышничков удирая!»

— Погодь, соседушка, — неспешно воздел руку Твердила. — Почто славницу теснишь?

Вдова подбоченилась, крупная, красная от гнева. Изготовилась горлом отстаивать материнскую власть.

— Славницу?.. Я в своей дочке вольна, а ты мимо ступай!

— Погодь, соседушка, — с усмешкой повторил большак. — Дочку, говоришь? А кто сейчас отрекался? Люди всё слышали… Слышали ведь, желанные?

Обступившие зеваки зашевелились. Дочь от матери отчуждать! Так пойдёт, могут и на роту позвать, а рота дело нелёгкое.

Верешко вдруг обдало жестокой обидой. Он бы тоже девку обнял крепко-крепко! Увёл… в обиду не дал… и тоже придумал бы сказать Опалёнихе: сама отреклась…

Людское скопище постепенно редело. Колёса тележки дробно переговаривались, измеряя мостовую. До вечера «хабалыгин сын» пробежит здесь ещё не раз и не два. Может, даже выведает, чем кончилось дело. Хотя на что бы ему?..

Около полудня, возвращаясь с Гремячего кипуна, Верешко снова закинул крюка на торг. С бьющимся сердцем сунулся в воровской ряд… Он очень боялся того, что могла рассказать ему Секачиха, но увиденное напугало ещё больше. Воровской ряд обезлюдел. Совсем! Ни Секачихи, ни товарок её, только утром сидевших над своими рогожками!

Верешко хотел спросить, куда подевались торговки, но не посмел. Так и стоял, бестолково крутил головой.

— Темрююшка, значит, опять его спрашивает: под кнутом был ли когда?

— А он: нет-нет, ни разу, исклеветали меня смирного.

— Исклеветали?

— Пришлось палачу его суконкой тереть. Рубцы сразу и вылезли.

— И он что?

— Один раз, говорит, не в счёт.

— На раз ума не станет — до веку дураком прослывёшь. Раз укради, навек вор, а он-то! Покражам счёт потерял!

— Уже кобылу целует, а всё правится.

— А потом ну кричать: жги сильней! Пори крепче! За былые поклёпы, за будущие напраслины!

«Карман», — сообразил Верешко. В начале весны зна́того городского ворюгу, пойманного в очередной клети, вытащили на вечевой суд. Изгнать? Покалечить, чтобы красть больше не мог?.. Плюнули, отвесили очередной десяток горячих, выпустили. Не захотели насовсем лишаться потехи.

— Заплатка тоже слёзы лил, как впервые. Спрашивал, убогий, за что батюшку порют.

— Карман очугунился уже. Скоро добавки требовать будет.

— А Моклочиха что?

Верешко насторожился. В животе стало холодно. Моклочиха! «А бисерник тот мне дурнопьян Малюта принёс…»

— Её-то пороли саму? Или попугать вывели?

— Такую пороть — срам один.

— Без срама рожи не износишь…

— Э, желанный! У ней рожа, что новому сраму и места нет.

— Так что́ она?

— Тоже правилась поначалу: я то-сё, вдовинушка бедная… А Темрюй Карману как вмахнул напоследок! Прямо в лоб ей кровушка брызнула. Тут Моклочиха вся белая стала и раскапустилась: у Хобота прикупила!

— Во дела чудовые!

— Даже прикупила? Не в мешке на пороге нашла, как все они покражу находят?

— И что Хобот? Сознался, у кого взял?

— Привели его на расспрос?

— Хобота приведёшь! Он себя в обиду не даст. Ещё на Привозе-острове расторговался — и снег хвостом.

— А что продавал?

— Говорят, земляного дёгтя бочонок…

Ослабевший от ужаса Верешко только понял: отец нашёл бисерной по́низи самого скверного покупателя. Хобот нередко являлся с тёмным товаром. Уверял, будто перепродаёт честную добычу дружинных, но кто поручится?.. Верешко представил воочию, как похмельный Малюта бредёт улицей. Жалуется, бормочет ругательства, спотыкаясь впотьмах. Несёт в кулаке венчик, случайно прилипший к руке в Угрюмовом подголовнике. Утыкается в пахнущую псиной шубу. «Продаёшь что, желанный? О-о… а много ли просишь?»

Верешко кое-как пришёл в себя на полпути к «Барану и бочке». Увидел впереди синие суконные свиты, красные околыши городской стражи. Ахнул, торопливо свернул в переулок. Чуть не плача, поволок тележку заросшей тропкой вдоль ерика…

С пустой тележкой на таких тропинках было почти не страшно. Камышничкам порожняя посуда без надобности.

Всё будет хорошо

К наступлению ранних сумерек Верешко не чуял ног. Он успел раза по три сбегать на каждый кипун, где «Баран и бочка» сегодня кормил мирских трудников. Опять завернул к торгу — ужасаясь, предчувствуя самое скверное. Воровской ряд так и не ожил. И никто не смеялся сыну валяльщика ни в лицо, ни за спиной.

— Опалёниха-то… Слыхали?

— Да что она?

— Дочку вон выставила, во как.

— Батюшки-светы! Дога́душку? За что бы?

— Девка умница вроде, скромница, труженка…

— А за то, что материны жемчужные ко́лты стащила и Карасихе на продажу подкинула. Вот за что!

Верешко, успевшему немного перевести дух, взгадило снова. «Лучше бы я вовсе сиротой жил! — мелькнула кромешная мысль. — С камышничками в Диком Куту! От доброты людской пищи себе искал…»

— Охти-тошненько! Не стало в человеках стыда! Правду Люторад говорит: последние времена близко.

— Как уж те рубашечки не припомнить…

— Ну тебя! Своих грехов мало, ещё чужие считать?

Вот это была правда святая. Беда многих вынудила замараться. Кто-то страшным воплем вопил над скудельницами семьян, взятых поветриями заморного времени. Кто-то добывал умиральные рубашечки чужих деток, зазывал смерётушку к своим, слишком многочисленным и большеротым… Путь смерётушке тропила вдова Опалёниха. Сама с того неплохо жила. Держала собственный двор. В жемчужных колтах ходила.

— Ну а Карасиха колтушки узнала. Не стала под рогожу выкладывать, назад принесла.

— Добрая она, Карасиха.

— Все добрые. А своя рубаха каждому ближе к телу.

— Девка-то что теперь?

— Да что. Кузнецы увели пока, там видно будет.

Снаружи царствовала уже сущая тьма, прорезанная лишь огоньками уличных светильников. Верешко сидел в кладовой «Барана и бочки», голова то запрокидывалась, то падала на грудь. Отдав тележку, ненадолго сел, вытянул ноги, пригрелся… Когда в кладовую заходили, он вздрагивал, виновато бормотал, садился прямо… голова тут же начинала снова клониться. Витала смутная мысль об отце, в это самое время всё крепче напивавшемся в «Зелёном пыже». Никак не получалось додумать её до конца…

Прикосновение заставило вскинуться. Верешко распахнул глаза. Над ним стояла Тёмушка со старой шубой в руках.

— Ты что?..

Голос прозвучал хрипло. Клочья сна расползались медленно, как талый снег, потревоженный в проруби.

Дочка палача смутилась, отвернулась, хотела ответить, но в кладовую заглянула Озарка. Принесла хороший узелок съестного и несколько медяков — его сегодняшний заработок. Верешко беспамятно взял то и другое. Тряхнул головой, нахмурился, протянул деньги обратно.

— Лучше… у себя подержи, тётя Озарка. — «Отик найдёт, снова загуляет без удержу…» — А то домой понесу, не нарваться бы впотьмах на кого.

— Конечно, маленький.

Попробовал бы кто другой так назвать Верешко! Озарке почему-то было можно. Она обняла его на прощание. Верешко ткнулся носом в запонец девушки, пахнувший сдобным домашним теплом… Между прочим, в «Баране и бочке» с некоторых пор начисто перестали красть, и почему бы?.. Снаружи по-прежнему колыхались на ветру полотнища ледяной влаги. При мысли о том, чтобы туда выходить, по телу прошла корча.

— Ты, может, тележку возьмёшь? — негромко, участливо спросила Озарка.

Верешко аж бросило в пот. Жаркий стыд смёл последние остатки сонливости. На тачках увозили домой уже самых пропастных пьянюг, растливших последнюю честь. Горожане даже не порицали безнадёжных «мочеморд», они были назиданием и посмешищем. Верешко уставился в пол:

— Отик не такой…

— Завтра придёшь? — подала голос Тёмушка.

«Не твоего ума дело, обрютка!» Вслух он буркнул:

— А то…

«Зелёный пыж» был самым дешёвым кружалом, поскольку стоял на краю Дикого Кута. Сегодня моросило по всему Шегардаю, но в остальном городе случались и вёдрые, краснопогодные дни без дождя, а здесь — никогда. Работники кружала только поспевали крышу чинить.

На подходах к «Пыжу» город постепенно превращался в деревню, даром что спрятанную за Ойдриговой стеной. Уличная мостовая сменялась узенькими мостками. Сплошные заборы — плетнями из жердей и толстых стеблей, нарезанных в ближайшей куговине. Постепенно пропали уличные светильники…

На крылечке Верешко помедлил. Несколько раз, как перед последним прыжком, вдохнул зябкую сырость, долетавшую с Воркуна. Поднял голову к мреющим облакам… Что ждало внутри? Новая оплеуха с пьяным рёвом: «Так-то ты отца чтить вздумал, щенок?» Вовсе бесчувственное и недвижное, сокрушительно тяжёлое тело — поневоле задумаешься, отчего тележку не взял?..

Корень страха в безвестности. Когда доходит до дела, всякая боязнь отбегает. Верешко потянул дверь.

Наружу ринулся густой кислый смрад несвежего пива, перегорелого жира, похмельного дыхания… В уши ворвались шум, хохот, пение, ругань, стук игральных костей. Сквозь мерцающий угар в сторону Верешко обратились бледные, размытые пятна.

— Затворяй дверь, сучий выкормок, тепло упускаешь!

— Молочишко дальше улицей продают!

Верешко попятился, чуть не выскочил вон, но из-за ближнего стола уже полезло большое, лохматое и свирепое.

— Кто Малютино детище бесценное лаять осмелился? Сын к отцу пришёл, совету вашего не спросил!

У Верешко толкнулся в груди горячий комок. Парнишка бросился вперёд, обхватил валяльщика поперёк тела:

— Отик! Отик…

Больше ничего выговорить не смог. Убоялся расплакаться. Малюта сгрёб его, вмял щекой в засаленный, некогда нарядный кафтан:

— Пойдём, сын! Пойдём скорее домой! Недобрые они тут… — И опрокинул в рот остаток из кружки. — Сторонись, душа! Оболью!..

За столами начали смеяться. Верешко ничего кругом не видел, не слышал и замечать не хотел. Отец обнимал его. Они шли домой.

Малюта величественным движением высыпал на стол горсть медяков. По мнению Верешко — слишком щедрую, но это тоже не имело значения. Отец держал его за плечо, на лбу отпечаталась петлица с пуговкой от родного кафтана. Ничто во всём свете больше не имело значения.

Дверь бухнула за спиной. Отсекла хмельной гомон кружала, оставив отца с сыном в объятиях очищающего дождя. Даже ветер, грозивший выдуть из-под заплатника остатки тепла, казался Верешко ласковым, полным уверенных обещаний.

— Завтра встанем пораньше, — рассуждал Малюта. Язык лишь чуть заплетался. — Ремесленную отмоем… Всё, сын, надоело мне по чужим застольям усы в пиве мочить. Хватит! За дело браться пора. Жёлудя с Рощинкой назад позовём… не бросят они Малюту… не бросят…

Впереди, в непогожей мгле, всё ярче разгорались светильники. Скоро угол Клешебойки и Вторых Кнутов. Там и домой прямая дорога… ну, почти…

— А вработаемся, — продолжал Малюта мечтательно, — серебра настяжаем… раба прикупим, слышь, сынище? Раба! Чтобы веселей дело шло… чтобы не сбежал, как вольные, при первой невзгоде…

Против света вдруг выросла невысокая серая тень. Потом ещё одна и ещё… потянулись цепочкой.

Камышнички!..

Да не взрослые босомыки — ребятня. Безжалостные волчата. Раздеть пьяницу, плетущегося из кружала. Обобрать сверстника, сумевшего раздобыть грошик и немного еды… Верешко, уже мысленно выкладывавший на домашний стол честно́й Озаркин хабарик, споткнулся, застыл. Кругом вновь сгустилась холодная тьма, дом стал далёким, как недостижимые тучи. Малюта наткнулся на сына, тоже остановился. Невнятно, безразлично спросил:

— Что… что?

Верешко мельком покосился. Отец ещё как-то стоял, но глаза уже слиплись. Верешко вылез из-под его руки, сделал шаг, заслонил. Он был готов принять бой, только не спешил бросать узелок с ужином. Не хотел пачкать без толку.

Он не поверил глазам, когда тени, возникшие впереди, безмолвно растворились в потёмках. Владычица явила чудо. Алчная стайка убралась, не тронув беззащитных прохожих. Верешко оглянулся. Отец сидел под стеной. Похрапывал, свесив мокрую голову.

— Отик, вставай! Пойдём!..

Возиться пришлось долго, Верешко хотел уже снова отодрать его за уши, но Малюта замычал, перевалился на четвереньки. Поднялся.

С горем пополам одолел десяток шагов… Снова свалился…

Уже недалеко было до перекрёстка, где брала начало улица Третьих Кнутов, когда по лужам прошлёпали близящиеся шаги. Решительные такие, уверенные. Уж точно не воровская походка. Верешко даже обрадоваться успел. Оглянулся…

К нему подходили двое в одинаковых синих свитах, унизанных бисеринками влаги. Красные околыши колпаков едва угадывались в темноте.

— Попался наконец! — сказал один.

«Угрюм… венчик бисерный… весь день, значит, искали?!»

Второй засмеялся.

Верешко узнал обходчиков. Первым топал Жёлудь, былой работник Малюты. За ним — тот самый Киец, младший сын кузнечного старшины. Оба ходили черёдными в городской страже, когда ремесло позволяло.

— Дяденьки… — начал Верешко. Хотел подняться с колен, раздумал. Голос пропал, почему-то стало очень трудно глотать. — Дяденьки… отика не троньте…

Парни в синих свитах подошли ближе, склонились.

— Эх, Малюта, — с горечью выговорил Жёлудь. Взял несчастного валяльщика за плечо, тряхнул.

Киец безнадёжно покачал головой:

— Совсем лыка не вяжет. Как поведём? Нести, что ли?

— А и принесём, толку, — сказал Жёлудь.

Вот и сбылось самое горькое и страшное, что мог вообразить Верешко. Не отмывать им с отцом назавтра ремесленную. Не выбирать шерсть на торгу. Будет свист кнута… чёрная кровь струями… Смерть, болезнь, сором неизбывный…

Желудок стиснула холодная горсть.

— Отика не троньте, дяденьки! — вскрикнул Верешко. Прозвучало тонко, жалобно до отвращения. Он ахнул, задохнулся. — Меня… меня глупого имайте… не побегу…

Молодые стражники переглянулись.

— Думаешь, справится? — спросил Киец. — Не больно соплив?

«Уже толкуют, как я… как я на кобылу… выдюжу ли…»

Малолетних бесчинников, не чуявших над собой родительской власти, в Шегардае вразумляли уличанские старейшины. Спускали штаны, секли вицей гузно. Верешко считал себя взрослым.

Жёлудь кивнул:

— Справится. Парнишка толковый. — И взял былого хозяйского сына за рукав. — Вставай, что ли, шабрёнок. С нами пойдёшь.

Верешко вцепился в Малютин кафтан:

— А… отик как же один?

— Не сделается ему ничего. Посидит, скорей отрезвеет. Вставай, пошли, говорю.

Верешко всё оглядывался на отца, пока не свернули за угол.

Кузня большака Твердилы, обычно жаркая и звонкая, сегодня молчала. Грех работать в праздник, отведённый для совместных пиров и радостных бесед со Старшими Братьями рода людского! Тем не менее за почестный стол Твердила ещё не садился. Бывают дела, которые даже и праздного дня блюсти не велят.

— Не торопятся твои сыновья, — сказал Люторад.

Он тоже был здесь. Стоял прямой, неподвижный, убрав руки в длинные рукава облачения. Всем видом отказывался принадлежать этой кузне. Блёстки огня бежали по белым прядям на висках. У ног молодого жреца сидел маленький прислужник, Другонюшка. Держал наготове гладкую церу, отточенное писа́ло. Любознательно рассматривал кузнечные орудия: наковальню, большие и малые молоты, горн, клещи…

— Подождём, — ответил Твердила.

— Ты, святой человек, уж как хочешь, а я отсюда никуда не пойду, — решительно проговорил купец Замша. — Я ради такой притчи о торге даже забыл! Будто не знаю, как дела решаются! До утра только отложи, а там из памяти вон!

У самой двери, на низенькой скамеечке, съёжившись, поскуливала Моклочиха. Блажить, аркаться не смела. На стёганом коснике, на передке зипуна каплями застыла чужая кровь, по щекам тянулись разводы. Щипцы и подпилки виделись напуганной бабе снастями для истязаний. Жила себе, не знала беды, понадобилось же у Хобота взять!.. Сейчас позовут Темрюя, где-то здесь ждущего. Надвинется огромная тень…

Когда заскрипела наружная дверь, Моклочиха взвыла в голос. Беспомощно расплылась на полу. Потом лишь стала смотреть, кто вошёл.

— Наконец-то, — качнул рукавами Люторад.

— Кого привели? — спросил Замша.

Верешко комкал шапчонку, серый от страха и уличной сырости. На него обратились все взгляды. Почти гневный, обличающий — жреца. Устало-понимающий — Твердилы. Раздосадованный — купца.

— Малюта где? — спросил старый кузнец.

Большак обращался к Жёлудю и Кийцу. Верешко торопливо ответил:

— Он… батюшка ногу подвернул, на улице отдохнуть присел… Я за него, дяденька! Я отвечу!

— Ну так отвечай!

Купец держал в руках что-то зелёное с чёрным. Сделал шаг, сунул прямо в нос Верешко:

— Живо говори, чьих рук дело!

Верешко увидел мятый суконник. Богатый, очень красивый, смутно знакомый. От ворота справа на грудь тянулся бурый потёк, заскорузлый, страшный. Верешко, было потянувшийся взять, отдёрнул руки, спрятал за спину. Отчаянно замотал головой:

— Отик не станет! Он и во хмелю добрый!..

Другонюшка встрепенулся, открыл рот. Получил от Люторада подзатыльник, выронил писа́ло, нагнулся поднять.

— Как — не он?! — взъярился Замша. — Мой брат назва́ный носил! Удачным хвалил!..

— Отик добрый!..

— Погоди орать, гость желанный, — остановил торговца большак. — А ты, малый, тоже впустую не полошись. Добрый господин тебя не о крови пытает. Работу родительскую узнаёшь ли? Суконник?

Верешко услышал не сразу. Всё-таки понял, вновь упёрся взглядом в чёрное и зелёное. Перевёл дух:

— Узнаю́, дяденька.

— А кто у родителя покупал, сказать можешь?

— Я… как звать, не упомнил… — Верешко сглотнул. — Только… у того человека телега пахла… Вот! Земляным дёгтем. Лампы горели весело…

Снаружи вновь послышались громкие голоса, молодые стражники подались в стороны. Через порог, пригибаясь, шагнул красильник Гиря. За ним шерстобит Миран. Приотстав — санник Вязила.

— У тебя, старейшина, других дел нету, что мальчонку затерзать норовишь? — мрачно прогудел Гиря.

Когда здоровяк брал черёд в страже, на улицах сами собой воцарялись кротость и го́жество.

— Я парнишке ручатель, — решительно стянул шапку Миран. — Всякому бы такого сынка!

Вязила был самым богатым, важным и толстым. На Полуденной его слушали. Он веско поклонился:

— Поздорову ли, батюшка старейшина и ты, святой моранич! Почто нашего уличанина куда-то ведут, а нам даже не сказывают?

Твердила, державшийся сурово и строго, вдруг усмехнулся.

— Ишь поднялись за правое дело, уличанина от своей же стражи спасать, — ответил он всем троим сразу. — Так ли прибежите, желанные, когда вечевое било вправду сполох ударит?

Уже глухой ночью Верешко сидел возле нетопленой печи. Слушал, как похрапывает разметавшийся на лавке Малюта. Улыбался, шмыгал, вытирал нос кулаком.

Стыдился, вспоминая кромешные мысли, приходившие днём. Вот что получается, когда начинаешь веру терять!

Он привык побаиваться бездомных ровесников, думал, те обобрать хотят подвыпившего отца… а камышничкам, оказывается, посулили каши горячей, если разыщут Малюту и приведут к нему кутовых обходчиков. И Твердила с Люторадом и купцом Замшей вовсе не казнить собирались валяльщика за мнимое злодеяние. Всего-то хотели удостовериться, его ли работы был кровавый суконник. Зачем, что там случилось — гадать ещё и об этом у Верешко не было сил.

Уличане потом пошли проводить, помочь свести Малюту домой. Только отца уже не было там, откуда Верешко забрала стража. Сонного валяльщика унёс на плече слепой Некша. Когда прибежал Верешко, отца складывали наземь у домашней калитки. Сын чуть не заплакал от облегчения…

…И увидел купца Угрюма, стоявшего здесь же. Сердце опять стукнуло мимо, но вид у давешнего пожильца был совсем не такой грозный, как утром. Угрюм прошёл за шабрами в дом. Когда Малюту благополучно уложили на лавку — кашлянул, подозвал Верешко.

Тот заново испугался: ещё пропажа открылась?.. Угрюм что-то вытащил из-за пазухи, светлым взглядом обвёл уличан.

«Ты, парень… Я тяжких слов было наговорил… Бисерины, гладкие они, сам знаешь… в щёлку ускользнут долой с глаз — и нету их, а я сдуру злое подумал. Вот, возьми, не хочу совестью маяться. Подрастёшь, девке подаришь, вспомнишь меня!»

И ушёл, а в руке Верешко осталось прилюдное подтверждение чести отца. Дивный плетенец, каких в Шегардае не делали.

Вот тогда он как следует понял: всё будет хорошо.

Завтра Малюта проснётся здравым и трезвым. Они засучат рукава, вымоют ремесленную. Сходят к Мирану за шерстью. Уговорят Жёлудя вернуться. Рощинка, узнав, сам назад прибежит. Скоро поплывут запахи мыла и кипятка… зазвучат во дворе песни… Отяготит кошель серебро, придёт с торга пугливый молодой раб… Обвыкнется, помощником будет…

Настанет радостная и добрая жизнь…

Доля вторая

Далёкое знамя

Эльбиз и Эрелис уже хорошо разведали Выскирег, но со Златом равняться не посягали. Он знал в обжитых пропастях каждую щёлку, каждый крутой и редко посещаемый ход. Когда брат с сестрой затевали тайную вылазку, без него дело не обходилось.

Никто не обратил внимания на троих мальчишек-лохмо́тников, выникших из узкой расселины. У самого шустрого и востроглазого падала на глаза великоватая шапчонка. Другой, круглолицый, берёг повязанную ладонь. Эрелис накануне полдня воевал упрямую дуплину. Морёное дерево было железной твёрдости, вот и соскользнула рука.

— А мгла если? — спросил Злат. — Нешто различите?

— Различим, — пообещала Эльбиз. — Дядя Сеггар на глядном месте знамя поставит, чтоб нам заметить.

Эрелис вздохнул:

— Нету там никого. Не порно ещё.

— Не порно, — согласилась сестра. — А мы всё равно поглядим. Наше дело ждать да примериваться!

Злат вёл их наверх окольными путями, по возможности минуя бойкие пробеги, где хаживали Гайдияровы порядчики, а народ то и дело жался к стенам, давая проезд гружёным тележкам. Временами дорога выводила на обледенелые плечи скал, с каждым разом всё шире распахивая мглистую овидь Зелёного Ожерелья.

— Я скоро уеду, — тихо повторял Злат. — Запоминай путь, государь.

Он не смел называть Эрелиса братом, хотя их связывало родство. Злат был боковым побегом на древе царевича Коршака. Восьмой наследник, прозванный Жестоканом, не озаботился ввести пригульного в род. Зато подобрал ему невесту: дочь богатого промышленника из Левобережья. По Коршаку уже скоро пять лет как справили тризну, однако Злат носил гребень просватанного. Собирался нынешним летом отбыть к наречённой. Праведная семья от данного слова не пятила.

Тропка снова нырнула в каменную глубину, в душноватое, влажное тепло обитаемых выработок. Серенькие оборвыши пробирались по стеночке, неприметные в отсветах сальников.

Умы и языки выскирегцев занимала самая свежая новость.

— Уж тот рыжий котище мял её, мял…

— Чей он хоть? Сапожника вроде?

— Не, сапожников ласковый, а этот — как есть варнак! Когти что гвозди!

— Из-за островов прибежал, от кощеев.

— Медников чёрный без уха приплёлся, усмарёв серый полхвоста до дому донёс… Всех побил!

— А тискал-то, тискал, за шиворот зубами хватал… Клыки — во!

— Она ж вроде царевны кошачьей. Небось с женихом под стать думали поблюсти. Что за котят метнёт, вот бы одним глазком глянуть?

— Ясно, рыжавушек.

— Да ну! Так тебе кровь царская и уступила.

— А будто не уступит? Ты доброго Аодха видал ли? С нынешними равнял?

— Да хоть на сына шегардайского посмотреть. Срамота!

— Нашёл по ком судить. Яблочко от яблоньки! Его отец…

— Язык-то попридержи.

— Его отец, слышали, речные берега путал!

Один из оборвышей оглянулся. Двое других тотчас ухватили приятеля, повлекли дальше. Подземная улица жила обычной жизнью. Ссорилась, смеялась, выносила свой суд. До мальчишек никому не было дела. Таких, как они, мезонек по Выскирегу шаталось — впору котляров кликать.

— Хорош царевич. Кошки не удержал, где ему державу удерживать!

— И глаза серые. Поистёрлось царское золото! Вот Гайдияр…

— Сестру бы поглядеть. Собой дурна, говорят.

— Небось родословы над книгами слепнут, жениха ей подыскивают.

— Тихо, болтуны!

— Если уж такой род миновался…

— Тихо, говорю! Дошуткуетесь до кобылы!

Другие ещё помнили позавчерашнее, остылое. Приговор мнимому родичу, побор, наложенный на Кокуру. Когда из пекарни левашника везли вниз обшитые короба, на сладкий дух не оборачивался только насморочный.

— Лаком владыка наш… — доносились приглушённые пересуды.

— Попробовать бы те постилы!

— Попробуешь… кнута с узлами за болтовню.

— А обречённик что? Ещё мается?

— Да что. Вцепился как клещ.

— Батюшке отпирчивому досаждает. Не принял, теперь платит пусть.

Братец Аро споткнулся на ровном месте. Зажмурился, замотал головой. Прошептал:

— Я вконаю в закон… чтоб судья праведный… хоть и царь… сам при казни сидел!

Сестра крепко стиснула его руку:

— Идём, братик. Идём.

Окно, прежде увитое ползучим шиповником и плющом, ныне порывалось насовсем зарасти ледяной пробкой. Его время от времени прорубали. Пускали свежий воздух течь отвесной дудкой до самых нижних жилищ.

Царевна первая подбежала, выглянула наружу.

Высота далеко отодвинула закрой. Целиком виднелась пустошь прежней бухты, округлая, впалая, словно перевёрнутый щит. Частью каменная, частью покрытая снегом. Когда-то здесь искрились под солнцем тёплые бирюзовые волны. Сворачивали паруса корабли, спешившие к причалам Выскирега. За пустошью росли из тумана гнилые обломки зубов. Что делалось по ту сторону Зелёного Ожерелья, рассмотреть уже было нельзя. Только угадывались дымы, вплетавшиеся в низкие тучи. Здесь собирались поезда переселенцев. Отсюда начинался их долгий путь к северу. Если везло — под защитой дружины, нанятой мирским складом. Если не везло…

— Знамя! — вскрикнула царевна.

Эрелис прикусил губу, мигом вместе со Златом оказался подле сестры.

На голом костяке острова трепетало, билось по ветру крохотное летучее пятнышко. Оттуда, где стояли ребята, трудно было различить даже цвет.

— Дяди Потыки знамя, — почти сразу померкшим голосом выговорила Эльбиз. Нагнулась поднять свалившийся нарукавник. Отвернулась, потянула носом.

— Господина Коготка? — осторожно спросил Злат. — Того, что с господином Неуступом в союзе?

Царевич кивнул.

— Выйдете к нему? На Дальний исад? Я покажу…

— Нет. Не ровен час, попадёмся, потом к дяде Сеггару будет не выйти. Пошли в «Сорочье гнездо», вдруг там кто объявится!

На спуске все трое долго молчали.

— Тебе, государь, может, выучиться иглой вязать? — глядя на грустного Эрелиса, спросил наконец Злат.

Царевич поднял глаза:

— Я умею. А на что?

— С собой возьмёшь другой раз. А то в книге забавные сказания кончатся — чем наставника отвлекать будете?

Эрелис вздохнул. Жестокие головные боли, отвращаемые лишь рукодельем, приходилось скрывать даже от Невлина.

— Резец брать не велят, — пожаловался царевич. — Дымка и та срам оказала. Иглу в руки будто позволят.

— Мы в Еланном Ржавце знаешь как привыкли? Нас в дверь, мы в окно. Вязать не велят, кружева плести запросись. Поди, тоже умеешь?

Он пытался развеселить друга, но Эрелис не улыбнулся. Злат зашёл с другой стороны:

— А ещё ты сказывал, в дружине песни пели про Тигерна и Тайю… животы надрывали?

— Как сговорят меня завтра, — угрюмо вымолвила Эльбиз, — вправду семь рубашек натяну, прежде чем с немилым-постылым идти опочив держать.

Царевич даже остановился. Скулы вспыхнули пятнами.

— Вот этого не бойся, сестра.

«Да что ты сделаешь? Высший Круг… великого жениха… владыка прикажет, тебя слушать не станут…» Эльбиз обняла брата:

— Я с тобой ничего не боюсь.

…А не знавши взглянуть — мальчик чуть повзрослей утешал младшего, постигнутого бессильной обидой…

Стол доброго Аодха

Кружало «Сорочье гнездо» добрые горожане считали сомнительным местом, вечно полным отчаянного народа. Оно и стояло-то на отшибе от жилого откоса, на длинном мысу с южной стороны бывшей губы, где прежде кишели жизнью причалы. Сюда приходили вожди и первые витязи из дружин, которые Гайдияр не пускал в город. Степенные купцы, посещавшие Выскирег, предпочитали иные кружала, тихие, порядочные, укрытые в отнорках пещер.

Переступая порог, трое подростышей стянули шапки, явив одинаково нечёсаные русые кудлы. Самый маленький чуточку осторожничал, стаскивая великоватый колпак. Надо было очень пристально смотреть, чтобы это заметить.

Плечистый парень, стоявший у двери, вытянул руку.

— Стол доброго Аодха вон там, — сказал он оборвышам, гуськом пробиравшимся внутрь. На широком поясе покачивалась дубинка. — Только не врать мне, будто забежали погреться!

Самый длинный поклонился в ответ:

— Спасибо, добрый господин. Мы сегодня имущие.

Показал на чумазой ладони несколько медяков. Двое младших робели, жались друг к дружке у него за спиной.

При виде монеток вышибала строго нахмурил брови:

— Где стянул?

Юнец потупился, неохотно протянул руку, чтобы привратник мог отделить мзду, но вмешался хозяин, Харлан Па́кша:

— Пусть заходят. Этих я знаю.

Он сам выглядел воином, порубленным в битве. Рослый, уверенный, правая рука в косынке на груди.

В кружале было темновато, шумно, пахло пивом, кислой капустой, жареной рыбой и человеческим телом. Бо́льшую часть светильников составили на пол в середине, откуда столы были убраны к стенам. Что там происходило, мешало рассмотреть сплошное кольцо спин. Только слышались возгласы: «масло», «горе», «телица», «бычок». То и дело воцарялась напряжённая тишина, её сменял хохот, прорезаемый сокрушёнными стонами. Скудный свет не давал расчленить скопище на отдельных людей, — казалось, там переступало одно слитное, многоногое, многоголосое существо. Одержимые погоней за дармовым счастьем катали лодыжки. Игра как раз завершила круг.

— Пожалейте, добрые люди! Отыграться дозвольте!

— Да сколько ж верить тебе?

Поднялась возня, послышалось рычание, общий смех. Прокидавшегося понудили на колени. Слупили поставленные в кон зипун да рубашку, приговаривая по-разбойничьи:

— Волей не отдаёшь, неволей возьмём!

Самого сцапали за уши, за волосы, принялись «красить лоб» — потчевать щелбанами, от души, чтоб крепче запомнил. Винный не терпел унижения, рвался из рук, его усмиряли.

— И то пожалели, штаны оставили!

— Говори: виноват, да лоб подставляй!

Снаружи, комкая шапку, смиренно вошёл босомыка. Дождался позволения, с поклонами приблизился к дармовому столу, куда блюдницы складывали обрезки, остатки. Согласно общему разумению, там потчевал скудных святой царь Аодх. Тот, что одевал сына в простенькую рубашку, пускал играть с уличными детьми: устрашись, чужестранец, пинать маленького оборванца!

Нищий поклонился образу над столом. Прилично взял, сколько убралось в горсть. Поклонился ещё, направился вон.

Людское кольцо раздалось. По полу на четвереньках пробежал полуголый человек, вскочил, бросился с кулаками назад. На пути возник Харлан. Единственной ладонью встретил занесённую руку, что-то сделал, быстро и незаметно… проигравшийся, взвыв, кувырком вылетел в дверь.

— Памятуй впредь: игра предатель, — проводили раздетого. Кто-то додумался продолжить:

— Зато кистень друг.

— Ну тебя, на свин голос будь сказано!..

— А то что? Кого от игры силой гнать надо, чтобы последние штаны на теле унёс, тот и в шайке корысти не доищется.

— Оно верно, только сперва дубинкой по головам намахаться успеет. А в лодыжки проехал, одного себя обидел.

— А у кого жена? Дети малые?

— Бабе поделом. Умей мужа придержать, коли соблюсти себя не способен.

— Вон Кокурина баба уж как к мужу ни плакала, чтоб сына признал…

— И богато выплакала?

— Люди бают, побил.

— Неладно…

— Неладно. А и мужа с женой разбирать не рука.

Двое мужчин за неприметным угловым столом окликнули жавшихся в сторонке подростков:

— Идите-ка сюда, малыши.

Ребята немного смущённо двинулись в ту сторону.

— Ты за мной, — придержал старшенького харчевник. — Пошли, снедного дам.

Младшие приблизились к столу, поклонились.

— Право тебе ходить, господин великий законознатель… И тебе на все четыре ветра, дядя Машкара.

У того под рукой челом вниз лежал неотлучный снаряд: вощёная цера с костяной палочкой для письма. Отрок, державшийся впереди, вежливо спросил:

— Открыл ли что нового в судебне, дядя Машкара?

Мужчина улыбнулся. Седые волосы, ничем не примечательное лицо… если не всматриваться в глаза, мерцавшие пламенем жирника. Они помнили солнце и удержали его свет, не померкнув с годами, следя, как ручейки судеб звонко плещут на перекатах и глохнут, исчезая в трясине. Между Машкарой и Цепиром на столе была рассыпана зернь. Прямоугольные костяные пластинки, одна сторона чистая, другая узорная. Странно, костяшки были явно разложены не для игры.

— Я видел, — ответил отроку Машкара, — как сытый кот поломал крылья залётному воробью и даже сам есть не стал, слишком торопился к сметане. Теперь уже никто не услышит песенку, которую воробьишко мог бы нам прочирикать. И ведь мы даже не знаем доподлинно, он ли склевал хлебные зёрна.

Паренёк долго молчал, глядя в пол. Думал. Поглядывал на Цепира.

Машкара заговорил снова:

— Я видел, как молодые коты храбро кидаются на злых крыс, дают им отряха. Однако после зарастают жирком.

— Дяденька…

Машкара вскинул руку. В крытом дворе, где шёл торг, затеялся шум, поднялась громкая ругань. Любитель узлов склонил голову, с предвкушением взялся за церу. Писать, правда, так и не начал.

— Сколь мало изобретательны эти люди, — разочарованно вздохнул он погодя. — Кто поверит в их торговую и воинскую смекалку, если они даром губят красное слово… Говори, дитя. Что ты хотел?

Мальчик подумал ещё, собрался с духом, начал заново:

— Дяденька Машкара… Подсказки прошу. Сытый кот и воробушек… Мог ли что-то сделать видевший всё это котёнок?

«У которого пока не то что когтей — даже вслух мяукнуть не позволяют…»

Взгляд Машкары потеплел.

— Котёнок, — сказал он, — мог дать паутинке случая пролететь мимо. Но, вижу, он изловил её и намотал на усы.

Хромой царедворец смешал зернь на столе. Посмотрел на притихших подростков, спросил о другом:

— Чей стяг ходили смотреть?

Ребята встрепенулись, начали переглядываться. Если Невлин сведает об их вылазке, то не от Цепира. Это они давно поняли. К тому, что законознатель, в точности как Космохвост, обоих видел насквозь, — привыкнуть не удавалось никак.

— Потыки Коготка, — ответил голосок из-под вороха кудрей, падавших на остренький нос.

— Мы умеем ждать, — весомо добавил братишка. — Дождёмся.

Машкара улыбнулся отроческой решимости.

— Один человек, — начал он, по обыкновению, загадочно, — пришёл к нашему доброму Харлану и давай спрашивать: «В который день к тебе заглянуть, чтобы калача поесть с ореховой травкой?» Как по-вашему, что ответил Харлан?

Крепкий паренёк напряжённо хмурился.

— В ухо дал? — пискнул тощенький.

Машкара рассмеялся:

— Он сказал: «Сегодня у меня в печи капустный пирог. Завтра будет жареная камбала с горлодёром, а послезавтра — печёный гусь и грибы. Всё вкусно, всё стоит отведки!»

— А тот человек что?

— А тот человек сказал: «Нет! Лучше голодом захирею, калача дожидаясь!»

— И Харлан…

— И тогда Харлан в самом деле дал ему в ухо.

Посередине комнаты возобновилась игра. Стучали по полу козны, то и дело вспыхивал спор, какой стороной легла очередная лодыжка, есть ли «ладня», кто оказался «постным» и какой рукой следовало «стрекать».

Из занавешенного хода в стряпную вынырнул Злат. Он нёс угощение. Чёрствые лепёшки, освежённые у огня, мисочку с подливой.

— Вот бы в уши кому… — проворчал Цепир.

— В оба сразу, дяденька? — хихикнул остроносый мальчишка.

Царедворец наметил по кудлатой голове подзатыльник:

— Ты мне к словам не цепляйся. Ты смысл постигай.

У порога поднялся шум. Верзилу с дубинкой отмело прочь, мелькнуло полосами красное, белое — внутрь кружала скорым шагом вломились порядчики. Короткие копья глядели ничуть не добрей из-за кожаных нагалищ на железках. Игроки бросились врассыпную. Многоценные лодыжки покатились по полу.

— А ну! — прозвучал громкий голос. — Это кто посмел белым днём в моём городе добрых людей раздевать?

Посреди кружала, где только что срамили прокидавшегося, стоял сам Меч Державы. Рослый, резкий в движениях, кольчужная рубашка из-под налатника, светлые волосы волной по широким плечам. Грозная рука закона, готовая безвинного защитить, винного покарать! Порядчики у него за спиной уже обступили стол доброго Аодха. Прятали под мышки латные рукавицы, торопливо расхватывали дармовую снедь. Гайдияр не оглядывался. Не царское это дело, щунять молодцов за каждый пустяк.

Злат, сбитый с ног в толкотне, ползал по полу. Собирал разлетевшиеся куски. Зипун на груди лоснился подливой.

К воеводе, угодливо семеня, подбежал человек. Полосатый плащ съехал с голого плеча. Вытянутая рука указывала на Харлана, голос звучал злорадством:

— А вот он! Всё он, государь! Грабителям мирволит, отымщикам потакает!

— Потакаешь, значит, разбою? — зловеще осведомился Гайдияр.

На самом деле его речи в три слова никоим образом не вместились. Он предпочитал изъяснять свои мысли красочно и подробно, да ещё положив руку на меч. Однако Харлана вогнать в трепет оказалось непросто. Хозяин «Сорочьего гнезда» лишь невозмутимо дёрнул плечом:

— Рубашку с тела проставлять его отымщики понудили? Козны в белые руки сильно влагали?

Мирный вроде харчевник пуще прежнего глядел воином. Ты мне не владыка Хадуг, говорила выставленная борода. А я тебе не левашник Кокура. Не заставишь на ровном месте неведомо от чего откупаться. Стол доброго Аодха твои ребятки очистили, а сверх того ни крошки не унесут!

Гайдияр сурово свёл брови:

— Что-то не припомню, чтобы в моём городе роковые игры за обычай велись…

Такова, по крайней мере, была тесная суть его речи.

Харлан держался как врытый.

— Я другой матери не знал, кроме Владычицы, — остерёг он Гайдияра. — Её ли снарядился бесчестить?.. А роковые игры мне отданы, чтобы с них в казну засылать, и тому безотводные свидетели есть!

Мимо жующих порядчиков, мимо отмещённых столов, по обыкновению бочком пробрался Машкара:

— Милостивый господин мой… — Седая голова клонилась низко, почтительно, глаза искрились безбожным весельем. — Яви щедрость, добрый государь воевода! Косорукий холоп не всё успел для памяти записать. Кривым мечом, говоришь… а что там было про ножны?..

…Двое оборвышей тоже не отказались бы послушать про ножны, растрёпанные чужими мечами, только ребятишек в кружале давно след простыл. Едва началась суматоха, десница законознателя пригнула братца Аро под стол. Следом, придерживая чужие волосы, нырнула сестрёнка. Дружеские руки незаметно отодвигали скамьи, направляя бегство детей. Полы чужих плащей, кафтаны, валенки, сапоги, тряпичные опорки… На четвереньках за стойку, завешенным проходом в стряпную, оттуда — сквозь заднюю дверь. В тёмные, потаённые кишки Выскирега — ищи-свищи!

Покаяние над волнами

— Говорят, из глубокого колодца днём звёзды видны, — сказала сестрица.

Она сидела у края моста, свесив ноги наружу.

Братец Аро, стоявший рядом, ответил не сразу. Ему доводилось читать, будто звёзды, видимые сквозь отвесные дудки, суть выдумки простецов. Он посмотрел вниз, вздохнул:

— Из этого, может, в самом деле видны.

Горожане шутя называли Прощальный мост самой надёжной из переправ Выскирега. Когда творилась казнь, народу от устоя до устоя набивалось — не протолкнёшься, но мост по сию пору выдерживал любую толпу. Летучий переход соседствовал с самой погибельной и бездонной из городских пропастей. Пролегал в ста шагах от узкого и зыбкого мостика, с той же мрачноватой весёлостью прозванного Звёздным. Осуждённик вправду ступал на последнюю переправу, где за грехи поджидала разверстая западня. Падение милосердно отсрочивал длинный шест, окованный медным листом. Скользкий, позеленевший от сырости. Здесь, на узенькой поперечине, грозившей сбросить при малейшем движении, смертник мог принести последнее покаяние.

Кто-то так и поступал. Прощался, бывал прощён сам.

Другие, к неодобрению горожан, плакали, выкрикивали оскорбления, просили о милости. Силились лезть наверх по шесту.

Третьи сразу и молча уходили вниз. В страшную глубину, где прежде ворочались алчные жернова морских волн.

— Какие теперь звёзды, — сказала Эльбиз.

Эрелис ниже сдвинул нарукавники, зябко спрятал в них руки. Передумал, нахмурился, вновь выпростал. Утёсы затягивала вечерняя мгла, ветер гудел в канатах мостов… раскачивал шест. Человек, больше непричастный к миру живых, сидел на поперечине сжавшись, голый, измученный холодом и неподвижностью. Жутко одинокий в сердце людного города. Сумерки постепенно сглаживали черты, превращали белое тело в неясный комок на тоненьком черешке.

Рано или поздно Утешка ослабеет, свалится, но когда?..

— Потолковать бы с этим Утешкой, — сказала Эльбиз. — Где скитался, что видел… Может, человек дельный.

— А может, разбойник бессовестный, — пробормотал брат.

— Может, — согласилась сестра. — Только мы уже не узнаем.

Ожидание, тянувшееся не первые сутки, притупило изначальное любопытство горожан. Ротозеев на Прощальном почти не осталось, редкие мимоходы возникали торопливыми тенями и пропадали во мгле.

— Идём, братец, — поёжилась Эльбиз. — Не обрекайся его за руку держать. Это ведь не твой суд был.

Человек на шесте временами поднимал голову. Страшно было представить, что он вновь посмотрит на мост и совсем никого не увидит.

Эрелис с надеждой спросил:

— А вдруг внизу тайный ход есть? Все думают, он на смерть падает, а он…

— И опять к отцу на порог, — кивнула Эльбиз. — Постучится, спросит: думал, отделался?..

Мост слегка дрогнул. Брат с сестрой обернулись. С дальнего конца подходили двое взрослых, оба в добротных тёплых охабнях. Постоять, побеседовать, вольным воздухом раздышаться после спёртых палат. Возвеселить душу зрелищем справедливой расплаты. Если он там ещё, покаянник.

Глаз мозолили двое ребят, одетых в драные гуньки.

— Брысь, босота!

Сестра схватилась за брата, вскочила, подростки побежали с моста.

— Не гонял бы, друже, сирот, — долетело сзади. — Почём знать, кем такие мезо́ньки могут подняться? Зря ли добрый Аодх…

— Котла нету на них, — ответил сердитый голос. — При Аодхе давно бы учились камень рубить, глину квасить! А эти!.. Туда-сюда зыркают, мошну ссечь норовят!

Первый опасливо огляделся:

— Потише волостелей сравнивай. Владыке Хадугу дымовище с пепелищем достались. Ему за великими думами о каждом пустяке радеть недосуг.

— За великими думами? — пуще прежнего разошёлся сердитый. — Видел я в судебне его великие думы. Как есть корыстник! Хоть меди горстку продажей, хоть постилы шматок, а урвёт.

Его товарища явно не радовал такой разговор.

— Обожди чуть, — сказал он примирительно. — Вот нового царя изберут…

— Из кого избирать-то? — плеснул желчный рукавами охабня. — Правский почёт в Фойреге сгорел, одни обсевки остались. Эдаргович! Срам на троне! Если они вправду ворёнка хотят венчать…

Брат с сестрой почти достигли пробега, врубленного в скалу. При последних словах круглое, настёганное холодным ветром лицо Эрелиса утратило краску. Застыло, как на морозе. Царевич повернулся, пошёл назад. Шаг тоже был, как на лютом холоду. Ровный, деревянный. Эльбиз ухватила брата:

— Не надо! Ну их совсем!

Эрелис, обычно доверявший её разумению, с силой дёрнул плечом, высвободился.

Что дальше случилось бы у перил, осталось не ведомо никому. Один из мужчин вытянул руку:

— Гляди!

При входе на мостик, прозванный Звёздным, оживились порядчики. Скрестили копья. Кому-то заступили дорогу. Над обрывом металась женщина, одетая по-домашнему. Простоволосая, ощипанная, словно от злых зипунников вырывалась.

— Сыночек!.. — досягнул Прощального моста безудержный крик. — Дитятко!..

Брат с сестрой всё сразу забыли, остановились, стали смотреть. Лакомщица, слишком поздно вышедшая из мужниной воли, налетала на стражу, дёргала копья. Дралась к обречённику. То ли спасти, то ли с ним самой умереть. Дюжие парни ловили Скалиху, не пускали на огороженный край. Она вырывалась, била пухлыми кулачками по железным рубашкам:

— Сыночек!..

Голос надсаживался, хрипел, срывался слезами.

Казнимый, сросшийся с ненадёжным насестом, вздрогнул, пошевелился, начал поднимать голову… Никто и никогда не возвращался оттуда, где плыла в пустоте его тонкая жёрдочка. Створку в двух саженях над головой перекрыла железная полоса, запертая тяжёлым замком.

Утешка вдруг запел. Ясно, слышно на удивление.

Во дворе намело.

Нам у печки тепло.

Спи, мой маленький сын…

Это была андархская колыбельная, простая и незапамятно древняя, даже старше первых Гедахов.

Она звучала недолго.

Пальцы, закосневшие от холода и неподвижности, устали цепляться. Сорвались, дёрнулись, промахнулись. Время покаяния вышло. Тело отделилось от пуповины, беззвучно кануло вниз. Сквозь мглу густеющей сутеми, сквозь туман.

Туда, где ждали незакатные звёзды.

Пробираться, ползком проникать тесными закоулками Выскирега без всегдашнего водительства оказалось трудно и непривычно. Ходы, куда Злат сворачивал не задумываясь, представали как в первый раз. Брат с сестрой то и дело останавливались. Побеждали искушение выйти в людный прогон, начать спрашивать.

— Утешка к родителям прибежал, не пустили его, разобиделся, — одолев очередной извилистый лаз, сказала царевна. — Злат вон сколько у отца непризнанный жил!

На самом деле Эльбиз хотела растормошить брата, крепко умолкшего на Прощальном мосту. Эрелис отозвался не сразу:

— Злата причудливый батюшка вдруг приближал — завтра узаконю, наследником назову! — а наутро новая прихоть: вон из хором, мало что рабичищ, вовсе не моего семени всход.

— Так и продал в зятья богатею, — сказала Эльбиз. — Как звать промышленника?

— Бакуня Дегтярь.

Оба умолкли. Рукобитье случилось примерно за полгода перед тем, как шегардайским царятам пришлось спасаться в дружине. Они не допытывались у Злата, на что Коршак употребил полученные подарки. Космохвост не верил в совпадения. Не верили и они.

— Дядя Машкара говорит, — вновь подал голос Эрелис, — старик никак решить не мог, кому возвышения добиваться, себе или сыну.

Эльбиз кивнула шапчонкой:

— Злат сердцем крепок. Небось по кружалам обиды размыкивать не идёт.

Эрелис повернулся к сестре, глаза блестели в потёмках. Брату было страшно, как когда-то в тайном погребе под горящей избой. Голос прозвучал сдавленно:

— Вот скажи, я так же буду судить? Сначала — по правде, по вконаньям Аодховым и благородных царей? А после салом зарасту, лихоимничать стану? Дядя Машкара не зря наветку давал…

Сестра крепко обняла его, шепнула:

— Тебе помнить, как за тебя умирали.

Эрелис почти всхлипнул:

— Разве так Утешку этого надо было рассуживать?.. Разве так?..

— А ты слышал, что дядя Машкара про паутинки сказал? Умный всякой печалью умудряется. Люди смертью гибли, чтобы ты жил. Утешка, может, того ради умер, чтобы ты от правды не отступился.

Эрелис поперхнулся, глотнул воздуха:

— Горлопял тот, с моста… опять отца вором лаял!

— Крыло сказывал, в Шегардае песни важные поют. Храбрецом славят.

— До Шегардая пятеры лыжи сотрёшь. А здесь… всякий базлан…

— Всякому базлану на роток платок не накинешь. Надоумки надо искать, братец милый. А кто скажет, что дыму без огня не бывает, тот с нами на лесном грельнике…

Она хотела сказать: «…костра не раскладывал», но смолкла на полуслове. За нею насторожился Эрелис. Мгновением позже сумерки впереди ожили. Из трещин и щелей выползали клочья серого пара, сгущались, обретали человеческий облик. Тряпьё с чужого плеча, хищные грязноватые лица… Та самая ребятня, на которую, по мнению горожан, не хватало рук котлярам. Брата с сестрой брали в кольцо выскирегские мезо́ньки. Отчаянная и беспросветная голь, не чуравшаяся ни побираться, ни скрадывать в переходах беспечных и подгулявших.

Сегодня им повезло с добычей. К стене прижимались двое мальчишек, приблудные в городе, стало быть беззащитные. Маленький уже струсил. Спрятался за спину старшего, да ещё влез ему под правую руку. Тот, медлительный тюфяк, только придумал выставить повитую тряпкой ладонь:

— Ступайте миром, добрые люди… Не видали мы вас.

— Зато мы вас видали, — усмехнулся главарь. У него вовсю пробивались усы, зубы были гнилые. — Место, значит, разведали, а братии голянской не сказываете, Ведиге не засылаете? Нехорошо…

— Какое место? — удивился тюфяк.

— А где боярские обноски нищете раздают, да чтоб каждому впору.

Старший мальчик растерянно понёс руку к вороту. Открыл рот, собрался оправдываться. Мямля, только что плакавший брату о каких-то обидах.

— Добрые люди… отпустите, ребята.

Тощенький глубже натянул растрёпанную шапчонку.

Ведига прянул вперёд. Левой цепко за грудки, правая разгоняет дубинку. Мелькнул в согласном движении дружок-посторонок. Сгрёб младшего…

Что-то сбило выверенный приём. Чуть сузились серые глаза на пухлом лице. Ведига не увидел ножа. Ощутил у лица холодное дуновение… и в рот потекло густое, горячее, солёное. Вожак отпрянул, схватился. Губу обожгло.

Рядом в голос заорал посторонок. Ветхий обиванец на нём был вспорот от пояса до плеча. Парень выронил дубинку, с ужасом обхватил себя, ощупал. Не нашёл не то что кишок, даже крови. Закрыл рот.

Приблудные стояли у стенки. Насчёт богатых обносков Ведига, пожалуй, преувеличивал, а вот ножи у братишек вправду были боярские. Тяжёлые, струистого уклада. Кости рубить, влёт сечь сухожилия на запястьях. И держали оружие ребятки умеючи. Даром что тот и другой — в левой руке.

Ведига всё трогал губу, прижимал. Тонко срезанный лепесток с волосками никак не садился на место.

— Первый кус — собакой в ус, — ровным голосом проговорила бывшая жертва. — Подкормиться захочется, ступайте в «Сорочье гнездо». Мы Харлана Пакшу слушаем. А с дороги-то отошли бы. Недосуг нам.

Ход, коим тайно сбега́ли и возвращались царята, оканчивался в каморе для слуг. Первые строители обращали покои вельмож в сущие лисьи норы. Если в красные двери постучатся вражьи топоры — укрывай хозяев, неприметный лазо́к!

Опасные времена, когда праведной семье каждый день грозили убийцы, давно минули. Так говорил Невлин. Брат с сестрой слушали, согласно кивали.

Космохвост в Выскиреге никогда не бывал. Он лишь много лет учил подкрылышей быть самим себе сторожами. Узенькую дверцу под верстачком брат с сестрой нашли тотчас, как только вселились. Эрелис два дня пролежал на полу, столковываясь с замком. Загубил тонкое долотцо, но ключ выгнул.

Этот ключ и теперь не подвёл. Мягко щёлкнул… Сперва брат, за ним сестра вылезли в небогато обставленную камору.

…Обоим тотчас показалось, будто дверь в самом деле крушили лютые недруги. В каморе метался взволнованный Серьга. Даже пламена светильников тревожно вздувались, мерцали, коптили…

— Открывай! — летело снаружи. — С дороги, ослопина!

— Почивают оне, — глухо рычал в ответ Сибир. — Будить не велели!

Царевна сморщилась, как от зубной боли.

— Пырин налетел. Что надо ему?

— Приехали до твоей царской милости, — шёпотом, низко кланяясь, взялся объяснять Эрелису испуганный дядька. — Как снег свалились! Ломиться уж начали, а тебя, зе́ночка моего, всё нету…

— Кто приехал? — насторожился Эрелис.

«Котляры… дядя Сеггар… послы шегардайские!»

— Бабушку привезли, — обрадовалась Эльбиз.

Братец Аро торопливо скидывал гуньку, метал на пол чужие вихры. Сестрица сгребла всё в охапку, юркнула к себе в спаленку прятать. Серьга уже подавал Эрелису домашние гачи и вышиванку, приличную великому сану. Хотел завязать «зеночку» тесёмки у шеи, но царевич отвёл руку заботника. Вышел в передний покой нарочно босиком, распоясанный, с силой потёр ладонью лицо. И заспанный вид напустить, и случайную полосу грязи, принятую под столами в кружале, снять со щеки…

Гостей встречать полагалось сидя в знатном кресле, слишком просторном, с неудобным прямым отслоном. На правом поручне знаком власти висела плеть. Тугая, золочёного старинного шёлка. Дымка любила играть с ней, трепать змеящийся хвост, но сейчас кошка дыбила спину, шипела на дверь. Эрелис снял любимицу с кресла, торопливо уселся:

— Отворяй!

Серьга подбежал к двери, вытянул засов.

Сначала видна была только спина Сибира, закрывавшая вход. Рыжебородый покосился через плечо. На лбу кровоточила ссадина. Против Сибира пыжился, подскакивал, стучал посохом великий обрядчик — ростом непреклонному великану по грудь. Пырин, по обыкновению разодетый в шитый кафтан, был бы смешон в гневе, если бы не кровь на резном пере набалдашника. Важное кресло сразу стало вдвое неуютней. Затянувшаяся отлучка царят вылилась Сибиру настоящим сражением.

Огорчённый, виноватый Эрелис даже не сразу заметил хрупкого юнца, приведённого Пырином. Тот боязливо жался у дальней стены: не выйти бы ответным за переполох! Дорожный простенький кожушок, светлые глаза, растрёпанные волосы, отливающие пепельным серебром… Эрелис угадал паренька за мгновение перед тем, как великий обрядчик гулко стукнул жезлом:

— Не вели казнить, государь, вели слово молвить!

Братец Аро предпочёл бы подольше не слышать ни о каких казнях. Однако проще вернуть море под выскирегские скалы, чем заставить Пырина отойти от словесного устава, единственно верного и приличного каждому случаю! Эрелис просто наклонил голову:

— Молви, любезный… Фирин. — Он очень боялся оговориться. — Что тебя привело?

Праздный вопрос, а поди обойдись, потом не возрадуешься. Токи стылого воздуха щекотали босые ступни. Сквозняки струились из каморы для слуг, из-под неприметной дверки… с воли. Оттуда, где вился дым коромыслом в кружале Харлана, где подпоясывалась ветром неутеснённая выскирегская босота. Возвращаясь с очередной вылазки, третий наследник задумывался: а вдруг в последний раз! Когда-нибудь тайная дверка закроется накрепко, но не сегодня же? Не сегодня?..

Пырин согнулся в низком поклоне, больно ткнул зазевавшегося юнца:

— Мирской путь котла твоему преподобству челом бьёт! Не побрезгуй принять выученного райцу, чтобы стоял у тебя за плечом и в пиру, и в миру, и на великом двору… Пади перед государем, бестолочь, пришибу!.. Чтобы правил делами, указы крепил, запечатные тайны твои хранил… А ты бы его по верной службе — хоть миловал, хоть казнил!

Нет уж, казней Эрелису на сегодня определённо было довольно. Он слез со стольца:

— Не держи сердца, почтенный… Фирин, что дожидаться пришлось.

Жезленик только ниже склонился, про себя негодуя на недостаточно грозное обращение. Из спаленки тихо высунулась царевна, указала брату глазами. Эрелис вспомнил, дёрнул с поручня плеть, поднёс её, свёрнутую, к плечу отрока. Тот приподнял голову. Неуверенно улыбнулся.

— Друг мой Мартхе, — на языке Левобережья обратился к нему царевич. — Повеселу ли добрался?

Лист папоротника

Новое имя толком ещё не прилипло к нему, не уселось привычней стираной подоплёки… Мартхе, «гусиная кожа». Звучало по-андархски красиво, раскатисто, знаменито. И пожаловано было не абы кем, самим третьим наследником. Носи и гордись, как плащом с царственного плеча!

Всё правильно, только прежнее имя Ознобише дали родители. Деждик и Дузья, прозванные Подстёгами. Старший брат Ивень так его звал. Отрешиться от них? Отторгнуться? Последнюю ниточку оборвать?..

Дарёный плащ царским золотом вышит, а всё родной тельницы не заменит…

Меньшой Зяблик не торопясь шагал тесной улицей, прорубленной в камне. Братейка Сквара, бывало, всё звал на разведы крепостных погребов. Подтюрьмок смотреть, сокровищницу искать… Ознобиша, не любя подземелий, так и промешкал с ним выбраться. А Эрелис приказал осмотреться в котлинах и свищах Выскирега, склонился:

«По слову твоему, государь…»

Спросил у Сибира, где бы взять начертание жилого пещерника. Телохранитель, гордившийся опрятным шовчиком над бровью — не всякому царевны рожу латают! — лишь пожал плечами: не знаю, не ведаю. Он здесь родился и город держал в памяти без подсказок.

Ознобиша сунулся к Пырину. Еле ноги унёс.

Потребное наверняка знал Цепир, но Зяблик тревожить великого законознателя не посмел. Отложил на потом. Решил, насколько сумеет, сам постигать конуры и мурьи Выскирега.

Зря, наверное.

«Будет, что будет, даже если будет наоборот…»

Мысленно Ознобиша утвердил перед собой стопку берестяных листов. Просторных, ровно обрезанных, развёрнутых, как подобало, кверху гладким жёлтым исподом. Воображаемое писа́ло знай выводило извилистые дуги ходов, проскакивало с листа на лист — пока что всё вверх. Получалось неплохо. По крайней мере, обратный путь отыскивался без труда.

— Древоделы-то знатно царевичу новому насмеялись… — долетело с левой руки.

Юный райца успел пожалеть, что пустился гулять в новом шитом кафтанчике. Нет бы выйти в чём приехал, в неприметных обносках. Ну, теперь не возвращаться стать. Он смотрел мимо, вроде выбирая дорогу, сам навострил уши.

— А туда же — с поклонами поднесли. Молодцы!

— Режет он, вишь ты. Камбала косая! Резчик выискался.

— Дубьё проморённое, уколупнёт ли?

— Себя покамест уколупнул. Видели с повитой ладонью.

— Чему ликуете, злорадцы? Святой Аодх, говорят, так в гусли поигрывал. Баловался помалу. А что за царь был!

— Царь как царь… Это просто время повеселей нынешнего стояло.

— Да бывал ли правитель, чтобы к сердцу всем до единого?

— Лучше похвалили бы паренька. Какое ни есть, дело правит. Не только ест да спит, как иные.

Ознобиша двинулся дальше. Всех разговоров не переслушаешь. Ход впереди опять разветвился, Зяблик свернул вправо, выбрав путь пошире, помноголюдней. Тот, где катились тележки, звучали голоса, с полными корзинками двигались важные бабы. Ознобиша хотел достигнуть исада. Забраться в наменитую книжницу ему тоже хотелось, но она подождёт.

Когда свет жирников стал смешиваться с размытым дневным, Зяблик понял, что направлением не ошибся. Мысленное писало отметило ещё десяток шагов. В лицо заморосил реденький дождик. Вольный ветер показался живительным. После копоти и несвежих воздухов подземелий Ознобиша вобрал его, как напился. Задрал голову. Клок серого неба с трёх сторон стискивали испеще́ренные утёсы. В одном месте из скалы выпирал рукотворный желвак подвесной печи. Над ней дрожал воздух. Четвёртая, открытая сторона площади уступами обрывалась в бывшую гавань, отчего площадь и называлась исадом, прибрежным купилищем. По летучим переправам чуть ниже медленных туч как ни в чём не бывало шли люди… Внизу шумел торг.

Исад казался необозримым. Непостижимым. Певчим, крикливым, тысячеруким. Ознобиша провалился в него, как в маину. Спасся только тем, что удержал невидимое писало. Сразу начал всё зарисовывать на бесконечной берёсте. Вот птичий ряд, жир и тушки морских птиц…

Где-то рядом загудело, заплакало, повело голосницу, грустную и знакомую. Возле края торга играла глиняная дудка. Та самая, из которой Ознобиша, сколько ни старался, извлекал лишь хрип да шипение.

Жили просто и честно цари в старину.

Самолично водили полки на войну,

А с победой вернувшись — не медля ни дня,

В мирный плуг боевого впрягали коня.

Чудесное писало трудилось вовсю, наносило черты, кружки, закорючки…

И царицы додревних времён, говорят,

Сами шили мужьям подкольчужный наряд,

Сами чистили печь, сами кутали жар,

А детей посылали на птичий базар,

Чтобы с шапкой яиц, не боясь крутизны,

Возвращался наследник великой страны…

…А со стороны посмотреть — раззява-паренёк замер среди толпы, вовсе забыв, чего ради пришёл. Грех не позабавиться! Сверху, с мостика, в Ознобишу кинули рыбьим обглоданным костяком. Не попали. Занятый мысленным рисованием, юный райца отшагнул — по наитию, не заметив, не посвятив осознанной мысли.

«Где ж добычный?..»

В добычном ряду перекупщики сбывали добро, взятое у дружин. Туда каждый день посылала сенных девок Эльбиз. Вдруг, мол, да мелькнут на лотке вереницы финифтевых незабудок, потемневшие от огня. Перетечёт из рук в руки кольчуга — сама серебрёная, нарамки вызолочены…

Девки послушливо кланялись. Даже выходили на рынок. Но, как по взглядам, по обрывкам слов уловил Ознобиша, в добычный ряд носов не совали.

Робели. Чего?

Лишь один из царят от других отставал.

Он бледнел и хватался за выступы скал,

Над грохочущей бездной без воли, без сил…

Он чужую добычу домой приносил.

Ознобиша немного походил по торгу. Нигде не узрел ни прорубленных шлемов, ни богатых портов, снятых с окровавленных тел. Ничего бо́язного, чтобы трепетать девкам. Подумал ещё, прикинул, вышел на мостик, под которым прежде стоял. Начал сверху смотреть…

Исад, когда-то ревновавший столичному, нынче жил против прежнего совсем не так обильно и весело. Ряды занимали едва четверть низины, выглаженной в площадь при строительстве города. Под скалами громоздились обломки, сброшенные судорогами земли. Их разгребли на стороны, но как будто вполсилы. Каменные груды утопали в серой грязи, обрастали паршой, оттуда воняло. Гадкие лужи стекали к оставленному морем причалу. К набережной, где прежде теснились рыбацкие лодки и величавые корабли, приходившие из-за Зелёного Ожерелья…

Город медленно умирал и не позволял себе догадываться об этом.

Сверху, с нависающих круч, рухнула тяжёлая сосулька. Грянула, разлетелась белым пятном, прозрачными глыбками. Люди запоздало шарахнулись. Послышалась ругань. Некоторое время под ногами катались ледяные обломки, но скоро толпа сомкнулась как ни в чём не бывало.

Линялые, обтёрханные выскирегцы делали вид, что жизнь продолжалась. Ругались, спорили из-за гроша. Желали один другому обвала потолочных камней. Отчаянно выторговывали связочку водорослей. Горсть грибов. Тощую утку.

Веселились, на дудках играли…

Царь, узнав, натянул боевой самострел:

«Если чаешь венца, будь по-воински смел!

У меня на глазах одолеешь скалу —

Выйдешь чист. А иначе — получишь стрелу!»

Сын полез на утёс, то ли мёртв, то ли жив,

И на самом верху поскользнулся в обрыв…

Ознобиша опять вспомнил братейку. Вот кто сейчас бросил бы все дела! Дутый глиняный пузырь грустил, рассказывал, вздыхал под пальцами парня, сидевшего на перевёрнутой корзине. Рядом зябко переминался мальчонка. Голова совсем потемнела от мороси. Он пел слова, не всегда попадая в голосницу, протягивал мимоходам шапку. Брюхо к спине липнет, подайте, добрые люди!

Он бы сгинул в волнах или умер от ран,

Но над морем летел в облаках симуран.

Благородное сердце главнее подчас,

Чем отцовская воля и царский приказ!

Он пронёсся и взмыл, над прибоем паря,

А меж крыльев смеялся сынишка царя,

Исцелённый от страха до смертного дня,

А в глазах — только солнце да искры огня!

С той поры и ведётся рождённое встарь:

Симуранам сыновствует праведный царь.

Как узнать, что случится на сломе времён?

Может, будет вторично царевич спасён…

Иные останавливались, потому что старший играл действительно хорошо. Мимо без задержки проплыл войлочный столбунок. Ознобиша пригляделся… Точно! Рядами пробирался Серьга.

Сперва Зяблик равнодушно повёл за ним взглядом. Тут же ощутил укол любопытства. Что слуге Эрелиса понадобилось на исаде? Хозяину тонкие лакомства надоели, захотел сушёной трески, припаса походников? А может, разумная царевна догадалась о вранье девок, упросила брата послать кого понадёжней?

Обрадованный гнездарь сбежал с мостика вниз. Спрашивать он по-прежнему не хотел. Однако Серьга мог держать путь к добычному ряду. Даже, скорее всего, туда-то и шёл.

На торговой площади пришлось переступать через костыли и покрытые язвами ноги, вытянутые в проход. Увернувшись от цепких пятерней, чаявших подаяния, Ознобиша вновь отыскал глазами слугу… и резко остановился. Увидел, как к Серьге подошла женщина.

Подошла вроде и подошла. На то рынок: мало ли с кем мог столкнуться старый дядька. Разговориться, об руку дальше пойти. Что-то в этой встрече невнятно беспокоило, царапало… Что же?

«Не моё дело».

Знакомая, доверенная торговка? Дру́женка из городских?

«Совет да любовь… А я стороной!»

Всё-таки привычка подмечать малости брала своё. Зря ли Ознобиша учился толмачить осанку, походку, любое движение! Женщина держалась прямо, спокойно. Слушала. Дядька лебезил. Угодничал, взглядывал снизу вверх.

«Да он всё время такой!»

Только в палатах царевича Серьга больше помалкивал. А тут — говорил, у́держу не ведал. Ознобиша пожалел, что видит двоих со спины, притом издали. В Чёрной Пятери он не успел в полной мере постичь сокровенную науку толкования по губам, но уж что-то да разобрал бы.

В углу торга заволновался народ. Заплакала баба. Долетели злорадные голоса. Ознобиша забыл про Серьгу, побежал смотреть. На бывший причал вереницей выходили понурые люди. Босые мужики с непокрытыми головами, шепчущие молитвы. Штаны у всех закатаны по колено, вместо белого тела сплошь чёрные кровяные затёки. Единственная среди мужчин молодая бабёнка держалась едва не твёрже других, вела под руку старика в одежде слуги. Ознобиша разобрал слово «правёж».

Должники, виноватые царскому кружалу или заимодавцу, медлительно выстраивались в длинный ряд. По сторонам жались друг к дружке, молились, плакали беспомощные семьяне. Хмурые недельщики за спинами бедолаг разбирали гибкое батожьё. Служба дрянь, а куда без неё? Одно спасение, меняться через неделю.

Пока Ознобиша вспоминал раны Лихаря и наказание Недобоева сына, батожники зашагали вдоль ряда. Замах, свист. Удары то шлепком, то деревянным стуком, если в близкую кость… Кто-то подвывал, вскрикивал. Кто-то молча терзал у груди шапку. Жёны с детьми заплакали в голос.

Ознобиша въяве вообразил, как сейчас кривился бы Сквара. Свободных мужей охаживать, словно дурную скотину?.. На Коновом Вене долги были делом неслыханным. Левый берег посмеивался. Это, мол, оттого, что в нищем племени соседу у соседа в долг нечего взять!

Молодая баба и старец стояли в дальнем конце, куда подошёл Ознобиша. Дед выглядел родным братом Опуре. Дрожащая борода, лодыжки в потёках золы кругом старческих язвин… «На сто первом году долгов нажил? В кружало повадился?..»

Недельщики приближались, размеренно стегая страдальцев.

— Эй, слышь, Бесце́нка! — глумливо крикнули из толпы. — Подол пора задирать!

— Тьфу, бесстыдники! — перекрыл звучный голос.

Ознобишу легко подвинуло в сторону. Мелькнул истёртый кафтан, седые крупные завитки… Ознобиша уже видел этого человека в подземных улицах Выскирега. Машкара веселил народ забавными бреднями, чудил, балмошил. Люди его любили. Поговаривали, он без боязни спускался в пропастны́е норы, где обитали головорезы и крадуны. Туда в одиночку не совались даже порядчики, но чья рука поднимется на городского особенника? Благому путь Боги указуют, не людям встревать.

— Поздорову, статёнушка, — сказал он женщине. — Ступай, что ли. Я за тебя повеселюсь, с людьми посмеюсь.

Бесцена благодарно склонила перед ним голову:

— Добрый господин… Я сама задолжала, моим ногам и терпеть, а дедушкой хозяин отстаивается… вовсе тяжко ему…

Старик ждал ударов, крепко зажмурясь. Слёзы бежали по щекам, прятались в бороде.

— И ты здесь, друг, — сказал Машкара. — А я думал, Пырин тебя давно освободил за верную службу!

— Мне господин… оказывает милость и честь, поставив вместо себя…

«Вона как у них закон замены родича исполняют, — прислушался Ознобиша. — Холопа за себя на правёж! Кабы мне от Эрелиса подобной милости не дождаться…»

Машкара засмеялся. Сильной рукой вытолкнул ветхого слугу из ряда вон. Разулся, с шуточками закатал порты. Обнял Бесцену, притянул к себе, ограждая от батогов.

«Вправду с ума сбрёл? Праздной удалью покрасоваться решил?»

Палка с треском обрушилась Машкаре на берце. Ознобиша сморщился, вздрогнул. Ему ли было не помнить учительской трости, пробивавшей от щиколотки до затылка!..

Зато на Машкару как будто солнечный луч упал. Он столкнулся взглядами с юным райцей… неожиданно подмигнул…

— Я в том году девять дней отстоял! — хвастался зевака в толпе.

— Батожьё — дерево Божье, отчего не стерпеть…

Неуплатчик, стоявший следом за Машкарой, будто распрямился. Задержал дыхание, упрямо свёл брови.

— А на десятый день что?

— Жена денег перезаняла. Выверстались потихоньку.

— Молодому с гуся вода. Вот старинушку хозяину жалеть незачем: своё отработал.

— А верно говорят, будто ныне безнадёжную доправку владыке можно отдать?

— Верно. Он уж не спустит. Только и себя не забудет, в продажу половину возьмёт.

— Лучше уж в долги не влезать.

— Неволей влезешь, если мышь из ларя в слезах убегает.

— Пырин сам издержался или Мадан, племянничек, опять всё на девок спустил?

Ознобиша насторожил уши. Великий жезленик несколько раз поминал при нём юного се́стрича: вот бы, мол, кого райцей к Эрелису! Вместо всяких ничтожеств!

Любопытный разговор, однако, не возобновился, и Ознобиша побрёл прочь. В Чёрной Пятери они бегали на лыжах весьма немаленькие концы. Кто мог знать, как разгудятся ноги от хождения по чуждому городу! Хватит на сегодня, пожалуй. Послушать ещё немного песню дудочки — и назад. В покои нового господина.

Пока тот не разгневался…

Пока у богатея какого без меры денег не взял…

— Ожгу безделяя! — заорали над ухом.

Плеть взрезала воздух одновременно со словом, но недоучки воинского пути в том месте уже не было. Ознобиша отлетел, запнулся, устоял. Посмотрел назад.

— Прочь, рвань!

— Вовсе разбаловались. Повёртываются, как исподние жернова!

Двое порядчиков сопровождали ручную тележку. Деревянные колёса, лубяной кузов. Её толкал угрюмого вида мужик, босой, в драном заплатнике. Нёс на шее верёвочную тяжёлку, другим концом привязанную к тележке. Так в Выскиреге отправляли повинное мелкие воры, пьяницы и буяны.

— Намахался кулаком, — раздалось около Ознобиши. — Трудись теперь, бесхмелинушка.

— Милосердную благодари, что на правёж не попал.

— И спьяну прямого злодейства не учинил… Знаешь ведь, как у нас со злодеями поступают?

К тележке слева и справа подбегали торговцы, совали свёрточки, коробки́.

— Заступникам на довольствие…

— Хлеб да соль царевичу Гайдияру!

— Ты попомни, добрый господин, ты уж попомни: мой пирог тот, что с моло́ками!

Плетёный кузов был почти доверху полон. Гайдияровы отроки вовсю понукали вози́лку, скорым шагом доканчивали обход. Торопились, голодные, в свою бутырку — метать съестной оброк на столы.

Кто мешкал убраться с дороги, доискивался пинков. Спешно отступавшие люди опрокинули корзину игреца. Дудка покатилась, парнишка пополз на четвереньках, обшаривая мостовую. Ознобиша увидел его глаза: сплошные зрачки с еле заметными ободками голубизны. Парня оттащили за одежду, злополучная вагуда хрустнула под колесом.

Тут, затягивая гашник, подоспел отлучившийся младшенький. Всё сразу понял. Зло схватил что-то с земли, пустил в удаляющийся полосатый накидыш:

— Брата не тронь!..

Тухлая рыбья башка прилетела метко да сильно. Хоботному порядчику чуть ниже спины. Мокро шлёпнула. Расползлась, влипла. Пошёл смрад.

…Всё разом остановилось. Шаркнули по камню, застыли колёса. Канули в тишину ближние, дальние голоса… весь шум исада. Осталось греметь одно слово.

Брат!

Последний, сквозь кровь, взгляд Ивеня… едва заметный кивок…

Скварины руки, рвущие с Ознобиши готовую стянуться петлю…

Брат!..

Порядчики оставили торопиться к столу, забыли тележку с жареным и копчёным. Ударенный завернул плащ. Оба понурили зачехлённые копья. Зловеще двинулись на обидчика.

— Беги, Кобчик! — закричали нищие. — Утекай, дурень!

Младший метнул глазами по сторонам. Старший сидел на земле, беспомощный в одиночку. Гайдияровичи шли вперёд.

— Во имя Эрелиса Шегардайского, третьего сына Андархайны, я беру под защиту этих детей!

Дорогу статным ребятищам заступил невзрачный юнец. Бледный, худенький, как почти все подлётки Беды. Выделял его лишь строчёный чистый кафтанишко, а так — соплёй перешибить. Вытянув из ворота за гайтан, парнишка держал перед собой серебряный знак. Лист папоротника, исполненный древним кружевом андархских письмён. Руки дрожали.

Все уставились на Ознобишу. Обернулся даже возилка, закосневший в безразличной тоске.

Порядчики продолжали идти.

Гайдияровой расправе в городе не было обуздания. Тем, кто окорачивает смутьянов, а главное, не допускает в Выскирег перекатные дружины и вороватых кощеев, позволено почти всё. Сло́ва укорного не прозвучит, вздумай кто из отроков щипнуть пригожую девку. Или, пробуя на рынке сметану, выхлебать полчерпака.

— Во имя Эрелиса Шегардайского! — сорвавшимся голосом повторил Ознобиша. — Ради третьего сына Андархайны я беру под защиту этих детей!

Пятки копий наконец-то стукнули в мостовую. Один порядчик похлопывал о сапог свёрнутой плетью. Не шёлковой, как у Эрелиса. Эта была кожаная, видавшая всякие виды. Со злым узлом на конце. Она только что свистела у Ознобиши над ухом, а могла бы огнём пройтись по спине. От одной мысли на лопатках ёжилась кожа.

— Сам чей будешь? — спросил тот, у кого расплылось тухлое пятно на плаще.

Второй прищурился:

— Кто тебе царский знак из жести выбил, негодник?

Ознобиша закашлялся:

— Государь возвеличил меня достоинством райцы. Он зовёт меня Мартхе.

Голос всё равно прозвучал не так взросло и грозно, как хотелось. Клятва царедворца с обрядным сжиганием пучка волос была произнесена лишь вчера.

Детинушки переглянулись. Великими именами не шутят. Дело явно не подлежало их разумению и суду, но уйти просто так они не могли. Стерпеть наглый отпор, проглотить насмешки исада!..

— Мартхе, значит, — повторил один. Повернулся к товарищу. — Ты про такого слыхал?

Провонявший помотал головой:

— Не-а. Не слыхал.

— Райца, значит, — кивнул первый.

Плеть вдруг громко щёлкнула о сапог. Нищие, сузившие было круг, отскочили подальше. Ознобиша вобрал голову в плечи, но остался на месте. Выпрямился.

— Ты сказал.

Гайдияр повелевал городской расправой. У Эрелиса не было даже подобия власти. Старый Невлин его самого что ни день спутывал новым запретом. Однако величество Эрелиса вправду стояло третьим в лествице. Шегардайского сына вслух прочили на Огненный Трон. А Гайдияр довольствовался лишь четвёртой ступенью. Бывши прежде вовсе одиннадцатым.

Убогие перешёптывались. Ждали, что будет.

Воин в перепачканном плаще смотрел на Зяблика сверху вниз.

— Пойдём-ка с нами, маленький райца, — приговорил он наконец. — Пусть наш воевода решает, лист у тебя купородный или цвет его небывалый.

Ознобише вновь стало жутко. Он спрятал драгоценное знамя под кафтан, постаравшись, чтобы руки тряслись не слишком заметно. Вот чем кончилась его самая первая вылазка в город. Завтра же, распоясанный, он будет мести грязные переходы, скалывать лёд… побежит, опалённый, за санями, едущими обратно в Невдаху…

На правёж встанет за чужие долги.

Так и не узнает, сбереглись знаменитые выскирегские книжницы или в печках сгорели после Беды.

Возилка налёг, с усилием сдвинул гружёную колымажку. Один стражник пошёл чуть впереди Ознобиши, другой — на шаг позади. Своё дело они хорошо знали. Спасибо, взашей не поволокли.

Торопясь хоть за что-то зацепиться умом, отчуждить навалившуюся тоску, Зяблик вновь заскрёб мысленным писа́лом по незримой берёсте…

Так и чертил, отмечая все повороты, лестницы и прогоны, пока шли до бутырки.

Осрамитель нечестия

Молодечная, где в готовности ринуться на защиту Выскирега коротали дни и ночи Гайдияровы удальцы, располагалась на полпути к Зелёному Ожерелью. На бывшем островке, опричь жилого пещерника. Почему, собственно, бутыркой и называлась.

Здесь «бесхмелинушка» остановил тележку. Порядчики сняли плетёный кузов, взяли за перевясла, потащили в дверь, как корзину. Безропотный осуждённик остался ждать нового урока.

Сборщиков податей встретил нетерпеливый гул. Съестное без промедления понесли в трапезную, на столы. Во вторую очередь заметили Ознобишу. Гайдияровичи обступили его и двоих пришедших с исада.

— Кого ещё взяли?

— Таких пусть мамки стегают. Нашими плетьми детинушкам повзрослей напужку давать.

— И так вона побелел весь, рта не раскроет… Будет с него!

— Это пусть государь царевич рассудит.

— Воеводу тревожить?

— Да что малец набеди́л?

— Поучил нас толковать с голью буянной.

— Во как!

— Ну добро. А то Божьим чудом живы и в сапогах возвращались.

— Друже Но́вко, что накидка обмарана? Больно строго учил?

— Уронили во что али до поганого угла не домчался?

Уязвлённый ругался в ответ, рычал, обещал по уши в землю вбить кулаком, но взабыль не гневался. Ознобише даже вспомнилась Чёрная Пятерь, подначки в опочивальне и назидание учителя: «Вы побратимы. Вам одним щитом прикрываться…»

Подошёл воин поосновательней, при поясе в серебряных бляхах. Свёл седые брови:

— Что недоросль противу Правды содеял?

— Райцей шегардайским сказался, а мы такого не знаем.

— Знак царский воздевал. Из жести гнутый.

— Мартхе рёкся по имени…

Старшина горестно покачал головой. Наставил палец на Ознобишу:

— Дуралей! За подобное в старые времена на дыбу скорым шагом вели да вздёргивали повыше. Вознёсся не по чину, больнёхонько падать придётся! Слыхивал о таком?

«Сквара бы им сейчас…» В памяти развернулась книга дееписаний. Зяблик впервые разлепил губы:

— Слыхивал. Доброму царю Хадугу, пятому этого имени, донесли, будто наугольщик Очуня в пиру свою жёнку величал государыней, кланялся, ручку белую целовал. За то был Очуня с домочадцами трижды пытан в застенке дыбой, кнутом, огнём: закладывал угол башни на царскую голову? Посягал сам взять венец, а жёнку сделать царицей?

Обступившие порядчики заметно смутились. Вместо того чтобы в слезах молить о пощаде, маленький поганец как горохом сыпал речью учёности. А Ознобиша, глядя в глаза старшине, невинно добавил:

— Слыхивали мы также, что самым первым пытан был уличитель, оговоривший Очуню, и с троекратной дыбы вскрылась неправда его доводных речей.

Тут уже все посмотрели на отроков, захвативших мнимого райцу.

— Впрямь дело для государева рассуждения, — заново обрёл язык старшина. — Пошли, малый. Тебя как зовут, говоришь?

В одном углу двора был выстроен добротный лодочный сарай. Море давно ушло, расшивы и соймы исправили хозяевам последнюю службу. Пустились в плавание по огненным волнам, сгорели в топках печей. Сперва старые и гнилые, потом самые добрые. Уж как, верно, плакали мореходы, корчуя носовые и кормовые пни, пилой терзая опруги!

Широкие ворота стояли давным-давно заколоченные, обитые валяными полстинами для тепла. По полу всё равно несло сквозняком.

Давно, когда Гайдияра только придумали называть Площадником, опасную кличку старались пореже оглашать вслух. Спустя время царевичу, конечно же, донесли. Прозвище означало грубого ругателя, но Гайдияр посмеялся. «А то! Я на площади, я на улице — день-деньской для старших братьев город блюду!»

Ещё не войдя, Ознобиша расслышал деревянный стук, глухие удары, сдавленные матюги… временами — писк дудки.

— Не деревья рубишь! — донеслось изнутри.

Мигом всплыл в памяти исад, мучения выставленных на правёж. Ноги заболели сами собой.

«Худшая пытка — страх!»

Ознобиша вскинул подбородок, задержал дыхание. Вспомнил Чёрную Пятерь. Тот же перестук летел со двора, когда Ветер шёл с учениками побаловаться на дубовых мечах. Старшина тронул дверь, заглянул, дождался разрешения, первым шагнул через высокий порог.

Зяблик вошёл следом… мысль о Чёрной Пятери была определённо не праздной. В лодочном сарае стоял густой запах пота. Десятка полтора отроков, взмыленных, оружных тяжёлыми палками, вели бой по двое. Ознобиша узнал приёмы нападения и защиты. Почувствовал себя дома.

Вот один поверг на пол другого, но нехорошо и нечисто: взял силой. В крепости ему бы сейчас…

— Когда слушать начнёшь? — рявкнул голос. — Не в деревне у себя за девку дерёшься!

К отрокам шёл Лихарь.

Босой, по пояс голый, как все. Матерь Владычица!.. Поджарая мощь… бледное золото прядей, сколотых на затылке… жёсткие усы, бритые скулы… взгляд…

Колени обратились в кисель. Чудесным заступничеством Ознобиша не упал, но и только. «Вот оно, — скорбно зазвенело внутри. — Вот и всё…»

— Так я… — пробормотал верзила виновато. — Государь…

Наставник кивнул, отвернулся, поднял руку погладить усы… и с разворота достал парня ногой. Движение вышло стремительным, очень красивым и очень страшным. Для тех, кто мог рассмотреть. Ознобиша непроизвольно дёрнулся. Молодого порядчика смело́.

— Ну? Теперь уяснил?

— У… яснил… государь…

«А я успел бы! Я бы точно успел!» Жизнь медленными толчками возвращалась в руки и ноги. С учениками тешился, конечно, не Лихарь. Меч Державы был старше, в светлых волосах седина клочьями, на лбу тонкая зашивина давней раны. Лихарь таким станет лет через двадцать. Если Сквара его до тех пор не убьёт.

— Кое-кто из вас, — продолжал царевич, — ещё полагает, будто на улице боевая наука ни к чему, были бы кулаки! По глазам вижу!.. А ну, тех новых сюда.

Вновь запела дудка в углу. Порядчики бегом извлекли откуда-то косматых оборванцев, бросили на пол перед наставником. Ознобиша присмотрелся к двум рожам, опухшим от битья. Длинный нос, свёрнутый набок. Бородавки…

— Ножи им, — прозвучал приказ. — Настоящие.

Обидчики писаря не хотели брать оружие, не спешили вставать. Стукались лбами в пол, гнусаво молили. Они не впервые бились против царевича. Успели ужаса натерпеться.

— К палачам торопитесь?

В углу застонала отлетающая в муках душа.

— Кто достанет меня, на волю уйдёт! — подстегнул Гайдияр.

За ножом потянулась одна рука и другая. Разбойнички выпрямились, на глазах обретая хищную, напряжённую стать. Отроки подались в стороны.

— Ну?

На дыбу и под кнут повольникам не хотелось. Ознобиша смотрел во все глаза. Ему показалось, бледные волосы царевича ярче вспыхнули золотом, но в отсветах жирников привидится ещё не такое. Мелькнувшая рука с ножом сама легла в ладонь воеводы. Острый клинок свистнул перед носом второго, сбив натиск… Удар! По виду не сильный, но лохматая борода задралась к потолку, нож, вертясь, улетел отрокам под ноги. Лишь тогда в уши вполз бессловесный, подвывающий крик. Первый разбойник оседал в хватке царевича, размахивая свободной рукой. Гайдияр швырнул его поперёк распластанного товарища:

— Убрать. Ещё пригодятся.

Ему что-то шепнули, указали на старшину и мальчишку. Царевич нахмурился, посмотрел. Вскинул руку. Из угла пронзительно отозвалась дудка.

Ознобишу толкнули в спину:

— Пади!

Он поспешно бухнулся на колени.

— Жестянку свою показывай государю.

Ознобиша неверными руками потянул наружу гайтан. Блеснуло тяжёлое сквозистое серебро. Брови Гайдияра едва заметно дрогнули. Уж ему-то второго взгляда не требовалось.

Старшина зашептал на ухо воеводе. Гайдияр выслушал. Усмехнулся:

— Ты, козявка, долго ли думал, прежде чем на моих порядчиков восставать?

Голос четвёртого наследника выдавал привычку к власти. Да не Лихаревой, над мальчишеским слабосильным народцем, а истинной. Вековой, кровной, взятой и подтверждённой мечом.

Ознобиша сглотнул.

— Чтобы не в обиду твоей царственности… Этот холопишко в мыслях не держал восставать.

— Значит, ты так почтение проявлял?

— Холопишко лишь увидел, как двое неуклюжих радетелей губят любовь к тебе Выскирега… пытался помочь.

Гайдияр, не дослушав, расхохотался, за ним отроки. Ознобише снова пережал горло страх. Пламена жирников обратились шарами тусклого света, бессильными разогнать темноту. С плеча царевича на грудь, где у высших белело клеймо, тянулась наколка — редкой красоты плетёный узор с окончанием-стрелкой. Стоя на коленях, Зяблик поклонился. Ударил челом, как преподали в Невдахе.

— Будет ли позволено скудоумному холопу спросить, что́ так веселит хранителей города? Смеются ли они добрым горожанам, чьё мужество животворит эти пещеры? Или, может, третьему праведному сыну, почтившему ничтожного достоинством райцы? Скажите, чтобы я тоже мог посмеяться.

Гайдияр оборвал смех. Взгляд стал страшноватым.

— Язык у тебя подвешен неплохо, этого не отнять. Только больше в тебе, евнушонок, ничего достойного нет. Думаешь, я северной помолвки не распознал? Как погляжу, измельчали вы, дикомыты.

«Евнушонок?..» Тело прошла ледяная игла, растеклась болезненным холодом в самом низу. Ознобиша по крохам собрал последнее мужество.

— Государю было угодно обмолвиться. Этот холоп родился в Левобережье. Его научили молиться Матери Правосудной… заступнице бездомных сирот. Холоп не мог не вмешаться…

Он сам не очень слышал, что говорил. До судорог хотелось стиснуть колени. Заслониться горстями.

— Правый берег, левый — нет разницы, — отмахнулся великий порядчик. — Всех вас скоро под одну руку сведём, по замышлению Ойдригову. И нашему братцу Эрелису никто здесь не смеялся. Какие ещё шутки потребны: по волостелю и райца… А ты, козявка, что поскучнел? Это я тебя евнушонком назвал?

— Господин… волен называть раба своего…

В молодечной снова залетали смешки. Вся расправа знала что-то стыдное, тёмное, что начало приоткрываться Ознобише только теперь.

Вбежал ещё отрок в полосатой накидке. Запыхавшийся, очень встревоженный. С порога объявлять не стал, поспешил прямо к царевичу.

Гайдияр подался навстречу, склонил ухо. Выслушал вести.

— Машкара… — только и разобрал Ознобиша, отчаянно обратившийся в слух.

Кажется, впору было начать немедля распоряжаться, но осрамитель нечестия вновь обратил на Ознобишу взгляд, полный глумливого сочувствия. Даже кивнул, продолжая прерванную беседу:

— Стало быть, тебе ещё не сказали?.. Не вешай нос, дикомыт. Дворцовый лекарь в своём деле опытен, зря боли не причинит. У него и нож каменный, чтоб заживало быстрей… Зато обратишь все страсти свои на хозяйскую службу. Думаешь, ты один такой во дворце? Кто-нибудь! Дайте ему пряничка да выставите отсюда!

Как он на плохо гнущихся ногах ушёл из бутырки, кто проводил его за порог — Ознобиша не мог позже припомнить. В первом безлюдном отнорке он влип в стену… и какое там выцедил — неудержимой струёй вылил переполнивший страх!

Легче не стало.

Он-то, дурень, в Чёрной Пятери ночами не спал. Боялся, Лихарь со свету сживёт. Вздёрнет, как Ивеня.

Лучше бы уж вздёрнул, пожалуй…

Когда наконец Ознобиша выбрался в широкий оживлённый ход, сделалось ещё хуже. На него лупили глаза, хихикали за спиной, каждый тыкал пальцем:

— Евнушонок!

— А ведь книги предупреждали.

— Торжество Йелегена скопцы-советники пестовали, забыл?

— Игай с Койраном.

— С чего взял, будто миновали те времена?

— Думаешь, ты один такой во дворце?

«Кто ещё? Неужто… Цепир?»

Тонкое, худое лицо без бороды и усов… неизменный костыль… болезненная хромота… Что над ним сотворили?

Воображение нарисовало картины настолько жуткие и жестокие, что Ознобиша прислонился к стене, выжидая, пока перед глазами рассеется темнота.

Об оскоплении, предварявшем царскую службу, не шептались даже всезнающие уноты Невдахи. Уж эти не преминули бы знатно постращать новичка. Может, истина слишком тщательно сберегалась? Ибо кто же знаючи на такое пойдёт?..

Зяблик помнил лествичники с выдранными страницами. А сколько всего творилось негласно?..

«Нож каменный, чтобы заживало быстрей…»

Ознобиша тщетно хватал ртом воздух. Нужно было как-то спасаться. Пока добрые люди не подобрали бессильного да в самом деле к дворцовым лекарям не снесли. Утопающий разум подгрёб ворох берестяных листов, схватился за них, как за край плота. Вот исад, вот бутырка. Вот длинный пробег, где Ознобиша находился теперь.

Прежде ещё мелькнул всход, вроде уводивший наверх…

Юный райца вернулся, побежал по ступеням, как от смерти спасаясь. Скоро стало холодней, по стенам замерцал иней. Ознобиша продолжал подниматься.

Это мой царь!

Со свесно́го крыльца, высунутого из скалы верстах в пяти от исада, открывался дивный простор. Виднелись погибшие острова, заснеженные поля под низкими тучами… даже стоянка кощеев, чьи сборы в дорогу давали горожанам столько пищи для пересудов.

Пиршество взгляду, замученному теснотой пещер Выскирега!

Ознобиша смотрел в чудесную даль сквозь дурнотную тоску, отчётливо понимая: пировать здесь не ему.

Если прищуриться, тени иных островов причудливо сливались, вытягивались. Заставляли вспомнить Чёрную Пятерь. Как же Зяблику сейчас хотелось туда! В небогатый уют знакомой опочивальни. На жёсткий лежак, под родное колючее одеяло. Спрятать голову в полсть, ощутить за спиной надёжное братейкино тепло…

Ознобиша даже зажмурился.

«Вот она, доля слуги. Даже гордо рекомого правдивым советником. Кинет меня Эрелис злым псам, чтоб отстали, передравшись над костью…»

Сбежать? Прятаться до конца жизни?

С обве́ршки разрушенного крылечка вниз тянулись сосульки. Толстенные, косые из-за непрестанных ветров, в точности как в бездонных оврагах Левобережья. Ознобиша вдруг примерился к одной и ударил. Бросил руку всем телом. Да не по самой сосульке, насквозь.

«Вот тебе, Гайдиярище! От евнушонка…»

Лёд коротко треснул. Прозрачный обляк потолще самого Ознобиши лопнул у основания, канул вниз. Зацепил выступ камня, с грохотом раскололся…

Ознобиша даже повеселел. Ступил на самый край, глянул в бездну. Мысленное начертание не подвело. Под ногами был дикий берег. Обломки ещё катились, исчезая в оттепельных сугробах.

— Раньше сюда приходили цари, — наплыл тихий голос сзади. — Владыки Андархайны любовались зрелищем, коему немного было равных на свете. Увитые зеленью громады утёсов, цветущий шиповник… солнце, дробящееся в бирюзе моря!.. А когда над островами вставала гроза, сами Боги шли приветствовать своих земных братьев… Как думаешь, дитя, однажды это вернётся?

Зяблик оглянулся. Причуды тепла и мороза оставили от некогда обширной палаты узкий проход. На границе, куда ещё достигал снаружи сумрачный свет, в чаще ледяных игл стоял Машкара. Ознобиша вежливо поклонился:

— Поздорову ли можешь, господин мой.

«Больно скоро с правежа отпустили. День до вечера обычно стоят…»

Уличный мудрец в ответ улыбнулся:

— Отошёл бы ты от края, малыш. Тебя крепко обидели, но, право, не настолько… Уж мне-то поверь.

— Я… — покраснел юный гнездарь. — Я капельник сшиб. Смотрел, куда упадёт!

Машкара задумчиво смотрел на него:

— Я о тебе слышал, маленький райца. Ты ведь с мирского пути котла прибыл?

— Верно, господин. Из Невдахи.

— Кое-кто говорит, ты единственный донёс чашу с водой. Как тебе удалось?

Думать о чём-либо, кроме услышанного от Гайдияра, оказалось неожиданно больно. Какой смысл во всём, какой толк?

— Мне учитель Дыр… Дирумгартимдех велел по дощечке с блюдом пройти, не то палкой прибьёт. Сказал, всей Невдахе срам станется. Я и прошёл.

Машкара выслушал, кивнул, улыбнулся:

— Ты рассеян, малыш. Ты рассказал о том, что́ совершил. А я спросил — как.

Ознобиша вскинул голову. Кто бы ждал подобных вопросов от человека со славой выскирегского сумасброда! Впрочем, Машкара не выпытывал никаких тайн.

— Я призвал на помощь святого лекаря Аревелка, что среди битвы вправлял выпавшие кишки. Позже раненый чуть снова не умер, от смеха, когда целитель спросил, против кого бились. Вот каким даром сосредоточения наделила его Владычица! Я вспомнил праведника, чтобы окутаться его тенью.

Он было вспыхнул, увлёкся, но тут же вновь навалилось: «Вот именно. Явитесь, Игай Кладеный да Койран Легчёный…»

— Ты удивляешь меня, — медленно проговорил Машкара. — Если вас учили нацеливать разум, подобно Аревелку, ты должен помнить, что стрелы, свистевшие над его головой, летели с правого берега. Твой выговор… Каким образом ты оказался в котле?

Ознобиша дерзко ответил:

— Мой господин уже не первый, кто сегодня прислушался к речи этого райцы. Достойный обитатель дворца при мне мечтал продолжить Ойдригову войну, а сам тоже не мог отличить дикомыта от гнездаря.

— Ты уверен, что третий наследник умеет их различать?

Ознобиша насторожился, опустил глаза. Если Машкара вздумал проверить, не начнёт ли он болтать об Эрелисе, то не на такого напал.

— Мой государь лучше всех постиг северный край, которым рождён править.

Андарх тихо рассмеялся. «Кем ты был? — вдруг задумался Ознобиша. — Прежде, чем зачудиться умом и превратиться в Машкару? Воином? Жрецом сгинувшего Бога? Владетелем, в одночасье утратившим подданных и семью?..»

А тот продолжал, всё более смущая выученика Невдахи:

— Отпрыск смелого Эдарга превыше кривотолков, малыш. Вот что! Затверди-ка несколько имён: эти люди не обманут, если тебе понадобится помощь или совет.

Ознобишу последнее время не поучал только ленивый.

— Мой господин слишком добр…

— Так слушай, желторотый птенец котла. Захочешь перемолвиться с верными людьми, ступай в кружало к Харлану Пакше или разыщи Цепира, доверенного райцу владыки.

«Цепира…»

— Они сами прошли котёл и отлично знают, каково служение начинать. Ну, мне пора: друзья нашли в судебне очередной узел, могущий оказаться облыжным. И ты беги, маленький райца, не то хозяин искать пустится. Дорогу найдёшь?

Это было уж слишком. Ознобиша ответил за всю Чёрную Пятерь:

— Мой господин сведущ в путях котла. Не думает ли он, будто нас стали хуже учить?

На самом деле пути котла были запутанны и темны. Торопясь вдоль нитей ве́щей берёсты, Ознобиша о чём только не передумал. «Цепир, Харлан… Теперь и меня?!» Всё тело сжималось, ужас то подкатывал волнами, то чуть отступал. Ко времени, когда впереди показалась знакомая дверь, Ознобиша твёрдо решил держаться подальше и от Машкары, и от «верных» людей.

А то не начали бы от Ветра поклоны передавать.

По счастью, вход снова охранял рыжебородый Сибир. Ознобиша кое-как выдавил улыбку, сунулся мимо него в дверь.

И… натолкнулся на вытянутую руку исполина.

— Погоди. Послушай сперва.

Ознобиша проворно отступил:

— Я не буду подслушивать у дверей государя!

Сибир схватил Ознобишу, притиснул ухом к тёмным доскам.

В покоях Эрелиса звучали напряжённые голоса. Брат с сестрой наседали на Невлина. Серьга и комнатные девки, кажется, прятались по углам.

— Это не урок царского вежества, а моя честь! Не хочу силой рваться мимо тебя, почтенный сын Сиге, но, во имя кипунов Воркуна… лучше ты отойди.

— Господину следует подождать хотя бы до завтра, — упрямился старый Трайгтрен. — Мы составим послание. Я сам его отнесу. Мы подберём убедительные слова…

— До завтра? — рычала Эльбиз. — Мы видели, что бывает, если опоздать на мгновение. Пропусти добром!

— Во имя Закатных скал!.. Дитя, ты толкуешь о вещах за пределами своего разумения. Царевнам Андархайны…

— Пристало кротко смотреть, как губится имя брата? Захочется людям служить тому, кто мог спасти и проспал?

— Дитя, ты не способна понять…

— Пропусти!

— Они сделали это с моим человеком, — вновь подал голос Эрелис. — Значит, сделали со мной. Не вынуждай оскорблять твою седину!

Сибир открыл дверь. Неодолимой рукой втолкнул Ознобишу в чертог.

Перед глазами возникли складки вытертой парчи. Спина Невлина, прижатого к самому выходу. Против старого вельможи плечом к плечу стояли царята. Суровые, свирепые, сейчас в бой! Эрелис — в шитом кафтане, как для Правомерной Палаты. Только пояс оттягивали ножны. Простые, исцарапанные… оттого нешуточно кровожадные. У Эльбиз висела с плеч жемчужная ферезея. Косо запахнутая, не скрывающая боевого ножа.

И оба пылали золотым царским огнём. Ничего прекраснее и страшнее Ознобиша в жизни не видел.

Мгновение минуло. Невлин оглянулся. Царята уставились круглыми глазами, как на оживший маньяк.

И… разом бросились к Ознобише.

Царевна подоспела первая, схватила за плечи:

— Живой!

Быстро, умело пробежалась ладонями, ощупала рёбра:

— Правда живой!

Эрелис обнял недоумевающего райцу. Стиснул, словно потерять боялся. Повёл. Да не на подушки в передней комнате, а к себе в спаленку, за ковровую стену. Невлин начал открывать рот… передумал. Тихо вышел вон.

Ознобиша уже сидел на тюфяке между царевичем и царевной. Эрелис всё держал его за руку. Эльбиз гладила по волосам.

Он сглотнул.

— Государь…

Хотел сползти на колени, просить прощения за неустройство. Царята слушать не стали.

— Ты где был?

— Эти бить умеют, чтоб следов не осталось…

— Сильно мучили?

— К Сибиру мезонька прибегал, такое рассказывал! Ты правда, что ли, на исаде встал? На порядчиков?..

— А потом тебя, всего искровянив, за ноги… лицом по камням…

— Мы уж не чаяли подоспеть!

«Они… они… меня ради…»

— Ты как вырвался? — жадно спросила Эльбиз. — В Чёрной Пятери научили из оков уходить?

Ознобише не хватало воздуху.

«Мой царь. Моя царевна. Я для них…»

Страшное одиночество рвалось, утекало. Ознобишу подхватила горячая волна благодарности и восторга. Хмельной вихрь в парусах, способный вознести к подвигу. Подумаешь, несколько дней болезни! Век без супружества и детей! Он сполз с тюфяка. Ткнулся лбом в повязку на ладони Эрелиса, предаваясь на вечный век:

— Господин… я готов.

— Мартхе, друг мой, — удивился Эрелис. — О чём ты?

— Я узнал… ради служения… очистить плоть. Я готов… к лекарю. Как благородный Цепир!

«А дети у меня всё равно будут. Приёмные. Сколько сирот…»

— Что?.. — опешил братец Аро.

Сестра догадалась первая:

— Гайдияр терзать взялся, кто ответить не может!.. А дядю Цепира на что оболгал?

Ознобиша приподнял голову:

— Обратить… все страсти свои…

Эрелис смотрел ему прямо в глаза. Потом вдруг отвернулся, зажмурился.

— Во имя благих Богов! Сколь праведно нужно царствовать… чтобы хоть мало… — И довершил совсем другим голосом: — Старца я срамословил. Неладно.

Письмо от Лигуя

Путеводные берёсты Ознобиши день за днём расширялись. Сегодня он привносил в них ту часть дворцовых подземелий, куда люди без дела вовсе не забредали. Даже идя по делу — старались прошмыгнуть как можно скорей. Точно вороватые мыши мимо кота, дремлющего у печки.

На самом деле Ознобише не было страшно. Все страхи остались в молодечной порядчиков, здесь было что-то иное. Ноги просто переступали всё медленнее, с усилием, как против встречного ветра. И мысленное писало сбивалось, замирало в бездействии на каждом шагу. Он спохватывался. Сердито подправлял начертание.

Скоро уже должна была появиться та дверь.

Ознобиша, конечно, мог её обойти. Тремя способами, самое меньшее. Он гордо отправился напрямки. Теперь последними словами ругал себя за гордыню. И всё равно не сворачивал.

Жилые утёсы Выскирега были сложены ракушечником, красноватым и золотистым. Горожане как могли украшали скучный тёсаный камень: стены людных проходов сплошь покрывали рисунки. Далеко не всегда искусные и пристойные. Воины в доспехах, парусные корабли, рыбомужи, соблазняющие таинственных птицедев. Одно поверх другого, от пола до потолка. По мере приближения к той двери рисунки делались всё реже, наконец пропадали совсем. Да что рисунки! Камень и тот становился сумрачней, раковины, слагающие его, — всё крупней. Из стены выпирали ребристые панцири с блюдо величиной. Не подлежало сомнению: стоит отвернуться — они оживут. Расправят жадные щупальца. Схватят, утащат в скалу. Выпьют жизнь.

Тогда, в спаленке, Эрелис спросил без улыбки:

— Какое дело думаешь делать, кроме как лазутить за мной?

У Ознобиши язык в гортани застрял.

— Лазутить? Государь…

— Ты в Чёрной Пятери из котла хлебал? — перебила Эльбиз. — Не просто так тебя Ветер брату подсунул!

— Меня учитель отослал на мирской путь, потому что я воинского не тянул, — осторожно возразил Ознобиша. — А потом… я случайно…

— Где мораничи, случайного не бывает.

— Воспитатель наш в случай не верил, а он уж знал.

Ознобиша помедлил. Решился:

— Прости, государь… Воспитателя твоего звали не Космохвост?

Несколько мгновений они молчали. Наконец Эрелис велел:

— Рассказывай.

Под землёй ход времени ощущается не так, как снаружи. Кто долго не выходит, принимает двое суток за одни. Ознобиша просидел с царятами до утра. Вспоминал тихое, стыдливое возвращение ватаги Белозуба. Кровавую повязку на лице вожака.

Дымка нежилась под хозяйской рукой. Тянула мягкие лапки. Простирала когти, вновь прятала…

Всё будто вчера! Запертая дверь холодницы. Жестокие вериги. Озлобление Лихаря, вмешательство Инберна. Ознобиша даже «Крышку» напел, отчаянно изоврав голосницу.

— Эту песню мы слышали, — переглянулись царята. — Наш гусляр пел… Крыло!

— Может, и пел потом, — не успел прикусить язык Ознобиша. — Мало ли что Крыло! Как они вдвоём тогда… за решёткой… Смертные сани мчатся вприпрыжку!

Эрелис смотрел пристально:

— С кем вдвоём?

— Со Скварой, братейкой моим.

— Это дикомытское имя.

— Он и есть дикомыт, про него сказ отдельный. А потом Космохвоста наружу выводили, и Ветер ему: «Старый друг…» Мечи велел принести…

Царевна уставилась в стену.

— …И честно́й костёр сложить повелел, — довершил рассказ Ознобиша. — На Великом Погребе. Мы все провожали, один Сквара запертый сидел. А Лихарь…

— Лихарь, — сквозь зубы выдохнула царевна.

Эрелис очень долго молчал. Ознобиша начал украдкой поглядывать на дверь, где опять раздавались шаги ночной стражи. Царевич негромко проговорил:

— Мартхе, друже… Невлин многое утаивает, почитая неведение благом для нас. Ему гибель телохранителя показалась безделицей, недостойной отвлекать меня от наук! Я хочу послушать твою правду, райца. Да не о других, о тебе самом. Потом назову службу, которая у меня на уме.

Царевна спохватилась, выскочила в передний чертог, послала девок за снедью. Те, напуганные, кинулись, будто она каждую ножиком пощекотала.

— Род наш прозывается от Божьих погод, — начал Ознобиша. — Только отик с мамой дождевыми именами нарицались, осенними. Деждик, Дузья. Мы-то с братом уже зимние были, Зяблики. Он — Ивень, иней по-вашему. Его в котёл приняли, а я дома остался…

Робкие девки подали полночную трапезу. Варёную камбалу с озёрной капустой, хрустящие лепёшки, сладкое пиво. Накрыли низенький столик и под взглядом царевны сразу исчезли.

— Так я дальше жить стал, а на руке плетежок унёс…

Вновь прошагали подземельем порядчики. Ночная стража передавала копья дневной. Сибир уступил дверь верному побратиму. Лебедь за руку втянула великана в покойчик:

— Заварихи отведай. На воле вкусней стряпали, но тоже съедомая.

— …А лазутить за тобой, государь, мне ни господин Ветер, ни мирские учителя не велели, ты уж не обессудь.

Сибир низко поклонился царятам, поблагодарил, ушёл спать.

Эрелис отломил рыбье пёрышко.

— Значит, ещё велят, — предрёк он настолько спокойно, что у Ознобиши по плечам разбежался морозец. — Что ныне гадать. Это завтрашняя забота.

Юный райца торопливо проглотил половину лепёшки.

— Ты поминал… служба мне, государь.

Царята переглянулись. Лебедь подсела, взяла брата за руку. Они подались друг к дружке, прижались, став неразличимыми близнецами, одним существом. Вот с этими лицами они слушали о казни Ивеня, о погребении Космохвоста. Глядя им в глаза, Ознобиша испытал озарение: царята обо всём уже сговорились, значит внешнему миру оставалось только склониться. И ещё. Страсти пережитого дня не только его, слугу, бросили им навстречу. Царята собирались так же очертя голову довериться молодому советнику.

— Мы хотим узнать об отце, — наконец выговорил Эрелис.

— Почему здесь, в Выскиреге, батюшку вором честя́т, а на севере добром поминают?

— И храбрецом зовут. Он походов не затевал, новой дани не наискивал. В чём отвага его?

«Отпрыск смелого Эдарга…» — тотчас вспомнилось Ознобише.

— Нам вот Шегардай престол обещает ради славы отцовской.

— Мы Невлина спрашивали.

— Уж как подольщались…

— А у него весь ответ: державные намерения да тёмные тайны.

— Такие, что престол поколеблется.

— Дядя Космохвост нам тоже не сказывал, отчего отец с мамой в Фойрег поехали, а нас с ним оставили на подворье. Он-то право судил: малы были всё знать.

— Зато теперь немые стоим, когда память родительскую хулят.

Ознобиша осторожно спросил:

— Но кому-то же вся правда известна? Высшим сыновьям… царедворцам, кто выжил?

— Я спрашивал, — сказал Эрелис. — Все врут, каждый в свою сторону.

— Неужели нет достойных полной веры?..

— Доверяй, а пальцев в рот не клади, — проворчала Эльбиз. — Чтобы меньше плакать потом.

«Стало быть, и мне испытание. Можно ли спиной оборачиваться…»

— У нас есть очень верные люди… — начал Эрелис.

— Один тогда в темнице сидел, а другой его выручал.

— Тебе, добрый Мартхе, свобода не в пример нашей отмерена. Поможешь честь отцовскую взять? Придумаешь как?

Ознобиша молча вникал. Ракладывал по умственным полочкам. Хмурил лоб.

— Это будет трудно, наверно, — сказала царевна.

— Дома говорили: хочу — половина могу, — встрепенулся юный советник. — А на воинском пути поучали: если глаз видит — стрела должна досягать. Ты положил мне цель, государь.

…Во имя достижения этой цели Ознобиша теперь и крался каменным ходом. Пластался по стене мимо тёмной двери. Морёное дерево, железные полосы… На пороге — давний покров нетронутой пыли.

За дверью обитал самый страшный человек во всём Выскиреге. А может, и в Андархайне.

Первый царевич.

Никто и никогда не видел его. Никто не знал даже, как выглядит. Одни рассказывали о высоченном старце, иссохшем над зельями и книгами заклинаний. Другие описывали толстого, заросшего диким волосом горбуна, хотя какие горбуны среди праведных? Йелеген, старший брат мученика Аодха, юношей отказался от венца ради сокровенной учёности. У его двери не бдела охрана, первый сын Андархайны в ней не нуждался. Единственного безрассудного вора на пороге испепелило заклятие. Быть может, это его прах лежал кучкой возле стены?..

Ознобиша проелозил спиной по жёсткому камню, едва не сорвался на бег. Плети порядчиков, удавки тайных подсылов были очень страшны, но по крайней мере понятны. Даже нож дворцового лекаря худо-бедно постигался рассудком. Колдовство было за пределами постижения. Оттого и пугало много сильней.

— Значит, ты новый райца Эрелиса, нашего старшего брата?

Змеда, единственная законная дочь восьмого царевича Коршака, вела жизнь, на которую Невлин тщетно пытался направить Эльбиз. Окружённая комнатными девицами, чинно восседала за прялкой.

Ознобиша ловко утвердил ладонь на полу, поклонился. Эльбиз полдня учила его правильно исполнять большой и малый обычаи. Способы, усвоенные в Невдахе, в царских подземельях Выскирега были больше не гожи.

— С позволения доброй государыни, это так.

Девочкой Змеда наверняка была хороша. Как всякая юница, не отученная улыбаться. Пока отец кознодействовал, ища возвыситься замужеством дочки, вишенка расплылась в перезрелую грушу. Волосы оплела белая паутина, хищный наследный нос подушками стиснули щёки. Только в глазах, почти обделённых огненным мёдом, светился хитрый батюшкин ум.

— Нам передали, брат шлёт тебя с каким-то опы́том. Спрашивай, райца.

Пряла она, как полагалось царевне. Глаз радовался! Высучивала тончайшую нить, закручивала веретено, прихватывала петелькой. Прялка была старинная, в золочёной резьбе. Кужёнка — из пуха белого оботура.

— Не во гнев доброй государыне будь сказано, — учтиво начал Зяблик. — Праведный сын, сегодня признаваемый третьим, увидел Беду, едва выучившись ходить. Ныне, когда мой государь живёт в семье, ему хочется больше узнать о последнем дне Андархайны. Ради этого знания он отправил слугу опы́тывать достойнейших и знатнейших.

Между прочим, подол чёрного сарафана был расшит незабудками. Лиловыми, из почтения к погибшей царице.

— Особо же, — смиренно продолжал Ознобиша, — занимают моего господина неустройства, волновавшие двор. Ибо государю Эрелису, вероятно, придётся брать нить для кружев с того же клубка.

Тонкопряхи украдкой переглядывались за спиной Коршаковны. Хозяйка покоев как раз заполнила веретено. Ей с поклонами поднесли новое. Выставили серебряную чашечку кислого лакомства, чтобы не пересыхали уста.

— Чем же слабая ветвь отцовского древа может догадать нашего любимого брата… — задумчиво начала Коршаковна. Ознобиша видел, сколь тщательно она выбирала слова. — Батюшка жил у себя в Еланном Ржавце, оставив заботы правления Высшему Кругу царевичей и вельмож. Когда он счастливо перешёл Звёздный Мост… — И вдруг удивилась: — Да ты, райца, не принёс ни чернил, ни листов?

Ознобиша, почтительно сидевший на пятках, вновь поклонился:

— С позволения милостивой государыни, котляры Владычицы нас вразумляли: беседующему радостней видеть лицо и глаза, а не темя, склонённое над письмом. Этот слуга доверит услышанное чернилам, когда вернётся к себе. Быть может, государыня пожелает прочесть… даже вспомнит ещё какие-то мелочи…

— Ты так уверен в своей памяти, сынишка Левобережья?

Пока Ознобиша соображал, как уверить толстуху, дверь приоткрылась. Все посмотрели в ту сторону. Лишь райца не отвёл взгляда, вежливо устремлённого на руки Коршаковны. Этому его тоже обучили в котле.

— Госпожа праведная сестрица, — как-то сдавленно, растерянно прозвучал голос Злата. — Тут, не прогневайся, грамотку подмётную принесли… Лигуй Голец, сосед тестя моего будущего, доносит… Убили Бакуню Дегтяря. Дикомыты… натёком с севера натекли…

В руке Змеды замерло веретено.

— Все вон! — повелительно проговорила она. — А ты, Златушко, иди-ка сюда. Сказывай толком.

Высший Круг

Из-под круглого свода смотрели вниз лики Тех, Кого прежде славили Андархайна и Левобережье. Над восточной стеной плечом к плечу стояли трое братьев: Гроза, Солнце, Огонь. На юге Мать Земля нежилась в объятиях Отца Небо. Морской Хозяин взирал с западной стороны. Справедливая Владычица — с северной.

Палата помещалась глубоко в недрах, но деревянная вымостка стен словно бы впускала в неё предвечернее солнце. Таких теснин, жёлтых в бурую прожилку, теперь было не достать. Горели светильники, заправленные чистым птенцовым жиром. В клетках щебетали чижи.

Чертог скромно именовался Малым, хотя следовало бы Сокровенным или вовсе Таимным. Высший Круг собирался здесь ради решений, не нуждавшихся в глашатаях.

— Мы сегодня должны вынести рассуждение о весьма особенном деле, — начал владыка Хадуг. Он сидел возле ног изваяния Правосудной, откинувшись на вышитые подушки, и с удовольствием улыбался: во рту моржовой костью белели новые передние зубы, схваченные золотой перемычкой. — К нам взывает письмо, доставленное из далёкого зеленца. Послание касается лишь семьян, собравшихся здесь. Поэтому мы решили отдать право сегодняшнего суда нашему юному брату. Невлин доносит, Эрелис, ты быстро осваиваешь науки… Пора показать нам постигнутое!

Эрелис наклонил голову:

— По слову твоему, государь.

Перед Хадугом красовалось великолепное угощение. Закутанный кувшин с горячим напитком, постила, белые калачи. На особом блюде — крупная птица, зажаренная целиком.

— Заодно, брат, — продолжал Хадуг, — не упустим и повода испытать твоего райцу. Покамест он праздно шныряет по городу, распугивает порядчиков и тревожит почтенных людей непонятными расспросами!

Невлин и высшие вельможи с готовностью подхватили смех владыки. Хадуг отломил птичье крылышко, хрустящее золотой кожицей, начал есть.

— Угощайтесь, доверенные мужи. На впалое брюхо лишь хохотать хорошо.

Он сидел в домашнем балахоне, отнюдь не скрывавшем слоёв отёчного сала, бугрившихся ниже измождённого лица и худых рук.

— Знатного лебедя твои охотники подстрелили, — сказал Гайдияр.

Рука Эрелиса, протянутая было к лакомству, вновь легла на колено. Ознобиша пригляделся: судя по длине клюва и шеи, на блюде лежал откормленный гусь.

— Знать бы ещё, — недовольно проворчал Гайдияр, — каким образом весть, замкнутая печатью, стала достоянием черни. Мои порядчики еле отбили пекарню, где дикомытские калачи продают.

Меч Державы расхаживал туда-сюда. Полосатый плащ мёл круглый старинный ковёр, вытканный нарочно для Малого чертога. Синий Киян, зелёные земли, обильные города, цветущие под рукой праведных… Ознобиша старательно обходил «осрамителя нечестия» взглядом. Гайдияр на него вовсе внимания не обращал.

Эрелис вытащил жёсткий витой шнур полтора аршина длиной. «Чтобы голова на царских бдениях не болела, попробуй узлы вязать, — присоветовал Мартхе. — Станут бранить, скажешь: постигаю и славлю древнюю Правду…» — «А ты разве был уже в судебне?» — «Нет, государь». — «Так откуда…» — «В книгах прочёл».

А вот то, что пекаря зря хотели громить, он и без книг видел. У правобережных калачей масло изнутри не текло.

Владыка Хадуг устроился поудобнее.

— Нет большой беды, — начал он, — в том, что на исаде поют про Ойдрига Воина и закидывают камнями чучело дикомыта, сделанное из тряпья. Люди болтливы, а запечатанное письмо наверняка сопроводил изустный рассказ… Нам, однако, следует полагаться лишь на грамоту, заручённую надёжным владетелем. Огласи её, младший брат.

Эрелис слегка повернул голову. Кивнул райце, смирно сидевшему за спиной.

— «Государь наш милостивец, вельможный и праведный царский сын Злат Коршакович! — звучно, раздельно, чтобы все слышали, принялся читать Ознобиша. Туго скрученная берёста поскрипывала в руках, ладони потели. — Челом оземь бьёт твоей почести заглушный холопишко, рекомый Лигуй, севший царской милостью в зеленце среди Шегардайской губы, на болоте Порудный Мох. Доносит же сей холопишко твоему почтенному здоровью, сколь тяжким несчастьем нас Правосудная за грехи наказала…»

Измаравший берёсту плохо знал буквы. Бездельно вставлял те, что выглядели краше. Подавно не знал, как правильно величать пригульного. Сыпал, боясь оплошать, всеми когда-либо слышанными почётами.

Поди прочти не икнув!

— «Владетель соседский наш, коего имя тебе, милостивец, с давнего времени не чужое, рекше Бакуня Дегтярь, заохотился на купилище в Правобережье, да вот не доехал. Злые дикомыты ему среди Кижей весь поезд разбили, товары забрали, а самого с поезжанами на дороге бросили мёртвых. Но чтобы тебе, праведному царскому сыну, не сомневаться: холопишко твой взял под защиту и зеленец Бакунин, Ямищами рекомый, и горькую вдовицу с сиротами. Приезжай, милостивец, как будет твоя на то вельможная воля. Пройдёт срок печали, сразу выправим к свадьбе и большой стол, и гордый, и пирожный, и всякую честь твоему здоровью окажем… А руку приложил к сему верный холопишко твой Лигуй, рекомый Голец, с Порудного Мха».

В самом низу берестяного свитка виднелось красное пятнышко. Отпечаток большого пальца, для крепости подмазанный яичным белком. Кончив читать, Ознобиша почтительно склонил голову. Позволил грамотке свернуться.

— Вы слышали, братья, — сказал Хадуг. Взял постилы.

Эрелис разгладил на колене треугольный кружевной узел.

Злат Коршакович, коего на все лады величал Лигуй, скромно сидел на коврике у двери, не смел поднять глаз. Наследной породы Злату досталось поболее, чем единокровной сестре. У него хоть волосы были русые, не тёмные, как у неё. На затылке блестел серебром гребень просватанного, подарок Бакуни. Конечно, владыка Хадуг своей властью мог узаконить небрачнорождённого. Однако про восьмого брата ходили столь тёмные слухи, что государь счёл за благо оставить дело как есть.

Гайдияр перешагнул голубую жилу Светыни, остановился на буром и белом узоре холмов севера.

— Прав подлый народ! — сказал он. Пристукнул кулаком о ладонь. — Вот сядешь, третий брат, в Шегардае… а дальше — по Ойдриговым стопам надо идти! Примучивать разбойное племя!

Он был сейчас сущее загляденье. Мужественный воин старинных дееписаний. Такими когда-то возвысилась Андархайна. Такие, как Гайдияр, оружной рукой раздвигали пределы державы. Ознобиша вдруг мысленно поставил против него Сквару. Сквара немедля заулыбался, подмигнул братейке: «И по стопам Ойдриговичей — обратно бегом. Позорными воротами…» Ознобиша едва не улыбнулся в ответ.

Эрелис распустил узел, тщательно оправил верёвку.

— Люди чают отмщения, — продолжал Гайдияр. — Поправшие славу отцов должны быть наказаны. Иначе дикомыты не прекратят выбираться со своих бесплодных земель. Захватят всё Левобережье, потом сюда явятся!

У него качался при бедре тяжёлый старинный меч. Вельможи переглядывались, согласно кивали.

— Ты бы сел, младший брат, — проговорил Хадуг. — В ногах правды нет. Калача отведай…

Гайдияр остановился:

— Если сяду, усну сразу. Пятую ночь из-за Коготка лихого глаз не сомкнувши. А дикомытов мне ли не знать! Эти не утихнут, пока в землю не втопчешь! И калачами Эрелис пусть лакомится, ему на севере жить.

— Младший брат, нам известно твоё стремление привести оба берега под единую руку, — сказал владыка Хадуг. — Мы преклоняемся перед столь деятельной любовью к стране, но сегодняшнее рассуждение касается лишь маленького зеленца за урманами. Наш почтенный младший брат, царевич Коршак, сговорил побочного сына в зятья гнездарю, ибо так велело ему сердце. Сегодня нам донесли, что промышленник Бакуня погиб от рук дикомытов, однако добрый сосед пришёл на помощь вдове и готов принять жениха, исполняя волю погибшего. Как же поступить, родичи? Всякая капля царственной крови требует бережения. Как мы распорядимся золотом, струящимся в жилах юного Златца?

Эрелис петлю за петлёй выкладывал уже другой узел. Оставалось стянуть.

Гайдияр снова остановился. На сей раз — попирая вытканные башни Шегардая.

— Пора уже им напомнить, чьим попущением на свете живут! Я бы с малым войском… хоть границы обмёл…

Хадуг кивнул, улыбнулся:

— Сделай милость, младший брат… сядь. В отваге твоего суждения мы нисколько не сомневаемся. Однако сейчас мы хотим услышать того, чьё слово здесь ещё не звучало. Говори, братец Эрелис. Какой суд предложишь?

Гайдияр досадливо мотнул головой, но не ослушался, сел. Откинулся на подушки. «Уж этот рассудит, — говорил весь его вид. — У него и евнушок дикомыт…»

Эрелис отложил верёвку, обхватил руками колено. Ознобиша видел, как побелели пальцы.

— Благодарю, владыка и старший брат. Ты мудр, ибо мне продолжать след отца, прервавшийся в Левобережье. Прости, если я, непривычный, буду подходить к суждению околесьем, взывая к правде своего райцы… Итак, скажи, добрый Мартхе: утверждается ли в письме, будто Бакуне Дегтярю причинили гибель разбойные дикомыты?

Ознобиша сглотнул.

— Да, государь. Утверждается прямым словом.

— Скажи ещё, правдивый Мартхе: была ли в письме жалоба о других подобных натёках?

— Нет, государь.

— Можешь показать на ковре Кижную гряду и Порудный Мох?

— Могу, государь.

Рытая полсть отличалась красотой неизмеримо большей, чем точностью, но на ней хотя бы Светынь в правильную сторону текла. И Шегардай не смещался южнее залива, чью вершину хранила Чёрная Пятерь… а то на разукрашенных картах каких чудес только не встретишь. Палец Ознобиши уверенно прижал цветную шёрстку рядом с левым сапогом Гайдияра.

— Вот здесь, государь.

Хадуг потеребил пальцами губу:

— Далековато от своей земли разбойники забрались…

— Наш доблестный брат, — продолжал Эрелис, — желает идти на правый берег ратью из-за одного слова в письме. У нас нет свидетельства, чтобы дикомыты постоянно досаждали твоим подданным, владыка. Я же наслышан о том, как мои предки, Ойдриговичи, некогда согласились с их вождями, и, сколь известно, по сию пору слово не нарушалось.

Хадуг поморщился:

— Не очень почётное было согласие…

Эрелис чуть помолчал.

— Владыка прав, — кивнул он затем. — Оно было бесславным для нас, однако блюдётся. Если отбросить его, наш храбрый брат может просто исчезнуть с войском в диких лесах. Летописи рассказывают о подобных утратах. Но даже и победа особой корысти не принесёт. Что взять на Коновом Вене, кроме квашеной капусты и горлодёра?

Второй царевич неожиданно улыбнулся.

— Зелёный чеснок они там делают знатный, — проговорил он мечтательно. — Сядешь в Шегардае, не забудь почаще мне присылать… Продолжай, младший братец, твои речи кажутся мне разумными. Что же ты предлагаешь?

— Я предложил бы любимому нами Злату без промедления отправиться к наречённой. Я посоветовал бы ему созвать десяток-другой надёжных парней, тружеников ремесла, готовых оставить Выскирег для совсем новой жизни в дальнем краю. А ещё…

— Говори, братец. Мы слушаем.

Шегардайский царевич нащупал верёвку. Резким движением собрал петли узла.

— А ещё я надоумил бы его навестить воинский путь котла. Вряд ли в Чёрной Пятери откажутся послать на Порудный Мох одного-двух сыновей. Пусть бы те доконно узнали, что там на самом деле свершилось. В искусстве разведа им не много равных найдётся.

Стало тихо. Владыка и вельможи смотрели на Эрелиса.

— Во имя Закатных скал!.. Сколь удивительное решение, — одними губами выдохнул Невлин.

— А нам доводят о твоём неизменном ожесточении против тайного воинства, младший брат, — удивился Хадуг. — Что случилось? Разогнать ли доводчиков, зря едящих наш хлеб?

Общее молчание нарушилось лёгким похрапыванием. Взгляды постепенно покидали Эрелиса, обращались на Гайдияра. Великого порядчика, стоило ему откинуться на подушки, действительно одолела дремота. Длинный меч лежал мостом через Светынь, на яблоке мерцал выбитый рисунок: что-то вроде маленького лука, унизанного десятком тетив.

Хадуг негромко засмеялся, чем-то очень довольный.

— Не будем тревожить нашего брата, отдающего силы в беспрестанных радениях. Человеку деяний скучны словесные битвы… Твой суд принят и утверждён, братец Эрелис. Я, Хадуг, второй сын Андархайны, так решил и так возвещаю.

Тропа впереди

На открытом бедовнике пешеходу спрятаться негде. Это острожане так думают. Домоседы. Доро́га им мачеха, им бы с первого шага плащик-невидимку накинуть — и только у дружеских ворот снять. За ними весь воинский путь по лесу не бегал. Премудрость моранскую даже крохами подсмотреть не давал.

Лутошка переполз дальше по гребню увала. Подтянул за поводок лыжи.

Дичь медленно двигалась внизу распадка — стрелой на излёте можно достать. Двое саней, впереди оботуры-дорожники, у санных полозьев — остроухие псы. Ни один не лает, не волнуется. Зря ли озаботился Лутошка зайти с подветренной стороны!

По левую руку обвалился снег. Подполз Онтыка, в таком же балахоне из выбеленного холста, вздетом поверх кожуха. Посмотрел сперва вниз, потом на Лутошку:

— Что пузом снег протираем? Не тот поезд, ясно же.

— Тот, — сказал Лутошка. — В передних санях коренник пегий.

— А где ещё пять саней, что нам доказчик сулил?

Лутошка не ответил. Всмотрелся заново. Вслушался. Перечёл внизу поезжан. Четверо мужиков и взрослых парней. Баб и девок тоже четыре.

— Чего бавишь? — опять заныл Онтыка. — Ждёшь, чтоб заметили?

В белом куколе, спущенном на лицо, выделялись только дырки для глаз. В снегу не найдёшь, пока не наступишь.

— Ну? Долго модеть будем?

— А сколько скажу! — с приглушённой досадой срезал Лутошка. — Вдруг они эти двое саней привадой выслали? Сунемся, а оттуда на нас оружные молодцы?

Онтыка посопел, замолк. Верно, знал батюшка Телепеня, кого в разведе старшим поставить. Ум бороды не ждёт! Молод рыжак, а такое сообразит, чего старики все вместе не высидят. Кто придумал на Дегтяря снег обвалами сбросить? Ту добычу шаечка до сих пор продавала через верных людей. Вот и теперь о таком догадался, что Онтыка только со стрелой в горле и понял бы.

— Нету там воинских, — снизошёл наконец Лутошка. — Пошли.

— С чего взял?

— Баба в оболок лазила. После строганину на ходу раздавала. Будь там лишние, дольше бы провозилась. — Подумал, веско добавил: — И мальчишка бы к воинским липнул, не отогнать.

Бережно, опасаясь выдать себя, повольники отползли подальше от края. Встали, привязали лыжи, потекли в сторону.

Сотни через две шагов Онтыке помстилось сзади движение. Он обернулся, вскидывая самострел. За ними, проворно по крепкому черепу, скакала, дружелюбно виляя хвостом, молодая пелесая сука. Непостижимо тонко пёсье чутьё! Против ветра почуяла? Случайно выбежала наверх, вздумала познакомиться?

Движение человека, бросившего что-то к плечу, всё же ей не понравилось. Взвизгнула, пустилась назад. До гребня не добежала, конечно. Онтыка бил из самострела без промаха. Все телепеничи на лету снежок разбивали. Короткий болт попал в голову. Собака вскинулась, умерла, упала бездвижно.

— Вовсе ум обронил? — опоздал вмешаться Лутошка. — А взвыла бы? А искать прибегут?

Но и Онтыка упёрся на своей правоте:

— А сбегала бы к своим, свору привела? Поезжан всполошила?

— Подозвать, за ухом почесать, и делу конец, — буркнул Лутошка, но больше ради того, чтобы оставить за собой последнее слово. Пущенной стрелы не вернёшь. Значит, без толку ссориться и гадать, что было бы, если бы да кабы. Лучше умом пораскинуть, как со сделанным быть.

Онтыка прижал ногой пробитую голову псицы, потянул древко. Сперва бережно, затем в полную силу. Болт был с гладким наконечником, но выходить не желал. Всел, так уж всел. Из дерева не выколупаешь, а тут кость черепная. Тихо матерясь, Онтыка взял топорик, рубанул раз, другой, третий. Вынул стрелу удачно, вместе с железком, не успевшим отпасть. Вытер, порадовался:

— Перо выкрашу! В теле бывав, станет раны неисцелимые причинять.

Когда бежали прочь, Онтыкина правая лыжа сперва оставляла красные черты на снегу. Лутошка недовольно косился, но полоски быстро поблекли, а там вовсе пропали.

— Отик! Я же скоренько!

— Нет.

— Только след гляну и назад вборзе! Ну отик…

В тринадцать лет мыслимо ли спокойно смириться, что Атайка, выкормленица, любимица, против обыкновения, не мчится на зов! Мыслимо ли объять умом старшинскую ношу, представить, каково это, когда ведёшь чад с домочадцами прочь от родительских могил, от насиженного острожка. Когда впереди — доля неведомая, а путь к ней, ох, непрост и неблизок. До псицы ли!

— Ну отик!..

— Сказано, язык прикуси! На то поводок, чтоб после слёзы не лить.

Дрёмушка засопел и более просить не отважился. Отик, бывало, смягчался на мольбу, поноравливал мизинчику. Бывало — отказывал непреложно. Вот и теперь ещё добавил для строгости:

— Ныть не оставишь, лыжи отыму и самого на поводок, как годовалого, привяжу.

— Сразу видно, малец делом не занят, — кивнул, уходя тропить на смену работнику, старший брат. — Иди матери помоги, с ног бедная сбилась!

Дрёмушка убрался прочь опечаленный. «Как в ночь за тридевять вёрст к богатею Зорко бежать, я им взрослый. А прошусь белым днём от поезда отойти, сразу мал несмышлёныш! — И мстительно решил: — Вот скажут на рожке поиграть, а я в ответ — не могу! Язык прикусил!»

Хоть и знал в глубине души: всё пустое. Родителям не откажешь. И любимый рожок немотой карать грех.

Он всё же крепко надеялся — вот сейчас Атайка как ни в чём не бывало выскочит из-за надымов. Подкатится, виноватая, пятнистым клубком, вскинет лапы на плечи, собьёт мордочкой меховую личину… Сколько он её за это ругал!

— Добрая Владычица, что тебе сто́ит… Пусть Атайка вернётся! Я каждый день на рожке хвалы играть обрекусь…

— Будет тебе Царица ко всякой мелочи снисходить, — щунул брат.

День тянулся до вечера. Атайка не появлялась. «Зайца погнала?.. Домой повернула?.. Эх…»

Уже падали сумерки. Отец стал отряжать старшего вперёд, разведывать притон для ночёвки. Подошла мать:

— Боязно мне, Тарута… Может, без ночлега пойдём?

Отик сильной рукой приобнял её на ходу:

— Отколь боязнь? Завтра берег. И то большого поезда ещё ждать стоять.

Мать с ответом не нашлась. Оно понятно, бабьи страхи кто исповедает! Однако неуютно было и отику, всегда решительному, властному. Что причиной, ведь не пропажа Атайки понудила озираться? Может, дело было в том, что Зорко-вагашонок, задёшево скупивший у него всё, что в сани не влезло, сам ехать раздумал. Да в последний день, когда Таруте с домочадцами стало некуда возвращаться…

…Всё же остановились. Распрягли оботуров. Дрёмушка привычно устроил тягачей на приколе. Вынес каждому дачу мёрзлого пупыша. Не очень большую и, наверно, невкусную, а что сделаешь? Всё свежее осталось на последней оттепельной поляне. Дрёмушка спрашивал взрослых, чем станут оботуров кормить в лодье среди Киян-моря. «Рыбьими головами сушёными», — сказал брат. Отец отмолчался.

— Завтра лес будет, — на ухо пообещал Дрёмушка гнедо-пегому кореннику. — Хвои полакомиться наберу!

Ждал ответной ласки, но бык неожиданно фыркнул, мотнул головой. Ткнул Дрёмушку в плечо рогом. Больно даже сквозь кожух, обидно и… необъяснимо тревожно. Словно подтолкнул: «Убегай!»

— Сдурел?..

Залаяли обозные псы, строго повысил голос отец. Дрёмушка увидел лишние тени возле саней. Много. «Из большого поезда! Встречают! Но ведь отик не ждал?..» Дрёмушка испуганно присмотрелся. Чужаки были всё крупные, двигались неспешно. Одеты поверх шуб в белёные балахоны. Звероловы?.. Да какая ныне ловля?

— Обманул, стало быть, вагашонок, — сетовал вожак пришлых. Он стоял скалой, возвышаясь над всеми. Опирался вместо кайка на снятый с плеча двуручный цепной кистень. — Рядил нас в опасную службу с полдороги до берега, а сам где? Уж мы Зорка ждали, ждали! Сон забыли, измёрзлись, весь припас съели. А он!..

Отец комкал шапку.

— Не взыщи, милостивец… — Странно и жутко было слышать, как подрагивал всегда уверенный голос. — Мы ряды вашей не видывали, обид тебе не чинили. Кто тебя в убыток ввёл, на том доправляй, а нас пусти невозбранно!

— Это с чего бы? — добродушно удивился главарь. В распахнутом вороте, наводя страх, мерцала кольчуга. — С Зорком вы из одной круговеньки в путь собирались, одним поездом. Значит, ответ общий. Он от слова спятил, а расплата твоя.

Тот всегда прав, за кем сила. Тарута скрипнул зубами:

— Ладно, государь ватаг… Чем тебя в обиде утешить?

— А половиной всего, что за море везёшь.

Мать с невесткой отозвались стоном. У них без того каждодневный разговор был: хватит ли в мошне серебра, чтоб работник с чернавками «мимо ига прошли». Отец дёрнулся говорить, но вожак вскинул руку:

— Лишнего не возьмём, чай, не звери какие. И то́ даже прощу, что ты моих парнишечек злой собакой травил.

— Какой ещё собакой?..

Дрёмушка померк, закусил согнутый палец.

— А парнишечки вас приметили, поздороваться вышли… глядь, псица летит свирющая, укусить метит!.. Хорошо, не успела.

«Не вернётся Атайка. Не прибежит…»

Дрёмушка ничего не знал про иго, так пугавшее взрослых. Дулся на отцовский запрет держаться у поезда. С трудом разумел, о чём так тревожно шепчутся ночами отец с матерью. Зато теперь было ясно: вот оно и случилось. То, что боялись вслух поминать. Как ни береглись, худшее несчастье услышало и пришло.

— Отдашь волей, возьмём добром, — повторил ватаг, нажав на слово «добром». В прорезях личины как будто собственным светом горели маленькие голубые глаза. Хищные, безжалостные.

— Зорко-вагашонок приедет, возместит, — глумливо пообещал другой.

— Или мы с него взыщем, заглянешь к нам, отдадим, — хохотнул третий. У него торчали из-под треуха тёмно-медные патлы. Вожак поглядывал на парня, как на любимого унота.

Четвёртый как бы невзначай толкнул старшего брата. Тот, гордый задира, качнулся, смолчал.

Дрёмушка успел представить, как сейчас все домашние животы будут выложены на две равные кучки, пойдёт спор, что отдать, что оставить. Успел решить: «Нет, ну на рожок не позарятся…» Вышло инако. Холщовые балахоны просто влезли в оболоки саней, начали выкидывать на снег всё подряд. Полетели узлы, мешки, пестери, любовно уложенные к отъезду. Уцелевшие обозные псы вновь кинулись. У двоих чужаков качнулись в руках самострелы. Один кобель ткнулся в снег и умолк, другой покатился с визгом, хватая зубами шерсть на боку. Жадные руки пороли и разбивали выкинутое, выбирали, что поценней. Новую одежду, съестное, короб со стрелами… Дрёмушке стало не до рожка. «Это ж сколько хлопот, всё заново собирать…» Тяжко бухнулась в снег братнина жёнка. Не успела взять из саней люльку с груднышом, сунулась, её отпихнули. Над бабонькой склонился рыжак:

— А не на тебе ли, красава, серебришко да честные каменья припрятаны?..

Из болочка отозвался пронзительный младенческий плач. Чужие руки ворошили пелёнки, перетряхивали одеяльца. Искали сокровища.

Дрёмушка дёрнулся, ладонь отца пригвоздила, стиснув плечо. «Бессмысленное дитя не потеря. И баба… отмоется. А вот если некому будет родить, не от кого зачать…»

Старшего сына, ещё не выстрадавшего эту горькую и жестокую мудрость, Тарута остановить не успел. Рыжак отлетел кувырком, закричал, вскакивая:

— Наших…

Не договорил, упал вновь. На него, выкинутый из оболока, рухнул один из двоих, что там шарили.

— Наших бьют!

А дальше всё начало свершаться одновременно. Дрёмушка не уследил, как взмахнул страшным телепенем вожак. Голова отца превратилась в тёмные брызги. Вот так просто. Была на плечах и вдруг быть перестала. Тяжёлое тело завалилось на Дрёмушку, подмяло, обдало липким. Разум ещё не постиг: ничто не вернётся, булькающая тяжесть не распрямится живым отиком, — а из саней, неся на плечах заднюю полсть, горбясь, обнимая себя, то ли выпал, то ли выбрался брат. Прошёл два шага, догоняя отползающую жену. Клонясь, гнулся ниже и ниже, прокладывал по снегу чёрный в сумерках след… упал наконец, скорчился. Смолк детский плач, так смолк, будто никогда и не было у Дрёмушки маленького племянника. Зато начала по-звериному страшно кричать мать. Ей закрывали рот, женщина сбрасывала чужие руки.

— Сыночек! Беги!

Она была совсем не старая, мама, родная, полнотелая, добрая. Взрослые думали, Дрёмушка совсем ничего не знал про баб и мужчин, но он знал. Он вылез наконец из-под кровавого груза, нашарил поясные ножны. Пригнувшись, подскочил к убийце отца. Не повезло — запнулся. Падая, изловчился воткнуть ножичек врагу под колено. Отчаялся, оценив стёганую толщу штанов. Обрадовался, когда острое лезо всё же нашло, зацепило, вдвинулось в плоть. Тут мир вспыхнул белым, разлетаясь на части. Уязвлённый зипунник, невнятно взревев, отмахнулся рукоятью кистеня.

Предутренний мороз обратил кровь, ушедшую в снег, крепким, основательным льдом. Над выпотрошенными санями висела неподвижная тьма. Густой иней одел разломанные тела и уже не таял, покрывая нагое бесстыдство. Скоро, ведомые чутьём, приблизятся осторожные волки, налетит голодное вороньё. Учинит над останками хмельную без вина, крикливую тризну. Упокоит по обычаю, что древнее исконных людских вер. Лесной народец всякой малости рад. Росомахи и горностаи — не подорожная шайка, пресыщенная добычей. Разбойники покинули сани, ведь они оставляют глубокую, внятную полозновицу, а мало ли кто вздумает по следу пройти?.. Бросили, зачем-то перебив, горшки для готовки. Отвергли слишком окровавленную одежду. Помнили: Хобот через такой суконник из Шегардая еле ноги унёс. А отмывать — пальцы до ладоней сотрёшь. Висели клочьями рогожные оболоки, валялись опорожненные кули. В лёгких чуночках да за плечами всего не уместишь. Разве навьючить пленного работника, едва живого от страха.

— Дитё… зря ведь, братцы…

— Вот ещё. Груднышу без мамки куда?

— А хоть Чаге к титьке. Баба вымистая, молока хватит небось.

— К титьке! Седмицу лесом везти?

Вожак ярился и бедовал. Не мог своим ходом идти, какое санки тянуть. Ножик сопливца вроде колупнул-то слегка, а штанина с меховым сапогом вмиг отяжелела от крови. Затянули жгут, самого на оботура верхом! Так и поехал, ругаясь, вместо двух совсем не лишних тюков.

— Всё равно Владычице согрешили… ну как воздаст?

— Её суд далеко, людской близко. А его избежим.

— Экой ты страшливый, Марнава!

— За всё воздавать — и казней не хватит.

Из-за восточного окоёма недолго оставалось ждать света, когда под кучей хлама зародилось движение. Слабое, медленное. Выпросталась рука, непослушная, уже по локоть одеревеневшая на морозе. Рука, обречённая никогда не налиться мужской творящей, играющей силой. Кое-как сдвинула раздавленную плетёнку. Дрёмушка посмотрел в синюю бездонную тьму:

— Мама…

Получилось еле слышно, невнятно. Удар, смертельный для взрослого, лёгкого телом мальчишку отбросил и оглушил. Недобитка в сумерках поди распознай! Облупили, уехали. А дальше ночь на морозе. Дрёмушка знал, что умирает. И ещё что мама не отзовётся. Подал голос просто с тоски, однако вблизи тотчас прозвучало:

— Всё хорошо будет. Не бойся.

В голосе было много от маминого. Безбрежное спокойствие и любовь, что так нужны младенцу в колыбели и воину, испоротому копьём. Дрёмушка чуть повернул голову. Рядом сидела женщина, сотканная из той же тьмы, лишь означенная чуть приметным свечением.

— А я не боюсь, — сказал Дрёмушка. — Больно только. И холодно.

Женщина взяла его руку. От промёрзшей пясти вместо боли стало растекаться тепло.

— Всё пройдёт…

— Мама говорила, я весну должен увидеть…

— Увидишь. Ты скоро снова родишься.

— Правда?

— Правда. Смотри…

Дрёмушке словно протёрли глаза. Сошла мутная пелена, тьма рассеялась, всюду был нежный, золотистый туман. Он густел, становился ярче, прозрачными столбами вырастал над раскиданными телами. Дрёмушка увидел маму, она озиралась, неуверенно улыбаясь. Вот приблизился отик, обнял за плечи. Светлыми тенями подплыли брат с женой, за ними чернавки. Невестка держала на руках сына. Дрёмушка ощутил прикосновение ко лбу, поцелуй… Слабо закашлялся, освобождённо вздохнул — и без усилия встал, чтобы идти вместе с семьянами. На снегу осталось лежать что-то сломанное, остывшее, с торчащей неподвижной рукой.

Напоследок Дрёмушка оглянулся. Издали вприпрыжку догонял комочек света. Обретал знакомый облик.

— Атайка!

Вот теперь всё было хорошо. Впереди мерцала, манила тропа, плавными извивами уводившая вверх, вверх.

Воруй-городок

У тёплого озерца раньше было звериное царство. В крутом северном берегу рыли норы волки и барсуки. Южный, где среди валунов лезла из земли упрямая сныть, служил родильным чертогом лосихам и ланям. Ныне меж валунов паслись оботуры, а на красной лужайке над давно забитыми норами стояли шатры. Удачники ещё грелись мехами, добытыми в первую весну воруй-городка.

Жилище боярыни Куки напоминало кочевую вежу хасинов. Снаружи — войлочные полсти, натянутые на складные решётки. Внутри — ковры, шкуры, тканые завесы, достойные храмов. Великое место завалено подушками, обогрето жаровнями, а уж изукрашено — ну сущий престол. Кому, если не боярыне Куке, смыслить в убранстве! Небось не в каком-нибудь Коряжине росла — в стольном Фойреге. О ней праведные вздыхали, царедворцы из ревности на поединках дрались.

Облокотясь на вышитые подушки, боярыня предавалась излюбленному занятию. Листала книгу, толстую, старинную, вы́круженную по образу сердца, как принято его рисовать. Для неграмотных приближённиц книга была святыней. Кука, ловко и бесстрашно с ней управлявшаяся, без сомнения, обладала могуществом жрицы.

— «Для белизны зубов, — не спеша читала боярыня, — возьми свежего морского ореха, зреющего на прибрежных обрывах, среди брызг и тумана. Расколи, не вымачивая. Мякоть разжуй; горькое масло впитается в нёбо и достигнет корней волос, придавая им блеск. Скорлупу же, истолокши непременно в каменной, всего лучше яшмовой ступке…»

Бабы, кому благоволила боярыня, сидели в кружок. Вязали, шили и штопали. В этом шатре грубые и горластые разбойничьи жёнки-мало́хи становились нежными скромницами. Комнатными девушками при дворе, доверенными госпожи.

— А как быть велишь, матушка, коли негде взять его? Ореха морского?

— Да свежего…

Боярыня досадливо сложила книгу, не убирая, впрочем, со страницы пухлого пальца. Из-под драгоценной кички на плечи спускались две косы: зримый знак распутства, носимый с вызовом, как венец. Косы были тугие, чёрные, не иначе мытые вороньим яйцом, изгоняющим седину.

— Ну вот что мне с вами, простынищами, делать? — вздохнула она. — Учу вас, учу!.. Ореха тебе нету морского! Гульника в озере налови. Ещё и горечью не надо будет давиться.

— А где… ступку бы яшмовую…

Боярыня закатила глаза:

— От глупости, как от горба, только домовина избавит. К Марнаве своему приластись, добыл чтоб! Сумеешь приласкаться, он тебе украдёт, купит, сам вырежет. Сноровку, поди, не всю растерял?

Малохи напряжённо внимали. Усваивали премудрость. Легко ли с умишком, нажитым за прялкой да у печи, тонкости обольщения постигать!

— Матушка… сама ты как вельмож улещала? Ведь они тебе в золотых коробочках… из-за моря, из-за синих лесов предивные снадобья…

Боярыня вытащила палец из книги. Зрелая, ухоженная красавица, видевшая таких и такое, что разбойничьим дру́женкам Боги и во сне навряд ли покажут. Мечтательно уставила взгляд под войлочный кров, где порхала в токах тёплого воздуха, вертелась деревянная птица. Улыбнулась, перебирая былое. Мальчишескую простоту великих мужей. Свои подвиги любодейства. Бабоньки не смели дышать. Вошла служанка Чага, открыла рот, на неё зашипели.

— А я, — наконец промолвила боярыня, — каждому возлюбленному свою красу нетронутой подносила.

Потрясённое женство сперва ушам не поверило. После одной грудью выдохнуло:

— Да как?..

Кука усмехнулась:

— Много способов есть. Думаете, если вы умом не дошли, значит, никому не управиться? Вот что книга гласит. — Она привычно перевернула листы, жёсткие, покоробленные сыростью. — «Если ждёт тебя строгий жених, а ты боишься злочестия, налови голодных пиявиц да приложи не скупясь. Пиявицы, насосавшись, тело сожмут и кровавые печёнки покинут. Кто потом ославить решится, будто не честна в опочивальню вошла?»

Малохи, забыв рукоделье, слушали жадно. Сколько же всего хранили страницы, постижимые лишь для боярыни! Сколько тёмного, запретного и манящего, словно огоньки над трясиной!

— А заползут? — пискнул робкий голосок. — Заползут если?

Кука снова закатила глаза, дивясь неразумию. Посмотрела на говорившую, как на дитя. Соизволила наконец заметить служанку:

— Тебе что, Чага?

Молодёнка была из тех, что в родах и материнстве не вянут. Статная, крепкая, оглоблей не перешибёшь, щёки кровь с молоком, глаза телицы, только ресницы подкачали, слишком белёсые. Чага ответила густым голосом, каким песни петь, чтоб в другой деревне пугались:

— Дозорные бают, матушка! Лутошка полем бежит.

Полем она бесхитростно именовала болото. Боярыня Кука собралась было задать ума, не успела. Полсть откинулась, повеяло холодом — вошёл сам вестник.

Медные усики, молодая бородка, сильные плечи. Кто б узнал пугливого паренька, прибившегося к телепеничам два года назад! Сметливого новичка давно уже величали Лутоней. Прежнее имя дозволялось вожаку да подглаварю Марнаве. Эти всей шайке отцы, любого как хотят, так и зовут. Что до баб, Лутошка остался Лутошкой только для Чаги, потому что ей кол на голове затесать было проще, чем новому научить. И ещё потому, что она делила с ним ложе.

Лутошка ударил боярыне Куке малым обычаем:

— Мир на беседе, матушка! Вели столы-скатерти готовить добрым молодцам к возвращению.

Боярыня отложила книгу, заботливо подалась с подушек вперёд:

— Все ли живы, все ли в добром здравии с промысла едут?

Потеряв Кудаша, она завела обычай спрашивать не о подвигах и добыче, только о здравии.

— Ну что, все живые, — ответил Лутошка. — Одна беда, батюшку Телепеню подраненного везут.

Боярыня ахнула. Схватилась за сердце. На лице сразу проступил истинный возраст.

— Слыхали, дурищи? — накинулась на приближённиц. — Телепенюшка за вас раны тяжкие принял! Лыжи мне скорей! Встречать побегу, все язвы кормильцу повью, боль уйму…

— Не полошись, матушка, — поднял руку Лутошка. — Уже скоро сами здесь будут. И о батюшке не кручинься, не сильно заразило его. Оботура поседлали ему, просто чтобы ногу не вередить.

На лице боярыни медленно разглаживались морщины, угасали красные пятна. Отдышавшись, Кука снова взъелась на перепуганных баб:

— Что расселись, бездельницы? Вовсе страх потеряли? Мужи для вас животы слагали в походе угрозном! Сейчас ворота минуют, а у вас столы-скатерти приготовлены? Мыльня нагрета?.. Учу, учу дур, да, видно, без плётки толку не будет…

Малохи кинулись вон. Последней, оглядываясь, шатёр покинула Чага.

— А ты, Лутонюшка, присаживайся с дороги да сказывай толком, — велела боярыня. — Всю правду мне исповедуй! Как есть!

Вернулась служанка, подала деревянную чашку, полную горячего взвара.

— Ну что, — начал Лутошка. — С зубами оказался кошель…

Кука слушала не перебивая. Напряжённо раздумывала. Лутошка даже догадывался о чём. Живя в Чёрной Пятери, он насмотрелся благородства, равнодушия, хитрости и жестокости. Выучился людей понимать. Никогда бы домашняя жизнь не дала ему подобной науки. Он рассказывал друженке главаря о схватке с переселенцами и видел, как могучий Телепеня переставал быть для неё неуязвимой опорой. Что делать, если и он оплошает, как прежде Кудаш?

Под конец рассказа боярыня Кука поглядывала на крепкого и смышлёного парня, явно что-то прикидывая. Лутошка под этим взглядом волновался, радовался, предвкушал.

Помыслим и сотворим

— Матушка богоданная… Све́телка ребята на беседу зовут. В Затресье. В гусельки поиграть просят… Что присоветуешь, благословить ли?

Равдуша сидела на половике. Гладила двух толстых кутят, уткнувшихся в миску. Одна сучонка была смурая при белой грудке и мордочке, другая чёрно-пегая с рыжиной на бровях. Зыка сурово поглядывал на дочерей. Лежал у порога, подмяв головой старые хозяйские валенки.

Перед бабушкой Коренихой выстроилась кукольная дружина. Воевода с занесённым мечом. Стяговник, старшие витязи. Отроки, оружные луками и пращами… Как их расположить, внятным боевым строем или чтоб красивей смотрелись? Тряпичные человечки послушно менялись местами. Не торопясь отвечать, Корениха кого-то поставила на колено: пусть целится из-за куста. Взяла в руки другого, задумалась. Отвечая её мыслям, кукольный воин беспомощно запрокинулся, прижал полотняные ладошки к груди…

Может, именно так и творила людские участи Матерь Судеб в своей ремесленной среди звёзд.

Бабушка задумчиво проговорила:

— Хочу Светелка попросить. Выточил бы гусельки с вершок, витязю дать… Как думаешь, сладит?

— Сладит, вестимо, — обрадовалась Равдуша. — Вот и хорошо, матушка. Пусть уж дома сидит, тебе способляет. Найдёт ещё времечко погулять.

В прошлом году дитятко тоже разлетелось было с дружками на беседу досветную. Сынок малый, глупый, готовый тут же за порогом беды себе наискать!.. Равдуша не благословила тогда. У самой сердце, помнится, заходилось: а послушает сыночек? Ну как возмутится против материнского слова?.. Светел не восстал. После с кем-то дрался из-за насмешек.

Теперь поди вот так прикажи. С его-то опытком в Торожихе.

Корениха подняла голову:

— А по мне, пустила бы парнишечку на белый свет позевать.

— А подбитый глаз выгуляет?.. — пришла в отчаяние Равдуша. — Там ребятищи всё сердитые, колошматники!

— И что? — фыркнула бабушка. — Вот сын мой, память ему негасимая… покуда парневал, рожу с вечорок исписанную столько раз приносил!

Лохматые сестрёнки до блеска вылизали мису, отправились теребить отца. По уму надо было ещё в том году оставить от Зыки щенка. Не оставили: всё казался крепок и горд. Кто ж знал, как сдаст после Торожихи!

Равдуша не склонялась:

— Путь долгий…

— В Затресье-то? Хаживали и подальше. С дорогой три дня всего. Хочешь, чтобы внуки большаковы мальчонке опять проходу не дали?

— Насмешка гла́за не выест!

— А Розщепиха сюда придёт воду мутить. О кровях его пришлых рассуждать.

— Да их младшенький затем только на беседы ходил, чтоб Гарко при нём не слишком задорничал!..

Корениха улыбнулась, кивнула.

— Я тебе и не велю с ним Жогушку отправлять. А Светелу по́рно уже побольше воли изведать. — Подумала, помолчала. Решительно выпрямила, оживила сникшее тряпичное тельце, заставила воина вскинуть голову. Сама с ним выпрямилась, приговорила: — Крылья расправит, может, в самом деле Сквару найдёт.

Утро принадлежит старикам. Их сон недолог, некрепок. Старики просыпаются рано, растапливают печи, садятся валенки подшивать. День — время полных сил взрослых. Тех, кто подъемлет основные заботы и хлопоты жизни. Вечер с ночью — празднество молодых.

До Затресья оставалось не больше версты. Бешеной собаке, говорят, и сотня не крюк, а весёлым холостым парням подавно. В тягость ли день с утра ломать наракуй, если на том конце любушки заждались?

— Гори дрова жарко, приедет Гарко!

— На писаных санках!

— Сам на кобыле, брат на корове!

— Шабрята на телятах, на пегих собачках!

— Рогожникам обида с такого вида…

В очередь мчали лёгкие саночки, где сидела счастливая, закутанная Ишутка. Берегла гостинчики, чехол с гуслями.

Светел бежал по свежей лыжни́це, предвкушал, улыбался и… сам себе казался воришкой. Ну, может, не воришкой, но большекромом — уж точно. Тем, кто без смущения хватает лакомый кус, тянет в рот.

«Мог ещё лапки заплесть… теснинки париться уложить… А как они без меня Зыку через порог?..»

Не с такими бы мыслями на весёлую беседу спешить.

— Опёнок! Слышь, Светел! Что присмирел?

— Наш Опёнок долго молчит, потом гуселишки ка-ак вытащит…

— У иных по одному голосу, у него — сам-десятый!

— А шапку снимет, сразу светло.

«Зыка… Ничего! Ещё поднимется старичок…»

— Когда наши последний раз со своим гусляром выбирались?

— Когда, когда… При отцах ещё.

— Держись, зарогожники! Солнышко припомним! Знай Твёржу!

Светел делал усилие, отодвигал домашнюю печаль. На смену тотчас являлась другая. О голосе-корябке, руках-сковородниках. Которым дрова колоть, а не струны без толку мучить.

«Начну гудить, засмеют… Всю Твёржу со мной…»

Хотелось немедля остановиться, раскрыть чехолок, ещё раз проверить заготовленный наигрыш. И проверил бы, но бежали холмами, через самый мороз. Лыжи свистели по ледяному черепу, по отличному взъёму, зато даже в меховых личинах было не жарко. Начни играть, струн до места не донесёшь.

Вот когда засмеют.

— У Пеньков Зыка заплошал. Худо есть стал.

— В избу взяли, вона как.

«А я веселиться иду!..»

— Крепкий Зыка, полежит, встанет.

— Эй, Опёнок! Как он, дочек признал или мужевать лезет?

— Куда там лезть ещё, сосунки!

Ночь стояла светлая, серебристая. Размазанный пуховик зеленца обнимал песчаную косу, делившую мелководное озеро. Под пологом тумана мерцали тёплые звёздочки. Огоньки двигались, с разных сторон тянулись к большому овину, откупленному для посиделок. Это собирались местничи. Над овином поднимался дымок: девки наверняка уже сидели внутри. Ценовали плющеные стебли, делали вид, будто лишь о материных уроках и думают.

Раньше кругом шелестели зелёные плавни, давшие прозванье деревне. Трестняк и теперь умудрялся выпускать стебли. Хилые против прежних, но на рогожи годились. А рогожа всякому в хозяйстве нужна. Оттого Затресье жило припеваючи. Большими ложками хлебало кулеш из болотных корней с гусиными шкварками. Шумно выезжало на купилище в Торожиху. Взыскательно косилось на пришлых парней, увивавшихся за румяными ткахами.

Знамо дело, отвернись, тут и увезут в нищую дыру вроде Твёржи.

Гарко, старший внук большака Шабарши и ватажок в этом походе, первым сдёрнул надоевшую харю, оттолкнулся, с воплем ухнул вниз по заснеженной крутизне. Парни заулюлюкали, засвистели, посыпались следом. Взвизгнула на санках Ишутка.

Сейчас в тепло! В доброе насиженное тепло, звенящее девичьим смехом, напоённое запахами угощенья…

…Какое! Вынырнув из тумана, твёржинские натолкнулись на крепкую стайку местничей. Парни загодя выстроились стеной, спрятали за широкими спинами своего гусляра.

Светел пригляделся к ватажку затресских, узнал, обрадовался:

— За́рничек! Я тебе лапки привёз.

Тот лишь вскинул голову, надменно изломил бровь. Дружеский разговор будет после. Когда уймут кровушку из «подрумяненных» в честной сшибке носов, разыщут все шапки, отдадут девкам пришивать оторванные рукава.

За надёжными плечами знай пробовали голоса струны. Затресский гусляр Не́быш подкрутил последний шпенёк, покрепче притопнул, ударил сверху вниз кусочком плотной берёсты.

Отвечай при всём народе,

Из какой такой глуши

Люд разбойный ходит, бродит,

Всех гусей располошил?

Светел торопливо встряхнул берестяной чехолок, вынул гусельки, что хаживали по беседам ещё с молодым дедушкой Корнем… подпрыгнул, чтобы притоп вышел весомей, чем у соперника.

Про честну́ю про беседу

Нам напели снегири.

Мы пришли друзей проведать,

Девкам прянички дарить!

Созвучья красного склада он заготовил ещё дома. С какими трудами — лучше не поминать. От самой Твёржи вместе с наигрышем повторял. Теперь ему и слова, и бисерные раскаты струн казались неуклюжими, скучными, одной рукой отмахнуться. Ну, куда денешься, других всё равно не принёс.

Худшие страхи воплотились немедля.

Затресские начали обидно смеяться, вся шаечка снялась с места, двинулась по кругу. Ме́тили перебить дорожку твержанам, те не давали. Оба гусляра старались вовсю.

Подвалили к нам не наши

Дармовое пиво пить!

Больно лихо Твёржа пляшет,

Как бы лоб не расшибить!

Гарко с Зарником ударились плечами. Столкновение получилось далеко не любошное. Светел исполнился злого вдохновения: а вот не хвастаться вам, будто Твёржу переплясали, переиграли! Руки полетели по струнам, он забыл гадать, кто что про него подумает или скажет.

Мы приходим к вам нечасто,

Пива хватит до утра!

А плясать и впрямь горазды,

По работничкам игра!

Загусельщики бряцали нарочно всутычь, вперекор, сшибая один другого с меры и лада. Поддаться, уступить — что боевой дружине стяг выронить!

Дедушкины гусли не подвели. Пели верно, весело, но́ско. Задирали, смеялись. Опёнок приручил не всё подсмотренное у Крыла, но для побеждения вражишки, похоже, хватало. Небыш раз за разом пускал по кругу один излюбленный перебор — отворю да затворю, утону да вынырну! Светел отвечал ему всё новыми, злясь, радуясь, торжествуя.

Рогожники духом не падали. Помогали своему гусляру, орали, ревели:

К нам за стол любой мостится,

Нашим девкам всяк жених!

Только суженых девицам

Подберём среди своих!

Гарко и Зарник снова толкнулись. Оба — добрые молодцы во всём цвете юного мужества. Оба в прежние годы уносили боевой Круг. Такие увлекутся — до стеношной битвы недалеко!

Ты совет запомни, друже:

Стерегись метать слова.

Языку болтать досуже,

А в ответе голова!

Эти строчки Светел припечатал перебором из тех, которые пальцы выделывают как бы сами, по наитию и восторгу… а разум ещё месяц тщится понять, отчего полопались струны.

Из овина высунулась девка, пискнула, спряталась. Светелов соревнователь всё не сдавался: уступку признавать не лицо. Затресские почувствовали, как дрогнул гусляр.

— Эй, Светел! — выкрикнул Зарник. — Глянь, Крыло идёт!..

Оговор вышел что надо. Светел аж запнулся, чуть не выронил гусли.

— Твержане до самого тла оскудели! — возрадовались местничи.

— Косорукие, андарха гудить привели!

Светел оскалил зубы. Пальцы бешено заплясали, рождая всё новые попевки. Небыш ещё воевал, но не мог ни переиграть, ни повторить.

— Не твоё дело, Ойдригович, на наших посиделках играть! — кричали затресские.

— Ишь взялся гусли сквернить! На-ка вот тебе уд андархский!

В растоптанную слякоть под ногами шлёпнулся лёгкий короб с длинной, беспомощно свёрнутой шейкой, с обмякшими жилами струн. Посыпались шуточки по поводу разбитых, отбитых, сломанных удов:

— Ещё не так оттерзаем, когда за Светынь обратно погоним!

Опёнок заглушил струны ладонью. Нагнулся, поднял увечную снасть. Тонкий ковчежец отозвался прикосновению. Жалобно, слабо, но всё-таки отозвался. Может, попробовать оживить…

— Мы? — хмуро осведомился Гарко. — Ты, заводняжка, многих сам оттерзал?

Кажется, шутки кончились.

Зарник сложил руки на груди. Как не оскорбиться, когда называют младшим у рогожного стана!

— Наши прадеды небось чужих не пускали в своём огороде что попало сажать!

«А я тебе такие лапки добрые выгнул. Нёс, радовался…»

Гарко вдумчиво кивнул:

— Деды, может, и не пускали. А внукам, значит, андарха на гуслях не победить.

— Светелко не из тех, — высунулся Велеська, Гаркин братёнок. — Наш он, твёржинский! Его си…

Хотел сказать «симураны принесли», старший брат не дал, вразумил подзатыльником.

— Ну вас, зарогожников, — сказал Светел. Вспыхнувшая было драчливая злость так же быстро опала, оставив одну глухую тоску. — Коли так принимаете, побегу-ка домой.

«А решат ребята на веселье остаться…»

— Беги себе! — скривил губы Зарник. — Хвост поджав, как отцы твои бегали!

Гарко не остался в долгу:

— Вот же взялся предков тревожить. Собою на что годишься? Только храбрый, когда сам-двадцатый на одного?

— Ну, не двадцатый, — начал загибать пальцы Велеська. — Десятый.

Другой парень, Гневик, поправил:

— Тринадцатый, а нас шестеро.

— Семеро! — тонко возмутился Велеська.

Светел отдал в руки малышу поломанный уд. Потом чехолок с гуслями.

— Что высчитывать, — проговорил он хрипло, неспешно. — А не переведаться ли нам, друже Зарничек, один на один, раз я так здесь не ко двору?

Тот вроде смутился:

— С тобой? Да тебя и на Кругу не видали.

Твержане пошли смеяться. Светел тоже засмеялся. До хруста распрямил пальцы. Сжал кулаки. Рядом снова бухнула овинная дверь, высунулась и с визгом спряталась девка.

Парни без сговора начали отступать, давая место единоборцам. Светел вышел на середину, почти с отчаянием вглядываясь в себя. И вот ради этого перетирал пальцами струны? В брызги колотил мешок, распинался на перекладине? «Думал, всех смету ради брата, а вышел другому брату рожу подкрасить. За правду, по сути. И кто на самом деле мой брат?..»

Первый кулак Зарника он пустил мимо себя. Это оказалось настолько легко, что горечь сменилась удивительной ясностью. Вот как надо!

— Раз!

Светел взялся ломать весёлого, рваные движения метали его в стороны, вверх-вниз. Гарко, сам игрец не последний, взял было гусли, но под ногу Светелу попасть так и не смог. В драке Светел всегда жил на мгновение впереди супостата. Зарник, багровея, пудовыми ударами месил пустой воздух.

— Шесть! Семь! — веселились твержане.

Просто так стоять было холодно, они тоже пошли плясать, хлопать себя ладонями, Велеська стучал по гулкому берестяному чехлу. Зарник вдруг растопырил руки, захотел облапить, свалить… Куда! Промазал, не удержался, взрыл талую землю головой и плечом. Мгновенно вскочил.

— Нож!.. — завопил Велеська, указывая пальцем. — Нож! Све-е-етелко…

Редкая беседа задаётся без рукопашной. Спину кому отходить, бока нагулять, рожу искрасить — дело святое. А вот ножовщину затевать… Никто не ждал, стороны чуть промедлили сообща скрутить забияку. Светел тоже увидел тусклое железко, медленно взлетавшее у Зарника в кулаке. Увидел дурной взгляд…

Потом ему говорили, у иных под кожухами разбежался мороз. С чего бы? Опёнок спокойно взял из поленницы две баклуши. Левой подправил оружную руку, чтоб нож канул подальше, никого не задев. Правой…

И добро бы впрямь стукнул! Он не бил, хотел только остановить. Мало ли чего он хотел. Зарник вмялся рожей во вскинутое полено. Левая бровь так и лопнула. Кровь погасила глаз. Разбрызгалась толстыми каплями по лбу и щеке…

…В точности как у Сквары, когда бабушка его дровиной тогда… за кугиклы…

Сомкнулась на плече незримая пятерня…

Светел отлетел прочь, выронил чурбачки.

— Уби-и-ил, — заверещали над ухом.

Да ну, какое убил. Зарника уже поднимали, вполне живого, даже, кажется, отрезвевшего. Он досадливо сбрасывал чужие пятерни. Моргал, тянул руки к лицу.

Светел молча повернулся, незряче, не разбирая дороги пошёл обратно в туман. Вон с беседы, вон из Затресья. Скорым ходом подальше… Велеська дёрнулся за ним, обернулся на брата: а гусельки? а коробейка эта андархская?.. Гарко нахмурился, кивнул парням, твержане потянулись прочь, и с ними Ишутка, сникшая, молчаливая. Жалко веселья, ан сызмала не приучены своего покидать.

Лыжи, воткнутые в снег, дожидались на морозе. Светел уже завязывал юксы, притоптывал по скрипучей лыжнице. Гарко тоже сунул валенки в ремённые стремена, тут сзади накатился, догнал шум, из тумана пёстрым косяком ринулись девки. Крик, писк!

— Вы куда ж это, гостюшки разлюбезные?

— Куда гусляра повели?

— Ждали вас, ждали, уроков без счёта переделали, угощения наготовили!

— Светелко, за что обидеть желаешь?

— Без твоих гуселек ни плавуна, ни часто́го, ни топотухи!

Девки ловили его за руки, за кожух, уговаривали, тянули обратно. Он вырывался, бурчал, наказывал холить Небыша: довольно хорош. О́кидь, севшая на пока ещё малоприметные волоски, делала его нешуточно усатым и бородатым.

— Нейди, Светелко! С нашим пильщиком поди напляшись, тоска смертная!

— Не уговоришь лишний раз гусельки зажать, струночки подольше налаживать, чтобы нам с ребятами целоваться…

— Мы тебе светец удобно поставим, пот со лба промокнём!

— А ныне уйдёшь, всем гуртом дорогу перебежим!

Самая хитрая всхлипнула, пала перед Светелом на колени, голыми пальчиками стала развязывать обледенелые путца. Это было уж слишком. Девичьих слёз он никогда не мог вынести. Тем более что плакать взялась Убава. Первая источница Затресья. Гаркина любушка.

— Ну вас, ценовахи! — рявкнул он грубым голосом. Миротворицы шарахнулись, но Светел подумал об Ишутке. Сбросил лыжи, позволил себя утянуть обратно в туман.

* * *

А дальше всё шло правильно, как на любой досветной беседе, как Светелу ещё в дороге мечталось. Ладил плясовую под ногу то девкам, то парням. Временами отдавал игру Небышу. Девки наболтали зряшного, тот был вовсе не пильщик. Ну, может, чуток упорством недобирал. Ещё не выучился играть, как последний раз перед смертью.

В дальнем углу зашивали бровь Зарнику. На это стоило посмотреть. Над внуком гусачника трудился пришлый лекарь, только что чистивший деду глаз от внутреннего бельма. У него была целая шкатулка тонких ножичков, зубных буравчиков, глазных игл. Любопытные девки набили в светец лучин, подавали гладкие нитки.

— А правду бают, будто андархи собственных детей слепят, чтобы те песнями по дорогам кормились?

— Правда. — Молодой лекарь рад был знанием прихвастнуть. — Водят раскалённой кочергой над лицом. Глаза от этого умирают.

— Испекаются? Насовсем высыхают?

— Нет. Только зрачок во всю радужницу и не видит.

Зарник терпел как кремень, спрашивал, велик ли останется рубец на хвальбу перед людьми. Светел обходил его взглядом, но неотступно наплывали мысли про Сквару. Вот бы сейчас рядом приплясывал… в кугиклы свистел… куда веселей против нынешнего всё бы ходило…

Парни и девки в черёд выскакивали показать удаль. Крик, топот, хлопки! Лишь одна рогожница молчком сидела в углу, больными глазами поглядывала на твёржинского гусляра. Её звали Полада.

Шутки, конечно, крутились вокруг Гарки с Убавой. Когда Небыш завёл левобережную песню про горечь замужества, его заглушили насмешками:

— Не наша это вера — жён бить!

— Попробовал бы…

— Ишутку того гляди туда отдавать.

— Ох, раскаемся…

— Кайтар не такой! — Светел окончательно сбил песню, был готов хоть струны Небышу оборвать. — Кайтар мне друг!

Храбрые ткахи опять не дали вспыхнуть ссоре.

— Светелко! А четвёрочку можешь?

Это была новая и мудрёная плясовая забава, подхваченная в Торожихе. Её затевали, когда не видели старики. Срам сказать! Парни с девками брались за руки, плясали четами, отчего взрослые норовили схватиться за хворостину. Когда же творить коленца, на лету меняясь дру́жками, принимались враз четыре четы, за дверью выставляли сторожа. Светел отряхнул усталость, заважничал:

— Обижаете, красёнушки! Как не мочь!

Чтоб затеять четвёрочку, гусляр изволь на зубок, со всеми разноголосьями, усвоить шесть наигрышей. «Знакомство», «девок нарасхват», «чижика», «толкушу», «подгорку»… и, конечно, «гусачка́», излюбленного в Затресье. Каждому парню помоги явить доблесть, девке дай проплыть белой лебедью, величавой, неприступной, желанной…

— Ты кваску попей, Светелко. Пирожком подкрепись.

— А нам квасу? — весело спросил Гарко.

Убава задорно подбоченилась:

— Был квас, да не было вас! Не стало ни кваси́ны, тут вас приносило!

Для Гарки с Убавушкой Светел был готов ещё не так расстараться. Приросла бы Твёржа новым домом, вошла бы в тот дом славная молодая хозяйка… Опёнок благодарно хлебнул вкусного сыровца, отказался от угощения, чтобы не начало клонить в сон. Потёр руку об руку, торопясь снова взяться за струны. Поймал взгляд затресского гусляра.

— Зачинай, — сказал тот. — Подыгрывать стану.

«Аодх! Брат!..»

Светел настолько не ждал беззвучного оклика, что отозвался вслух:

— А?..

И окатило таким ужасом, что пальцы отстали от струн. Больной голос Рыжика, тянувшего к Одолень-мху со стрелой в животе… Опять? Неужто опять?!

«Поспеши домой, брат. Зыка уходит на ту сторону неба…»

…А как они бежали в Затресье! Оперённые радостным предвкушением, лёгкие и счастливые даже после суток пути! Какая усталь, какое что: впереди ждало гордое молодечество, а повезёт, краденый поцелуй!.. Обратная гонка выдалась мрачной, яростной, безнадёжной. Твержане сорвались с беседы, не наплясавшись, подавно не выспавшись в овинном тепле. Помчали в санках Ишутку. Велеська считал себя взрослым, крепился как мог, но скоро поехал на закорках. У Гарки, у Светела, у иных…

— Я ведь не тяжёлый, да? Не тяжёлый?

Могучие парни отшучивались. Прибаутки постепенно иссякли.

Рыжик незримо вился над лесом. Заботился, подсказывал путь, но Светел и сам был зряч в ночном серебре.

«Лети домой, брат! Держи Зыку! Сумеешь?..»

«Сумею».

Золотая искра умчалась вперёд, пропала за небоскатом. Надсада и холод сразу навалились вдвое против былого.

«А сам я что? Я что, какая баба брюхатая?..»

Гарко позже сказывал — Светел захрипел сквозь зубы, всех напугав. Успели решить: замлел, падает! А Опёнок вдруг как размахался кайком, как двинул вперёд, полетел — поди угонись…

Зыка дождался.

Его перетащили к печи. Принесли валеночки под голову. Запах Светела на них свивался с запахом Жога Пенька, но старик уже не замечал. Лежал на боку. Смотрел сквозь пелену, часто и неровно дышал. Мать, бабка, Жогушка — все сидели кругом, гладили, шептали напутствия:

А за мостиком догонишь ты хозяина,

По следочкам выбежишь вподстёжечку,

Ты приветы передай ему сердечные

Да скорей беги обратно домой…

Рядом, сложив крылья, изваянием застыл Рыжик. Пёс как пёс, только непомерно мощный в груди. Сучонки-сестрёнки, смурая да подпалая, испуганно притихли у тёплого бока.

Светел вскочил в избу, даже инея с кожуха в сенях не оббив. Тотчас бухнулся на колени, замкнул круг. Равдуша пригляделась, всхлипнула, потянулась рукой. Сын сидел страшноватый, с покусами стужи на запавших щеках. Даже огненные вихры как будто пригасли. И веяло от дитятка лесом, морозом, чужим очагом… а пуще всего — отчаянием безнадёжной погони.

— Зыка, — выдавил Светел, сипло от долгого молчания и от слёз. — Зыка, ты что же это, малыш?

Пёсий век куда короче людского, но сейчас уходил тот, кто был рядом всегда. Светел бросил из-за спины чехолок.

— Я тебе в гусельки поиграю…

Пальцы скверно слушались после кайка. Он не стал их жалеть. Долблёный ковчежец наполнился гулом, не до конца выплеснутым в Затресье. Окликнул Зыку родным голосом дедушки Корня, голосом Жога Пенька. Светел песню не выбирал, явилась сама, единственная, которую он даже про себя никогда не мог допеть до конца.

Было двое нас, братьев румяных,

Неразлучных, как с нитью игла…

Не пел, шептал, задыхался. Как в полёте, забравшись на невозможную высоту. Скварина голосница заслуживала других слов, лучше, чище, добрее. Когда-нибудь он их сложит. Когда-нибудь.

Зыка дёрнул передними лапами, простонал. Светел не глядя сунул гусли братёнку. Ладонями помог приподнять голову, тяжёлую на странно податливой шее. Зыкины глаза прояснились, Опёнок увидел в них отражение света. Туда, к свету, восходила пёсья жизнь, верная и бесскверная. Взлетала с людских рук — поклониться Матерям… принять новую шубку… опять изведать рождение…

Почему же так горько было провожать её в путь?

Ерга Корениха, Жига-Равдуша, Светел, Жогушка, Рыжик… Зыка, наверное, ещё обонял их, улавливал дотлевающим разумом их присутствие. Младшенький гладил то Зыку, то струны. Струны продолжали звучать.

…И не надо каменных стен…

Мысли Зыки обычно достигали Светела этаким глухим отголосьем, дремучие, звериные, тёмные. В этот последний раз они прозвучали на удивление ясно, по-человечески:

«Верни солнце!»

Гусли в руках у Жогушки замолкали медленно, неохотно.

Отражение далёких огней дрогнуло, рассыпалось, замерло.

Твёржинские ребята сладили Зыке самые честные проводи́ны. Со скорбным рокотом бубна, с пением дудок, с гусельными раскатами. А как вдохновенно выла Ишутка!..

Бабы слушали с одобрением:

— То-то знатно восплачет, отдавая девичью волю. Скоро уже.

Розщепиха кривилась:

— Не дело по псу тризновать. Снесли бы в лес, и довольно.

Но тут уж Носыню и свои внуки слушать не захотели. Им атя разрешил. Его слово было главней.

И впервые лёг Зыка в те самые саночки, что столько зим и лет исправно таскал. Лёг хозяйски, достойно. Сложил голову на передние лапы. Жаль, дочкам не успел показать, как ходят в алыке, да что ж теперь.

— Я научу, — на ухо пообещал Светел. Сам встал впереди. Повёз Зыку бережно, осторожно, как тот его маленького возил.

И рассыпался звонкими углями щедрый, жаркий костёр…

По пути домой, а как без того, заглянули проведать Родительский Дуб.

Увитый ширинками исполин высился, как прежде, неколебимо. Каменный отломок торчал в древесной груди, словно копьё, пригвоздившее биение сердца. Жогушка раскинул ручонки, обнял подножие Дуба. Потом влез братищу на плечи. Приласкать морщину, оставленную кончиной отца.

Раньше для этого и ему, и Светелу приходилось тянуться на цыпочки. Теперь достиг без труда. Снегу нападало или подрастает парнюга?

— Бабушка, — сказал Светел, когда впереди встали ледяные валы Твёржи. — Ты заметила?

Равдушино полотенце, давно истрёпанное до узла, вовсе исчезло.

Корениха спокойно кивнула:

— Заметила, дитятко.

— И что будет от этого?

Корениха помолчала, вздохнула:

— А будет, Светелко, то, что будет. Даже если будет наоборот.

Он помолчал, переваривая. Ничего путного не придумал. Оставил бабушку, догнал Гарку, выбившегося вперёд.

— Дело есть, брат.

— Какое?

— А забыть не могу, что Зарник молол. Про битвы… как наши деды андархов… твои деды то есть.

Гарко нахмурился:

— Я ватажок. Я ему за болтки язык выдерну.

— Не о том речь, — сказал Светел. — Это я не смекнул сразу отмолвить. Он давай кровями считаться, а я повёлся, дурак. Надо-то было сказать: как мы врагов повергали, когда одним плечом за воеводами шли! Теперь мыслю… О ту пору ведь всякий отрок воином наторялся, дружинное служение принимал. Потом поистёрлось.

— Поистёрлось, — согласился внук большака.

Светел продолжал:

— Ныне дружину только на купилище и увидишь. Да и то какой-нибудь Ялмак вожаком. Плохо это.

Гарко подумал, вновь согласился:

— Ещё как плохо.

— Песен боевых мы в Торожихе напелись, а вправду натекут, кем заслонимся? Где воинство?

Гарко засмеялся:

— Слепого быка для жертвенного пира заколем, чтоб враги путей не нашли.

— Ага, — сказал Светел.

— Ты к чему клонишь, брат, не пойму?

— А к тому, что не худо бы нам в Твёрже свою дружину уставить. Хоть младшую, если старики слушать не захотят.

— Другие вроде не помышляют…

— Другие нам не указ. А мы вот помыслим! И сотворим! И не такую, как у Ялмака. Правскую! По сердцу себе! По чести прадедовской!

Гарко даже остановился.

— Вона куда хватил! — и догадался, прищурился: — Воеводой, знамо, метишь?

— Не, брат. — Светел мотнул головой, глянул исподлобья, упрямо, глаза горели. — Сам воеводой ходи. Я что… я гусляром при тебе, боевым маячником, пока братёнок мужает.

Гарко задумался.

— Ну! — пристукнул в ладонь кулаком, рукавица о рукавицу. — Значит, другой раз рогожникам зададим! Не уйдут даром!

Светел продолжал, не слушая:

— А Зарника подвоеводой к тебе. Чтобы правой рукой был, заменить умел, коли придётся.

— И знамя сделаем!

Гарко уже перебирал хищных птиц, рыб, зверей, каких мог вспомнить.

— Снегиря, — сказал Светел.

— Почему?

— А я знаю! — подбежал Жогушка. — Я расскажу!

— После расскажешь. Науку воинскую у кого переймём?

— Сами обретём.

— Пожалуй, — усомнился Гарко.

— Ну хоть «мама» кричать не будем, если вдруг что.

Помолчали.

— А после? — спросил Гарко. — Как натешимся берестяными шеломами? Сколько было у нас игр, все помалу прискучили.

— Это не игра…

— Всё равно прискучит. Ещё ты, коновод, на сторону глядишь. Вот уйдёшь, ребята и разбредутся.

Светел числил себя тугодумом. Однако сказанное было так неправильно, нехорошо, невозможно, что его осенило:

— А у дяди Шабарши благословения испросим опасного промысла поискать!

Гарко даже остановился.

— Ух ты, — всего и сумел выговорить.

Светел продолжал, глаза разгорелись:

— Помнишь, купца Бакуню Дегтяря в Торожихе ждали, не дождались? Мы бы другого такого на Светыни встретили. Не трусил чтоб.

— И на левый берег выбежать можно. Загодя сговорившись.

— Как станем воинством искусны, всё как есть и разведаем.

— Кайтар! С Кайтаром уговоримся!

— Да он и так не боится ничего.

Теперь глаза горели уже у обоих. Сколько всего! Какая жизнь впереди!

Доля третья

Чёрная Пятерь

Всякий раз, когда Злат оказывался на снегу, из недр памяти выплывало одно и то же. Ему тринадцать, он стоит на коленях, а кругом — густой сумрачный лес. Он не смеет поднять головы, видит лишь меховые сапоги, переступающие по плотному насту. Злат до сих пор чувствует пёсий запах шерсти на отворотах, помнит узор бисерной вышивки и жемчужное зёрнышко, готовое соскочить с надорванной нитки. Зёрнышко хочется сколупнуть, сунуть за щеку, сберегая до дома. Если потеряется, отец непременно заметит. И кто окажется виноват? Тогда-то лаской вспомнится нынешняя гроза.

«Другой случай будет?! — кричит из-под тёмного неба надсадный старческий голос. — Я, значит, последнее продаю, а мне другого случая ждать велят?!»

Гонец, доставивший восьмому царевичу обидную весть, благоразумно держится опричь, Злат его даже не видит. Сам он не смеет поднять головы — силится вдеть отцовские ноги в ремённые стремена лыж, но Коршак слишком зол и раздражён, чтобы хоть мало устоять на одном месте. Все уже поняли: никакой охоты нынче не будет, однако повеления подать снегоступы царевич не отменял, а самочинных решений от подданных он не терпел отродясь.

«Это хлевок с утками, а не воинский путь!»

Злат кое-как улавливает лыжей отцовский сапог, правый, где болтается бусинка… Пальцы, заледеневшие без рукавиц, вхолостую соскальзывают с завязок.

«Никчёмный сын шлюхи, зачатый позади нужника!..»

Каёк обрушивается на спину. Искры из глаз! Злат горбится на снегу, прикрывает голову рукавами. Ждёт новых ударов. Однако лыжный посох вдруг валится из рук Коршака, царевич сгибается в кашле. С морозом вроде нынешнего скверные шутки. Разумный полесовник дышать-то старается через шерстяную повязку, какое на воле криком кричать!

И кто опять выйдет кругом виноват, если батюшка разболеется?

К Чёрной Пятери следовало бы привозить из Выскирега впавших в уныние. Тех, кто грустно взирал на повседневность стольного города, замечал плесень медленного умирания и рассуждал о погибели тысячелетней державы. Много ли разглядишь из затхлого подземелья?

Ушедшая вода лишь добавила береговым откосам величия и неприступности. Дорога карабкалась наверх крутыми локтями, плотный ком тумана казался венцом, возложенным на утёсы. Ветер клонил и оттягивал его вершину, рвал косматый хвост на клубы и полосы, уносил в тучи. Пять гордых башен то появлялись, то пропадали во мгле. Одна, самая высокая, чуть клонилась, подрубленная Бедой, но и она собиралась стоять ещё не один век…

Медлительные сани одолели половину взъезда, когда из тумана высыпали мальчишки. В валеночках, в залатанных сермяжных кафтанишках. «Новые ложки», — сообразил Злат. Как есть выскирегские мезоньки. Разве что не такие наглые и вороватые. Мальчишки гнушались следовать дороге. Садились в снег, скатывались напрямки. С поклонами окружили походников, облепили сани, взялись помогать оботурам на последних, самых крутых петлях подъёма.

Мост через заплывший ров давно врос в землю. Ворота стояли распахнутые — зримый знак, что здесь никого не боялись. У ворот собралось население крепости. Несколько старших, ещё подростки и ребятня.

— В доме Владычицы рады послужить рождённому от царственной крови, — поклонился гостю суровый светловолосый мужчина. — Повелевай, Коршакович.

Злат нашёл глазами надвратный лик, тёмный от сырости, коснулся ладонью груди:

— Я привёз от подножья Огненного Трона слово привета верным детям Царицы… Ты, верно, Лихарь?

Смекнуть было легко. Мартхе не ошибся: перед Златом стоял вылитый Гайдияр, только моложе. Лицо, осанка, мужественная и грозная стать…

Лихарь снова поклонился:

— Мой господин чтит вниманием самого последнего из котляров.

С ним вышли здравствовать Злату ещё двое, сходные, как отец и сын. Только старший почтенное брюхо уже нагулял, а младший пока нагуливал.

— Идём в тепло, достойный свет Коршакович, хватит перед воротами без правды стоять! В мыльне отогреешься, угостим, чем богаты…

Злат сказал:

— Владыке Хадугу доносят, Шегардай вот-вот украсится новым дворцом вместо старого. А сам я вижу: ты будешь добрым державцем тому дворцу, сын Гелхи.

Польщённый Инберн распушил усы. Всякому радостно сознавать, что его имя знают в столице, в покоях Высшего Круга. Он хлопнул по плечу круглолицего парня, вытолкнул вперёд:

— Вот, наглядочка готовлю, за меня служить в доме Владычицы… Он тебе всё у нас покажет, расскажет. Кланяйся, Лыкаш, благородному Коршаковичу!

«Лыкаш», — подтверждая догадку, кивнул про себя Злат. Вслух сказал:

— Я лишь скромная щепка от восьмой ступеньки трона. Доведётся ли повидать здешнего волостеля, великого котляра?

Лихарь ответил:

— Мы нынче к вечеру учителя ждём.

Злат всё же пренебрёг советами Мартхе, вздумал явить понимание воинского пути:

— Он, верно, с орудья идёт во славу Владычицы?

Брякнул, сразу понял оплошку. Мораничи переглянулись. Лихарь не унизил знатного гостя, ответил тонко:

— Наш великий отец по земле ходит и воздухом дышит во славу Владычицы. Он третий день сыновей на лыжах гоняет, ныне, вышней милостью, возвратится.

«Прости, друже! Впредь нипочём твоего вразумления не покину…»

Инберн толкнул воспитанника. Воробыш кашлянул, отважился подать голос:

— Благоволишь ли, батюшка высокоимённый гость, глазом посмотреть, хороши ли палаты приготовлены…

Злат милостиво кивнул. Было стыдно и смешно. В Выскиреге он ходил ничтожным для всех, кроме Эдарговичей. В хоромах Высшего Круга сидел всего один раз. На коврике у двери. А здесь! «Как бы под конец похода к царской почести не привыкнуть…»

Лыкаш тоже заулыбался. Оставил робость, повёл знатного гостя во двор.

Недоставало человека, о коем Мартхе рассказывал всего более. «В дозоре? На башне сторожем? В холоднице наказанный?..»

— А где… — начал было Злат. Спохватился, прикусил язык. Про дикомыта, если что, лучше вовсе не спрашивай, упреждал Мартхе. Тотчас поймут, с какого дерева кукушка накуковала…

Услужливый Лыкаш повернулся:

— Что, господин?

В это время молодые мораничи во дворе словно бы слитно колыхнулись в одну сторону. Мгновением позже сразу с двух башен, обращённых к заливу, долетел громкий свист.

— Идут! — обрадовался Лыкаш. — Учитель возвращается! Полуднём раньше, чем ждали!..

Злат оглянулся. Все не занятые обустройством походников бежали вон со двора. Туман взялся вихрями за спиной сурового стеня: первый долг Лихаря был наставнику, потом уж всем остальным.

— Не угодно ли будет благородному гостю… — начал старший державец.

Злат даже не вспомнил, вменяла ли что в таких случаях выскирегская чинность.

— Идём скорей, добрый Инберн! Встретить в воротах великого сына Владычицы, это ли не честь для меня!

Вывалившись обратно на снег, он увидел зрелище, достойное памяти.

Внизу во всей славе распахивалась морозная ширь, которую Злат только что измерял своими ногами… и, если по совести, предвкушал не видеть ещё хоть несколько дней. Ребятня, обойдённая лесной потехой с учителем, гроздьями свисала с края обрыва, галдя хуже птичьего базара. Мальчишки наперебой тянули руки, указывали что-то вдали. Злат присмотрелся. По замёрзшей ладони залива подползали два тёмных пятнышка. Медленно-медленно, одно чуть впереди.

— Пороша вторым, — со знанием дела возвестил кто-то.

— Какой Пороша? Побежка Бухаркина!

— Зенки протри!

— Ну не Хотён же.

— Хотён на ногу тяжёл, пожрать любит.

— Когда это они Ворона обгоняли?

— А когда он тебя, соплюгу, на закрошнях тянул!

Бросились бы в кулаки, только стеня и убоялись.

Пятнышки подползали, по-прежнему всего два. Злат попробовал на глаз прикинуть расстояние, а с ним скорость. Получилось — так быстро и птица не пролетит.

По мере того как точки обзаводились ручками, ножками, превращаясь в двоих бегунов, голоса спорщиков стихли.

Злат, впрочем, не слушал.

Он смотрел на переднего, околдованный мощью, безоглядно сжигаемой в последнем усилии. Лыжник отдавал всё, сбережённое на ста вёрстах бега. Достигнув подъёма, пошёл вверх, как по ровному месту. Что за сила нужна, чтобы так-то драться на крутизну!.. У Злата до сих пор жаловались ноги, запомнившие каждый поворот, каждое плечо взъезда. Он начал беспамятно переминаться, помогать незримым кайком… Спохватился, нахмурился, перевёл взгляд на второго.

Увидел совсем другой ход.

Этот словно вовсе не касался лыжами снега. Скользил в двух вершках над дорогой, плыл на незримой нити, подцепленной к облакам. Стелился клочком тумана, готовым оторваться от тверди… Никакого последнего, яростного выплеска сил: так, приплясывая, летит с поля позёмка. Злату показалось — мог легко изойти переднего. Просто не хотел.

Они были на верхней трети подъёма, когда в морозной дымке залива показались другие. Отставшие бежали кое-как, не за победу, просто к отдыху и еде… пытались не слишком осрамиться при этом.

Ученики прыгали у обрыва, плескали руками. Гомонили, свистели, задорили своих.

Передний взнял наверх с таким грозным и яростным вдохновением, будто самую крепость собирался приступом брать, — а и взял бы, да там загодя растворили ворота. Злат даже не сразу увидел седую бороду, торчавшую из-под меховой рожи, не сразу ей удивился. Победитель бросил вверх руки с кайком, неизжитое бешенство гонки рванулось хриплым выкриком:

— Славься!

— Славься, Владычица! — грянули ученики. Нестройно, но так, что отголосья загудели в стенах Пятери, чуть не в тучах, поровшихся о Наклонную башню. «Да это ж Ветер, — ахнул про себя Злат. — Сам Ветер…»

Ребячья сарынь уже ползала под ногами учителя. Мальчишки отталкивали один другого, в драку оспаривая честь снять с него лыжи. Злат замер в полусотне шагов. Богатый, строчённый дорогими нитками кожушок в море серых заплатников… Злат казался себе оборванцем на богатом пиру, отчего?.. Ветер вроде повернулся к нему, Злат встрепенулся, хотел приветствовать, говорить, но котляр не задержал на нём взгляда. Сердцем был ещё там, на гнетущих и возвышающих изволоках пройденных вёрст. Второй лучший бегун стоял рядом, точно так же облепленный мелюзгой. Улыбался, держал в руках лыжи. Волосы чёрным свинцом, нос горбатый… «Сквара? Не Сквара?..» — гадал про себя Злат.

Новые ложки гомонили, вперебой что-то рассказывали, каждая пара чумазых рук тянула в свою сторону. Ветер шагнул к ученику, крепко обнял:

— А я всё гадал, сын, когда уже ты обставишь меня! Слетаю в раскат, сам жду: вот сейчас наддаст, обойдёт!

Долговязый ответил негромко:

— Я ищу, чему у тебя поучиться, отец, а не как бы обставить.

Мелькнула перед глазами спина Лихаря в меховой безрукавке. Злат моргнул, отвернулся. На подъём тяжёлой толпой лезли отставшие. Барахтались, теряли разгон.

— Сто́ит на трое дён из дому отлучиться, тут самое занятное и происходит, — сказал голос. Злат вскинул голову. Перед ним стоял Ветер. Цепкий, собранный, видящий каждую мелочь. А ведь только что рвал жилы и душу, славя Владычицу невозможным деянием… Он улыбнулся Злату, словно давнему другу. — Не в пронос твоей чести, гость высокоимённый… Мы тут, в лесном заглушье, люди простые. Побрезгуешь ли в мыльню со мной и детьми?

В покоях Ветра было тепло и по-особому тихо.

Ничему в открытую не дивись, упреждал Мартхе. Угадывать не надейся. Спросят, говори лучше как есть…

Россказни Мартхе сулили полубога. Вчера Злат увидел радушного хозяина, чуточку простоватого в своей щедрости. Седеющего воина, по-прежнему способного честно посрамлять молодых — и по-детски обрадованного победой. Сегодня…

Окольные Злата внесли два расписных короба. С поклонами удалились.

Внутренние палаты крепости, где успел побывать Коршакович, живо напоминали выскирегские. Хотя, конечно, здесь вправду жили попроще. Певчих пичужек для услады взора и слуха не содержали. Тканых начертаний былой державы под ноги не бросали. А так — по стенам ковры, меха, войлоки обороной от холода. Яркие, налитые чистым маслом светильники…

Ветер усадил Злата в заваленное подушками кресло, сам сел напротив:

— Вот теперь сказывай, почестный гость, чем воинский путь праведной семье послужить может.

Злат вытянул из-за пазухи свиток с печатями, передал котляру.

Ещё к разговору были допущены Лихарь и «Сквара — не Сквара», его звали Ворон. По знаку Лихаря он переставил короба поближе к столу, поднял крышки.

Ветер скосил глаза, даже от письма оторвался:

— Что за справа чудная!.. Выложи, старший сын, чтобы мне не рыться, как разбойнику в краденом!

Злат понял: с подарками не ошиблись. У Лихаря был глаз на соразмерность и красоту. Стол украсился маленьким воинским святилищем. Два старинных меча. Острые, как шилья, кинжалы. Тонкая густая кольчуга — под кафтан вздеть на орудье. Позолота, переливы каменных граней, чудеса полузабытых письмён. Извитые листья да цветы, ан вглядишься — «Друга обтеки, врага оботни, всё зло отсеки»…

Ветер не усидел. Отложил свиток. Быстрым движением взял боевой нож, самый неказистый, в простой бирюзе. Осмотрел клинок, щёлкнул, послушал звон.

— Я думал, такой уклад уже и варить разучились… — Вернул в ножны, бросил поперёк всей любовно выложенной Лихарем красоты. — Рассказывай, Коршакович.

За пределами зеленца сегодня мело. Крыши Чёрной Пятери умывал дождь.

— Дорога мне суждена во исполнение слова, данного батюшкой. Владыке Хадугу донесли, что моего тестя…

— Это я знаю.

— Разбойные дикомыты убили, — с разгону договорил Злат.

Ворон, скромно сидевший на корточках у двери, поднял голову, отблеск пламени косо пронизал глаза, на миг заставив светиться.

— Это я знаю, — повторил Ветер. — Убитые давно погребены, твоя невеста присмотрена, разбойников след простыл. Почему владыка послал тебя под кров Правосудной?

— О моей судьбе решал Высший Круг, хотя я ничтожен. Было сочтено, что гибель Бакуни Дегтяря может оказаться не так очевидна, как утверждает донос.

Ветер прошёлся от стены к стене.

— Владыка явил воистину царскую проницательность… Что насторожило его?

«Говори лучше как есть», — отдался в ушах голос Мартхе.

— На самом деле, — сказал Злат, — владыка отдал суждение третьему праведному наследнику. Ибо государь Эрелис…

— Что насторожило его?

— Слова́ «взял под защиту». Праведный Эрелис нашёл, что такими слишком часто прикрывают нечистую совесть. — Злат подумал, добавил: — Это по его наставлению я приехал сюда.

Ветер долго молчал. Взял нож, только возвращённый Лихарем на самое подходящее место. Задумчиво повертел. Снова бросил как попало.

— Неисповедима смертным мудрость Владычицы… — пробормотал он наконец. — Воистину знает Правосудная, кого покарать, кого уберечь… — Опять надолго умолк. — Отдохни у нас, Коршакович. Потом я отправлю с тобой сына. Вот его. — Кивнул на Ворона. — Он сам дикомыт, небось лучше всех разведает, кто и что натворил.

Злат с новым чувством оглянулся на лыжника у двери.

Ветер улыбнулся краем рта, будто вспомнив давнюю шутку:

— А надо будет — разведается.

За дверью, в сумрачном каменном переходе, Злата и Ворона дожидался Лыкаш.

— Всё ли хорошо у твоей почести? Нет ли нуждишки какой?

Он смешно потел, топтался, мял руки. Полошился хуже, чем перед спуском в заплесневелые погреба.

— Я дивился вчера на пиру, — сказал Злат. Полюбовался смущением молодого державца, с улыбкой продолжил: — Столь отменно украшенных блюд я даже в Выскиреге не видел. Сладкие заедки аж рушать боязно было… Кто трудился над пищами для высокого стола? Не сам ли Инберн руки заголил?

Правду сказать, его куда более удивило, что второй победитель, Ворон, сидел за общим столом, ел, как все, озёрную сырую траву. Но это наблюдение Злат оставил пока при себе.

— Не, — смутился Лыкаш. — Господин державец следит, чтоб снедное силы крепило и нёбо ласкало. А украсы… Это Надейка старалась, чёрная девка.

— Пришли её ко мне, — сказал Злат. — Она заслуживает подарка.

И не понял, отчего Лыкаш как-то тревожно скосился на молчаливого Ворона.

— Учитель… если мне позволено будет спросить…

Ветер просматривал письма, дожидавшиеся его возвращения.

— Спрашивай, старший сын.

— Коршакова сына пристало бы Златцем именовать, но ты его ни разу, даже заглазно…

— Это потому, что мы с тобой сами пригульные, не нам губу оттопыривать. Вот послушай: Люторад опять жалуется. Мо́чи, пишет, не стало в Шегардае сидеть. Люди всё непочтительные, Владычицу бояться забыли, на дворцовые стены брёвна вздымают, нагалом срамные песни орут. Уж он бы, Люторад, их словесным жеглом на разум направил, да старец, в чём душа, — не даёт… Скромным поклонением довольствоваться желает.

Стень помолчал, ответил неуверенно:

— Сколь я помню прежние письма, благой Люторад видит истинное служение в том, чтобы сопрячь жреческое слово с мощью воинского пути…

Ветер досадливо бросил грамотку.

— А я мыслю, нет ничего опасней такого супружества, в особенности для веры. Если вся сила державы преклонится Владычице, у Справедливой скоро переведутся святые. И вот что́ велишь ему отвечать?.. — Взяв другой свиток, сломал печать, пробежал ровные краснописные строки, брови поползли вверх. — Ты вот это послушай-ка, старший сын! Бьёт челом нам Коверька, учёный купец. Вменил, пишет, в заботу себе разыскать и вернуть кое-что из убранства Эдарговых красных палат! Похоже, малый непрост, вызнал, что иные вещицы могли у нас в Пятери задержаться… Особо же две безделицы: «…первая рекше блюдо пирожное превеликое, с проушины для деревянные ручки, с цветы алые да золотые и завитки, его бы двоим человекам к царскому столу выносить…» Что скажешь, старший сын, есть у нас похожее блюдо?

— Не в обиду, отец, — потупился Лихарь. — Я такого в крепости не видал.

— Мало ли, что здесь было, да сплыло после Беды, — нахмурился Ветер. — Ладно, мы воины, нам хоть с золота-серебра, хоть из простой мисы в рот зачерпнуть, было бы что черпать… О! Дам Лыкашке орудье! Скоро его на державство опоясывать, а что за державец, если ни орудья для Владычицы не исполнил? Ворона с ним пошлю, когда из Ямищ вернётся… — Хотел дальше читать, но поднял глаза. — Чем ты, старший сын, опять недоволен?

— Отец… Может, Хотёна моего с Лыкашом? Чтоб долго не ждать…

«И ученики ропщут. Как орудье помудрёней, всё Ворону! Им тоже твою хвалу охота стяжать…»

— Хотён твой Лыкаша, бедолагу, лыжным гоном насмерть уморит и с насельниками обхождения не найдёт. А Ворон пусть привыкает учить. Есть у меня замысел на него.

Лихарь потемнел, ковры на стенах качнулись перед глазами.

«Ужели стенем хочешь ненадобного… Вместо меня…»

Ветер зорко посмотрел на него:

— Оставь ревновать, старший сын. Твоего места он никогда не займёт, а вот с поездом за новыми ложками я его, пожалуй, отправлю… Ты дальше послушай. «Другая же вещица рекше картина, писана по кедровой доске, а доска есть трёх пядей шириною да семи высотою, а явлены на оной картине мученик царь Аодх со царицею и младенец наследник, в обои руках воздетый людям на погляденье…» Об этом что скажешь?

Лихарь стоял как внезапной стрелой пройденный. Страдал, смотрел в сторону. Учитель ждал ответа. Стень кое-как выдавил:

— Доска… зрак утратила… стыд вернуть… вся сыростью съедена, облупилась…

— Ладно, — сжалился Ветер. — Дело неспешное, успеем решить… — Дочитал письмо до конца. — Ишь, Коверька! Не безмездно выпрашивает. Сулит кроме торга серебра взвесить, сколько велим. Но ведь не с царевичей брать? Воссядут на Огненный Трон, всё сочтут.

Лихарь придвинул учителю ещё несколько берестяных писем. Руки, знакомые с тысячей способов отнятия жизни, неукротимо дрожали. Ветер бегло просматривал грамотки.

— Временами кажется, будто я знаю людей, но они не устают меня изумлять, — сказал он со вздохом. — Возгнушалась купчиха мужем-переметчиком… дети ростовщика наследства не поделили… мы-то при чём?.. Хотя… — Он заново развернул отложенную было берёсту. — Волокиту в себя привести дело доброе. Зови, сын, ко мне Беримёда! Пошлю их с Порошей отучать изменщика зариться на чужую красу.

Лихарь чуть помялся:

— Отец… не в укоризну… Белозуб ко мне плачет, орудья просит.

— Ему дано было орудье, — прищурился великий котляр. — Я до сих пор последки расхлёбываю.

Лихарь поклонился, вышел. Оставшись один, Ветер развязал тесьму на последнем оставшемся свитке.

«Поздорову тебе, добрый брат, — писала Айге. — Ты изрядно удивил меня, пощадив негодного Брекалу, но оказался кругом прав. Скоморошек немало прославил Владычицу даровитыми песнями. Всего же краше, как ты и ждал, удаются ему представления выводных кукол. Действо о Беде и спасённом наследнике поистине вдохновенно. Увы только, Брекала не озаботился лучше узнать дикомытов, отчего не смог толком всколыхнуть пересуды, выдразнить откровенное слово. Впрочем, вряд ли стоило ждать, чтобы все повернулись в одну сторону и указали перстами: да вот же он!..»

— Дальше, дальше, — жадно пробормотал Ветер. — Что вызнала?

Айге будто щурилась из-за строчек, умная, хитрая, терпеливая. Радовалась случаю подразнить.

«На Коновом Вене, как всюду, растёт множество приёмных детей. Большинство не помнит истинного родства. Ещё есть целые деревни, прозываемые андархскими, их считают наследием былых войн. Стало быть, наш отрок для здешнего люда своеобычен наружностью, но не дикообразен…»

— Ну?..

«Я свела дружбу с первейшей злыдницей его племени…»

Осторожная Айге не упоминала имён. Мало ли что могло случиться с гонцом, мало ли кому на глаза могло попасться письмо.

«Старуха честит приёмыша упрямым и дерзким, но особых нечаянностей его появления не вспоминает. Сам отрок брал ложку правой рукой, а у лотка оружейника любопытствовал не больше других. Я устроила ему случай явить силу души и нашла паренька не столь податливым, как мы опасались. Он ходил смотреть маньяков и обратился к Брекале, но скоморох, раздражённый насмешками, его отогнал. Ещё скажу, отрок отменно силён, искусен в лыжном делании и неплохо владеет гуслями, хотя истым даром не взыскан…»

Ветер опустил свиток.

— Не взыскан, — повторил он вслух. — Аодха смешили льстецы, хвалившие его дар гусляра…

«Краткость торгового праздника не дала мне времени послать дочь за последними доказательствами его родства. Будущей весной я предполагаю возобновить нынешние знакомства и, волею Владычицы, установить подлинность того, в чём сомневаюсь сегодня».

Ветер окончательно покинул кресло, заходил по комнате. Многолетняя привычка успела проложить тропинку из угла в угол. Лихарь предлагал сменить старый ковёр, но Ветер отмахивался.

— А ведь в руках был, — прошептал он, глядя сквозь оружие на столе, сквозь годы и каменные стены. По брёвнам тына ползли кровавые струйки, смываемые дождём, а над ними бледными пятнами расплывались детские лица. — В руках был…

Снова взял свиток, начал похлопывать по ладони. Незримая собеседница улыбалась ему с лукавым намёком.

— Ты спросишь, не продешевил ли я, взяв старшего, — сказал Ветер. — Нет, Айге. Не продешевил…

В плохие дни Коршак выселял сына из домашних покоев. Крик, слюна брызгами, тяжёлая палка в старческой, но ещё крепкой руке… Злат собирал по двору пожитки, раскиданную одежду. Шёл ночевать к слугам в людскую. Потом батюшка прощал, приказывал вернуться. Злат втаскивал постель и кожух обратно, заранее зная: скоро всё повторится.

Сестра была добра, но у неё Злат опять жил из милости. И никогда об этом не забывал.

Чёрная Пятерь оказывала ему непривычное уважение. В уютной хоромине было даже окошечко, забранное белым стеклом. Снаружи по стёклышку стучал дождь. Что за радость после душного оболока, где ноги толком не вытянешь!

Вечером Злат валялся на подушках, забавляясь в читимач с ближником по имени Уле́ш, когда в дверь постучали.

— Открой, — кивнул Злат.

За порогом, опираясь на костыли, стояла девушка. Очень маленькая и напуганная. Ворон, тёмная тень за спиной, первым подал голос:

— Ты Надейку видеть хотел, кровнорождённый.

Он держал плетёный подносик тех самых заедок, похожих на душистые живые цветы.

— Входи, добрая чернавушка, — сказал Злат. — Ты славно порадовала меня. Скажи, милая, твоё умение от матери или его тебе привили в котле?

Надейка испугалась ещё больше, оглянулась на Ворона:

— Милостивый господин…

Дикомыт поставил поднос, отступил к двери. Снова обратился в непроглядную тень.

— Милостивый господин, эта чернавка… от образа Справедливой… художество постигала…

Злат заметил:

— Ты вряд ли помнишь цветы. Как вышло, что изделием твоих рук обманулись бы пчёлы?

— Этой чернавке было позволено в книжнице травники созерцать…

Улеш принёс кожаную шкатулку. Злат достал витую серебряную цепочку:

— Носи на счастье, искусница.

Надейка удобней перехватила костылики, низко поклонилась ему. Злат заметил на девичьей шее тесёмочку и на ней — розовый завиток раковины. Улыбнулся:

— Жених подарил?

Надейка вдруг покраснела:

— Просто человек добрый… В болезни пожалел… ни разу не видев…

Злат всё косился в сумрак возле двери. Ему хотелось подзудить, испытать Ворона, он не знал как, злился и не мог показать злости.

— Ступай, славница.

Когда дверь закрылась, в створку через всю комнату полетела подушка.

— И вот с ним в Ямищи ехать! Я думал, нет наглей наших выскирегских мезонек, но этот!..

Улеш помалкивал, уставившись на доску для читимача. Он никогда не перечил Злату и вообще редко открывал рот. Он был на год моложе, а в волосах — полно седины. Злат перевёл дух:

— Твой ход…

Они довершали третий круг игры, когда снаружи донёсся звук, настороживший обоих. Негромкий, трепетный вздох, протяжный, бесконечно печальный…

— Мартхе говорил, башня воет, — прошептал Злат. — Наклонная. Когда с Кияна буря идёт.

Друзья прислушались. Зов повторился, долгий, тоскливый… вдруг взмыл, заворковал, зажурчал древней и простой колыбельной, известной множеству поколений андархов:

Кошка холит котя́,

Я целую дитя,

Это песни зачин.

Внизу живота разбежались нити жутковатого холода. Злат быстро оглянулся на ближника. Улеш, белый как тесто, зажимал пальцами уши. Злат бессильно обнял друга. Заново ощутил себя щепкой в ручье, уносимой велением обстоятельств, волей гораздо более сильных людей… птахой с крылышками, укороченными от рождения. А он было разлетелся…

Во дворе намело.

Нам у печки тепло.

Спи, мой маленький сын…

В снежном городке

В нескольких верстах от крепости, на вольной поляне, у мораничей был устроен боевой городок. Чтобы крепить руку и глаз, разрубая снежных болванов. А промахнувшись мимо цели стрелой, не клеить новую взамен разбитой о камни.

— Ты первый из праведных потомков, кто приехал самолично взглянуть, как мы здесь славим Владычицу, — сказал Ветер.

«Я не царевич и не смею посягать на родство, — ещё при начале знакомства уведомил его Злат. — Ты слишком великодушен…» Ветер посмеялся. И продолжал вести себя так, будто в гости пожаловал сам Гайдияр. Восемнадцать лет домашнего ига дёргали за язык, но Злат не давал ему воли. Что однажды сказано, не поновляй, упреждал Мартхе. Ум клинок, память щит: а его щита никто не пронял…

— Слишком многие довольствуются сказками о страшном котле, где злые похитчики детей варят, — продолжал Ветер.

Он сидел в лёгких саночках, кутался шубой. Его, выстроившись гусем, везли четверо младших. Злат видел: шустрая ребятня чуть не дралась, кому в корень вставать.

— Ещё болтают, — продолжал Ветер, — мы чёрные требы кладём, взыскуя умений, запретных доброму человеку. Нет бы, говорю, в путь собраться да самим посмотреть!

Ворон скользил соседней лыжницей, рассматривал беговые ирты Злата. Заметил взгляд гостя, отвернулся.

Дух укрепим на ратное старанье,

Страх отметём на воинском пути,

Длинной рукою и перста касаньем

В битве земной Царицу защитим!

Внутри городка уже сновали новые ложки. Чистили снег, покинутый вчерашним ненастьем. Слово «городок» вроде разумело стену для ратного приступа. Она впрямь виднелась посредине: башенки, между ними пряслецо в полторы сажени. Однако поляна сама давно стала подобием крепости. Только перевёрнутым. По всем сторонам высились отвесные раскаты. С вершин, оплавленных летними оттепелями, скалились ледяные иклы сосулек. Снег наваливали на санки, увозили прочь.

Ветер притопнул валенками, сбросил с плеч шубу.

— Гуляй, гость именитый. Поглядывай. Возжелаешь — испробуй… Ты, сын, присмотри, чтобы не знаючи под стрелы не встал.

— Присмотрю, — кивнул Ворон.

«И мне ехать с ним! А Мартхе баял… да мало ли что он баял. Сам буду решать!»

Пестовать обиду сразу стало некогда. Младшие ребята, которым в Выскиреге заботливые няньки не дали бы ножика в руки, стояли рядком, плотно зажмурив глаза. Парень постарше двигался вдоль цепочки, как недельщик на правеже. По случайному выбору толкал в грудь одного, другого… Ученики, не противясь, падали сбитыми кознами. Да не в рыхлую мякоть — на голый лёд! Те же няньки ручек-ножек целых не чаяли бы сыскать. А мальцы — хоть бы что. Вскакивали, спешили обратно. Подошёл Беримёд, застиг увлёкшегося «недельщика», подцепил, ринул. Парень извернулся, как подброшенный кот, пустил колесом самого Беримёда. Младшие засмеялись.

Злат вспомнил, как на него пялились в мыльне. Гнули шеи, прятали взгляды. И всё равно пялились. Выискивали царские знаки. Не находили: великое клеймо миновало даже батюшку, рождённого всего лишь восьмым наследником трона. Сегодня настал черёд Злату пялиться на парней, истязавших себя воинским правилом. Рослый, пригожий на улицах Выскирега, здесь Злат был мешок. Ни гибких мышц, ни скоморошьего проворства в ногах. До дрожи хотелось сверстаться, явить себя среди них. Как они!

«Сулился же меня батюшка в котёл сбагрить, нежеланного. Как я боялся! Вовсе ничего, глупый, не знал…»

По самой долгой стене череда изгрызенных ударами стойко́в отделяла неширокую улицу. Там стреляли в мишень. Злат с немалым удивлением заметил среди стрельцов Лыкаша. «И этого тюфяка от вертелов отогнали?..» Злат сделал шаг.

Над головой хрустнуло. Неосязаемое дуновение отмело Коршаковича прочь, ледяная стена метнулась в лицо, он выставил руку, но всё равно мазнул носом по сероватому холоду. Рассмотрел каждую прожилку смёрзшихся зёрен…

Лишь тогда от левого плеча доползло ощущение стремительного толчка.

— Не обессудь, кровнорождённый, — сказал Ворон. — Мы научены сперва защищать, потом уже спрашивать.

Он держал сосульку. В три пальца толщиной и длинную, как боевой нож. Взятую из падения в воздухе, как иные резак берут с верстака. Пробила бы меховую ушанку, свалившись прямо на голову? Уж всяко бы остолбушила. Кругом никто не смеялся, не тыкал перстами. Ну убрал один другого из-под удара. Самое каждодневное дело.

— Спасибо тебе, — сказал Злат.

Ворон чуть поклонился:

— Ты хотел стрельцов поглядеть.

Сосулька прыгала, крутилась, обега́ла ловкую пясть. Возвращалась в ладонь, как верёвочкой притянутая. Дикомыт на неё и не смотрел.

«Почему я так не умею? Возьму научусь…»

Ребята с луками и самострелами теснились в узком торце под присмотром одноглазого Белозуба.

— Лыкаш у нас зарный стрелец, — громко сказал Ворон.

Злат удивился:

— Лыкаш?..

Нехорошо прозвучало. Без уважения. Ворон улыбнулся:

— Это к лучшему, когда тайного воина за воина не принять… Готов, что ли, Воробыш?

Злат не увидел замаха. Ледяной клинок взвился отвесно и высоко, чуть не в тучи, кутавшие плечи холмов. Как бы неторопливо выплыл вверх самострел. Сузился глаз, палец надавил спуск…

Брызнули осколки. Вовсе не исчерпав силы, болт слегка вильнул в сторону. Канул за окраину городка. Самый маленький из мальчишек побежал доставать.

— Державец в крепости остаётся третьим по старшинству, — пояснил Ворон. — Если что, отпор должен возглавить. — Засмеялся. — Пасись, враг, Воробыша-воеводы! Он коз разделал без счёта, постиг лучше всех, как в сердце разить!

Лыкаш покраснел.

— Ворон! — долетел через городок голос Ветра. — Ты не своей ли кровью ему стрелы намазывал?

Все знают, какую меткость дарует оружию воронова кровь. Дикомыт усмехнулся:

— Почти. Думал, простых средств недостанет.

Парни смеялись, хлопали Лыкаша по плечам.

В гонке, далеко на заливе, Ворон был лёгкой тенью, почтительно смирявшей полёт. Вблизи… неохота даже гадать, каких дел натворит, если вдруг что. «И я, как он, мог бы стать… Эх!»

Злат поискал взглядом Ветра. Учитель трудился по другую сторону зубчатой стенки. Показывал простое движение: встречный шаг. Нападающие с дубинками почему-то шарахались как от огня, даже падали. «Не смеют к учителю прикоснуться?»

Опять пришла на ум мыльня. Ветер среди молодых тел выделялся лишь сединой в бороде. Злат оглянулся на стрельцов:

— И Белозуб верно в цель бьёт?

— Ещё как…

— С одним глазом?

— Он давний ученик, — сказал Ворон. — Чуть младше Лихаря. Когда столько сноровки, миряне и калечного всемером не возьмут.

Злат завистливо произнёс:

— А нам говорят, сюда бездельных сыновей отдают. Безнадзорных воришек…

— Владычица принимает самых последних, чтобы указать им путь к возвышению, — сказал Ворон. — У Матери ненадобных нет.

Злат вдруг спросил:

— Это ты вчера цевницами тешился?

— Я. Не вели казнить, если опочив порушил.

Злат мучительно подбирал слова:

— Не играл бы ты больше ту колыбельную…

Ворон глянул надменно:

— Ещё чего не велишь играть, господин?

— Я просто сказал.

— И я тебя, кровнорождённый, просто спросил.

«Ехать с ним!.. Может, кто-то насовсем решил меня извести?..»

Ветер оставил учеников возиться между собой. Злат разговаривал с Вороном на другом конце поля. Русые волосы из-под шапки волной… Царской стати Коршаковичу досталось немного. Таков ли вырос Эрелис, прежде стоявший всего на ступеньку выше в лествице? И другой, чьё имя не называла Айге?.. Отменно силён, а ещё?..

— Может быть, ты не слышал: я еду к невесте, — ровным голосом говорил Злат.

— Я слышал, кровнорождённый.

— Честный жених блюдёт себя в чистоте. Ты, верно, об этом забыл, раз не пожелал доверить мне любимицу для короткой беседы.

— Бережёную Владычица сберегает, кровнорождённый.

Злат с отчаянием выговорил:

— А мне Мартхе сказывал, здесь один дикомыт жил. Скварой звали.

Ворон некоторое время молчал.

— Жил, — ответил он наконец. — Пойдём, учитель зовёт.

Когда подошли, Ветер шагнул навстречу. Злат сразу понял, отчего спотыкались оружные ученики.

— Весело тебе, знатный гость? Досад никто не чинит?

— Благодарю, — поклонился Злат. — Твой добрый сын восхитил меня искусством братьев и уберёг мою шапку от дыры, когда со стены упал лёд.

Серые глаза котляра засветились хитроватыми огоньками.

— Озяб, Коршакович? Согреться не пора?

Злат понял, что угодил на гибель и позор.

— Почту за честь, добрый хозяин.

Ветер оглянулся:

— Шагала!

Подскочил недоросль, тощий, бесцветный, Злату по плечо и… босой. Пока Злат пытался сообразить, за что наказание — голыми пятками по морозному снегу, рядом прозвучало строгое:

— Не обидь!

«Да как можно…» Злат протянул руку. Ладонь, тронувшая худенькое плечо, угодила в цепкие клещи. От кончиков ногтей до лопатки сделался один жгут огня, Злат ахнул, пал на колени. Тело больше не подчинялось рассудку, пыталось уйти от боли, само себе мешало спастись…

Так же внезапно хватка исчезла. Взмокший Злат снова начал дышать. Вот, значит, к кому был обращён приказ «не обидь». Ворон держал Шагалу, тот сердито порывался на волю, отнятый от любимой забавы. Ворон что-то шепнул ему, дал подзатыльник, отпустил.

— Шагала сирота деревенский, всего мира би́тыш, — сказал Ворон. — Господин стень его из-под смерти забрал. Дай поправлю.

Железным пальцам рукав не помеха. Пробежали, больно сдавили. В локте перекатились, щёлкнули жилы, что-то встало на место.

— Зря ты, кровнорождённый, смолчал, что плева сухожильная с прошлой раны скорбит…

Злат опять не удержал языка:

— Царевна Эльбиз руку дёрнула.

— За что?

— Я с ней поспорил, что схватить подкрадусь. — Злат улыбнулся воспоминанию. — Сама лечила потом.

Ворон молчал.

— Эдарговичам веселей стало, когда Мартхе Зяблик приехал, — с надеждой продолжал Злат. — Он райца толковый. И в бою не дурак.

Ворон медленно проговорил:

— Лыжи у тебя знатной работы. Что лапки, что ирты.

— Мартхе выбрал. Купец клялся, из Сегды привёз. А Мартхе знай твердит — дикомытские! Покажешь трубу, в которую вы с ним друг другу поесть сбрасывали?

Ветер снова смотрел на них с того конца городка. «Нет, Айге. Я не продешевил. Погоди, откроется последняя дверь. Когда время придёт…»

Беседа в опочивальне

Почтенная Алуша, красная боярыня Харавон, считалась непогрешимой в женском достоинстве. Даром ли была взыскана от Светлых Богов не только сыновьями, дочерьми и внуками, но даже маленьким правнуком. И лицом до сих пор была хороша. Понятно, к седьмому десятку давно раздарила невесткам украшения, оберегающие плодовитость. Взамен шитых нарядов явились морщины, знак мудрого опыта. А как она плыла дворцовым подземельем к хоромам третьего сына!

Вот у кого внучки-юницы в непотребных гачах по палатам не шастали, с кротостью и послушанием своё девство несли…

Боярыню ждали. Царевна, в негнущейся золотой ферезее, тулилась у ног брата, воссевшего на красный столец. Слева и справа — слуги, комнатные девки. Позади — Ознобиша с дядькой Серьгой. В шаге перед стольцом, облитые кольчатыми рубашками, при начищенных бердышах, замерли рынды. Сибир видел, как с вечера тосковала его маленькая государыня. Даже в болвана, скрученного из сухих водорослей, кистенёчком через раз попадала. Оттого Сибир хмурился суровей обычного. Грозным взглядом отбивал желание приближаться к стольцу.

Боярыня вошла, заметно робея. При виде государя соблюла большой обычай: повалилась на пол, ткнулась в камень челом. Ни к какой власти Эрелиса покамест не подпускали, но бабке ли не знать, сколь быстро внуки растут! Воссядет на Огненный Трон, сестрицу великому союзнику в жёны отдаст… Оба никого не забудут. Никому не простят.

— Встань, матушка боярыня, — сказал Эрелис. Ознобиша с Серьгой выступили вперёд. Под локотки усадили грузную женщину на подушки. — Сказывай, матушка, здоров ли супруг твой, славный Ардар? Правнук весел ли?

Боярыня встрепенулась:

— Изволением Светлых и трижды Светлых Богов… никакого бессчастья к твоему порогу эта холопка не принесла. В доме мужа моего лад и покой, а тебя, государь, Небеса благословят за заботу. Не вели себя пустяками обременять, вели всякой службой тебе, милостивец, услужить.

И склонилась, готовая вновь бухнуться ниц.

Эльбиз проворно поднимала и опускала бёрдо. Выбирала синие, белые, зелёные нитки. Уто́чила уже третий пояс любимому советнику брата. Опытной ткахе сегодня не везло. Вот заметила оплошку, случившуюся два рядочка назад… Оставить нельзя, срам. И поди распусти, чтобы не заметила Харавониха. Сама рукодельница хоть куда: увидит, неумехой сочтёт…

Ознобиша видел, как замешкались пальцы Эльбиз. Пока гадал, чем помочь, — спас Сибир. Почувствовал, сдвинулся на полшага. За его плащом царевна вмиг выдернула злополучную нитку.

— Добрый сын Сиге, чьей мудрости мы доверяем, присоветовал нам обратиться к тебе, матушка Алуша, — говорил между тем Эрелис. — Нам кажется, беседа с тобой пойдёт сестрице на пользу. Ступайте поворкуйте вдвоём.

Ознобиша с дядькой Серьгой вновь ухватили полнотелую боярыню под локотки. Зяблик видел, как неохотно, изломив брови, отвязывала царевна основу от ножки стольца.

— А ты, райца, доску неси, — сказал Эрелис.

Царевны Андархайны принимают подданных, сидя за рукодельем. Царям и царевичам пристало обыгрывать супостатов сперва на доске для читимача, после в беседе, а там уж и в поле; даром ли название игры толкуется как «маленькая битва». Покамест Эрелис, как ни трудился, с молодым советником тягаться не мог.

Ознобиша знал ненависть своего господина к игре. Вынужденный отдать сестру на мучение Харавонихе, Эрелис хотел сам себя наказать.

— Больно узенькая лавочка у тебя, дитятко, — оглядевшись в опочиваленке Эльбиз, ласково попеняла боярыня. — А с девками-красавицами пошептаться? Тайны сердечные выслушать?

Царевна уселась на своё ложе. Горстями стиснула одеяло. Невольно фыркнула:

— С этими?.. Они в добычный ряд для меня боятся сходить.

— В жестокие времена мы живём, — усаживаясь напротив, вздохнула наставница. — Мои-то до́чушки вдали от грубости выросли. Даже не ведают, где этот ряд и что там продаётся.

Эльбиз ответила, глядя в сторону:

— У нас память родительскую украли. Мы… Мартхе туда ходит, вдруг что всплывёт.

— Тяжко было тебе, дитя, без матери подрастать, — сделала свой вывод боярыня. — Вот уж скоро своим очагом заживёшь. Гребешок небось прятала под подушку, чтоб суженый показался?

— Было раз… — неохотно созналась девушка.

Харавониха так и подалась вперёд:

— И как? Приходил косу девичью расчесать?

— Не трогал он мою косу! — возмущённо отреклась Эльбиз. — Он… ну…

Боярыня прижала пухлую ладошку ко рту, глаза округлились.

— Неужто обидеть норовил?! Валил, мял-тискал?..

— Не меня, его обижали, — пробурчала Эльбиз.

Боярыня нахмурилась, не поняла:

— Как это?

— Меня другие люди прочь вели, а в него каменье метали.

— А ты что же?..

— А я, — Эльбиз собралась со вкусом рассказывать, — хвать в обе руки что попадя — и на них! Хар-р-га!

Вскочила, показала. Врагам явно не поздоровилось.

— Спаси Владычица, дитятко! — отшатнулась боярыня. — Иное пытаю! Случилось ли тебе во сне лицо его румяное целовать, уста медовые искать, тело молодецкое нежить?

Царевна задумалась. Не было там ни румяных щёк, ни медовых уст… ни прочей ералашины, о которой громким шёпотом судачили девки. Было неловкое пу́галище, то ли мохнатое, то ли пернатое… Расплывчатое в потёмках и совсем без лица, лишь глаза искрами… А её, Эльбиз, утягивали прочь с попрёками, с перекорами: разлетелась! Свою честь забыла, братниной не соблюла!.. Она вырывалась, а бедное страшило ползло к ней, руку тянуло… Да не то чтобы руку, а лапу, что ли… клешню…

— Какие тут поцелуи, — вырвалось у царевны.

— Вот это славно, дитятко, — обрадовалась боярыня. — Тебе следует понимать: праведность Андархайны не ведает любострастия.

Эльбиз нахмурилась:

— Это как Тигерн с Тайей? Которые от гордости померли?

— Ты всё очень правильно разумеешь, дитя. Не в пример распутным простолюдинкам, ищущим радостей плоти, наши дочери приходят к мужьям в целомудрии и живут с ними честно, разнузданной похоти вовсе не предаваясь. Ты, дитя, взрослела с людьми подлых кровей, но к царскому золоту грязь не липнет. Даже сны твои остались чисты!

Эльбиз сосредоточенно морщила чистый лоб:

— Когда в сугробе спишь, не до снов: замёрзнуть недолго. А в деревню придём… все бегут, девки вьются — дружина пожаловала! Нас с братом куда-нибудь в собачник спать под овчину… А рядом — визг, писк, лапотки к стропилам летят!

Боярыня пухлой ладошкой захлопнула себе рот.

— Дитятко! Бедное! Какого ты ужаса натерпелась…

— Почему? — удивилась царевна. — Если рядом девок целуют, значит, всё тихо и от врагов безопасно.

У матушки Алуши не сразу перестал дрожать голос.

— Это… это хорошо, девочка, что ты государя ограждала и сама под овчиной пряталась, избегая соблазнов…

— Соблазнов? Каких?

— Ну… — замешкалась боярыня, не зная, как намекнуть, не стеснив девичьего стыда. — Кругом воины… сильные, пригожие, молодые… Ты могла прельститься… задуматься о недолжном… — И свернула к тому, о чём говорить было легче: — Тебе скоро шитые полотенца раздавать, дитятко! У тебя ведь уже есть… очищения девичьи? Знаешь ли, что в них нет стыда? Не пугаешься?

— Было бы чего пугаться, — пожала плечами Эльбиз. — Мне тётя Ильгра всё загодя объяснила.

— Кто? — вновь опешила почтенная Алуша. — Какая тётя Ильгра?..

— Наша. Дружинная.

— Она же… не хозяюшка была? Из тех, что при воинах без пути и чести живут?..

— Да ну! — Царевна обрадовалась возможности поведать о родном. — Тётя Ильгра воевни́ца сердитая. Как сойдутся потешиться, её в прыжке не видать! Она меня всякому бою учила. Ну и как девкой быть.

— Благослови Боги добрую женщину, — неуверенно проговорила Алуша.

— Она знаешь что на бранном поле творит? — вдохновенно продолжала Эльбиз. — Позёмкой через поляну, кровь на стороны! А как их прогнали, тётя Ильгра хвать наших двоих, кто под руку попал, и с ними за ёлку!.. Мужики матерятся, потому обратно на четвереньках, а как не пойти? Её ж выручать надо, чтоб душу не изронила…

Некоторое время боярыня лишь таращила глаза. Наконец выдавила бессвязно:

— Она… как…

Царевна пожала плечами:

— Тётя Ильгра сказывала: молодая была, пробовала пленных насиловать. Только пленник ведь что? Страх, боль, злоба. Такую силу забрав, много навоюешь потом?

Ознобиша с Эрелисом недоумённо подняли головы от игры. Беседа в опочиваленке завершилась куда скорее, чем ждали. Откинулась полсть, боярыня Харавон выбежала краснее медного окуня. Всплеснула руками, схватилась за щёки… себя не помня, ринулась из хором. Следом вышла Эльбиз. Немного смущённая.

Эрелис уставился на доску, сказал вдруг:

— Ты поддавался, Мартхе.

Голос прозвучал как-то так, что Ознобиша покинул скамейку, колени сами собой ткнулись в пол. «Сейчас опалит. Скажет: ты мне чужой. Поди, скажет, прочь…»

— Государь…

— Ты и разыскание моё намерен так исправлять? От истины отойдёшь, желая порадовать?

Ознобиша молчал. Правиться было нечем. «И как он мне теперь доверять сможет? Мой царь…»

— А я вроде боярыню приобидела, — повинилась Эльбиз. — Скверно.

Эрелис будто очнулся. Со скрипом отодвинул креслице, измерил шагами хоромину. Дееписания, к которым чуть что отсылал Невлин, не предупреждали об искушении гневом. О том, как, оказывается, это просто. С досады замахиваться на того, кто не ответит.

К счастью, в памяти жили песни, что пел Крыло.

В гусельных струнах чистым звоном звенел булат побратимства.

Эрелис взял Ознобишу за плечи. Заставил поднять голову. Вздохнул. Тихо докончил:

— Не поступай так со мной, друже.

Щит славнука

В ремесленной Пеньков главенствовали запахи печного дымка, горячей воды и дерева. Распаренного, смолистого. Под перекладиной на уютном берестяном ворохе прикорнул Жогушка. Спал усталый, счастливый, сунув под щёку очередной лапоток. Почти совсем гожий. Строгий брат не то чтобы похвалил, но хоть в растопку не бросил и тотчас расплести не велел.

Сам Светел приподнимал крышку бука, деревянной возьмилкой доставал размокшие моточки корня. Навивал, горячие, податливые. Выполнял загодя связанную основу. Ребята на удивление загорелись, разохотились в дружину, что твёржинцы, что затресские. Ввадились собираться у озера на полпути между деревнями. Пошёл разговор о железном оружии, о мечах.

«Это ж Синяве кланяться! До костра погребального не отработаешь…»

«Ещё меч тебе. Рогатину наточи!»

«С топорами хороши будем пока. С луками…»

Привычным оружием каждый управлялся неплохо. Только не влекло оно, не тянуло из повседневности за воинский окоём.

«А щиты? Щиты сладим какие?»

Заспорили, круглые или капелькой. И насколько большие.

«Во-от такие! — растопырил руки Велеська. — Да чтобы длинные!»

Гарко окоротил мальца подзатыльником:

«Войдёшь во все года, тогда спросим. Не салазки ладим, чтоб с вала кататься!»

«Длинный щит, он для вершника, ногу заслонять, — сказал Светел. — Пешему не способен».

«А из чего? Кожи с воском поди напасись! Венцы железные…»

«Зачем кожу? Сплетём!»

«Вот ещё, — огорчился Небыш. — Без того за станом уходишься, гусли в руки взять недосуг…»

Гарко уже чувствовал себя воеводой. Ответил надменно:

«А у нас в Твёрже бают: кто хочет, творит. Кому лень, у того на всё отговорки!»

Небыш надулся, возревновал. На очередное молодецкое сходбище, поди, явится со щитом получше иных.

«А знаменье какое на щитах понесём?»

Тут все были единодушны:

«Калач!.. Ойдриговичам подавиться!»

Позади тихо открылась дверь. Светел встал, поклонился:

— Пожалуй, бабушка.

Корениха плотней запахнула тёплую душегрею, подошла, осмотрелась. Увидела на полице андархский уд, повеселевший, со склеенной шейкой, с новыми струнами. Ишутка уже примеривалась к нему, училась играть. Не стыд девке, это ж не гусли.

— Над чем засиделся, Светелко?

«Заругается. Скажет, добрый припас на пестюшки перевожу…»

— Щит плету, бабушка.

«…Семь работ неисполненных сыщет. Спать выгонит, чтоб с утра лишку поваляться не норовил…»

Ерга Корениха нагнулась, тронула белую вицу, ещё влажную, тёплую из кипятка. Сколько ни распаривай — как есть железные прутья. А внучек управляется, один прут с другим повивает.

— Возьми на руку, — велела она.

Светел на миг даже растерялся. Оплошку в работе нашла? Вместо ремней у него был привязан к опругам кусок старой верёвки. Светел бросил ужище на локотницу. Стиснул деревянную рукоять, покраснел, выпрямился перед бабкой.

Корениха долго смотрела на внука. Упрямого, хмурого, широкоплечего. Светел затевал уже не ребячьи разговоры о воинстве. Семя давало росток, слова обретали плоть. Мальчонка стал делателем. Воля матери, всё желавшей видеть в нём несмышлёныша, была больше не властна.

Корениха сама выпрямилась, приосанилась. Решилась:

— Поди со мной, Светелко.

Он оглянулся на Жогушку. Положил щит, прикрыл малыша старым кожухом. Пошёл за бабушкой в сени. Наполовину ждал — поведёт в большую избу, станет ругать. Корениха, взяв светильник, отворила дальнюю дверь. Здесь была малая изба, куда Единец Корень некогда отселил женатого сына. Всё с тех пор изменилось: семья, деревня, самый мир вокруг. Жизнь обитала в большой избе да в ремесленной; здесь давно уже не топили. Малая изба стала клетью, хранившей вещи прежних времён. Светел сюда запускал хорька-крысолова, и всё.

А ведь атя с мамой вот на этой лавке молодыми сидели. За руки держались, улыбались друг дружке… И огонь из печки подмигивал, рыжей бородой тряс…

Бабушка воздела свет, осмотрелась:

— Во-он в тот угол проберись, внученько. На лавку вступи.

Светел перелез лубяные короба. Разулся, встал на край лавки. Сиротливо отозвались под ногами голые доски, простывшие без уютных полавочников, без живого тепла.

— Корзины подвинь, — продолжала указывать Корениха. — Куль видишь?

Светел переставил два больших пестеря, наполненных пустыми горшками. У стены обнаружился свёрток из грубой рогожи, плосковатый, широкий. Рогожное плетение залубенело на сгибах, проросло даже не пылью — серой, липкой старческой перхотью. Так паршивеет нетревожимое годами.

Бабушка терпеливо держала светильник над головой.

— Достань, — кивнула она. — Неси сюда, развернёшь.

Внук послушно вытащил куль, положил на пол. Узлы на перевязях срослись в единое целое. Стоило тронуть, ветхое мочало распалось прямо в руках.

Под грязным рядном открылась настоящая циновка, доброго тканья, даже сохранившая мягкость. Светел, конечно, знал, что за нещечко хранилось в рогожах. Один раз даже видел, как атя Жог его доставал. Колени согнулись сами. Светел припал на берестяные четырёхугольники пола. С бьющимся сердцем откинул циновку. Развернул тонкое льняное полотно…

На полу лежал щит. Очень, очень старый, но целый. Дощечки в палец, немного выгнутые, крепко сплочённые. Обтянутые кожей с плеч быка, проваренной в воске. Заклёпки, железный венец, в середине — помятое выпуклое навершье… Рубцы от стрел и клинков… Щит изначально был красным, воск сберёг цвет, лишь с поверхности облетала черноватая плёнка. Светел осмотрел испачканные ладони, спросил почему-то шёпотом:

— Это что?..

— Кровь, — спокойно ответила Корениха. — Пращур выкрасил его своей кровью, ожидая в бою смерти или победы.

Светел даже руки отдёрнул, не смея тревожить святой давний покров. Чуть не спросил, не о дедушке ли Корне шла речь. Нет! Доспех, хранимый Пеньками, был гораздо древней. Там, где к тканым пеленам прилегали верёвки, сквозь черноту казался рисунок. Светел поднял глаза. Бабушка стояла строгая, суровая. Кивнула:

— Расчисти, дитятко.

Светел очень осторожно провёл пальцем там, сям…

Кругом навершья распахивал крылья серебряный симуран. Держал в передних лапах снасть вроде маленького толстого лука, круто согнутого, наряженного десятком тетив.

Склонённую голову внука накрыла бабушкина ладонь.

— Владей, Светелко, — тихо сказала Ерга Корениха. — Благословляю.

Чужая ступень

Если держать отсюда прямо на север, попадёшь в Житую Росточь. Налегке, да не сильно задерживаясь, долетишь в четыре седмицы. Санным поездом, как теперь, — доползёшь месяца за два.

— У твоей любимицы нежное лицо и узкая кость, — сказал Злат. — Право, моим высокородным сёстрам служат девушки, отмеченные куда меньшим изяществом. Она ведь не с рождения на костылях?

Места здесь были морозные, вовсе глухие. Без дорог, без следа. Ни зверя, ни птицы, ни рыбного зеленца. Выскирегская дружина бережно расходовала припас, сличала холмы и бедовники с приметами, означенными в путевой росписи и… уповала на чутьё дикомыта.

— Как ты понял про костыли? — спросил Ворон.

Моранич и кровнорождённый шли за санями, отдыхая после тяжёлого целика.

— Кто скорбит ногами с младенчества, отдаёт всю силу плечам. А Надейка соразмерна не только лицом, но и станом.

— Не зря я её, похоже, берёг, — пробормотал Ворон.

Злат жарко покраснел под меховой харей:

— Я думаю о невесте и замечаю красавиц, гадая о чертах ни разу не виденной… К тому же я столько раз слышал о своём подлом рождении, что неволей высматриваю в других благородство, обошедшее меня самого. Твоя чернавушка могла бы служить праведной сестрице Эльбиз! — Подумал, засмеялся. — Пожалуй, государыня её бы драться костыликами научила…

— Тебя послушать, сокровище Андархайны кого хочешь убьёт. А царевич что? С полатей гузном сажу мести?

Мороз обратил смех в кашель.

— Типун на язык! Государь Эрелис всякому оружию изобучен. Просто он… сказано — государь. Ему премудрым рассуждением врагов покорять. Царевна… — Злат улыбнулся. — Она ж старшая. Сколько лет с братом не знали, доживут ли до вечера. Привыкла меньшого оборонять.

Ворон закатил озорные глаза:

— А жених не знаючи обоймёт…

— Эй, лодыри! — донеслось с передка. — Выходи черёд принимать!

Возчики, люди работные, вежества в обхождении не постигли. Вовсе не знают ни царственных отпрысков, ни гордых мораничей. Могут пугой замахнуться, если старания не увидят. Ещё ведают они, возчики, три крепких слова. Шепнут в заиндевелые бороды первое — и оботуры влягут в хомуты, помчат, будто ретивые лошади по хорошей дороге. Не заметив доедешь!

Другое слово шепнёт обиженный возчик, и неласковому седоку самый ближний путь обернётся тоской, страхом и муками.

А третье слово — заветное. Никому не доведись услышать его. Обращает оно ручных тягачей буйными свирепцами. Лиходеи насели, топчи, бей, круши!..

…Парни живо обогнали скрипучую вереницу, миновали мотающих рогами дорожников. Пока шли из Выскирега в Чёрную Пятерь, Злат хвастливо решил, будто вполне выучился ходить в снегоступах, сокрушать наракуй. Теперь понимал: зря вздумал кичиться. Не выучился ещё ничему.

— Ты молодицу обратно в стольный Коряжин через нас повезёшь? — спросил Ворон. — Или напрямки пустишься?

Вот кто в самом деле шёл легко и неутомимо, даже дыхания не терял.

«Беда мне от болтливого языка! Вольно было про Надейку в сенных девушках рассуждать…» Злат покачал головой:

— Я с окольными в Ямищах остаться хочу.

Шли по-прежнему без следа. Ворон выносил ногу выше колена, разбивал звенящий наслуд. С дикомытом на снегу не тягайся. Кому труд невмерный, а этот приплясывает.

— Все, что ли, от отцов обездоленные? — спросил он через десяток шагов.

Теперь уже Злат надолго умолк. Оглянулся на сани, белые от инея.

— Кто как, — проговорил он негромко. — Вот Улеш, ближник мой… Хотел уже Кокура Скало приёмыша ладком женить, пекарню в руки отдать. Тут объявляется у ворот ненадобный шпынь. Я, мол, рожоный сын твой Утешка, в Беду злыми бурями унесённый.

— Красно врёшь, — похвалил Ворон. Густой пар от дыхания серебрил мягкую молодую бородку. — Так в чём горе его? Лавки дубовые двух сынов не вместили?

— А в том горе, что Скалиха сына вроде признала, сам же Кокура упёрся и ни в какую. Знать не знаю молодчика и дуру-бабу слушать не буду. — Злат вздохнул. — Тот с обиды в кружало… и порядчика кто-то в драке убил.

Ворон смотрел вперёд, на край леса, синеющий вдалеке.

— Владыка милостивую расправу творил, — продолжал Злат. — Отказался Кокура шпыня выкупить. С казни Скалиха заговариваться начала, а там не проснулась. Кокура неделю крепился. Свил петлю из верёвочки, на которую баранки низал. Улеш сперва себя винил, тоже в петлю ладился или в пропасть вниз головой. Потом всё наследье с наддачи пустил и мне в ноги ударился — в новом краю новой доли искать.

Ворон молча грыз коваными лапками наст.

— Брат его Утешка возле края смерти колыбельную пел, — сказал Злат. — Улеш в крепости услышал, заплакал. Другие ребята тоже с повестями забавными, дикомыт. До Ямищ врать хватит.

В сумерках Ворон различил впереди чужой след.

Сразу повеяло грозой. Злат вспомнил жестокую судьбу тестя, россказни о бесчинствах разбойников. Обозные псы вздыбили загривки, стали рычать.

Пока молодые походники снаряжали самострелы, дикомыт вышел на погляд. Вот склонился над узкой полозновицей, вгляделся, сделал шаг и другой. Снял рукавицу с варежкой, что-то ощупал. Поднял к лицу, втянул запах, чуть ли не языком тронул.

— Вовсе усталый прошёл, — поведал он Злату. — Руку правую берёг. Только что был.

— Куда шёл хоть? — спросил Злат.

Ворон вытянул руку:

— В Истомище к ночи метит добраться.

Старую заимку считали удобной для отдыха. Путевники не советовали пробегать её второпях: далее простирался немилостивый Шерлопский урман.

— Вот чего не пойму, — продолжал Ворон. — Нарта пёсья, гружёная, а тащит пеш. Где упряжку покинул?

Злат сразу предположил:

— Разбойники отобрали.

«Дикомыты затечные…»

— Поклажу отстоял, собак отдал, — кивнул Ворон. — Обойти бы стороной этого человека.

«Царям Андархайны свойственно великодушие…»

— Если странник нуждается в помощи, мы окажем её.

— Воины Гедаха Отважного нашли умирающего хасина, — медленно проговорил Ворон. — Царь велел повить его раны, дать припасов и отпустить…

— А тот навёл на Гедахов отряд войско, и благородный царь пал в бою, — подхватил Злат. — Я ничтожен в своей семье, дикомыт, но про Гедаха Отважного песни поют, а Гедаха Сторо́жного, не отмеченного великостью сердца, числят среди предков лишь из уважения к правде.

— Зато Отважный правил два года и один день. А Сторожный — двадцать лет без одного дня. Отец послал меня ради твоего благополучия, не для славы.

— Я не брал у тебя роту телохранителя, Ворон. И сам не ро́тился слушать, как присяжного рынду. А вдруг там бакунич бедует? Мне ради страха мимо брата пройти?

Ворон смёл рукавицей куржу, скопившуюся у прорезей хари.

— Вот что, кровнорождённый… Если до ночлега странника не переймём, я один сбегаю посмотрю, добро?

Нарта вправду оказалась поместительная, четырёх аршинов длиной. Человек меховым кулём сидел на тюках, раскачивался взад-вперёд. Не вдруг заметил лыжников, явившихся из-за низкой гряды. Когда наконец увидел — хотел вскочить, закричать… сил недостало. Взмахнул рукой, повалился. Оружные парни подходили к нему, убирая пальцы от кляпышков самострелов. За спинами бегунов фыркали оботуры, тяжело подминали тор гружёные сани.

— Не помстились… — всхлипнул человек и заплакал, тычась лбом в снег. Спина в полуторной шубе казалась сутулой от широкого мехового оплечья. Правый рукав — разворочен зубищами чуть скромнее медвежьих. Виднелись повязки, неуклюже намотанные, пролитые кровью.

Спасённого взяли в болочок, где ехали семьи слуг. Сзади подчалили санки. Тягу, едва посильную человеку, упряжные быки не заметили. Собаки с недовольным рычанием обходили и самого подборыша, и его нарту.

Два следа сошлись в один.

Ворон догнал Злата, снова принявшего черёд впереди, по чистому целику. Злат ждал перекоров, услыхал неожиданное:

— Я знаю терпельника.

Злат оступился ногой в лапке.

— Ваш, что ли? Из Пятери?

«Ну не дикомыт же… Хотя… если они Бакуню…»

— Нет. Видел, шуба пёсьими хвостами обшита? Его так и зовут — Хобот. Это чтоб упряжка быстрей бегала и вьюга след заметала. Хобот зна́тый мая́к. У лихих людей покражу скупает и по воровским рядам продаёт.

Злат тревожно задумался, чем могли быть набиты мешки на саночках Хобота. В Выскиреге воровского ряда не велось, но добычный двух таких стоил. Злат хаживал с царятами. Видел оружие не беднее того, что досталось в подарок великому котляру. Видел ко́рзна старинной парчи, наспех отмоченные от крови. Детские гремушки светлого серебра…

— Теперь послушал бы ты меня, Коршакович, — тихо, с нажимом проговорил Ворон. — Завтра пусть этот Хобот погреется, в себя возвратится. А послезавтра я пытать его стану.

— Как?.. — Злату влез под кожух мороз. — Зачем?..

Темнота мрела всё гуще, светильников рядом не было, только мерцали впрозелень голубые глаза.

— Пока не скажу. Завтра, если что увидишь или услышишь, дивиться забудь. Молвлю слово, поддакивай знай. А там — как Справедливая рассудит.

* * *

Рана Хобота, обнажённая в болочке, отвращала безобразием вспоротой плоти. Рваная кожа, отёкшая мешанина мясных волокон и жил…

— Ты, батюшка, не под волком ли бешеным побывал? — испугались чернавки.

Хобот лишь головой мотал. По лицу стекал пот, слова сорвались бы воплем, а вопить, точно баба-роженица, до поры казалось зазорно. Терпёж кончился, когда стали вправлять обломки костей. Тут маяк, подвывая сквозь зубы, захотел убрать руку. Ворон взял его за шею, чуть-чуть сдавил. Хобот смежил веки, оплыл по полу киселём. Проснулся со всхлипом, когда локотницу, повитую свежей повязкой, укладывали в лубок.

— Пальцами шевелить можешь?

Получилось едва. Ворон посоветовал:

— Станет подживать, труди без жалости. Тогда не замрут.

Ночь Хобот провёл в страданиях. Охал, ворочался, бормотал. Утром то ли отвлёкся хлопотами и едой, то ли полегчало ему. Вылез вон, придирчиво осмотрел нарту: цела ли поклажа.

Его награждали самыми чёрными взглядами, но маяк никакого внимания не обращал. Коли дожил своим промыслом до нынешних лет, значит видел уже всякое и оброс, будто старый секач, доспехом калкана. Какое взглядом — стрелой в упор не проймёшь.

Ближе к полудню Хобот даже выбрался из саней, пошёл сам. Придерживался за верёвочный хвост, после оставил и его. Тропить не порывался, но и лишней милости, чтобы потом отдаривать за неё, не искал. Вчера ещё нарту с грузом пытался волочь, сегодня не раскисать стать!

Чуть позже Злат приметил худое. Санный поезд начал отставать от дорожников. Чуть по чуть, неуклонно. Когда Злат вместе с Вороном отдыхали позади, к ним, покинув облук саней, подбежал возчик:

— Хозяинушко-батюшко! Изнемогают сердешные. Мочи нету дальше брести. Роздых нужен!

Творилось это всё как раз за спиной Хобота. У Злата на миг сжало нутро: неужто лихо путь перебило? Ломая шапку, бородач скосился на Ворона, из гла́за в глаз стрельнула искра. «Молвлю, поддакивай знай…» Злат надулся, жаль, харя скрыла грозные брови:

— Перепряги лишний раз, да и будет с них! Какой ещё роздых?

— Батюшка…

— Твоё слово каково будет, следопыт?

Ворон отозвался неспешно:

— А таково, что в Истомище тянуть надо. Там, ежели путевнику верить, тебеневать способно.

— Ой, кормилец… Путевник твой людьми писан, а люди чего не наврут…

— Дальше гони, — со всей важностью приговорил Злат. — У тебя пуга на что?

Оботуры вправду шли угрюмые, неспокойные. Ревели, нюхали воздух. Кладеные быки зло нацеливали рога. Неужто гон вспоминали?

Настал новый черёд тропить. Теперь Злат жил не усталостью тела, не муками истянутых ляжек — ждал потехи. Ворон помалкивал, трудился себе. Однако стоило свалиться назад, как перед Златом затряс седым веником уже другой возчик:

— Снизойди, милостивец! Вовсе не могут болезные, вот-вот ноздрями кровушка хлынет… Остановиться бы!

Злат ощутил себя скоморохом, лицедеем на подвыси. Взялся чваниться, как не выдумал бы и праведный Коршак:

— Остановиться? Ещё чем лени своей велишь потакать?

— Отец родной…

— Ты, Ворон, что скажешь?

Ворон долго молчал.

— Погоди, — тяжко выговорил наконец. — Мы ведь ту чужую ступень вроде не пересекали?

— Да тьфу на тебя, парень, молвишь тоже! Как можно?

Хобот не оглянулся. Лишь под мотающимися хвостами оплечья одеревенела спина. Голос Злата на краткий миг стал совсем батюшкиным:

— Твоё где место, холопец? И до Истомища слышать более ничего не желаю!

Однако тучи над поезжанами опускались всё ниже. По завершении очередного круга трудов перед Златом пополз на коленях третий возчик. Самый старый и опытный.

Всё повторилось. Злат, разойдясь, со вкусом посулил воткнуть деда в умёт головой, да там и оставить, в рученьки же замест пуги и вожжей дать хвосты, у любимых оботуров оттятые:

— А туши морозить велю, чтоб наверняка до Ямищ дойти…

Кто, когда являл в обращении с возчиками столь непреклонно-лютую волю? Дед заслонился шубным рукавом и удрал, громко сетуя:

— Как есть чадо Жестоканово! Тоже нравен был, на злые приметы взора сокольего не обращал… И где теперь?

Злат на этих словах запечалился, ибо старинушка слегка хватил через край. Хобот всё не оборачивался, чужие победушки ему были без надобности, но маяцкие уши под меховым куколем напряжённо переползали к затылку, дабы ни полсловечка не пропустить. Злат увидел это и снова возвеселился.

От Истоминой заимки с прежних времён остались только название да угловые камни подклетов. Старикам верить, в этих местах растили рожь и ячмень, теперь полей от бедовников не разберёшь. Здесь когда-то пустил корень прадед Бакуни, уроженец Шегардайской губы. Строился из доброй лиственницы, навечно. Правнуку выпало разбирать венец за венцом, увозить на новое место. Туда, где смрадное тепло Ямищ сулило худую и бедную, но всё-таки жизнь.

На Истомином забытище не сбереглось даже тына — въезжанам обставиться от дикого леса. Злат велел завернуть сюда не ради удобства ночлега — из уважения к родительскому чину невесты. Шастнуть второпях мимо, поклона не отдав? Нехорошо…

Легко было найти почитаемые могилы на вольном холме. Пламя Беды, пришедшее с юга, жестоко ободрало шеломя, превратило в каменный останец. Погребённые вновь подставили грудь за детей, как то родителям заповедано.

— Жаль, прахов не сыскать, — сказал Злат. — Чаянушке бы свезти памяткой драгоценной!

Они с Улешем забрались на жальник по отлогой северной стороне. Принесли огонь, разложили вышитую скатёрочку. Поставили кашу, добрую строганину, кружок постилы — тризнить вместе с усопшими. В руках Злата весело звякнул андархский уд, маленький, как раз для похода.

Не серчай, суровый прадед,

Что на правнучке женюсь!

Красоты девичьей ради

Никого не забоюсь!

Кто познал огонь свирепый,

Не заблудится в пути.

Удирай-ка, пращур, с неба,

Да старуху прихвати!

Злат запевал, Улеш подхватывал. Голос у неклюда объявился сильный, красивый, неожиданно звенящий подспудным весельем, которое как веснушки на щеках: если нет, не приклеишь, а если уж есть — и смерть не сотрёт.

Чтоб на свадебной пирушке

Мёд и пиво с нами пить,

Чтоб невестины подушки

Сладким шёпотом подбить…

Ворон сперва держался в сторонке, тёмной тенью в ночи.

Наконец выпростал руку, сунул за пазуху. Улеш чуть не поперхнулся, когда к пению струн добавились протяжные вздохи и задорный щебет кугиклов. «Ну как счастью не быть? — спрашивали, трепеща, соловьиные горлышки. — Иначе зачем родители жили, на что жизни свои в муках и трудах полагали?»

У печи, за крепким тыном,

Жизнь продолжится детьми.

Воплотишься, прадед, сыном,

А старуха — дочерьми!

Шерлопский урман

До утра Злат передумал множество дум, и хоть бы одну добрую. Давние родители Чаяны ему не то что светлого сна не послали — вообще почти никакого. «Гнушаются во мне семьянина признавать. А может, душеньки в Ямищи отлетели, вправду у милой подушки вьются…» Братец Аро говорил: в дружине им редко удавалось по-настоящему выспаться. И ничего. Тело всё равно отдыхает, пока мирно лежит. Злат тогда не очень поверил.

Забыться удалось, когда из корзинки вылез котёнок, в поисках уюта втиснулся под хозяйскую шею.

Утром Злат покинул болочок хмурый, но на удивление бодрый.

Мычали упряжные оботуры, вернувшиеся с тебенёвки. Ворон, голый по пояс, умывался снегом. Не спеша, с удовольствием. Возле походного очажка металась стряпеюшка. Без горячей заварихи как в дорогу пускаться?

Из котла над углями булькало густыми и долгими запахами Выскирега. Злат неволей улыбнулся. Водоросли, разварной кисельный корень, рыбная мука, птенцовый жир…

В животе приветственно забурчало.

Одного жаль, стряпея нынче поднялась с левой ноги. Хобот, что ли, кряхтением над больной рукой спень разгонял?

Женщина вконец осердилась, пустила в Ворона тряпкой:

— Ишь разнежился! Молодой, стыда нет! Иди хлёбовом добрых людей обноси!

Дикомыт обернулся, невозмутимо, надменно. Смерил взглядом языкастую тётку. Взялся за гашник: а вот совсем развяжу! Парни стали хохотать, но неробкая статёнушка лишь прибоченилась:

— Удивить вздумал! А то мало я в поварне стеблей да клубней повидала, мало ножиком искрошила! Тебе, говорю, отскребать, ежели на дне пригорит!

«Да с чего… — изумился было Злат. Вспомнил, закрыл рот. — Что молвит, поддакивать…» Под кожух вновь забрался мороз.

Мартхе сказывал… Не Злату, вестимо. Эрелису, господину своему. О чём был сказ, Злат не спрашивал. Брат с сестрицей два дня потом ходили в воду опущенные. Самому Мартхе словно болячку развередили. Отвечал невпопад, пребывая мыслями неведомо где. Шептался с царятами, поминал рынду Космохвоста, какого-то Ивеня. Все трое замолкали, когда входил Невлин.

По лицам, по обрывкам речей Злат смекнул: сказ был о замученных котлярами. Тогда же он услышал про Сквару, побратима юного райцы. Мартхе давно не имел никаких известий о нём. Боялся: тот словом ли, делом уже допросился погибели. Непременно долгой и страшной.

«Взял спел им что-нибудь, а они…»

После разразилось собрание Высшего Круга. Громом небесным — совет братца Аро. «Пиши, Мартхе, своему дикомыту письмо, а я отвезу! — вспыхнул Злат. — Он ведь грамоте разумеет?»

Райца стал белей трескового брюха:

«Не стану. Они прочтут…»

«А я укрывом передам. Под рукой!»

«Не знаешь ты их. Чего не увидят, умом дойдут. А он же лгать не умеет. Братейку сгублю…»

Никакого Сквары Злат в Чёрной Пятери не нашёл. Зато вдоволь насмотрелся на «них». На тех, чьи треклятые имена Мартхе до сих пор с трудом выговаривал. Узрел сурового воздержника Лихаря и Ветра, любимого учениками… Чем дольше смотрел, тем сильнее дивился. «Ты, правдивый райца, не путаешь ли чего?..»

Ворон окал по-дикомытски. И приметный рубчик в брови носил. И кугиклами баловался, да.

А ещё — собирался пытать Хобота, не открывая даже о чём.

Вот так, добрый Мартхе. Вот так.

Вчерашняя незадача длилась. Оботуры еле переставляли копыта. Возчики бессильно щёлкали пугами и то материли, то ласково уговаривали «сердешных». Не помогало. Умирая на ходу, поезд плёлся рекой Шатун, промёрзшей до дна. Попирал сомов и налимов, повисших в тёмном стекле донных ям.

Имён зря не дают. Русло знатно петляло, как бы с налёта отскакивая от утёсов-бойцов.

— У вас на Коновом Вене такие же кручи? — спросил Злат.

Он придерживал шапку, оглядывая высоченный утёс, ледяной или каменный, поди знай.

Ворон посмотрел, только фыркнул.

В стороне за сугробом неуклюже возился Хобот. Оглядывался на поезд, боялся отстать, но телесная нужда сроков не знает…

Никто не сомневался: грозное Жестоканово чадо велело бы драться прямоезжим путём, да на берегу высился крепостной тын — Шерлопский урман. Злому Коршаковичу пришлось себя обуздать, выслать на развед дикомыта: вдруг, против всякого вероятия, сыщется удобный для проезда бедовник?

Ворону что! Повесил за спину беговые ирты, пропал с глаз.

Вернулся он незадолго до полудня. Клубом позёмки вылетел из-за бойца впереди. Таким страшным ходом пронёсся мимо упряжек, махавших давно оплаканными хвостами, что псы поднимали лай уже вслед. Люди заметили: храбрый моранич был сам не свой. Харя на темени, зенки выпучены и волосы дыбом. Сразу метнулся к Злату — в ухо шептать…

Злат, выслушав, осенил себя знаками всех сущих Богов. Последним, как было замечено, сотворил трилистник Владычицы. Размашисто, с небывалым чувством и страхом.

— Охти-тошненько… — дружно вострепетали обозники.

В мо́рочной мгле, окутавшей берега, гневными ратями витали нежилые жильцы.

— Что же не насядет лешая сила? — пискнула стряпеюшка. Та, что утром смело грозила всем на свете клубням и стеблям. — Чего ждёт?

— Известно чего, — вздохнул белый дединька. — Тьмы ночной, непроглядной!

— Да за что гнев? Уж и рыбкой Хозяинушкам поклонились, и пряничками домашними…

Ведун-возчик, без правды изобиженный вчера Коршаковичем, на самые глаза спустил мохнатые брови:

— Нечистоту, знать, в ком-то зачуяли. Грешное дело, перед дорогой не исповеданное!

Тут уж все взоры и указующие персты обратились на Хобота.

Маяк не очень заметил. Подхватив долгую шубу, неловко вскидывая снегоступы, дыбал в сторону от обоза. Тридцать третий раз за одно утро. И было ему уже не до того, чтобы скрываться, присаживаясь по великой нужде. Он отвергал еду, лишь с болезненной жадностью глотал согретую воду, но и вода не удерживалась в черевах. Хобот вернулся к поезду злой, бледный, осунувшийся. Его зримо качало.

Утешая напуганных походников, стряпея с необычной щедростью обносила их лакомствами. Мурцовкой, остатками заварихи, стружёной рыбой, теми самыми пряниками. Люди благодарили, с надеждой отщипывали толику ба́йкалам, ди́коньким, вольным и прочим, смотревшим с береговых круч. Лишь Хобот, зеленея лицом, отворачивался от угощения.

— Не пущу на ночлег! — крикливо сулила стряпея. — Ишь брезговать взялся, а сам насквозь провонял!

Псы обнюхивали кровяные пятна, тянувшиеся по снегу за маяком.

Селезень-камень

Злат, не чуждый книжной словесности, знал: «пыткой» прежде звался просто расспрос. Любознательный и усердный. Но сын восьмого царевича был также сведом в летописаниях. Назубок знал деяния восемнадцати Гедахов, шести Хадугов, четырёх Аодхов и прочих. А значит, и то, сколь часто усердный расспрос применялся к бунтовщикам, людишкам несговорчивым и жестоким. Дивно ли, что с годами изменил значение не только шегардайский «позор»?

В переднем дворе Чёрной Пятери торчал столб в неполную сажень высотой. Он казался обугленным. Вплотную подходить и присматриваться Злат убоялся. Глаз искал на земле у подножия горелое место. Казалось, оно залегло там, выжженное незримо.

«Это здесь казнят за измену?»

В каменном дворе легко рождалось эхо, но голос Ворона как будто упёрся в настенные войлоки:

«Нет. Этот столб свят. Здесь обидевшие Мать берут свою честь».

Злат убоялся допытываться подробностей. Перед поездкой он по совету наставника Ваана листал книгу о Хадуговых гонениях. Нарисованные мученики с улыбками падали в кипящее масло. Знать бы Ваану: дома непризнанный батюшкин сын забегал греться в поварню. И что такое «вертеться, как короп на сковороде» ведал не с чужих слов.

«Холодницу покажешь?» — напомнил он дикомыту.

Ворон молча повёл его к неприметной двери под отлогой каменной выкружкой. Дверь, снабжённая личинкой и скважиной для ключа, стояла отомкнутая. Злат увидел резное изображение в четверть плоти: как бы один человек, но с двумя лицами, обращёнными одно другому навстречу. За порогом начинались облупленные ступеньки, уводившие, как помстилось сперва, в кромешную темень.

«Гляди под ноги, кровнорождённый».

Злат бережно сошёл на колючую залежь битого камня. Внизу стоял дух скверны и затхлости, особенно гадкий после хрустящего лесного мороза. Оконце под потолком впускало свет из другого мира. Проникая в холодницу, частички дня теряли силу, кружились беспомощными пылинками, гасли у пола.

Цепи, свисающие со стен. Пустые ошейники.

Здесь творилось то, о чём сказывал Мартхе. Неприступная решётка. Космохвост. Сквара…

Злат не сразу рассмотрел в холоднице человека.

Тощий парнишка очень тихо сидел в углу, обхватив руками колени. Он не поднимал головы, но у Злата отозвался болью локоть.

«Это за меня его? Сюда?..»

Ворон стоял у двери. Не торопился ободрять Шагалу, кутать в скрытно пронесённую душегрейку.

«Нет, кровнорождённый. Ты ни при чём».

Злат сам рос почтительным сыном. Для сторонних гостей ему тоже всегда жилось сыто и хорошо за батюшкиной заступой.

Когда вышли наружу, он вполголоса предложил:

«Если кто захочет еды ему сбросить, я бы постерёг…»

«Ты не понимаешь, кровнорождённый».

Ворон смотрел куда-то вверх. Злат тоже вскинул глаза, но увидел только туман, восходивший над развалинами внутренних хором. Он спросил:

«Где нужду можно справить?»

«Великую или малую?»

Злат удивился, но ответил, что малую.

«Пойдём».

За маленькой дверью у подножия Наклонной опять начались ступени под землю. Здесь было тепло и сыро, ход показался Злату знакомым: где-то рядом бурлил горячий кипун, согревавший мыльни и портомойни. У одной двери виднелся вместительный широкогорлый кувшин. Ворон снял крышку. В нос шибануло запахом стоялой мочи.

«Что за раскат, где учитель от тебя выпередки ждал?» — делая своё дело, спросил Злат.

«Да так… косогор на старой дороге».

«Просто косогор?»

С другого конца хода показалась вереница мальчишек, уныло плетущаяся к портомойне под водительством Белозуба. Злат обратил внимание, как при виде Ворона босые подростки согнали с лиц тоску, приободрились, прошли в дверь, чуть не приплясывая. Двое последних забрали кувшин. Злат посмотрел на Ворона. Дикомыт улыбался.

«Они наказаны?»

«Нет, кровнорождённый. Идут бельё в чану попирать».

Они поднялись обратно к двери, но у порога Злат натолкнулся на вытянутую руку Ворона. Миг спустя почти прямо над головами что-то подвинулось. Зашипело летучими змеями, сожравшими солнце. Загрохотало — и в чёрный дворик тяжёлым потоком сошёл сырой снег. В белых струях мелькали как бы ледяные осколки ошейников, силившихся запереть гулы в горле Наклонной.

Возле ног Злата упокоился последний звонкий желвак.

К ранним сумеркам выскирегский поезд обратился лукавой скоморошней, представлявшей для одержимого трепетом одинокого зрителя. Походники так радовались случаю избыть дорожную скуку, что перед ними, право, сняли бы шапки опытные лицедеи. Никто не согрешил против замысла, не дал Хоботу заподозрить расставленную ловушку. Впрочем, Хобот был уже не в том состоянии, чтобы уловить нечаянную ухмылку, а и заметив — верно истолковать. Его черева истекали наружу смертным потоком, кровавым, страшным, неудержимым. Гашник исподних портов впору было так и нести развязанным в негнущейся от мороза горсти. Чуть вернулся к саням, и вновь с дороги бегом!

— Что там? — подгадав время, насторожилась стряпея. — Чужой, что ли, мелькнул?

— Да где?

— Вона!

Старичок-возчик сощурил выцветшие глаза:

— Ну тебя с чужим! Он разве покажется? Пёс это.

— А я о чём? Собачка лешая…

Другие тоже начали вглядываться.

— Рубашкой сера…

— И бесхвостая!

— А почему сквозь неё куст видно?

— Зря ли ворон вчера над поездом летал, каркал!

— Да он всё время тут вьётся, — пискнул кто-то. — И каркает знай…

Болтливого утянули за оболок вразумлять. Прочие старательно ужасались:

— Ишь зубы оскалила!

— И ещё кружат, ещё, глянь…

— А куда бегут?

— Наверно, туда, где война будет.

— Ой, горенько! Не к добру…

Даже Хобот на время забыл свою скорбь, вертел во все стороны головой. Страшное диво ему так и не показалось, а вот за сугроб заскочить он еле успел. Вернулся шаткий, лицо совсем восковое. Застонал, рухнул на нарту. Ворона упрашивали ещё сходить на развед, он пугливо отказывался. Вдохновенные обозники восплакали к Злату. По грозному приказу «батюшки-хозяинушки» дикомыт очень неохотно убрёл к берегу. Вернулся вдвое быстрей утреннего и пуще прежнего оробевший.

— Следы, — залетало над поездом. Люди всегда всё знают, даже то, о чём слуга шепчет на ухо господину. — Следы пёсьи кругом! За снятыми шкурами пожаловали. За хвостами…

Возчики начали останавливать сани. Народец постепенно собрался в кружок, посредине которого стоял на коленях, озирался, комкал плетёный гашник зачуявший гибель Хобот.

— Я вам поперёк пути свою ступень не метал!.. — ещё пробовал он огрызнуться, но голос утратил силу, сипел жалко, надсадно.

— А правду ли бают, — спросила стряпея, — когда в Веретье зеленец позноблять начало, они пришлую бабу в бочку закрыли, хворостом обложили да подожгли?

В иной день Хобот, пожалуй, мог задуматься, откуда выскирегской служанке знать притчу, случившуюся в заглушной деревне Левобережья. Ныне, однако, смекалка у Хобота вытекла туда же, куда почти всё нутро. Он схватился за нож:

— Не дамся… убью…

— Ха, — сказал Ворон.

Дединька-возчик огладил белую бороду:

— Ты, подборыш, вот что послушай. Мы все тут грешны Богам: без срама да без греха никто ещё рожи не износил! Только мы, как от пращуров заведено, при начале пути исповедали, кого что тяготило… неча тайным злодеяниям под полозьями застревать!

— А тебя, отецкого сына, — подхватил другой, — мы только по имени знаем, да и то: у маяка имён небось, как у рыси пестрин!

— Маяки люди тёмные. Сойдутся, на особом языке говорят, добрым мирянам неведомом.

— Давай-ка, любезный, исповедуй добром! Что за плечами такого несёшь, что нам с твоего появления совсем удачи не стало?

— Не то, — приговорил третий, — уж не обессудь, прямо здесь тебя и покинем. Нежилым жильцам, бесхвостым собакам, всей неключимой силе урманной…

Златичи одобрительно гудели, поддакивали, кивали. Говорить осмысленные слова Ворон им не доверил. Молодые, не выдержат, захохочут.

У маяка из-под разметавшейся шубы выползла багровая струйка. Он взмолился хрипло, страшно:

— Не бросайте… не здесь… два дня ещё… У Селезень-камня останусь, там подберут.

— Кто?

— Люди вольные…

Поезжане притихли, затеяли переглядываться. Злат нарушил молчание:

— А я-то гадаю, человек или зверь лесной тебя упряжки лишил.

Хобот обернулся к нему, взгляд был тёмный, мёртвый.

— Мне, добрый господин, лютая сучилища упряжку смутила. Давно бы тварюгу прибить, а я знай кормил… — Приподнял повитую руку. — Вот, получил за добро.

Ворон выслушал не переменившись в лице. На что ему занадобилось спросить именно об этом и именно так, Злату недосуг было гадать.

— Что же ты, дорожный человек, сразу нарту не бросил, на полдень не повернул? Уже добрёл бы к жилью. А если бы нас Боги не нанесли?

Хобот мотнул кудлатой башкой, да так, что заметались хвосты оплечья. Он не хотел больше говорить, но из лесу долетел вой. Близкий, полный предвкушения и потаённой насмешки. Маяк пуще прежнего съёжился под полуторной шубой.

— Той шаечке вольной я драгоценные снадобья… из самого Шегардая… Денег плачено — до завтра не перечесть! Если не довезу, лучше самому в петлю…

Драгоценные снадобья! Злату пришлось удивиться:

— А бают, повольники за весь неимущий народ голодные и раздетые ходят. Что, панибратья твои царский поезд разбили с данями за двенадцать лет? Зеленец торговый обнесли?

— Какой зеленец… Телепеня промышленника подстерёг. Тот на правый берег земляной дёготь вёз. Я сам-то не видел… Мне порты богатые отдали, и те насквозь провоняли.

Злат не сдержал уже настоящего удивления:

— А мы совсем другое слыхали. Будто дикомыты его… Так, стало быть, крови на тебе нету? Или всё-таки есть? Исповедывай!

— Перстом не тронул, — усердно правился маяк. — Бакуню молодой один порешил, Лутошкой люди зовут… ни при чём я!

— Уж так ни при чём? А навёл кто, снова не ты?

— Истинно, не я! Я же что, моё дело маячить… злые дела на добрую пользу обращать…

Из лесу вновь донёсся вой, звучавший голодом и надеждой.

— Не унимаются, — зашумели походники. — Не до конца ты, Хобот, душеньку опростал!

Торговец краденым затрясся, заплакал, только слёз не было.

— Сосед повольничков навёл, достатку завидуя… Лигуем зовут…

Ворон подошёл, неся большую тёплую кружку:

— Испей, Хобот.

— Не стану! И так нутро печёнками выпадает…

— Пей, — ласково повторил Ворон. — Не то шею сверну.

Хобот взял кружку. Выхлебал, стуча зубами по краю. Дико огляделся кругом… Схватил рукой живот, закатил глаза, свалился. Лицо — острый нож, мокрая борода торчком, рот нараспашку…

— Помер! — ахнула стряпея.

— Спит, — невозмутимо ответил Ворон. — Проснётся здоров. Погоди ещё, завтра всю завариху у тебя съест.

Всё сбылось близко к тому, как предсказывал дикомыт. Утром Хобот не то чтобы проснулся здоров, но хоть проснулся. Не осквернил наглой смертью дорогу и поезд, а главное — жениха. Вчерашнее помнилось крайне смутно, морока от яви не разберёшь. Сперва маяк отсиживался на своей нарте, врастопырку на тюках, так никем и не потревоженных. Когда надоело мотаться вперёд-назад с движением потяга — обулся в лапки, пошёл. Псы крутились у него за спиной. Нюхали след, примеривались к изгвазданной шубе. Хобот зверовато оглядывался, замахивался кайком:

— У, про́пасть…

Всех пуще на одного кобелька, звонкого, куцехвостого. Тот не отставал.

— Потерянное зачуял, — творила святые знаки стряпеюшка.

— Что, мил человек, собачек взамен беглых присматриваешь? — строго осведомился возчик-ведун. — Не думай даже. Не продадим!

— Без шавок обойдусь, — зло рычал в ответ Хобот. — И от вас, недобрых, поскорей бы прочь! Мне до Селезень-камня дойти. Там подберут…

— Да кто подберёт?

— А кто надо!..

Он больше не чувствовал рядом смертного края, значит, правду говорить большой нужды не было. Вчерашняя исповедь то ли приблазнилась, то ли забылась, а может, того и другого наполовину.

Ворон принёс ему ещё питья, пахнувшего летними зельями.

— Избавителю мой… — согнулся в поясном поклоне маяк. — От непотребной смерти спасителю…

Стряпея кинулась долой с облучка — прятать смех. Дединька нахлобучил ворот шубы, схоронил веселье в густой бороде.

Сутки спустя впереди выплыл из морозного тумана Селезень-камень. Посреди южного склона чудом устояла сосна, обращённая пронёсшимся пламенем в угольный столб. Злату неволей вспомнился двор Пятери, чёрный стоёк, но у этого был живой выгиб. И крепкие корни, объявшие валуны. Над бедовником, что сменил пройденный Шерлопский урман, высился великан, изготовившийся к любовным радениям.

У подножия каменного жениха Хобот открепил потяг.

Многие ждали, что он, словечка не сказав, обратит ко всем спину, усядется ждать своих вольных людей, но маяк удивил. Честь честью попросил остановить поезд, взялся пороть один из тюков. С поклонами поднёс Злату нечто чёрное с серебром, умеючи скатанное:

— Прими, батюшка, от скудости нашей…

Злат милостиво принял. Люди всегда отдаривают за добро, чтобы долг не виснул на вороту, отпугивая удачу.

— А с тобой, грозный дикомытушко, не откажи кровью смешаться… Второй раз дорожки сбегаются, может, на третий я тебя выручу.

Все посмотрели на Ворона.

— Награда изрядная, — проговорил тот неспешно. — Только нам, воинам Правосудной, мирскими побратимствами себя опутывать заповедано. Мало ли куда, на кого завтра пошлют.

С тем Хобот и остался у своих санок, чтобы скоро сгинуть во мгле, выползавшей из-за Селезень-камня. В уходящем поезде мрачила весёлые воспоминания лишь одна тень.

— А не наведёт на нас панибратьев своих? Скорняков с вязовыми иголками?

Злат снова вспомнил про Отважного со Сторожным.

— Не наведёт, — сказал Ворон. — Он же трус. Одного меня и то забоится. А насядут… Их редко более дюжины ходит, а нас? — И улыбнулся. — Будто растеряемся?

Храбрые ближники Злата, те, что ради новой доли покинули с ним Выскирег, на всякий случай выложили поближе кольчатые рубашки. Никто так и не попытался напасть. Когда Селезень-камень подвинулся уже за третий закрай, у всех отлегло.

— Ты заметил? — спросил Ворон.

Злат насторожился:

— Что я должен был заметить?

Впрозелень голубые глаза чуть-чуть смягчились.

— На горелой сосне, на той стороне, что к камню приникла, коры полосочка сбереглась. После Беды уже пу́колка вылезла, хвоя распуститься успела… Может, проснётся ещё.

— Знать бы когда, — вздохнул Злат.

— Когда в праведной жизни утвердимся и Владычица наказание отзовёт.

Злат вдруг спросил:

— Ты только про собак пытать собирался? Знал, что тестя моего вспомнит?

— Догадывался. Учителю письмо было из Шегардая. В воровском ряду опознали кровавый Бакунин суконник. У Хобота купленный.

Злату бросился в лицо жар.

— А мне что же не довели?

Ворон смотрел сквозь прорези меховой хари. Впору было ответить: «Потому и не довели…»

— Не хотели загодя озлоблять.

— А ты будто знал, что дорогой встретим его!

— Не знал. Но раз он от Кижей до Шегардая шарахается, значит, мог и на нас выйти.

После драки все горазды кулаками махать.

— Я тебе поддакивал, как велено было! А ты его отпустил! И шайку! Сам сказал, их там хорошо если дюжина! Мы бы с ребятами!..

«И Чаяне головы отцовых погубителей под ноги метнули…»

— Учитель меня не для того посылал, — терпеливо повторил Ворон. — Разбойники что, они — нож в руке. Почём знать, каков на них замысел Справедливой!

Остаток дня поезжане двигались вперёд лёгким шагом, не зная усталости. Слышались шутки, оботуры и те бодро уминали копытами снег. Будто чуяли впереди оттепельную поляну, изобильную зеленью. Так бывает, когда завершается основательный труд, затеянный миром, хотя вроде что сделали? Дом отстроили погорельцу, спускные пруды вычистили?.. И дорога обещала кончиться не назавтра. А веселились!

Вечером стряпеюшка без просьб вытащила самый большой котёл. Приказала шустрым златичам натаскать снега. Между составленными от ветра санями загорелся костёр. Густо повеяло жареным салом, потом — озёрной капустой, мороженым борканом и травами, отдающими сок. Наконец над поляной поплыл упоительный дух мяса, таявшего в булькающей ушице.

Тут уже молодых ребят стало не отогнать. Стряпея разбивала колотушкой каменные от мороза комья грибов и тщетно ругалась. Кто же отойдёт от живого огня, где пышет жаром веселье и вот-вот позовут к вкусной еде?

Улеш принёс маленький уд, подтянул струны.

Плющом повитые утёсы

И наших жён густые косы…

Пели выскирегские песни, без сговора избирая ласковые и смешные. Других не хотелось. Ворон сидел на облучке ближних саней, куда не достигал дым. Злат всё ждал, чтобы моранич вынул кугиклы. Однако тот слушал очень внимательно и молчал.

Там кто-то плачет,

Там смех ребячий,

Там ждут и любят

Своих мужей…

Ворон шевелил губами, смотрел сквозь темноту.

Стряпея длинной ложкой сняла пробу, вновь надвинула крышку, кивнула. Из-под котла выгребли последние угли, оставили доспевать. Походники глотали слюну.

Видя гудебный сосудец бездельно лежащим на войлоке, Ворон слез с облучка:

— Позволишь, кровнорождённый?

Злат усвоил не все обычаи моранского поклонения, но кое-что знал.

— Я слышал, Владычицу мало радует бряцание струн… Ты разве умеешь?

— Не умею.

— Пробуй, друг мой. — Злат протянул ему уд.

Ворон убрался на прежнее место. Устроил снасть на коленях, принялся пощипывать струны. По одной, по две. Прижимал пальцами лады, испытывал поголосицу.

— А знатно ты волком выл, — сказал Злат Улешу.

Наследник лакомщика улыбнулся:

— Он с напужки хоть морской прибой услыхал бы.

Ворон запел. Сначала негромко.

Нас беда равнодушно размечет,

А удача обратно сведёт.

Сколько лет ожидали мы встречи,

Продираясь по жизни вперёд…

Рука яростно пустилась по струнам, голос хлынул, раскатился, могуче взлетел:

Мы все не такие, как были когда-то,

Попробуй узнай заплутавшего брата,

Сквозь годы и морщины

Отец не видит сына

И давнюю кручину

По-прежнему несёт…

Маленький короб гудел, рокотал, вещал человеческим языком. Злата пробрала дрожь, он быстро посмотрел на Улеша. Несчастный Кокурин пасынок, названный в честь дважды потерянного, сидел бледный. Захлёбывался горьким лекарством, уже чувствуя, как начинается исцеление.

Нам родня достаётся в наследство,

Выбирать мы её не вольны.

Это нам оборона от бедствий,

И надёжней не надо стены.

Кто встанет за нас возле самого края?

Кого позовём, на снегу умирая?

А сами-то готовы

За брата молвить слово,

Когда грозят оковы

И плаха без вины?

Злат вдруг подумал о своём обидчике-отце. И сразу, скачком, о невесте, ждавшей избавления в Ямищах. Почему-то он нимало не сомневался в посрамлении вероломца, даже не гадал об успехе, пёкся о том, что будет после. Как он Чаянушку за белы руки возьмёт? В глаза ясные взглянет? Узнает ли в ней ту, с кем день за днём сто лет не соскучится?

Крылатый голос горевал, отчаивался, возносил к незримой звезде.

Кто поймёт, кто по правде рассудит

Незнакомых тебя и меня?

Небеса мы просили о чуде,

А дождавшись — не смеем принять.

Ошибки страшась, отметаем с порога

И дальше бредём одинокой дорогой…

Останься!

Будь как дома,

Мой родич незнакомый!

Молись углу святому

Да грейся у огня!

— Вот, — сказал Ворон.

Ещё через седмицу Златов поезд, обойдя с севера Кижную гряду, прибыл во владения Десибрата Головни.

Воронята

Надейка теперь жила хорошо. Слишком хорошо. Так, что мама за голову бы в испуге схватилась: «Куда высунулось, дитятко? Пропадё-о-ошь…»

Мама то и дело оглядывалась через плечо.

Всё равно не убереглась.

Надейка поднималась узким всходом, закрученным противосолонь. Ворон объяснял: так, если что, казалось сподручней отбиваться царевичам Ойдриговой ветви. Они все были левши.

Ещё Ворон зачем-то выучил Надейку читать. Однако дееписания древних царей девушку не влекли. Ну разве буквицу замысловатую подсмотреть. Шитые прикрасы богатых одежд… И скорей снова за травники, сохранившие резной лист чистотела, нежные усики повилики. Чтоб летел над берёстой заточенный уголёк, рождая новый узор…

Лыкаш придумал нанести один из хитрых Надейкиных «завитков» на масло и топлёное сало в горшочках. Кобоху потом месяц спрашивали, не захворала ли. Отчего невесела сделалась, с лица спала…

Костылики негромко брякали по треугольным ступеням. Посохи выгнул Ворон. Удобные, невесомые. Как лапки-самоходы, что носили по чужедальним снегам его самого.

Правду молвить, в сошках для ходьбы Надейка не сильно нуждалась. Ворон и это растолковал. Взял под мышку клюку, сделанную для невелички Надейки. Согнулся корягой, сбросил волосы на глаза. Гадко затрясся, заскулил, выставил горсть…

Вышло до того убедительно, что Надейка попятилась, отмахнулась руками:

«Ну тебя!..»

«Так в Шегардае кувыки подаяния просят. Кто на увечную с костыликами глянет, если рядом душа-Сулёнушка подолом метёт? А ещё…»

И Надейка, опять не ведая как, простёрлась на лавице. Деревянный наконечник висел у лица, грозно метил в глаз.

«Костыль-самоправ по слову дерётся!»

«Да я разве сумею?..»

«Нет слова такого „я не сумею“. Ты попытайся!»

Надейка, волею Инберна вознесённая из мизинных чернавок, давно забыла дорогу в общую девичью. Крохотный покойчик на третьем жилье Дозорной башни она по деревенской памяти называла клетушкой, хотя в каменной крепости какие клети. Окошка здесь не имелось, да и зачем бы? Только выпускать грево, худо-бедно доходившее снизу. Зато Надейка теплила жирник, не опасаясь попрёков. Рисуй, покуда не свалится на берёсту рука! Притвори дверь — и смазывай барсучьим салом кожицу на отболевших ожогах…

Уже поднимаясь на третий кров башни, Надейка заслышала из своей хороминки голоса.

Она чуть не споткнулась, пронесла костылик мимо ступеньки. Дверь, которую она по глупой доверчивости считала своей, запиралась лишь изнутри. Да и то — до первого крепкого натиска. Такие, чтобы замыкались снаружи, в Чёрной Пятери были наперечёт. И те ключей не ведали месяцами. Стало быть…

«Я высунулась, мама. Голову подняла, пташкой запела, тебя не послушала. Прости…»

Надейка постояла, покачиваясь туда-сюда, мучительно вслушиваясь. Во рту пересохло.

…А Ворон — далеко-далеко… Ноги отяжелели вконец. Надейка всем телом навалилась на костыли.

«И за то прости, мама, что в убёг, как ты, не сорвусь. Куда мне…»

Уже мёртвая Надейка одолела оставшиеся ступеньки. Открыла дверь.

На лавице, воздвигнутой повыше от сквозняков, расселся Шагала. Болтал ногами, гневил Суседушку. Гладил, ворошил Надейкино ложе. Ухмылялся чему-то.

— Наш козёл, крутые рожки, проторил себе дорожку…

Только Надейка Шагалу не очень заметила. В головах, возле короба, склонившись над горящим светильничком, стоял Лихарь.

Он не подумал обернуться на стук Надейкиных сошек. Без того знал, кто пожаловал. Надейка хотела склониться, исполнить должный привет… не возмогла. Так и стояла, делаясь от ужаса всё ничтожней. На лубяной крышке короба, на лавке, на полу валялись берёсты. Травы, буквицы, украсные завитки…

Стень, рассматривая, держал в руках два рисунка. Те самые. Хранимые от недоброго глаза возле укромного тла. Берёста норовила свернуться. Лихарь успел досадливо заломить, чтоб меньше упрямилась.

Вот она, смерть.

На одном листе высился чёрный столб. Тщился затмить белый, бесскверный окаёмок. Надейка избегла внятных черт, обозначила лишь осанку, гордый поворот головы… Лицо запечатлела вторая берёста. Тонкую горбинку носа, прямые длинные брови, гладкие у висков, пушистые к переносью. Глаза — два бесценных камня верила. Красок Надейка не приложила, лишь уголёк, но глаза всё равно мерцали, искрились. Ворон что-то рассказывал, смешной, весёлый, бесстрашный…

— Наш дружочек чисто ходит, в зауголья девок водит… — пел своё лихаревич.

«Прости, мама. Кланяюсь четырём твоим ветрам, батюшка белый свет, прости и прощай. Всех сирот Матерь, прими милосердно… Да повели наконец перестать ему воздух сквернить в клети, где братик песни играл!»

Против всякого ожидания, молитва была услышана.

Лихарь обернулся.

— Цыц, — щунул он наглядыша. Изволил наконец заметить хозяйку покойчика. — А ты, значит, не только цветы из теста лепить… Твоих рук творение?

Надейка торчала на пороге, уставив костылики наперёд. Не могла выдавить звука.

— Чёрный ворон пролетал, крылышками задевал… — еле слышным голосом, тряским от потаённого смеха, вытянул Шагала.

Лихарь просто глянул. Младший вмиг присмирел, прекратил даже ногами болтать.

— Урок для тебя есть, рабица, — словно через силу выцедил стень. — Не совладаешь, изленишься — утоплю.

Мёртвому незачем бояться угроз. Надейка стояла, молча ждала.

Лихарь наконец отпустил её взглядом. Кивнул. Шагала соскочил с лавки, развернул парчовое покрывало. Явилась тёмная от времени, непонятная большая доска. Ученик держал её бережно, как святой образ.

Надейка слепо уставилась на художество. Каменная кладка стен, незнакомые крыши… важные, богато одетые мужи, занятые беседой… солнце над головами… Чуть дальше, на лобной каменной подвыси, мужчина и женщина. Женщина кротко склоняла голову под бело-синим убором. Мужчина, ликуя, воздевал двумя руками дитя в младенческой рубашонке. Показывал народу.

— Будто с тебя, наставник, поличье царское писано, — глядя сверху вниз, упоённо выдохнул Шагала.

— Картину поновишь, — тем же обдирающим, наждачным голосом произнёс Лихарь. — Что понадобится, из припасов возьмёшь. — И повторил: — Заленишься — утоплю.

Младший всё не мог унять восхищения:

— Хоть прибей, батюшка стень… Ну прямо ты живой стоишь!

Лихарь, не терпевший пустой болтовни, почему-то забыл одёрнуть ученика. Сказал ещё:

— Совладаешь, рабица, дозволю список сотворить на чистой доске.

Надейка всё так же стояла у двери, повиснув на костылях, напрочь потеряв голос. Только шевельнулась, отступила с дороги, когда двое, покинув картину и покрывало, направились вон.

— Будто на тебя искусник смотрел… — донеслось уже с лестницы.

Шаги стихли. По полу гуляли стылые токи, шевелили раскиданные берёсты. Надейка сглотнула, вздрогнула, всхлипнула.

«Мама…»

Обжитый было покойчик, вывернутый, залапанный жестокими пятернями, вновь стал чужим. Надейка была в нём беззащитна, как эти лёгкие свитки, колеблемые сквозняком. Собрать их, обратно в короб сложить… не хотелось касаться…

Не хотелось видеть доску, попиравшую складки драгоценной парчи. Всё же девушка скользнула глазами. Переступила, подбираясь поближе.

Над людским скопищем, над головами и крышами реяли крылья, сотканные золотым светом. Надейка ни разу не видела живого симурана. Лишь на очертаниях в книгах.

«Вот бы мне с тобой, чудо небесное, отсель улететь… подальше куда…»

Вглядевшись, она поняла наконец, кому посвящено было художество. На гордой подвыси стояла последняя праведная чета. Аодх и Аэксинэй, честно встретившие Беду. Здесь они были живы, счастливы и прекрасны. Надейка разобрала даже буквы внизу: «Великая Стрета».

Картина действительно просила заботливых рук. Пятна плесени, выбоинки, трещины… Надейка оценивала их вершок за вершком, бережно прикасалась. По клочьям, уцелевшим от платья царицы, струились синие незабудки. Плащу царя повезло меньше. Весь облупился, узора не разберёшь. А вот лицо Мученика сохранилось. Почти целиком. Тонко, тщательно выписанные черты… ликующая улыбка… седые пряди из-под венца…

И на Лихаря царь Аодх был совсем не похож.

Плесень, облепившая низ картины, вдруг показалась Надейке коростами на живом теле. Она дотянулась левой рукой, не глядя вытащила гибкое лезвие, самое тонкое, прожилки на цветочных лепестках выводить. Осторожно поднесла…

У двери зашуршало. Надейка ахнула, ножичек звякнул об пол, подпрыгнул.

На пороге переминались двое мальчишек:

— Тётя Надеюшка…

У неё перед глазами медленно рассеивалась тень Шагалы. Эти были совсем мелюзга. Новые ложки, недавно приведённые в крепость. Надейка вроде даже слыхала их имена. Только не могла вспомнить.

— Тётенька, мы приберём!

Тот, что был повыше и посмелей, уже собирал с пола берёсты. Он родился густо веснушчатым и кудрявым, это считалось наследием андархских кровей. У второго были чудесные тёмные глаза в густых ресницах. Как он улыбался, когда старшие не смотрели!

Он сказал:

— Чтобы тебе по всходам не спотыкаться… Ты вели, всё надобное живой ногой принесём.

Теперь Надейка вспомнила. Ирша и Гойчин.

Лики царской четы поплыли перед глазами. Девушка согнулась, спрятала лицо, только чувствуя, как трогают, гладят руку лёгкие пташьи крылышки детских пальцев.

Воронята…

Уже во дворе Шагала разочарованно протянул:

— А я думал, наставник, ты сведать захочешь, ладно ли у ней рубашечка сшита. Гадал, может, и мне покромка достанется…

Лихарь равнодушно пожал плечами:

— Дурак ты. Ласковых девок в любом острожке довольно. С этой дикомыт валяется, ну и пусть. Нешто сварой учителя огорчать?

— Всё ему! — надул губы гнездарёнок. — Ворону! И орудье, и девка бесскверная…

Лихарь добавил к словам подзатыльник:

— Дурак! Хочешь с дикомытом тягаться, сперва вполовину таким стань. Тебе честь была вручена, царскому сыну правоту Владычицы показать, а ты что устроил? Только о том думал, как себя выхвалить. А как тайному воинству после с праведной семьёй в ладу жить, о том забота была?

Книжница

Наставник Ваан учил самого Цепира, великого законознателя. Он видел и помнил столько — и стольких, — что разум отказывался объять. Дузья и Деждик, поди, в пелёнках лежали, а он, уже бородатый, следил последнее ристалище Эрелиса Четвёртого. Отречение первого наследника. Восшествие на престол молодого Аодха…

Когда такой человек ведёт тебя в книжницу, не знаешь, куда смотреть. Кругом — или на него одного. Книги небось подождут!

— Стольный Фойрег видел более двадцати государей, — идя долгим прогоном, неспешно рассказывал Ваан. — Все они были праведными отцами народа, но различались в пристрастиях. Гедах Девятый, к примеру, знал толк в роскошных пирах. Это он велел вырубить в податливом здешнем камне обширные погреба для хранения вин. Андархайна уже тогда была страной запечатлённого слова, а вельможи подражали царю. Поэтому в Гедахов век о стряпном искусстве писалось множество книг.

На лице Ваана господствовали большие глаза под высоким лбом, долгий нос. Говорят, это черты прозорливых, умеющих видеть сокрытое от простецов. Стоило Ознобише послушать речи мудрого старца, его самого несколько дней потом тянуло облекать свои мысли так же красно, связно, забавно. Не получалось.

— В должный срок Гедаха Пузочрева сменил сын, суровый Хадуг, четвёртый этого имени. Он чтил подвиг воздержания и воинского труда. Посему и не видел пользы в книгах, повествующих, как верно зажаривать лебедя, да ещё одевать его в перья при подаче на стол. Говорят, царедворцы боялись, как бы праведный государь, по строгости нрава, вовсе не уморил их скудными пищами и непрестанными объездами земель… Однако речь не о том. Ты представляешь, от скольких книг пришлось избавляться, освобождая место спискам трудов, прославляющих искусство конной езды и науку мечного боя? Иные из отвергнутых книг дожили до нашего дня лишь потому, что были взяты вельможами на украшение хором, на поглядение подданным…

Старик и юнец шли наклонным каменным ходом, спускаясь всё ниже в скальные недра Выскирега. Ознобиша разглядывал узоры слоёв на стенах и неглубокий, тщательно выглаженный жёлоб вдоль пола. Через равные промежутки виднелись искусно выбитые гнёзда для клиньев, чтобы работники могли утвердить тяжёлую бочку, утереть пот.

— Покуда краснописцы слепли в новой работе, — продолжал Ваан, — на Огненный Трон воссел пятый Хадуг, правивший ещё суровей отца. В начале царствования он наполнил тогдашние каторги мораничами. Поклонение Наказующей Матери мерзило ему. Говорят, он вообще женщинами гнушался… Ты уже, наверное, понял, что в ранние Хадуговы дни отовсюду выкидывались хвалебники твоей веры. Их свозили на пустыри и сжигали. Сколько прекрасных песен безвозвратно пропало тогда!

«А не болтал бы ты, о чём не знаешь, высокоучёный Ваан. Утраченные хвалы были воссозданы. Стих за стихом, слово за словом. И дополнены новыми…»

Ознобиша одёрнул себя. У великого ума если шаг, то семи вёрст, если ложка, за семь дней не выхлебаешь. Ему ли пустяки замечать!

— Кто мог знать, — продолжал Ваан, — что на вершине дней царь познает вкус милости и вернёт заключёнников, а тайно сбережённые книги обретут цену золота! Между тем стыдившийся женщин не оставил наследника. Ему преемствовал… Впрочем, я снова увлёкся. Я хотел лишь сказать, что поветрия, властные над судьбами книг, в Выскирег из столицы докатывались уже не столь сокрушительными волнами. Когда в Фойреге выбрасывали и сжигали, здесь всего лишь прятали под замок. Не забудем, что царственноравный город от века ещё и ревновал царскому… Какие жемчуга мудрости стеклись в собрания Выскирега — числа нет! Но настал день, когда небесные громы смешались с подземными…

Зяблик невольно насторожил уши. Вдруг да прозвучит нечто важное для его дела?

— Тогда одному человеку приспело время деяний. С немногими друзьями он обходил брошенные покои, ставшие гнездовищем сов. Подвижники собирали книги, свитки, письма и на себе несли их сюда. — Ваан указал вперёд. — В винные погреба, опустошённые расточительными пирами о рождестве престолонаследника. Его успели прозвать Аодхом Оборвышем, ибо у венценосного отца был обычай… Впрочем, довольно о нём. Спасителям книг то и дело приходилось выхватывать оружие, отбиваясь от простецов. Озябшие люди знали одно: камышовые листы можно бросить в печь, кожаные — отскрести от чернил и сжевать. Нам далеко не всегда удавалось избежать пролития крови…

«Нам?»

Ознобиша успел привыкнуть к Невлину, человеку поступков, учившему Эрелиса поведению царственного воина и судьи. Ваан был птицей совсем иного пера. Жрецом письменного слова. Подобными наверняка мнили себя и учителя Невдахи, но кто бы уравнял их с Вааном! У него палка служила не для тычков в безответные спины. Ему ноги-то нужны были, чтобы до книжницы добираться.

— За этой дверью ты найдёшь бесценные светильники мудрости, зажжённые трудом могучих умов. Они живут здесь в прихотливом соседстве с убогими лучинами каждодневности, вплоть до записок виноторговцев… ибо те тоже суть наследие Андархайны. Поколение, ныне седобородое, не щадило себя, сберегая прошлое для вас, молодых и пытливых. Помни об этом!

С последним словом Ваан остановился перед воротцами, перегородившими подземный прогон.

«Мне бы научиться так говорить, — снова позавидовал Ознобиша. — Успел все смыслы объять, завершил точно ко времени… От меня на Эрелисовых судах подобных речей будут ждать!»

Воротца были окованы толстыми железными полосами. Ползучие лозы, листья, тяжёлые грозды. Всё совершенно живое, сработанное людьми, любившими то, чем выпало заниматься. Плодоносные ветви красиво оплетали калитку, устроенную в воротах.

— А вот тебе, юный райца, живой знак просвещённости владыки Хадуга, понимающего значение книжницы.

Возле калитки стоял воин чуть поменьше Сибира, облачённый в полосатую накидку. Он почтительно поклонился Ваану. Со второго взгляда Ознобиша узнал порядчика. Мелькнуло искушение потянуть носом, напоказ проверяя, хорошо ли отстирали налатник. Зяблик поклонился воину и следом за Вааном, пригнувшись, нырнул в невысокую дверь. Стражник Новко с недоумением посмотрел ему вслед.

Наклонный ход привёл их в самый низ подземелий. Вот здесь чувствовалось, что великая книжница вправду заняла винные погреба. Вдоль стен в деревянных подпорках стояли по кругу невиданно громадные бочки. Притом слаженные прямо на месте: наружный ход не мог их вместить. Между крутыми боками зияли жерла прогонов, звездой расходившихся от срединной хоромины. Одни, залитые непроглядной тьмой, были жерлами Исподнего мира. В других угадывались отблески света, слышались дальние голоса.

— Здесь трудятся мизинные слуги учёности, — сказал Ваан. — Ты же понимаешь, спасённое доставлялось в немыслимой спешке, а значит, сваливалось как попало. По сей день далеко не до всего дошли руки… Итак, юный райца юного государя, с чего бы ты хотел начать свои разыскания?

Книжница выглядела необозримой. Ознобиша почувствовал себя одиноким ратником перед лицом вражьей орды.

— Этот райца был бы счастлив прибегнуть к твоему совету, правдивый Ваан.

— По совести молвить, меня привела в изумление служба, заданная тебе третьим сыном державы. Искать следы неустройств, омрачавших страну в последние месяцы перед Бедой!

Ознобиша невольно представил, как шегардайский царевич уже завтра займёт место в неиссякаемых байках Ваана: «…а ещё был Эрелис, не знавший, чем бы занять райцу, присланного из мирского пути. Велел прошлогодний снег разгребать…»

— Что ж, не нам, скромным трудникам, оспаривать волю владык, наше дело воплощать её, — смягчился Ваан. — Величайший подвиг берёт начало с малого шага; быть может, однажды я стану гордиться советом, данным сегодня. Идём, я тебе покажу.

Они вместе вошли в устье хода, освещённого, к немалому облегчению Ознобиши, заметно лучше других. У стен толпились бочонки, откуда-то выставленные и забытые. Справа и слева через каждый десяток шагов открывались боковые покои. Ваан уверенно остановился перед одним из них.

«Освоюсь ли я здесь когда-нибудь так, как удалось ему?» — заново преисполнился благоговения Ознобиша.

Два светильничка озарили вырубленный в сплошном камне покой, неширокий, но вытянутый в глубину. До самого потолка были устроены полки. А на них — книги, книги, книги! Целые и растрёпанные, с оторванными корешками. Свитки в расписных кожаных трубках и просто повязанные верёвочками…

Жизни не хватит все перечесть!

— Вот прямая дорога, могущая разветвиться извилистыми тропинками, среди коих, милостью Богов, отыщется нужная, — сказал Ваан. — Осмотрись пока, правдивый Мартхе. Я буду поблизости. Если понадобится… Между прочим, здесь, в книжнице, вырос мой внук, юноша прилежный и одарённый. Буде пожелаешь, он станет твоим помощником в учёных трудах.

Оставшись один, Ознобиша двинулся с дозволенным светильничком вдоль полок. Узнал одну за другой несколько надписей. Вот они, друзья! Тени в глубине хоромины сразу перестали пугать. Зяблик поклонился всем составителям, переплётчикам, переписчикам, чьи последние строки обратила в пепел Беда.

«Сквара сейчас бы песню сложил. Про то, как искры уже зипун прожигают, а подвижник летописи выносит…»

— Хвала и почесть, старшие братья! Не себе корысти ищу, не трудам вашим сквернения, но продления и плодов новых…

Последние слова показались очень самонадеянными. А куда денешься! Ни на что не посягающие робуши поганые бочки вывозят. У торговцев рыбой кормятся на побегушках. Не у царевичей райцами.

Ознобиша переступал маленькими шажками. Пригибался к полу, тянулся на цыпочки. Снимал с полок, раскрывал. Одну, другую, третью… Добраться до свитков на самом верху не хватало роста. Зяблик разыскал порожний бочонок, вкатил, поставил торчком…

Ход времени в подземелье оценить трудно. Долго ли, коротко — Ознобиша задумался, сидя на донце бочонка.

Если хоть бегло просматривать всё здесь хранимое, можно вотще потратить много недель. Если умерить внимание, легко проморгать важность. Вроде страниц, вырезанных из лествичников. Или блудной грамотки, на которой, оказывается, самое-то главное и начертано. Думай, райца!

Ознобиша, пожалуй, даже понял, почему Ваан оставил его именно здесь. На полках панцирной ратью выстроились книги, с детства знакомые любому грамотному андарху. «Перечень Гедахов», «Деяния Йелегенов», «Два сказа о возвращении Левобережья»… Все — вековой древности. Вылощенные дворцовыми грамотеями до образцового согласия. Нигде ни заусенца крамолы. Никто не зажмёт седую бороду в кулаке: «Ты насоветовал?»

И судить ли Ваана за такую боязнь? Сам рассказывал, сколь переменчивы бывали владыки. Если речь хоть краем касается неустройств, открытия могут оказаться опасными…

Ознобиша ещё раз поклонился чертогу благой надёжности. Вышел, потирая глаза. «Можно, правдивый Ваан, я сперва разведом всё обойду? Как слова подобрать, чтоб разрешил?.. Э, а что это я у него позволения спрашивать собрался? Он надо мной не начален. Я одному Эрелису виноват!»

Всё же правильным казалось уведомить старика. Смиряя несытое любопытство, Ознобиша миновал несколько тёмных покоев. Ваан обещал быть неподалёку…

Один вход по правую руку был занавешен полстинкой. Изнутри пробивалось немного света. Ознобиша помедлил, остановился. Старательно кашлянул. Никто не отозвался. Он отогнул краешек полсти.

По ту сторону открылся очень уютный чертог, настоящая ремесленная мудреца. Войлоки по стенам, большой стол, загромождённый книгами от крохотных до неподъёмных, мерцающих золотыми обрезами. Угловатые лубяные пестери, набитые свитками. Чернильница, кружка с белыми и пёстрыми перьями… Кресло возле стола, основательное, старинного дела, напоминающее важный престол. В кресле, опустив щёку на вышитую кожу подушки, мирно почивал Ваан.

Всё это Ознобиша охватил одним коротким взглядом. Пальцы тотчас разжались, выпустив полсть. Ещё не хватало подсматривать, что за поручение так изнурило райцу владыки!

Отдёрнув руку, Ознобиша торопливо шагнул назад.

Ощутил присутствие за спиной.

По сути, на нём не было никакого греха, но сердце заколотилось во рту. «Порядчики… к лекарю… очищать плоть… выждали, пока зазеваюсь!»

Он обернулся так стремительно, что едва светильник не выронил.

Перед ним в сумерках подземного хода стоял и улыбался Машкара.

Пока Ознобиша пытался заново утвердить пошатнувшийся мир, а огоньки светильников гасли на лезвии каменного лекарского ножа, Машкара взял его под локоть, повёл прочь.

— Чего испугался? — спросил он, выходя в срединную хоромину. — Я думал, ты видел меня. Я дважды заглядывал, пока ты в холостых книгах копался.

Ознобиша икал, тщась выдавить разумное слово.

— В холостых?..

— А каких ещё, если там нет ни единого узла, который захотелось бы раздёрнуть. Тебя старый мизгирь небось к ним приставил?

Ознобиша не вдруг сообразил, что столь непочтительные речи относились к Ваану.

— Он… ну…

— Знал бы ты, правдивый Мартхе, что за дивные перевои умели творить в старину! Их отказывали по наследству, наносили на родовые щиты, даже использовали вместо печатей… Ты ведь слышал об этой чудесной хитрости? Приходит грамотка, скреплённая шнурком, и сразу видно, тревожили её или нет!.. Сколько штанов я протёр в этой книжнице, сколько сжёг масла, вникая в труды мореплавателей, вышивальщиков и ткачей… а оказалось, с самого начала нужно было изучать письма. Идём, правдивый Мартхе, я тебе покажу репки и репейки, закрепы и захлёсты, навёртки и желваки!

Ознобиша не хотел никуда идти, но пережитый испуг взял своё. Он сделал шаг и другой. Ноги слегка заплетались…

Лягушачья шкурка

— Вот, вот, именно это мне в золотых коробочках дарили! — Боярыня Кука раскупорила тщательно замазанный горшочек, со сладкой тоской провела над ним носом. — Чуете, шелопутки?

Под крышкой была желтоватая смола, даже с виду вязкая и тягучая. В шатре сразу повис запах тухлой рыбы. Любопытно сунувшиеся малохи, отмахиваясь, подались прочь.

— Прости, матушка… Стерву кастную чуем.

— Эх вы, нескладихи, — беззлобно ругнулась боярыня. — Стерва!.. Думаете, чего не знаете, то вас и красит? Это ж морская слизь многоценная! В стольном Фойреге люди гибли, её из жемчужных раковин добывая!

Коснулась блестящей гладкой поверхности. Покинула мелкую завитушку следка. Напоказ облизнула палец, удовлетворённо кивнула:

— Та самая! Думала, помру не дождавшись.

— И зачем бы она, матушка?

На низком столике перед Кукой стояла яшмовая ступка. Вдоль длинной доски — кучками истолчённые порошки. Серо-зелёный, жёлтый, красный, белый да чёрный. Боярыня взяла медную чашечку, начала понемногу смешивать порошки:

— А затем, бестолковые, что без неё не сделаешь мазку-липо́к. Морщины с лица белого гнать, да так, чтоб пути назад не нашли. Чтоб до седых лет юницей свежей ходить.

Костяной ложечкой зачерпнула слизи, добавила немного масла, вновь тщательно перетёрла. Опустила чашку в жестяной ковшик, полный горячей воды. Накрыла, велела утвердить на жаровне. Малохи забыли иглы и веретёна, следя каждое движение белых рук. Они, конечно, знали простые средства, вроде толчёного клубня болотника или, на худой конец, муки́ с молоком, но Кука низошла к ним с высот, из другого мира. Сверялась с книгами, читала по писаному. Помнила, близко знала такое, чего им во сне не привидится. В золотых коробочках снадобья!..

— Побаяла бы, матушка.

— Как в царских хоромах ковры шёлковые ножкой топтала.

— Как тебя красные боярыни ревновали…

Кука откинулась на подушки. Закрыла книгу-сердечко. Мечтательно улыбнулась:

— Ещё б им ревностью не пылать, если в них самих мужьям ни глазу радости, ни беседы разумной, ни на ложе восторга! А тут мы, сударушки-посестре́и. Речи ласковые, краса ненаглядная, утехи неутолимые.

Бабы слушали. Пытались вообразить просторные каменные чертоги. Парчу, бархаты, дорогие меха. Тонкие пищи, сладкие вина, царское слово над пиршественным столом. Праздные дни боярынь, отдавших рабыням бесконечные заботы женства: кормить, одевать, шить, прясть, обстирывать.

— Да что ревность, нам эта беда как с гуся вода. Вот помню гадюку злосердую… жёнку Ардарушки моего, красного боярина Харавона. Ядом чёрным надеялась меня погубить! За красу лица, за разум светлый, за доброту! Другой бы от неё не спастись…

— А ты, матушка?

— А я с вами сижу, безгодными. Порно было Харавонихе лютовать: муж её позабросил, за меня поединком драться собрался!

— Да с кем бы?

— С праведным царевичем Гайдияром, ныне четвёртым в лествице. Ох, очами сверкали… Ковшик дайте сюда, беспутки. Пусть стынет.

О том, как мимоезжий праведный загляделся, готова хвастать почти всякая баба. Кука говорила совершенно обыденно.

— И… ты-то что, матушка? — спросила самая смелая. — Кого избрала?

Кука вдруг спрятала лицо рукавом. Грудь всколыхнуло рыдание.

— До них ли мне было, дуры! Когда лютая змеища моё дитятко златокудрое извела…

В шатре долго было тихо. Наконец раздался робкий голосок:

— Дальше-то что, матушка?

— А что дальше. Боярин обратно к жёнке притёк. А Гайдиярушко, соколик мой, по сию пору так и не женился.

Остывающая смесь во внутренней чашке стала бурой, гладкой, жирно блестела. Кука милостиво поманила одну из малох:

— Ну-ка, сядь ближе, головушку подними… Глазки прикрой.

У друженки подглаваря Марнавы было широкое простое лицо, кожа рыхлая, в чёрных точках от редкого мытья и костровой копоти. Боярыня обмакнула палец в тёплый липо́к. Оставила щедрую черту на подставленном лбу, обмазала нос, подбородок, одну щёку, другую.

— Вот так. Не тронь, покуда не высохнет.

Малохи с завистью следили, как меняла блеск зелёно-бурая плёнка.

— А нам бы, матушка?..

Кука глянула насмешливо, с превосходством:

— Вы, мои голубушки, хоть представляете, какова цена зельям, если для них на коробочки золота не жалели? Даром ли Хобот, собак потеряв, пеш дорогу одолевал, не смел поклажу утратить! Моего совета великие царедворцы искали, я Кудаша обнимала и с Телепенюшкой ночами шепчусь, а вам, дурам, кого ради бесценным снадобьем молодиться?

Бабоньки виновато опускали глаза. Кто не помнил Кудаша, тем рассказывали. Могучий Телепеня и сейчас полёживал в пологе, отдыхал от докучливой боли в ноге. Подватаг Марнава заглянул было, послушал храп вожака, воздержался тревожить. Глянул на свою любушку в лягушачьей шкуре липка́. Махнул рукой, плюнул, вышел.

— Матушка… — расплакалась намазанная. Потянулась к лицу.

— Цыц! — властно остановила боярыня. — Жди, сказано! Я вам, безглуздым, тайну открываю. Думаете, за одно пригожество нас великие избирают?.. На всякую красу… — голос Куки чуть дрогнул, — краше да моложе найдётся. Мужья наши лакомы, зарятся, как малые дети, на сладенькое. Того не поймут, что с виду малина, а раскусишь — мякина!

Она примолкла. Бабы неловко ёрзали. Оглядывались на входную полсть, у которой, по обыкновению, сидела Чага.

— Ась?.. — недоумённо отозвалась молодая служанка.

— А вороча́ются к мудрым, — зло и твёрдо договорила боярыня. — Краса приглядится, ум пригодится… Ну-ка, смирно сиди! Чтоб не шелохнулась мне!

Долгим ногтем мизинца подцепила высохший край, потянула. Бабы смотрели во все глаза. Липок сходил цельным листом, забирая налёт, вынимая из устьиц чёрные точки. Кука бросила обвисшую плёнку в жаровню:

— Зеркальце подайте.

— Диво предивное, — раза́хались бабы.

Марнавина суложь сидела розовая, счастливая, по-девичьи свежая.

— Не лапай, — предостерегла Кука. — Сосулькой талой протри. А теперь подите все вон!

Удобней поставила серебряный зеркальный кружок. Улыбнулась отражению. Пальцами натянула кожу на лбу.

Поздно вечером разбойничьи жёнки отыскали Чагу, полоскавшую бельё в озерке.

— Ступай, Лутонюшку позови!

— А? — разогнулась недогадливая служанка. — На что?

— На то, надолба, что матушка боярыня затворилась, ни ест, ни пьёт, плачет о чём-то и нас тяжкими словами прочь гонит, а твой Лутонюшка любимец её.

— Ну… Порты вот допру…

— Какие порты, дело жданок не терпит!

— А мне для вашего спеха бельё в потёмках катать?

— Мы радеем, чтоб матушка не печалилась.

— А я — чтоб ей же в чистом ходить!

Пока уламывали Чагу, Лутошка в шатре завалился на тюфяк. Пришлось вместо тёплых объятий снимать валенки с сушила. Лутошка ругмя ругал глупых баб, но Кука ему вправду благоволила. Он думал вначале — за рассказы про Кудаша.

Недовольный Телепеня потягивал пиво.

— Без меня моему серебру тускнеть не даёшь, а теперь и при мне ввадился? — нахмурился он при виде Лутошки, но из полога долетел всхлип, и вожак сменил гнев на милость: — Ладно уж. Иди утешай.

Кука сидела ко входу спиной. Горестно раскачивалась, бормотала невнятно. Лутошка осторожно присел на корточки:

— Матушка боярыня, чем тебе послужить?

Она чуть обернулась. В щёлку платка смотрел докрасна воспалённый глаз, туго подпёртый затёклой, свекольно-синей щекой.

Разговор у Десибрата

— А я правского войска у старших братьев не попросил, — вслух каялся Злат.

На лавке беспомощно распростёрся его сверстник. Лежал укрытый меховым одеялом, хотя в большой избе Десибрата было натоплено. Голову с плечами подпирала подушка. Деревянная нога валялась на полу отстёгнутая. Парня звали Коптелкой.

— Выжил как? — спросил Ворон негромко.

— Сивушка телом прикрыл. Заслонил от снега текучего. Потом… остывал долго…

Застарелое страдание лишало мир очертаний. Моранич качался против света серый и чёрный, лицо узким пятном, по волосам ручейки жара. Больше ничего: единственный глаз Коптелки исходил слезами, умаешься вытирать.

— Сивушка?

— Коренник мой. — Парень всхлипнул. — Залёточка…

В руках дёргались обрезки старых верёвок. Калека будто стремился всей Десибратовой чади до веку шептунков наплести. В работе порой забывал даже боль, сидевшую копьём в груди и спине.

— Дяденька Бакуня оботуров пестовал, — влезла девка. — Сивушку холил, чаял от него хоть во внуках рубашки белой дождаться. Владыке поклониться мечтал!

Она сидела босая. Коптелка плёл без колодки, примеривал на милую ножку.

— Ты уж, господин вольный моранич, не гневайся, — досадливо проговорил Десибрат. — Ох, выучу дурёху язык за зубами блюсти!

Прозваний зря не дают. Волосы у Головни были чёрные, борода — огненными завитками.

Ворон не стал допытываться, что примяло спину Коптелке. Удар опрокинувшихся саней, глыба снега или косматая туша, бьющаяся в последней борьбе.

— Сюда бы праведного брата, храброго Гайдияра, — расхаживая туда-сюда, горевал Злат. — Лиходеи полосатого плаща бегают!

Столичные выходцы, которых он с такой гордостью сюда вёл, были добрые друзья, удалые работники. Но — не воины. Не с ними Лигуевых головорезов из Ямищ выдворять.

Ворон коротко глянул на него. Нарушил Коптелкину работу, взяв его руку:

— Дале сказывай, друже. Лигуевичей запомнил кого? По именам назовёшь?

— Я Сивушку телком из рожка… Вот, кровью побрататься пришлось…

— Сам Лигуевичей видел? — терпеливо повторил Ворон. — Или голоса показались?

— Ещё бы не видел, если ему Улыба, товарищ застольный, сулицей глаз выткнул! — опять встряла девка. — Хватит, не мучь его! Вот пристал!

Испуганный Десибрат крепко стиснул дочкино ухо:

— Прости, батюшка моранич. А ты! Плётку возьму!

— Погоди, — сказал Ворон.

Злат беспомощно отвернулся. Представил, каково лежалось Коптелке под ста пудами снега и кровавого мяса, только что бывшего живым, своевольным питомцем. А вчерашний друг вместо помощи тычет сверху сулицей. Стало совсем тошно. Кулак стукнул в ладонь.

— Да Гайдияр их…

— Нет здесь Гайдияра, — через плечо бросил Ворон. — Помилуй дочку, добрый хозяин. Она, поди, столько раз эту повесть слушала, что лучше самовидца расскажет. Так, умница? Чур только, не привирать мне. Выплывет — не потерплю.

Орёл-девка вмиг съёжилась испуганным птенчиком:

— А я что, я дома сидела, это отик с парнями в Кижи ходил…

— Парней после расспрошу, — пообещал Ворон. — Сейчас твоё слово. Чтобы мне зазнобушку твоего зря не терзать.

Девка помедлила, глядя, как сильные пальцы поворачивают Коптелкину кисть. Мнут ложбинку меж косточками. Надавливают всё крепче. Коптелка вдруг выгнулся, ахнул. Девка ожила, сунулась. Налетела на руку Ворона.

— Сказывай. Слушать буду.

Пришлось продолжать:

— Кто на них обвалом снег обвалил, то неведомо. Ударило, понесло, страсть! — Затараторила: — А улеглось, злые воры копьями совать, с дяденьки Бакуни дорогой суконник снимали, Порейка, Хлапеня и Улыба ещё, они у дядьки Гольца как десница с шуйцей, и Сивушку добивали, а Коптелку…

— Ворон!.. — вспыхнул Злат. — Ты на лыжах летаешь, соколу не угнать! Обернись в Выскирег, я грамотку напишу! Гайдияр…

Моранич ответил сквозь зубы:

— Погоди, кровнорождённый. Совсем девку запутаешь.

— Тот путается, кто кривду плетёт, а моё слово прямое, — надулась хозяйская дочь. — И сам дядька Лигуй с разбойными людьми добычу делил!

— Куда напрямки ближе? — хлопотал Злат. — Может, к вам, в Чёрную Пятерь?

— Язык прикуси, дочерь! Не клепли, чего сама не видала! Не бремени́ совести!

— Я…

— Батюшке не перечь, — завозился Коптелка. Завёл другую руку под спину, опёрся, сел. Даже выпрямился, сморгнул слёзы. — Сам доскажу.

Злат взял Десибрата за рукав:

— Вели берёсты подать, чистой да ровной!

— Слышала? — повернулся тот к дочери. — Вняла, что господин царевич велел? Ишь расселась!

Коптелка твёрдо приговорил:

— Так всё и было, как сказано. Лигуище вор, и пасынки его ворята, я в том хоть на железо пойду, хоть образ Моранушкин поцелую! А злому Улыбе от своих товарищей изгибнуть бы, как нам с Сивушкой…

Пальцы дикомыта всё играли с его рукой. Похаживали, плясали, натаптывали. Коптелка прислушался, удивился, освобождённо вздохнул:

— А кажется — спину правишь!

— Я спину и правлю. Тебя в мыльне распаривали?

— Как иначе… Не помогло.

— Поможет теперь. Научу.

Вернулась девка. Злат жадно схватил берестяной лист, шагнул к столу: где писало?

— Пойдём, кровнорождённый, — сказал Ворон, вставая. — Сперва других ватажников опыта́ем. Авось ещё что для твоей грамоты вспомнят.

Злат с готовностью поспешил к двери. Десибрат двинулся за гостями, как доброму хозяину надлежит. У порога Ворон молча придержал его. В собственном доме Головне уже давно не указывали, но своё право он отстаивать не посмел. Вернулся на лавку, обнял дочь, загрустил.

— Что, отик? — прошептала девка, вдруг оробев.

— Он моранич, ему воля, — тихо отмолвил отец. — Чего возжелает, слушайся, поняла?

Из сеней долетел сдавленный вскрик. В стену бухнуло, словно кто мешок взялся метать.

— Страшный-то! — пискнула девка. — Как зыркнул глазищами… где душа!..

— И я было с рукой попрощался, — сказал Коптелка. — Сразу всё вспомнил, что про них говорят.

Снова лёг, вытянулся. Лежалось весело и удобно.

— Зато с ними бояться некого, — вздохнул Десибрат. — Не обидит он тебя, дитятко. Не обидит.

— Глянулся моранич, так и скажи, — буркнул Коптелка. — Погоди, теперь, может, я и сам поднимусь!

…А Злата, едва выбрались в тёмные сени, вдруг сгребли за грудки, только затрещал шитый кафтан. Коршакович ойкнул, схватился, но железные руки ещё и в стену внесли — так, что оборвалось дыхание.

— Разбойникам за три овиди кулаком грозить мы горазды, — прошипел Ворон. — А как враг лицом встал, за порядчиками бегом? — Пальцы разжались так резко, что Злат опять схватился за стену. — Сам к делу не способен, хоть мне не мешай!

Злат успел возгореться бешенством, унижением, кровной обидой…

И всё проглотил. Спасибо родителю за науку.

Разгладил надорванные петлицы, отдышался. Сказал почти спокойно:

— Тебя учитель на развед послал. Ты выведал про Лигуя. Дальше что?

Ворон ответил, невидимый в темноте:

— Дальше — разведаюсь.

Злат неволей вспомнил, какое будущее себе рисовал в безопасности Выскирега. Вспомнил, как вправду смешно храбрился доро́гой. Ворон… Ворон был тенью из тьмы, залёгшей позади тына. Тьмы, куда ему, Злату, лучше было совсем не заглядывать.

— Ты вот знаешь, — словно в подтверждение, сказал вдруг моранич, — что Лигуев охотник прямо сейчас к нам через тын заглянуть метит?

— Отколь взял? — вздрогнул Злат.

— Смотреть умею.

— Ну не учён я воинству, — с отчаянием проговорил Злат. — Я со слугами рос. По ухожам. Уток кормить, оботуров пасти…

Ну так слушай учёного, мог сказать Ворон.

Располагай, пособлять станем, мог ответить Злат.

Обошлись. Промолчали.

— Ты, кровнорождённый, что про Лигуя постиг?

«Да его не постигать надо, а голову на кол!»

— Жестокий он. Жадный, раз душегубства не застыдился. — Злат наморщил лоб, вспомнил письмо Гольца, корявое, отчаянно льстивое. — Может, трусоватый, хотя владыки кто ж не трепещет. Ещё мыслю, хитёр по-звериному, а по-людски не больно умён.

— Ходит оберегами увешанный, — пробормотал Ворон. — Как сгинул Бакуня, говорят, начал мёртвых робеть. Боится, не встали бы…

— Надеется правду скрыть, — продолжал Злат. — Вздумал с праведными тягаться!

Ворон хмыкнул в темноте:

— Не клади его в грош, кровнорождённый. Хочешь врага ухватить, выведай, что он любит, чего боится. Пошли.

— Других опы́тывать?

— Узнавать, какой облик врагу страшнее всего.

Вечером Десибратовна металась из клети в малую избу. Собирала чёрную и зелёную ветошь.

Коробейка с потайкой

— Почтенный хранитель!

Необходимого человека Ознобиша в конце концов поймал в ремесленной. Там, где чистили, подклеивали, заново сшивали увечные книги.

— Слушаю тебя, правдивый Мартхе.

Хранитель был очень толст, что странно выглядело при нынешней дороговизне.

— Жаль отрывать тебя, почтенный, от исцеления книг, но, похоже, мне без подмоги не обойтись.

Хранитель начал с видимой досадой подымать со скамьи непослушные телеса:

— Поведай, что ты разыскиваешь, и я попробую подсказать…

Сегодня правдивый Мартхе явился с помощником. Невзрачный, бедно одетый мальчонка скромно прятался позади. Ворох русых кудрей, остренький нос, на ладонях — готовая рассыпаться кипа берёст и кожаных грамот.

— У меня нет затруднения с поиском, благородный хранитель. Мне бы от помехи избавиться.

Дряблое сало, внатяг сдерживаемое одеждой, наново расплылось по скамье. Взгляд стал острым.

— Кто смеет мешать посланцу третьего сына?

Ознобиша улыбнулся:

— В том, что происходит, я не усматриваю злой воли, одно прискорбное недомыслие. Видишь ли, я день-деньской отбираю записи, могущие насытить любознательность моего господина. Увы, почти каждое утро оказывается, что некто распорядился добытым по своему разумению. Вчера я принёс корзину, помеченную внятной просьбой не трогать, однако сегодня и её не нашёл, только грамотки, сваленные на полу. Не удастся ли, благородный хранитель, во имя занятий государя выделить уголок, коего не касалась бы ничья рука, кроме моей?

Ознобише всегда нравилось наблюдать, как задумывается человек. Вот обращается в себя взгляд, перестаёт замечать пустяки яви, устремляясь в куда более насущные внутренние миры… Удивительное дело! — в эти мгновения толстый хранитель напомнил братейку. У Сквары, бывало, так же останавливались глаза… а потом обретала рождение новая, никогда прежде не слыханная попевка. Только дикомыт искал сосредоточения двигаясь, приплясывая. Хранитель застыл изваянием. Потом увесистое гузно всё же оторвалось от насиженной скамьи.

— Идём, правдивый райца. Кажется, у меня есть кое-что любопытное для тебя.

Как и следовало ждать, ещё прежде срединной хоромины тучному ходоку потребовался роздых. Сев на пустой бочонок, он немало удивил Ознобишу вопросом:

— Я смотрю, ты покинул котёл, но не обычай котла. Мезоньку вот прикормил, помощником сделал… Небось и грамоте учишь?

Царевна Эльбиз притихла за спиной Ознобиши.

— Пытаюсь, — весомо ответствовал тот. — Правда, малец пока больше на кашу облизывается, не на книги.

Сзади его незаметно ткнули крепеньким кулачком.

— А верно ли, друг мой, говорят про тебя, будто ты по рождению дикомыт?

Ознобиша улыбнулся:

— Это лишь кривотолки. Мне показалось проще использовать их, чем бесконечно оспаривать. Я решил, пусть люди видят то, что им хочется видеть. Я не особенно грозен, а дикомытов в городе опасаются.

Хранитель вздохнул. Упёрся пухлыми кулаками в деревянное донце. Вставать страсть не хотелось.

— Ты рассудителен, как и надлежит райце. Однако синеглазого племени здесь не просто боятся. Слышал, что случилось третьего дня? В калачной пекарне, что над исадом, печь разбили. Чтобы, значит, заречным духом больше не веяло. А кто скажет «Коряжин» — на улице бьют. И порядчики не вступаются.

«Какое вступаться, если сам Гайдияр спит и видит Коновой Вен воевать…»

Хранитель слез наконец с бочонка. Повёл дальше. Ознобиша и царевна свернули за ним в тот самый ход, что показывал Машкара, а там — в покойчик, где якобы таились чудесные «репки и репейки». Здесь хранитель остановился у большого сундука. Похлопал по крышке:

— Вот, как мне кажется, достойное испытание для твоей смекалки, правдивый райца. Добытчики грамот втащили сюда этот короб и замкнули, наполнив спасёнными книгами. Почтенный Ваан, конечно, тоже здесь был, но не запомнил, как срабатывает замок, до того ли им было! Я приступался… сломать проще. Осилишь — владей. Никто случайно не покусится.

Скрыня была из вощёной кожи, гладкой и жёсткой. Ознобиша не заметил, как вышел толстяк. Уже ползал кругом, ища спрятанные запоры. Не находил ни скважины для ключа, ни живой пуговки, сулящей пружину.

Царевна примерилась лезвием к щели под крышкой. У боевого ножа обушок был толст, не влезал. Ознобиша уселся, держа светильник перед собой.

— А уж хранитель, видать, тем печным калачам был первый едок, — проворчала Эльбиз. — Ишь взгоревал. Ему, случаем, не Гедах имя? Как Пузочреву?

Ознобиша рассеянно отозвался:

— Мыслю, в черевах несогласие… Иные от маковой росинки добреют…

С крышки вдоль расписного бока свисал железный язык. Конечную петельку держали клювами сразу две кованые жар-птицы. Сдвинуть их пальцами не получалось даже на волосок. Птичьи лбы были сжаты настолько плотно, что ржавчина цвела единым пятном. Крутые загнутые шейки, простёртые крылья… Узор выглядел единым целым, напоминая бочки из срединной хоромины, воздвигнутые прямо на месте.

— …не хочу?

— А?..

— Ты на что сказал ему, будто я книг читать не хочу?

— Чтобы дознания твоим успехам не учинил.

«Раньше любили делать ложные язычки. Заставляли без успеха возиться, разгадки не ведая…»

Царевна села на крышку, свесила ноги. Подкинула и поймала нож. Подкинула и поймала.

— Выродились андархи, — сказала она. — Чучела терзают, в пекарнях хоробрствуют. Срам! Поскорей бы уже в родительский город! Там святой дедушка, наш восприемник. Там честь помнят. Слышь, Мартхе! Может, тебе с Сибиром через город ходить?

— Читимач, — глядя в пустоту, сказал Ознобиша.

— Что?

— И другие развлечения для деятельного ума. Слезь!

Этот неистовый блеск у него в глазах Эльбиз уже видела. Живо спрыгнула, взяла оба светильника.

Нераздельным целым жар-птицы всё-таки не были. Взаимному движению мешала цепь, соединявшая лапки. Толстая, гладкая. Ознобиша сперва посчитал её ручкой для поднятия, одной из шести. Точёные железные ядрышки в узорных гнёздах оправ… Цепь выглядела неразъёмной. Но если её оттянуть и начать поворачивать, как с ручками обычно не поступают… Если, одолевая шершавую ржавчину, выстроить гнёзда вереницей, по-кукушечьи перекатить яйца…

— Быть в Андархайне Эрелису Великому, — пробормотала царевна.

Ознобиша держал половинки цепи. На правой руке кровоточил сломанный ноготь. Он ответил:

— Не всё же ему через меня поношения и насмешки терпеть.

Взвешивая правителя, взвесь его райцу, гласило древнее поучение. Следовало добавить: а взвешивая райцу, положи на весы книги, что он в отрочестве читал.

Развести кованых драчунов теперь не представляло труда. Из ушка выскочил один клюв, потом и другой.

Молча переглянувшись, друзья подняли крышку. Толкнулись плечами, разом перегнувшись вовнутрь.

Ознобиша ждал сырой затхлости, но из короба веяло лишь старыми книгами, кожей, свечками, чуть-чуть дёгтем… По стенкам виднелось немного плесневой черноты, но и та — хлопьями, давно иссохшими, безобидными.

Книги, грамотки, свитки… Почти полтора десятка лет они не видели света, не знали человеческих рук.

— Куда выкладывать велишь? — спросила Эльбиз.

Ознобиша напряжённо хмурился:

— Погоди… сперва приглядимся…

«Станут ли в таком сундуке что попало хранить?..»

Его взгляд почему-то упорно возвращался к одному облупленному уголку, казавшемуся из-под стопки у самого тла. Так бывает: войдёшь в изобильную лавку и среди пёстрых богатств не можешь покинуть простенькой чашки… Может, роспись на обветшалом окладе внимание привлекла? Рука в красном рукаве, сжавшая унизанный бубенцами колпак?

После того как Ознобиша, глядя прочь и думая о стороннем, третий раз положил на прежнее место пачку записей о продажах вина, царевна легла животом на край сундука. Выудила книгу, сунула райце:

— Читай уже, что ли! Сил нет смотреть, как слюни пускаешь!

Ознобиша жадно вгляделся… Узнал, ни разу не видев. Беспамятно бросил всё, что держал, — и схватил «Умилку Владычицы».

Это была родная сестра той, про которую, прижавшись под одеялом, на ухо рассказывал Сквара… Милостивая Богиня шествовала в окружении скоморохов. Свирели, бубны, пыжатки… даже гусли, воздетые в упоённом размахе. Морана взирала на игрецов улыбаясь, как мать на детей, охочих до шалостей, но от этого ничуть не меньше любимых. Ознобиша раскрыл книгу посередине, спеша прочесть песни, созданные не чуравшимися шуток жрецами…

Не смог разобрать ни словечка.

Краснописные буквы ползли с места на место, вихрились палой листвой, складывались в простой и страшный узор. Кровавое тело, вздёрнутое на дыбу. Листки, исполненные вот этими строками… приколотые на груди, скомканные под ногами… Подземная книжница со всем содержимым исчезла за небоскатом. Ознобиша вновь стоял у чёрной стены, под корявым суком, простёртым через дорогу. Глядел в глаза обречённику, сжимал самострел… и уже не отвести, не отнять готовой впиться головки…

— Мартхе!

Лихаревы лапы на плечах утратили нещадную хватку, обернулись заботливыми руками царевны.

— Мартхе… братёнок…

Понадобилось же ей произнести последнее слово, без которого он ещё как-то крепился. Услышав — больше не смог. Зажмурился что было сил, опустил голову, почувствовал, что слабеет.

Царевна росла с воинами. Знала, как поступать, когда побратима ранит стрела.

— Ты сядь, Мартхе. Я здесь.

Он послушно уселся.

Спустя немного времени умиральная книга Ивеня перестала вздрагивать и кровоточить в руках. Ознобиша услышал рядом возню, негромкое бормотание. Открыл глаза.

Царевна сидела у входа, разложив на полу, кажется, те самые записи виноторговца. Ознобиша успел виновато решить, что это он их метнул, бросившись за «Умилкой». Нет. Девушка брала листы, поворачивала, косо подносила светильник…

— Глянь, райца, — как ни в чём не бывало проговорила она. — Ну на что, думаю, было так хитро прятать перечни бутылок и бочек? Нешто воры кражу делили?.. Я читать, а листы в руке хрупают. И все загнуты с одной стороны! — Она подняла лист, показывая, о чём речь. — Искроили, значит, престарую книгу, прежнее смыли, новое написали! — Лист щёлкнул, как жестяной. — А всё одно — плохо старались!

— Прочла что-нибудь? — спросил Ознобиша. Голос прозвучал хрипло, безжизненно, равнодушно.

Эльбиз оглянулась на входной проруб. Неожиданно оробев, зашептала:

— Сумела немного… У лебеди птенца отняли! А она песнь поёт, проклясть хочет!

Ознобиша медленно выплывал к яви из тёмного мира, где остались и братейка, и брат.

— Проклясть?..

Глядя друг на дружку, они испытали удивительное единение мыслей. Оба помнили, как переводилось на языки имя царевны. И то, что Эдарг, сев в своей украине, перво-наперво запретил стрелять лебедей. Ознобиша протянул руку:

— Дай погляжу…

Смывший чернила постарался впрямь недостаточно. Следы прежних линий, видимые в косом свете, не полюбились плесени. Светлые полоски на посеревшем листе, выплетенные цветами, травами, листьями… Дописьменные письмена Андархайны, запечатлевшие язык, отличный от нынешнего. Ознобиша и Эльбиз умели его разбирать.

Вот только повесть, обещанная высохшими листками, вправду пугала…

Серебряный гребень

— Так понял ты или нет, когда к нам припожалуют?

Рослый парень в ещё не обтаявшем кожухе, только из леса, растерянно мял шапку:

— Кабы знать, батюшка…

— Мне самому лапки вздеть велишь и на развед за Кижи бежать? Толком сказывай, говорю!

Новый хозяин Ямищ умывался возле крыльца. Аюшка поливала ему на руки из муравленого кувшина, немного облупленного, но по нынешним временам всё равно многоценного. Чаяна держала полотенце. «Пусть учатся, дуры, моими дочками быть! — сказал он их матери. — Разом две свадебки справим, Чаяны да нашу с тобой. Погодя Аюшку выдадим. За Порейку…»

Не в час молвил. Вот он, Порейка: мнётся, топчется, шапку терзает. Внятное слово хоть клещами тяни. Хорош женишок!

— Погодь! — сообразил вдруг большак. — Тебя кто напугал?

— Ну…

Порейка приподнял виноватую голову, быстро покосился на девок. Лигуй досадливо выхватил у Чаяны ширинку. Утёрся, в сердцах метнул наземь.

— Брысь! — Девок сдуло. Хозяин вновь насел на разведчика: — Сказывай толком!

— Как не забояться было, батюшка, — стал рассказывать Порейка. — Добрые люди с дороги бы отдохнули да по вехам дальше пошли. А эти мало что за ворота нейдут… Как полночь, костры смрадные возжигают! Галдят, поют не по-нашенски, аж волосы дыбом! В бубен гудят…

Вроде простые слова, но на краю зрения вспыхнуло зарево, пустились в пляс тени. Рука сама поползла к поясу, где рясами висели обереги: крохотный топорик, ножичек, ложечка… Лигуй сделал усилие, подбоченился. С усмешкой спросил:

— Государя зятя моего видел ли?

— Видел, — обрадовался Порейка. — Отрок ещё. Собой худенький, волосы пакляные… По гребню узорочному догадался.

«Отрок… — Думы трудно возвращались в прежнее, приятное русло. — Повяжу девкой недоросля, подомну, в моей воле будет ходить. И кто мне, царскому свояку, на купилище о пошлине заикнётся? А младшую…»

— Только ты, батюшка, сделай милость, дальше за ними лазутить иных посылай, — сказал вдруг Порейка. — Ты уж как хочешь, а не пойду я больше туда.

Хозяин сделался грозен:

— Перечить мне?

А у самого рука снова дёрнулась к оберегам.

— Не пойду, — упрямился парень. — Нечисто в Кижах! Повадились там… вставать да бродить, вот что!

Лигуй аж отступил на полшага.

…Ледяная рука легла на плечо, мелькнул чёрно-зелёный рукав…

Двор притих. Люди переглядывались. Все думали об одном. И Лигуевы чада, и прежние Бакунины домочадцы. Вслух говорилось только о злых дикомытах, натёкших через Светынь, но шила в мешке не утаишь. Как Лигуй ни скрытничал, правда точилась.

— Не баб старых пугаешь! — проскрипел он сквозь зубы. — Чем поклянёшься, что не лень свою покрываешь?

— А вот этими снегоступами! Коли вру, пусть изломятся, с места вовсе не пойдут! Только что я Кижами повернул, чую, будто бы идёт кто за мной. Снег мнёт, в шею дышит! Оглянусь — никого!

И Порейка наотмашь ударил перед собой воздух, гоня незримое зло.

— Всё, что ли? — мрачно спросил Лигуй. — Весь страх?

— То не страх, батюшка, полстраха, — был ответ. — Выскочил я из лесу, опушкой иду… вдруг сзади как заревёт, как застонет: у-у! Я смотреть, а по снегу пёрышко катится… чёрное… А только что не было! И птица не пролетала! Отколь среди пустого места взялось?

Парни начали пятиться. Бабы, какие высунулись в двери, живо попрятались. Многим были памятны россказни маяков про торг в Шегардае. Про пятерушечника Богобоя, похабника Мораны… в одну ночь ставшего Богумилом, исступлённым мораничем.

Люди горазды забавлять себя страхами. Покуда эти страхи — чужие. Покуда не выскакивают из-под ног, не виснут на вороту!

Порейка понизил голос до шёпота:

— А ветер как затеял песню выть, ту самую, Ба… э-э… ну, песню нагальную. Сани белы лебеди, на дорогу выводи! Только тихо так, жалостно… Будто из-под земли!

У Лигуя померкло перед глазами. Чёрное, зелёное, кровавое вырастало из снега. Шло к нему. Тянуло мёртвые руки…

«В три шеи гнать злосчастье ходячее. Ещё не хватало, младшую за ненадобного! Чтобы всё добытое — меж пальцами водой утекло?..»

Порейка смекнул: зря взялся болтать. Поздно! Хозяин смотрел зверем, вчерашние дружки отступали, никто не хотел касаться его. Особенно те, с кем показывал пришлым людям подпоры в снегу, с кем вместе смотрел, как внизу смешно кувыркаются сани, люди, оботуры…

— Перо-то хоть на месте покинул? На погляд нам не подобрал?..

— В молодечную спать не приходи! С одеялом выкинем!

— Без приносов ворожейных обойдёмся…

Порей озирался, всплёскивал руками, как подбитая птаха:

— Я ж… Братцы! Я ж упредить!..

— Без упреждений хороши будем.

— За ворота ступай со всем, что в Кижах налипло!

Лигуй зябко передёрнул плечами. Зеленец в Ямищах был богат и желанен, но на грево не особенно щедр. Любой ветер напрочь сдувал туман, в одной рубахе среди двора долго не простоишь. Особенно после таких-то известий. От прикосновения ледяной руки нет заслона, кроме святого огня. Скорей светильники зажигать! Больше, ярче!.. Лигуй взбежал на крыльцо.

— Батюшка… — жалобно раздалось сзади.

Дверь бухнула, отсекла. Лигуй не оглянулся. Чего ради? Выгонят, значит быть по сему.

При виде грозного хозяина Удеса и дочки сразу вскочили. Молча стали смотреть, как он теплит Божью огнивенку.

Едва сел на красное место — с поклонами поднесли завтрак.

Против обыкновения, женское покорство не радовало. Хотелось придраться, швырнуть мису в стену. Хорошо бы и самим науку задать. Лигуй взял ложку, молча принялся есть.

Ничего не случилось.

Всё же бесталанный Порейка приволок из лесу налипший клок темноты. В этот день всё шло вкриво.

Замызганные трудники на ямах только поспевали ловить упущенные черпаки. Поднимали одну воду без дёгтя. Кое-как наполняли вонючей жижей ушаты. На полпути до отстойника незримая рука сбивала ушаты с хлудов. Чёрные девки бросались спасать дёготь, но совками много ли соберёшь?.. Пороть дур, без щады пороть! Чтоб сердце в ручки, в ножки ушло, проворства добавило!.. Хозяин самолично брался за плётку, но до вечера оберегов на его поясе знай прибывало.

Ночь не принесла облегчения.

Не растешили даже приятные мысли о скорой женитьбе. О тёплом, податливом теле ещё не старой вдовы. Всё нынче было отравлено, объятия казались опасными. Бабы в постели умеют разум отнять. Выведать тайное. Глянет Удеса ему в глаза, вдруг душу увидит?

Лигуй тяжело ворочался, полати скрипели.

«Может, лучше ей ненароком в яму дегтярную оступиться? В лес пойти да под деревом задремать?.. Аюшка молода, умишко цыплячий, живо моим золотом глаза да уши завесит…»

За стеной ещё не ложились. Сквозь брёвна, как с того света, доносилось тихое пение. Чаяна отпускала девичью волюшку, оплакивала, оставляла сестрице.

То, что вдова с дочерьми как будто тайком от него пытались блюсти свадебный чин, почему-то вконец смутило Лигуя. Он рывком сел. Зарычал, швырнул одеяло. Последний жирник ещё горел, бросая по углам тени.

Чёрные с зеленью…

До зуда хотелось грохнуть дверью, бешено опростоволосить Удесу. Сорвать зло. После — явить чади царапины от ногтей: «С ножом посягала!..» А как рассветёт, скорым шагом за Кижи! Размыкать по ветру Десибрата и всех, кто за тыном неведомо кому ворожит! Что они смогут, на коряжинских подушках возросшие? Головы долой! В самой глубокой и чёрной яме серебряный гребень похоронить!..

«Нет. Вычерпают однажды, как правиться стану? В землю кладом зарыть!.. Ну его. Возьмётся кликать человеческим голосом, огнями бледными процветать… Двор Десибратов зажгу, в пожар бросить? Нет, жалко…»

Лигуй откинулся на перину.

«Вот! Огнём переплавлю, чашку выколотить велю. Стану пить да посмеиваться…»

Утром он встал бодрый, избывший все вчерашние страхи.

— Пор… Хлапе́ня, Улыба! Живо сани закладывайте. Собираться велю!

— Далеко ли, батюшка?

— Куда гонишь врасплох?

Спрашивали свои. Бакуничи повиновались молча, нога за ногу.

— К соседу едем, к Десибрату Головне! — радостно объявил Лигуй. — Царский сын, поди, всё терпение растерял, почёта ждёт, богатых подарочков, а я мешкаю, непонятливый, тонкому вежеству не наученный!

Хлапеня с Улыбой переглянулись, вышли в загон. Могучие оботуры, белолобые красавцы-братья, были съезжены в пару ещё при Бакуне. Поговаривали, будто прежнего возчика, Коптелки, слушали с полуслова. Новым хозяевам до сих пор едва в руки давались. Ничего! Вожжи да кнут не таких на ум наставляли. Коренник за буйство уже получил кольцо в нос. Младшего ждали цепные постромки. Не забалуешь.

Скоро сказка сказывается, не скоро дело делается… В исплошку люди в дальний путь не срываются, разве что от смерти бегут. Впрочем, дело хозяйское, а с хозяином в этом доме не спорили. Лигуй шутил, улыбался, но в глазах играли кровяные жилки. Работники бегали, таскали спальную мякоть, лыжи на всех, съедомый припас.

Грозный хозяинушка сам отбирал подарки. Чистый дёготь без копоти — для царских светильников. Шубу из чернобурок, крытую бархатом. Бакунин лук с плечами, выложенными китовым усом. Стрелы, окрылённые лебединым пером: где теперь такие найдёшь!

Чаяна с сестрицей увидели, обнялись, отвернулись.

— О чём, дуры, ревёте? — непритворно удивился Лигуй. — Небось женишок всё как есть назад привезёт. А не привезёт, надоумлю получше на купилище взять!

Не рассказывать же скаредницам, как сам поглядывал на заветный горшочек с Божьей огнивенкой. Вот бы чем царского пригульного порадовать… Нет, жалко. Такой оберег раз в жизни в руки приходит. Дело ли по-глупому упускать, если ме́ньшим обойтись можно!

Лигуя, прозванного Гольцом, с молодых лет отличала жилистая телесная крепость. Как всякого, кормящегося от собственных трудов и отваги. Последние годы украсили его дородством. Теперь он замышлял и приказывал. Для удалых дел имелись ретивые молодцы. Не стяжавшие власти, не нажившие ума.

Жаль, в большой работе своей рукой до всякой мелочи не дотянешься. Как ни подгонял лежебок, к обеденной выти еле управились со сборами.

После трапезы, уже в дорожной одежде, Лигуй присел ненадолго в красном углу. Отсёк насущные хлопоты, разогнал домашние попечения. Даже мысли о нежном девичьем теле, о полных, влекущих мякитишках Удесы. Встал суровый, уже не принадлежащий избяному крову, только дороге. Шагнул к двери.

Всё-таки оглянулся, взял с божницы горшочек. Сунул за пазуху.

«Ограждай, свет-горюч камешек, в пути и в беседе от порчи, от озёва, от глаза урочливого… А там — как дело пойдёт!»

Мать с дочерьми вплоть до старого поля молча шли за санями. Иначе — на миру срам, иначе — сор из избы: неладно живут!

Оботуры шагали угрюмо, тяжело, мотали лобастыми головами. Артачились как могли. Цепь лязгала, Хлапеня еле справлялся. Одно слово, Бакунины! Хозяин к родителям отошёл, а упрямство осталось. Только на быков пересело. Рога им, что ли, спилить, чтобы лютости поубавилось?

У самого въезда в чащу Лигуй выглянул из болочка.

— Ложе брачное мягчи, девка! — крикнул Чаяне. — Может, прямо завтра жених изведать захочет, честно ли тебя мать сберегала!

Ражие парни заулюлюкали. Посыпались шуточки, весёлые намёки из тех, без коих свадьба не свадьба. Чаяна покраснела, закрылась воротником. Под злой рёв оботуров, под ярое хлопанье пу́ги походники и сани скрылись в лесу.

Здесь им была не своя круговенька, небо мрело всё гуще, но опять спасибо Бакуне. Зряче, хорошо разметил дорогу, не заплутаешь. Да и Порейкин вчерашний след бежал впереди. Вёл, подсказывал, ободрял.

Когда скрылись из глаз, мать и дочери повернули, тоскливо потянулись домой.

— Мамонька! — вдруг вскинулась Аюшка. — Он же, дядька противный, с лучшими ватажниками ушёл! Если нам сполох кликнуть? Лигуевичей, кто остался, в клети запрём! Ворота крепко заложим!

Удеса задумалась. Она двадцать два года вела дом. Провожала супруга то в лес, то на промыслы, то на торг. Вместе с ним решалась в Ямищах основаться.

— Нет, — сказала она. — Приедет без жениха, долго ли против него выстоим? Только верных людей без толку загубим. А с женихом об руку пожалует, начнёт доброго молодца под себя гнуть… на тебя, Чаянушка, будет наша надея. Авось ночная кукушка дневную перекукует… Дитятко болезное! Ты что там шепчешь такое?

Старшая впрямь творила святые знаменья, губы дрожали.

— Отика вспомнила, — ответила она погодя. — Здесь вслед махали ему. А больше не видели…

Аюшка притопнула валеночком:

— Дядьку Гольца бы в неворотимую сторону унесло! Не видеть бы его, противного, больше ни живого, ни мёртвого! Слыхом вовсе не слышать! Па́деру ему в глаза, сувой на голову, синий лёд под пяту!

Холостые слова упали на снег. По сказанному лишь в дивных сказах сбывается, наяву чудес не велено ждать.

Пальцы гусляра

За уродливыми останцами Зелёного Ожерелья, некогда спасшего город, раскинулось Дорожное поле. Южней Выскирега бывшие отмели резко сходили на нет. Северней — достигали десятка вёрст в ширину и, нарушаемые лишь устьями заливов, тянулись проезжей дорогой до самой Светыни. С востока горбился материк, обращённый Бедой в сплошные шерлопы. С закатной стороны зримо представала граница, где прибрежные отмели сменяла пучина. Там, внизу, лежал покрытый льдами Киян.

Сверху лёд выглядел гостеприимнее суши, но промышлять там отваживались лишь самые безрассудные. Неупокоенный Хозяин ещё тосковал в глубине. «Море пришло!» — говорил здешний люд, когда белый панцирь от окоёма вскраивала волна. Опытные рыбаки Выскирега умели предсказывать гнев Морского Хозяина. По ломоте в костях, лёту птиц, ходу сельдяных рун… Кощеи-переселенцы не были искусны в морском промысле, ну а безрассудной отваги от голытьбы пополам с беглыми рабами никто и не ждал.

С Дорожного поля мёртвые острова выглядели стеной разрушенной крепости. Когда-то она отразила врага, но с тех пор впала в забвение. Стояла растерзанная, загаженная, покинутая измельчавшими потомками храбрецов…

У подножия некогда гордых утёсов теплились скудные костерки. Дрова, как и весь прочий припас, переселенцы отчаянно сберегали. Вороватых нищебродов, понятно, в стольный город не допускали, но его близкое присутствие всё равно словно бы грело. Не пришлось бы поминать потраченные ныне поленья где-нибудь в северных пустошах, под погребальный плач бескрайней метели!

Человек с повадками и осанкой витязя шагал меж костров, лихо сбросив на плечи куколь мехового плаща. Знавал, дескать, стужу, после которой ваш приморский морозец стыд замечать! Волосы у него были бурого золота, с белыми нитками по вискам, глаза — зелёно-карие, окружённые морщинками смеха. Только сейчас смеяться воину не хотелось.

Стан кругом прирастал до позавчерашнего дня. Теперь на месте самых больших костров остались кострища. С ними остывали надежды на пополнение дружинной казны. Семья за семьёй, притом наиболее крепкие и достаточные, перебирались в другой конец Зелёного Ожерелья. Туда, где вчера встало знамя с чёлкой из белых оботурьих хвостов, увенчанное загнутыми рогами. На знамени плескала хвостом, разевала пасть зубастая Щука.

— Летень! Летень, друже! Далеко путь держишь?

Навстречу витязю, придерживая коробок с гуслями, почти бегом спешил синеокий красавец. Статный, разодетый, как на званую почесть. Плащ с серебряной канителью, шитый суконник, богатые сапоги. Кажется, гусляр думал прямо с ходу обнять Летеня, но на последнем шаге смутился.

Витязь тоже замешкался. Кашлянул. Разгладил пальцем усы.

— А тебя вот ищу, — буркнул наконец. — Дай, думаю, гляну, как живёшь, как можешь…

Смех Крыла прозвучал чуть громче и веселей истинного.

— Брось, друже! Дурных нету гусляра обижать… Ты про наших сказывай, не томи! Неуступ поздорову ли? Ильгра? Гуляй безлядвый как, всё бурлит?

Летень малость смягчился:

— Все поздорову. И Гуляй ворчит, небось не в язык копьём получил. Дни считает с нашими царятами свидеться.

— Так они правда здесь? В Выскиреге? — обрадовался Крыло. — А я думал, зря люди врут! Вот молодцы чадунюшки! Сам их видел ли?

— Сам не видел пока. Сеггар грамотку заслал во дворец, ответа ждёт. А чадунюшками их не зови. Чадунюшки они прежде были. Когда в бою смерти не дались и нам навстречу дошли, да бабку старую довезли. Ныне, гусляр, повыше слово ищи! Лебедь наша, умница, из Невлина вынудила Орепеюшку возвратить. Орлёнка, бают, Высший Круг слушает… А в Шегардае отеческий дворец с песнями под крышу подводят. Это, брат, не ребячьи пестюшки! Ты-то каково можешь? Про себя сказывай.

Побратимы шли мимо утлых саней и ветхих палаток, чьи хозяева ещё не перебежали от Сеггара к Ялмаку. Тощие оботуры копытили снег, жевали сушёные рыбьи головы, купленные у запасливых горожан. Мотали рогами, отгоняя норовящих поживиться собак.

Крыло вдруг поморщился, досадливо махнул рукой:

— Нечем, брат, прихвастнуть.

Летень обратил давно истлевшую горечь в подначку:

— Что же не задалось? Сам сказывал, Лишень-Раз дальними странами ходит. Коренными землями, куда мы не заглядываем. А там-то чудес…

— Молодой был, — со вздохом покаялся Крыло. — Глупый. Только и понимал, что в гусли бренчать да с девками миловаться.

Витязь усмехнулся:

— Будто девкам на пряники не скопил?

— Так тебе скажу, — помешкав, отмолвил Крыло. — У Ялмака, да, будешь при серебряной ложке. Только есть с неё не захочешь.

— Нешто права о нём людская молва?

— Э, брат… людская молва ещё не всё знает.

Летень надолго замолчал. Наконец спросил:

— Чудеса хоть баснословные повидал? Песни сложил?

— Чудеса, брат, на юге такие, что век бы их не видеть. Над старым Лапошем зарницы ночью дрожат. Люди, от людей дикообразные, в развалинах поживляются. Что найдут, хоть поливной плитки осколок, маякам отдают. Те Лишень-Разу ссыпаются, чтобы туда-обратно без печали довёл. Не звенят с таких чудес гуселишки, знай плачут враздрайку…

— А на севере? Людям верить, вас о том годе за Светынью видали.

— И больше вряд ли увидят. Ничего хорошего там. Купилище слёзы, народ злодеи. Гусельную гудьбу, правда, любят. И девки красивые… — Он усмехнулся. — Только приступа к ним никакого. Зазевалась одна, так за неё чужие парни стеной. Ялмак, слышь, даже вспятил.

— Лишень-Раз? — прищурился Летень. — Хватит заливать! Вспятил?

— Парни щенки… так дикомыты же. Им хоть дружина, хоть бояре царские. Наших не замай, и весь толк. Костей не выплюнут. Был один там… Прогнал я его.

— Прогнал?

— Да он моей науки просил. А у самого ухо дубовое, голос — уток распугивать.

— Ну и нечего ему, — равнодушно бросил Летень, глядя вперёд.

Крыло покачал головой. Вздохнул:

— Видал я, брат, голосистых. Перстами вещими наделённых. Только воз ныне там. А этот, неспособный, за троих впрягся. Глядишь, принял бы умение.

— Таких парнишек в каждой дюжине по двенадцать. Найдёшь ещё себе унота. — Летень повёл рукой. — Вон кощеи сидят, от любого костра мальчонку бери. За полмешка рыбьих голов с радостью отдадут.

Крыло мазнул взглядом по серым лохмотьям. Внезапно решился:

— Слышь, брат… Я ж к вам с Неуступом шёл. А тут ты на удачу! Ты витязь первый, он тебя слушает. К вам назад охочусь… Примете, братья?

Летень спросил неторопливо:

— Что ж ваша Железная от таких богатых поездов опять кощеев провожать воротит? Нешто соскучился воевода?

Крыло, ждавший от былого друга иных слов, отозвался не сразу.

— Ялмак сам себе голова, никто не совет ему, не указ. Я, что ли, спрашивать буду?

— А я вот собираюсь. — Летень свёл рыжеватые брови, голос звучал по-прежнему ровно. — Железная подвалила, когда мы уже знамя поставили. Мы с Сеггаром вам никогда дороги не перебегали. Лепо ли обычай переступать?

— Зря идёшь, — сказал вдруг Крыло.

Витязь легко согласился:

— Ясно, зря.

Однако не остановился, не повернул.

— Есть время увещаний словесных, — шагая рядом с ним, продолжал Крыло. — Но не теперь. Коли Ялмак пришёл и встал, его только сбивать. А у него одних отроков больше, чем всех вас.

Летень усмехнулся:

— Ты меня самого, брат Крыло, за отрока держишь? Какое задориться, когда нам дети Космохвостовы вверены?

— Зачем же идёшь?

— А по дружеству былому. Любопытство потешить. С твоего ухода, чай, не видались. Четыре года скоро.

Гусляр безнадёжно махнул рукой. Пошёл рядом.

У каждой дружины есть братская ставка. Тесная, просторная, волосяная, кожаная, расписная, попроще… Шатёр Ялмака был великолепен. Сверху — промасленная кожа, внутри — войлоки, многоцветные ткани. Раньше, поди, служил охотничьим домом красному вельможе. Или даже царевичу из младших. Шатёр стоял в заветери у глядной скалы. На вершине каменного зуба хлопало знамя, выпущенное из чехла.

При входе, нарочно распахнув меховые вороты, чтобы виднелись кольчуги, с копьями в руках стояли два отрока. Рынды весело приветствовали гусляра. Летеню загородили дорогу.

— Ты чьих будешь, чтобы отца-воеводу ради тебя покою лишать?

Летень остановился, усмехаясь углом рта. Крыло нырнул внутрь.

— Барышники скромней держатся, — напоказ рассуждал старший отрок. — И торговщина вся воеводе уже поклонилась.

— Горожан порядчики не пускают, а кощеи глаз не смеют поднять…

— Да он, верно, из этих! Коим зваться бы у нашего стола подбиралами!

— Крошек искать пришёл?

Летень не отвечал. Ждал, что будет. Дождался. Полог взлетел, вышагнул седоусый боярин. Витязь из тех, перед коими самый крикливый людской тор почтительно расступается. Перво-наперво он приласкал обоих рынд по затылкам, сбив меховые куколи на глаза. Даже не вполсилы, конечно. Просто чтоб знали. Шагнул к Летеню, крепко обнял:

— Сколько лет, брат!

— И у тебя, Оскремётушка, лишь рубцов прибывает, а силы не убавляется, — хрипловато проговорил Летень. — Все ли наши былого круга землю топчут? Все отзываются?

— Тех, кто не отзовётся, за хлебом-солью помянуть след… Идём, нечего на ветру без правды стоять.

— Много чего без правды ныне творится, — проворчал в бороду Летень. Пригнул голову, вошёл за старым товарищем внутрь.

Внутри ставки держали тепло две большие жаровни. Гордой жизни не спрячешь! Так дело пойдёт, купит Ялмак для братского шатра складной стол, браные столешники, узорочную посуду. И будут всю эту роскошь возить уже не лёгкие чунки, а большие нарты собачьи. Или вовсе болочок с оботурами. Тогда перестанет Ялмакова дружина летать проворной метелицей, как дружине положено. Будет ходить чинно, неспешно. Сядет где-нибудь в большом зеленце, городок сладит. А поджарую Щуку на знамени, глядишь, сменит добычливый Сом…

Против входа, у большой стены, замерли ещё двое рынд. Нужды в них на самом деле не было. Кто посягнёт на могучего Ялмака по прозванию Единожды Бьющий? С той поры, когда Летень последний раз видел его, воевода ещё взматорел, налился медвежьей могутой. Крыло сидел рядом, расстёгивал коробейку с гуслями. Летень вежливо поклонился:

— Ялмаку-воеводе, именитому Лишень-Разу, почтение и привет…

— И тебе, Летеню Мировщику, под этот кров поздорову, — прогудел в ответ низкий голос. — Не чинись, старый друг, присаживайся. Почествуй Божью Ладонь.

Это был один из славных обычаев Ялмака. На богатых стоянках, вроде теперешней, яства в его шатре выставлялись с рассветом, покрывались с закатом. Чтобы в охотку баловало себя воинство, уставшее затягивать ремни в долгом походе. И любезным гостям чтобы пира не дожидаться, а то ведь мало ли у кого какие дела.

Летень сел, как достоило, на второе важное место. Привычно поджал ноги. Белобрысый отрок, радуясь оказанной чести, поднёс знатному гостю подушки.

В глазах Летеня снова заплясали искры веселья.

— Щедра к тебе нынче Божья Ладонь…

Перед ним распадалась пластами толстая рыбина. Да не какая-нибудь вяленая треска, торопливо размоченная в походном котле и всё равно жёсткая, как ремень! Деревянное блюдо занимал медный окунь. Огромный, попавший в коптильню прямо из-подо льда. Благоухала в горшке особенная выскирегская завариха с птенцовым жиром и яйцами. Посредине красовались в плетёной корзинке целых три хлеба из настоящей муки. Царское лакомство, купленное не столько ради еды, сколько для чести, для любования.

Ялмак с хозяйской гордостью обозрел скатерть.

— Кому другому, — произнёс он неторопливо, — так сказал бы: посторонков люби, но в первую голову ближников не забудь… Тебе не скажу.

Летень молчал, улыбался. По сути, ему было здесь больше нечего делать. Лишень-Раз снова оправдал своё прозвище. Одним махом ответил на все «почему»… которые Летень даже не собирался к нему обращать.

Кого зовут кулаком, уже не распрямится в ладонь.

Крыло поворачивал шпеньки, клонил ухо к струнам. Ропот гуслей наплывал как будто из морской глубины, далёкий, необъяснимо тревожащий. Почему? Это же всегда хорошо, когда застольной беседе помогают размышления гусляра…

Седоусый Оскремёт взялся потчевать гостя:

— Что сидишь как просватанный! Али таймень во мху не свежа, окунь не жирен? Хоть мало отведал бы! Где ещё такого попробуешь?

Разумел — «кроме как в Выскиреге», но нынче всякое лыко было в строку. Услышалось — «ведь не у Сеггара же!». Летень как бы из милости отшипнул рыбье пёрышко, стал жевать. Хвоя из-под снега бывала вкусней.

— Мы и сами, — сказал он, — на денёчках почести ждём. Сейчас спорятся, у кого в дому столы накрывать.

Хохот Ялмака всколыхнул ковёр на стене.

— Узнаю́ Неуступа! Без штанов, а чести никому не отдаст.

Волна, рокотавшая в руках у Крыла, вдруг взмыла из пучин и вознеслась к берегу, круша лёд.

Песню старую спеть хочу…

Крыло не подавал голоса, лишь перебирал струны, но сидевшие в шатре так хорошо знали слова, что они как будто звучали.

Побратимы плечом к плечу

Ободряли порой меня

В темноте у скупого огня,

Говорили: «Покуда есть

Наша верность и наша честь

И покуда раздор

Не погасит наш костёр,

Не опустим взор!»

Летень, оказывается, стал уже забывать, какие чудеса способны содеять с человеческой душой вещие гусли Крыла. Даже с такой душой, что вроде наглухо заросла щетинистой шкурой… Внезапно приметил: Ялмакова десница начала теребить волчий мех безрукавки. Дёрнула волосок… ещё волосок…

«Не ту попевку ты затеял, Крыло. Не ко времени…»

Белый день был на ночь похож,

Мы шагали сквозь снег и дождь

И вселенской зиме назло

Берегли возле сердца тепло.

Лютый враг вызывал на бой…

Плох воин, не умеющий почуять опасность! Поняв, что́ может случиться, Летень всё-таки промедлил долю мгновения, уповая на чудо… а не надо бы медлить.

Но, друг друга закрыв собой,

Мы бросались вперёд,

А когда ломался лёд,

Выходили вброд…

Звенящее жегло песни добралось до живого.

Лишень-Раз на предупреждение не расщедрился. Не его это была вера — предупреждать. Гусли вскрикнули смертным криком. Ялмак выдернул их у Крыла. Сломает? Вон выбросит из шатра? Гусляр метнул руки за ускользающей снастью…

Да по ним углом корытца и получил.

Летень уже взвился с места, уже перескочил скатерть, уже стоял над Крылом. Тот скорчился на коленях, уткнувшись лбом в войлоки. Всё на свете забыв, прижимал к груди левую пясть.

На бесчинного гостя запоздало бросились рынды, охранявшие воеводу. Кто стерпит, когда стол в доме сквернят! Подоспели и отроки, сторожившие у двери. Только против могучего витязя ничего не смогли. Вчетвером налетели, вчетвером и отхлынули. Кто-то поскользнулся на блюде, покоившем роскошного окуня. Брызги по стенам!

Едва не досталось и Оскремёту. Однако плох воин, что не заметит мирно воздетой руки. Летень был воином очень хорошим. У самого набухала в волосах шишка, но с кулаков капала чужая кровь. Седоусый боярин помог ему поднять на ноги гусляра, повёл мимо плюющих зубы телохранителей, мимо сбежавшихся ялмаковичей, свирепых, рвущихся к мести. Прочь, прочь…

Ялмак не двинулся с места. Усмирил своих одним взглядом. И сидел, угрюмо следя, как бывший друг почти на плече уносит поникшего гусляра…

Подвиг заступника

Всякий раз, когда на Зелёном Ожерелье ставила знамя дружина, а кощеи, помалу сползавшиеся с украин Андархайны, начинали сбиваться в поезд для долгого кочевья на север, выскирегская торговщина потирала руки. Быть барышу!

Сперва оживлялся Ближний исад. Сюда выходили те, кто загодя готовил на продажу дорожный припас, но побаивался чужаков. Барышники скопом забирали вяленую рыбу, дрова, тёплую мякоть — и торопились за пределы города, на Дорожное поле. В такие дни там шумел Дальний исад.

К разбитой челюсти островов несли свой товар и смелые горожане, уверенные, что слухи о бесчинствах кощеев распускают сами барышники.

Чем дальше от жилых круч Выскирега, тем крепче делался под ногами снег. В людском ручье щепками плыли двое мальчишек, одетых, может быть, чуточку приличней уличной босоты. Через прежнюю бухту, мимо срединного островка, где в крепостце былой мытни устроила свою бутырку расправа.

У невысоких стен по двое, по трое расхаживали стражники. Блестели железки копий, свободные от нагалищ. Вот вышел сам Гайдияр. С тяжёлым боевым шлемом на руке, в серебряной чешуе дощатой брони…

— Встал порядчик утром рано, — пробормотал Ознобиша. — Вынул стрелку из колчана…

Это он сочинил уже давно. Хотел сложить продолжение, в котором жадный порядчик нацеливал бы стрелу на исад: чей лоток поразит, там, стало быть, и кормиться. Дальше первых строк дело не пошло. Задор кончился, отбежало наитие.

К царевичу подоспел запыхавшийся отрок. Стал тыкать рукой в сторону Зелёного Ожерелья, заполошно что-то рассказывать.

— Любят покрасоваться… — проворчал внизу мужской голос.

— Не болтай! — зашипели справа и слева. — То заступники наши!

— Без храброго царевича городу не житьё!

— Ему нынче в оба глаза присматривать.

— Тревожится Гайдияр…

— С одной дружиной хлопот полон рот, а тут две сразу!

— Охти, дело небывалое…

— Чем плохо? Большой поезд поведут, расторгуемся.

— А завтра эти камбалы косые двойной оброк возвестят, — не унимался роптуша. — И так жрут, как не в себя!

Бабы кое-как угомонили недовольника, повлекли дальше.

Младший мальчонка цепко схватил за руку старшего:

— Дома сядем, сразу дяде Сеггару весть пошлём…

— Знающие купцы, — вдумчиво проговорил Ознобиша, — доносят, будто в счастливом Шегардае живут старинным обычаем. Кончане, крепкие сыновьями, посылают их обходить улицы. И этого довольно для поддержания в Озёрном городе кротости.

Эльбиз даже остановилась:

— Ты зачем всему прекословишь, что ни скажу?

— Я? — удивился Ознобиша. — Прекословлю?

— Тебя слушать, дяде Сеггару с братьями при нас и места не будет!

Это была злая неправда. Ознобиша упёрся:

— Я такого не говорил. Увидел порядчиков, вот и вспомнил, как шегардайцы город покоят. А про домашнее войско я тебе ни словом не возражал.

Советник и царевна давно стали неразлучны. Эрелис прекратил вылазки, оплаченные безвинной кровью Сибира. Сколько ни утешал его великан, наследник был непреклонен. «Лебедь пусть вылетает волюшкой подышать, пока брачным полотенцем крыльев не спутали. Ты, Мартхе, язык и нож наточи, чтоб с нею ходить. А я заслон держать буду…»

— Это правда, что Лишень-Раз у Неуступа прежде подвоеводой был?

— Правда. Вместе ходили. Потом дядя Сеггар выгнал его.

— Почему?

— Дядя Сеггар стоит на том, что воитель — мирянам защитник.

— А Ялмак?

— Он к завоеваниям опоздал, когда города грабили. Ему меч нужен золото высекать. Кичится, что богаче нас живёт! А славу перенять — руки коротки!

Сегодня Эльбиз была на себя не похожа. Спотыкалась на гладком тору, огрызалась по пустякам. Сколько бегала к глядному окну наверху, высматривала родное знамя вдали… — а узнала о появлении дружины самым обидным образом, на исаде, от мезоньки по имени Кобчик.

Братец Аро с Ознобишей еле отговорили её от немедленного побега за Ожерелье. Пока спорили, над островами было замечено второе знамя. Напротив Поморника поднялась Щука.

Когда объявили торг и народ потянулся на Дальний исад, Эльбиз впору сделалось запирать. Впрочем, Ознобиша драных рукавиц не поставил бы в кон за то, что царевну удержит даже замо́к. Воевода Сеггар прислал Невлину грамотку. Испрашивал встречи с царятами. Эрелису про то вчера вечером донёс Серьга, узнавший от всеведущих слуг. Мыслимо ли ждать позволения, мыслимо ли покориться отказу! Очень, кстати, возможному. С Невлина станется воспретить наглядышам выход даже в «Сорочье гнездо», и даже с охраной. А дружину кто ж пустит дальше кружала?..

Да ещё когда их возле города сразу две!

Эльбиз кусала губы, держась за руку Ознобиши. Тянула шею, заглядывала вперёд. Бегом помчалась бы, да нельзя.

Недовольный дядька, сопровождаемый двумя бабами, тянул санки с товаром. Сразу видно — семья была опытна в кощейской торговле. Оснастили короб с одного боку полозьями, с другого — парой колёс. Как удобней, так и вези. Доехал, ставь на попа́, отворяй крышку, покупщиков зазывай!

— Рыба онамедни уходила почём?

— По три денежки.

— А головы? За мешок?

— По две полушки.

— А верно бают, что у Дюдени с Затыльной гряды один мешок взрезали, глядь, с испода льду ради тяжести наморожено? И будто палками бились до синяков?

— Какое палками! В топоры кинулись.

— Ох, кощеи лютые… И что?

— А то, что гайдияровичи, хвала им, не попустили крови пролиться.

— Эй, мезонька! — это относилось уже к царевне Эльбиз. — Отрыщь-ка подалее! Нам возле нашего товара чужие пальцы не надобны!

«Братишки» живо прянули в сторону. Понятно, выскирегские уличники плохо лежавшего не пропускали, но праздных намёков терпеть было негоже. Ознобиша ответил, по обыкновению, за двоих:

— Кто голодным не даёт, с торга всё назад везёт!

Склочной бабе предстояло пожалеть, что с ним зацепилась… но в это время плавное течение людского ручья взялось вихрями.

Словно тяжёлый чёлн, рассекающий ряску и камыши, толпу возмутили два с лишком десятка бегущих порядчиков.

— Берегись! Сторонись!..

Люди уворачивались кто как успел. Падали в толкотне, ползали у опрокинутых санок, силились подгрести выпавшее добро. Сглазил барышников оговорённый мезонька! Неведомо как витало уже понимание: нынче не судьба прибытки считать.

Толпа опять всколыхнулась.

Впереди, под разбитыми башнями островов, рождалось чужое движение. Куда грозней за́верти, оставленной пролетевшими порядчиками. Те что! Отшвырнули дюжину коробов и корзин. Они что ни день на исаде их перевёртывают. Обтёр животки́, отряхнулся, дальше пошёл…

Сейчас впереди затевалось что-то страшное. Кровь, смерть!

Народишко оттуда не просто бежал. Пытался спастись.

От чего? За людскими спинами поди разгляди!

Но зря ли Ознобиша с царевной вместе лазили заповедными норами Выскирега! Он выставил колено. Эльбиз вспрыгнула, он подхватил. Девушка совсем ненадолго высунулась над головами.

С широкого поля, даже не нагибаясь за сбитыми шапками, удирали последние барышники и кощеи. Ибо там под боевыми знамёнами, с оружием наголо, молча и неотвратимо сходились две воинские дружины.

Одна в красных налатниках, другая в белых с чёрным.

Не часто такое бывает.

Но когда уж случается, никто не захочет оказаться посередине. Потому что хуже подобной схватки — только новая Беда. И то если подгадаешь в самое пекло.

…Железная была больше.

…Царская — пылала неистовой яростью, обжигавшей даже на расстоянии. И каждый воин её — опытный глаз это видел издалека — стоил нескольких ялмаковичей. Не исключая самого маленького витязя, что, пригнувшись, как будто не шёл — плыл, стелился рядом с вождём. Беловолосый, пренебрёгший и шеломом, и железной рубашкой. С каждым шагом этот воин всё ниже припадал к снегу, сжимаясь одной страшной пружиной. Ещё чуть, и взовьётся, разворачиваясь гибельным вихорем, и…

Ознобиша увидел: один молодой порядчик из тыльных замедлил шаг. Потом вовсе отвернул, преступая роту, покидая отряд. Сорвал, бросил полосатый налатник…

Хорошо в расправе служить. А живу быть — лучше!

Тягуна не заметили, некогда было. Почти безнадёжно опаздывая, порядчики на бегу перестраивались клинышком. В самом острие посвечивала царским золотом непокрытая голова.

Гайдияр!

Вожак — половина отряда. Тонкий клинышек одолевал последние сажени. Бесстрашно влагался меж наковальней и молотом.

Люди, стиснувшие двух бедно одетых подростков, начали оглядываться, лезть друг другу на плечи. Что, что там?

— Куда сунулся, оттябель!.. — вполголоса ругалась царевна. — Если дядя Сеггар клич кинул…

Гайдияр стоял посередине, разметав руки. Хрупкий распор, бессильный удержать стронувшуюся лавину. Царевич что-то кричал. Срывал голос. Взывал к одному воеводе, к другому. Всё без толку. Сейчас дружины схлестнутся. Играючи расшвыряют порядчиков, сметут Гайдияра. А чья рука первее ударит, не постыдится праведной крови — ищи ветра в поле!

— Люди добрые! Что делается? — слышались голоса. — Что будет?

Ознобиша переглянулся с Эльбиз.

Будет вот что.

Людской ход, густо протянувшийся через бухту, не разбирая дороги хлынет обратно и сам себя на четверть потопчет.

К побоищу устремятся кощеи. С ножами, с дубинками. С застарелой злобой на всех, кому живётся чуть лучше.

Помогать нанятым дружинам — это они вряд ли. Духу не хватит. Но вот беззащитных горожан пощипать… прикончить помятых…

И обезглавленная расправа не сможет отогнать лиходеев.

А после…

Стоит дрогнуть порядчикам — резня покатится в город. Кощеи устремятся на улицы. На якобы сказочно изобильный Ближний исад.

Всем гибель!

Толпа ходила непонятными токами, как суводь за перекатом. Кто-то, бросив чунки с добром, сверкал пятками в сторону города. Иные бестолково топтались: возвращаться несолоно хлебавши казалось слишком обидно. Третьих снедало неутолимое любопытство, способное вместо спасения устремить в пекло.

— Бьются там, что ли? — спрашивала маленькая юркая тётка. Нос длинный, красный от холода, голос пронзительный.

— Что расправа? Стоит или всех уже истоптали?

— А кровь пролилась? Кровь есть?

— Дура-баба! Это тебе не сосулька на голову сверглась…

Ознобиша вдруг заметил: они с Эльбиз были не сами по себе в скопище чужаков. Мелькнула, приближаясь, вязаная косынка, покоившая на груди недвижную руку. Харлан Пакша на удивление ловко сочился меж людьми, уклонялся, раздвигал, обтекал… К нему с разных сторон прокладывали путь люди, прежде виденные Ознобишей в «Сорочьем гнезде». Двое вышибал, дюжие работники — гордость стеношных битв. Их кулаки не оружие против дружинных мечей. Но сорвись бежать сходбище, заслонить царевну сумеют.

Эльбиз заступникам не обрадовалась. Кто под щит берёт, тот и неволит! Девушка зло прошипела, юркнула ужом в толкотню. Рванула туда, где бились на киянском ветру, хлопали серые крылья Поморника… Ознобиша ахнул, бросился следом.

Он тоже неплохо умел скользить в сплочённой толпе, но гонка не задалась. Чуть не на третьем шагу Эльбиз обхватили мощные руки. Девушка яростно трепыхнулась, метнула руку к ножу… задрала голову, притихла. Ношеный обиванец, седые волосы по плечам. Царевну взял в плен Машкара.

«Затверди несколько имён, — отдалось в памяти Ознобиши. — Эти люди не обманут, если понадобится помощь…»

Харлановичи слаженно взяли обоих в кольцо, молча, скорым шагом помчали к городу. Царевна выворачивала шею, до последнего силясь рассмотреть, что делалось вдалеке. Многоголосого клича, железного лязга пока не было слышно. Эльбиз поймала руку Ознобиши, отчаянно стиснула…

Позже он нашёл синяки повыше запястья. «Мне бы довелось эдак разминуться с братейкой… не попусти, Справедливая, нет, нет!»

Между тем крушащий удар, казавшийся неминуемым, как будто замешкался. Поверх голов качались два знамени. Поморник и Щука всё медленнее плыли встречь.

Гайдияр сотворил невозможное. Дружины остановились.

Лебединые стрелы

Через Кижи не только Разбойным корытом можно пройти. Другие тропки натоптаны. Менее удобные и безопасные, ну так чваниться ли теперь! Тяжких снегопадов последние дни не было. Зато мороз поиграл, сплотил снег. Авось пропустит Хозяинушко. Вспомнит, кто его обильной жертвой попотчевал.

А там уж…

Ночь стояла не самая тёмная. Ехалось легко, да и след Порейка бросил отменный. Всё ручьями, болотцами, маленькими бедовниками. Как раз до холмов добежать, встать на отдых. А утром, по надёжному свету, пуститься в удолья — и вечером лихо стукнуть в ворота. Ну-ка, где тут нашему красному товару покупщик?

Лигуй уже начал подрёмывать под ворохом шуб, когда в оболок сунулся Хлапеня.

— Не прогневайся, батюшка… Улыба леса не узнаёт!

Хозяин Порудницы досадливо зашевелился. Он-то полагал, если будет досуг, присмотреться к Десибратовой дочке. В дороге думается знатно. Всё рядом, всё достижимо. Взять женить на Десибратовне того же Хлапеню. Прибрать к рукам стареющего Головню с его зеленцом… Эх! Какое женить околотней, если без большака ни с чем справиться не умеют!

— След, что ли, потеряли, дурни? — вылезая на козлы, хрипло спросил Лигуй.

— Нет, батюшка. Вот он, след.

— Тогда что глаз смежить не даёте? Я не вы, мне до завтра умом надо раскинуть!

Ответил Улыба, шедший на лыжах:

— Я с Порейкой на первый развед бегал. Должно помошье быть и с краю валун, зраком на человека похожий. А нету!

Он был следопыт. Лигуй, конечно, виду не показал, но про себя встревожился. «Леший, что ли, пробудился не к сроку и давай спросонья водить?..»

Поднял воротник шубы, пихнул в бок Хлапеню, сел с ним на козлы. Сразу приметил: походники жались к саням. Шуба вдруг стала редкой рогожкой, ветер, звеневший ледяными ветвями, её легко проницал.

Лигуй нахмурился. Остановил руку, тянувшуюся к оберегам на поясе.

— Чего испугались?

— Да тут… это… уж не обессудь, батюшка, — помедлив, ответил Улыба. — Как нам, сирым, не бояться, если ветер песни поёт?

— Какой ветер? Какие ещё песни? — грозно рявкнул Лигуй. Не хотел сознаваться, что успел ощутить каждую заснеженную версту, отделявшую сани от дома с его теплом и хранительным светом. — Что вы, как бабы старые, от лесного шороха обмираете?

Хлапеня не ответил, лишь покосился. Лигуй невольно напряг слух.

Деревья, все до единого обломанные, покалеченные снегопадами, стонали, скрипели, будто в каждом маялась загубленная душа. Горожанин какой, житель стольного Коряжина, с напужки память утратит. Лигуй жалобы леса каждый день слышал. Он чуть снова не выругал своих молодцев старыми бабами или чем хуже… Оханье и плач древесных макушек вдруг начали слагаться в осмысленную попевку. Да не какую попало! Наплывала именно та, которой, бывало, помогали работе весёлые Бакунины чада:

Ой, беда, застряли сани…

А впряжёмся, а потянем…

Только вот звучала артельная песня горестно, будто кто на собственные похороны тащился.

Как возможно, чтобы бодрый нагал обернулся иносветной кручиной? Лигуй вмиг забыл, куда едет. Чёрные деревья нависли, простёрли цепкие ветви. Ладонь, гревшая обереги, утратила волю. Краем меркнущего рассудка Голец только знал: мстилось не ему одному. Рядом кто-то пробовал высечь огня и тряско, жалобно матерился. Искры не попадали на ветошный трут. Бессильные проклятия уносил ветер.

Сани лебедь белые,

Что же мы наделали?

Нейдут, нейдут,

Ну́жие…

Душа метнулась к упрятанной в горшочек огнивенке. Мысленно Лигуй уже искал полдень и полночь, возжигал жирники. Спереди раздался крик Улыбы. Большак еле усидел на козлах, не сразу признав шальную радость в голосе парня:

— Помо-о-ошье!

И развеялся морок, рваными клочьями отбежал в лесные кромешные закоулки. Ветер перестал надрываться человеческим горем, по вершинам опять заметались самые обычные вихри. Облегчение утроил новый крик следопыта:

— И камень вот он приметный!..

Оботуры стали поднимать головы, нюхать воздух. Передовой, за ним коренник. Тоже, верно, чаяли отдыха и пастьбы. Лигуй зевнул, с облегчением полез назад в оболок. Досужие ребята кинут стан и без него.

…Благодарную радость пронёсшейся напасти смёл новый крик Улыбы. Без слов, зато полный потустороннего ужаса:

— А-а-а!..

— Что? — снова помертвел Лигуй. — Что?..

В нескончаемом вопле звучала бесповоротная гибель всем и всему. Улыба развернулся в воздухе, в зверином прыжке. Бросился назад мимо саней. Взгляд большака мазнул по белому лицу с пятном орущего рта, устремился дальше, притянутый тем, что больше всего боялся увидеть.

Смутно похожий на человека валун, которому только что радовался следопыт, обретал движение.

Расправлял плечи. Сбрасывал снег…

Вожжи обмякли у Хлапени в руках. Оботуры остановились.

Теперь кричали, кажется, уже все, но Лигуй отчётливо слышал скрип снега под валенками мертвеца.

Тело, изломанное обвалом, шагало неловко, угловато, неотвратимо. Серебряный светоч, мревший в облаках, скрадывал очертания и цвета́, но страх сообщил зрению небывалую остроту. Половина лица бугрилась чёрным потёком, видимый глаз был мокрой ледышкой… Голец узнал растрёпанные, точно пакля, седовато-светлые волосы… старую лисью шубу… а главное — чёрное и зелёное, казавшееся из-под распахнутой шубы!..

Навстречу Лигую, раскрывая для объятия руки, валко шёл Бакуня Дегтярь.

А перед ним катилось по снегу чёрное пёрышко.

Лигуй увидел это и умер.

Дальше всё творила пустая телесная оболочка.

Он не услышал, как вблизи подал голос ещё один призрак:

— Родимые! Грабят!!!

И всё похоронил рёв косматых тягачей. Белолобые братья заветных слов не забыли. Две заиндевелые копны разом прянули вперёд, стали заворачивать влево, увязая по целику, падая и вздымаясь. Очнувшийся Хлапеня бешено захлестал, ме́тя по головам, но какая пуга упряжке, дождавшейся хозяйского зова? Оботур не зря называется оботуром, злых рук назавтра слушаться не начнёт… Долой сани с чужими людьми! Облуком их в дерево, да и набок! Кореннику мешали оглобли, пристяжной бился в цепных постромках. Хрустнуло дерево, расселись крепкие звенья!

Хлапеня вылез из сугроба без шапки, пуги и рукавиц. Размахнулся по пристяжному топориком. Неведомо откуда прилетела стрела. Ударила в лицо, опрокинула.

Лигуй не видел гибели пасынка. Способность что-то понимать вернулась к нему через версту, и что это была за верста! Чужими чащобами напролом, без следа, без снегоступов! Изнеможение тела пробудило рассудок, когда звериный умишко отработал своё. Лигуй шарахнулся от безликих теней, оказавшихся такими же беглецами. Прежде у них были имена. Если натужиться, удастся вспомнить, но сейчас не было сил. Ступни холодил снег, таявший в валенках. По лицу текло, влага выедала глаза. Лигуй поднял руку утереться, выронил что-то мешавшее. Хотел идти дальше, моргнул, тупо уставился под ноги… Поспешно склонился, подхватил горшочек с Божьей огнивенкой, заковылял.

Усталость брала своё, ску́чившийся остаток походной дружины перестал бежать, помалу вовсе остановился.

— Куда теперь, батюшка?.. — неверным шёпотом спросила одна из теней.

К себе на Порудный Мох было верней. В Ямищи — ближе. Ещё понять бы, где что!

— Вон там Ямищи, — показал самый уверенный. Даже сделал шаг, но качнулся. Резко стукнул в сосну головой… уронил руки, обвис, выпучив неживые глаза. В мокрых кудрях на виске забелел то ли ком снежного пуха, то ли хвостик стрельного оперения. Стало ясно: Дегтярь не просто вернул себе плоть, вздумав показаться Лигую. Он ещё и лук свой нашёл в разбитых санях. Поднял лебединые стрелы.

Теперь не отступится, пока всех погубителей не настигнет!

Словно в подтверждение, тучи наверху собрались гуще, затмив небесное серебро.

По крутым по вёрсточкам

Изломились косточки, —

мешая ловить шаги за спиной, скорбно затянул ветер.

В сухоти́ да ломоти́

Резвым ножкам нет пути,

Нейдут, нейдут,

Нужие…

…А вот это уже была кривда бесстыдная. Уцелевшие походники во все лопатки дыбали по сугробам. Кто-то всхлипывал. Кто-то в голос молился.

На роковое помошье Лигуй прибыл в санях. Отроки — утомившись на лыжах. Тем не менее свой зеленец хозяин увидел последним. Резвые юнцы умчались вперёд, бросив батюшку большака. О том, как их наказать, Лигуй подумает завтра. Сейчас он бежал к туманной стене, за которой тревожно двигались огоньки. Туда, где на столе сделаны отметки для жирников. Чернавки не смели их соскоблить.

Наконец-то! Белый влажный кисель овеял лицо…

Внутри зеленца, в полусотне шагов от ворот, на талой земле скорчился Улыба. Сулица, разогнанная копьеметалкой, пробила овчинный кожух. Копьецо бросил дозорный. Не признал дружка в кричащем и растерзанном бесноватом, выбежавшем из тумана. Лигуй перескочил Улыбину ногу: обега́ть кругом показалось долго.

Ввалился во двор:

— Закладывай ворота! Живо закладывай, говорю!..

На него странно смотрели. С лица спал, глаза дикие, волосы дыбом…

Прочный брус тяжело стукнул в проушинах. Звука отрадней Лигуй за всю жизнь не слыхал.

Во дворе было куда веселей, чем в тёмном и враждебном лесу. Лица перед глазами не держались, но это мелькали лица живых, не ледышки кровавые. Трещали в руках домочадцев смолёные витни. Мало, слишком мало! Нужно ещё!

— Огня святого добуду, — прохрипел Лигуй. — От лешей силы отбо́ю!..

Не глядя ринулся в дом.

— Это что у батюшки на спине?.. — ужаснулся сзади девичий голос. Некогда было слушать его.

В сенях Лигуй метнул с плеч кафтан, мокрый, изодранный о сучья и пни. Не глядя схватил бочонок дёгтя из ряда, выстроенного у стены. Внёс в избу. У печи возились две бабы. Лигуй взмахом руки смёл всё, что они выставили на стол. Брякнули скалки, пылью разлетелась мука!.. Обеих дур метлой вымело за порог. Лигуй понял, что́ нужно делать. Бросился, заложил дверь. Вот теперь никто не помешает ему! Он поспешно раскупорил заветный горшочек…

Загодя сделанные знамена не подвели. Каменное сердечко забилось, начало исторгать свет. Послушно вспыхнула берёста. Лигуй взялся зажигать светильники, лампы, сальные плошки, найденные на полицах. Дёготь плескал на пол, на одежду. Изба озарилась. Ещё света, ещё! Берестяной клок обжёг пальцы, Лигуй бросил его, схватил новый. Поплыл дым, это было хорошо. Выходец из Кромешного мира не сунется к дымному очагу. В дверь ломились снаружи. Лигуй засмеялся. Он ни с кем не поделится светом, никого не пустит в избу, где сулит оборону Божий огонь…

С горки на другом краю болота за пожаром наблюдало несколько человек.

— А я уж думал, так и загибну, отмщения за батюшку не увижу, — сказал Коптелка. Сотворил святой знак. — Не попустила Моранушка.

Он сидел верхом на кореннике, погрузив руки в длинную шерсть. Смотрел не мигая на пламя, рвавшее туман. Бык заворачивал голову, гладил так и не спиленным рогом хозяйскую деревяшку. Коптелка уже избавил его от кольца, вдетого за непокорство. Пристяжной стоял рядом с братом. На белых лбах вкривь и вкось запеклись красные полосы. Скоро всё заживёт.

— Славься, Владычица, — сказал Ворон.

— Был Порудный Мох, прозовётся Лигуевой Гарью, — предрёк Злат.

Дикомыт переступил беговыми иртами:

— Чести много.

Он уже отодрал от лица «кровавый» потёк, но из ворота казались чёрные и зелёные тряпки. Тугому Бакунину луку хорошо лежалось в руке. Лебединых стрел в туле убавилось по числу Лигуевых ухорезов, не добежавших до зеленца.

— Я тоже мог перед ними из сугроба встать, — проворчал Злат ревниво. Коптелка предлагал ему сесть на второго быка, он с непривычки убоялся, теперь жалел.

Ворон кивнул, глядя через болото:

— Мог. А они могли стрельнуть с перепугу.

— А в тебя бы стрельнули?!

— А я от калёной стрелы крепким словом заговорённый.

Злат довольно насмотрелся на моранича за время похода. Принял бы на веру и ещё что похлеще.

— Дёготь горит, — глядя на страшное пламя, определил Коптелка. — Не впрок пошло краденое!

За болотом редел туман, съедаемый неистовым жаром. На старом поле толпой сбились погорельцы. Яростный свет стелился по снегу, наделяя их шаткими, невозможно долгими тенями. Ни ухожи отстоять, ни добро вытащить. Спасибо, выскочили живые!

Вот тяжело застонала, рухнула крыша. Лигуевичи отпрянули дальше, жар как будто метнулся в стороны по земле. Почти разом по всей длине вспыхнул тын. Загородил долгой крадой гибнущий двор.

— Отстроимся, — подал голос Улеш.

Коптелка передвинулся на уютной спине, ответил громко, уверенно:

— Не впервой.

Коряжинские выходцы с десибратовичами стояли плечом к плечу. Все они храбрились на бой. Теперь были рады: никто кровью не замарался.

Толстенные рассохи подпорных столбов, ещё видимые в огне, заваливались, распадались угольем.

Злат вдруг понял, что боится покинуть Ворона взглядом. Орудье тайного воина было завершено. Отвернись — растает в ночи, и следа не сыщешь. Уже теперь отчуждился, суровый стоял, незнакомый. Пристально разглядывал погорелую Лигуеву чадь, растерянно снующую за болотом. Не спешил снимать тетиву с лука.

— Порейки не вижу, — сказал он наконец.

— И я не видел, — подтвердил Коптелка.

— И мы, — на разные голоса отозвались ребята.

Да ну его, Порейку! Мысли Злата уже текли в будущее. Всё же к лучшему, наверно, что батюшка не исполнил угрозы, не отдал в котёл. Дикомыту теперь бежать домой, в Чёрную Пятерь. Как есть одному через Шерлопский урман, мимо Селезень-камня, мимо Истомища… А там, поди, опять на орудье, чтобы увенчать его кратким мгновением торжества. А потом снова.

Пока Владычица не поцелует где-нибудь на безвестной тропе, не укроет снеговым одеялом.

Коршаковичу тоже хотелось стоять с боевым луком в руке, наблюдать за смятением недобитых, но его удача в другом. Он наконец увидит Чаяну, и горе больше не найдёт к ней дороги. Оживёт промысел, вновь появится на купилищах земляной дёготь. Даже Порудница не заглохнет: хоть Улешке над ней старши́нство вручить… Сколько дел! И каждое — змей о семи головах. И каждое в черёд победи. А наградой — нежные руки, тёплые губы, топот детских ножек в избе…

Ворон подслушал его мысли.

— Будет то, что будет, кровнорождённый, — проговорил он негромко. — Даже если будет наоборот.

Песня о великом копье

Про себя Ознобиша был наполовину уверен: когда восторг и тревогу первых открытий в книжнице сменит бисер ежедневных трудов, с царевны станется заскучать. Озорнице и непоседе, знавшей по именам всех союзников «дяди Сеггара» и в особенности всех его недругов, — ей ли раз за разом подливать масло в светильник, трудить глаза, силясь отличить узор случайных потёков от прихотливого течения додревних письмён?.. Девичья ли забава — воссоздавать дела старины, испятнанные кровью и вероломством?

«Это мои отцы и матери», — сказала Эльбиз.

Они к тому времени разобрали уже достаточно. Ознобиша пытался предупредить:

«Их слава может оказаться не столь возвышенной, как мы все привыкли считать…»

«Это всё равно мои предки. Других не надобно».

«Но ты всяко узнаешь, когда я государю Эрелису разыскания поднесу…»

«Ты дурак, Мартхе! — рассердилась царевна. — Ну вот почему, как мне что полюбится, тотчас отнять норовят? Ещё ты начни меня за прялку засаживать!»

«Я дурак, — согласился Ознобиша. — Но ты лучше всех знаешь: отрока со стороны в дружину просто так не берут. Велят доказать, что впрямь иной жизни не мыслит. Поэтому искушаю…»

Эльбиз буркнула, остывая:

«Сравнил! То дружина!»

Ознобиша спрятал руки в нарукавники, отмолвил строго, спокойно:

«Если бы я не равнял свой долг райцы с долгом витязя воеводе, твой брат меня бы вряд ли приблизил».

Больше они не спорили. Царевна только сводила в книжницу Серьгу. Чтобы знал, где искать её, если неотложно занадобится. Верный дядька, доживший до седой бороды без малейшей нужды в грамоте, заметно подивился новой причуде любимицы, но дорогу запомнил.

Город уже оправился от испуга, навеянного едва не случившимся кощейским нашествием. На каждом углу звенели струны. Уличные сказители славили порядчиков, воспевали мужество бесстрашного Гайдияра:

То не буря киянская веет —

Разгулялись лихие кощеи!

То не скалы встают над волнами —

Это щит неприступный над нами!

Горожане милостиво подавали певцам. Ещё вчера торговый люд жаловался на поборы, сегодня наперебой хвастался:

— А меня за пирог с молоками старшина Обора благодарил!

На Ближнем исаде давно смели в обрыв пепел, оставленный чучелом дикомыта. Теперь в огне распадались набитые ветошью поличья переселенцев. К ногам кукол с проклятиями летели тресковые головы, не проданные на торгу. Этот пепел тоже смывало дождём.

Посередине исада громоздилась лобная подвысь. Лицедеи с утра до вечера представляли деяние Гайдияра. На вразумление тем, кто сам не ходил к Зелёному Ожерелью. На веселье тем, кто ходил.

Сейчас у потешников была передышка. Народ медлил расходиться, ждал нового начала.

Ознобиша в толпу не полез, но посмотреть остановился.

— Вот кому Справедливый Венец воистину впору!

Купеческий сын гладил молодые усы тем движением, что многие подмечали у Гайдияра. Таких юнцов в достатке было по городу. Паренёк заметил взгляды, храбро продолжил:

— Небось и кощеям окольный путь показал бы, и дикомытам укрощение сотворил!

Молодца неожиданно поддержал важный бородач в долгом охабне, расшитом золотыми птицами, синими рыбами:

— И моё слово такое, что по нынешним делам смотреть надо, не по ветхим лествицам! Пока смелый царевич жизни за нас не щадил, где, спрашиваю, шегардайский во… — хотел в запале ляпнуть «ворёнок», опамятовался, — наследник отсиживался?

— Гайдияр люб! — крикнул молодой. — Гайдияра на государство!

Клич не то чтобы упал в пустоту.

— Венчать храброго Гайдияра!

— Эдарговича проводить, отколе пришёл!

— Ему на север дорога! В отцовский воруй-городок!

Ознобиша почувствовал, как собралось узлами нутро. Честь Эрелиса требовала заступы. «Потопчут… Прибьют…»

Рука сбросила с головы куколь.

«Хоть государыня сегодня дома осталась…»

Его узнали.

— Райца… райца Эрелисов… дикомыт…

Кто-то опасливо отодвинулся.

— Ты, добрый Жало, рад честить четвёртого сына прежде третьего и не велишь считаться рождением, — услыхал Ознобиша собственный голос. — Что ж сам родителем пеняешь моему государю? И добро бы прямыми делами его, а то дымом без огня! Как тебя понимать?

Он сжал кулаки, почти ожидая, что сейчас его схватит сотня рук… да и поволочёт прямиком под каменный нож.

Ничего не произошло. Народ с любопытством смотрел то на него, то на багрового Жала. Даже местечко освободили: кто кого?

Распря хоть и словесная, а всё людям радость.

В это время с подвыси, изображая боевые трубы, замычали берестяные рога. Позоряне тотчас забыли спорщиков. Ознобиша успел заметить некое облегчение на лице Жала.

Бородатые воеводы, один другого обширнее и страшнее, в верёвочных подобиях кольчуг, кружились на дощатом помосте, зычно перекидывались оскорблениями.

— Вот уж чудо из чудес: у Поморника хвост облез!

Дружинам места наверху не нашлось. Они топтались у подножия, три и три человека, различные цветом налатников. И тоже старались вовсю. Отвечали на глаголы чужого вождя выкриками, грозными взмахами копий. Своему вторили согласными ударами деревянных мечей по щитам. Оружие и доспехи, исполненные для деяний древних царей, мало напоминали теперешние, но в том ли беда?

— Рыбьим ратям впредь наука: нам в котёл попала Щука!

Позоряне веселились знатно. Подсказывали лицедеям такие словечки, что Ознобиша невольно поискал взглядом Машкару. Где старик, записывает ли?..

А высоко над верёвочными бронями, пакляными усищами и стуком потешных мечей казалась из мокрой скалы разбитая печь. В утробу сводчатого горнила, сто лет беременевшего вкусными калачами, затекала вода. Слезами точилась вниз. На самом деле ими плакала вселенская неправда, примета умирания города, но кто её замечал?..

Воеводы-спорщики разошлись не на шутку. Толкали один другого в плечи, тянули пятерни к бородам, хватались за ножны. Уже выскочили на подвысь два лохматых уродца. Кощеи вертелись под ногами дородных верзил. Облизывались на город. Точили кривые разбойничьи тесаки…

Пора было являть себя великому порядчику. Вершить подвиг.

— Го-су-дарь! — нараспев взывала толпа. — Гай-ди-яр, из-бав-ляй!

— Не пущу вас за Ожерелье, — предвкушали позоряне. — Кто полезет — того на релью!

— Это потом! А сперва — не велю я вам споры спорить, всех как есть побросаю в море…

И заступник ждать не заставил. Скинул просторную рогожу, под которой скрывался. Минуя ступеньки, одним лихим прыжком взмыл на подвысь! Лицедей Шарап был, может, не самый даровитый в ватаге, но самый красивый и статный — наверняка. Привычный играть то Хадуга Жестокого, то Гедаха Отважного. Вот где кстати пришлись накладные волосы и «старинная» броня из крашеной рыбьей кожи!

— Славным предкам не будет горя! Грудью встану за стольный город!

Доблестный красавец устремился под занесённые мечи воевод…

…И тотчас что-то пошло неправильно. Одетый царевичем как будто споткнулся. Замер. Позоряне начали понимать, когда лицедей вытянул руку к одному из проходов, отворявшихся на исад. Мол, туда смотреть надобно, не на меня! Стыдливо сдёрнул царское золото со стриженой головы. Поклонился — низко, достав рукой влажные доски…

Ознобиша оглянулся вместе со всеми. На торговую площадь в окружении порядчиков вступал Гайдияр.

Народ раздавался перед ним улицей.

— Слава!..

Лицедеи замерли на подвыси. Кому нужен ряженый герой, когда вот он сам — во плоти, живой, настоящий? Не при нём же играть? Ну, если только повелит…

Гайдияр не повелел.

Ознобиша сперва разглядел, как горестно, будто над нежильцом, кривился старшина Обора. Тогда толком присмотрелся к царевичу.

Несравненный воин, украшение царственности, мужественный спаситель города словно не понимал, где находится. Опухшее, налитое сизой кровью лицо. Тусклый взгляд. А одежда! Измятая, в дурных пятнах, словно он трое суток валялся не раздеваясь, да всё на полу!

Несчастные порядчики тянулись кругом государя, снедаемые бессилием и стыдом. Они с радостью увели бы царевича обратно в покои, но кто отважится к нему прикоснуться?

Людская улица, распахнутая перед Гайдияром, указывала прямо на середину исада. Великий порядчик посмотрел вперёд. Узрел подвысь. Лицедеев на ней…

Зашагал прямо туда.

Громко сказано, зашагал. Земля кренилась зыбкой лодкой, мотала Гайдияра влево и вправо. Он выпрямлялся. Свалить могучего воина было очень непросто. Он даже речь утратил не до конца.

— Я за вас!.. — достигло Ознобиши невнятное мычание. — Вы мне!.. Я вас!.. Вот я вам!..

На старшину Обору жалко было смотреть. Уже то плохо, что упустил воеводу из домашних покоев, всему городу на позор. А тот как есть непотребный охотится на подвысь. Что ещё учудит?

— С дор-роги!..

Знать, казалось царевичу — это люди застили путь. Дерзко мешали выступать прямо и ровно. Он рванул с себя тяжёлый воинский пояс, пошёл хлестать без разбора:

— Все прочь!..

Кто-то вскрикнул.

Гайдияр достиг подвыси, тоже не стал искать лесенку. Где стоял, там ухватился. Полез. Вышло не так ловко и знаменито, как у ряженого двойника. Пояс звякнул золочёными бляхами, остался валяться. Гайдияр лёг на подвысь щекой, было затих, но верёвочные кольчуги бросились на подмогу, втянули, поставили.

Народ ошалело глядел снизу. Робеть? Веселиться?.. Самые сметливые отступали к боковым ухожам исада. Не знаем, не видели, не было нас тут!

— Да я вам!.. — взревел с подвыси Гайдияр.

Эх, не надо было медлить порядчикам!.. Шитый кафтан разлетелся. Штаны повисли на сапогах, открыли белое тело. Спаситель города держал нечто в руке, грозил во все стороны:

— Я вас всех сейчас!..

Расправа запоздало сорвалась с места. Обора первым вспрыгнул на подвысь… и первым полетел в толпу, сметённый ударом. Гайдияр хохотал. С надрывом, с непонятным злым торжеством. Повернулся, сшиб кого-то ещё, но подначальные сомкнули кольцо. Закрыли собой. Отгородили распахнутыми плащами. Скопом увлекли прочь…

Куда бы глаза деть? Ознобиша нечаянно столкнулся взглядами с Жалом.

«Ну что? — впору было спросить. — Забудем, значит, лествицу? Одни дела станем судить?..»

Остаток пути до книжницы ноги несли Ознобишу сами, без водительства разума. Три дня назад, у Зелёного Ожерелья, он окончательно уяснил, почему Гайдияра столь многие прочили на Огненный Трон. Гайдияра, незнатного одиннадцатого царевича, не удостоенного ни клейма, ни царского имени. Загодя чтили Ойдригом Первым. До сих пор держали зло на Эрелиса: перебежал путь!

Сегодня стало понятно, отчего владыка Хадуг, сам отнюдь не спеша под царское бремя, так и не увенчал Гайдияра.

Великий порядчик был способен отвадить любого врага. Не пожалеть себя на краю. Победить. Вернуться со славой.

Но вот стать каждодневной опорой для подданных… царём-тружеником… кропотливо собирать истерзанную державу, забыв о звонких победах…

В ушах вдруг запели кугиклы, рядом скользнула тень побратима. «Царевич бесстрашный спешит на врага… А дальше? Нога? Луга? Царевич бесстрашный на поле спешит… вершит… Братейко! Выручай!»

В срединной выработке великой книжницы Ознобиша попался Ваану. Великий райца со вздохом оглядел недоросля, согнувшегося в низком поклоне:

— Ах, дитя…

Ознобиша заметил наставительно воздетый палец. Плохи дела. Тяга к назиданиям нападала на старца вечно некстати.

— Дитя, — повторил Ваан. — Твои дела, за коими я с самого начала наблюдаю внимательно и благосклонно, начинают внушать мне опасения. Ты высокомерно пренебрёг избранными трудами, способными преподать Эрелису величие предков, предпочтя забавляться каракулями ничтожных… да ещё прячешь отысканное под замком, хотя достоинство сей книжницы именно в том, что мы её спасали для всех!

Ознобиша почтительно внимал. «На исаде… глядя… ради…»

В памяти звенели плясовые Левобережья.

— Бойся, дитя, уподобиться несчастному Анахору, что подавал большие надежды, но стал для нас превеликим разочарованием, — продолжал старый мудрец. — Не так важен путь, который ты проторишь для себя. Гораздо важнее, как ты умножишь честь своего государя… а мыслимо ли её хотя бы сберечь, избрав в пособники грязного мезоньку, ничему не обученного и наверняка нечистого на руку? Это притом что тебе была предложена помощь моего внука, отрока примечательно благонадёжного… Многое можно поведать о райцах прежних времён, опалённых, изгнанных, даже казнённых. Не повтори их судьбы!

Речи Ваана бились в незримую стену. За плечом стоял Сквара, приплясывал, ощеулил: «Врагов и дру́жье… сокровенным оружьем…»

— Я вижу, сегодня взывать к твоему долгу ещё бесполезней всегдашнего, — вздохнул наконец Ваан. — Ты вбежал с улицы, где молодые ищут лишь развлечений. По счастью, старость вознаграждена даром терпения. Я буду молиться, чтобы твоя беззаботность, дитя, не отлилась слишком горьким поздним умом.

И побрёл прочь шаркая, сокрушённый.

«Может, Ваан меня в наглядыши прочил? В преемники? А я, бестолковый… Людей дурачат… с напужки плачут… тайком судачат…»

Что могла пыльная наука Ваана ответить соловьиным коленцам кугиклов, небесным звонам золотых гуслей!.. Не так далёк был покойчик, где ждала коробейка с потайкой, но юный райца шёл и не шёл. Останавливался на каждом шагу. Бормотал, улыбался в потёмках. «Горо́дят не́быль… гора до неба», — подсказывал Сквара. Чувство было как на последней сажени гонки кругом лесного притона. Благое опустошение, венец усилию, награда неподъёмным трудам!

Ознобиша совсем перестал касаться земли. Песня вправду рождалась. Первая в жизни. Может, единственная. Он не раздумывал, ладно ли выйдет. Подавно — какую судьбу уготовить обретённому слову.

Наверно, потому всё получалось.

Песня охорашивалась перед внутренним взором, ещё зыбкая, шаткая. Готовая развеяться, если немедля не положить на письмо.

Перья, чернильницу, вощёную церу для летучих заметок хранил сундук. Руки сами повернули гранёные звенья, подняли крышку.

— Ой, что было-то на исаде… изумлялися люди глядя…

Продолжая бубнить ускользающие слова, Ознобиша поставил светильник, нагнулся через край…

Ледяное копьё ударило меж лопаток, донизу прошло позвоночник. Он ещё не понял, в чём дело. Откуда страх, лишающий сил?

— Как дружинушки возле моря…

…Из «Умилки Владычицы» торчал край берёсты.

Её не было накануне.

Ознобиша застыл, ничего больше не замечая. Твердь расселась под ногами, он медленно падал на каменные острия, торчавшие сквозь темноту. Ну уж нет! Страшный конец лучше бесконечного страха!

Пальцы сомкнулись на шершавом листке.

Благо тебе, ученику, отраде учителей. Стало нам знаемо, в стольном Коряжине есть искусные оружейники. Верно, памятен тебе добрый нож зарукавный. Дорого ли возьмут такой выковать? Да начертать бы старыми письменами: «Чести вручаюсь»…

Грамотка была самая простая, ни имени, ни печати, ни шнурка с приметным узлом. Какой смысл? Руку Ветра Ознобиша и так хорошо знал…

Загадай желание

Старуха Орепея утирала глаза. Любовалась царевной:

— Совсем взрослая!.. Уж мы вестей радостных ждали, дитятко. Спорили, отколь сватов примешь… А тебя, значит, грехом да страхом пугают! Что ж они тут за нелюди собрались?

— Её напугаешь, — улыбнулся Эрелис. — Ты, бабушка, видела бы, как Харавониха вся красная убегала.

— А сама на суженого гадала ли? Гребень под подушку укладывала?

— Успеется гребень, ты дело сказывай! Дядя Летень, значит, всех раскидал?

— Так нам боярин Оскремёт баял, дитятко. Сама я только видала, как Летень с ним кровавый пришёл и Крыла в обнимку привёл. Я-то уж на котомке сидела, Сибирушко меня забирал.

— Гусляра не пожалел! — В девичий голос вновь прорвалось рычание. — От Богов взысканного! Этому бы Ялмачищу ненадобному…

Могучего воеводу ждала от рук царевны долгая и страшная смерть.

Эрелис опустил резец, спросил пасмурно:

— Но хоть пальцы живые? Шевелятся?

— Живые, дитятко, — успокоила Орепея. — Срастутся косточки, веселей прежнего играть будет.

Царята переглянулись:

— Мы бы враз вылечили…

— Так Крыло, детушки, не без насмотра остался. Нерыжень с братом при нём.

Эльбиз стукнула кулаком в лавку:

— А дядя Сеггар? Нешто Лишень-Разу спустил? Не верю!

— Знамо, спустил. Развёл их государь Гайдияр.

— Это же какая слава пойдёт! Неуступ заработок уступил! Значит, и поезд лихим людям предаст, копья не сломив!

Братец Аро переставлял деревянную скамеечку, понемногу обходя громоздившуюся в передней комнате дуплину. Он уже выровнял её снизу, чтобы держалась стоймя. Разметил ряды окошек и теперь трудился над ними. Морёное дерево едва поддавалось, но третий сын был упрямей.

— У Сеггара наши сводные за спиной. Их бережёт, поколи у Невлина отвоюем.

В добычном ряду продавались одни боевые ножи.

Они лежали на виду, блестящие и заржавленные. Такие чёрные от запёкшейся крови, что надписей на клинках не прочтёшь. Их прятали под тряпьём, но Ознобиша всё равно видел рукояти, исполненные бирюзой. Это для того, чтобы не залёживались без дела. Бирюза любит кровь. Высыхает и трескается, если жаждет подолгу. На поясах покупщиков и продавцов качались ножны, с виду слишком короткие для лезвий в полторы пяди, только это было притворство.

Ознобиша понял, почему так боялись добычного ряда сенные девки Эльбиз. Дорогу медленно перешёл Лихарь. Стень тоже приценивался к ножам. Щёлкал ногтем — звенят ли. Проверял отметины на сложенных в сторонке щитах. Нёс под мышкой деревянный ларец. Наружу свешивалась кольчуга. Сама серебрёная, нарамки вызолочены, финифтевые незабудки вереницами.

— Подарок смотрю, — растянул губы Лихарь. — Свадебный!

Ознобиша повернулся, побежал от него.

Добычный ряд только так назывался, на самом деле это были подземные закоулки исада, спёртые, темноватые. У иных перекупщиков возле ног сидели рабы. Ознобиша увидел, как за угол ведут на тяжёлках Эрелиса и Эльбиз, пустился за ними, не догнал. Выскочил на торговую площадь.

Посередине хотели разбивать подвысь, но медлили. На мокрых досках стоял Сквара. Босой, связанный, бессильный. У подвыси взад-вперёд расхаживал Ветер. Крутил пальцами тяжёлый боевой нож. Рукоять в бирюзе, вдоль клинка старинная вязь. Ознобиша пытался прочесть, это казалось очень важным, но стальная голомень мелькала слишком проворно.

Ветер заметил Ознобишу, весело кивнул:

— Этого ученика я посылал на орудья. Я ждал, он прославит Владычицу, но ослушник не исполнил урока. Даже начального!

Подвысь страшно заскрипела, из неё начало расти дерево. Корявая сосна, не мёртвая и не живая, как все нынешние деревья. Вот простёрла обвитый верёвками сук… Другой конец ужища тянулся к плетёному оберегу на руке Ознобиши.

Ветер шёл через площадь, неся заряженный самострел.

— Брат, — силился закричать Ознобиша. Голоса не было. — Сквара…

Его тянули за рукав несмело, однако настырно. Он кое-как оторвал взгляд от подвыси. Медленно повернулся.

— Господин, — повторял маленький Кобчик. — Ты, господин, что мокнешь стоишь?

Ознобиша сморгнул с ресниц дождь. Слева как ни в чём не бывало шумел рыбный ряд, у подвыси стучали киянки. Ни Сквары, ни котляров. Слепой Сойко играл на новой глиняной дудке, что купил ему Ознобиша. Морок рвался тёмными клочьями, расползался в углы. Вил гнёзда, шептал знакомыми голосами… таился до срока…

Сибир, бдевший снаружи, отворил дверь.

— Мартхе, — обрадовался Эрелис. — Мартхе?

Ознобиша сглатывал и молчал, с двух шагов не замечая чужой бабки, чью руку сжимала царевна. Взгляд блуждал в знакомом покое. Райца словно прямо сейчас его покидал, врасплох, как есть, в чём есть… навсегда. Так порой смотрит пьяный, только Ознобиша к хмельному не прикасался.

— Мартхе, кто обидел тебя?

— Государь, — со странной торопливостью произнёс Ознобиша. — Пасись, государь, подсылов котла…

Эрелис ответил, по обыкновению, рассудительно:

— Подсылы — невеликая новость. В день, когда мораничи покинут меня вниманием, я заскучаю, пожалуй. Отчего ты решил напомнить о них?

Ознобиша заметил наконец бабку. Уставился на неё.

— Орепеюшка нам родня, — воинственно подала голос царевна. — Говори с ней как с нами. Либо вовсе не говори!

— Дитятко, — забеспокоилась бабка. — Дела ваши царские…

Ознобиша двинулся с места. Безмолвно, на деревянных ногах. Припал на оба колена. Подал Эрелису тонкую полоску берёсты. Кое-как выговорил:

— Урок мне Ветер прислал…

Шегардайский наследник прочёл грамотку, не изменившись лицом. Протянул сестре.

— Тоже мне урок! — фыркнула царевна. — Ни убить, ни тайное выведать. Всех дел — к ножу прицениться.

Ознобиша посмотрел, как она стискивала руку Орепеи. Девушка будто снова брела тёмной дорогой, впрягшись вместе с братом в утлые санки… только не было рядом Косохлёста и Нерыжени, готовых встать между ними и темнотой. Никого не было.

Эрелис кивнул:

— Письмецо в самом деле говорит лишь о том, что Ветру полюбились присланные подарки. Что так испугало тебя?

— Я отвык, — прошептал Ознобиша. — Я думал… они далеко…

Брат с сестрой переглянулись.

— Кто грамотку передал?

— В сундуке была… за неприступным замком. В книгу вложена.

— В ту самую, что ли? — спросила царевна.

Ознобиша кивнул.

— На кого думаешь? — спросил Эрелис.

— Дорожные люди всякий день прибывают. Этот райца может лишь полагать…

— И что полагаешь?

— Нас учили: надо спрятать — клади на виду, — хрипло произнёс Ознобиша. Подозревать оказалось неожиданно тягостно. — Муж есть, коего причуды всему городу знамениты…

— Это не Машкара, — отмела поклёпы Эльбиз.

— Оттого, что на Дорожном поле вступился?

— Не он это.

Ознобиша потупился:

— Порядчики с ним, точно с красным боярином, а по книжнице ходит, как хозяин в клети. Это он изначально скрыню мне показал. Мог знать, как отворяется.

Эрелис терпеливо дослушал.

— Это не Машкара, — повторил он, гладя Дымку, свернувшуюся на коленях.

— Райца далёк от мысли убедить господина. Я лишь пробую объяснить…

— Урок вправду почти смешон, — сказал Эрелис. — Однако ты сам говорил, Ветер редко что-либо делает просто так. Чего нам ждать самого скверного?

Ознобиша отмолвил не сразу.

— Кого хочешь привязать, усыпляй несложными просьбами, — прошептал он затем. — Благодари за пустяк… потом вынуди один перст замарать… А потом…

Он так и стоял перед царевичем на коленях. Эрелис отложил резец, повернулся к нему, взял за руки. Пальцы молодого советника были холодными, в серо-голубых глазах стыл северный лёд. Царевич понудил Ознобишу встать, усадил подле себя. У шегардайского наследника был взгляд, какой редко встретишь в четырнадцатилетнем. Очень взрослый взгляд помнящего, как за него умирали.

— Друг мой… На что намерен решиться?

— Ты предрекал… — Голос грозил сорваться на писк, Ознобиша закашлялся. — Ты предрекал, меня заставят лазутить. Я не верил тогда. Я дурак…

Эрелис некоторое время молчал.

— Тебе страшно, Мартхе. Ты привык биться в одиночку, но больше ты не один. Люди проклянут Эдаргов род, друже, если я допущу, чтобы кто-нибудь причинил тебе зло.

Задворками крикливого исада снова пробирались двое подростков. Один — в строгом кафтанце красно-бурого шегардайского сукна, пепельная голова успела примелькаться на улицах Выскирега. Пареньку кланялись, он уважительно отвечал. Товарищу молодого райцы доставалось меньше почёта. Мальчонка в ветхом колпачке, сползшем на самый нос, выглядел чуть опрятней таких же уличников, юривших по торговым рядам. Даром ли мезоньки как из земли вырастали всюду, где проходили господин и слуга. Одни просто тянулись за «дикомытом», другие подскакивали, начинали торопливо рассказывать. Иногда райца кивал. Тогда служка развязывал плетёный кошель, наделял удачливых угощением. Вяленой рыбёшкой, куском сухаря.

— Зря пошла, — подгадав местечко потише, сказал Ознобиша. — Вдруг что? Мой урок, мой ответ…

Оружейники, люди почтенного ремесла, трудились опричь продутого сквозными ветрами исада. Ознобиша и царевна спускались с крова на кров, с жилья на жильё. Мысленное писало знай меняло листы, пополняя густую сеть прогонов и сходов.

— Чему улыбаешься? — спросила царевна.

— Начертание Коряжина для дорожных людей переписать хочу. Или пусть мезоньки гостей водят, пропитание промышляют?

Оставив людную улицу, господин со служкой проникли в извилистый ход. Он не годился нарядным сановитым мужам, но путь сокращал заметно.

— Людям верить, в Шегардае тоже голытьбы бездомной полно, — задумчиво проговорила Эльбиз. — Камышнички прозываются.

Ознобиша снова улыбнулся чему-то.

— Вчера мы новые ложки в котле были, небось уже другие наспели. Может, даже этой весной за ними поезд пошлют. Или следующей.

— Сюда не досягнут, — отмолвила царевна сквозь зубы. — А успеет брат в Шегардае сесть, и туда путь возбранит!

Она привычно спускалась, цепляя захватанные выступы стен. Было тесно и темно, лишь под ногами рдело, медленно разгоралось пятнышко неяркого света. Скальная глубина всё отчётливей перекликалась стуком и звоном, токи воздуха отдавали железной окалиной.

— Возбранить недолго, — сказал Ознобиша. — Одна беда, уличных воришек с тех запретов меньше не станет.

«Меня другом зовёшь, а я ведь моранич. И Космохвоста, твоего второго отца, на воинском пути обучали…»

Царевна подслушала его мысли:

— Добрый царь Аодх не Лихаря мечтал видеть, когда котёл наряжал!

Ознобиша первым выбрался в широкую наклонную улицу, снабжённую отлогими ступенями для пеших и гладкими желобами для тележных колёс. По потолку бродили жаркие отсветы, впереди бодро лязгало и звенело, слышались голоса. Ремесленные ножевщиков начинались за поворотом.

Стены, как почти всюду в Выскиреге, были густо разрисованы. Воины с занесёнными копьями, храбрые мореходы, спасающие пышногрудых прелестниц. Лохматые пленники… рыбомужи в объятиях таинственных птицедев… Озорные, временами даровитые руки не жалели рудянки, празелени, угля. Пятнами выделялись вчерашние поновления. Ознобиша переглянулся с царевной, оба заулыбались. Гайдиярово исступление пребывало у всего города на устах. Здесь, где редко появлялись порядчики и вовсе никогда не бывала госпожа Харавон, деяние царевича восславили подробно и от души.

Ознобиша верно подгадал время. Народу в прогоне было немного. Сверху, занятые беседой, шли две бабы с корзинами. Пройдут, снова станет безлюдно.

Эльбиз присмотрелась к маленькому рисунку. Закат на Кияне, венец лучей над тонущим солнцем… Паруса кораблей, кружевные окаёмки Зелёного Ожерелья… Рисунок был безыскусный, поблёкший, но весёлыми новинами почему-то не перекрытый.

Костяной перестук побудил обернуться. Напротив под стеной теплился светильник, рядом сидела женщина. Увлёкшись росписями, ребята её не сразу заметили.

Царевне вдруг показалось — огонь метнул по стенам зелёные отсветы, верную остерёжку о присутствии потустороннего. Эльбиз моргнула, нахмурилась… Нет. Померещилось.

Женщина была простоволосая по обычаю жриц и гадалок. Седеющие русые пряди раскинулись по плечам, глаза прятала шёлковая повязка. Рука ворошила в мисочке гремучие козны. На облупленных гранях мелькали письмена вроде тех, что хотел видеть на клинке Ветер.

Всех рыночных пророчиц Ознобиша давно знал, эта была чужая. Отколь забрела, о чём повздорила с товарками — поди знай! Бабы с корзинами её миновали, чуть ноги не отдавив. Ознобиша придержал шаг, наклонился:

— Ты вряд ли доищешься здесь заработка, ясновидица. Здешние насельники — ремесленный люд, привыкший день за днём мостить путь вперёд. Им прорицания ни к чему.

— Если хочешь, на обратном пути мы проводим тебя к торговым рядам, — добавила Эльбиз. — Там много охочих будущего дознаться.

Гадалка склонила голову к плечу. Улыбнулась:

— Я, детушки, не заработка дожидаюсь, но встречи, что позабавила бы меня… Вот сестрица, готовая обморо́чить братца. И правдивый судья, намеренный осудить несудимого. Мне ли жаловаться на скуку?

Друзья переглянулись.

— Ты, тётка, ври, да честь помни, — остерегла Эльбиз. — Чтобы я брата взялась обходить? Не дождёшься!

— Пошли, — сказал Ознобиша.

«Несудимого осудить… Вот ещё! Славе государя урон, мне — опала бессрочная…»

Они уже двинулись дальше, когда гадалка засмеялась. Негромко, но ребята разом остановились.

— Вы, дыбушата, ещё забавней, чем я ждала. Одному из вас я, пожалуй, отвечу на великое вопрошание. Который не забоится?

Ознобиша хотел утянуть Эльбиз прочь, но девичье плечо ловко выплыло из ладони. Царевна вернулась, присела на корточки. Ясновидица улыбнулась:

— Этого следовало ждать. Девки с виду робки, в душе дерзновенны. А отваги не хватит, любопытство в спину толкнёт… И что мне подсказывает, дитя, — не о суженом ты намерена спросить?

Эльбиз ответила сквозь зубы, тем голосом, что успел хорошо узнать Ознобиша:

— От разговоров о женихах на меня нападает чесотка. Вот слушай, вещунья. Меня вырастил храбрый воин. Он погиб. Когда будет отомщена его кровь?

Женщина задумалась.

— Насколько проще рассказывать очередной дурёхе, скоро ли ждать сватов, — пробормотала она затем. — Ты хочешь знать, скоро ли удостоится поцелуя забравший жизнь храбреца?

Царевна яростно мотнула чужими вихрами:

— Нет! Кто увечил! Скованного топтал!

— О! — Гадалка подалась назад, сплела руки, готовясь к долгой беседе. — Ведомо ли тебе, как ветвятся порой ручейки судеб, какие прихотливые русла им достаются?

— Ведомо. Не томи!

— И то ведомо, что на свете всему цена есть?

Эльбиз не ответила. Лишь напряжённо смотрела туда, где под повязкой прятался взгляд, зрящий сквозь время.

— Я вижу две участи для обидчика, — после долгого молчания заговорила женщина. — Вот первый путь: его праведной рукой сразит царь.

— Царь! — воспрянула девушка. — Скоро?

— Непросто сказать. Слишком многое должно ещё сбыться. Есть второй путь, верней и короче. Я сотворю обряд, чтобы ненавистник пал в течение года. Только даром это не дастся.

— Я… чем скажешь, всем обяжусь!

— Не о тебе речь. С обидчиком падёт другой человек.

— Кто? Зачем?..

— Он чужой. Тебе нет до него дела.

Ознобиша хотел говорить, но слова ускользали из памяти, не шли на язык. Мгновение показалось безбрежным. Он увидел, как отшатнулась царевна.

— В твоём обряде нет чести. Хватит уже другим гибнуть за нас!

Легко вскочила на ноги, отбежала.

— Ты наговорила жестоких слов, ясновидица, хотя мы тебя ничем не обидели, — обрёл язык Ознобиша. — Впрочем, твой труд должен быть вознаграждён. Если хочешь, у нас с собой немного еды, найдётся и сребреник… Чем воздать тебе?

Гадалка разглядывала его сквозь тугую повязку. Тёмный шёлк был препоной его глазам, не её. Ознобиша успел испугаться. «Не буду я ничего спрашивать. И так тошно. А хочу я… Эрелису правдой… и чтобы Сквара…»

Женщина передвинулась, поудобней усаживаясь у стены:

— Вы меня позабавили, дыбушата. Бегите себе.

Вода мёртвая и живая

У оружейников всё было как водится. Один пускал по голоменям таких птиц и зверей, что глаз не оторвёшь, но сами клинки, ради удобства чеканки, наваривал в три слоя. Железо, уклад и снова железо. То есть, по мнению Ознобиши, не для настоящего дела. Слоёный нож сам себя точит, но, случись рубить, переломится.

Другой источник подваривал хорошим привозным укладом врасщеп. Подобное лезо щербится, гнётся, но служит. Жаль, ни про какие цветы и листья кузнец слушать не захотел. Имя, доставшееся от дедов, было его ножам единственной прикрасой и славой.

Третий наторел очищать железо до струистых узоров, до чёрного серебра. Ознобиша показал надпись.

— Не стану портить красный уклад, — отрёкся ножевщик. — И так голомень травчатая, что ещё ты хочешь травить?

Он был кровный андарх, веснушчатый, широколицый. В седых завитках не до конца погас медный жар. Ознобиша снял руку с кошелька:

— А я слышал, древние буквицы от узорочного уклада родились…

— Это раньше письменный уклад искусны были варить, — величаво поведал кузнец. — Миновалось умение.

За спиной Ознобиши пискнул голос из-под надвинутого колпачка:

— На север посылать надобно, господин. Люди бают, Коновой Вен булатного художества не растлил…

— На север?.. — зарычал оружейник. Выхватил у Ознобиши заготовку, скрылся в ремесленной, бросив через плечо: — Через месяц придёшь! Если прежде справлюсь, сам тебя, изнорыша, разыщу!

— Хочешь, обратно другим ходом пойдём?

Не сознаваться же, что шёлковый платок самому помстился удавкой.

Царевна хмуро отмолвила:

— Брат с Сибиром каждый день на мечах. И я через день. Когда Невлин с Харавонихой отвернутся.

Ознобиша сам изведал руку царевича. Космохвост и дружинные витязи потрудились не втуне. А ещё за Эрелисом будет царская правда. И все Светлые Боги.

Вот только при мысли о Лихаре в ушах заводили вой плакальщицы.

Ознобиша покосился через плечо. Они едва оставили жаркий грохот ремесленных, но Эльбиз шла, зябко нахохлившись. Хотелось обнять её, утешить, согреть. Он предложил:

— Пошли Харлана Пакшу проведаем.

Однорукий харчевник был в перечне надёжных людей, некогда затверженном царятами со слов воспитателя.

— Я Харлана вечно забывала, когда дядя Космохвост выскирегцев приказывал перечесть, — поделилась царевна. — С подзатыльников еле-еле упомнила.

— С подзатыльников? — ужаснулся юный советник.

— За мои забудки брату доставалось. — Он перевёл было дух, но царевна пояснила: — А за его — мне.

Ознобиша похвастался:

— А меня над межевой ямой хотели пороть.

— Это как?

— Я младший сын, мне на корню бы сидеть. После Беды стали переселяться, землю от зеленца до зеленца наново межевать… Кто знал, что репу собирать не придётся!

— За что ж сечь?

— Как вас с братом, для памяти. Где межа, роют яму, кидают уголь древесный. Чтобы скоро не сгнил. И яма не камень, не передвинешь. Здесь мальчонку порют, велят крепче запоминать… У меня по отцу все памятливые были. — Вздохнул, добавил: — Жили долго.

Он тотчас пожалел о сказанном, да вылетело — не ухватишь. «Называется, возвеселить хотел! Когда наконец буду говорить красно, ладно и порно, как правдивый Ваан?»

Всход, выбранный Ознобишей, опять был не для дебелых мужей. Ступени теснились узким винтом. Светильнички выхватывали на стенах рыб, морских слизней, мякишей в завитых раковинах. Внуки мореходов рисовали со знанием дела. Выпуклые глаза, цепкие щупальца… Совсем как те, что мерещились Ознобише возле двери первого сына.

Он вдруг спросил:

— Невлин-то хоть был в том перечне верных?

— Был, — кивнула царевна.

— А Ваан?

— Нет.

— А Машкара?

Ему показалось, девушка улыбнулась.

— Нет.

— Вот видишь…

— Там и самого Космохвоста не было, Мартхе. Ладно, хватит из-за глупой бабы страдать! Она бы ещё мне в женихи великого котляра напророчила. И я, дура, на Лихареву смерть загадала!

— Я бы тоже загадал. Не кори себя.

Царевна мотнула головой:

— Дядя Сеггар меня ещё не так укорил бы…

— Отчего?

Послушать царят, Сеггар был железный и каменный. Стоил обоих Йелегенов и половины Гедахов со всеми их полководцами.

— Он… — Царевна задумалась, не зная, как объяснить. — Он говорил: это мёртвая и живая вода. Месть очищает рану от гнили. Но пасись идти по течению мёртвой воды, тогда рана не заживёт… Дядя Сеггар сказал: кто властен убить — силён. Однако не сравняется с тем, кто властен спасти.

В темноватой глубине кружала звякали струны, ладно вторила дудка. Это гуляли скоморохи Шарапа, собиравшиеся покидать город.

Двое вошедших поклонились образу доброго царя над столом для безденежных.

— Смотри! — шепнула Эльбиз. — Цепир!

Великого законознателя Ознобиша видел нечасто. Цепир жил почти таким же затворником, как страшный первый царевич. Ознобиша давно наметил посетить его для «опы́та». По сию пору откладывал: успеется.

Райца владыки сидел в уголке, где Харлан Пакша лишь самых дорогих гостей потчевал. Пустой гомон кружала словно не касался его, чашка сладкого молока остыла нетронутая. Упокоив больную ногу на особой скамеечке, Цепир пребывал в великом сосредоточении. Перед ним кверху спинками была рассыпана зернь. Райца владыки жмурился так, что лоб доверху прорубила морщина. Водил над столом ладонью, переворачивал костяшки. Смотрел, качал головой, начинал всё сначала.

«И этот ворожит, — взгадило Ознобише. — Ну что за день сегодня такой?»

Великий советник недовольно поднял глаза. Увидел царевну, смягчился. Кивком указал Ознобише место против себя. Эльбиз, как положено служке, устроилась возле хозяйских ног на полу. Тут же не стерпела, высунулась из-за края стола:

— Каково успел, дядя Цепир?

Светильник озарял лицо снизу, делая незнакомой усмешку Цепира.

— Серединка на половинку. Пока внимателен сижу, не ошибаюсь. А песню блажить начнут или с разговором пристанут — куда что девается.

Брови на чумазом личике изломились хитро и виновато. Ознобиша ладонью придавил трёпаный колпачок:

— Прости, господин, докучливого мезоньку, он недавно при мне, я ещё не вполне его обучил… Позволено ли будет спросить о природе игры, помогающей отточить собранность разума?

Выскирегская зернь отличалась от левобережной. Вместо воинской справы являла рыбацкую: лодки, сети, ножи. Правда, гусли здесь тоже главенствовали.

Цепир начал двигать по столу козны.

— Тайна невелика. Я выкладываю костяшки, желая найти одну среди всех. — Ладонь с разведёнными пальцами медленно поплыла над гладкими спинками. — Допустим, ту, где лодка и сеть…

Рука помедлила в воздухе. Вернулась на полвершка. Подняла зерно. Ознобиша увидел лодку и сеть.

— Поистине волшебным даром владеет мой господин! — вырвалось у него. — Любой зерновщик за такое прови́денье ноги по колено отдаст!

Цепир проговорил разочарованно:

— Я слышал, тебя хвалили за ум. А ты, видно, тоже из тех, кто при виде умения болтает об удаче, достающейся без трудов.

У стены, где звякали струны, поднялась сумятица, кто-то вскочил, упала скамья. Вышибала начал присматриваться, но махать кулаками скоморохи так и не начали. Скамью подняли, молодые гудилы ску́чились, что-то разглядывая на столе.

— А я слышал, моего господина хвалили за правду, — покраснел Ознобиша. — Я не сказал и половины того, что ты поспешил мне приписать. Я лишь восхитился тем, как охотно откликаются тебе козны. Хотел спросить, как ты к ним взываешь.

Вновь появилась царевна, принесла рыбных лепёшек, грибную подливу. Ознобиша и не заметил, как она отлучилась.

— Разве тебе Ветер этого не преподал? — спросил Цепир с раздражением.

Ознобиша пожал плечами:

— Когда меня отправили на мирское, самые даровитые начинали вот так, пястью, распознавать годную еду от негодной.

— И ты не нашёл досуга овладеть знанием, которое наставники тебе забыли в рот положить?

Шум кружала ненадолго пригас. Пожаловали двое из расправы. Старшину Обору узнали по походке да по усам. Лицо было чёрное и опухшее, бороду примяла повязка. Харлан уважительно встретил порядчиков, велел потесниться едокам за длинным столом. Обора спросил только взвара. Резвая девка принесла кружку. Над краем торчало утиное горлышко для питья.

— На самом деле премудрость невелика, — скупо проговорил Цепир. — Мы знаем всё, только не умеем достучаться до этого знания. Полагаю, твой учитель сразу взял бы нужную кость. Я не так тонко слышу мир, поэтому жду знака вот здесь. — Ноготь законознателя чиркнул по ладони. — У тебя всё может быть иначе. Пробуй.

Ознобиша понял, что ввергся в испытание. Захотелось на всякий случай отказаться, но было нельзя. Он выбрал костяшку с двумя лодками, перевернул. Смешал зеренье. Зажмурился, растопырил ладонь.

Возле дальней стены грянуло сбивчивыми созвучьями и хохотом, там подначивали друг дружку на сомнительное веселье. Вот затянули голоса, давясь смехом, враздрай, как бывает, когда скопом читают по одной грамотке:

Ой, что было-то на исаде!

Изумлялися люди глядя!

Как дружинушки возле моря

Ратные затевали споры!

Слова повели за собой напев, андархский уд грянул лихим плясом Левобережья. Ознобиша забыл козны, распахнул глаза, не в силах поверить. Вот сейчас всё кружало обернётся к нему. Укажет перстами.

Дурные голоса с упоением выводили:

Ой ведь шли, напирали грудью,

Труса задали добрым людям!

Как восплакали торгованы

К сыну доблестной Андархайны!

Порядчики переглядывались. Обора придержал Новка, досадливо отложившего ложку. Четвёртого царевича покамест не дерзословили.

Ой да праведный зову внемлет!

Мечет грозно порты на землю!

Сокрушил и врагов и дружье

Сокровенным своим оружьем!

Кто за дверью стоял, пока смеялись царята?.. Кто подслушал глупую песенку, вздумал выпустить в люди? Праздник обретения слов грозил вывернуться похмельем.

Ой, как стала врагам отвада,

Разбежались они с исада!

От напужки доселе плачут,

О великом копье судачат!

Ой, иным и копья-то мало:

Сваю видели для причала!

Третьи вовсе городят небыль:

Зрак затмила гора до неба!

Ой, наш город теперь спокоен,

Стережёт нас великий воин!

Нам за ним никакого страха:

Кто полезет — разгонит махом!

Порядчики сидели багровые, прятали глаза. Щунуть горлопялов, снасть об стенку разбить? Ну да. Только тронь, раскричатся — добрых людей за правду обидели. Спустить? А как встанешь перед Гайдияром, буде вздумает осерчать?..

В ладонь Ознобише вмялись костяные углы. Рука что-то выбрала на столе, он моргнул, не сразу вспомнил, разжал кулак. С гладких плашек скалились острые боевые ножи.

Возглашение участи

Страху нельзя волю давать. Страх — как злая болячка. Ей чуть уступи… полежав, да и помрёшь! Так Ознобишу отец учил, Деждик Подстёга. Давно учил, но всё помнилось.

Песня о великом копье бытовала в городе уже вторую седмицу. К этому времени людям полагалось если не напрочь забыть беснование Гайдияра, то уж взять на зубок притчу посвежее. А поди ты! Немудрёная песенка до того хорошо легла на уста, что по-прежнему звучала буквально повсюду, стоило отвернуться красно-белым плащам. Порядчики ходили несчастные. Никого не трогали, ждали, чтобы само улеглось. Сколь опасно умножать терпельцев за правду, царская семья усвоила не вчера.

Первые дни Ознобиша просто отсиживался в покоях.

— Ты, верно, приводишь в порядок всё, что разузнал, — сказал ему Эрелис. — Ждать ли, что скоро мы приблизимся к родительской правде?

Слово «боязнь» так и не осквернило слуха. У Эрелиса подрагивала жилка на левом виске.

— Моя работа далека от завершения, — сказал Ознобиша. Подумал, добавил: — Отрадно, что твоя сестра, государь, находит в ней утеху и пользу. Позволь, однако, просить тебя как-нибудь удержать её завтра.

— Почему?

Ознобиша решил взять страх за рога:

— Я хочу пойти к четвёртому сыну. Он великий порядчик, навыкший проницать тайное. Боюсь, сразу догадается о государыне, когда увидит вблизи.

— Неужели ты думаешь, будто сестре может что-то грозить?..

— Ни в коем случае, государь. Просто мы знаем твоего брата как человека грозных и внезапных страстей… Не вели казнить, но, если царевна желает и дальше гулять неузнанная, на удачу лучше не полагаться.

Боевая жила на виске Эрелиса медленно успокаивалась.

— Сейчас я трижды обратился к тебе, Мартхе, а ты, отвечая, семь раз назвал меня государем. У меня голова чуть не разболелась. Мы с тобой ровесники и друзья. Когда уже обойдёмся без почётов, как мой отец и его райца Анахор?

«Которого Ваан полагает посрамлением сана… И не семь, а всего дважды…»

— Я тоже надеюсь… однажды совершить для тебя хоть часть того, что правдивый Анахор — для твоего отца… государь.

Над исадом, отдаваясь в разбитой печи, то громче, то тише витали лукавые звоны Левобережья. Ознобиша надвинул куколь плаща, ускорил шаг. Для похода в расправу он выбрал день, когда доброму человеку не грешно было сидеть у огня, в домашнем уюте. Резкий ветер с Кияна дышал ледяной сыростью, мокрые хлопья мчались в глаза.

Над старым причалом, где к каменным надолбам больше не привязывали рыбачьи лодки, грозным предупреждением торчали на кольях две лохматые головы. Жадные чайки успели их исклевать, но черты оставались ещё узнаваемы. Крупный нос… бородавки… Рядом на дно бывшей гавани вела лестница. Её выстроили в первый год после Беды. Дерево тогда было легкодостижимо, а царственноравный город вовсю кичился венцом. Для каждой ступени пилили вдоль большие стволы. Сейчас в середине лестницы зияла дыра, там постукивали молотки. Ветхие плахи провалились в день распри дружин, когда хлынул шальной от страха народ. Ознобиша немного постоял возле трудников. Посмотрел, как выбивали гнильё, годное лишь в очаг.

«Ведь были когда-то свежие, чистенькие лесины. А ещё прежде того — зеленели, проклюнувшись из семян. Солнцу радовались…»

Идя через гавань к бутырке, он трижды отбегал за валуны, влекомый телесным выражением страха. Однако назад не повернул.

— Занят воевода, — хмуро прошамкал старшина Обора, встреченный у ворот. — Суд судит.

— О, — обрадовался Ознобиша. — Государю Эрелису предстоит миловать и казнить, мне — скромно помогать ему. Доведётся ли поучиться справедливости у четвёртого сына праведных?

«Небось крадуна взяли на торгу. Буяна смиряли…»

Не угадал! Среди двора, коленями в талой жиже, стучал зубами крепкий парень. Босой, мокрый, жалкий. Ознобиша удивился штанам с выдернутым гашником.

Узнал тягуна, испугавшегося дружинных мечей.

Другие порядчики, не занятые обходами улиц, сурово стояли вдоль стен. Гайдияр восседал на походном стольце, укрытый от липких хлопьев кожаным пологом с бахромой и кистями. Парчовая шуба, лучистое серебро малого венца… Осанка, взгляд! Сильные руки, возложенные на яблоко меча! Неволей поймёшь купца Жалу и многих, грезивших царём Ойдригом Первым. По прозвищу Победитель.

— Вспомянем, братья и чада, — грозно произносил Гайдияр, — как храбрый Новко пошёл безоружный на топоры, чтоб драку разнять! Своей грудью чужих сынов заслонил! Вспомянем, как великий сердцем Обора в ледяную пропасть спускался!

В углу двора зловеще рокотал бубен.

— Вспомянем, как, руки сплотив, ошалелый люд у края держали!..

Ознобиша думал тихо постоять возле входа. Просчитался. Гайдияр сразу увидел его.

— Владычица Морана, праматерь судей, велика Твоя милость! — отдался по двору зычный голос царевича. — Выручай, советник высокоимённого брата, ибо мы в затруднении!

Все оглянулись. Куда деваться, Ознобиша выступил вперёд. Поклонился престолу, убрал руки в широкие рукава.

— Во имя древних правд, вручённых этому райце наставниками и книжной наукой… Спрашивай, государь.

В его памяти зажигались тихие светочи. Уютная тишина, знакомые корешки, свитки, короба разрозненных грамот…

«…Гадалка! Осудить несудимого!..»

Пламена светочей дрогнули. Бубен отмеривал удары сердца.

Гайдияр ткнул подбородком в сторону распоясанного:

— Этого дурня скрутили на попытке продать кинжал и кольчугу, что я ему вручил полгода назад. Ну а как он растлил свою честь, пустившись в утёк, ты видел сам. Которой участи обрекают бегляка наши праведные старины?

Ознобиша начал говорить без заминок и колебаний:

— Государю известно: судебный закон рождается и бытует, отвечая нуждам своего века. Во дни Йелегенов убежника разрывали конями, дом отдавали на разграбление, а в сотне бывал обезглавлен каждый двенадцатый.

Порядчики встрепенулись, вдоль стен залетал сдержанный ропот. По голой спине тягуна прошла судорога.

— Конями? — с любопытством переспросил Гайдияр. Положил ногу на ногу. — Думаю, оботуры совладают не хуже. Говори, законознатель, мне нравятся твои рассуждения…

— Если верить летописаниям, лютый закон, порождённый лютыми временами, применялся лишь дважды, — с почтительным поклоном продолжал Ознобиша. — Позднейшие мыслители подвергают сомнению оба случая, усматривая в них живописные умозрения, должные отразить жестокую исключительность лихолетья. В годы последующих войн, более отмеченных победами, тягуна четвертовали перед войском. Наказанием роду становилось бесчестье, отряд же обрекался совместному палачеству над осуждённым…

— Длинно изъясняешь мысль, райца, — перебил Гайдияр. — Я успел забыть, о чём говорилось вначале, поэтому не возьму в толк, к чему ты ведёшь!

Ознобиша вновь поклонился:

— Этот райца лишь пытается показать, как цари-законотворцы слушали голоса времени…

— А я лишь хочу знать, какой приговор ты мне посоветуешь возгласить. Предание от первых Гедахов пересказывай нашему брату; я его и так хорошо помню.

Порядчики топтались, кто-то неуверенно улыбался. Рокотал бубен.

Ознобиша кашлянул.

— При добром Аодхе, чьё святое правление было отмечено по преимуществу миром…

— Поторопись, ев… райца нашего брата!

Ознобиша выпрямился, голос зазвенел:

— После Беды, в знак почтения к царю-мученику, в законах не делалось изменений. Вспомним же, как добрый Аодх советовал государям иной раз откладывать судебники! Быть просто отцами провинившихся сыновей! Ибо сыновья таковы, какими вольно или невольно вырастили их отцы. Сами далеко не всегда прожившие без греха…

Тут, конечно, всем вспомнилась левобережная плясовая. Под ногами Ознобиши гремела волнами бездна, он завершил торжественно, почти нараспев:

— Ты вручил сыновство этому человеку. Он выронил его, так пусть сумеет поднять. Опали отрока. Покарай срамом, непотребной работой, приличной кощею, но воздержись губить, ведь по его вине никто смерти не принял. Умножь свою честь, дав негодному сыну возможность вернуть имя! Что приходит легко, легко и теряется. За поднятое муками и трудом не щадят жизни. Вот моя правда тебе, государь, а теперь суди суд, как сердце велит.

Гайдияр величественно кивнул:

— Ты добрый сказочник, Мартхе, но передай нашему брату, чтобы он к тебе понукалку приставил. Я чуть не уснул, дожидаясь, пока ты доберёшься до сути!.. Что ж, прислушаемся к нашему веку, взывающему к сбережению всякой жизни, в особенности неправедной! — Гайдияр встал, сбросил драгоценную шубу, оставшись в простой накидке порядчика. Волосы из-под венца рассыпались по широким плечам. Мощный голос отразился от стен: — Да лишат облачения отрока, чьё назвище я забыл. Да несёт он своё бесчестье хоть за Киян, и тогда лучше мне впредь не слышать о нём. Если нет, пусть спешит к отхожим местам и трудит себя столько дней, сколько звеньев было в проданной им кольчуге. Тогда, может быть, я пожелаю вновь узнать его имя. Я, Гайдияр, так решил и так возглашаю.

Тягуна мигом вытряхнули из порток. Ничего не поняв, он взвыл, покатился в грязи, заслонился руками. Вскочил, кинулся в чёрный угол двора, к нужникам, к портомойне. Спотыкливый бег направляли руганью и пинками.

Ознобиша с облегчением отвернулся. Тут же встретил весьма недобрый взгляд Гайдияра. Великий порядчик вполголоса проговорил:

— С таким советником, я уверен, Эрелис вором не станет, но ворья в Шегардае расплодит знатно… Ты, евнушонок, чего ради пришёл? Не для того же, чтобы мою честь умножать?

Ознобиша почтительно склонил голову:

— Этот райца счастлив хоть мало потрудиться для чести венца. Ты прав, государь. Я здесь во исполнение воли третьего сына. Если тебе будет благоугодно помочь в разысканиях…

— А-а, — усмехнулся Гайдияр. — Так вот отчего сестрица Змеда целует старые безделушки, а Ваан через слово поминает бездельника Анахора! Что ж, помогу. Только не обещаю, что братец возрадуется моей повести. И вот ещё. Сразу выложишь всё, что случится нацарапать, под мою печать. А то я уже понял: иное писало разит хуже ножа!

Ознобиша судорожно раздумывал, к чему бы подобное замечание. Гайдияр добавил сквозь зубы:

— Этому олуху ты выхлопотал пощаду. Но дай Боги разведать, кто песенное паскудство сложил, — не помилую!

Идя назад через пустошь, Ознобиша в истинном смысле не чуял под собой ног. Ступал с призрачной лёгкостью: дунь ветер посильней — как есть унесёт! Мысли бестолково метались, звеня отзвуками грядущих тревог, но главенствовала одна: «Я не осудил. Не осудил…»

Значит, всё будет хорошо. Значит, пока ничего не случилось. А новую схватку он встретит с новыми силами.

— Мартхе! — окликнули сзади. И чуть погодя: — Ознобиша!..

Он оглянулся. Его прежнее имя здесь знали немногие. Со стороны бутырки, кутаясь в рогожный плащик, спешил коротконогий толстяк.

— Наставник Галуха?..

Удивление жило недолго. Бубен в углу расправы. Дудочка в лодочном сарае.

— Быстро ходишь, не догнать, — отдуваясь, пожаловался игрец. — Позволишь, я до лестницы тебя провожу?

Он казался ещё приземистей и толще прежнего. «Или это я вырос?..» Чувство, что сейчас разразится выволочка, уходило с трудом.

Некоторое время шли молча. Ознобиша смотрел, как пугливо озирался Галуха, и не знал, что сказать. «На новой службе поздравить? Только, будь она в радость, выбежал бы меня догонять?»

— Ты вспоминаешь, как я ругал тебя за ослиную глотку, — с горькой обидой выговорил попущеник.

— Иногда вспоминаю, — улыбнулся Ознобиша. — Ты был прав, петь я так и не научился.

— Теперь с тобой благосклонность праведного…

— А с тобой разве нет?

Галуха нахохлился, пряча лицо от сырого ветра. Помолчал ещё и решился:

— С год назад я почувствовал, что устал от неприкаянной жизни. Увы, творец созвучий без покровительства сильного обречён на нищую долю. Я приехал в Выскирег, надеясь послужить праведному, знавшему меня ещё прежде Беды. Восславить храбрость деяний… выходы царские украсить…

Он содрогнулся.

— Оказалось, Меч Державы предпочитает звон оружия всем иным звукам? — предположил Ознобиша.

Галуха остановился:

— Не в том дело, райца третьего сына. Я знал, на что шёл. Мой дар обретения песен давно подёрнулся пеплом. Для доброго покровителя я бы до конца дней возвещал смену стражи и не жаловался на судьбу… Мартхе, я бежал от страха, которым наказал меня Ветер, но доискался лишь худшего.

— Праведный Гайдияр суров с тобой? Чем ты провинился?

А сам облизнул внезапно пересохшие губы.

— У Ветра, — сказал Галуха, — я отдувался хотя бы за собственные грехи, у праведного — за чужие. Я словно приговорённый, которого назавтра казнят, и так каждый день! Помоги, Мартхе, прошу! Замолви словечко наследнику. Верно, я был с тобой когда-то неласков…

— Я райца.

Голос попущеника дрогнул:

— Выручи, Мартхе. Эрелис любит тебя.

Ознобиша привык быть листком, катящимся по воле злых бурь. И вот его речи обрели вес. Повисли серебряной тяжестью на груди. Он повторил словесный образ, унаследованный от предтеч:

— Правдивый райца ни для кого не просит кар или благ. Райца лишь предлагает государю память, хранящую установления и деяния всех времён.

«И подавно не встаёт между праведными. Или это я по трусости не решаюсь пытку остановить? Несудимого обрекаю?»

Галуха совсем повесил голову. Сломанная кость выправляется, сломанная душа только никнет. Ищет опоры, но, даже нашарив, удержаться не может. Он пробормотал, глядя под ноги:

— Я поклонился зрелому государю, уверенный, что выбрал наверняка. Знать бы мне, кто обретёт истинную силу… Да ещё так скоро…

Надолго отлучаться из расправы ему не следовало. Мало ли какая служба занадобится Гайдияру! Свистнуть в дудку, полагая меру воинскому занятию. Стукнуть в било, призывая отроков к трапезе. Галуха остановился.

— Он стал было думать на меня из-за площадной песни. Я умер от страха, но он посмеялся! Сказал: да разве есть в тебе тот огонь?

Повернулся, побрёл назад. Рогожный куколь съехал с головы, неживые кудри забило снегом. Ознобиша смотрел, как он уходит, сутулый, беспомощный, постаревший.

Коряжинское срамодейство

Ознобиша успел полюбить Злата. Славный был малый. Надёжный. Во всяком случае, шегардайских царят ничем не подвёл. Так вот. Если сопоставить пригульного Коршаковича ножу, уехавшему подарком в Чёрную Пятерь, нынешний зарукавник получался сущий царевич Аодх, каким тот мог вырасти, оставшись в живых. Даже клинок на руке Сквары был ему не чета.

Переданный кузнецом через месяц и два дня сроку, он превзошёл все ожидания Ознобиши. Недоучка воинского пути кое-что понимал в оружии короткой и длинной руки. Ножевщик, подогретый ревностью к дикомытам, дедовской наковальни не посрамил.

Сквозь чёрный лёд клинка протаивали дождевые, туманные вереницы теней. По голомени брели призраки письмён, почти готовых к прочтению. Бережная чеканка совлекла с них последний покров. Тоненький золотой луч бежал вдоль обушка. Повторял, чуть-чуть подправлял булатные завитки.

ЧЕСТИ ВВЕРЯЮСЬ.

Ветер не приказал Владычицу помянуть. Ознобиша мысленно поставил себя на место хитрого котляра. Правосудная всякой чести прибежище и исток, почто всуе тревожить!

— Может, себе купишь ножичек, правдивый райца? — осведомился кузнец. — Вот, смотри, какие у боярских детей ныне в обычае!

Клинки загибались маленькими серпами. Такие не секут кожу и плоть — лезут в тело, причиняя увечья. Оружие верящих стали, а не собственной руке.

«Лихарю такой заказать. Да с надписью про кривой путь котла…»

— Спасибо, делатель. Я не сын боярский.

Он был всего лишь один из немногих, кому в царских палатах дозволялся скрытый нож. Последний заслон Эрелису, если остальные падут. «Коготь из тела поди запросто выдерни, а враг может быть не один…»

Сполна расплатившись, Ознобиша обернул драгоценное лезо шёлковым лоскутом, спрятал в кожаную шкатулку. Быстрым шагом достиг книжницы. Взялся за подложную ручку скрыни. «Кому Ветер отдаст? Сквару стенем делает, наградить хочет?»

Толстые гранёные звенья жгли пальцы.

Он положил коробочку с ножом на «Умилку Владычицы». Чувство было как в том последнем зимовье. Отец с матерью ладят ночлег, предвкушают встречу назавтра. А из-за сосен, сопровождаемый Лихарем, сквозь розовые сумерки идёт Ветер. И уже понятно: отныне имеет значение только его воля. Только она.

Ознобиша запер сундук и ушёл, чувствуя лопатками тяжёлый взгляд из стены.

— Забрали, — сказала царевна.

Они с двух сторон заглядывали под крышку, осенённую хвостами жар-птиц. Неприступный тайник оборачивался ловушкой. Празднично-страшноватые игры в тайные знаки и забытые грамоты — кровью, смертью, щупальцами тьмы.

— Дальше читать будем? — спросила Эльбиз. — Или, может, домой?

«Холод и страх не пустим в сердца…» Ознобиша молча вытащил пачку неразобранных записей. Поставил светильник, устроился на низкой скамеечке.

— Тебе что, вовсе не боязно? — шёпотом удивилась царевна.

«Правдивый Анахор, оставивший мне служение, принял огненную смерть вместе с государем Эдаргом… а я от вручённого дела отскочу при первой тревоге?»

— Сама, — спросил он, — всё ли слушаешь, что боязнь присоветует?

Эльбиз села по ту сторону скрыни. Выложила на донце бочонка траченные плесенью листы. Покосилась на Ознобишу:

— Ты ничего не записываешь…

Ознобиша легонько ткнул себя в грудь:

— Всё здесь. — Подумал, сознался: — Мнится уже, берёсты в подголовнике и те без спросу кто ворошил. Ты многим, кроме дядьки, сказывала, чем тешишься? Харавонихе? Девкам сенным?..

— Нашёл тайных поползней! Им, клушам, в хлевке смирно сидеть.

Ознобиша скорбно вздохнул:

— Тот силён, чья доблесть глаз поражает. Чьей не заподозришь — сильней.

Царевна задумалась.

— Нет, — отреклась решительно. — Ни единой душе.

Дотянулась, тёплыми пальцами стиснула его руку. Фитилёк за стёклышком вспыхивал золотым светом, противостоя сгустившейся тьме.

На исаде вновь стряпалась пища для людских пересудов. Друзья это поняли ещё за три подземных распутья. Красно-белые плащи стояли заплотом. Никого не впускали, не выпускали.

— Пожалуй, государев советник, — заметил Ознобишу седоусый Обора. — По твоему, чай, замыслу казнение.

«По замыслу? Казнение?! А-а… тягун…»

Царевна сзади ухватилась за его пояс, чтобы не отбили прочь в толкотне. Так и вошли на исад.

Позор был, какой Выскирег в самом деле не всякий день видел.

Очередной бесхмелинушка вёз тележку без кузова. Парень, чьё имя поделом забыл Гайдияр, в знак отвержения от людей ехал шиворот-навыворот. Все порты задом наперёд, изнанкой наружу, кругом шеи тяжёлка. И сам — лицом назад. Слева, справа летели рыбьи кишки и прочая дрянь, которую так легко подбирает ищущая рука. Возилка еле поспевал прикрывать лицо рукавом. Ему тоже доставалось от народных щедрот.

— Не так раньше казнили, — говорили в толпе.

— Обречённику смерть, добрым людям гулянье.

У тележки с громким плачем бежала растрёпанная баба. Отца и братьев наказанного порядчики оттеснили, но мать поди удержи.

Вот тележка завершила круг по исаду. Плащи расправы заслонили тягуна с матерью, скрыли возилку. Произошло движение, воины согласно воздели щиты. На живую подвысь истым Ойдригом Первым взбежал Гайдияр:

— Слушай же, Выскирег царственноравный!

Царевич пылал золотом, как в день, когда остановились дружины.

— Я покарал человека, вздумавшего меня подвести! Вы видели: он принял наказание, как мужу достойно. Посему никто более не смеет злословить семью, довольно претерпевшую от его низости. Над нею — мой щит!

Царевич даже притопнул, добавляя весу словам. Опора, зиждимая руками могучего Новка, не шелохнулась.

— И ещё потому, — летело над площадью, — что бывают злодеи похуже струсившего бойца! Он бросил меня, но хотя бы в спину не бил!.. Да, мужи достаточные, прячется среди вас и такой. Думал ли я, что дождусь за свои труды!.. Ан дождался вот! Храбрости не имея, срамным пением под лопатку язвят!.. — Гайдияр оглядел притихший исад, грозно потребовал: — Сей же час, говорю, объявись, козявка премерзкая! Не то сам пойду доискиваться и сводить и уж кого походя зашибу, не обессудь!

Людское скопище загудело, заколыхалось, каждый украдкой взглядывал на соседа. Ознобишины ноги пустили крепкие корни, никакая сила не вырвет. Краем глаза он приметил Машкару, тот улыбался.

— Знал я: и теперь струсишь! — Гайдияр легко сосчитал кожаные ступени, встал наземь. — Тут кто-то грустил о казнях прежних времён, так не вспомнить ли, братья, как за одного родовича казнили другого? Чтоб впредь неповадно?

Торговцы, побирушки и ротозеи, только что весело метавшие сор, в ужасе подались прочь.

Не успели.

Да кто б тут успел. Гайдияр не просто шагнул — как бы исчез в прежнем месте, возникнув сразу в другом. Метнул руку. В жилистой хватке затрепыхался нищий. Бессильный, бросовый человечишко.

Кругом как по волшебству сделалось порожнее место.

— Которых Богов славишь? — зловеще спросил Гайдияр. — Взывай напоследок!

Схваченный заблажил. Без слов, тонко, предсмертно.

«Осудить несудимого!»

Что-то держало Ознобишу сзади за пояс, он вырвался, почти не заметив. Во всём мире существовал один Гайдияр. Он делался с каждым шагом огромнее и страшнее.

Вот повернулся…

— Опять ты, евнушонок! Не высоко ли занёсся? В каждый мой суд влезть норовишь?

Ознобишина голова торчала третьей на колу над старым причалом, снятая кожа висела на воротах расправы.

— Нет, государь. Этот райца полон почтения. — Он проглотил застрявшего в горле ежа. — Отпусти безвиновного. Я песню сложил.

— Ты?..

«Отмахнётся. Беги, скажет, сопливый. И что делать? Владычица… дай отваги…»

Глядя в петлицу на груди великого порядчика, Ознобиша повторил громко и ясно:

— Это я песню сложил. Меня казни, а безвинной кровью рук не марай.

«Владычица, ну пусть разожмёт пятерню. Помилует непричастного…»

Гайдияр бросил нищего, как мерзкую тряпку. Тот, ошалевший от ужаса, не сообразил даже вскочить, устремился прочь на карачках. Гайдияр про него тотчас забыл.

Ознобиша понял, какую власть потревожил.

Пора было целовать мостовую, но он снова видел перед собой Лихаря. И стоял прямо, ибо смерти кланяться грех. Взгляд Гайдияра устремился на что-то поверх его головы. Ещё миг спустя великий порядчик принял решение.

Рука поползла… Ознобиша вместе со всей площадью ждал — к ножнам…

Нет. Мозолистая ладонь накрыла кошель.

— Ты славно позабавил меня, — сказал Гайдияр. — Не впервые песни о себе слышу, но таких не было. Жалую за дерзость!

В руку Ознобише лёг полновесный золотой с ликом доброго Аодха. Да не какой-нибудь затёртый по купеческим мошнам. Новенький, сверкающий подробной чеканкой. Не на торгу разменивать — в божнице хранить!

Гайдияр добавил совсем тихо, только для его ушей:

— Ещё под ноги сунешься, растопчу.

И сопроводил слова такой затрещиной, что Ознобиша вспорхнул, полетел лёгкой пташкой, не касаясь земли. Туда, где стояла царевна — шапчонка в горсти, грозовой взгляд, льняная коса. За спиной девушки улыбался Машкара.

Вдвоём они подхватили невесомо парящего Ознобишу, поставили, повлекли прочь.

— Чего ради вперёд вылез? — сокрушалась царевна. — Гайдияр гневлив, но не забывается. Никого бы не казнил.

Ознобиша начал как следует соображать только в густом кружальном тепле. Дали в руки тёплую чашку, тут-то зубы застучали о край.

— По грехам… — выговорил он наконец. — Я правда… в спину…

Эльбиз хмуро отмолвила:

— Это я скоморохам грамотку бросила. Тебя под гнев подвела.

Ознобише до судорог захотелось взять её руку. Пальцы в очередь поцеловать. Не всякие цари у слуг вину отдать просят. Только праведные. Он сказал:

— Видишь, каково со мной гулять выходить. Ничего… скоро Нерыжень вернётся, дружка твоя…

— И Косохлёст, — улыбнулась девушка.

Ознобиша ощутил укол глупой ревности:

— И Косохлёст…

Эрелис сидел в передней хоромине, румяный после мыльни. Дядька Серьга расчёсывал «зеночку» влажные кудри. В углу возился Сибир, распаренный не меньше царевича. Качал головой, осматривал, пытал ногтем два «обтёсанных» меча, кинжал, боевые ножи. Опять всё потешное оружие у кузнецов направлять!

Едва войдя, Ознобиша припал на колени:

— Карай, государь, этот райца грешен тебе…

Братец Аро первым долгом посмотрел на сестру. Ознобиша не увидел, какой знак подала Эльбиз. Эрелис воздел руку:

— Вину, коли есть, потом доведёшь. Тут… грамотку одну прочесть надобно.

«Прочесть?!» Ознобиша был способен думать только об одной грамотке, подмётной, злосчастной. Эрелис добавил с непонятной усмешкой:

— Я просмотрел, да что-то не вник. Огласи, может, станет понятней. Чего и тогда не уясню, истолкуешь.

По его кивку Серьга принёс пачку ровных листов, снизанных верёвочкой в книжку. Странно! Эрелис явно чаял повеселиться.

Ознобиша начал читать, одержимый очень скверным предчувствием:

— «Вот краткая суть. Кровнорождённый был мною покинут в Ямищах здоровым и бодрым, вечером после гордого стола, равно как честная молодица и её предобрая матерь с чада и домочадцы, а за ними удатная дружина и ближники…»

Эрелис приподнял руку, веля остановиться:

— Как истолкуешь?

Ознобиша ответил с немалым облегчением:

— Думается, поход любезного тебе родича, сущего вне лествицы, завершился успешно.

— Дальше читай.

— «Из важного. Несомненно вскрылось злодейство, сгубившее доброго промышленника Бакуню, — продолжал Ознобиша. — Нам уже было известно, что в Шегардае заметили и признали суконник доброго мужа, купленный у тёмного маяка, рекомого Хобот. Изволением Правосудной случилось оному Хоботу, весьма терпящему нужду, быть нами переняту на краю Шерлопского урмана. Изведав на пытке великий страх, холопишко сей указал на Лигуя Гольца, владетеля Порудного Мха. Лигуй тот доброму мужу завидовал, только случай прикидывал, чтобы совсем извести, лихих людей навести…»

Вот тут Ознобиша икнул, охрип, замолчал. Поднял глаза.

Эрелис улыбался уголком рта. Ознобиша спохватился, стал читать дальше:

— «Прибывши к Десибрату Головне, человеку верному и доброму, по его же совету был оному Лигуишке также учинён великий страх…»

Из вороха грамот, скреплённых лыковой верёвочкой, тянулись родные сильные руки. Гладили по плечам, держали, приникшего, на весу.

— «С первой напужки он… Со второй…» — читал Ознобиша, а слышалось памятное: «Рубаху вздень, застынешь. Я тебе книжку принёс…»

Он больше не разумел слов, только внимал голосу братейки. «Я жив-здоров, — говорил Сквара. — Знаю, почему ты мне письма́ не прислал. Злат всё рассказал, мы с ним о тебе каждый день толковали. А я догадался, что сказка про Златов поход твоих рук не минует. Вот, весточку подаю. Ещё мыслю, брат: истинно, видит нас Справедливая! Чаю, уже скоро встретиться приведёт…»

Даже вскинутую руку Эрелиса Ознобиша заметил не сразу. Государь смотрел в угол, где сестрёнка Эльбиз подсела к телохранителю. На зверской роже Сибира мешались страдание и благодарность. Великанище сидел на полу, запрокинув голову маленькой государыне на колени. Погрузив пальцы в густую рыжую бороду, Эльбиз нянчила его челюсть.

— Сильно грызёт? — У Эрелиса был голос человека, знающего сходную боль. — Почто не сказал? Я бы с Новком потешился.

Сибир виновато шевельнулся, открыл глаза.

— Это он буквы ленится повторять, — сказала царевна. — Зубной скорбью отговаривается.

Эрелис кивнул сестре, снова повернулся к советнику. Ознобиша стоял умытый живой водицей, часто моргал, пальцы стиснули берёсту, как братейкину ладонь.

— Государь…

— Теперь вижу, истолковал, — улыбнулся Эрелис. — Добро, будет с тебя. Сказку эту Ветер к письму приложил ради нашего уведомления. — Заметил, как подобрался Ознобиша. Пояснил: — Его письмо скучное. За подарки благодарит. Ученики, пишет, передрались, кому на Златово орудье идти. Но он, конечно, лучшего послал. Правдивый Ваан взял грамотку в писемник. Пусть видят потомки: мы дел правления не оставили и никого из родни заботой не обошли… Сказка твоего побратима ему не занадобилась. В подвалах места не хватит, если всякое празднословие собирать.

Царевна кивнула:

— Мы видели, какие труды он хранит. Мартхе целый день с ними загубил, из почтения к старцу. Я бы на первом заснула, к третьему — петельку свила!

Эрелис задумчиво проговорил:

— Дядя Космохвост сказывал, в родительском дворце книжница была преизрядная. И писемник — ещё с Ойдриговых деяний. Только не сбереглось. Значит, надо новое учинять. — Помолчал, встал, прошёлся. — Это был мой первый суд. Посему велю тебе, Мартхе…

Ознобиша преклонил колено.

— …Положи эту сказку, вынутую из корзины с растопкой, подугольным камнем собрания. Чтобы через двадцать лет я посмотрел и увидел, где впервые ошибся, с чего всё вкриво пошло.

Тем вечером Ознобиша несколько раз вытаскивал рыхлую книжицу из подголовника. Гладил один лист, другой, шмыгал носом, улыбался неизвестно чему. Трогал узел на верёвочке снизки. Когда все угомонились и он водворился в свою спаленку, к нему вышел братейка. Подоткнул одеяло, сел рядом и не уходил, пока он не уснул.

Доля четвёртая

Первородная битва

Эх, какие свадьбы прежде играли на Коновом Вене!

Сажали на посад зарёванных, но счастливых девчонок, наглухо скутанных бабушкиными фатами, расшитыми по красному о́бережным узором. Принимали выкуп от жениха, устраивали парня рядком с невестой на хлебной квашне, ставили под резвые ножки полный горшок мёда… Связывали молодым руки браным полотенцем, просторным и долгим, словно жизнь впереди!

А уж как, бывало, летел весёлый свадебный поезд! Снег из-под копыт и полозьев, гром, посвист, гусельный звон! Целая дружина присматривала, чтобы никто не перебежал пути молодым, не перебил удачи и счастья, не шмыгнул злобной кошкой между санями невесты и верховым конём жениха…

Как, наконец, воздвигали, а после мягчили для молодых брачное ложе!

Теперь всё оскудело. Проще стало, беднее.

Прежним осталось одно: на Коновом Вене от века не бывало чужих детей.

У Ишутки не осталось даже родительских могил, чтобы поплакать на них, благословения испросить. Ей имя-то приёмный дедушка дал, когда нашёл годовалую. Теперь старый Игорка ехал с внученькой в далёкую Сегду. Подарки в коробья увязывала вся Твёржа. Сворачивала шерстяные рубашечки своего дела. Перекладывала тонкие горшки одеяльцами из птичьего пуха, сотканными в Кисельне. Обшивала тюки добрыми рогожками работы Затресья…

Знай, Левобережье, Коновой Вен!

* * *

Сквозь туманный свод зеленца моросил дождь. Светел с Небышем друг против друга сидели под берестяным свесом дровника. Каждый держал на коленях гусли.

— Жаль без тебя идти, — в сто первый раз повторил Небыш.

Вручать невесту жениху решили на полдороге. В левобережной Вагаше. Там тоже собиралось купилище. Раза в два скуднее, чем в Торожихе. Зато ехать раза в два дальше.

— Котляров в этом году не ждут ещё… Чего бабка боится, зачем не велит?

— Будто мои лыжи Кайтару не довезёте? — отмолвил Светел. И вдруг прошипел: — Клином стройся!

Пальцы Небыша пали на струны, ответили ударами созвучий.

— Пращи заряжай! Копья клони! Щиты панцирем!

Небыш повторял без запинки. Всякая дружина составляет и ревниво хранит боевую речь гуслей. Всякий гусляр — ещё и маячник: если воеводу ранят в бою, ослабевший голос подхватят громкие струны. А то пронесут по полю сокровенный приказ, чтобы прежде срока не распознали враги!

Нынче в беззаконное Левобережье Пеньки не поедут. Так решила бабушка Корениха. Светел, конечно, досадовал, но что-то внутри тайком перевело дух. Это было плохо. И без того каждый день вспоминалась поездка на праздник в Житую Росточь. Что, страхами теперь жить? Страхи одолевать надо…

— Тот хитрый перебор ещё покажи, — попросил Небыш. — На драку с жениховой дружиной!

— А стать почитать, стать сказывать… — начал Светел. Играл медленно, пел вовсе шёпотом. Больно уж скоромными и срамными были слова. Не для обычного дня, только для бесчинного праздника. У Вагаши Гаркина дружина сойдётся с Кайтаровой. Покрасуется удалым молодечеством. И уступит — ведь невесту как-никак отдавать привезут.

Оттого что Светела там не будет, первому бою тускнеть не лицо.

— Погодь, погодь, — придержал Небыш. — Вместе давай, а то непонятно мне.

Из дому выскочил Жогушка. Светясь во всю рожицу, вынес на ладонях очередной лапоток. Держал, как пичужку, готовую взмыть и пропасть. Кинулся бы к старшим, но вспомнил о вежестве, прилип у крыльца, лишь переступал, будто на месте бежал. Братище заметил, приглушил струны:

— Что там у тебя?

— Вот… исполнил!

Светел глянул из-под строгих бровей. Взял, придирчиво осмотрел… Сгрёб братёнка, крепко тряхнул, мало не уронив гусли:

— Достиг, плетухан! Скажи матери, пусть сковородку калит! Ныне пепел с кашей съешь, чтобы не забылась наука!

Жогушка с визгом умчался. Светел радостно подхватил гусли, открыл рот… осёкся. Во двор вошла Розщепиха.

Парни переглянулись. Небыш кивнул: привык уже понимать с полувзгляда. Двое гуселек прозвенели согласно, две глотки грянули разом:

А стать почитать, стать сказывать!..

Рос-повырос из листочков гладкий ствол,

Из мохнатого гнезда произошёл,

Как уж белое нутро — сплошная сласть,

Да у нас и про него найдётся снасть!

Ах ты, бражка, бражечка моя,

Весела бражка подсыченная…

На большакову сестру стало страшно смотреть. Задохнулась, глаза вылезли, сейчас замертво упадёт! Опамятовалась, стукнула клюкой:

— Похабники! Что несёте? Вот матерям скажу, велю настегать!

Парни смолкли, дружно поднялись, поклонились.

— Мы, тётенька, про орех загадку поём и как его зубами колоть. А ты что сдумала, растолкуй?..

Светел отложил гусли, вышел из дровника:

— Пожалуй в избу, великая тётенька Шамша.

Розщепиха пригрозила палкой, устыдила за что-то ещё, уже невнятно. Скрылась в сенях.

— Погодила бы, у нас другие загадочки есть, — негромко, тонким голоском пустил вслед Небыш. — Про ключик с замочком, про игольное ушко с ниткой, про карман… Как то называется, куда живое тело пихается?..

Отсмеявшись, парни снова сели друг против друга, упёрли в колени пяточки гуслей. Только затеяли повторить заковыристый перебор — мелькнула кручинная понёва, платочек внахмурочку. Ишутка, легка на помине.

— Сестрёнка, — обрадовался Светел. — Сядь послушай, мы песню для тебя изукрасили!

А сам отделаться не мог, всё думал, как это Кайтар возьмёт её за руки, станет целовать, холить девью красоту, в дом введёт, будет государыней величать… Почему у него, Светела, ничего подобного не видать впереди?

Едва перешагнув порог, Ишутка бросилась в ноги Коренихе:

— Бабушка Ерга! Не оставь…

— Да что стряслось, дитятко?

Ишутка поймала её руку, прижалась, полила слезами:

— Бабушка, страшно мне… моченьки нет… благослови, государыня, матушку Равдушеньку проводить до Вагаши!

Светел сразу понял — бабушка не откажет. Тихая Ишутка впервые просила сама, а сколько услуживала! Всё же Корениха сдвинула брови:

— С тобой, дитятко, посажёными родителями сами большаки едут…

— Мало того что рогожник во дворе сидит, Светелка неведомым песням подучивает, ещё и ты, дура-девка, последний умишко обронить норовишь! — всплеснула ручками Розщепиха. — В свадебный поезд вдовую зазывать?

Бабушка усмехнулась:

— На себя погляди, сестрица Шамша. Ты-то едешь.

— Да я что? Я ж не в свадебном чину, я так, захребетницей, со стороны приглядеть…

Корениха кивнула:

— Вот и Равдуша со стороны приглядит, чтоб девочку бережно довезли. Собирайся, невестушка.

Мама оглянулась от печи, забыв, чего ради несла к растопке лучину.

— И мало́го с собой опять? — ахнула Розщепиха.

Бабушка решительно приговорила:

— Малой дома побудет. А вот старшего с матерью обороной пошлю.

«Что?..» У Светела разом выросли крылья и в животе противно заныло. Он даже не слышал, как благодарила Ишутка. Уже шёл ерепенить Кайтарову дружину, шагал единым плечом с Гаркой, Зарником, Небышем… Снова придвинулось, начало сбываться что-то большое, хотелось спешить навстречу неведомому.

А ещё хотелось забиться подальше, спрятаться в знакомой клети.

Носыня с осуждением тряхнула пальцем вслед убежавшей сговорёнке:

— Таково оно, чужих пригревать! Сколько ни корми, всё за лес смотрят.

«Да это ж обо мне опять! Как есть Розщепиха…»

Когда Пеньки остались одни, бабушка Ерга устало опустила голову на руку:

— Я-то думала, хватит уже с моей семьи проклятого Левобережья… А нешто сироту не уважить?

Из печного устья повалил дым, заклубился, ища выхода. Равдуша схватилась, побежала открывать дымоволок.

Жогушка стоял в уголке, держал забытый лапоть, губы дрожали. Светел присел перед ним, взял за плечи:

— На тебя надея, братёнок. Мужиком в доме останешься!

Когда делаешь первый шаг, предстоящий путь кажется бесконечным, полным непостижимых опасностей. Когда путь завершается, бывает впору дивиться: чего боялся? Какие напасти мерещились?..

Оплошные это мысли. Их гнать надо, поколи не споткнулся.

«Мы путём в Росточь тоже загадывали: дай Светынь перейти… А потом, когда смерть в зимовье нашли, — дай только к Звигурам добраться…»

Морозные облака высоко стояли над Левобережьем. Горбы холмов, бедовники на полуденных склонах, два останца, меж которыми раньше бежала к Светыни быстрая речка. Край, отнявший у Светела отца и старшего брата, вовсе не выглядел проклятым и беззаконным. Земля как земля. Конечно, не Коновой Вен, но тоже красивая.

Здесь была уже вагашинская круговина.

И маленькая оттепельная поляна, где встали на последнюю ночёвку твёржинские походники, ничем не напоминала Подстёгин погост.

Уже под сумерки прибежали на развед жениховы друзья пополам с вагашатами. Гаркины молодцы их встретили как подобало. Молча выстроились кругом шатра, откуда слышалось заунывное:

Лютый коршун мчит за синие леса,

Сера утица трепещется в когтях…

Светел даже уловил одобрительный взгляд дядьки Шабарши. Ребятушки стояли суровые, неприступные. Каждый — с копьём и плетёным щитом, украшенным изображением калача. Копья были без железков, но дружина выглядела потешной хорошо если наполовину. Завтра они в полной мере проявят гордую удаль. Не дадут воинству жениха умыкнуть суженую без выкупа. Кайтаровичи похаживали вокруг, примеривались задориться, но, конечно, прямо в становище ни на что не отваживались.

Вот завтра, на той самой речке меж холмами, пришлые чего угодно дождутся!

Светела потянули за руку.

— Дяденька…

Опёнок обернулся, узнал, обрадовался:

— Котёха! — Заметил под спутанными кудлами свежий синяк возле глаза. — Эх, малый…

«Куда Ишутку отдаём за тридевять окоёмов?! Вот бы Кайтара к нам… братом новым… Он и правильной речью владеет, как урождённой…»

Веретейский сирота ковырял снег стоптанным поршнем. За год он прибавил не меньше ладони, став совсем похожим на Светела шесть вёсен назад.

— Дяденька, нападут завтра на вас… За тесниной, перед болотом…

— Где нападут, там и шапки забудут, — кивнул Светел. Другие вагашата, в том числе мачехин сын, про мальца как будто забыли. — А пошли к нам в шатёр?

«Обогрею, маме покажу. Вдруг нелюбую родню согласит за выкуп отдать? Что мне лишних лыж не наделать…»

Котёха пугливо скосился, шмыгнул носом, накрыл горстью синяк, решился, зачастил:

— Дяденька, я тропу короткую укажу! Веточку заломлю, след покину!

— Что за тропка? — насторожился Светел. — Куда?

Мальчонка топтался, как на горячей сковороде:

— А в обход, по ручью! Они перед болотом в засаде ждать будут, а вы из-за плеча на них!

— Погоди… самого не прибьют?

Котёха прянул в сторону, вывернулся из-под руки, убежал.

Гарко с подвоеводой Зарником обрадовались неожиданной вести.

— Значит, зададим гнездарям! Знай северян!

— Он тебе на чём сулил веточку заломить? А след от лапок узна́ешь?

Светел нахмурился:

— След-то узнаю, премудрость невелика…

— А что не по нраву?

Опёнок пожал плечами, задумался, не умея сразу ответить.

— Боишься, накажут мальчонку?

— Так его никто за язык не тянул. И след мы затопчем.

— Не то плохо, — сказал наконец Светел. — От своих больно далеко отбежим.

Зарник дёрнул бровью, где сидела зарубка:

— Светелку от мамоньки не отойти! — Нарочно подпустил левобережное слово, посмеялся. — Не трусь, воевода тебя оставит при поезде, подальше от боя. Оботуров песнями развлекать.

Светел ощетинился:

— Ты сам чего хочешь? Гнездарям бока отходить или невестины санки сберечь?

— Вот что, — расправил плечи Гарко. — Я воевода, меня слушай! Если Светел примету увидит — все вместе тропкой пойдём. Чтобы знали царские угодники Коновой Вен!

Раньше здесь было величаво. Земля спускалась к Светыни не плавно, а словно бы широкими ступенями, каменными раскатами. Младшая река, бежавшая с водоспуска, звалась по-местному Рука́вицей — оттого, что, свергнувшись падуном, разбегалась двенадцатью звонкими рукавами. Дикомыты, конечно, смеялись. Рукави́ца!

Скальные ступени, некогда очень высокие и крутые, давно изгладил белый ковёр. А вместо серебряного звона стояла снежная тишина.

— Дядя Шабарша, мост андархи построили? — спросил Светел.

Большак тоже смотрел вдаль. Причудливые ветра не давали снегу облепить высокие дуги опор, дочиста лощили широкую бороду водопада, струившуюся под мост. Даже теперь было видно: Рукавица сдалась не сразу. Уже скованная ледяным сном, всё тянулась к матери Светыни, рвалась сквозь стужу, изливалась слезами последних струй… Борьба давно кончилась, бури доламывали густую бахрому капельников, превращая застывший падун в гладкую зеленоватую стену.

Шабарша задумчиво ответил:

— Кто говорит, андархи…

— Боги не попустили до нас со своими дорогами дотянуться! — сказал Зарник.

Светел спросил:

— А кто-то иначе говорит, дяденька?

— Своим умом подумай, Опёнок, — усмехнулся Шабарша. — Такие дороги, каменные да с мостами, в коренной-то Андархайне не всюду уделаны.

— А тут пограничье, — пробормотал Светел. — Недавно на щит взятое. Успели бы выстроить? И куда за Вагашу мостили?

— К нам, куда ещё! — засмеялся Гарко. — Дань возами возить! Благословишь ли, дедушка, нам с ребятами вперёд выбежать? Кайтаровичам возвестить, чтоб встречу готовили?

Большак отмахнулся:

— Идите уже, одно мельтешение от вас.

А стать почитать, стать сказывать!

В омутке на дне жемчужинка блестит,

А над нею сизый селезень кружит:

«Уж как я бы ту жемчужинку катал

Да на жилку золочёную сажал!»

Ах ты, бражка, бражечка моя,

Весела бражка подсыченная,

Сверху мёдом подмоложенная,

Где б найти на сладку бражку питуха!

Гарко трижды стукнул по мосту ратовищем копья, первым шагнул на камни. Невелика вроде Рукавица, да на том берегу всё равно другая земля, другой мир. С мостом не шути! Даже с простой жёрдочкой через ручей. А этот, каменный, ещё и назывался Калиновым.

— У них, говорят, и река Смерёдина где-то есть, — хороня подспудную оторопь, засмеялся Зарник.

Смех получился ненастоящим, дружина не отозвалась. Когда избегают прямо называть кровь, говорят о калине. Все это знали.

На мосту снега почти не было. Лапки брякали шипами по льду, одевшему тёсаный камень. Светел прихлопывал по певчему корытцу гуслей, отдав Небышу играть песню, тешиться наконец-то постигнутыми переборами. Сам всё слушал себя, ждал особого чувства… почти как в Торожихе, когда встретились гости, баявшие по-андархски. Вдруг мост внятное скажет? Узна́ет шаги, исстари знакомые, надумает отозваться?..

Не отозвался. Лишь убегала назад дужчатая кладка, выложенная с лукавым искусством. От какого места ни посмотреть — лепестки во все стороны, конца и начала не разберёшь. Надо будет на обратном пути подробнее приглядеться. Пока одно было ясно: Шабарша правду сказал. Такую мостовину мостить на краю толком не преклонённой страны, всякий день ожидая то западни, то наскока? Нет уж. Казистые дуги только у себя дома выводят. Без спеха. Внукам на любование…

За мостом продолжался дорожный тор, убитый снегоступами вагашат. Ребята повеселели, снова стали галдеть:

— Кайтаровичам снежки уступим или рукопашную?

— Нам не уступать стать! Пусть Ишутка в доме главенствует!

— Да ладно. На любки потолкаемся, и за пиво.

— Молодые без нас дело решат. Кто на первое утро у ладушки за спиной пробудится, тот голова.

— А вагашатам науку сполна зададим! Ишь злые, Ойдриговичей ждут, нового завоевания чают.

Гарко оглянулся:

— Светел! На чём веточка окажется?

У ребят блестели глаза, в предвкушении весёлой потехи шутки сыпались сами:

— Наш гусляр на ходу спит!

— Ждёт, мамка обратно не позовёт ли!

Светел улыбнулся, поправил меховую харю, до времени сдвинутую с лица. Вольно им смеяться. Счастливые, они дома сидели, пока Жог гвоздил больной рукой в стену, не благословляя побега… Чем ещё такой тычок допустить, лучше рот закрыть да покориться. И мама… только бы не глядеть, как расплачется…

— Сюда тропка, — почти сразу сказал Светел.

Ребята остановились. Румяные, синеглазые, каждый с плетёным щитом, с копьём вместо кайка.

— Да где заломлено?

Светел указал в сугробе прутик. Две половинки, связанные лоскутком коры.

— А вон и след тянется!.. — выметнул руку Зарник.

Небыш весело ударил песню:

— А стать почитать, стать сказывать!

— Глуши струночки, — велел Гарко. — Потиху станем идти.

След перепархивал по макушкам плотных сугробов. Не лунками — птичьими невесомыми отметинами, почерком быстрых крыл. Светел зримо представил, как в густых сумерках здесь серым заюшкой скакал тощий мальчонка: вот бы «дяденьку» за недолгое добро отдарить и своим не попасться…

От дороги след круто сворачивал к самому водопаду. Обнимал скалу, нырял под застывшее низвержение падуна. Сюда не намело снегу, лапки с хрустом сминали морозное кружево брызг, в зеленоватой сутеми блуждали шёпоты отголосий. Местами проход был совсем узким, ребята протискивались по одному, притихшие, настороженные. Будто мало им было моста — опять на свою сторону Рукавицы! Да не над рекой, а под ней! Только что покинутый берег уже мнился чужим, непривычным. Чего угодно можно дождаться.

Не приближаясь к дороге, лёгкий Котёхин след взмывал на обдутый ветром откос, бежал вдоль берега ещё дальше вверх, против течения, давно остановленного, но всё равно — против… Вот свернул в устье былого ручья, берега́ в сыпучих перинах уброда стали расти, сдвигаться по сторонам.

«Тихо-то как… — И Светел вдруг усомнился: — Понадобилось же нам вкрадываться! Нет бы зряче на засаду пойти и тем усрамить…»

Его словно толкнуло, он вскинул глаза.

Увидел белый ком, летящий к нему из чёрного ельника.

Ком вертелся в воздухе и, наверно, свистел, но Светел слышал низкое, злое гудение, уже видя, где должен был завершиться почти прямой лёт белого кулака. Опытный пращник метил в гусли.

Тело не стало ждать мысли. Светел обнял дедушкину снасть, развернулся… В щит за плечами шарахнуло дубиной, едва устоял.

— Засада!..

Крик чуть припоздал. Слева, справа, сзади летели ещё комья.

— Кли… — начал Гарко.

Светел увидел, как дёрнулась его голова. Ядрецо щёлкнуло по виску, высекло кровавые брызги. Воевода жутковато запрокинулся, рухнул навзничь, разбросал руки. Потонул в пухлом снегу. Светел бросился над ним на колени. По щиту, по ногам кистенями молотил градобой.

— За Ойдриговичей! — орали из чащи. — Бей дикомытов!

Дружина, след в след тянувшаяся серединой ручья, начала бестолково сбиваться. Древко с зачехлённым знаменем кренилось туда и сюда. Мелькнуло лицо Зарника: прикушенная губа… Пальцы Светела будто своей волей оказались на струнах, повторили оборванное:

«Клином стройся!»

С третьего раза ребята услышали знакомый призыв. Не зря собирались на озере между Затресьем и Твёржей, недаром терпели взрослые смешки и попрёки.

«Щиты панцирем!»

Этот приказ двое гуслей вызвонили уже согласно, бодро и зло. Крепкие плетёнки брякнули венцом о венец. Выпрямилось знамя. Растерянная ватажка сплачивалась в дружину. Визжащие ядра по-прежнему сотрясали щиты.

— Это за Бакуню вам! — неслось с берегов. — За Дегтяря!

«Какой такой Бакуня?..» Ясно было одно: отверстаться за неведомого пострадальца намерились без шуток. Пращники заготовили не крохлые снежки ребячьих забав — гвоздили ледяными шарами, промороженными до жестокости камня.

«А вот прорвёмся! А вот не удадим — победим!»

Светел натянул бездвижного Гарку на опрокинутый щит. Пол-лица в кровавом снегу, на губах пузыри.

— Зарник, что молчишь? Зарник!..

Подвоевода вертел головой по сторонам.

— Выходить надо! — сказал Светел. — Стоять будем, вовсе забьют!

Зарник очнулся, как от затрещины.

— Тыл показать?.. Гнездарям?.. — Глянул в глаза Светелу, решился: — Веди, коли замысел есть.

От нового удара Светелу за куколь просыпалась морозная пыль, ожгла шею.

«Все вдруг!» — грянули гусли.

Клин развернулся слаженно, в два лыжных шага. Затыльные стали первыми, стиснулись в остриё. Гарку подхватили со щитом, прикрыли собой.

«Бе́жью вперёд!»

— Избабились дикомыты! — полетело сверху. — Заробели!

Светел различил голос Котёхи.

— Попомните Дегтяря!..

«Да какой ещё, в порошицу, Дегтярь?..» Светел вдруг представил, как перед поездом на дорогу выходит из лесу засадная шаечка не чета мальчишьему войску. Бородатые мужики с копьями, с луками, с топорами… А в поезде — мама. Ишутка беззащитная. Дед Игорка увечный.

«Дери не стой!» — рявкнули гусли. Из-под лапок шибче полетел снег.

— Куда жмарим?.. — прохрипели над ухом. — Стыдоба!..

Градобой стал редеть, потом перестал вовсе. Светел оглянулся:

— А вот куда…

Гнездари приобиделись. Враг уходил из-под пращей, не приняв чаемого урона. Вот с неприступной кручи, барахтаясь, ссыпалась на лёд тёмная лохматая тень. Следом — ещё, ещё. Затевалась погоня.

— На них поворачивай!.. — тяжело дыша, потребовал тот же малый, его звали Гневик.

— Не замай! — твёрдым голосом пресёк Зарник. — Рано!

— Ещё слушать тебя, — озлился храбрец. Прыжком развернулся на лапках, грозно заорал, наставил копьё.

Вскинутый щит почти сразу затрещал от ледяных комьев. Клочьями затрепыхался берестяной, любовно вырезанный калач…

Больше никто не остановился.

«Шагай тише!» — в два голоса приказали гусли. Дружина оставила бежать, пошла тяжёлым шагом, устало, щиты откачивались один от другого. В хоботный строй молча втёрся Гневик — избитый, с расшатанным плетнём на руке, но непокорённый. Бешено оглянулся, выставил гузно, ладонью хлопнул по кожушку… Вагашата почуяли удачу, густым скопом кинулись добирать:

— За Ойдриговичей!..

Зарник со Светелом переглянулись, кивнули друг другу.

«Все вдруг!..» — достигло Калинова моста двойное звонкое отголосье. Набегающим гнездарям тут же предстали склонённые копья, щиты, выставленные для сшибки, а над щитами — оскаленные, свирепые рожи.

— Бою дай! — неожиданно густым, зычным голосом взревел Зарник.

Знаменосец сдёрнул чехол. Над щитами взмахнул крыльями бесстрашный снегирь.

— Братья!.. — заорал Светел. — Солнышко припомним!.. Знай Твёржу!

Дружина рванула вперёд, клином, панцирем, кулаком. Помчала сражённого воеводу.

— Знай Затресье!

Середина ручейного русла была худо-бедно притоптана, ближе к берегам — в снегу хоть топись. Вагашата отпрянули, начали толкаться, кто-то упал.

— Не удай, братцы! Рази!

— Солнышко припомним!..

Гарковичи вмялись в толпище, будто валун в камыши. Знай, Левобережье, как трогать Коновой Вен! Одних снесли с ног, других отшвырнули, кого-то искровянили венцом щита, самые задние кинулись прочь, но на лыжах от северян однажды кто-то утёк!.. Снегириное знамя проплыло вперёд, обернулось, указало обратно…

Левобережная рать вылезала из пушны́х сугробов размыканная и кровавая. Светел помимо воли искал глазами Котёху, не находил. Вожак гнездарей горстями вытряхивал из куколя снег.

— Нет вежества у вас, дикомыты! Потехи любошной не понимаете!

Их было по-прежнему раза в два больше. Зарник немного отвёл щит:

— Хороши любки!.. Покалечили воеводу!

— Сами будто на беседу пришли! Из-за плеча хотели ударить!

Зарник поднял руку. Клин глухо зарычал, качнулся вперёд. Знамя колыхалось над горячими головами, на снегириной груди солнцем рдело пятно.

— Эй, эй, ну вас! Пошутили, и будет… Сердца-то не держите!

— А мы не держим. Мы тоже сейчас пошутим немножко…

В это время за спинами северян стали трещать ветки, посыпался снег, раздались голоса. Гнездари ожили, охрабрились: подмога?..

— Светел!.. — кричал из лесу Кайтар. — Светелко, брат! Гарко! Зарничек!.. Держись, братья, Сегда идёт!

А стать почитать, стать сказывать!

Заряжай, друг, боевой железный лук,

Ты стрелу тяни на прочну тетиву,

Жилу добрую повыше поднимай,

Ретива сердечка метко досягай!

Ах ты, бражка, бражечка моя,

Весела бражка подсыченная,

Сверху мёдом подмоложенная,

Где б найти на сладку бражку питуха!

Обратно на дорогу невестина рать вывалилась одним плечом с жениховой, горланя так, что с ёлок разлеталась куржа. Синяки, красные сопли… впереди бежали понурые, распоясанные вагашата. Умытого Гарку перевязали рубашкой пленного вожака: до свадьбы заживёт! Он шевелился на щите, хотел слезть, его не пускали.

Светел увидел свой поезд, только вползавший на мост. От сердца отлегло, он лишь удивился. Ему-то казалось, великая брань длилась полдня.

— А я тебе весть несу, брат, — сказал Кайтар. — В Вагаше дружина боевая стоит. Гостя богатого на купилище привела.

У Светела аж дух захватило.

— Дружина? Которая?..

«Неужто снова Ялмак…»

— Сеггара-воеводы, — ответил Кайтар. — Царская называется.

Дружина Сеггара

Разведывать дружинных Светелу сперва было некогда. Посад, последние плачи, мамин крылатый голос, воспаряющий над раскатами гуслей… вскрывание фаты, доверчивый румянец Ишутки, свивание двух рук полотенцем, озорные проводы молодых в опочивальную клеть… Дрожащая борода немощного Игорки, его светлый и взыскательный взгляд…

Вкусное, чуть горьковатое донце от свадебного коровая — доля удалых игрецов.

Кайтаровичей, живших аж за Шегардаем, водить своего гусляра не благословила Владычица. Некому было подменить Светела с Небышем. До утренней встречи молодых сбивали пальцы, вызванивая песню за песней. И уж не оплошали. Знай, Левобережье, как гуляет Коновой Вен!

После Светел делал вид, будто ему некогда.

«Царская, значит. Сеггар Неуступ. Поморник на знамени. А что мне до них? Мы свою дружину уставили…»

Вагашинское купилище раскинулось намного скромней, чем в Торожихе, но тоже было что посмотреть. На Коновом Вене чаще торговали изделиями своих рук. Здесь было гораздо больше снеди. Сало и солонина в опрятных бочонках. Вяленые мя́са полосками. Жирные шарики мурцовки в берестяных туесках. Сочный припас для похода: тельно́е, залитое жиром в горшочках, чтобы не портилось в тепле зеленцов…

— Зорко ваш как? Съехал за море?

— Забоялся. Слух идёт, у Порудного Мха людей до смерти убивали.

— Если кому боязно, вон опасная дружина стоит. Найми, горя не узнаешь.

— Дорого больно…

— Хочет Зорко и рыбку съесть, и в воду не влезть.

— А у Порудницы что, говоришь? Опять с севера натекли? Уже и за Кижи?..

— Там, слыхать, Лигуевичи таковы, что дикомытов не надо.

— Вот им укорот и вышел. Царский сын примучил. Тайных воинов, говорят, с собой приводил.

— Ух ты! Сам великий котляр для такой чести Чёрную Пятерь покинул?..

— Сказывают, хуже тварь завелась: Ворон! Уж пошлют на кого, вовсе нету спасения. Слово крепкое возгласит во имя Мораны, стрелы сами летят, свой своего копьём порет, дом пожаром занимается. Сильна Владычица!

— Самовидцы хоть есть? Или опять слухи одни?

— …А кого обречёт, на портах чёрное пёрышко объявляется.

У Светела больно сжалось в груди. Перед глазами встала вьюжная предрассветная мгла. Детскому плачу отозвались кугиклы, вереницей побрели озябшие человечки. Совсем маленькие и побольше. Один, упрямый, долговязый, нёс на спине малыша.

Кувырнулась в воздухе, понеслась прочь недобрая птица.

«Кто из вас жестоким Вороном стал? Кто кожу на левую сторону вывернул и снова надел?..»

Человек легко верит тому, во что очень хочется верить. И ещё — тому, чего боится хуже всего. «А если…» Догадка была слишком страшной. Невозможно к такой даже присматриваться. Берегись её на свет допускать, не то приживётся. Светел шагнул вперёд:

— Мир на беседе, гости почтенные… Он какой? Видели его?

Важные торгованы повернулись к юнцу:

— Кого ещё?

Светел сглотнул.

— Ворона.

Его смерили недовольными взглядами:

— Послали Боги беседничка…

— Чего от дикомыта необычливого ждать.

— Беги себе, вежества прикупи, — надменно посоветовал первый.

Светел ушёл от них, даже пустого извиненья забыв попросить. Казалось, что-то страшное пролетело мимо, не зацепив.

«Почему к дружине на развед не спешу? В Торожихе небось бегом сорвался…»

Опёнок брёл мимо лотков, ни на чём не останавливая взгляда, очень смутно слыша крики торговцев. Только попятился от возка с мороженой птицей. В беспутном Левобережье среди битых гусей, чего доброго, лебедя можно было найти.

«Опять боюсь, никак?.. Боги благие, чего?..»

Едва покинув птичий ряд, Светел обернулся на внезапную ругню за спиной. Медленно разжал кулаки, пошёл дальше. Люди, затеявшие перекоры, были самые обычные купцы-гнездари.

В стороне мелькнула кручинная понёва. Знакомая, твёржинская. Розщепиха торговала себе горшочек с плотно вмазанной крышкой. На лотке горел весёлый светильничек, по ветру смрадило не пойми чем. Розщепиха наконец согласно кивнула, выложила из котомки отплат: двои лапки Светеловой работы. Крепкие мужские, нарядные женские. Опёнок смотрел, думая о другом.

«А вот выйдут Царские посрамлением собственной славы, как Железные в Торожихе…»

Разом стало легче. Не зря говорила бабушка Корениха: узнать имя болезни — почти за порог отогнать.

«А дались они мне!»

Светел даже остановился. Снова сжал кулаки, пристально на них посмотрел. Хорошие кулаки. Левый славно рассажен в первородном бою на ручье.

«Больше ни к кому не стану охотиться! Вовсе к этим сеггаровичам не подойду!»

С плеч свалился трёхпудовый мешок. Светел как взлетел. Улыбаясь, вышел в ряд, где торговали «молоками». Этим рыбьим словом левобережников догадало называть молочный скоп — простоквашу, сыр, масло.

— Будешь так-то сквалыжить, выкормленику чесноком отрыгнётся…

— Что?

Светел повернул голову.

Знать бы загодя, где падать придётся, соломки бы подстелил!..

Вполоборота к нему стояла девка такой разящей красоты, что парень мигом забыл все свои думы, страхи, надежды. Сделал шаг, другой, третий…

— А что слышала! — пеняла торговка. — Знала б ты, приблуда, сколько моих трудов задаром берёшь!

Девка впрямь была пришлая. Стояла одетая по-дорожному, в тёплые штаны с телогреей. Только что расплатилась за кувшинчик козьего молока, совсем маленький, взрослому человеку на два глотка. Уже ссыпав в бурачок медяки, молочница подосадовала на дешевизну. На то, что не семь шкур содрала, всего три.

— Так и я свои куны не в сугробе нашла, — сказала красавица.

Светел почти не улавливал слов, только голос, звучный, неторопливый. До веку слушать — не наслушаться! Серые глаза, головушка чистый лён, врусебелая…

Любопытный народ уже останавливался.

— Твои ку́ны от куны́! — побагровела торговка. — Знаем, как ваша сестра охлёста злато-серебро наживает!

«Охлёста?..» Светел поморщился. Вот сейчас белянушка расплачется, убежит. Кувшинчик наземь метнёт. С такого оговора молоко вправду на языке прогоркнет. Догнать… утешить…

— Экая ты злая, тётенька, — усмехнулась красавица. — Я же всему торгу не объявляю, что ты козу у отхожего места пасёшь, погаными вениками кормишь.

Светел наблюдал в немом восхищении. Девка выглядела ему ровесницей, но он-то давно удрал бы с пылающими ушами, а она!.. Сразу две бабы возгнушались товаром, отошли от лотка. Молочница приобиделась, завизжала:

— Околотница! Ступай с дикомытами на их свадьбе гуляй! Может, позарится какой!

Люди ожидаючи повернулись к белянушке.

— Ты-то с мужем советно да благоверно живёшь, — отмолвила та. — Поди, разницы не ведает, где ты, где коза…

Взялась вдруг пятернёй за лицо, приплюснула нос, сдвинула уголки глаз, вытянула губы. Позоряне захохотали, стали указывать на молочницу:

— А похожа до чего! Только рог не хватает!

Девка спрятала кувшинчик за пазуху, повернулась, ушла. Светел не думая потянулся следом. Перемолвился бы с душой-разумницей, да удостоит ли?..

Он так и притопал за девкой к невзрачному шатру, стоявшему на краю зеленца. Рядом теплился костерок, огородом стояло несколько санок, сидели походники. Серые, взъёрошенные против нарядных торжан. Они с первого взгляда показались Светелу страшно измотанными. Словно одолели невмерный путь, да всё впроголодь, да под гнётом злосчастья.

Светел увидел: красёнушка вдруг напряглась, превратилась в стальную плеть, изготовленную для боя. Лишь тогда обратил внимание на двоих бородачей, грудь в грудь стоявших между санями. Оба выглядели бывалыми путешественниками. Только один красовался в суконном охабне с длинными прорезными рукавами, второй — в заплатнике грубого портна.

— Из милости жалую, а ты ещё недоволен? — брезгливо спрашивал приодетый.

Рука в мягкой пятерчатке держала кожаный кошелёк. Его супротивник был меньше ростом, зато раза в полтора просторней в плечах. Таких люди называют ширяями. Он ответил:

— Довольство тешить мне незачем. О чём договаривались, того хочу!

У богатого плеснули за спиной опрятно связанные длинные рукава.

— Да за что тебе платить? Злые дикомыты с ножами не натекли, а вот на торг я по твоей милости припоздал. Горестный убыток терплю!

Ширяй угрюмо ответил:

— Дикомытами я тебя не пугал. А коли бояться нечего и от нас тягость одна, сам собой обратно иди.

— И пойду! А тебе платы не дам и другим платить закажу!

Светелу чужая свара не занадобилась. Он поискал глазами белянушку. Девка шла прямо к спорщикам — драть бороду обидчику, глаза бесстыжие царапать… может, ещё похуже что совершать. Ширяй не повернул головы, лишь едва заметно дёрнул плечом, но сердитая красавица споткнулась. Выдохнула, свернула к шатру, исчезла внутри.

— А заказывай, ну тебя, — плюнул ширяй. — Станет кому Бакуне приветное слово за мостиком передать.

«Опять про Бакуню! — опешил про себя Светел. — Кто таков, хоть расспрашивай!»

— Ты грешные-то речи оставь, — насупился второй. — Я купчанин посовестный. Возьми, что заслужил, и не докучай мне!

— Ступай поздорову, — был ответ.

Кошелёк звякнул оземь. Взлетели, распы́рились суконные полы охабня. Купец, недовольно бормоча, зашагал прочь. Ширяй остался стоять, глядя в сторону. Нужда приказывала нагнуться за кошельком, но было тошно. Другие походники смотрели на вожака и молчали.

Светела вдруг прошибло потом.

«Так это же…»

Сеггар заметил пристальное внимание парня. Раздражённо спросил:

— Что зенки пялишь?

Светел шагнул вперёд, поднял кисетец, отдал:

— А спросить хочу, отчего Царскими прозываетесь.

«В ухо даст… обругает…» Неуступ усмехнулся криво, ибо угол рта поддёргивал шрам. Наверно, этот человек видел столько горя и зла, что лицо разучилось как следует складываться в улыбку.

— Оттого, дитятко, что по-царски живём. Ещё чего тебе?

— К вам в дружину охочусь.

…Вот оно и сказано, слово неворотимое. Думал, еле выдохнет, обмирая, волнуясь. А дошёл черёд, произнёс легко и спокойно, с летучим блеском в глазах. Отказывай, если не люб! Не больно хотелось!

Сеггар задержал взгляд на его руках, широких в запястьях:

— Ты чей, солнышко? Кого кликнуть, чтоб за ухо сынка оттаскал?

Светел ответил обстоятельно:

— Атя мой со святыми родителями давно. Матушка, матёрая вдовица, та здесь, мы с Конового Вена пришли. — Подумал, добавил: — Дома ещё бабушка есть и братёнок.

Воевода обернулся к своим.

— Вона от какой грозы нас купчина оборонять нанимал. От бабок с внуками… — Люди стали смеяться, Сеггар же, подумав, спросил: — Это не у вас, мелюзги, на щитах знамя забавное? Калачами кого-то закидывать собрались?

Светел смотрел исподлобья:

— Мы с калачами не шутим! А и с мечами!

Сеггар устало вздохнул:

— Не шутите, стало быть.

По неприметному знаку вскочил самый маленький кметь, костлявый, вовсе безбородый. Отбросил за плечо седую толстую косу. Воевода кивнул:

— Глянь парня, может, чем удивит.

Воин оказался росточком Светелу по ухо. Глаза полинялые, скулы дублёные, шаг звериный, крадущийся. Стар ли, молод, не разберёшь. Только веяло жутью, как морозом с бедовника. Кметь скользнул ему за спину, улыбаясь по-волчьи. Лёгкая рука легла на плечо…

И Светела вдруг осадило наземь, да так, что не устоял!

Полмига хватило постичь собственное ничтожество. Даже задуматься, видела ли девка-красавица его неудаль. Ещё полмига — откатиться прочь, вскочить, изготовить кулаки, оскалиться. Сбили в драке, не щады просить стать!

Сеггаровичи судили меж собой. Веселились, хлопали по коленям. Маленький кметь стоял подбочась, насмешливо клонил голову набок.

— Ишь, незамайка, — промурлыкал он погодя. — А паренёк гожий. И умишко при нём. Расплаты не ищет, ножен не лапает. Можно бы взять, пусть котёл чистит.

Светел смотрел ошалело. Что за голосок… ведь не баба же?..

Воевода вздохнул:

— И что тебе, дикомыт, под мамкиным запонцем не сидится?

Светел сглотнул, ответил хрипло:

— Мораничи старшего брата сильно свели. Вернуть надо.

Веселье тотчас угасло, он не понял причины.

— Вот как, — медленно, тяжело проговорил Сеггар. — Не «хочу», не «попробую»… надо ему, вишь! Ну а нам с тебя какая корысть? Драться не умеешь…

«Кто, я не умею?! Да я…»

— Я на гуслях могу. У вас в дружине гусляра не слыхать, а я игрец.

Сказав, Светел задохнулся от собственной наглости. Игрецом прилюдно назвался! И язык не отсох!

Поторопился ковать железо, пока горячо.

— Гусельки есть у вас? А то за своими сбегаю.

Кругом шатра неожиданно сделалось безжизненно-тихо. Все кмети, не исключая воеводы, с чёрной ненавистью смотрели на чужака.

Сиротские гусли

В самый первый миг Светел только понял: сболтнул не в час, да тем всё дело изгадил. Ещё знать бы, что за вы́словь сорвалась с языка? За какую болячку не знаючи ухватил?..

— Ступай поздорову, малец, отколе пришёл, — угрюмо процедил воин, такой же седоватый и кряжистый, как сам Сеггар.

— А по мне, Гуляй, пусть мальчонка попробует, — всё тем же бабьим голосом возразил маленький кметь.

— Хоть позабавимся, — подал голос ещё один. — Может, правда умеет.

— Вроде играл, когда снегом кидались…

«Снегом кидались?!» У Светела до сих пор саднили плечо и скула. В бою не сберёгся, дедушкину вагуду заслонял.

— Неча! — оборвал суровый Гуляй. — Вот моё слово!

Поглядывали на Неуступа. «Верно атя упреждал. Воинская братчина — не деревенское вече. Воевода всех выслушает, решит сам…»

И Сеггар решил:

— Неси гусельки, Ильгра.

Маленький витязь обрадованно метнулся в шатёр. Воевода покосился вслед, вздохнул, непонятно добавил:

— Побаловать, что ли, в сиротстве.

— А хозяин в ночи не придёт? — мрачно осведомился Гуляй. — Я бы год выждал, прежде чем кому попало в руки давать…

Пока Светел тщился уразуметь: в каком сиротстве? чем баловать?.. кто ночью придёт?.. — входная полсть снова взлетела. Вернулась Ильгра. Сеггар кивнул. Женщина-витязь с поклоном протянула Светелу гусли.

Он шагнул. Бережно подставил ладони… Гудебный сосудец лёг невесомо. Широкий, доброго андархского дела. Тонкое дерево переливами, стальные струночки не чета жильным…

Подобной снасти Светел ни разу ещё в руках не держал, какое играть! Нешто вправду заговорит сейчас, запоёт?

Хитрые гуселишки сразу взялись испытывать его. Назвался игрецом, а ну, совладай! Почему-то не ложились как надо, не устраивались под рукой. Ох, неспорина!.. Светел слушал сдавленные смешки, чувствовал, как по лицу течёт малиновый жар.

Пернатый завиток на верхней поличке, под разлётом струн… Гордая красота андархских письмён…

Крылья лебединые, щёкот соловьиный, сердце соколье.

«Что… Быть не может!»

Резьба по краю корытца выглядела побитой, в бороздках запеклась бурая ржавчина…

Светел забыл, чего ради всё делалось, медленно поднял голову, не умея и не смея поверить. Кое-как выдавил:

— А… а Крыло-то где?..

«В Торожихе… с Ялмаком был…»

— Играй уже, пустобрёх, — морщась, потирая бедро, сказал угрюмый Гуляй. — Не то к мамке беги.

«Ты мне ещё что про маму скажи…» Светел вновь склонился над гуслями. Хлынувшая злость, как водится, придала ясности. «Да что ж я сразу не понял?..»

— Так они под левую руку, — вырвалось у него.

В Торожихе от волнения и обиды он умудрился главного не заметить. Так всегда бывает. Только разберёшься, когда сам в руки возьмёшь.

Ильгра насмешливо отмолвила:

— Заправскому гусляру разницы не было.

«Заправскому!..» Светела с детства остерегали являть исконное леворучье. Однако рожоного не переродишь, старшая сестра с годами младшей не становилась. Светел на миг отрешился от голосов и насмешек, представил вживую, как попирает обычай. Правой рукой избирает нужные струны… левой бряцает, поваживает вверх-вниз…

«Где уж тебе, кокористая снастишка, дикомыта перекокорить!»

Открыл глаза, поставил гусли как надо. Попытал на пробу созвучие. Гулкий короб отозвался кошачьими голосами.

— Безрукому гудиле струны мешают, — сморщилась Ильгра.

— В небо глянь: тучи рвутся!

— Мёртвые встают, от живых сглаз отбегает.

— Забыл ты, парень, о банную печку ногу сломать, чтоб верно игралось.

— Клади гусли, пильщик, пока не испортил!

Молчал, кажется, один Сеггар, но его пристального взгляда Светел не замечал. Крутил шпеньки. Ладил, соглашал струну со струной. Гусли привыкали, из чужих и неведомых становились понятными, почти своими.

— Оставь, косорукий, перетянешь, порвёшь!..

«И не вам, захожни, дикомыта переконать!»

Когда он снова утвердил гусельки на колене, в ответ грянуло такое богатое и звонкое полногласие, что занялся дух.

Светел победно вскинул голову… Во дела! Прежде этого мгновения он за недосугом даже не думал, какую песню сыграет. Что-нибудь этим гуслям привычное? Из того, что от Крыла слышал?.. «Да ну. Кметям не девичьими безделками тешиться стать…»

Созвучья побежали одно за другим, выстраиваясь в напев. Зарокотали отзвуками далёких битв. Загудели лесными вершинами в бурю.

Под беспросветным небосводом

Клубится снегом темнота.

А молодого воеводу

Несёт дружина на щитах…

Голос у Светела как был тележный, так и остался. Чёрного кобеля добела не отмоешь. Ильгра подняла руку перебить, раздумала. Гуляй оставил мять бедро, запустил пятерню в бороду.

От дома отчего далёко,

Чужую рать громя у стен,

Он ранен был в бою жестоком

И угодил во вражий плен.

Так начались земные муки

Страшней могильной черноты:

Железом скованные руки,

И боль, и ругань, и кнуты.

«Атя! Слышишь ли? Вот она, твоя мудрость…» Светел во всё сердце рванулся к хмурому небу, откуда сквозь облака смотрел на него Жог Пенёк.

Стянув кровавой тряпкой раны,

Он молча вытерпел позор…

Плелись цепные караваны

Сквозь серый дождь — на рабский торг.

А тучи плыли равнодушно

За окоём, в родной предел…

Но доживать рабом послушным

Упрямый пленник не хотел.

Не зная слова колдовского,

Не разумея крепких чар,

Он просто выломал оковы,

Утёк с водой, уплыл как пар.

Струны зазвенели рваным железом, упавшим на пол темницы. Такого восторженного наития Светел не познал даже в бою, когда под ледяными снарядами расседались щиты. Жёсткие стальные струны ранили пальцы, гусляр не замечал.

Он шёл кромешными ночами,

В туман и в лютую пургу,

Когда с погоней за плечами,

Когда один в глухом снегу.

Но путь далёк, и тают силы,

И всё медлительней шаги.

И там, где мнился берег милый,

Не различить уже ни зги.

Со стороны купилища взялись подходить люди. Вагашата, приезжие торжане, кто-то из кайтаровичей… и, конечно, свои правобережники. Становились, слушали.

Неужто сдаться у порога

Так долго снившейся земли?..

Держись! Держись! Ещё немного.

Холмы знакомые вдали.

Чтоб им на плечи опереться,

Дерись вперёд — осталось чуть.

Терпи, надорванное сердце,

Ещё успеешь отдохнуть…

Под беспросветным небосводом

Клубится снегом темнота.

А молодого воеводу

Несёт дружина на щитах.

Светел ещё пробежался по струнам… замолчал. С пальцев капала кровь. Гусельный короб трепетал бесконечным послезвучанием, казалось, оно не то чтобы затихало — тянулось облачком ввысь, улетало, истаивало, как певчая душа игреца.

Сеггар кашлянул. Спросил хрипло:

— Ты эту песню где подцепил, парень? Её скоморох боговдохновенный поёт.

— Ну…

Пока Светел раздумывал, говорить ли при всех о Житой Росточи и Кербоге, подал голос Гуляй:

— Слышь, гудила! «Крышку» умеешь?

Ни о какой «Крышке» Опёнок понятия не имел, но в том ли беда! Какое не могу, какое не знаю! Чем невозможней, тем лакомей! Он изготовил гусли, ответил уверенно:

— Напой, подхвачу.

Только узнать, каковы певцы ходили в дружине, тот раз не довелось. Долетел крик, люди стали оглядываться, расступились… Прямо к Светелу со всех ног спешила Равдуша.

— Ты что, околотень, удумал? — голосила она на бегу. — От рук отбоиш, горе моё горькое, что удумал-то, а?..

Добрые люди уже ей донесли — сын прямо нынче ладился с воинами уйти. Подбежав, Равдуша при всём народе схватила дитятко за ухо, принялась дёргать. Светел не вырывался. Стоял, глядел перед собой. Не слушал, как потешались торжане.

В глазах воеводы отразилось нечто похожее на уважение.

Равдуша вдруг всхлипнула. Перестала кричать. Опустила руку.

— Мама… — сказал Светел.

Повернулся, обнял её. Только тут заметил на пальцах липкие капли, пачкавшие мамину сряду.

Равдуша уткнулась ему в грудь, расплакалась. Сколько было говорено о его судьбе, о дружине… когда-нибудь… когда курица петухом запоёт… И что… уже? Настал срок несбыточный?

Сеггар вновь кашлянул.

— Не спешила бы ты, государыня матерь, сына бранить…

В это время из шатра послышался стон. Негромкий, страшный. Тотчас высунулся русоголовый парень:

— Дядя Сеггар! Летень мечется!..

Кмети сразу ожили, зашевелились, будто им объявили о чём-то очень значительном. Сеггар покосился, принял решение:

— Пойдём со мной, государыня. И ты, гусляр, если воинскую жизнь постичь хочешь.

В шатре разгоняла сумрак масляная лампа. Навстречу Светелу обернулась белянушка. Она сидела у низкого походного ложа, держала знакомый кувшинчик и ложку.

— Глянь, безделяй, что своей гудьбой натворил! — с ненавистью прошипела она. — Вот руки-то не отсохнут!..

Светел почти не услышал. Под меховым одеялом покоился человеческий остов. На подушке разметались рыже-бурые волосы, обтянутое лицо казалось бескровным, как берестяная изнанка. Костлявые пальцы трепетали, скребли одеяло, человек дёргался, приоткрывал бессмысленные глаза… временами жутко стонал.

Белянушка накрыла его руку своей, в голосе наметились слёзы:

— Ну что ты, дяденька Летень… Всё хорошо… Пожалуй, молочка глотни…

— Лучшим витязем был, — глухо проговорил Неуступ.

Светел как очнулся. В шатёр набилась почти вся дружина; кому не хватило места, заглядывали снаружи. Глубоко в животе начал расползаться мертвенный холод. Светел помнил: год назад, в Торожихе, мать плакала при виде калеки. Примеряла его судьбинушку к своим детям. Не могла вынести мысли, что с ними приключится подобное.

«Вот теперь, уж верно, благословение отзовёт. Страшной боронью возбранит. И как мне Сквару вернуть?»

Равдуша вдруг выпустила его рукав, шагнула, склонилась к лежащему, присмотрелась. От измученного лица веяло не жизнью, лишь подгнётным угаром страдания. Светел нахмурился. Огонёк человека метался, шаял сизой змейкой. Не знал, разгореться или угаснуть совсем.

— Давно он так?

Ответил сам Сеггар:

— Давно. Как вернулся с шишкой на голове…

— По сию пору смирно лежал, — со злой горечью вставила девка. — А тут этот… тренькать начал, все раны развередил!

Равдуша подобрала понёву, опустилась на колени у ложа:

— Ты за ним ходишь, умница? Кормишь-то как?

Девка показала кувшинчик:

— В рот волью, глотает понемножку… и то ладно.

— Нас уж спрашивают, отчего не добьём, — сказала Ильгра.

— А мы в ответ в кулаки, — прогудел Гуляй. — Где один из нас, там и знамя!

Светелу на плечо легла каменная рука.

— Глядишь ли, малец? — спросил Неуступ. — Такой почести при мне ищешь?

Светел ответил так же негромко:

— Брата вызволю, будет чести довольно.

Девка поясняла Равдуше:

— Оставить бы у людей, как всегда делают, да кому такого доверишь? Уморят небрежением и нипочём вины не призна́ют.

— Как он, бедный, в тяжком пути вовсе душу не изронил…

— Того боялись, — вздохнула белянушка. — Калита бегом гнал, уж очень дикомытов страшился. А дядю Летеня в болочок взять — места нет!

Смочила ветошку, бережно протёрла сухой лоб. Раненый вдруг перекатил голову, захрипел. Непослушные губы силились что-то произнести.

— Тихо! — рявкнул Сеггар.

Кмети затаили дыхание, девка замерла с тряпицей в руке, не кончив движения. В тишине прозвучал голос, которого они не слышали месяцами. Слабо позвал:

— Крыло…

— Дядя Летень! — ахнула белянушка. — Заговорил!..

— Никак в себя входит, — обрадовалась Ильгра. — Дозвались гусельки!

— Бредит, — не поверил Гуляй.

Раненый кое-как приподнял ресницы, зелёно-карие глаза смотрели с детской обидой.

— Крыло…

Белянушка нагнулась к нему:

— Дядя Летень, это не Крыло играл, а вот он… Дядя Летень?

— Друже! Правда очнулся! То-то мы без тебя заскучали!

— Теперь встанешь!

— Силу быстро наберёшь, а мы и лук твой сберегли, и броню!

Летень смотрел на своих товарищей, на Сеггара, на Равдушу.

— Что… молчите…

Скрипнул зубами, бессильно зажмурился.

Когда вышли наружу, Равдуша снова ухватилась за руку сына, крепко сжала. Светел изготовился к напрягаю, но мама заговорила не с ним.

— А сам ты, воевода, страшных дикомытов трусишь ли?

Сеггар даже остановился. Нахмурился. Понял.

— Ты к чему, матерь?

— К тому, — сказала Равдуша, — чтобы тебе немощного по колотным дорогам лишку не мучить. Оставляй у нас, вы́хожу.

Светел отважился подать голос:

— Мы сами из Твёржи. Пеньками люди зовут. Бабушка многими зельями искусна…

— Пеньки? — удивился воевода. — Не того ли Жога Пенька семьяне, лыжного делателя?

Равдуша скорбно понурилась.

— Атя мой это был, — с мрачной гордостью подтвердил Светел. — Как брата свели, от горя изник.

Мамина рука задрожала на локотнице.

Сеггар вздохнул, помолчал. Принял решение:

— Чем отблагодарить велишь, государыня?

— А тем, — отмолвила Равдуша, — что витязь сынку о воинстве сказывать станет. Вернёшься за ним… буде не раздумает Светелко… тогда сумею тебе дитя вверить.

Поклонение у моста

Соседям, что вырастили и собрали замуж Ишутку, достались добрые подарки от жениха. Всё, чем был богат приморский запад Левобережья: вяленая рыба, птенцовый жир, тонкая посуда и соль. Даже две андархские книги в красивых окладах. Кто сумеет, прочтёт, остальные рисунками полюбуются. Самым драгоценным был, несомненно, большой короб настоящей муки. Светел с калашниками возились в болочке саней, так и этак устраивали поклажу, готовя ложе больному. Короб с мукой до поры выставили наружу. Тотчас появилась Розщепиха, прошлась вокруг, постучала по расписному лубу клюкой. Подумала, уселась сверху.

— Вот уж, — довольно проговорила она, — домой-то вернёмся, виту́шек сладких напечём… и сги́бней, и блинничков!

Хмурый Косохлёст прибежал со стёганой полстью и подушкой. Следом воины принесли Летеня. Раненый беспокойно возился в меховом одеяле:

— Сам я… Сам…

Силился приподняться, но и головы не мог удержать, глаза сразу мутнели. Девка-белянушка помогала Равдуше устроить больного, что-то объясняла напоследок. Светел всё поглядывал на неё, пока закладывал оботуров.

— Затейливые имена у вас с сестрой, — сказал он русоголовому. — Косохлёст, Нерыжень…

Тот буркнул неприветливо:

— Какими отец нарёк, такие и носим.

Светел раздумал спрашивать его, куда делся Крыло.

Воевода Сеггар влез в оболок, взял Летеня за руку:

— У них отлежишься. А я через полгода вернусь.

Летень вглядывался в его лицо, пытался понять.

— Что молчишь? — выговорил беспомощно.

Закрыл глаза, пальцы сползли с руки воеводы. Сеггар как-то странно втянул носом воздух, вылез наружу. Шрамы на лице корчились, оттаскивали уголок рта.

«А возьмёт помрёт Летень этот? — неволей испугался Опёнок. — Да ну. Если до сих пор в тяготах дорожных не помер…»

Гарко, важный и гордый, с повязкой поперёк лба, сидел на других санках. Отдавал вагашатам выкупленные пояса. Побеждённые несколько дней служили правобережникам. Кланялись кто угощением, кто подарками, кто работой. Пасли оботуров, таскали дрова.

— И Кайтар наш с молодицей счастливо домой доберутся, правда ведь? — заглядывая каждому в глаза, ласково спрашивал Гарко. — Никто дорожки не перебежит, снежка вслед не бросит…

По сторонам юного воеводы, такие же гордые, стояли с копьями Гневик и Зарник. Красовались подновлёнными калачами на плетёных щитах. Среди вагашат топтался Котёха. Вот заметил Светела, поспешно скрылся за спинами. Светел тоже отвёл глаза. Злости не было. «Я дурак. По головке погладил в Торожихе, и что? Родным стал? Небось приду и уйду, а с ними вековать…»

— Сам-то понимаешь, что вашей дружиной только чаек кормить? — спросила сзади Ильгра.

Светел обернулся. Словно для того, чтобы ещё больше смутить его, воевница подошла не одна — с Нерыженью.

«Чаек кормить?..» Ему-то казалось, о первородном бое калашников, о том, как сбивали с поля злых вагашат, впору будет гуслям звенеть.

— Почему?..

Ильгра кивнула младшей подружке:

— Втолкуй несмышлёнышу.

«Это я тебе несмышлёныш?» Желание понять всё-таки перевесило. А может, кабаньей шкурой оброс в гусельном испытании.

— Вы, дружинушка, вроде невесту везли на посад, — начала Нерыжень. — Так куда ж потекли врагов бить, славы наискивать? А тем часом кто набежал бы поезд перенимать?

«Много ты смыслишь!» Вслух Светел буркнул:

— Там бы нашлось кому заступиться.

— Если без вас заступы полно, значит вы дорогой лишними были, втуне хлеб ели, — скривила губы красавица. — Хорошо хоть на таких же дураков нарвались.

— Это почему?..

«Я бы сам в том месте засаду устроил…»

— Потому что они вас сзади не заперли. Начали бы с двух сторон забивать, вы бы живенько щиты побросали.

Ну уж тут дура-девка была кругом не права! «Чтобы мы щиты бросили! Поле гнездарям отдали! Да мы…» Кулаки сжались сами. Светел перехватил насмешливый взгляд Ильгры, выдохнул. Его снова испытывали. «Ничего. Перемаюсь. Полгода быстро пройдут…»

Неуступ решил проводить поезд до моста через Рукавицу. Чтобы оттуда, минуя Вагашу, уйти прямо на запад. Калашники сперва шагали сами собой, гордились, держали воинское строение. На первом же привале, когда перепрягали оботуров и стружили рыбу, Сеггар без улыбки спросил:

— Ты, воевода Гарко, через Калинов мост сюда шёл? А с чего так назван, ведаешь?

«Это у себя мы каждый камень знаем, каждый бугор, — привычно нахохлился Светел. — Тут гнездарей о́тчина, нам на что?»

— Поди, с Ойдриговых войн, — рассудительно отмолвил Гарко. — Зря ли Кровавый.

— Не зря, — кивнул Сеггар. — Только в пору Ойдригова нашествия этот мост не первый век здесь стоял, от путников поклонение принимал.

Светел обрадованно навострил уши, но Неуступ сбился со скоморошьего сказа.

— Давным-давно, когда андархи нарушили клятву, Прежние не покорились без боя. Смерёдина тогда была бурной и полноводной…

— Смерёдина?

— Рукавицей её после прозвали, когда Кровавый мост Калиновым стал. Бабы и дети уходили к Светыни, а здесь, на мосту, заслоном встала дружина. Воевода был самый страшный боец. Мы таких зовём оборукими — двумя мечами рубился. Иные болтают, будто он сдался на смерть и позор, покупая своему народу спасение, но я в это не верю.

— А как было, дядя Сеггар?

— А так, что под конец боя река текла кровью нападчиков, но дружина была мертва, а воевода изранен.

Светел представил багровые сосульки на стройных перемычках моста. Как рассказал бы о них Кербога!

— И угодил во вражий плен, — вздохнул Сеггар. — Всё верно, загусельщик. Андархи не любят вспоминать бесславные Ойдриговы походы, но одно вероломство хуже десяти проигранных битв. Об истреблении Прежних даже дерзкие скоморохи до сей поры поют так, чтобы сберечь языки.

— Не при андархе будь сказано, — буркнул Косохлёст.

Светел вздрогнул, повернулся к нему. Он только что непобеждённым ликовал на мосту, слабея, смеясь, два меча обтекали своей и вражеской кровью… И вдруг его взяли забросили к этим самым врагам: не с теми стоишь!

— Светел в Твёрже рос! — оскалился Зарник. — На себя глянь, конопатый!

Сеггар отвесил Косохлёсту подзатыльник:

— Язык прикуси. К святому месту идёшь.

С полсотни шагов только снег скрипел под ногами.

— Худоваты лапки у твоих людей, дядя Сеггар, — нарушил Светел злое молчание. — Придёте в Твёржу, всем вычиню.

Неуступ усмехнулся:

— Ты, что ли, вычинишь?

— Я. А не то новые сделаю.

Сеггар усмехнулся в усы. Кажется, не поверил. Но ничего не сказал.

Перед мостом поезд остановился. Дикомыты сочли непристойным переходить мост в том же направлении, в котором некогда рвались насильники. Русло, погребённое многолетними завалами, вроде не таило препон, но удобное место следовало разведать. Пока бесстрашные парни лазили туда-сюда, раскидывали и приминали уброд, сеггаровичи спустились под самый мост. Встали в кружок у срединной опоры. Пустили по ветру знамя, выпростанное из чехла. Разом воздели к небу мечи.

— Хар-р-га!.. — троекратно отдалось в берегах.

Светел не понял, что это значило, но прозвучало — аж мурашки по телу. Не от страха — от гордости. С завистью пополам. С чувством будущей причастности. Такой жгуче-желанной, что невозможно поверить.

Вот Сеггар обнажил и вскинул к тучам ещё два меча. Не клинками протянул, рукоятями. Словно бесплотной душе взять предложил. Почтить хотел давно сгинувшего воеводу? Который даже имени не оставил, лишь то, что был оборукий?..

— Хар-р-га, — снова единым голосом отозвались витязи. Прозвучало больной скорбью, словно по недавней утрате.

Светел отвернулся, полез обратно на левый берег. Сводить по крутому спуску мычащих, тревожно фыркающих оботуров. Придерживать за верёвочные хвосты тяжёлые сани. Внутри покоился Летень. То ли спал, то ли опять уплыл в неверное забытьё. Равдуша с большухой сторожили у передка: если что, сбросить под полозья железные тормоза. Светел видел, как оглядывались Ильгра и Нерыжень. Вслух сеггаровичи подмоги не предлагали. Доверили побратима, так уж доверили.

Гаркины молодцы упирались коваными лапками, врубали шипы в снег. Хоть надсесться, но срама не допустить.

Светел вдруг представил Рукавицу без снега. Отвесные, неприступные берега. Меж ними — бешеный поток. Свирепый, клокочущий белогривыми падунами: поди одолей! Мост над руслом, тонкие полукружья втрое выше теперешних, погрузших в снегу… А на мосту — бой, смерть и смех. Потому что бабы со стариками одолели последние вёрсты, ушли за Светынь. Сами спаслись, детей увели, не отдали в плен. Мать-река изовьёт течение, откроет брод беглецам, а на врагов плеснёт могучей волной. Значит, всё не зря, и не о чем сожалеть, рубясь в-обе-ручь, ни шагу не удавая над телами павших друзей…

«Где гусельки? Я бы так про тот бой заиграл! До самого неба гулы пустил, чтоб воевода порадовался…»

«Не твоё дело, андарх», — тут же отозвалось в ушах. Стало обидно и горестно. Светел засопел, пуще прежнего налёг на верёвку.

«Вот стану витязям лапки плести, а тебе, Косохлёст, забуду…»

Сеггаровичи за Рукавицу не пошли. Поднялись опять на ту сторону, выстроились цепочкой на самом верху, уже отдалённые, отъединённые от походников речным междумирьем. Грянули клич, высекли эхо, приветствуя то ли поезжан, то ли святой мост.

С другого берега в плетёные щиты плашмя треснули копья.

— Солнышко припомним! — отозвались дикомыты. Клич, рождённый в мальчишеском бою, прозвучал на удивление грозно.

Дружинные повернулись, пошли в закатную сторону, потекли волчьей рысью, вроде неспешной, но отведи глаза, потом не найдёшь. Самой первой бежала Ильгра. Светел вздохнул.

«Вот бы толком расспросить. О воинстве… Как готовить себя… Как через полгода не оплошать… — Спохватился: — Да о чём я! Летеня поправим…»

Под мостом, у срединной опоры, в синеющих сумерках остался мерцать светильник. Его устроили в заветери, чтобы не скоро погас. На ледяных камнях остывали следы кровавых ладоней.

Светел похлопал по косматой холке оботура-коренника. Бык повернул голову, насколько позволял хомут. Протяжно фыркнул. Светел стянул рукавицу с варежкой, пальцами вычистил ему из уголка глаза скопившиеся комочки. Снова оглянулся туда, где уже не было видно Ильгры, Сеггара, Нерыжени.

«Тоже выдумала, чаек нами кормить. А мы всё равно вагашатам плеч не показали, поля не отдали!»

Оботур лизнул руку, ткнулся носом.

Снег скрипел под лыжами, пар дыхания оседал блестящей куржой.

«Всем лапки уставлю. Ладно уж, Косохлёст, и тебе…»

Светел шёл домой. Знал себя победителем. Всё было хорошо. Всё будет хорошо.

Властители судеб

Эрелис и Ознобиша сидели в спаленке царевича, склонившись над доской для игры в читимач.

— Ставь, сердечко моё, одну ножку прямо перед другой, — раздавался из переднего покоя голос боярыни Харавон. — В ниточку… Вот так, умница моя!

Переменчивый обычай дворового женства требовал особой поступи, называвшейся «лисий ход» и якобы наделявшей неотразимостью. Эльбиз и комнатные девушки честно упражнялись, вышагивая от стены до стены.

— Смотрите, дурёхи, на государыню! — радовалась наставница. — Лебедью плывёт! А вы переваливаетесь, как утки на берегу!

Эрелис сидел, подперев рукой голову. Смотрел на доску… медлил, не делая хода. По мнению Ознобиши — вполне очевидного.

— Что тревожит моего государя?

Эрелис поднял глаза:

— Ты, верно, слышал про жреца, прибывшего из Шегардая.

— Слышал, государь.

Сын святого появился в Выскиреге скромно и незаметно. Притом что, по мнению многих, сам обещал составить земную славу Владычицы. Молодого Люторада видели шегардайским предстоятелем с той же очевидностью, с какой Эрелису прочили Справедливый Венец.

— Невлин уже трижды напоминал мне, что я должен принять его как самого желанного гостя.

Ознобиша молча слушал.

— Я мысленно ставлю его перед собой, — продолжал Эрелис. — Святой Лютомер резал языки, сжигал книги и требовал казни людей, близких нашему дому. Сын, если не лгут о нём, готов зайти ещё дальше. Где отец ждал царского суда, этот сразу пошлёт за тайным убийцей… Как мне с ним хлеб преломить?

Ознобиша ответил тихо и грустно:

— Правда райцы велит мне возразить государю. Ты будешь правителем для всех вер и племён, сущих в Шегардайской губе. Значит, не волен отвергать и Люторада с его ревнителями.

Эрелис потянулся к доске. Сделал наконец ход, который давно уже мысленно подсказывал ему Ознобиша.

— Все вон, все вон, кривоногие! — доносилось из-за ковровой перегородки. — В девичью, бездельницы! За прялки! Пойдём в спаленку, сердечко моё… О! Кто здесь? Никак постельничья твоя?

— Это бабушка Орепея, — сказала Эльбиз.

— Тебе, дитятко, несомненно известно, что хранителям царского ложа всегда была свойственна знатность. Любая боярская дочь…

— Одни украшены знатностью, другие верностью, — упёрлась царевна. — Дядя Космохвост говорил, верного человека царь может и возвеличить. А от предков знатные порой изменяют.

Эрелис скупо улыбнулся упрямству сестры. Ознобиша бросил кости и, почти не думая, передвинул шашку. Деревянное войско царевича оказалось в опасности.

— В Шегардае, — продолжал Ознобиша, — ты по долгу правящего начнёшь творить суд, выслушивать просителей, объезжать земли… попутно узнавая город и людей. Лучше тебе приноровиться к Лютораду, пока всё сразу не навалилось.

— Ты прав, — задумчиво протянул Эрелис. — С Инберном я хотя бы по твоим рассказам знаком.

Он вновь уставился на доску. Ознобиша видел: его государь думал о чём угодно, кроме игры. «Как помочь тебе? Какой совет дать?»

Из опочивальни царевны слышались голоса, немного приглушённые толщей ковров.

— В том, что ты, сердечко моё, болтовни девичьей чураешься, истина есть. Я уж объясняла тебе, да повторю. Праведность Андархайны живёт и племится совсем не так, как мужики и мужи́чки.

— До сих пор? — удивилась царевна. — Как мать Гедаха Заступника с отцом его? От ветра, что пал меж ними, солнечного жара упившись?..

— Что ты, дитя, — рассмеялась матушка Алуша. — Божественное рождение случается раз в тысячу лет и даёт начало народам, нам ли чаять его? Нет, сердечко моё, супруги царевичей и царственноравных ложатся с мужьями, подобно всему прочему женству. Разница в том, что худородными движет низменное хотение, мы же блюдём святой долг перед предками и мужьями. Царская опочивальня есть храм.

Эрелис сидел с таким лицом, словно отведал несвежего на званом пиру. И глотать нельзя, и выплюнуть не годится.

— Как же… в этом храме служить? — выговорила Эльбиз.

— Не бойся, дитя. Есть обычай брачного ложа, завещанный мудрыми. Многие сорочки уберегут вас с супругом от излишнего волнения плоти. Благочестно понявшись, вы станете жить в кротости, в каждодневном служении государю и Небесам.

Эрелис сделал движение, словно хотел смести со стола все шашки вместе с доской. Удержал руку. Потянулся вперёд, проговорил очень тихо и быстро:

— Я скажу тебе. Высший Круг полагает: Люторад может стать опорой и святителем трона. Родословы не находят препятствий для его брака с Эльбиз.

Ознобиша вспомнил подушку правителя у ног изваяния Правосудной.

— В таимном покое судят перед ликами всех Богов, чтимых по городам и весям Андархайны… Владыка Хадуг склонился к моранству?

— Благородный дядя Хадуг, — ответил Эрелис, — лишь желает, чтобы оставалось изобильным его блюдо со сладостями. Он немолод и полагает, что на его век достанет.

— А… другие волостели что говорят?

— Доблестный брат Гайдияр нахваливает потомка хасинских шагадов, пережившего уже двух жён. Если воевать с дикомытами, от него может быть польза. Через год-полтора владыка с вельможами вынесут окончательный суд. Мартхе, друг… неужто мне сестрой платить за венец?

Эльбиз не могла слышать их разговора.

— Матушка Алуша, — вдумчиво спрашивала она, — а как быть велишь, если супруг примется другим молодицам честь оказывать?

Боярыня вздохнула:

— Хорошо, что ты отважилась спросить, дитя, это следует уяснить наперёд. Наши великие мужья нами не судимы. Мы лишь утверждаем их честь, как бесскверные подданные — славу своего государя.

— А правду люди говорят, будто боярин на тебя любовь обратил, только когда ты опалу от него отвела?

Боярыня негромко рассмеялась. Пелена былых лет сделала дорогими и эти воспоминания.

— Мой Ардарушка сеял на стороне, ибо я никак не могла родить ему сына. Пригульные росли у нас под рукой, становясь опорой семьи… Впусти эти слова в своё сердце, дитя, ведь у тебя за спиной ещё и честь брата.

Царевна замолчала. Задумалась.

Эрелис окончательно забыл читимач, уставился в стену.

— Государь, — начал Ознобиша почти шёпотом, но пламя жирника заставило светиться глаза. — Сейчас ты как воин, угодивший в захаб. Ни прорваться, ни выйти — и стрелы со всех сторон! Так обрати отчаяние и гнев уроком сосредоточения!.. В этом уже преуспела твоя сестра. Услышав про «лисий ход», она сперва задохнулась от омерзения…

— А теперь, сообразно имени, плывёт лебедью, — сказал Эрелис. — Уж не ты ли, Мартхе, надоумил её?

— Этот райца лишь помог государыне осмыслить дурную походку как ещё одно средство сокрытия на вылазках… Девушке надлежит тонкость, правителю — величие! Угоди наставнику. Покажи ему, что можешь принять сына святого, как подобает царевичу. Покажи Лютораду, что милостив и благосклонен. Пусть те, кто ищет тебя подчинить, успокоятся и сами свернут туда, куда ты поведёшь. Становись на дорогу к шегардайскому венцу, государь.

Эрелис задумчиво переставил шашку.

— Ты ведь тоже чего-то ищешь, друг мой…

— Ищу, — весело подтвердил Ознобиша. — Я встретил в расправе… Помнишь, государь, мой рассказ про попущеника Галуху? В старину было принято сопровождать беседы знатных созвучиями гудьбы. Верно, праведный младший брат не откажет уступить тебе игреца на несколько дней?

Эрелис бросил кости. Его шашки приняли положение, которого Ознобиша, пожалуй, не ожидал.

— Если я здесь чему научился, так это просить. А Гайдияр любит, когда его просят.

Двое юнцов смотрели один на другого через доску для читимача и были вершителями судеб, властителями всего мира.

Золотые струны

— Разгулялся… — грубым голосом протянул Светел.

— Было встарь, — подтвердил Жогушка.

Он сидел у верстака, прямо под старинным щитом. Держал гусли. Наслушался о подвигах брата, потянулся к струнам весёлым.

— На купилище гнездарь, — сделав страшные глаза, то ли спел, то ли выговорил Светел.

Медленно, чтобы братёнок успел, не запутавшись, дёрнуть одну за другой четыре струны. Руки между тем направляли маленький рубанок. Бережно, осторожно. Вперёд, назад, снова вперёд. Выглаживали продольные гребни на заготовках беговых лыж. Чтобы не было добрым иртам ни излому, ни гнили!

Сам — румяный бородач,

Ходит пьян, жуёт калач!

Это братья спели уже вместе. Восторгу Жогушки не было меры. Он, конечно, и раньше трогал струны, но песню вёл впервые. Глаза горели, пальцы переступали, голос звенел.

И смеётся: «На Светыни

Лишь топор в ходу поныне!»

Здесь голосница немного менялась. Простая песенка была на самом деле не так уж проста. Могла кое-чему научить неопытного игреца. Даровать крылышки, чтоб впервые вспорхнул. Светел даже рубанок придержал. Вдруг придётся гусельки перенять? Не пришлось. Жогушка сам, без ошибки добавил струнных биений. И пропел верно.

Вам искусные орудья не милы:

Не постигли ни подпилка, ни пилы!

Светел ничего не сказал, но про себя улыбнулся. Ухо у братёнка было безошибочное. Материно, братнее. Каков голос унаследовал, поглядим.

Шильце тонкое, клюкарза и тесло —

Вот как люди обряжают ремесло!

Только люди дикомытам не указ,

Лишь один топор за поясом у вас!

Ясно, это безбожная неправда была. У Светела про каждую работу свой топор в заводе имелся. Вот новенький на колоде лежит, полдня у Синявы по руке подбирал. Для дров — колун в ведёрке, дедушкиным гуслям ровесник…

Дом за стенами ремесленной звучал каждодневной песенкой живого и бодрствующего гнезда. Вот мама взяла корзину в сенях, вышла уток проведать. К ней сразу приластились собаки, игравшие у крыльца. В большой избе стукнул чапельник, скрежетнула глина о глину. Значит, скоро вкусным запахнет. Светел наклонил голову. А вот и глухой шумок, коего не было раньше. В малой избе шаркали неверные, упрямые, заплетающиеся шаги. Вдоль длинной стены, где Светел недавно приколотил поручень. Туда, обратно, снова назад. С ума сведёт, если вслушиваться.

«Вот же взялся сновать. Точно баба перед кроснами…»

Рубанок снял ещё завиток стружки, невесомый, прозрачный. Будто мимолётные сутки откроил от срока, названного воеводой.

Песня затеяла новый круг, вышучивая обычай Левобережья.

Без подпилков что без рук,

Подавай точильный круг!

С топором на что горазд?

Покажи, побалуй нас…

«Успею ли, братёнок, твой голосок окрепший послушать? Явится Сеггар, а в который день — поди знай!»

Вот так атя когда-то начал заплетать лапки, не ведая: этим суждено стать последними. Наскоро захлестнул ремни узлом… Долго на тот узел не покушалась рука. «И я однажды заготовки распарю, гнуться поставлю, а сам… Кому вынуть достанется?»

Так девка мечется перед свадьбой. Целовалась украдкой, мечтала, как с ладушкой заживёт. Наконец ударили по рукам, придвинулся неворотимый посад… отчего дрожь проняла?

«Пойду, значит, с Сеггаром. И в первой же сшибке — стрелу в глаз. Отыскал брата!»

Движение за стеной, худо-бедно мерное и привычное, нарушилось. Несколько мгновений тишины. Неуверенный шорох.

«Куда ж ты…»

Стук тяжёлого падения настиг Светела уже возле двери. Жогушка спрыгнул с верстака, побежал следом.

На пороге малой избы витал чужой запах. Летень, в полотняном балахоне и голоногий, безуспешно пробовал встать. Руки вроде обретали опору, но пол незримо кренился. Тело уводило на левую сторону. Руки хватали воздух, разъезжались, подламывались.

Былой витязь даже головы не мог уберечь. Выглядел как откулаченный. На лбу запеклись ссадины, щека расцарапана…

Поручень вдоль стенного бревна, вылощенный его ладонями, в свете жирника так и блестел.

Светел нагнулся, взял увечного под мышки. Движение вышло недовольным. Балахон был влажен от пота. Рёбра без жира и мяса торчали прямо под кожей. Не поверишь, что когда-то мечом о шлемы звенел. Светел почти без усилий поднял взрослого человека. Посадил на лавку:

— Рано тебе на воле гулять! Куда заспешил?

Летень моргал слезящимися глазами. Страшно это, наверно. Впасть в тягостную сонливость после обманчиво несильного удара по голове. Как следует очнуться спустя много седмиц… понять, что ввергся в ничтожество. Хочешь не хочешь, принимай помощь в самых стыдных и сокровенных делах. Заново учись ложкой в рот попадать.

Терпи сердитого мальчишку, которого, будучи в прежней силе, щелчком отогнал бы.

— Прости, — выговорил Летень. — Вернётся Сеггар… уйду.

Пальцы сжимали край лавки, словно та удрать норовила. Голова искала верх и низ, найти не могла. Голос был не как у людей. Деревянный, безжизненный. Летень его отдавал в пустоту. Открывал рот, испускал дыхание… не слышал звука. Ни своего, ни ответного. Смотрел на чужие губы, силился понять. Чаще промётывался, но временами угадывал.

Светел ощутил, что краснеет. До словесного попрёка он не унизился. Проговорился движением.

— Ну тебя, — буркнул он. — Ложись, что ли. Буду лечить!

— А… что?

Летень смотрел тревожно.

Жогушка из-за спины брата показал ему гусли.

— Лечить… — повторил увечный. — Да…

И не стал противиться, когда братья взяли его за плечи, уложили, повернули вниз лицом. Сам сдвинул тюфячок, вытянулся ничком на голой доске…

Усмехнулся.

Витязю, поди, плохо верилось, что именно Светел его вытянул, вызвал из небытия. Разве спасибо сказать тетивам струн, помнившим руку Крыла. Бросили стрелы гулов, случайно отозвались чужим неуклюжим перстам… Чтобы те же пятерни, да с захудалыми гусельками, возмогли толку добиться — верилось ещё меньше.

Значит, опять вредного мальчишку терпи. Взялся мучить, и не отделаешься.

Светел нахмурился, разогнал неподобные мысли. С такими лиходеям без боя нажитое отдавать. Он ладонью разгладил балахон на плечах Летеня. Положил гусли ему между лопаток. Витязь немного повернул голову, вздохнул. Сказал вдруг:

— Так-то лёжа, гору сверну.

Светел взялся за струны. Повёл песню Крыла, перенятую в Торожихе. Правда, слезливые глупости про девок, любовь и тайные встречи из памяти почти все разлетелись. Осталась лишь голосница, богатая на прежде неведомые приёмы.

Жогушка спросил шёпотом:

— Напёрсток подать?

Твёрдый роговой коготок позволял менять звучание струн.

Светел мотнул головой. Это он сперва дураком был. Хотел ручей из земли выкопать, если дороге мешает. Потом оставил гусли насиловать. Ручей ведь перепрыгнуть можно. Мостик выстроить. По камешкам одолеть. Вовсе стороной обойти…

Крыло бы теперь не сразу свою песню признал. Какие свидания-целования? Гусли вызванивали мрачновато и строго. По-воински. Насколько Светел себе воинскую гудьбу представлял.

— Вот бы ты, дядька Летень, про Крыла мне поведал… Как вышло, что гусли осиротели?

Он расспрашивал дружинных. Что с Крылом, заболел? Руки поморозил? В бою смертью убили?.. Кмети отмалчивались. «Твоё дело сторона», — сказал Косохлёст. Сеггар, конечно, дал подзатыльник невеже, но больше для виду. Когда Светел подступил к нему самому — как не услышал.

Летень удобнее повернул голову, невпопад молвил:

— Славно…

Чтобы радоваться гуслям, слух не надобен. Звуковые трепеты отдаются в груди, становой хребет сам поёт как струна, разносит гулы от пяток до маковки. И оно, тело, будто новую кожу после мыльни примерив, насвеже узнаёт, ощущает, собирает себя. Ярче разгорается огонёк, веселей ходит сердце, живым током гуляет кровь…

Жогушка увидел, как тонкое, невесомое сияние озарило волосы брата. Золотом окутало плечи. Медленно потекло по рукам.

…А Светела вдруг осенило: мораничи!!! Мораничи Крыла истребили! Не уберёг воевода. Недоглядел. А те подползли, в ночи неприметные. Вот тебе, Крыло, за гусельный звон! За правду, за гордые и весёлые песни! За свет, что по свету искрами нёс! За то, наконец, что девки любили, в очи синие заглядывались…

Наслали на него… Ворона какого-нибудь…

Зря ли Сеггар с дружиной умолкли и гнать перестали, когда Светел перед ними злых мораничей помянул!

…Пальцы знай вышагивали по струнам. Низы горестно рокотали, задавая меру погребальному шествию. Гудели суровой поступью воинов, помнивших солнце. Верхи рвались к небу вихрями святого огня. Возносили душу Крыла. Возжигали светочи его песен…

Когда скрипнула дверь, Светел не сразу открыл глаза. Наконец обернулся. У порога стояла Равдуша.

Он успел привычно решить: сейчас укорит. Не делом дитятко балуется. В гусли играет вместо того, чтобы лыжи строгать, дрова носить, к зелёному пруду чунки лишние вытащить… Эта мысль жила полмгновения. Глаза матери были круглыми от испуга.

— Ой, — пискнул Жогушка.

Светел глянул вниз и самым последним узрел то, что заметили братёнок и мать.

Из уха Летеня, из ноздрей, даже из уголка левого глаза исторгалась жижа. Вроде той, что скапливается в мешочке старого затёка, пухнет, синеет сквозь кожу. Нежидь выползала по капле, медленно густела на досках.

Долгое мгновение сменилось очень скорым бегом событий.

— Что творишь!.. — ахнула Равдуша. Устремилась вперёд, спасать Летеня от нерадивого сына. — Опять раны развередил, мозг ушами течёт!..

Светел кубарем свергся с гордых высот. Дитё бездельное, от рук отбоиш. Какая дружина тебе, какое что… Гусли жалобно тренькнули, он отдёрнул их, шарахнулся сам. С гневными слезами скверные шутки. Как выхватит досадное орудьишко, как в стенку метнёт!

Может, Равдуша и хотела так поступить, но вперёд её рук поспела костлявая пятерня. Поймала запястье Светела, сжала на удивление сильно. Потянула обратно. Притиснула деревянный открылок к толстой кости за ухом.

— Гуди, малый… что перестал?

Светел покосился на мать. Равдуша стояла, прижав ладони ко рту.

Скверно это, когда семье за столом не собраться. Из рук вон скверно.

Если каждый сам по себе, и стол не престол, и дом не храм.

Присев у печи, Ерга Корениха смотрела на внуков, чинно опускавших ложки в горшок. Светел давно и по праву держал за столом великое место. Хозяин, кормилец! Жогушка, как надлежит младшенькому, — в самом низу. Равдуша осталась в малой избе. Мало ли что Летень улыбаясь заснул. Вдруг с той же улыбкой совсем дышать перестанет?

Так когда-то сама Ерга над мужем сидела. Забега́ли дружные внуки, льнули к слёгшему деду. Единец глаза открывал… всё реже и реже. Ни дня в жизни он не праздновал, не складывал рук. Прилёг вот отдохнуть наконец.

Вчера было дело. Только вчера.

Садился во главе стола могучий сын. Своих сынов подзывал. И нерушимо крепок был дом. Чего старой бабке ещё ждать, чего желать? Разве правнукам в глазки ясные заглянуть?

Дождалась. Пожалела, что мужа одного к родителям отпустила.

Не засиделся любимый сынок на лавке дубовой. Споткнулся. Ушёл, словечка последнего не сказав.

И Скварушка двенадцатилетним себя помнить велел.

А назавтра что будет?

«Замешкалась на свете старуха. Пора честь знать. Может, внука на мостике догоню…»

— Бабушка… Не журись!

Корениха вздохнула, очнулась. Жогушка смотрел снизу вверх. Впрозелень голубые глаза, подвижные брови домиком, жалостным и смешным. Только левая без поперечной зарубки. И старшенький рядом. Совсем возмужалый. Скулы веснушками облепило, в жарых кудрях сияние от лучины… Сама жизнь…

Корениха оперлась на его руку, встала. Дотянулась, разворошила на полатях мягкие одеяла. Вытащила плетёную суму:

— Возьми, Светелко. Беспамятная стала, как положила, так за хлопотами и покинула. Не обессудь уж.

Он взял лёгкую суму, недоумённо хмурясь, тронул верёвочные завязки. Чуть не отдёрнул руку, когда внутри приглушённо звякнуло.

— Это что?

— Это тебе в Торожиху подарочек принесли, да самого не застали.

— Кто не застал?

— Дедушка один, сказывали.

Корениха улыбалась. Парень вдруг что-то понял, догадался, щёки залил неудержимый румянец. Жогушка тянулся на цыпочки, вперёд брата заглядывал под камышовую крышку.

Светел хотел говорить, сглотнул, кашлянул… сел на лавку. Вытянул себе на колени обманчиво-хрупкую снасть. Стал молча смотреть. Медовые палубки… тёмные благородные стенки…

Солнечные лучи струн.

Ему довольно смутно помнился исцарапанный, растерявший исконную роскошь снарядец Кербоги. И очень ярко — пернатые гусли Крыла с бурым следом, хранимым в резной пазухе.

Эти… этим не было ни названия, ни цены.

Тонкий дух настоящего воска, втёртого в дерево.

Голосник в виде птицы, указующей путь облакам.

Вызолоченная бронза, готовая отозваться небесными голосами…

Жогушка присел рядом на корточки. Он тоже хотел тронуть дивные струны, послушать, каково запоют. И тоже не смел.

Пеньки

В малой избе звучали, перебрасывались попевками сразу двое слаженных гуслей. А как иначе? Без гусельного устроения мечная премудрость мимо памяти ляжет. Учение без проку, если не весело и не свято!

— Есть четыре главных удара, с которыми на тебя нападут, — объяснял Зарнику Летень. Он стоял у стены, цепко держался за поручень. В худой руке покачивался деревянный меч: палка с огнивом, стянутым из двух кусков корня. И голос у былого первого витязя был деревянный. Неверный, беспомощный голос глухого, ещё не привыкшего к тягостному молчанию мира. — Вот, замечай…

Золотые струны рассы́пались богатыми созвучиями, но шёпотом, чтобы не мешать.

Ребят в малую избу набилось как снетков в бочку. Мальчишья дружина смотрела во все глаза. Замах, лишённый силы и быстроты, всё равно вершился на удивление грозно. Был красив, как любое движение, годами направляющее грань жизни и смерти. Деревянный клинок косо лёг Зарнику на плечо. Тот хмурился, вбирал начатки ратной науки. Каково-то будет, когда меч станет железным, а рука — беспощадной? Как себя к такому делу примерить?.. Юный подвоевода гордился зарубкой, принятой у Смерёдины. Тело витязя, покрытое шрамами, было векописанием подвига. Это со слов Светела все знали.

Палка легонько коснулась второго плеча Зарника. Прошлась концом по коленям.

— Вот так. Два ве́рхом, два низом, — сказал Летень. — Есть ещё удары, но они этим родня. Теперь себя защищай.

— А прямо сверху? — подал голос Велеська. — По темечку?

У калашников он пока шастал на побегушках, ни до каких гордых дел не допускался. Потому, как водится, во всём был первый знаток.

— На голове шелом, — сказали ему.

— С него соскользнёт, шею или плечо переломит! — спорил Велеська.

— Ты дядю Летеня слушай, сам язык прикуси. Не то выгоним.

Велеська закрыл рот, стал смотреть. Деревянный меч витязя медленно и почему-то страшно летел к уху Зарника. Парень промешкал. Наконец вскинул оружие.

— Замри, — велел Летень.

Рогожник опустил палку. Витязь глянул на Светела. Опёнок сунул гусли Жогушке, подоспел, вернул руку Зарника в прежнее положение.

— Это не палочный бой. Ты встретил меч концом клинка, а надо преградой. — Летень передвинул руку Зарника, подставил сильную часть меча. — И держишь поперёк, а второй рукой не подхватил. Зачем переть силой на силу, если вскользь можно пустить? Поверни.

Деревянный меч калашника обратил конец кверху. Летень улыбнулся:

— Так лицедеи на подвыси рубятся в каких-нибудь «Деяниях Йелегена». Позорянам любование, нам смех. Замечай: если я продолжу удар…

Палка Летеня тронула плечо Зарника, скользнула по боку и бедру. Золотые гусли тихонько пропели «подайте нищему калеке». Ребята стали смеяться, оплошный сердито покраснел, оглянулся.

— Сам выходи! Являй, каково горазд!

— У меня дядя Летень всякий день за стеной, — сказал Светел. — Запасайся наукой, пока гостишь.

— Поди сюда, — вдруг сказал витязь.

Светел проворно вскочил, потянулся к мечу Зарника, но Летень остановил его, отдал свой.

— Он будет бить, — проскрипел деревянный голос. — Обороняйся.

Летень сел на лавку, убрал руку с шеста. Светел заметил частые капли на его лбу, но тут же забыл: все мысли присвоил черен в ладони. Опёнок набрал полную грудь воздуха. В настоящем бою никто ему даже на этот вздох не даст времени. А ещё в брови Зарника белый шрамик. Память глупой сшибки в Затресье. Тогда у Светела в руках были чурбачки. Палочный удар рушит мякоть. Железный меч, даже тупой, дробит кости.

— Обороняйся, — повторил Летень. Улыбнулся. — Может, сам поймёшь наконец.

Ребята снова развеселились. Зарник ударил Опёнку в левое ухо, почти как Летень показывал. Долетит — звон в голове назавтра уляжется! Не долетело. Светел отступил вкруговую, подставил опрокинутый меч. Удар скользнул мимо, палка стукнула в пол, Зарник отшатнулся. Яблоко Светелова меча прыгнуло ему в лоб. Не так сильно, как тот чурбак у овина, но след отчеканился.

— Вот, — сказал Светел злому и разгорячённому Зарнику. — Бей опять таким же боем, медленно. Или обороняйся, если постиг.

Калашники гомонили, шаркали босыми пятками, орудовали руками. Хоть сейчас в битву! Летень смотрел на безусое воинство, непонятно улыбался. То ли гордился, то ли о чём-то жалел. Зарник изготовился бить. Светел встал в оборону.

На самом деле он расправлял плечи среди метельного поля, щитом к щиту с Сеггаром и Гуляем. Стоял против жестоких врагов. За братьев… за брата…

Тут заскрипела дверь. Через высокий порог в малую избу полезла Равдуша. Плеснула рукавами, чуть не выронила мягкий свёрток:

— Сколько ж вас, околотней! Здоровый оглохнет, немощного вовсе уморите! В сени ступайте, во двор, к Светелку в ремесленную, там балуйтесь!

Возвышенное мужское геройство тотчас развеялось. Уступило каждодневности с её бабьими хлопотами. Ребята потянулись за порог. Стали разбирать валенки, как попало брошенные в сенях. Гарко оглянулся в дверях, посмотрел на Летеня, на Равдушу. Хмыкнул, словно что знал. Может, вправду знал, кто его разберёт. Зря ли к телу уже льнула подоплёка рубахи, скроенной милыми руками Убавы. Светел перехватил Гаркин взгляд, осерчал, позавидовал, устыдился.

Местничи, переговариваясь, начали растекаться по своим дворам. Отовсюду пахло съестным: скоро вечерять. Зарник с Небышем пошли за Светелом в ремесленную.

Затресский гусляр положил чехолок, огляделся:

— Тут, значит, теперь живёшь?

— Мы с братёнком, — подтвердил Светел. — Мужики.

Он повадился ночевать в ремесленной после возвращения из Вагаши. В том походе он будто враз повзрослел, застыдился спать на полатях рядом с мамой и бабушкой. Разворчался о грядущих тяготах воинства… да и поселился среди заготовок, клея, кож. Жогушка, привыкший греться под боком, сначала надулся. Потом задрал нос, тоже ушёл с тюфяков: я большой! Здесь у него стоял пестерь с берёстами, колодками, кочедыком, скамеечка для работы. Всё сам, сам! Брат лишь подсказывал.

— Грево печное, стало быть, бабам, — сказал Зарник.

— Ну…

Внук гусачника поднял бровь:

— Хватает обеим-то? Или бабка старую кровушку одна зноит?

Светел запоздало уловил намёк, нахмурился:

— Ну тебя.

Небыш взял на плечи опутанное верёвками бревешко. Присел, встал. Осмотрел перекладину:

— Сколько раз поднимаешься?

Светел думал похвастаться, но вчера свершение не заладилось.

— Тридцать четыре.

— Тебе хорошо… — Небыш поставил бревешко.

Светел удивился:

— Что ж хорошего?

— И силу унаследовал, и витязь тебя прежде всех вразумляет, и гусли вона какие. А иным голосницу толком затвердить не дают. То ценуй, то стан заправляй…

Светел потерялся с ответом. Сказал Зарнику:

— Давай, что ли, друже, в мечи постучим.

— Щит дашь подержать?

— А я о чём, — вздохнул Небыш. — Иным вот и щит правский достался. В дружину возьмёшь или тебе дядя Летень свой отдаёт?

«В ухо бы приласкать, да не с руки…»

— А в углу что за красота? Полозья никак?

— Саночки с собой лажу, — буркнул Светел. — Кузов только не доплету. Велик нужен! Добычу бранную мешками грузить!

— Во-во, — пригорюнился Небыш. — Всё тебе! Нам небось никто таких не подарит…

Светел замер с открытым ртом. Парни переглянулись. Грянули смехом.

— Ты б себя видел, Опёночек!

Он покраснел, только тут смекнув: угодил друзьям на зубок. «Ну, рогожники. Ну, скоморошки…»

Вслух сказал:

— Щита не возьму, это братьям наследство. Себе в битве добуду.

— А гусли? Которые?

В дверь сунулся братёнок:

— Бабушка вечерять зовёт!

— Идём сейчас. А про гусли Жогушку спросим.

— Это как? — на всякий случай попятился к двери малыш. Беда, как велят умение показать…

— Ребята вот спрашивают, которые тебе оставить, которые мне с собой взять.

Взгляд Жогушки ласкал Золотые, но ответил он твёрдо:

— Я дедушкины приму. А эти вручены тебе за дивную игру, за ратные песни, чтобы воинские сердца веселить!

Светел бросил струганый меч Зарнику, тот ловко поймал.

Деревянные клинки встретились, вымерили размах. Зарник сосредоточенно сдвинул брови, переступил. Светел повёл удар очень неспешно. Ради науки, не ристания для. Зарник верно принял натиск, пропустил мимо… и, как прежде Светел, метнул яблоко в лицо супостату.

Сдержался, не стукнул.

— Что он про вторую руку говорил? Подхватить?..

— После, — сказал Светел. — Идём, пока бабушка не разгневалась.

Неугомонный Небыш посетовал уже на ходу:

— Санок жаль. Хороши! Дружинные покорыствуются, отнимут.

Но Светела было не провести на той же мякине.

— Отнимут, новые сделаю. — И мстительно задул жирник. — Сказано, бабушка гневается, сейчас ложкой лбы перечтёт! А кто клей мне опрокинет, теснинки уронит, того сам зашибу!

Ребята со смешками вывалились за Светелом в сени, спотыкаясь, тщась принять чинный вид, с коим добрые люди в гостях выходят к столу. В сенях было немного света из двери большой избы, мелькнул мамин рукав. Сзади с треском обрушились мотки соснового корня. Светел перехватил дверь, чтобы в самом деле не заработать бабкиного щелчка. Оглянулся на Зарника с Небышем, пренебрёг ступенькой, махнул прямо через порог.

…Он увидел — и даже не сразу постиг, что́ предстало глазам. В первый миг показалось — Равдуша шла об руку с чудесно воскресшим Пеньком. Широкие плечи, знакомая вышивка на рубахе…

…И шаткая, неуверенная походка Летеня, впервые оставившего поручень. Тощая шея, волосы мокрыми патлами. Три шага из малой избы дались ему паче трёх вёрст. Да ещё мечом намахался.

«Что ж не кликнули? Я б довёл…»

Равдуша снизу вверх заглядывала витязю в лицо, как могла подпирала и… цвела девичьим румянцем, провожая мужчину на великое место. Под божницу, с которой улыбались резные тёмные лики, голубела андархская братина.

Туда, где года два уже по святому праву садился Светел. Опора, защитник, делатель. Глава семьи.

Зарник с Небышем ткнулись в спину Опёнку, замершему на пороге. Он не заметил.

Бабушка Ерга Корениха у хло́пота оглядывалась, молчала.

Светел не сыскал воздуху, молча ушёл обратно в ремесленную.

Рогожники переглянулись. Попятились следом.

Жогушка дёрнулся было со скамьи.

— Куда? — прикрикнула Корениха.

Дверь затворилась.

Когда притихшие гости вернулись в ремесленную, Светел бестолково тыкался из угла в угол. Перетаскивал кожи, ровно складывал кругляки. Наводил порядок, добивался худшего беспорядка. Хотел заложить дверь, чтоб мать не налетела с попрёками. Раздумал. Не было у него права в этом доме ничего отпирать-запирать.

— Мы это… ну… — глядя в сторону, начал Зарник.

— Домой, что ли, побежим, — договорил Небыш.

Светел оставил кадь, плеснув горячей водой. И эти покинуть норовят! Он спросил:

— Какую такую голосницу тебе затвердить не дают?

Небыш заморгал, вспомнил, смутился:

— Да «Крышку» вот. — Вздохнул. — Дознался у захожей купчихи… нос тебе хотел натянуть.

Эту песню со Светела спрашивали дружинные. Гусельный подвиг в Вагаше виделся сквозь текучую воду: с кем было, неужто со мной? Сырым ветром сдуло весёлые краски. Сумрачный снег кругом да серое небо.

— Покажешь, что ли?

Небыш обрадованно вытащил гусельки. Заметил, впрочем, что Светел не тронул ни дедушкиных, ни Золотых.

Тяжкая цепь, ошейник тугой,

Кости гремят во тьме под ногой…

Пальцы Светела начали выплясывать на колене. Подхватывали плетение голосницы. «А меня бы тогда котляры взяли? Благословила бы мама рожоного сына приёмыша по свету искать?»

Что замолчал? Несладко, братишка?

Вот она, крышка!

Доверчивая улыбка Летеня. Помолодевшее лицо Равдуши, сияющие глаза. Братская чаша над ними, яйцом склеенная из половинок. «А меня в этом доме выпестовали, взрастили. Они меня… за меня… Сперва Сквара… потом атя Жог…»

Холод и страх не пустим в сердца.

Братья за братьев, сын за отца!

Застывшее лицо Коренихи. Бабушка Ерга так и не проронила ни слова. «А ей каково другого на месте сына увидеть?! Долг платежом…»

— Купчиха, говоришь? Отколь прибежала?

Небыш заглушил струны:

— Да гнездариха. Из какого-то Нетребкина острожка.

— С левого берега нынче добрые песни передают, — подтвердил Зарник. — Ещё другая была, про город у моря. И не подумаешь, что гнездари сочинили.

Название острожка смутно тронуло память, но сразу замстило. «Мать плачет, поди…» Он всё же не утерпел, вытащил Золотые:

— Давай вместе, что ли.

В дверь стукнула нерешительная рука. Потянула створку.

Трое калашников забыли все песни, обернулись навстречу. За порогом стоял Летень. Вновь одетый в свою старую, истёртую тельницу. Свёрнутую вышиванку он держал на ладони.

— Я не задумался, а надо было, — глухо прозвучал его голос. — Возьми. Вот окрепну…

Хотел положить Жогову рубаху на порог и уйти. Светел опередил. Сунул куда попало драгоценные гусли, выпрыгнул в сени:

— Дядя Летень… Ты портище возьми.

Светел был меньше ростом, но не намного. Ещё вытянется в полную стать, оплечится по-медвежьи. Витязь смотрел ему в лицо, напряжённо хмурился:

— Я…

— Пойдём, дядя Летень. Вечерять пойдём, пока бабушка не разгневалась.

Крепко взял за пояс, уважительно повёл в большую избу. Витязь не противился. Привык доверять упрямому парню. Да и без толку было противиться.

За столом всхлипывал Жогушка. Под суровым бабкиным взглядом макал ложку в горшок, но в рот не нёс, лишь по губам мазал. Уйти не смел, есть не мог без старшего брата. Равдуша молча сидела в бабьем куту. Держала прялку и… не делала ничего. Хуже буйных слёз, хуже гневного крика! Смотрела за край мира, в бездонную пустоту, на тот свет. Светел едва не бросился к ней. Скорее ткнуться в колени лицом: за ухо оттрепли! Скалкой поперёк спины вытяни, только не сиди так, мама!

Не глядя ни вправо, ни влево, он провёл витязя в большой угол. Усадил.

— Дядя Летень, — проговорил он медленно и отчётливо, чтобы глухой сумел хоть с пятого на десятое уразуметь по губам. — Я с твоими братьями уйду, коли не передумают, а тебе здесь вековать. Женству Пенькову опорой, братёнку наставником. Здесь твоё место.

Корениха повернулась к рогожникам, глядевшим из-за порога:

— А вы почто взялись тепло выпускать? Живо за стол, неслухи!

Парни дружно влезли в избу. Тихие, приробевшие. Зарника величали подвоеводой. Сейчас Светел казался ему вождём, за которым не стыдно идти.

Сам Опёнок знал себя мальчишкой, злым, глупым, неблагодарным. Остебельником, несчастьем родительским, неслухом окаёмным…

Совсем поздно вечером, уже устроив гостей, Светел напоследок вышел во двор. Всё ли огоено, всё ли убрано на ночь? Нашёл у забора покинутую лопату, взял в руки.

Бабушка Ерга Корениха стояла в калитке, прислонившись плечом к резному верейному столбику. Смотрела на улицу, куда-то за спускные пруды, где плавал туман. Будто ждала из сумерек заплутавшего путника. Внука? Сына?..

Светел вдруг испугался. А ну впрямь обозначится во мгле невесомая тень! Подплывёт к бабке, прошелестит: «Заждалась, что ли? Пойдём…»

— Бабушка!

Корениха ожила, глянула через плечо.

— Бабушка… я с тобой постою?

Корениха притянула внука к себе. Ладонью разгладила вихры, вздохнула:

— Не журись, Светелко. Будет кому Пеньково имя нести.

Бабкин огонёк был свободен от материных метаний и вспышек. Горел ровно, надёжно.

Светел кашлянул, ответил хрипло:

— И новый атя у мальца справный будет.

Ему нелегко дались эти слова. Сам нового отца и обретал, и любить научался, и провожал за небесную реку.

Ерга Корениха негромко рассмеялась в потёмках:

— Сразу б так. Чего ради вздорничал, бестолковый? Весь дом смутил.

Из дому, кутаясь в большой плат, показалась Равдуша. Какой сон, ежели матушка богоданная на полати нейдёт! Сын и свекровка обернулись навстречу. Равдуша притекла к ним в руки, в тепло. Всхлипнула:

— Народишко там, в дружине, лют больно… Куда идёшь, Светелко? На муки отдаю, на обиды! В люди неведомые посылаю…

Светел впрямь без радости ждал встречи с Гуляем и Косохлёстом. Другое дело белянушка, красавица Нерыжень. Вот от кого он снесёт любые насмешки. Даже синяки с радостью примет.

— Не завтра уходить, мама. И Летень дядька пригожий.

— Ещё ухо-девка их, с прозванием волчьим, — пуще содрогнулась Равдуша. — Разбойница, удушье ночное! Какому добру дитя малое выучит?

«Это она про Ильгру, что ли?..»

Толстое лопатище хрустнуло в руках Светела, как лучина. Мать бросила причитать, уставилась на обломки.

Сзади снова охнула дверь. Трое у ворот повернули головы. На крылечке стоял сонный Жогушка. Братнин кожух свисал малышу на самые пятки.

Когда Пеньки обнялись все вместе, Светелу показалось, будто их осенил нерушимыми ветвями сам Родительский Дуб. Обступили, раздвинув тьму ночи, сонмища предков.

И которой крови при жизни были те предки, Светел даже не задумался.

Воевода

Рыбные пруды, где кормился жирный шокур, таились слизистые лини и пряталась от сачков колючая мелочь, делили Твёржу на две неравные части. Одна, прикрытая от стылых ветров ледяным валом, считалась зажиточной. Тамошние обитатели во главе с большаком Шабаршей сели у кипунов изначально. С тех пор держали старшинство, знали всех других пришлыми.

«И пусть! — говорил сыновьям Жог. — Бремена началия холку мозолят. Чем проще, тем веселей!»

Пеньков двор встал на новом месте последним, в самом незавидном углу. Когда наваливался мороз, туман тёк через вал, всовывал щупальца под плетень. Равдуша пугалась, отступит ли. Жог подмигивал ещё крепкому батюшке Корню. Мужики брались за лопаты, мальчишки хватали пращи — и с дружным криком шли на врага ратью. Что старый, что малые! От их веселья у матери неволей подсыхали слёзы. Развеивался посрамлённый туман, воскресала вера, что будет всё хорошо…

Светел внятно помнил переселение. Тяжёлые санки, в которых они пыхтели со Скварой и молодым Зыкой. Было им тогда шесть лет и четыре, Зыке — годик всего. Полтора десятка вёрст туда и назад, туда и назад. Поди выкинь из памяти.

Наконец Жог в старом лапте вынес Суседушку, вселил под новую печь… После того на прежнем месте цепенело забытище. Отец с сыновьями ещё не раз туда приходили.

«Атя, а в Андархайне теперь царь новый сидит?»

Под лыжами курился тащихой саженный сугроб, погребальный курган былого уюта.

«Нет, Светелко. Никто венца не надел».

«Почему?»

«Потому что носить его трудно, больно и страшно. Ныне ещё паче прежнего».

«Почему?»

«Велик поднимешься, уразумеешь…»

Светел до сих пор, как лучший из оберегов, носил отломышек прокалённой глины от старой печи. Гадал, сберёг ли свой Сквара.

Твёржа привыкла веселиться и судить о делах на площадном кругу возле общинного дома. Сегодня, так уж случилось, сперва ребятня, потом взрослые потянулись улицей вниз. Твёржинские калашники, по уговору с затресскими, уходили на своё озеро творить воинские потехи. Былая воркотня по поводу ребячьих отлучек давно улеглась, отчего же переполох? А вот отчего. Парни вздумали везти с собой наставника, больного витязя Летеня. За пределами зеленца ждали снаряжённые чунки, велись последние споры, кому впрягаться сначала, кому потом. Но как ни близко к деревенской околице стояло Пеньково жильё, до снега ещё нужно было дойти. И Летень пошёл.

Снял с гвоздя плащ, помнивший дружинные дни.

В первый раз на своих ногах двор покинул.

То есть громко сказано — на своих. Слева глухого подпирал Светел. Хоть весь повисай, не дрогнет рука. Справа суетилась Равдуша. Робко приглядывалась: не бледен ли? Не устал сражаться с тягой земной?.. Сзади важно выступал Жогушка. Нёс на плече ладонь бабушки Коренихи. Ему до послезавтра мужиком в доме жить. Бабку с матерью ограждать.

А по сторонам почётными рындами шагали калашники! При копьях и щитах! Под знаменем, пыжившим храбрую снегириную грудь!

Как не выглянуть в калитку шествием полюбоваться! Как вслед не пройтись! Старенький отец большака, приятель деда Игорки, совсем было сдавший после проводов в Сегду, и тот слез с любимой завалинки. Вытребовал из дружинного строя правнука-воеводу. Придирчиво оглядел…

— Ступай уж.

Остался гладить бороду, задумчивый, строгий, довольный.

Возле запруды, откуда тянулся жёлоб на спускные пруды, подоспела Розщепиха. Чуть не опоздавшая к зрелищу и немало тем раздосадованная.

— Гордо жить стала, сестрица Ерга… — отдышавшись, попеняла она Коренихе.

Бабушка спокойно ответила:

— Гордовать не в обычае, а гордиться есть чем.

Ерга с Равдушей впрямь шли как на праздник. В обновках, расшитых яркими нитками, привозными из Торожихи. В опрятных берестяных лапотках. Прикрасы куплены трудами Светела и своими. Обувка — дома обрелась, усердием плетухана.

— Гордый обычай быстрей ржи заводится, — воздела клюку Розщепиха. — Или память у тебя, сестрица, малость жирком заплыла? Я сколько лет для твоих внуков последнего не жалела. А ты? Мои в гости забежали, уж и за стол не зовёшь…

Светел поймал тревожный взгляд Летеня. Мотнул головой: чепуха. Бабушке не впервой было рассударивать с Носыней.

— Так посади я их вечерять, — сказала Ерга, — ты, сестрица Шамша, опять криворядила бы. Я-де слух распускаю, будто внуков дома не кормишь.

— Укажи-ка мне семью гоить, — поджала губы Розщепиха. Обежала Корениху со Светелом, подобралась с другой стороны. — Я тебя, Равдушенька, было дело, красным рукавом попрекала… А ты, смотрю, вот-вот пояс справа завяжешь!

Пояс, выпущенный концами с правого боку, значил ожидание сватовства. Брови Равдуши жалко сломались, взгляд заметался. Носыня почуяла слабину, засеменила рядом, едко заулыбалась, взглядывая в лицо:

— Прежде Жигой по мужу звалась… Теперь как назовёшься?

Равдуша прикрылась рукой, хотела спрятать лицо, но было некуда, разве только у Летеня на плече. Светел даже шаг придержал. Оттереть бы злыдницу, на себя гнев её оттянуть… да как увечного бросишь?

— Может, завтра кику снимешь? Косу по-девичьи заплетёшь? На беседу с молодыми наладишься? — продолжала бесскверная вдовушка Розщепиха. Возвысила голос с горьким подвывом: — Ой же срама дождались…

Ей, верно, казалось — срамить Равдушу прямо сейчас возьмётся вся Твёржа. Людям нравится знать себя праведными, обличать чужой грех.

Не тут-то было.

…Клюшка вырвалась у неё из ладони. Шамшица грузно села наземь. Мир кругом звенел добротной заушиной, что вкатила ей дальняя сестрица Ерга.

— Мой сын тебе, дура старая, значит, задаром смертью погиб? — полетел на ту сторону пруда голос бабушки Коренихи. — Он жизнь скончал за день будущий! Чтоб в Твёрже дети орали, чтоб счастье велось! А ты бабу в цвету безмужием засушить посягаешь? Отыдь, говорю! И язык свой поганый с собой забери! С кем восхочет невестушка, с тем заживёт благословенно! А будет на то воля Небесная, ещё лебеди новых внуков мне принесут!

Шабарша уже подоспел на помощь сестре. Внук Гарко оставил чело дружины. Вместе с дедом взялся отряхивать великую тётушку от земли и растоптанной по берегу тины.

— Ты здесь что позабыл? — вдруг спросил Шабарша. — Почто щит бросил, бездельник? Воеводе где место? У подола бабьего?

Розщепиха охала, всхлипывала, каяла гонителей правды. Гарко облился жарким стыдом. Метнул глазами на Светела. Опёнок стоял такой же красный, беспомощный, виноватый. Каждый за свою бабку убил бы. Но ведь не брата?

Мудрый Шабарша выпрямился, провёл рукой по усам:

— Что шаг убавили, воинство? Опоясались к учению ратному, так не мешкать стать!

Озеро издавна звалось Лукошком. Раньше здесь рос самый лучший, узколистный ивняк для корзин. С северной стороны нависал глядный обрыв. Взрослые сказывали, в прежние времена его славно холило солнце. На тёплом песке грелись змеи, цеплял редкие облака беломошник…

Жаль, после Беды здесь не проклюнулось даже плохонького кипуна. Обрух год от года лишь грозней сосульками обрастал. Ну да ратное дело постигать всяко лучше в таком месте, после коего всюду как в избе на полатях.

Сегодня здесь впервые поднялся братский шатёр. Справили его затресские. Понятно, из рогож, вытканных сверх родительского урока. И что это были за рогожи! Кто сказал, будто из них кроить лишь нищие гуньки? Уж если не краше царской парчи, то вестимо прочней. Одно слово, не на продажу закладывали, для себя. Буря умается рвать, стужа не выстудит, оттепельная вода не промочит!

На озёрном льду, вдали от Равдушиных тревожных глаз, Летень попросил копьё. Опёрся на него, как на посох, начал ходить без подмоги. Пошатнулся, взмахнул руками, сел в снег. Светел подбежал, но витязь отрёкся:

— Сам встану.

И встал. И дальше пошёл. Снова зашатался. Окрепшими ладонями стиснул ратовище, зажмурился, вспотел, устоял. Светел, кравшийся в готовности подхватить, обрадовался, шагнул. Воин сразу оглянулся через плечо. Светел даже руками развёл. Глухой-глухой, а сзади не подойдёшь.

— Дядя Летень…

Такие простые слова витязь уже узнавал по движению губ, если чётко произносить.

— Что, ребятище?

— Как ты это делаешь?

— Делаю?..

Изустно объяснять показалось долго и муторно. Буквами написать? Об этом Светел вечно спохватывался после. Он и сейчас по привычке изобразил — телом, движением. Сперва Летеня, вцепившегося в копьё. Себя, прервавшего шаг. Снова Летеня и как тот обернулся навстречу.

Только продолжил ударом, назначенным повергнуть врага.

Летень рассмеялся:

— Ты, ребятище, как есть лицедей досужий.

Представления Светела неизменно удивляли и веселили его.

— Научишь, дядя Летень? Знать, кто сзади?

— Ты уже это умеешь. Все умеют. Только понимать не хотят.

— Я хочу!

— Значит, скоро постигнешь.

* * *

Остатки светлого времени растаяли быстро. Ребята поставили в шатре жаровню, стали разогревать домашнюю снедь.

Дозорные ходили кругом, прятались от ветра в убежищах, вылепленных из снега. Ждали смены, завидовали тем, кто грелся внутри, и в то же время гордились: вы нежитесь, мы воинствуем!

Скоро под кровом зазвенели гусельки Небыша. Наружу полетели голоса, не слишком стройные, зато громкие, полные молодой страсти, той, что порою двигает мир.

Под беспросветным небосводом

Клубится снегом темнота…

Каждая боевая дружина свою песню несёт. Почти как ремесленная артель. Разница в том, что у трудников песни — работницы, у витязей — воевницы. После Вагаши, где Светел обдирал струнами пальцы, славнуки взялись горланить «Воеводу». Творение Кербоги и теперь звучало над озером. Разгоняя холод и мрак, рдели угли в жаровне, а по рогоже шатровых стен скользила тень Светела.

Да не Светела уже!

Ступая через ноги калашников, по узенькому свободному пространству, ставшему бесконечными путинами Левобережья, брёл, хромая, раненый Воевода. Взятый врагами, измордованный, но упрямый и гордый!

Надо же было Летеню вовремя помянуть лицедейство. Всего словцо изронил, да волной подхватила то слово могучая песня Кербоги. Вынесла память на бережок, где дощатую подвысь вдохновенно попирали двое мальчишек. Два брата, темноволосый и жарый. Бог Грозы, Бог Огня. Младший вскидывал два меча, старший рвал незримые путы.

«За обоих нас я раны приму…»

Надо было видеть, как Светел крушил цепи, вросшие в тюремную стену! Подвернись под руку настоящие, и те разметал бы. Вот победно воздел кулаки, мало не снеся низкий кров. Потянулся на милый север, всё медленнее, слабея, увязая в снегу. Упал наконец, но и тогда приподнялся, простёр к родным холмам руку!

Глядя на Светела, Небыш сам взмывал выше головы. Посрамлял всё прежде достигнутое. Гусли кликали лебедиными стаями. Рокотали воинским кличем. Отзывались голосами близкой подмоги.

И всем было ясно: Воеводу несли на щитах покалеченного, изнурённого, но живого. Мчали в тепло родимого дома, где ждали мать с бабушкой и братёнок. Кто бы убедил далёких потомков, что песня подсказывала совсем иную кончину! Славнуки жаждали совокупной силой душ, чтобы Воевода вернулся. Стало быть, на самом деле так и свершилось. Ибо лишь так было правильно и хорошо!

…Когда воздух медленно перестал трепетать послезвучанием гуслей, а калашники вернулись в привычный мир, Светел сказал то, что только возможно сейчас было сказать:

— Дядя Летень, у нас разное бают…

Пришлось повторить несколько раз. Витязь наконец понял:

— О чём?

— А в которую войну это было. Одни говорят, когда Ойдриговичей отваживали. Другие… — Светел помолчал. — Другие… Прежних памятуют.

Летень пожал плечами:

— Крыло тоже Кербогу спросил, когда песню перенимал. Тот ответил: века считать без толку. Важно, что́ люди в сердце несут.

— А всё же?

— Кербога обмолвился, будто однажды пришлось ему много старых книг перечесть. Инно повести встретились, каких дотоле не знал. Про царей с царевнами да откуда великие имена повелись… В тех книгах и про мост Кровавый повесть была. С тех пор мы, когда там бываем, Воеводе кланяемся. И песней Кербогиной ему славу поём.

Калашники молчали. Переглядывались. Было зябко и жутковато. Шатёр с маленькой жаровней стоял один-одинёшенек, до ближайшей деревни — полсуток во все лопатки бежать.

«Возле моста никаких стен нету, — раздумывал Светел. — Может, иначе петь надо? „Не пропустив врага на Вен“… — и сам испугался: — Это я, околотень, кого поправлять вздумал?»

Гарко будто подслушал:

— Люди сказывают, андархи тоже про Воеводу поют. Только у них он будто бы с хасинами дрался.

Парни заулыбались:

— Пусть врут. Мы-то знаем.

Светел взял остывший уголёк, написал на ладони, показал Летеню.

— Боязное ремесло у Кербоги, — задумчиво проговорил витязь. — Когда твои песни расходятся, как круги по воде, одного слова хватит, чтобы язык усекли. Как деду Гудиму.

Небыш разворошил угли, спросил своё:

— Так Воеводу что… правда в железах? На торг рабский?

Светел кандалами замкнул на руках пальцы, угрюмо нахохлился. Повторил спотыкливый шаг пленника. Витязь кивнул:

— Это Кербога для красного словца вставил. Победное войско вёл Гедах, сын семьи, которую теперь зовут праведной. Он вспомнил о благородстве. Взял пленника в дом, приказал ходить за ним то ли жене, то ли сестре. Она, говорят, Воеводе потом сбежать помогла.

Гарко спросил:

— А правда, будто у царей временами дети родятся… точь-в-точь Прежние? Темноволосые, зеленоглазые?

Ребята стали смеяться:

— Отомстил Воевода!

— Андархи нам полторы деревеньки оставили пригульных, а мы им — вона!

— Только мы выродкам смеёмся, а первые Гедахи, говорят, круты были на расправу. Всех убивали.

— Ну и доискались себе на голову Беды. К нам-то брызгами долетело.

Шатёр полнился теплом. Вблизи жаровни даже дыхание паром не клубилось. Витязь оглядел хохочущих парней, всё понял без объяснений.

Один Светел знай хмурился. Повременил, тронул глухого за руку:

— Дядя Летень, а… с Крылом-то что сталось?

Витязь понял только после того, как Светел бросил пальцы к воображаемым струнам и, будто довершив песню, сронил голову на плечо, воздел руку в сторону, отпуская гулы на волю.

— Вот ты про что, — вздохнул Летень. — Нет, парень. Не знаю, как гусельки сиротства дождались. Только пальцы видел поломанные.

— Пальцы? — ахнул Светел. — Кто ж его?.. — Успел отчаяться: — Тоже не знаешь?..

— Это знаю. При мне было.

— Кто?!

— Лишень-Раз.

— Да за что же?..

— А не в час о побратимстве запел, от коего Ялмак отбежал.

Светел долго молчал. Наконец откашлялся.

— Ты меня, дядя Летень, жестокими науками наторяй. Чтоб я этого Лишень-Раза где встретил, там и убил.

Говорил он сквозь зубы, но витязь очень хорошо понял его. Стиснул руки, будто на что-то решаясь. Ответил неожиданно:

— И ты меня.

— Чему, дядя?

— Ремеслу. — Летень разглядывал свои ладони. — Твой брат ещё мал. Я в дружине больше не воин. Если с хлеба не го́ните, лыжи уставлять научусь. Мало чести праздновать, когда другие спину не разгибают.

Под утро Светел и Гарко вместе несли дозор. Сперва ходили молча. Потом Гарко сказал:

— Бабки наши что… теперь в ссоре пребудут?

Светел помолчал, подумал, ответил:

— Бабки наши век прожили. Умели рассориться, сумеют поладить.

Гарко тоже задумался.

— Ты, брат, Воеводу красно вывел. Аж дух занялся. А ведь ты… ну… — И понизил голос: — Гедах этот вражий — тебе родня?

В Твёрже редко поминали происхождение Светела. Зря ли говорят: и в бревне сучок лишний может найтись. Светел отмолвил:

— Я не про андархов с Прежними думал. Я героя представлял и недругов злых.

— Скучно без тебя будет, Опёнок.

— Этого не бойся, — засмеялся Светел. — Жогушка вчера «Лихо в Торожихе» с начала до конца сыграл. Под песню совсем верно бряцал и уже под драку пытался.

— Правда, что ли?

— Правда святая. Мама аж плакала.

— С чего ещё?

— Сказывала, соловушкой поёт. Сквариным голоском. Ему правда гусельки легко отзываются. А чего я не успею, Небышек преподаст.

— Бабам лишь бы слёзы точить, — скрывая чувство, пробурчал Гарко. — Небышек вон песню начал слагать. Про бабок наших. Смешную. — Гарко помолчал, перестал улыбаться. — Ты… вернёшься же?

— Сказано, брата выручу, к матери на порог приведу. Значит, сам с ним приду.

— А потом?

«Венец отеческий принимать… мораничей, за неправду их, как крапиву из огорода…» Светел обвёл взглядом еле видимый подветренный берег. Снова вспомнилось, как они со Скварой и атей бежали пустошами Левобережья. Ёлки, росшие то ли из двух корней, то ли из одного. Уверенное ожидание завтрашнего веселья… эх… Светел повёл плечами, гоня разбежавшийся по лопаткам мороз.

— Даже гадать не хочу, — ответил он честно. — Зарок исполню сперва, там видней будет.

— А всё же? Вот глянь, сядешь на государство…

Звучало несбыточно. Как скончание долгой песни, затеянной неопытным гусляром.

— Будет то, что будет, даже если будет наоборот, — сказал Светел. Встряхнулся, подпрыгнул на месте, хлопнул рукавицами. — Давай, что ли, брат-воевода, копьями на любки поиграем, руки-ноги оживим!

Царский выход

Царевна Змеда выплыла в переднюю комнату совсем неожиданно. Ознобиша с Галухой поздравствовали ей большим обычаем:

— Государыня…

У них ещё ничего не было готово. Ознобиша только застелил узорным покрывалом скамью. Видавший виды сундук попущеника, столь уместный в Чёрной Пятери на избитых столах, был чужероден среди изысканного убранства. Галуха открыл его, но гудебные снасти разложить не успел. Сарафан Коршаковны, неизменно чёрный, расшитый на сей раз цветами шиповника, прошуршал подолом мимо уткнувшихся лбов.

— Для чего ты перевесил ковры? — спросила царевна. — Я своей передней не узнаю́. Даже голос по-другому звучит.

— От моей госпожи не ускользнёт ни единая мелочь, — приподнял голову Галуха. — С позволения твоего царского преподобства, это ради верного биения звуков. Я убрал излишнее эхо…

Змеда с радостью согласилась быть хозяйкой выхода, всех принимать, привечать, потчевать. Её покои исходно были водоскопом, обширным и гулким. Изобретательность царевны наполнила каменный мешок теплом и уютом. Там, где когда-то собиралась дождевая вода, разгоняли сумрак светильники, переливались многоцветной шёрсткой ковры.

— Ради звучания ты пожертвовал красотой, но, может быть, гости простят меня, если ты должным образом их возрадуешь… — Коршаковна любознательно заглянула в сундук. — О! Я вижу среди утончённых снастей любимые простолюдьем. А это что там внизу? Никак гусли? Добрый Галуха, ты не забыл, какого гостя я принимаю сегодня?

Галуха ответил со всем почтением:

— Пусть государыня будет надёжна. Этот слуга сопроводит беседу знатных негромкими, всеми любимыми песнями, пришедшими из давних времён. Благочестный жрец не услышит гуслей, отрицаемых его верой, и даже их не увидит.

Змеда улыбнулась неожиданно лукаво:

— Достань-ка мне их, пока гости медлят.

Пухлые пальцы отважно побежали по струнам. Коршаковна играла верно и с удовольствием.

— Моя госпожа немало трудилась, овладевая приёмами…

— Батюшка приказывал заниматься, чтобы не оплошать перед дядей Аодхом. Потом однажды велел истребить в Еланном Ржавце все гусли. С тех пор я не брала их на колено. Будь я моложе…

— Не в обиду моей государыне, — помолчав, заметил Галуха, — мудрые говорят: впереди вечность.

Когда Коршаковна удалилась повелевать блюдницами, Галуха закрыл руками лицо:

— Владычица по грехам ум отняла! Почему я в эту дверь сразу не постучался? Не смекнул, что Гайдияр мне в чужом пиру похмелье устроит?

Какой такой пир, Ознобиша не понял, но пепел давних страстей явно ещё клубился. «Ветер говорил, слабый жалеет о несделанном, сильный — о сделанном. Глупо то и другое: обрати ум на будущие дела, чтобы не пришлось снова жалеть. Хочешь от Гайдияра уйти? Думай, попущеник, как Эрелису полюбиться…»

Царский выход — важная притча. Всякий, кто вхож, волен предстать праведному. Привлечь его взор. Попросить справедливости или службы. Гости начали собираться строго по чину. Красные бояре едва замечали Галуху, милостиво кивали Ознобише и не догадывались, кто их всех здесь собрал.

У дверей возник жезленик Фирин. Стукнул посохом:

— Благородные царевны Моэл и Моэн, дочери Хида, восемнадцатого в лествице!

Возвещать Фирин умел. Звучало как многолетье царской чете в святое брачное утро.

За спиной обрядоправителя мерцало золотое шитьё, искрился бисер. Девушки проплыли по ниточке, не поднимая глаз. Тонкокостные, ухоженные, безупречно красивые. Подолы изящно вились, отвечая «лисьему ходу».

В чинные разговоры исподволь вплёлся голос глиняной дудки, вроде той, что радовала исад. Растопыренные пальцы Галухи поднимались по два, по три, открывая и закрывая маленькие отверстия. Звучала хрустальная песня капели, бегущей по ледяным скалам. Ознобиша выдохнул с облегчением. Он-то спорил: не дело нищенской дудке на царском выходе свиристеть. «Нищенствует игрец, а не дуда, — упёрся Галуха. — Какой босяк тебе сыграет, чтоб глина пела, как серебро?»

Подле Фирина переминался нарядный отрок, тощее дитя удушливых подземелий. «Родича себе в помощники холит?» Мысленный лествичник тотчас раскрылся. Древо Фирина обрывалось на самом старике, но рядом тянулась ветвь сестры с единственной почкой. «Мадан! За его долги старый слуга на правеже умер…» Обрядчик строго взглядывал на племянника. Недоросль не замечал: красота царевен манила сильней дядиного искусства.

— Благочестный Люторад, сын святого Лютомера, чтущий закон Царицы Мораны!

Молодой жрец низко, почтительно поклонился знатным гостям. В тёмных волосах красивая седина, узкое, собранное лицо духовного делателя. Ознобиша сразу почувствовал себя маленьким, неприметным, ничтожным.

Сверкнуло перо на посохе Фирина, грянул в пол наконечник. Голос раскатился особенно вдохновенно:

— Третий наследник Огненного Трона и Справедливого Венца! Эрелис, потомок славного Ойдрига, щитоносец северной ветви, сын Эдарга, Огнём Венчанного! Добродетельная сестра его Эльбиз, сокровище Андархайны!

Харавониха созерцала царят сквозь счастливые слёзы. Как они выбирали наряды, как оттачивали походку!.. Из-под парчовых охабней казался изумрудный атлас. Эрелис выступал, вскинув подбородок. Эльбиз… Ознобиша ждал «лисьего хода», но царевна семенила потупясь, застенчиво приникнув к братниному плечу. Угловатый мальчишка, неведомо зачем всунутый в давящую ферезею… Галуха схватил дудку-двоенку, сопроводил выход Эдарговичей строгим воинским прославлением. Всё шло хорошо.

Племянник обрядчика забыл младших царевен, раскрыв рот уставился на Эльбиз. Фирин, кончивший возглашение, незаметно толкнул недоросля.

На другой руке Эрелиса, в складках подобранного рукава, разлеглась Дымка. «Когда в судебню зовут или в таимный покой, ты кланяешься обычаю, — сказал Ознобиша. — Здесь обычай твой. Ложку резать начнёшь, дети боярские за теслички возьмутся!» Эрелис выслушал. «Начну с малого. Не то пальцы порежут…»

Глиняная вагуда повела сдержанную хвалу. Малый царский выход шёл своим чередом. Дочери Хида вытащили из корзиночек пяльцы, Эльбиз — любимое бёрдо. Гости отдавали почесть хозяйке, кланялись Эрелису, комнатные девушки Коршаковны обносили их угощением. Это также был новый обык, утвердившийся в дворцовых пещерах: вкушать лакомства прямо с блюд, гуляя в палатах. Ознобиша ждал, что Люторад сразу заведёт беседу с его государем, но к мораничу подошла Змеда:

— Благослови мою домашнюю божницу, святой жрец.

Она хранила грамотку от Злата, прибывшую вместе с письмом Ветра. Даже мирволила Ознобише, поскольку он был из воинского пути.

— Добрый господин Фирин, — произносил между тем Эрелис, — ты усердно и дружелюбно служил нам сегодня. Как я могу вознаградить твоё искусство и труд?

Жезленик вытянул оробевшего недоросля вперёд:

— Пади перед праведным Эрелисом, малыш! Вот, государь, сын моей любимой сестры, вихрями Беды унесённой. Если сыщется у тебя порученьице, чтобы свет белый измерить и преданность оказать, уж ты про детище моё не забудь.

Взгляд царевича сделался прозрачным, обманчиво-рыбьим.

— Не забуду, славный Фирин. А служба для юного Мадана у меня, пожалуй, скоро найдётся…

Галуха украсил хвалу всеми мыслимыми цветами, пропел робко и смело, грустно и радостно. Звуки дудочки, как ловкие слуги, искусно вились меж людских голосов. Всё шло хорошо. Ознобиша взял с блюда шарик чего-то жареного, проглотил, но вкуса не понял.

— Ты права, государыня, дорогой ходили упорные слухи о разбойниках. Нам даже передали скорбную весть о гибели нашего единоверца Таруты, но никто нас не побеспокоил ни днём, ни в ночи, — рассказывал Коршаковне Люторад. — Владычица всемогущая оградила.

Племянник Фирина жевал постилу и знай пялился то на пригожих служанок, то на великих наследниц. «Стань сначала царственноравным, — позлорадствовал про себя Ознобиша. — Не службишки попроси — страшного подвига для дееписаний! А ты думал, дядин жезл тебе царевну доставит?»

Люторад низко склонился перед Эрелисом:

— Этот служитель Правосудной прибыл к стопам праведных из Шегардая, воздвигающего престол тебе, государь.

Третий наследник милостиво кивнул:

— Сядь со мной, радетель Матери Мораны. Поведай нам с сестрой о городе предков.

Эльбиз подхватила бёрдо с нитками. Покинула сестрёнок и тихо подбиравшихся к ним боярских сынов. Спряталась за спиной брата. Царевнам Андархайны несвойственно входить в дела правления, их не занимают разговоры владык, но мыслимо ли повесть о родном городе упустить!

Ознобиша огляделся.

Великий законознатель Цепир, пришедший заместком владыки, сидел отчуждённо, молчал. «Праздных сборищ не любит. Разум нечем занять, и больной ноге неудобно…» Ознобиша приблизился, поклонился. Встретил неприветливый взгляд.

— Этот райца лишь хочет поблагодарить тебя, правдивый Цепир. Я убедился: игра с отысканием козн замечательно сосредотачивает рассудок.

— А я думал, ты уже разорил всех зерновщиков на исаде, — желчно отмолвил Цепир. — Тебя постоянно видят среди немытых мезонек. Пристойно ли это твоему сану?

— Из немытых сирот, попади они в хорошие руки, могут вырасти толковые слуги для государя, — сказал Ознобиша. — Я свёл знакомство с одним юношей… В голодный год его ослепили отчаявшиеся родители. Бедняки надеялись, что бродячий игрец легче найдёт пропитание. Если бы его немного подучить…

— Так вот чем ты занимаешь своё время, молодой райца. Вместо постижения судебников и шегардайских старин устраиваешь судьбу нищего дударя. Это не он тебе пособлял скоморошью песенку сочинять?

Ознобиша поклонился и отступил, чтобы сразу угодить в общество Мадана. Обещанная служба словно загодя возвеличила юного Гриха. Ещё не начавшись, сделала первейшим приближённым Эрелиса, отодвинула всех прочих к слугам в людскую. Он откусил постилы.

— Верно ли, что в Шегардае возводят настоящий дворец?

Ознобиша ответил ровным голосом:

— Так говорят.

— Значит, скоро в дорогу?

— Когда государь повелит.

— Ты, райца, несдружлив. Праведному подобает советник, менее обойдённый вежеством, да и статью! Дядя говорит, тебя из жалости держат, до первой оплошки. У Ваана десять искателей на твой знак приготовлено!

Ознобиша успел мысленно родить немало ответов. От бьющих в хлюст — до таких, в которых Мадану ума не хватило бы ощутить яд. В это время за спиной что-то начало происходить. По ту сторону ковровых завес, в прихожем чертоге, стукнула дверь. Лязгнуло железо. Взвизгнула и умолкла дудка Галухи. Ознобиша обернулся, уже стоя между Эрелисом и входом, нащупывая черен зарукавника. Пальцы сразу разжались. Сражение, увиденное почти наяву, развеялось мороком. В передний чертог входил Гайдияр.

Похоже, Площадник шагнул прямо со стогн, давших ему прозвище. Старая кольчуга, облезлые сапоги. Потрёпанная накидка, измаранная грязью и ржавчиной. В чертоге затихли разговоры, все смотрели на воеводу.

— Я к тебе, великий брат, лишь поклон отдать заглянул, — усмехаясь в усы, проговорил Гайдияр. — Не всем же праздновать, когда в городе кошельки режут и воровские сговоры учиняют.

Галуха поднял упавшую дудку, но забыл, что с ней делать. Вцепился, как тонущий в протянутое весло. Взгляд метался по сторонам.

Эрелис невозмутимо указал на подушки:

— Присядь с нами, хранитель города, отважный брат и любимый друг мой. Дай себе отдых среди бескрайних трудов.

Гайдияр не заставил упрашивать. Сел, с удовольствием вытянул ноги. Принял у Коршаковны тонкий фойрегский кубок.

— Ты, старший брат, видишь суть: труды мои бесконечны. Люди не спешат предаться добру, а верных сподвижников раз-два и обчёлся… Ты ещё убедишься, как тяжко, когда изменяют обласканные. Один знамя целует, потом чуть что — из войска бежит. Другому даёшь кров, пускаешь к столу, а он уже завтра в чужие руки глядит. Ищет, где жирней подачка перепадёт… Что же, старший брат, твой гудец так долго молчит? Прикажи, пусть играет. Без песен вино скучно и лакомства не сладки.

С удовольствием откусил рыбного пирога, запил щедрым глотком.

— Продолжай, любезный Галуха, — сказал Эрелис.

«Продолжай! — мысленно взмолился Ознобиша. — Закрой глаза и продолжай! Здесь нет ни души, ты лишь упражняешься!»

Его собственный первый день в Выскиреге. Порядчики, бутырка, тень Лихаря. Другой день, поближе. Вскинутые щиты… голова на колу, шкура на воротах расправы… Великая, древняя, грозная власть. Беспощадная, если нечаянно потревожить.

Под взглядами всего выхода несчастный игрец поднёс дудку к губам. Зажмурился. Начал самую простую попевку, которую, пожалуй, сыграл бы и Ознобиша. Довёл до середины… сбился. Вздрогнул, словно стрелу поймав. Выправился, доиграл. Начал сызнова. Нежная, трогающая сердце голосница звучала отрывисто, обречённо. Гайдияр похваливал вино, весело рассказывал какой-то уличный случай. На Галуху больно было смотреть. Ознобиша нутром чувствовал, что́ будет дальше. Игрец сбился опять. На том же месте. Выправился, продолжил.

— Право тебе ходить, законоискусник Мартхе, — сказал Люторад. — Люди, приверженные истине, радуются, видя нашего единоверца за плечом наследника Шегардая.

Ознобиша вежливо поклонился:

— Да будет Справедливая довольна тобой, благочестный жрец.

Они стояли друг против друга, держа руки убранными в широкие рукава.

— У тебя, правдивый райца, внешность северянина и повадка выученика воинского пути, — сказал Люторад. — Ты, верно, из сирот Левобережья, принятых под крыло моим добрым другом Ветром?

«Добрым другом!..»

— Мой господин весьма сведущ. Однако этот ученик пришёл на порог Владычицы немного не так, как остальные. Меня взяли на смену старшему брату.

Взгляд Люторада стал очень пристальным.

— О, вот как! Родитель столь крепко верил Владычице, что решил второго сына Ей посвятить?

«Да ты, жрец, ничего толком не знаешь. Был бы Ветер в самом деле твой задушевный друг…»

По счастью, братейка давно изобрёл способ напускного бесстрастия. Ознобиша вообразил копчёного окуня. Горячего, сочащегося душистым жирком. Сосредоточился на его вкусе во рту… Даже чуть улыбнулся. Ответил ровным голосом:

— Случилось так, что мой брат был казнён за отступничество. Я стараюсь служить Правосудной с честью и верой, как и ему следовало бы.

— Теперь я припоминаю горе, омрачившее дни великого котляра, — проговорил Люторад. — Я восхищаюсь тобой, правдивый Мартхе. Ты должен был явить несравненную одарённость, помноженную на великое усердие. Как вышло, что ты не свернул на путь озлобления?

Скрывать правду было бессмысленно. Люди всё всегда знают. Особенно о тех, кто на виду.

— Злые мысли не миновали меня, — признал Ознобиша. — Я шёл в книжницу, подумывая спалить её, но вначале решил найти книгу, сгубившую брата. Так я напал на песню про царевну Жаворонок и воина Сварда…

Люторад почему-то вскинулся, будто при нём крамольную «Умилку» взялись хвалить. Странно. В Чёрной Пятери песня о подвиге Сварда не считалась запретной.

— …и открыл в старинных писаниях свет, силу и красоту, — внимательно наблюдая за жрецом, договорил Ознобиша.

Дудка вновь произвела грешный звук. Несчастный Галуха, как стреноженный, всё силился сыграть песню чисто с начала до конца. И… не мог пройти заговорённого места. Знатные гости уже ждали ошибки, смеялись, весело хвалили гудилу.

— Святые слова ты молвишь, брат по вере, — собравшись с мыслями, вновь начал жрец. — Твой путь к свету Матери начался утратой и гневом, но ты вышел из мрака. Увы, соблазны скоропреходящего дня слишком многих отвращают от духовного блага. Простецы никак не поймут, что длят наказание себе и другим. Верно, ты согласишься со мной, что долг сильных этой земли — всемерно приближать возвращение солнца?

— Счастье и благоденствие подданных есть смысл царства, — сказал Ознобиша. — Так заповедал ещё славный Эрелис, первый этого имени и предок моего государя.

— Люди связывают немало надежд с именем Эрелиса Пятого, восприемника былого величия. А дети Владычицы видят в тебе брата, который их не оставит.

Ознобише сжала сердце тоска. Почти как в разговоре с Галухой возле бутырки. Вот они, тягостные испытания райцы!

— Без сомнения, мораничи обретут у ступеней трона милость и справедливость, достойную славных государей былого… — Ознобиша знал: его дальнейшие слова жрецу опять не понравятся, но сказал всё равно: — Как и верные иных Богов, правящих Андархайной.

— Такое рвение к вере тебе преподали в котле? — помолчав, спросил Люторад.

— Мне преподали служение истине и верность господину. Советник пребывает вне племени, где родилось тело, вне веры, воспитавшей дух. Праведные цари признаю́т множество поклонений. Так ведётся ещё с древних войн, когда союзные народы молились врозь, а в битву шли вместе.

Люторад ответил с безупречной любезностью, не выдав разочарования:

— Быть может, правление в Шегардае наведёт третьего сына на благотворные размышления. Тем более что нынешний предстоятель воистину свят.

Царевич Гайдияр опрокинул последний кубок и встал. Поправил налатник. Стёр улыбку, вновь становясь суровым Площадником. В чертоге сразу стихли все голоса.

— Веселись, великий брат, а меня дело ждёт.

Эрелис учтиво ответил:

— Удачи тебе, славный брат, отважный хранитель спокойствия.

Гайдияр попрощался малым обычаем, коснувшись рукой ковра. Провожаемый поклонами знати, миновал растоптанного Галуху, не посмотрев. Когда закрылась дверь, тот медленно опустил дудку. Дрожащие пальцы, пустой взгляд. Ознобиша много раз видел страх, но не такой. Это была уже-не-жизнь утки, которой хозяин завёл крыло за крыло и поднял тяжёлый косарь. «А я ему помочь думал…»

— Отдохни, добрый гудила, — сказал Эрелис. — Освежись угощением и питьём.

Галуха попытался сесть. Залубеневшие колени сперва не хотели сгибаться, потом подломились. В палате возобновились разговоры и смех. Ознобиша повернулся к Лютораду:

— Да пошлёт Владычица доброму старцу ради нас ещё много земных лет. Мы надеемся, благословивший первый крик государя благословит и его рождение как правителя.

— Истинные слова. Многие оставили предубеждения, встретившись со святым.

«Благой дедушка всегда стоял за обиженных, не спрашивая о вере…» Ознобиша сотворил знак Правосудной:

— Кому судить о святости, как не тебе, достойный сын Краснопева! В Чёрной Пятери, уходя на орудье, ищут правду духа в молельне во имя твоего отца. И тебе прочат высокое место под рукою Владычицы.

Они поклонились один другому. Лютораду улыбалась гостеприимная Коршаковна. Молодой жрец вернулся к ней и к Эрелису.

— Люди говорят, шегардайский храм славен хвалами, — припомнил царевич. — Не доведётся ли нам услышать песнь веры из тех, что любезны благому предстоятелю?

Люторад задумался на несколько мгновений.

— Если таково твоё желание, государь, позволь возгласить одну, достигшую нас недавно, — сказал он затем. — Я, в духовной слепоте, полагаю её слишком вольной и мирской… это как бы не совсем даже хвала… но мудрый предстоятель снисходительно усматривает в ней пользу. Кроме того, она здесь многих порадует, ибо пришла из воинского пути.

Говоря так, Люторад с улыбкой поклонился Коршаковне, ведать не ведая, как встрепенулся у него за спиной Ознобиша. «Сквара! Братейка!»

Люторад запел верным голосом, обязанным упорным занятиям много больше, чем природному дару.

К должной поре плодоносит любой посев…

Если живых постигает всевышний гнев,

Кто-то припомнит, всегда ли был прям и прав,

А у другого лишь станет чернее нрав.

Кто-то последним куском накормит сирот,

Ибо иначе кусок не полезет в рот,

Чья-то, напротив, в кулак сожмётся рука:

Выпросишь у такого только пинка.

Гонят оборвышей прочь от сытых палат,

Будто в случившемся кто из них виноват.

Будто в два раза полнее станет лабаз,

Если не видеть голодных сиротских глаз…

Ознобиша понял, почему Люторад избрал именно эту «вольную и мирскую» хвалу. Она просто была несравнимо краше других. И словами, и голосницей. А ещё, послушав её, хотелось творить добро. «Осуждай меня сколько хочешь, строгий Цепир. Я прав…»

Что́ твоя сила, кулачный боец честной,

Если ты за бессильных не встал стеной?

Если жестоких обидчиков бедноты

Кто-то другой разогнал — почему не ты?

Жрец, оглянись! Вот оборвыш мимо прошёл.

Лоб хоть совсем расшиби о храмовый пол,

К Небу на крыльях молитв не взмоет душа,

Если осталась пустой ладонь малыша.

Каждый в урочный свой час шагнёт за черту.

Сделает шаг, трепеща на Звёздном мосту.

Вот когда праздное золото сундуков

Душу закрепостит прочнее оков!

Если ж чужой не была чужая беда,

Слёзы убогих точились не как вода,

Сколько бы тяжких грехов ни начислил жрец,

Смех и свобода спасённых — тебе венец!

— Это уже не первая достойная хвала, обретённая в Чёрной Пятери, — довершил Люторад. — Наш добрый друг, великий котляр, поистине достоин прославления. Он учит детей воинского пути служить престолу не только вооружённой рукой, но и словом.

Ознобиша перебрался поближе к Эрелису и Эльбиз. Царский выход длился.

Тремя днями позже Ознобиша стоял на выскирегском привозе. Время вернулось! Фыркали, чуя снег вдалеке, запряжённые оботуры. Купец Калита в сопровождении писаря обходил поезд. Проверял перед дорогой товары, телеги, людей. Прямо у колёс крутились пронырливые мезоньки. Чего не выпросят — украдут в суете. Ознобиша и Галуха приглядывали, как грузили в оболок расписной короб. Нетяжёлый, но довольно объёмистый.

— Ты куда теперь, наставник? Может, всё же постучишься в Невдаху?

Игрец зябко кутался в шубу, хотя до морозных мест ехать было ещё полдня.

— Нет уж, — пробормотал он, глядя в сторону. — Хватит с меня котла.

«И от праведных куда бы подале, — добавил про себя Ознобиша. — Мыслил из рук хлебушка поклевать, самого чуть не склюнули…» Галуха подтвердил его мысли:

— Думаю, пока в Шегардай. А там, глядишь, была не была, с кощеями за море.

— Говорят, в Аррантиаду стали переселяться богатые, — кивнул Ознобиша. — Найдётся кому твоё искусство вознаградить.

Галуха вдруг спросил его:

— А тебе у твоего царевича надёжно живётся?

«Эрелис взрослел вдали от дворцов. Он видел смерть и чтит павших ради него. Он говорит, знатные без простолюдья — голова, лишённая плеч…»

— Этот райца не надеется отслужить его многие милости и каждодневное заступничество.

Галуха вздохнул, досадуя:

— И дёрнуло меня предпочесть зрелого государя… Э, да что теперь.

— Погоди, — сказал Ознобиша. — Меч Державы слывёт скорым на гнев, но все соглашаются: закон для него свят. Скажи, что́ мне следует знать? Отчего ты в его присутствии забыл ремесло?

Галуха уставился в сторону. Поджал губы. Ознобиша повторил:

— Спрашиваю, ибо причина может сказаться на моём государе, а я бы этого не хотел.

Галуха огляделся. На всякий случай повёл Ознобишу прочь от поезда. Здесь под ногами хрустела россыпь битого камня, покрытого ржавым налётом, серым лишайником.

— Я кое-что видел, — шёпотом начал игрец.

Прозвучало так, что у Ознобиши по плечам разбежался мороз.

— Помнишь, — продолжал Галуха, — когда тебя привели порядчики, государь велел вооружить недавно взятых разбойников?

— Как не помнить…

— Позже он ещё не раз повергал их, доказывая могущество различных приёмов. Сочтя, что пленники слишком отчаялись и стали слабо противиться его руке, он с ними покончил. — Галуха сглотнул, помолчал, решился: — Он встал… — Толстяк попытался изобразить грозную стойку. — Вот так выдохнул… и… И что-то погасло. Я не знаю, Мартхе. Они просто умерли. — Галуха оттянул ворот шубы, словно тот давил ему шею. — С того дня я себе казался пойманной мухой. Сейчас сомкнётся кулак… — Галуха содрогнулся, прижал руку к груди. — Да благословит Небо твоего государя, купившего мне место в поезде…

Ознобиша с усилием подавил страх, казалось бы давно пережитый. Древняя власть. Грозная даже в милости, смертоносная в гневе.

«Да кто бы Эрелису денег дал платить за тебя! Царевну благодари. Она на торгу мои начертания города купцам продаёт…»

Окул уже шёл вдоль поезда, покрикивая:

— Поспешай, не отставай, в путь выступай! Оглянись, поклонись, о возвращении помолись!

— Ни за что не вернусь, — содрогнулся Галуха. — Помолюсь лучше о том, что ждёт впереди. Прощай, Мартхе.

— Прощай, наставник.

Со скрипом провернулись колёса головной телеги, за ней потянулись остальные. Дорога шла вверх. На вершине долгого изволока, в Ближнем перепутном дворе, телеги поменяют на сани — чтобы снова встать на колёса лишь у Невдахи, где берёт начало спуск к Подхолмянке. Тучи, плывшие с Кияна, на возвышенности задевали землю. Клочья тумана то прятали удалявшийся поезд, то вновь открывали. Когда глаз перестал различать шубу Галухи, шагавшего рядом с телегой, Ознобиша повернулся, пошёл назад в город.

Верхние зевы жилых пещер некогда служили для праздничных выездов царевичей и вельмож. В старину их перекрывали резные ворота, слева и справа почётными рындами высились изваяния героев и полководцев. Теперь — большей частью обрушенные. Умирающий город не находил сил восстановить былые прикрасы. Из каменных рук, ног, голов пополам с простыми обломками сделали загоны для оботуров. Косматые тягачи облизывали властные лики под пернатыми шлемами. Лакомились солью, осевшей из морского тумана.

Зримое отражение могущества праведных, сметённого пламенем Беды.

Неколебимо стояло лишь несколько изваяний. Трёхсаженный Ойдриг Воин держал на ладони резной город с башнями и дворцом. Плывущая мгла омывала сурово-красивые черты, делая Ойдрига похожим и на Эрелиса, и на Гайдияра, и на владыку Хадуга. Молодой советник низко склонил голову. Ознобише не очень хотелось кланяться завоевателю Левобережья. Райца Мартхе чтил строителя Шегардая и предка своего государя.

Он ещё постоял у входа в пещеры, силясь представить, как, наверное, уже скоро выйдет отсюда вместе с Эрелисом и Эльбиз. В дорожной одежде. Последний раз вдохнёт морской ветер. Оглянется…

— Проводил? — спросил Эрелис. Ножки низкой скамеечки тонули в опилках и мелкой стружке. Чёрная дуплина давно обратилась кружевной башенкой в три десятка сквозных окон. Царевич обтёсывал заготовку для деревянного образка. Подгонял по размеру оконца у основания башенки.

Эльбиз сидела, обложившись поличьями, доставленными из книжницы. Раздумывала над внешностью и одеждой исконного отца всех царей, братниного тёзки.

— Проводил, государь.

Эрелис отложил резачок.

— Я со страхом ждал необходимости карать, но теперь вижу, что и миловать не умею. Взявшись служить на моём празднике, Галуха чаял радостной перемены в судьбе. А я даже не смог защитить его от страха перед Гайдияром. Наверно, следовало щедрей воздать ему…

— Вознаграждаются не намерения, а дела, — сказала царевна.

Ознобиша добавил:

— На воинском пути говорили: в кругу плясать всякий горазд, ты спляши, когда над головой стрелы свищут. Нельзя избавить от страха. Галуха просил испытать его искусство и не выдержал испытания. Тебе впору бы наказать и меня, ведь это я в нём ошибся.

«И ещё мы оба по носу получили. Ты от Гайдияра, я от жреца. Дерзали судьбы вершить, а сами — что снежинки на могучем ветру. Котята, встрявшие в игры взрослых котов…»

Эрелис долго молчал, раздумывая над словами советника. Эльбиз перекладывала книги. Вот юный всадник летит на врага, возглавляя таких же яростных и безусых. Вот дебелый властитель на престоле. Какой лик предпочесть?

Царевич заговорил наконец:

— Правда в том, что нам преподали урок. Гайдияр, мне доносят, пойманных бесчинников на радостях отпускает, даже не избив. А ты после разговора с Люторадом впервые проиграл мне в читимач.

Это была сущая правда. Ознобиша ответил:

— Котёнок, подаренный Злату, наверняка зализал первые шрамы, становясь грозой нечисти. Я помню, ты впервые предложил Высшему Кругу суждение, государь, и после едва дошёл до покоев. Теперь ты окреп. Воссел с ними как равный. Владыка Хадуг вслух гадает, сумеет ли без тебя обойтись!

— Владыка снисходительно посмеивается надо мной.

— Владыка, я думаю, полон великих надежд. Вот учитель братейку всё горем луковым да чудом лесным! А Златово орудье вручил, ибо нет лучшего ученика! — «И песни его от костра к костру по свету летят…» — Ты поднимаешься, государь. Почтенная Орепея вновь служит вам с сестрой. Благородный Невлин вот-вот распорядится о телохранителях, близких вашим сердцам.

— Сестра выплакала, — буркнул Эрелис.

Эльбиз облюбовала среди кучи книг одну и разглядывала её. Красуясь на неправдоподобно мощном коне, Первоцарь метал огненную стрелу в крышу дома, похожего много больше на дикомытскую рубленую избу, чем на передвижную вежу хасинов. Для чего метал? Ждал, чтобы легко вспыхнул земляной кров, поросший травой? Да и пленники уже на коленях, связанные, беспомощные. Бабы, дети. С ними ли воевать могучему красавцу, властно вздыбившему коня? Только если братья и мужья перед гибелью как следует насолили андархам…

— Не веришь, государь, — признал Ознобиша. — Может, оно даже к лучшему.

— Почему? — одним голосом удивились царята.

— Потому что первая звезда верней различима, если чуть-чуть мимо смотреть.

Письмо Люторада

«Милостивый господин и друг мой, здравствовать тебе счастливо премногие лета! Пишу, побуждаемый бесконечно скорбными обстоятельствами, удаляющими меня от служения в стенах, помнящих шаги моего святого родителя. Возвращаясь из Выскирега в Шегардай, я испытывал искушение повернуть сани и тотчас ехать к тебе, хотя бы на несколько дней. Увы, роскошь подобного путешествия мне сейчас недоступна, ибо всеми любимый наш предстоятель, да улыбнётся ему Владычица, не сегодня завтра примет Её поцелуй. Будучи почтительным сыном, я боюсь надолго оставлять старца, тем более что он ещё не благословил меня, назначив служение. Должен сказать, многие видят меня преемником благочестного, хотя сам я полагаю нескромным на сей счёт даже гадать.

Как бы то ни было, людская молва, вслух именующая меня, в скором времени, предводителем мораничей Шегардая, открыла мне в стольном городе немало дверей. Государь Эрелис, третий наследник Андархайны и будущий правитель нашего города, почтил меня малым выходом и удостоил беседы. Отнюдь не себе в похвалу, но лишь к земной славе Матери нашей замечу: принимать выход изволила благородная Змеда, дочерь усопшего восьмого наследника. Милостивая царевна была со мной бесконечно ласкова, господин мой, ради тебя и твоей заботы о её единокровном брате, сущем вне царской лествицы. Итак, эта забота доставила нам сподвижницу, драгоценную среди праведных.

О моём приходе гостям возвестил сам великий жезленик, чего, помимо меня, скромнейшего служителя Матери, удостаивались лишь потомки царской семьи. Моё равнодушие к внешней чести ты хорошо знаешь, но как не воспламениться надеждой, что наши духовные истины скоро освятят знамёна царей!

Не стану перечислять достоинства государя Эрелиса и его честнейшей сестры, они тебе, несомненно, в полной мере известны. Напишу о том, что отяготило моё сердце тревогой.

Господин мой, друг, жаркий единоверец! Я нимало не сомневаюсь: в Выскиреге у тебя довольно глаз и ушей, готовых сообщать о делах первых и последних людей, от высших царедворцев до самых подлых бродяг. Всё же, надеюсь, тебе будет небесполезно это письмо, ибо речь о твоём, господин мой, бывшем ученике.

Как я понял, сей унот, именем Мартхе, уже некоторое время оставлен твоим каждодневным водительством. Знай же: свобода пошла ему отнюдь не на пользу. Насколько разумен и благороден молодой государь, настолько же, к прискорбию моему, неспособным к высоким делам я нашёл его райцу. Увы! Нечестивец с первых слов исповедался братом отступника, казнённого смертью. Я встревожился, не заметив даже тени смущения и стыда, подобающих признанию в подобном родстве. Более того, юный Мартхе, против всякого разумного ожидания, наполнил свой голос скорбью и гордостью, рассказывая о брате. Едва ли не прямым словом отрекаясь от Матери Первосущной, брат казнённого почти открыто сомневался в правости твоего суда. Сколь я понял, молодой райца намерен употребить сан, вручённый во имя Владычицы, на очищение памяти поругателя святых начал. Как говорят, ради этого он затеял странные разыскания, сутками напролёт роясь в книжнице Выскирега. По словам верных людей, Мартхе складывает найденное в тайный сундук, видимо опасаясь, что записи попадут в руки чтущих котёл и разоблачат его помыслы. Его добычей уже стала презреннейшая из книг, которую истинно верному надлежало бы уничтожить немедля. Полагаю, Мартхе ищет мести, стремясь опорочить как нашу веру, так и верность котла. Это тем более пугает меня, что ум его несомненен; я сам в том убедился.

Что ещё тревожнее, оный райца, с неведомой мне целью, пугает царский двор расспросами о последних днях перед Бедой, сугубо любопытничая о неустройствах, омрачавших в то время жизнь праведных. Он не стесняется донимать вопрошаниями даже столь значительных людей, как добрая царевна Змеда и праведный Гайдияр, четвёртый в лествице, не говоря уже о законознателях и простых горожанах. Боюсь, если его намерениям будет дана воля, твой ученик породит смуту ещё хуже Эдарговой.

Суди сам! Недавно в городе имела хождение крайне непристойная песня, порочившая четвёртого сына. Для меня очевидно: Мартхе толкнула к сочинительству зломерзкая книга, наполненная семенами раздора. Карающую длань Меча Державы удержало лишь благородное нежелание огорчать хозяина райцы, своего праведного брата. Итак, блудный Мартхе без раздумий привносит раскол в жизнь царской семьи, что повергает нас в ужас.

Беседуя со мной, он всячески намекал на своё особое дружество с неопытным государем, охотно склоняющим ухо к его мнению и советам…»

Прибытие дружины

— Идут!.. Дружина идёт, видели!..

Летень, по обыкновению сидевший у Светела в ремесленной, чуть не вперёд хозяина обернулся к двери. Жогушкиного крика он не расслышал, но босые пятки на деревянном полу восприняли топоток.

Светел одичало вскочил. Выскользнула из пальцев заготовка обода для очередной лапки. Упругая и сильная деревяшка стала распрямляться с радостной быстротой освобождённого лука. Светел увидел свою ладонь, поспевшую на перехват. Мысли заметались проворней вспугнутых белок. Уже? Это как?.. Почему сроку не дождались?

Он вдруг с ослепительной ясностью понял, что не выучился даже ногами верно переступать, какое там обороняться и бить.

И дядю Летеня не успел делателем наторить.

Это было куда важней и обидней. У Сеггара полна дружина наставников, знай учись… а витязю кто теперь Пеньковы узлы передаст? Заветное косое плетение, коего повторить даже затресские рогожники не берутся?..

И что за кукол выпестует Жогушка, взявшийся помогать Коренихе, Светелу уже не увидеть…

Вот сколько всего! — в один краткий миг, пока шустрый братёнок одолевал сени. Наконец сунулся в дверь:

— Царскую видели! За Торожихой! Мозолик вести принёс!..

Светел, точно старый дед, осел на скамью. Внезапно пропало желание тотчас пытать Летеня о хитром замахе из-за плеча, сулящем неотразимый удар. Расхотелось поспешно доучивать витязя ремеслу. Не было смысла даже высчитывать сроки, сравнивая летучий ход Мозолика, первого лыжника Кисельни, с метельной, волчьей побежкой, подсмотренной у Калинова моста.

Хотелось, пока можно, зажмуриться и просто сидеть, напоследок вбирая звуки, тёплые запахи, прикосновение дома. Чтобы когда-нибудь позже, в неведомом и недобром краю, разогнать насущные думы, прикрыть глаза…

Нестомчивый бегун был долгоногий, русоголовый, весёлый. Он тоже хотел сам увидеть дружину, о которой прибежал возвестить. Хотел проводить Светела и дома про то рассказать. Поэтому задержался.

Ахов и охов вокруг нежданного налёта Мозолика Твёрже хватило на несколько дней. Девки так и вились.

— А что левый глаз красный, гостюшка дорогой?

Парень улыбался:

— В лесу веточка отлетела. Соринку покинула, доселе свербит.

Его схватила дюжина милых рук.

— К бабушке Ерге отведём! Промоет пусть, чтоб взоры сокольи не затуманились.

И выполнили угрозу. Всем девьём ввалились на Пеньков двор. Корениха не поскупилась заварить щепоть сухих лепестков. Глянула под веко, нахмурилась:

— Зачем трёшь, дурень?.. Светелка зовите сюда.

Пришёл Светел. Крепко взял в ладони голову Мозолика.

— Да не побегу, — заворчал тот, жалея, что сдался девкам на милость.

Твержаночки ахали, сокрушались. Каждая своеручно гладила крепкое плечо, облачённое пушистой рубахой.

Тёплые одёжки, затканные невесомым птичьим пухом, умели творить только в Кисельне. Чуни, платы, поддёвочки! Большак Шабарша когда-то привёз из Торожихи многоценный гостинец: безрукавку. Ясно, брал для жены, но надела сестрица Шамша. Жена ведь что? У ней муж есть, чтоб подарки дарить. У неё-то всё будет. А вот у сирой вдовинушки…

— Что ж тётка Розщепиха не принарядится? — судачили жёнки. — Пусть бы знали Твёржу! Не плоше иных живём!

— А она к одёжке паренька присмотрелась. Теперь сомневается, её-то не из мелкопушья ли.

— Сравнила тоже! Его — вся повытертая. Не красы-басы ради, для гревы в лес надевает.

— И что? Драному перу с чистым пухом всяко рядом в сундуке не лежать…

Люди более основательные, не смущаемые бабьими пересудами, рядили о своём.

— Слыхали, мужики, что Мозолик сказывает? Неладно в Левобережье.

— Ойдриговичам не сидится.

— А то! Кровного отпрыска в Поруднице поселили.

— Сеча, говорят, немалая была, народишку полегло — страсть…

— Завтра городок срубят, войско домосидное приведут.

— А там и на Коновой Вен.

— Брось, друже. У них в Шегардайской губе шаечка гуляет. Не до нас им.

— Вот они на этой шаечке силушку попытают, а после и решат старые времена вспомнить!

Широкий мир, где сильные люди раздвигали головами тучи, ещё вчера таился за тридевятой рекой. Сегодня отдалённое пограничье как будто приблизилось к маленькой Твёрже. Заклубилось вместе с туманом прямо у тына. Выгляни за ледяные валы — а небываемое того только и ждёт!

И никто не знал, добра или худа от таких перемен чаять.

Полную седмицу у Светела всё валилось из рук. Бабкину стряпню глотал не жуя, не чувствуя вкуса. Только думал, садясь, не этот ли ужин станет самым последним.

На восьмой день он вытащил во двор саночки.

Ласка с Налёткой тотчас принюхались. Нашли всего один алык, едва над ним не подрались.

— Цыц! — рявкнул Светел.

Вышло грозно. Виновницы отбежали, припали к земле, умильно завиляли хвостами. Светел уставился в пустой кузов. Хороши вышли саночки. Лёгкие, прочные. Как раз день за днём скорым ходом впрягшись бежать.

Золотые гусельки дожидались в берестяном чехле, закутанные для дороги.

«Ведь не их первыми вгружать? А что тогда?..»

Ну не лапки же, сплетённые по зароку.

Отчаявшись, Светел вынес запасной потяг. Бросил на дно кузова. Постоял ещё, ничего не придумал. Сам сел на санки. Хитрая Ласка подобралась первая. Носом тронула руку, обрадовалась, полезла на колени, за ней Налётка. Обе мощные, широкотелые, одна в Зыку, другая в мамку Пескуху. Как не улыбнуться, не приласкать? Светел обнял две мохнатые шеи, сукерьюшки тут же опрокинули его вместе с санями. Барахтаясь, он расслышал тревожное глухое мычание, катившееся по земляным крышам. Потом — Велеськин заполошный вопль:

— Дружина идёт! Светелко, дружина идёт!..

Царских ждали со стороны Торожихи, а явились с заката. И заприметили их, вестимо, калашники, топтавшиеся дозором на ледяных валах. Увидели сквозь морозную дымку, как на краю леса распахнул серые крылья Поморник… Протрубили в длинный рог, склеенный из берёсты.

Когда Царские поравнялись с морозными амбарами, у захаба ледяных валов стояла вся Твёржа. Мужики во главе с большаком. Бабы за спинами, девки, любопытная ребятня. Гордые калашники по верху валов — при снаряжённых луках, копьях, плетёных щитах. Плескал на ветру, летел встречь Поморнику бесстрашный Снегирь. Светел стоял внизу с Летенем, больно стиснувшим плечо.

Дружина замедлила шаг. Полтора десятка лыжников, все в густом инее после бедовников и морозного леса. Серые, потёртые людишки, не на что посмотреть. Светел глаз не мог отвести. Впереди Сеггар Неуступ, Ильгра со знаменем… насупленный Гуляй… Кочерга, молодой Крагуяр… белянушка Нерыжень, полный ревности Косохлёст… «А раздумают принимать? Дядю Летеня заберут да уйдут себе?..» Стылым ветром ожгли неизбежные смешки твержан. Светел выпрямился. «Особняком возвращать брата уйду…»

Воевода сбросил лапки, покинул своих. Перегнулся в поясе, малым обычаем приветствовал шагнувшего навстречу Шабаршу.

— Можешь ли гораздо, отец племени… — И добавил с едва приметной усмешкой: — Вот, на калачи к тебе завернули. Принимай, коли не шутишь.

Здесь, в Твёрже, его чужой говор так резал ухо, что Светел едва не оглянулся на мать. Наверняка схватилась: кому дитятко отдаю!

— Повеселу дошёл, государь воевода? — кланяясь, отмолвил большак.

— Повеселу, стало быть, — прогудел Сеггар. — Вижу, товарища моего сберегли.

Летень выпустил плечо Светела. Где ж утерпеть! Шагнул вперёд, к своему воеводе, к знамени, к побратимам. Легко, свободно шагнул, так что даже Светел в чудо поверил. Бывает же, перебитые крылья в небо возносят. Однако миг жил кратко. Летеня повело влево, неловко, беспомощно. Светел подхватил: я те дам, срамиться прилюдно.

И заметил по лицам, по взглядам: витязи сами хотели поверить. Едва не поверили.

— Пожалуй к очагу, друже Неуступ, — говорил между тем Шабарша. — Хлеба преломи да поведай, что на белом свете слыхать.

— Твой хлеб с нашим да смешается в едином дыму.

Сеггар кивнул своим. Косохлёст с сестрой вытащили гружёные санки.

Деревенские и дружинные снялись с места, пошли друг друга рассматривать. Витязи перво-наперво обступили Летеня. Обнимали его, гладили голову, тяжёлыми пятернями хлопали по плечам. Он улыбался, пробовал говорить, моргал, жмурился…

Калашники покидали валы. Утрачивали гордую важность. Робели воителей. Под горячими взглядами юнцов смягчился даже Гуляй. Самым надменным выглядел Косохлёст.

По другую сторону Твёржи вовсю махал посохом, уносясь на беговых иртах, проворный Велеська. Живой ногой торопился в Затресье, кликать рогожников на проводы Светела. Всего сутки по знакомой тропе, не маленький, не заплутает небось!

В остатние, в последние…

Правду люди говорят. Хочешь уяснить, кем любим? Ляг помри. Уже без пелены на глазах глянешь с мостика, воспаряющего над сиянием звёзд. Без завес на ушах послушаешь людские речи.

Это отдалённо переживает невеста, покидающая родительский дом. Вот младшие ссорятся за сестрин тюфячок на полатях, радуется отец — одна с хлеба долой! Шепчутся подружки: вторая невеста завтра станет первой в деревне. Одна мать плачет горько, как над покойницей.

Нечто близкое испытал Светел.

Сеггаровичей Твёржа приняла родственно. Какой шатёр за прудами? Всех повели в общинный дом, к очагу. Согрели добрую мыльню. Стали собирать пир. Хозяйки без скупости потрошили амбары. Так, словно кто-то в самом деле умер либо родился. Дружинные вскрыли тяжелогружёные сани. Всё вместе и выметали на большой братский стол.

Ради двух жизней, что покидали привычный круг бытия, устремлялись каждая по новой стезе.

К тому времени примчались затресские. Доставили в чунках блаженно спящего, до тла вымотанного Велеську. Привели зачем-то девку Поладу, осунувшуюся, заплаканную. Светел её мельком увидел и забыл тут же.

Они с Летенем на веселье постничали. Сидели одинаково прямые, незрячие, деревянные. Светел подле Шабарши, Летень между Ильгрой и Сеггаром.

Светелу бросилось в глаза: Ильгра с Нерыженью пили и ели за мужским столом. Как иначе — воевницы! С бабами, что ли, им пировать?

Мысли, впрочем, не скучивались ни на чём. Хоть убей — возвращались в Житую Росточь, на Лыкашкину прощальную почесть. «У меня всё не так! — яростно отметал Светел. — Не так всё!»

Но уже взмывал над прочими голосами, трепетал и звенел певчий плач Равдуши:

Соколочек да милый сы́ночка,

Ты куда, сынок, наряжаешься,

Куда, милый, сподобляешься,

Во какую да в путь-дороженьку?

А ведут тебя, сокол-сыночка,

Не в лю́бую да подороженьку,

Не в любимую — во дальнюю,

Во дальнюю да во печальную!

Уж и к людям немилостивым,

К сердцам да нежалостливым…

Равдушу слушали со вниманием, коего бабий вой редко удостаивается. Мозолик тёр глаз, спохватывался, опускал руку. Смотрел на Светела, завидовал и снова спохватывался.

А тому не прогнать было воспоминаний о страшном крике тётки Оборохи, отворявшей сыну ворота. О бескровном, неживом лице Лыкаша.

Вот легли сзади на плечи ладони бабушки Коренихи. Ох легли! Всё сразу поведали. О последнем, скорбном, неворотимом… полном славы, мужества, великой надежды…

Пала на голову, отгородила мир большая непроницаемая фата. Светела подняли. В безмолвии повели из-за стола. Он толкнулся плечом в чужое плечо, ткань скользнула по ткани… Летень! Точно так же окрученный, не принадлежащий денному миру.

Их трижды обернули посолонь и наконец развели. Летеня поместили среди твержан, на ещё не остывшей скамье, одесную большака. Светел на странно отяжелевших ногах ушёл к другому концу стола, где тоже хранила греву старинная плаха. Там он и сел ошалевший, не веря, не умея понять.

Уж припасть было, горюшице,

Мне на лавочку дубовую,

А победной да головушкой

На кленовую прибоинку,

К сыну милому, любимому,

Мне в остатние, в последние!

Без тебя, да милый сыночка,

Опустеет дом-подворьице,

Ты, родное моё дитятко,

Ты куда спешишь-торопишься

А из дому благодатного,

Из новый да новы горницы?

Слева тяжеловесно и медлительно шевелился Сеггар. Негромко, без внятного слова покряхтывал, ворчал, будто дерево на ветру. Справа к бедру исподволь подкрадывалось тепло. Обманчиво ласковое. Отчётливо женское.

Разверзалась под ногами незыблемая прежде твердь. Отчаянно, до дрожи и озноба, хотелось назад. Туда, где сильной рукой гладит бороду Единец Корень. Где Сквара с бровью, ещё не переломленной шрамом, забыв распухшее ухо, следит, как атя Жог ловко смазывает яйцом голубые сколы. Крепит, ладит целое из двух половин.

Туда, где маленький Аодх ещё ведать не ведает, что спустя неполных семь лет этот труд вручён будет ему.

«Дяде Летеню ещё раз объяснить, как гибало подклинивать… Братёнку наказать, чтоб к Ласке с Налёткой ещё годик никаких женихов. Рано им…»

Когда надо запомнить что-то одно, можно это насечь на бирку. Позже глянешь, и явится нужное. А что делать на сломе жизни, когда весь прежний обык дыбится щепками? И вот прямо сейчас надо всё доделать, договорить?

«Погоди помирать, дед, за киселём побежали…»

Смешно, да как-то не очень.

Взгляд скользил по неплотно затянутым образцам плетения, развешенным по стене. Упирался в заготовки, сжатые тем самым гибалом. Руки тянулись напоследок что-то подправить, оставляли движение. Память вместо важного открывала подцепы и переборы, которых он ещё не объяснил Жогушке.

«Без меня обойдётся. Небышек преподаст…»

Светел мотался по ремесленной дурак дураком, отрезанный ломоть, беспамятный и больной.

«Жогушка не то что гудьбу, само ремесло теперь не от меня примет. От дядьки стороннего…»

Да ладно. Летень разве чужой? Лапки в последний месяц начал гожие плести, на торговый рундук выложить не зазорно. Умный, руки хорошие. Одно слово, витязь. Всё осилит, не сдастся, всё превзойдёт.

Вполовину таким стать бы.

С разрешения бабушки Светел показал воеводе щит славнука. Сеггар бережно, с поклоном взял его в руки. Вгляделся, кивнул. Этот мог рубцы принимать если не на Кровавом мосту, то вблизи. «Мыслишь унести, отроча?» Ровным голосом спросил, хотя на самом деле испытывал. Светел отрёкся твёрдо: «Это братьям память, не мне. Моя доля иная!»

Ответ и мог быть только таков, но душа съёжилась. Всё уходило прочь, отпадало, как листва осенью, обратно не прирастёт.

«Меча нет ли при нём?» — спросил воевода.

«Нет пока, — сказал Светел. — Увижу в злой руке, отберу!»

…Когда в ремесленную заглянула Равдуша, сын, оставив бесцельно бродить, вытаскивал Золотые. Чехолок для них был сверху берестяной, внутри стёганый, на пёсьей тёплой шерсти. С лямками, чтобы носить за спиной. У дороги спрос строгий, сегодня стужа мертвит, завтра кижи мокрыми бородами — а гусли в уютном домике и горя не знают.

Мать тотчас заметила раскрытую коробейку. Лучи струн, мерцание вощёного дерева. Брови горько изломились, будто до последнего надеялась и не верила в разлуку, да напала на зримое подтверждение. И вот что вырвалось:

— С собой, что ли, надумал?

Как-то так прозвучало, что Светел аж покраснел. Увидел себя воришкой, пойманным за руку.

— Так я… дедушкины… они ведь…

Не в том было дело, вовсе не в том. Мать смотрела, будто он древние набожники, достояние рода, от безделья собрался куклам на платьишки изрезать.

— Загубишь снасть добрую! У костра опалишь, в чужих людях украдут, ногами наступят…

«…Нет бы младшенькому оставить. Соловьиным голосом даровитому…» — довершил про себя Светел.

Стало разом жарко и зябко. Что-то падало в бездну. Посреди ремесленной стояла незнакомая женщина. Та, что на лыжах спешила Жогушку от лютого братища оборонять.

Своего птенца от жадного кукушонка.

Золотые, часть души, явились вдруг чуждыми. Как всё в этом доме, где Светел, оказывается, никогда не был родным.

Обернулись наследием, к которому приёмыш потянулся без права.

Руки-сковородники, голосом телега… тебе, что ли, снасть бесценную уносить? Когда тут Сквара новый растёт?..

Кровь отхлынула от вспыхнувших было щёк. Светел медленно закрыл коробейку, отчётливо понимая: не притронется больше к ней ни за что, никогда. Уставился в сторону, сказал глухим голосом:

— Как скажешь, государыня матушка, так и будет.

«…Мачеха…» — услыхала Равдуша. Плеснула руками, охнула, простонала. Метнулась вон из ремесленной. Светел смотрел ей вслед, судорожно сглатывая. Шагнул к порогу. Заложил дверь.

Вихри памяти вновь подносили ему Лыкаша, нетвёрдого на ногах. Домашние саночки, сиротливые у ворот. Всё, что надо ему, в обозе найдётся, сказал злорадный котляр.

А ведь справедливо сказал. Не поспоришь.

«Я сюда голый прилетел. Голый улечу. Пусть Жогушка пресветлыми струнами забавляется…»

Ревность к братёнку вспыхнула мимолётно, тотчас угасла. Всё правильно. Жогушка через год играть будет, как Светелу в жизни не досягнуть. Руки Скварины. Ухо Скварино. А уж голос…

Всё виделось сквозь текучую воду. Криво, косо.

Дёрнуло ознобом от вида тючков, собранных для плетёного кузова. «Не по молодцу справа. Хороша слишком. Летеню пригодится. Жогушка подрастёт. Вон драный кожух под перекладиной: не весь ещё полысел. Телесной гревы как-нибудь хватит на переход, а там…»

…Сама перекладина, гладкая, лощёная, где руки ложились. Оставит её новый хозяин? Выкинет, чтоб глаза не мозолила?

Светел вдруг заметался, что-то решил, кинулся к верстаку. Скорей, скорей! Подхватил еловую плашку, неудачно отколотую, до времени забытую в стороне. Вот же, вот что надлежало из неё сделать!.. Топор, привезённый из Торожихи, прыгнул в ладонь. Светел бросил плашку на колоду, начал быстро обтёсывать.

Топорик этот он тоже хотел с собой взять. Теперь не возьмёт. Незачем. «Может, и плашку без всякой правды беру? Полено из печи похищаю?..»

Кольнуло, улетело: пустое. Имел смысл только нарождавшийся облик.

Вначале Светел ждал, чтобы вот сейчас вернулась Равдуша. Того хуже, Корениху на него позвала. Оставил, забыл. Блестящее лезо позванивало, посвечивало, играючи ссекало лишнее дерево. Светел вовсе отрешился от времени. Начерно обтесал выпуклое брюшко ковчежца, наметил открылок, схватил из гнезда наточенную стамеску, лихорадочно вогнал в слоистую плоть…

Из большой избы потянуло вроде бы печевом.

Светел и это забыл тотчас. Мысленно уже подбирал теснинку пошире, позвонче. На верхнюю поличку. Примеривался к строптивым еловым сучкам: добрые ли выйдут шпеньки? Руки жадно и бешено подбивали киянкой. Вытряхивали стружки, нетерпеливо метали длинные щепы.

Освобождали просторное чрево для рождения гулов.

Почему раньше не взялся?..

Надеялся, дурак, Золотые позволят из дому забрать?..

Светел знал, конечно, как гусельки уставляются. Это любой мужик знает, у кого в руках владение есть. Пальцы сами выверяли толщину стенок, взгляд искал сверло — буравить отверстия под шпенёчки…

…Он так ушёл в горячечное, бредовое дело, что не расслышал тихих шагов. Вскинул голову, когда из сеней в ремесленную заскреблись.

«Мать, что ли? Бабка? Братёнок?..»

Нет. Эти были здесь в своём праве. Им ли робко царапаться! Они бы ломились, громко, сердито!

На спине и плечах с трудом расправлялись узлы судорог. Делатель тут только заметил, как свело мышцы.

— Светелко… — выдохнул сдавленный голосок. — Отвори…

Ему понадобилось мгновение. Полада! Зарогожница, подружка Убавина. Дура-девка, незнамо зачем притёкшая в Твёржу с парнями. Светел едва приметил воспалённый взгляд из-за спин, из-за плеч: глаза красные, сорок вёрст стужами, шутка ли! Добро, любопытству девичьему нет узды, но здесь-то что потеряла?..

— Светелко… — еле слышно повторила Полада.

Он наконец отозвался, после долгого молчания рявкнул сипло и грубо:

— Чего ещё?

Полада молчала. Светел озлился вконец. Девку пойми! Только бы от дела мужика оторвать. А зачем — сама не смыслит!

— Надо-то что?

Снова молчание. Светел больше ощутил, как девушка убрала персты с дверной ручки, отстранилась, исчезла.

Хоть плюнуть с досады! И почто было работе мешать?.. Он придвинул жестянку, раскрошил пластиночку клея…

Забыл начисто Поладу, её невнятные речи.

Сотни выстроганных лыж одарили руки сноровкой. Гусельную палубку Светел вытончил едва не быстрей, чем разбух в тёплом кипятке липкий студень. Подровнял, примерил к деревянным окраинам…

Когда бросаешься в работу, как он теперь, подпилки теряются, сверло жалит, тесличка укусить норовит… Других, не его! Светел на крыльях летел. Орудия ремесла утешали и радовали напоследок. Глаз не подвёл: поличка влегла в окраины корытца, как тут и была. Концом гусиного пера Светел подцепил клею…

Натянуть и опробовать струны он всё-таки не успел. К утру, когда двор внезапно ожил чуждыми голосами, Светел сидел среди озера стружек. Обматывал нитью, шершавой от смоляной крошки, последний шпенёк. Вздрогнув, поняв — вот теперь всё! край! встань, каков есть, иди без оглядки! — он закинул в наплечный кузов моток тонкой проволоки. Перетянул старый кожух тем самым пояском в серых громовых треугольниках. Лапки, нож в ножнах да гусли за спиной, чего ещё! Руки есть — остальное можно добыть. Сглотнул сухим горлом, хлопнул руками по коленям, встал.

У него в ремесленной не было какого следует очага. И Божьего угла не было. Эту клеть благословлял дух Жога Пенька, святила память Единца Корня. И его, Светела, немалая частица здесь оставалась. Он крепко зажмурился, испрашивая напутствия. Резные тёмные лики, сияние голубой чаши, нетленные льняные набожники… Светел трижды поклонился верстаку, перекладине. Узлам, когда-то принятым от отца.

Задул жирник.

Онемевшими руками закрыл за собой дверь.

Небо мрело густым ранним сумраком. Семьян во дворе не было видно, а у ворот стоял Сеггар. Псицы обнюхивали гостя, вертели хвостами.

— Жданки долгие, — буркнул воевода. — Пошли уж.

Он будто посмеивался одичалому парню, растерявшему всю молодецкую удаль. Светел в который раз вспомнил Воробыша. Телом ощутил Скварину пятерню. Плечи сами натянули кожух.

— Воля твоя, батюшка воевода.

Собаки побежали за ним. Взвизгивали, лапами царапали кожух. Ловили хозяйские руки.

Светел так сросся с мыслью о бесповоротно замкнувшемся одиночестве, что едва не споткнулся при виде полной улицы молчаливых твержан.

Калашники, выстроенные в два ряда. Суровый Гарко…

Светел начал искать маму с бабкой и братом, не находил.

Зарник с Небышем, Розщепиха, Велеська, дядька Шабарша…

Светел не знал, что сказать напоследок, шёл, увлекаемый Сеггаром, беспамятный и глухой. Мелькнула Полада, бледная, взрослая. Светел вдруг начал слышать полозный скрип по голой земле. За прудом клубился граничный туман, хотелось скорее войти в него… с облегчением вынырнуть по ту сторону, к хлопотам новой жизни, заживляющим всё, что с мясом рвалось сейчас.

Вовне одиноко стояли мама, бабушка, братёнок и Летень. Светел задохнулся, промолчал, подошёл.

Все они ждали не с пустыми руками. Жогушка первый протянул свой подарок. Две куклы, свитые из единого рубища, как вьют свадебных неразлучников, только тут были двое мальчишек. Темноголовый и жарый. Сквара со Светелом? Светел и Жогушка? Поди знай. Мамины руки обвили шею. Равдуша потерялась у него на груди, маленькая, беззащитная. За пазуху всунулся мягкий свёрточек, непобедимым теплом облёк тело. Глаза Коренихи были прорубью во вселенной. Оттуда глядели поколения славнуков до самого Воеводы.

— Пошли, — услыхал он первое за всё утро внятное слово. — До Родительского Дуба проводим.

Сеггар с Летенем двинулись следом, чуть приотстав.

Лесная тропинка к знакомому холму никогда ещё не казалась Светелу настолько короткой. Даже холод, жестокий на открытом бедовнике, не морозил, больше трезвил. «Да что я разнюнился, ровно девка сопливая? Не в котёл без вести ухожу, не за море отселяюсь. Наймутся купца опасать — в Торожиху, в Вагашу… Кайтара где-нибудь встречу…»

Северный ветер качал ветви Дуба, свистел, говорил далёкими голосами. За холмом стояла дружина. Светел подхватил Жогушку. Легко, не вытягиваясь, воздел к отцовской морщине. Снегу нанесло или оба росту прибавили? Рубец зримо заплыл, смертная корча обратилась улыбкой, мудрой, звёздно-высокой. Кручинное Равдушино полотенце унеслось нитями, отпущенное во славу новой судьбы. Светел покосился. Летень стоял подле кряжистого побратима, волосы осенней листвой в длинных полосах снега, глаза — упрямая зелень почек, ждущих весны. Ни чёрточки грозовой красоты Сквары или Жога Пенька. Он лапки Светелу выплел. Смешной подарок, но славный. «А ему каково, — вдруг ударило парня. — Вся жизнь прочь. Вся слава былая. Я-то что, брата выручу и сразу назад, а ему ратных песен больше не петь…»

От святого древа Пеньки отошли единым целым, никакое расставание не расторгнет. Сеггар чуть не расщедрился на улыбку. Новый отрок, недавно полуживой, будто вырос, смотрел бодро и гордо.

Даже заставил орлёнка Эрелиса вспомнить, неведомо почему.

— Дядя Летень, — преувеличенно двигая губами, выговорил парнишка. — Ты дом честно веди. Вернусь, спрашивать стану. — И чуть отступил от семьян, поклонился Сеггару. — Приказывай, государь воевода. Теперь за тобой пойду на жизнь и на смерть.

Нож к горлу

В дороге Галуха никогда толком не спал. Любой толчок саней, любой возглас извне был знамением близкой и неминучей погибели. Сразу мерещились руки в боевых рукавицах, перехватившие вожжи. И вот уже тащат с козел возчиков, не успевших крикнуть: «Родимые! Грабят!..» Срывают входную полсть болочка. Заносят лютые ножи над горлом сонного путника…

Жители окраинных земель полагали, будто в коренной Андархайне текут молочные реки с кисельными берегами. Тщета зависти! Небеса карали андархов недородом и скотьей погибелью нисколько не реже, чем племена дикарей. В один моровой год, когда лишние рты впору было уводить подальше в чащобу, отчаявшиеся родители продали сына-подростка перехожим кувыкам. Ватажка слепых певцов взяла мальчонку поводырём. Скоро Галуха привык нести верёвочную лямку через плечо, опираться на посох-попирашку с навершием из шкуры ежа — для защиты от деревенских собак. Выучился дёргать струны уда, петь песни нищих: старины, жальные, заздравные.

Кувыки заходили в городки и деревни. Славили рождения и кончины. Принимали подаяние, не всегда изобильное, не от излишества, но с голоду не погибнешь.

Однажды на мосту через речку их догнали верховые.

Галуха так никогда и не узнал, кто были те люди, почему с лютой яростью обрушились на безответных слепцов. Может, ватажка перед этим пела на свадьбе, а молодая оказалась «нечестной»?.. Юный Галуха, тощий и быстроногий, спасся лишь тем, что сразу вывернулся из лямки и проворным зайцем кинулся в лес.

Ему казалось, он мчался целую вечность. На самом деле, вероятно, покрыл не больше версты. И… выскочил к стоянке жрецов-мораничей, ученика и учителя.

Когда они вернулись к месту нападения, живых там уже не было. Нищие певцы лежали в ряд на обочине. Горло у каждого было рассечено до позвонков, длинные бороды торчали бурыми колтунами.

Это зрелище врезалось в его память, навсегда став образом страха.

Он остался с двоими жрецами, в которых видел защитников. Пел моранские хвалы, то возвышенные, то озорные… а думать первое время мог лишь о том, сколь уязвимо для лихого клинка его горло, полное звуковых дрожаний. Вот сейчас захолодит шею сталь. Вдвинется под ухо. Обратит изысканные переливы безобразным свистом и бульканьем…

По счастью, между ним и ножами убийц стояли сильные люди.

«Завтра мы увидим Царский Волок, — утешал молодой Гедах. — Там стены в двадцать сажен! Полезут лиходеи, все вниз оборвутся! А кто не оборвётся, того стража собьёт неусыпная. Великие сокровища поставлена сберегать, и тебя сбережёт!»

Сам он был из рода царственноравных. Таким бояться некого.

Юный служка взращивал голос, заучивая хвалы. Гедаху, наделённому могучим даром, особенно удавались прославления весёлые и смешные. Люди приезжали за три овиди, чтобы послушать про Владычицу и ловкого плута, укравшего приношения с алтаря. В такие дни Гедах с рук не спускал любимые гусли. Учитель Кинвриг и Галуха подыгрывали ему, а Правосудная улыбалась с небес.

Они принимали у себя царевича Эдарга, друга Гедаха, и сами ездили к нему в Шегардай. Зазывали на украшение храма Аркуна Ляпунка, славного богописца. Тот вначале отказывался.

Это были добрые годы. Галухе перестали сниться растерзанные гортани. Кинвриг начал чувствовать приближение старости. Гедах, обласканный царём и царицей, привёз из Фойрега молодую жену. Кинвриг трижды метал козны, вопрошая о первенце. Все три раза жребий указывал: родится девчонка.

В это время стали доходить слухи об исцелении веры. О злоречивых жрецах, распоясанных, сосланных, заточённых.

На самом деле это рокотала за небоскатом гроза.

И наконец в заливе показался боевой корабль с трилистниками Владычицы на парусах. На причал сошёл Лютомер Краснопев, за ним — воины и палач. Узилище Царского Волока, вмиг очищенное от жуликоватых торговцев, поглотило жрецов. Не тронули одного Ляпунка, теревшего краски. Святой ревнитель придирчиво оглядел творения богописца, исполненные строгим уставом Хадугова благочестия, и не нашёл слов, кроме восхищённой молитвы. Велел спокойно довершать труд.

Когда Галуху притащили в подтюрьмок, он увидел возле стены прикованного Гедаха. А напротив — Кинврига, так залитого кровью, словно ему вправду перерезали горло. Тем самым душегубским ножом. Седая голова свисала на грудь, борода затвердела бурым колтуном…

Тогда Галуха явственно ощутил: между его шеей и ранящими клинками нет ничего. Ни крепких стен, ни сильных людей.

«Оставь его, Лютомер! — прошептал из ошейника Гедах. — Послушеник молод и ничего не смыслит. Он не слагал крамол, только пел их, заблуждаясь по моему наущению…»

Гедаха ограждала знатность. Без царского дозволения его не смел тронуть даже ревнитель. Краснопев повёл на царственноравного глазами, опухшими от недосыпа.

«Умолкни, посрамление храма, иначе твоему учителю выдернут не только язык… — И наставил палец на Галуху. — Внемли, ничтожный участник богоотступных забав, именуемых в этом блудилище службами. Знай: Матерью Милосердной нам заповедано, где только возможно, предпочитать кротость огненному бичу. По всему, что я о тебе слышал, выходит, что ты можешь отделаться простым распоясанием. Если убедишь меня, что похабничал Матери лишь по глупости, прельщением вот этих двоих, я берусь даже устроить твою судьбу. Незачем тебе умирать с голоду, гонимому верным народом…»

Простёртая ладонь Краснопева зримо воздвиглась между Галухиным горлом и готовыми вонзиться ножами. Сильный человек снова был рядом. Он смилуется. Он защитит.

Галуха открыл рот… Захлёбывался словами, чтобы кровью не захлебнуться. Вдохновенно угадывал, каких речей ждал от него Лютомер. Это было нетрудно. Мелких отступников клеймили повсюду, но кто заносил жегло на жрецов высшего посвящения? Пригвождал царственноравных? Не боялся споткнуться, быстро шагая к престолу первостояния?

Галуха снова мчался по лесу, а позади терялись голоса тех, кому он даже не попытался помочь…

Он проснулся оттого, что сани остановились. Нутро сперва сжала ледяная рука, но речи за пределами болочка звучали обыденные. Купец Калита, возчики, молодые работники… Ни железного лязга, ни тревожных криков. От сердца отлегло.

На Бердоватом бедовнике, на полпути между Выскирегом и Подхолмянкой, некому присматривать за дорогой. Поезда здесь идут почти без следа, по приметам, по вехам. «Что стоим? Заплутали?»

Галуха лежал на своём сундуке, укрытый толстыми шубами. Иным людям по сердцу странствия. В пути они принимают решения, приводят в порядок мысли, обретают слова. Галуха скитался побольше многих, но дорогу не полюбил. Тоска и безделье. А если раздумья, то тягостные. Навязчивые картины былого, всё никак не желающие поблёкнуть…

Галуха пошевелился, ощутил позыв телесной нужды.

Выбираться на мороз не хотелось. Однако лучше размять ноги сейчас, пока поезд стоит. Галуха завозился под шубами. Потянулся к привязанной полсти.

Бедовник лежал на порядочной высоте над старым берегом и Выскирегом, упрятанным в его недра. Чуть всхолмлённая, заснеженная равнина — сколько ни поворачивайся, не на что посмотреть. Лишь на западе угадывается крутой склон и за ним, очень далеко, — туманная полоска Кияна. Вот она, свобода! После Гайдияровой бутырки, после подземелий дворца — дыши полной грудью! Галуха втянул чистый морозный воздух, закашлялся. Сухая стужа сразу обожгла горло.

Над морским окоёмом росла тёмно-синяя туча, всосавшая, по всему, половину Кияна. Быть немалому снегопаду, а то и метели. Когда близилась непогода, разумные походники с Бердоватого убирались. Так отчего задержка?.. Галуха выглянул из-за болочка.

Впереди поезда виднелись брошенные, наполовину заметённые сани. Обозники во главе с Калитой собрались кругом. Изорванная рогожа, пустые, задранные оглобли… Что случилось? Поломка, которой не сумели исправить? Разбойный изгон?

До сего дня в здешних местах не озоровали. Калита вооружил своих парней, но на опасную дружину не раскошелился.

Без рукавиц пальцы стали быстро неметь. Галуха только подоткнул шубные полы, когда одна из обозных собак с лаем бросилась в сторону. Прыгнула в сугроб. Словно бы провалилась, барахтаясь… громко завизжала и смолкла.

Пёсий визг ещё отдавался в ушах, а Галуха уже понял: что-то сдвинулось. Как снежный обвал, как лёд, треснувший под ногами. Сразу несколько больших снежных горбов обратилось плетёными западнями. Из-под сыплющихся покрывал вскакивали дюжие молодцы. У всех в руках — луки, натянутые для боя.

Ловушка!

Походники живо обернулись, щетинясь железными перьями копий… Эх! Даже Галуха, едва смысливший в воинстве, понял, как мало толку с их обороны. За двадцать шагов рогатиной врага не испорешь. Стрелой — уметишь играючи. Копьё можно докинуть, но оно одно. А стрел в туле — десятка три. На всех хватит.

Засадчики стали смеяться. Копья сгрудившихся, одно за другим, обречённо понурились.

Калита заговорил первым:

— Вы, люди повольные, зла на нас не держите. Если кто на заповедную дорожку не знавши свернул, за обиду расплатимся, а кровь незачем проливать.

Галухе человеческий голос был как следопыту отпечатки в снегу. Купец люто досадовал, что не нанял дружину, стоявшую у Зелёного Ожерелья. Небось шатуны подорожные близко не подошли бы. Однако досадой, как бабьей слезой, упущенного не вернёшь. Смирись уж! Такова плата за купеческую удачу. Десять лет с товарами ездить, да не споткнуться!.. Деятельный торговец прикидывал, как с наименьшими тратами выйти из переделки. Торговаться и договариваться Калита умел. Галуха сглотнул, стал слушать дальше.

Один засадчик неспешно выдвинулся вперёд. Огромный, чуть хромающий белобрысый мужик, на плече оружие под стать телесной могуте: цепной двуручный кистень. Галуха понял, кого на них нанесло. Самого Телепеню. Преемника знаменитого Кудаша. Понял это и Калита.

— Милостивец… Всё забирай, батюшка, только кровью безвинной рук не марай…

Какое договариваться, спорить! Шутки кончились. Купец стоял в снегу на коленях, вымаливая хотя бы пощаду.

— И заберу, — пророкотал в ответ низкий голос. — Отдашь волей, возьмём охотой, не отдашь волей, возьмём неволей. А крови безвинной у меня на руках нету. И нынче не осквернюсь.

Голос вновь открыл замершему Галухе то, что утаивали слова. Возле разорённых саней ещё жили, дышали, надеялись уцелеть мертвецы.

Телепеня оставил Калиту, прошёлся, ловко переступая добротными лапками, кого-то выискивая. Остановился:

— Послушайте, люди торговые, что скажу. Мыслите небось, далековато Кудашонок от северной губы забежал? Не по чину занёсся у стольного Коряжина промышлять? А я вам вот как отвечу. О прошлом годе сговорил меня добрый человек письмишко в город доставить. Другу разве откажешь? Послал я ребятишек двоих…

Калита так и дёрнулся. Понял, про что шла речь. И участь свою понял.

— Думал я, пусть парнишечки бела света посмотрят, — продолжал Телепеня. — Дело справят, да позабавятся, да нам, заглушным, про городские дива расскажут. Дело-то они справили… — Ватаг снова прошёлся, встал перед ослабшим Калитой. — А как дошло до забав, у неопытных отроков девку-прелестницу увели. Мальчонки в обиду, на них всемером и руки вязать!

— Нету его здесь! — ломко выкрикнул Калита. — Злыдня, что стражу навёл!.. В городе он… царевичу служит…

— Которому царевичу?

— Эрелису праведному… Помилуй, Телепенюшка, отпусти! Добра не забуду!..

— Ужо не забудешь, — кивнул ватаг. — Тяжко, сказываешь, достать выдавца-продавца? А я и не чаял вас всех одним кусом выкусить. Батюшке Посовестному хвала уж за то, что тебя под ногой видеть привёл. Будто не ты парнишек моих воеводе обрёк? На муки долгие, на смерть скаредную?..

Одним движением сгрёб Калиту за куколь, выдернул, поволок. Купец, провалившись в собственный ворот, невнятно кричал сквозь кожух. Его сразу схватили.

Поезжане шевелились, роптали. Сжимали бесполезные копья.

Если бы хоть один рванулся вперёд и погиб, но дал остальным сломать круг стрельцов…

Если бы возчик, оставшийся при санях, шепнул словцо оботурам…

Подвижников не нашлось.

— Кто сам первее кровью не измарался, того и мне кровь на руки не потребна, — степенно повторил Телепеня. — Вам, люди странные, нынче о мошнах только скорбеть, не о головах. Который здесь Окул-грамотей?

Несколько человек разом оглянулись на детинушку, прятавшего рукав с чернильным пятном. Ближние шарахнулись, как от порченого. Имать Окула, отступавшего за спины, пошли двое. Кряжистый бородач и гибкий рыжак. Писарь побелел, сорвался в утёк. На продутом ветром бедовнике негде было спасаться, но ужас смысла не ищет. Ноги понесли Окула к поезду. Прямо туда, где стоял померкший Галуха, вцепившийся мёртвыми пальцами в озадок саней.

Весёлые телепеничи догнали писаря сзади в ляжку стрелой. Сбитый закричал, взрыл снег прямо перед Галухой, не досягнув десятка шагов. Подоспел проворный рыжак, насел сверху. Пятернёй сгрёб растрёпанные светлые кудри. Правой рукой вдвинул Окулу нож под левое ухо, рванул резко к себе. Галуха увидел белые глаза на белом лице, вдруг обросшем бородой кровавых потёков. Рот, распахнутый в крике и тотчас захлебнувшийся. На этом частицы света и тьмы пустились в беспорядочный пляс. Больше Галуха не видел и не знал ничего.

Когда с Кияна подошла метельная туча, закутала Бердоватый кручинной фатой, людей на бедовнике не осталось. Только на задранных вверх обломках оглобель торчали две головы. Незрячие глаза смотрели в сторону Выскирега, раскрытые рты безгласно звали на помощь. Никто не слышал их жалобы. Ни великий порядчик, ни былые друзья.

Совместное мужество сплачивает, общее малодушие разобщает. Поезжане, обобранные, молчаливые, ставшие друг другу чужими, гнали оботуров в сторону Подхолмянки.

Разбойная ватага, с её лёгкими саночками, уносилась прочь гораздо быстрей. Всех неповоротливей, втихомолку бранясь, поспевал молодой Онтыка. Вместо правского хабара, резвящего ноги добытчика, в его саночках громоздился короб со всякой вагудой и сидел чуть живой от страха попущеник. Дёрнула нелёгкая Лутошку узнать игреца, виденного в крепости ещё прежде закабаления! Вменённый в заботу Онтыке, Галуха сперва бежал сам, но долго не выдержал. Онтыка успел тридцать три раза проклясть рыжака и его длинный язык, а толку? Знай посохом упирайся покрепче…

Царский витязь. Том 2

Доля пятая

Орудье о блюде

— Не пущу!

Воздетая клюка рассекла воздух. Шерёшка стояла в калитке, словно дом от злых гонителей защищая. Воронята даже прянули назад, к саночкам, откуда выбиралась испуганная Надейка.

Седые Шерёшкины пряди вились по плечам, наделённые недоброй собственной жизнью.

— Вон отсюда ноги, приблудыши!

Лыкаш с места не сошёл, но загрустил. Славненько начиналось деяние, должное к державству его вознести. Когда первый шаг таков, каких бед завтра ждать?.. Он доподлинно знал: Белозуб чуть не плакал, выпрашивая себе это орудье, но учитель был непреклонен. «Воробыш пойдёт. И Ворон с ним, для пригляду». Лыкаш с радостью уступил бы честь, да кто ж спрашивал?

Покосившись на Ворона, гнездарь забыл свои горести. На это стоило поглядеть! Надменный дикомыт, чьи дела уже обросли баснословными пересудами, стоял виноватый. Гордые брови сложились жалобным домиком.

— Мы не баловства ради, тётенька.

— А ты! Охаверник!.. Ты!..

— Нас учитель на орудье послал.

— Знать бы, что половину шайки притащишь, воли моей не спросив, я и тебя…

— Ты хоть выслушай, тётенька.

— Слышать ничего не хочу!

— Такое наше орудье, что стервоядцам здешним досада великая сотворится.

Костлявые руки крепко стискивали клюку. Шерёшка молчала, трудно дыша. В глазах всё не унималось тёмное пламя. Наконец бобылка кивнула на мальчишек с Надейкой, спросила недоверчиво:

— Эти, что ли, досаждать станут?

— Нет, тётенька. У них…

— Так пусть лыжи воротят, отколь пришли!

— У них орудье своё. Станут обходить кипуны, камешки весёлые собирать, грязи цветные.

— Пусть опричь моей калитки плетутся!

В Чёрной Пятери уже не все помнили дивный запах Шерёшкиного печенья. Только звучали в общей опочивальне сказы о воровских подвигах нынешних старших.

— Ты бы хоть спросила, на что…

— Вчера не знала и завтра не пригодится. Уводи, отколе привёл!

— А на ризы святой царице Аэксинэй, на плащ государю мученику Аодху.

Шерёшка замолчала, осёкшись. Впрочем, сошку держала по-прежнему крепко и зло.

— На какие такие ризы?

— Про это, тётенька, Надейку расспрашивай. А ежели не любо нас принимать…

— В дровник веди, — бросила, отворачиваясь, немилостивая бобылка. — И вас, остолопов двоих, в избу не пущу, не надейтесь.

Лыкаш сбросил с плеч лямки алыка.

— Пошли, — сказал ему Ворон.

— Куда?

— Людишек будешь опы́тывать.

Лыкаш опять загрустил. Он полагал засесть с Шерёшкой за стряпной склад, недавно найденный в книжнице. Думал, Ворон сам отправится доводить вороватых насельников до ночного удушья, выведывая, чей отец уволок из крепости царское блюдо да в какую сторону продал.

— Может, ты скорее управишься?.. — вырвалось у него.

Ворон поднял бровь. Его дело догляд. Он, конечно, не даст Лыкашу ни пропасть, ни потерпеть неудачу… но и подменять собою не станет. Лыкаш только рукой махнул, первый вышел вон со двора.

Дровник у Шерёшки был просторный, щепы и чурки полнили навес едва до середины. Тщедушные хворостины, добытые хозяйкой, сразу было знать от поленьев, наколотых мужскими неутомимыми руками.

Надейка вытащила свою постель, разложила у стенки. Ирша с Гойчином собирались ночевать дорожным обычаем, довольствуясь кожухами: «Мы мораничи. Нам с дядей Вороном на орудья ходить!» И удрали со двора — якобы разведывать кипуны. На деле, конечно, подсматривать, как-то дядя Ворон будет досаждать деревенским. А заодно — хоть ненадолго убраться от злющей хозяйки, с которой один только дядя Ворон сладить и мог.

Надейка выкладывала из санок последнюю плитку чёрного камня, добытого в развалинах крепости. На крылечке вновь стукнула сошка.

— Ты, бестолочь, какое понятие о царских ризах можешь иметь? — требовательно и как-то обиженно спросила Шерёшка. — Ты в Беду хорошо если в мамкином брюхе играла!

Надейка покорно опустила глаза:

— Твоя правда, тётенька. У государыни платье белое, всё синими незабудками. А у государя корзно серебряное, с плеча книзу прикраса в синюю и зелёную нитку…

— Тьфу! — озлилась Шерёшка. — Где то узорочье, негодница? И где наши грязи?

— На картине…

— Что?

— Мне картину велено поновить. С четой праведной.

— Кто велел?

— Господин Лихарь орудье вменил…

Шерёшка зло отмахнулась:

— Картины жаль. А Лихарю неудача поделом станет.

Надейка смолчала.

Шерёшка вдруг ткнула клюкой тяжёленькую чёрную плитку:

— На чём тёртые глины замешивать собралась?

— На желтке с водицею…

— Ты меня провести даже не помышляй. Батюшка мой сам книги сшивал, сам расписывал, — сурово предупредила Шерёшка. — Краски твои провоняют, иссохнут, трещинами пойдут! — И злорадно предрекла: — Загубишь, Лихарь тебя…

Отболевшие ожоги закалили Надейку. Она не вверглась в былое помрачение, лишь чуть вздрогнула.

— На желтке не иссохнут, тётенька. А чтоб не протухли, уксусом разведу. Закончу, для крепости рыбьим клеем промажу…

Шерёшка тяжело помолчала, пряча удивление.

— Кто научил? — спросила она затем.

— Я от образа Матери… художество постигала…

— Врёшь, — наставила костлявый палец Шерёшка. — Угольями берёсту марать — это да, это всякий наловчиться способен. А красками — нет! Умишка не хватит! Их от Богов взысканные люди в старину обрели и нам науку оставили. Сей же час сказывай, кто на ум направлял! Не то вовсе выгоню и показываться возбраню!

В дровник сунулись воронята. Босые, с мокрыми по колено ногами, штаны перемазаны жёлтым и красно-бурым. Шерёшка зашипела на них. Оба мигом исчезли.

Надейка отвела глаза:

— Меня дедушка Опура учил.

За углом раздались смешки. Опура! Каких только прозваний людям не нарекают!

— Я кого выгнать сулила, если снова соврёшь?

— Не вру я, тётенька. Он мне показал, как тереть, как кисти вязать…

— Опура? Он до твоего рождения последний ум обронил. Вот что, девка…

— Как есть обронил, — прошептала Надейка. — Когда стена падала, святой жрец хвалы Владычице возносил, а дедушка остатний уголок изрисовывал. Краснопева потом костей не нашли. А дедушка умом подался, когда ему труд всей жизни земными корчами обвалило.

— Ты почём знаешь? Ты тогда…

— Мама сказывала.

Воронята осторожно присели на порожек дровника, стали слушать. Полоумного Опуру они не застали. Не видели, как старец бродил безлюдными переходами. Не слышали, как беседовал сам с собой, поднося жирник к остаткам стенных росписей. Ирша и Гойчин были уже из нового поколения.

— Для нас всё случилось вчера, — совсем другим голосом сказала Шерёшка. — Вам, подлёткам, отцы-матери донесли. А скоро одни бабкины сказки останутся, никто им и веры не даст.

— Так он что? — робея, спросил Гойчин. — Дед этот?

Грустная, задумчивая Шерёшка была совсем непривычна. Как обходиться с ней, пока она размахивала палкой, грозясь прогнать за забор, они успели постичь. Как поступать с тихой и печальной — понятия не имели.

— Вам, малышне, уже не представить солнца на башнях Царского Волока, когда наш корабль подходил заливом, — проговорила Шерёшка. — Для вас это Чёрная Пятерь, где людей меньше, чем крыс, и на каждый жилой покой по три хода заваленных. Кто, рассматривая груду костей, углядит былую красавицу?

Женщина помолчала, конец сошки вычертил по уто́пку странную загогулину. Воронята переглянулись. Учитель сравнивал крепость с гордым воином, принявшим раны, но по-прежнему сильным и непреклонным. Такое сравнение мальчишкам нравилось больше, но с Шерёшкой спорить — себе дороже. Только раскричится. И больше ничего не расскажет.

— Я же видела старика, — тихо продолжала Шерёшка. — Когда печенье Ветру вашему приносила. Брезговала вонючкой, нос воротила. Знать бы, что это ради его образов и поли́чий мы с мужем горести морские терпели! Верный список с картины чаяли домой увезти! — Шерёшка вздохнула. Сложила руки на сошке, утвердила сверху подбородок. — А после…

«А после я мимо ходила. Своё горе лелеяла. Вот, думала, земля носит противного! Когда моих мужа с доченькой…»

Вслух она этого не произнесла.

— Тётя Надейка, — опасливо прошептал Ирша, — а ты как про дедушку поняла?

Надейка ответила так же тихо:

— Я в надвратной молельне узор на берёсту переводила…

— В надвратной? Там же крыши нет и стены суровые?..

— Уходит всё, — сказала Шерёшка. — Расточается. Чего огонь не сжёг, вода по капле смывает. Дети ваши и того, что сейчас есть, не найдут.

— Тогда тоже не много видать было. Остаточки. Зачин прикрасы в уголке. Как дальше совьётся, не угадаешь, а всё одно загляденье. Я рисовать… оглянулась, дед Опура стоит. Взял уголь у меня, заругался, мол, обточен не так. Бранится, а сам узор выводит верной рукой…

Шерёшка вдруг вновь рассердилась:

— Погляжу ещё, что ты намалюешь!

— Тётенька Шерёшка, — сказал тихий Гойчин, — тебе, может, дров нарубить? Полы вымести? Починить что?..

Духовая щелья

«Ну вот объявлюсь я вельможам. Клеймо открою. А дальше?»

Стоит сделать долгожданный первый шаг, и кажется, будто весь путь уже пройден. Ничтожный отрок воочию видел себя витязем. Вождём, готовым говорить с высшим почётом Андархайны.

«Только пусть попробуют рукой отмахнуться!»

Светел представил длинный стол вроде того, что накрывали для братской трапезы в Твёрже. Красных бояр, разодетых, как богатые купцы в Торожихе. Избы по сторонам большой улицы, опять вроде твёржинских, только нарядней, выше.

И ему, Светелу, сидеть во главе того стола.

О чём толковать с андархскими большаками? Сколько ни думал — ничего придумать не мог. Попеченья будущего царствования сводились в его разумении всего к двум заботам.

Вот первая:

«Велю вам, могучие воеводы, по камешку разорить Чёрную Пятерь! Сам первый пойду и уж не уймусь, пока брата не вызволю!»

И вторая:

«А кто словом заикнётся Коновой Вен воевать, я того не гневом опалю, я того кулаком в землю вгоню!»

Что ещё делать, нарёкшись Аодхом Пятым?

Поди знай. Так далеко Светел до сих пор не заглядывал.

Это был узкий бедовник, длинный и прямой, как копьё. Его огненным мечом прорубили вихри Беды, рвавшиеся в каменную щель меж холмов. Теперь здесь гуляли обычные ветры. Жгучие, свирепые. И дули, как водится, прямо навстречу походникам. Старые зяблины на щеках отзывались памятной болью. Светел корчил рожи под меховой личиной, силясь разогнать кровь. Щурил глаза в прорезях, жёсткой рукавицей сдирал с ресниц лёд. Ветродуй, по крайней мере, сметал кидь из-под ног, выглаживая дорогу. На иртах своей работы бежалось легко и задорно. Каёк со звоном втыкался в крепко слежавшуюся, бороздчатую белую толщу. Взвизгивал, проворачиваясь. Взлетал в новом замахе. Разогнанные санки катили сами собой. Почти не дёргали пояс.

Временами Светел оглядывался, ибо сзади бежали заменки. «Нас потому так зовут, что мы всякого воина заменяем, — пояснил Косохлёст. — Сестра вот из лука бьёт, когда дядя Гуляй дострелить не умеет…» Доверчивый отрок сперва рот разинул: ух ты! После вообразил страшный лук Гуляя в тонкой руке Нерыжени. Больше он ни о чём Косохлёста не спрашивал.

И называть Нерыжень милой белянушкой даже про себя не тянуло.

Источенный ветрами бедовник казался рекой, пробившей русло среди дремучих урманов. Кое-где из-под снега выпирали громадные изломанные стволы, все макушками к северу. Сразу видно: люди поблизости не живут. Ни полозновиц от тяжёлых саней дровосеков, ни отметин топора или пешни.

— Ишь, посохом размахался, — ворчал сзади Косохлёст. — Не призадумался, па́сока, в кого комья летят!

Пасокой бывалые витязи именовали хвастунов, на деле ещё не багривших кровью меча.

— Ладно серчать, братец, — серебряным голоском вступилась Нерыжень. — Не видишь, из сил вымотался мальчонка. Ему, может, пособить надо, а ты всё бранишь.

В один из первых дней Светел попался. Полез спорить, будто ничуть не стомился. «Ах так?» Косохлёст сразу подбавил ему поклажи со своих и сестриных санок. Спасибо, сам сверху не сел. Светел сдюжил, конечно. Заодно уяснил себе накрепко: мало ли что ты дома великое место держал. Здесь отроком назвался, ну и помалкивай.

— Эй! — возвысил голос Косохлёст. — Помочь, что ли?

Светел ответил через плечо и сквозь зубы, но как полагалось:

— Благодарствую, дяденька. Сам дотащу.

Хочешь не хочешь, величай парня младше себя. Светел с тоской вспомнил калашников. Вот где побратимы, вот кто друг за дружку горой! «Может, я от своих людей к чужим людям ушёл?..» Через полсотни шагов он честно попытался представить, как под снегириное знамя прибился бы парнишка со стороны. Увидел свой и Гаркин кичливые взгляды. Даже улыбнулся под меховой харей.

Тоже небось присвоили бы почёт.

Нерыжень снова подала голос:

— Вовсе не жалеешь, братец, меньшого. Кликнет дядя Сеггар привал, ему, бедному, снова без конца шпенёчки крутить, струночку за струночкой ладить…

Светелу померещился сдавленный смешок за спиной. Там словно ведали про него тайное, зазорное, но что? Поди знай.

— Не заснуть бы, покуда песен дождёмся, — согласно протянул Косохлёст.

И опять словно подавился смешком.

Светел оскалился под личиной. На правду грех злиться, да только больней правды ничто не язвит. Сколько он ни слаживал струны, к следующему привалу они вновь звучали враздрай. Не блюли строя, хоть плачь.

Надо было знать в ту последнюю домашнюю ночь: от лютых обид добра не родится. Гусельки, которые он долбил, выглаживал, клеил так жадно и яростно, словно прямо на них жизнь со смертью сплелись, — этим гуселькам его тогдашняя надсада пришлась как беременной бабе пинок в брюхо. Не порно выпросталось хилое чадце. Вместо бодрого крика еле мяукнуло.

«Где оплошка? Сколько санок в путь выпустил, ни у одних копылья с полозьями расстаться не норовят. А тут шпенёчкам струн не сдержать…»

Постепенно делалось не до разговоров. Уже густели сумерки. Сеггар гнал вперёд, стремясь до темноты пройти Духовую щелью. Чем ближе к холмам, тем беспощадней наседал ветер. В теснине, куда упирался бедовник, гудела воздушная стремнина. Что за сила гнала ветер сквозь трещину возле самой земли, когда всё небо отдано могучим крылам? Светел не знал. И никто не знал. Ни в Левобережье, ни на Коновом Вене. Всюду считали Духовую щелью чудом. Не злым, просто суровым. Бывали хуже места. Здесь, по крайней мере, люди не пропадали.

Каменное горло можно было обойти, задав крюк вёрст на двадцать, но воевода спешил. Упрямые сеггаровичи входили в теснину, ложась грудью на живой плотный воздух. Поговаривали, будто ветер здесь обретал человеческий голос. Светел хотел вслушаться, но было недосуг. Приходилось двумя руками всаживать посох, чтобы не опрокинуло коварным порывом. Светел убирал лицо, лишь изредка раскрывая правый слезящийся глаз. На левом, неволей подставленном ветру, смёрзлись ресницы. Ветер метал иглы, гвозди, бронебойные стрелы. От такой молотьбы потом больно под веками.

— Ну погодища! — прихотью воздушных токов донёсся смех Ильгры. — Будто в лодке упором!

Дойдя до каменной шишки, за которой неясной тенью растворился Гуляй, Светел глянул назад. Заменки приотстали. Лёгкая Нерыжень налегала на каёк, цепляла мёрзлые камни… всё равно съезжала обратно. Даже камыс на лыжах не помогал. Косохлёст тянулся помочь, возился с потягом.

Ильгра прошла здесь без помощи, но Светел не вспомнил, не призадумался. Живо отстегнул санки, направил в стену, чтобы не снесло. Перепрыгнул с лыжами, проехал по ветру. Радостно ощутил в себе силу — врёшь, вихорь, не сдвинешь! Упёрся, схватил руку Нерыжени, поволок за собой. Шаг, ещё, ещё! Вот и кремнёвый желвак. Руки в стороны разведи — обе стенки достанешь. Одолевая половину неба, ломившуюся навстречу, Светел рывком бросил себя на ту сторону. Вытянул Нерыжень.

И… весь воздух кругом куда-то пропал. Рот открылся сам собой, как у вытащенной рыбёшки. Затишь казалась неестественной. Почти пугала.

— Тебя кто просил? — с нешуточной яростью вырвалась Нерыжень.

Светел отодрал с левого глаза корку льда вместе с половиной ресниц.

— Ты ж девка… — проговорил он растерянно. Хотел добавить — у нас на Коновом Вене девьё заступать принято… Не добавил.

— Ещё кто тут девка!

Изощрённый удар легко пронизал меховую толщу, вязаную, портяную. Выше брюха, ниже груди. Огненным клубком прожёг тело — искры вон! Какие сшибки в Затресье, гордая победа возле Смерёдины?.. Светел задрал кверху носки беговых лыж. А Нерыжень, выплеснув обиду, вспомнила: в теснине остался брат. С тремя санками. Девушка обрадованно устремилась за желвак, но тут Косохлёст сам показался наружу. За ним выкатились его чунки.

— Ты, олух, оружие без присмотра бросил и сестру к тому понудил?

Поднявшийся Светел проворно отскочил и только тем избег новой кары. «Я бросил?..» Вслух пенять было без толку. Он торопливо скинул юксы, проскочил мимо «дяденьки», нырнул за желвак. Вихрь немедля пнул его в спину, ринул вперёд. Светел едва устоял. В узких стенах плавала почти кромешная тьма. Санок не было. Ветром столкнуло? Косохлёсту помешали пройти?.. Светел заскользил на коленях, шаря по снегу. Руки натолкнулись на гнутый облук. Санки Нерыжени, заботливо опёртые о валун. Щенячья глупость, бросившая отрока помогать воевнице, сделалась совсем очевидна.

Свои чуночки Светел нашёл опрокинутыми у входа в теснину. Захотелось разметать по снегу поклажу. Сесть посередине, замёрзнуть. Вовсе уйти от чужих людей, никак не желавших становиться своими. Светел вздохнул, впрягся, потащил. В лицо ударили иглы, копья, бронебойные стрелы.

По счастью, бежать вдогон пришлось недолго. В щёки пахну́ло влажным теплом. Сеггаровичи шли здешними местами не первый раз, добрые места для ночёвок были давно ими разведаны. Санки витязей стояли огородом у края большой плоской впадины, где снегу лежало на сажень меньше, чем всюду. Внизу тонкой пеленой плавал туман. Не зеленец, даже не оттепельная поляна. Просто грельник, материнская ладонь Земли. Кожух здесь не снимешь, но меховую харю сразу долой!

— Где болтаешься? — встретил Светела желчный Гуляй. — Брюхо к спине липнет!

Он, по обыкновению, растирал ногу, наболевшую в дневном пути.

— Помилуй, дяденька, — смиренно повинился отрок. — В теснине застрял.

Перед Гуляем он почти лебезил. Очень уж хотелось испытать его прославленный лук, на который, как говорили, стороннему человеку и тетивы не надеть. У Светела был при себе свой, очень неслабый, но можно ли сравнивать!..

Он быстро вытащил трёх больших шокуров, ободрал, начал стружить, пока было хоть что-то видно. В дружине всякое право приходилось доказывать. Твёржинский отрок никаких вольностей покуда не отвоевал. Знай кланялся да служил.

— Не побрезгуй отведать, государь воевода, — по старшинству поднёс он Сеггару самые жирные и желанные стружки.

Сеггар в ответ даже не кивнул. Молча взял, бросил толику на грельник, отдаривая за тепло. Начал есть.

— Не побрезгуй, государыня первая витяжница…

И вот так всем остальным.

Заменки в дружине стояли всего на ступень выше Светела, но кормились едва не слаще вождя с Ильгрой. Так, будто Неуступ ждал от них трудов превыше даже своих. Каких именно — Светел не спрашивал, всё равно не ответят. Ему самому предстояло обсасывать хребты.

«Вот ослабну, отстану, совсем пропаду, и не оглянутся. Потеря невелика!» Это говорила обида. Светел знал, что не ослабеет. Шокуры, выкормленные в прудах Твёржи, даровали великую силу. Ему, не другому кому. И ещё предстояло раздавать верхосыточку — калачи, испечённые в ту последнюю ночь. Тонко нарезанные, до нежного хруста высушенные в печи… Светел опять же по чину обнёс лакомством дружинных. Попотчевал добрый грельник, взял сам. Ничего вкуснее не было на всём белом свете.

Домашнее благословение медленно растворилось во рту. Пока оно таяло, Светел пребывал в своей ремесленной. Обнимал братёнка, маму, бабушку. Теперь он знал, почему семьян не было у дверей, пока он исступлённо строгал Обидные гусли. Скоро вынется из короба конечный сухарик, развеется запах… ещё ниточка оборвётся, ещё след позёмкой затянет…

Светел тоскливо сглотнул последки домашнего вкуса. Взял рыбьи шкурки и косточки, понёс прочь — птице и зверю, чаявшим угощения от людей.

Другой глупостью и преступлением Светела были проволочные струны Обидных. Обрадовался, дурень, стальному моточку, щедрому подарку Небыша! Изначально думал дедушкины гусельки обновить по образу Золотых: пусть бы его вспоминали, звеня в руках у братёнка. Не обновил. С собой проволоку унёс, как украл. Едва ли не в отместку, что Золотые дома остались. Ну и вышло — сам себя наказал. Где было знать, что тонкие стальные тетивы боятся мороза? Светел каялся, мечтал где-нибудь раздобыть жил. Не на каждой ночёвке гусли вытаскивал. Только там, где стужа давала хоть какую-то щаду.

— Опять бренькать уселся. Чем бы уши прикрыть, — немедля заворчал Косохлёст.

Заступа Нерыжени ударила больнее нападок.

— Да он, может, петь и не будет. Пока-то струночки соберёт… А там сон сморит.

Щекам стало жарко. Воевница не сильно ошиблась. С прошлой игры Светел нарочно ослабил струны, чтобы пережили мороз. И вот тебе: шпенёчки даже такого усилия не хотели держать. Два крайних вовсе выскочили из гнёзд.

«Что же с вами в битве будет, родимые, коли в санках один раз кувырнулись да оплошали?..»

Рассудок искал объяснений. Сотни сделанных лыж одним голосом винили дурной нрав вагуды, рождённой в обиде. «Дрянной сосудишко. А я иной заслужил? Руки — сковородники, голос — корябка… Смолой, что ли, разведённой гнёзда изнутри напитать?..»

Руки меж тем знай вправляли выпавшие шпеньки, напрягали струну за струной. Спасибо Торожихе, Крылу, спасибо поношениям, принятым на купилище! Светел теперь что угодно мог пропустить мимо ушей.

«Это было в горестный год… Ждал скончанья света народ…»

Последнее время из Левобережья приходили хорошие песни. Иные складывали будто нарочно для того, чтобы по ним гусли налаживать.

«А над ней застыл валун в ковыле…»

Светел выждал, заново попробовал голоса. Гусли звучали верно. Всё-таки он спустил нижнюю струну — проверить, не слишком ли свободно ходит шпенёк.

— А я думал, ветер в Духовой щелье воет, — буркнул из кожуха Гуляй. — Всем игрецам наш игрец! Ни тебе песен дождаться, ни спать не даст.

— Крыло, бывало, из чехолка пока тянет, сам уже слышит, где нестроение, — добавил другой голос. — Один шпенёк повернёт, сорока вёрст как не бывало! Подмётки горят, ноги плясу просят…

— Будет тебе, дядя Кочерга, снегирька орлиной высью корить, — отравленной стрелкой прозвенел смех Нерыжени.

«Мне дядя Летень не брезговал удары показывать. Гуслям Леший неупокоенный отзывался. Что ж вы-то пеняете? И про Крыла сказать не хотите…»

Домашние доблести Светела, его законная гордость, здесь рождали только насмешки.

— Взялся гусли строгать, всё одно лыжа вышла.

— Повизгивает, как об снег.

«Я глянул бы, как ты с гибалом столкуешься!» Светел злорадно представил ущемлённые персты Гуляя. Его нос и своенравную заготовку, раскидавшую клинья. Он знал: это было пустое. Всё прежнее осталось за Родительским Дубом. По сию сторону имели значение лишь воинские начала. Которые Светелу никто давать не спешил.

Ленивый разговор продолжался:

— Люди доносят, весной старый гусельник помер. Знатый делатель был. Последними, говорят, дивные андархские гусли построил. Палубки аж светятся, струнки вызолочены…

Это говорил молодой витязь, носивший древнее и звучное имя: Крагуяр.

— Вот бы посмотреть да послушать, — вздохнул Гуляй.

Ильгра зевнула:

— Знать бы, кому делал?..

— Крылу небось. Кому ещё такие в руки дадутся? Жаль, забрать не успел.

«Не успел?» — навострил уши Светел. Он пытался спрашивать, почему Пернатые гусли называли сиротскими. Его как не слышали.

— Наносная позолота сотрётся, — сказал Гуляй. — Истым золотом игрец сиять заставляет.

«Крыла вашего я слыхал. Тянусь за ним теперь, достать не могу. Только если бы в Торожихе Сквара запел, Крыла, от срама сбежавшего, до сих пор бы искали!»

Самому Светелу играть уже не хотелось, хотя и надо было. Сеггар обмолвился о скорой встрече с союзным вождём. Значит, не обойдётся без сравнения гусляров. Светел даже потянулся было за полстью, но спустить струны и закутать гусли не дала совесть. Он словно Жогушке принарядиться велел: перед гостями предстанешь! — а после раздумал, в хоромину не пустил. Руки перебирали, гладили струны… Пальцы очень хорошо знали, где какая тетивка и чего от неё ждать, поэтому пряди голосниц возникали сами собой. Сплетались, сплачивались, обрастали переливами… взывали к словам… «Бредёт вперёд, упрямо брови сдвинув… Мой кровный брат, моё второе „я“…»

— Это что? — сонно спросила Ильгра.

— Это, государыня стяговница, гусли думу думают. Может, песня родится.

Всякий, потянувшийся к струнам, рано или поздно начинает по-своему украшать знакомые песни, затем слагает своё. Плох игрец, избегающий небывалого. Однако Гуляй даже на локте приподнялся. Выпростал из куколя жёсткую бороду. Спросил, будто Светел посягнул на запретное:

— Тебе, олух, кто сказал, будто сочинять можешь?

Светел отмолчался. «Если б я кого спрашивал, могу или нет, вот тогда и пытаться было бы незачем…»

Ильгра спросила миролюбиво:

— Про что песня будет, подъёлочник?

— А про то, государыня, — вздохнул Светел, — как мораничи добрых людей в подвалах неволят, за правду голодом уморить норовят… Есть брат, чтоб помочь, да сам голодный. Усы омочить позволяют, в рот — ни-ни.

— Усы, — пискнула Нерыжень.

Косохлёст, вроде основательно улёгшийся, выпростал куколь, стал подниматься. Светел хорошо знал эту неспешность. Пока рожу недругу не искрасит, уж не отстанет.

— Тебя, отрочёнок, прямо сейчас досыта накормить?

Светел торопливо завернул гусли, уложил струнами вниз. Не склеил он Обидным берестяного чехолка, да что уж теперь.

— А накорми, — проговорил он и тоже встал, подбираясь для драки.

«Вот, значит, как у вас науку берут. Ладно, колошматники. Хоть скопом, хоть в очередь. Совсем, чай, не убьёте, а там однажды отвечу…»

Косохлёст перешагнул сани. Светел не отвёл взгляда. «Рёбра заживут. Коли повезёт, хоть что угляжу…»

— Цыц там, — сказал воевода.

Косохлёст замер, как пригвождённый.

— Дядя Сеггар… — протянул он с ребячьей обидой. — Но ведь сам вразумления попросил?

Светел тоже гнал прочь досаду. «Почему старики, как за советом придёшь, велят своим умом доходить? А когда вовсе ненадобно, указками сыплют?..»

— Дурень, — продолжал воевода. Светел даже не сразу понял, кому он пенял. Похоже, сразу обоим. — Учить — велю. Сердце срывать не моги.

«Сердце срывать?..» — удивился Светел. А ведь правда, брат с сестрой впрямь будто на горячей печке метались, покоя лишённые. И чем дальше, тем хуже.

«Ну ровно как я, когда Летеню последние образцы плёл… Эти-то какого излома день со дня ждут? Призыва к великому служению, на которое Сеггар обоих у себя холит?.. Да ну их совсем…»

Раздумья заняли миг.

— Как скажешь, дядя Сеггар, — процедил Косохлёст. Негромко, медленно. Светел мигом забыл всё стороннее, руки взвились обороняться. Вышло совсем глупо. Мутное небесное серебро плавилось на длинном, в локоть, боевом ноже Косохлёста. Всё перенятое у Летеня закружилось в беспорядке, улетело позёмкой. Сдуру вынутый нож Зарника он тогда отправил в сугроб. Сопляки были оба. Воробьишки в пыли. Теперь…

— Да не трясись, не с тобой война. — Косохлёст хотел ещё что-то сказать, но Сеггар рявкнул:

— Четверо!

Косохлёст прянул влево. Нож пропел, вспарывая пустой воздух. Светел воочию увидел врага, пытавшегося миновать Косохлёста. Не вышло! Ворог скорчился, зажав булькающую рану, а Косохлёст уже бился с другими. Нет! Биться на любки́, мерясь удалью да сноровкой, могут и побратимы. Косохлёст — убивал! Разил, калечил, уберегая кого-то безмерно ценимого… Взмах! — вскроены жилы чужой оружной руки. Обман, разворот! — воет дурным смертным воем не устерёгший глаз. Кувырок, беззвучная молния от земли — и последнему уже не до боя: весь мир смёл огненный ужас, разверзшийся внизу живота.

Светел снова начал дышать. Такое навзрячь схватывать было что переборы Крыла с ходу запоминать. Раскатился бисер, сверкнул, пропал, собери его! Косохлёст управился даже не вмиг. В ничтожную половину самого короткого мига. Кто другой красовался бы над телами, напоказ сшибал с клинка ещё не загустевшие капли, примеривался к добыче, — не Косохлёст! Юный витязь нёсся прочь, уводя того, кого защитил, и нож в ножны прятать не торопился…

— Ну! — сказал Сеггар, помедлив. Чувствовалось, искал, к чему бы придраться. Не находил. Косохлёст, толком не отошедший от жутковатого вдохновения, задел взглядом Светела. Но не выплеснул остатков ярости обидным словом. Просто улыбнулся, будто у самого прорвало чирей в душе.

Светел вдруг задумался, какой наигрыш подобал бы его плясу. Такой же стремительный? А может, грозно-медленный?

«Измерцался яхонт мой», — отдался мамин голос. Стонал, приплакивал, хороня все надежды. Хочешь воевать, как Косохлёст, начинай дыбушонком. Не жди до десяти годков, будто всё само обойдётся. Хочешь в гусли играть, как Крыло… да ладно, куда тебе, снегирёк, в орлиную высь! Крылом надо родиться.

Вконец опечалившись, Светел лёг у полозьев, положив под руку закутанные гусли с так и не спущенными сутугами. Его очередь сторожить настанет под утро. Можно будет и шпенёчки сразу проверить.

— Не могла царевна Жаворонок на какой-то переправе простыть, — шептались у соседних саней.

— Не могла. Если хоть вполовину такова была, как наша Эльбиз.

— Наша — Лебедь. Лебеди, вона, посейчас даже на Коновом Вене живут. А жаворонки нежные все в ирий улетели.

Светел заново насторожил уши. Царевна Жаворонок? Он по этой песне гусли налаживал. Второму имени ничто в памяти не откликалось.

— Эльбиз никому себя в обиду не даст, — упрямо, словно отгоняя сомнение, повторила Нерыжень.

— И других отстоит, — сказал Косохлёст. — Ты, сестра, не грусти. Это он всё без правды сыграл.

Светел высунул голову наружу:

— Что ещё за Эльбиз?

У соседних санок притихли.

Светел вновь смял щекой куколь. В двойном толстом кожухе лежалось тепло по-домашнему. О какой-то Эльбиз печалиться нужды не было, а вот за мать болела душа. Когда сын обратился к Родительскому Дубу спиной, Равдуша запела. В полный голос, как нельзя петь на морозе. Мама за него-то, глотку лужёную, вечно боялась, когда он на спускном пруду под драку песни орал. А сама!.. Голос крылатый золотые крылышки не познобил бы… Может, сына проводив, сама в жару заметалась? И даже бабушка ума не приложит, как ей помочь?..

Светел не выдержал, сунул руку в санную полсть, вытянул нещечко, обогрел у лица. Тряпичные куколки-неразлучники, что свил ему Жогушка. Двое мальцов, чернявый да жарый.

«Хочешь сказ послушать, братёнок?»

«Расскажи! Расскажи!»

«Ой ты, поле, поле снеговое, не закатный луч тебя кровавит! На закате полем шли герои, алой нитью вышитая слава…»

Знать бы, нашёл ли уже Жогушка Золотые, спрятанные на полке в ремесленной. Нашёл, вестимо. Взрослым принёс. И Ерга Корениха махнула рукой: чего ждать от дурня! А мама в слёзы ударилась…

Светелу ночь за ночью доставалось сторожить самую горемычную стражу. Ближе к утру, когда сгущается тьма, а коварная дрёма знай ждёт, чтобы ты на санки присел. Хоть ненадолго. А как не присесть, если с вечера только веки смежил и после — почти сразу снова вставать? Терпи, отрок. Слагай песни, которых никто слушать не пожелает.

Будил Светела обычно Косохлёст. Валенком под ребро. «Вставай, мешок! Не у мамоньки на полатях!» Заме́ныши язвили намеренно, с удовольствием. Старшие витязи за отрока вступаться не снисходили. Светел злился, молчал. Растил навык вскакивать до пинка.

Он и нынче сам выплыл к яви, разгоняя клочья тревожного сна. В этом сне Обидные, уносимые рекой текучего снега, плакали голосом Сквариных кугиклов. Белые пальцы дёргали струны, те жалобно звали Светела, рвались одна за другой. Светел гнался по берегу, никак не мог ухватить…

…А разбудило его не подошедшее время стражи. Всего лишь призрак движения во внешнем мире, за плевой кожуха.

Сна как не бывало! Светел обратился в слух, продолжая ровно дышать. Ждал, чтобы движение повторилось. Дождался. Гусли, обёрнутые войлоком, метила потревожить чья-то рука. Проникала опасливо, по волоску. Чья? Грельник позволял спать с открытым лицом, но Светел с лихвой получил в щелье ледяных стрел. Втёр в саднящие веки нежного рыбьего сала, упрятал в меховое тепло… за что, кажется, теперь и платился.

Ясно было одно: рука не чужая. Воришка или подсыл сто́рожа не минуют. «Нешто задремал Кочерга? Вовсе душу изронил, знака не подав? Небываемо!» Вдобавок рука не к горлу тянулась. К гуселькам. Шпенёчки повынуть. «Косохлёст! Ну, погоди мне…»

Он дал воровской лапке глубже заползти в полсть.

Молча и разом вскинулся с лёжки. Большой, безголовый от утянутого внутрь куколя.

Ладонь, привыкшая усмирять черёмуховые плашки, смяла запястье, неожиданно тонкое. Светел сгрёб вёрткое, гибкое, определённо девичье тело. Вдавил в податливый снег…

По ушам хлестнул крик, жалобный, невозможно пронзительный:

— Братья!.. Насилком насилуют!..

Могла бы дурным матом зря не вопить. Светел уже бросил её, откатился, торопливо простая из куколя голову. Со всех сторон заполошно вскакивали тени. Самая ближняя с силой рванула за кожух, вздёрнула на колени…

Белые искры из глаз!..

Вот он, конец пути. Лютый срам, одинокое возвращение домой.

«Нет уж, — успел решить Светел. — Домой не вернусь. Без вас дальше пойду…»

Руки и ноги что-то содеяли мимо всякого разума. Светел только понял, что уже стоит, а Косохлёст валится через сани, отброшенный неведомой силой.

Коснувшись лопатками земли, заменок взлетел, как танцор, заложивший немыслимое коленце.

Пока длился взлёт, Светел умудрился пережить и перечувствовать — на три дня хватит.

Успел сплотить кулаки: довольно голову клонить, не спущу! Убивай, сумеешь небось, да сам рядом ляжешь! Зубами грызть буду!..

Успел ощутить на плече Скварины синяки, услыхать больной голос Равдуши. Мятежная решимость опала пеной. «Я сюда не честь брать пришёл. Не буду драться с тобой…»

Снова белые звёзды! В скулу, в ухо, под дых!..

Земля накренилась. Светел ударился коленом о снег, зарычал, выправился, встал. Подметил злое разочарование на лице Косохлёста. Кулак снова летел, брошенный всем весом. Светел подставил плечо. По телу разбежалась волна, он качнулся, переступил, не упал. Исполнился ярой уверенности, понял: с третьего налёта заставит Косохлёста промазать…

Не довелось. Могучие руки схватили за вороты обоих щенков. Расшвыряли в разные стороны.

Светел мигом взвился, выплюнул снег. «И жаловаться, перстом тыкать — гусельки разладили! — тоже не буду…»

Дружина, поднятая криками и вознёй, вся была на ногах и вся смотрела на отрока.

Серебряное ночное свечение успело сползти к окоёму, потёмки заставляли больше угадывать лица, но Светел слишком хорошо успел узнать этих людей. Не глядя видел, где кто. И с чем подошёл.

Вот «безлядвый» Гуляй, вечно раздражённый из-за боли в ноге. Все ему виноваты, а пуще всех отрок. Он сразу обнял Нерыжень, не спросив, кто зачинщик. Хитрой девке даже врать не пришлось. Вот смешливая Ильгра, белой горностаюшкой из-за санок. Стяговница, кажется, всех уже раскусила, но помалкивает: чем ещё развлекут?..

И наконец Сеггар, самым последним, рассерженный, отчего не сумели обойтись без него. У Сеггара на кривом от шрамов лице один глаз открывался лучше другого, темень делала воеводу ещё шире и страшнее, слова падали валунами:

— Кто спать не велит? Где враги?

Заменки смутились.

Отчаяние Светела смыло хмельным восторгом.

— Меня казни, государь воевода. Мне сон тяжкий привиделся, будто к гуслям кто лез.

Гуляй крепче обнял Нерыжень. С отцовской печалью поцеловал девичью макушку.

— Завтра день долгий, — чуть повременив, буркнул Сеггар. — Спать всем. Отроку сторожить.

Далеко, в Духовой щелье, немолчно ревел ветер.

Колыбельная брату

На третье утро буря изготовилась совсем сдуть Отавин зеленец. Купол тумана стал рваться, вместо дождя по двору проносились вихрящиеся белые волны. За чёрной девкой, бегавшей то в собачник, то в поварню, то в дальние клети, оставались маленькие босые следы.

Вот в такое утро, когда Отава с семейством совсем не ждали гостей, заполошно разлаялись дворовые шавки.

Пурга катила налётами. Серая завеса тумана падала и снова смыкалась. Уверившись, что пятнышки на краю леса впрямь движутся, Отавины домочадцы позвали хозяина:

— Глянь, батюшка.

Миновал снежный приступ, летящие клочья явили старое поле и двоих лыжников, ходко дыбавших к зеленцу.

Передний шёл налегке, тропил. Второй вёз лёгкие саночки.

— Узнаёшь ли? — морщась от колючей куржи, спросил Отава сына Щавея.

— Не обессудь, отик… не узнаю́.

Через тын видно было непривычно далеко. Ветер сдувал русые кудри Щавея, открывал над глазом свежий синяк. Десница хозяйского сына была замотана тряпкой, но тетиву держала уверенно. Метнёт стрелу, уж не опрометнётся.

— Маяки, что ли? — предположил Отава.

— Ну не скоморохи же.

— И на лихих не похожи. Те по двое не приходят.

Взбуду в зеленце бить не стали, но крепкие работники помалу собирались к воротам. Кто с топором, кто с рогатиной. Не то чтобы пришлые выглядели прямыми обидчиками. А вот поверенными людьми того же Телепени… «Выноси злато-серебро, копчёных шокуров, яйца утиные! Волей отдашь — охотой возьмём, волей не отдашь — неволей возьмём!» Зря ли саночки приготовлены: богатый откуп везти…

Незваные гости остановились вежливо, на последнем снегу. Скинули куколи, сдвинули меховые личины. Передовой нагнулся отвязать лыжи. Тот, что волок чунки, круглолицый, кормлёный, вышел к тыну. Набрал воздуху.

— Здорово в избу, насельники! Верно ли соседи ваши указывают, будто здесь Отава живёт, сын Травин?

Ответил Щавей:

— А что за дело вам, люди дорожные, до батюшки моего?

— Нам…

Пришлый замялся. Его товарищ выпрямился с лапками в руках:

— Нам-то дела вовсе нету, а вот отцу нашему, великому котляру, дельце малое есть.

Мораничи!

— Ух ты, — осе́л голосом Щавей.

Работники начали тихо переговариваться. Глядели на большака. Отава сам с радостью оглянулся бы на кого-то, властного судить и решать, но было не на кого. Стало жарко, захотелось снять шапку, вытереть лицо. Он так и сделал.

— Что встали, лодыри! Отворяй добрым гостям.

Запели скрипучие вереи, торопливо разъехались створки ворот. Для этих захожней не калиточку открывать стать…

Тайные воины вступили во двор.

Дворнягам вовсю отзывались в собачнике ездовые упряжки.

Мигом выбежала чёрная девка, сбоку подскочила к гостям. Чистым веничком обмела кожухи, жёсткие от мороза и снега. Сбила с валенок корки, наросшие перед путцами лыж, бросилась чистить саночки. Рубашонка — одни заплаты, ноги грязные.

— Дёшевы нынче рабы, — ровным голосом подметил долговязый моранич. — Беречь незачем.

У него были волосы цвета чёрного свинца, глаза светлые, пристальные.

— О́тсталь кощейская, — махнул рукой Отава. — Недокормыши. — Слегка успокоившись, он рад был поговорить о понятном. — Жрут, как не в себя, работы чуть, и всё помереть норовят. Сущий убыток, а на ком доправлять? Вы, милостивцы, порно подгадали прийти. Старуха моя уж на стол, поди, собирает. А может, в мыльню с дороги?

Он обращался к длинному, чуя в нём ватажка.

— Нам, хозяин ласковый, не до мыльни… — начал было моранич. Спохватился, кивнул товарищу.

— Орудье наше спешное, не велит мешкать, мыльней да столом-скатертью тешиться, — подхватил круглолицый. — И рады бы вежество соблюсти, да наказано сразу дело пытать.

Лыкаш уже столько раз повторял вопросные речи, что казалось — до старости будет твердить по зеленцам всё те же слова. А Ворон — безжалостно гнать вперёд и вперёд, гнушаясь передышкой в тепле.

— Отцу вашему перечить не рука, — честно поклонился Отава. — Что же за дело у великого котляра до нашей глуши?

Из дому выглянула невестка. Закричала на весь двор:

— Цыпля́, безделяйка! Цыпля!..

Маленькая чернавка кинулась из собачника.

— В сенцах ждать должна! Не дозваться! А ну, живо масло неси!

Девчонка шастнула в дальнюю клеть, со всех ног вернулась с горшочком. Получила затрещину. Упрямо скрылась в собачнике.

Лыкаш излагал причину орудья:

— Стало нам знаемо: славному Эдаргу, Огнём Венчанному, ради его восшествия на шегардайский столец некий человек поклонился двумя красными пирожными блюдами. Ещё знаемо: одно из тех блюд, щедростью доброго царевича, подарено было в Чёрную Пятерь…

Отава явственно приуныл. Всё знают мораничи, не отопрёшься. Лыкаш продолжал:

— Знаемо также: в Беду, попущением Справедливой, оное блюдо было украдено и носимо с торга на торг. Ныне, по орудью, возложенному во имя Владычицы, мы следим его путь, ибо в Шегардае поднимают дворец, и долг всякого доброго подданного — обиходу царскому порадеть.

Лыкаш был готов без запинки перечесть пройденные зеленцы, доказывая Отаве: они с Вороном забрели сюда не наобум. Готов был и к тому, чтобы перечень украсился ещё одним именем, а их с дикомытом вновь приняла бесконечная промороженная стезя. Однако у Отавы с каждым словом как будто кислое копилось во рту. Лыкаш вострепетал надеждой:

— У тебя ли, хозяин ласковый, с царского стола блюдо? Либо, может, нас с братом дальше направишь?

Мораничей редко пробуют обмануть. Безумное это дело — тайным воинам врать. Тщетное и опасное. Лучше выдать правду, пока спрашивают добром.

Из большой избы показалась нарядная девка.

— Цыпля, где ты есть! Прибью не́слушь!

Дверь собачника хлопнула.

— У меня оно, блюдо ваше, — тяжело выговорил Отава. Не сдержался, добавил: — Дочка вот заневестилась. В приданое хотел… — Отавишна стояла на крыльце, издали поглядывала на захожней. — Каб знать, откуда пришло! Воз гусей мороженых отдал…

В собачнике затеялась свара, донёсся плачущий лай. Что-то беспокоило псов.

Лыкаш важно отмолвил:

— Так мы ведь, хозяин ласковый, не задаром берём. Не в том правда Владычицы, чтобы без вины людей обижать. Мы вознаградить тебя присланы, а не убыток чинить. За то, что су́дну узорочную сберёг.

У него хранилось в тайном кармашке звонкое серебро. Всю первую половину дороги Ворон отучал его чуть что тянуть туда руку.

Дикомыт подал голос:

— Коли так, скажи, Травин сын, сука шатущая не забегала к тебе? Грудь бела, рубашка сера…

— Забегала, милостивец, — вовсе приуныл Отава.

Ворон бросил снегоступы на саночки.

— Позволишь одним глазком глянуть?

А повадка и голос выдавали иное. «Я — моранич. Мне воля!»

— Гляди, милостивец. Полюбится, хоть совсем забирай. Она там отдельно привязана.

Ворон кивнул, ушёл. Щавей без него как будто стал выше ростом.

— Псица тоже, что ли, превеликих кровей? Прямиком со старой псарни дворцовой?..

Собаки при виде чужака взревели всей стаей. Не полошилась только смурая сука, привязанная у двери. Ещё не обжилась, не привыкла. Орудник посмотрел на неё один раз, вздохнул, забыл. В потёмках вскидывались мохнатые тени, лязгали зубы. Коренники, рулевые, вожаки тянули носы в проход, не могли достать, цапались меж собой. Ворон мимоходом потрепал чьи-то уши. В глубине собачника, у щенячьего кута, раскачивалась, припадала на кучу мха, постанывала ещё одна тень.

— Поршо́к, — доносилось оттуда. — Братик милый… открой глазки… Поршок…

Ворон подошёл. Девка-босоножка затравленно обернулась, плеснула руками. Съёжилась. Не захотела бежать. Во мху нескладно вытянулся тощий мальчонка. Из угла рта — тёмный пузырящийся потёк. Бесцветный взгляд сквозь кровлю, сквозь облака. Ворон опустился на колени. Ему-то внятен был поцелуй Мораны, бесповоротно осенивший парнишку.

— Кто? — спросил он тихо и медленно, как на морозе. — Большак?

— Батюшка Отава нам отец родной… — заученно пробормотала девчонка. Натянула рукава, пряча локотницы, тёмные от синяков. Вжала голову в плечи.

— Отец бья не прибьёт, отчим гладя кровь пустит, — проворчал Ворон.

— Поршок… с палкой набежал, — выдавила она.

Мальчишка приоткрыл глаза. Для него уже не было страха.

— Щавей, — внятно проговорил он. — Щавей её…

Поршок. Даже не подлёток. Птеня́ с палкой на взрослого несытого коршуна. Возложил хищнику синяк на чело. Валялся теперь, обходясь кровью из порванного нутра.

— Братик, — всхлипнула девочка.

— Не больно, — сказал Поршок.

Ворон провёл ладонью по спутанным волосам, по щеке, задержал руку. Боль — примета живого. Материнский поцелуй её отгоняет. Мальчик хотел ещё что-то сказать, не успел, дыхания не хватило. Кровь в углу рта начала успокаиваться.

— Матерь Правосудная, всем сиротам заступница… — не спеша отнимать ладонь, прошептал Ворон. — Утешь, обогрей, великим сердцем прими…

Неприкаянная сука возле двери подняла морду, завыла.

Девочка молча следила, как пришлый моранич покрывает лицо брата краем рогожи. Ворон встал с колен, поднял Цыплю, взял за плечо:

— Пойдём.

Она беспамятно прошла с ним два шага, на третьем вывернулась. Метнулась назад, откинула ряднину, стала гладить, целовать лицо брата, поправлять рогожные кули, наброшенные для тепла.

— Поршок… Поршок…

Ворон присел рядом на корточки:

— Его встречает Царица. Кутает пуховыми ризами, чтобы не мёрз больше. Пойдём.

Снова взял её за плечо, поднял. Девчонка отчаянно рванулась из-под руки, не вышло. Попробовала укусить…

Хозяйский сын с работником уже вынесли блюдо из клети. Огромное, цветущее алыми праздничными цветами. Лыкаш сверил клеймо, придирчиво осмотрел посудину, нашёл целой на удивление. Ни иверин, ни трещин. Вот что значит старое андархское дело! Даже краски — будто вчера запечатлённые печным обжигом. Кто-то заботливый сплёл для тяжёлой и хрупкой посудины плоскую корзину, подстелил мякоть…

Наконец Лыкаш с хозяином ударили по рукам. Молодой орудник вынул кошель, передал Отаве:

— Вот, хозяин ласковый, от учителя тебе щедрая плата.

Отава было взялся отнекиваться. Довольно, мол, чести праведному Эрелису послужить. Потом всё же взял серебро.

— Теперь-то прикажешь мы́ленку греть, государь вольный моранич? А там честны́м ладком да за стол, да и переночуете?

Лыкашу хотелось и в мыльню, и за стол, и переночевать. Он мялся. Ждал Ворона. Блюдо привязывали на санки, когда наконец из собачника явил себя дикомыт. Девчонка таращила глаза, семенила, подпрыгивала, пыталась царапать железные пальцы, поддёрнувшие за ворот. Ворон казался невозмутимым, однако Лыкаш поглядел на его выставленную челюсть — и враз покинул приятные мысли о еде, мыльне, ночлеге. Слишком хорошо знал товарища. Сейчас Ворон что-то учудит, но вот что…

— По праву сына Владычицы я забираю это дитя.

Отава наверняка почувствовал себя обобранным, но не оказал недовольства. Девка была вправду грошовая. Не с мораничами из-за неё спорить. Измял в руке шапку:

— Воля твоя, милостивец.

Чернавка знай молча дралась, ничего не понимая, лишь чая лютого наказания. А вот Щавей сотворил кромешную глупость:

— Далековато воинский путь волю простёр…

Буркнул в ворот себе, только дикомытских ушей ничто не избегнет. Ворон ответил ровным голосом, от которого на Лыкаша совсем напала тоска:

— Ты, обсевок отецкий, Владычице послужить приходи. Узна́ешь, за какие труды мы великой вольностью взысканы.

Сам повернулся в сторону крылечка, откуда любопытно поглядывали Отавины невестка и дочь. Подмигнул. Расправил плечи. Погладил усы. Маленькая кощеевна барахталась в его хватке, он на неё и не смотрел.

Девка с молодицей взвизгнули, ухватились одна за другую. Как быть? Под лавками прятаться? Улыбнуться могучему красавцу, принять устами уста?..

— Да уж забирай дурищу, милостивец, охотой отдаю, не нужна, — невпопад ляпнул Отава.

Ворон заулыбался, сделал шаг в сторону крылечка:

— Ты, добрый хозяин, про которую говоришь?

Лыкаш смотрел с любопытством. Вот, значит, как он Иршу с Гойчином забирал. Врали всякое, но досужие вруны ещё не то наплетут.

Щавей налился бурой кровью. Сжал в кулак руку, прокушенную паскудой-чернавкой. Ворон продолжал весело:

— У одной девки был брат, вступиться не устрашился. У другой брата нету. У молодицы муж есть ли?

Ещё шаг, наглый, уверенный. Щавей не стерпел, бросился через двор. Моранич едва обернулся. Лёгкая чернавка покинула твердь, перепорхнула в руки Лыкашу. Щавей близко рассмотрел усмешку на горбоносом лице. Успел понять, что погиб.

В скулу шарахнула булава, утыканная гвоздями. Земля и небо сорвались с мест.

Дюжие работники качнулись было на выручку. Ударились о взгляд моранича, качнулись назад. Все острастки о Чёрной Пятери были правдой. За плечом Ворона ткалась простоволосая мара в понёве, расшитой белым по белому. Кто сунется, вмиг поймёт, что допрежь вовсе скорби не знал.

Отава грянулся в ноги оруднику:

— Не губи, господин… Во всём волюшка тебе… не губи…

Самый противный голос становится у человека, униженно молящего.

— Царица Морана велела сирот миловать, — ответил Ворон. — Ты миловал?

Щавей, схвативший плюху, коими потчевали у столба, обмочившись, полз, корчился, подвывал переярком, свергшимся в ловчую яму. Девка с молодицей не вынесли ужаса, удрали в избу.

Бывали мгновения, когда юный державец отчаянно завидовал Ворону. Ну вот почему Боги к одним без меры щедры, а к другим… Зависть долго не жила. На поварне хозяйствовать, оно как-то спокойней. Лыкаш вытянул из санок кожух бурого росомашьего меха, один из двух, припасённых на случай плящих морозов. Всунул в него ошалевшую девчонку всю целиком, с босыми пятками: никакой стуже не прокусить. Усадил прямо в блюдо. Небось не тяжелей пирогов, что слуги вдвоём к царскому столу понесут. Она хотела вскочить, бежать, но запуталась. Очнулась, притихла. Отава стоял на коленях, подставлял голову за дерзкого сына.

— Не губи, батюшка… Не губи…

Моранская воля страшна, как метель, властная сдуть маленький зеленец. Ни ратью не встанешь, ни во все глаза не посмотришь.

Ворон сказал:

— Да не возгорчат шегардайскому государю пироги с этого блюда. Во имя Владычицы, ради чести учителя и воинского пути, никто не станет болтать, будто мы здесь без правды разведались. Как ты поступал с птенцом живым, Владычице ведомо. Как с мёртвым поступишь, Она тоже узрит.

Обошёл Отаву, молча миновал Отавиного «обсевка». Лыкаш держал наготове две пары беговых лыж. Выйдя на снег, молодые орудники вздели ирты, быстро понеслись прочь. Только теперь коренастый бежал с санками впереди. Жуткий долговязый держал тыл. Девчонка меховым кульком сидела в драгоценной посудине. Санки кренились на ухабах неторника, девка длинными рукавами хватала края кузова. Оглядывалась на зеленец, где покинул сломанное тело её брат, ушедший к Владычице. Толстый куколь съезжал на лицо, мешал смотреть.

Певчая метель накатывала волнами. Туман на границе тепла затягивался и рвался, то являя, то пряча старое поле. С каждым налётом снега три пятнышка убегали всё дальше. Наконец пропали в лесу.

Девка с молодицей, обнявшись, ревели в бабьем куту. Открылась дверь — завизжали на два голоса.

— Дуры! — выместил пережитую напужку Отава. — С вас бы не убыло, а я теперь дрова изводи!

В перепутном кружале

Под кровом было тепло и блаженно. Густо пахло сохнущими валенками, дымом, натруженным телом, добротной едой, псиной, пивом. Открытое горнило печи рдело жарым золотом, гул и треск пламени под круглым сводом вливались в голоса жизни, звучавшие в харчевном покое.

Перепутные кружала зовутся так оттого, что ставят их на скрещении торных путей. Никто не хочет жить у дороги. По ней что угодно может явиться, добрым людям ненадобное. Кружало не дом. Кружалу на перекрёстке самое место.

Молодые захожни доставили с собой добрый беремок хвороста для печи. Дрова положили оттаивать и сушиться, молодцам же за пособление досталось местечко на скамье, в самом низу длинного стола.

— Гостей жду почтенных, — предупредил хозяин кружала. — Сегодня с утра чаял. Если вдруг припожалуют — им стол. Да без обид мне чтобы!

У него было подходящее имя: Путила. Ворон поставил снятый с саночек меховой свёрток. Раскрыл, вытряхнул худенькую девочку. Добротно приодетую, отмытую от грязи и вшей, но всё равно пугливую, как дикая птаха. Она сразу юркнула за Ворона. Спряталась.

— Какие обиды, батюшка, — отрёкся Лыкаш. — Не хочу выпытывать тайного, но что за великие гости?

Путила приосанился. На то затевал разговор, чтоб похвастать.

— Вождей с дружинами жду. Потыку Коготка — слыхали небось? А за ним сам Сеггар Неуступ Царскую дружину ведёт.

— Ух ты! Сам Сеггар!

Распоследнее место за столом не давало видеть печного устья, сюда и столешник даже не дотянулся, но тепло не веяло мимо. Могучее, одуряющее после несчётных вёрст по мёрзлым бедовникам. Ворон и Лыкаш живо сбросили кожухи, растянули на деревянных гвоздях.

— У Неуступа, я слышал, раньше гусляр знатный ходил… — начал Ворон. Лыкаш встревоженно покосился, но Путила махнул рукой:

— Э, парень! Если Крыла слушать прибежал, вороти лыжи. Крыло твой когда ещё к Ялмаку перекинулся. А теперь, говорят, и у Ялмака его нету. Может, за море уплыл, может, на Коновой Вен подался. Ветром носит их, гусляров.

Он кого только в своём кружале не угощал. Умел честь честью принять и заезжего скомороха, и строгого воздержника, отрицающего забавы.

— Это ж сколько молодцев, один другого прожорливей, — опасливо перевёл беседу Лыкаш. — Чего не съедят, то прочь унесут! Добро ещё, коль заплатят!

Харчевник пожал плечами:

— Не заплатят, вдругорядь возместят. Зато в нашу круговеньку даже Телепеня больше не сунется.

— Это который Телепеня? Кудашонок, что ли?

— Про иного не слыхивали. Вас, люди странные, самих каково звать-величать?

Пускаясь в дорогу, разумный человек оставляет каждодневное имя там, отколе пришёл, но надо же как-то о себе объявлять.

— Меня Круком хвали.

— А меня — Звигуром.

Про девчонку хозяин спрашивать не стал.

Греться у печи — опасное искушение. Разнежившись, трудно снова гнать себя на мороз. Тело быстро отдаётся внешнему греву, потом холод за порогом кусает втрое против былого. Лыкаш и Ворон скинули даже верхние шерстяные рубашки, млели в одних тельницах. Утолив первый голод, Ворон уже не спеша смаковал редьку с капустой. Цыпля успела смориться от сытости и обилия новизны. Пироги с борканом она прежде видела лишь на свадьбе молодого хозяина, какое там пробовать. Облакомилась, уснула, поникнув Ворону на колено. Мешковатые стёганые штанишки, телогрейка из собачьего пуха. Валеночки на вырост, купленные в одинокой деревне, куда разрешил зайти дикомыт.

Лыкаш с упоением наблюдал, как Путила готовил для щедрого гостя особое блюдо, составлявшее славу кружала. На толстой доске вынес плошку с сырыми кусочками мяса и овощей. Накрыл глубокой глиняной крышкой, раскалённой в печи.

— Все девки — козы блудливые! — ревел хмельной голос в левом углу.

Мудрый Путила ставил бражку вкусную и некрепкую. Однако и простоквашей можно упиться, выхлебав бочку.

Лыкаш разглядывал в надтреснутой миске последние оладьи из ситника. И что дёрнуло на троих брать? Упрямый дикомыт не притронулся, а девка — цыплёнок. Здесь оладушки доесть, сыскав в брюхе местечко? В путь припасти?..

— Не пойму тебя, — сказал он товарищу. — Из дому бежали, гнал, как от пожара спасаясь. Домой бежим, заячьи петли взялся метать…

Ворон изронил неохотно:

— Орудья довершать надо.

Лыкаш безнадёжно уставился на сизые струйки дыма, завивавшиеся в стропилах. Трапеза начала уже одаривать добрыми мыслями о скалках и черпаках в знакомой поварне, но с Вороном такое разве возможно? Переспорить дикомыта способен только учитель. А напрямую неволить и Ветер бы, наверно, не стал.

— Ты след-от когда видел? Полгода назад?

— С месяцем.

— И будто узнал?

Ворон покосился. Лыкаш давно знал этот взгляд.

— Ты пряностей воньких через год не признал бы?

— То ж пряности! — возмутился Воробыш.

— А то след лыжный.

Время тянулось. Хозяин вёл через сенцы уже новых захожней.

— Верещит, аж с ёлок снег сыплется, сама радёшенька… — никак не смирялся в углу бесчинный гуляка. — Чужой жёнке — башмачки, своей — ошмётки!..

Путила чистой тряпицей поднял приостывшую крышку. По кружалу ринулся чудесный лакомый дух. Ворон сжевал последнее волоконце капусты. Лыкаш щипок за щипком убрал верхнюю оладью, примерился ко второй.

— Слышь… а вдруг этот твой… лапки продал за недостатком?

Ворон непритворно удивился:

— А то я ступень его перепутаю? Может, он косолапость избыл? Правой загребать перестал?

— А самого…

— И рожу я его видел, когда по лесу пугал. Уймись, Воробыш.

Длинные пальцы Ворона обводили, гладили узор на доске. Древодел, сплотивший столешницу, знал толк. Выбрал плахи, где ложная заболонь светлыми полосами перемежала ядро. Сдвоенные начатки сучков, лучики от сердцевины, слагавшиеся в древние письмена… Ещё чуть, и прочтёшь. Постигнешь заклинания травяных кружев, репейных колючек, птичьих следов…

— А вот присушка необоримая, — нёсся хмельной рык. — И душу в белом теле… И юность, и ярость… И чёрную печень, и горячую кровь…

Ворон стряхнул насевшую дрёму. Вытащил маленькие снегоступы, затеянные для Цыпли. Одна лапка была готова совсем, на второй ремни ждали плетения.

— Шумно у тебя нынче, добрый Путила.

— Это разве шум? Всего-то меньшой Гузыня бражничает. Хвойка.

— Вот когда их четверо гуляет, тогда лавки трещат.

— Богато живут, знать?

— Какое! В долг пьют. Что переломают, сами по две седмицы чинят потом.

Лыкаш вдруг откинулся навзничь, мало не слетев со скамьи. С исподу наметилось движение, его тронули за ногу. Цыпля вспрянула от толчка, молча ухватилась за Ворона. Другая бы в крик, но кощеевну жизнь давно отучила. Ворон заглянул вниз.

Навстречу шибануло смрадом, коему никак не место в храме харчевном. Из-под стола на карачках выползло чудище. Сошло бы за крупного облезлого пса, но вместо шерстяных колтунов обвисали лохмотья бывшей одежды.

— Это что?.. — вырвалось у молодого державца.

— Раб Путилушкин, — ответили из-за ближнего стола.

— Под игом дёшево взял. Думал, помощника покупает, а оно вон как.

— От доброты людской кормится, подаянием.

— На что ж убогого привёл?

— Да он тогда как мы с тобой был. Тощой только.

— Худоба не беда. Были б кости, мясо пищами нарастёт.

— Огни в небе горят, — прошамкала несчастная ка́лечь. Об пол стукнула деревянная плошка, культяпая рука ткнула в потолок. Все неволей посмотрели туда же, но увидели только две ложки, засевшие в трещинах черенками. — Огни горят… Острахиль-птица голосом кличет!..

Космы распадались надо лбом патлами. Ни носа, ни ушей, щёки в язвах. Лыкаш неволей понизил голос:

— Кто его так?..

— А сам, дурным делом. Послал хозяин за чёрной солью в Пролётище. Дорогу растолковал. А дурень услыхал от кого-то, будто Ура́зищами короче. Придумал кинуться напрямки. Кощей, южанин, что с него взять!

Ворон поднял голову от работы:

— А в Уразищах что?

— Ты, парень, знать, вовсе издалека. Сам не сунься смотри.

— Сделай милость, поведай нашему неразумию. Там что, волки-самоглоты стаями бродят или мороз трещит небывалый? Снег текучий с холмов сойти норовит?

— Огни горят… Острахиль-птица голосом кличет…

Едоки неловко переглянулись. Ответили честно:

— О тамошних погибелях, паренёк, нам толком неведомо. Мы туда не ходили, а кто ходил, не расскажет. Этот вот как-то выскочил, да лучше бы совсем не выскакивал.

Жестокой истине никто не стал возражать. Лыкаш пальцами разорвал половинку оладушка, бросил в плошку рабу. Тот жадно приник, зачавкал по-собачьи. А как ему ещё, если руки беспалые.

— Два яичка в моху, палка наверху, — похабничал пьяный Гузыня. — Что таково́? А глаза в ресницах и нос!

Гости досадливо морщились, но щунять не спешили. Детинушка был саженного росту, кулаки жернова. Осердится, в подпол сквозь половицы уронит.

— Девки в мыльне распалились, — орал Хвойка непотребную песню, — выбегали на мороз!..

Лыкаш спросил вполголоса:

— А если Путила… твоего… в то дальнее Пролётище послал? Седмицу велишь скамью здесь просиживать?

— Не велю.

— Так он…

— Он следопыт. Его чаемых гостей послали встречать. С утра жданных.

Лыкаш посмотрел на Цыплю, снова задремавшую на колене у Ворона. Ощутил некоторую ревность.

— Хорошавочкой поднимется, — сказал он спутнику. — Ленту в косу вплетёт, тогда, может, мне голову на плечико склонит.

Дикомыт усмехнулся:

— Не к тебе в поварню веду.

— А куда?..

Вопрошание повисло. Ворон забыл про товарища, прислушиваясь к разговору в сенях. Лыкаш тоже навострил уши. Путила кого-то громко бранил, в сердцах обзывал слепым, глухим и никчёмным. Виновный немовато оправдывался. Потом дверь отворилась. Чуть косолапя, вошёл неудачливый следопыт. Внёс кожух, пегий от инея. Против былого Порейка выглядел потасканным. Отвыкшим от сытости и веселья.

Недовольный Путила кивнул ему на Гузыню, выместил недовольство:

— Сходи уйми.

Ворон улыбнулся.

У Лыкаша враз пропала из живота приятная тяжесть. Дикомыт собирался довершить орудье. Вот сейчас. Вот прямо сейчас…

— Кожухи готовь, — негромко приказал он Лыкашу. — Пойдём скоро.

Беловолосый Хвойка занимал весь угол. С прочими братьями, верно, заполонил бы кружало.

— Я к милёночке ходил по лесной тропиночке, — выводил он мимо всякого ладу.

— Мир по дороге, друг мой, — подступил к нему несчастный Порейка.

Веселье Гузыни, по обычаю пьяных, легко обратилось злостью. Он шатко полез из-за стола:

— Тебе, приболтень, кто позволил песню ломать?

Порейка потянулся было… Рука, ловко протыкавшая копьём снег, людей, оботуров, не улежалась на могутном плече. Порейка спиной вперёд отлетел прямо к скамье, откуда вылезали орудники. Кровь из носу брызгала на рубаху. Лыкаш подхватил Цыплю, Ворон поймал падающего работника. Удержал, чтоб тот голову о столешницу не расшиб. Поставил на ноги:

— Журиться оставь. Бе́ды не замучили, а победу́шки минуются.

Хлопнул жалеючи по спине. Пошёл с Лыкашом вон из кружала.

Ночёвка в зеленце

— Гуляй! Слышь, Гуляй! Как мыслишь, друже? Ещё помнит любушка, как ты за неё морды расписывал?

— Была любушка. Теперь — мужатая бабонька.

— Небось в молодёнушках толком не покрасовалась, без поры дитё родила…

— Сыночка. Горластого.

— С пелёнок ворчливого.

— Только что не хромого.

Гуляй хмыкал, расправлял плечи.

— Уйдём, знамо, снова родит.

— А муж на беседу не пустит?

— Не пустит, значит, другой ныне рожать.

— Да не ей одной…

Места кругом были праздничные. Почти не сгубленный лес, на соснах полно длинной хвои, хоть в щёлок опускай да пряжу сучи. Беговые ирты лихо мчат по звонкому черепу, саночки на долгих спусках норовят погонять. Впереди у сеггаровичей ночёвка в дружеском зеленце. Печное тепло, жар мыльни.

Торопливый огонь любовных объятий…

— Эй! Незамайка! — Это обращались уже к Светелу. — Ты, кроме пла́чей дикомытских, из своих гуслей можешь что-нибудь высечь? Плясовую весёлую?

— Могу, — отвечал Светел надменно. Сам тотчас задумался, как бы не оплошать.

— Вот когда Крыло с нами ходил, бывало, только заиграет, вся краса молодая из круговеньки бегом спешит, — улыбнулась воспоминанию Ильгра. — Как-то ныне получится.

«Да я!.. А правда, получится?..» Светел попытался навскидку вспомнить хоть одну песню. Память была пуста.

— Прежде Боброк в Путилино кружало возами битых уток да гусей отправлял.

— И теперь небось отправляет.

— Значит, голодны не уйдём.

— Перины пуховые доведётся ли, братья, опробовать?

— Хороши калачи были в Твёрже. Бобрёнушки таких напекут ли?

«Жди! Кишка тонка против наших калашниц!»

— Мыльню нагрели бы. А без калачей проживём.

У Светела зачесалась кожа под правой ключицей, в ушах отдалось давнее предупреждение: «В мыльню с ними не соблазняйся!»

«А позовут, атя, что делать? Сказать, обет принял мыльни не ведать, пока брата ищу?.. — При мысли о лжи чесотка разбежалась по телу. — Дай совета…»

Бобров зеленец выглядел таким же нарядным, как и угодья вокруг. Горячие ключи отгоняли мороз от круглого озерка с полверсты поперечником. Доброе озерко. И рыба на простор не уйдёт, и птице кормовище, и спускных прудов не надо чистить, как в Твёрже. Легко и весело, наверно, жить в таком зеленце. Правда, котляры могут нагрянуть, как в Житую Росточь. Но такой поезд объезжает Левобережье раз в пять или семь лет. Невелика боязнь. Иным и за радость.

Наслушавшись про былую доблесть Крыла, Светел загодя вынул чехолок с Обидными из поклажи. Сам видал, каким гордым гоголем Крыло входил в Торожиху. «Где нам, валенкам, за красными сапогами гоняться. Но уж чем горазды, не утаим…»

Дружину ждали. Путников вроде сеггаровичей вести нередко обгоняют, особенно в знакомых и дружественных местах. С последнего взлобка было хорошо видно, как из тумана повалил навстречу народ. Принаряженные мужики с бабами. Парни, снедаемые ревностью пополам с любопытством. Девки в заячьих шубках, едва брошенных на плечи, чтобы не прятать браньё, вышивку, дорогую покупную тесьму.

И бесстрашная ребятня, никак не согласная отсиживаться по избам.

Захожни во главе с воеводой катили вниз по длинному, не меньше версты, отлогому склону. Радостно бежать по такому домой — с добычей, с добрыми новостями. Радостно и снизу смотреть, держа руку у сердца. Вот-вот объявится желанный, болезный! Светел увидел себя и своих глазами местничей. Давно ли сам, как вон те недоросли, ждал заветного «Идут!..» и не верил, что дождётся. А небываемое сбылось, и уже он ловил взгляды, полные зависти и ожиданий, и всё было ясно и удачливо впереди.

Когда сделались различимы лица, на мороз вышел большак. Встал впереди, опёрся, как подобало, на резной посох. Высокий, с умным и красивым лицом, опрятный, крепкий на вид, как всё его племя. Светел мысленно поставил твёржинцев рядом со здешним людом. Вздохнул: куда диким соколам против домовитых бобров. «Зато нас гнездарями не кличут, ручным племенем. Мы славе наследуем. Той, что на Смерёдине, на Кровавом мосту…»

Сеггар, шедший первым, лихо вскроил иртами снег прямо перед старейшиной.

— Здорово в избу, брат Боброк.

— Поди пожалуй, брат Неуступ, — раскатисто отозвался большак.

Они с Сеггаром обнялись, стали хлопать один другого по спине.

— Давненько ты нашими местами не проходил. Года полтора, почитай.

— Ныне в Путилино кружало спешу. Потыка Коготок встречи ждёт.

— Не поле огораживать ему идёшь? — почти по-настоящему испугался большак.

Сеггар засмеялся. Светел, кажется, впервые слышал, как он смеётся.

— Не моя это вера — на младшего побратима в поле вставать.

Боброк обводил взглядом пришлое воинство, улыбался, кивал… вновь обшаривал. Кого-то не находил.

— Первый витязь твой… Летень Мировщик, — не зная, как подступиться, выговорил он наконец. — Люди разное бают…

Ильгра оставила перемигиваться с парнями.

— Что же, примером?

— Да такое, что вовсе не верим. Будто злым дикомытам его продали, как кощея. Будто его кровью на удачу снег кропили при начале похода…

Деревенские помалу брали витязей в круг, парни важничали и робели, девки прятались, но сами цвели маковым цветом, глядели во все глаза.

— Люди правды не ведают, знай врут без стыда, — прогудел хмурый Гуляй. Среди местничей бочком переминалась полнотелая молодушка, он на неё косился, не подавал виду. — Вот как истинно было: Летеня мы на морозе бросили, надоел.

— Тебе, Гуляюшка, те не надоедают, кого по году не видишь, — долетел задорный бабий смех.

— Да что ж я вас, с дороги усталых, у ворот держу, — пристукнул посохом старейшина. — Поди пожалуй, государь Неуступ! Уж и мыльня согрета про вас, и хлеб напечён. Будем столы столовать, беседы беседовать…

Вновь прозвенел бабий голос, трепещущий весельем:

— И псов из собачника по дворам уже разобрали. Мха свежего, мягкого навезли ночлега вашего ради…

Дружина начала снимать лыжи, ближе подвигаться к воротам.

— У меня гусляр снова ходит, — похвастался Сеггар. — Крыла не вернёшь, что теперь. Отрочёнка вот взял. Погляжу, будет ли толк.

Вся деревня уставилась на отрочёнка. Светел встрепенулся, расправил грудь, покраснел, опять забыл все песни до единой. Боброк мазнул взглядом, как-то недовольно, словно радостная встреча оказалась подпорчена.

— Ты вот что, брат Неуступ… — выговорил он через великую силу. — В походе над тобой воля Божья, больше ничья. А тут, не серчай уж, место моё и устав мой. Покинь, ради Владычицы, за тыном отрока своего. Не надобно нам, по вере нашей, ни гусляров, ни струнного звону.

Светел рухнул с неба на землю. «С чего вообразил, будто своим стал…»

Сеггар остановился у самого тумана. Тёплый влажный воздух веял в лицо.

— Усерден ты стал в вере, брат Боброк.

— Станешь тут, — пояснил большак неохотно. — Отавин зеленец помнишь?

— Как не помнить. А что?

— А туда мораничей нанесло. С воинского пути. Сущее разорение учинили.

Обиды Светела рассыпались морозными бесплотными блёстками. «Мораничи! С воинского пути!»

— С чего вдруг? — спросил Сеггар спокойно. — Нешто детище сговорили котлу, да в срок раздумали отдавать?

— Если бы! Врасплох пришли силой ратной. И ну Отаве пенять: украл-де царское блюдо, тотчас вынь да положь. Сына, Щавея, избили всего, посейчас пластью лежит. Только его Отава женил…

— Сам ты тех мораничей видел?

— Не видел, — содрогнулся большак. — Миловала Правосудная. Слышали только, старшим был Ворон злолютый. Этот где ни пролетит… Хорошо ещё, не пожёг, как Лигуя в Поруднице! — Помолчал, вздохнул, довершил: — Ты прости уж, брат Неуступ. Щавея за весёлый нрав изломали-искровянили всего, а моим чадам какую казнь сотворят, дознавшись, что я гусляра привечал? Далека Чёрная Пятерь, да от Владычицы не укроешься… Сам знаешь, люди горазды по-своему перетолковывать! Как есть донесут, будто мы всей деревней Матерь Правосудную срамословили, хульные песни орали!

Сеггар задумчиво кивнул:

— Твоя правда, друже. Твоё место, твоя вера — закон… Ну а моя вера — где один из нас, там и знамя. Вороти лыжи, ребята. За Ярилиной Плешью встанем.

Светел настолько погрузился в ничтожество пополам с незримым геройством, что не сразу поверил. А поверил, сердце счастливо трепыхнулось, и окатило стыдом. «Это ради меня, значит, дружина без тёплой ночёвки дальше беги? Я же что, мне по-куропаточьи, у санок, дело привычное…» Хотелось об этом сказать. Вправду остаться одному на морозе: что́ дикомыту здешний мороз!.. Совесть требовала говорить, но Светел смолчал. Отроку след безмолвствовать, принимая волю вождя. А вредные заменки всё равно найдут чему посмеяться.

Сеггар впрямь хорошо помнил здешнюю круговину. Ярилина Плешь лежала на другом конце удолья, за озером. Пока шли, Светелу жгуче хотелось немедля совершить подвиг. Отплатить витязям за жертву. Однако подвигу всё не было места, никому даже простой подмоги не требовалось. Как только поставили огородом сани, он подошёл к Неуступу:

— Благословишь ли, государь воевода, рыбу стружить?

А сам жалел, что не в силах дополнить походную снедь ничем лакомым и желанным. Разве только свой калачный сухарик тайком вождю подложить?

Сеггар отмолвил:

— Ты, гусляр, струночки натягивай. Бряцай что пободрей.

Воевода впервые назвал Светела гусляром. Впервые прямым словом велел играть на привале.

— Чтоб задором сердце кипело, — стукнул по колену Гуляй.

— Чтоб хмель в голову, — уловив тайный смысл, пожелал Крагуяр.

Кочерга воздел перст:

— Чтоб ноги плясу просили.

— А руки — объятий… — Ильгра потянулась, повела плечами так, что метнулась седая коса. Будто не тридцать вёрст с утра пробежала — с пуховых перин разнеженная поднялась.

Светел и сам наполовину догадался о чём-то. Живо спрятал доску и нож. Размотал полстину. «Эх, руки-сковородники, голос-корябка, да к ним — дрянная снастишка! Держись, дружина! Повеселю…»

Обидные гусельки, в эту ночь не потревоженные ничьей злодейской рукою, лишь чуть похныкали — и заладили, взяли удалой строй.

— Шибче, гусляр!

Гуляй оставил мять вечно ноющее лядвие, первым вышел на утоптанную середину. Сразу стало видно: до встречи с вражьим копьём был плясун, каких поискать. Из тех, кому под ногу верно сыграть — что выстоять в поединке. Не ходить витязю без железного тела, а в чём тело норовит отказать, то воля восполнит. Гуляй плясал со всей мужской страстью. Звал к себе бабоньку, не дождавшуюся от него золотых бус. Требовал на смертный бой всех повинных в разлуке. Может, завтра Гуляюшка вконец охромеет, может, Светелу скажут его на санках везти — пропадай душа! По кругу вприсядочку, да отбивая, чтоб снег гудел: можешь переплясать — выходи!..

Дружина отвечала его удали неистовым воплем. Витязи хлопали, свистели, колотили в щиты.

Могучего Гуляя сменила гибкая Нерыжень. И тоже погнала Светела так, что поди успевай: кто кого! К её ножке Светел приноровился влёт, может, оттого, что вспоминалось тонкое тело, рванувшееся из-под него тогда, возле Духовой щельи. На миг родилось искушение сбить девке пляс, но, мелькнув, пропало тенью с плетня. Не тот день! Не та притча!

За сестрой выскочил Косохлёст.

— Гусельки починить надо, — важно выговорил Светел.

— Да они у тебя… — бешено начал Косохлёст. Хотел, наверное, брякнуть: «Всё одно бестолковые», но поносных слов метнуть не успел. Подоспевшая Ильгра залепила парню рот таким поцелуем, что в ближних ёлках охнуло отзвуком.

Светел, улыбаясь, натягивал пятерчатки, связанные нарочно для игры на морозе. В них руке было привычно, как голышом. Дурак, сразу не позаботился надеть, да всё к лучшему: подразнил Косохлёста. И вот пальцы снова взмыли над струнами, десница ещё и вооружилась, для звучности, жёстким берестяным лепестком: теперь — хоть до утра!

Косохлёст выплясывал сперва зло. Метил неожиданным коленцем сбить гусляра с ладу. Потом разохотился, рванул уже от души, с молодым огненным пылом. Ладонью оземь, чтобы шевельнулись в глуби спящие корни! Ногой об ногу над головой, лишь снег с валенок! Кто не уберёгся, поглядывай!.. А там — по кругу влёт, ноги ножницами, соперникам на посрамление, душе-девке на радость!

К тому времени гусельные трепеты подпирало скопище голосов, хриплых и сиплых, не очень слаженных певчески, экая важность! Гуляй, обычно угрюмый, трубил, вздувая жилы на шее:

Удалую нашу силу

Нешто ржа теперь взяла?

Косохлёст ещё выбирал, кого вытянуть за собой в круг, но тут отзвук за ёлками ожил настоящим человеческим голосом:

Сколько леса изрубила,

Крепче дуба — не нашла!

Все, кроме занятого Светела, туда повернулись. В санный огород выплыла отчаянная бабёнка, не усидевшая в благолепии зеленца, за рукодельем под моранские воздержанные хвалы. Хвойные лапы за спиной статёнушки долго не успокаивались. Мелькал то расшитый рукав, то браный подол.

Косохлёста сдуло, как комара. Гуляй, невнятно взревев, рванулся к зазнобе. Пришлось Светелу бросать неконченный наигрыш, спешно вспоминать всё учёное для Затресья, где тайком от родительской строгости плясали четами. Затеял бряцать первое, что явилось, не по порядку, — «девки нарасхват». Ох же ты! И не угадывал, а как угадал! Из ельничка посыпалось неустрашимое бобровское женство. Кто охотно и бойко, кто — для виду противясь смешливой мужской силушке. Одних тут же повели витязи, других укрыли в объятиях бдительные мужья. Плясать четвёрочку умели не все. Лучше прочих управлялись Гуляй и его друженка. Прочие силились подражать, сталкивались, отряхивались, дальше плясали. Задор полыхал вовсю, обращал смехом обиды.

Светела, сросшегося с гуслями, некому было сменить. Нос вытереть недосуг! Он начал уже уставать, когда померещилось: к струнным гулам примешался щебет кугиклов. После Торожихи Светел уже не так терял разум, услышав цевницы, но всё равно завертел головой: кто?.. где?.. Благо разогнанные руки играли сами, без водительства разума, а то непременно сбился бы с ладу. Кугиклы, словно смутившись, примолкли, потом снова запели, подхватывая голосницу.

В точности как Сквара когда-то «подгукивал» деду Игорке.

«Так вот чего ради всё затевалось! Чтобы я брата вспомнил…» Кто стоял с кугиклами, Светел так и не понял. Зато, озираясь, метнул взглядом вверх…

Увидел большого ворона, замершего на маковке ели.

Чёрная птица ни голосом, ни движением не оказывала себя на чужом празднике, лишь внимательно следила людское веселье. От взора умных бусинок сердце дрогнуло скверным предчувствием, почему?..

Светел ещё раздумывал об этом, когда плясавшие начали сбиваться с ноги. Близящийся крик, бабий визг, ругань! Вроде даже шлепки посоха по толстым шубам и кожухам! Светел покосился на воеводу.

— Погоди, гусляр, — сказал Сеггар.

Светел отнял от струн берестяной лепесток, размахрившийся, всё равно скоро бросать. В санный огород вступил разъярённый Боброк, за ним ближники.

Вот чья палка охаживала резвый народ! Отучала посрамлять бесстыжим весельем моранскую чинность и его, большака, всей жизнью нажитое старшинство!

Сеггар усмехался, глядя на приближение грозы.

— Что творишь, брат Неуступ? — трудно перевёл дух осипший от брани Боброк. — На что людей сманиваешь?

— Я сманиваю? — хмыкнул воевода. — Твоя вера — виниться да плакать Владычице, моя — радоваться, долгие труды одолев… Я для того ушёл за две версты, чтобы святую печаль твою не теснить.

— Ушёл, значит! А разыгрался, распелся затем, чтобы моих чад не смущать?

Да хоть он посох свой совсем о спины сломай. Его страх перед моранским всеведением был бессилен против стихии, гулявшей у Ярилиной Плеши.

— А у нас уж мыльня даром простыла, — ничего не стесняясь и не страшась, запустил бабий голос.

— Ещё вытопим! Жарче прежнего!

— Собачник веткой можжевеловой окурен, мох свеженький, неизмятый…

Светел видел: старейшина колебался. Мог, верно, загнать местничей в зеленец. Согнуть, подмять своей волей, на то он и большак. Но всякий вождь своим людям принадлежит точно так же, как они ему принадлежат, и, бывает, приходит время вспомнить об этом.

— Эх! Пропадай голова! — выкрикнул Боброк голосом, с каким впору шапку оземь метать. — Ныне гуляем! А нашлёт Владычица казнителей, мой ответ!

— И гусляр зван? — шальным голосом спросила Ильгра.

Светел отдыхал, улыбался, шмыгал носом. Растирал пальцы в вязаных пятерчатках.

— И с гуслями! — ответил старейшина. — Семь бед — один ответ.

Сеггар поднялся с саночек.

— Вот тебе моё слово. Чтобы Правосудная вовсе не осерчала, у ворот мы гусельки спрячем. Дабы ты, брат Боброк, если что, мог сказать с чистой душой: соблазнились, виновны. Но в ограде — ни-ни. Не осквернились.

Обрадованные бобрята потянулись в сторону зеленца.

— Ой, ножки болят, — тотчас загомонили сметливые девки, не вдосталь наплясавшиеся на краденом празднике. — Не можем быстро идти!

Светел накинул было алык, но саночки у него отобрали.

— Дотянем уж как-никак. Ты играй знай, играй!..

Когда людская вереница под песню и немолчные звоны двинулась к зеленцу, ворон снялся с ели. Покружился, полетел на закат.

Где мелькнёт над жилым двором — быть несчастью. Где с криком промчится, там покойника жди…

Воеводское слово кремень. У ворот Светел спустил струны, закутал Обидные. Снова стал простым отроком, безропотным, бессловесным. Пока вдругорядь готовили мыльню, Светела назначили сторожить. Негоже добру, а главное, воинской справе лежать без присмотру.

— Сменим, — милостиво обронил Косохлёст. — Погодя.

Это значило, что мыльни и накрытых столов Светелу не видать. «Ну и ладно. Всё равно ничего вкусней маминого калача не сготовлено…» Светела ещё возносило гордое чувство: а совладал! а не посрамил!.. Возносило, помогало мелкие невзгоды прощать. Съеденное на пиру пройдёт черевами. День минул — и нету его, а нынешние песни под ёлками не скоро в памяти отзвучат.

Деревня была устроена как один большой двор. Избы, клети, ухожи — всё под кровом, всё опутано переходами. Сразу видно, большая семья живёт. Одного рода потомки. Потому, может, и дружину так привечают. Зеленец уединённый — откуда сватов ждать? В Твёрже иначе. Там всё же дальние крови вместе сошлись. Не односемьяне — шабры.

Со стороны общинного дома наплывали снедные запахи, сдержанно гудело веселье. Кто-то из бобровичей, отмещая недавний плясовой разгул, густым голосом тянул святую хвалу. Светел слушал, снова думал о брате. Гусельное буйство в нём отгорало, понемногу клонило в сон. Светел слезал с санок, обходил двор, разминал спину и плечи. Между тем страсть, рождённая от натянутых струн, отнюдь не заглохла, лишь проточила новое русло. По тёмным переходам мужской смех переплетался с девичьим. Двойные размытые тени проскальзывали в собачник, не спешили наружу. «Совет да любовь, а я стороной!» Но на сей счёт у Светела тоже имелись воспоминания. От них неволей становилось страшно, жарко и сладко. Он даже вздрогнул, когда из общинного дома с миской в руках вышла девка и направилась к нему.

— Не побрезгуй угощением, господин витязь. Повечеряй.

Рука сама дёрнула ложку из поясного кармана.

— Благо, славёнушка, твоей доброте… Только я не витязь ещё. Так, па́сербок. Отрок дружинный.

Румяная каша, заправленная козьим маслом, блаженно исчезала прямо во рту, не достигая брюха.

— Мне ваш чин воинский — звук пустой, — отмахнулась девка. — Я одно видела: ты, над песнями сидя, светился весь.

Она была статная. Круглый подбородок, губы уголками вверх. Такая сама дров наколет, сама поднимет копьё да любого обидчика и насадит. А мужу семерых сынков народит, крепких, как колобки. Светел даже заробел слегка такой женской власти. Вспомнилась Полада, стыдливая, тихая, отчего бы?.. Девок пойми! А бобрёнушка продолжала:

— Тебе б гусельки поголосистей вместо этих, гнусавых. Не сам ли долбил?

— Сам…

— Беда поправимая. — Девка села рядом на санки. — Вас воевода в Пролётище наниматься ведёт? Заработаете, ты попроси, пусть купит тебе добрый сосудец гудебный. А пока растолкуй, умишком не постигну, чем тебя мои кугиклы так напугали? Чуть гусли не выронил! Сдумал, тебя слушать забудут, ко мне лицо обратят?

«И гусли у меня гнусавые. И сам я дурак…»

— Не, — отрёкся он вслух. — О том даже не думал. Братёнок мой кугиклами тешился.

— Брат? Снастишкой девичьей?

Светел было насупился, смекнул отшутиться, пусть неуклюже:

— На то парень, чтоб девичьей снастишке радоваться.

Посмеялись.

— Что за боль у тебя о нём? — совсем другим голосом спросила приметливая кугикальщица. — Нешто к родителям младшенького проводил?

Светел выговорил упрямо:

— Живой он. В плену мается.

Не помянул котляров. В деревне, где насаждено моранское поклонение, их не хулить стать.

Она коснулась серых треугольников на его поясе, означавших решимость:

— Вот, значит, откуда узор. А я гадаю стою.

— Я отроком в дружину пошёл, чтобы всему научиться и его вызволить. Хочешь, покажу?

Ярое вдохновение снова в нём расходилось. Руки, толком не остывшие от живых струн, просили если не объятий, так оружия. Светел вытащил поясной короткий ножик, велел числить боевым длинным клинком:

— Витязь один правило намедни творил… Вот, гляди, вороги спереди посягают! Раз!

И прянул вправо, где обозначилось Лихарево скоблёное рыло под бледными волосами. Думал с лёту повторить Косохлёстовы чудеса возле Духовой щельи, куда! Всё легко, со стороны глядючи! Боевой пляс Косохлёста поражал страшной наполненностью движений, у Светела руки-ноги барахтались сами по себе, без ладу, без толку. Тело отвечало медлительно, тяжело, неумело. «Ах вот ты как?..» Не поспеть с ударом было просто нельзя. Светел весь вложился в порыв… Бритые скулы Лихаря густо залила кровь. Недосуг мешкать! Слева подходил Ветер, и уж этот ножом владел — Лихарю во сне не приснится. Какое там правило Косохлёстово! Ветра не угадаешь, не понадеешься… Броску Светела вздумал противиться самый воздух, вдруг ставший густой липкой топью. Это надвигался предел. Проломить его, и придёт великая ясность. Светел кинул нож из руки в руку, выгадывая с ударом…

Дверь собачника скрипнула, отворяясь.

…Мёртвый Лихарь, Ветер, сберёгший тонкий волосок жизни, и кто там был ещё — рассеялись в воздухе. Светел оглянулся.

Через порог наружу перешагивал Сеггар.

Окатил стыд. Чем занялся! Поставленный стражу стеречь, перед девкой красоваться надумал. А она, поднявшись, ещё и взяла его за плечи, звонко чмокнула в щёку:

— Ты возвращайся, гусляр. Брата приводи. Глядеть стану, который пригожей.

Взмокший Светел трудно дышал, ждал руганицы. Неуступ молча уселся. Вынул из-за пазухи большую завитую раковину. Приложил ухо, стал слушать далёкое море. Долго слушал. Наконец спросил:

— И чего ты от меня хочешь, отроча?

Ответить было просто.

— Науки хочу, государь воевода. Начал воинских.

— Науки, — усмехаясь, будто Светел рёк несусветную глупость, повторил Сеггар. Вдруг оставил всегдашнюю неторопливость, бросил Светелу каёк: — Яви, много ли у Летеня перенял.

Среднего Опёнка вновь подхватило наитие. Он стоял у черты, когда уже ничего не боишься, ничего не ждёшь и оттого-то всё получается. Голос зазвенел струной:

— Левой или правой явить велишь, государь? А то второй каёк давай, в-обе-ручь встану!

Снова охнула дверь. Поступью сытой кошки выплыла Ильгра. Всё сразу увидела. Подошла, братски села с воеводой — нога на ногу. Выгнула бровь:

— Да он, ума палата, в поле двумя мечами изяществовать собрался?

Сеггар подпёр кулаком бороду.

— На оборукость многие посягают, а толком — одного Крыла и видали.

— До Крыла с мечами, как с гуслями: тянись — не дотянешься.

«И тут Крыло. Он, что ли, витязем был?..»

— Где вранья наслушался, будто оборучьем пуще всего победно и знаменито?

— Ну не от Летеня же, — усомнилась Ильгра. — Тебе, солнышко, кто глупостей в уши напел?

Светел упрямо насупился:

— Никто не пел, матушка стяговница. Сам изведал, самому полюбилось.

— Сам! Изведал!

— Ты, детище, хоть сумей в руках не запутаться. А ну пройдись! Назвался окунем — полезай в сеть!

Светел бестрепетно взял второй каёк и пошёл. Как тысячу раз дома хаживал. В одиночку на всё тайное воинство с Ветром и Лихарем во главе. Шаг! Левый меч сам оборотился клинком вниз. Шаг! Скосил, вспорол! Шаг, разворот! По земле вихорем, вы мне повоюйте без ног! Шаг, прыжок! Всем головы с плеч!

Он не видел, как у него за спиной переглянулись воевода и воевница. Ильгра встала с той же кошачьей плавностью, глаза разгорелись:

— Будет воздух кромсать. На меня замахнись!

Светел обернулся. Успел заметить: она плыла к нему совсем безоружная. Пока он смекал, как тут быть и можно ли на неё, безоружную, замахнуться, Сеггар поднял руку:

— Стой, Ильгра.

От общинного дома шёл старейшина Боброк. Завтра он отправлял в Путилино кружало две нарты мороженой птицы. Воевода брался доставить, отплачивая за щедрый приём. Светел стоял пу́галом, глупо разведя руки с мечами, вновь превращёнными в два деревянных кайка. Невелик труд догадаться, кому одну из этих нарт всю дорогу тащить.

Встреча

В Путилино кружало можно добраться разными дорогами, но удобней всего, да с гружёными нартами, — по заснеженной речке. Светел с любопытством смотрел под ноги. Хожалые тропы витязям давненько не попадались, жаль, чело дружины изрядно затаптывало след. Насколько сумел различить Светел, после метели встречь пробежали всего два человека с нетяжёлой поклажей. Отменные лыжники, дыбали шаг в шаг. Только по рубчикам от кайков и поймёшь, что вдвоём прошли. И санки у них были хорошие. Поворотливые, на ходу невесомые. Вроде тех, что сам Светел сработал перед уходом из дому.

«Сказывала бабушка Корениха: я, мол, знаю, куда я иду, а все-то куда?.. Вот прошли, разминулись, а кто они, что за ну́жа налегке в дорогу погнала? Не догоню, не спрошу…»

Когда за поворотами впереди уже скоро должно было показаться кружало, передовые вдруг замедлили ход.

— Дядя Потыка! — обрадовалась Нерыжень.

Светел тоже вскинул голову, благо ростом мало уступал даже Гуляю. Коготковичи загораживали Царской проход, стоя во всей славе грозного боевого строя. Углом вперёд, заслонясь сомкнутыми щитами, и на каждом щите — хищная птичья лапа с изготовленными когтями! Реет по ветру знамя, а на знамени распахивает крылья Скопа…

Захватило дух. Светел в первый раз видел дружину в полном доспехе и выстроенную для боя. Крашеные порты, зелёные с жёлтым налатники, багряный плащ воеводы! Даже взяла крамольная ревность. Почему не сеггаровичи стоят в красе и воинской славе? Почему вывалились из леса миряне мирянами, в кожухах, в грубых заплатниках?..

Пока Светел любовался и ревновал, Царская тоже сплотилась в боевой клин, не такой нарядный, но ничуть не менее грозный. Чествуя Потыку, Ильгра выпустила из чехла знамя с Поморником. Светел забыл досадовать на яркое перо коготковичей, взявшись новой обидой: «Почему Косохлёсту и Нерыжени есть место в груди клина, а я у нарты стою? Доищусь ли чести биться подле вождя?..»

Взгляд отметил такого же отрока, стоявшего в тылу супротивной дружины. Только стерёг парень не нарту с мороженой птицей, ему было вверено куда более ценное. На саночках сидела молоденькая женщина — две бронзовые косы из-под тёплого головного платка. «Самокрутка? Покрытка?..» Юная мать держала на коленях угловатую большую корзину. Внутри шевелилось меховое нежное одеялко. С перевясла гроздьями свешивались обереги. Крохотные топорик и меч…

Сеггар вышел вперёд:

— Ну здравствуй, что ли, Потыка.

Обычно он говорил мало, негромко. Но возвысил голос — и стало понятно: этот голос привычен был одолевать бурю, крики, железный лязг.

— И тебе, батюшка Неуступ, здоро́во на все четыре ветра, коли не шутишь, — так же зычно отозвался Коготок. Улыбнулся: — Видал суложь мою? Впрямь нетронутую взял. Сына вот родила!

Он был не столь кряжист, как ширяй Сеггар, зато высок ростом, очень подвижен, гибок, точно стальное копьё. Сходства добавляла кольчуга, ничем не прикрытая, пугающе-красивая сама по себе. Сидела она на Коготке, как вторая кожа. Сразу видно, насколько привычно и удобно в ней телу.

Светел глянул и понял: хоть он разбейся, не судьба ему такой доспех на подвиг вздевать. Не носить, небрежно красуясь, как носил Коготок. Да что носить! Отроку бестолковому даже чистить не вверят…

— А не пропущу тебя, морянин, без выкупа! — весело задорил между тем Коготок. — Возьмёшь поле — в блюде за столы сядем. Не возьмёшь — ступай, отколе пришёл!

— Не хвались, на рать идучи, — гудел в ответ Сеггар. — Которой честью разведаться вздумал?

— А мы, как на пиру, с малой чаши начнём. Ты, я вижу, отрока взял, так и у меня молодчик Посвящения чает. Сравнятся пусть, а там, глядишь, уже мы с тобой разохотимся жилы обмять.

Все посмотрели на Светела. «Отрекутся. Куда на меня такого честь возлагать…» А у самого вострепетал живчик надежды.

— Мой — справный гусляр, — сказал Сеггар.

Коготковичи стали смеяться.

— Удивил! Так наш тоже. Твой пока ещё шпенёчки подкрутит, а наш, наготове стоя, пальцы морозит.

Щуплого беловолосого парня потянули вперёд, переняли заботу о суложи воеводы. Светел, уже тянувший из санок полстку с Обидными, метнул взглядом на соперника…

Из памяти тотчас выдуло всё, чем мыслил заняться.

Отрок нёс вагуду, какой Светел никогда в руках не держал, лишь изображение видел.

Где видел? А на щите славнука, что много поколений сберегали Пеньки.

Маленький толстый лук, унизанный десятком тетив…

Захлестнул восторг чуда, редкостного и святого. Светел с двадцати шагов понял: певчее дерево было старым. Не на его, Светела, веку впервые струнами зазвучало. Может, даже не на веку Ерги Коренихи. Наследие, чтобы в божнице хранить, снимая лишь для праздника Рождения Мира, когда кипит мужской удалью боевой Круг… уж не по кружалам перепутным таскать, ввергая в скверну и бедствия…

Чего не отдал бы Светел за позволение прикоснуться, в ладонях понежить!

Беловолосый держал искру Прежних без трепета, как самую обычную дуделку или брунчалку. И вряд ли собирался души за облака возносить.

Шустрые заменки между делом раскупорили воеводские сани. Облачили Сеггара в поддоспешник. Взялись за броню…

Потыка кивнул белобрысому. Отрок начал играть.

Голос у древней пе́сницы оказался точно такой, какого подспудно ждал Светел. Серебряный, лебединый и звёздный.

Царь-обидчик, в ратном деле

Не сыскав желанной славы,

Снарядил копьё и стрелы

Ради прихоти кровавой.

Без вменяемой потребы

Причиняя смерть и раны,

Разлучил с высоким небом

Золотого симурана.

Пнул ногой, смеясь удаче,

Ком тускнеющего меха:

«Пусть поверженные плачут!

Что им свято — нам потеха!»

Эту песню вспоминали на Коновом Вене, ожидая назавтра войны с Ойдриговичами. Светел тоже её знал. Сам не пел: было больно. Вместо жестокого царя неизменно виделся парень, мало не причинивший смерть Рыжику. Тот был, правда, не жарый волосом, как дети всех андархских владык, просто медный. В том ли суть! Светел знал: если где-нибудь встретит, не ошибётся. «Покажу, как без дела стрелами бить…»

Между тем против древнего царя ополчился весь поруганный мир:

Только шутка вышла боком.

Голося, взлетели птицы:

Лютый царь, стрелок жестокий,

Обернулся кобылицей!

Свита в крик, упало знамя,

А свирепая кобыла

Поскакала с жеребцами —

То рожала, то кормила.

Раз валялась в том же поле,

Под копытом череп стукнул…

Вмиг продолжилась недоля —

Лошадь стала злобной сукой.

Годом позже, вся в коросте,

Отлучив приплод пятнистый,

В поле выкопала кости —

Тут же стала мерзкой крысой!

Снова год прошёл по кругу.

Для крысят на прежнем месте

Голохвостая зверюга

Подбирала клочья шерсти…

И вернулся царь державы,

Поседевший, грязный, хворый,

Вместо почестей и славы

Трижды меченный позором!

…Кнут и дыбу за глаголы

О проклятье симурана

Повелением престола

Посулили горлопанам…

Но заткни-ка рот напеву!

В землю косточки погрузли,

А над ними встало древо,

А из древа вышли гусли.

И гласят всему народу,

И звенят крамольной былью

Про старинную невзгоду,

Про изорванные крылья.

Коготкович заглушил струны.

— Чем ответишь? — крикнул весело, зная: спел на славу.

Обе дружины снова посмотрели на Светела. Светел очнулся и с ужасом вспомнил: Обидные так и лежали не налаженные. Он вслепую бросился к саночкам.

— Станет ждать тебя воевода! — досадливо фыркнула Ильгра.

Сеггар застёгивал нащёчники. Будь Светел готов состязаться, может, нашёл бы предлог повременить. А так — нет.

— Наша взяла. До горы! — обрадовались коготковичи.

— Рано хвалитесь! Хар-р-га! — зарычала в ответ Царская.

Сеггар поправил кованый пояс, зашагал навстречу Потыке. Светел стоял с пылающими ушами, понимая, что впервые зрит истинного Неуступа. Какой «дядя Сеггар», пестовавший юных заменков? Толстый поддоспешный суконник, выпуклые «доски» брони, шлем с бармицей, росший прямо из плеч… Доспех, весивший, наверно, пуды, пугающе искажал телесную соразмерность. На Коготка надвигался железный утёс. Ни глаз, ни лица, ничего человеческого. Неуязвимый, неприступный. Мечтая о расправах с врагами, Светел даже не представлял их такими. А если…

Снедающий срам и тот отпустил. Лыко ли в строку оплошка ничтожного отрока, когда спорят вожди!

Ничего-то Светел пока не знал, не умел… Только рукавицы раздирать да пустой воздух дубасить…

…Сошлись. Поклонились, держа расстояние, когда ещё копьём не достать. Обнимутся после. Когда вызвонят друг другу славу по щитам, по шеломам, по серебрёным нарамкам.

— До горы! — взревели коготковичи.

— Хар-р-га! — ответила Царская.

— Эх! — блестела шальными глазами Ильгра. — То ли дело прежде бывало! Сойдёмся с кем переве́даться — только и утихнем, когда всяк молодечеством натешится и Небо натешит…

— Нынче не то.

— Чай вместе наниматься идём, а купец глянет — один руку нянчит, другой без зубов шепелявит, третий рожу исписанную несёт…

— Глянет, напугается, к Ялмаку отбежит.

Косохлёст ломко подал голос:

— Если кто плачет, будто дядя Сеггар всем в убыток нас с сестрой бережёт…

Кочерга отвесил молодому витязю подзатыльник:

— Умишка не нажил, так язык прикуси.

Светел вновь уловил тревожную недомолвку, касавшуюся заменков. Неволей вспомнилась Житая Росточь. Тётка Обороха, не знавшая, чем ещё напоследок потешить сыночка, обетованного котлу. И Лыкаш, сам не свой от страха и неизвестности. Он тоже тогда задирал то Сквару, то Светела, а губы знай тряслись…

…На застывшей реке, на поле воинской чести, огороженном двумя стенами молчаливого леса и двумя — оружных людей, затевалось соперничество стремнины и тверди, удали и упорства. Коготок вился, нападал с лёту, как скопа на лосося. Да вот лосось нынче был велик и непрост. Из тех, что выплывают в отвесно падающей струе. Измором не возьмёшь, врасплох не захватишь. Силой попрёшь — самого ловца утянет на дно!

«И я буду таким! И я…»

Потыка всё же изловчился сбить Сеггара.

Воткнул в снег копьё, взвился, грянул обоими валенками ему в щит! Как тут устоишь? Сеггару хватило бы проворства рубануть по ногам, но друга, вышедшего на любки, не калечат. Светел про себя охнул. Неуступ опрокинулся… но как! Назвать это падением не поворачивался язык. Доспехи лязгнули, сплачиваясь в кованый шар. Сеггар перекатился, толкнул землю коленом — и вот уже снова стоял, и тяжёлая рогатина смотрела Коготку в грудь. Проделай такое даже без лат, не выронив щита и оружия! Супротивника из виду не потеряв!

Рогатина свистнула в ответном посяге. Что Неуступ брал от земли, Потыка, сообразно имени, черпал у воздуха. Отлетел, упорхнул, выправился, полный грозного веселья, готовый снова разить.

Коготковичи громыхали в щиты кто секирой, кто вдетым в ножны мечом.

— До горы! До горы!

— Хар-р-га!

Светелу хотелось петь общий клич, он не знал, позволено ли. Вспомнил о гуслях…

Со стороны Путилина кружала белым речным плёсом спешил лыжник. Когда витязи стали оборачиваться, парень замахал руками, закричал:

— Не покиньте, государи воители! Братья Гузыни крушить идут вчетвером!

— О! — сказала Ильгра. — Гузыни!.. Как думаешь, Сеггар, двух дружин хватит управиться? Может, лучше сторонушкой обойти?

Воины засмеялись.

— Мизинный братец у нас намедни гулял, — жаловался упыхавшийся работник. — Песни злые орал, мисы бил, работника Порейку об стол ринул… Еле совладали гуртом выкинуть! Так за него все братья рукава засучили. Семьян собрали, ратью поднялись! Говорят, дядьку своего Мешая призвали нам на погибель… А и наши возгорелись, всяк друзей кликнул… в топоры бы не кинулись! Выйдет кружалу сквернение, как потом гостей принимать? На вас надея, милостивцы…

— Я бы так рассудил, — молвил скорый на решения Коготок. — Мой недоросль с твоим ротозеем толком ведь не разведались. Пусть, говорю, вперёд выбегут, а погодя и мы подоспеем. Свезёт им — похвалим. Не свезёт — косточки приберём.

— Ты своего как ругаешь? — спросил Сеггар.

Не то чтобы имя отрока впрямь имело значение. Воевода смотрел на приплясывающего Светела. Взвешивал.

— Ве́селом ругаю.

— Светел да Весел, — рассмеялся Гуляй.

— Лучше Светелом да Веселом быть, чем Гузынями.

— Санки оставите оба. Довезём, — наконец приговорил Сеггар. В побратимстве двоих вождей он был старший. Он строго предупредил, глядя почему-то лишь на Светела: — Ума кулаком добавить благословляю. Смертью убивать не велю.

— По слову твоему, государь воевода!

Два отрока живо пристегнули быстрые ирты. Нетерпеливый Путилин работник долбил кайком снег.

— Бегите уж, — сказал Неуступ.

Отроков погонять не занадобилось. Скоро Путилин работник уже налегал из последней мочи, удерживаясь вровень.

— Лыжи у вас, сеггаровичей, любо-дорого, — пропыхтел он, когда схлынул первый задор и бег выровнялся. — Одно слово, царские!

— Слыхал про делателя Пенька?

— А то! Его лыжи втридорога из рук рвут.

— Вот он и верстал.

— Дикомыты! — сказал работник. — Злой народец, а лыжи смыслят, не отнимешь.

— Почему злой?

— А будто нет? Зеленцы жгут, купцов убивают. Вона, торгован две опасные дружины берёт в поморье идти, одной мало, боится.

Речка петляла, в иных местах бури намели снега, выстроили горушки. Карабкайся вверх, прежде чем по уклону катить. Провожатый вовсе умаялся — видно, многовато сил положил, бросившись за подмогой.

— А ты ходо́к, — похвалил Весел.

— Я что… Вот Порейка хаживал, не угонишь, даром что лапы косые. И следопыт добрый был.

Светел наконец-то спросил Весела:

— Песница знатная у тебя. В наследство досталась?

— И так можно сказать, — кивнул беловолосый. — В зеленце нашёл позноблённом. Дом пустой, могилки хозяйские… Я вагуду и поднял, пока растопку искал. Струночки обновил, заиграла.

— Старая она…

— Так другой нету. Что в руки пришло, на том бренчу помаленьку.

«Да я б за неё… рубаху с тощей спины…» Добрых полверсты Светел не знал ни лыжни, ни предстоявшего дела. На что искру славнука у Весела выменять? Обидные в плату поднести? Засмеёт. Санками со всем животом поклониться? Сеггар выгонит, и поделом…

Так они коротали последнее колено пути, когда как раз бы рядить, как с орудьем справляться.

Гузыни

Пока бежали, скудный полуденный свет начал быстро меркнуть, сменившись неурочными сумерками. Облачные космы, путавшиеся в лесных вершинах, прорвались густыми ки́жами снега. Белые рои поплыли навстречу, неторопливо кружась. Бородатый гонец и Весел с едва пробившимся мужским волосом тут же сделались дремучими старцами в поросли серебряного мха. Застывшую речку на глазах кутало первозданное покрывало. Вправду, что ли, Путилин домочадец здесь проходил? Может, птицей по воздуху долетел?

Он огорчённо стукнул кайком возле устья ручья, падавшего с северной стороны:

— Поди знай теперь, в угон гнать Гузыней или здесь ждать, пока выйдут.

Весел широкой лыжей смахнул полпяди свежего пуха, припал на колено.

— Хаживали тут седмицу назад, с тех пор никого. Вона, крупка намёрзла, лисой только потревожена.

— Да ты, добрый господин, прямо как Порейка наш следами искусен…

Светел спросил:

— Каково Гузынюшек привечать будем? Здесь встанем?

— Воеводы подойдут, скажут: забоялись сами разведаться, на нас уповают! — Весел выпрямился прыжком, отряхнул стёганые порты. — Ты вставай, коли охота. Я навстречу пойду.

Хоть трусом вслух не назвал. Светел опять вспомнил Житую Росточь. Спины брата и отца… неизбывные синяки на плече. По жилам раскатился тёмный огонь.

— Добро, — сказал он вслух. — Только не обессудь: кому грудь подставлять, кому в засаде сторожить, про то жребий метнём.

— Так я уж, государи витязи, побегу, — засуетился работник. — Де́ла невпроворот, столованье ваше готовить. Мы люди мирные, это вы биться умны и небось в делах кровавых бывали, как Порейка хвалился…

— Беги, толку с тебя, — отмахнулся Весел.

— Погоди, — сказал Светел. — Что у них за дядька Мешай страшный?

— Будто не страшный! При добром Аодхе каторгу сторожил. Ему что кровь, что водица!

— Значит, старый уже, — рассудил Светел. — А какой такой Порейка, боевым делом испытанный?

Толпу свирепых родичей и дружков, обещанную боязливым работником, Гузыни с собой на реку не вывели. Светел увидел с ними всего одного человека. На двадцать лет старше и на голову меньше братьев-осилков. Крепкий, поджарый, с корявым шрамом на лбу, он приминал пушистый уброд, возглавляя невеликую рать. В каждом движении сквозила вспыльчивая, опасная сила. Светел знал эту породу. Такой едет с гиком и свистом. Разгонит нарту собачью — всякого переедет, кто не убрался с дороги, но вожака не придержит. И ты ему ещё виноват выйдешь, что под полозья упал.

Братья-буяны, дубинушки стоеросовые, дыбали за дядькой Мешаем след в след. Тянулись нитками за иголкой.

Светел стоял посреди промёрзшего ручейного омутка. Смотрел сквозь кружащийся снег. В теле бродили токи вдохновения и восторга, почти как за гуслями на Ярилиной Плеши, только опасней, угрюмей. Наплывали голосницы, неслышимые сторонним, ноги просили ломания, словно перед кулачным радением на Кругу. Судьба наконец обратила к Светелу милостивый лик. Коготкович, вынужденный скрыться в чаще, мало не плакал, но жребий свят, не оспоришь.

Наконец-то!

«За воеводу. За крылья Поморника, царствующие над морем и сушей…»

Светел даже сбросил за спину куколь. Его распирало внутренним жаром, крутящиеся хлопья таяли на лету, не достигая волос. Опёнок не мог видеть себя со стороны, лишь жалел с безумным молодым пылом, что на него шёл не Лихарь. Не Ветер.

— Мир по дороге, местничи, — вежливо приветствовал он подходивших.

— И тебе путь-дорожка, — без большой охоты поздоровался страшный дядька Мешай. Крепкий парень явно не просто так стоял на пути. — Тебе, чужой чуженин, что за дело до нас?

Светел улыбнулся во все зубы.

— Нетрудно ответить. У Путилы в кружале нынче скамьи поломались, столешники истрепались, пиво не задалось. Вас он в другой день ждёт, не сегодня.

Светел долго обдумывал своё слово. Чтоб звучало понятно, да не слишком обидно. Получилось средненько. Братья Гузыни, правда, озадачились, соображая, с чего бы такой бессчастный выдался день. Дядька Мешай грозно поубавился в росте, зато в плечах как будто раздался:

— Сам отколь взялся, говорю?

— Где вчера был, там завтра не будет. А твоего, Мешай, прозвания Путила вовсе поминать не желает.

— Не соплив ты, малец, добрых людей учить, по которой половице ступать?

— Учат тех, кто слушает, — сказал Светел. — Иные и ласкового совета не понимают.

Рубец на лбу Мешая вздулся уродливым червяком. Омуток позволял с лёгкостью миновать наглого паренька. Всего дела — шаг-другой в сторону отступить. Не за полы же он их ловить будет. Однако бывший надсмотрщик отступать не привык. Обойдёшь, побрезговав сбить, — кто-нибудь непременно скажет: не тот стал Мешай. Порастерял силу. Обмяк. Забоялся юнцу вежество преподать.

Он повёл глазом через плечо, нашёл четвертуню:

— Сходи, Хвойка.

Меньшой, самый бодрый телом и разумом, с готовностью присел расстегнуть юксы. Светел постиг его намерение так, будто оно уже состоялось. Хорошо жить на миг вперёд супостата! Вот Гузыня прянул вперёд, но куда дню вчерашнему день завтрашний догонять! Жарая голова уплыла в сторону, очень неудобную для удара. Хвойка поскользнулся, холостой замах развернул его… в лицо косо ринулся снег. Лесовику ловкости не занимать! Парнище мигом вскочил. Озлобленно кинулся мстить за нечаянное падение.

«Прав был атя! Пока силён не поднимешься, слушать не захотят…» Вдругорядь Светел приложил недруга уже как следует, об твёрдый череп загривком. Чтобы полежал, отдохнул.

— Ты нашего младшенького не замай, — встрепенулись Гузыни. Без дядькиного слова начали сбрасывать путца.

— Угадали: меня, если что, Незамайкой нынче ругают, — сказал Светел. — А ты бы, Мешай, хоть сестру свою уважил, их родившую.

Хвойка ёрзал на снегу, искал воздуху. В сипящий рот втягивались белые хлопья.

— Слыхали? — оглянулся бывший надсмотрщик. — Вы, говорит, мамоньку плохо чтите!

— Мы не чтим?

— Он сказал?

— Да его мамка нашей родимой ножки мыть не годится!

— Что, что он там про мамоньку вякает?

— Гово́рю дикомытскую поди разбери.

— Он что сказал? Не ува́жу?

— А на рыло андарх!

«Насядут скопом, не выстою. Надо, чтоб не насели…» Длинные руки первака сгребли пустое облачко снега. Светел пролетел сквозь вражий приступ, как дядя Летень учил. Другак, начиная улыбаться, всё смотрел туда, где медленно смыкались пятерни старшего. Успел ли понять, что за вихорь метнул его на спину брату? И обоих — на четвертуню, наново лишив того воздуху? Третьяк вроде что-то подметил, затеял повернуться навстречу. Зря! Лучше б вверх выпрыгнул! Светел кувырком влетел ему под ноги. Разгон взял своё — матушкин любимец упорхнул в общую кучу. Даже помогать не занадобилось.

Теперь на ногах оставался только Мешай, но он, может быть, один стоил всех поверженных братьев. Светел встал так, чтобы не застить коготковичу, если тот раскрутит пращу. Мешай не спускал с него глаз. Правая рука хищно тянула вон зарукавник. Сущий кинжал с клинком, плавно сбегавшим к гранёному острию. «А то не хаживал я на нож…»

— Зол ты драться, а и злее найдём, — сквозь зубы выговорил Мешай. — Щенков раскидал, поговори-ка с матёрым!

Этим зарукавником он небось в застолье хлеба не резал. Работник не врал. Оружие знало кровь. И вновь её изведает не задумавшись.

Гузынюшки вставали пристыженные. Медлили нападать. Смотрели на дядьку.

— Я их, — сказал ему Светел, — в кучку сложил не потому, что плохо насели. Не надо вам туда, вот и падаете.

И ликующе улыбнулся. Открыто, как долгожданным друзьям.

При виде этой улыбки Мешай дрогнул, рука замерла. Последние лет десять его боевой кинжал лишь гусям да уткам головы сёк.

— Я вас, ребята, от лихой беды опасаю, — заботливо продолжал Светел. — На тебя, Хвойка, и так смертную вину уже возлагают.

— Что?.. — поперхнулся мизинчик. Совсем не таким голосом он пьяные песни третьего дня в кружале орал. Теперь стоял аршин проглотив, держался за старшего.

— А вот что. Ты, бражкой облакомившись, Порейку-работника ринул?

— Ну я. Подумаешь, ринул! — Меньшой хотел отмахнуться, только задор вышел тревожным.

Братья поддержали:

— Ты нас смертными ви́нами не пугай.

— Тяжкое слово скоро молвится, не скоро изглаживается…

— Зашиб, что ли? Так подарочком обиду загладим.

— Ковром войлочным добрым поклонимся. Шегардайского дела.

Мешаев зарукавник медленно уползал в ножны.

Светел грустно покачал головой:

— Некому кланяться. Тебя, Хвойка, Путилина чадь гуртом выгнала, а у Порейки кровь горлом пошла, унять не смогли. Помер к вечеру.

— Не я это! Не я! Я только нос ему подрумянил! Я смертью не убивал!

Все смотрели на младшего. Так, будто с рук у него капала Порейкина кровь.

— Не я!!!

— Ты, не ты… перед людьми правься теперь. Мне-то лишь сказать велено, чтобы вы к Путиле захаживать повременили.

— Кем велено? — спросил Мешай.

Светел ответил с великолепным чувством причастности:

— Слыхал про Сеггара Неуступа?

— Кто ж не слыхал, — переглянулись Гузыни.

— Сразу б сказал, чьих ты…

— А я пытался. Вы слушали? Так вот, Сеггар моими устами велит вам впредь блюсти мир в перепутном кружале. Буянов отваживать.

«Вот, атя!.. Я поднялся! Деревенских драчунов слушать понудил! Дай срок, нарочитые вельможи послушают…» Его озадачила перемена, случившаяся с Мешаем. Имя Сеггара не то что напугало бывшего надсмотрщика, просто как бы отменило все дальнейшие споры. Гузыни вдруг насторожились, обратили головы к северу. Светел и сам уже различил лай четвёрки псов, звоны бубенцов на потяге.

— Мамонька едет, — выговорил первак обречённо.

— Борзую упряжку взяла…

Дядька неожиданно достал пальцами снег:

— Ты, парень, кланяйся Неуступу от Мешая-десятника.

По ручью на омуток вырвались псы, во весь дух мчавшие вёрткие санки-лодочку. Дома у Светела такие назывались керёжами.

Псы тотчас кинулись к молодым хозяевам ластиться. Даже четвертуня, ошеломлённый, потерянный, неволей подхватил псицу, с визгом прыгнувшую на грудь. Светел аж позавидовал. Хвойка неудержимо заулыбался, убирая лицо от проворного языка. Звери чуяли тяготившую воздух беду, силились отвести её, как умели. Светел ловил смутные обрывки их мыслей, как некогда Зыкиных.

Санками, пригнувшись, правила маленькая женщина — вся белая от налипшего снега, узора на одежде не разберёшь. И меховая личина была такой же мшисто-серебряной, как у сыновей, пока те друг через дружку падать не начали. Цепкие глаза в опушённых инеем прорезях мигом оценили увиденное.

— Уж ты, батюшка добрый молодец, несмышлёнышей моих помилуй, — неожиданно сильным, низким голосом обратилась она к Светелу. — Ребята у меня ласковые… одна незадача, без отцовской строгости возрастают, баловники.

Слова были словами мольбы, однако чувствовалось — мамонька привыкла к исполнению своей воли. Светел нашёл взглядом Мешая. Былой гроза колодников стоял скромно в сторонке. Не сказать прятался, но и на глаза зря не лез.

Светел поклонился женщине:

— Я твоим сыновьям, почтенная матерь, уже всё сказал. Они со мной согласились.

Обращение, подхваченное у воеводы, казалось весомым, древним, торжественным.

— О! Не врут люди, впрямь сеггарович, — без удивления отметила мамонька. И рявкнула на всех сразу: — А ну живо лыжи вздевай! Дома дел — туча нерассветалая. Ишь, взялись мне гулять!

Цыкнула на псов, развернула упряжку. В сопровождении пятерых детин поехала по ручью обратно. Столбы медлительного снега скоро превратили идущих в серые тени, погодя укрыли совсем.

Светел обернулся навстречу Веселу, вылезавшему из кустов. Коготкович затягивал пояс, так и не послуживший пращой. Он казался разочарованным, но быстро ободрился.

— Видал? — сказал он Светелу. — У неё и упряжку сука ведёт.

Из мелких ёлок, творя обережные знаки, выполз Путилин работник.

— Вот какое нестроение получается, когда баба мужиком верховодит.

Светел мог возразить: его самого мама с бабкой на ноги поднимали. Но спорить охоты не было — промолчал.

Кружало

Перепутное кружало, как все сродные заведения, стояло на грельнике. Это оттого, что ко времени, когда люди вновь захотели ездить друг к другу и останавливаться в кружалах, у каждого зеленца уже был хозяин. Кружала стали рукотворными островками тепла. Всякий мог здесь выбить сосульки из бороды, подержать у печного бока ладони, потешить брюхо горячим. Неделю ночевав на морозе да закидывая в себя, как поленья в костёр, рыбные прозрачные стружки, — харчевнику заплатишь без скупости. Звонким медяком, съедомым припасом, толикой товара, взятого на продажу. А если, вырываясь из кромешной пурги, ты где-то потерял даже хворост, заготовленный в подношение негасимой кружальной печи, тебя всё равно накормят и обогреют. Знает правильный харчевник: добро возвратится. Спустя время, издалека, через множество рук…

Поэтому самый разгульный вольный люд в кружале ведёт себя тихо. И даже люто враждующие дружины, сойдясь волей случая под одним кровом, откладывают вражду.

Нынешний день не сулил оставить Путилу внакладе. Когда двое отроков и работник воткнули в снег беговые ирты, парни уже начали таскать в дальний амбар мешки с мороженой птицей.

— Беги помогай, — сказала Светелу Ильгра. — Где бродил, Незамайка? Мы думали — вражью рать побеждаешь!

Он хотел ответить, Весел опередил:

— А не пришлось, государыня! Мамонька наехала, сынков домой заворотила.

— Вежливые отроки у вас, — сказал воеводам Путила, вышедший встречать дорогих гостей. — Правда, слыхал я, при Хадуге Жестоком за такую почтительность на каторгу попадали. Есть, мол, царь, есть царица, а кроме них, государский почёт — ни-ни, никому!

— Нынешний владыка андархов хоть и тёзка Жестокому, но не так ревнует о власти, — сказал Коготок.

— А что о ней ревновать, — медленно проговорил Сеггар. — Одни хлопоты.

Путила вздохнул:

— Говорят, Справедливый Венец носить трудно, больно и страшно. Даже не всякому праведному он впору.

— А другие бают — власть лакома, — засмеялся Потыка. — То-то царевичей Аодхов, якобы спасённых, в первые годы дюжинами считали. Пока Высший Круг притязателям кнута для начала не посулил.

Харчевник и с ним согласился:

— Всяк хочет пусть на развалинах, но самодержцем воссесть. Верно ли сказывают, сведомые, будто праведного Гайдияра венчать на царство хотели? Слышно, его вторым Ойдригом Воином величают…

Неуступ нахмурился, промолчал. Не хотел вспоминать, как отчаянный царевич разводил его с Ялмаком.

— Плохо плечам без головы, — осторожно продолжал Путила. — Есть ещё слух, будто молодому Эрелису венец прочат. Вот войдёт во все лета… Верить ли? Люди бают, царь-собиратель потребен, справедливец, делатель неустанный… Велика ноша, выдюжит ли плечико молодое?

— Справится, — буркнул Сеггар.

Путила не для красного словца вспоминал Хадуговы казни. Простому мирянину страшно судить о делах престола. Тем более сомневаться. Но, доверяя воинской чести, харчевник всё же спросил:

— А… благодать царская не расточилась ли? В нашем заглушье чего не болтают… Прежние цари касанием десницы кровавые раны лечили, хворых на ноги поднимали. Он же лишь седьмым сыном был раньше?

— То ли дело Гайдияр, прежде одиннадцатый! — захохотал скорый разумом Коготок. — С Гайдияром, брат Неуступ, мы бы уже на Светыни стояли. Вот только кто с какой стороны? Ты, говорят, дикомыта в отроки взял?

Сеггар смотрел на занятых работой парней. Угловатые мешки, за которые Путилины ребята брались вдвоём, Светел один вскидывал на плечо. Без натуги, привычно.

— А истинный Аодх, если впрямь уцелел, небось в безвестности перемогается, — задумался Коготок. — Сколько ему лет сейчас? Женился небось и не знает, что семя царское множит!

Сеггар промолчал.

В амбарных дверях отроки толкнулись плечами.

— Мамонька, значит… — сказал Светел.

Весел не остался в долгу:

— А тебя, значит, одного Неуступ твой посылал? Одна Царская на дороге стояла?

Светел, вспыхнув, насовсем раздумал спрашивать его о древней песнице. Но пока возились со вторыми санями, работа отогрела сердце, он решил, что искра славнука была важнее глупых обид. Когда позвали в избу, за большим и малым столом рассаживались по чину. Потыкину суложь с сынишкой устроили отдельно, в тихом углу. Бабе-детнице не место за дружинным столом. А вот Ильгра с Нерыженью вновь сели среди мужей. Они были воины.

Весел на своей стороне оказался у самого края столешника. Светелу и того не досталось: наверно, витязи Царской были пошире в плечах. Зато коготковичи казались завидно молодыми, весёлыми, лёгкими.

— Всё тех же стариков водишь, Неуступ, — поддразнил Потыка.

Сеггар не остался в долгу:

— А поспоримся, чей отрок моложе?

Светел, непривычный врать, в испуге задумался, получится ли убавить-набавить себе полгодика, если спросят. Однако до спора не дошло, посмеялись, заговорили о другом.

Сидеть за голым столом было непривычно, почти непристойно. Светел гладил рукой лощёную плашку. Полоски ложной заболони, лучики сердцевины, сдвоенная завязь сучков… Нити, жилки, слои, додревние письмена. Вглядись — и прочтёшь, кто грелся здесь до тебя.

— Может, теперь твой гусляр нам споёт? — учтиво предложил Коготок.

Светел с надеждой потянулся к Обидным, торопливо соображая, хорошо ли гусли налажены и какая песня пришлась бы к застолью.

— В другой раз, — сказал Сеггар. — Незамайкиных песен мы на днях досыть наслушались.

— До сих пор в ушах дребезжит, — поддержал Гуляй.

Светелу даже есть расхотелось. Их с Веселом общая плошка ухмылялась трещиной по деревянному краю. Что в рот возьмёшь, колом встанет. Светел нагнулся подвинуть гусли обратно и… встретился глазами с подобием человека, таившимся под столом. Светел удивился:

— Ты кто?

Несчастный безумец замотал длинными патлами. Беспалые руки робко протянули мисочку для подаяния.

Весел вышел к вождям. Устроился на низкой скамейке, утвердил искру между колен. Пальцы быстро пробежали по струнам.

Кому велит божественная милость

К закату дня трубить в победный рог?

Мой друг сказал: «Сегодня мама снилась.

Она звала — я сдвинуться не мог.

Смотрю, совсем состарилась в разлуке,

И голос так отчаянно дрожал…

Она ко мне протягивала руки,

А я копьём испоротый лежал.

Наверно, сгину в нынешнем сраженье.

В кровавый снег поникну не дыша…»

На языке застыли возраженья.

Я слушал друга — и рвалась душа.

— А работника того… как бишь звался? — беседовали за малым столом. Там ску́чились миряне, утеснённые приходом дружин. — Ну, помер который. Уже погребли его?

— Нет ещё. Ждёт Путила, чтоб гости именитые своей дорогой ушли. Не хочет веселие портить.

— А то пёрышко хоть спалили? На спину прилипшее?

— Спалили сразу, как иначе! На самое перепутье вынесли и сожгли: гуляй, беда, по чужим долам, к кому на постой, а к нам ни ногой.

Светел так и замер. В тёплом кружале засквозило морозным ветром Вагаши, в ушах ожили тамошние кривотолки. Чёрные пёрышки… жуткие деяния Ворона… Огромная тьма пала завесой, отгородив Светела от всего сущего, оставив созерцать лишь невнятные древесные письмена. Если верно направить свет, письмена обретут смысл. Но такова сулит оказаться их повесть, что, может, вовсе не стоит ходить по этим следам…

Рядом стукнуло. Молодая блюдница принесла отрокам разогретых лепёшек, утиной подливы.

— Спасибо, красёнушка, — поблагодарил Светел.

— О, да тут опять северянин, — прислушалась девушка. — А по лицу не скажешь! Вот онамедни истый дикомыт проходил. Прямо тут сидел, где ты теперь. Краси-и-ивый… Глазом поведёт — душа вон! А суровый, не подступись!

У Светела кусок застрял в горле. Сквара. Повзрослевший. Похожий на молодого Жога Пенька…

— Дикомыт? — кое-как выговорил он.

— Ну да, с братом шёл. С дочуркой-отроковицей.

Светел открыл рот расспросить, как выглядел захожий красавец. Девушку окликнули, она заспешила на другой конец повалуши. Светела что-то заставило опустить взгляд. К его валенку несмело тянулась культя, обмотанная тряпьём. Он отломил кусок лепёшки, уронил в миску калеке. Из-под стола раздалось чавканье.

Пальцы Весела бойко похаживали по струнам.

Всё восстаёт, противится и ропщет,

Когда по детям плачут старики!

Ведь это нам родителей усопших

На берегу Смерёдины-реки

И провожать, и обещать — догоним…

Всему на свете должен быть черёд!

Тут я поклялся: смерть его не тронет.

Пускай меня сначала заберёт!

Разум Светела искал, за что зацепиться.

«Да ну, какой Сквара. С братом… с дочуркой…»

Взгляд вернулся к изогнутой лебединой шее, качавшейся над плечом коготковича. В отсветах из печного устья жильные струны разбрызгивали дрожащее золото.

…А сеча вправду выдалась жестокой.

Израненные падали без сил.

Того копья не уловил я оком.

Почувствовал… и друга заслонил.

…Ни деревянных утиц, ни косточки. Певчие тетивы ныряли в отверстия палубки и невидимо за что-то крепились, но как?.. Светел ощутил снедающую потребность дознаться, как же там всё устроено. Вот так Жогушка забывал есть и спать, злился, плакал, начинал сызнова… но дела не бросал, пока пригожий лапоть не получался. Будет же время Веселову снасть в руках подержать? Будет ведь? Светел кожей улавливал все трепеты полички, дыхание тонких стенок ковчежца. Пальцы плясали над краем плошки, повторяя движения рук игреца.

…Вновь боязливое прикосновение. Калека смотрел воспалёнными глазами, протягивал мисочку. Светел бросил ему ещё кусок: не мешай!

И клич гремел. И знамя устояло.

За истребленьем вражеских полков,

За тем, как снег окрашивался алым,

Я наблюдал уже из облаков.

Над полем славы медленно темнело.

Оставшись жить погибели назло,

Мой друг увидел стынущее тело,

Перевернул, сказал: «Не повезло…»

Потом он шёл — усталый победитель.

Мой щит и шлем качались на ремне.

Дождётся мать. Не оборвутся нити.

Живи, мой брат. И помни обо мне.

Весел играл уверенно. Двумя руками, не ошибаясь по струнам. Однако имён зря не дают. Даже грустный сказ о гибели воина коготкович играл так, что хотелось плясать. Весёлым родился и не умел по-другому. А вот Крыло, захоти он, Сеггара Неуступа мог до слёз довести. Потом рассмешить. И в довершение подарить спокойную доблесть: пусть всё идёт по воле Богов, лишь бы нас не в чем было упрекнуть. А там…

Светел всё поглядывал в тихий угол, где время от времени подавал голос младенец. Блюдницы, привыкшие к мужской грубости, рады были заботиться о Потыкиной суложи, величали её со всем почтением: госпожа Юла. Светел вспоминал, как возился с маленьким Жогушкой, улыбался воспоминанию. Он первым заметил пышного большого кота, выбежавшего из поварни. Держа хвост пером, рыжуня спешил на детский голосок. Без робости запрыгнул на колени Юле, сунулся прямо в люльку. Оттуда высунулись ручонки, пропали в тёплой шерсти. Зазвенел смех.

— Продашь котейку, добрый хозяин? — тут же отозвался молодой воевода. — Вишь, мальцу глянулся моему.

— Куда в поход без кота, — вздохнул Сеггар.

— Забота твоя, Потыка, — по праву старшего витязя добавил Гуляй. — Но, по мне, поселил бы ты жёнку с дитём у добрых людей…

— Я хотел. В ноги пала, дурёха, умолила не покидать.

— Почему?

— А забоялась, другую увижу, к ней не вернусь. Так продашь котейку, Путила?

— Отчего нет? Продавал уже. Дважды. Да мой рыжий у покупщиков не живёт, назад прибегает. Перед людьми срам! Плаченное за него в божнице храню, ни грошика не растратил…

— Третий раз счастливый, — засмеялся Потыка. — Сколько просишь, друже?

Светела между тем качнуло от тёмного страха к немедленному подвигу. Пронёсшаяся тень породила жажду огня.

«Будет то, что будет, даже если будет наоборот!»

Девушки поднесли Веселу тёмного шипучего кваса, дали пирожок. Стали шептать в ушко, косясь на милостивых вождей:

— «Как девица во тереме гадала» умеешь?

— А «Сам собою он черноусый»?

— Вот кончится ваш воинский пир, уж ты про нас не забудь. А и мы, вестимо, отблагодарим…

Весел жевал, улыбался красавицам. Выбирал, какой бы песней потешить разом и воинскую удаль, и девичье нежное сердце.

Пора, решил Светел. Руки вмиг утвердили на колене Обидные, подвернули три шпенёчка из девяти.

Гусли, звените

Сами собой,

В битву зовите,

На последний смертный бой!

Этой песни никто здесь никогда не слыхал, потому что Светел сплёл её сам. То есть как сам? Не вполне. Взял подхваченную голосницу, кое-где направил по-своему, приодел в иные созвучья. Слова — те были не заёмные. Совсем свои.

«Вот вам правский сказ о гибели и судьбе! Кто перед боем заботится, как бы живу остаться, — не победит…» И пел Светел, будто накануне сражения. Когда по ту сторону — не вагашата с пращами, не дядька Мешай сам-пятый, а Ялмак. Или кто ещё пострашней.

Гибнуть бесславно

Не захотим!

В битве неравной

Наши плечи мы сплотим…

— Рот закрой, — смела́ всё его вдохновение Ильгра. Стяговнице не пришлось ни повторять, ни повышать голос.

Светел поперхнулся, прижал струны ладонью.

— Нос не дорос ещё про такое нам петь, — прогудел Гуляй.

«А Веселу, значит, можно?!»

— А Веселу можно, — сказала Ильгра. — Ему его воевода позволил. Тебе кто разрешал?

— Ты пой, Ве́селко.

— В кои веки снасть го́жую послушать. А то всё корытце, на коленке долблённое.

Светел обречённо поискал взглядом заменков. Где поношения? Не дождался. Брат и сестра сидели отчего-то тихие, пришибленные. Жались к старшим воинам, словно перед вечной разлукой.

— Не велите за бесчиние казнить, государи витязи, — повинился Светел. Про себя же захлебнулся: «Гусли изломаю. Сожгу. Всё одно убогие родились. Обидные. Вдругорядь прикажут играть, как на Ярилиной Плеши, а не дождутся. У меня же голос-корябка, руки-сковородники, на ухо оботур наступил. Где хотите, там берите другого. Один дальше пойду…»

Гусли жалобно звякнули, исчезая под скамьёй. Пока Светел гадал, не перетолкуют ли этот звяк раздражением против старших, — отворилась дверь из сеней. Вошла ещё гостья.

В растворённом печном горниле заметались зелёные языки. Впрочем, Светел сидел слишком далеко. Может, померещилось.

Путила забыл могучих воевод, кинулся принимать вошедшую, словно царицу какую. Светел посмотрел, отвернулся. Седенькая старуха с андархскими вдовьими прядями по плечам, глаз под платом не разглядишь. Путилины лепёшки из болотника, благоухавшие утиным жирком, не стоили маминого сухаря. Светелу не было дела до лакомств, что подносили Веселу красёнушки-девки. Всё, что было на общей плошке, он честно поделил надвое. Нам чужого не надо!

— Садись, матушка пророчица. Чем угоститься желаешь?

Воеводы оглянулись, стали двигаться за столом, давая место старухе, но работники бегом вынесли большое кресло, сплетённое — Светел да не подметил бы! — из соснового корня. Застлали пушистым волчьим одеялом. Сухонькая бабка в нём утонула.

«Пророчица?» Светел с новым любопытством разглядывал гостью. Вот, значит, какие они, знаменитые провидицы Андархайны! Вроде всё тот же снег под лыжами, а и не заметишь, как из Левобережья в коренные земли вбежишь…

— Завтра бы пораньше в путь двинуться, — наклонился к Сеггару Потыка. — Замша-купец, сказывают, причудлив. Других бы не нанял, если к сроку промешкаем.

— Мне гонца ждать, — медленно проговорил Неуступ. — Думал, он уже здесь.

— Так оставь, может, их у Путилы, а сам…

— Нет. Где один из нас, там и знамя. Мой первый долг — им.

— Тогда я со своими вперёд побегу, пока Замша не переметнулся.

— Если в Пролётищи метишь, друже Коготок, северную дорогу возьми, — посоветовал подошедший Путила.

— А Уразищами не ближе? Напрямки? Вона, гряду с порога видать.

Путила замялся. Посмотрел в дальний конец повалуши, где дикообразный раб клянчил подачку у отрока Незамайки. Воеводы с первыми витязями тоже повернулись в ту сторону. Раб испугался, крикнул про Острахиль-птицу, удрал на четвереньках под стол. Отрок на всякий случай нахмурился, упрямо свёл брови. У Сеггара чуть дрогнул под усами уголок рта, но этого никто не заметил.

— Не ходят у нас по холмам последние годы…

— Почему?

— Духовую щелью знаешь?

— Проходил не однажды. Там ветер ниоткуда берётся.

— Здесь тоже щелья есть. Туманная. Туман плавает в скалах, ветром не уносимый. С горки поглядеть — стрелой перестрелишь. А люди войдут — и ни слуху больше, ни духу.

— Что ж там за погибель?

— Не знаю, — сказал харчевник. Поискал взглядом раба. — Вон, захребетник мой тамошних чудес насмотрелся, разум обронил, не рассказывает. А мне что? Меня это диво с перепутья выжить не норовит, мне и ладно.

Старуха-провидица, отведав Путилиного угощения, подрёмывала в тепле. Но некрепок старческий сон. Если к ней подходили или начинали упорно смотреть — тотчас просыпалась.

Коготок, щедрый, как все достойные воеводы, застегнул на иссохшем запястье серебряный обруч:

— Что зришь для моего сына, почтенная?

— О… — был ответ. — Сын переживёт тебя на долгие-долгие годы…

— Ты, бабушка, хитрей всех в ремесле, — рассмеялся Потыка. — Как велишь толковать: малец до почтенной бороды доживёт или я рано сгину?

Вещунья обратила к нему лицо, перехваченное тёмным платком. Закрытые глаза улавливали иной свет, озарявший для неё все тайные тропы.

— В твоём будущем я не вижу проигранных битв…

Ве́села старуха подозвала сама. Юнец приблизился, робея.

— Знаешь ли ты, — спросила она, — что кокору для твоей песницы в былые годы выращивали? Брали молоденький клён и направляли ствол с ветками, придавая должный изгиб. Для корытца ствол клиньями распирали…

Юнец тосковал, глядел в сторону.

— Это сколько ждать, пока вырастет…

— А прежде вечностью жили, не одним сегодняшним днём. Зато те звуки вправду звёзд достигали.

Светел навострил уши. У него всё не было случая подержать в руках чудесный сосудец. Заглянуть внутрь сквозь голоснички. «Ну ничего. Догоним в Пролётище, дальше вместе пойдём. Улучу время…»

— Твой ковчежец, дитя, что хилый потомок некогда могучего рода, — продолжала вещунья. — Дай руку.

Светел сразу вспомнил Арелу, умевшую читать по ладони, но старуха лишь быстро ощупала кончики пальцев:

— Вот о чём я толкую. Ты даже не ведаешь, что эти струны просят крепких ногтей.

Весел разглядывал ложку, засевшую черенком в трещине потолочной доски. Ты, бабка, старая, говорил его вид. На что мне додревние сказки, я молодой! Гадалка улыбнулась:

— Хочешь, я загляну сквозь время ради тебя?

Весел ожил, подмигнул спешившей мимо блюднице:

— Напророчь, бабушка, чтобы в смертный час меня самая пригожая обняла.

— О! Ты зришь суть, — словно того и ждала, вздохнула вещунья. — Это сбудется. Ты выронишь душу, обнимая красавицу.

Коготкович победно выпятил грудь, но тотчас задумался. Это, значит, его до старости красные девки будут любить? Или ему теперь объятий бояться, вдруг душа вон? Светелу показалось, Весел даже на свой ковчежец посмотрел неприязненно, будто тот ему загадку угрозную загадал. Однако живой нрав взял своё. Весел вновь оседлал скамеечку… и вдруг повёл памятное:

Как подружки собирались…

…Лапотное ристалище, Торожиха, Крыло!.. Светел ждал, чтобы Неуступ оборвал легкомысленного певца, но Сеггар ухом не вёл. Вот перемигнулся с Ильгрой. Воевница понятливо кивнула, подошла к гадалке. Вложила ей в ладонь подношение, выслушала ответ. Вернулась недовольная.

— Старая ведьма из ума выжила, — сказала она Нерыжени. — Я ей: как, мол, наши ребятишки успеют?.. А у омёхи то ли уши плесенью заросли, то ли ум за разум запрыгнул. Дочери, говорит, твоих дочерей спустя много поколений будут править могущественной страной! Ха! Мои! Дочери!.. Это она мне!.. Светлый сребреник зазря отдала!

Злая буря хлещет градом,

Рвёт черёмухи убранство…

Светел, поникнув, гладил пальцем непристойную наготу столешницы. Следил древесные письмена. Радуйся, отрок, что отдыхаешь в сытости и тепле. Даже подаёшь бедолаге, ввергнутому в ещё худшее ничтожество. И песню Крыло сложил благозвучную. Только всё равно слишком сладкую. Как бы голосницу подправить…

Голова стала незаметно клониться.

Его тряхнули за плечо. Светел взвился, покачнув скамью.

— Лежебока! — сказал Косохлёст. — Гостья засобиралась, выдь проводи!

— Иду, дяденька.

Он до того привык величать сверстника, что уже не чувствовал унижения. Ну… почти…

Старуха возилась во дворе — по-прежнему с платком на глазах. Сидела на колоде, охала, привязывая лапки к ногам. Светел наклонился помочь. Снегоступы были ветхие, не однажды латанные, да так неумело, что латальщику руки бы оборвать. Дома в подобном дранье стеснялись к морозному амбару выбежать, какое гулять по людным местам.

— Погоди, бабушка, — сказал Светел. — Лапки у тебя совсем изорвались. Ты посиди, новые принесу.

Бросился к своим саням, вытащил плетёные лыжи. Очень удачные, нарядные, маленькие, как раз для женского нетяжёлого тела. Затевал он их, вообще-то, в подарок Ильгре либо милой белянушке, но Нерыжень могла бы и не безобразничать с его гуслями, а Ильгра за такое подношение, пожалуй, высмеяла бы.

— Знакомый узор, — одобрила гадалка, пробежав пальцами по тугим ремням, как по струнам. — Не Пенькова ли знаменитого дела?

— Ну…

— Что «ну»? Спрашивай уже, о чём при всех постеснялся. Ты ведь ради этого мне подарочком поклонился?

Светел вскинул глаза:

— Не, я… я так просто…

И замолк. Мгновение назад был уверен, что вовсе не собирается ни о чём вопрошать, но вдруг понял — если не спросит, умрёт прямо на месте.

— Только помни, — зловеще добавила провидица, — слово, сказанное в урочный час, рождает долгое эхо…

— Бабушка! — выпалил он. — Ты всё знаешь! Скажи, будет ли спета песня о братьях, разлучённых, но отыскавших друг друга?

Вещунья вздохнула. Дотянулась, взъерошила ему волосы. Ощущение было — студёный вихорь с бедовников. Светел едва не шарахнулся. От старухи веяло ледяной жутью. Наверно, как от всякого, кто лишь притворяется человеком.

— Дитятко глупое… Ты спрашиваешь о песне, а сам ещё гуслей не выдолбил, способных её сыграть…

«Я… Как не выдолбил?!»

— Наш путь, — продолжала гадалка, — вправду ведёт к порогу времён, чреватых множеством сказаний и песен… Однако ты убедишься, маленький огонь: иным легендам лучше таковыми и оставаться. Ну, пошла я.

Маленький огонь!.. Никто его так не называл со времён дяди Кербоги. Светел сглотнул, глупо ляпнул:

— Куда же ты, почтенная, в ночь одна собралась? Повременила бы… поезда попутного обождала…

Гадалка слезла с колоды. Потопала новенькими лапками по дворовому снегу. Запасливо убрала старые в наплечный кузовок.

— Недосуг временить. Ждут меня.

Светел вышел с ней за ворота. Подал заплечный кузов. Постоял, глядя, как она уходит через широкую луговину, некогда, верно, заливную и травостойную. Перейдя на ту сторону заметённого русла, путница как будто стала меняться. Распрямилась, стала выше ростом, величественней… Вот подняла руку, сдёрнула надоевший платок. Светел немедля возжелал, чтобы женщина обернулась, хотя какое лицо, какие глаза, когда сама едва различима?.. Он даже не моргал, боясь прозевать, в то же время отчётливо понимая: это может оказаться самым страшным, что он в своей жизни видал. Исчезая за далёким изволоком, пророчица оглянулась. Между небом и землёй на миг вспыхнули два синеватых огня.

Возвращение с орудья

— Все в юности свежи да хороши, — скупо делилась Шерёшка. — Я-то не столь красовалась. Вот Кимиде́я, та солнышко была среди нас. Войдёт — хоромина озарится, волосы пламенами. А как песни играла!

Смелый Ирша спросил недоверчиво:

— Как дяденька Ворон?

Он натягивал на круглое донце берестяной сколотень, распаренный в кипуне. Разноцветные грязи умножались не по дням, горшочки, привезённые из крепости, давно были полны.

— Равнять вздумал, — фыркнула бобылка. — Ворон твой охаверник, бабьей свистулькой балуется, а там песни царские пелись. И воевали за Кимидеюшку небось не безродные с беспортошными, а царственноравный с царевичем!

Тихий Гойчин вкруговую возил плоским голышом по чёрной каменной плитке. Истирал битый желвачок в текучую пыль. Скрип и шорох сперва гневили хозяйку. Потом стали привычны, как дождик по крыше. Однажды минуются, вздохнёт.

— Правда царевич спорился, тётенька? — подала голос Надейка. Она мешала щепоти тёртой вапы с желтком утиных яиц. Испытывала на проклеенных дощечках. Мазать просто так было скучно. Под самодельной кисточкой возникали то окованный уголок скрыни, то печной горб, то Шерёшкина нога в шептуне. Девушка любопытно спросила: — Неужто из высших?

Хозяйка пристукнула по полу клюкой:

— Так я вам, верещагам, все дела праведных и открыла!

Кошка, говорят, не поворчав, не съест, вот и у неё на одно слово сказки выходило по семь слов буркотни.

— Правда твоя, тётенька, — подхватил игру Ирша. — Толку ли открывать! Всё равно Беда унесла.

Шерёшка отмолвила с торжеством:

— А вот не унесла! Доныне славится в Коряжине могучий Гайдияр, Меч Державы, украшение мужества!

Надейка осторожно заметила:

— Только про Кимидею прекрасную мы ничего не слыхали.

— Потому и не слыхали, дурачьё, что она от доблестного царевича лицо отвернула. С царственноравным в покой брачный вошла.

— Да почему же?

— А он песни складывал, что она любила играть.

Ирша поставил сушиться слаженный бурачок. Побежал на кипун за новым сколотнем. Но едва выскочил вон — вернулся с пустыми руками:

— Идут! Дяденька Ворон идёт!

— Чем с дороги потчевать? — всполошилась Шерёшка.

Надейка бросила кисточку, потянулась за костылями.

В сенцах уже топали, обметали валенки вернувшиеся орудники. Ирша вновь бросился вместе с Гойчином в дверь. Налетел прямо на Лыкаша, перелезавшего высокий порог.

— Здорово в избу, государыня Шерёшка!

Вторым вошёл Ворон. За руку втащил перепуганную девчонку. Выставил перед собой. Малявка шарахнулась, он придержал. Некуда деваться, кощеевна съёжилась, заслонилась локтями.

— Можешь ли гораздо, тётя Шерёшка! Вот… принимай детище. Я во имя Владычицы сиротке кров обещал.

— Ты, авосьник беззаботный, по губам ей помазал, а я исполняй? — вскипела бобылка. Слезла с лавки и, хромая, обошла Ворона. — Ещё что кому от худобы моей насулил?

У него шелушилась под глазами тонкая кожа, накусанная морозом, в волосах таяли последние звёздочки куржи. Глаза смеялись, но ответил Ворон смиренно:

— Больше ничего, тётенька.

Шерёшка встала на цыпочки, дотянулась, строго взлохматила подзатыльником чёрно-свинцовые пряди:

— Где страшливую такую добыл?

А сама глаз не сводила с бронзовых кудрей на детской макушке.

— Где добыл, там больше нету, — улыбнулся Ворон. — А робеть она сейчас только робеет. Доро́гой два раза сбега́ла месть мстить. Погодь, отогреется — замаешься укрощать.

— Братик, блюдо добыл ли? — обрела голос Надейка.

«Братик?» Между острыми локтями блеснул любопытный глаз. Ворон оставил подопечную, сгрёб в охапку наглядышей, сел к Надейке, обнял и её тоже. Стал рассказывать. Скоро начался смех.

Лыкаш поставил на хло́пот принесённый коробок, поднял крышку.

— Мы, государыня, путём в кружало зашли. Я чёрной соли для тебя прикупил…

Цыпля, оставленная общим вниманием, уже двумя глазами обводила избу. Невеличка-девушка всё гладила Ворона по плечам, забывала утирать счастливые слёзы: жив вернулся! Два подлётка наперебой выпытывали про орудье. Ворон то загадочно отмалчивался, то страшным шёпотом поверял тайны — одна другой забавнее.

Про его орудье Цыпля и так всё знала, потому рассказа не слушала. Её больше занимали сверстники. Уверенные, речистые… взрослые. Новые братья, обещанные дяденькой Вороном. Сразу подойти Цыпля не посмела. Стала подкрадываться шажок за шажком…

Лыкаш тихо подтолкнул Шерёшку, придирчиво нюхавшую соль. Указал взглядом. Девчонка тянула Гойчина за рукав:

— Ты тоже тайный воин? Умеешь всё? Научишь меня?

Гонец

Светел никого не расспрашивал о гонце, ради которого Неуступ метнул в кон возможность найма и заработка. Ещё решат, что подслушивал. Отмывайся потом. Да и не отроческого ума такие дела.

Дружина Коготка собралась и ушла рано утром, очень буднично, с весёлыми прибаутками. Так в Твёрже мужики во главе с дядькой Шабаршей уходили на седмицу в лес, валить сухостой.

— Догоню, ты мне дорогу больше не заступай, — сказал Сеггар.

— А что? — подбоченился Коготок. — Забоялся? От моего копьеца поныне плечи гудят?

— Я-то не забоюсь. Купца напугаешь.

Весел переминался, немного смущённый. Оказывается, ему временами поручали люльку с воеводским сынишкой. И правильно. Где санки неловко подпрыгнут, а то опрокинутся на ухабе, устоит лыжник, выросший в беге. А натечёт враг, уж не гусляру первому в бой. Весел косился, ждал от «дикомыта» смешков: нянька! Светел глумиться даже не думал. Опять вспоминал, как сажал на плечи братёнка, как был для Жогушки великаном, непобедимым защитником. Глубоко внутри угнездилось тепло.

В продухе люльки шевелилось мягкое одеяло, мелькала живая рыжая шёрстка.

— Наиграется — удерёт, — заново предрёк Путила. — Я выкуп приберегу пока. У меня без обмана!

— А прибереги, — кивнул Коготок.

Обнял Косохлёста, отечески расцеловал Нерыжень.

— Прощай, дядя Потыка, — одним голосом сказали заменки.

— Увидимся, — посулил Коготок.

Воины потянулись со двора. Это Светелу перепутное кружало было в диковину, а они сколько повидали? Сколько ещё увидят? Не счесть…

День до вечера заполнили тихие хлопоты. Место коготковичей скоро заняли новые постояльцы. Кланялись харчевнику то большущим сомом, вырубленным из придонного льда, то бочонком квашеного мха. Даже полтью забитого оботура. Кто-то пустил сплетню: Путила снова продал кота. Гости, собиравшиеся задержаться в кружале, делали ставки, на который день прибежит.

Всякий раз, когда в южной стороне возникали точечки идущих людей, у ворот объявлялся Сеггар и с ним оба заменка, похожие на испуганных детей. Потом воевода молча дёргал усы, уходил слушать, как плещут в раковине далёкие волны. Брата с сестрой уводили старшие витязи. Те шли, будто им отсрочили наказание, но не отменили совсем. Глядя на них, Светел понимал, что видит себя самого перед прощанием с Твёржей. За порогом новая жизнь, вымечтанная, желанная, но страшноватая. И переступить порог никак не дают. Светел с утра осмотрел все ирты, все лапки. Поменял ремень на снегоступе Гуляя, стёршийся от неровного шага. Что-то подтянул, подклеил. Проверил все чунки. Жаль, Коготку не успел поправить левую лыжу, где отстал камыс на пятке. Сеггар дождётся гонца, Царская побежит дальше, полетит проворной метелицей. Скоро у Светела будут седые волосы и шрамы от уха до уха, как у воеводы. Он свернёт шею Ветру, отвёрстываясь за атю, а Лихаря бросит в самый ядовитый кипун. Вызволит Сквару, возьмёт за руку, пойдёт с ним домой. Слова гадалки померкли с приходом трезвого дня, пророчество уподобилось сну. Пока снится — ничего не придумаешь осмысленней и важней. Проснёшься — расползается клочьями…

…Вторая подряд ночь под уютным кровом собачника. Не нарушенная ни стражей, ни онемением, вынуждающим разминать замлевшие ноги… Светел вскинулся на локте, когда рядом зашевелились заменки. Между ними сидела Ильгра, обоих гладила по головам.

— Пора, детушки…

У Светела даже сердце застучало быстрей. Вот оно! Дождались! Опять вспомнилась Твёржа. Светела особо не звали, но витязи кругом отбрасывали одеяла, тянулись наружу.

Во дворе слышался лай. Пахло близким рассветом. Путилины работники снимали алыки с шестерых псов, запряжённых в длинную нарту. Нарта показалась Светелу не слишком удобной. Больше для красного выезда, не для тяжкой дальней дороги. Чужие воины в полосатых плащах вынимали из меховых полстей седока. Судя по голосу — вряд ли старше, чем Светел или заменки. Пламена светильников скупо выхватывали крытую цветным бархатом шубу, тонкое шитьё, красные сапоги.

— Не стерплю, чтобы ещё ты мне пенял! — гневался юнец, прибывший из иного мира, из сказки, из младенческих воспоминаний Светела. — Я и так принял все труды и все муки! Я, сын и внук царедворцев, допущенных в палаты Высшего Круга, трясся на мешках с вяленой рыбой и сам ею провонял до нутра, и вот какой мне оказан приём!.. И всё прихоти ради… чтобы каких-то телохранителей привести…

Он захлёбывался обидой, мешал свои неправды с чужими, привезёнными из Выскирега, из тех самых палат. Сеггар, всего-то сказавший «Ну наконец-то», перед юным вельможей был глыбой неотёсанной мощи. Наверняка мог одним щелчком закрыть ему рот до вечера. И… молчал. Терпел. Светел заново обозрел немыслимый путь, что очертил для него атя Жог. Это каким надо стать, в какую силу войти, чтобы словом, взглядом смирить не дурных Гузыней, не сына какого-то царедворца — весь Высший Круг, где сидят лишь ступенью ниже царей!..

«Я смогу, — поклялся он троим отцам, смотревшим на него с той стороны неба. — Я смогу!»

Заменки с немым отчаянием оглядывались то на Ильгру, то на Сеггара, то на Гуляя. Надо было что-то делать, выручать воеводу, но как?.. Осунувшаяся Нерыжень как будто встряхнулась, кровь вернулась к щекам.

— Уж ты прости наше неразумие, добрый батюшка красный боярин, — серебряным ручейком потёк девичий голос. Нерыжень выступила на свет. Она была так прекрасна сейчас, что Светел аж задохнулся. — Не побрезгуй скудостью, великий гость долгожданный! Пойдём к печи натопленной, за столы богатые! Пищами согреешься, пивом сердце возвеселишь, песнями душеньку восхрабришь…

Песнями?.. Как она поёт, Светел прежде не слышал. Но не усомнился — заслушаешься. Что важнее, не усомнился приезжий. Разящая красота Нерыжени постигла его вернее меча. Боярский сын забыл обличать, смолк, шагнул ей навстречу.

Сеггар кашлянул. Гонец вспомнил о нём и о деле, сунул руку за пазуху. Вытянул узкий кожаный тул.

— Вот письмо. Грамоте разумеешь?

Сеггар молча вскрыл тул. Полюбовался вислой печатью чистого воска, поди такую подделай! Развернул свиток. Сощурился. Отдалил от глаз. Он читал не слишком уверенно, не его это был хлеб и каждодневная надобность. Однако справлялся.

— «Эрелис, третий сын Андархайны… законный сын Эдарга, властителя шегардайского и всея окольной губы… повелевает Сеггару, сыну Се́нхана, прозванному Неуступом, вольному воеводе…»

— Повелевает, — благоговейным шёпотом, с непонятной нежностью повторила Ильгра.

— «…повелевает выдать благородному Мадану, племяннику верного слуги нашего, Фирина Гриха, сберегать… сберегаемых в его дружине детей славного рынды отца нашего Эдарга, именем Космохвост… им же рекла Косохлёст да Нерыжень… дабы он, боярский сын Мадан, их привёл пред лицо наше в стольном Выскиреге. К сему приложили руку Невлин, сын Сиге, седьмой боярин Трайгтрен, и Фирин, сын Дойгеда, пятый боярин Грих, великий обрядчик.

— Всё ли верно? — спросил высокородный гонец.

Голос прозвучал ещё раздражённо и немного насмешливо, — видно, грамотность Сеггара позабавила Мадана. Светел немедля задумался, как-то на месте воеводы справился бы сам. Андархской речи он, благодаря Пенькам, не утратил, хотя чистоту говора растерял. А вот с начертанным словом дела не имел давненько. „Это ведь, как до Высшего Круга дойду, тоже важно будет? Дадут вот такое письмо, тут и взопрею…“

— Верно, — сказал Сеггар. — И я узнаю́ руку Эрелиса Шегардайского, сына Эдарга.

— Тогда над означенными Косохлёстом и Нерыженью больше нет твоей десницы, вольный воевода. Им идти моей дорогой, а тебе, Сеггар Неуступ, — какой пожелаешь. Признаёшь ты это?

— Признаю, — проскрипел Сеггар. — Харр-га!

— Харр-га, — словно ставя печать, глухо, слитно и яростно отозвалась дружина. — Харр-га!

Светел уже знал: на додревнем морянском языке это значило то ли „высокий дом“, то ли „дом превыше“… в общем, „наша взяла“. Боярский сын поводил глазами, зримо потерявшись. Угрюмый клич дышал силой, незнакомой и неподвластной ему. Заменки стояли прозрачные, принимали славу, что воздавали им побратимы. Светел жалел, что не вынес Обидные, да не бежать за ними теперь.

Туманная щелья

Оставив в Путилином кружале двоих человек, Царская ходко убегала к северной дороге. Светел, так и не успевший подружиться с заменками, ощущал их отсутствие, как прореху на спине кожуха: ледяными токами под лопатку. Он со своими санками вновь шёл предпоследним. Замыкал вереницу Гуляй. Это была вторая честь после самых передовых, не отроку её доверять. Сеггар с Ильгрой задали гонку, от которой царский посланник расплакался бы на первой версте, а с ним, чего доброго, и его упряжные псы. Знать, хотел воевода отыграть сутки, потерянные из-за нерасторопности боярского сына. С купца-нанимателя станется отдать плату иным, коих немало вьётся в Пролётище. А с Коготка — увести поезд одному. Просто чтобы Сеггара подразнить.

Светел в охотку так разлетелся на лыжах, что еле унял бег, когда Ильгра вскинула руку. Витязи собрались возле передовых. Те разглядывали следы.

— Всё же напрямки повернул, — ворчал Неуступ.

— Через щелью? Сказывал же Путила: неладно там.

— В том и дело. Коготку отважному чем неладней, тем лакомей.

— Всё доблесть молодецкую утверждает…

Сеггар хмурился. Глядел под ноги. Думал. Следы полозьев и лыж сворачивали к холмам. Круто, заметно. Нарочно ему, Сеггару, на погляд.

— Повернём, — решил он наконец. — Где коготковичи прошли, мы пройдём.

— Знай стариков, — хмыкнул Гуляй. — Не удавать стать. Догоним!

Крагуяр задорно добавил:

— А и вытащим, если кому туго пришлось.

Светел отступил с лыжни́цы — пропустить Ильгру.

— Значит, бабка дочерей тебе напророчила? — поддел Гуляй. — А что про мужа сказала?

Витяжница перекинула на спину толстую белую косу. Расхохоталась:

— Бабка давно из лет выжила, да ещё пива напробовалась! Слышал, чего нашей умнице наговорила? Что будто бы ей судьба любить друга госпожи, изводить её брата и брезговать её суженым!

Гуляй угрожающе потемнел:

— В старину за подобные предсказания язык тупым ножом усекали, да правильно делали! Если старая ведьма сболтнула хоть на золотничок правды, это за кого, получается, они там нашу Ольбицу выдать хотят? За Болта, непотребника? Чтобы он ещё и к Нерыжени полез?

"Ольбицу?.."

— Поглядел бы я, что от него останется, — сощурился Кочерга.

— Болта нынче ни в столице, ни в Шегардае. На корабле, говорят, в Аррантиаду ушёл.

— Погоди, вот вернётся…

— А Йерел? — спросил Крагуяр. — Сложа руки будет смотреть?

"Йерел…" Что-то смутно дрогнуло в памяти. Давнее, истёртое многими бурями. Прямо сейчас недосуг было вспоминать.

— А что Йерел? Там как ведь: чем круче ввысь, тем крепче тенёта.

— Воля им здесь была. Ныне спутанные живут.

— Отдали мы деток на гибель, — с такой отцовской горечью бросил Гуляй, что даже Светел почувствовал себя виноватым. О ком печалился угрюмый хромец? О заменках? О каких-то знатных юнцах, что некогда тоже воспитывались в дружине, а ныне Ойдриговичу служили?..

— Почему на погибель? — обернулась Ильгра. — Ты, Гуляюшка, не сам их на крыло ставил? Не сам ликовал, Орепею страже вручая?

…Светел вновь явственно ощутил токи могучих сил, рокотавшие совсем рядом, за невидимой гранью. Сил, властных менять судьбы людей и целых племён, прорываться кипунами величественных и страшных событий.

Опять Шегардай! Ойдриговичи!.. Уж не приблизилась ли война, о которой судачили ещё в Торожихе? А если так — куда поведёт Сеггара его верность? С Эрелисовым полком на Коновой Вен?

"Бежать домой во все ноги. Калашников в копьё поднимать…"

Взгляд уже шарил по сторонам. Кабы сзади не Гуляй с его луком, хоть за тем сувоем незаметно в сторону прянуть. Или вон за тем. А там — ищи-свищи! Поймали дикомыта на лыжах!

— Наши ребята не выдавцы, — поддержал Ильгру Кочерга. — Горячее железо тоже тихо лежит, а плюнь — зашипит, схвати — ожжёшься!

Свербящая тревога подталкивала к немедленному делу. К необратимому поступку. К неворотимому слову.

"Может, чем бежать, лучше Сеггару объявиться? Он справедливый… подскажет… Дядя Летень ведь не врал? Мне, маме?.. Не врал же?.."

Начал сыпать снег. Дыхание близкого грельника обтачивало хлопья, превращало в жёсткую крупку. Пока ещё редкую, но промешкай — всё запорошит.

— Наддай! — долетел голос воеводы.

— Не то пустит нас Коготок по ложному следу, смеяться станет потом, — добавила Ильгра.

Уразное шеломянье прежде было самой обычной грядой. Холмы, распадки, лес, ягодники по склонам. Удобная дорога в торговое Пролётище, где среди болот отдыхали журавлиные стаи перед кочевьем на юг. Теперь всё изменилось. Погибший город становится городищем, Уразы стали Уразищем. Снеговые тучи здесь будто войной друг на дружку ходили. Гряда превратилась в один белеющий вал — холм от холма не разберёшь. Чтобы достичь Пролётища, шеломянье объезжали с северной стороны. Так повелось после того, как на прямоезжей дороге пропало несколько поездов. Люди, оботуры, сани с товарами.

У входа в Туманную щелью след коготковичей, несмотря на порошу, был ещё зряч. И вёл прямо вперёд.

Здесь Царская вновь ненадолго остановилась. Сеггар подозвал Светела:

— У тебя, отрок, глаза острые… Приглядись: петель не намётано?

Светел, гордый навыком следопыта, осмотрел снег. Смахнул свежую по́сыпь.

— Нет, государь воевода. Никто в сторону не свернул. Только сам Коготок отходил Хозяинушке поклониться. Его ирты: на левой пятка царапает.

По правую руку в мёрзлой скале виднелась вырубленная печурка. Потыкиного подношения там, конечно, уже не было. Горные Хозяинушки, как и Лешие с Болотниками, приходят за угощением в обличье птиц и зверей. Сеггар вложил в печурку лепёшку, взятую из кружала:

— Мы к тебе с правдой, и уж ты нас помилуй… — Вернулся, махнул кайком. — Вперёд!

Сперва теснина казалась обыкновенной. Чуть дальше со скал по бокам стали пропадать ледяные натёки. В воздухе простёрлись как будто паутинки мороза из самого сердца зимы. Витязи начали вытягивать из-под куколей меховые хари, укрывать лица. Светел видел, как качала головой Ильгра. Ему самому снег под лыжами почему-то казался неправильным. Ненастоящим. Мёртвым прахом, залетевшим в живой мир из мира Исподнего. Тыча кайком, Светел приметил змейки тумана, плававшие у подножия скал.

Тут уже голоса взялись до того странно отдаваться в каменных стенах, что стихли последние разговоры.

Белёсая мгла волнами плыла навстречу. Идущая дружина то утопала в ней по колено, то снова показывалась — чтобы скрыться уже по пояс.

След Коготка бежал посреди теснины, словно дразня.

Наконец проход повернул…

Туманная щелья была величественна. По сторонам росли в небо чёрные скалы, такие отвесные и неприступно-высокие, что Светел вдруг понял: последние полверсты дорога круто шла вниз, хоть спуск и не чувствовался. Между скалами кипело плотное белое молоко. Толчками, обвалами катилось к земле, текло под ноги людям.

След коготковичей, малость потоптавшись, нырял в это молоко и пропадал в нём.

Все знают, как ходить в слепой пурге или в облаке, когда собственных рукавиц не найдёшь! Гнутым концом посоха Светел зацепил саночки шедшего впереди Кочерги. Почувствовал на задке своих санок каёк Гуляя.

Туман беззвучно принял Сеггара, потом Ильгру. Ничего не произошло. "Мама…" Светел невольно зажмурился, задержал дыхание, в свой черёд окунаясь лицом в непроглядную белизну. Под личину, под одежду сразу всыпались ледяные колючки. Тёплый кожух, толстые штаны стали редкой рогожкой, не способной удержать телесную греву. Стало совсем жутко. Светел изо всех сил сосредоточился на кайке, зацепленном за передние сани. Ни на миг нельзя покидать его разумом. Неведомое, таящееся во мгле, может быть, уже сожравшее Коготка, тут и обманет. Отобьёт от своих, незаметно уведёт в сторону. Будет кружить, беспомощного и слепого, пока он не ослабеет, не подогнётся в коленях…

Туман распался, кончился перед лицом так же внезапно, как начался.

Светел ткнулся ногами в стоящие саночки Кочерги. Мгновением позже сзади в его собственные с руганью толкнулся Гуляй. И тоже застыл, потрясённо оглядываясь кругом.

Скалы, где бурлило сидячее паоблако, больше не принадлежали Уразной гряде. Они были двумя столпами, одиноко торчавшими на равнине. Сумрачное поле простиралось во все стороны, сколько хватал глаз. Однообразное, чуть волнистое. Устланное текучим снежным прахом, опавшим годы назад и уже неспособным растаять. А освещали промороженную тишину… звёзды.

Звёзды!..

Звёзды в безоблачной черноте!

Хотя по ту сторону щельи стоял белый день…

Царская дружина стояла, задрав головы, впитывала небесное чудо и не двигалась с места.

Потом Ильгра начала одышливо материться. Сыпать словами, годившимися нечисть прочь отгонять. Светил сперва заметил только тяжёлую одышку витяжницы, удивился и понял, что у самого лёгкие раздувались словно бы вхолостую.

— Я выросла в море! — кое-как произнесла девушка. — Я хорошо знаю небо! Где Северный Гвоздь? Где Ковш? Где Лосихи? А вон там что?..

Одна звезда, жёлтая, была заметно ярче и крупнее других. Она даже тени отбрасывала. Нерезкие, но внятные. "Солнце", напрашивалась разгадка. Нет! Солнце не имеет права быть таким. Крохотным, далёким, ненастоящим. Солнце, даже зимнее, должно гореть в синеве. Что оно забыло среди полночного мрака, лишь чуть разбавленного глубоким пурпуром?..

— Мы не знаем, что произошло в твердях небес, — сказал наконец Сеггар. Он задыхался, как и все остальные. — Может, Беда там смела и перепахала не меньше, чем на земле.

— Кто роптал на царей, под вельможами поживи! — добавил Гуляй. — Кто жаловался на солнечный зной…

Если верить следам, коготковичи тоже постояли здесь, скучившись, остолбушенные невиданным дивом. Держали, надо думать, совет. После, однако, выстроились и пошли дальше вперёд. Напрямки через сумрачные увалы. С тем, чтобы через десяток вёрст миновать промоину в небе и гордыми победителями выйти под знакомые тучи. К Пролётищу.

— Коготок прошёл, и мы не свернём! — прохрипел Кочерга. — Веди, Сеггар!

— Всем рты замотать, — велел Неуступ. — Вперёд!

И Царская двинулась прочь от скальных ворот, становясь на ходу вереницей сутулых теней с личинами вместо лиц, нижние продухи закрыты вязаными полосами, одни дыры для глаз. Губительный холод понукал к быстрому бегу, но, ходко взяв с места, витязи скоро сникли, потащились нога за ногу, как усталые старики. Воздух, едва сочившийся сквозь шерстяные повязки, был реденьким и пустым, точно спитой квас. Весь бы его променять на глоток буйного, хмельного, животворного ветра с бедовников, да кто ж даст?.. Тонкий могильный воздух не поил силой, он её отбирал. Звуки голосов в нём не разносились, падали иссохшими листьями. По краям зрения маячили багрово-чёрные тени, в ушах выстукивала кровь, повторяя: "Отдохни. Приляг. Подремли…"

Близ коготковского следа тянулась ещё лыжница, спотыкливая, неуверенная. Светел догадался: здесь прошёл раб. Тот, что ныне прятался под столом, болтая про Острахиль-птицу, огни в небе и прочую ерунду. Что взять с кощея? Раб недалёк и труслив, поэтому и зовётся рабом. Давний след успел потерять чёткость. Знать, снежный прах не лежал вовсе бездвижно. Чем-то потревоженный, стёк в лыжницу, начал изглаживать…

Сеггаровичи ползли вперёд упрямо и неуклонно, как вёсельный корабль, одолевающий быстрину. Тянуло сосредоточиться на очередном вздохе, на очередном шаге, но было нельзя. Муки и тяготы, как всякое зло, нельзя слишком пристально замечать. Иначе оно тебя тоже заметит.

Сделав немалое усилие, Светел заставил себя думать о красном складе слов, о гусельных звонах. О достойном ответе сказу Весела про витязя, закрывшего друга от смерти. Та песня, правду молвить, Светелу не понравилась. "Который погибший — его что, мама не ждала? Рук вослед не тянула?" Вспомнилась Равдуша под Родительским Дубом, отпустившим и Жогов рубец, и её, Равдуши, вдовью ширинку. Дивный голос, возносящий на золотых крыльях песню-молитву. Лёгкая тень рядом, словно проступившая из небытия. Свет сквозь листья, синие незабудки: мама Аэксинэй. Сгоревшие крылья мамы Золотинки, её глаза, полные звериной мудрости и печали: "Встал ты уже на след брата, маленький Аодх?.."

"Вот о чём бы песню сложить. Чтоб всякому захотелось по следу пуститься. За братниной любовью. За правдой…"

Ещё подмывало обернуться и посмотреть, далеко ли отодвинулись каменные ворота. Но сзади шёл ворчливый Гуляй, поэтому Светел не оборачивался.

"А выживший? Он что, так с костей и ушёл? Побратима бросил без погребения? Без честно́го костра?.."

Коготкова ступень всё стремилась вперёд, ровная и прямая. Только отметины от кайков, поначалу размашистые, сделались чаще.

"У них там баба детная, как выдержала… А чадце титьки запросит?.."

Вниманием завладели сглаженные бугры по правую руку. Светел присмотрелся. Чуть шевельнулось воображение, и вот они, трое саней с круглыми оболоками. Улёгшиеся, да больше не вставшие оботуры…

Раб, похоже, даже сквозь усталость не совладал с любопытством. Приблизился. Ткнул посохом… И тогда что-то случилось. Что-то до смерти напугало кощея, заставило броситься назад. Суматошно, прыгая через собственный след…

Выползти из тумана будто обглоданным, потерявшим и лик человеческий, и рассудок…

Словно в ответ мыслям Светела, далеко впереди в глуби земных недр зародился стон. Невозможно низкий, слышимый не ухом — нутром. Земля подавалась под ногами, корчилась в судороге, это был страх во плоти, потому что не может, не должна ходуном ходить надёжная твердь! Хотелось кричать, бежать без оглядки, но куда сбежишь от такого? Не чуя верха и низа, утратив лево и право?.. По счастью, корча земная длилась недолго. Стон затих, увалы перестали куриться. Светел зашевелился, поднимаясь с колен. Впереди выпрямлялись другие сеггаровичи. Одна Ильгра стояла на санях, пригнувшись в низкой, какой-то волчьей стойке. Светел впервые видел её с оружием. Витяжница сжимала два небольших кулачных топорика. Далеко впереди угасало бледное зарево.

— Сеггар!.. — прохрипел Гуляй. — Хочешь повернуть, поворачивай скоро!

— Что, друже, стегно разболелось? — отряхиваясь, спросил Крагуяр.

— Дурак, — отмолвил Гуляй.

Светел уже знал: сердитый хромец изнемогал ничуть не прежде других. Просто больная нога, которой он никогда не давал спуску, приучила его очень точно рассчитывать силы. Сеггар слушал Гуляя на чужих опасных дорогах, не суливших доброй ночёвки. Гуляй всегда знал, откуда ещё удастся вернуться.

Однако Потыкин след, минуя замёрзший поезд, вёл дальше, и Царская не отступилась. Коготок побывал здесь меньше суток назад. Значит, либо одолел и вышел насквозь, либо… может, он вон за тем изволоком помощи ждёт?

Хотя какие тут, в месте смерти, могли быть жданки. Вона, те поезжане заночевали. Спят посейчас!

Светел прилаживал слово к слову, мысленно перебирал струны, думал про брата. Жёлтая звезда царствовала в сонме других, медленно клонилась к закату. Светел тряс головой, жмурился. В скудном свете мрела усыпанная прахом равнина да устало, вразнобой качались спины дружинных.

И нигде ни птицы, ни зверя, ни кустика. Ни рассыпанных бусин лисьей побежки, ни мышиного бисера.

Светел охлопывал себя руками в бараньих рукавицах, надетых на толстые варежки. Не помогало. Звёздная чернота вытягивала тепло. Мысль о возвращении к туманным вратам рождала глухую тоску. Слишком далеко. Слишком трудно.

Несбыточно.

Не стоит даже пытаться.

Оставалась дорога только вперёд.

Светел попытался представить отчаяние поезжан, когда они поняли, что сонное онемение становится смертным, что уже не поднять оботуров, да и самим, присев, не подняться… Или вовсе не было никакого отчаяния? Отступивший холод, покой, блаженная мысль: вот полежим, отдохнём, а уж после…

А никакого "после" не будет. Тишина, медленно переползающий прах. Жёлтая звезда в чёрном небе, то восходящая, то заходящая… Замёрзшие сухие тела. Нетленные гло́дни.

…Светел спохватился, очнулся. Придуманные мысли несчастных походников начали становиться его собственными. И он не помнил, каким образом прошёл последнюю сотню шагов. Дурной знак. Вдобавок начала болеть голова. Это было для него редкостью, потому заставляло насторожиться. Светел посмотрел вниз. Ноги стояли, вместо того чтобы идти. Тело силилось набрать воздуху перед очередным шагом. Рёбра лопались от натуги, рука тянулась содрать повязку со рта. Впереди смеялась, что-то втолковывала Сеггару Ильгра. Светелу тоже стало смешно, страна жёлтой звезды была местом, созданным для веселья и счастья. Сквара однажды узнает об этом и тоже придёт сюда, надо лишь подождать…

Пожалуй, Светелу никогда ещё не думалось так ясно, как ныне. Созвучья красного склада сами падали на язык, просились наружу. Вот только за гусельками в поклажу было хлопотно лезть.

Кочерга свернул со следа. Медленно, шаг за шагом побрёл вправо. Это оттого, что ступень коготковичей стала нестройной. Потыкины люди точно так же шарахались по сторонам, потом собирались. Казалось важным вернуть отбившегося на общую стезю.

— Дядя Кочерга!.. — захрипел Светел. Голос был шорохом прошлогоднего снега. Светел вроде помнил, что к витязям следовало обращаться иначе, но как? Недосуг с мыслями собраться…

Кочерга остановился. Светел понудил себя сделать несколько лишних шагов, поравняться с ним. Воин успел стащить не только повязку, но и личину, дышал вольно, жадно и часто, радостно улыбался. Лицо в вечных сумерках отливало синеватой окалиной.

— А восхочет ведь умницу завалить-измять, — прорычал сзади Гуляй. — Слышь, отрок! И ты хотел!

Светел оглянулся, чтобы повеселиться с ним вместе. Увиденное озадачило. У Гуляя по низу меховой хари висели кровяные сосульки. Светела согнуло от смеха. Внутри робко звучал голосок, утверждавший: так быть не должно, скинь морок, очнись!.. Светел сперва отмахнулся, однако голосок не смолкал.

— Дядя Кочерга, застудишься…

Всегда сдержанный витязь начал медленно замахиваться кайком:

— Я тебя, пасоку…

Светел так же медлительно увернулся.

Мало-помалу дружина сползлась в одно место. Небо постепенно запрокидывалось, царская звезда готовилась погаснуть за овидью.

— Ковш восходит! — обрадовалась Ильгра, указывая на восток.

Светел задрал голову.

— А должен быть незакатным, — сказал Гуляй и снова завёл своё: — Ведь доищется. Девка поскромничает пырнуть, брат не спустит…

На таких остановках походники всегда подкреплялись. И тем чаще, чем свирепее мороз: телу пища — как печке дрова. Светел вдруг вспомнил свою обязанность и то, что от самых ворот шли без перехватки.

— Я рыбки настружу?..

— Ну тебя, дурня, — с отвращением бросил Кочерга. — Ещё утрешними лепёшками брюхо распирает!

Ильгра тоже хотела что-то сказать, не сказала, отвернулась, от мысли о сочащихся жиром стружках ей взгадило.

— Кислого бы, — между судорожными вздохами выдавил Крагуяр.

— Баба беременная! — расхохотался Гуляй. — От кого нагулял? Аль ветром надуло?..

И закашлялся, как залаял.

Сеггар тяжело, натужно выговорил:

— А ведь мы умираем, братья.

Тут стало тихо. Витязи смотрели друг на дружку, похожие на мёртворождённых детей, обречённых Исподнему миру.

Горстка остывающей жизни, забредшей слишком далеко от спасения.

И тогда в тишине где-то близко раздался звук, которого они меньше всего ждали.

Кошачий крик.

Кот надсаживался, он звал на помощь, почуяв рядом людей.

Бездна

Светел сделал шаг и другой, потом лишь сообразил, что двинулся без приказа. Это было не важно. За спиной кашляла, материлась, отдувалась дружина. Светел раньше прочих выбрался на взлобок…

Молодые, весёлые, ражие коготковичи сидели кучкой, тесно прижавшись. При появлении Царской ни один не подал голоса, не шевельнулся навстречу. Было видно: сперва они сидели в кружок. Пытались развести костёр на обломках саней, но огонь так и не принялся. Тогда-то сгрудились, сберегая крохи тепла. "Вот посидим, отдохнём…"

Оттуда, из самой сердцевины, и нёсся надрывный призыв.

А ещё…

За последней стоянкой Потыки, в десятке шагов, попросту кончалась земля. Светел посмотрел в ту сторону, голова закружилась. Такого не должны видеть человеческие глаза. Может, у этой пропасти и был другой берег, но рассмотреть его не удавалось. Только ровный, будто ножом обрезанный край — и за ним ныряющее вниз небо, всё так же полное звёзд.

Какой прямоезжий путь, какое Пролётище?.. Мир падал непосредственно в бездну. Край тянулся в обе стороны, сколько хватал глаз. Лишь впереди, немыслимо далеко, на полпути до звёздной тверди, сами по себе висели столбы бледного света.

Кот всё кричал. Сипло, яростно. Ещё отчаянней и нетерпеливей оттого, что люди всё же пришли. Сеггар первым отвалил деревянное тело в куколе, съехавшем на лицо. Колени сидевшего задрались неестественно, непристойно. Светел вдруг представил, что они останутся точно так же торчать и через десять лет, и через сто, лишь будет обходить круг размытая тень, отброшенная звездой. Кто был этот мёртвый? Не сам ли Коготок?.. Смерть всех уравняла, всех сделала одинаковыми, не хотелось даже всматриваться в одежду, подавно — куколь снимать. Светел вместе со всеми ворочал глодни, временами приходилось неволить, вдевать каёк, они подавались, сухо хрустя. Ближе к середине тела́, спаявшиеся в слитный ком, выглядели почти живыми. Наконец Светел рассмотрел, кого силились прикрыть собой коготковичи.

Юную суложь воеводы. И младшенького паренька, Весела.

Эти двое сидели в обнимку, склонившись головами над люлькой. Не двигались, не дышали. Лишь в самой люльке, в пуховом заячьем одеяльце, заходился криком невидимый кот.

Ильгре первой достало храбрости откинуть краешек меховой полстки. Изнутри, моргая сине-карими коготковскими глазами, смотрел живой и тёплый мальчишка. Прямо на нём, распластавшись одеялом, лежал кот. Только тут он, жалобно мяукнув, наконец замолчал.

— Знали, придём, — трудно, слово за словом, вытолкнул Сеггар. — Мало не дождались.

— Мне дитё! — зарычал сквозь зубы Гуляй. — Мне… выращу!

О том, чтобы хоть как-то обиходить умерших или унести их оружие, даже не заговаривали. Когда ради любого движения по семь раз дух переводишь, жизнь помышляет только о жизни. Светел присмотрелся. Весел, доверчиво прижавшийся к молодой матери, другой рукой держал короб с песницей. Покинуть здесь искру славнука было так же немыслимо, как и младенца. Светел потянул коробок. Ладонь в рукавице разомкнулась легко. Мёртвый Весел без понуждения отдавал гусли тому, кто больше не был соперником. Светел привязал их на поклажу, рядом с Обидными.

Царская вновь выстроилась походным порядком. Обратила спины к безмолвным братьям, к звёздной пропасти за обрывом. Стала отмерять первые сажени безнадёжной дороги назад.

Только теперь за спиной Светела переставлял ирты Кочерга. Гуляй хромал впереди. Кто же поставит замыкать вереницу несущего дитя в люльке!

Светел думал, путь к обрыву нелегко дался дружине. Это ему казалось по неразумию. Всё познаётся, когда есть с чем сравнить. За долгий переход он ни разу не отвернулся сцедить. Вся влага уходила с дыханием, глаза жгло. В голову словно гвозди вбивали, зато больше не чувствовался лютый холод. "Это что, оно самое и есть? Тепло замерзающих? Поцелуй Владычицы, смертное утешение?.." Светел пытался скрести в валенках пальцами ног, тщась понять, есть они ещё у него или проросли льдом, готовясь отпасть. Такую плату мороз у многих берёт. И люди благодарят, если ею дело обходится.

В третий раз едва не упав, Светел неловкими, негнущимися руками потянулся к ножу. Амбарную дверь, примёрзшую после весенних бесчиний, отдирать было проще. Светел всё-таки вынул поясной нож. Концом клинка ткнул себя в бедро. Неглубоко, пальца на полтора.

Плоть едва откликнулась болью. Ранка ощутилась больше как прореха в одежде, дыра, сквозь которую вон из тела заструилось тепло. Кое-как отойдя мыслями от собственных тягот, Светел напряг слух, ловя за спиной свистящее, застуженное дыхание Кочерги. На ходу ведь не только задний за передним присматривает, но и передний оглядывается. Убедившись, что Кочерга ещё идёт, Светел вдруг с пронзительным равнодушием понял: ни упорство витязей, ни целость его, отрока, рук и ног уже не имели значения.

Осознание было простым и спокойным:

"Не дойдём".

Спины впереди расплылись. На лыжне стояли мать и отец. Совсем такие, как показывал личник. Дёргалась жилка, продетая из груди в грудь, куклы взмахивали тряпичными руками: "Ты достойно бился, сынок. Иди к нам!"

Светел мотнул головой, разодрал смёрзшиеся ресницы. На него смотрела вполне живая мама Равдуша, а рядом с ней… Атя Жог? Сквара? Выросший Жогушка? "Не смей умирать, как те, покорно уткнувшись! Слышишь, сын? И другим не смей позволять!"

"Не дойдём…"

Сеггарова дружина и так вершила невозможное. Держалась на ногах и всё медленней, но тащила себя вперёд. Дралась там, где изнемогли и застыли сперва миряне-походники, после — могучие витязи Коготка. Всё равно подвиг будет напрасен. Каменных врат уже не достичь. Даже семижильным отмерен предел, и этот предел они давно миновали. Если слишком смелые вновь не услышат предупреждения, сунутся прямоезжей дорогой — может, найдут их, замерших на вдохе перед очередным шагом. Вставших нетленными среди вечно стынущей тишины…

Чуть дальше того места, где под сыпучими пеленами угадывались сани и оботуры, сник Гуляй. Подломилась раненая нога. Витязь не рухнул только потому, что через плечо висела на ремне люлька и её никак нельзя было уронить. Гуляй захрипел, вцепился двумя руками в каёк, медленно встал. Однако нога наказывала его хуже чем просто болью — непослушанием. Она вновь подогнулась, наотрез отказываясь держать. Гуляй молча поник на оба колена… да так и остался.

— Дядя Гуляй!.. — попытался закричать Светел.

Кочерга сзади одышливо засипел, тоже окликая товарища. Их услышали. Ильгра повернулась, тяжело, мучительно, за ней воевода. Гуляй не двигался, лишь держал на руках люльку с двумя жизнями, теплившимися наперекор смерти. Подоспевший Светел заметил: личина у него под глазными прорезями намокла, взялась ледяной коркой. Гуляй плакал от бессилия, понимая, что уже не вынесет дитятко под родные тёплые облака.

— Ильгра… — Это был сдавленный стон сквозь зубы, вымучить такой из железного Гуляя могло только последнее отчаяние. — Дитя возьми…

— Не возьму! — зло огрызнулась она. — Справишься!

— Справлюсь, — отдыхая на каждом слове, согласился Гуляй. — Ты возьми. Догоню… Посижу чуть… догоню. Ты ступай. Все… ступайте.

— Нет. Где один из нас, там и знамя!

В голосе воеводы ещё рдели угли былой мощи, но они скоро дотлеют. Светел видел, как у Сеггара качалась под ногами земля.

Кочерга вдруг сказал:

— Может, отрок налегке добежит? Шустрый… сможет. Ребя вынесет…

Все посмотрели на Светела.

Светел тоже посмотрел на себя как бы со стороны. "А не побегу!.. А как ослушаться, если Сеггар напрямую прикажет?.."

Вот это вправду был уже край. Предел. Черта, за которой нет привычной опоры. Шагни — познаешь падение. Или, может, взлёт к великой ясности, к допрежь неведомым силам. Как безымянный воевода на Кровавом мосту, один против сотен. Как сам Светел мальчонкой на перекладине.

Он и правда будто вновь повис на черёмуховой жерди, за гранью здравого разумения вознося через неё подбородок. Вся-то разница, что ныне тянулся не к сучку в знакомом бревне, а к санкам с поклажей — за Обидными.

Светел так и не склеил им чехолка. Понадобились — просто вытряхнул из полстинки, призывая к служению.

— Встань, Гуляй! — повторила Ильгра. — Никто тебя не повалит, пока сам не склонишься! А не наша это вера — склоняться!

Витязь медленно покачал головой. Негнущейся рукой сдвинул харю, обросшую бахромой чёрных сосулек. У него шла носом кровь, борода смёрзлась, обвисла. Глаза на осунувшемся лице смотрели из глубоких тёмных глазниц. Остальные, надо думать, выглядели не лучше.

— Добей, сестра… Не встать мне.

Светел, торопясь, даже не стал трогать шпеньки, он откуда-то знал: Обидные отзовутся звонко и ладно. Занёс над струнами берестяной лепесток. Спохватился, сдёрнул куколь вместе с харей. Так проще будет петь. Так его вернее услышат.

Братья,

Солнышко припомним!

Скатертью

Простор огромный!

Ратью

Всякий, кто не сломлен, стой!

Та самая голосница Крыла, дерзко перепетая по-своему. Облачённая иными словами.

Серые безликие головы начали поворачиваться. Кажется, на Светела смотрели как на умобредного. "Хоть вперёд бежать не велят…" Мелькнуло, забылось. Ильгра подняла знамя. Дёрнула шнур, выпуская полотнище. Здесь не было ветра, чтобы дать крылья Поморнику. Ильгра зарычала, взмахнула древком.

Гуляй начал материться, сперва совсем тихо. Светел даже не все эти слова прежде слышал, куда там многосложные заклинания, коими сплетал их Гуляй.

Стражей

Выступим на берег!

Дважды

Смерти не поверим!

Каждый

Словно щит земле родной…

Гуляй разогнул здоровую ногу, поставил как подобало. Все смертны, да не на коленях витязю помирать! Гуляй опёрся локтями, по вершку, со страшным трудом, но стал подниматься. Снова взял люльку. Знамя указало вперёд, яростное, как боевая рогатина. Дружина сдвинулась с места. Поползла. От берестяного лепестка отлетали клочки.

Доля!

Судьбы в нашей власти,

Поле

Дать любой напасти!

Воля

Крылья дарит нам с тобой.

Не попустим

Силе вражьей!

Лепо,

Если и поляжем!

Небо

Смелых не накажет!

Гой!

Пальцы летали над струнами, высекая огненные самоцветы, каких Светел не добывал даже из Золотых. Хилые гусельки, отвоевавшие Царской ночёвку в зеленце, совершали свой второй подвиг. Кончалась одна песня, Светел тотчас подхватывал новую. Он их как будто даже не выбирал, песни сами исходили из уст. Обидные надрывались гулом и звоном. Отдавали всё, на что как будто и способны не были. Светел то ли пел, то ли просто кричал и хрипел, это не имело значения. Вселенная сузилась до лыжного следа в трёх шагах впереди. Всё прочее покрыла дымная мгла. Светел напрягал зрение, силясь высмотреть ворота. Впереди, в серой, всё отступающей пелене скользила быстрая тень. Вела Светела за собой, манила, звала. Ободряла взмахом руки, когда спотыкался. Казалось важным понять, кто это. Весел, соперник, не успевший стать другом?.. Светел никак не мог увидеть лицо. Сам Крыло?.. Никто с определённостью не говорил о его смерти, но гусли сиротствовали. А может…

— Сквара! Сквара… братёнок… ты?..

Берёста вся изорвалась, он и не заметил, когда потерял её. Не остановился, продолжал играть просто пальцами, ногтями. Что-то ужалило в ладонь. На гуслях начали рваться струны. Сперва самая тонкая. Потом самая тонкая из оставшихся. Лютый холод звёздного мира убивал не только людей.

У Светела тоже натянулась внутри и лопнула жила. Мгла рассеялась, стало невероятно легко. Песни были щитом, ограждавшим дружину. Светел знал, что сможет держать этот щит даже и семью уцелевшими струнами.

Ну шестью… то есть пятью…

Да какая разница, даже одной!

Он позже вспомнить не мог, что именно пел. Всё слилось воедино, лыжи скользили сами, размашисто и свободно. Светел лишь косился через плечо: не отстаёт ли дружина. Дружина не отставала. Впереди уже были различимы ворота. Теперь-то — да не дойти?..

Когда скальная теснина придвинулась вплотную, Светел оглянулся в последний раз.

Непостижимым образом он вновь увидел обрыв. Серые, сухие, горестно раскиданные тела. Коготковичи, яркие и живые, покидали убитые оболочки. Перекликались, шутили над неудачей. Строились в походный порядок — идти Звёздным Мостом на ту сторону неба. Вот Юла, суложь — да какая суложь, жена! перед людьми и Богами жена Коготка! — высмотрела спасённого сына. Благословила улыбкой, всплеском руки…

Светел увидел это и провалился в туман.

Больше он ничего не чувствовал и не помнил.

Снова в кружале

— Ты как, брат?

Кочерга полусидел на лавке, подпёртый Путилиными подушками. Совсем лечь не мог — задыхался. И говорить не мог. При малейшем напряжении его раздирал кашель, изо рта шла пена, розовая от крови.

"Держусь", — сказал он одними глазами.

Сипели и хрипели все, но никто больше хотя бы лёгких не познобил.

Витязи сидели за длинным столом, придвинутым к лавке, чтобы каждый мог откинуться, отдохнуть. Многоопытный Путила отпаивал их сперва горячей водой, потом капустным отваром, потом снятым гусиным. Когда наконец сеггаровичи стали выходить по телесной нужде — велел накрывать стол уже как следует. Сам принёс пива. К тому времени иссохшие мертвецы начали заново превращаться в людей. Вернулся в себя даже Кочерга, поначалу ко всему безразличный. Светел сидел рядом, поил его через утиное горлышко, радовался, видя, как храбрился огонёк витязя, совсем было пригасший вначале. Работники суетились возле печи. Пламя в ней норовило опасть синеватыми язычками. Кто-то предлагал полить дрова жиром для светильников, пока хозяин не взгрел за недосмотр. Светел слушал вполуха, боясь, как бы парни не дошли, кто причиной.

Другие Путилины гости жались по углам, у дальней стены. Тише всех, возле самой двери, сидели полные трепета Гузыни, все четверо. Это им на руки рухнул Светел, первым вышедший из тумана. Это Хвойка, быстрейший на лыжах, кинулся за подмогой в кружало, оставив троих хлопотать с витязями. И те тормошили, подпирали плечами, впрягались в санки, ставшие непосильными. Без могучих парней с дружиной могло статься как с тем охотником, что выбрался из полыньи — и замёрз в десятке шагов. Братья даже порывались сунуться сквозь туман. Воевода удержал: "Отставших там нет". — "А что есть?" — жадно спрашивали Гузыни. "Тёмная бездна…"

О чуде распахнутого неба Сеггар им даже не помянул. Светел удивился, но отроку подобает молчать, покуда не спросят. Он и молчал.

Теперь Гузыни сидели молчаливые, робкие. Смотрели, как изжевала "тёмная бездна" тех, среди коих ничтожнейший сложил в кучку всех четверых. Сеггар беседовал с подсевшим Путилой. Очень тихо, чтобы слышали только свои. При слове "звёзды" харчевник ахнул. Прижал ладони к щекам. Да так и не отнял.

— Там стоит замёрзший поезд из тех, что пропали годы назад, — медленно, однозвучно рассказывал Сеггар. — Возле него повернул назад твой кощей. Раб выскочил живым, но ему никто не завидует. Мы пошли дальше.

Путила выговорил севшим голосом:

— Ты видел такое, чего не видел никто…

Сеггар неспешно кивнул. Быстро двигаться было больно.

— Мы оказались крепче раба, а может, глупей. Мы достигли места, где замёрз с дружиной славный Потыка. Там кончается мир.

За дверью поварни суетились стряпухи, приглушённо плакал мальчонка. Звал погибшую мать.

Услышав тихое потрескивание дерева, Светел грустно опустил голову. Рядом на полавочнике умирали Обидные. Ржа, как засохшая кровь, облепила единственную струну. Верхняя поличка лопнула, короб скручивало винтом. Последняя судорога ещё длилась. Надсадина всё росла. Было ясно — гусли не выправить. Светел гладил их ладонью, беспомощно, виновато. Нелюбимое дитя оказалось героем, да поздно хвалить.

— То, что мы видели, есть тайна, — по-прежнему веско и медленно ронял слова Сеггар. — Я сказал тебе, Путила, потому что давно знаю тебя. Ты здесь многое слышишь, но не болтаешь за пивом. И ещё потому, что мы воскресаем в твоём кружале, у тебя за столом. Я не знаю, вправду ли мы видели Исподний мир, как нам показалось… но там правит смерть. Если кто-нибудь услышит про звёзды, любопытство погонит на гибель не одного храбреца.

Светел понял, на что намекал Сеггар. В Торожихе полкупилища сбежалось смотреть всего лишь рисованное небо Богумила. Что же начнётся здесь, если весть о звёздах распространится? Повалит толпа, готовая платить за кров, пищу, тепло. Оборотистый харчевник быстро вымостит серебром дорожку в нужник.

Путилу, кажется, посетила та же мысль.

— Ты-то вернулся, — только и смог он произнести.

В ответ накатились неподъёмные слова-валуны:

— Нам была помощь свыше. Нас вёл солнечный пламень… золотыми крыльями ограждал.

"Это он про мою песню", — обрадовался Светел. Зародилась даже надежда, что Неуступ наконец похвалит его.

В благоговейном шёпоте Путилы прорезался ужас:

— Так ты и солнце видел?

— Да.

— Но… Звёзды же?..

— Не дай Боги никому увидеть такое солнце. — Сеггар вздохнул, шрамы резче обозначились на лице. — Наши тучи, друг мой, суть благодетельная повязка на ранах Небес. Я боюсь узреть эти раны, если тучи порвутся.

Подле Обидных гуслей сгорбилась искра славнука. Она уже и не потрескивала. Песница Прежних умолкла навсегда, насовсем. Старинное дерево не вынесло взгляда звёзд, насмерть ранившего молодую крепкую снасть. Гудебный сосуд, быть может певший на Кровавом мосту, на глазах обращался в прах. За неполные сутки дерево обветшало, как за сто лет. Жильные тетивы сломали тонкую досочку, мучительно и срамно обнажив внутреннее устройство. Так во вскроенном теле бывает видно сердце и все черева. Кончились биения звуков в гулкой прежде груди. Никогда не узнает Светел, как налаживал Весел снасть Прежних. Никогда не научится персты на эти струны правильно возлагать…

Девушка-блюдница с поклоном поднесла дымящуюся кружку. Которую счётом, неведомо. Светел приподнял голову Кочерге.

— Пей, дядя. Полегчает.

Витязь принял в рот утиное горлышко. Глотнул несколько раз. Притомился, закрыл глаза. Его ждали страшный кашель, кровопускания, изнуряющий жар. Может, смерть через седмицу. Всё за то, что вздумалось вольно подышать на той стороне.

Сеггар наконец поднял руку, багровую, опухшую. Поманил братьев Гузыней. Молодые осилки приблизились на цыпочках, комкая треухи.

— Вы, ребятня, чтó в Уразищах потеряли, что мне на вас повезло?

— Мы… — по долгу старшего начал первак. Решился, метнул шапку, бухнулся перед Сеггаром, кланяясь великим обычаем. — Мы к тебе, государь вольный воевода, в отроки проситься бежали!

Неуступ усмехнулся. Помедлил.

— Все четверо, что ли?

— Ну…

— Вас родила добрая матерь. Вы не попытались обобрать и добить нас, встретив у щельи. И я в свой черёд не могу без правды обобрать матерь, уведя сыновей. Я, с её дозволения, возьму одного. Вот тебя.

Борода Сеггара указала на четвертуню.

Блюдница обходила стол, проверяла, у всех ли в достатке угощения и питья.

— Да ты ранен, — сказала она Светелу. — Смотри, кровь.

На верхних толстых штанах, на правом бедре, вправду запеклось пятнышко. Светел покраснел, торопливо накрыл помарку ладонью. Опоздал. Все уставились на него.

— А ну снимай, — зарычала Ильгра.

Легко сказать, снимай. Светел на свои руки вначале боялся даже смотреть. Там, под звёздами, он бряцал по струнам голыми пальцами. Теперь они чуть шевелились, гашник лишний раз не растеребишь. Блюдница припала на колени, потянула с него валенки. Валенки были доброго войлока. Он сам их выкроил по ноге, сам стачал жильными нитками. Подошвы изнутри оказались сплошь размочалены. Это Светел проверял, есть ли у него ещё на ногах пальцы.

— Всё, разула тебя любушка. Теперь свадебку ладить!

Суровый Гуляй не улыбнулся, лишь в глазах теплилась искра. Блюдница вспыхнула румянцем, но тёплые штаны Светела решительно последовали за валенками. На шерстяных нижних до колена расплылся бурый потёк.

— Такому бесчиннику не свадебку, а колотушек всем миром, — выругалась Ильгра. — Ты чем там занят был? Девок портил?

Теперь не смеялся один Кочерга. Светел завертел головой, но кругом раздавался добрый смех, не чести в пронос, просто облегчение. Светелу впервые захотелось смеяться вместе со всеми. Даже показалось, будто у него было право на это.

— Господин… — вдруг испуганно прошептала смелая блюдница. Прежде она Светела господином не чтила. Она смотрела на него снизу вверх. — Господин, у тебя… нити белые…

Кажется, до неё только тут стало доходить, чего на самом деле натерпелись витязи. И какова цена была их шуткам.

Все опять замолчали. Братья Гузыни смотрели с благоговейным ужасом. Светел, озираясь, прижал ладони к вискам.

— А ну, дай гляну, — снялась с места Ильгра.

Даже она нынче двигалась как старуха, утратившая гибкость суставов. Воевница заставила Светела отнять руки. Посмотрела. Хмыкнула. Замахнулась дать подзатыльник. Он съёжился, но шлепок пал легко. Почти ласково.

"Пока Сквару найду, седой сделаюсь. Мама заругается…"

Надо было что-то сделать, сказать.

— Гусли вот изломались, — подосадовал он вслух. Сглотнул, начал прихлопывать ладонью по столешнице. Было больно. Так Жог Пенёк бил окровавленным кулаком в стену, когда Звигуры заперли их в клети. Тоже неворотимое пытался вернуть. Этой песни никогда не исполнят Обидные, хилое и отважное дитя его рук, но пусть она прозвучит, нежданная-непрошеная. И пусть с ним творят что хотят за то, что вылез без спросу. Тень в тумане… Едва различимый след, который он поклялся пройти…

Среди друзей, в густом тепле кружала,

Сижу за щедрым праздничным столом.

Так отчего печаль на сердце пала

И сладкий кус во рту стоит коло́м?

Охота знать, зачем я стал невесел

И красным девкам вслед не погляжу,

И ниже плеч головушку повесил,

Как сон увидев, что её сложу?..

Без гуслей песня ладилась плохо. Светел покинул голосницу, стал просто говорить нараспев.

Эх, други! Я и с вами и не с вами.

Простите за неладные слова.

Я телом здесь — а сердцем за стена́ми,

Где вьёт позёмка злые кружева…

— Что-то позёмки не припомню, — буркнула Ильгра, но совсем тихо, не для того, чтобы перебить.

Там, далеко, за пеленой мороза,

Один как перст на гаснущей заре,

Хотя бы путеводный след поло́зный

В метельной мгле пытаясь рассмотреть,

Бредёт вперёд, упрямо брови сдвинув,

В безвременье незачатого дня,

Моей души вторая половина,

Мой кровный брат, моё другое "я"…

Светел крепко зажмурился. Глубоко внутри всё стянулось больным узлом. Весел, гибель гуслей… дружина, уходящая на ту сторону неба.

Крыло, чьей судьбы ему никогда не узнать.

Брат Сквара, которого ему, может быть, никогда не найти.

Простились мы — он был тогда безусым.

Теперь, поди, уж бороду завёл.

А весь живот — обшарпанные гусли,

Упрятанные в старенький чехол.

В седом бору заброшенный просёлок

Непредсказуем, как его стихи.

Вчера он пел на празднике весёлом.

Визжали девки, злились женихи.

Звенели гусли трелью соловьиной,

Явившись из-под ношеной полы,

Да так, что люди разгибали спины

И темнота шарахалась в углы!

— Это он про Крыла сказывает, — шепнула Ильгра Гуляю.

Тот недоверчиво двинул бровями, нахмурился: не мешай слушать.

Но то — вчера. Я сам подчас у края

Своей судьбы не знаю наперёд.

И всё равно надеюсь и гадаю:

Вот заскрипела дверь… сейчас войдёт!

Дверь заскрипела. Светел распахнул глаза, одержимый пугающей радостью. Что, если…

Чуда не произошло. На пороге испуганно озирался работник, внёсший охапку хвороста. Дружина глядела на него, словно привидение увидав.

…А если впереди сгустились тени

И самострела выверен прицел?

И не отбиться, не уйти от плена…

…А брат спасти его не подоспел…

Крылом подбитым хрустнут гуселишки,

Затоптанными кончат свой полёт.

И струны будут всхлипывать всё тише…

Покуда снегом их не заметёт.

— Сказано, про Крыла, — обрадовалась догадке стяговница. Потянулась к деревянному блюду, оторвала от лепёшки.

Девушки неслышно двигались вдоль стола, разносили пиво в больших кожаных кружках. Не обнесли и Светела.

Вчерашние искать пойдут едва ли.

Была забота, жив или убит!..

И в никому не ведомом подвале

Протяжным стоном дыба заскрипит…

Ильгра опустила руку с куском.

— Всё не так было, — хмуро пробормотала она, но опять не стала перебивать.

Работник бочком подобрался к печи. Стал совать в горнило блестящие от жира полешки. Они принимались, чернели… Огонь сновал крохотными язычками, едва коптил свод. Другой работник принёс топорик, стал потихоньку драть щепу.

За то, что Смерть, почтенную старуху,

Бесстыжим смехом гнал немало лет,

За то, что тьме отвесил оплеуху —

Терпи, гусляр!..А брата рядом нет…

И будет свечка теплиться кривая,

О чьих-то душах плача до утра,

И будет кровь точиться, застывая

На перебитых пальцах гусляра.

А после, на юру, над плахой липкой,

Под стон толпы, под горький бабий вой

С широкой и отчаянной улыбкой

Тряхнёт он непокорной головой.

В последний раз поищет взглядом брата…

Неужто помощь так и не придёт?..

Что ж я расселся? Кто со мной, ребята?

Где лыжи? Дверь с петель! Вперёд! Вперёд!

А поскольку лететь на немедленное спасение Сквары, как надрывалось желанием сердце, не было никакой могуты, Светел чужими руками подхватил кружку. Единым глотком всосал половину. Пивная горечь странно мешалась со сладостью. Близкие слёзы отчаяния — со счастьем сбывшейся песни.

Кроткий ручной жар, ютившийся в кружальной печи, тотчас решил явить родство с пожарами и Бедой.

— ВВУХХХ!.. — метнулся наружу сноп огня толщиной во всё устье. Полетели искры.

Когда в лицо без остерёжки бросаются языки пламени, тело спасает себя само. Работников унесло к порогу, смешно ринуло одного на другого. Дроворубный топорик, вращаясь, взлетел — очень медленно, как показалось Светелу, — и с чмоком всел в матицу. Посыпалась сажа.

…Даже сквозь общий хохот дружины Светела окатило жутью. Он-то знал, почему рявкнула печь. Это он, Светел, покинул без присмотра огонёк Кочерги. Отвлёкся на дурацкую песню. Упустил жизнь…

Он стремительно обернулся. Витязь лежал с обтянутым восковым лицом. Светел не мог распознать дыхания, нащупать измерцавшийся огонёк. Всё закружилось, падая в бездну. Из-за него умер храбрец, одолевший морок Исподнего мира. Погиб, уже вырвавшись. Оттого лишь погиб, что глупый мальчишка надумал песню горланить…

Ресницы дрогнули. Кочерга посмотрел на побратимов. Не в силах смеяться, чуть улыбнулся…

Светел, оставаясь сидеть, одновременно заскользил куда-то, всё быстрей и быстрей. Руки вновь схватили кружку, она мгновенно иссякла. Светел жадно потянулся за новой.

Как вышло, что он заснул, сидя на полу, склонив голову на закутанные ноги Кочерги, позже так и не удалось вспомнить.

Погребальный костёр

— Верно, матерь за тебя, отроча, крепко молилась. Зря ли сказано: материна молитва со дна моря достанет…

Дружина опять стояла на росстанях. Там, где ещё не заметённый след коготковичей покидал северную дорогу, сворачивал к Уразной гряде. Мокрый угол небосвода набухал железными тучами. Скоро всё тяжёлым снегом завалит. Укроет последние земные отметины, оставленные дюжиной человек, молодых, сильных, пригожих. Побратимов, стоявших друг за друга на краю смерти. И даже после неё.

Возле росстаней устроили небольшой погребальный костёр. Опустили на сухие дровишки горсть жил и трухи: бренный остов искры славнука. Возложили Потыкино знамя, выпростанное из чехла.

— Свои гусельки неси, — приказал Сеггар. — Им честь равная.

Печально стоявший Светел вскинул голову. Не поверил. Поверил. Кинулся к саночкам. Торопливо развернул полстку, покоившую Обидные. Гордовал, дурак, ревновал Весела. "У тебя чудо-снасть, да случай принёс. У меня снастишка невзрачная, да сам сладил!" Где ж было знать: две вагуды одной гибелью сгинут. На один костёр возложены будут. Одним дымом к небесам поплывут…

Всё же больно было смотреть, как чернел в пламени искорёженный короб. Дерево, которое он надеялся вылощить многолетней игрой, не успело принять тёмного блеска. Так и осталось слегка угловатым, сберегло следы ножа и стамески. Светел мог вспомнить, рассказать каждую мысль, с которой тончил поличку, вреза́л в корытце, сверлил отверстия под шпеньки…

"А вот новые гусли выдолблю, — решил он упрямо. — Сходные, только голосами богаче. Будет Обидным продолжение, не зря они по свету прошли! Я теперь всё знаючи сделаю…"

Морозный ветер гнал медленную тащиху, подбрасывал развёрнутую чёлку знамени. Поморник реял над головами, провожая Скопу в последний полёт. Чуть выше текли угрюмые облака. После Туманной щельи они казались родными. Уютными, сотканными из тёплого пуха.

Костёр начал прогорать. Светел глядел, моргая, как истлевали, обращались в хрупкий уголь Обидные. В глотке саднило от горького дыма. Светел понял вдруг, что чувствует гордость. Его гусли уходили из этого мира с победой.

"И Коготок… он ведь тоже свою битву не проиграл!"

…Крапчатые, сине-карие младенческие глаза. Рыжая мордочка, льнущая к нежной щеке. Скорые на ногу братья Гузыни свезут мальчонку к Бобрам. Так приказал Сеггар. Начнёт детище подрастать, узнает небось, в кого у него такие глаза, такие тёмно-бронзовые завитки. "А тут и мы на постой завернём. Свою правду поведаем… Мы?"

Раздумывая, дивясь собственным думам, Светел не видел, как Сеггар переглянулся с Ильгрой, как стяговница кивнула в ответ.

— Подойди, отроча, — повелел воевода.

Светел и младший Гузыня шагнули одновременно. Гуляй придержал Хвойку за плечо. Четвертуня остановился, смущённый. Светел подбежал, что-то предчувствуя, однако последующие слова Неуступа пришлись обухом по затылку:

— Колена преклони, отроча.

"Выгнать решил. За что? Почему?" Воевода смотрел так, что Светел чуть не грянулся перед ним великим обычаем, как Гузыни в кружале. Удержался, просто встал на оба колена. "Как скажет сейчас: назад к матери беги, безалаборщина. И что, просить? Ни за что. Один дальше пойду…"

— Расплети косы, отроча.

Светел дёрнул правый ремешок. Дёрнул левый. Развязать не сумел, стащил с волос репейки. Пальцы не годились пока натягивать тетиву, но хоть штаны подвязывал уже сам.

Гуляй наклонился к саням. Витязи передавали из рук в руки что-то хрупкое, невесомое. Светел отметил краем глаза и сейчас же забыл, ибо Сеггар не спеша тянул из поясных ножен кинжал.

О! Боевой нож Мешая, вынутый стращать Светела на речном омутке, был смешон и ничтожен. Скованным злодеям только грозить.

Светел сглотнул, как мог выпрямил стан, развернул плечи. Клинок плыл к его голове. Узорный клинок, в руке Неуступа способный пороть дощатые брони и наверняка не раз их поровший…

Воевода вытеребил у Светела на макушке длинную прядь. Ссёк. Бросил в костёр. Прядка вспыхнула и сгорела.

— Нет больше отрока Незамайки, — произнёс Сеггар тяжело, медленно, почему-то очень устало. — Встань, витязь Царской дружины.

Светел взлетел с колен, не чуя тяги земной. Выпрямился, озираясь. Наверно, от него ждали сло́ва, но благословение внятной речи отшибло начисто и надолго.

— Прими должное.

Перед ошалевшим Светелом тусклой тёмной чешуёй заколыхалась кольчуга. Настоящая. Спряжённая из мириад колец, пронятых малюсенькими заклёпками. Ильгра держала доспех на весу, норовила приложить к груди Светела, как нарядный зипун: к лицу ли придётся?

— Не маловата? — усомнился молодой Крагуяр.

— Будто кузнеца не найдём расставить, — отмахнулась Ильгра беспечно. Вложила кольчугу Светелу в руки, повернулась к воеводе. — Позволишь молодчику от меня начала ратные принимать?

Неуступ молча кивнул.

— Ну востра, и тут обошла, — восхищённо подосадовал Гуляй. Кажется, он тоже был не прочь взять Светела унотом. Хромец мстительно осведомился: — Не уморишь мальчонку?

Витязи начали смеяться, иные поёживались. Пока Светел гадал, каким образом она могла его уморить, Ильгра по праву наставницы довершила обряд. Застегнула на нём воинский пояс. Чёрной турьей кожи. С отметинами выклепанных блях.

Гуляй развернул плащ, синий в серебряной канители. Трудно было не узнать плащ Крыла, но Светел и о нём сразу забыл. Узрел парные ножны с ремнями — носить за спиной. В ножнах подрёмывали мечи. Такие же, как кольчуга, вещественные, весомые, настоящие. Прочные огнива, потёртые рукояти. Одинаковые, удивительной красы яблоки — коваными сосновыми шишками. И видно, что в наличники вражьи вминались.

Светел сам не приметил, как заново склонился к снежному черепу. Да ещё встал по-воински, на одно левое колено.

— Не осрамишь, знаю, — сурово молвил Гуляй. Вправду голосом дрогнул? помстилось? поди знай! — Ты, хвастун, посягал оберучно злых врагов растинать… Крыло вот умел. Нам на радость, прочим в напужку. Ты каково справишься, поглядим!

Светел принял мечи. Холодные, неведомые, чужие. Ещё принадлежавшие Крылу, не ему. Гуляй мог не честить его хвастунишкой. И так ясно — ничего-то он пока не знал, не умел. Мечи были наверняка старше Светела. Знали о битвах и воинстве куда больше, чем он сумеет постичь до смертного часа. Тому, кто, коснувшись оружия, сразу этого не разумеет, незачем к нему и руки тянуть.

Светел краем глаза уловил справа движение. Повернулся… второе колено само ткнулось в белую твердь. Воевода Сеггар протягивал ему самое главное. Такое, отчего на время померкли даже мечи.

Кожаный коробок. Когда-то расписной, ныне грустный, поблёкший. Внутри стукнуло, отозвалось… Долгим, тоскливым гулом певчего дерева, разлучённого с песнями.

Гусли Крыла!

Светел задохнулся, глаза обожгло.

Воевода Сеггар долго молчал. Смотрел на кожаный тиснёный узор. То ли прощался, то ли здоровался.

— Кончилось сиротство, — глухо выговорил он наконец и отдал Светелу короб.

Костёр с шорохом обрушился внутрь себя. Искры понеслись огненной стаей, дырявя белое покрывало тащихи. Ильгра держала шлем воеводы, наполненный брагой. Витязи подходили один за другим, каждый в очередь колол себе руку, ронял в братский напиток капельку крови.

Когда тёплые остатки золы собрали в горшочек и привязали к вершине кола, вбитого в твёрдый снег, — Светелу оказалась вручена ещё одна честь, да немаленькая. Ему доверили идти самым последним. Перед ним, таща гружёные саночки, побежал новый отрок. Спустя время кликнули привал, и вот уже Хвойка настружил рыбы, поднёс Светелу. Робко поименовал "дяденькой"…

Светел чуть не отмахнулся. Спохватившись, принял почёт. Мало ли что самого опоясали полдня назад. Он-то знал, какую на самом деле это прокладывало черту. А и недосуг было про Хвойку раздумывать! Светел набрался решимости, бочком подступил к Ильгре, кашлянул.

— Государыня первая витяжница…

Девушка обернулась. Он впервые увидел: глаза у неё были серые. Тёмными и светлыми лучиками от зрачка. Почему прежде не замечал? Впервые не потупился, вот и заметил.

Она перекинула косу на грудь, белым пушистым кончиком обвела его щёку:

— Меня, если помнишь, Ильгрой люди хвалят.

— Ильгра, — повторил он неловко. Тронул пояс, только начавший осаживаться по телу. — Я, получается, Крылу вроде наследник… А судьбы́ его доселе не ведаю. Дядя Летень сказывал, да немного.

Ильгра бросила в рот последние стружки. Ей доставалась такая же богатая доля, что воеводе. Светелу ли того было не знать.

— Стало быть, слышал, — ровным голосом ответила она, — как Крылу Лишень-Раз вот этими гуслями пясть пробил.

Торожиха, палаточные ряды, волчий взгляд воеводы… страшная сила, необъяснимо сквозившая в каждом движении. Жуткое виде́ние долгой, белой, выхоленной пясти Крыла, превращённой в кровавую ветошь. Живот скрутило узлом.

— Тяжко покалечил?.. — выдавил Светел.

— Две косточки перебил.

— А… на которой?

— На левой.

Какой вроде спрос с бряцающей руки левши! Деревенскому увальню вроде Светела на ней один палец оставь, и того хватит девок забавлять на беседах. Крыло, в чьём присутствии другие гусляры струн не смели касаться… ну, кроме одного дурака… Крыло этими перстами небывалые подцепы творил, дивные переборы выхаживал. Щёкот соловьиный, посвист перьев сокольих, разговор человеческий!..

Светел двинул плечами, заново ощутив вес ножен. Обя́зи мечей были руками павшего гусляра, лежавшими на плечах.

— Как же он, госу… Ильгра. Как дался в обиду, коли витязем был?

"Да ещё оберучным… А тогда в Торожихе воином почему не казался?"

Ильгра усмехнулась.

— Даже воина врасплох можно застать. От кого пагубы не ждёшь, от того и примешь её. А Ялмак… На кого Ялмак замахнётся, жив не уходит. Притом Крыло ещё и витяжество сложил, нас оставляя.

Светел даже не знал, что такое возможно.

— Беречься, что ли, начал в бою?..

Из уст вчерашнего "пасоки" прозвучало нехорошо. Без уважения. Ильгра отмолвила, помолчав:

— Ты, дурак, много ли о совести воинской знаешь?

— Нам негоже алкать серебро в кошелёк, золотую парчу и узорчатый шёлк, — обрадованно взялся перечислять Светел. — Коль наградою честь, для чего и казна…. да прославятся братьев моих имена…

Хотел продолжать. Ильгра остановила.

— На корысти Ялмак оскоромился, знамя в грязь уронил. Жаль, знатный был воевода.

Светел понял, к чему клонила наставница. Сжал кулаки, разжал.

— А Крыло?

— Крыла иная жадность борола. Он родился на свет, чтобы слагать великие песни… и хотел великую славу в людях стяжать. — Ильгра задумчиво поиграла концом косы, схваченной вместо яркой ленты мужским кожаным репейком. — И вот что странно, ребятище. Чем больше слава, тем тесней в ней человеку. Другим уже нет места рядом, братское житие в тягость становится. А ведь Сеггар его, родства не знавшего, вырастил. Мечами вот этими опоясал. Сам целый год вполсыта ел и нам велел, но чу́дные гусли у делателя купил. — Помолчала, добавила: — Слышали мы… как пустился Крыло опричной доли искать, ни песни толковой больше не спел.

Привал завершался, дружина помалу выстраивалась походным порядком. Ладони на плечах Светела изрядно потяжелели. Теперь это были руки Неуступа, полные отцовской надежды. Светел всё же спросил:

— А после что было? Дядя Летень только помнит, как обратно Крыла привёл.

— А дальше я ему косточки вправила. Лубок привила, чтоб верней зажило. Чтоб персты веселей прежнего по струнам гуляли… Это я его ободрить хотела, да, видно, не в час молвила.

Светел пробормотал:

— Он и с худой рукой лучше многих здоровых играл бы…

— Вот этого, Незамаюшка, он и убоялся. Одним из многих стать… Отлучилась я, а он боевые жилы себе вскрыл. Вдруг гусли соловьиными голосами больше не запоют? Вдруг славу мирскую пережить доведётся?.. Стал Крылу могилой Киян, по молитве Сеггара трещину во льдах отворил…

И убежала в голову строя, где было её всегдашнее место. Светел пропустил мимо себя Хвойку, замкнул вереницу. Мысли твёржинского витязя пребывали в полном беспорядке.

Беда в Кисельне

Летень сидел в ремесленной, горестно разглядывал свои руки. Год назад, впервые увидев, он их не признал. Это не могли быть его руки. Дрожащие, восковые. Лишённые брони привычных мозолей. Побратимы отводили глаза.

Потом его тело качалось в дикомытских санях, а душу бросало от надежды к отчаянию. Я встану! встану! — да ладно, хоть сесть умудрись…

Накануне приезда в Твёржу он впервые приподнялся на локте. Упал сразу. Показалось, сани начали опрокидываться.

Нынче руки снова были в мозолях. Светел ему свою ремесленную оставил. Своё имя делателя. А толку? Лапки, что парнишка играючи выплетал, оставались недостижимы.

Как сам Светел успел под рукой сурового Сеггара, знать было неоткуда…

Босые пятки, попиравшие деревянный пол, уловили торопливый топоток из сеней. Жогушка. Как всегда, одержимый жгучими ребячьими новостями. Летень обернулся навстречу. Калашники на озеро собрались? Вроде не время?

Жогушка что-то говорил. Слишком быстро. Выкрикивал, заполошно взмахивая руками. Подпрыгивал от волнения.

— Не части́, детище, — нахмурился Летень. — Сказывай толком!

Жогушка честно попытался сказывать толком. Корчил рожи, преувеличенно двигал ртом, убеждённый, что помогает глухому вернее уловить свои речи.

Летень покачал головой. Потянулся к верстаку.

— Нет. Лучше напиши.

На верстаке под берёстой хранилась самодельная це́ра. Гладкая дощечка, крытая воском. Снабжённая костяным писа́лом на верёвочке, чтобы не затерялось. Летень с Жогушкой её прятали. Равдуша не одобряла грамоты: сын Сквара постиг, ну и чем кончилось? Корениха вслух не спорила. Однако настоящего воску выделила из запасов.

Жогушка схватил церу, торопливо начал корябать.

МЗЛИ

Выплетать андархские письмена он учился, как лапти когда-то. Через великую силу, обиды и неудачи. С уже привычным упорством.

— Мозолик, что ли?

Жогушка закивал.

— Никак снова вести принёс? Про Светела?!

Не угадал! Мальчонка нетерпеливо перенял церу.

МРЕ

— Умер?…

Жогушка замотал головой.

— Умирает? К бабушке за травами притекли?

Опять не в яблочко!

Черты на воске пустились в неразборчивый пляс.

МУ ЗВУТ

"Равдушу! На что?.." Сердце дрогнуло. До Кисельни полных двое суток лыжного бега. Даже Равдушиными резвыми ножками. Даже на самых проворных Светеловых иртах. Только немилостива путь-дорожка в Кисельню. В полный лёт поди разгонись — то подъёмы, то угрозные кручи…

— Заплошал Мозолик! — вываливал новости Жогушка. — От соринки в глазу света лишился! Лекарь приходил, воду мутную выпускал! А ему опять плохо! Горячкой лежит! Миром молятся, маму в помощь зовут!

Цера стукнула об пол. Летень вскочил слишком поспешно. Стены накренились, дверь съехала к потолку. Жогушка схватил увечного за руку, направил к спасительной жерди. Зря ли Светел набил поручней в ремесленной и в сенях! Перехватывая ладонями, рыча от злого бессилия, Летень вывалился наружу почти вслед за хозяйками.

Он увидел Равдушу посередине двора. Сюда же успела набиться половина Твёржи во главе с Шабаршей и молодыми калашниками. Это они встретили гонца, сопроводили в деревню. Пришлый, молодой парнишка, стоял на коленях перед Равдушей. Кланялся ей большим обычаем — в землю челом. Летень пытался разобрать речи, но парень говорил даже непонятнее Жогушки. Летень пригляделся к его лицу, серому, измождённому. Великий поклон здесь, на Коновом Вене, был просьбой, не ведающей отказа.

— Матушка Равдуша! На тебя уповаем! Яви милость, воспой к Богам с нами ради Мозолика. Твой голос Небеса слышат!

Она лишь руками развела:

— Ты, дитятко, ко мне ли тёк, силушек не щадя?

— К тебе, государыня матушка.

— Сам, говорю, себе дело назначил?

— Не сам, государыня. Большуха пово́лила. Женство приговорило…

— Да я ж вдовая! Что толку с вдовьей молитвы?

Над забором явился долгий нос Шамши Розщепихи. Высунулся, пропал. Росточка не хватало поверх плетня заглянуть. Однако пронзительного голоса не услыхал только Летень:

— Вправду образумилась бесчинница или не поняла я чего?..

Люди, против обыкновения, забыли повернуться к Носыне. До потех ли, когда речь о жизни и смерти!

— Что же не напомнили премудрой большухе, какова я удачница? — горько спрашивала Равдуша. — Не моя ли удача ныне до вас дотянулась? Мальчонку бедного губит, порчей прилипнув?

Все помнили: весть о скором пришествии сеггаровичей в Твёржу доставил именно Мозолик.

Голос Равдуши плыл и дрожал:

— Мужа я схоронила, сыночка меньшого показать ему не успев. Первенец в незнаемых краях затерялся. Средний…

Задохнулась, не хватило сил продолжать.

— Пасынок, — с удовольствием подсказала Шамшица.

Парень вдруг начал подниматься с колен. Шаткий, вправду загнанный. Однако речь повёл твёрдо:

— А мы, матушка, твой вдовий убор совсем иначе толкуем. Ты его белёными кручинными нитками расшиваешь, а надо золотом красным! Дядя Жог раны принял, погибель от детей отводя. Сквара за всех против злой Мораны стои́т! Светел долю воинскую поднял, про то Небыш на беседе нам пел… Я тебя, матушка, умыком умыкну, если волею не пойдёшь. Ты бы, государыня, снаряжалась немедля, я…

Что хотел сказать — провожу? в саночках отвезу? Не сказал. Обмяк, рухнул врастяжку. Гарко с друзьями подхватили его. Как позже узнали, путь, занимавший два дня, парень втиснул в сутки с маленьким лишком. Вот силы и кончились.

— Благословляю, доченька богоданная, — негромко сказала Ерга Корениха.

Равдуша озирала знакомые лица, как незнакомые. Увидела Жогушку.

— Сынок!..

Не вскрикнула, пропела. Летучим голосом, которому, по мнению Кисельни, должны были откликнуться Небеса. Многие вспомнили, что с похорон Жога она всего раз пела прилюдно. Когда Светела провожала.

— Неси лыжи, сынок!..

Резвый гонец только начинал шевелиться. Гарко что-то сказал деду-большаку. Шабарша даже отступил на шаг, чтобы придирчиво оглядеть внука с головы до пяток. Одобрил. Неторопливо кивнул. Гарко вспыхнул пуще снегириного пера. Выступил вперёд.

— Не одной тебе, тётенька Равдуша, в Кисельню бежать. Дедушка благословил проводить честно и назад привести!

…Гордых речей, звучавших у Пенькова крылечка, Летень слышать не мог. Однако смысл происходившего разумел. И сжимала незримая рука сердце, давно отученное болезненно вздрагивать. Это не Гарке бы с Равдушей в Кисельню бежать. Вести милые ножки мимо злых вертепижин, мимо угрозных раскатов. Вовсе не Гарке…

Калашники вконали обычай хранить дорожные кузовки собранными. Чтобы не метаться, если врасплох позовут. Когда внук старейшины не чуя ног примчался к себе, бабушка Шамша была уже дома. И… тоже снаряжалась куда-то. Повелевала невестками, таскавшими в саночки толстые одеяла, корзинки и короба. Велеська уже разложил упряжь, готовился выводить псов во главе с матёрой Пескухой.

Гарко удивился:

— Куда вдруг, бабушка?

Ждал сердитого — "Вот тебя не спросила!", но Розщепиха ответила:

— А в Затресье, в гости поеду. Собирайся, внученько. Меня, старую, повезёшь.

— Бабушка… — опешил молодой воевода. Гордые калашники слушали его с полуслова, но бабке с матерью перечить Гарко не смел. — Ты вече людское, знать, до середины выстояла… Меня в другую сторону бежать отрядили немедля. В Кисельню, с тётей Равдушей.

Розщепиха молча подошла. Стала снизу вверх смотреть на рослого Гарку. Так, будто вдруг увидела его чужим, незнакомым. "Я-то думала, глупая: насквозь тебя знаю. А ты вон каков оказался…"

Не всякий вынесет укорный взгляд родных глаз. Смело принятое дело показалось глупой игрой, затеянной от безделья.

— Бабушка… — с трудом повторил Гарко. — Отрядили меня. Атя с дедушкой торопиться сказали. Может, Велеське позволение дашь себя отвезти? Его Пескуха слушает… А мне, уж не гневайся… с тётей Равдушей…

Ох, не надо было ему вновь поминать причину всех бед! Розщепиха взялась свекольной старческой краской:

— Значит, блудодейке служить готов поперёд бабки родной? Пеньки эти корню твоему, околотень, побег чужедальний! Старин святых поругатели! Что ни сын, то миру нечестие! А ты! Кого я от материной снасти в пелёнках лелеяла? Кого величала своих кровей отливушком, своего сердца отрывышком?

Снаружи зазвучали мужские голоса. Вошёл Шабарша, за ним Гаркин отец, большой, бородатый. Старейшина ещё у калитки смекнул, какая буря поднялась в доме, но виду не показал.

— Что мешкаешь, внук? — строго попенял он Гарке. — Захожень уже глазки открыл, сам бежать порывается!

Спасённый Гарко подхватил укладочку. Во все пятки ринулся вон.

— Не обессудь, сестрица любимая, — догнал его голос деда. — Твоё слово нынче второе.

Гарко оглянулся. Вконец багровая Розщепиха выкидывала из саней кошели. Валились наземь одеяла, падали наспех сложенные подарки.

— Всё им! Пенькам! Чужанам чужим!.. Я же что, сирая старуха никчёмная! Разве дело кому, что в Затресье меня задушевная подруженька ждёт?!

Привычный Шабарша отвечал невозмутимо:

— С чего печаль, сестрица? Путинья твоя, сколько помню, ещё через дюжину дён прибыть обещалась. И ей циновки к сроку соткут, и Гарко вернётся. Что в гостях даром лавки просиживать?

— Вот! Вот! Место на свете зря занимаю! Ни дома не нужна, ни в гостях!

— Ладно, сестрица. Равдушу проводим, тотчас парней с тобой отряжу.

— А ведь знала я, братец, чем кончится! Исстари знала! Ты уж не таись, всю правду скажи! Сама за порог уйду, под ёлкой сяду, замёрзну, чтоб втуне хлеба не есть…

В первый раз подобное выслушивать страшно. Ухо большака было давно намозолено.

— Не хочешь, — сказал Шабарша, — как хочешь. Значит, Гарку назад жди.

Велеська начал собирать упряжь.

Шамша захлебнулась, метнула на пол клюку, убежала искать смертного ложа. Шабарша только отметил про себя: кинулась не в холодную клеть, а в малую избу, где было натоплено.

Метель

На шестой вечер, когда Гарку с Равдушей уже ждали назад, туман зеленца налился кровью. Мокрый угол, по обыкновению, мёл космами по земле, но космы рвались. Тогда делалось видно, что верховые тучи шли с севера.

— Метель падёт, — предрёк Жогушка.

Ерга Корениха молча кивнула. Старые кости говорили ей то же самое.

Жогушка теребил собачью кужёнку, мотал на веретено серую бесконечную нить.

— Мама ещё там, верно? Они же приметы ведают? В Кисельне?

— Ведают, внучек. Как иначе.

— А может, мама прямо сейчас в калитку войдёт?

— Может…

— Мама дойдёт, правда? Она ведь на полдороге уже?

Корениха подняла голову от шитья.

— Светеловы лыжи, да чтобы не вывезли! Ты о чём?

Твержане ухичивали избы, проверяли каждую щель. "Это за Пеньково нечестие! — ползло из уст в уста вроде бы сказанное Розщепихой. — За блудодейство!" Люди ждали ответа Коренихи, прикидывали, не схлестнутся ли старухи опять.

В сенцах, отделявших избу от ремесленной, шаркали шаги. Летень пытался ходить, не придерживаясь за деревянные поручни — просто ведя над ними ладонь. Каждый удачный шаг возносил к надежде. Другой раз он сам Равдушу повезёт. И в гости, и на купилище. Может, даже голос её однажды услышит. И плетёные лапки прямо завтра не отличить будет от образцов на стене.

…Половицы вновь обращались весенними льдинами, подточенными коварной стремниной. Летень хватался за жердь, жмурился, задыхался, скрипел зубами. Обрубленных крыл заново к плечам не пришьёшь! Не бежать ему встречь милой страннице. Не догонять, лёгкую, летучую, на тропке у Родительского Дуба. И знаменитое косое плетение, узнаваемые Пеньковы звёздочки, никогда не дастся ему. Никчёмного жалеют просто за то, что Неуступ Светела под крыло взял…

Да не горести считать стать. Лишь бы снова увидеть, как Равдуша со двора входит. Жогушку на руки подхватывает…

Походники не показались ни до темноты, ни в темноте.

В самую ночь, когда порно уже было лезть на полати, в Пенькову избу примчался шустрый Велеська.

— Бабушка Ерга! Дедушка Шабарша всем в мирскую избу собираться велит.

Просторный дом, память общего жития древних славных времён, был в Твёрже местом пиров, советов, бесед. Толстые стены, земляная крыша, поныне затканная корнями трав и цветов. Твердь земная рассядется прежде, чем эта крыша уступит. "Невестушка вернётся, кто встретит?"

— Жогушку соберу, а мне здесь место, — отреклась Корениха. — Изба остынет, не дело.

Велеська важно возразил:

— Дедушка Шабарша вспомнить велит, как в Левобережье зеленцы познобляет, пока люди врозь по избам сидят. — Подумал, добавил: — А Гарко прибежит с тётей Равдушей, смекнёт небось, где искать. Складывай, бабушка, нужное, чтоб три дня продержаться!

Невдолге заглянули калашники. Сразу сделали всё, что так трудно удавалось без невестки и плечистого внука. Подхватили поклажу, повели Летеня.

Жогушка сам перенёс в общинную избу обое гуслей. Устроившись под кровом, не мешкая наладил Золотые.

Как уж первую струну

Я от Твёржи натяну!

Почему? А потому —

Там тепло в моём дому!

Напуганные малыши оставили цепляться за подолы, собрались кругом гусляра. Через порог незримо шагнул Светел. За ним подоспели другие, ушедшие много раньше и дальше. Склонились над живыми, заслонили родных.

Где ж четвёртая струна?

За Светынь летит она…

Дальше следовало петь про Шегардай. Жогушке не было дела до чужеземного города. Пальцы от волнения потеряли струну, он смазал созвучие, но вытянул голосом, дерзновенно пропев на свой лад:

…Где дружина держит путь.

Брат о брате не забудь!..

Корениха скупо улыбнулась, глядя на внука.

— Не стоит без гусляра деревня, — погладил бороду Шабарша.

Розщепиха услышала, отвернулась.

На рассвете калашники увидели с ледяных валов толстую и страшную тёмно-серую тучу. Она подползала с северной стороны. Выгибалась подковой под напором ветра, пока ещё неосязаемого. За облачным валом, достигая земли, катилась непроглядная пелена. Внутри угадывалось движение, там боролись, повергали друг дружку исполинские тени. Тёплая шапочка зеленца сразу показалась ничтожной, не способной никого уберечь. Когда её вздыбил первый налетевший порыв, дозорные бросились под крышу. Понимали: больше предупреждений не будет.

Никто уже не смотрел, как белые змеи обтекали горбы морозных амбаров, почти невидимками мчались по дальним спускным прудам. Вот скользнули под самый туман, на тонкий ледок недавно вычищенных ближних прудов. Выплели по тёмной глади замысловатый узор. Без задержки ринулись дальше.

Удар вихрей сперва сбил серую пуховую шапочку на сторону. Новый приступ вовсе разметал её и унёс. Деревенская улица ненадолго увидела над собой рваное небо. Невероятно близкое, руками с крыш дотянуться. Ещё миг, и вселенную скрыло непроницаемое тканьё. Кручинное, белая основа, белый уток.

Гадание

Отчаянные калашники несколько раз выбирались наружу с лопатами. Связывались по двое-трое верёвкой, боясь потеряться. Следили, чтобы оставался свободен дымоволок. Пробивали ход от дверей. Даже добирались до Пенькова двора. Возвращались усталые, хмурые, вешали оттаивать забитые снегом кожухи. Ни Равдуши, ни Гарки.

На второй день ход превратился в нору, вместо лопат пришлось брать топоры. Буря ковала снег исполинской долбнёй, сплачивала до каменной твёрдости.

В углу, где обосновалась Ерга Корениха, начали собираться матёрые бабы. Летеня с Жогушкой выставили прочь: смотреть смотри́те, а под руками чтоб не мешались. Бабы степенно рассаживались в кружок, кивали друг дружке. Вынимали из-под шугайков берестяные коробочки, кожаные кармашки. Скоро в углу начали пробовать голос кугиклы.

У всех они были разные. Деревянные, берестяные, даже из перьев. У кого две цевочки, у кого пять. Россыпью и скреплённые. Одни дудки ладили сразу. В другие подсыпа́ли крохотных камешков, испытывали на слух.

У Коренихи кугиклы были особенные. О девяти стволах, собранных не под попевку, просто под строй, от толстого голоса к тонкому. На светлых гладких сте́блышках куги тёмным созвездием запеклись какие-то брызги.

— А Шамшица где? Чай, кугикальщицей не последней слыла.

— Сестрица Шамша, ты что же?

Розщепиха на другом конце дома лежала под одеялами, охала.

— Пошла бы, немочь не даёт. Недужна я. Владения нету!

Корениха выслушала, ничего не сказала.

Вздохи кугиклов постепенно сливались в связную песню. Каждая баба выдувала свою попевку, передавала голосницу соседке. Кто-то поначалу сбивался, играл в разлад. С каждым кру́гом песня звучала всё слаженней. Вместо Розщепихиных дудочек подгу́кивали голосами. Корениха наконец приспособилась, выбрала на своих потребные стволики. Благо снасть позволяла. Снасть, сделанная когда-то внуком Скварой. Та самая, заслужившая ему рубчик в брови. Корениха теперь её хранила в божнице.

Внутри дома помалу стихли все разговоры. Только заунывно выло снаружи — да над бабьим кружком словно колыхалось незримое покрывало, сотканное бесконечными повторами песни. Кугикальщицы играли свои лады, размеренно вдыхали и выдыхали. Голосница шла сама, уже помимо их воли. Парила птицей, плывущей в токах ветров. Знакомые бревенчатые стены кругом начинали мерцать, истаивать, отдаляться. Песня вздымалась прозрачными искрящимися утёсами, гнулась радугой, стелилась гладкими полотенцами, прокладывала душе особенный путь вне бремени плоти. Ерга Корениха первой выбралась из тесных пределов. Воспарила сквозь несущийся снег, не подвластная ни морозу, ни ветру. Зорко оглядела с высоты маленькую Твёржу, болото Одолень-мох. Громадные бедовники, озёра, леса. Родительский Дуб на холме. Кисельню, для обычного зрения — за семью окоёмами…

Летень смотрел на "матушку свекровушку", сидя на полу в десятке шагов. Жогушка прижимался к нему, обнимая за шею, у ног жались собаки. Звуков слышать Летень не мог, лишь чувствовал едва различимые трепеты, бежавшие половицами. Корениха возглавляла песенный круг. Стояла, закрыв глаза, высокая, необычно значительная. Словно шагнувшая от земной обыденности прочь.

Ворожба длилась, но люди не замечали течения времени.

Наконец Корениха словно бы вернулась в себя. Раз-другой пропустила несколько ладов, Розщепихиных и своих. Голосница стала терять стройность. Прозрачные глыбы осы́пались и погасли, полотенца-пути распались нитями, истаяли в воздухе. Корениха совсем опустила руки с кугиклами.

— Надёжны наши путники, — устало проговорила она. — Лебединое крыло их укрывает.

Возвращение

Ещё через сутки метель кончилась. Так же внезапно, как и началась. Словно исполинская рука смела́ бескрайние тучи, оставив лишь высокую серую пелену. Смирился ветер. Земля кругом лежала белая, затаившаяся, тревожная. Люди выбирались наружу из общинного дома и не узнавали привычного мира. Кто-то уже плакал, словно на пепелище.

Твёржа мало чем выделялась среди окрестного поля с его заломами и заврагами. Разве только неправильным венцом едва различимых валов. Внутри стыла россыпь белых горбов, отмеченная чуть большим порядком, чем простые творения непогоды. Пруды исчезли, заровнялись. Даже срединное озерко сплошь забила тающая снежная каша. Только в середине плевались сердитые кипуны. К облакам восходили мохнатые столбы пара. По краю в недоумении плавали утки, вызволенные из хлевков.

Мужчины и женщины покидали мирскую избу, шли наверх по ступенькам, вырубленным в закаменелом снегу. Ребята-калашники, засидевшиеся в четырёх стенах, уже подвязали к валенкам шипы-ледоступы. С уханьем, с гиканьем крушили белую толщу топорами и пешнями. Валили скрипучие глыбы на большие салазки. Бегом увозили за пределы валов. Работа выглядела необъятной, но с чего-то надо же начинать?..

Наши избы стоят не в пустыне —

На широкой и быстрой Светыни!

Горланили вразнобой, зато громко. Бабоньки помалу осушили глаза, мужики стали натягивать дельницы. Братские труды здесь были никому не в новинку. Деревню, правда, из снега выкапывать доселе не приходилось… так что?

Летень сидел на краю, тянул верёвку, пущенную через каточек. Поднимал наверх ломти, вырубленные у земли. Жогушка с остальной ребятнёй помогал как умел. Отгребал плицей куски помельче, скидывал в озеро. Плицу у него переняли, отвесили шлепка:

— Гусли тащи.

Меньшой Опёнок не хотел отставать от общего дела. Надулся, полез в драку. Парни развернули его, толкнули к спуску в дом:

— Тащи, кому сказано.

Жогушка что-то понял, пошёл. Скоро над пропавшей в снегу Твёржей зазвенели гусли дедушки Корня. У них струны были жильные, как раз для мороза.

Не строит ни башен, ни каменных стен,

Но нипочём не согнёт колен

Коновой наш Вен!..

Шабарша чертил посохом, размечал, куда на́перво пробиваться. Сообща постановили рубить ход улицей и уж от него — по домам. Дальше чистить дворы, ухожи, пруды — до самых валов. Зеленец, конечно, и сам оправится. Стряхнёт снег, натянет новую шапочку. Но вот скоро ли, если люди не пособят?

Неожиданно подхватились Ласка с Налёткой. Поставили уши торчком. Царапая когтями снег, кинулись в восточную сторону. Залаяли уже на бегу.

— Тихо все!.. — закричала Ерга Корениха.

Народ примолк, хотя не сразу. Тогда стало слышно, как песне Жогушки отзывались два далёких голоса. Крепкий Гаркин. И второй, парящий на золотых крыльях.

Бабы ткут простой наряд,

Тонких лакомств не едят,

А и трусов не родят!

Самих путников было ещё не видно за надымами, воздвигнутыми бурей.

Плащик

Столбы пара, вставшие над кипунами, достигли предела, отмеренного их росту. Упёрлись в прозрачную твердь, заклубились, стали растекаться на стороны, краями никнуть к земле. Бабки выводили маленьких внучков за валы:

— Смотрите, запоминайте покрепче. Может, век такого вновь не увидите.

— Увидят, и не раз, — предрекла строгая Корениха. — Вовсе бы в снежных пещерах не очутиться.

Внучки́ бабок не слушали. Стремились назад, к отцам со старшими братьями. Туда, где самое значительное грозило совершиться без них. Где сверстники в те пещеры играли…

Ко времени, когда самый первый дом стало возможно достигнуть крылечком и по-людски растопить печь, повесть о хождении в Кисельню знала вся Твёржа.

— Мозолик не то что одной ногой на мостик вступил — уже вторую занёс! — в охотку сказывал Гарко. — Тётя Равдуша как запела над ним! Первым взыванием вослед полетела, вторым догнала, третьим обратно вжиль повернула. А что левый глаз там остался, скорбь невеликая! Встанет Мозолик. Обрёкся уже тебе, Жогушка, невесту родить.

— А я что, — сказал Жогушка важно. Кругом смеялись, ерошили ему волосы. Чёрно-свинцовые, отцовские, братнины. Пятерня Светела была меж тех рук.

— Обратно бежали, я за тётей Равдушей из последних печёнок тянул, — скоморошничал Гарко. — В ночь хотели дойти, заря кровавая упредила. Выкопали норку на склоне, где буре не дотянуться. Плащиком закутались да и сидели себе. Буря воет, а нам и дела нету за прибаутками весёлыми, за сладкими подорожничками…

Какой такой плащик, люди тоже успели прознать. Все от мала до велика щупали его, все смотрели. Мужики гладили, девки прикладывали к щекам. Равдуша стыдливо разворачивала подарок. Мать спасённого сына поклонилась гостье сумеречно-серым плащом знаменитой кисельнинской выделки. С лица — паутинное плетение нитей. Снежинка зацепы не найдёт, дождинка не просочится. С исподу — густой мягкий пух, взятый из живого гнезда.

— А велик! Распахнуть руки коротки…

— А лёгок! — изумлялась большуха. — Весу нет, к земле не слетает!

Равдуша сложила плащ ей на колени, склонилась:

— Ты, государыня, всей Твёржи матушка. Гоже ли младшей невестке вперёд больши́ц красоваться… Яви милость, прими в руки хозяйские.

— Добрая невестка — дому благословение, — улыбнулась большуха. Отдала плащ обратно. — Носи, доченька, моей волей. Пусть греет и тебя, и деток твоих.

— На руке — что пух оботурий: не осязается, — дивились мужчины. — Если только губами…

— Вот, стало быть, что за крыло лебединое бабам под кугиклы примстилось.

— Да уж! Чай, не Носынина мелкопушная безрукавка.

Тяжко хворая Розщепиха мирскую избу покамест не покидала. Эка беда! Добрые люди всё как есть донесли. Про дивный плащик, про большухино дозволение Равдуше самой подарком владеть. Услышав, каково смотрелась теперь её многоценная безрукавка, Шамшица наново помертвела. Отворотилась к стене. Даже лакомых заедочек не отведала, коими потчевали её невестки.

Жизнь в Твёрже день ото дня выправлялась. Входила в обычные берега. К зелёному пруду пустили кормиться коз. Ходы, пещеры, отнорки вновь становились дворами. Когда облачко над зеленцом почти коснулось земли, а на крышах стал разваливаться прежде незыблемый снег, Розщепиха наконец встала.

— Думали, на смертные саночки пересяду? Ещё, злящие, чуток подождёте! Собирайте мне саночки не смертные, обычные! В Затресье гостить поеду, как замышляла.

Гарко с готовностью прянул исполнять. Бабка, понятно, в дороге будет уму-разуму поучать не смолкая, да ему ли привыкать! Зато у рогожников милая Убавушка ждёт…

— Не рвись, внученько, не пожар! Пескуху мне Велесик запряжёт. Ты, старший внучек, меня улицей проводи. К сестрице Ерге. Коробок прихвати…

Так и объявилась у Пенькова жилища. Сама — об руку с Гаркой, впереди весёлая ребятня, позади хвостом любознательные соседки. Что будет! Будет-то что!..

Корениха с Равдушей, загодя упреждённые, гостью ждали. Вытряхнули, выбили, расстелили всегдашний Розщепихин полавочник.

— Присаживайся, сестрица Шамша. В ногах правды нету.

Жогушка с Велеськой сунулись за старшими, не посмели, притаились в сенях.

Розщепиха тяжело перелезла высокий порог. Выпуталась из лисьей ношеной шубы. Перевела дух, присела на краешек лавки.

— Верно молвишь, сестрица Ерга. Вовсе не стало в ноженьках правды. Как уж упала тогда на пруду, почитай, толком не встала.

У Коренихи от глаз чуть заметно разбежались морщинки. Она ответила миролюбиво:

— Нам с тобой, сестрица, грех на годы пенять. Обе внуков вырастили, чтоб опорой нам были. Ты, я слышала, нынче в Затресье путь держишь?

— Истинно молвишь. Чаю добрую подруженьку застать, Путиньюшку свет Дочилишну. Может, ждёт меня ещё. Знает: я от слова неотступная, обещалась быть, значит, буду.

— Что же, путь тебе дорожка, Шамшица. Стелись, тропка, ровно да гладко, ничьим следом не перебита, ничьей ступенью не перерублена. Повеселу выехать да вборзе вернуться, беспомешно, бесстрашно.

Гарко, стоявший рядом, развернул плечи. Какие препоны, если могучий внук заботу берёт? Розщепиха пригорюнилась:

— Один страх, сестрица, ведаю ныне. Как уж растрясёт меня Пескуха ретивая…

Гарко аж покраснел. Это он позволит бабушку растрясти?..

— …изроню душеньку, захочу к святым родителям отбежать, а мостик под ногой и качнётся, собаки чёрные лай подымут: куда пу́чишься, старая, с белым светом не попрощавшись, Земле с Небом вины не отдав, с кем ссорилась, не помирившись… Того, стало быть, ради победную головушку к тебе и несу. Прости уж, сестрица Ерга, если чем когда не знавши обидела. Свидимся ли ещё…

Гарко, которому после недавнего хождения Затресье было ближний амбар, увидел на бабкиных щеках слёзы. Что ни есть неподдельные. Тут задумаешься, каков сам будешь к семидесяти, на каких семьян обопрёшься. У Коренихи брови встали домиком над переносьем. Суровая бабушка Светела близка была к ответным слезам. Даже иголку воткнула, потянулась к Носыне.

— Не держи сердца, сестрица Ерга, — продолжала гостья. — Помнишь? "Есть старуха, убил бы её, нет старухи, прикупил бы её"… Так и мы, сестрица, с тобой. Сколько ни браниться, а быть помириться. Прости уж добром… да подарочком не побрезгуй. Вот… от скудости моей вдовьей…

Гарко раскрыл принесённый короб. Опёнушки увидели горшок с замазанной крышкой. Повеяло земляным дёгтем.

— Не дороги подарочки, любовь дорога, — сказала Корениха. — И ты меня, Шамшица, прости, если худое слово промолвила, неласково поглядела. И за то прости, что руку сдуру на тебя подняла. Отдарочком…

Зря ли говорят люди: не дай Боги ссориться, не дай Боги мириться! Хлопот наберёшься, а и всех узлов не развяжешь. Равдуша уже поглядывала на скрыню, где, всей деревней налюбованный, таился мягонький свёрток. Ждала приказа свекрови.

Розщепиха подалась вперёд, глаза под вдовьим платом блеснули.

— Я про ту заушину, сестрица, давно бы насовсем позабыла, ан косточки не велят. Чуть тучки спустятся, уж так ноют, так ноют! Ничем не согреюсь, ни шубами, ни одеялами…

У Коренихи рука легла на колено. Брови разгладились, глаза затлели усмешкой.

— Жогушка!

Внучек выскочил из-за двери, возник перед бабкой. Корениха притянула его к себе, шепнула на ухо, подтолкнула. Жогушка понятливо кивнул, убежал.

— Щедра ты свыше меры, сестрица, — стала говорить довольная Розщепиха. — Вовсе бы мне не надо отдарочка, с любовью твоей и так хороша. Зато теперь не озябну, вся закутаюсь-оботкнусь, моложе на двадцать вёсен вернусь…

За сенями стукнула дверь ремесленной, где с утра до вечера гнул дерево, плёл ремни Летень. Жогушка, гордый поручением, вернулся в избу. Подал бабушке двои лапки. Прочные мужские, нарядные женские. С отверстиями под носок валенка, с цепкими коваными шипами. Корениха взяла снегоступы, взыскательно оглядела. Знаменитое косое плетение лежало ровно и плотно.

— Нету перевода звёздочкам Пеньковым. Новая рука, а дело всё то же, — удовлетворённо проговорила она. — Прими, сестрица любезная, на удачу. Вдруг в саночках продрогнешь, решишься ножки размять.

Предательство

Вестимо, подружка Путиньюшка дождалась в Затресье подружку Шамшицу. Бережно ведя упряжку отрогами холмов к знакомому зеленцу, Гарко заметил поднимавшихся навстречу парней. Те дрались прямо на крутизну, которую он обходил, потому что бабушек, да ещё хворых, по раскатам не возят.

Так стройно и слаженно могли бежать только калашники. Гарко сунул пальцы в рот, засвистел. Ребята свернули к нему.

— Повеселу, тётушка великая, добралась?

— Охти мне, детушки… едва додышала…

— Можешь ли гораздо, воевода!

Гарко сдвинул меховую харю.

— И тебе, подвоевода Зарничек, поздорову. Куда путь держишь?

— А к вам.

Маленькая Твёржа считалась младшей из трёх сестёр-деревень. Мощный зеленец Затресья тоже смело́, но туман вернулся за сутки. И снегу в улицы намело рыхлого. Не рубить — лопатой грести. Местничи даже в общинные дома не сбивались.

— Разведывать шёл, каково бурю осилили? — спросил Гарко.

— Это всё Путинья-захожница наших старцев смутила. По тебе, государыня великая тётушка, как есть изболелась. Мол, к сроку быть обещалась, а нету! Сама хотела бежать, дочке просила тропочку указать… А какие тропки теперь? — Зарник улыбнулся. — Убавушка тоже лыжи готовила. Думал, с нами сорвётся, как Полада тогда.

Гарко торопливо натянул харю. Парни всё равно увидели, как покраснел. Засмеялись.

Скоро две подруги уже сидели в уголке большой рогожной избы, где как ни в чём не бывало постукивали рабочие станы.

В этот раз Путиньюшка привела с собой всего одну дочку.

— У вас в Правобережье молодцы не выдавцы, детинушки ражие! Чтобы я своих негушек, певчих пичужек, да в такую лисью нору? Нешто позволю дев безответных из материнских рук увести? За одной хоть надея есть приглядеть. На трёх и удержу не найду!

Парни в самом деле глазели на синюю ленту в косе, на вороную кудряшку у края чистого лба. Девка-скромница серебряным голоском тянула песню, цинуя со сверстницами рогоз.

Белый снег дорожкой стелется

Всё по тоненькому льду.

Погоди мести, метелица,

Я дружочка в гости жду.

— Ай разумна ты, сестрица, детей в строгости блюдёшь, — восхитилась Носыня. — Не как иные у нас.

— Дрочёное дитя отца с матерью бьёт, — согласилась Путинья.

Младшие девчушки подбирали обрезки, обрывки. Наматывали на травяные стебли, плели простые маленькие циновки. В Затресье такие были повсюду: хоть горшок поставить, не пачкая наскатёрника. Славницы на выданье творили крепкое, широкое, красивое плетево — тачать санные оболоки, мягкие корзины, половики, полавочники.

Две мудрые женщины не могли нарадоваться беседе. В очередь, не спеша, выкладывали подарки. Путинья раскрыла плоский короб, заставленный крохотными горшочками, стала указывать:

— Вот это, сердечко моё, тебе для доброго сна. Полнапёрсточка в водице распустишь и до утра будто в люльке проспишь, о горестях несчётных даже не вспомнишь.

— Тебе ли, сестрица, тяжких ночных раздумий не знать!.. А тут что?

— Это чтобы нутро сытными пищами не бременилось. Проглотишь горошинку, и опять хоть с молодыми пляши.

Перстенёчки многоцветные

В дальний короб уложу.

Тайну самую заветную

Никому не расскажу.

На беседах рукодельницы

Теплят долгую свечу.

Всем, что на́ сердце, поделятся,

Лишь одна я промолчу.

Розщепиха привезла копчёных гусей и четверы беговые ирты Пенькова славного дела. Склонилась к уху Путиньи, упредила по совести:

— Таких скоро вовсе не будет. Стался ремеслу перевод!

— Батюшки-светы! Да как же?

Розщепиха отведала пива.

— А я всё тебе как есть расскажу. Был делатель Жог Пенёк, Единца Корня сын. Нрав, не тем будь помянут, хоть в лоб, хоть по лбу стучи. Это от матери у него, от бабы злосердой! Она и меня, безвинную, смертью чуть не убила, и невестку на честное вдовство наставить не хочет. Я к ней замиряться пришла, и тут изобидела. Я с дорогим подарочкам, а она… вспомнить стыд!

— Ох, не стало совести в людях! И что Пенёк, говоришь?

— Не промолвлю слова худого, но бают у нас — упрямством сердце порушил. Оставил отрока…

Последнее слово как плюнула.

— Никак у славного источника да сын неудача? — ужаснулась Путинья.

— Ты, сестрица, сама его видела. Мимо бежит — головы не поклонит!

— Вот как. А за доченьку мою вступился.

— Это он, Путиньюшка, перед воинскими людьми хотел себя оказать. Тогда уже на сторону из дома глядел! Одно слово, приёмышек! Люди за дело, а этот всё с народцем шатущим. Так и ушёл незнамо куда.

— Слышать было от местничей, — кивнула Путинья. — В Царской ватаге прижился, у Неуступа.

— Я, сестрица, с испугу прозвания не упомнила. Как нагрянули, за порог показаться не смела! Люди страшные! И Опёнок таков при них взматереет! Всё бабка, Корениха Ерга, она всё!

— Кто ж теперь лыжи добрым людям верстает?

— А из той дружины калека. В доме влазень! Знала я, чем кончится! Ещё когда Ерга вдóвой невестке дозволила с красными рукавами гулять…

— Да быть не может! Многие ты, сестрица, обиды от неё приняла.

— И не говори, добрая Путиньюшка. Я же что? Вдовица ненадобная. Брат хлебом попрекает, Ерга кулаком убить норовит! Одна ты, голубушка, меня любишь за правду.

— Значит, вырастили приёмыша, а он…

— Вот и я им сразу сказала, тогда ещё: горе в дом зазываете! Да кто ж слушал меня?

— Погоди, сестрица разумная. С лица красавец парнишечка… улыбка хорошая…

Розщепиха поджала губы, глянула в сторону.

— Не стала б я без правды клепать. Помета злая на нём.

— Нешто тело огарышем непотребным?..

Розщепиха отмахнулась ладонью, пригубила ещё пива, наклонилась к уху подруги:

— Хуже дело! Рубцов-то мы уж каких не видали…

Изумлённая Путинья прижала руки ко рту.

— Значит, истинно бают про страшное диво! Будто являлись по Беде младенцы в письменах самородных. Из облаков падали…

— В самородных или нет, врать не стану. И про облака не скажу, это всё Пенёк хвастал. А письмена сама видела. Вот тут, на груди.

Путиньюшка заботливо отвела руку подруги, не позволила показывать на себе. Сотворила охранительный знак, наотмашь погнала зло:

— Да ну их совсем, сестрица Шамша! Давай лучше про весёлое говорить.

Вот по белой по дороженьке

Санки лёгкие летят.

Подломились резвы ноженьки,

Помутился светлый взгляд.

Кабы горе это лютое

Угадать мне наперёд!

Он другую шубой кутает,

Нежно за руку ведёт.

"Вот моя невеста милая!

Ставь на свадьбу кисели!

А тебя, любовь постылая,

Хоть бы вихри унесли!"

"Поздорову тебе, добрый господин и брат мой. Итак, тщательно подготовленный случай привёл меня в деревню, соседнюю с известной тебе. Я надеялась вновь увидеть отрока и, буде дозволит Владычица, прельстить его дочерью. Увы, мы разминулись. Юнец уже несколько месяцев путешествует с друзьями твоего старого друга, и это было первое, о чём мне здесь рассказали. К тому же Царица поволила наслать изрядную бурю, карая меня, по тяжким моим грехам, ещё и пыткой бездействия. Я торопилась уехать, как только это станет приличным, но тут в гости прибыла злыдница, о коей я писала тебе. И я возблагодарила Правосудную: воистину, Она лишь испытывала меня, готовя награду! Никто не знает лучше тебя, господин мой, как легко развязать язык глупой и завистливой бабе. Распалившись обидой, эта пыль без понуждений и подкупа открыла всё, что мы с тобой так долго силились выведать. Знай же, брат: твоё предви́дение оправдалось. Думаю, теперь мы легко проследим судьбу отрока и поймём, есть ли истина в словах простецов…"

За море!

Галуха негромко перебирал знакомые струны. Андархский уд создан сопровождать беседы мужей. Искусное плетение звуков откликается в душах спорящих, озаряет неведомые пути. Почему дикомыты давно поняли это о своих гуслях, а в просвещённой Андархайне слушают бесносвятов, не терпящих свободной гудьбы?..

— Не нравятся мне эти слухи, — прогудел Телепеня.

— А что тебе, брат, мило последнее время? — засмеялся Марнава. — И то не так, и это не по сердцу.

— Хобот сказывает, в Шегардае дворец уже изнутри убирают, — заметила Кука. — Письма шлют туда и сюда, выкупают где ковёр, где сундук, а чего не найти, в ремесленных по памяти создают.

— Значит, вправду царевич невдолге на городской стол сядет, — мрачно подвёл итог Телепеня.

Четвёртый на совете, Лутошка, потягивал брагу, помалкивая в присутствии старших. Воруй-городок населяли очень страшные люди, но Лутошку Галуха боялся особой боязнью. Глаза писаря Окула, белые на белом лице… Борода багряных сосулек… Взмах ножа, готового с той же лёгкостью и ему, Галухе, горло рассечь…

— А что нам царевич? — подбоченился весёлый Марнава. — Юнец глупый. Когда ещё в свою волю войдёт!

Галуха мог бы им про Эрелиса порассказать, да не спрашивали. Игрец сидел в уголке, старался пореже взгляд поднимать. Довершал одну голосницу, затевал без передышки другую.

— Царевич — простецам надежда, — сказала Кука. — Чает народишко: с ним окрепнет закон. Торговцы без страха по дорогам поедут. Люд посовестный, повольный в цепях на каторгу побредёт.

Марнава отмахнулся:

— Это с чего бы? Само по его велению станется?

— Про то своя сплётка в людях гуляет, — подал голос Лутошка. — Будто первым указом кликнут Неуступа на воеводство.

Телепеня с Марнавой разом поскучнели. Стали поглядывать один на другого, на боярыню. Лутошка это заметил, сказал ещё:

— Горожане, я слышал, надвое судят. Одни его, Неуступа, на нас загодя у́ськают. Другие шубы шьют — с ним на дикомытов ратью идти.

— Про войну речь давняя, — оживился Марнава. — Дело доброе! Двинется войско — и на нашу долю с воза хоть мало, а упадёт.

Боярыня что-то вспомнила, свела брови.

— Погодь, Лутонюшка. Ты ведь с разведа слово доставил? Будто у Пролётища некая дружина без повести канула? Купец ждал, не дождался?

— Там два воеводы ходили. Может, и Неуступ морозом погиб.

Галуха тяжко привыкал к воруй-городку. Ох, не гневи судьбу, не ропщи, тяготы исчисляя! Из Выскирега спасался от страха, от утеснений? Безбрежной воли просил?..

Пальцы собственным разумением похаживали по струнам, даруя звучание песням. Не всем, которые знали. Только тем, что госпожа Кука одобрила. Галуху изрядно удивил её выбор. Боярыня, за чью улыбку когда-то спорили царственноравные, осталась безразлична к напевам, звучавшим у подножия трона. Избрала присущие выскирегским развесёлым домам.

Галухино песенное подношение она выслушивала седмицу назад, составляя очередное притирание для лица. Свежей мазкой осчастливила Марнавину дру́женку. За ней — Чагу. Потом глаз не сводила с обеих дур, розовых, волшебно помолодевших. Наконец велела поднести зеркальце, всех выставила из шатра… и к вечеру затворилась в скорбном уединении. Не подпускала ни Телепеню, ни баб. Даже с молодым любимцем, Лутошкой, говорила через завесу. На люди показалась только сегодня. Цветущая, праздничная, избывшая морщины двадцати лет жизни. Лишь в глазах мрела тень страха.

Телепеня ладонями грел, гладил ногу возле колена.

— Повезёт, Ойдригович впрямь к северу копьё обратит. А не повезёт, как жить станем?

— Как жили, так и впредь проживём, — удивился Марнава. — Чем доселешний обычай стал плох? Нешто размяк, брат? Домоседом заделался?

Ватаг налился бурой кровью, готовый кому угодно показать, размяк или нет. У Галухи пальцы окоченели на струнах, горло захолодила близкая сталь… Мудрая Кука поторопилась вмешаться:

— А я тебе, Марнавушка, расскажу. В доселешних изъездах тебе кто противился? Хорошо, если домашнее войско. Ратники дворовые и воеводы такие же. Ты Неуступа, орлик мой, помнишь ли?

Марнава как будто сделался меньше.

— Поди забудь…

— А войско под себя урядит?.. А Хобот что баял, когда ты его от Селезень-камня едва живого привёз? Много войска послали мораничи с тем отпрыском пригульным? Всего одного! Так, Лутонюшка?

— Так, — кивнули медные кудри. — Во́рона жуткого.

— Всего одного, — повторила Кука. — И больше нет ни Лигуя, ни двора его, ни лихих молодцов. Шаечки смелые с пути поворачивают, чёрное пёрышко увидав… А к Лигую уж какие ухо-парни стекались!.. Кругом прав батюшка наш. Совет надо держать. Думу крепкую думать, как бы на царское копьё голову не сложить.

— Думай, кому невдомёк. Иные загодя позаботились, — с удовольствием перебил Телепеня. — Вот моё слово, на нём стоять буду. Мыслю, за море ехать пора. В Аррантиаде доли искать. Ты, Марнава, напоследок сходишь пощупаешь, какой такой поезд моими лесами пройти хочет беспошлинно… Пока хоробрствуешь, я шатры соберу, на Киян выйду. Помнишь, где Не́течь прежде впадала? Там встретимся.

Подглаварь и Лутошка смотрели в немом изумлении. Одна Кука не дивилась замыслам, которые сама нашептала. Галуха забыл наставления, повёл гордый медленный танец, принесённый из Фойрега. Никто не заметил.

— Так царевич когда ещё водворится, — обрёл голос молодой следопыт.

— Повременим, пока на плечах погоня повиснет? Затравленными в утёк бросимся? — усмехнулся ватаг. — Нет, друже. Ныне серебра полны скрыни. На кораблях не тесниться стать: сколько надо, все выкупим. А за морем… Мне, что ли, про кощеев вам сказывать? Рабы!.. Мы да в благодатной земле угла не найдём? Безначальное стадо примучим, как отцы наши в былые годы примучивали. Новое владение урядим, как отцы уряжали. — Помолчал, облизнул сладкую пену с усов. — Боярынька у нас уже есть. И державец для двора найдётся: Капуста.

Лутошка сидел, приоткрыв рот. Медленно вбирал сказанное. Вот, стало быть, почему один с младенчества коновод, а прочие только в рот ему смотрят. Вожак не робеет запретов, не ведает страха. Без боязни пробует всё, что иные дерзали. Без оглядки затевает неслыханное. Невозможное.

Марнава задумчиво произнёс:

— А там и венец выковать можно…

Телепеня с нескрываемым торжеством откинулся на подушки.

— Думаешь, Хобот у Селезень-камня над бабьими румянами трясся?.. Подай, жёнка, ларец!

Кука того только ждала. Обернулась, вытащила из-за себя подголовник. С виду обшарпанный, простой, но Галуха знал такие ларцы. Извне берёста, изнутри луб, меж ними — кованая решёточка. Боярыня сняла с шеи ключ на длинном шнурке. Под пальцами Телепени чуть слышно щёлкнул замочек.

Галуха пытался зажмуриться, отвернуться, чтобы лишнее мимо зрачков пропустить… не совладал. На грубых ладонях разбойников, на куске тёмно-синего бархата мерцало дивной работы очелье. Цветы, звёзды, крылатые молнии, исполненные в серебре.

— Из глубоких вод вынут, — щурясь на мягкий блеск, сказал Телепеня. — Находчик и цены находке не знал. За лопасть вяленого мяса Хоботу отдал: бирюлька! Ну а Хобот андархского выморочного добра с лихвой навидался. Смекнул, что́ в руки пришло.

— Сон утратил, гадавши, как нещечком распорядиться, не прометнувшись, — с видом причастницы подхватила боярыня. — За деньги продать? Так у него барыш держится до кружала, как ещё собак и нарту не прогулял!.. Хотел было в Коряжин поспешить, владыке грозному поклониться. Ан забоялся.

— С государя Хадуга станется в награду кнута и дыбы отмерить, — довершил Телепеня. — Нам ли не смыслить того, на каторге битым!

— Правильно забоялся, — кивнул Марнава. — Как пойдут спрашивать, где взял, с кем, много ли ещё святынь от наших глаз прячешь!

Лутошка тоже кивнул. Каторга с палачом его счастливо миновали. Однако закабалённым ходил, битья принял изрядно.

— Я и сам Хоботу всей цены не дал, зато погибель следом не выпустил, — сказал Телепеня. — Эй, гудила! Что ты там заладил, ажно зубы свело? А ну пой как следует! Про Кудаша нам давай!..

Галуха едва не выронил уд. Сталь у горла… кровавое бульканье… Он спешно заглушил струны, чеканившие царскую величавую выступь. Через немалую силу разогнал морок. Успокаивая дыхание, взял несколько глубоких, грустных созвучий.

Самовидца рассказ и досужих людей пересуды,

И добро, что навскидку не вдруг отличимо от зла,

И обычная жизнь, что порой так похожа на чудо…

Вы послушайте, я расскажу вам, как было, друзья.

Сын простых земледельцев, он гнул на боярина спину,

Отдавая свой труд, кулаки молчаливо сжимал.

Чтобы младших детей не пришлось продавать на чужбину,

На богатом торгу он мальчишкой впервые украл.

…А ведь вначале Галуха кривился, слушая Лутошкины басни о гибели Кудаша. Но приказал батюшка Телепеня — и сам вот на что употребил отмеренный Владычицей дар. Вот на какой срам сладил струны, радовавшие царевичей.

Он всего-то и взял зачерствелого хлеба кусочек,

А неправый судья заковать повелел в железа́,

Заточил на рудник неподъёмные глыбы ворочать…

Вы послушайте, я расскажу вам, как было, друзья…

Доля шестая

Новый урок

В этот день Ознобиша бессовестно долго проторчал на исаде. Скоморохи Шарапа давно унесли сказ о доблести Гайдияра в иные края. На подвыси властвовала уже другая ватага. Ознобиша следил, как возвращались в ловкие руки ярко раскрашенные шары, слушал зубанки, гусли и бубны, временами словно всплывая к жестокой яви из короткого сна. Полно, люди, о чём это вы, когда меня на плаху ведут?

"Ясно, тем первым уроком Ветер не удовольствуется. Ещё знать бы, кто мне кару назначил, чтобы я в любимую книжницу каждый день выходил, как на казнь? Ждал, помилуют или голову срубят?.."

…Один за другим подбегали прикормленные мезоньки. Сказывали новости, о коих судачить на исаде будут лишь завтра.

— Слышал, добрый господин? Купец Жало домочадца недосчитался. Девка отворот дала — взял с моста сиганул.

— Площадник узнал, ногами затопал. Ласёхам велел следить, кто на мосту замешкается — в шею гнать…

Ласёхами, сладкоежками, мезоньки именовали порядчиков.

— Доба-лакомщик, чьи постилы у государя Эрелиса подавались, с женою советовался, — доносил пронырливый Кобчик. — Мыслит благословения испросить, пекарню калачную выкупить да наладить.

Ознобиша даже ему внимал, будто прощаясь. Перед глазами стояла Чёрная Пятерь. Ветер читает письма, коих немало течёт к нему когда с бродячими торгованами, когда — с нарочными гонцами. Читает, крутит в пальцах длинный боевой нож. Рукоять в бирюзе, струистый клинок с надписью. Прочитанное Ветру не нравится. Нож слетает с руки, блеснув, втыкается в дверь. Дверь тотчас приоткрывается. "Звал, отец?" — спрашивает Лихарь. Источник тяжкой ладонью сминает ворох грамоток на столе. "Да, сын. Собирайся-ка в Выскирег…"

— Дяденька… а сухарика?

Вновь зазвучали крики торговок, гнусавые жалобы нищих, запели скоморошьи свирели. Досадуя на себя, Ознобиша развязал кармашек, вынул большой кусок сухаря. Показал, но сразу не отдал. Знал обычай мезонек немедленно исчезать с лакомством в кулаке.

— Вот что, друже… Слыхал ли когда про котёл, от праведных царей заведённый?

Кобчик мигом вернулся к привычной настороженности. Пуганый воробьишка, опасливый, вороватый и хитрый.

— Ну… слыхивал…

— Святой Аодх, праотец нынешних государей, воздвиг кров для бездомных, очаг для озябших, светоч для блуждающих без пути, — начал рассказывать Ознобиша. — Посмотри на меня. Я сам бы мог принять судьбу побирушки, но вместо нищеты служу третьему в лествице и сам волен других оделять.

Мезонька переминался, не спуская глаз с сухаря. Давно заготовленные слова предстали Ознобише жиденькими струйками дыма. Ветер с Кияна нёс их мимо нечёсаной головы, без остатка размыкивал на ледяных клыках капельников. Подавив вздох, Ознобиша отдал Кобчику сухарь:

— Однажды вас соберу, ещё расскажу.

Эти слова прозвучали уже в пустоту. Ознобиша тоскливо огляделся, слизнул с пальца прилипшую крошку. Пошёл знакомыми ходами сквозь населённый пещерник. Со стен, выложенных панцирями давно погибших существ, грустно смотрели большеокие птицедевы. В отсветах жирников подрагивали нарисованные руки-крылья, вскинутые на плечи рыбомужей перед вечной разлукой.

Сойдя в книжницу, Ознобиша долго устраивал на знакомой полочке жирник. Бесконечно пододвигал скамеечку. Смахивал незримую пыль со столика, к которому давно уже никто не смел прикоснуться. Устыдившись наконец, поручил себя Матери Милосердной, несколькими привычными движениями скрутил замок, поднял крышку.

Сунулся вовнутрь сундука.

На "Умилке Владычицы" стоял опрятный берестяной коробок. Ознобиша не ставил его туда. И царевна не ставила.

Он схватил коробок движением вора, срезающего мошну. Оглянулся на вход, словно его могли застать за тайным и стыдным. Когда руки перестали дрожать — открыл. Заглянул, как в колодец, утыканный каменными ножами.

Глиняная бутылочка с тугой деревянной затычкой… Повитая берестяным лоскутом, повязанная простой шерстяной нитью.

Ознобиша хотел развязать, от неловкого рывка узел только стянулся. Пришлось дёрнуть сильней. Нить вмялась в палец, порезала кожу. Ознобиша развернул грамотку.

…Андархская скоропись. Узнаваемая рука.

Радостно видеть преданность и заботу, идущую впереди просьб. А паче радует, что милостью Правосудной добрый господин обрёл слугу, живущего попечением о его благе. Право, ты способен понять наше беспокойство о здоровье детей, росших на воле и вынужденных дышать смородами подземелий. Ты держишь в руке драгоценное снадобье, плод наших разысканий и опытов. Мы на себе познали его свойство цели́ть. Оно пробуждает жизненные начала, даёт оружие против хворей, обильно гнездящихся в сырости и тесноте. Пусть слуга вольёт его в пищу доброго господина, когда тот сядет за трапезу. Пусть наше благодеяние исправится тайно. Нам ведомо: из наших рук доброму господину помстится желчью даже ключевая вода. Тебе на удачу, дивное снадобье лишено вкуса и запаха. Итак, мы ждём радостных вестей о здоровье и благополучии господина. Не медли.

Какие тут записки торговцев, какие следы и улики на давно замытых листах… Ознобиша бездельно сидел на скамеечке, тянул шею вперёд, силился избавиться от икоты. Наконец запер сундук, вышел вон, унося в кошеле погибель Эрелиса и свою.

В добычном ряду сновали юркие людишки в серых плащах с куколями, низко сбитыми на лица. Суетливые движения, бегающие глаза. Людишки обменивались тайными знаками, из полы в полу передавали глиняные бутылочки с плотными деревянными пробками. Со значением косились на Ознобишу.

— Что ж теперь делать-то? — спрашивал один торговец другого.

— Ясно что. Пойти да исповедать всё, как тогда.

— Их дело государское, за всех решать и судить.

— А после ответ великий держать.

— Одна беда: пока исповедуешь, во всех стенах уши откроются.

— Повременить, пока Гайдияр казнить кого выведет, — встряла бабёнка, маленькая, костлявая, злая. — На обречённике испытать!

— Нравен Гайдияр, — подняла голову молодая нищенка. Глянула пронзительными голубыми глазами. — Ныне приговорит, назавтра смягчится. А несудимый в лютых муках исчахнет.

Хотелось заткнуть пальцами уши, зажмуриться, припустить бегом, да вот куда? Все пялились на Ознобишу. Указывали перстами. Толкались, намеренно задевали кошель.

— Вот она, жизнь и смерть государева. В одной капле.

— Да зачем бы котлярам царевича изводить?

— Примет Гайдияр большой венец вместо малого, небось сами наплачутся.

Дудки скоморохов на подвыси взорвались андархским боевым плясом, удалым, грозным. Вместо крашеных шаров взлетели жестяные мечи. Лицедеи готовили горестную хвалу Йелегену Первому, отравленному хасинами.

— А если впрямь лекарство целительное?

— Изопьёт, здоровьем окрепнет.

— Только на себя прежнего не похож станет. Знаем, какие снадобья мораничи варят!

— Был орлёнок, станется сорока учёная. Что нашепчут ему, то с престола и повторит.

Ознобиша брёл сквозь лики, образы, голоса.

— Исполнишь — узнают. И не исполнишь — узнают.

— Всюду уши, всюду глаза…

Перст, надавленный нитью, болел так, словно Ознобиша уже висел рядом с братом, принимая участь отступника. Он сунул палец в рот, ожидая привкуса крови. Заметил Ваана, вступавшего на исад с другой стороны.

Торжане привычно кланялись, уступали дорогу наставнику мудрецов. Степенные слуги несли перья, чернильницы, корзину с едой. Ознобиша прянул к ближайшему ходу, но недостаточно быстро. Ваан заметил его. Поманил пальцем.

— Рано ты сегодня завершил своё чтение, юный райца юного государя, — сказал он с упрёком. Люди останавливались послушать: обычно Ваан проходил площадь с гордостью, не глядя по сторонам. А тот продолжал: — Верно, молодые глаза, не в пример моим старым, легко пожирают книгу за книгой. Или, не в пример им же, предпочитают смотреть в сторону увеселений, коими так богат Выскирег? Не забыл ли ты, друг мой, что государя судят по ближникам, стоящим у трона?

Вот теперь на Ознобишу действительно пялились. Вчера он уже изобрёл бы десять ответов, ускользнул из хватки Ваана. Ныне разум был бессилен и пуст.

— Вышло так, — проговорил он медленно, — что в самом начале занятий мне попалось нечто, требующее раздумий. А мне легче думается, когда ноги пеши идут.

"Не всем же за бархатными завесами над грудой книг почивать…"

— О! Так сопроводи меня, заодно поведаешь о смутившем, — оживился Ваан. — И твоим ногам будет хождение, и я, коли советом не брезгуешь, что ни есть подскажу.

На советах Высшего Круга Ваан сиживал за плечом у владыки. Сам Цепир, мерило познания, смотрел на него, как почтительный ученик.

"А ведь я сейчас врага наживу…" Сил не было для спасительного вранья.

— Я… — начал Ознобиша.

Подмога явилась негаданная, как обвал капельника.

— Оставь грызть мальчонку, книжный червяк! — В звучном голосе Машкары, по обыкновению, мерцала улыбка. — Не яблоко!

На плечо опустилась рука. Даже сквозь плотный кафтан Ознобиша чувствовал жар. Машкара сказал ещё:

— Охота котёнку без подмоги крысу добыть, ну и пусть его. Подумаешь, коготок сломится! Новый вырастет, цепкий. А привыкнув за подачкой сразу бежать, добрым крысоловом не станешь.

Ваан ничего не ответил. Просто как будто забыл свою жертву, величаво двинулся дальше. Ознобиша ощутил жгучую благодарность Машкаре и… почти неодолимый позыв открыть ему своё горе. У кого совета спросить, как не у Божьего любимца, уличного мудреца? Особенники не ведают ни чина, ни сана, их шутки и дерзости, разящие праведных наравне с последней торговкой, превыше остроты мирского ума…

Призвав весь навык воинского пути, Ознобиша вывернулся из-под ладони так ловко, что рука Машкары осталась висеть в воздухе. Порскнул в облюбованный ход.

Позади, на исаде, с грохотом обвалилась сосулька.

…Маме нравились ранние сумерки. В небе ещё тлеет свет, на земле уже вспыхивают огоньки… Ознобиша, тянувшийся за родителями, всегда ждал наступления любимой поры. Сумежного времени, когда шумные дневные дела отдают черёд тихим домашним рукоделиям, сказкам, беседам. Может, он бы поныне любовно ловил мамино далёкое слово. Если бы однажды из синевато-розовой мглы не явили себя две чуждые тени. Тогда сказки сразу стали страшными, а ранние сумерки начали пугать. С того дня навек…

Мостик под ногами ощутимо подрагивал. Ветер с Кияна, не ведающий затиший, трогал промасленные канаты. Пел разными голосами.

Выскирегцы сюда нечасто захаживали. Не то чтобы Звёздный мост, где творились казни, был в древности освящён во имя одной лишь Справедливо Казнящей и так уж оброс лишаями грозных примет. Просто в бездне, перечёркнутой узкой нитью моста, обитало многовато неупокоенных душ. Глядя вниз, Ознобиша отчётливо различал кружащиеся рои. Слышал ропоты, вплетённые в гул мощных тетив. Деловитые горожане тоже наверняка улавливали беспокоящие, тихие жалобы. Но не хотели их слышать, не хотели отвлекаться от дел.

Помнил ли кто-нибудь, что древний Коряжин ниоткуда не выглядел таким прекрасным и величавым, как с моста последнего покаяния?

Ознобиша разведал Выскирег подробнее иных уроженцев. Облазил сверху донизу со Златом, с царевной, сам по себе. Подобного пиршества взору не открывали даже окна царских палат.

Сегодня Ознобише было не до щербатых вершин в бахромах капельников, видимых с места казней. Он даже не собирался выходить сюда. Беда только, стены, сложенные остовами древней жизни, покрытые одной сплошной росписью, шутили нынче с ним шутки. Царский райца, составитель безошибочных карт, путал право и лево, не узнавал перекрёстков… раз за разом спохватывался перед выходом к Звёздному мостику. "Как так, я же к Прощальному шёл?.." Досадливо отступал. Возвращался.

Отчаявшись, махнул рукой. Шагнул на железнотвёрдые старинные доски.

И тотчас понял, что на самом деле давно принял решение. Мост лишь помог выпустить это знание из-под спуда.

Ознобиша улыбнулся, стоя на окованной западне. Мост плыл сквозь неосязаемые волокна тумана. Дальний конец, откуда выводили преступников, озарился мерно кивающими огоньками. Это шли обходом порядчики. Ночная стража, принявшая копья у дневной.

— А вот не стану бояться. Что? Убьёшь, как семьян убил? — вслух спросил Ознобиша. — Ивень не забоялся! И мне прежде смерти помирать не лицо!

Достал из кошеля коробок. Вынул бутылочку. Кроша глиняный край, концом ножа поддел пробку. Запаха действительно не было, проверять вкус он не стал. Вытянул руку подальше за канаты… Густое снадобье не торопилось наружу. Ознобиша встряхнул. Прозрачные капли бусинами канули вниз. Порвалось ожерелье, не соберёшь! Пальцы разжались, покинули сосудец и пробку. Стало весело и легко. Ознобиша искромсал коробок, выпустил пригоршню лепестков кружиться в тумане. Напоследок взялся за грамотку. Пальцами размы́кал берестяной лист, отрывая волоски, ленточки, нити. Строки письма исчезали одна за другой.

— Ещё урок пришлёшь, то же сделаю! — тихо и со страстью предупредил Ознобиша. — Ни службы от меня не увидишь, ни дружбы, ни почести! Праведному государю до веку мой труд и кровь, а тебя вовсе не знаю!

Тяжкие слова проминали ткань сущего, булыжниками падали в бездну. Ознобиша надумал скрепить их прядью волос с темечка, но не успел. Один светлячок покинул стайку, поплыл к нему через мост. Ознобиша вздохнул, убрал ножик, стал ждать. Вот сделалась различима красно-белая накидка порядчика.

— Ты что там, паренёк? — осторожно приближаясь, спросил Новко. — О чём загрустил?

Ознобиша не стал дразнить его, отозвался в полный голос:

— А думаю вот.

— Райца Эрелисов, — с облегчением оповестил своих Новко. Хотел идти, всё же спросил: — На мосту-то почто?

— Думы здесь… правильные приходят. Хотя и нелёгкие.

— Что за думы? — заново всполошился порядчик. — Душа-девица на другого глядит?

Ознобиша неволей развеселился. Бесхитростная жизнь была у порядчика Новки. Мужество не бьётся в умственных корчах, его выбор прост и прям, как клинок. У такого немилость девичья — всем бедам беда и свету скончание.

Ознобиша топнул сапожком по запертой крышке.

— Мне, райце, не о русых косах след помышлять. Мне иная печаль: как ответ великий держать.

"Царское служение, воля Владычицы… несудимого не обречь…" Забыл, с кем рассуждает.

— Ты ж, помню, толковый, — удивился Новко. — Вона, тягуна от смерти отвёл. Нешто государь дело вручил, коего не осиливаешь?

— Государь непосильных дел не вручает, — с важностью возразил Ознобиша. — Вам Площадник летать, поди, не приказывает?

Новко в свой черёд улыбнулся:

— Прикажет — и полетим. У всякого крылья растут, когда праведный рядом.

"Оно и видать… То-то Обора с подвыси упорхнул…"

— Так скажу тебе, — кивнул Ознобиша. — Я, куда сказали мне, долетел. Что велели, добыл. Ныне прикидываю, как господину подать. Изустной сказкой порадовать? Краснописную грамоту поднести?

Новко задумался.

— Грамоте я не горазд, — проговорил он затем. — На что бы мне? Да и веры грамотке нету. Не украдут, так сгорит. А я памятливый, в бабку! Вот тут, — ладонь тронула налатник и кольчугу под ним, — что влегло, уж не вытравишь.

Рассуждая, Новко на всякий случай влёк молодого райцу вон с моста. Ознобиша не противился и не возражал. Кому лучше порядчика понимать в украденном и сгоревшем! Он всё же заметил:

— Писаное слово вода не смывает, лезвие не выскабливает. Даже Беда не обязательно истребляет… А подо мной сейчас мосточки рассядутся — и ничего государю не донесу. Всё со мной сгинет.

Ручища порядчика сразу обхватила канат. Мозолистая, надёжная, раза в два пошире Ознобишиной.

— Мы на то дозорами ходим, чтобы ни под кем мосточки не расседались!

Ознобиша благодарно улыбнулся. "Я и сам удержусь, оплошки не дам. А вот ты, добрый Новко, долго выстоишь против струистых клиночков, украшенных словесами чести? Ведь смекнуть не успеешь, кто да отколь…"

Новко вдруг хитровато прищурился:

— Ты мне поведай, чтоб не пропало. Я бабкины побасенки все как есть помню. И твою сберегу!

Ознобиша успел задуматься, чью службу на деле мог нести Новко. Вдруг сам чаял заветных ножен на локотницу? "Нет уж. Двойное дно повсюду искать, скоро от мира затворишься…" Вспомнился подозрительный и нелюдимый Цепир. "Как он стать? Не хочу!"

— Слушай же, — начал Ознобиша проникновенно. — Не след правдивому райце болтать о делах господина, но ты, Новко, на праздного сплетника не похож, тебе я откроюсь… Третий сын, росший в удалении от семьи, хочет лучше узнать прославленных предков, дабы подражать им в делах великих и малых. Исполняя урок, я дошёл до Гедаха Девятого с его росписями излюбленным яствам. И вот тут, веришь ли, испытал затруднение!

Новко забыл о канатах, слушал, развесив уши. Любопытство доброго простеца, далёкого от царских дел и книжной учёности? Настороженность опытного подсыла?

— Славный царь, чьё имя свято для каждого повара и державца, наказывал томить оленину с одной лесной травкой… Увы, плесень съела чернила, поди разбери, то ли заячье ушко, то ли заячья душка. Между тем первая лучше размягчает жёсткое мясо, но запах требует подправки. Вторая же благовонна и сладка, но стоит переложить, и доверчивый лакомка поселится у отхожего места.

— И какую ты выбрал?

— Я перевернул лист, обратившись к рыбным кушаньям. Где ныне оленина, где те зелья лесные? Шегардай же, как мы знаем, изобилен карасём, требующим лишь сметаны.

Новко выпучил глаза. Помолчал, рассмеялся:

— Вот теперь, маленький райца, вера есть, что ты правда вниз не заглядывался, от людей обиды приняв…

"И у меня тебе вера есть, Новко. Ну… почти…"

Письмо Ваана

Здравствуй многие лета, грозный господин мой, суровый к врагам, безызме́нно милостивый к достойным. Спешу, сколь возможно, утешить тебя в отеческой печали о здоровье праведного наследника и сестры его, сокровища Андархайны. Итак, тебе благоугодно было спросить, не процвёл ли Эрелис внезапными юношескими прыщами, дабы, благодарение царской природе, полностью очиститься ровно через три дня. Позволь же скорейшим образом утолить твоё беспокойство. Хорошо известные и верные тебе люди клянутся: третий сын отменно здоров, ограждаемый величием рождения не только от простуд, свойственных побережью Кияна, но даже от цветения щёк, обычного у взрослеющих. Увы, твой слуга вынужден писать с чужих слов, ибо удостаивается видеть царственного юношу куда реже, чем желало бы его сердце. Вместо того чтобы направлять благородный ум будущего правителя, я вынужден почти ежедневно терпеть ничтожного выскочку, вознесённого не родовитостью и заслугами, но лишь детской прихотью праведного.

Прости, господин, за упоминание юного временщика: того требует повесть о здоровье и чести будущего царя, коей я повинен тебе. Стало быть, имеет значение всё надлежащее до окружения праведных. Ты наверняка наблюдал, как сыновья простолюдья прикармливают уличных щенков, которые затем их кусают. Эрелис, побуждаемый состраданием, подобрал сверстника, готового, несомненно, вскорости искровить дающую руку. Суди сам, господин! Злочестивый сын Севера, многими здесь почитаемый за дикомыта, почти прямым словом отверг моё водительство в постижении последних дней Аодхова царства. Понятия не имея о ловушках и ложных следах, ожидающих малоопытного учёного, наглец возжелал во всё вникнуть сам. Он даже не взглянул на помощников, коих я был рад предоставить. Он предпочитает водить в книжницу безграмотного мезоньку, годного лишь книги подносить, да и то вымыть бы его сперва хорошенько. Как правило, оборвыш сторожит возле входа, предупреждая хозяина. Оттого для меня до сих пор тайна, чему эти двое предаются в покое, выделенном несносному Мартхе. Случай дал мне проведать лишь об одном их открытии. Роясь в пощажённых временем свитках, Мартхе напал на способ изготовления воровских чернил и уже пускает их в ход. Его мезонька ходит по торгу, продавая заезжим купцам отменно точные начертания Выскирега… бесследно выцветающие за седмицу. Надо ли упоминать, насколько дороже обходятся настоящие долговечные начертания? Равно как и о том, что ни твой слуга, ни, примером, великий жезленик Фирин их в подарок не получили?

Ничтожные обиды, конечно, не в счёт. Я невольно задумываюсь, на что, помимо лукавого обогащения, нужны Мартхе воровские чернила? Нет ли снадобья, воскрешающего записи? А главное, какой сокровенный умысел может зреть в этой душе?

Недавно Мартхе обмолвился, будто вплотную подошёл к повершению каких-то трудов, но вот что это за труды, выведать невозможно.

Умудрённые наставники Невдавени, чья дружба для меня счастье и честь, предупреждали о необычайной скрытности Мартхе. Учитель Дирумгартимдех, достойнейший из достойных, указывал на странную привычку Мартхе читать про себя. Добрый учитель приписал это обыкновение молчаливости, свойственной северным дикарям, и лишь после того, как недоучка был застигнут за разговором о противостоянии пыткам, понял, что истинная причина куда глубже и гаже.

Помяни слово, господин! Строптивые щенки вырастают зубастыми людоедами. Своевольные умники — а Мартхе определённо не откажешь в уме — колеблют устои трона, храмов, котла. Ты волен полагать, будто я страшусь теней на стенах, но как тебе вот такое? Мартхе всячески избегает меня, тем не менее недавно я застал его без обычной свиты бродяжек и воззвал к долгу подданного, к чести райцы. Мальчишка выглядел напуганным. Он был готов покаяться мне. Даже сказал, будто обнаружил нечто важное, требующее раздумий. К великой досаде моей, довершить беседу нам не пришлось. Уличный чудак, наверняка состоящий в сговоре с Мартхе, не ко времени возвеселил чернь, позволив злочестивцу исчезнуть.

Господин, да вмешается земная длань Правосудной! Столичные подземелья прорастают незримыми корнями. Боюсь даже предполагать, что за плод может ждать нас, если промедлим…

Ластушкин откос

Метель завесила чёрные стены крепости белыми изысканными коврами. Роскошные прикрасы уже оседали, обваливались. В полуверсте молчаливым скопищем стояли исполины в скорбных плащах. Поодиночке высвобождали то руку, то голову. После бурана в лес идти нисколько не веселей, чем в самый буран. Накатанные стёжки погрузли в первозданном уброде, на прежде гладких изволоках затаились новые валежины… Вот только дела́ Владычицы отсрочек не знают, приспело — ступай.

Ворон миновал крепостные ворота, снаряжённый в дальнюю дорогу. В руках добрые камысные лыжи для быстрого бега, за спиной лапки, пристёгнутые к плетёному кузову.

Ветер вышел проводить ученика:

— Всё ли помнишь, сын?

— Как не помнить, отец. Заливом до Кияна, там поезд из Пролётища подожду. Найду слугу купеческого с родинкой у левого глаза. Если верно откликнется, свёрточек отдам. Упрежу: в Коряжине бабонька нужное словечко шепнёт, ей доверишь. С тем назад побегу. Коли не опоздает купец, через две седмицы вернусь.

Ветер улыбнулся. Две седмицы — приличный срок для тяжёлого на ногу Хотёна. Проворный Бухарка выгадет сутки-другие. Ворона, всем бегунам бегуна, впору будет высматривать с Дозорной дней через десять.

Великий котляр спросил строго:

— На лёд где съедешь? Может, прямо здесь?

У дикомыта блеснули глаза, подвижные брови встали домиком.

— Только не прямо, отец! Свалюсь ещё, нос зашибу.

Учитель и ученик расхохотались так дружно, что у шедшего следом Лихаря задёргалось веко. Каждый новый снегопад чуть-чуть изглаживал обрыв, где стояла Чёрная Пятерь. Спуск напрямки уже не был, как прежде, делом бесшабашной отваги. Петли санной дороги после каждого ненастья прорубали заново. Некогда крутые локти лежали широкие, гладкие, безопасные. Лыжнику вроде Ворона таким спуском прельститься — собственную бороду оплевать.

— Ирты мне! — внезапно распорядился источник. — Давно Ластушкин откос не проведывал.

Лыкаш держался в двух шагах позади грозного стеня. Страдал, довольно ли мурцовки положил Ворону в кузовок. Услышав про Ластушкин откос, сморщился, отвернулся. Не наше это потешенье — с крутых обрывов кидаться. Нам поварней ведать, припасами, погребами…

Когда нет большого мороза, на лыжах приволье. Ни тебе душной меховой хари, ни повязки, прикрывающей рот. Беседуй на ходу, песни вслух пой!

— Ирты надёжны ли? — спросил Ветер. — Всего двоёк взял, выдержат?

Ворон бежал, презрев шапку: северная гордыня. Где ваши раки зимуют, мы весь год живём! Чёрно-свинцовые волосы, сколотые по-андархски, от дыхания обшила серебряная кайма. На другого бы скосился надменно, Ветру ответил почтительно:

— Сам гнул, сам клеил. Выдержат.

— Я кое-что расскажу тебе, сын. А то как бы ты не заскучал дальней дорогой… ковыляя обратно на снегоступах.

Ворон встрепенулся, впрозелень голубые глаза разгорелись ожиданием. Байки учителя, стоившие целых дней в книжнице или в боевом городке!

— Пора тебе, сын, — начал Ветер, — получше узнать, как привязывать нужных людей к себе и к делу котла.

Ворон улыбнулся. Получилось довольно самонадеянно.

— Воронят своих вспомнил? — Ветер спрятал насмешку в обросшей инеем бороде. — Скажешь, без науки хорош? Привёл, любят, чему ещё обучать?

— Не скажу. Если пределов нового не искать, потом хвастаться будет нечем.

— Ну и как ты стороннего человека на службу Владычице приведёшь?

Переносицу Ворона прорезала отвесная складка.

— Может, надо жить так, чтобы всем хотелось Матери верить? Чтоб смотрели на нас и не мыслили для сыновей доли достойней воинского пути?

— Это само собой, — кивнул Ветер. — Но коли уж твоих птенят помянули… Вот смотри. Они тебе предались, поскольку ты их спас. От жизни обидной и незавидной, а скорее всего, от сущей погибели. Постигаешь? На краю маялись, надежды не знали. Тут рука протянулась, отвела. А девка, как там её, что ты к Шерёшке определил?

— Цыпля. Я ж просто выручить… не думал привязывать…

— Не думал, а надо бы. Хватит уже, сын, наитием потребного добиваться. Разум тебе на что дан? Я ведь сказывал про слугу великого господина. Про того, что роковые игры любил.

Судя по взгляду, Ворону предстала холодница. Ветер в ошейнике. Бессонные ночи за разговорами.

— Ты тогда объяснял мне: у каждого найдётся сломанный палец, чтобы за него ухватить. Слуга хозяйскую вещицу проставил, ты вернуть помог.

— Мне повезло. Одержимый играми сделал за меня всю работу. Сам палец под молоток сунул.

— А если бы он сдержал свою страсть? Если бы в игре не прокинулся?

Ветер рассмеялся:

— Случаев дожидаясь, успеешь Царице преставиться. Учись, сын, случай сам создавать. Нет пальца больного — для дела кому и прищемишь… Да что далеко ходить! Пёс твой, Зыка.

— Зыка?..

— У вас как появился, напомни?

Ум — клинок, память — щит. Другие забывали однажды произнесённое, Ветер — никогда. Ворон удивился, но раз нужно — повторил:

— Зыка сперва у других жил. Нравный рос, чуть что, зубы в ход. Прибить впору! Мой первый отец услышал, спросил: укрощу — отдашь? А отдам! Надел заплатник потолще, две дубины сломал, кобель уж свету невзвидел. А после…

— Постиг теперь, про что я толкую?

Ворон медленно проговорил:

— Я привык думать — псу втолковали: лихого нрава не стерпят. Не внял по-хорошему, вот тебе по-плохому. Силу явили. Кто силён, того и закон. Будешь в законе ходить, обласкают, а коли не будешь…

— Взгляни иначе, сын. Грозного пса умом одолели. Сами загнали на край, сами избавили, а ему невдомёк. Знай руку лижет.

Ворон напряжённо хмурился.

— У пса нет людского ума. Его несложно хитростью победить.

— Верно, сын. С человеком куда занятней возиться.

— Ты хочешь сказать… если бы слуга выиграл…

— Ну?

— Положим, лиходеи за дверью всё отняли бы. А ты бы их поверг. Отнятое вернул.

— Вижу, постигаешь. Ну а если я скажу, что ты сам такое проделывал? Только не понял, что именно тебе удалось?

— Это как?

— Брекала. Скоморох шегардайский. Ты его страшилками чуть ума не лишил. Куда спасаться? Он в храм… Люторад не нахвалится.

Ворон смутился, довольно смешно.

— Я его просто… от похабства отвадить…

— Ты тогда был молод и глуп, сын. Ты и теперь ещё дурак, хотя мнишь себя взрослым. Разумей ты как следует, что творишь, на Златовом орудье за тобой остались бы не мертвецы, а десяток благодарных друзей. И не говори мне, что это недостижимо. Трудов, правда, изрядно побольше. Ты даже не представляешь насколько. Особенно когда дело касается не долбней вроде Лигуя, а людей высокопоставленных, могущественных, умных…

— Значит, то орудье я мог лучше исполнить?

— Тогда — не мог. Ты, в конце концов, был там один. Да и не всякий враждебник сто́ит возни. Многие, узнав Лигуеву судьбу, от зла отскочили. Значит, ты дело сделал на славу. А для большего, сын мой, нового предела нужно достичь и душу изранить, одолевая… Э, да мы уже пришли?

Ластушкин откос был громадным лбом красноватой земли, высунутым в залив. Раньше здесь гнездились в норках земляные ласточки, однако людям нравилось иное толкование. Жених назвал суженую милой ластушкой, попрощался, ушёл с Ойдригом воевать Коновой Вен… ну и пропал где-то в северных чащах. Терпеливая невеста ждала его, год за годом поглядывала с обрыва. Так и состарилась.

Откос был что крепостная стена, высокий, величественный. А крутой! Местами наружу до сих пор казались обледенелые камни. Вниз глянешь — голова кру́гом. Ногой топнешь у края — зашуршит ручеёк текучего снега, наберёт мощь, помчится лавиной. Надо на лыжах летать, как птица на крыльях, чтобы не забояться через тот край толкнуться кайком.

Двое мораничей остановились на самом верху, вывесив над пустотой носки лыж. Каждая новая буря по-новому ваяла облик Ластушкиного откоса. До голой земли избивала прежние тропки, вылепляла новые, заманчивые. Пока не испробуешь, не поймёшь, насколько опасные.

Ветер первым наметил себе путь. Пригнулся, бросился вниз. Полетел впереди снежного вихря, длинным клубом вставшего за плечами. Ненадёжные пласты расседались под лыжами, падали целиком, лишая опоры, но там, где отверзались белые пасти, котляра уже не было, он легко мчался вниз, и снег, раздражённо шипя, оседал вхолостую, не мог его перенять.

Прыжком одолев последнюю осыпь, Ветер покромками лыж взре́зал пухлый уброд, воткнул каёк, оглянулся. По откосу плыло облако мерцающей пыли. Вниз докатывались косматые языки, уже бессильные достать и убить.

Из груди само вырвалось:

— Славься, Владычица!

— Славься, — отозвался голос Ворона.

Ученик стоял рядом, тёмная тень в медленно оседающей туче. Обставили дикомыта на лыжах!

— Напугаешь когда-нибудь, сын, — проворчал Ветер. Правобережник улыбался, едва ли запыхавшись. Где был на спуске, справа, слева? Приотстал, вперёд проскочил? Поди его знай. "Я уже не всегда поспеваю уследить за тобой, малыш. Неужто стар становлюсь? Или это ты понемногу превосходишь меня?"

Он поманил к себе Ворона, крепко обнял. Благо Лихарь с его обидчивой ревностью был сейчас далеко.

— Ступай благословенно, укрепа моя.

— И ты будь надёжен, отец. Чёрной Пятери не осрамлю.

Пошёл с места… как током воздушным умчало его по заливу. Только что здесь был, шаг, другой, и вот уже стал чёрной тростинкой во мгле, колышущейся над мёрзлой равниной. Ветер прислушался: парень ещё и пел на ходу. Не боялся ни закашлять, ни засипеть. Голосница долетала обрывками. Вернётся, новую песню сыграет.

Прежде чем окончательно пропасть из виду, дикомыт оглянулся. Ветер помахал в ответ.

"А ведь ты вправду чудо, мой сын. Когда соколёнок вроде тебя расправляет крылья на рукавице, кажется, что жизнь прожита не зря… Сверши нужное и возвращайся, чтобы узнать больше. Скоро ты выучишься отбирать людей на орудья и направлять их… временами — в кровь и бесчестье. Тогда ты поймёшь, зачем я держу робуш, почему терплю Белозуба… и иных, на кого уже нет упования. С них довольно однажды создать тот самый случай и уйти, отработав своё, ведь слишком замаранное по необходимости отсекают…"

Великая Стрета

Андархи — дети закона. Только батюшка-закон не всех удостаивает равной любви. Милей прочих ему купцы, ремесленники, ростовщики. Те, что и в будни вздевают крашеные одежды, а на вече становятся кругом великой скамьи. Всё на их стороне. Палачи с кнутами, порядчики с копьями, судьи с толстыми книгами. Бедняки у закона в пасынках. Бездомные — вовсе чужане, заведомо виноватые. Им от законов только обиды, да они судьям подарочков и не носят. У босоты свой суд и расправа. Зачастую справедливей и строже чиновной.

Посовестная власть и законная соглашаются только при великой беде. И ещё в праздные дни, когда равно ликуют начальные и мизинные люди.

…Серые тростниковые крыши пылали неистовой солнечной позолотой. Глина и камень светились печным жаром, с северо-запада падала стена лиловой тьмы, расшитая серебром молний. По волнам Кияна шествовал к берегу Бог Грозы. Шёл приветствовать земного младшего брата. Приморский город встречал государя Аодха с царицей Аэксинэй, а главное, их дитя, будущего правителя Андархайны.

Загодя услыхав про Великую Стрету, городские воры держали совет. Их суд был единодушен. Пока длятся празднества — спускать богатеям неправые животы. "Велик и мал человек царю честь воздаёт. Пусть и от людей посовестных должное примет!"

У стены кремля рдела подвысь, обитая нарядным сукном. За право украсить её ревновали лучшие городские валяльщики. Теперь они стояли в самых ближних рядах. Уверенные, богатые люди, толстыми ломтями резавшие хлеб домочадцам.

— А твою-то полосу, друже, кривовато прибили…

— На свою погляди. Моя хоть ветром не пузырится.

Сирота девяти лет от роду, привыкший кормиться подаянием и крадьбой, вертелся с краю толпы. Здесь лезла друг дружке на плечи серая беднота, чьи лохмотья не обращало в парчу даже буйство предгрозового сияния.

— Как бы изловчиться, хоть дробо́чек схватить…

— Ведь будет же оно, угощение царское? Дармовое, на всех?

— В Коряжине, бают, лепёшки простому люду бросали.

— Народишко передрался, ан глядь — мякина с водой.

— А тебе баранов жареных подавай?

— Баранов слуги царские сами съели. Нам — оглодочки, что в сытый рот не пролезли.

От разговоров о съестном брюхо завело скорбные песни. Оборвыш присмотрелся. Камнем с помоста, постаравшись, в нищих можно было попасть. Докинуть лепёшку, ломтик мяса — нипочём. Мальчик, ещё не звавшийся Лихарем, припал на четвереньки, устремился вперёд у людей под ногами, юркий и неудержимый, как уличная дворняжка. Ну выгонят. Ну побьют. Не впервой…

Зоркий взгляд уже выцепил надёжную примету в толпе. Вон он, верзила-красильщик! Не только шапку над головами воздел, но и плечи в богатом плаще с червлёным узором! Этот своего не упустит. Жуя калач, босоте и обкусанной ручки не бросит. И уж знает, где встать, чтобы милостыня из царских рук долетела!

Грубая сермяга и портно, застившие путь, наконец-то сменились меховыми опушками, мягкой кожей. Здесь уже была надежда поймать съестную подачку. Сирота почувствовал, как замерла и притихла толпа. Увидел в руках шапки, сдёрнутые с голов. Услышал восторженный клич, отозвавшийся далёкому грому… Заторопился смелей. До него ли владельцам красных сапог! Замечать ли помеху колену, когда вот он царь! Живой! Настоящий! Не отгороженный крепкими воротами, высокими стенами! И тот самый ветер, что государевы черты овевал, твои волосы треплет!..

Аодх поздоровался с городом "на все четыре ветра", как велось в приморском Левобережье. Стал говорить. Уличник, почти добравшийся до червчатого плаща, не разобрал и не запомнил ни слова. Лишь голос.

Голос отца, беседующего с детьми.

Не ведая родства, мальчишка вдруг понял, что это был и его отец тоже. Грозный, милостивый, справедливый. Тот, у кого под рукой никогда не будет страшно и холодно. Тот, за кем радостно и легко идти хоть на пир, хоть на смерть.

Он приподнялся с колен, нашёл трещину в сплочении людских спин. Царица Аэксинэй, голубка Андархайны, с беспредельным доверием льнула к мужниному плечу. Юная мать, знавшая колыбельные, простые и древние, как море, поющее в завитой раковине. Сирота хорошо постиг андархскую речь. Умел выклянчить подаяние. Срамно обложить того, кто не подал. А вот сло́ва "мотушь" не ведал на вкус. Не представлял, как оно шепчется, выговаривается, кричится. Аодх держал наследника в ладонях, как в колыбели. Волосы, прижатые Справедливым Венцом, выбелила седина зрелого мужества, но в предгрозовом свете головы отца и сына равно пламенели.

Сирота позабыл о чаемом куске, даже о грозящих побоях. Всё смыла ревность, болезненная, беспредельная. Почему на руках у отца ликует ничтожный чужак, а истинный сын, готовый любить и служить гораздо верней, стоит на коленях в пыли, безвестный, ненадобный? Ударь, Божий гром! Повергни ошибочно вознесённого! Да прозреет царь, да увидит, кто должен с ним на подвыси быть!

Гром не ударил. Царь на бродяжку так и не посмотрел. Обходя помост, вовсе обратился спиной. Кому-то кивнул…

И приспел вожделенный миг, украшение Стреты! Особые люди стали метать в толпу царскую милостыню. Да не чёрствые лепёшки из воды и мякины, предел сиротских мечтаний. В воздухе мелким дождём сверкнули монетки! Сребреники, ещё тёплые из-под чекана. А стояли царские слуги, оказывается, совсем не у подвыси, куда пролез попрошайка. Первым горожанам — верчёные бараны в по́честном пиру. Серебряный град изливался на простолюдье.

Ох же ты, недоля-насмешница, гораздая поглумиться над сиротой! Опять показала, но не дала!

Вырастет огневолосый младенец и будет полными горстями подбрасывать такие же сребреники, не ведая им цены. А истинно достойному не перепадёт ничего. Никогда!..

Безгласный зов, брошенный в кипящее небо, оказался слишком силён. Одна серебряная дождинка сверкнула выше других. Изготовилась щёлкнуть по червлёному корзну.

Такое да упустить?

Уличник рванулся с земли.

Взмыл навстречу слитным движением худого ловкого тела…

…Лапища ремесленника на пядь обогнала его руки. Захлопнулась кулаком.

Чего для? Нужна, не нужна — раз летит, сцапаю? Покорыстился за частицей царской удачи? Лучше б глядел, с кем вздумал тягаться. Издёвка судьбы превысила меру. Прыгнувший уличник хорьком повис на руке. Вогнал зубы под большой палец, где боевая жилка трепещет прямо за кожей. Всё случилось в мгновение ока. Красильщик рявкнул, мотнул рукой. Бродяжка не дал выпавшему сребренику коснуться земли. Подхватил, сунул за щеку. Кинулся удирать разведанным путём: норами, щелями в частоколе людских ног.

— Держи вора!.. — одиноко раздалось сзади.

"Не крал я! Не крал! Это он моё взял! Моё!.."

За людским коловоротом, за шумом и кличем обида красильщика осталась почти никем не замечена. Ругаясь, верзила спрятал в рукав свежие кровоподтёки и позабыл. Бродяжка без помехи выбрался из толкотни. Кто сказал, будто у металла нет вкуса? Ржавый гвоздь отдаёт кровью. Серебро — горькими пряностями несбыточного. Больно и сладко жжёт искрой из очага, у которого рад бы согреться, да рылом не вышел.

По краю схо́дбища глазастыми воробьями шныряла бездомная мелкота. В сотый раз обшаривала мостовую, и так выскобленную жадными пятернями. Вскакивая на ноги, сирота уже знал судьбу заветной добычи. Вовсе с голоду почернеть, но Аодхов лик, выбитый в серебре, не сбывать! Ни за что! Никому!

Смекая на ходу, где бы понадёжней спрятать святыню, бродяжка шагнул к сверстникам, но поперёк пути легла тень.

— Отдай добром.

У взрослого вора было широкое бабье лицо с глазками-щёлками, пронзительными, морозными.

Всё пропало! Совсем! Кто ж позволит оставить добытое вперекор прямому запрету! Уличник аж присел, взгляд отчаянно заметался. Вор протянул руку:

— Не то с языком вырву.

Острастка гнула к земле, но всё перевесила невозможность прекратить быть царским сыном и опять впасть в сиротство. Мальчишка зло оскалил зубы, прыснул в сторону, бросился наутёк.

За ним погнались.

Он мчался во все лопатки, надеясь уйти и не думая, что станется завтра, зная лишь топот сзади да за щекой — сребреник, вдруг ставший прибежищем его души, залогом надежд.

Все перелазы, дыры и закоулки близ торговой площади он знал назубок. Одна беда: преследователи взрослели в тех же трущобах и быстро настигали бродяжку.

Солнце меркло в наступающих тучах, грозовые сполохи сверкали всё ярче. Белобрысый уличник стрелой нёсся вдоль глухого забора, не ведая, что всего через несколько мгновений услышит: "Во имя Владычицы и по праву, вручённому праведными царями, я забираю это дитя". И погоню смоет дождём, как тому положено быть, если сына защищает отец.

Истинный отец.

Только бывший побирушка не сразу это поймёт.

…А городская молва так и будет твердить, будто Великую Стрету не омрачила ни единая кража. Люди с охотой дают веру лестному и укра́сному. Уж не маленькому мальчишке, стянувшему маленький сребреник, позволят эту веру порушить. Да и жить городу оставалось года полтора или два…

Девка Надейка вздумала спрашивать, не найдётся ли в крепости листка сусального золота. Обременила бы Ворона, да в нетчинах Ворон.

— Какого листка? — удивился Лыкаш.

— Значит, нету, — огорчилась Надейка.

Лыкаш, как подобало, отправился к Инберну. Державец схватился за голову:

— Тебе, Звигур, в мой след завтра вступать, а ты спрашиваешь, что в крепости есть?..

Ему Лыкаш был виновен, что Чёрная Пятерь о подобном не слыхивала со времён Аркуна Ляпунка, славного богописца.

Разговаривали в малой трапезной. Бежавший мимо Шагала поймал имя Надейки, донёс Лихарю. Стень сперва отмахнулся: экая важность. Позже вспомнил одну книжку в сокровищнице. Невзрачную, в ладонь, с невесомыми золотыми страничками. Он было пытался списать в книжицу излюбленные молитвы, но тонкие плевы рвались. "Это сусальное золото, — объяснил учитель. — От слова "сусала", скулы, лицо, потому что вид придаёт. А ты думал, у моего кресла ручки впрямь золотые?"

Сам Ветер сокровищницу посетил лишь однажды. Тотчас помрачнел, вышел, забыл путь, открытый учеником. Всё из-за Ивеня. Годы минули, но для Ветра — вчера.

Старая книжица так и лежала на дне короба. Стень отдал её Шагале. Велел снести девке в Дозорную башню.

Это было седмицу назад.

С тех пор докучливые воронята знай бегали взадвперёд. Канючили у Лыкаша то гладкой замши, то чистой и́звини, то козьего масла. Третьего дня всё стихло.

— Затворилась тётя Надейка, — глядя в сторону, отрёкся пойманный Ирша. — Еды не приемлет и нас к себе не пускает.

Лихарь встревожился. О ядах всё знала лишь госпожа Айге, даже учитель был ей не ровня, какое там стень. Но и ему было известно: золотом травят. И травятся.

А если подлая девка бесповоротно загубила картину, вздумала избежать кары?

Он выждал ещё, говоря себе: если всё так, за день-другой картина хуже не станет. А девка — мертвей. Потом всё же пошёл с Шагалой наверх.

Дверь покойчика на третьем жилье стояла закрытая. От властного нажима ладони даже не скрипнула.

— Выбью, батюшка стень? — обрадовался Шагала.

Лихарь скрутил в груди бешенство. Раньше здесь не было никакого запора. Ворон приделал по девкиной просьбе. Шагала разнёс бы задвижку с одного пинка, но Лихарь приказал:

— Постучи.

Кулак молодого гнездаря замолотил в доски.

— Отворяй, чернавка! Оглохла там? Отворяй!

Лихарь ждал в ответ тишины либо Надейкиного испуга. Ошибся. Тонкий девичий голос плеснул злой кухонной бранью. В дверь что-то с треском влетело с той стороны. Брякнуло об пол.

— Костылями кидается, — взял обиду Шагала. — Выбью, батюшка?

Лихарь мотнул головой. Повернулся, молча двинулся прочь.

— Ты дурак, — уже внизу сказал он Шагале. — Лается, значит, делом трепетным занята, ошибиться не хочет. За что наказывать?

— За презрение…

— Вот исполнит урок, всё разом спрошу. А до тех пор сам не трону и тебе не велю.

Во дворе моросило. Знать, вне зеленца сыпал с тихого неба мелкий снежок. Из дверей Царской башни выскочил, озираясь, Хотён. Заметил Лихаря, с облегчением подбежал.

— Поспешай, батюшка стень. Учитель зовёт!

Тени на стенах

Ветер задумчиво расхаживал из угла в угол. Пощипывал бороду. Лихарь коснулся пальцами ковра на полу. Близко увидел дорожку, вытоптанную в пушистой некогда шёрстке. "Зачем ты так скромен, учитель, давно бы уже новый ковёр тебе под ноги метнуть… Золотом тканный, семьюдесятью шелками…"

— Звал, отец?

"Только бы не спросил, скоро ли картину отдам. Утопить дуру безрукую…"

Ветер вздохнул:

— Прочти вот, что пишут.

Вощёная столешница когда-то была красивой и чистой. В первые годы Лихарь неутомимо затирал на ней кляксы. Ныне воск берегли для важных печатей. Порезы и пятна давно уподобили стол рабочему верстаку, но Ветер и его сменить не давал. Лихарь взял грамотку, лежавшую сверху. Пробежал начальные строки.

— Люторад к тебе просится…

В письмах Люторада мольба о служении звучала годами. Может, учитель решил внять наконец?

Ветер кивнул:

— Ты дальше читай.

"…Сей унот, именем Мартхе… с первых слов исповедался братом отступника, казнённого смертью…"

Руки начали противно дрожать.

"…Очищение памяти поругателя святых начал… затеял странные разыскания…"

Голос Ветра пробился сквозь пелену:

— Об этом что скажешь, сын?

Ковёр под ногами Лихаря обратился жёрдочкой над ловчим оврагом.

— Скажу, два яблочка с одной яблони, — произнёс он сипло, глухо. — Куда старшее укатилось, туда и младшее метит.

— Люторад не менее пристрастен, — сказал Ветер. — Только ты близко знал этого ученика, он же встретил впервые. Это старое письмо. Я немало повеселился, читая, как сын ревнителя, пеняющий нашему ученику, сам пел песню, сложенную его дружком. Ладно, думал я. Всякий, кто возвысился, бредёт сквозь стаю завистников, убеждённых, что несли бы честь гораздо достойней.

Лихарю стало нечем дышать. Глубоко в животе сплотился ледяной ком. Тайные разыскания. Имя брата. Что за тайны Ознобиша мог открыть в городе, куда путь исчислялся седмицами? Лихарь не знал. Вот только животной боязни нет дела до разумного знания. Ивень. Ивень…

— Первый урок во славу Владычицы был им исполнен прекрасно, — продолжал Ветер. — Надёжные люди наперебой подтверждали, сколь верно я распорядился судьбой ученика. Я радовался и гордился, не ведая о грядущих тревогах. Потом стали доходить известия о тайных занятиях Мартхе. Мой вернейший старатель, ты помнишь его, искал записи райцы, дабы показать людям грамотней себя, но не нашёл. Тем временем новое задание было напрямую отвергнуто, притом без единого слова сомнения или просьбы. Я получил лишь вот это. Прочти, сын.

Грамотка Ваана являла вершину краснописанья. Благороднейший лист без разводов от смыва, буквы кружевной вязью. Сразу видно: эта рука царские уложенья записывала.

— Люторад зол и всем недоволен, от его обличений я с лёгкостью отмахнулся, — вслух размышлял Ветер. — Однако это Ваан, неизменный на советах Высшего Круга. Может, мне в совпадения верить начать? Или в то, что он мальцу сопливому позавидовал?

"…Не процвёл ли прыщами…"

— Так вот зачем ты плесень настаивал и ложечницу толок, — вырвалось у стеня.

Ветер отмахнулся:

— Мне нужен был зримый знак исполнения… Об остальном как рассудишь? Мог наш ученик, оставшись без каждодневного водительства, не на шутку сбиться с пути?

"…Сокровенный умысел… обнаружил нечто важное… да вмешается земная длань…"

Лихарь заново перечёл нарядные строки. Перед глазами рябило. Ивень. Ивень…

— Ваан свой век доживает, — выговорил он медлительно. — Ему всяк вражишка, кто на ум наставить не просит. Ты же нас учил чужим мнением не прельщаться. Право, отрока впору хвалить: твоей наукой живёт.

Ветер молча расхаживал. Что-то решал. Лихарь натужно выдавил шутку:

— А воровские чернила и нам бы сгодились. Особенно если впрямь способ есть поблёкшее восставлять.

Ветер всё молчал. Разглядывал оружие на стенах. Лихарь сказал ещё:

— Даже его своеволие можно толковать надвое. Если как презрение… ты, отец, к столбу за меньшее ставил. Но если по-иному судить… райца, давший присягу, отверг тайнодействие за спиной государя. Опять хоть хвали.

Ветер наконец остановился. Откупорил пузатую глиняную бутыль, налил в две кружки душистого привозного вина.

— Ты думаешь моими мыслями, сын. Так я и сделал: похвалил его. А теперь сядь и слушай меня.

Лихарь опустился на корточки у двери — место почтительного ученика, внимающего наставлению.

— Я знаю, сын, твои подкрылыши жалуются: Ворон получает и то орудье и это, а им остаётся совестить должников да смирять блудливых мужей, — начал говорить Ветер. — И Белозуб скоро выплачет единственный глаз, посягая вернуться в тайное воинство. Как мыслишь, споспешится ему добежать в Выскирег? Осмотреться, людские пересуды послушать, нам донести? Вроде невелико орудье, справится. Успешка знаменитая выйдет, оплошка шеи не сломит… разве только беспрочему, а беспрочих не жалко. Понял ли ты меня, старший сын?

Лихарь еле проглотил сладкое вино, вдруг ставшее уксусом. Послушное тело перетекло на колени.

— Воля твоя, отец… не пойму…

— Чего же я не объяснил тебе, сын?

Вот она, горчайшая мука. Угадывать за внешне простыми словами тайную суть. Истый замысел учителя. Своё в нём значение и место. Бояться ошибки. Сознаваться в бессилии.

И ещё этот вечный страх. Лёд внутри. Тень Ивеня всякий раз, когда поминали Ознобишу.

Лихарь пробормотал:

— Гнездарёнок с самого начала на меня зуб вострит. Я тоже никогда ему долгих лет не желал… и чада за мною. Если Ваану с Люторадом вера слабая, на что Белозуб? Пускай дикомыт бежит успешника награждать…

Ветер улыбнулся. За такую улыбку учителя Лихарь кого угодно убил бы. И сам жизни не пожалел.

— Ты говоришь моими словами, сын. Я думал про Ворона. Нет, выскирегское орудье не про него. Он обнимет царского райцу и забудет, чего ради пришёл. Думаешь, зря я его подальше услал?.. Твои наглядыши легче сберегут трезвость рассудка. Не оправдают отступника потому лишь, что тот звался некогда братом… Понял ли ты меня, сын?

Жёрдочка под ногами вроде окрепла. Лихарь сглотнул.

— Если райца Эрелиса остался верен Владычице и котлу, они придут и уйдут, не показавшись. На что ему о них знать…

Ветер смотрел очень пристально. Взвешивал каждое слово. Кивал. Лихарь отважился вздохнуть чуть свободнее.

— Если же Мартхе… вольно, невольно… левую стезю принял… как велишь помочь ему правый путь вспомнить?

Ветер поставил кружку на стол. Не спеша подлил напитка, пахнущего сладкими ягодами и солнцем. На изысканные Ваановы строки шлёпнулась багровая капля.

— Бывает, потускневшую память ясня́т знакомые стены. Тут и посмотрим, далеко ли яблочки раскатились. Уразумел, сын?

— Воля твоя, отец… Уразумел.

— Ступай. С Белозубом отправишь Бухарку и одного из робуш, кого сам изберёт.

Лихарь низко поклонился. Вышел вон. Источник смотрел ему вслед, смакуя вино. В глазах больше не было улыбки — так щурится стрелок, оттягивая тетиву. Когда за дверью стихли шаги, он негромко сказал:

— А беспрочих не жалко.

Вечером по ступеням Торговой башни взошёл Белозуб.

Он угодил в котёл немногим позже Лихаря, притязал даже на равенство, но когда это было! Теперь он о гордом служении не мечтал, рот открывать старался пореже. И то спасибо, оставили робушами помыкать. Не выгнали за ворота.

Покои стеня, куда осторожно постучал опалённый, год от года очень мало менялись. То ли оружейная, то ли моранский храм времён Хадуговых кар. Образ Матери Всех Сирот. По стенам кинжалы и самострелы. Скудное дощатое ложе. Несколько книг.

— Учитель моими устами тебе орудье даёт, — сказал Лихарь, не оборачиваясь. Он сидел на топчане, обложившись начертаниями земель.

Белозуб, скромно оставшийся у двери, медленно опустил руки. "После стольких лет… стольких молитв… Не может быть. Неужели?"

— Орудье, — повторил стень. — Ближе подойди, если оттуда не слышишь. Дверь крепче закрой.

Белозуб проверил дверь. Подошёл. Начертания покрывали путь от Чёрной Пятери до Кияна. Отдельно лежали сшитые в рыхлую книжку берестяные листы. Чёрные дорожки, красные кружки, тесные надписи. "Неужели…"

— Волчий зуб, лисий хвост во имя Владычицы, — сам собой выговорился словесный образ готовности. — Кого в стольном городе казнит земная рука?

Светлые глаза Лихаря в свете жирника блеснули усмешкой.

— Многовато чести близ царской семьи оружие кровенить… Это не орудье — орудьишко. Милостью учителя, способленье тебе опалу избыть.

Белозуб судорожно сглотнул. Подался вперёд, пылая неистовой надеждой:

— Приказывай, брат старший… Всё как есть исполню…

— Учитель крепко надеется, что ты впрямь исполнишь как есть, не упустив важного и не надерзив от себя. Думаю, возьмёшь одного из своих, кто может вернуться ложкой в котёл. И Бухарку, для верности.

— Что же нам в стольном Коряжине совершить?

Лихарь помолчал.

— Ты, верно, помнишь хилого гнездарёнка, за неспособность отосланного в мирскую учельню…

— Ознобишку?

— Проныра угодил на глаза третьему наследнику, заехавшему в Невдаху. Теперь его зовут Мартхе, он ходит в шитом кафтане, хвастается серебряным знаком райцы и думает, будто коснулся головой неба. Учителю шлют на него письмо за письмом. Люди разного сана молят придержать выскочку, подогревающего ожесточение царевича против котла.

Он не поминал Белозубу давней вины. Опалённый и так глядел с исступлённым рвением пса, готового разметать постылый ошейник.

— Что совершить над ним, старший брат? Там убить и на торговой площади бросить? Сюда на казнь привезти?

— Учитель не того ради нас холит, чтобы по чужому слову тотчас казнить, — нахмурился стень.

Белозуб замер. Затаился. Милость Лихаря нетрудно спугнуть. Как скажет сейчас: "Вижу, поспешил. Ступай прочь!" И пойдёшь. Уже навсегда. Благо будет, если отвоюешь место в домашней страже какого-нибудь купца.

— Вразуми, брат старший… — выдохнул Белозуб одними губами.

Стень смягчился:

— Все мы, пока молодые, вперёд приказа борзо бежим. Кто к столбу, кто вовсе в опалу. Добро, вразумлю, чтобы ты новой напасти не доискался. Вот орудье: живой ногой бежать в Выскирег…

У Белозуба напряглись шрамы кругом незрячего глаза. Лихарь встал, принялся шагать из угла в угол. Совсем как учитель, только в голом камне дорожка выхаживалась труднее. И бороды Лихарь по-прежнему не носил. Гладил усы.

— В стольном городе у воинского пути немало глаз и ушей, — начал он говорить. Поглядывал на Белозуба, как на больного, чья судьба зыбка, но кажется не совсем безнадёжной. — Люди радеют нам кто за страх, кто за совесть, однако истое доверие надлежит лишь своим. Миряне, сам знаешь, говорят направо, глядят налево. На словах ищут потрудиться для Матери, на деле рвут кусок для себя.

Стень почти никогда не бывал так речист. Белозуб удивился, понял, что его участь решится одним упущенным словом, и замер, мысленно нанизывая всё, что слышал, на знакомые клинки по стенам. Так Ветер когда-то учил запоминать важное.

— Итак, орудье твоё — доподлинно выведать, в какой мере нам несут правду, в какой — изветничают, выпячивая собственную верность. Неужто чернит мальчишку святой ревнитель Владычицы, сын боговдохновенного Краснопева? Неужто клеплет Ваан, советник царей, ходячая книжница, мудрейший из мудрых?

Белозуб слушал, молчал. Единственный глаз рдел, как уголь, наконец-то оживлённый дыханием мехов.

— Наш отец вложил душу в обучение сопляка и в его помещение у ступеней царского трона, — продолжал говорить Лихарь. Тень, отброшенная светильником, дробно стекала по лезвиям кинжалов и ножей, по крутым плечам самострелов. От этого смыслы, незримо нанизанные Белозубом, искажались, множились. — Отец крепко надеется, что преемник шегардайского настоятеля, седобородый мудрец и иные, чьи слова касаются его слуха, — все как есть заблуждаются либо просто лгут, оценивая ничтожного райцу. Если окажется, что истина впрямь такова, как хотелось бы, и Ознобишу, рекомого Мартхе, можно без вреда для котла оставить подле царевича, ты вернёшься и расскажешь об этом. Ты хорошо понял меня?

— Да, старший брат.

Лихарь мельком посмотрел на него. Снова молча заходил туда и сюда, трогая пальцем усы. Ждал, чтобы Белозуб прянул с места, спеша на орудье. Тот ошибки не сделал. Остался сидеть, напряжённо глядя на стеня. Удостоился одобрительного кивка.

— Найдя же, что учителя никто не дерзал обмануть и райца впрямь силится настроить царевича против котла, вези мальчишку сюда. Для отеческого вразумления. — Лихарь остановился так резко, что Белозуб вскинул голову. — Ты ясно понял меня?

— Да… да, старший брат, стень учителя. Я понял тебя.

У Лихаря в вороте грубой тельницы качалась на тонкой цепочке серебряная монета. Он продолжил:

— Не удивляйся, если юнец озлоблен и предаётся давним обидам. Чего доброго, по пути домой он отважится на побег. Будь бдителен. Никчёмный может вспомнить прежние навыки, потянуться к оружию и погибнуть. Конечно, будет жаль, если гибель его не послужит уроком для нынешних молодых, как когда-то казнь его брата. Но что взять с семьи, не умеющей отдать Владычице ни жизнь свою, ни свою смерть…

Развед

"Нарочно выращивали, значит, деревья. Ветви направляли, чтоб шейка гнулась по-лебединому. А брюшко клиньями распирали, чтоб легче гулы вмещало?.."

Светел шёл добрым лесом, уцелевшим на северном склоне гряды, и честно силился обратить мысли к насущному. Получалось не очень. Взгляд знай оставлял искать на снегу повести нечастых следов. Выбирал упрямое дерево, бросившее к небу сильную ветвь от загубленного ствола. "Из таких тесали, наверно. Чтоб звонам сила была и шпенёчки держались…" Почему не вник, пока мог, во все точки и чёрточки на прадедовском Пеньковом щите? У Весела искорку не выпросил подержать? Кусай локти теперь.

За молодым витязем, невесомый на лыжах, крался Хвойка. Во всём лесу только Светел слышал его. Да ещё, может, затаившееся зверьё.

На краю поляны, где ледяными свечами высились матёрые сосны, разведчики остановились. Увидели птах. Три багряных комочка над белыми глыбами обломанных веток. Вот снегири мелькнули опять. Парни переглянулись, согласно кивнули. В лесу были люди.

Купец Замша страсть боялся натёка разбойников. Да кто бы его за ту боязнь осудил! Было дело, не дождался к сроку вестей от побратима Бакуни. А после, уже в Шегардае, нашёл в воровском ряду окровавленный Бакунин суконник. Оттого, снаряжая собственный поезд, пожелал могучей охраны. Нанял разом двух воевод. Удалого Коготка, удатного Сеггара. И никаких посторонков даже слушать не стал, хотя пришёл один Неуступ.

Сеггар и Замша вместе шли за санями.

— Не пойму тебя, друг старинный, — ворчал купец. — Вольно же дикомыта было в братский круг принимать? И в развед, уж прости, иного воина не избрал…

У Сеггара натянулся шрам на щеке. Поддёрнул уголок рта в подобии улыбки:

— Кого в лес посылать, если не дикомыта.

Купец шутку принял, даром что без охоты.

— Веришь, значит, Незамайке этому.

— Ещё как верю.

— А я и рад бы, да пролитая кровь не велит, — мотнул песцовым треухом Замша. — Как Дегтярь пропал, мигом слух полетел про дикомытов разбойных. Скажешь, дым без огня?

Воевода ответил невозмутимо:

— Ещё сплетня была, будто молодой Бакунин зять всей правды дознался и союзных дикомытов привёл за тестя отмщать.

— Первое слово под божницей пирует, — не сдавался купец. — Второе слово в сенях объедки жуёт.

Подошла Ильгра. Послушала, пригорюнилась:

— А я-то парню латные рукавицы, с бою взятые, подарила. Не след бы дуре глядеть, как они, северяне, Летеня на ноги подняли, как Незамайка всех нас из смертной тени тащил… Теперь умна буду, одним кривотолкам веру дам. Спасибо, гость, научил!

— Ну тебя, — отмахнулся Замша. — Двадцать лет знаю всех вас. Не то бы…

— Не то бы что?

— Не то подивился бы, как ты, Ильгра, до сих пор мальчонку не уморила. Крепки, знать, дикомыты.

Витяжница расхохоталась:

— Так не было притчи битвой потешиться. — Повела плечами, мечтательно бросила косу с груди на спину. — Авось в лесу отыщет кого.

— Авось — велико слово, — кивнул Гуляй.

— Хоть гнёзда мышиные из шеломов повытряхнем, — прищурился Крагуяр.

— На свин голос будь сказано! — встревожился Замша. — На сухой лес!

Снегири, залетевшие прямо с дружинного знамени калашников, не обманули. Чужие люди засели на крутом взлобке, обращённом к востоку. Двое поглядывали из хорошей норы, выкопанной в снегу. Трапезничали, ожидая, не явит ли чего сероватая морозная дымка. Храбрые птахи подлетали за крошками, оставленными в подношение Вольному. "Скрылись от дикомыта в лесу!.."

— Хлеб да соль, люди дорожные, — сказал Светел.

Они так и вскинулись, роняя только начатую перехватку. Оба крепкие, молодые, рыжак да беляк. С виду не робкие и, конечно, оружные. Луки в налучах, топоры… По чью душу наточенные? Поди знай. "Коли так, и вы глядите, не жалко!" В нарочно раскрытом вороте кожуха обросла инеем кольчуга. На руках — железные наследницы былых растрёпанных дельниц. Те самые, со злыми выступами по костяшкам. Светел сдвинул тёплую харю, как подобает при знакомстве, лицо в шелушащихся покусах мороза искрилось радостным предвкушением. "Ну? Есть дурные на нас?"

Разведчики стояли выше по склону. Так себе преимущество, но скажи это взятым врасплох, с набитыми ртами. Дурных не нашлось.

— И вам на ласковом слове, добрые люди… — проглотил откушенное рыжак. — Вы, милостивцы, чьих будете, коли не в досаду спросить?

Светел ответил с уже привычной гордостью:

— Тому имя в досаду, кто от людей отвергается, а мы свою честь над облаками вздымаем. Слыхал, странничек, про Царскую дружину, про Сеггара Неуступа?

Сказал, и самому полюбилось, как прозвучало.

— Здесь-то Царской что делать… в заглушье лесном, — только и нашёлся рыжак. Из двоих засадников он был явно умней, а потому опасней.

Светел переступил с ноги на ногу, дружески заулыбался:

— Не трудно сказать. Довели нам: гостиная дорожка спокойной быть перестала. Торговые люди товары забоялись возить. Молва идёт, какие-то телепеничи ввадились поезда разбивать, с кистенёчками да с дубьём возле поворотов посиживать… Не замечали таких?

Беловолосый открыл рот. Рыжак поддал ему локтем. Ответил сам:

— Не… мы люди смирные, идём себе, чужого дела не любопытствуем…

— Жаль! — огорчился Светел. — Ну, если вдруг встретите, уж передайте: в ином месте пусть поживляются. Не у нас на пути.

Хвойка вдруг подал голос:

— А то с нами пойдёмте. Обороним, проводим безбедно… Мало ли что.

Светел покосился через плечо, но придержал напрягай, видя, как смутились засадники.

— Не, не… благодарствуй, милостивец, мы сами… нам тут недалече…

— Ну как знаете, — важно кивнул Светел. — Дорожка вам скатертью, люди странные, до самого дома.

— И вам, добрые молодцы, беды не знать, горя не видеть.

По мнению Светела, поджарые, жилистые парнюги, оседлавшие глядное место, могли быть только телепеничами, высланными на развед. Волчьи хищные взгляды, уклончивые ответы. Явный обычай при звуке незнакомого голоса бросать руку к оружию. Какие ещё улики потребны!

Гуляй ему не поверил.

— А симураны из-под облака не спускались?

— Нет, дяденька.

— Во дела чудовые! С первого разведа хоть соврать, но ве́сти доставить!

— Ты лук снаряди, — сказал Сеггар.

Приказ свят. Однако и поворчать — дело святое.

— Зря спину трудить, добрый лук попусту нагибая…

— Дай помогу, дяденька? — с готовностью предложил Светел.

Гуляй подхватил налучь:

— Я те дам!..

Воины засмеялись, обрушивая на себя текучее кольчатое железо. Они-то не были вчерашними отроками, дорвавшимися до воинской справы. Крагуяр насадил на ратовище тяжёлую совню. Хвойка благоговейно держал в ладонях шлем воеводы.

— А мне, что ли, помоги, Незамаюшка, — промурлыкала Ильгра.

Кольчужка у девушки была слёзы. Тонкая, лёгкая. Какой удар сдержит?.. Светел встал на колени, застегнул ей поверх штанин ремешки двух кулачных топориков. Витяжница вдруг показалась маленькой, хрупкой. Когда Прежние шли за Светынь, их девки и вдовы дрались бок о бок с мужами. Светел пел про это сколько себя помнил, но даже мысленно не примерял доспех на Ишутку, на Поладу, на маму…. "Начнётся бой, от Ильгры не отступлю. Ограждать буду. Собой заслоню!.."

Это не с вагашатами ледышками перекидываться. Не Зарника поленом в лоб привечать. Тут железными копьями пороть набегут. Каково оно, оружием кровь пролить?

Это, наверно, как целомудрие. Девство, коего Светел уже не подарит невесте в опочивальном покое. Один раз причастился — к себе вчерашнему не отшагнёшь.

В снежной норе, перекрытой пластами крепкого черепа, было тесно и мозгло. Зато меховая харя не норовила примёрзнуть к лицу. Сиди, разговаривай вволю. Хоть кричи, не боясь обжечь морозом нутро.

— Точно дружина? Не простая стража купеческая?

— Точно. Я повадку не спутаю.

— И что они сеггаровичи, тоже по повадке узнал? — злился Марнава. — Клич кликнули? Со знаменем подошли?

— Сказались они. Витязь с отрочёнком…

Лутошка сидел красный от незаслуженной руганицы. Бежал остеречь, вышел виновен. Не те вести доставил!

Подглаварь люто досадовал. Отказывался бессчастье признать.

— То у тебя Неуступ морозом погиб, то из мёртвых восстал…

— Я что в людях подбираю, то доношу, — дерзко отпирался Лутошка. — И ныне сказываю, что глаза видели. Не веришь, другого на развед посылай. Батюшка Телепеня меня небось слушает!

Марнаве едва сиделось на месте, но тесная нора не шатёр, поди разгуляйся.

— О второй дружине был разговор?

Лутошка помолчал, буркнул без почтения:

— Не было.

Марнава отвёл взгляд. "Прибью выскочку. Когда-нибудь… чтоб не видели…"

— Витязя, с кем говорил, описать можешь?

— Ну… большой. Кольчуга под кожухом. Волосы жарые, в две косы.

— Дикомыт, что ли?

— Да вроде.

— А по говору?

— Дикомыт, дядя Марнава.

— Что несёшь? Откуда правобережник у Неуступа?

— Я те знаю? — вконец озлился Лутошка. — Сам поди расспроси!

Марнава скрипнул зубами. Сдержался.

— Так знамя видел ли?

— Нет.

— Слова́ ветер носит, — приговорил подглаварь. — Кто ни попадя сеггаровичами скажется, а мы из одного страха прочь отступай? Так, что ли?

Лутошка тоже налился дурной кровью. "Сам Неуступа до смерти трусишь, а на мою голову валишь?!" Однако смолчал. Шайка неистребима, пока стоит заодно. Раздор — всем смерть. Обиженным и обидящим без разбора.

— Нам батюшка велел поезд пощупать? — продолжал Марнава. — Вот и пощупаем. Без добычи назад бежать не лицо… пустого имени напугавшись!

"Болтай ещё, будто Телепеня обмяк. У него думы, каких ты до веку не обретёшь. За море уйти, наземь сесть, венцом возвеличиться! А тебе лишь бы рыбку съесть да костями не подавиться…"

…Долго перемалывать неподъёмные мысли дорога Светелу не позволила. К полудню и утренний развед, и осязаемая близость боя завлеклись пеплом. Зато стала обретать вес железная рубашка. Светел даже ремень подтянул, снимая часть тяжести с плеч. Старшие витязи подсаживались на сани. Светел хорохорился, не давал себе роздыха. Стомили дикомыта на лыжах! Под сумерки поезд выбрался из леса, двинулся косогором через длинный склон, вылизанный пожаром.

Здесь возчики слезли с насиженных козел, стали шептать фыркающим оботурам тайные слова в заиндевелые уши. Прихотью метели склон от гребня до подножья украсился рябью толстых, рыхлых валов. Потревожишь — свергнешься в неудержимой лавине, добро, если выкопают живого. Могучие коренники, лучше всех знавшие, куда надёжно ступать, бережно выбирали дорогу. Полозновица, прежде единая, разошлась веером, каждый новый след выше старого. Сани плавно возносились и пропадали, словно лодки в волнах.

Всё шло хорошо. К середине косогора Замша перестал через слово поминать Бакуню и обвал, подстроенный в Кижах. Среди возчиков начался разговор об оттепельной поляне поблизости. Приободрились и оботуры. Скоро водопой, заросли сочного пупыша…

Лишь сеггаровичи знай поглядывали на гребень. Не убирали рук от оружия.

Тут неожиданно всполошились обозные псы. Светел, шагавший с головными санями, услышал крик. Заметил впереди человека.

Без шапки, в распахнутой шубе, весь растерзанный, незнакомец махал руками, силился бежать целиной навстречу поезду. Вязнул, падал, невнятно кричал, указывая назад. Пытался тащить за собой санки.

— Не покиньте, люди прохожие!.. Лиходеи товарища подстрелили, кровью исходит… погибель без вас…

Не было такой веры на Коновом Вене, чтобы гибнущих покидать! Светел воткнул за ремень латные рукавицы вместе с меховыми, живо припустил на подмогу.

— Стой! — рявкнул сзади Сеггар.

К кому обращался? Поезд на всякий случай останавливал?.. Уже было видно: в саночках ворочался, хотел привстать раненый.

— Куда ранили?.. — хрипло, торопливо спросил Светел растерзанного. Самое скверное, если вгорячах да с перепугу беглецы выдрали из тела стрелу. Он успел заметить взгляд мужика, вдруг ставший хищным, пристальным…

…И кувырком полетел в снежный обрух, ловко сбитый посреди шага. Барахтаясь, с головой канул в зернистую толщу. Рыхлый снег ослепил, забил рот, проник в рукава.

Вдруг подался весь целиком…

Потёк, закружил, отнимая чувство верха и низа…

Пока весь поезд пялил глаза, у гребня зашевелились сугробы. Сверху вниз ринулись молчаливые тени в просторных отбеленных балахонах. Пролетели первые стрелы, пущенные на бегу. Кореннику головных саней достались две враз. Бык рванулся и рухнул, взрыв головой снег. В людей покамест не метили. Главное, смутить поезд! Дать хорошей напужки! А там — дело изведанное. "Отдадите волей — возьмём охотой, не отдадите волей — возьмём неволей!.. И кто тут сеггаровичами рядился?"

"А вот кто!"

Страшный лук Гуляя первым вымолвил ответное слово. Коротко прогудел срезень, брошенный тетивой. Снял куколь и шапку, нежным дуновением расчесал Марнаве волосы надо лбом. На два бы пальца пониже, и всё. Ни зрака, ни зыка, лишь белые звёзды, гаснущие во тьме.

— Харр-га! — прокатилось навстречу.

Марнава шарахнулся, канул к самому снегу… поверил наконец в Лутошкину правду. Между набегающей шайкой и санным поездом выросла цепочка людей. Все оружные. В кольчугах под распахнутыми плащами. И сам Неуступ. Точно такой, каким четырнадцать лет снился Марнаве. Без щита, с жутким косарём, уложенным на плечо. Шлем, не шлем! Вобьёт голову в рёбра и всё вместе в землю по пояс!

— Харр-га!

На раздумья оставалось мгновение. Телом чувствуя чужую волю и пальцы на тетиве, подглаварь свистнул что было мочи: "Втёку разбродом!"

Стая, готовая обрушиться на беззащитный обоз, прянула врассыпную. Марнава пригнулся как мог, отворачивая летящие со склона ирты. Рыхлый снег взвился завесой. Быть может, спасительной. Марнава не чуя ног пронёсся мимо задних саней. Ушёл вниз… Страшный взгляд из-за тетивы как будто рассеялся, отпустил.

Не всем было дело до того, что творилось дальше по склону. Потревоженный вал ещё струился где прахом, где глыбами, но плавный ток был нарушен супротивным движением. Снизу вверх рвался как будто огненный ком. Белый поток его сметал, сбрасывал… и не мог остановить насовсем. Похороненный пламень возникал всякий раз выше прежнего. Рывками, прыжками, глазу не уследить!

Так когда-то взмывали из водопадов таймени. Вверх, вверх, плывя в отвесно падающей струе!

То-то не повезло двоим на тропе. Прикидывались горемыками, горя и доискались. Оседлав снежный вал, оба вместе с санками бросились вниз. Только умчались недалеко. Через полсотни саженей налетели на витязя, восставшего из белой трясины.

Хоть верь глазам, хоть не верь! Парень плыл, бежал, летел им навстречу. Без шапки, без рукавиц, морозная пыль в волосах разлеталась вихрями жара. Телепеничи дружно заорали от страха. Враз метнули копья.

Витязь уклонился — так легко, что обоим захотелось проснуться. Одна рогатина потерялась в снегу. Вторую Светел перехватил. Побрезговал забрать для боя, сломал. В щепы раскрошил древко.

Насел на тех двоих с кулаками.

Кажется, лиходеи силились отбиваться, бежать… Это не имело значения. Светел был властен творить всё, что желал. Хоть совсем погасить два испуганно мечущихся огонька! Не битьём! — простым понуждением, сполохом внутренней мощи!

Той мощи, что вывела его из-под звёзд погибшего мира.

Той, что истекала щедро и радостно, спасая других.

Светел только теперь понял: его пламя могло ещё и казнить.

И замер в ужасе. Отшатнулся, покинув избитые жертвы.

Расслышал наконец приказ воеводы:

— Отрыщь, пасока!

Сеггар весомо уминал коваными лапками снег. Уже не чаявшие спастись телепеничи ощутили призрачную надежду. Зашевелились, на карачках поползли прочь. Сеггар дал пинка одному и другому. Они покатились, барахтаясь, родив маленькую лавину, поняли, что погони не будет, поднялись, увязая выше колен. Вновь стронули вал и пропали в нём. Сеггар повернулся к своему витязю.

Он был меньше ростом на полголовы, но умудрился нависнуть.

— Кому сказано было — стой?

Светел вхолостую открыл рот… Не поезду Сеггар остановиться приказывал. Ему, дурню стоеросовому. А он не уважил. Оплошал подчиниться. Вновь простёрлась перед глазами одинокая и срамная дорожка домой. "Ну нет уж. Один дальше по…" Диво, он успел заметить удар. Даже понял, что смог бы оборониться. Только кто же обороняется от родительской оплеухи?

И Светел вновь полетел вверх ногами. Изведанным путём в тот же обрух. Сеггар шёл следом, ледяной голый череп взвизгивал под шипами.

— Рукавицы где, окаянник?

Светел пополз, как ползали поверженные разбойники. Стал просеивать, горстями перекапывать снег. Вот она, цена давней мечте измять злыми костяшками Лихарево скоблёное рыло! Пальцы вроде нашарили знакомое, уже вмёрзшее, плотно забитое снегом железо… рукавица тут же выскочила, вновь затерялась. Сеггар гнал неслуха по кругу пинками. Лапкам помогали ножны длинного косаря. Вбивали, как люди говорят, в задние ворота ума.

Витязи и обозники наблюдали сверху. Никто не встревал, только Хвойка всё ронял с головы куколь. Если Сеггар так поступал с витязем, посвящённым за подвиг, чего отроку оплошному ждать?

— Приметил, как мальчонка наверх скакнул? — негромко спросила Ильгра.

Гуляй молча кивнул.

— С двоими оружными… — сказал молодой Крагуяр.

— И не убил, — ещё тише проговорила Ильгра. Глаз у витяжницы был намётанный. Ни одного движения не упустил. — Каков-то наш Незамайка поднимется, войдя в полное мужество?

…Светел крепко сцапал чудом найденные железные рукавицы. Увернулся от очередного пинка. Выбрел, сникший, пришибленный, за воеводой наверх.

— Почто мечи в ход не пустил? — спросила весёлая Ильгра.

— Забыл, — хихикнул Хвойка. Ему тут же досталось разом от Гуляя и Крагуяра. Светел покраснел ещё стыдливей, спрятал глаза.

Гуляй, помедлив, сказал:

— Ты, малый… иди-ка тетиву с моего лука сними.

Светел бросился бегом. Принял на спину тяжёлую кибить, ногой зацепил один рог, схватил другой за плечом. Согнул, как тростинку. Снял петельку.

— Не спущу вражишкам!.. — повторял сквозь зубы Марнава. — Не спущу!..

Его слушали в молчаливом согласии. Хотя какая вроде месть. Тут бы ночь пережить. Это победителям праздновать в оттепельной благодати. Жарить мясо убитого быка. Звать Богов на славный жертвенный пир. Побеждённым — ночевать на ногах. Марнава даже не вернулся к стоянке, под тесный ледяной кров. Так и гнал в восточную сторону.

Лутошка молча бежал за подглаварём, тропил, когда высылали, сваливался назад. Знал: не страх Марнаву настёгивал. Нету в дружине лишних людей, чтоб по всему Левобережью кого попало преследовать. В быстром беге шайка избывала горечь и срам. Царская ведь с ними даже не билась. Прутиком отстегала, как докучливых псов! И всё оттого, что Марнава собственному хотению поверил, не следопыту!

После такого хуже нет, чем сиднем сидеть. Не минуешь ругани, ссоры… хорошо, если просто в кулаки, без ножей. Так учил премудрый государь Ветер. Своих учил, но и Лутошке кое-что перепало.

Когда подглаварю надоело метать угрозы, рыжак спросил ровно, деловито:

— Как думаешь поверстаться, дядя Марнава?

Марнава глянул через плечо. Умерил ход.

— Так, как давно следовало, да на узкой тропке не сталкивались. Есть у Сеггара недруг…

— Который?

— Его подвоевода былой. Лишень-Раз.

— О, — сказал Лутошка и смолк. Хуже брата нет супостата! Это кабальной на своей шкуре постиг.

Марнава остановился совсем. Сдвинул меховую рожу с лица. Разбойники собрались в кружок, начали спорить.

— Если вражда у них, почему до сего времени не схлестнулись?

— Потому что Ялмаку всего первей выгода. А дружина его хоть и речётся Железной, Неуступа он одного на белом свете боится.

— Зачем же теперь пойдёт на него?

— Затем, что мы одним плечом с ним навалимся.

— Да ну. Голову без корысти озакладует?

— Просто чтоб Неуступа избыть?..

— Будет ему корысть. Гудила, помните, сказывал? Царским в Коряжине показываться нынче не велено…

— И что?

— Мыслю, Неуступ своего купца проведёт на юг до Кияна. Там новый поезд в опасение примет. Кощеев наймётся до Светыни хранить… Тут и переймём сообща.

— Чего ради? Нищеброды они! Половина опять под иго пойдёт!

Марнава не отступал:

— А забыли, как мы Зорка вагашинского стерегли? Знатого богатея?

— Только мёрзли впустую.

— Кто сказал, что ныне в путь тронется?

— Хобот баял.

— Ну… ежели Хобот…

Марнава взял Лутошку за плечо, крепко стиснул.

— Коли по замыслу сбудется — изволением Хозяина Повольного стяжаем напоследок великий достаток и великую честь. Беги, следопыт, догонишь Телепеню, он, поди, неспешно идёт. Ему скажешь: вернёмся с добычей. Нас у Кияна после найдёшь.

"Не мог сразу послать! Это сколько вёрст ворочаться…" Вслух Лутошка мрачно пообещал:

— Найду, коли батюшка ватаг голову не оторвёт.

— На тебя не осердится. Ты у него ещё с дегтярного похода любимец.

— А замахнётся, матушка боярыня в обиду не даст, — поддакнул Онтыка.

"Ну да. Надеешься, авось пришибёт. Под гнев подводишь за то, что я прав вышел…"

— Ты меня поглядывай, дядя Марнава. Вборзе прибегу. Не хочу битву великую пропустить.

"Уж придумаю, как с батюшкой Телепеней остаться. От обид твоих подале!"

В том, что живот гадко стынул при мысли о новой встрече с Царской дружиной, Лутошка не хотел сознаваться даже себе. Ялмаковичей он пока в глаза не видал. Сеггаровичей — лучше бы и вовсе не видеть. Он в своё время на тайное воинство насмотрелся. Умел различить, где пустая угроза, где — смерть неминучая.

Беляк Онтыка оглядывался ещё долго после того, как Лутошки не стало видно в лесу. Слушать предчувствия он не умел. Без рыжака было пусто и одиноко, вот и всё.

Спичакова палатка

Тем утром, привычно направившись в книжницу, Ознобиша ещё не успел покинуть дворцовые подземелья, когда впереди послышались голоса. Долетел размеренный стук, сопровождавший приближение шествия. Это лязгал, высекая искры, наконечник посоха Фирина Гриха. Выглянув из-за угла, Ознобиша увидел и самого царедворца. Великий жезленик выступал сущим пырином, от парчового кафтана чуть пуговки на груди не летели. Позади старика угадывались ещё тени. Когда они шагнули в пятно света от жирника на стене, Ознобиша узнал Мадана. За племянником Фирина с шапками в руках шли два незнакомца. Молодые, в одинаковой походной одежде и сами похожие, только русоголовый был по-мужски плечист, крепок в кости, беленький — тонок, изящен. Оба шли с деревянными лицами, прятали робость, сдобренную нетерпением.

Сзади всех, пригибаясь под низкими сводами, двигался великан Сибир.

Юный Грих всё сбивал торжественную поступь, оборачивался к приезжим. Фирин грозно косился, но обряд был важней, да и не при чужих племянника щунять.

Ознобишины мысли успели умчаться далеко вперёд, в книжницу с её тенями и дразнящими тайнами. К связке нераспечатанных писем, найденной накануне.

Что ему эти люди, идущие к двери Ойдриговичей? Про них стража есть. Он вежливо отступил, чтобы даже тень его не перерубила путь шествию, и продолжил думать о более важном.

Мадан улучил наконец мгновение, подал голос:

— Так будет же, душа, у тебя время, праздное от забот?

Ладонь молодого вельможи легла было на рукав потёртого кожушка, но ласки не получилось. Неуловимое плечико уплыло из-под ищущих пальцев, голос прозвенел колокольцем:

— Моё время, добрый господин, надлежит государыне. Сей же час о похотеньях твоего степенства ей расскажу. Может, поволит нам с тобой сделаться…

"Ай обморок-девка! — восхитился наторевший в словесных изысках Ознобиша. — Любовный посул начинила угрозой шею свернуть! — Моргнул, понял. — Да это ж заменки. Нерыжень с Косохлёстом…"

Фирин всё-таки не стерпел, остановился. Грянул жезлом в пол так, что брызнули искры.

— Какое тебе степенство, на́долба! Не выучишься преподобство от именитости отличать, живо службу покинешь!

— Воля твоя, государь великий обрядчик, — потупилась разумная девка.

Косохлёст промолчал. В двух шагах от двери любимого господина ничто больше не имело значения. Даже обида сестры.

Маленькое шествие миновало влипшего в стену Ознобишу, двинулось дальше. Тени книжницы бежали прочь, жгуче захотелось вернуться в покои, увидеть встречу назва́ных братьев и сестёр. А пуще — нескончаемо любоваться красавицей Нерыженью. Ждать, чтобы вновь говорила, неожиданно умная, скорая на язык. Бояться, кабы не обратила ревнивое язво на него, новика при царятах.

Ознобиша даже шагнул следом… одёрнул себя. Представил, как Эрелис будет расспрашивать Мадана о путешествии, учтиво благодарить Фирина. Потихоньку выставит обоих… и тогда-то в покоях воскреснут прежние времена. Обнимутся четверо молодых, всплакнёт бабка Орепея, как обычно, засуетится дядька Серьга… Ознобиша почувствовал себя лишним. Покачал головой, продолжил путь в книжницу. Там обитали его ровни, его истинные друзья. Дремали на полках, томились по сундукам и корзинам. Ждали, чтобы он взял их в руки, пробудил для беседы.

Те письма…

Вот только мысли очень трудно возвращались в привычное русло. Ознобиша слышал от царевны: её названая сестра была хороша. Но чтобы настолько…

* * *

Что́ твоя сила, кулачный боец честной,

Если ты за бессильных не встал стеной?

Пальцы Сойки скакали по глиняным дырочкам, упоённо выводя голосницу. Каким образом она просочилась с царского выхода на исад? Поди знай. Вероятно, по свойству песен и стихов путешествовать из уст в уста, с перстов на персты. Ознобиша неволей остановился послушать. Сразу стали подбегать мезоньки. Когда появился Кобчик, он задержал его подле себя.

— Помнишь, я рассказывал про котёл?

— Ну…

— Иные потомки царей полагают: недостойно праведных вменять котлярам всю заботу об отроках, не ведающих родства. Мало чести в том, чтобы пасынки Выскирега зябли у чужого порога, кормясь подаянием и крадьбой, пока в Левобережье дерутся за право отдать сына в котёл… Ты же знаешь Спичакову палатку на Затыльной гряде?

— Все знают…

— Приходи туда нынче вечером, когда стража будет копья передавать. Сойку приводи, иных, кого держишься. Понял меня?

— Понял…

Ознобиша вздохнул, разжал пальцы.

— Придёшь?

Лакомство исчезло в загрубелой лапке. Взъерошенный воробей прянул в сторону, мигом скрылся из виду. Ознобиша загрустил, нутром чувствуя: если у него и выйдет что с "котелком", радоваться перепадёт не сегодня. Вспомнилась гибель Дрозда… накрывающее безволье… злая насмешка Лихаря, неминучая смерть…

Руки братейки, стиснувшие вероломный канат.

Последнее это дело — загодя поражение признавать! Как они со Скварой потом бегали вверх и вниз по стене! Летали, не лазили! "У кого сразу всё получалось? Не сегодня ребят соберу, значит, через седмицу. Начало положил, не отстану. Всего достигну!"

Вздёрнул подбородок, упорно не обраставший желанным юношеским пушком. Зашагал вперёд по исаду.

Удалое предчувствие одоления и побед ещё держалось, когда Ознобиша разводил сомкнутые клювы жаркочетов…

На "Умилке Владычицы" лежала новая грамотка. Накрест повязанная красной нитью. Наверняка прошедшая множество рук; небось были среди них и знакомые. Её появление можно было предвидеть, но… не так же скоро…

Тяжёлая крышка норовила выпасть из рук. Шею сдавил незримый ошейник, ладони противно вспотели, взялись дрожать. Ознобиша зачем-то начал вытирать их о штаны… и вдруг успокоился. Если подумать, что за страхи могли таиться в маленькой грамотке? Угрозы неслушнику? Угрозы в Чёрной Пятери считали уделом глупцов и бессильных. Решил наказать, говорил Ветер, возьми накажи. Кулак издали показывать — только предупреждать. Ознобиша прислонил крышку к стене, взял письмо. Оно не ожило в руке и не укусило его.

Отрада учителя, гордость воинского пути!

Храброе безразличие было кажущимся. Строчки разъехались во все стороны. Ознобиша трудно перевёл дух, дождался, чтобы сердце опустилось из горла, продолжил читать.

Отрада учителя, гордость воинского пути! Ты домогаешь испытание за испытанием, не мешкая с исполнением явных приказов и умело распознавая неявные. Мы оценили бы твою верность и выучку, получив известие о добром румянце великого господина. Однако ты ещё более возвеселил нас, соблюдя клятву райцы и воздержавшись от тайнодействий. Трудись на благо праведных, ученик, только другой раз помни: мы трудимся вместе с тобой.

Ознобиша сидел на скамеечке, часто сглатывая, тупо глядя в пространство. Так, наверное, смотрит узник, помилованный на Звёздном мосту. Весь мир в серой мгле, существует лишь западня, разверстая впереди — и внезапно захлопнутая. Ознобиша еле вспомнил, зачем пришёл к сундуку. Ради писем давно сгинувшего сановника, писем, без сомнения достойных пылиться рядом с холостыми книжищами Ваана? Тело неистово требовало движения. Подъёмов и спусков крутыми переходами Выскирега. Сейчас же без отдыха взмыть к прежним царским покоям, ведя за собой разумницу Нерыжень. Показать знамёна дружин, вьющиеся на Ожерелье. Свергнуться оттуда в глубочайшие подземелья, где стены точат солёную влагу и можно услышать, как ворочается беспокойный Киян…

Ознобиша разогнул ноги, прошёлся несколько раз кругом скрыни. Уже взялся за крышку… всё-таки сел. Убоялся вновь нарваться на Ваана с его поучениями. Вот любитель посулов, уверенный, будто грозит изящно и тонко! Ознобиша даже улыбнулся. Отложил письмо Ветра, пустую змеиную шкурку. Вытащил пачку тугих, плотно перевязанных свитков. Развязал шёлковые шнурки. Осторожно разогнул хрупкий лист.

Итак, младший брат мой, тебе следует знать: я нимало не уронил родовой чести. Надеюсь, миролюбец, ты ещё не забыл, что мои и твои предки ходили со славным Ойдригом отвоёвывать Левобережье, а в позднейшие времена тяготили свой щит цепью, в знак лютого срама от воинской неудачи. Что до меня, оставь сомневаться: я помню. Избегаю гадать, какого рода советы давал бы ты государю, будь ты, а не я призван во имя старинного долга слушать и говорить в чертогах Высшего Круга, под взорами пращуров и Богов, хранящих победоносную Андархайну. Я знаю, ты склонен считать шегардайца толковым правителем, радеющим о спокойствии в наших северных землях. Что тут скажешь! Ты младший из нас двоих, с тебя спрос невелик. Я же, когда приходится выбирать между спокойствием и честью, не колеблясь выбираю последнюю…

Послание живо напомнило Ознобише давнее письмо Лигуя Гольца. Правда, там пресмыкалось низкопоклонство, здесь пыжилась спесь, но, по сути, в чём разница? Оба пишущих безудержно хвалили себя… и выбалтывали гораздо больше, чем намеревались. Ознобиша придвинул светильничек. С пробудившимся любопытством дочитал письмо до конца.

Слава предков, оставшихся в безымянных могилах возле Светыни, должна быть возвращена и умножена, а злобное племя — истреблено, отброшено в непроходимые топи, откуда оно до скончания века не выйдет тревожить народ, любимый Богами. Большего, милый брат, я тебе не открою, ибо сказанное в чертоге советов не может быть разглашаемо. Знай лишь явное: в ушах государя крепнут голоса древней чести, взывающие к отмщению. Нас, приверженцев старины, согревает надежда: Шегардай ждут благотворные перемены, способные возвысить имя державы. Молюсь, чтобы ты не стал чужд Андархайне, вспомнившей Ойдрига.

Любящий тебя Сиге, сын Сиге, щитоносный предводитель Трайгтренов

К последним строкам Ознобиша уже не помнил ужаса и остолбухи от похвалы Ветра. Добравшись до подписи — забыл даже встречу с красавицей Нерыженью. Обыденный мир заслонила находка, быть может, та самая, ради которой он месяцами протирал здесь штаны, мытарил хранителей, возмущал желчь могущественного Ваана. Загляни тот прямо сейчас, то-то разразился бы обличениями, найдя молодого райцу в видимой праздности! Ознобиша мельком подумал о нём, отвернулся, забыл.

Он сидел без движения, задрав голову, вперив далёкий взгляд в потолок. Губы то сжимались напряжённой чертой, то растягивались в улыбке. Знать бы старцу, какие жернова проворачивались за бездельной улыбкой! Отсветы на камне преломлялись дюжиной перьев, снующих по множеству страниц. Ознобиша вычёркивал, вписывал, высекал суть. Грамотка старшего Трайгтрена явилась каплей кислого сока, воскрешающей утраченный цвет. Крупицы и крошки сплавлялись в чёткие образы. Заметки, лишённые вменяемой связи, оказывались гранями целого. Выстраивались слоями, сплачивались в начертание…

Теперь Ознобиша поистине готов был встать перед Эрелисом: "Я доподлинно знаю, что́ выплело судьбу твоего отца и твою, государь. Всё началось в стародавние времена…"

Жирник замерцал, тени по углам хоромины стали гуще. Ознобиша прислушался к внутреннему чувству, отмечавшему время. Кажется, пора было запирать сундук, живой ногой поспешать в Спичакову палатку. Странно! По сравнению с нынешним прозрением даже мечта урядить сиротский котелок была уже пуста и скучна. Ознобиша неохотно встал. Вдел два железных клюва в скобу, поднял догорающий светоч. До Спичаковой палатки путь был неблизкий. Успеется ещё многому в мысленном начертании местечко найти…

Прежнее жильё рыбацкого ватажка встретило Ознобишу тишиной и безлюдьем.

— Эй! — для порядка окликнул молодой райца.

— Эй!.. — долетел па́зык, гулкий в пустом каменном ходе. "Забоялись. Меня забоялись. А сам я Ветра с его уроками не так трепещу?" Стало даже смешно.

Маленькое окно некогда украшали нарядные ставни. Когда их распахивали, в щели между жилыми утёсами, в обрамлении цветущих ветвей открывался кусочек Кияна. То играющий под солнцем, как бесценный камень верил, то чёрно-свинцовый от грозовой непогоды… Ознобиша посмотрел в сумрачное, вечереющее выскирегское небо. Моря и неба в их истинном облике он никогда не видел. Воображал по рассказам. По книгам.

Спичак небось выходил за Зелёное Ожерелье, кланялся Морскому Хозяину. Вынимал из пучины медных окуней, жирных камбал, нежных мякишей в завитых раковинах…

А возвращаясь с промысла, знал, куда смотреть, чтобы различить вдали огонёк. Ознобиша поставил жирник на подоконье. Задумался, кто мог увидеть его снаружи. Сколько лет назад безвозвратно погасло это окно?

С ледяных капельников текла сырость. В вечной тени камень зарастал слизью. Слизь твердела, накапливалась слоями… Окошко понемногу утрачивало резкость стрельчатой выводки, заплывало, превращаясь в простую дыру. Сквозь такую ничего хорошего не разглядишь. Слякоть, мокрые сумерки. Чахнущий, угасающий город.

— Молодому государю новую столицу огоивать, — вслух пробормотал Ознобиша. — Восставлять батюшкин престол. Намеренья отцовские продолжать…

В чистых снегах морозного Левобережья. В живом деревянном дворце поверх мрачного Ойдригова подклета. С лучшими горожанами, помнящими Эдарга и Эсинику.

"А мезоньки придут. Успеется. В Шегардай ехать не завтра. Кобчик испугался, на весь народец страху нагнал? А я Сойку позову. С вожаком перемолвлюсь. Ведига, рождаясь, у повитухи колечко с пальца украл, но умом не обижен. Смекнёт выгоду. А не смекнёт — в самую закуту к ним спущусь. Всё испробую! Выйдет, не выйдет, не отступать стать! С ними наторюсь, тем легче шегардайских камышничков ради Эрелиса приручу…"

— Эй! — кликнул он снова, просто чтоб подушка под головой не вертелась. — Кобчик! Сойко!

Пазык откликнулся глухо, неохотно.

Ознобиша снял светильник с окна. В другой день недоверие мезонек изрядно опечалило бы его, но не сегодня. Мысли уже возвращались к важнейшему. Он не будет спешить. Грешно комкать слово, венчающее месяцы прилежаний. Пусть брат и сестра отойдут от встречи с заменками. Тогда он объявит царевичу: готов, мол, поклониться плодами вручённого дела. Быть может, Эрелис захочет позвать Невлина, чтобы письмо, опоздавшее на четырнадцать лет, наконец попало в должные руки. Велит сказывать.

И Ознобиша заговорит.

И ни мелочи не упустит в дееписании праведного Эдарга.

И дивная Нерыжень будет слушать его.

И тоже увидит, что райца Эрелиса не впустую носит свой сан…

В длинном прогоне, где некогда с визгом носились малые спичаковичи, царила вещественно-плотная тьма. Ощутив мимолётное прикосновение к шее, Ознобиша успел удивиться. Даже вспомнил мезонек. Вернулись, вздумали шутки шутить? Тут перестало хватать воздуху и твердь запрокинулась, уходя из-под ног, а свет жирника унёсся на вёрсты, канул за окоём. Испугаться Ознобиша уже не успел.

Зря Харавониха порицала узенькое ложе Эльбиз! Двум сёстрам, двум ненаглядным подругам было как раз.

— Ох, Крыло… Значит, дядя Летень…

— Отвоевался Летень Мировщик. Так и осел в деревне у дикомытов. Дядя Сеггар из благодарности там отрока взял.

— Толкового хоть? Довелось уже испытать?

— Мы, пока были, испытывали, а там как знать.

Две девушки грелись в обнимку, как некогда на дружинных ночёвках. Жизнь снова была полна, радостна и надёжна.

— А у нас тоже новик есть, — похвасталась царевна.

— Это который?

— Да райца братнин. Ты его небось видела, только перед вами ушёл.

На полице потрескивал выскирегский светильник: жирная вяленая рыбёшка, от головы до хвоста продёрнутая фитильком.

— Мелькнул вроде парнишечка, — помедлив, припомнила витяжница. — Невзрачный такой.

Эльбиз рассмеялась.

— Ты к статным воинам привыкла, сестрёнка. Доблесть Мартхе — разум светлый, речи правдивые, сердце зоркое.

Нерыжень вдруг хихикнула.

— Что за словеса отрадные! Ты, свет мой, уж не влюбилась ли?

Негодующий писк царевны Эльбиз. Шуточная возня на тесной лавке. Девичий смех.

Волоконце надежды

Ознобиша помалу всплывал из блаженного забытья. Он лежал на домашних полатях, в меховом тепле, под боком у старшего брата. Полати легонько поскрипывали, колебались: это мама спускалась готовить всей семье завтрак. Отик, наверно, давно был во дворе. Значит, и Ознобише пора вставать. Таскать воду и дрова, щепать лучину для светцов… Его никогда не каяли лежебокой, но стоило мысленно ощутить под босыми пятками пол, стылый даже сквозь толстые половики, — и тело само съёжилось под одеялом, ловя ускользающий сон.

Полати дрогнули резче. Это вскочил Ивень. Сильный, совсем уже взрослый, не боящийся ни холода, ни трудов…

Вместо братниного тепла сразу повеяло сквозняком. Ознобиша хотел подтянуть одеяло, рука не послушалась. Отлежал? В рубашке запуталась? Сон стал разлетаться. Ознобиша зашевелился живей. Вспомнил важное. Такое, что важней не придумаешь.

Уже нынче вечером на подушке рядом с ним будет пусто.

Нынче Ивеня забирают в котёл.

Скорее вставать, во все ноги мчаться за братом, всё доконно рассказывать про Чёрную Пятерь!.. "Лихаря пасись, пагубника. А вот Сквары-дикомыта держись крепко, он не предаст. Наипаче же, брат, беги отреченных писаний, сторонись "Умилки Владычицы", не то наищешь всем нам беды…"

Ноги тоже утратили правость. Ленились нести Ознобишу. Тяжёлая полсть мешала выпростать голову. Ознобиша отчаялся, притих, начал думать, с чего это полати зыблются, как верёвочные качели. "Книга… Лихарь… почему я знаю?" Явь была где-то рядом, но поди пробейся сквозь мглу!

Помогла презренная малость. Ознобиша ощутил позыв телесной нужды. Неумолимой, неотменимой, как сама тяга земная. Мир начал возвращаться в себя. Как-то сразу стало понятно: дёргались и елозили не полати, а санки, пристёгнутые к поясу лыжника. И тело не думало своевольничать. Оно было связано. Умело, очень надёжно. Ни удавиться, ни вырваться. Ознобиша помнил науку. Так спутывали кабального, когда ловили в лесу.

…Порог несчастливой Спичаковой палаты…

…Присутствие сзади…

Ледяной сквознячок поставил дыбом каждую волосинку на теле.

Что теперь под полозьями? Бердоватая пустошь? Оттепельная поляна, где братейка когда-то сани догнал? Южный берег с отлогим спуском на лёд?.. Знать это было жизненно необходимо. Необходимей даже опорожнения. Ознобиша заворочался, замычал. Круглый кляпыш во рту не давал ни сжать челюсти, ни толком разжать. Усилия лишь родили в горле мерзкую судорогу.

Санки остановились. Решительная рука откинула стёганую толщу. Жадно втягивая ноздрями свежий мороз, Ознобиша увидел над собой три заиндевелые хари.

— Припёрло, вишь, — бросил главный с таким презрением, будто простая нужда была ему совсем незнакома. На личине зияла одинокая прорезь для глаза. Белозуб?.. С кушака свисал в новеньких ножнах загнутый нож. Вроде того, что самому Ознобише сватал кузнец.

— Ждёт, руки развяжем, — голосом Бухарки фыркнул второй.

— А может, прямо здесь? — спросил третий. От его пояса тянулся верёвочный потяг. Пленник заметался. "Прямо здесь? Что — прямо здесь?.." Колючая паутина пронизала нутро, сметя все прочие мысли.

— Варежку прикрой, — щунул Бухарка товарища.

Белозуб недовольно добавил:

— Тебе, обсевку, честь взять позволили. А ты едва впрягся, уже тяготишься.

Робуша отвёл глаза.

Бухарка встряхнулся, деловито спросил:

— Пусть лежит опуривается, что ли?

Белозуб собрался кивнуть, передумал, брезгливо велел:

— Поставь его, Вьялец.

"Вьялец…" — накрепко запомнил Ознобиша, словно это впрямь имело значение. Парень молча повиновался.

— Гашник распусти ему.

Место оказалось незнакомое и глухое. Прямо впереди крутой взлобок, всюду косматые древесные снеговики, поваленные и стоячие. Ни приметного гольца, ни русла речного. Глазу не на что лечь.

Бухарка сзади остерёг:

— Станешь зыркать, мешок на голову натянем.

Ознобиша поспешно зажмурился. Жалкая струйка осыпалась крупицами льда. Вьялец по-прежнему безмолвно вернул пленника в сани. Надвинул покрышку, уже взявшуюся морозом.

— Как думаешь, хватились там? — спросил сверху Бухарка.

Белозуб ответил равнодушно:

— Хватилась мачеха пасынка, когда лёд прошёл.

— Заскучала, нового в дом взяла, — подхватил Бухарка.

В бортик чунок, прямо у лица, с силой треснул каёк. Испуганный пленник дёрнулся, вжал голову в плечи.

— А уж мнят себя, грамотеи… — долетело ворчание Белозуба. — В Невдахе их полон двор. Таких, что нам не сгодились.

— Слышь, неспособный? — рассмеялся Бухарка. — Забыл, кому крепкий?

Отчаяние обожгло глаза. Скорее говорить, возражать! Отстаивать себя от неправды! Ознобиша задыхался, сражаясь с кляпышем, но без толку.

— Поди, сразу за новым райцей послали.

— Своего палача знаменито держать. Иначе двор не двор, свита не свита. А эти на что? Книжники?

Саночки мотнулись, заскрипели, поехали. Куда? Зачем?

Наверняка — всё дальше от Выскирега. Навсегда, скорее всего.

…Время, пропавшее в площадных забавах и болтовне… Так дурной работник спускает выручку в кружале, надеясь на завтрашний прибыток и ведать не ведая, что капельник на исаде уже пошёл трещинами…

…Глупые мысли у верхних врат, у подножия рухнувших изваяний… С царевичем в Шегардай! К умным трудам под сенью престола!.. Не гореть больше огоньку в книжнице, ушла лодочка на вечерний лов, не вернулась… Отдадут замуж царевну, Эрелис примет нового райцу… Кто вспомнит злополучного Мартхе?

…Древние листы под нетерпеливыми и осторожными пальцами… Искра в обманчиво-неподвижном взгляде Эрелиса… Девичья льняная коса клинком через воинский пояс…

Глаза обожгло пуще, невыносимо. Ознобиша подавился кляпышем, слезами и кашлем, перед глазами встали круги. Он задохнулся, забился…

Правую руку стиснул верёвочный плетежок.

Тонкое волоконце надежды. Совсем тонкое.

Ознобиша схватился за него и полез, обдирая ладони, как по канату на стену. Сперва медленно, скользя и съезжая.

"Я не буду бояться. Не буду ловить их речи и обмирать, гадая, что со мной сделают. Я останусь цел и вернусь. У меня есть орудье, вручённое государем. Я лишь вчерне его завершил. Смысл увязал, но красными словами, достойными слуха праведных, не облёк. А это ведь не позолота на буквицах, от которых книга не делается умней. Я ошибался, принижая умение излагать. Правильное изложение высвечивает все грани сути, очищая от лишнего. Если хочешь, чтобы тебя в самом деле услышали…"

Дыхание помалу выравнивалось. Докучная деревяшка во рту не могла запереть течения мыслей.

"Ваан пуст, как бочки в срединном покое. Зато умеет развлечь. Я тоже уши развесил, пока спускался с ним в книжницу. Самого потянуло сплетничать, подобно бабе у перелаза. Цепир… Цепир ворочает глыбы, гнушаясь отделкой. Он бранит неразвитые умы, тянущиеся к дешёвому блеску. Что же мне предпочесть?"

Ужас ещё вопил из закоулков сознания, но Ознобиша не давал ему воли. Огромность принятого урока — вот что вселяло настоящую робость! Сани кренились, переваливая снежные волны. Крепко держа незримый канат, Ознобиша лез всё быстрей.

Чужая жизнь и смерть

Когда Ведига станет совсем взрослым, грозным и бородатым, его будут уважать. Его будут бояться. Он тогда оставит заискивать перед уважаемыми на исаде людьми. Прекратит кланяться от честной добычи мезонек. Хватит! Пусть сами ему большим обычаем бьют! Его милостей ищут! А кто вздумает посмеяться, Одноусым назвать, вовсе головы не снесёт!

До воровской славы ещё требовалось дожить. Обхождение, надлежащее великому сану, Ведига усваивал без откладки.

В закуту прибежал Кобчик. Растрёпанный, немного испуганный.

— Идут! Сюда идут!

— Кто? — всполошился уличный народец. — Кто идёт? Нешто ласёхи?

— Не, не! Этот! Пропавшего райцы служка!

— Один, что ли?

— Ещё девку ведёт! Краси-и-ивую…

Мезоньки заволновались, забегали. Каждый много раз видел, как встречали просителей именитые воры. Тотчас выкатили глиняную кадь для квашения рыбы, перевернули, накрыли подушкой. Поставили на козлы рассохшийся стол, набросили подобие скатерти. Выложили рыбные лепёшки, варёных мякишей, принесли пиво в кувшинчике. Ведига с подобающей важностью воссел за стол. Напоказ изготовился есть. С боков главаря, спешно приглаживая патлы, почти настоящими рындами встали рослые парни.

— Идут, что ли?

— Идут!

Скоро у входа впрямь показался райцев мезонька. Колпачок прилично в кулаке, вихры льняным ворохом, острый нос. Девка, вошедшая следом, выглядела удачей-сестрицей при нескладном братишке. Коса — тот же лён, продёрнутый золотом. Взгляд из-под чернёных ресниц ленивый, балованный… Дочь боярская!

Ведига выдержал нрав, первым голоса не подал. Пусть томятся. Выждал, кивнул Кобчику.

— Каким ветром принесло, гости незваные? — важно произнёс Кобчик.

Мезонька поклонился в пояс:

— До твоего здоровья спешим, прегрозный Ведига.

Будущий вор отхлебнул пива. Утёр пену с губы. Всё бы хорошо, кабы не давняя стычка в заброшенном лазе. Двое леворуких, блеск булатных ножей…

— Дружка твоего что-то в городе не видать, — проговорил Ведига задумчиво. — Того… плаксы. Взаперти прячется, поди? Нешто так напугали?

Красавица чуть дрогнула бровью. Все, кто ещё не успел на неё уставиться, разом вылупили глаза.

— Дружок мой, — хмуро выговорил райцев мезонька, — нынче слёзы льёт по нашему с ним великому господину, нами не убережённому.

Всем было ясно, о ком велась речь. И просьба о помощи была внятна без слов.

— Райца третьего сына не делал нам зла, — с прежней важностью ответил Ведига. Вспомнил: надо трапезничать. Надкусил лежалую рыбную лепёшку. — Вольное племя не привыкло кормиться подле хозяина, но утрата покровителя сродни обвалу жилища. Ваша печаль — наша печаль. Эй, чада! Неси подушки захожням. Угостим почестно да проводим беззлобно.

На языке выскирегских воров это был полюбовный отказ. Ступайте, любезные, не держите обид, а мы ни при чём, наше дело стороннее. После братской трапезы все бирки срезаются. Никто никому не должник, не мститель, не враг. Двое пришлых это понимали. Оттого потчеванья не приняли.

— Благодарствуем, добрый Ведига. Сытые мы, — промолвил райцев слуга. — Животы наши полны от последних щедрот господина, а вот души взывают. — И, забыв гордость, взмолился: — Вы, вольные, в каждом уголке побывали, всё как есть сведали. Может, подсобите на верный след встать? Уж мы бы вас не обидели.

Только тут Ведига рассмотрел за льняными вихрами глаза. Серые, пристальные, полные тревоги, смятения, деятельной надежды. Главарь обернулся к ближникам:

— Слыхали? Гостюшки болезные хозяина не доищутся. Кто слово промолвит? Кто его судьбу ведает, а от меня утаил?

Он вполне овладел искусством спрашивать так, чтобы никто не вздумал ответить. Один из малышей приоткрыл было рот. Его ткнули в спину: молчи!

Девка взялась перебирать пальцами косу. Тут уже выпучил глаза и Ведига. Спохватился, отмёл лишнее вежество, недобро оскалился:

— Мы от вашего господина, сказано, зла не видали, а и добром не набалованы! Слыхали, гости непонятливые? Не ведаем про вредного дикомыта и ведать не желаем. Нам, сирым, своих чирьев мало, чтобы по ком попало страдать? Эй, чада! Путь находникам покажите! Волей не пойдут, в толчки провожайте!

Левый рында подал голос:

— А девку можно оставим?

— Мы ей всё-о-о расскажем…

Белянушка изломила соболиную бровь. Тоскуя, отступила к двери. Спросила звучным голосом:

— Мне, может, правда остаться? Вдруг что расскажут…

Райцев служка, напротив, подался вперёд. Встал воинственно боком, чуть-чуть осев на ногах. А не уйду!

Ведига аж привстал, махнул своим. А уйдёшь!

Парнюги привычно устремились вперёд… Знать бы им: гости были двумя руками из одних плеч. Остроносый, кажется, улыбался: ну наконец-то! Пятерню рынды взяли тонкие пальцы. Райцев мезонька повернулся на носках, как добрые люди не поворачиваются. Рында сплющил нос о собственную коленку: белые звёзды, алые брызги!.. Враг щады не дал. Казнил об пол и окровавленный нос, и левое ухо. Мезонька щерился, готовый к новому бою. Ещё двое подтекли низом… тут же забыли зачем. Сплющили лбы один о другого. Закатили глаза.

— Харр-га!

Онемевшему Ведиге помстилось — из-под вздыбленных колтунов полыхнуло жарое пламя.

— Мартхе где? Сказывай! Живым отпущу!

В подтверждение словам у щеки пропел нож. Сдуру кем-то вынутый и тотчас улетевший из неразумной руки.

— Сказывай, камбала косая, пока михиришкой не подавился!

Скромный мезонька, вечно семенивший за своим райцей, матерно рычал сквозь звериный визг очередного нападчика. Душа-красавица постаивала в дверях, лениво опершись на косяк. Наблюдала за действиями дружка. Одобрительно усмехалась.

Дерущиеся своротили стол. Полетела еда, брякнул об пол кувшинчик.

Сразу трое ближников, пригибаясь, кинулись вон. Девка неохотно толкнулась от косяка, широкий плащ стремительно взвился… Ведиге под ноги вкатился кричащий ком, трудно разделимый на тела, руки, лица с опрокинутыми подковами ртов. Тревога распространилась. Мимо белянушки сунулись было извне.

— Харр-га!..

Тут уж опытный Ведига понял: надо спасаться. Сила была не на его стороне. Из закута на свободу вели два лазка́-шкуродёра. Неприступные взрослому порядчику в кольчуге, в самый раз оборвышу, удирающему от облавы… В шаге от избавления Ведигу настиг райцев мезонька, маленький, свирепый, нешуточно страшный. Сгрёб сзади, ловко воткнул в заплёванный пол.

— На исаде башка тресковая не пропадала, чтоб твой народец не сведал! Где Мартхе?

Ведига был зол в уличных драках. Сшибали — вставал. Подминали — зубами грыз до смерти. Он бешено рванулся. Мелкий клещ лишь крепче вцепился. Довернул пленённую кисть. Ведига взвыл в голос, хватанул ртом ошмётков и грязи.

— Где Мартхе?

Неприметный мальчонка здорово знал, куда всаживать костлявый кулак. Ведига ревел и лягался, перед глазами уже витал несчастный михирь, готовый отделиться от плоти, всесть в глотку.

Неразумные кинулись на истошный вой главаря. Взмах руки! Первый подскочивший клялся потом, что видел в пустой ладони ножевой блеск.

У двери случилось движение. Ведиге, подмятому разъярённым мезонькой, не было дела, но девка оглянулась. Мужчина, шагнувший из прогона, едва отшатнулся: спасла выучка воинского пути.

— Своих бьёшь, соколица?

— Дядя Харлан, — смутилась белянушка. С поклоном подалась прочь.

Харчевник, пригнувшись, вступил в хоромину, сопровождаемый Цепиром об руку с Машкарой. Тут уж притих и кудлатый Ведигин мучитель.

— Дяденьки… — пискнул он девчоночьим голосом, вовсе не тем, которым только что студил кровь мезонькам.

Уличный мудрец, советник владыки и хозяин "Сорочьего гнезда", где потчевал босоту добрый царь Аодх! Отпущенный Ведига живо укатился в сторонку, понял, что цел, зло отбросил подхватившие руки.

Машкара покинул великого райцу, вышел вперёд. Звучный голос проник во все уголки закуты:

— Дайте, что ли, присесть почтенному человеку.

Притихшая сарынь зашевелилась, выволокла престольную кадь, обмахнула рукавами:

— Садись, правдивый государев слуга.

Хромой райца опустился на корчагу, поставил трость меж колен.

— Чего ради из письмовника вытащили, — проворчал он по обыкновению раздражённо. — Не знают они ничего!

По серой стайке, замершей вдоль стен, прокатился шорох.

— Правда, правда истовая… не знаем, не ведаем.

Машкара вздохнул, огорчился:

— А мы и сказать не успели, про что пытать собирались.

Райцев мезонька сжал кулаки, меченные красной юшкой:

— Ведь Мартхе пропал, дяденька! А эти — рты на замок!..

— Цыц! — добродушно прогудел Машкара. — Вы, молодь, уже речи держали. Поспешными кулаками. Ныне старикам оставьте толку искать.

Харлан Пакша снялся с места. Медленно обошёл закуту, заглядывая то в одни глаза, то в другие. Босомыки ёжились под взглядом старого воина. Какой Ведига, какой исадский почёт?.. Вот они, страх, честь и власть.

Харчевник спросил тихо, но услышали все:

— Пока, значит, Мартхе вас за всеведение сухарями кормил, вы сквозь стены каждый чих слышали. А как с ним беда, ослепли, оглохли?

Правая рука Харлана, вялая из-за перебитых жил, висела в косынке, левая, привычная орудовать за обе, указывала перстом.

— Ты, лопоухий! Твоей мамке Бесценке кто присоветовал колю́шкиным жиром ноги смазать? Будто не Мартхе? Молчишь?..

— Я… ну…

— Что ну́каешь? Память плесень изъела? А кто от батогов её заслонил, чтоб хождения не лишилась? Не Машкара, которому нынче врёшь?

— Да я…

— Да уж не ты. Примечай, ватажок! Мать под батоги, сын по сладости. Этот, если что, и от тебя отбежит… Ты! Слепенький! Может, не Мартхе тебя за новой дудкой в лавку водил?

— Не знаю я…

— Чего не знаешь?

— Они и в харчевню к тебе дорогу не скажут, — желчно бросил Цепир. — Все как один забывчивы стали.

— А может, и стоит ко мне дорогу забыть, — проворчал Харлан недобро. — Ну? Чего не знаешь-то, семя крапивное?

— Что с господином сталось, не знаю! Я на исаде играл, меня там близко не было…

— Там! — встрепенулся райцев слуга. Получил от Машкары подзатыльник.

— Цыц, сказано… Там, значит? Это где?

— Дядя Харлан, будет уж брата теснить… — вылез Кобчик. В голосе странно мешались стыд, храбрость, гордость. — Его правда там не было!

— Там, — повторил Цепир.

Кобчик густо покраснел. Уставился в пол.

— У Спичаковой палатки, — неожиданно ответил Ведига.

— Не ври нам! — плюнул Цепир. — Что делать учёному райце в запустелой норе?

Ведига бережно ощупал нос. Гнусаво отрёкся:

— А не врём. Что ему там, не ведаем. Нас с собой зазывал, не пошли мы. Не дурные.

Харлан тут же навис, хищный, суровый:

— Забоялись, разбойнички? И чего бы?

— Не разбойнички мы. Мы — мо́лодцы посовестные.

— На словах все посовестные! А как до дела…

— Вольно тебе судить, дядя Харлан. Ты нашей жизнью не жил.

Харчевник усмехнулся:

— Все на свете припеваючи живут, одни вы маетесь, от людей изобиженные. Особенно великому райце легко владыке советовать о жизни и смерти. Вас в чужой кладовке поймают — спиной ответите за оплошку. Он ошибётся — могилам счёта не будет!

— Друг мой, с кем толкуешь? — попрекнул Цепир. — Эти дальше своего брюха не смыслят, им что жизнь чужая, что смерть!

Мезоньки переглядывались. Шушукались. Подталкивали друг дружку.

— Ладно, — сказал Машкара. — Иначе спрошу. Он какими словами в ту палату вас звал?

— Молви уж, Кобец, — сумрачно приказал Ведига. — Ты всех больше речи с ним вёл.

Кобчик встрепенулся:

— А я что… ну, котёл поминал. Аодха-царя… который кров для бездомных… ещё какой-то котелок урядить… а мы почём знаем?

— Зазевайся — всех поймают да в кабалу, — добавил Ведига. — Мы людям веру давали, пока титьку сосали, повыросли, поизверились.

Харлан опустил руку. Переглянулся с Машкарой. Цепир просто закрыл глаза и сидел так некоторое время.

— Мартхе… — первым хрипло выговорил райцев слуга. — Он с вами… он для вас… такое сделать решился…

— Умный мальчик, — с горечью пробормотал Цепир. — Так вот о чём он хотел со мной побеседовать…

Машкара устало спросил:

— Скажи лучше, правдивый Цепир, почему мы с тобой не додумались?

Райцев мезонька смотрел то на одного, то на другого. Кулаки сжались.

— Почто меня не позвал? Я бы… за него…

— Я напыщенный старый болван, — прошептал великий райца.

Машкара взял служку за плечо, притянул к себе.

— Дитя моё… Мартхе разгуливал по Выскирегу, ограждаемый не только знаком райцы, но и умениями, преподанными на воинском пути. Буяны из тех, кого смиряет Площадник, отступали с дороги. Давай поразмыслим, кто достаточно ловок, чтобы забрать его, не покинув следа?

Уличная сарынь жалась по стенам, не ведая, на кого смотреть, плохо понимая, о чём речь. Харлан, напротив, впивался взглядом то в одного, то в другого.

— Слушайте во все уши, крысята! Я-то вас знаю! Отнорка в городе нет, чтоб вы не разведали! Так я и поверю, будто хоть один из вас поблизости не торчал! Не затаился поглядеть, как по ваши головы с облавой нагрянут, да никого не найдут!.. — И зло рубанул левой рукой. — Да что душу тратить! Речётесь братишками, а кто из вас пропади, тотчас разбежитесь, не вступитесь…

— Я… — начал вдруг Кобчик.

Его ткнули в рёбра. Поздно! Харлан заметил.

— Хоть один не всю совесть обронил, сберёг немного для правды. Ну? Что видел? Кого?

Под злыми взглядами всей сарыни Кобчик приоткрыл рот. Невнятно пискнул. Стрельнул глазами, умолк, закрылся локтями.

— Сказывай, маленький ястреб, — пророкотал мягкий голос Машкары. — Никто не клонит тебя к предательству и оговору. Нет зла в том, чтобы выручить Мартхе, если он ещё жив.

Кобчик торопливо набрал воздуху в грудь, зачастил:

— Двое их… сперва не было, вдруг взялись… из стен вышли… за плечо тронули сзади, он сомлел… А после куда — того не видел, не знаю!

Цепир отнял руку от лица. Трое мужчин молча уставились друг на друга, все подумали об одном.

— Ты, малыш, татей этих прежде в городе замечал ли? — проворковала красавица у двери.

Голос мерцал таким серебряным бархатом, что Кобчик решился чуть развести локти.

— Нашла видока! — подстрекнул угрюмый Харлан. — Этим хоть исад камнями засыпь, отрекутся: не видели!

— А вот и видел, — опустил руки Кобчик. — Старшего их. У ножевщика ножи выбирал!

— Что скажешь о нём? Волосом белый, чёрный, высокий ли? Молодой, старый?

— Его разбери, — надулся Кобчик. — Неприметный. Шапка на нос, как вот у него… — Кивнул на райцева служку. Подумал, добавил: — Только у того на один глаз, и не поправит… Дяденька! А сухарика?..

Вставай и беги

"…И тогда, государь, было явлено настоящее чудо. Люди увидели, как вода расступилась…"

Лёгкое перо скользило по чистому листу. Гладкому, бескрайнему, точно снежное поле. В книжнице было тепло и покойно, ровно горел нескончаемый жирник. Буквы получались всё изысканней и красивей. А если не получались, Ознобиша стирал их простым мановением, выводил снова.

"Нет. Не так. Расступилась — слово порожнее…"

И оно потускнело, ожидая замены.

"Вряд ли вода откатилась влево-вправо, вздыбилась по сторонам! Чудо не насилует сущего. Воля Богов сводит вместе будничные события, дивно выстраивая пути судеб… Впрочем, это отдельное рассуждение, коему здесь, пожалуй, не место…"

Ему стало нравиться умствовать перед записью, подбирая слова.

"Как же всё могло происходить? Вот почти истреблённый народ, зажатый между свирепыми гонителями и неодолимой рекой. Последние ратники бьются на Кровавом мосту, но долго ли простоят? И тогда бабы вручают себя Светлым Богам. Жизнь, так жизнь, смерть, так смерть! Обняв детей, женство гонит упряжных оботуров прямо в поток… Каких оботуров, они на лошадях ездили… И могучая стремнина вдруг меняет течение. Ничего невозможного для великой реки, взявшей сторону в людском споре. Оказав себя милосердней андархов, грозная Светынь…"

Временами стены книжницы начинали покачиваться. Приходилось заново отрешаться от саней, душной полсти, пут, кляпыша, изорвавшего рот.

"Нет, не так. Не андархов. Милосердней завоевателей. Блюдя правду, встающую из письменных и устных преданий, к слову андархи прибегать буду пореже. Имя племени — как наставленный палец: смотрите, вот кто содеял то и это! Я райца. В делах прадедов я ищу не славы или оскорбления правнукам, лишь истоки нынешних бед…

Вижу, вижу, как отворачивается Цепир. Честит малодушным. Ваан закатывает большие глаза: нет бы излагать по выверенным писаниям, скрывая холостьбу прибаутками, сплетнями, диковинными притчами…

Как быть?"

Листы копились опрятной стопочкой. Ознобиша косился на них, крепко подозревая: придётся ведь переделывать. Вымарывать, вставлять. Вдумываться в каждое слово, ища единственное. Долгое, тяжкое дело. Ну и пускай. Впереди вечность.

"Как пересказать былое, не скрывая злодейств, но не растравляя древних обид? Не впадая ни в скуку, ни в легкоумие?

Верно положить цель — значит сделать полдела. Если глаз видит, стрела долетит…"

Словесный узор то и дело оборачивался облыжным узлом. Вроде того, что выскирегские одержимые искали на стенах судебни. Ознобиша изнемогал в очередном тупике, незаметно сползал в сон. Ослушные строки и тут преследовали его. Листы простирались до окоёма, письмена разбегались каплями оттаявшей ртути, он ловил их, стекающие меж пальцев…

Просыпался от толчка саней.

Выплывал в явь, к лихаревичам и плену. Пугался, торопливо отскакивал назад, в свою книжницу. Спасение давалось всё тяжелей. Впереди ждала вечность, однако земному пути в снегах Левобережья был отмерен предел.

Санки перевалили невидимый изволок. Устремились вниз по долгому спуску.

"Это мы куда съезжаем? — похолодел Ознобиша. Сердце неровными толчками карабкалось к горлу, живот смяла судорога. — Южный берег?.. Уже?.."

Санки остановились. На ноги шлёпнулся потяг.

"Нет. Не залив. Будь залив, сейчас летели бы, как на гонке за версту до притона. А они встали, зачем?"

Тайные воины приглушённо переговаривались. Что-то обсуждали, пошучивали. Как ни напрягал слух Ознобиша — ни слова не разобрал. Лишь двойной щелчок взводимых самострельных тетив. "Так вот зачем…"

Тело бешено напряглось, кожей чувствуя, как поводят железными головками хищные болты. В сердце? В голову? В брюхо, чтобы помучился?.. Сейчас, прямо сейчас, сквозь шубы и покрышки — удар! И ещё! И мгновенное, нутряное, необъяснимое знание: вот и всё. А ещё будет боль. Наверное. Наверняка. Ох как будет… но кончится.

"Коли так, отчего в городе не прибили? Без вести в пропасть не скинули? Чего ради сюда было тащить?.."

Ожидание немедленной расправы чуть отпустило.

С лица откинулась полсть, поддетая кайком.

— Что ж ты так, — укоризненно произнёс Белозуб.

Вьялец и Бухарка давились смехом, роняли с личин пушистую окидь. Они стояли чуть в стороне. Держали изготовленные самострелы.

"Я — что? Как?.."

Ознобиша замычал, мимо кляпыша потекла слюна. Подбородок схватило ледяной коркой, он не заметил. Белозуб сильным движением поднял его из санок. Поставил. Отвыкший, связанный пленник не удержался, упал. Белозуб присел рядом. Рукой в толстой рукавице дёрнул верёвку, освобождая лодыжки. Неприступный узел разрешился с первого рывка. Ознобиша сам показывал царевичу, как он вяжется, теперь не мог вспомнить названия. И — конечно, они были не на заливе. Долгий спуск вывел к небольшому болоту. По ровному плотному снегу струились белые змеи. Подхватывали Ознобишины мысленные листы. Лениво перебирали.

— Вот же горе в доме Владычицы, — неспешно, с показным упрёком продолжал Белозуб. — Что один брат, что другой. Только старший хотя бы на смерть вышел стойно, а младший… — Он перевернул пленника, словно куль, дёрнул ужище на запястьях. — Младший гнева правого убоялся, решил доро́гой сбежать… верёвки как-то распутал… Ну? Вставай, что ли. Беги.

Ознобиша затрепетал, завозился, собирая руки и ноги. Кое-как подогнул колени, привстал. Покосился на ближний лес.

— Дикомыт, жалко, не видит.

— Ему что? То на орудье, то девке песни свистит.

Двое стрельцов потешались испугом и слабостью обречённика. Оба сшибали пущенный снежок, иной меткости Чёрная Пятерь просто не знала. "Какое в лес удирать. Несколько бесполезных шагов и… Лучше движение сделать, какого не ждут. Всего одно…"

Когда пленник потянулся вперёд, ища то ли милости, то ли просто опоры, Белозуб слегка отступил. Качнулся нож на ремне… угодил прямо в ладони, ещё неловкие от лежания в путах. Ознобиша взвился с колен отчаянным рывком, какие удаются раз в жизни. Проворный Белозуб отшатнулся, закрываясь меховым рукавом. Коготь, вырванный из ножен, рассёк личину с повязкой, не поймав горла, косо впился в плечо. Полез в тело — легко, весело, жадно.

Всё началось и кончилось в единый миг.

Самострелы, взведённые казнить беглеца, упали на снег, двое бросились к вожаку. Белозуб рявкнул от неожиданности, отшвырнул Ознобишу. Простой нож тут и вышел бы. Либо в теле застрял, выскользнув из руки. Ознобиша черена не выпустил. Гнутый коготь так ударил в ключицу, что оскалилась кость. Рана вскипела бьющейся кровью…

Больше Ознобиша не видел почти ничего. С двух сторон обрушились ломающие тело удары, в глаза ринулся снег, из упрямой руки наконец выбило нож.

— Лёгкой смертью побрезговал?.. Теперь уж не обессудь…

Белая тащиха комкала, размыкивала исписанные листы. Беспечные девы-снегурки подхватывали их, кружили, играя несли прочь. Скоро Ознобиша и это перестал видеть.

Окошко в другой мир

У завтрашнего державца нынче жизнь была не жизнь, а сплошные заботы. Седмицу назад родила чёрная девка Сулёнка. Не в крепости рожала, конечно. Девку на сносях отдали в острожок: там спустя время и сватов будет ждать. Де́тница из Чёрной Пятери всем невестам невеста. С нею милость Владычицы. Ну и приданое Ветер неплохое даёт. За прилежный труд, за доброту к его молодцам… И кому складывать в сундук тонкую посуду, красивые покупные сряды, которые расторопной приспешнице недосуг своеручно шить-вышивать?.. Конечно, Лыкашу. Помимо бесчисленных иных попечений.

Между прочим, в спорах, кто всё-таки обрюхатил Сулёнку, поглядывали и на него.

— Все девки службы здесь ищут ради наших объятий.

— Любой счастье от тайного воина понести…

— И Кобоха тщилась, наверно?

— А как же. Давно, в самом начале.

— Сладкие верхосыточки лакомей показались.

— И Надейка хотела. Пока варом не обварилась.

— Теперь кто позарится? Подол вздёрнешь, а там…

— Ты того… тише про Надейку. Ворон в темечко бы не клюнул.

— Да я что, я же шутя…

Ну и ладно. Родила Сулёнка мальчишку, эка невидаль. Почешут языки день-другой, забудут. На Чёрную Пятерь надвигалась иная перемена. Великая, совсем небывалая.

Смена державца.

Третьего по старшинству в крепости.

Пока державство было недосягаемо далеко, Лыкаш его ждал с гордостью. Придвинулось — насел страх. Проводят Инберна, и всё тотчас вывалится из рук. Расползётся плесень, переставшая бояться красной соли. Возгордится Кобоха. Стряпки слушаться оставят, за спиной хихикать начнут. Прожорливые новые ложки найдут ход в подвал, растащат припасы…

— Стряпок сам усмиришь, — ободрил Пороша. — На мелюзгу межеумки есть для пригляда.

— Плесень раньше отваживали и теперь совладаем.

— А Кобоха возгордится, Ворона позовёшь, — засмеялся Хотён. — Она дикомыта по сию пору как видит, спрятаться норовит.

Лыкаш смеялся с парнями и… всё равно, хоть убей, господином Звигуром себя не чувствовал.

— Прядку срежут, почувствуешь, — уверенно предрёк Ворон.

Лыкаш жадно спросил:

— А ты? Когда учитель имя вручал?

— Ну… — задумался дикомыт. — Заново не родился, но… сразу будто повеяло. Взабыль немножко другим с колен поднялся.

Все они изменились, мальчишки, то дравшиеся, то делившие телесную греву в поезде котляров. И Хотён, и Пороша с Бухаркой. Взросление копилось исподволь. Не каждый день бросалось в глаза. Лишь на поворотах, как нынче. Когда сам себя неволей видишь со стороны.

Дней за десять до назначенного отъезда Инберна Гелхи Ветер призвал обоих державцев. Будущего и прежнего.

— Завтра в лесной притон, — велел Лыкашу. — Всем объявишь, кто из твоего скопа остался. Ещё мы с Лихарем, старших с десяток. Нет, не для учения. Почестные столы идём столовать…

"Инберна ради! А что не в крепости?"

— …тебя чествовать.

"Меня?.." Мысли ринулись кувырком. Испытывает? Спросишь — усомнишься в приказе. Не спросишь — Инберну презрение. Выбирай.

— Всё постиг, сын?

Явить сомнение Воробыш не захотел.

— Учитель, воля твоя… На сколь дён брать припаса?

— Пока на седмицу, там видно будет. Ступай.

Лыкаш удалился сбитый с толку, напуганный. Давняя, первая в его жизни почесть разрешилась одиночеством, страхом, слезами. Тут забоишься второй. Ну окажется чревата чем ещё горше!

Увидел Ворона, окликнул, передал новость. Дикомыт улыбнулся:

— Робеешь?

— Ещё как, — сознался Лыкаш.

Перед Вороном почему-то не было стыдно тряских коленок.

Когда за Воробышем закрылась дверь, Ветер опустил руку Инберну на плечо.

— Не в пронос твоей чести, старый друг…

Державец, было насупившийся, просветлел. Величаво отмёл обиды:

— Какая у нас с тобой может быть честь превыше чести Владычицы!

— Ты верно понял меня, — кивнул Ветер. — Мы не бояре, местничающие возле царского трона. Мирской славы нам не наискивать. Ради орудья Матери Правосудной ты, многоопытный, потребен мне здесь. Дело таково, что беспутные юнцы не опора.

Взгляд Инберна стал очень внимательным.

— Истинно, нет сподобленья превыше службы Владычице…

— Пока мы в нетчинах будем, прибежит Белозуб. Срок ему из Коряжина воротиться, — стал рассказывать Ветер. — Я непременно хочу, чтобы он с Лихарем и Вороном разминулся. Потому детей увожу. Объявится — пошлёшь гонца к нам в притон. Велишь не болтать, только мне на ухо донести.

— Из Коряжина, — повторил Инберн. Спохватился: — Там же грамотник твой, как его… Ознобуша? Поди, к нему посылал?

Инберну Ветер доверял так, как собирался не скоро ещё доверять Лыкашу.

— К нему. И вот что ещё, друже… Может статься, они его сюда привезут. Тогда поглядишь, насколько отрок озлоблен. Если кроток, боязлив — запрёшь в жилом покое, накормишь, напоишь. Если под глазом синяк, а в глазу искра — спустишь в темницу. Усомнишься, как поступить, избери суровость. И… сердца не держи, прошу, если вдруг самого тебя за службу кулаком отдарю.

Инберн вскинул брови, нахмурился, понял.

— Это когда из узилища на свет поведёшь?

Ветер кивнул.

— Не дивись, если я ещё и стеня опалю. Да жестоко, да у Ворона на глазах. Я Белозуба устами Лихаря в путь посылал. — Вздохнул, с улыбкой добавил: — Боюсь, от одного к другому изустный приказ словами мог перепутаться.

Инберн, помедлив, сотворил знак Владычицы:

— Было мирно мне за тобой державствовать, брат. Дай Царица нового служения не досадней… раз уж твоего ума и гла́за на людей не дала. Всё сделаю, как велишь.

Спеша через прясло стены, Лыкаш застиг мальчишек во главе с воронятами, увлечённых довольно странным занятием. Разведя в чашке немного мыла, ребята обмакивали утиное горлышко, в очередь выдували дрожащие пузыри. Переливчатые вереницы подхватывало воздушными токами.

— Это что?.. — остановился Лыкаш. — Бездельем измучились?

Вышло неожиданно грозно, совсем как у Инберна. Малыши ску́чились напуганной стайкой.

— Нам дядя Ворон показал… — пискнул смелый Ирша.

Тихий Гойчин добавил:

— В старину, сказывал, такие от земли до земли… от неба до неба…

"Радуга? — не сразу догадался новый державец. Хмыкнул про себя: — В старину!"

Время мчится на стремительных крыльях. Кажется, только что снизу вверх созерцал даже межеумков: непостижимы, недостижимы!.. Обернуться не успел — снизу вверх глядят уже на тебя. Для малышей, которых с новым поездом приведут, даже эти воронята будут старшими, многоопытными.

— Ладно. Ворона слушать надо, — важно распорядился Лыкаш. Заспешил дальше.

Мальчишки склонились было над чашей, выхватывая один у другого рубчатое горлышко, но стайку тут же снова спугнули. Кто-то разглядел внизу белобрысую макушку. Через двор к Дозорной башне шёл Лихарь.

Вчера утром Ворон встретил его на пороге трапезной:

— Дозволь слово молвить, господин стень.

Лихарь привычно смерил взглядом:

— Дозволяю.

— Надейка урок исполнила, господин. Куда велишь отнести?

— Нешто доползла улита? — поморщился Лихарь. — Сам гляну… как досуг будет.

И смирил грызущее нетерпение. Отправился в Дозорную лишь сутки спустя.

Не наобум пошёл, конечно. Знал, что Ворона поблизости не застанет. Впрочем, про дикомыта стень тотчас забыл. Даже Надейкин большой поклон не слишком заметил. Впился взглядом в картину.

Сколько он рассматривал её, вкривь и вкось изрубленную временем, поеденную ползучей паршой! Приказывая поновить, боялся гадать, какими рубцами обернутся язвы картины. Оробеет девка, гладко закрасит? Дерзнёт по-своему переделать? Сам не знал, что́ чаял увидеть.

Уж всяко не озарённое дозволенными светильниками.

…И вплыло в распахнутые глаза предгрозовое, предсумрачное сияние солнца, прихотливо расшитое лиловыми вспышками. А там, где туча уже нависала, выгибалась непроглядной волной, мрела предвестием завтрашней гибели, — дрожал крылатый огненно-золотой росчерк.

Лихарь едва не простил Надейке тот удар костылём в дверь.

Он не помнил над толпой симурана, но для того и художество, чтобы вместо плотски-видимого показывать должное. Вот, значит, куда сгодились паутинные листки, слишком бренные для молитвенных слов! Уж не на жирный сусальный блеск для торжественной вязи, оплетавшей картину. На эти вот крылья, на лучики солнца, запутавшиеся в волосах царя, в кружевном намёте царицы… рассыпавшиеся от налобной звезды венца…

Лихарь долго обходил взглядом лица правящей четы. Сперва рассмотрел, чем девка зарастила проплешины. Вот богатый ремесленник, задрав голову, восхищённо гладит усы. Лицо чуждое, отмашка локтем — Хотёнова. А в другом углу кто? Поодаль, скромно за спинами? Неужто молодой Ветер?.. Знакомая улыбка, в осанке, во всём облике — пружинная воинская готовность. Волчий зуб, лисий хвост!.. А рядом с учителем? Инберн! Тоже молодой, поджарый, пригожий. Каким с тех времён, поди, себя помнит. Каким доныне видит мысленным снисходительным оком. "Не было там Инберна!.. Или был? С учителем пришёл, просто я их вместе не видел?.. Спросить? Зачем бы? Картине в красных покоях висеть, наследника тешить, исподволь вразумляя: гляди, вот мы все на службе у праведных…"

Мы все.

Лихарь наконец-таки прямым взглядом посмотрел на лик Аодха, воскрешённый отважными мазками.

Хорошо, что сдержался тогда перед запертой дверью, Шагалу сдержал.

Стень увидел себя и не себя.

Не такого себя, каким в зеркальце представал.

Человек на картине был бесконечно благороден и мудр. Хотелось любить его. Не спрашивая, идти за ним на жизнь и на смерть. Царь, вождь, отец!

Девка, стало быть, уразумела негласный приказ. И выполнила, да как!

Лихарь сглотнул. Картина, словно отражение в зыблемой глади, предстала окошком в другой мир. Назвать его ложным не поворачивался язык. Картина была правильней жизни. Если вглядываться достаточно долго, царь опустит глаза. Заметит оборвыша на четвереньках. Укажет перстом…

И сбудется всё, что в нынешней яви упорно не хотело сбываться.

Лихарь сделал усилие, возвращаясь из любимого сна. По плащу Аодха спускался дивной красы плетёный узор, кончавшийся золотым остриём…

Девка на полу леденела от страха. Не смела головы поднять, словечка промолвить. В стороне от поновлённой картины, стыдливо прикрытая, виднелась вторая доска. Лихарь сдёрнул рогожу.

Посыпались берёсты с набросками. Доска — белое поле, бледные окаёмки лиц, зданий, клубящихся туч…

— Прежде дозволения посмела список готовить? — прошипел стень. Коса у девки была тугая, длинная, гладкая, как раз на руку намотать. — Для того затворялась, ждать понуждала? Едва к сроку поспела?

— Батюшка, не губи… — донеслось пополам со всхлипами и слезами. — Лишь верности ради… никакого чтобы изъяна…

Несколько мгновений Лихарь рассматривал узенькую беззащитную спину.

— Хорошо… — помиловал наконец. — Ныне дозволяю… в красках список исполнить. Из притона вернусь, истовик чтоб с поклажей лежал. Напоминать не приду.

Чернавка стукалась в камень лбом, бессвязно благодарила. Лихарь молча повернулся, вышел. От резко распахнутой двери прочь брызнули воронята. Да пусть их. Лихарь споро зашагал вниз. Скоро прибежит Белозуб. Покаянно сложит перед учителем стрелу, навек пригвоздившую тень Ивеня. Ветер, пожалуй, этой стрелой нерадивому второй глаз выткнет. Ещё лучше, если дикомыт сорвётся мстить за дружка и сам пропадёт.

И всё станется, как предрекает картина. Никого больше между отцом и самым преданным сыном…

Лихарь вышел во двор, почти улыбаясь. Из прохода к поварне раздался предостерегающий крик. Наверху в тумане хрустнул лёд, что-то сдвинулось, с тяжким шорохом поползло… пустая Наклонная башня загрохотала, роняя стопудовый груз инея. Младшие, ждавшие в сторонке, устремились к обвалу, таща кто лопату, кто чунки с большим кузовом. В рыхлую белую груду откуда-то сверху спрыгнул, слетел Ворон. Ребятня с визгом насела. Дикомыт взлохматил непокрытые головы, взял лопату, стал кидать снег.

Господин Звигур

— Не могу больше… оставь…

Бьющаяся кровь ломила виски, застилала глаза пеленой бессилия и обиды. Лыкаш часто сглатывал. Пытался загнать на место желудок, упорно поднимавшийся к горлу. В груди перекатывался огонь, шерстяная повязка, проросшая льдом, не давала вольно вздохнуть. Лыкаш снова попытался сдёрнуть её. Напиться животворного мёду, а там…

Руку перехватила железная пятерня.

— Крепи жилу, Воробыш. Свалишься, все голодной смертью изгибнем. Кто нам вепревину пожарит?

Вот стряпню он зря помянул.

— Пусти! — хрипло взвыл страстотерпец. — Гадует меня…

И всё-таки отодрал ненавистную харю вместе с повязкой, согнулся в мучительной судороге. Упал бы, да позволит ли Ворон живому замертво пасть?.. Еле-еле дал утереться — и снова залепила рот прокисшая ткань. Лыкаш подавился омерзением к напрасному миру, к себе, вы́броску воинского пути.

— Не могу я!..

— Нет слова "не могу". До той ёлки доковыляешь ведь?

…А как весело начиналось! За шутками, разговорами достигли притона. Умудрились не поморозить ни пиво, ни кадочки с вепревиной, душённой по знаменитым росписям Инберна. В пряном вине, в масле с зеленью, в жидком отходе от горлодёра… Неутомимые парни мигом разгребли снег, откопали крылечко, собрались в лес за валежником. В притоне, конечно, ждала сухая поленница, но убыль ей предстояла изрядная, нужно пополнить запас.

Лыкаш тоже бросился было к делам. Отогревать промороженный дом, вытаскивать железный поддон для костра…

Какое!

"Наш завтрашний державец, новой ложкой бывши, с вами полагал начало учению, — сказал Ветер. — С вами, во имя Царицы, положит ему и конец. Путь отмеряю вам до Дыхалицы. Там мишеньцы повесите, пусть меткость окажет. Убегайте резво, сыны, с Лыкашкой Воробышем, ворочайтесь с господином Звигуром. Тогда не стыд будет и празднику черёд отвести!"

Парни встали строем, провожая Лыкаша и почётную дружину. Как нос не задрать? Он и у Дыхалицы спорину явил. Мог взять передых, рассмотреть угрюмую тучу, сползавшую за северный окоём, но презрел! С бега подхватил самострел. В очередь расшиб снежные комья, плясавшие на верёвках.

Думал — всё. Конец обрядному испытанию.

Мог ли знать, что обратно в притон погонят кривохожим путём! Да не шаг за шаг, отдыхаючи, — велят во все печёнки махать!..

Вот когда отлилась ему сытая, безбедная жизнь Инбернова наглядочка. Стал проклятьем мягкий жирок, укутавший плоть. Так впрямь воззавидуешь сухим, лёгким ровесникам, битым стужами и метелями на дальних орудьях. Обречёшься трудить себя в городке, пешим ходом выбираться в дальние зеленцы за припасом…

"Ветер мне вменил эту казнь, чтоб я помнил, кто моими трудами будет обогрет, накормлен, напоен…"

Эта догадка посетила его на первой версте от Дыхалицы. Теперь Лыкаш вовсе ничего не думал, не знал.

— Дошёл же? — спросил над ухом дикомыт. — Гляди, ёлка заветная. Теперь, может, до той прогалины не помрёшь?

Из притона Лыкаш пустился сам-шестой. Четверо вскоре заскучали, начали зябнуть. Не стерпев, удрали вперёд. Опасный раскат с Воробышем одолевал один Ворон.

— Тебе хорошо… — просипел Лыкаш сквозь повязку.

— Чем хорошо-то?

Ещё спрашивает! Ворону пробежка к Дыхалице — так, чуть ноги размять. В припляс туда и обратно. Поди объясни ему, каково это — одолевать шаг за шагом, подламываясь в коленках. Сыт голодного не разумеет!

Со скрипом зубов достигнув прогалины, Лыкаш увидел в полуверсте снежные горбы крыш. Из дверей уже сыпались серые заплатники. Спешно строились улицей, кланялись доблести молодого державца.

— Славься, Владычица! — катилось навстречу.

Лыкаш аж распрямился. Отколь силы взялись? Вот появились Ветер и Лихарь. Третий по старшинству в крепости шёл к ним гордо и твёрдо, готовый исполнять любой долг. Хоть мирное державство, хоть ратную оборону.

Лакомое мясо для пира затеяли жарить прямо во дворе, над живыми углями. Лучше не представлять, сколько дров улетит дымом, не отдав тепла домашним стенам! Однако праздник на то и праздник — гуляй, душа, забыв овыденную бережливость.

Робуши выкладывали дрова длинным костром. Нанизывали на рожны сероватые из рассола, лоснящиеся куски. Ещё и огня не зажгли, а от вида, от запаха голова кругом, кишки узлами!

— Слышь, Емко… а нам оставят верчёного?

— Я почём знаю…

— Юшку в блюде всяко покинут. Мыть станем, подлижем.

В углу переднего двора очистили подход к надпогребнице. Вскрыли поруб, начали спускать припасы на завтрашний и все прочие дни. Как водится, затеяли возню, пошучивая: а вот стремянку подымем, крышку закроем, вылезь-ка! Над устьем добротного ямника завивался лёгкий туман. Тепло земных недр по-прежнему не сдавалось морозу.

Лыкаш, занятый семью делами одновременно, вдруг всё бросил, побежал искать Ворона. Дикомыт не был падок на лакомства с высокого стола, вдруг жаренину отвергнет?..

— Его учитель увёл, — сказал Хотён.

"Ну ладно. Может, изволением Владычицы, отведает ради великого дня. Да и орудья на седмице никакого быть не должно…"

— Крепко ли Воробыша гнал? — спросил Ветер. — А то я тебя, щадливого, знаю!

Ворон улыбнулся.

— Всё по твоему слову, отец. Лишней милости не оказывал.

— Каково с бега мишенил? Долго отпыхивался?

— Сразу бить начал. Ни одного промаха не дал.

— Вот как! Ужели и на раскате не устрашился?

Крутой спуск, покорёженный земным содроганием. Дорога в повороте, жутковато скошенная к обрыву. Клыки пней, так и не поглощённые снегом…

— Уточкой сел, — прищурил весёлые глаза дикомыт. — Встал, волоса́ пригладил, далее побежал.

Источник нашёл взглядом Лыкаша: бодр, проворен, в обиходных делах как рыба в воде. Ветер почесал бороду:

— Ты его точно не на себе притащил?

— Как можно, отец. Лишней милости…

Сухие поленья, вынесенные из-под крова, занялись быстро, жарко. Молодые мораничи детски радовались огню. Скучились, тянули руки в тепло.

— А почему Хотён с троими раньше вернулся?

— Так продрогли. Одевались во все ноги бежать, не в полноги.

— Ладно, — кивнул великий котляр. "Хвалишь мне Лыкаша, на самом деле про себя сказываешь. Понял ли, сын, что не только Воробышу испытание было?.. Ныне убеждаюсь: пора допустить тебя к сокровенному. Ты будущий учитель. А Хотён никогда и стенем не станет…"

У костра кто-то завёл радостную хвалу. Её дружно и слаженно подхватили, но в подборе певчих недоставало единственного голоса, способного всё собрать, одним крылом метнуть в небо.

— Теперь ты готов, сын.

Ворон удивился, вздел домиком подвижные брови:

— К чему, отец?

Великий котляр неторопливо вдохнул, выдохнул.

— Помнишь, я тебе не позволял приблизить учеников?

— Чтобы я их тайными скоморохами…

— Нет. Оттого, что замысел на тебя особый имею. Не такой, как на прочих. Скоро благословлён будешь возглавить поезд Царицы, — помолчав, тихо проговорил Ветер. — Собирать долю крови по Левобережью. Сирот вроде тех, что ты уже приводил.

— Честь преподобная, — прошептал Ворон. Хотел сразу пасть на колено, источник удержал.

— И родительских детей, кого отдают в котёл по обету. Из их числа будет тебе подкрылыш. — Жёсткое лицо Ветра смягчилось, улыбка стала мечтательной. — Завтра с тобой развернём начертание земель. Наметим путь, сроки положим.

Говоря так, он очень внимательно смотрел на ученика. "Знать бы старым Гедахам с Аодхами и Хадугами! Росток Прежнего корня ваших детей в дом Владычицы поведёт…"

У Ворона заблестели глаза, любопытства было не удержать.

— Во славу Матери и по твоему слову, отец… Во́лишь ли хоть одну-две деревни огласить, где мне побывать до́лжно?

— Отчего не огласить. Сам как мыслишь?

Ворон задумался, медленно проговорил:

— Если орудью без ущерба, заглянуть бы в Извору. Весть и честь отнести… Оттуда Дрозд был.

— Дело святое, — кивнул Ветер. — Угодное Правосудной. Она тебя как раз тамошним загорьем ведёт: в Линовище и Деругу.

У Ворона явно зуб горел подробней обговорить великое орудье, да и Ветер не возражал бы, — но не рука вникать в грядущее дело, когда насущное есть. Источник кивнул ученику, пошёл к парням у костра.

Умел он ступать, на глазах словно вырастая, окутываясь настоящим величием… Ребята мигом примолкли, подались в стороны. Остался один Лыкаш, пригвождённый взглядом учителя. Оба колена ткнулись в снег, он и не заметил когда.

Совсем рядом взвивались горячие языки, пламя шелестело, шуршало, шептало осмысленные слова.

— Ты, сын, превознёсся в мирных трудах, без коих расточится воинский путь и наши ратные труды свершиться не смогут. Пора тебе принять сан державства, вступить в след славного Инберна. Сапог мне!

Самого Инберна здесь не было, но старый сапог, оказывается, принесли. Лихарь взял его, вдавил в снег, покинув глубокий видимый след. Лыкаш выпростал одну ногу, поставил. Диво! Инбернов отпечаток оказался как раз впору ему. Подошёл Ветер. Накрыл оба следа своим, подтверждая возвышение Лыкаша. Извлёк нож-зарукавник. Длинное лезвие вихрем пробежало меж пальцев. Только Ворон выучился так крутить нож, другие наскучили попытками, бросили. Морёная рукоять легла обратно в ладонь.

— Изволением Правосудной…

Сталь овеяла холодом маковку Лыкаша. Русая прядка упорхнула в огонь.

— Поднимись, господин Звигур. Встань полновластным хозяином крову и ухожам нашего дома. А мне — другом доверенным, надёжей, опорой, как добрый Инберн двадцать лет был! Славься, Владычица!

— Славься!

Голоса грянули в деревянную стену, умчались далеко в лес.

Пока прогорал костёр, пели хвалу за хвалой. Как-то само вышло, что сперва раздавались песни, затверженные годы назад. Простые слова для мальчишек, через пень-колоду знавших андархский. Немудрёные голосницы — выкрикивать сквозь усталость и слёзы, поддевая снег тяжёлой лопатой. Раз выучив, забыть невозможно, как не изотрёшь бесконечные лыжные вёрсты, надсаду боевого городка, скорби холодницы. Парни тянули знакомые стихи без улыбок. Наверняка вспоминали задорные перелицовки, но наружу не выпускали.

Ветер милостиво слушал. Когда вспомнили "Крышку" — начал подпевать.

Поленья рушились, обращались рдеющими углями. В извивах жара метались, скрещивались мечи.

Позже Лыкашу казалось важным вспомнить, кто первый окликнул:

— Эй, дикомыт! Свистелку принёс?

Вроде бы Хотён. А может, и не Хотён. Когда жизнь дарит истинные мгновения, мы почему-то спохватываемся лишь задним числом. Глядеть бы во все глаза, слушать во все уши! Так нет. Нам гораздо важней разгрести пышущий жар, утвердить рожны с мясом, проследить за робушами, чтоб не ленились вертеть… ещё не забыть к дозорным послать, горячей снедью порадовать…

Ворон добыл из ворота неразлучный кармашек.

Придирчиво осмотрел кугиклы, сделанные под новую песню, широкие, об одиннадцати стволах. Вытряхнул незримые крошки, взял ко рту, пробежался по цевкам, испытывая звучание.

И заиграл.

Ещё не было пропето ни слова, а молодой державец узрел пустошь и непроглядную тучу, грозящую затмить одинокий светоч у небоската. Сметёт или нет? Оборонят ли простёртые руки, сами уязвимые, хрупкие перед наползающей тьмой?

Ворон обвёл круг голосницы, даже для него небывало богатой. Соловьиные горлышки трепетали древней гордостью, грустью, святой надеждой вопреки гибели. Исподволь, незаметно в перекличку цевок начал вплетаться голос. Так подгукивали на Коновом Вене, когда песня вырывалась из совокупного размаха кугиклов. И наконец Ворон совсем опустил дудочку. Он сдерживал голос, выводил задумчиво, печально. Словно скользил в сухой морозной мгле по замёрзшим болотам, искал утерянные следы, ткал лики и облики бестелесного, почти истёртого прошлого.

Поле боя,

Отгоревшего давно…

Чьи-то тени

Вырастают из тумана.

Двух героев

Было мужество равно,

Бились честно,

Побеждали без обмана.

Им бы в одной семье родиться братьями,

Славой отцовскою, удачей матери…

Что поделать!

Беспощадная вражда

Их столкнула

В поединке непреклонном.

Чуть быстрей был

Победителя удар,

Проигравший

Опрокинулся со стоном.

"Ты уже не увидишь завтрашней зари.

Чем тебя, враг, за подвиг отблагодарить?"

Поистине, Боги свои дары одним лишь показывают, другим в руки дают, иным даже щедро… но не настолько же? Ворон, ходячая слава и ужас воинского пути, владел доставшимся голосом, как послушным резцом. Не трелями слух тешил — высекал образы, зримые, ощутимые. Вот хмельное торжество отважного ратоборца. Вот уходящее, гаснущее благородство сражённого. Ворон пел так, будто сам вкладывал всю волю в короткое напутствие победителю:

"Нашей крови

Два ручья слились в один.

Так исполни

Умирающего слово!

Стань опорой

Всякой матери, чей сын

У порога

Не объявится родного!

Горестно мне смотреть на слёзы храбреца.

Я бы хотел к твоей сестре посвататься…"

После таких-то речей как не рассыпаться прежде простому и ясному миру победоносца! Голос будто крылья распахнул, явил безбрежную мощь, вознёс участь воина к новой и невиданной высоте.

"Внемли клятве,

О славнейший из врагов,

По веленью

Злой судьбы не ставший другом!

Перед ликом

Грозных воинских Богов,

Нас ведущих

По путям земного круга!

Доблестной крови нынче пролилось сполна.

Станут одним народом наши племена!"

…В изумленье

Наблюдал оружный люд,

Как слагал свой

Щит и панцирь воевода.

Повезёт ли?

Может, правда назовут

Первым сыном

Породнённого народа?

"Славную кровь оставим нашим внукам в дар!

Вот бы забрать назад всего один удар…"

Лихарь видел взгляд учителя, устремлённый на дикомыта. Сидя с учениками, Ветер в открытую любовался удачей всей жизни. Вершиной многолетних трудов.

Против обыкновения, Лихарь не ощутил больной ревности. Душу ограждала завтрашняя удача. "Прибежит Белозуб. Повинную стрелу поднесёт. Тогда увидишь, отец, кому какая цена…"

Ждал героя

Непростой и грустный путь.

Опостылев,

Отодвинулись победы.

Всё вернётся,

Только жизни не вернуть.

Оборвавшись,

Не продолжится беседа…

Песня увенчалась невозможно долгим, медленно замирающим вздохом. Прошлое, восставшее в суровой телесности, снова завлекалось туманами. Наконец стало тихо. И ещё долго было совсем тихо.

Неустроево неустройство

— Эй!.. — долетел со стороны леса голос Пороши.

Оклик словно бы вернул все прочие звуки. Снежные шорохи, скрип рожнов, шипение жира, капающего в горячие угли.

— Нос привёл, — засмеялся Хотён.

Дурманящий запах почти готового мяса вправду был ощутим за версту. Однако Пороша вернулся в притон не сам по себе, даже не с товарищем по дозору. За ним, весь в белой о́киди, следовал чужой лыжник.

Парни начали вскакивать. Праздник праздником, а оружие у всех было наготове.

— Кого привёл, сын? — спросил Ветер.

— Девку, отец! — отозвался Пороша. — Речётся Неустроевой захребетницей. Самого главного моранича велит показать!

— Девку, — заволновалось тайное воинство.

Отроков Чёрной Пятери ласково принимали в острожках и затонах, лукавые любушки норовили заглянуть в крепость, но эта, одёжная без почтения к морозу, пришла за другим. С одного взгляда видно: не по зрелому умыслу в путь сорвалась — от погибели удирала.

Вблизи костра она сдёрнула утлый плат, намотанный на лицо. Тёмные волосы, тёмные ввалившиеся глаза. Шагнула прямо к Ветру, неловко, подвернув лыжи, бухнулась в ноги:

— Батюшка… оборони! Злые вороги натекли…

Старик Неустрой жил на севере, в дальней во́рге залива. Тамошний люд уже к Чёрной Пятери не тянул. Однако лесной притон обжил старое селище, от которого пошли чуть не все здешние острожки и затоны. Какое ни есть, а родство. Ветер нагнулся, поднял девку. Заглянул в лицо, спросил ровным голосом, грозно, торжественно:

— Кто смеет обидеть сущих в тени дома Владычицы?

Она пыталась говорить, губы слушались плохо, зубы постукивали.

— Люди странные из лесу вышли… Сказались переселенцами… приюта попросили, а сами…

— Не спеши, дитятко, — остановил Ветер. — Что за странники, отколь путь держали?

— Мужей полторы дюжины… бабы… С восточной стороны, якобы из Кривулкина острожка выходцы.

Источник нахмурился. Возвысил голос:

— Слыхал кто про Кривулкин острожок?

— Кричанов есть и Кропоткин, а такого не знаем.

— Ворон, ты к Пролётищу бегал! Не случалось захаживать?

— Не… И в начертаниях не видал.

Ветер кивнул, что-то для себя уяснив.

— Дальше сказывай.

Девкина повесть была беззатейлива и страшна. Сперва набродный люд держал себя скромно. Бабы, изнурённые кочёвкой, на удивление неболтливые, выменивали съестное. Мужи, заросшие, диковатые, обходились своим кружком. Слушались хромого большака по прозвищу Навязень.

— Навязень, — повторил Ветер задумчиво. Слово означало кистень-цепник.

Девка всхлипнула. Уняла готовые вырваться слёзы.

— Дядька Неустрой тоже вот… сказал, небось шайка повольная…

Ветер досадливо нахмурил брови:

— Что ж сразу не затворился да к нам гонца не послал?

— Убоялся лихо будить. Пришли потихоньку, милостью Справедливой, миром уйдут… Затворишься от путников — дурной славы в людях не минуешь…

— Зато о нас, глупостью хозяина твоего, то-то слава пойдёт, — с сердцем перебил великий котляр. — Никакого страха в людях не стало! У самого порога Владычицы Её верных теснят!

— Не вели казнить, батюшка…

— Дальше сказывай.

…А потом одного чужака младшие неустроичи поймали в клети. С полной пазухой дорогих бабьих прикрас. Повели совестить к большаку… а пришлые за своего исполчились. В копья бросились, в топоры…

Ветер покачал головой:

— У Кудаша так не забаловали бы. Он бы дурака наказал, покражу вернул, ещё виру предложил за обиду. Хорош ватаг, буйных молодчиков не сдержал!

И куда Неустроевым домочадцам против слаженного кулака? На острые клинки, знакомые с человеческой кровью, на страшный двуручный кистень могучего вожака… "Чай вам не кружало перепутное, купеческое войско не кликнете! Не предадите, как Кудаша!"

— Вора могила исправит, — сказал Ветер. — Сыт, обут, а всё равно украсть норовит.

Он слушал пристально. Искал подтверждений тому, о чём уже догадался. Кивнул наконец:

— Как есть кудашонок. Где ему собственное имя прославить… Сама каково спаслась?

— Так спряталась… Па́дерой ушла, следа не покинув… Господин, они баб наших сквернят и раздетыми плясать ну́дят! — Девка всё же не совладала, дыхание прервалось, на запавшие щёки, шершавые от мороза, брызнули слёзы. — Мужей, кого не убили, связали да заперли, припасы жрут в сорок глоток… Рыжак этот… Мне, бает, воля…

— Рыжак?..

— Так он, батюшка, в твоём хлебе кабальным жил. Теперь в шайке за следопыта, самому Навязню за сына… Он к нам и путь указал, ты-де не вступишься, тебе-де неповинны…

Ветер помолчал краткое время. Когда стих злой ропот учеников, сказал огорчённо:

— Я его, значит, выручил, а он меня выучил. Вот оно, сыны! Вот как миловать того, кто щады не сто́ит!.. — И почти выкрикнул: — Что примолкли, дети Владычицы? Кто злым кудашатам покажет, каково с нами шутить? Кто над ними примерную расправу содеет, чтоб другие набро́ды за сотню вёрст обходили?

Ученики, сплотившиеся кольцом, теснились вперёд.

— Я, отец!

— Меня вышли!

Не смолчал и Лыкаш, хоть его удостоили бы лишь при последней нужде. У самого душа болела по мясу, готовому пересохнуть. Ох, многие скорби державства! В первый же день…

— Меня, учитель!

— Меня!

Девка вертела головой, вздрагивала. Верила и не верила, что выручка семьянам всё же придёт. Великий котляр обнял её, погладил по голове:

— Утрись, дитятко, нечего больше бояться… Пороша!

— Здесь, отец!

— Слагаю с тебя дозорный черёд. Ты неустроевну привёл, тебе и честь затон избавлять. Хотён!

— По слову твоему… волчий зуб… — Гнездарь, мечтавший о большом орудье, на радостях даже попутал словесный образ готовности. Пойти ватажком! Оружной рукой Владычице послужить!..

Ветер прикинул что-то в уме. Кивнул:

— И Ворона на старшинство благословляю.

Хотён немного сник, зато у девки начали просыхать слёзы.

— Я скорый путь покажу… выведу, отколе не ждут!

Ветер улыбнулся:

— Веришь ли, будто знаешь круговеньку лучше моих чад? Достигла сюда, и будет с тебя.

— Я видела, где у них дозоры стоят! Покажу, расскажу!..

Горбоносый, названный старшим, надменно выставил челюсть:

— А нашим ходом домчишь? Бавить некогда будет…

Помолвка у него была окающая, стать летучая, сильная.

— Добегу, — обреклась бесстрашная девка. — Оплошаю… ну, бросите.

"Уж не тот ли, про кого… тень в тенях…" Убоялась прямо спросить.

Ветер завёл глаза:

— Владычица, дай терпенья!.. И как сестрица Айге ими правит? Лыкаш! Одёжек ей найди каких ни есть! Пока вовсе куржой не заледенела!..

Честь Царицы требовала немедленного отмщения. Когда девка вернулась в стёганых штанах и тёплом обиванце, трое выбранников уже стояли на лыжах.

Она первая кинулась в обратный путь, только вихри вслед закрутились.

— Сомлеет, — глядя на опустевшую тропу, предрёк Емко. — Куда дуре за Вороном.

— По себе не суди, — обрезал Лыкаш.

Он снимал верчёное, выкладывал на братское блюдо, люто досадуя, что дикомыт не отведал. Так и удрал на орудье с одной мурцовкой в припасе. Емко насупился, смолчал. Державец властен в холодницу засадить. Особенно — безответных робуш.

Когда Ветер первым взял лакомство, отпуская блюдо по кругу, Лихарь тихо обратился к нему:

— Если дозволено будет спросить, отец… Почему ты моего паренька старшинством обнёс?

Умеючи сваренное пиво стелило горькую сладость, вепревина таяла на языке. Воины Царицы пировали чинно, знали меру веселью. Завистливо шутили над Лыкашом, но больше завидовали отряженным на орудье.

— Не оттого, что Ворона выделяю, — сказал Лихарю Ветер. — Твой Хотён совладал бы не хуже. Только он державца в лесу нынче покинул. А Ворон сам надвое лопнет, но остальных назад приведёт.

Девка держалась стойко на удивление. Ни жалоб, ни слёз, только пятки мелькали да крепкий снег взвизгивал под кайком. Четверо сперва резво бежали по готовому следу. К полуночи достигли поприща вчерашней метели, стали по очереди тропить. Девка было сунулась.

— Не велю, — сказал Ворон.

Под утро вышли на гряду в нескольких верстах от затона. Добрались без бед и помехи, только на одном спуске Хотён, бежавший за Вороном, поскользнулся, махнул кайком, попал вожаку в левую пяту. Дикомыт прыжком упорхнул на сажень вперёд, фыркнул:

— Погонять вздумал?

Мораничи засмеялись, Пороша весело, Хотён со смущением.

Наверху гряды Ворон велел устроить залогу. Врыться в снег, поесть, немного поспать. Девка вскинулась, будто не бежала в оба конца:

— Как — спать? Пока там… не ждут…

— Тебя не спросили, — буркнул Пороша.

Хотён ничего не сказал, сел под выворотнем, раскупорил заплечный кузовок. Вынул колбаску мороженой икры, шарики зернистой мурцовки.

— Отдохнём, на развед сходим, а там за дело, — буднично пояснил Ворон. — Тебя, дочь отецкая, как хвалить-величать?

— Так Избавой…

Снегопад умерил лютую стужу, донимавшую у притона. Стало можно избавиться от повязок, даже сдвинуть тёплые хари. Молодые мораничи перестали быть близнецами, различимыми только по голосам.

— Избавиться кто-то чаял? — сдержанно засмеялся Хотён.

Она не смутилась:

— Так батюшка Непогодье. Доныне чает…

— Кто?

Блудное племя, оставившее мораничам лесной притон, по сию пору держало обычай сходных имён. Уж и колено родства не каждый мог счесть, а старшие отпрыски всё звались Недобоями, Неустроями, Непогодьями. Свои разбирали, а чужим людям не угождать стать.

— Так родитель избра́нушки моего, — пояснила Избава. — Со двора гонит. Сына бьёт.

Пороша напустил разочарованный вид:

— Вона что. — Оттянул просторный кожух. — А я губу раскатал, думал вместе погреться. — Насёк половину икорной колбаски. — На́ вот. Пожуй.

Ворон хлопнул рукавицей подле себя:

— Сядь. Сказывай.

— Когда они ворота разбили, я в хворост…

— Погоди. Сама чья будешь?

— Родства не упомню, — пожала плечиками Избава. — С Беды сирота. Захребетницей живу… всякой службой хлеб отрабатываю.

— Женихову отику почто немила?

— Так хозяин ве́но заламывает. Либо, говорит, пусть Неугас к нему в кабалу. Какой родитель сына отдаст?

Они, конечно, вспомнили Лутошку с его вилами.

— Разно бывает… А бьёт за что?

Избава чуть успокоилась. "Не Ворон. Для страху заёмным именем нарекли…"

— Прости, господин. Мы-то всем затоном Царице веруем. А у Непогодья в первые годы, когда кровью жертвовали, жену сильно забрали. Сказывают, лицом была хороша… Он с сыном и ушёл за тридевятую чащу. Мораничей гнушается, ну и меня с порога поленом. А Неугас от гнева батюшкина заслоняет…

Тайные воины переглянулись. Мальчишками они слышали о разноладах после Беды. О кострах на требище Великого Погреба. Взрослые поминали глухо, неохотно, да и дело сталось давно, когда сами жрецы ещё постигали угодное поклонение. Уж куда новым ложкам правых с виноватыми разбирать! Других хлопот полон рот был. И ныне хватало.

— Миром не сговорятся, — решил Хотён.

— Что тебе в таком женихе? — спросил Пороша. — К нам прибегай.

Избава отвела взгляд:

— Так иного не надобно…

Медленный рассвет её вовсе не красил. Чёрная, угловатая, крупные костистые руки.

Ворон сделал свой вывод из её слов:

— Умеешь толк донести. Сказывай теперь про злодеев. Значит, в куче хворостяной отсиделась, всех глаз избежала?

— Один пришлый видел… человек добрый… не выдал.

— Который, чтобы мне знать?

Избава задумалась.

— Собой невелик, телом толст… штаны полосаты. Меня узрел, напугался, кудри вместе с шапкой с головы снял.

— Ого, кто вернулся! — щёлкнул языком Хотён. — Как его к телепеничам занесло?

Ворон продолжал расспрос:

— Ты дева мудрая. Кому ещё поцелуя Владычицы велишь миновать?

— Того не знаю, — отреклась Избава. — Одного видела, а зря судить не хочу.

Он ненадолго задумался.

— Ныне ты вдвое против нашего пробежала. Лишку выдюжишь?

— Выдюжу, господин! Обратно за подмогой мчать?..

Ворон говорил о разбойниках, словно всех уже выложил в рядок, как связанных уток, осталось отобрать на убой. По девкиному разумению, тут целиком пригодилась бы ватага из лесного притона. С учителем во главе.

Мораничи недоумённо переглянулись.

— Куда?..

— Так за подмогой… Вас трое всего. Едва развед сотворить…

Они стали смеяться.

— Троих ещё чести много, — сказал Хотён. — В одиночку на худшее посылали.

Небо светлело, вдалеке замаячил пуховый клуб зеленца, маленький в просторном ковше. Ворон медленно проговорил:

— Вот что, девка. Коли впрямь силы есть, беги-ка к своему жениху. Насовсем беги, обратно не вороча́йся.

Дикомыт был редкий красавец. Точёные скулы, глаза впрозелень голубые, как два бесценных верила. Но в этих глазах искрами, проблесками жила кромешная жуть. Ворон! Клок тумана, хищная тень, крылья в чёрном пере. Девки подобное знают сразу. Даже не особенно мудрые.

Избава только нашлась выдавить:

— А… хозяин-батюшка спросит…

— Доживёт, Чёрной Пятери обяжется за выручку. — "Или прибьют, так родня долг поднимет". — Наш труд ему веном станется за тебя.

Хвали утро вечером…

Галуха держался за угол сруба. Задрав голову, широко раскрыв рот, глядел вверх.

Сказать, что закат выдался дурной, значило ничего не сказать. День, по сути, не настал вовсе, утренний сумрак перетёк прямо в вечерний, забыв родить светлую срединную пору. Небо налилось глухой кровью, туман зеленца стал иссиня-багровым, пророс рдеющими прожилками… Тут уверуешь в самое кромешное моранское бесносвятство. В то, что завтра даже такого-то света можно не допроситься. И жизнь под навеки остывшими небесами будет трепыхаться всё слабей. По великим грехам — великая кара…

В горло лился воздух. Сладкий после избяной духоты, где гнилое дыхание мешалось с кислятиной разлитого пива, жирным угаром, тележными голосами.

Возвращаться туда… ох… лучше вовсе не думать…

Сзади влажно бухнула дверь. Он вздрогнул, оборачиваясь. Вышедшая Чага подозрительно оглядела двор. Тусклый свет давал обмануться, узреть спокойствие и порядок. Из-за клети уже не торчали мужские ноги, бездвижные и босые. Кровавые лужи прикрыл набросанный мох. В собачнике — ни визга, ни лая. Ободранных псов давно выволокли на мороз. Там же бросили мёртвых местничей: двоих мужчин, молодуху, подростка. Всех, кто дрался. Что делать с ещё живыми, Телепеня пока не решил. Здесь покинуть? Нельзя, всю округу переполошат. С собой увести, в неволю продать?..

В соседнем дворе, куда ушла Чага, ещё накануне до тла очистили дровник. Ныне рушили утиный хлевок. А что? Всё равно без надобности, а топить надо. По дворам летал пух, коптильни третьи сутки дымили без перерыва. В горшках, в больших котлах булькало сало. Козы, утки. Рыба, дочиста вычерпанная сетями. Всё вперемешку! Одного жаль: готовки не поторопишь. Батюшка Телепеня прямо вчера хотел закладывать оботуров, но помешала метель. А назавтра, если не в ночь, жди новую бурю. Хозяйственные мало́хи толково использовали стоянку. Им ли втридорога покупать, что даром в горсти идёт! Валом валит, ещё и рук не хватает!.. У костров сновали Неустроевы бабы. Босые, срамно полураздетые, выплакавшие все слёзы.

Галуха унял судорогу. Ещё чуть, и возвращаться в избу. Снова петь про голодного мальца, давшего надежду всем попранным. В который раз за сегодня? Разбойники, дорвавшиеся до пива, едва проорав последние строки, требовали песню сызнова.

…Тёмный лес его принял, косматый, седой, непробудный.

И друзья, с кем он цепи делил, поднялись за плечом.

И любовь, что так часто совет подавала премудрый…

Тех, кто ходит по воле, в ярмо не загонишь мечом!

Хоть на мгновение забыть бы эти слова, голосницу, некогда оправдавшую его перед шайкой. Песню, поныне державшую щит над Галухиным горлом от лихих разбойных ножей. Спасение, отлившееся проклятием.

Когда уходили из воруй-городка, Телепеня поступил как подобало.

"Все следы, все несчастья, вся скверна сгинь позади, а мне скатертью дорожка счастливая!" И бросил цельную рыбину прочь от санного пути, испрашивая благополучия.

Думай теперь, состоялась ли жертва.

Едва одолели версту — упёрлись в лисий след, бежавший слева направо. Поезд замер, народишко помрачнел. Хоть возвращайся, но куда? Всё, чего в санях не свезёшь, они изломали. Даже снежный тын с воротами, их самую зримую привязь к здешней земле.

"А не перебита дороженька! — выплыла вперёд мудрая боярыня Кука. — Это Вольный хозяин спешит своё место наново обживать, а вас, дурней, прочь отпускает. Гляньте, как сошлись-расстались две тропки: наша и лесной нежити!"

Знала, что сказать. Росстани — тоже место коварное, но не насмерть погибельное, как перерубленный след. С ним можно управиться. Телепеня первый взялся за меховые сапоги. Сменил левый на правый, толстые бахилища не очень и различались. Встал среди перекрёстка, пустил сани мимо себя. Кинул за правое плечо подсоленный хлебец…

На другой день все выдохнули с облегчением: поезд догнал Лутошка.

Вот о чём предупреждал Вольный! О другом лисе. И ещё о том, что Марнава, похоже, выбрал собственную тропу. Сам объявиться забудет и добычи не принесёт.

"Значит, у Не́течи нам добра напрасно искать, — заскрёб темечко Телепеня. — Урманами тамошними малым числом выходить — засада с досадой…"

"Без вероломников обойдёмся, батюшка ватаг! — обнадёжил хитрый Лутошка. — Позволишь, другой путь покажу. Я весь залив когда-то оббегал, все ворги накрепко втя́мил, кутовые, проходные. Ни тебе задоринки до Кияна!"

"Погодь… а мораничи лютые? Сам сказывал…"

"А что до тебя мораничам, батюшка? Их межу мы не тронем. С ближними соседями разве что ладком поторгуем…"

…И всё вправду как по маслу катилось. До первого зеленца.

…Хворостяная куча, где Галуха узрел молящие девичьи глаза, тоже пропала. Канула в бездонные горнила печей. Куда изне́тилась девка, он так и не понял. Всё-таки пойманная, дрожала от стыда и побоев, бегая с вёдрами под ну́канье жестоких малох? Успела выползти вон — и застыла в домашних одёжках на полпути к чужому жилью?.. Лучше б так. А то начнут спрашивать, кто знал да не объявил…

Задо́к в этом доме был устроен по всегдашнему обыку. В глухом конце длинного хода, проложенного вдоль большой и малой избы. Опять же как водится, тупичок был забит всяким хламом: выкинуть жалко, а руки, чтобы поправить, никак не дойдут. Сломанные корзины, горшки-битыши, ждущие берестяных ремней… истлевшая упряжь… Сейчас при входе лежали связанными два хозяйских сына. Младшему, слишком смелому, пела песни метель, вновь поднявшаяся снаружи. Старших Лутошка, пока не наскучило, ставил во дворе. Показывал повольному люду, как мораничи кабальных бьют. Галуха в потёмках наступил на что-то податливое, кровавое, скользкое. Шарахнулся, сам чуть не упал. Тело под ногой едва отозвалось. Галуха взмок, мало не заплакал, двинулся дальше.

В большой избе выли толстые голоса. Ватаг с ближниками, думая, что поют, ревели угрюмую разбойничью песню. Заходились, как вдовы на буевище. Оплакивали свои жизни, погубленные злыми людьми. Где веселье, обычное в шатрах воруй-городка? Всё вроде как надо, ликуй на поживе, никого не страшись?.. А пирушка изначала задалась мо́рочная, унылая. Словно это их городок лежал разорённый, только радости, что шкуры на плечах унесли!

Малую избу Галуха, задумавшись, почти миновал… почти.

— Ни бабки, ни тётушки, ни мамка твоя. Один ты мне сгодишься, — донеслось изнутри. — Личико твоё чистое, кожица твоя нежная…

Неисповедимы переносы звуковых дрожаний! Или просто мыши повытащили мох из щелей?.. Галуха разобрал каждое слово. Узнал голос Куки. Боярыня ворковала над мальчонкой, прижитым, как все знали, Чагой от Кудаша.

— Мамка твоя ду-ура, — размеренно что-то делая, тягуче продолжала Кука. — Чести сподобилась один раз, и хватит с неё. А мне за морем царицей быть. Юной да пригожей себя сберегать, чтобы ни одна сучонка распутная… Ни Телепенюшку… ни Лутонюшку моего…

Она так осеклась, что стоявший за стенкой обмер и захолодел, пластаясь по брёвнам.

— Что творишь? — спросил голос. Галуха еле признал Чагу. Коровьи глаза, медлительный рассудок, она ли? — Это чем ты моё дитя надумала мазать?

— Да я не… — Кука, похоже, испуганно отшатнулась, но тотчас вернулась в себя. — Моя воля, чем хочу, тем и мажу! Ты, блудящая, мне перечить взялась?

Чага не смутилась:

— От заморихи слышали. Ты девкой плод вытравила, на том исцвела. Я ему расстаралась, так мой росток пришла уморить?

— Молчи, дрянь! — зашипела Кука в ответ. — Своей рукой запорю!

— А я людям расскажу, как ты батюшку нашего извела.

— Что?..

Галуха крепко зажмурился, беззвучно молясь.

— Что слышала, душегубница. Кто ему нашёптывал о вдове, о её богатствах припрятанных? Левым глазком на купцову стражу кося!.. Думала, никто не прознает?

Боярыня ответила с ласковой змеиной угрозой:

— Верно молвишь. И не прознает…

Ужас, приморозивший Галуху к стене, сменился бешеным порывом бежать. С треском посыпались рваные решёта, остовы лапок! Галуха сам мало не заорал. Что угодно, лишь бы возмочь с чистым сердцем отречься: не знаю, не ведаю!.. Смертные угрозы вхолостую не мечут. Вот сейчас Кука либо помощи кликнет, либо сама острым ножичком… Чаге по гортани, взрастившей больно длинный язык…

Достигнув наконец отхожего места, Галуха рывком затворил хлипкую дверцу. Прижал, будто она впрямь могла от чего-то отгородить… Крика из малой избы всё не было. Из большой — гудело совершенно по-прежнему. Галуха едва успел задуматься, а не померещилась ли ему сучья жутковатая свара…

Две руки, протянувшиеся непонятно откуда, взяли его голову в капкан, намертво перекрыв рот.

Несколько мгновений Галуха, выпучив глаза, силился отодрать от своего лица железные пальцы. Потом различил над ухом тихую речь.

— …Был глумцом и ощеулом… Стал попущеником снулым…

Слова едва достигли рассудка, но толку ли в них! Галуха узнал голос.

Изменившийся, конечно. Прежде мальчишески-звонкий, в мужании обретший зрелую глубину.

"Сквара… как?!"

Галуха перестал дёргать пальцы былого ученика. Накрыл их своими трясущимися, стал гладить. Выдохнул, обмяк.

— Послужишь Владычице, попущеник? — снова зазвучало над ухом.

Галуха сперва закивал, мелко, торопливо. Страшные картины, где кромсающие шею ножи различались только длиной, мысль живописала чуть позже.

— Добро, — сказал невидимый дикомыт. — Вот тебе особенное полешко. Вернёшься в большую избу, с другими не путай. Как смрад пойдёт и начнёт неведомое твориться, в печь кинешь.

Ладонь Галухи сомкнулась на шершавой берёсте. Он тотчас обернулся, желая спросить обо всём сразу, но за спиной уже никого не было. Лишь чурбак в руках не давал посчитать встречу причудой разума, изнурённого страхом.

В большой избе жарко топилась печь, горело разом несколько жирников: поди знай, когда ещё будет удача сидеть в таком тепле да при свете. Воздух казался мутным от копоти и неопределённости. Мрачный Телепеня раскинулся под божницей, на великом месте. Вчера он попытался увести шайку дальше: "Как раз и метель следы скроет!" Бабы, одержимые жадностью, подняли вой. Разбойники, зачуявшие слабину, ослушались снова. "Погодь, Телепенюшка. Подкопим жирку на дальнюю переходину. И у тебя нога отдохнёт…" Впрочем, напрямую его покамест не свергли.

Если же… кто воссядет на великое место? Неужто молодого Лутошку старшинским поясом опояшут?..

К вошедшему Галухе обратилось полтора десятка лиц, лоснящихся и красных от пива.

— Где колобродил?

— Просился по нужде, а сам девок мять?

— Я… дровишек вот, — пролепетал Галуха, угодливо улыбаясь: скверный лицедей перед толпой придирчивых позорян. Вывалил к печке изрядную горку поленьев, постаравшись, чтобы один чурбачок завалился под остальные. Стал обмахивать грудь кафтана от корья и грязи с поленьев. Ему протянули андархский уд:

— Играй живее, гудила. Тоска без тебя.

Совсем недавно Галуха был бы рад скормить хрупкий уд печному огню. Увидеть, как распадается плотский образ его падения и стыда. Ныне по ту сторону брёвен, в густом сумраке кралась невесомая тень. Может, и не одна. Галуха послушно, почти весело взялся за струны. Разбойное верховенство подтягивало. Дурной сон, удушье ночное! Полон угол насильников, изгоев закона, ещё не почуявших дыхания смерти. И что же они делают, самое последнее? Его песню поют!

Ни окошка в стене, ни просвета, ни тайной калитки.

Не порвать и не сбросить вериги пудовых цепей.

А с рассветом тебе выходить на последнюю битву

И кровавить снега, что раскинулись бела белей…

Лутошка, ограждаемый опытом воинского пути, выпил меньше других. Оттого сиделось ему плохо. Знай тревожно ёрзал, прислушивался. Галухе казалось — упорно взглядывал на дрова, где искрился нетающим инеем один белый кругляш. Вот сейчас велит вытащить, рассмотрит, допрос учинит!

Отворилась дверь. Галуха промахнулся по струнам. "Начнёт неведомое твориться…" Уже?!.

Вошла Чага с деревянным блюдом в руках. Внесла запахи свежего мяса и квашенины. Галуха вновь рухнул в бездну. Итак, ссора в малой клети иссякла, не полыхнув. У Ворона всё пошло вкриво. Утром Телепеня обуздает своих, поведёт шайку на Киян. К владению, к серебряному венцу за морем.

— Лутонюшка, — протянула служанка так безмятежно, что Галуха вообще усомнился в подслушанном сквозь брёвна. — Выдь со мной, а, Лутонюшка?

— Сухота-печаль бабоньку взяла, — начали шутить за столом. — Ишь, большим именем прозывает…

— Ступай, — сказал Телепеня.

Лутошка охотой слез со скамьи. Пошёл с Чагой за дверь.

Время снова остановилось.

По Великому Погребу дымка метельная веет,

И в заснеженной чаще кровавых следов не найдёшь…

Вы садитесь, друзья, я спою обо всём, как умею,

А уж вы полюбовно судите, где правда, где ложь.

Галуха сыграл длинную песню ещё трижды, проклиная свой дар обретения слов, ужасаясь и умирая при каждом шорохе извне. Сторонних звуков, правду молвить, почти не было. И Лутошка не возвращался.

Может, там уже перетаскали дозорных?

И прямо сейчас тихо лезут по крыше, чтобы…

А вдруг просто ушли, не понадеявшись совладать?

Сиди гадай…

В прожорливое горнило одно за другим летели поленья. Галуха — руки похаживают, уста поют, сердце иным занято — успел испугаться, как бы заветный чурбак не оказался в огне прежде времени. Взялся даже придумывать, как его уберечь. Однако Лутошки всё не было. Ползучее беспокойство крепло, текло с опустевшего места на остальных.

— Погодь, игрец! — остановил Телепеня. — Ступай живо, Капуста, глянь, всё ли во дворе по уму!

Толстый Капуста, изрядно разомлевший в тепле, совсем не рвался идти в промозглую темноту. Загодя сморщился, передёрнул плечами. Однако не ослушался главаря, грузно встал, скрылся за дверью. Галуха загоревал, вполне уверившись: ничего не произойдёт, шайка вновь подчинилась, а значит…

…Когда токи воздуха, порождённые закрывшейся створкой, подняли к его ноздрям завиток удушливого смрада.

Крыса, издохшая в тесном подпечье!.. Земляной дёготь, подожжённый в яме с дерьмом!.. Раскопанная могила… Вот, оказывается, чем пахнет избавление!

— Опять замолк? Играй знай! — рявкнул Телепеня.

До него ещё не добралась мо́рготь.

— Сейчас, батюшка… Вот в печку подброшу…

Рука дёрнула из неряшливой кучи поленце в колючей соляной крошке. Обжигаясь, сунула в раскалённое жерло. Ничего не произошло. Берёста взлохматилась, занялась обычным порядком. Галуха испугался: не то полено схватил!.. Зашарил взглядом, но времени рыться уже не было. Он схватил уд, склонился, нетвёрдые пальцы стиснули шейку.

Самовидца рассказ и досужих людей пересуды…

Чад быстро делался гуще. Воздух потемнел и набряк, жирники облеклись светящимися шарами. И оба ушедших канули как в воду. Струны жалко звякнули, умокли: сделалось не до песен.

— Что там жечь придумали? — осерчал Телепеня. — А эти где? Капуста, Лутошка?

Повеяло отчётливой жутью. Притихшие сотрапезники глядели на вожака, друг на друга. Никто не встал добровольно. Снаружи долетел отзвук невнятного вопля. Капуста? Блазнь морочная?

Настал миг Телепене либо подтвердить своё достоинство главаря, либо навсегда с ним расстаться. Он полез из красного угла, опираясь на цеповище неразлучного кистеня, огромный, грозный, косматый:

— Все прочь! Толку от вас!.. Покуда сам не присмотришь…

За ним воодушевились двое оружных.

И вышли, и дверь бухнула, впустив ещё волну смрада.

Галуха не решался играть, дышал через раз. Кругом стола неуверенно завязывался и угасал бессмысленный разговор, оставшиеся больше прислушивались: что во дворе?

Уловив краем глаза странные отблески, Галуха оглянулся на печь…

В потрескивающем огне зарождались, вытягивались изумрудные язычки. Так добрый Бог Огня, не имея связного голоса, кричит людям о нечисти, ползущей из темноты.

— А-а-а-а-а! — надрывно вырвалось у Галухи. Рука тряско вытянулась, указывая. Мысль о заветном чурбачке посетила игреца лишь потом. От стола к нему обратился десяток белых пятен, озарённых мертвенной зеленью.

Очень вовремя.

Дверь заскрипела, медленно растворяясь. Могучий Телепеня всё же вернулся. Он стоял по ту сторону порога, вырванный печным заревом из сенных потёмок, и словно бы не решался шагнуть. Молча таращил выпученные глаза, держась за живот. Чуть выше пятерней на сером суконнике трепетало чёрное пёрышко. Меж пальцами набухали, густели, неудержимо сочились такие же чёрные струйки.

Целую вечность спустя главарь уронил одну руку и другую. Тогда через порог внутрь избы свалились вначале кишки, потом, лицом вперёд, рухнул сам Телепеня.

…И мир на мгновение перестал дышать. А ещё через миг сорвался с цепи.

Разбойники давно не чурались крови. Каждый много раз причинял смерть и сам был к ней готов: если не от ловкого копья, так на плахе… но это! Нынешнее лихо кралось во тьме, незримое, непонятное. Утаскивало по одному. Потрошило несбывшихся аррантских царей, точно курят.

Пивной хмель улетучился без следа. Телепеничи вскакивали со стуком и рёвом, хватали оружие. Рвались на волю из мышеловки, тесной для боя. Одна незадача: дверь была низковата и узковата. И поперёк окровавленного порога разгромоздился главарь, умирающий либо мёртвый, а из-под него в четверть пола — ведёрная скользкая лужа.

Первые, кто наудачу кинулся вон, в эту лужу и угодили. Сенная тьма глухо жвакнула двумя тетивами. Самострельного болта, пущенного в упор, не задержат и дощатые латы. А тельницы, расшитые материнскими о́берегами, способными отвести смерть, истлели годы назад. Одного телепенича сквозь грудину ударило в становой хребет, отбросило на горячую печь. Другого пришило к товарищу, наседавшему сзади.

Галуха, от ужаса нечеловечески ловкий, вкатился под стол и там скорчился. За тонкой препоной скатерти длились рёв, топот, удары. Уши рвал чей-то визг, нескончаемый, невыносимый. Гулкий ковчежец уда отзывался потусторонним плачем. Галуха сам едва не орал, ужом ввинчиваясь под лавку. Как спастись, если дом загорится? Что за новый приступ вони, горелая кровь — вдруг изба уже полыхнула?

Самострел скоро не перезарядишь. Меткие болты взяли ещё двоих, но людская волна вырвалась за порог. С яркого света да в темень! На злые ножи, на острые секачи незримых врагов! Крича под ударами, наугад отбиваясь и нещадно полосуя друг друга, разбойники отыскали наружную дверь. Скопом навалились. С грохотом высадили…

Узрели яркий свет факелов. Шипящую под снегом дымную кучу. Цветными пятнами на земле — понёвы малох, отворовавших своё. Голого Капусту, вздёрнутого на релью сбитых ворот. А прямо перед собой — уцелевших неустроичей. Мужиков с копьями, с вилами. Баб, готовых топорами отвёрстывать бесчестье и муки. Поодаль — чужака в кратополом сером заплатнике. Мощный лук изготовлен к стрельбе, лезвие широкого срезня как будто пламенем обтекает…

Гляделки длились мгновение. Из сеней в спины, загородившие выход, ударили ещё болты, а неустроичи с рыком хлестнули вперёд. Кто б сейчас их сдержал! Всяко не ухо́ботье былой шайки без головы и порядка. Простоволосая бабка, оплакавшая мужа и внука, прижала чью-то шею ухватом. Крепкому повольнику велика ли гроза! — но руку, вскинутую в замахе, перебило стрелой. Выпавший кинжал земли не достиг. Старуха тотчас вогнала его под рёбра врагу. Парнишка, не забывший крика сестры, сбитый наземь, вцепился супостату в ногу зубами — и лишь погодя заметил, что тот рухнул на него уже мёртвый. Неустроич с чёрным от побоев лицом и в рубахе, заскорузлой от крови, голыми руками сгрёб разбойника, сунувшегося мимо. Бешено рванул бороду, попавшую в горсть. Отшвырнул с кожей. Щады не было, а скоро стало некому её и просить.

Последних, ещё дышавших, забили дубьём.

На том кончилась песня про Кудаша, защитника сирых.

Посланник Владычицы

Галуху, сколько он ни брыкался, вытянули на свет за штаны. Он знал: это смерть, и блажил, как коза под ножом, судорожно прижав к себе уд. Сильные руки встряхнули его. С досадой отвесили оплеуху.

— Будет орать! Сказано, не обидим.

Здравый смысл возвращался медленно, тяжело.

— Господин… — Галуха пытался встать на колени. — Помилуй, господин…

— Не признаёт, — удивился рослый моранич. — А кто мне сулил шувыру с шерстью скормить, если "Ойдриговой поступи" не сыграю?

— Ты ещё зарился ту шувыру вскроить да на голову ему натянуть, — вспомнил второй, поменьше, но тоже не хлипкий. — Может, самое время? Короб при нём, вдруг шувыра найдётся…

"Хотён!.. Пороша…"

Странное чувство. Ничтожные ученики поднялись могучими воинами, причастниками воли Царицы. А он, поселявший их в холодницу за нерадение, покупал себе жизнь, восхваляя беззаконных убийц…

Мораничи под руки вывели его, ослабевшего, через тёмные сени. Дети носили по двору факелы, взрослые таскали за тын облупленные тела. Всех, с кем Галуха разговаривал ещё утром, всех, кто слушал его, пируя в избе. Две бабы молча вытряхивали из шитой рубахи странно податливую, безмолвную Куку. Галуха смотрел, как на мо́рок. Сейчас боярыня сядет, сотрёт с половины лица багровую мазку… напустится с бранью на бестолковых приспешниц. Кука расслабленно переваливалась с боку на бок. Молчала.

Хотёну пришлось тряхнуть Галуху за плечо, чтобы тот услышал его.

— Куда, спрашиваю, пойдёшь? Ворон приказал, хочешь, с нами в Чёрную Пятерь, не хочешь — прямой след покажем в Непогодьев затон.

Галуха тупо глядел на него. Медленно повторил:

— Ворон?..

"Страх всей губы. Перст Владычицы неумолимый…" Мысли ворочались, как рыбы на льду, прихваченные морозом.

— Ну да, ты его Скварой знал. Вон твой короб, целёхонек! На которых саночках повезём?

…Сквара. Божье пламя в тощем теле мальчишки. Горе луковое, наглец и глумец, один за всё время, чью душу Галуха, пыль под ногами, пытался отспорить у непреклонного Ветра… Шёпот во тьме, как морозное дуновение. Мертвецы на земле…

Галуха, помалу начавший оттаивать под моранской защитой, вновь зябко вздрогнул:

— А… сам где?

Хотён досадливо скривился:

— Да улызгнул тут один… Шастнул вон, пока мы дозор скрадывали. Бабёнка с ним ещё. Дикомыт в сугон побежал.

— На что бьёмся, искровенит да отпустит? — лениво вставил Пороша.

— Не бейся, проспоришь. При тебе Воробыш рассказывал? Орудья довершать надобно.

Воробыша Галуха вспомнил с трудом. Он не заметил среди тел во дворе ни Лутошки, ни Чаги. Вот, стало быть, куда делись. Ушли, почуяв неладное. Взяли вы́передку. Да немалую: поди нагони.

— Опять мести́ начинает, — сказал Пороша.

Хотён отмахнулся:

— Ворона не собьёшь.

Непогожая ночь, еле различимое покрывало позёмки… Страшно до рассвета брести одному, не зная толком пути, но встреча с дикомытом пугала сильней. Хотелось бежать всё равно куда, как от осквернённой мечты.

— Затон… — кое-как выговорил Галуха. — Другой… далеко ли?

— Мудрено заплутать, — принялся объяснять Хотён. — Протокой всё прямо. У острова повернёшь…

Обмелевший и вымерзший, залив ещё хранил былой облик. Южный берег отлого спускался к белой равнине. Север стоял скальным лбом. Россыпи останцов, каменные мысы, устья проранов… Путаница островков, глухих рукавов. Широкие ковши, где недолго обмануться, особенно в ночи, думая, будто вышел на путеводный простор. Сорные мели, заводи, ерики… Чага никогда не понадеялась бы выбраться отсюда одна. Да ещё с дитём за плечами. И вторым на вороту́, тоже сыном, если верить чуть расплывшемуся носу и брюху огурцом.

— Лутонюшка… погоди!

На переходах она всегда шла за санями, выдерживая не хуже других. Думала, сдюжит и ныне. Ошиблась. Лутошка уже дважды хотел оставить нерасторопную, уйти налегке: "По следу нагонишь". На третий раз бросит, наверно.

…Чага за руку привела его в малую избу, где, откинувшись на лавке, сидела боярыня — один нож в руке, другой, поменьше, в глазу. Стена большой избы гудела дурным прощальным весельем. Лутошка при виде мёртвой не удивился. Кивнул, деловито сказал:

"Уходить пора".

Гибель Куки словно межу обозначила. Вот досюда шли шайкой, а дальше всяк за себя. Оплошаешь — сам виноват. Телепеня водил повольников на разбой, сделать мирными выходцами оказался не властен. Кудаш — тот крепкой рукой удержал бы. И за море ушёл, и возвеличился. А Телепеню завтра вновь не послушают. Делёжка, смута, раздор! С чем идти на Киян любимцу свергнутого вождя?

Лутошка без раздумий бросился к сундукам, где хранили общну. Пока Чага стерегла у двери, торопливо закидывал что-то в кузов поверх съестного и мякоти…

Через двор прошли не скрываясь. На дуру-служанку, тащившую ворох тряпья, никто даже не оглянулся. Умный Лутошка окликнул дозорного у ворот. Повернул в обход тына: проверить ещё двоих сторожей, а то больно долго не появляются…

Десяток вёрст Чага отмахала на звериной живучести.

К рассвету проснулся сынок. Завозился, заплакал, требуя пищи и утешения. Словно в ответ, налилось тяжестью чрево. Лутошка убегал всё дальше вперёд. Неохотно останавливался. Зло ругался, притопывал.

— Вот что, — сказал он, когда Чага, повисая на кайке, вновь его догнала. — Давай ты как знаешь! Умела растворить, умей замесить…

Она смотрела снизу вверх, надсадно дыша. Без него, без общего кузова куда ей идти?

— Лутонюшка… дитё помилуй…

— Ты ногами запинаешься, а я миловать должен? — удивился рыжак. — Не горазда, вернись.

Рослый, сильный парень, в рукопашной схватке, говорили ей, не дурак. И лыжник завидный. То-то полетит, избавившись от медлительной детницы. Про своё зано́сище в утробе не вспомнит, поди.

Чага хотела спросить его, почему, обнимая, он звал её чужим именем — Маганкой. Не успела, он отпихнул её, повернулся — и только свистнули лыжи. Впереди горбился скальный нос, дальше в скудном свете ничего не было видно. Бегущее пятнышко на глазах уменьшалось. Метель копила силы к новому приступу, низовой ветер гнал сыпучую морозную пыль. Чага боком, неуклюже сидела в снегу, глядя, как белый прах заволакивает раскинутые лыжи и оба следа, туда и оттуда. Захочешь вправду вернуться, пути не найдёшь.

Плач звучал всё настойчивей, сынишка барахтался. Чага стащила рукавицу, потянулась за плечо, но руки не донесла. Над береговым взлобком, где они с Лутошкой недавно спускались из леса, наметилось движение. Серая тень скатилась на лёд. Невозможным ходом ринулась вдоль устья. Клуб летящей куржи, пелена, сброшенная с ветвей…

Так вот что за подспудная тревога подгоняла Лутошку. Вот чей взгляд из-за овиди ему спину буравил. Чага завизжала:

— Лутонюшка-а-а!..

Он услышал. Оглянулся. Наддал вдвое против прежнего маха. Помчался к подножию гребнистого мыса, как к знакомому тыну: добеги — и спасёшься. Чаге даже показалось — сумеет. Она повернулась навстречу преследователю. Опоздала. Страшная тень уже пронеслась, мелькнула беззвучно. Один взмах кайка, семь саженей лёту, снега лыжами не касаясь, лишь волосы гривой из-под ушанки. Миг — и стал чёрточкой в сизой тьме, ушёл догонять другую, далёкую.

Чага закрыла рот. Передвинула со спины наперёд походную люльку. Стала пришёптывать и качать, неотрывно глядя вперёд.

Лутошка больше не оборачивался. Время вернулось, описав круг. Молоденький кабальной мчался заледенелым болотом, пытаясь уйти от такого же юного переимщика. Глотал снег, слёзы и боль, мечтал об очередном шажке на свободу. Выпадала же порою удача! С одышливым Лыкашом, с тяжёлым на ногу Хотёном. Случалось, самого Порошу обманывал… Лишь один брал его где хотел, как хотел. Распутывал любой след. Из ниоткуда возникал за спиной, ронял на плечи тяжёлку.

Лутошка узнал преследователя, как только увидел.

Горбатый мыс приближался, вырастал впереди. С его гребня Лутошка однажды смотрел в закатную сторону, прикидывая, не пуститься ли в утёк. Там берег Киян-моря. Упорные поезда на белой дороге. Вольная воля…

Взведённый самострел сам прыгнул к плечу, болт лёг в лонце.

Совсем близко.

Выстрел! Почти в упор, наверняка!

"Да что он, загово…"

Чага видела, как две тёмные чёрточки слились и, не задержавшись, вновь раздвоились. Одна, возвращаясь, стала расти. Другая, полмгновения постояв, сломалась, упала, затерялась в снегу.

Чага тяжело и гулко сглотнула. Тайных воинов она знала по баснословным рассказам. Откуда взялся моранич, да именно теперь, да со стороны зеленца?.. Какой смысл гадать! Чага и не пыталась. Сидела с люлькой в руках, глядела, как он подходит.

Латаный обиванец, серая безликая харя, на месте глаз два тёмных провала… Метельная ночь, избравшая человеческий облик, чтобы настигать и карать.

Чага схватила нож. За своё дитя она уже сегодня убила.

— Не тронь!..

…Хоть и понимала умом: не с оружием смертных противиться посланцу Владычицы. В лицо хлестнула морозная пыль. Ледяная тень как будто прошла прямо сквозь Чагу, заставив споткнуться отчаянное биение жизни. Потом всё развеялось.

Чага открыла глаза. От берега до берега широкого устья не было ни души. Лишь веяло, колыхалось кручинное покрывало тащихи.

Встать со снежного одра оказалось делом непростым и не скорым. Чага вновь повесила за спину люльку, устало навалилась на посох. Медленно переставляя ирты, пошла туда, где последний раз видела дружня. Остановилась над ним.

Тот единственный, кто никогда не казнил кабального, ведя на петле, и в этот последний раз погнушался мучить его. Лутошка лежал, растаращив длинные лыжи, выгнувшись телом через объёмистый кузовок, треух свалился, медные волосы забивала снегом позёмка. Лицо успело разгладиться, став спокойным и светлым. Чага толкнула кайком:

— Вставай, Лутонюшка… Дальше пойдём…

Он не отозвался. Чага толкнула крепче. Голова перекатилась на тряпичной шее. Делать нечего, женщина вновь поставила люльку, вытеребила ноги из юксов. Ползая на коленях, сняла с мёртвого лыжи. Поддевая посохом, выпростала его плечи из лямок. Долго засучивала кожух, ворочая туда-сюда тяжёлое тело. Валенки, стёганые штаны, верхняя рубаха дались легче, исподнее — вовсе просто. Чага выбила из треуха снег, свернула добычу, связала Лутошкиным пояском. У него были добрые лыжи, с отверстиями для поводка. С проушинами, чтобы при нужде обращаться в полозья. Плетёный кузов сел на них как родной.

Чага не покинула ни кинжала, ни колчана с болтами, ни самострела. Хорошее оружие всегда можно продать. Передохнув, впряглась в послушные саночки. Подняла люльку. Побрела вперёд, где за оконечностью скального носа ждала пустая снежная ширь.

Святотатство

Череда снежных зарядов унесла жестокую стужу. Снег под валенками перестал звонко скрипеть, вчерашняя твердь проседала с глухим влажным шорохом. Настоящего мокрозимья, чтобы белые вихры на крышах дальних ухож оплавлялись в гладкие шапочки, уже давно не бывало. Завтра-послезавтра, поди, вновь закуёт, а то ещё осеренит. Но даже такое тепло, как теперь, волновало и радовало, вселяло подспудную тревогу весны.

Смятение Лыкаш ощущал явственно, а вот на радостные надежды как будто имели право все, кроме него.

Праздник в лесном притоне задался совсем не по умыслу.

Следовало это понять ещё в первый день, когда вместо привычных хлопот его погнали к Дыхалице. Потом Ворона с Порошей и Хотёном отправили на орудье. Неволей станешь ждать ещё и третьего лиха.

Лыкаш бродил по двору, рассеянно указывал робушам, затевавшим самую будничную готовку, и скорбно гадал про себя, к чему бы такая вереница невстреч. Может, это Царица предупреждала о грядущих мытарствах едва начатого державства? Почин дело красит: есть дыра, быть и прорехе…

Троих, отправленных прекратить разбойное озорство, в притоне ждали назавтра. У Лыкаша руки чесались начать выкладывать новый костёр, но было нельзя. И орудникам кликнешь беду, и дровишки зря отсыреют. Нет уж! Вот вернутся живы-здоровы все три земных перста Правосудной — тогда-то робуши бегом понесут охапки поленьев, сбережённые в тепле, отрадно сухие. Планут к тучам высокие языки. Оставят дружные угли, и на тех-то углях…

В лесном притоне не было зеленца, потому боевой городок устроили прямо рядом с двором. Молодые мораничи радостно избавились от шапок и меховых рож, в которых прибежали из крепости. Сбросив кожухи, катали снежные комья, выкладывали болваны в рост и плоть человека. Парни тоже не чаяли вместо праздника каждодневных трудов, но убоится ли тайный воин работы?

— Зови, Лыкаш, пищи тонкие пробовать!

— Мы брюхо бережём, сумей утолить!

Когда скопище болванов уподобилось небольшому войску, идущему на притон, вынесли мечи. Дешёвого железа, но славно отточенные, с черенами под обе ладони.

— Вот чего я от вас хочу, — сказал Лихарь.

Не глядя взял меч, выбрал снеговика. Замахнулся, ударил с подшагом, наискось. Замер, слегка осев на ногах. Прямая спина, клинок завис вровень с коленом! Болван немного постоял, как будто нетронутый. Потом верхняя часть поползла, свалилась.

— Постигли?

— Ну…

Каждый владел всевозможным оружием, иные и на орудья ходили, но этот навык оставался труден. Меч стеня покинул гладкий, будто облизанный, а главное, совершенно плоский растин.

— Тогда сами, — сказал Лихарь.

Беримёд принял у него меч, опустив глаза в знак доверия и покорности. Парни разошлись, у "вражеского отряда" полетели головы. Их прилаживали на место, снова рубили. Лихарь похаживал между болванами, останавливался, смотрел. Направлял неудачливых. Немного последив за уроком, Лыкаш порадовался новому сану. Он достаточно маялся в боевом городке, чаще срамясь, чем красуясь. Когда показывали Ветер или Ворон, снисходило вдохновение, удавалось недающееся, даровало восторг нелюбимое. Когда подходили стень с Беримёдом, хотелось головой в петлю.

Лихарь задержался подле Шагалы. Гнездарёнку всегда тяжело давался урок, приводящий к равновесию руки. Шагала мало думал о смысле, желал снискать похвалу. От этого получалось ещё хуже обычного. Сплотив болвана уже по третьему разу, Шагала вновь украсил его длинным вогнутым срезом.

Стень фыркнул за спиной паренька.

Шагала, не оглядываясь, налился бурой кровью. Вдруг взвился пружиной высоко в воздух — и прямо в прыжке рубанул, пройдя снеговика сверху донизу. Две половины свалились на стороны.

— Один болван другого растял, — сказал Лихарь.

От бессилия и обиды юнец отважился на немалую дерзость:

— Так убил же я его? Убил? Чего ещё надобно?

Лихарь для начала достал наглядочка по шее. Так, что парень уехал прочь на одной ноге, задрав другую и бестолково размахивая мечом. Упав, откатился, вскочил, мокрый и злой. Лыкашу на самый краткий миг помстилось противостояние, но нет. Шагала бухнулся на колени, уронил голову.

— Прости, батюшка стень…

— Дурак, — сказал Лихарь спокойно. — Будто я не знаю, что ты кого угодно убьёшь… Голову проломить можно и колом из плетня, как пьяные у кружала. Это путь грубого мирянина, не наученного видеть и слышать. Одного такого мочеморду ты голой рукой свалишь. А если их дюжина натечёт? Теми самыми кольями до смерти и забьют. Беримёд больше учился, он со всей дюжиной справится…

— А ты?

— Я их стороной обойду. Зачем ду́ром переть, если миновать можно?

— А учитель?

— Учителя они пивом угостят и по дороге проводят. Это оттого, что наш отец другими людьми владеть умеет, как собой. А ты, взба́лмошь, пытаешь меня, зачем тебе одну руку с другой соглашать.

Будто на зов, из малого дома показался Ветер. Мельком оглядел учеников. Заложил за спину руки, двинулся по тропинке через прогалину. С рассвета, наверное, уже седьмой раз. Выйдет на глядный изволок, туда, где торёная дорожка истаивает в лыжницу. Постоит, посмотрит, пойдёт назад.

Шагала соединил половинки болвана. Воздвиг. Поднял меч. Зажмурился, размахнулся, ударил. До Лихарева совершенства было далеко, но получилось не в пример лучше прежнего.

Стень отдал учеников под присмотр Беримёда, сам поспешил за источником.

— Отец… если мне позволено будет сказать…

— Что, сын?

— Ты совсем не ешь и не спишь…

Ветер смотрел на край леса, где двойной след вытягивался нитью, белой на белом, пропадал за косматыми утёсами деревьев. В этот раз Ветер стоял у конца тропинки дольше обычного. Не спешил уходить, хотя вдали было тихо и пусто.

— А у тебя душа за твоих выскирегских орудников не болит?

Лихарь уставился под ноги, ответил вполне искренне:

— Ещё как…

— Впрочем, твой попрёк справедлив, — вздохнул Ветер. — Глупо мне квохтать, как курице над цыплятами. Я послал лучших.

— Учитель… Ты ждёшь дикомыта больше, чем остальных.

— И что?

Лихарь глубоко вздохнул.

— Люди говорят, дрочёное дитя отца с матерью бьёт.

— Ты у меня тоже всегда особенным был, — хмыкнул Ветер. — Ты хоть однажды ослушался?

Лихарь, не поднимая глаз, ответил тихо, проникновенно:

— Зачем бы мне жить, если не вестником твоей воли, отец…

— Над всеми нами воля Владычицы. А чем моих дрочёнушек судить, на себя посмотри. С кем всё время рядом стоишь? Кого бьёшь-ругаешь? Шагалу.

— Я от него многого…

Хотел сказать "жду", но великий котляр вдруг напрягся, на полуслове прекратил слушать. Знаменитое чутьё Ветра, загадочное даже для первого ученика, не подвело. Из белого леса явили себя три серые крапинки. Трое двигались очень слаженно, в ногу, передний не скользил, а больше забавно вздёргивал колени: след, отпущенный прита́йкой, проваливался под лыжами. Ради скорого бега ребята часто менялись, и даже это у них получалось весело, красиво, задорно.

— Милостива Правосудная, — пробормотал Ветер. — Зря наш державец дурных знамений пугается. Я тоже сперва увидел лишь испорченный праздник…

— А на самом деле?

Когда Лихарь плохо понимал учителя, он предпочитал спрашивать, оставляя про запас собственные догадки.

— Благословение, — ответил Ветер, пристально глядя на подходивших.

— Благословение?..

— А ты не видишь, каково идут? Приплясывают! Значит, есть чем гордиться. Не просто исполнили да вернулись.

На последнем десятке саженей Ворон по праву старшего выдвинулся вперёд.

— Славься, Владычица!

С утоптанной площадки, где рубили снеговиков, откликнулось многоголосое "Славься!". Учитель шагнул навстречу ученику. Их руки встретились в приветствии, накрест упершись локотницами.

— Ишь, рано вернулись, — проворчал Ветер. — Что с ногой сотворил, бестолочь?

— С ногой?

— Припадаешь.

Хотён почему-то покраснел, Лихарь вновь подивился зоркости источника, а Ворон посмотрел вниз:

— Разве?..

— Дикомыт на лыжах ногу не уберёг! — безнадёжно вздохнул Ветер. — Скажи кому, засмеют!

В котле не блюли обычая исторгшему кровь заново входить в жизнь общины. Воинский путь не зря пролегает опричь мирского. Здесь кровь, пролитая на орудье Царицы, никого не сквернит. Троих сразу повели в малый дом. Ветер всегда вёл начальный расспрос с глазу на глаз: орудникам следовало уяснить, о чём можно болтать с друзьями, о чём лучше молчать.

Благодаря новому сану Лыкаш в самый первый раз был допущен к беседе. Он явился припоздав. Не его забота вдаваться в тонкости воинских дел; зато он очень хорошо знал, что нужно походнику с ввалившимися глазами, отмахавшему неведомое множество вёрст. Сперва сквозь плящий мороз, после — напролом по липкому тяжёлому снегу. А бой, а ночная засада, бесконечная, недвижная, напряжённая?..

Вряд ли измотанный захочет жирного мяса. Даже верчёного. Даже пирогов из настоящей муки!

У Лыкаша со вчерашнего сохранялся в очажных углях горшок тёплого кипятка. Долго ли вздуть огонь, а когда кипяток взорвётся прозрачными пузырями — сунуть под крышку добрый ком мороженых щей? В заветную избу державец вошёл торжественно, важно, прижимая к груди закутанный, курящийся вкусным паром горшок.

— …Кабальной бывший наш, — довершал свой сказ Ворон.

Хотён рядом с ним поклёвывал носом, виновато подхватывался. Пороша сидел с открытыми глазами, редко моргал, взгляд был снулый. Оба встрепенулись на животворный щаной дух, потянулись за ложками.

— Что у нас подсмотрел, всё попрал, связанных калеча. Неустроичи его проклинать не скоро оставят, — продолжал Ворон. — Разладом в шайке запахло — сразу прочь побежал. А куда бежать? Только к заливу. Я сперва дозволил уйти, чтоб всех не всполошить. Догнал после. Баба с ним была непраздная. Её отпустил.

— Ну и добро, — сказал Ветер, первым, по главенству, опуская ложку в горшок. Улыбнулся Лихарю. — Слыхал, старший сын? Отомстили за твои раны злодею.

— Не до веку милость Владычицы, — пробормотал стень. — Можно и выронить.

Ворон добавил:

— Других жёнок разбойных неустроичи побили. Детей осталось четверо. Я, во имя Правосудной, велел их в крепость к нам отвезти.

Лыкаш сам не ел, лишь отведал, больше следя, всего ли в достатке у братьев. На душе было тепло. "Так и впредь буду встречать их. Отогревать… яствами радовать…"

Правду молвить, ели орудники лениво, жевали с трудом. Это молодому державцу тоже было знакомо. Самого доводили до предельной усталости. Чтоб знал, каково это, когда брюху и тому сперва нужен отдых, а пища — лишь погодя.

— Уложишь их, пока прямо тут не раскисли, — кивнул ему источник. — Ворону сделаешь капустную мазь, этот сын неразумия сухожилья в ноге дёрнул. Пусть спят вволю, будить чтоб никто не смел, не потерплю.

Костёр во дворе всё же зажгли. Не ради красоты и веселья, больше ради покоя в братском доме, где, приткнувшись втроём, уснули орудники. Про себя Лыкаш полагал — их не вдруг разбудила бы и рухнувшая крыша, но хотелось оказать уважение. Да и мыслимо ли нарушить приказ, пусть даже случайно!

Когда опало буйное пламя, державец велел разгрести жар. Вдвоём с Емкой вынес необычного вида котёл. Бросалась в глаза редкая дорогая работа: ни тебе заклёпочки, этакий шар-цело́к со срезанной маковкой. Крышка сковородой, стенки толстые, снизу три короткие ножки.

— Ух ты! — вырвалось у Шагалы. — А это… ну… Нешто истинный котёл?!.. Святого Аодха пожалованье?..

Брякнул, заозирался, наполовину ожидая насмешек, но никто смеяться не стал. Время усеяло железные бока оспинами, бережная готовка украсила чёрным наси́дом. Лыкаш уловил взгляды. Ответа ждали от него, третьего в крепости.

— Тот или нет, зря врать не буду. В Беду многое было утрачено, чтобы после заново обрестись…

Шагала не отставал:

— Как то блюдо?

Лыкаш вздохнул, улыбнулся. Орудье о блюде грозило остаться его ярчайшим воспоминанием до ветхих лет. Зароком не зарекайся, но представить деяние краше тогдашнего удавалось с трудом.

— Наше блюдо, — сказал он, — было клеймёное, я сам по письму купца Коверьки сличал. Котёл этот, похоже, тех же рук дело, что истинный. В старых книгах будто с него рисовано. Если другой вдруг найдётся, с золотой надписью про царский дар, восхвалим Владычицу и возрадуемся: стало быть, заслужили. А нет… Сто лет минует, этот истинным назовут. Если мы его внукам хвально передадим!

Длинной кочергой Лыкаш сгрёб угли под дно и к стенкам котла, взял совок, навалил жару на крышку. В железном нутре затевалось непостижимое, взывающее к самым смелым мечтам. Царское пожалованье или нет, а состряпает вполне земную, наверняка вкусную снедь. Кто-то загодя проглотил слюну.

— Ложки-то… скоро ли велишь доставать?

Державец глянул свысока:

— Котёл — дело несуетное. Мыслю, вот наши проснутся, как раз и поспеет.

В ответ раздались стоны.

— А мы разве спешим? — поднял брови Лыкаш. Но тут же смилостивился. — Ладно. До тех пор тельно́го подрумяним на перехватку.

Тощее брюхо стыда не ведает.

— А какого? — спросил неудержный Шагала. — Тельного-то? Из рыбы?

"Опять" произнести не посмел, но слово витало.

Лыкаш посмотрел на небо. Весь свет словно стёк к западному окоёму, серый воздух напитала обманчиво-тёплая прозрачная краснота. В сторонке лепили из останков порубленных снеговиков одного большого болвана. Спорили, какой облик придать: победоносной Царицы — или разбойного вожака без кишок. Голоса звучали всё громче.

— Тихо там! — оглянувшись на дом, велел Воробыш. Всё тотчас умолкло, подтверждая его новую власть. — Славный Гедах, девятый этого имени, по царскому долгу совершал объезды земель, — стал рассказывать державец. — Побывал и на островах, населённых морянами: этот народ как раз тогда пришёл под руку андархов. Морское путешествие выдалось долгим… и вот беда — что на корабле, что на островах доброго царя потчевали всё медным окунем, морским угрём да треской. Сказители утверждают, будто праведный Гедах, вновь сойдя на матёрую землю, перво-наперво заклялся впредь вкушать рыбу. Прямым словом воспретил дворцовому повару готовить её: не то, мол, запорю на кобыле!

— И что повар?

— Он был горд истинами стряпного искусства. На другой же день подал царю печёную рыбу. Разгневанный Гедах кликнул палача, но повар сказал: государь, носящий Справедливый Венец! Сначала отведай.

— И как?

— Гедах Пузочрев не осрамил имени праведных. Он попробовал рыбу и с первого же кусочка отозвал свой запрет, а повара вознаградил дозволением стряпать, как ему сердце велит.

— В чём же дело было?

— В подправах. Повар взял орехи, грибы, заморские ягоды, полные душистых семян… Добрый царь восславил ту трапезу в поучении сыну: мол, не ведал, что ем, помню лишь, как душа возносилась.

Нынче был особенный день, всё казалось возможным.

— И что, ты нам тоже… с царскими пряностями?

— Нет, — отрёкся Лыкаш. — Гедах, чей образ глядит со стены любой знатной поварни, правил четыре века назад. Теперь тех и пряностей не найдёшь, что ему нёбо радовали. Даже грибы тогда в лесу собирали, а мы в подвалах растим. Зато при нём не распробовали ни наших водорослей, ни мха, ни дикомытского горлодёра…

Кто-то добавил:

— Образок Гедахов прежний державец с собой, поди, увезёт. Новый уже вырезал саморучно, чтоб святой угол не пустовал?

"Прежний державец!.. А потом Ветер с Лихарем опять учеников куда-нибудь поведут. И я в крепости главнее главных останусь, как Инберн сейчас…"

— Эй! — долетело со стороны леса.

Голос принадлежал Беримёду, ходившему заменить дозорных. Он в самом деле вёл с собой парней, отбывших черёд… но не только. Ещё двое изнурённо плелись на лямках, взятые в та́ску более сильными. Другие катили их саночки. Обои гружёные.

Красноватый вечерний свет медленно остывал сизым сумраком. Лыкаш узнал Бухарку, потом Вьяльца. Дозорные вели в притон выскирегских орудников.

Как же не походило их возвращение на соколиный лёт победителей!.. И почему только двое? Где Белозуб?..

Лыкаш додумывал эту мысль, уже выбегая с остальными через утоптанный двор. Бухарка и Вьялец выглядели такими же осунувшимися, тёмными от застарелой усталости, как Ворон с товарищами. Добро хоть шли на своих ногах. Подскочившие парни сразу бросились к саночкам, что вёз сам Беримёд. Мягкая полстка обрамляла бледное лицо, узнаваемое лишь по шрамам у незрячего глаза. Оно казалось вылепленным из непрочного снега: вот-вот истает, обрушится, унесёт ещё видимые черты. Временами раненый приподнимал ресницы, но во взгляде не было смысла. Лыкаш, как все, видел смерть. Только до сих пор убивали котляры, а не котляров. Здесь и сейчас творилось противное естеству. Он услышал собственный голос, севший, сиплый:

— Кто его так?..

Спрашивал Бухарку, но вперёд измотанного походника ответил Беримёд. Зло стукнул ратовищем копья по другим чункам:

— А вот о́н! Владычицы ненавистник, от братьев отступник!

— Кто?..

— Ознобишка, — прохрипел Вьялец.

Не может быть!.. Лыкаша облило кипятком, вышвырнуло на мороз. Ознобиша! Как так?.. Зачем?.. Неужели?.. На вторых санках лежал сплошной войлочный ком. Лыкаш откинул толстую покрышку. Пленник был связан по рукам и ногам, голова вдета в мешок.

— А ведь наш брат был, — дрогнул голосом Беримёд. — За одним столом ел!

— На своего пошёл! — гневались кругом.

— Против Матери восстал…

— Стойная кара отступникам заповедана. На что персты ему, если он Белозуба ножом?

Рогожу и шитый кафтан Ознобиши марали засохшие кровяные разводы. В надорванном вороте мерцала плетёная цепь, увенчанная прорезным папоротниковым листом. Все смотрели на Лыкаша, а Лыкаш разглядывал серебряный лист, остро понимая, насколько был счастлив, умирая с Вороном на лыжне.

Шагала деловито спросил:

— Тут казнить будем? Или в крепость свезём?

Третий по старшинству ответил, не оборачиваясь:

— Беги учителю скажи.

Новость заставила Ветра и Лихаря выскочить наружу в одних безрукавках, с кожухами в руках. Меркнущее небо давало ещё достаточно света: с высокого крылечка виднелись и рдеющая груда жара с чёрным шаром котла, и возбуждённо гудящий народец возле саней. Несколько мгновений источник и стень применялись к увиденному, каждый по-своему. Наконец Ветер принял решение. Не сходя вниз, тихо, отрывисто приказал Лихарю:

— Пленника в поруб, с ним завтра. Орудников ко мне. — И Лыкашу: — Живо неси лекарский припас. Может, спасём.

Лихарь перепрыгнул ступеньки, с видимым облегчением кинулся исполнять.

— Да не тащите вы! Поднимите! — рявкнул он на парней, было впрягшихся в Белозубовы чунки. — Мало в дороге кар принял, ещё здесь добивать!

Десяток рук ухватился за кузов саней, за копылья, потом, когда подняли над снегом, и за полозья. Раненого осторожно понесли к малому дому. Понурые Бухарка и Вьялец плелись следом. Ничего хорошего для себя они не ждали.

Лыкаш уже спешил в братский дом за лекарским коробком.

— Я принесу? — высунулся Шагала.

— Нет. — Державец сам не знал, почему ответил отказом, просто самому взять припас было правильно и хорошо.

Гнездарёнок сразу отстал. Позади жаловалась дверь надпогребницы, там уже спорили о казни отступника, о том, кому позволят участвовать, кому нет.

— Чур, один перст мой! — встрял голос Шагалы.

Лыкаш осторожно, чтобы не скрипнула, потянул дверь. "Не будить, — сказал Ветер. — Не потерплю…"

Внутри дома было почти темно — только мерцали багровым светом жаровни. Воробыш нагнулся за берестяным коробом. Склянки с мазями от ушибов, ран, покусов мороза. Чистые полосы на повязки. Длинные винтовые захваты для вытаскивания стрельных головок… В доме было тихо, лишь посапывали крепко спящие победители. Сердце вдруг заколотилось во рту, словно Лыкаш пытался кого-то пересидеть в горячей парилке. В ушах последний раз отдалось грозное: "Не потерплю…"

Держа короб под мышкой, молодой державец устремился к двери. На бегу схватил из растопки длинную хворостину. И… с размаху вытянул Ворона. По чём попадя, во всю силушку!

Из-под мехового одеяла навстречу взметнулась рука. Сгребла и вырвала палку. Как когда-то вырывала у межеумков, озоровавших ночами в общей опочивальне… Хлестнула в ответ! Промазала. Воробыша рядом уже не было.

Сердце продолжало бешено стучать. Державец вылетел во двор с ощущением святотатства… но и великой правильности содеянного.

Будет то, что будет…

…Ни горячих щей, ни даже дозволения сесть. Выскирегские орудники маялись возле двери, ничтожные, несчастные, близко подошедшие к настоящей смертной тоске.

— Как дело было? — спросил Ветер.

Что ответить ему, Бухарка не знал. Оказавшись за старшего, он только стремился быстрее добежать в Чёрную Пятерь. Там всё всегда решалось как бы само, небось выправится и теперь!.. Вот только Белозубу становилось всё хуже. Поняв, что до крепости раненый может не дотянуть, Бухарка свернул к лесному притону. Оттуда выслать Вьяльца вперёд, самому помощи ждать! То-то он обрадовался, услышав оклик дозорных…

…Ну нет бы обдумать в пути, как перед учителем ответ принимать. Надеялся, ватажок чудесно воспрянет, внятно речь поведёт?..

Бухарка сухо сглотнул. Вывалить правду — о том, как Белозуб велел зарядить самострелы и развязал пленника, подначивая бежать, — было страшно. Врать про самочинный побег — ещё страшнее. Мало ли что потом наговорит Белозуб. Мало ли что Ознобишка с пытки покажет…

— Повторять вынуждаешь? — спросил Ветер зловеще.

Белозуба внесли в избу с санками, чтоб язвы не вередить. Припав на колени, Ветер вскроил на раненом кожух, отнял повязку… Ознобишин отчаянный удар надрубил ключицу, загнутый коготь влез под кость, разорвав обе жилы, боевую и чернокровную. Ни прижать как следует, ни жгутом затянуть, унимая кровь, брызгавшую прямо под шеей. Пока добывали огонь, калили железное острие — Белозуб, сперва люто ругавшийся, умолк и уснул. Теперь на восковой груди бугрилась красно-сизая опухоль, в ней вдавленный струп ожога, рука посинела, лишённая кровотока.

— Мы… ну… — кое-как выдавил Бухарка. — Когда…

Белозуб приоткрыл глаз, взгляд был пристальный, суровый.

— Не надобен мне этот нож, кузнец, им меня Ознобишка достанет, — внятно сказал он Ветру. — Беда мне придёт от него, по́лно уговаривать, не возьму!

Глаз вновь померк, зубы лихорадочно застучали. Раненый мёрз в натопленном доме, оскудевшая кровь струилась отравленная, не было сил очистить её, восполнить. Стукнула дверь, подоспел с лекарским припасом Лыкаш. Поставил короб, торопясь поднял крышку… Ветер посмотрел на него, медленно покачал головой. Взял правую руку ученика, распрямил пальцы. Какие тут мази, повязки, травяные припарки? Под ногтями уже расплывалась смертная синева.

Белозуб облизнул губы, слабо закашлялся.

— От стрелы не убежишь, — злорадно уведомил он Ветра. — Попробовать хочешь? Ну, пробуй, если смелый такой… Ах вот ты как?!

— Очнись, сын! — приказал Ветер. — Ты дома. Всё хорошо.

Власть знакомого голоса развеяла наползающий мрак. Что-то изменилось в лице Белозуба, он вздрогнул, зашевелился, обрёл новые силы.

— Отец… накажи меня…

— Накажу, — пообещал Ветер. — Как рану принял?

Бухарка с облегчением хотел привалиться к стене. Пустой взгляд источника заставил поспешно выпрямиться, замереть.

— Я… по велению… — прошептал Белозуб, но снова закашлялся.

Догорела краткая вспышка, неверный огонёк, трепеща, слетел с фитилька. Взгляд остановился, сердце отмерило последние толчки, успокоилось. Саночки, послужившие раненому последним ложем, обрели чин погребальных.

Ветер с видимым сожалением отпустил его руку, поднялся с колен, сказал Лыкашу:

— Иди передай: их брата поцеловала Владычица. — И заново пригвоздил взглядом Бухарку. — Что язык проглотил? К столбу не терпится? В опалу бессрочную?

После зрелища смерти вид котла в жару, источавшего снедные запахи, показался кощунством. Ознобишу медлили спускать в поруб. Он неловко сидел на земле, уже без мешка, но по-прежнему связанный и с кляпом во рту. Лицо — синяки да чёрные сгустки, где на углах костей полопалась кожа. Волосы слиплись, одежда заскорузла и провоняла. Меркнущий свет обращал голову в череп, выхватывая лишь голубые глаза. Взгляд метался, искал кого-то, не находил.

Тайные воины стояли кольцом, злые, растерянные. Лихарь держал пленника за шиворот, брезгливо, больше затем, чтобы тот окончательно не свалился.

— Второй сын никчёмных родителей, сумевших дать жизнь мерзким отступникам! А ведь учитель надеялся, отсёкши гнилую ветвь, младшую здоровую вырастить…

Беримёд угрюмо добавил:

— И то… старший хотя бы на братьев руку не поднимал.

Он дружил с Белозубом, привечал опалённого. Белозуб помогал ему в боевом городке, охотно показывал неучам, как метко стрелять, как от стрел уворачиваться, даже ока лишившись.

Лыкаш спустился с крылечка, пошёл вперёд. Кто-то повернулся к державцу, тут же уставились все. Последние мгновения привычного мира. Неотвратимый излом, земля, уходящая из-под ног…

Он глухо выговорил:

— Владычица… поцеловала.

В ответ поднялся ропот. Испуганный, горестный, негодующий.

— Слыхали, беспрочие, две руки ленящиеся сплотить? — Стень перекрыл голоса, ощерив разом все зубы. — Уходит сквозь тучи краса воинства, спешит на зов Матери Справедливой! Кто усомнится, что это дитя к Ней на правое колено воссядет?

У ничтожного виновника волосы торчали дыбом, склеенные кровью, пасокой, по́том. Из-под короткой палки, смявшей рот, на грудь точилась слюна.

— Белозуб однажды ошибся, был опалён, — гордо продолжал Лихарь. — Сколько лет он очистить своё имя мечтал! Нового орудья добивался ради Царицы! И взял, заслужил! В том подвиг его!.. Станет герою Великий Погреб наградой, дымные крылья к порогу Владычицы вознесут… А сколько земных дел мог ещё совершить! Вместе с Беримёдом мог встать, служение нести рядом со мной… Теперь только вспоминать доблесть его!

Рука рванула ворот, голову Ознобиши мотнуло с плеча на плечо. Брезгливая жалость, вначале мелькавшая на лицах, сменялась жаждой правого воздаяния. Отступнику, перешагнувшему братскую кровь, какая может быть щада? Выкрик Шагалы о немедленной казни в притоне и о персте, зачуранном для себя, празднословием уже не казался.

— От своего погиб! — горевал Беримёд. — Он же думал, ослушника щуняет, на увет отцовский везёт, на правое наставление. Смиловался в дороге… не чужой ведь…

— Был когда-то. Такой хуже врага, — сказал Лихарь.

— Путы снял, слову поверил…

— Враг не предаёт, он и так враг. Зато когда прежний брат! В сердце ножом!

Беримёд первый встретил орудников. Прежде других услышал их сказку. Мысль о тайных делах и возможной неправде была слишком страшна, Лыкаш гнал её, она возвращалась. Так и не дав воли сомнению, он отважился лишь заметить:

— Кляпыш вынуть бы, пусть за себя скажет.

Стень отмахнулся:

— Белозуба отступник уже улестил. Хватит слов! Ныне по делам будем рассуживать, а дело его — вон, тело стынущее!

О плечо Ознобиши разбился ком снега, тайное воинство с угрозой качнулось вперёд.

— Эрелису в столице служил, царевичу шегардайскому. Белозуб его телохранителя когда-то в плен взял. С того злоба.

— Отмстил, значит, за царского рынду!

— Так Белозуб путы снял? Вьялец вроде баял, сам развязался…

— Из поруба не улызгнёт?

— Жилы подрезать, чтобы смирно сидел.

— Умел ножом угощать, сам пусть отведает.

— Чтобы запинался пореже, учителю отвечая!

— А то пусть бы в самом деле слово сказал? — снова буркнул Лыкаш.

Его не услышали. Кровожадные голоса отчётливо преобладали.

— Надо уже в поруб спускать, как велено, — тревожно проговорил Беримёд. — Сейчас вздумают прямо тут разорвать, и поди останови их, а за учителем пока добежим!

— Надо, — согласился Лихарь. — Сам западню постережёшь, друже? Боюсь, до утра чего не удумали бы. За пленника я разок у столба уже отстоял…

Беримёд кивнул было — но движения не завершил. Он смотрел за спину Лыкашу. В ту сторону постепенно обращались все взгляды, выкрики умолкали. Державец оглянулся. Через двор, заметно прихрамывая, к ним шёл отчаянно зевающий Ворон.

Лыкаш успел мысленно попенять дикомыту: почему только сейчас?.. Успел вообразить три возможных исхода и трижды пожалеть о своём преступлении. Успел метнуть взгляд на Лихаря. Заметил жгучую досаду, мгновенный расчёт… стремительно принятое решение.

— Иди сюда! — почти весело окликнул Ворона стень. — Мы тут совет держим! Думу думаем, как Белозубова убийцу до утра в порубе уберечь!

— Кого?..

Лыкаш первым шагнул прочь, остальные тоже подались в стороны.

Ворон подавился очередным зевком.

Ознобиша рванулся навстречу, подплывшие кровью глаза вспыхнули отчаянной надеждой. Вот теперь всё будет хорошо! "Сквара! Брат! Это я… я…"

Мгновение узнавания минуло, и… и всё. Дикомыт лишь спросил хрипло, бестолково спросонья:

— Белозуб вернулся? А что с ним?

— Да ты всё проспал!..

Ему наперебой стали рассказывать.

— Ознобишка отступник!

— Царевича на котёл восставлял!

— Ответа за грехи убоялся, насилком везли.

— Путы сбросил, убёгом побёг!

— Брата насмерть изранил!

— Учитель велел в поруб спустить, завтра казнит.

— Прямо здесь или у крепости, на том дереве.

— Чтоб всем в назидание…

— Я перст зачурал! — похвастал Шагала.

Ворон слушал, рассеянно глядя по сторонам. Дескать, спору нет, великая и страшная притча, но что на весь лес-то шум поднимать?..

— Спать пойду.

— Погоди, ты же с ним водился, — вспомнил Шагала.

Ворон остановил на нём сумрачный взгляд:

— А ещё я за рекой жил когда-то. И что теперь?

— Так дружка твоего…

— Ну вас, — отмахнулся Ворон, и Лыкаш вспомнил: про Ознобишу он последние годы заговаривал всё реже. — Спать пойду.

"А я его… поперёк приказа… зря страху набрался…"

— Казнь не проспи, — сказал Лихарь.

Шагала обрадовался, вытащил нож, закрутил в пальцах. Не таким вихрем, как получалось у старших, но посмотреть было на что.

— Батюшка стень! Ну хоть перст отсечь дай?..

Лихарь ответил, поглядывая на Ворона:

— О том учителя завтра проси. Может, позволит. Если опять дикомыту всю честь не отдаст.

— А я бы ныне позволил, — сказал Беримёд. — Чтоб и для казни жив был, и на допросе правдив… и из поруба не вылез. Вы-то спать уйдёте, а мне тут стеречь!

Ворон досадливо махнул рукой. Двинулся назад к дому.

— Так я… Батюшка стень? — не унимался Шагала.

— Учителя надо спросить, — выдавил Лыкаш. — Сказал же, с ним завтра…

"Холодница… Космохвост… Ознобиша Инберну в ноги… сыскал ведь управу…"

— Учитель с орудниками затворился и встревать не велел, — бросил Лихарь небрежно. Он тоже вспомнил былое. Восемь лет назад старый товарищ Ветра смирил вчерашнего юнца, ещё хмельного славой первых орудий. Нынешний стень, хитрый, опытный, привыкший к власти, был молодому державцу не по зубам.

— Эй, дикомыт! Коли вышел, уж помоги! Ребята ножики точат, хотят убийцу казнить, а я не даю.

Ворон с насмешкой оглянулся. Сказывай, мол. Ты-то да без подмоги не совладаешь?

— Батюшка стень! — чувствуя возможность уступки, приплясывал Шагала.

— Видали радетеля! — осадил Беримёд. — Тебе волю дай, завтра некого допрашивать будет.

— А то и правда позволить? — задумался Лихарь. — Под присмотром небось всей шкуры не спустит. Давай, что ли, Шагала. Руки ему распутай да на край поруба положи…

Лыкаш понял наконец, куда гнул стень. Вот бы Ворон былого дружка бросился защищать! Вот бы после на одном с ним древе кровью истёк!..

И кажется, у него получалось.

Молодой державец похолодел: дикомыт, уже шедший к дому, остановился. Повернул, двинулся назад, прямо на Лихаря. Кажется, не один Лыкаш смотрел на того и другого, не ему одному мерещилось предвкушение на лице стеня.

— Доныне мою верность пытаешь, — негромко, тяжело заговорил Ворон. — Под гнев надеешься подвести. Всё не забудешь, как учитель, впаки твоему совету, меня новой ложкой назвал? Смотри уже, что ли…

Как позже утверждал Шагала, Ворон его не отталкивал, гнездарёнка унесло дуновением неведомой силы, а Ворон встал прямо над Ознобишей. У того правая рука оказалась свободна, он тянул её к дикомыту: "Братейко! Это же я… мы с тобой…"

На запястье висел засаленный, надорванный, но ещё узнаваемый плетежок. Ворон равнодушно скользнул по нему взглядом. Дескать, да, я сплёл когда-то. Дурак был, мальчишка. И что?.. Жёсткая ладонь накрыла кисть Ознобиши. Пригвоздила к обтёсанному бревну. Тот даже не сообразил сжать пальцы в кулак. В другой руке Ворона сам собой возник нож. Тяжёлый, острый и страшный, кованный для человеческой крови.

"Волчий зуб и лисий хвост во имя Царицы"…

Вспыхнул, промчался, оплетая быстрые пальцы.

Глаза пленника ещё светились полоумной надеждой. Ознобиша мычал сквозь кляп, силился произнести имя. Творившееся здесь и сейчас просто не могло, не имело права происходить. "Нет! Нет!.. Братейко… только не ты…"

Лезвие для начала прошлось по указательному пальцу вдоль ногтя, играя, лаская, холодя… Палец ёрзал, подгибался, пытался избежать неизбежного. Чуть заметный нажим — и нож снял прозрачный лепесток кожи. Исторг капельку крови.

— Ты тогда под корень рубил, — напомнил Лихарю Беримёд.

Сказанное вполголоса прозвучало громко и слышно. Тайное воинство оставило все разговоры, прикипев взглядами к ловкому клинку дикомыта. Ворон задержал нож, поднял голову, улыбнулся. Лыкаш попятился от этой улыбки.

— А мы куда-то спешим?

Ещё лепесток. Лезвие коснулось ногтя, сняло ровно столько, чтобы дойти до живого. Ворон сбросил с клинка невесомую толику плоти, примерился вновь. Лыкаш вдруг осознал, каким дикомыт бывал на орудьях. Настоящих, не чета безобидной прогулке в поисках блюда.

Вот он, стало быть, истинный.

Вестник смерти, летящий снежными пустошами Левобережья.

Неутомимый. Безжалостный.

Способный истязать бывшего друга с тем же спокойствием, с каким, довершая прежнее дело, убил в кружале Порейку.

"А я с ним от одного куска ел…"

…На плечо пудовым грузом легла рука Лихаря. Молодой державец, оказывается, безотчётно пятился прочь. "Зачем я Ворона будил, Владычица Милосердная?.. А вдруг стень понял мою вину и сейчас объявит о ней?.."

Из трёх суставов на пальце пленника осталось два. Кровь расплывалась на влажном дереве, обильно пропитывала плетежок. В глазах Ознобиши качался разбитый вдребезги мир, отступник извивался, невнятно выл и мычал, заново промочив штаны, слёзы пополам со слюной текли по лицу, кляп душил, не давая ни толком закричать, ни вздохнуть…

Точно так же, по лепестку, Ворон исчленил ему большой палец. Укоротил на сустав.

— Ай да дикомыт! — с оттенком восхищения сказал Беримёд. — И повизжать в охотку заставил, и казни завтрашней не в бесчестье…

Ворон тщательно вычистил нож. Сперва снегом, потом щепкой, снятой с бревна.

— Прижечь бы, — озаботился Лихарь. — Есть головня?

На этом глаза Ознобиши окончательно уплыли под лоб, превратившись в два жутких бельма. Обмякнув, он повис, голова упала на грудь.

— Снежком потрём, водой обольём, чтоб очу́нулся, — вылез Шагала. — А то и не поймёт.

Ворон опять улыбнулся. Устами, скулами, всем лицом, кроме глаз. Спрятал нож, развязал гашник… сполна облил Ознобишу, начав с изуродованной руки. Напряжённое молчание разрешилось общим хохотом.

— Теперь из поруба не удерёт, — хмыкнул Беримёд.

Парни зашевелились, кто-то вспомнил про лесенку, заспорили, кому спускать, кому принимать. Сломленный, лишённый последнего достоинства, отступник вызывал уже не гнев, а брезгливость. Ему обмотали руку ветошками с толчёным углём. Вновь затянули верёвки, перевалили безвольного через край.

— Зорче присматривай, чтоб никто до утра не прикончил, — предупредил Беримёда Лихарь. — А то знаю я вас!

— Воля твоя, господин стень, а я спать, — проворчал Ворон. — Кто ещё над ухом галдеть вздумает, пеняй на себя… Зашибу.

…Даже если будет наоборот

— Не ври мне! — повторил Ветер.

На самом деле допрос шёл куда веселей прежнего. Тело Белозуба вместе с саночками вынесли в холодные сенцы — а заодно и боязнь, что старший орудник, очнувшись, расскажет свою сторону правды. Выгородит себя, всё свалит на стоеросовых дубин-подначальных. Забудет, как беды начались его дурным приказом: готовь самострелы, а пленника развязать…

"Ещё Ознобишку завтра из поруба вынут. Его речь какова будет? И сколь вели́ку той речи веру дадут?.."

Вьялец еле стоял. К нему Ветер не обращался — какой спрос с робуши! Веки парня безудержно смыкались, голова падала. Вьялец съезжал спиной по стене, просыпался от движения, подхватывался. Бухарка косился с брезгливой завистью, тосковал. В походе он изведал старшинство. Приказывал, помыкал. Теперь отдувался.

— Ну так мы… Белозуб проследить велел, когда райца в дальнее забытище выйдет…

— Проследить? И всё на том?

— Взять приказал, если место вправду безлюдное…

— Разведывал хоть, чем райца в городе занимался?

— За то я не ответен. Мы по торгу ходили… К ножевщикам…

Стальной коготь, ранивший Белозуба, лежал с мёртвым на санках. Перед погребением клинок сломят, отдадут огню добивать.

— И что на торгу народ говорил?

— Море приходило, Дальний исад мало не унесло…

— О райце, бестолочь! Да не врать! Не знаешь — не вымышляй! Сам что слышал?

Бухарку, с его унылыми попытками возложить ответ на погибшего, Ветер видел насквозь. Оттого и острастку повторять не гнушался. Он ещё не решил, как уста́вит избавление Ознобиши, обличение самовольника Лихаря. "Хорошо хоть Ворон в доме спит. Вот уж завтра, прямо при нём…"

Бухарка страдал, уставившись в пол.

— Пересудов мы слыхали не много… А с уличниками я сам его видел. Про котёл оборвышам баял… мол, не всё котлярам сирот забирать…

"Вот как? Может, прямо сейчас его из поруба вынуть, сам-друг побеседовать?" Всё шло против замысла, грозя порушить не какое-нибудь дельце хабарное — целой жизни заботу. Ветер умел всякое обстоянье повернуть к своей пользе, сам знал это, гордился. Что же сердце гребтит?

"Бухарку опалю. Себя вылыга́ет, а правду об орудье хоть клещами тяни. Ничего! Всё сбудется как надо, только время не прогадать бы… Уже вижу: до завтра откладывать не рука. Вот добьюсь от них толку, пойду пленника из поруба вызволять. Велю приумыть — да с нами за стол. Чтоб увидели с Вороном, как я виновных караю. Лихаря, назольщика, к столбу… а там из холодницы и не выйдет. Райце — Эдаргов ларчик в саночки положу. Ворону орудье дам: назад в Выскирег с бережением проводить…"

Всё выправится. Всё верно пойдёт.

Тайное воинство сперва так и толклось у надпогребницы. Беримёд с самыми старшими вспоминали смерть Ивеня. Гадали, как Ветер с Ознобишей поступит. Прямо назавтра велит через сук верёвку кидать, увенчает возвышение Лыкаша торжественной казнью? Отложит, доколе прибудут новые ложки, чтоб сразу мальцов направить на ум?.. Шагала восхищался бестрепетным дикомытом. Лыкаш просто молчал, глядел в сторону, начисто забыв снедь, томившуюся в притихшем жару.

Начал идти снег. Да не оттепельный, пышными хлопьями, — мелкий, крупитчатый, злой, он льнул к земному покрову, бежал волнами по двору. Лихарь погнал парней под кров:

— Готовь столы братские! Да смирно мне там, успешников не тревожь!

Скрытному входу-выходу их не надо было учить. Ни стука, ни скрипа. Серые обиванцы втянулись в общинный дом беззвучной струйкой тумана. Зажгли жирники. Трое победителей ещё нежились в одеялах, Ворон — закутавшись с головой, не иначе досадуя на перебитый сон. Лыкаш то и дело наталкивался взглядом на длинный бугор под меховой полстью. Шарахался, внутренне холодел. "Ни во что больше не встряну. Головы не подыму. Голоса не подам, пока прямым словом говорить не велят…"

— Котёл не пора в дом нести? — на ухо спросили его.

Лыкаш ответил бездумно:

— Это как господин источник поволит.

— Так он… поди знай его… может, суд сначала исправит…

— Значит, по сему и быть, — пожал плечами Лыкаш.

Мир валился за край, печалиться ли о горшке остывшего яства? Ага. Придёт Ветер, станет пенять. Скажет, доброму державцу небо на голову падай, а люди должны быть накормлены. Как поступить?.. Мысли ползали скулящими слепыми щенками. Улыбка Ворона. Закаченные глаза Ознобиши. Кровь. Кровь…

— Источнику не до нас, может, к Лихарю подойти?

— Да ну. С пустым брюхом останешься.

— Ещё Ворона посоветуй спросить…

Стень пришёл в избу последним, сел, нахохлился у жаровни. Надёжное, крепко задуманное предприятие растекалось в кисель. "Матерь Милосердная, вразуми!.." Кто мог ждать, что обсевок воинского пути даст бой, а опытный Белозуб не сумеет оборониться? И его привезут умирающим, а у Бухарки в дороге ума не хватит добить мятежного райцу?…

…И дикомыт, залёгший отсыпаться после орудья, так некстати появится во дворе…

И наспех слаженная западня самого ловца ущемит.

"Да никак я боюсь? Кого? Наглого мальчишки, росшего у меня под пятой?.."

Ещё будет досуг поразмыслить об этом. Ныне главное, чтоб Ивенев брат учителю не предстал. Не сболтнул лишнего.

Всё ещё устроится, если время не прогадать. Умелый тычок в послушно склонённую голову Беримёда. Краткое жваканье тетивы. И взбуда на весь притон: "Ознобишку в порубе дострелили! Кто всех злей рвался казнить? Шагала где?!."

Заскрипела дверь. Вошли Бухарка и Вьялец. Померклые, тощие, как ошпаренные ветошки. На них шикнули, они смотрели не понимая. Вьялец увидел лавку, сел, запрокинулся, немедля уснул. Бухарка ещё пытался держаться. Его окружили, стали шёпотом спрашивать. Ничего не добились. Он сел рядом с Вьяльцем, хотел говорить, сморился на полуслове.

Пора, решил Лихарь. Встал, молча вышел во двор.

Внутри дома плыл шепоток:

— Дозорных вздумал проведать.

— Или Беримёда. Вдруг Ознобишка опять побег мыслит?

— Куда ему наружу лезть без руки…

— Белозуб тоже думал — куда. А оно вона как.

Лыкаш будто проснулся. В братском доме имелась ещё и задняя дверь, прорубленная уже мораничами. И даже тайный лаз был, новым ложкам в науку. Молодой державец с достоинством перелез высокий порог, выбираясь на зады притона. Тотчас померещилась на плече рука стеня, беспощадная, как давеча у поруба: "Куда собрался, Воробыш?.."

"А учителя спросить иду, пожалует ли за братский стол!"

Получился бы въяве такой гордый ответ — не узнаешь, пока не изведаешь. Воровски пригибаясь, Лыкаш заспешил к малому дому. Достигнув, вскочил в сенцы, боком юркнул мимо смертных саней. Маленький жирник выхватывал из мрака обтянутое лицо Белозуба, по углам колебались непроглядные тени.

Ветер, выпроводив бесталанных орудников, расхаживал по избе, что-то взвешивал, решал. Лыкаш увидел перед собой его спину, бухнулся на колени:

— Батюшка источник…

Ветер отозвался, не оборачиваясь:

— Ты, сын, без году неделя державец. У Инберна за двадцать лет такой веры не сделалось, чтобы ко мне без спросу вбегать.

Лыкаш стукнул челом в белые скоблёные половицы:

— Накажи, батюшка! Дело откладки не терпит. Вели слово молвить…

Ветер наконец оглянулся. Посмотрел на трясущегося Воробыша, похолодел сам, но не выдал злого предчувствия, голос остался ровно-суровым:

— Сказывай, державец.

Лыкаш всхлипнул прямо в пол, наполовину от облегчения. Сумев донести, избавлял совесть от бремени, вручал более сильному.

— Ворон… вязню пальцы усёк…

Ветра с головы до пят прошла неслышная молния.

— Что?

— Ворон… — трудно сползло с окосневшего языка. — У поруба собравшись стояли… о казни рассуживали… брат наш выходил, нож доставал… Сам господину стеню говорил: довольно верность испытывать…

— За что, Правосудная… — хрипло вырвалось у источника. Миг спустя державец узрел всегдашнего Ветра, сосредоточенного, готового действовать. Великий котляр резко, требовательно спросил: — Чем началось? Какие речи вели? Вспоминай слово за слово! Без утайки!

Дело жизни, оплаченное годами трудов, качалось над бездной, однако всё можно было ещё спасти. Ветер знал это. Не впервые подобное переживал. Он справится, как прежде справлялся.

…Но ученик! Его ученик! Которого он привык думать, что знает лучше, чем тот сам себя знал!..

Лыкаш собрался с духом, хотел говорить. Снаружи донеслись выкрики, нарастающий гомон. Ударили колотушкой в гулкое сухое бревно, подвешенное на цепь.

Ветер, меняясь в лице, сразу бросился вон. Он-то думал, хуже быть уже не может, но там творилось что-то из рук вон скверное. Лыкаш устремился вслед, одержимый тем же предве́деньем.

Пока бежали, набат смолк.

Во дворе, у надпогребницы, стоял злой и озадаченный Лихарь. Перед ним сломанной куклой раскинулся в снегу Беримёд. Крышка поруба была открыта, пленного райцы след простыл.

Парни лезли друг дружке на плечи, заглядывая в провал поруба. Кто-то спрыгнул вниз с факелом — ещё раз обозреть все углы. Если не считать двух бочек с квашениной, глубокая срубная яма была пуста. Молодой моранич не поленился заглянуть даже под крышки. Никого.

— Выучили на свою голову, — бормотал Лихарь. — У Белозуба из пут утёк… Беримёда свалил…

Незадачливый сторож, по крайней мере, был жив. Мотал головой, собирал руки и ноги, силился говорить.

— Кто тебя? Ознобишка?

— Ы-ы-ы…

Подбежавший Ветер мимоходом наклонился над порубом, оглядел своё тайное воинство.

— Ворон где? — спросил почти сразу.

— Так в доме спит, — ответило несколько голосов. — Прибить грозился, кто сунется.

— След ищите, — бросил Ветер. Быстрым шагом устремился к братскому дому.

Приказать легко!.. Поди отыщи на истоптанном дворе новую ступень, да ночью в позёмке, да неведомо чью! Бывалые выследчики побежали краем притона. Если кто вон ушёл, отпечатки найдутся именно там, на целике.

Ветер рывком распахнул дверь дома. Хотён, сидевший на лавке, при виде источника стряхнул сон, вскочил, поклонился. Пороша лежал ничком, выпростав из-под одеяла руку, Ворон — всё так же окутавшись, как личинка в запрядке. Ветер подошёл, рывком сдёрнул с ученика полсть.

Предстала груда тряпья, сбитого в подобие лежащего тела.

Лыкаш увидел: Ветер покачнулся, как от удара. Наверно, это пламя жирников, подхваченное движением воздуха, метнуло странную тень.

Шагала сбегал в сени:

— И лыж его нету!

Почти сразу через порог заглянул старшой следопыт:

— Нет ступени, отец…

Лыкашу померещились чёрные, с зеленоватым отблеском крылья, незримо распахнутые в ночи… Да кажется, не ему одному. Улетел Ворон!

— И Ознобишку унёс, — пробормотал Емко.

"Поймали дикомыта на лыжах! Да ещё такого лесовика…"

Больно и страшно смотреть на человека, уязвлённого в спину. Ветер, с застывшим лицом, сквозь зубы спрашивал Лихаря, давно ли Беримёда оставили у поруба одного.

— Ну… — Стень пытался влёт сообразить, много ли знает или угадывает источник о случившемся во дворе. Потому ответ прозвучал в точности как у Бухарки.

— Не врать мне! — зарычал Ветер так, что ребята отшатнулись прочь.

"Смилуйся, Правосудная, — судорожно молился Лыкаш. — Ни за что больше… никогда…"

Лихарь стоял перед источником, опустив голову. Среди общинного дома, как у столба в переднем дворе.

— Только что… — ответил смиренно. — Все… в черёд на отступника подходили взглянуть…

Ветер беспощадно жёг стеня взглядом:

— Для этого ты Ворона заставил ему пальцы усечь?

— Не заставлял… — Гордый Лихарь погибал от стыда и отчаяния, давился словами, не смел поднять глаз. — Сам с ножом подошёл!

"А не просто у столба изобьёт, — посетило державца пугающее озарение. — Кабы насовсем не убил…"

— С ножом подошёл!.. — оскалился Ветер. — О тебе после, изродок… На лыжи все! В погонку гони!

Каково с Вороном в прятки играть, они очень хорошо знали. На пустом бедовнике не найдёшь, в круг взяв, не поймаешь. Чего ждать, кроме ночи без сна и мёртвой усталости, обделённой живым восторгом удачи?..

Собрались всё равно в один миг. Источник первым вышел на край двора. За плечами взведённый самострел, на бедро пристёгнут колчан, запретный для сторонней руки. В том колчане хранились особые болты с жалами, покрытыми ссохшейся плёнкой. Малейшая царапина — два шага одолеешь, на третьем свалишься в расслаблении.

— Не убивать! — приказал Ветер отрывисто. — Мне под выстрел подставите.

"По имени не зовёт, — давился тоскливым отчаянием Лыкаш. — Сам нарёк, гордился, любил. А теперь вот — под выстрел!" Воробыш, как все, завязывал юксы. Он крепко подозревал, что место державца было в притоне, но не посмел заикнуться. "Как станут доискиваться, кто первее виновен…" Ох. Лучше вовсе не думать.

Свежей ступени найти так и не удалось. Ветер сразу погнал по старой лыжнице. Той, что вела в затон Неустроя, той, где вчера с ликованием встречали орудников. Лихарь скоро нашёл след кайка, потом ещё и ещё. Выпередка у Ворона была ничтожная, западню поруба над головой райцы замкнули впрямь только что. И всё равно дикомыту хватило бы времени раствориться бесследно… будь он один. А вот с Ознобишей на плечах — ну сколько успел отбежать? Версту? Полверсты?..

Когда-то, мальчишкой, он нёс больного гнездарёнка весь день. Досуха вычерпал силы, но совладал. Вот только тогда никто не гнался за ним, пылая расправой.

Ветер с лучшими лыжниками неистово дрался вперёд. Тыл погони отваливался всё дальше. Державец вёл робуш, скорбно вспоминал муки Дыхалицы… и тоже высматривал хоть ознак следа, бегущего вбок. По всей правде следу полагалось бы найтись где-то рядом, у самого выхода из притона, поскольку летать беглец всё-таки не умел… Однако верста сменяла версту — а слева и справа, сколь удавалось рассмотреть сквозь ночной туск, простирался нетронутый пушистый целик.

Уже близок был поворот к накатанной лыжнице, где нынешнее воинство ещё новыми ложками бегало взапуски. Здесь чело погони остановилось. Ветер и Лихарь поняли: Ворон их обманул. Его не было там, куда они так яростно мчались. Он просто не мог успеть добраться сюда. Его — а скорей даже лёжку бессильного Ознобиши — следовало искать намного ближе к притону. Но вот где?

— …Перерыть лес, — расслышал Лыкаш голос Ветра. — Начать вдоль тропы… И не сметь мне бросать, пока не найдёте!

Державца мокрой шубой накрыло отчаяние. Впереди ждали забитые снегом лесные трущобы. Поиски наугад. Нескончаемые. Безнадёжные, скорее всего.

Что-то заставило Лыкаша обернуться…

Он увидел Ворона в двух шагах от себя.

Дикомыт нёсся беззвучным, невесомым, призрачным ходом. Почему-то раздетый — в одной тельнице, без шапки, без рукавиц. Ещё шаг, и спрыгнул с лыжни, миновал остолбеневшего Лыкаша, прямо по целику полетел вдоль цепочки преследователей, оскорбительно близко… недосягаемая, неуловимая тень, стремительный вихорь, сотканный вьющимся снегом…

К тому времени, когда задние поняли, что им не привиделось, и подняли крик, Ворон успел проскочить голову погони, вновь прыгнуть на лыжню, умчаться по тропке, сто раз видевшей его победителем.

— Вернись!.. — во всю силу прокричал Ветер.

Дикомыт не оглянулся. Исчез в густой чаще.

Лихарь первый кинулся вслед, не дожидаясь приказа, остальные повалили за стенем. Ветер несколько мгновений оставался на месте. Подбежавший Лыкаш наитием понял его колебание. Броситься за удравшим учеником? Пройти задом наперёд его след, чтобы, если повезёт, найти Ознобишу? Вновь схваченный райца станет привязью и для Ворона…

Всё же Ветер, яростно толкнувшись кайком, метнулся вперёд. Ознобишу поди сыщи, а дикомыт — вот он, куржа ещё не осела. Вдруг да не поздно догнать его… остановить, вернуть…

Лыкаш бежал за всеми, зная себя причастником великого и страшного перелома, Беды, накрывшей котёл. Чем бы ни кончилось, больше им не сидеть в кружок у костра, слушая песню кугиклов, вынутых из берестяного кармашка. Всё однажды случается последний раз, поди знай, в какой день и что именно отнимет судьба!

…Лыжница вилась дебрями, то падая, то карабкаясь на подъёмы. Дикомыт знал, что творил, выманивая сюда погоню. Ходовая тропка, проложенная со знанием мальчишеской хитрости, не давала нигде срезать путь, выпередить обманом. Ворона могли взять, только догнав, а кому это удастся?..

Густой лес оборвался бедовником. Впереди лежал долгий склон, взбиравшийся на гряду. Лыкаш посмотрел вперёд и понял, с какой силой Ветер желал вернуть беглого ученика. Тучи шаяли достаточным светом, чтобы различить всю погоню, растянутую цепочкой. Лыкаш углядел даже Ворона, готового скрыться за гребнем. А снизу вверх, догоняя и обходя парней вдвое моложе себя, мчался Ветер. Тайные воины отскакивали с лыжни, пропуская источника. Самым первым бежал Лихарь. Ветер и его настиг тем же бешеным ходом. Обогнал…

"Я знаю твоё намеренье, сын, потому что сам обучал раскидывать умом наперёд. Ты хочешь выйти к оврагу. Миновать жердяной мостик и обрушить его. Понудить меня возвращаться теми же петлями. Сам пробежишь короткой тропой, подхватишь дружка — ищи-свищи! Ты знал, сын, где мне показаться. Там, откуда никто уже не успеет, вернувшись, поймать тебя у притона. Ты умница, сын, но от меня не уйдёшь. Я не дам тебе уйти. Не позволю…"

Ветер летел на пределе сил. Вдохновенно, безжалостно отдавал всё, на что был способен. Расстояние вроде бы сокращалось. По чуть-чуть, едва заметно. Поравняться с Вороном не удастся, но отвоевать ещё полсотни шагов… приостановившись, бросить на лонце стрелу…

Может быть, на старой дороге, куда как раз вывернула тропа…

Здесь всегда бывало морозней, чем у залива. На грани оттепели и стужи зыбкими полосами тянулся туман, дикомыт то скрывался в нём, то вновь возникал. Под лыжами начало повизгивать и звенеть, шаги стали длиннее.

Рука сама тянулась за спину, к самострелу.

Рано. Ещё немного… Ещё.

"Ничто не потеряно. С кем тягаться вздумал, мальчишка?.. Тебя стрелой придержу, Ознобишу найдём. Его в покои, выхаживать, тебя в темницу, чтоб как следует поразмыслил. После обоих пожурю да прощу.

А вот Лихаря…"

Косогор, исковерканный давней корчей земли, всё заметнее падал влево и вниз. Лыжный след разъезжался на припорошенном черепе.

"А потом Айге пришлёт желанный доказ. И я прямо спрошу тебя, сын: помнит ли твой младший братишка, как его на самом деле зовут? Я верну царевича Аодха в праведную семью, и за это…

Нет, нет, не сейчас… За горкой прямой гон, вот тогда…

А нога-то разболелась у тебя, я же вижу…"

Дорога, наследие древних царей, нырнула в раскат. Новые ложки здесь съезжали кто уточкой, кто на заду: постигали предел скорости, уберегавший от падения, увечий и смерти. Ворон бросился вниз явно быстрей, чем подсказывал разум. Крепко верил в себя? Погоня выбора не оставила?.. Нарочно смерти искал, чтоб живым не даваться?..

Ветер ударил кайком:

— Стой, дурень!

Только плеснули чёрно-свинцовым хвостом волосы. Ярая сила разгона влекла парня к невозвратному краю. Подобравшись пружиной, Ворон чертил кромками лыж, пластался в запредельном усилии…

Было отчётливо слышно, как хрустнуло у него в ненадёжной левой ноге. Ступня подалась, превратившись в одну боль, удержаться стало совсем невозможно…

Ворон удержался. Насилуя подбитую ногу, скользя, неведомо как миновал самый по́гиб. Скрипя зубами, начал карабкаться на подъём.

"Полноги да каёк! Без самострела достану! — Ветер мчался вниз, наконец-то уверенно догоняя. — Голыми руками возьму. Мальчишка! С кем вздумал…"

Ирты вдруг потеряли опору. Должны были вцепиться закрайками, не вцепились. Где выстоял ученик, учитель не смог. Досадуя, Ветер понял, что падает. И вылетел с поворота, как камень из неумелой пращи. Зинула отвесная круча. Оскалилась злыми пнями клыков. Ссыпался потревоженный снег.

Что-то промчалось из конца в конец растянутой вереницы, как отзвук удара. Достигло Лыкаша и робуш:

— Учитель сорвался!

Так не шутят. Рассудок противился. Чтоб Ветер, живая плоть воинского начала, не совладал со скоростью на раскате? Барахтался в снегу, как последний смертный? Может, даже расшибся?..

Слишком страшно. Слишком противно устоям каждодневного мира.

— Шевелись! — чужим голосом крикнул державец робушам.

Они выскочили к повороту, когда вниз уже сбросили ужища и шестёрка парней, съехав на животах вдоль проломленного следа, добралась к Ветру.

— Хорош лапать, не девка! — отбивался великий котляр, больше всех раздражённый глупой оплошкой. — Без вас поднимусь! Лучше беглеца настигайте!

Отвергая помощь, хватался за корни, верёвки, расщепы стволов, пядь за пядью одолевая скользкую кручу. Лыкаш боком спускался в седловину раската, обмирая на каждом шагу. Может, зряшную тревогу кто-то пустил? Вот сейчас источник выберется на дорогу, стряхнёт снег, ещё яростней возглавит погоню… Тут бросилось в глаза: подтягиваясь наверх, он гнушался упираться ногами.

— Лыжи утерял, достаньте мне их!

Ученики послушно нырнули глубже в обрыв, где мрела глухая предутренняя тьма.

Лихарь ждал, распластавшись у края, тянулся навстречу. Наконец Ветер сгрёб его руку, с силой, едва не утянув самого стеня, выметнул себя вверх…

Упёрся ладонями — немедля вскочить!

Руки разъехались. Ветер вздрогнул, поник, остался лежать.

Лихарь, стоя на коленях, склонился над ним:

— Отец…

— Оставь, — сказал Ветер. — Ушибся я малость. Погодь, встану сейчас.

Его левая рука скользила, искала опору, правая лежала поленом. Лыкашу хватило взгляда на лицо Лихаря, ставшее одной корчей ужаса и отчаяния.

"Нет! Нет! Всё не наяву. Не может быть наяву…"

Державец стащил рукавицу, закусил палец. Проснуться не удавалось.

Стень с бесконечной осторожностью повернул учителя кверху лицом. Ветер скалил сжатые зубы, всей волей приказывая себе встать. Тело впервые не подчинялось.

— Полежать надо, — сказал он Лихарю. Голос звучал тихо, невнятно, стень склонился вплотную. — Мои стрелы возьми… Нельзя, чтобы за овраг…

Лихарь с полуслова всё понял:

— Воля твоя, отец. Не уйдёт!

Ветер ещё двигал губами, но слова наружу не шли. Теперь говорил только взгляд, полный свирепой борьбы. Ученики стояли вокруг, глядя, как завершается легенда.

Петля пополам

Ознобиша блаженно плыл сквозь туманные красновато-сизые сумерки, невесомый, бестелесный, как в детском сне. Плыл туда, где звучала мамина песня. Любимая сказка, ласковое тепло… Сейчас откроется дверь, а за ней — добрая, привычная жизнь…

Назойливый шепоток, правда, бубнил о разлуке, о невозможности встречи, о том, сколько всего успело произойти. Ознобиша отмахивался, вглядываясь в светящуюся мглу, то ли закатную, то ли рассветную. К чему сомнения? Он возвращался домой.

Родные голоса звучали уже совсем рядом, когда в розовом мареве проступили две тени. С ними было связано что-то очень скверное, что именно — Ознобиша не помнил, но испугался.

— Велено райцу искать, — глухо, сквозь толщу, проговорил большой клубок тьмы.

— С ним успеется, — возразил второй, поменьше, настырный. — Ты что, честь взять не хочешь?

— Похотенья наши не в счёт. Кого велено, того будем искать.

— А ты что за пуп вспучился, чтобы я тебя слушал?

Две тени слились, обрели черты. Ворон шёл к Ознобише, играя острым ножом. Улыбался всем лицом, кроме глаз.

— Всё равно он, надструганный, далеко не уйдёт…

Судорога ужаса придала сил. Ознобиша рванулся, въехал носом в колючий холод… выпал сквозь розовый туск в кромешную темноту.

Разом всё вспомнил.

Нож Ворона, вопящая боль, страшный поруб, отчётливо смердящий могилой!.. Казнь назавтра, петля, муки хуже пережитых!.. Он забился, теряя рассудок…

…И вдруг понял: руки были свободны.

И кляпыш не раздирал больше рта.

Чужой просторный кожух грел, как в объятиях.

И вместо песка лоб царапала хвойная опаль, прихваченная морозом.

Ознобиша проглотил рвущийся крик. Замер, вслушался, тараща глаза с расширенными зрачками. Голосов разобрать больше не удалось, плотный мрак отрицал всякие намёки на свет. Ознобиша хотел обшарить землю вокруг, пальцы правой руки ответили злым биением боли. Пришлось выпростать левую, вдетую в слишком длинный рукав.

Он лежал в низкой тесной пазухе под свесом колких ветвей. Шатровая ель, давно вросшая в твердь, ограждала заломок аршинным панцирем снега. Подле себя Ознобиша нащупал хорошие охотничьи лыжи, равно годные для уброда и для плотного наста. И маленькую укладку, памятную ещё по воинскому пути: дорожный припас.

Ветер так и лежал в седловине раската, закутанный в одежду учеников. Парни сладили носилки, нести учителя в крепость, но пока с места не трогали.

Ждали, какая добыча перепадёт ловчим отрядам.

Отряды разбежались неравные. Беримёд взял трёх стрельцов, сбивавших болтом болт на лету, пошёл настигать Ворона. С дикомытом зевни! Охромел, а выпередку возьмёт — в десять ног не угонишь. Остальная сарынь под началом Хотёна двинулась искать Ознобишу. Ветер медленно моргал, глядя в угрюмые низкие облака, едва тронутые рассветом.

Как же не вовремя…

А складывалось одно к одному. Замыслы, оправдание всей его жизни… Тайны, не вверяемые даже Айге… Мостом под ноги, только шагнуть… Ворон… Деруга… Свард Нарагон…

— Поймали! Дикомыта поймали! Сюда ведут!..

Мгла, затмившая разум, слетела отброшенным одеялом. Близко возникло лицо Лихаря, полное злого и горького торжества.

— Отец! Ты видишь, отец?

Ветер скосил глаза. Беримёд, уходивший с троими зарными стрельцами, вернулся во главе всей погони. Это, пользуясь некоторым безначалием, переметнулись Хотёновы отрядные. Была радость тыкать копьями в ёлки! Того, кто голову дикомыта добудет, Лихарь к столбу за презрение навряд ли поставит!

Ветер не думал о власти и послушании. Он увидел любимого ученика.

— Еле взяли!

— У мостика был. Ещё чуть…

— Кто подбил? Беримёд?

— Шагала.

— Я, я!

— Во как?

— Беримёд целил долго, особую стрелу потратить боялся.

— А я налетел, простую под лопатку всадил!

— Особой уж потом сокротили.

— Иначе приступу не было.

— Батюшка стень, я палец зачурал!

Лыкаш судорожно сглатывал, во рту плавал вкус желчи. Ворон шатался на коленях, связанный, избитый, окровавленный так, что по глазам лишь можно признать, да и те едва открывались. Лихарь держал его за волосы, не давая свалиться.

— Отец! — В голосе стеня мешались слёзы и ликование. Он сам стоял в одной тельнице, не замечая мороза. Смотрел то на Ветра, укрытого его кожухом, то на Ворона, то на толстые длинные сучья, простёртые над дорогой. — Отец, мы отомстим за тебя!

Верёвки, что сбрасывали в обрыв, лежали свёрнутые. Нетерпеливый Шагала уже лез на дерево, Бухарка держал моток, готовился кинуть ему. "Не смей", — хотел сказать Ветер. Губы слушались плохо. Лихарь, прекрасно умевший разбирать безмолвную речь, приказа не понял. Или предпочёл не понять.

— Второй раз! — выкрикивал он. — Второй раз наш отец взял ученика под крыло!.. Возложил надежду… многого ждал… И опять казнит за измену!..

Стрельное зелье начало отпускать. Ворон кое-как приподнял голову. Лицо не было лицом, порезы, рваная кожа, в бороде потёками кровь, но глаза блеснули. Он выдохнул с липкими пузырями:

— А ты оба раза чужим здоровьем болел.

За такие страшные, опасные слова досталось ему кулаком по зубам. Взгляд Ветра вспыхнул… снова померк. Дальнейшее Лыкашу запомнилось обрывками, бессвязными клочьями. Спустили сверху верёвку. Обошли петлёй руки, связанные за спиной. Поддёрнули.

— Дружка где спрятал?

Ворон улыбнулся.

— Твоим ножом, учитель! — Голос Лихаря звенел и срывался. — Ты словом благословил, да неблагословенному отдал! Славься, Владычица!..

Лыкаш медленно пятился, борясь с дурнотой. Сейчас, вот сейчас что-то вмешается. Встанет Ветер. Вернутся Хотён и Пороша, у них достанет отваги…

— Сказывай, где укрыл?

Бухарка и Вьялец сдирали с дикомыта одежду. Вскраивали с кожей. Отыгрывались за срам на орудье. Искали милости Лихаря. Ветер перехватил взгляд ученика, губы трудно, медленно обозначили:

"Ты всё-таки обставил меня, сын".

Ворон вроде усмехнулся, ответив так же безмолвно:

"Лишь однажды!"

Собрался бежать — неча лежать!

Это мама говорила. Мама, которую Ознобиша не видел убитой. Ему солгали о её смерти. Нужно только добраться туда, где она его ждёт.

Он долго ворочался в темноте, ища лаз наружу. Искромсанные пальцы тыкались во всё подряд, за всё задевали. Нашарив выход и с горем пополам откопавшись, Ознобиша не сразу набрался мужества выглянуть. За хрупким ледком, за пятнышком тусклого света притихло с наведёнными самострелами всё моранское воинство. Высунь голову — обрушат издевательский хохот. В десять рук отберут поманившую было свободу. Опять распнут на колоде…

У обломанной ёлки было тихо и пусто. Медленная тащиха затягивала следы трёх пар лыж.

"Это они меня принесли?.."

Люди топтались, спорили у закиданной снегом норы, потом разошлись. Двое прямо, третий назад. Ознобиша немного постоял, соображая, где юг. Лес узнать он так и не смог, но расположение притона помнил отлично. Успел заметить, откуда шли тучи, когда…

Взгляд цвета зеленоватого льда, чужой, безразличный…

Лучше не вспоминать. А то хоть ныряй обратно в заломок, покрепче жмурь глаза и не открывай больше.

"Нет. Я не сдамся. Я выживу. Я вернусь в Выскирег. Я ещё свои разыскания Эрелису не поднёс…"

Тёплый кожух, наверно, был прежнему хозяину по колено. Ознобишу кутал до щиколоток, как шуба. На ногах лыжи, в кузовке за плечами какая-никакая еда, почему не дойти? А если из правой руки то и дело бьют огненные сполохи, так это пустяк.

"Я смогу. Я делаю первый шаг: долгий путь уже чуть короче. Меня книжница ждёт. Царевна соскучилась…"

В памяти нарывом сидели боль и отчаяние узилища. Вот он, плача, ощупывает больную руку здоровой. Вот наверху торопливо сдвигается крышка, он вскидывает голову: уже?!. В слабых отсветах мелькает быстрая тень. Слетает вниз, и за нею — долгая тьма…

…Чистый мороз льётся в горло, гоня могильный душок…

"До сих пор было всутерпь, значит, выдержу и ещё. Никому меня не сломить, пока сам не сломаюсь…"

Десяток саженей Ознобиша двигался по лыжнице. Потом соступил. Влез в чащу, обрушил за собой снег. Тащиха взялась размыкивать рыхлую груду, заносить след. Лыжи легко и мягко шли по уброду, неглубокая ступень быстро сглаживалась, исчезала.

Одолев первую версту, Ознобиша начал верить, что вправду свободен. На широком бедовнике метелица гуляла вовсю. Девы-снегурки в жемчужных клубящихся ферезеях бегом возвращали расхищенные листы, выкладывали по порядку. Ознобиша стал перечитывать записи, влёт исправлять незримым писа́лом.

— Чего ради было увозом увозить да в пути убивать, — гадали меж собой девы, — а после взять запросто отпустить?

Ознобиша хотел бы ответить, но сам ответа не знал.

— Тайно из поруба вытащить, под ёлкой сложить…

— Освободил, как украл.

— У кого? Не у Лихаря же?

— Да ну. Лихарь всего лишь стень.

— Без воли источника шагу не ступит.

— Разве переусердствует…

Прекрасные снегурки все были глаз в глаз, бровь в бровь. Это лицо Ознобиша видел в свой последний день в Выскиреге, у покоев царят. Губы отозвались болью: райца пробовал улыбнуться. Ноги, ломкие, ненадёжные, крепли мало-помалу.

Лихарь ничего не добился от упрямого дикомыта. Тот просто молчал. Издевательски, непонятно как. Даже когда Шагала повис на ногах, а Бухарка и Вьялец вдвоём налегли на верёвку, выворачивая заломленные руки из плеч. Без звука снести такое нельзя. Ворон снёс. Лишь ощерился, плюнул кровью. Позже кто-то врал, будто Ветер смотрел на ученика с гордостью. Этого Лыкаш сам не видел. Ему опять было двенадцать, он каменел у ворот Чёрной Пятери в подневольной стайке мальчишек, глядя, как умирает гордый, красивый, так и не сдавшийся человек. Лихарь что-то выкрикивал, роняя густые капли с ножа, но у державца в ушах отдавался неразборчивый гул.

"Выпита чаша жизни до дна. Время платить, известна цена…"

Лыкаш, вздрогнув, очувствовался, лишь когда стень шагнул к нему, протягивая заряженный самострел:

— Живуч, тварь, а ждать недосуг… Добивай.

Лыкаш замотал головой, шарахнулся, пряча за спину руки. Все смотрели на него. Стень спросил, зловеще растягивая слова:

— Державский пояс брюхо теснит?

Он был по-настоящему страшен. Поединок воли, проигранный дикомыту, бешенство, унижение. Лыкаш узрел свою гибель. Его поглотила звенящая пустота, бессмысленный взгляд пробежал по лицу Ворона… зацепился, вернулся… в кровавой личине светились живые глаза… показалось, Ворон едва заметно кивнул.

"…Коз разделал без счёта… постиг лучше всех, как в сердце разить…"

Головка стрелы вдавилась смертнику в грудь. В межреберье, где била крыльями птица. Лыкаш закричал вместо Ворона, надавил спуск.

Толстым голосом отозвалась тетива. Болт выглянул наконечником из спины.

"…И от снарядца пращного заговорён, и от калёной стрелы. Будешь крепко стараться, научу…"

Последняя судорога…

Медленно гаснущий взгляд, долгий вздох багровыми пузырями… Тело успокоенно вытянулось, почти касаясь дороги, голова свисла на грудь. Лыкаш выронил самострел, отбежал и с тихим воем свалился. Желудок надрывался горькой зеленью, перед глазами плавали пятна.

— Снимем, батюшка стень? — зарясь на верёвку казнённого, спрашивал где-то в другом мире Шагала.

— Чести много! — рычал в ответ Лихарь. — Пусть висит в назидание! Зверьё снимет!

Он стоял на коленях, поддерживая голову Ветра. Ученики вшестером, подсунув ладони, переложили учителя на носилки. Ветер больше не смотрел на них, не говорил ничего, даже губами не шевелил. Наверху раската, сопровождаемый Порошей, появился Хотён. Гнездарь ждал наказания. Пробе́гал впустую, ещё и отряда не удержал. Он тотчас увидел: его переметчики взяли славу и честь, за коими убежали. Пойманный дикомыт принял кару. На голом теле ещё таял снег. Тёк по древку стрелы.

"Смерти упряжка мчится вприпрыжку…"

Стало тошно и страшно.

Хотён никогда не чтил его другом, так почему?..

Наказания не случилось. Лихарь едва заметил возвращение следопытов. Носилки учителя медленно плыли вперёд, начиная скорбное путешествие в крепость. Хотён близко миновал недвижного Ворона. Заглянул в лицо под слипшимися волосами. Содрогнулся. Поставил на ноги плачущего Лыкаша. Повёл прочь с проклятого места.

В избе на окраине Твёржи выдался не день — злыдень. У Равдуши с самого утра всё валилось из рук. По воду пошла — ведро с коромысла оборвалось. Стала ткать, основа распалась, уток петлями завился. И горшок на печке долго не закипал. Отвернулась, тотчас потянуло горелым.

Корениха опустила иголку:

— Сядь, невестушка.

— Недосуг мне сидеть, — всплеснула руками Равдуша. Заметалась пуще прежнего. — Утки не кормлены…

Корениха кивнула.

— Жогушка!

Внучек мигом подоспел из ремесленной. Кожаный запон, рукава у локтей, лицо вдумчивое, деловое… глаза Скварины.

— Что, бабушка?

— Уток покорми. А ты, невестушка, сядь.

Равдуша присела на лавку. Сжала руку рукой. Обежала взглядом избу. Голубая чаша в божнице, белые корзинки на полицах… Вдруг хлынули слёзы.

— Со Светелком худо…

— С чего взяла? — нахмурилась Корениха.

— Не ведаю… Душа пополам…

На лице бабки резче обозначились морщины.

— Погоди реветь. Он же, уходя, за стол подержался?

— Правой рукой… и печь в тот день не топили…

Ерга Корениха подсела к ней, обняла:

— И не зашивали мы с тобой ничего. Утрись, глупая! Всё на добрую дорогу, всё к возвращению.

— Ещё пол три дня не мели, — вроде начала успокаиваться Равдуша, но сердцу просто так молчать не велишь. — Матушка! Он последней ночью гусли строгал! Это же не к добру?.. Не к добру?..

Корениха не выдала, что у самой всё дрожало внутри. Голос прозвучал ровно, сурово:

— Зато хотел Золотые взять, да в спешке покинул. Значит, вернётся.

— Так он ведь… — всхлипывала Равдуша. — Светелко их нарочно! В обиде!.. Это я, бессмысленная, сыночка оговорила…

— Сказано, забыл, — твёрдо повторила Корениха. — Вернётся, в руки возьмёт. Почто Жогушке гудить воспрещаешь?

— Ну… не ладно оно…

— Тебе ладно будет, если без игреца рассохнутся? С тоски пропадут? — Задумалась, добавила почти ласково: — А сама ты, дитятко, пой, благословляю.

Равдуша вскинула глаза, больные, опухшие:

— Отпела уж я своё… Пусть Жогушка теперь…

— Пой, велю! — вновь посуровела Корениха. — Мозолика небось от самого мостка назад привела. И Светелка приведёшь. Твоё слово материнское, самовластное!

Не должно в избу печаль допускать. В доме радость жить должна, любовь да веселье. Тогда и Смерть, заглянув, поймёт, что дверью ошиблась.

Уже наспел полдень, мало отличимый от сумерек, когда с лесной тропки на старый большак выбралась длинная нарта. Четвёрка усердных псов, небогатый скарб под кожаной полстью, сзади в таске чуночки с большим лёгким коробом. И людей четверо. Впереди парень с девкой, при санях середовичи. Один рослый, суровый, привычный к лыжам и лесу. Второй толстый, в полосатых штанах, из-под меховой шапки сухие кудри волной.

На дороге вожак упряжки сразу ткнулся носом в уброд.

— Свежий след чует, — сказал хозяин саней. Кликнул сына: — Что там, Неугас?

Парень уже грёб в стороны белый вьющийся пух.

— Мораничи прошли, — ответил он почти сразу. — В ту сторону, в Пятерь свою. Одного несли, бережно так…

Непогодье перебил:

— Нет нам дела до крапивного семени. Прошли и прошли, а мы стороной.

Он хмурился. Из его зеленца не было проезжего ходу на север: урманы, ломаные скалы, несколько бездонных оврагов. Торный путь лежал по заливу, но идти через Неустроев затон да близ Чёрной Пятери вдовец брезговал. Значит, хочешь или нет, бери на восток, к шегардайской дороге. Мораничи и здесь норовили путь перейти, но, милостью святого Огня, ныне счастливо разминулись.

А если молитвы будут услышаны, здешними гривами больше и ходить не придётся…

Древняя дорога, изрядно покорёженная в Беду, всё-таки лежала свободная от снеголома. Упряжка заметно приободрилась: выносливые коренники, надёжный помощник и некрупный умный вожак, привычный слушаться голоса.

Через полверсты начался уклон.

— Вперёд, Малыш! — крикнул Неугас весело.

Сам помчался рядом с нартой, радуясь быстрому бегу. Девка полетела вдогон.

— Всё им игрушки, — буркнул Непогодье.

Имя было ему удивительно впору. Кудри и борода одной тёмной тучей, глаза льдисто-серые, светлые на задубелом лице. Суровый богопротивник, строгий отец, никак не смягчающий сердце к зазнобушке сына.

Галуха проводил тоскливым взглядом свой короб. Разгонятся псы, опрокинут на бойкой дороге! По щепочкам не собрать будет гудебных хрупких снарядцев. И журить не рука. Из милости в доме приняли, из милости с собой взяли. Галуха поддакнул:

— Что взять! Молодые.

— Через пустую девку за море! — сетовал Непогодье. Привыкнув жить на отшибе, он радовался беседе с разумным, знающим жизнь человеком. — Как ввадилась, начал я ждать злосчастья. Сына в кабалу за неё, а?

— И не говори, — согласился Галуха. На самом деле храбрая Избава ему нравилась. Как ни мало гостил он у отца с сыном, и то приметил, сколь похорошело в её руках бирючье логово Непогодья. Подумаешь, собой не красавица. Красоту один день замечают. А уж как внука родит батюшке свёкру…

— Теперь вот с корня срываюсь, — сердито продолжал Непогодье. — Ждать ли, пока очувствуется Неустрой, за веном придёт?

Галуха потёр нос рукавицей. "Сам небось в Аррантиаду давно мыслями летел, да сын упирался. А тут всё решилось!" Вслух сказал:

— Обещал же вроде… ну, тот… Вено искупить?

Зря сказал. Непогодье вконец помрачнел, отрезал:

— Нету им веры!

Нарта тем временем унеслась далеко вперёд, бубенцы на потяге и те растворились в глухом говоре леса. После истребления телепеничей вроде кого бы на дороге страшиться? Однако смутная тревога не отпускала, в шорохе снега мстились крадущиеся шаги. Выбравшись на бедовник, Непогодье вгляделся:

— Назад, что ли, бежит?..

Избава вправду мчалась обратно, по-мужски размашисто толкая себя кайком.

— Ну? — неласково встретил девку будущий свёкор. — Что опять?

Она моргала, боялась.

— Там, батюшка… — выговорила наконец, — муж кровав…

— Что?

— Так моранской казнью замучен…

Вот он, сбывшийся страх! Галуха, мертвея, вспомнил ледяной шёпот из темноты. Беспощадные стрелы. Уверенное, как о ставшемся: "Ворона не собьёшь!"

— Чуяло сердце, — прежде мысли сорвалось с языка.

— Ты о чём?

Пришлось объяснять:

— Один в шайке ночью утёк. После ватажок моранский… тот… Ворон… пошёл добирать. Знать, догнал…

— Да ну, — прибавляя шаг, усомнился Непогодье. — Где затон, а где мы!

Галухе всё равно перестало хватать воздуху. "Чудный паренёк, кем же ты обернулся…"

— В заливе мёртвого брось, никто не увидит, — взялся он отстаивать то, чего сам боялся. — А здесь путь торный. Едущим назидание. И сын твой сказал… кого-то несли…

Девка осмелела, подала голос без спросу:

— Так не сюда несли, господин. Отсюда прочь.

— Цыц! — рявкнул Непогодье. Видать, тоже стало не по себе. — На что им разбойника своей казнью казнить?

— А он им за приёмыша. Раньше в Пятери жил, от учеников по лесу бегал.

Вдовец не нашёлся чем возразить. Бедовник закончился, дорога пошла лесным косогором, огибая плечо холма, всё коварней клонясь к наружному краю. Идти становилось трудно, опасно. Галуха неволей вообразил, как заносило на быстром ходу его чунки.

Скрип-скрип, размеренно постанывало впереди. Скрип-скрип…

Ещё было слышно, как взвизгивали, скулили собаки.

Открывшийся спуск показался Галухе едва одолимым. Неугас с упряжкой как-то съехал, даже, кажется, уберёг привязные санки, но Галуху ждала здесь верная гибель. Пониже присесть? Вовсе лыжи скинуть, на заду проскользить?.. Стало даже не до мертвеца, висевшего внизу над обрывом.

Непогодье сошёл вниз упором, девка спорхнула.

Порывы трогали дерево, ветка раскачивалась под тяжестью, задевала соседнюю, исходила человеческой жалобой. Скрип-скрип…

Неугас примеривался к петле, затянутой кругом ствола.

— Снимем, отик? И мёртвому упокой, и вервие заберём на удачу.

— То-то будет удача, настигнут да в поклаже найдут! — раздумывая, как поступить, ворчал Непогодье.

Галуха же с облегчением видел: на дереве, задрав беспалые руки, висел не рыжак. Волосы, смёрзшиеся в сосульки, казались старчески серыми. Чей, за что? Не хотелось даже гадать, какую вину пришлось отвёрстывать смертнику. Кто-то будто правил острый ножик, в охотку испытывая лезо. А не восставай противу Царицы! А не зли Её верных!

Скрип-скрип, горевала ветка. Скрип-скрип…

— Батюшка… — подала голос Избава.

— А ты что на срам глаза лупишь? — сорвал досаду Непогодье. — Ишь, волю забрала! Ступай вперёд, сказано, не куриного ума дело!

— Батюшка… — повторила неслушница. — Так живой он ещё…

— С чего взяла, дура?

— Так кровь точится. Снять бы.

Галуха горестно вопрошал всех Богов, отчего его худшие боязни на деле разрешались ещё страшнее, чем мстилось. Погребение мёртвого отступника Ветер, может, простит. Но вот вмешательство в свой суд и расправу…

Зубы устроили перестук.

— З-за Кияном достанет…

Непогодье потемнел.

Неугас поглядывал на отца, тайком улыбался. Слишком хорошо родителя знал.

— А и пусть достаёт! — пылая выношенным гневом, загремел большак. — Кабы я сам кого не достал! Решай узлы, сын! Не скажут про Непогодья, будто из трепета моранского мимо скорби прошёл!

Грозный приказ всех вверг в работу. Сняв тело, перво-наперво обрезали у перьев стрелу, вытянули со спины. Покрыли сквозную рану промасленным лоскутом. Второй болт, уже сломанный, торчал из лопатки. Его трогать остереглись, побоялись упустить наконечник.

"До вечера не додышит, а возни! — с тошнотой и кручиной думал Галуха. — И на что? Жить уродом?"

Как он ни отрекался, пришлось им с Избавой держать скользкое, холодное тело, пока двое мужчин доламывали отступнику плечи, коряво, насилком вправляя выбитые суставы. Непогодье люто спешил, тревожно вскидывал голову, оглядывался на пройденный взлобок. А спохватятся котляры? А усомнятся, вернутся?

Потом Галуха пытался держать рвущихся, подвывающих псов. Казнённого с горем пополам завернули в дырявую полсть, взвалили на нарту. Притянули той же верёвкой.

Неугас всё-таки схитрил супротив отцовского слова. Не тронул узла на стволе, ловко размахрил ножом волокна, измазал отрёпок в пёсьей слюне.

— Батюшка… — жалеючи, заикнулась Избава. — Руки-то повить бы ему…

От этих самых рук Галуха отворачивался, как только мог.

Непогодье ожёг взглядом:

— До ночлега утерпит! — хотя сам не знал, скоро ли дерзнёт ладить стоянку. Только то, что зевать было некогда. Махнул сыну: — Гони!.. А ты, девка, за нами путь перебей, чтобы не отыскали!..

Доля седьмая

Старые Отоки

— А если вот так?

Две толстые палки изображали мечи. Хвойка наставил их перед собой. Слегка понурил, свёл концами. Принял гордый вид:

— Не спущу, вражина!

Трудна воинская наука. Синяки да шишки возами. Славы — близко не видно. Умаявшись, наскучив, парень запросил передышки. Взялся изобретать грозное воинское приветствие, по которому его, непобедимого, в любой битве узна́ют.

Светел, наблюдая, с сомнением покачал головой:

— Каково с такой стойки бить будешь?

Хвойка свёл белёсые брови. Начал медленный замах. Светел так же плавно, на простом шаге ткнул его в живот кулаком. "Это тебе не мирян в кружале пугать. Зазевайся, самого напугают…"

Отрок согнулся, обиделся, палка свистнула наугад. Опомнился Хвойка носом в снегу, с собственным оружием у затылка. В забыльном сражении умер бы, ещё не упав. Светел выпустил его, отшагнул.

— Тебе хорошо… — Хвойка, сопя, встал на четвереньки, начал отряхиваться.

— Что хорошего? — фыркнул Светел. — Маленьких обижать?

Он не жаловался ни на рост, ни на силу, но рядом с Хвойкой был щуплым подростком. "Может, потому мне его водить и велели. Чтоб одной сноровкой брать обучался…"

Светел подобрал вторую дубинку.

— Сам я сперва хотел вот так. — Оба кулака встали перед грудью, корявые "мечи" разошлись вверх и вниз. — Это чтобы один прямым хватом, второй сразу обратным. И благословенно вперёд!

Сразу показал — как. Ринулся на Хвойку. Рассёк, вспорол, отвёл, дорубил! Затрещали, сталкиваясь, дубинки. Сыпучий снег пошёл вихрями. Хвойка, отплёвываясь, вылез из сугроба, разыскал треух, жалобно повторил:

— Тебе хорошо…

— Хорошо, — согласился Светел. — Сколько меня всей дружиной лупили! А тебя сколько?.. Вот и я о том. После я врагу иначе здравствовать решился. — Выставил палки перед лицом, одну позади другой. Пояснил: — Вот угадай, какой меч куда пойдёт. А так если?.. А так?..

Чурки, посвистывая, залетали в руках. Вновь вспомнилась беседа в Затресье, щенячья глупая драка. Чего ради кровь пролил?.. Светел сделал шаг. Хвойка выронил треух, кинулся наутёк.

— Ты куда?

— Ну тебя! Убьёшь ни за что.

— Да ладно…

— А ты себя видел?!

Светел вздохнул. "Может, потому его мне, что другим витязям не занадобился?.." Добрый малый, кулаком дерево сдвинет, в стеношной схватке — гора, но… не разбивала. Позарился, из дому за воинами сорвался, да жилка не та. Нет истого воинского горения. Из нутра не пламенеет. А чего под шкурой нету, к шкуре не пришьёшь. Так бабушка говорила.

— Иди сюда, не обижу, — пообещал Светел. — Четыре удара. Я бью, медленно… Встретил, сбросил, ответил! Давай.

"Аодх… брат любимый…"

Голос Рыжика прозвучал внутри головы до того неожиданно, что Светел, замешкавшись, чуть не принял в лоб торец Хвойкиной палки.

"Повремени, брат, — виновато отмолвил он симурану. — Приду… сейчас…"

Ещё погонял Хвойку, наблюдая, как парень укладывает в память защиту и нападение. "Станешь учить, авось сам затвердишь", — смеялся Гуляй. Отступив наконец, Светел вновь поздравствовал отроку двумя чурбачками, вскинутыми перед лицом:

— Будет с тебя. В деревню ступай.

Хвойка ушёл, оглядываясь, снедаемый любопытством. Рад был бы узнать, что за тайные приёмы Светел собирался постигать в одиночестве, но нет у отрока голоса, чтоб витязя спрашивать. Не сказывает, значит, не твоего ума дело. Нос не дорос.

Светел подвязал лапки и со всех ног побежал в другую сторону, в лес.

Редкий зверь умеет прятаться, как симуран. Чего вроде проще, огненно-золотого Рыжика найти в сплошной белизне? Ан затаился — Светел и тот едва мимо не проскочил. Крылатый побратим возник перед ним, соткавшись прямо из воздуха. Могучий, величественный вожак… а по сути, всё тот же проказливый колобок, с которым они кувыркались когда-то на солнечном морском берегу. Светел бросился навстречу, крепко обнял, уткнулся лицом в пушистый родной мех и некоторое время совсем ни о чём не думал, лишь слушал, как рокочет в груди Рыжика ласковое ворчание.

Шапка свалилась, жаркий язык гулял по уху и шее.

"Я был у твоих…"

Чужой лес отступил, подёрнулся дымкой. Возник твёржинский двор, знакомый до последнего уголка. Подскочили Ласка с Налёткой, упали перед гостем, восторженно извиваясь. Выбежал Жогушка, кинулся на шею… умом Светел понимал — Рыжику, но казалось — ему самому. "Ишь малец вытянулся!.. Жених!" Мама… бабушка… Окружили Рыжика-Светела, гладили, обнимали. Хватаясь за стену, подоспел Летень. Застыл на пороге, зелёно-карие глаза стали круглыми. Мама обернулась к нему. Как-то так обернулась…

"В ней двойня".

— Что?..

"Она не умеет слышать меня. Я сказал Младшему".

Жогушка насторожился, тронул мамин рукав…

Видение расплылось. Светел тщился ухватить его, как добрый сон, изгоняемый пробуждением.

— Рыжик! Да погоди! Раздразнил!

"Почему ты не с новой стаей, Аодх? Тебя выгнали?"

Пришлось объяснять:

— Ты видел множество людей, идущих на север?

"Да. Я видел стадо на берегу. Там Опасный и твоя стая. А ты здесь. Один".

— Я здесь, потому что не всё стадо собралось. Мне Сег… Опасный велел ждать отставших. Придут, не придут, через три дня к своим побегу.

"Сюда едут сани. Столько, сколько у меня лап с крыльями. Завтра будут. Эти люди мне не понравились".

Светел пожал плечами. Сеггар ему велел не в дружество с отсталью вступать, а взять под щит да к поезду проводить.

"Лучше не медли, брат. Вернись в стаю".

Рыжик казался встревоженным.

— Брат, что случилось?

"Мой сын Смурошка ввадился прятаться в тучах над людскими угодьями. Он ещё не выучился летать так долго, как я. У него нос в молоке, он любопытен, самонадеян и глуп…"

Теперь и Светел насторожился:

— С ним беда?

"Нет. Однажды он встретил чёрный дым, маравший небо запахом горелой плоти. Бездумный детёныш облетел это место над самым снегом, прячась за деревьями. Он узрел Страшного".

Так симураны прозвали Ялмака Лишень-Раза, вождя Железной дружины. По плечам тараканьими лапками пробежал мороз. Светелу вспомнилась Торожиха. Гнедая борода, разметавшаяся по волчьей безрукавке. Взмах топора… Своя щенячья отвага ничуть не мудрей Смурошкиной выходки.

"Сын мне поведал. Смотри".

И Светелу предстал чужой лес. Большая поляна мелькала в прорехах меж толстыми плащами деревьев, в полосах света от огромного, пышущего лютым жаром костра. Середина уже провалилась, сокрыв мертвеца, отданного огню. У края талого пятна стояли воины, один выделялся, голый по пояс. Светел рассмотрел только спину, но стан, осанка, неправдоподобная мощь… Ялмак держал в руках лук. Тенью пронёсся ствол дерева, пернатые древки, пригвождённое тело. Напуганный Смурошка стремительно вильнул прочь… Как ни краток был миг, лицо убитого помстилось знакомым. Уж не тот ли молодой лекарь, что в Затресье убирал старцу бельмо? Чем Лишень-Раза прогневал? Любимого отрока от безнадёжной раны не исцелил?..

Пока Светел гадал, Смурошка снова лёг на крыло, вплотную миновав двоих человек. Тонкий слух симурана выхватил клок разговора.

"Сказали бы мне тогда: однажды с кудашатами сговоримся…"

"Чему дивишься, свет Оскремётушка? Им казна Зоркина, воеводе голова Неуступова…"

Светел сказал, помолчав:

— Если по пути, заглянешь снова к моим? Донесёшь, что со мной всё хорошо?

"Я бы лучше остался подле тебя. Страшный хочет встать на ваш след…"

— Лети спокойно, брат, будь надёжен. Мы всех били, кто допрежь нападал. И впредь, буде сунутся, вразумим.

Некогда это была рыбацкая деревушка. Уютное гнездо на кромке материка, отгороженное от грозных накатов широкой полосой островитого моря. Деревня так и называлась — Ото́ки. Когда загорелось небо и Киян встал на дыбы, половину островняка смело напрочь, но грохочущая вода остановилась у порога жилищ. Потом море ушло. Когда всё начало замерзать, люди тоже ушли. Разведали в глубине страны зеленец, отстроились заново…

Старые Отоки, давно укрытые саженями снега, всё-таки не стали забытищем. Последняя деревня перед северным пустоземьем, раскинутым до Светыни, обратилась в торжок на пути поездов, что тянулись вдоль матёрого берега. Когда появлялись переселенцы, на прежнее место бежал весь зеленец. Бабы выставляли рыбу и квашеную озёрную капусту. Мужики держали присмотр. Девки пялились. На молодых кощеев, каждый из которых мог за морем стать самовластным хозяином — если в пути не погибнет или вновь под иго не угодит. На дружинных воинов без кола и двора, зато гордых и знаменитых прямо сейчас…

Большой поезд уполз к северу вчера утром, однако торг не спешил расходиться. Ждали отставших. Тех, кого ради в деревне покинули витязя с отроком.

Снежный холм Старых Отоков был весь изрыт норами. Товарам хранилище, жильё сторожам в ожидании поезда. Светел издали углядел Хвойку в окружении девок. Парнище цвёл румянцем. Сладко же, когда красёнушки льнут, угощают сушёным борканом, а главное — слушают! Так в рот и глядят!

— Вот тогда господин витязь и говорит мне: что, брат? За нашими сбегаем или сами всех выследим, воеводе головы принесём? А я ему…

— Хвойка! — Светелу недосуг было слушать враньё, даже складное и хвальное. — Поди сюда, дело есть!

Парень с неохотой покинул милый кружок. Девки надули губы:

— В гусли поиграешь нам, дикомыт?

Светел повёл Хвойку прочь, подальше от внимательных ушек, завешенных серебряными серёжками. Пока шли, отрок сощурил проницательный глаз:

— Дал бы хоть разок посмотреть, каково перекидываешься.

— Что?..

— Зверем пахнешь, — сказал Хвойка. — И вона, шерстинки рыжие зацепились. Лисовином по лесу скачешь? Я ни-ни, я никому…

Светел остановился:

— Слушай, что скажу. Снаряжайся. Сеггара догонять побежишь.

"Ну вот…" Хвойка тоскливо оглянулся на девок, но прикусил язык, да правильно сделал.

— Весть передашь, — хмуро продолжал Светел. — Памятуй крепко. Ялмак-воевода с разбойной шайкой сошёлся, что Кудаш прежде водил. Севером на Киян идёт, нам путь заступить хочет. Ищет себе чести, шайке добычи. Всё затвердил?

Хвойка не сдержался:

— Это ты ныне зверем нарыскал?..

Светел промолчал.

— А ну спросят, где сведал?.. — не отставал Хвойка.

— Про то мой ответ. Твоё дело во все ноги бежать.

Оточанки, притихнув, смотрели со снежной завалинки. Один гусляр, другой врун забавный, с обоими радостно. А вот были у дружинных свои воинские дела не для праздных ушей, не для девичьего разумения. Тяжкие дела, суровые, страшные. Даже и знать о них не хотелось.

Отсталь

Малый поезд о шести санях прибыл на другой день утром. Первыми о его приближении донесли местные парни, ходившие на развед. Здесь давно выучились цеплять пёсьи потяги к поясам: снег вихрями, бубенцы на все голоса. Они-то, скороходы, примчались назад с криком:

— Едут! Едут!

К тому времени, когда у серого окоёма возникла медлительная полоска, оточане вовсю наряжали рундуки. Когда передовая упряжка, отдуваясь паром из ноздрей, вступила на улицу, походников встретили зазывные крики торговок:

— Тёжки жирные, копчёные, крепкие! До заморья не устанешь похваливать!

— Жирок — услада, мёда не надо!

— Селяву кому вяленую? Во рту тает, нутро насыщает! Одну сгрыз, полдня веселись!

— В воде руном и здесь вся как есть, с маткою…

— Мурцовка утиная, по складу старинному, в лесу пожуёшь, добром помянёшь!

— Капустка добрая! Себе квасили!

Светел смотрел на приезжих, сидя в сторонке. Сеггарова наука. Пусть оказывают нрав и обычай, после разговаривать будем.

У хоботных саней бежал мальчишка-подлеток. Светел скользнул взглядом, вернулся. Ну так и есть. Котёха! "Не диво. Сказано, из Вагаши идут…" Пока Светел забавлялся, прикидывая, узнает ли его давний перевертень, из третьих по счёту саней выбрался хозяин обоза. Добрые были сани, широкие, с просторным болочком в кружевных обвесах куржи. Богач Зорко, перекупщик-шибай, — мужик-кряжевик, плотно сбитый, широкотелый, широколицый, русая борода мелким кольцом. Шуба нараспашку, под шубой суконник в три цвета, знатного шегардайского дела. Поезжане кланялись на бегу.

Оглядевшись, Зорко требовательно рявкнул:

— Дружина где? Воеводы не вижу! Где шатаются, дармоеды?

Светел медлительно спустился с ледяного насеста. Отряхнул кожух. Не торопясь подошёл.

— И тебе поздорову, государь Зорко. Сеггар Неуступ, воевода Царской дружины, кланяться велел низко. Хочешь ли, добрый господин, вдогон большому поезду выйти?

Шибай, скорый на гнев, налился кровью:

— В какой догон? Куда выйти?.. Ты сам кто ещё?

Светел ему годился в младшие сыновья. Он ровно ответил:

— Воевода Неуступ меня здесь оставил тебя встретить, водительство предложить.

— Да ты… Дикомытов мне ещё не хватало. Дружина где, говорю?

Светел улыбнулся. Подбоченился, уперев рукавицы в поясной ремень. Чёрная турья кожа, возле пряжки две бляхи светлого серебра. Никто в таком поясе на́ люди не покажется, если нечем воинское достоинство подтвердить. А перед этим достоинством вся Зоркина старшинская власть была гусиный подскок.

— Воевода с дружиной поезд ведёт кругом Шепетухи.

Так назывался гористый, лесистый лбище матёрой суши севернее Отоков. С места, где стояли Зорко и Светел, в морозной мгле угадывалась крутая громада, наполовину скрытая тучами.

Вагашонок из красного стал бурым:

— Кощеев повёл? Чёрную тарань… сброд подлый?.. Когда я за свой кошель таких трёх…

Легко было понять, отчего Зорко с домочадцами так не глянулись Рыжику.

— Этот сброд, — сказал Светел, — с воеводой честь честью по рукам ударял. Задатком кланялся полновесным. А твоего кошеля, господин, мы, не обессудь, пока не видали.

— Сеггару твоему невдомёк, кого бы в первую голову уважать… Что без лыж стоишь? Давно поезд ушёл?

— Вчера.

— Живой ногой вслед беги, вы́травок! Нынче же Сеггару твоему вернуться велю!

"От вытравка слышали. Ишь, кнутиком размахался…"

— Ты, добрый господин, приказывать погоди, — сказал Светел. — У нас тех чтут, кто к сроку приходит и серебро в руки даёт. Тот поезд уже месяц под нашим щитом. Ты — путник набродный. Хочешь моего водительства, сперва найми.

— Что?..

— Найми сперва, говорю. За то, чтобы с нашим обозом идти, воеводе уплатишь. А мне — сверху, за то, что короткой дорогой к поезду выведу и в пути опасу.

— Да я тебя, выпоротка… Сам дойду! Трогай!..

— Воля твоя, — сказал Светел безразлично. — Послушаем, как тебя Сеггар приветит за то, что прилюдно витязя смрадил.

Повернулся, шагнул прочь. Дюжий работник, спеша мимо, задел его на пробу плечом: стерпит ли? Это он зря. Светел развернулся посреди шага, как не умеют миряне. Цепкой ладонью коснулся ворота. Одним движением усадил наземь, как Ильгра его самого когда-то. Падение вышло скверное, парень взвыл, зашибив копчик. Светел ушёл, не оглядываясь.

До вечера он неспешно осматривал свои ирты, правил саночки, подтягивал лапки. Наблюдал со стороны забаву, перепавшую оточанам. Люди Зорка сновали по торгу туда-сюда. Мало покупали, больше веселили честной народ, ища хозяину провожатого. Торговки в охотку болтали с вагашатами, выспрашивали о новостях, но водырей не указывали. Одной дружине подгадишь, потом с другими не столкуешься!

До вечера Зорку, надобно думать, уши прожужжали россказнями о тяжком пути кругом Шепетухи.

— К скалам прижмёшься — лавиной снежной завалит. Ох, косточек там…

— То Прежние мстят, к своему городищу не подпускают.

— Всё души безугомонные. Как заси́верит, ну мечами звенеть, песни петь боевые!

— Святые жрецы молились, не совладали, куда уж нам, простолюдью…

— Мористей возьмёшь — не пробьёшься, пока тридевять тупиков не обшаришь. Бывало, назад прибегали, сани и весь живот побросав.

— Таким подмогу давали… за невеликую мзду.

— А воеводы с невеж норовят втрое содрать. Вот летось притча была…

— Короткий путь? Приметы рассказать труд невелик, да дерзнёшь ли Прежних тревожить?

— С дикомытом ещё куда ни шло. Глядишь, призна́ют родню.

Светел, окружённый любопытной ребятнёй, довершал воинское правило, когда к нему бочком, через шаг запинаясь, подобрался Котёха. Покружил, не решаясь приблизиться к местничам. Дождался, пока Светел срубил незримому сопернику голову и спрятал мечи, а мальчишки сорвались смотреть, как уводят в загон непослушного оботура. Тогда только подошёл, скомкал шапчонку:

— Поздорову, дяденька витязь…

Светел не сразу повернулся к нему. Наконец снизошёл:

— Гляжу, вспомнил знакомство.

— Государыня мамонька большухе довела, что ты со мной знался…

— И что?

"Прав был атя! Сильного слушают…" Светел воздержался поминать сражение на ручье, но Котёха не смел поднять глаз. Ковырял валенком снег.

— Милости велели просить… Водительства твоего, поезду сбереженья… господину воеводе словечка доброго… Пять сребреников дают.

— Восемь, — сказал Светел. — Половину вперёд, остаток — когда поезд нагоним. Ещё передай: сроку мне отсталь ждать воевода положил три дня. Стало быть, завтра в ночь и поедем. Всё слышал? Беги себе, моих гуслей девки заждались.

Ещё одни сани прикатили совсем негаданно, под самый отъезд. Светел завязал вторую лыжу, вышел встречать.

Четвёрка псов, длинная нарта, чунки на привязи… Люди — усталые, одичавшие, сплошь в снегу. Один вовсе поник прямо у полозьев.

Зорко, обходивший обоз, поздравствовал новеньким:

— Куда раззадорились, нищеброды?

Пришлый старшак оказался не из робких, поднялся против него туча тучей:

— А ты дорогу купил? Полозновицу по версте продаёшь?

К Зорку собрались работники. Скажет слово хозяин — прибьют чужаков, поклажу растреплют, чтобы не скоро собрали. Светел встал посередине:

— Мир по дороге, добрый человек…

— И тебе путь-дорожка, господин опасный витязь, — нехотя отозвался пришелец.

— В дороге и отец сыну товарищ, не нам местами считаться, — сказал Светел. — Вели, хозяин достаточный, нарту подчалить к задним саням, а уставшего в оболок взять. Не наша это вера — бессильного в пути покидать.

Шибай вновь начал буреть, вовремя передумал, плюнул, ушёл.

— Благодарствую на берёге, господин витязь, — проворчал пришлый.

Младшие походники, торопясь, отдирали от поклажи смотанную верёвку. Прочную, жёсткую, схваченную морозом. Наросшая куржа спадала пластами. Светел увидел тёмные, кое-как затёртые пятна, длинный потёк, тянувшийся вдоль копыла на полоз. Спросил с удивлением:

— Никак в дороге охотились?

— Так раненого везли, — ответил девичий голосок.

Светел полюбопытствовал:

— Помер путём или оставили у добрых людей?

— Купец встречный обузу перенял, — отрубил дальнейшие расспросы старшак. — Меня, господин витязь, если что, Непогодьем зови. А тебя как прикажешь хвалить?

Сани дрогнули, тронулись, поползли.

— Отец, письмо принесли…

Ветер чуть приподнял ресницы. Он лежал у себя в Царской башне, во внутреннем покое. Оконце с белым стеклом, по стенам строчёный атлас. Ширинка зелёным по серому, ширинка наоборот.

— Госпожа Айге весточку шлёт…

Сколько всего вчера казалось насущным. Соколья рукавица — привабить молодого Аодха. Родовой перстень Нарагонов… Всё прах. В этой комнате умерла мотушь. Здесь лежала расслабленная, редко всплывая к скучной яви из заветного сна.

— Я прочту?

Когда ни открой глаза, Лихарь был рядом. На коленях у ложа. Чёрный, с ввалившимися глазами, отвыкший есть и спать. Ветер устало опустил веки.

— "Поздорову тебе, добрый господин и брат мой, — начал читать стень. — Итак, тщательно подготовленный случай привёл меня в деревню, соседнюю с известной тебе…"

Долго же искало Чёрную Пятерь это письмо. Так всегда. Дурные вести либо всякая чушь долетают быстрыми крыльями. Радостные и важные улиткой ползут. Погибают под случайной ногой. Добираются, когда уже не нужны.

— "Эта пыль без понуждений и подкупа открыла всё, что мы с тобой так долго силились выведать. Знай же, брат: твоё предви́дение оправдалось…" — Лихарь перестал читать, вгляделся в лицо учителя. Тихо спросил: — О чём она, отец?

Ветер мог ответить губами, но желания не было. Совсем недавно письмо Айге стало бы долгожданным ключом к последней двери. Он бы показал его Ворону. "Ты упорно избегаешь говорить о брате, мой сын. Я не докучал тебе, годами не сталкивал давнюю клятву с верностью котляра. Но теперь многое изменилось. Время праведной семье узнать выжившего Аодха… Ты ведь хочешь помочь ему взойти на Огненный Трон?"

Лицо стеня расплылось, отодвинулось. Возникли внимательные, впрозелень голубые глаза под прямыми бровями: "Воля твоя, учитель. Вот только…"

Жалкий, связанный пленник в натянутом на голову мешке. Ознобиша. "Я посылал всего лишь разузнать о нём, сын. Кто посмел извратить мою волю?"

Всё будет хорошо. Всё будет по умыслу. Рука, полная властной силы, сдёргивает мешок…

Почему под ним Ворон? Натужно скрипит верёвка, охватившая сук. Кровь сбегает по изуродованному лицу.

"Ты всё-таки обставил меня, сын…"

"Лишь однажды!"

Достойнейший из сыновей.

Мотушь умирала счастливой. В глубине её памяти звучала тихая песня, качалась колыбель маленького Агрыма. Что бы напоследок вспомнить ему, простёртому в тех же стенах? Происки, тайные орудья, казни лучших учеников? Суету ради великого имени? Разве стоило оно первых детских шагов, отцовского счастья?.. Можно ли теперь что-то исправить… и надо ли исправлять…

— Как помочь тебе? — снова вплыл голос Лихаря. — Всё исполню, скажи только…

…А ведь несильный удар был. Не испугал…

Взгляд Ветра остановился на сундуке в переднем углу. Там, внутри, хранился ларец, сработанный из цельной сувели, и сверху маленькая шкатулка. Каменная ракушка очень тонкой работы. Надави на выступ резьбы — откроется серебряное гнездо, покоящее родниковую каплю. Чистую, прозрачную.

Лихарь проследил его взгляд.

"Я знаю, ты меня не предашь. Не позволишь страдать. Поклянись".

"Во имя Матери Матерей… я клянусь…"

"Да при себе не носи! А то потеряешь, как книгу!"

Он тогда наполовину шутил. Подвоха ждал от болезни. От ветхих лет, не скоро догоняющих подобных ему.

…Лихарь взял бессильную руку учителя, уткнулся лицом. Ладонь едва ощутила прикосновение, горячую влагу. Сильные плечи стеня лихорадочно вздрагивали.

— Повремени, отец… ты встанешь… ты встанешь… Владычица Правосудная, Милосердная, всех сирот Матерь, на Тебя наше упованье, Тебе верны, Тобой крепки…

Костры на перевале

"Вы, Прежние, на меня не серчайте. На кровь мою не глядите. Я вам хотя приёмный, а внук. Я щит ваш на руку брал! И сюда прибрёл не могилы топтать. Мимоходов, чужих чужан, короткой тропкой веду…"

У Нерпы-скалы были росстани, откуда долгая дорога бежала на запад, короткая — на восток. Что в одну сторону, что в другую — нетронутое снежное поле, нигде ни следа. С севера, нахлобучив серую шапку, свысока глядит Шепетуха, грозная, неприступная. Вот оно, пограничное дикоземье, великий страх поезжан!

Зорко не ограничился простым подношением, лепёшкой, черпачком каши. Сам зарезал селезня, купленного в деревне, щедрой рукой покропил жертвенный камень:

— Прими, добрый Хозяинушко! Не от безделья в твои пределы вступаем, нужда гонит. — Строго оглянулся на своих. — Чисты идём, ни грехов утаённых, ни баб в плотном… Так ведь?

Домочадцы вразнобой закивали:

— Так, так…

Непогодье уставился на невестку, словно всех бед от неё ждал. Избава потупилась, спряталась за Неугаса. Их нарта больше не тянулась за чужими санями, отдохнувшая упряжка порывалась вперёд. Светел не заметил привязных чунок. Спросил.

— В болочке с бабами едет, — поджал губы обидчивый Непогодье. — Нашёл ты место ему!

Светелу считаться правдами было недосуг. Псу стадо пасти, а не с каждым оботуром бодаться. Подавно некогда ждать, пока упорный старшак возложит свою отдельную требу: я-де сам хозяин, своим делом иду! Встав на длинные ирты, Светел пробежал мимо поезда. Череда саней, самые лёгкие в головах. Перед ними оботуры-дорожники гусем. И работники в лапках, изготовившиеся тропить.

— Велишь, господин витязь, твоего следа держаться? — окликнул молодой возчик.

Приметы приметами, но верный след вернее всего. Светел махнул рукой и умчался, толкаясь кайком. Незачем знать поезжанам, что господин витязь, такой уверенный и суровый, сам все обереги перебрал. Мальчишка, ухарь, авосьник!..

С обозом он всегда тосковал по быстрому бегу. Оттого летел по Нетечи-речке к первой примете, Злому бойцу, будто из клетки на волю. Каёк протыкал неглубокий уброд, стучал по крепкому черепу. Не серен какой, оботурам ноги сдирать. Легко пройдут, без натуги…

Злой боец, некогда грудью принимавший напор речных струй, до сих пор казался из снега, как воин из груды вражеских тел. Светел поклонился гордому камню, огляделся, опознаваясь. От Бойца начинался подъём. До самых Близнецов-скал, проткнувших макушками облака, стелился широкий гладкий бедовник. Здесь Светел умерил прыть, пошёл плавными локтями, чтобы не съёрзнули на льду гружёные сани.

С каждым поворотом тучи всё ниже садились на голову, зато распахивался окоём. Такой видел земную твердь Рыжик, когда золотой искрой скользил над ней в вышине. Вот лукоморье Кияна, плавно изогнувшееся до Старых Отоков. Сам торжок, покатый белый холм в сплошной белизне, оставался неразличим. Зато был хорошо виден разрушенный островняк и за ним — беспредельная даль с рыбьими костяками торосов. Серая мгла, затянувшая грань моря и неба…

Далеко-далеко внизу медленно пресмыкался обоз, едва обогнувший каменное плечо Шепетухи.

Топор-камень, разрубленный Бедой, нашёлся у края леса на северном склоне. Оттепельной поляны нигде рядом не было, но одну-то ночь скоротать… А назавтра Кривым Корытом скоренько вниз!

Здесь Светел остановился в раздумье. Проезжая стезя взбиралась на перемычку хорошо если в треть полной высоты Шепетухи. Могучий кряж, полуостровом высунувшийся в Киян, тяжело сутулился западнее. Где-то там, на самом верху, плыл сквозь вечные тучи разорённый кремль Прежних. Любопытство подначивало Светела сойти с пути, поискать крепостцу. Мало ли, вдруг ещё видна?.. А с поездом ничего не случится. Ползёт себе и ползти будет. Не на самый верх, но хоть до тумана дойти?.. Всего-то сотню шагов?

Светел не послушал вражьего голоса. Развернулся прыжком, ринулся назад по своему следу. На крыльях пронёсся долгим бедовником: лёту больше, чем бега! Развернулся, вздыбив снежную тучу, так, что шарахнулись работники, а головной возчик окликнул:

— За тобой, господин опасный витязь, нешто души безугомонные погнались?..

Светел рассмеялся, принял гордый вид, побежал к хвосту поезда.

Непогодье вёл упряжку, парень с девкой, держась по-прежнему неразлучно, шли за нартой.

— Значит, — спросил Светел, — в ваших местах Прежними пугать принято? Их песнями боевыми?

— Кто пугал, того пытай, — ответил хмурый старшак.

Неугас весело добавил:

— Про песни боевые Галуха всё знает.

— Галуха?

— Гудила, с нами пришёл. Ты его в сани взять велел.

— А он и пригрелся, — вставила девка.

— Теперь у Зорка со стола крошки клюёт, нас знать не хочет.

У Топор-камня сладили привал. Зорко с домочадцами по одну сторону, непогодичи по другую. Светелу не было дела: пусть супорятся, лишь бы не дрались, а схлестнутся, уж он управу найдёт. Распряжённые оботуры долбили мощными копытами снег, жевали хвойные ветки. Мальчишек постарше отправили искать сушняк. Первые же найденные хворостины обратились в мечи.

— Я Ойдриг Воин буду! Он злое племя прогнал!

— Я старше. Мне Ойдригом быть. А ты…

— Я тогда Эрелис Перводержавный!

— А кто враг будет?

— Иди сюда, Котёха!

Спесивая Котёхина мачеха лебезила перед шибаем, отряхивала валеночки большухе. Пасынок боялся ига, трепетал взрослых, робел сверстников.

— Ты вроде бой давал дикомытам? В снежки?

— Ну…

— Как было, сказывай!

Светел, идя мимо с возчиками, поглядел мельком. Котёха залился густой краской:

— Так и было. В снег под ногу затоптали…

— Во! Ныне ты у нас дикомыт. Становись, притаптывать будем.

— Да не мы. Они нас…

Его не услышали. Поднялась ребячья возня, оживлявшая прошлое так, как оно помнилось людям.

В сумерках зажгли костры. Зорковичи — на железном поддоне, непогодичи — в старом котле. Не ради пищи или тепла, ради обереженья. Многим начало казаться, будто удача похода переменилась. С севера налетел гудящий порыв, за ним сильней и сильней, задуло неровно, бахорями, голомянами, вихрями. Лес отзывался сперва шорохами, это съезжали наросшие панцири снега. Потом… повеяли гулы. Глухие, неясные. Тысячные рокоты невидимых струн. С неба… из-под земли… из-за хрустальной грани миров…

Возле костров примолкли все разговоры, поезжане творили святые знамения, жались испуганной кучкой. Смотрели, не пойдёт ли пламя зловещими зелёными язычками. Светел неволей припомнил Острахиль-птицу, кликавшую ужасом среди звёзд. Нет! Тому зыку не было имени и природы. Нынешний — жил, стучался, звал душу.

"Прежние! С песнями боевыми…"

Он сидел у костра Непогодья, привалясь спиной к своим санкам. Руки сами нашли чехолок с гуслями, лежавший сразу под бронёй и мечами.

Крылья лебединые, щёкот соловьиный, сердце соколье…

Светел поставил Пернатые ребром на колени, взялся за шпеньки, слаживая сутуги под голосницу лесных струн. Одна повела, другая приговорила! Светел начал перебирать, угадывая созвучия. "Древние Боги", что Крыло пел? Нет… "Кто ты, витязь"? Вновь мимо…

— Лес отзывается, — прошептала Избава.

Светелу тоже стало казаться — скрипы, вздохи, медленные стоны вековых елей соглашались с его тонкими струночками. Сами что-то вспоминали, ему хотели напомнить. Былую зелёную стоголосицу? Солнце, небо, звоны ручьёв, прыгающих по скалам?..

Может, лес памятовал Прежних, что пели здесь свои песни? Сперва мудрые и весёлые, после — непоклонные боевые… А тризненных и воспеть некому было.

"Лихо в Торожихе"? Нет, не оно…

Слово за словом пробудился в памяти сказ, давний, складный. Только погудку к нему Светел сразу не отыскал. Теперь она плыла столетним еловым бором, возникая, пропадая, сплетаясь и расплетаясь неуловимыми прядями. Знакомая тень в серой, всё отступающей пелене… Ладонью машет, ведёт…

Неугас рукодельничал при свете огня. Распускал длинную верёвку, плёл узорный девичий поясок. Узелки, правда, нынче медленно прибывали: гусельный лад влёк парня неудержимо.

— Слышишь, что ли, Галуха? — громче нужного долетело из-за скалы. — Кто там у приблудных играет?

— Не ведаю, батюшка.

— А хороша ли игра? — ещё зычней спросил Зорко. — К нам сюда игреца, может, позвать?

— Воля твоя, батюшка. Если кому любо, когда голосом пляшут, а ногами поют… Песни дикие, грубые, Владычице нелюбезные…

— Несите короб с вагудами! Будем песни петь благие, добрым людям приличные! Те, что в стольном Коряжине царевичи слушали!

Светел заглушил струны. Непогодье напрягся, сжал кулаки:

— Что примолк, витязь? Играй!

— Погоди. Дай послушаю.

— Коли так, — потемнел Непогодье, — и ступай себе к их костру!

Светел пожал плечами, вставая. Непогодья он знал третий день, расстаться и позабыть, а вот песни выскирегские… такую встречу грех упускать.

— Можно я пока на твоих гуслях попробую? — попросил Неугас. — Я тихонечко… я шпенёчков даже не трону…

— Ты ещё меч у меня попроси, лучину щепать, — сказал Светел. — На этих гуслях певец, Богами целованный, коленом садно протёр. А я кровью заслужил, чтоб в руки дали.

Смирный Неугас, привычный к нраву отца, в ответ улыбнулся:

— А каков подвиг твой был?

Светел прикусил язык. Тем расхвастался, что при сторонних не поминалось! Ответил надменно:

— А вот придём, наших спросишь.

К удивлению витязя, парнишка потянулся за ним слушать Галуху. Отец пристукнул кулаком по колену:

— Сидеть велю!

— Да я, отик, нейду никуда. Гляну, ладно ли гость наш устроился, и назад.

Между тем Галуха вооружился благородным удом. Со времён воруй-городка наигранный ковчежец даже настройки не растерял. Галуха привычно зажал пальцами струны… и как с ледяной горки поехал. Толком не успев сообразить, что творит, в лад затверженному бряцанию повёл сладким, страдающим голосом:

— Самовидца рассказ и досужих людей пересуды…

Вот такие царские песни.

Костёр высунул хлипкий зелёненький язычок и тотчас же спрятал, но для Галухи время ринулось вспять. Непогодьев затон, страшный Ворон, стрелы из тьмы! Пальцы замерли на ладах, голос сорвался, смолк…

Никто не заметил.

Весь мир содрогался, постанывал и скрипел под тяжёлой поступью, проминающей снег. К стоянке, грозя совсем растоптать её, шагал великан.

— Приходи вчера, приходи вчера, — отползая на заду, бормотал Зорко.

Жди беды, кто устроился на дороге Хозяина, жди втрое, кто побежал! Шепетуха уже не шептала — в полный голос гремела боевой песнью Прежних. Светел вглядывался в тени и тьму. Выйдет ли воин в древнем доспехе, измятом на Кровавом мосту? Со щитом, украшенным песницей о двенадцати струнах?

"И что я, опасный витязь, скажу ему? Как за своих обозников против него встану? А если меч обнажит?.."

По прогалине, качаясь, столбами ходили снежные заверти. Наконец исполинская поступь стихла, перестала сотрясать гору. Взыграл очередной вихорь, развеялся пеленами…

На краю света и мрака стоял сгорбленный старичок. Распахнутый зипунишко — заплаты да лоскутки, пояса не видать. На ногах разбитые лапотки… Где левый, где правый?

Светел пытался понять, отбрасывал ли старик тень, но сугробы и ели, вкованные в снег, рдели самородным золотом, поди разбери. Лишь братейка-Огонь взвивался и опадал, кланяясь Силе ничуть не младше себя. Светел по его примеру тронул снег рукавицей:

— Можешь ли гораздо, батюшка Вольный, честно́й здешнего леса!

— И вам, люди добрые, поздорову на все четыре ветра, коли не шутите, — ответил дедок. Из-под бровей двумя хвойными изумрудами блеснули глаза. Мудрые, лукавые, грозные. — Дозвольте, люди прохожие, красным словом с вами потешиться. Давно гудьбы не слыхал…

Галуха так и сидел, одной рукой зажав струны, другую держа на весу, смотрел остановившимся взглядом. Не боец. Не соратник.

— Все ладком сидят, а полпесни пропало, — огорчился старик. — Или я по ослышке сказа царского жду?

Добро, на миру смерть красна! Светел возложил гусельный ремень на плечо:

— Прости, батюшка Хозяин. Царских песен не ведаю, но чем умею, порадую…

Устроил Пернатые перед грудью. Скинул рукавицы с варежками, отправил пальцы восходить по лесенке струн. Заиграл устав, что подсказал колеблемый ельник. Начал сказывать:

Так нам пел гусляр, слепой и строгий,

Золотыми струнами искусный:

Встарь была деревня у дороги,

Крепкий тын, десяток изб да кузня.

Дедок не по-людски запахнул правую полу на левую, кивнул, сел у огня. Светелу помстилось одобрение в зелёных глазах.

Ой ты, поле, поле снеговое!

Не закатный луч тебя кровавит.

На закате полем шли герои —

Алой нитью вышитая слава.

Кто отважен, часто терпит муку.

Там, где доблесть, рядом вьётся гибель.

Тот хромает, тот лелеет руку:

До жилья какого добрести бы!

Вот один — израненное тело

На санях закутано от стужи.

За вождя он в битве принял стрелы.

"Жив ли, Гойчин? Скоро отдых, друже.

Эй, за тыном, отворяй ворота!

Где бы нам оставить побратима?"

Тут Светел пустил череду неправильных, резких созвучий, олицетворяя корыстников, забывших святое.

А в ответ — молчок. Лишь буркнул кто-то:

"Всё равно помрёт. Ступайте мимо!"

Злому удару по струнам ответил робкий, нежный напев, тем не менее полный внутренней силы:

Только деревенская сиротка

Оказалась всех других добрее.

"Заносите в дом, — сказала кротко.

Я за ним ухаживать сумею!"

И покрыла санный след позёмка.

Догорел последний луч заката.

За болящим Гойчином девчонка

Ходит, словно за любимым братом.

Подружился с ней суровый витязь.

Вечера в беседах коротают…

Раны льнами чистыми повиты,

Только очень трудно заживают.

Светел поклялся бы чем угодно — еловый бор вновь подпевал. Вместе с гуслями радовался и грустил о недолгом счастье в доме сиротки.

Старик пристально поглядел на молодого сказителя. Непонятно вздохнул.

Светел пригнулся, шагнул вперёд крадучись, озираясь по-воровски. Взмахнул кулаком.

А потом, худой метельной ночью,

Затрещали крепкие ворота:

"Выдавайте жён и красных дочек

На потеху вольному народу!

А не то — прощайтесь с головами!"

Мужики дородные смутились…

"Ратью встать? Поди, поляжем сами.

Нам ли силой выйти против силы?

Мы к сраженьям вовсе непривычны…"

Помутились горем бабьи очи…

"Небыша сюда бы! Перекидываться погудками, как снежками. Я бы гусли оставлял, всё показывал. И страшливых мирян, и воина, и…"

Светел метнул быстрый взгляд на Зоркиных обозников. Галуха, опамятовавшись, водил пальцами над струнами уда. Хотел подыграть, не решался. А ну его! Без помощников справимся!

"Значит, вот каков у них обычай?

Не пойдёт! — сказал упрямый Гойчин. —

Кто врагу однажды покорится,

Век дурной не оберётся славы.

Ты беги-ка в кузницу, сестрица!

Вот мешок: в нём воинская справа.

Кто главарь негодной этой рати?

Надо бросить вызов атаману…"

"Ты куда с постели, милый братец?

Только встань, закровото́чат раны!"

Говорит ей витязь, храбрый Гойчин:

"Что мне раны, славная подруга!

Я-то встану — был бы меч наточен,

Щит сплочён, залатана кольчуга!"

Вот бежит, не чуя ног, сиротка,

Прямо в кузню, пышущую жаром…

"Топ-топ-топ, — рассказывали гусли. — Звяк, бух! Звяк-звяк-звяк, бух!"

Вот и кузница: жаль, трудилось в ней какое-то посрамление святого ремесла. Своей бы рукой задушить!

…Крутит ус кузнец рыжебородый:

"Сделать можно. Только не задаром.

Я вдовец, я зябну долгой ночью…"

Чем такое — лучше с камнем в воду!

Бесконечный трепет одинокой струны. Мгновение тишины, отчаяния. А потом — глухой, нарастающий, суровый распев. Брат за братьев! За сестрёнку назва́ную! Кто первый на нас?

"Значит, вот как! — снова молвил Гойчин.

Нет стыда у здешнего народа!"

Всполошилась шайка воровская:

Из ворот, держа клинок старинный,

Витязь к ним выходит спотыкаясь,

Вожака зовёт на поединок.

Меч иззубрен, щит починки просит,

И кольчугу рвали чьи-то стрелы,

Самого чуть ветром не уносит,

А туда же — возвещает смело:

"Ты да я! Узрит нас Божье око!

В этом споре выкупа не будет!"

И схлестнулись. И главарь жестокий

Свергся наземь с рассечённой грудью.

Слово свято! Шайку скрыли тени.

Облегчённо выдохнули смерды…

Но и Гойчин рухнул на колени,

Осенённый поцелуем смерти.

Раны кровью плачут — не уймутся.

Там, где доблесть, рядом ходит гибель.

Только смог сиротке улыбнуться

Да сказать за что-то ей спасибо…

Так нам пел гусляр — слепой и строгий,

До пустых попевок не охочий.

В ту деревню больше нет дороги.

И ведётся в людях имя: Гойчин.

Тут уж Светел дал волю Пернатым. Влёт подхватывал брезжущие созвучия, что посылал ему лес. Возвращал уверенным согласием струн. Тонкий короб гудел совокупной речью песни, леса на ветру, земли, небес, людской памяти. Грех ладонью такие гулы глушить! Светел дал бесконечному послезвучанию истаять, раствориться в голосах природных начал.

— Вот… Не прогневайся, батюшка.

Хвойные изумруды чуть потеплели.

— Зря, охаверник, гусляра слепого приплёл… — сказал старичок. — А всё равно порадовала меня царская песня. И я тебя порадую, маленький огонь. Иди за мной. Топор захвати…

Стоило войти в лес, как дедок начал меняться.

Драный зипун расправился шубой, каких люди не шьют: мехом наружу. Отсветы ночного неба зажгли по самоцвету на каждом серебряном волоске. Бородёнка распушилась белой окладистой бородищей, по вискам из-под шапки легли дикомытские косы с запутавшимися живыми хвоинками. Лапотки обернулись высокими сапогами в инеистой опушке.

"Как же хорошо, что я днём самовольничать убоялся…"

На плоской вершине Шепетухи совсем не было деревьев. И почти не было снега. Весь сдувало бурями, налетавшими с неупокоенного Кияна. Даже тучи, волочившиеся по склонам, разбегались здесь на две стороны, обтекая ещё заметные стены — разрушенные, вросшие в землю.

Печальные. Гордые.

Светел обнажил голову. Поклонился памяти, как святому храму.

Хозяин, не останавливаясь, зашагал к остаткам ворот. Светел поспешил следом, кованые лапки царапали по голым камням.

Укрепления не замыкались кольцом. Лишь отгораживали часть вершины над чудовищной кручей, падавшей в море. Развалины башен плыли сквозь облачные туманы. Неволей вспомнишь иномировой обрыв с его звёздами… мёртвую дружину у края…

— Смотри, — пророкотал Хозяин.

Светел увидел громадный, в четыре обхвата, еловый ствол на земле. Этакий древесный глодень: обугленный с одной стороны, окорённый лютыми вьюгами, до звона высушенный морозом.

— Когда Прежние держали здесь последнюю оборону, под стену внутренних палат внесло семечко, — заговорил старец. — Когда крепость обезлюдела, к небу подняло голову стройное деревце. Оно слушало северный ветер, ещё говоривший на языке ушедших людей. Каждой жилкой впитывало его песни… Когда в раненом мире нарушился порядок и Бог Грозы не смог отстоять небеса, последняя молния освятила царь-ёлку. Я знал, что храню её не напрасно. Возьми, маленький огонь, сколько потребно тебе. Гусли сладишь, когда время придёт.

"Да у меня Пернатые живут! — чуть не ляпнул Светел. — Крыло играл, уж куда лучше!.." Прикусил глупый язык, склонился малым обычаем:

— Благодарствую, батюшко-Хозяинушко.

Древние изумруды вдруг пугающе вспыхнули.

— Верни солнце!

И Светел остался один перед необъятным стволом, на каменном островке среди туч.

На юру

Ознобиша хранил в памяти не одни только выскирегские ходы, мосты и прогоны. Он много раз пересматривал начертания северных украин, следя то походы Первоцаря, то Ойдриговы захваты. Вот Чёрная Пятерь, вот Шегардай, вот зёрнышки деревень, нанизанные на выскирегский большак. Одни — чёрные, невсхожие. Другие проросли одуванчиками зеленцов. Там люди. Жизнь, пища, тепло.

Удирая из снежной норы, он всякий миг ждал погони. Но вот отступили за спину береговые скалы залива… на вёрсты раскинулась ледяная равнина, беззащитно голая от окоёма до окоёма… Уж тут его точно должны были высмотреть и настичь? Не высмотрели. Не настигли. Ознобиша с недоверчивым облегчением выбрался на долгие изволоки южного берега. Оглянулся, различил вдали чёрную короткопалую пятерню, казавшуюся сквозь туман…

Она почему-то не протянулась к нему. Не схватила когтями.

Как такое объяснить?

Чтобы Пороша с Хотёном замешкались на горячий след встать? В том же мешке беглеца назад приволочь?..

Разве только Ветер приказал живым отпустить.

Знай, выкормыш, каково уроков не исполнять.

А пальцы — это за Белозуба.

Ворон…

Подорожник в доставшейся укладочке был как на моранском орудье: мурцовка из утиного жира с мясом и водяной зеленью. Лежалые шарики мало радовали язык, но греву прибавляли даже лучше строганины. Изголодавшийся Ознобиша половину съел сразу. Остальные сберегал, как только мог. Держал за щекой, сосал понемногу. Последние двое суток всё равно пришлось идти натощак.

Правая рука стала совсем бесполезной. Не держала посоха, мучительно отзывалась на любое движение. Ознобиша нёс её у груди, подвернув длинный рукав. Боль навевала отчаяние, томила душу и тело. Локоть и плечо уставали, сделать бы косынку, как Харлан Пакша подвязывал, да из чего? Пояс снять — снизу холод пойдёт. Поплевать, чтобы к кожуху ледком прихватило?..

Где-то впереди, за увалами, за метельными полями, лежала дорога. Та самая, которой его везли из Невдахи. Громко сказано, дорога. Цепочка примет, известных опытным возчикам. С чего он взял, что сумеет их вспомнить? Узнать?

Он тогда плохо спал ночами, боясь неизвестности впереди. Это в тёплом-то оболоке саней. А главная беда была — каша есть, ложки нету. Знать бы дураку…

Когда впереди наметилось движение, беглый райца от ужаса обратился в ледышку. Сколько ни думал о гибели, а как пришлось во все глаза посмотреть… Он почти по именам узнал серые тени, готовые разогнуться беспощадными тайными воинами. Понял, который из них подойдёт к нему самым первым, усмехаясь всем лицом, кроме глаз…

Четвероногие тени не поспешили вытягиваться в людей. Ознобиша моргнул, отогнал морок и всё равно понял: это конец. Загнанного подранка брала в кольцо стая одичавших собак.

Семёрка поджарых, мощных зверей, возглавляемая хромой серой сукой.

Наверно, когда-то они вместе таскали тяжёлую нарту. Вон тот рыжий был сильным коренником у барана саней. Дороги не выбирал — вожака слушал. Он прыгнет первым, собьёт. Бросятся остальные и…

Сука принюхалась, отбежала под ветер, вскинула голову.

Ознобиша не сводил глаз с рыжего. За миг перед тем, как тот взрыл задними лапами снег, — яростно крикнул, взмахнул крепким кайком, сбивая зверю бросок. Злой кобель рявкнул, прянул в сторону, изготовился вновь.

Сердце довершало бешеный счёт. Снег за спиной прошуршал под быстрым скачком. Ознобиша начал оборачиваться, неловкий на лыжах, зная, что не успеет. Шатнулся, припал на колено…

Сука выскочила из-за него. Встала близко, боком, заслоняя от рыжего. Прорычала всей стае тёмные пёсьи слова, возглашая внятный запрет. Повернулась к Ознобише… Она ли выводила стаю к добыче? Что такого унюхала, что даже голод не вынудил преступить?.. Умильно прижатые уши, виляющий хвост, в глазах — память, тоска. Чёрный нос жадно обшарил исцарапанный кожух, влез в правый рукав, где свила гнездо боль. Ознобиша хватал ртом воздух и снег, никак не мог отдышаться. Наконец осмелел, тронул рукавицей серую гриву… Сучилища вздохнула, привалилась литым плечом, едва не опрокинув его.

"Где ж твой любимый хозяин? Замёрз в бурю, свернул шею на крутизне? Угодил разбойникам под кистень?.."

Собака может очень многое рассказать, но не всё. Устав гадать, Ознобиша бездумно вверился стае. Шёл, куда вели псы, вновь привычно выстроившиеся упряжкой. Спал в снежной норе, притулившись среди мохнатых клубков. Сил, правда, оставалось всё меньше. Листы разысканий, перечитанные семьдесят семь раз, лежали повитые узорочным пояском. Царевна признает дело своих рук, когда кто-нибудь найдёт свиток и, убоявшись пустить на растопку, передаст в Выскирег…

О том, что мысленные листы существовали лишь для него, Ознобиша вспоминал через раз.

На третье утро пегий кобель, помощник водильщицы, приволок утку. Что голодной стае маленькая костлявая утка? Всё же Ознобише досталась лапка: цевка да грязно-жёлтые перепонки. Он сгрыз, что зубам поддалось, едва не рыча. Спрятал косточку на потом…

И запоздало сообразил: а ведь рядом деревня. Огородные пруды, рыбные, птичьи.

— Ты куда ходил, пегий? Где утку поймал?

Кобель не понял его. Ознобиша решился было распутать след удачливого охотника, но отпечатки лап скоро спрятались в сыпучем снегу. Безлесные угорья, одинаковые во все стороны, уходили прямо в серые небеса. Дымом ниоткуда не пахло. Ознобиша заплакал бы, но не было слёз.

На очередной лобок он еле взобрался, опираясь то на каёк, то на сильный пёсий загривок. Встав на юру́, обратился лицом к югу и некоторое время равнодушно смотрел, как в полутора верстах кивает, завивается клубами рваная маковка зеленца.

Ледяные валы, с наветренной стороны едва видимые из снега… Распахнутые ворота…

"Я умираю, — наконец сообразил Ознобиша. — Матерь Милосердная последнее утешение посылает. Увидеть даёт, чего наяву не достиг…"

Из ворот выбирался не то чтобы поезд, скорее ратный отряд. Десятка три лыжников под золотой блёсткой царского знамени. Несколько оботуров, вьючных и верховых…

Кажется, пора было садиться в снег, зажмуриваться и ждать, чтобы накатило усыпляющее тепло.

Правую руку, обвисшую вдоль тела, стиснули зубастые челюсти. Клык придавил вылущенный сустав, Ознобиша закричал, дёрнулся и пошёл, куда его тянули. В неглубоком удолье виднелась цепочка высоких снежных болванов, тянувшаяся через пустошь. Так жители погоста исполняли дорожную повинность, отмечая выскирегский большак.

"Это снится мне. Это снится…"

У ближнего вехового стойка́ сука выпустила рукав. Вильнула напоследок хвостом, мерной рысью повела стаю прочь. Ознобиша всхлипнул, сполз на колени, зная, что уже не сможет подняться. Веки то склеивались, то медленно раскрывались.

Далёкие голоса… непонятные речи…

— Мартхе?

Хруст снега под лыжами…

— Евнушонок, никак вправду ты?.. Мартхе!

Крепкие руки подхватили его. Близкое дыхание, запахи влажного меха, жареного сала, сильного тела.

— Го… су… — Ознобиша уплывал в сладкое сновидение. — Государь…

У него уже снимали с ног лыжи. Кутали в толстый плащ. Тепло не скоро доберётся сквозь кожух.

— Эк я порадел меньшому братишке… тьфу, старшему великому брату! — подозрительно ласково, как над смертельно раненным, ворчал Гайдияр. — Живо там, поворачивай! Не спать, безлядвые!.. Гонца лётом вперёд, чтоб мыльню нагрели!.. Эй, открой глаза, евнушонок! Не вздумай мне ещё помереть!

Вера и мера

Ледяными отмелями Кияна, где некогда вскидывались белоголовые волны, тянулся поезд переселенцев.

— Правильно отроку велел ко мне гнать, — похвалил Светела воевода.

— Мы тоже следы видели, — кивнула Ильгра. — А тут и Хвойка с вестями.

Теперь меньшой Гузыня с молодым Крагуяром налегке бежали венцом старого берега. Поглядывали, не обратится ли пустой след вражеской ратью. Дружина шла цепью вдоль кощейского поезда. Оружие, брони — всё под рукой.

— К пережабине спешим, — сказал хмурый Гуляй. — Если Ялмак вперёд подоспеет, как есть дорогу засядет.

Светел ждал и боялся допроса: где, от кого вызнал про Лишень-Раза? Врать не мог, правду выдавать не хотел. Неворотимое слово доведёт и до клейма на груди. Ему повезло. Вагашские дышловые сани выделялись среди рознопряжек, как белые гуси в стае серой свиязи. И самого Зорка было не спутать с кощеями, тихими, поклончивыми. Он, кажется, ждал, чтобы ему пришли здравствовать. Не дождался, сам догнал Сеггара:

— Ты, стало быть, Неуступ?

Воевода смерил его взглядом:

— Так люди хвалят.

— Что же это, Неуступ, твои молодцы вежества не знают, обхождению не научены?

— Это которые?

Борода шибая указала на Светела.

— А вот он!

— И чем тебя мой витязь обидел?

— А тем уже, что в Старых Отоках сутки лишку мёрзнуть заставил! Словами гордыми лаял! Голытьбу перекатную к саням подчалить велел, день да ночь их в таске везти! На Шепетухе…

— Погоди, добрый господин. — Сеггар поднял рукавицу. — Ты большим ли задатком его обязал?

— У меня кошель от лихих людей далеко убран. Часто доставать — скоро легче лёгкого станет.

— Так уплатил он тебе, Незамайка?

— Ну… Пообещался за всё сразу потом. Слово дал.

Рукавица Сеггара сбила Светелу шапку на нос.

— Не для му́ки, сыне, для науки: ино верой, ино и мерой… Непогодье вознаградил ли тебя?

— Сполна, отче.

— Вот за него мечи и достанешь. А ты, добрый господин, витязю моему за обиду ещё два сребреника на бирку прирежешь.

— Да я…

— Не то у причала останешься куковать.

— Это почему?

— Потому что там корабли Сенхана, моего брата.

Кощеи витязей трепетали и чтили. Спорили меж собой, кому в очередь их санки тянуть. Бранились с Непогодьем: тот от самой Шепетухи вёз для Светела еловую плаху. Не передавал никому.

Светел всё поглядывал на отрубок. Стоя с топором в руках над разгроминой, он ведь вспомнил две ёлки у Светыни, росшие то ли из одного корня, то ли из двух. И, как когда-то, снова привиделось: вот падает старшая… свергается, защищая меньшу́ю…

Помедлив рубить лежачий ствол, Светел обошёл громадный царь-пень.

Ладонью тронул корни, местами неотличимые от камней.

Прислушался, как не все люди умеют.

Уловил медленный, далёкий ток жизни.

И не сдержал порыва, перелил в жилы дерева щедрую толику золотой солнечной силы: "Ты встанешь. Стройным стволом, пушистыми ветками. Вновь коснёшься головой неба…"

Кто бы теперь ещё посоветовал, как подступиться к дару Хозяина? Какие гусельки вытесать, чтоб вековые гулы не расточить?..

С высокого берега даль не так распахивалась, как с Шепетухи, но тоже — любо глазом окинуть. Дружина претила поезду растягиваться, подгоняла, скучивала, как пастушьи псы стадо. Дорога, хоть и бугрилась задулинами от прошлых метелей, всё-таки лежала свободная от казнящих гор и оврагов. И не заплутаешь: без следа идти можно, без провожатых. Справа утёсистые обрывы, по левую руку торосы, что крепостная стена. Светел всё ждал страшной волны, ломающей многолетние льды, как яичную скорлупу. Пока окоём оставался тих и спокоен. Светел крепко подозревал: море придёт, когда он отвернётся или уснёт. Более опытные витязи морщились. Хороша война за горами! Им случалось удерживать поезда, в суматохе лезущие на скалы.

— И так здесь как в захабе, — тревожился Сеггар. Он боком сидел на кощейских санях, крутил в руках большую витую раковину. — А что в пережабине будет?

Гуляй посоветовал:

— У пережабины давно пора городок сладить. Ради присмотру.

— За проход мыто взимать, — продолжила Ильгра. — А воеводой Ялмака посадить. Может, он там стены уже водой поливает?

Они подсаживались на сани, когда удавалось. Берегли силы для возможного боя. Это понимали все, кроме Зорка, Котёхина отчима и части походников, видевших богача хозяином поезда.

— По мне, — сказала Ильгра, помолчав, — гонца бы послать…

— Куда? — обернулся Гуляй.

— К Сенхану. За подмогой.

— А придёт? Сенхан-то?

— К брату на выручку?.. — ляпнул Светел и покраснел. Ну не умел он мысли таить.

Ильгра легко спрыгнула с санок:

— Пойдём, что ли.

Они пробежали вдоль всего поезда. Весело убедились, что Непогодье не выбросил плаху. Навестили дозорных… Наконец Ильгра пошла спокойным шагом, позволявшим беседовать.

— Однажды, — сказала она, — Сенхан и Сеггар, сыновья старого Сенхана, удили рыбу в проливе. И это был не какой-нибудь здешний ерик. Видел бы ты те проливы! Скальные стены высотой полверсты! Боги прорубили их мечами на заре мира…

Светел попытался представить. Перед умственным оком воздвиглись две Шепетухи, разделённые Духовой щельей.

— И вот мальчишки заметили, как всполошились птицы, а потом из-за поворота вышел водяной холм и понёсся на них, захлёстывая берега. Братья только успели повернуть лодку носом к волне. Летя вверх, они вспомнили по именам всех Богов. А потом волна ушла дальше, оставив их лодку на твёрдой земле в двухстах саженях над водой. Тогда сыновья Сенхана посмотрели один на другого. "Море обласкало нас там, где гора наверняка бы похоронила! — сказал молодой Сенхан. — Будь я проклят, если однажды сменяю море на сушу!" — "Человек рождён ходить по земле, — сказал Сеггар. — Будь я проклят, если ещё раз берег покину!" Так оно и сбылось. Сенхан стал морским воеводой. Он никогда не касается ногой тверди, Сеггар же доныне странствует посуху. Прежде Сенхан, бывало, заходил в реки, и тогда мы путешествовали все вместе. Теперь братья видятся лишь на причале, ведь мостки не принадлежат ни воде, ни земле.

Светел упрямо спросил:

— Но воинов он ведь может прислать?

— Может, — кивнула Ильгра. — Если гонец добежит.

Светелу стало даже досадно, что на нём самом не лежало какого-нибудь удивительного зарока. Лишь давнее слово найти и выручить Сквару. Он ревниво спросил:

— Ты небось тоже в чём-то завековалась? Чтобы мне знать?

Ильгра отмолвила с усмешкой:

— Навечно не завечалась… просто вековать судьба выпала.

— Почему?

— Моя кровь от племени, чьё время прошло, — сказала она. — У моей прабабки было четыре дочки, у бабки — две, у матери — только я.

Светел вновь показался себе до обидного непримечательным. А воевница, подумав, добавила:

— Боги населили юный мир особыми племенами, испытывая, какой получится толк. Мир начал взрослеть, и тем, кто был верен предназначению, во все времена жилось нелегко. Мы, заяровые воины, бесскверно исполнили должное, потому уходим со славой. Не каждых, как нас, вспомнят песнями на пиру. Примером, люди царского дара обратили благую силу в проклятие. Так властвовали, что всем Беду навлекли… Ладно, Незамайка, идём к воеводе. Послушаем, что сдумал.

Светел про себя был уверен: бежать к Сенхану предстояло ему. "Я на лыжах всю дружину в очередь притомлю. Мимо ялмаковичей засенью просочусь, не увидят. Лётом пролечу, не угонят!"

Правда, тут же вспоминалось, как за Туманной щельей его, на ту пору младшенького, пытались выслать вперёд. Оставить в живых, когда гибли другие.

— Хвойку пошлю, — решил Сеггар. — Ты, отроча, иртами лют и ве́сти уже носил, не оплошаешь. Ступай, Ильгра всё тебе растолкует.

Обрадованный парень побежал собирать лёгкий кузовок и оружие. Сеггар проводил его взглядом.

— Не быть Хвойке витязем, — добавил воевода, когда меньшой Гузыня уже слышать не мог. — Такому не с дружиной ходить, а жёночку разумную, чтоб подсказывала, куда силу девать. Закончим живы поход, с похвалой и наградой к мамке отправлю.

— Ещё что придумали! — негодовал Зорко. — Сани огородом ставить, хлопоты лишние! В дозоре черёд брать…

Старший сын пояснял:

— Это, батюшка, для надёжи. Мало ли кто в ночи подойдёт.

— У меня на то в найме дружина, чтоб кто попало не подходил! Всяк своё дело знай! Моё дело платить, их — поезд мой опасать!

Галуха этих речей старался вовсе не слушать.

"По́лно, игрец, на высокие ступени карабкаться, — трезво говорил он себе. — Обрываться, гадать, как голову унести. В царских палатах не усидев, беззаконный люд потешать… Мудреней уже наконец! Зряче выбирай, с кем держаться. Прям Непогодье, да нищ. За морем батрачить пойдёт, если не в кабалу. Нравен Зорко, да кошелём ядрён. Здесь силу знает и за морем на ногах устоит. Может, даже возвысится. Не пропаду с ним…"

Вечером поезд всё-таки свернулся обережным кру́гом. Вагашские сани, конечно, стояли посередине — сытые гуси меж безвидных сереньких птах. Здесь были самые дикие места на всём пути, самые суровые. Ни зеленца, ни двора перепутного, ни торжка. Дров и тех в оголённом приморье взять было негде, поэтому запас, что с собой везли, впустую не тратили. Всё же из саней вынули железный поддон, только вместо костра сошедшиеся Зорковы ухвостни поставили на него жирники.

Галуха подтянул струны любимого уда:

— Дозволишь ли, хозяин ласковый, потешить народишко?

Зорко, укутанный в крытую цветным сукном шубу, величаво кивнул. Ему уже понравилось везти среди работников своего игреца. Красоваться, походить не на шибая, разбогатевшего перепродажей чужих животов, а… ну самое меньшее на хваткого боярского пригульного. Со своим если не двором, так уж дворней.

— "Хвалу о перстах" нам спой! — слышались голоса.

— "Вы садитесь, друзья"! — перебивали другие.

— Пустите, желанные, с вами песен послушать, — вежливо махнул шапкой молоденький парнишка-кощей. За его плечо держался рослый старик с буквицей, выжженной на щеке.

Зорко умел отличать могущественных воров от бедных и неудачливых.

— Без варнаков обойдёмся! В шею обоих!

Галуха пощипывал струны, смотрел в рот хозяину. Пока Зорко раздумывал, что предпочесть, у внешнего края стоянки зазвенели гусли. Там собралась дружина и часть кощеев, державших сторону Непогодья. Галуха неволей навострил уши.

Нити судеб прядутся Богами…

Оттого в безначальные дни

Наши пращуры стали врагами —

Видно, крепко грешили они.

Словно камни, летели проклятья

Над твоей и моей головой…

Только мы подрастали как братья,

Знать не зная вражды вековой.

Сквозь морозную тьму небосвода

Синева проступает вдали.

Даже если отнимут свободу,

Лишь бы душу отнять не смогли!

Галуха едва разбирал слова, туда, где он сидел, долетала в основном голосница, и она была прекрасна. А припев!

Брат за брата, встань с колен!

И не надо каменных стен…

Галуха начал тихонько подыгрывать. Вот же как! Совсем рядом стучалось в душу, прокладывало себе путь что-то крылатое, настоящее… Решиться ли ответить на зов?

— Эй, гудец! — окликнул Зорко. — Заснул!

— Не гневайся, господин. Что велишь играть?

Чем дальше на север, тем меньше на земном лике было шрамов Беды. Щит материка здесь не так вспучило, как у Выскирега. Там Киян отступил на добрый десяток вёрст, здесь кое-где остался в былых пределах. Береговая дорога становилась всё у́же.

На четвёртый день после того, как Сеггар отправил гонца, Светел с Крагуяром, высланные далеко вперёд на развед, рассмотрели в серой дымке подошву скального лба, немногим уступавшего Шепетухе.

— Сеча, — сказал Крагуяр.

Здесь торосы вбило бы под самый обрыв, но мешали быки — громадные отломыши камня, лёгшие отдельными островками. Над самым ближним к Сече реяло знамя. Ветер подбрасывал чёлку из оботурьих хвостов, нёс полотнище с длинной рыбой, разинувшей зубастую пасть.

В пережабине стоял заслоном Ялмак.

Можно было возвращаться к своим, но Светел всмотрелся:

— А вон там что?

— Где?

Они прошли ещё немного вперёд. Посреди дороги торчало белое изваяние. Грева, покидавшая плоть, осела густым инеем, спрятав раны и кровь. Мёртвый Хвойка стоял, обратясь к югу, держал в руках собственную отсечённую голову.

Гонец не добежал.

Кунный слаз

У Светела с Крагуяром были на двоих пустые лёгкие чунки: случись что с одним, второй назад привезёт. Они вырубили из крепкого льда Хвойкины вмёрзшие ноги, подняли мертвеца. Может, ялмаковичи с разбойниками на них смотрели, смеялись.

Дружина собралась кругом павшего. Смерти в поезде уже случались. То обессилеет старец, то баба не ко времени возьмётся рожать. Мёртвым наскоро ладили домовины в торосах, прощальный чин отправляли на ходу. За хвостом обоза плелись тощие волки.

— Отроку с нами быть, пока погребение честь честью не сладим, — приговорил Сеггар.

"А поляжем — вместе в ирий взойдём, где Коготок за чашей пенной нас ждёт…"

Потом воевода велел остановить поезд.

— Двойная сила путь нам залегла, — объявил он собравшимся старшакам. — Ялмак Лишень-Раз, с коим братской любви у меня давно нет, и ещё оковырок разбойной шайки, что Кудаш прежде водил. Врозь мне их зазорно бояться. Вкупе насядут — рук не хватит рубиться. Отрока я слал за подмогой, да не утягнул он.

Было видно: голову Хвойке сняли уже мёртвому. Свой первый и последний бой меньшой Гузыня принял славно. Вот только братьям выручку не привёл.

— И что теперь? — помолчав, спросил Непогодье. Другие переселенцы смотрели то на него, то на Зорка. Кощеи, чёрное мужло, мизинные люди. Половина — бывшие рабы, привычные хозяйского решения ждать.

— Теперь от вас пособления чаю, — сказал Сеггар. — Гонца бы нового надо. И мужам исполчаться. Со мной ратовать выйдете, если подмоги не будет.

Зорко подбоченился:

— Странно мне, воевода! Мы тебя наняли, чтоб ты нас защищал? Или сами твою голову оборонять нанялись?

Сеггар не первый раз поезд вёл. Всякое видел. Со всякими говорил.

— Правда твоя, вагашонок. Силком на рать не гоню. Сломят нас — ты себе смирно стой, пока разбойники твою казну делить будут и дочек за косы ловить.

— Ты, воевода, их присказку слыхал? Волей дашь — охотой возьмём! Кудаш последков не забирал!

Сеггар кивнул:

— Как уж не слыхивать. Говорят, сосед твой, Тарута, надеялся откупиться. Да после хоронить нечего было.

Непогодье медлил принимать чью-то сторону, лишь буркнул в ворот:

— У Таруты небось казны недостало…

— А ты мою казну перечёл? — вскинулся Зорко. — Я ещё Ялмака найму, чтоб дальше провёл!

Ильгра кивнула без улыбки:

— Вот уж Сенхан обрадуется.

— Нанимай, — разрешил Сеггар. — Только прежде мне задаток отсыплешь. И столько же ещё за обиду. Без того ни едины сани с места не двинутся.

— Да ты хуже разбойника! По миру с сумой пустить норовишь?..

— На себя обернись. До сего дня скупишься десять сребреников отдать за то, что мой витязь тебя, отсталого, ждал и Шепетухой провёл.

— Богатство бессчётное! — усмехнулся Гуляй. — Один раз непутку выбрать рябую!

— Поверстаешься, — сказал Сеггар, — тогда буду с тобой слово молвить, до тех пор лучше помалкивай.

— Я…

Ильгра подплыла к Зорку по воздуху. Ласково, снизу вверх заглянула в лицо. Тот расхотел браниться, отвёл взгляд.

Сеггар договорил:

— А вы, мужи смы́сленные, думайте думу. Найдите мне паренька, чтоб не забоялся мимо ялмаковичей проползти. Не о казне речь веду — о жизни и смерти.

На том оробевшие старшаки разошлись. Скоро из кощейского стана послышались громкие голоса, поднялась даже возня, но скоро утихла.

— Дядя Сеггар, — сказал Светел, — меня пошли, долечу! Ловить станут — умаются! Переймут — вырвусь!

Неуступ вздохнул, устало поднял глаза:

— Ты мне здесь нужен. Теперь как ни беги, а с подмогой обернёшься навряд ли.

— Вместо тебя в чело строя десять кощеев поставить велишь? — спросил Гуляй. — И за теми глаз да глаз, не то разбегутся!

Ильгра беспощадно добавила:

— Мне, может, твоё место занять?

"Будто хуже справилась бы! А я сдуру про царский дар хотел расспросить…"

Поезд, остановленный на непривычную днёвку, издали казался почти обычной деревней. Гружёные сани огородом, внутри круга — жилые оболоки в две улицы. Смешливая голь даже названия улочкам дала, по обычаю больших городов: Гунькина да Отрёпьева. Реденькие дымки тянулись сквозь наружные продухи, лишь у Зорка над болочками торчали железные трубы. Его сани, кто б сомневался, стояли отдельной крепостцой с внутренним двориком. Ещё и стража похаживала, чтобы всякое ворьё мимо не шастало, добро подрезать не норовило.

Светел с Гуляем и Крагуяром натягивали братский шатёр, когда к дружинной стоянке бочком подошла Избава.

— Тебе чего, дитятко? — окликнула Ильгра.

— Так мне бы… с господином гусляром перемолвиться…

Девка была на себя не похожа. Тихая, глаз не поднимет. Светел проверил, довольно ли тяжела глыба, принесённая для растяжки. Разогнул спину, отряхнул рукавицы.

— Вот он я, славёнушка.

Избава быстро глянула на него, опять съёжилась.

— Так я от господина Зорка… с тобой, добрый витязь, поверстаться пришла… Благодарствовать на берёге…

— Что?

Теперь на Светела смотрела вся дружина. Кто-то кашлянул в кулак. Кто-то хмыкнул, провёл рукой по усам. Светел ещё не всё понял, но скулам стало жарко. Избава теребила махры пояска, сплетённого из распущенной верёвки:

— Добрый господин витязь… ты уж не погнушайся скудостью нашей…

— Э, гусляр! — хохотнул Гуляй. — Тебе кунный слаз перепал!

Дружина женской милостью обделена не бывала. Случалось опасным воинам урывать торопливые, тайные ласки, в глаза не заглядывая, имён не выспрашивая. Случалось за поцелуи сребрениками платить. Но вот если красная девка прилюдно подносит награду, какую просто так не возьмёшь… Благодарит за спасение, за семьян, за себя…

Слазом торгованы зовут особенный выкуп. А что такое куна́, кунка, ку́ночка — надо ли кому объяснять?

Светел стоял столбом, не знал, куда руки деть. Те самые, обученные владеть ремеслом и в гусли играть, и тяжёлый лук гнуть, и двумя мечами изяществовать.

— Не робей, дело молодецкое! — Гуляй откинул входную полстку шатра. — Заодно испытаешь, ладно ли натянули!

"Я робею?! Да я… да у меня…"

Ильгра с воеводой чертили на снегу Сечу, знакомые лукоморья, берег Светыни. Витяжница вскинула голову:

— Постой, девонька! Ты, что ли, молодого непогодича невеста?

— То правда…

— А сказываешь, от Зорка пришла? Они ж со свёкром твоим в бороды один другому плюют!

— Так замирились… Благословили меня и свёкорбатюшка, и жених-избранушка…

Ильгра покачала головой, вернулась к начертанию. Светел за руку ввёл девку в шатёр. Полстка мягко пала на место.

Внутри было холодно, как снаружи, но хоть ветер за ворот снегом не сыпал. Светел сел на ворох свёрнутых одеял, посадил рядом Избаву. Её руки в его ладонях трепыхались испуганными воробушками.

— Трясёшься зачем? — шепнул Светел. — Не обижу…

А сам только думал, как смирить дрожь, пока развязывал в сумраке её кушачок, искал пальцами незнакомое тепло под мехом кожушка, под всеми рубахами. Сердце начало возгораться, радостно погнало кровь в жилы, особенно в самую главную, становую. "Вот!.. Как мечтал… наконец-то… с ро́внюшкой ласковой…" Избава вроде решилась, поверила, тронула жарые волосы, широкие плечи…

Светел бережно увлёк девку на разостланные войлоки, опёрся локтями, потянулся к лицу, ткнулся в щёку… мокрую, солёную, горячую. Разыскал устами уста — а губа-то до крови закушена и дрожит.

— Ты что? — Голос прозвучал хрипло. — Ревёшь, что ли?

Она как могла давила рвущийся всхлип:

— Господин… прости девку глупую…

Светел её выпустил, сел, зло зарычал:

— На что пришла, коли нежеланен?

— Так благодарствовать…

Тут уж прежде ласковые ручищи встряхнули её так, что все косточки подались.

— Правду сказывай, дура!

Бедная Избава, колотясь, задыхаясь, поведала:

— Батюшка Непогодье с моим Неугасом к Зорку пошли, да скверно поладили… Теперь связанные сидят…

— А ты что?

— А я, рекли, если не порадую… не улещу, чтоб Зорку те сребреники простил… так больше ладушку не увижу…

Дружинные воины, собравшиеся кругом Ильгры и Сеггара, неволей обернулись. Бичевы шатра хлопнули, как вхолостую спущенные тетивы: разъярённый Светел выскочил вон, таща за собой девку. Ни влево, ни вправо не посмотрел, сразу ринулся Гунькиной улочкой, мимо кощейских саней, обшитых рогожами. Шагал так, что Избава, отменно скорая на ходу, поспеть не могла.

— А я думал, за наставлением спешит, за советом, — улыбнулся Гуляй.

Ильгра вздохнула:

— Пойти, что ли, приглядеть? Ведь наворотит мальчоночка с пылу, всей ратью не отскребём.

В Зоркин детинец Светела попробовали не пустить. Двое дюжих работников скрестили охотничьи копья:

— Куда? Без слова хозяйского…

И полетели, запрокидываясь, влево-вправо, а копья воткнулись в снег и застряли.

Избава донесла правду. Отец с сыном сидели за оболоком спина к спине. На шум короткой схватки они встрепенулись, подняли головы. У того и другого торчали тряпки во рту. Девка бросилась развязывать.

Светел рявкнул вслед:

— Что просто не пожаловалась, надолба?..

Нашёл кого укорять! Сироту, безответную захребетницу. Да и дружина боевая поезд от разбоя пасёт, а не в поезде правых с виноватыми разбирает. Во дворик заглядывали Зорковы чада и домочадцы, но сразу прятались. За пределами санного огородика разрастался тревожный шум, звучала громкая ругань. Наконец из тёплого оболока в одной безрукавке вылез хозяин:

— Ты что у меня порядничаешь, дикомыт?..

Светел очень нехорошо двинулся к нему. Успел заметить испуг на лице Зорка. "По окаянной-то шее да святым кулаком…"

— Стой, — негромко сказал сзади Сеггар.

Светел замер, оглянулся. Где один из нас, там и знамя! Позади стояла половина дружины, все не занятые в дозоре. А за витязями толпились кощеи. С дубинками, даже с топориками.

— Тебя кто звал, воевода? — снова осмелел Зорко. — Не твой суд здесь, прочь ступай! Да оттябеля своего забери!

— Верно, моё дело сторона, — легко сдался Сеггар. — Пошли, детушки.

И повёл ухмыляющуюся дружину обратно, а кощеи, не видя больше помехи, устремились вперёд.

— Чужой девкой свой должок отдавать?

— Ты на торгу нас не прикупил!

— Бей!

Дело всё-таки обошлось без расправы. Обозлённые поезжане требовали Зорковой головы, но остановил Непогодье. Хотя сам был и на гнев скор, и на руку тяжёл, и сына в путах только что видел.

— Остережёмся кровь лить, без того враг впереди, — передавали его слова для тех, кто сам не слыхал. — Мы, андархи, законом живём. Я виру приму. И воеводе задаток пусть отдаёт, а не то из поезда убирается!

Зоркова дворня смекнула уже, на чьей стороне сила. Бросала копья, отступала в сторонку. Оставшись один, Зорко приуныл, а под занесёнными кулаками встал на колени.

— Что возьмёшь за бесчестье, свет Непогодье?

— А было бесчестье-то? Посягнул её витязь?

— Нет!..

— Тогда почто на бегу поясок подвязывала?

— Надо было, и подвязывала, тебя не спросила.

— Закон-то, люди? Что закон говорит?

Началось было несогласие. Тут скромный паренёк привёл дедушку, клеймёного вора.

— Ты, Зорко, посовестного старца велел в шею гнать, когда он просился песню послушать. Вот пусть он тебя и судит!

Среди поезжан трудно было найти не знавших кнута. Все согласились: кому, как не старому каторжнику, в законах толк понимать.

Знать бы шибаю, где падать придётся, соломки бы подстелил… Кощейская справедливость оставила ему из шести саней трое. Да и с тех лишнее поснимали.

Когда в крепостце затихли матерные крики, Непогодье привёл Зорка к Сеггару. Тот шёл осунувшийся, помятый, без шапки. В простом обиванце вместо дорогого суконника. Бухнулся на колени, протянул кошель.

— Прими, милостивец…

Он был не дурак. Понял: начни восставать, не то что из сапог в лапти переобуешься — вовсе бос побежишь.

Только про него живо забыли, потому что из-за Непогодья высунулась Избава. Кто сказывал — собою нехороша? Выступка лебединая, очи яхонты! Подплыла к Светелу, заставила склониться… расцеловала, да как! И правой щеке досталось, и левой. И устам от всей души перепало.

Светел опять стоял дурак дураком, красный, взопревший. Не смеялся один Хвойка, белое изваяние, закутанное на санках.

Непогодье взял за плечо сына:

— Вот тебе, государь воевода, скорый гонец. В лесу рос, сперва на лыжах пошёл, потом уж без лыж!.. Объясни ребятищу толком, кого за Сечей найти, какое слово сказать.

Отвергнутая оболочка

Под утро Лихарь всё-таки задремал, сидя у ложа. Привалился головой к безвольной руке учителя — и не заметил, как один за другим изошли тонким дымом оба светильничка, а в белую оконницу глянул неказистый рассвет. За дверью шушукались Хотён и Лыкаш. Им нужен был стень, а постучать они не решались.

"Когда уже кашлянуть догадаются?"

Скосив глаза, сколько мог, Ветер различил белобрысую макушку. Если дунуть уголком рта, Лихарь проснётся, но дуть не хотелось. Пусть сами смекают, как означить себя да под тяжкую руку не угодить.

Ворон уже придумал бы.

Нет. Жильный хруст… скрип ветки о ветку…

Не вспоминать. Этого не было.

Вчера выдался плохой день. В загривке сидел раскалённый гвоздь. Втыкался на каждом вздохе всё глубже, норовил высунуться из груди. Единственные клещи, способные управиться с тем гвоздём, хранились в сундуке, в резной каменной шкатулке, в серебряном гнёздышке. Ветер то и дело проваливался в черноту, а когда возвращался — глаз не сводил с замкнутой крышки. Ловил взгляд Лихаря. Властно указывал ему на сундук. "Ты поклялся!"

Лихарь стоял на коленях и плакал, видя муки учителя. Он был очень хорошим лекарем, оттого и не тешил себя порожней надеждой. Ветер на его месте тоже ничего не смог бы поделать. Только, наверное, всё же набрался бы решимости. Дал избавление.

Сегодня он прислушивался к себе, понимая: Владычица удостоила его чуда. Вознаградила терпение. Гвоздь вышел из тела, как одевшаяся гноем заноза. Унёс с собой боль. Мысли текли ясно и радостно. Сердце с каждым ударом рассылало искры по телу.

За дверью наконец кашлянули.

Ветер снова повёл глазами. Лихарь не шелохнулся. Похоже, настолько изголодался по сну, что обычная чуткость ему изменила. Ученики не дождутся ответа. Ещё повременят, постучат. Ветер бросил всю волю в правую руку, приказал пальцам пошевелиться. К его счастливому изумлению, это удалось. Он-то едва надеялся, что пальцы хоть дрогнут на одеяле! Против всякого ожидания рука легко поднялась. В застоявшихся мышцах покалывало, играло. Ветер дотянулся, потрепал стеня по волосам.

Лихарь мигом вскинулся на локтях. Недоумённо уставился на улыбающегося учителя. Ветер доверился вдохновению:

— Ученики пришли, сын.

Выговорилось внятно, свободно. Лихарь ошалело посмотрел на него. Неуверенно улыбнулся в ответ:

— Я сейчас, отец…

Он заметно покачнулся, слишком резко вскочив. Торопливо вышел за дверь.

— Как учитель? — сразу спросил Хотён.

— Плохо, — ответил стень односложно. "Жаром измучился. А сегодня и боль, похоже, ушла…" — С чем пришли?

— Неустроичи новых ложек доставили.

— Кого?..

— Воря́т привезли. Малохи, в зеленце прибитые, иные детницы были.

Жителям затона понадобилась седмица, чтобы хоть как-то собрать размётанную, разграбленную, расточённую жизнь. Дать честное погребение своим павшим, вытащить на поживу зверью чужих мертвецов. До сирот, оставленных повольными жёнками, руки дошли в тридевятый черёд. Ещё почти седмица понадобилась медлительным оботурам на дорогу, занимавшую у быстрых лыжников двое суток. Собаки могли быстрее домчать, но собак разбойники перебили.

У Лихаря глаза смотрели из двух тёмных колодцев.

— Я вам на что? — выговорил он бесцветно. — Сами не можете через порог перевести?

"Новые ложки, — встрепенулся Ветер. Маленький треугольник оконницы наливался ярким дневным светом. — Ворон, удача, сиротский поезд привёл, а я встречать не спешу!"

Он сделал ещё усилие, опёрся освобождёнными руками, сел. Выпростал ноги. Встал. "Наконец-то. Славься, Владычица!"

На ложе осталось что-то ненужное, ничтожное, как порванная одежда. Приоткрытый рот. Остановившиеся глаза.

Лыкаш за дверью рассказывал, что четвёрка малышей, отмытая и приодетая, уже стучала ложками в поварне.

— Лихарь! — окликнул великий котляр. Стень послушно возник на пороге. Ветер распорядился: — Отрока из Деруги быстро ко мне!

Вместо исполнения приказа Лихарь зачем-то бросился к ложу, где никого уже не было. Обнял отвергнутую оболочку, затрясся, застонал. Ветер миновал его, спеша во двор.

Там переминались два косматых быка. Женщина в распашных санях куталась шубой, крытой серым и зелёным сукном. Коренника придерживал Космохвост, подкоренного — Ивень.

— Ворон где? — спросил Ветер.

Они засмеялись, словно он какую глупость сморозил. Женщина в санях протянула руки:

— Садись, маленький Агрым…

Братский костёр

Жил-был человек, боявшийся смерти.

Эка невидаль? Всяк знает её в конце земного пути, всяк страшится. Однако живой охотней мыслит о жизни, а тот человек мог думать лишь о тёмной завесе, клубящейся впереди. Влево, вправо сверни — и она туда же ползёт. На месте замри — сама катит навстречу!

Казалось бы, скопище переселенцев жило каждодневными хлопотами. Люди запрягали оботуров, готовили пищу, ровняли снег для новой стоянки. Только на ходу длинным поездом теперь не растягивались. Так и ползли вперёд городком: если что, несколько саней развернуть.

Именно ползли, очень неспешно противу прежнего хода.

Сеча росла впереди, как та смертная завесь. Не минуешь, не обождёшь, чтоб рассеялась. Сеггар хотел достичь пережабины к определённому дню. Может быть, как раз поспеет подмога.

Если корабли Сенхана подошли.

Если Неугас добежал.

Ялмаковичи почти без утайки наблюдали за движением обоза. Ильгра со Светелом в дозоре заметили таких же объездчиков, явившихся со стороны Сечи. Разминулись сотней шагов. Светел обоих даже узнал. Мятая Рожа шёл с белобрысым телепеничем, некогда встреченным на разведе.

— Вот ведь жизнь обернулась, — посетовала Ильгра сквозь харю. — Раньше бы сошлись, перемолвились. Поздорову, Лягаюшка! И тебе на востры топорики, Ильгрушка!.. Молодечеством переведались…

Какое теперь молодечество. Впереди ждала не потеха, как с Коготком. Не спор о чести и славе. Даже не налёт и отпор, как в день, когда отвадили телепеничей. Тут будет как у Светела с котлярами: бить, чтоб не встали! Даже хуже. Он никогда мораничей не любил, а здесь… Злей прежнего брата нет супостата!

— Догоним? — сумрачно предложил Светел. — Выставим на погляд, как они Хвойку?

"Ещё руки поломаем, как Крылу. Головы проломим, как Летеню…"

Ильгра с сожалением отмела:

— Убьём, Ялмак не потерпит, сразу бой даст. А нам хоть до завтра повременить бы.

Пока бежали к своим, Светел думал тяжкие думы. Про то, как боевые побратимы сперва отчуждаются, потом льют наземь кровь. Ту самую, которой клялись. И уже не перешагнуть пролитого, не развеять ни словом, ни серебром.

"Вот приду за Скварой, а он… а он на меня… И что тогда?"

Обоз устраивался на стоянку, последнюю перед Сечей. Дальше не было пути мимо знамени, хлопавшего на прибрежном быке. Только сбивать его. Или своё знамя ронять.

Сеггар сидел возле братского шатра на санях. Слушал море, плескавшееся в гулких завитках раковины. Сегодня он вновь созывал главарей переселенцев. Убеждал исполчиться.

— Кощеи думают, мы с Ялмаком споримся, кому их дальше вести, — рассказал вернувшимся Крагуяр. — Их дело-де сторона: коли ратью не встанут, он и не тронет.

— А сказывали, что он ими разбойной шайке за наши головы уплатил?

— Сказывали. Не верят.

Ильгра оглянулась на Светела:

— Надо было по-твоему сделать. Только не в чистом поле на позор выставить, а здесь. И у Ялмака двое убыло бы.

— Не люблю кощеев, — ворчал Гуляй. — Добрый купец за товар смертный бой принимает, а эти себя отстаивать не хотят! Деды свободы не удержали, и внуки туда же. Утки бескрылые! Хлевок давно сгорел, а всё летать не попробуют! Знай хозяина ждут!

Он по вершку осмотрел свой лук. Привязал к запасной тетиве новые надёжные петли. Перебрал стрелы в обоих колчанах.

— Незамайка! Ногу поправишь?

Светел с готовностью сел рядом, наложил обе руки на больное стегно. Погнал вон злых багровых червячков, норовивших угнездиться возле кости.

— Стой, нога, упорно, носи безустально, сягай машисто… Дядя Гуляй, а Непогодье что говорит? Его вроде слушали?

— Ему сразу припомнили, как связанный сидел, а мы выручили. Да вон он, сюда идёт.

Непогодье тянул ручные салазки, полные дров.

— Прими, воевода. Всё веселей перед боем ночь коротать.

У Сеггара на коленях лежал двуручный косарь. Длинный, тяжёлый, с жестоким зубом у конца леза. В мечах косарь — как в топорах колун: даже ненаточенный по чём попадёт, то пополам и развалит. Шлем не шлем ему, броня не броня! А Сеггар свой страшный клинок ещё и точил. Выглаживал Орлиный Клюв камнем. Проверял, сбривая волоски на запястье.

— Себе дров оставил? — спросил он, кивнув на салазки.

Непогодье отмахнулся:

— Ялмака с поля собьём, новые будут. А не собьём, не занадобятся. — Помолчал, помялся, спросил: — Дурёху мою, случаем, не видали? Сына проводил, и сноха ни дать ни взять в кротовину канула.

— А у нас почто ищешь? — спросила лукавая Ильгра. — Мыслишь, опять с Незамайкой нашим милуется?

— Да ну вас, охальников. Курица бессмысленная, поди, за Неугасом удрала. Мало ли, вдруг след находили…

— Ты, батюшка свёкор, зачем смелую девку хулишь?

— Затем, что могла бы в ратный день пригодиться. Раны повивать, стрелы вытаскивать.

Витязи оживились.

— Правда, что ли, стрелы умна вынимать?

— Сам видел.

— И наконечник не упустила? А зажим где взяла?

— Веточку расщепила…

Крагуяр выволок поддон, занялся костром.

— Вижу, пошаливают у вас, да как-то неспоро: стрелы тратят, подранков бросают, — медлительно проговорил Сеггар. — Потом укажешь дорожку? Чтобы нам между делом наняться, лихих людей поучить.

— Подскажу…

Непогодье глядел в сторону. То ли притчу дорожную вспоминать не хотел, то ли думал над уверенным Сеггаровым "потом".

У Светела почти вся справа была готова для битвы, оставалось проверить кольчугу. Ближе к утру витязи начнут последнее таинство. Будут один другому исповедовать совесть, смазывать бесскверной кровью щиты. Светелу впервые предстояло воинское очищение, он боялся запамятовать мелкий грешок и тем лишить правды братскую оборону.

— Я твою кольчужку переберу, — сказала Ильгра. — Ты нам, Незамаюшка, лучше в гусли сыграй.

Крагуяр высек огня, уронил искры в берестяное гнёздышко с тряпичным трутом. Костёр уверенно занялся.

В глубине кощейского городка трепетали, всхлипывали струны андархского уда. Галуха, некогда певший царевичам, выводил одну за другой нищенские жальны́е, надеясь заслужить немного еды.

— Самовидца рассказ…

— Погоди, — вскинул варежку седой вор.

Галуха покорно приглушил струны. Сунул иззябшие руки под мышки. У воинского шатра горел костёр, долетало бряцанье гуслей.

Да узнают цари и царята:

Здесь, на Севере, люди крылаты!

Всё же голос у дикомыта был деревенский. Громкий, корявый, оскорбительный для тонкого слуха. Ни врождённого дара, ни выученного изящества, одна свирепая мощь. И песня под стать… дикая, грубая.

Запевале подголосками отозвалась дружина, хотя других северян в ней не было. Последнее "а и трусов не родя-а-а-ат!" неожиданно взял женский голос. Такой же не слишком певчий, но рьяный.

— Ишь выносит, — одобрил юный кощей. — Хочешь, деда, послушаем?

— Хочу, — кивнул старый варнак.

Бросил Галухе рыбёшку, пошёл прочь, опираясь на плечо внука.

Светел играл, испытывая небывалое вдохновение. Крылья лебединые, щёкот соловьиный, сердце соколье! Пернатые гусли больше не раздумывали, так ли играл их прежний хозяин. Обласканные, прирученные, живмя жили в ладонях, самозвучно подсказывали, вскипали голосницами, перекатывались бурунами-созвучьями. Ильгра по ту сторону огня звено за звеном ощупывала кольчугу. Шелом с меховой прилбицей и латные рукавицы дожидались в шатре, а мечи, выхоленные, смазанные, и проверять не было нужды.

Подайте весть

О том, что есть

Огонь и честь

И правда в сердцах,

Не отводя лицо,

Сейчас и здесь

Стоять до конца,

Не посрамив отцов!

Народу возле костра прибавлялось. Непогодье, было ушедший после первых трёх песен, вернулся с большой ватагой походников. Суровые мужики несли кто копьё, кто секач, кто дроворубный топор.

— Владей нами, государь Неуступ, — просто сказал Непогодье. — Вели, что делать в бою, а мы уж не выдадим.

Гусли, звените

Сами собой,

В битву зовите,

На последний смертный бой.

Гибнуть бесславно

Не захотим!

В битве неравной

Наши плечи мы сплотим.

Певчие стрелы

Грянут в щиты…

Остервенело

Перекошенные рты…

Лязгнут секиры,

Сладится бой.

С бранного пира

Не вернуться нам с тобой.

Выпьем же, братья,

Чашу до дна!

Всем нам хватит

В ней багряного вина.

Пусть и укроет

Снег нашу рать,

Честь у героев

Никому не отобрать.

Ильгра смотрела через костёр на молодого дикомыта, нечаянно сотворившего то, что ни разу не удавалось Крылу. Толпа, глухая к разумному слову, сплотилась народом. Пугливые дети рабов познали воинскую решимость. Струны сыпали искрами, золотой свет оплетал волосы гусляра, плескал в глазах огненным мёдом. Таким, как сейчас, парень был под мёртвыми звёздами, когда всех тащил на себе обратно в живой мир.

Не попустим

Силе вражьей!

Лепо,

Если и поляжем!

Небо

Смелых не накажет!

Гой!

Кольчуга железным ручейком потекла у Ильгры с колен. Стяговница всё смотрела на Светела, а Светел — на неё, глаза в глаза. Потом он вдруг встал и шагнул к ней, забыв обойти полыхающий костёр, и видевшие клялись, будто пламя с рёвом шарахнулось на стороны, приветствуя, уступая дорогу. Светел нагнулся к девушке, подхватил на руки, понёс в братский шатёр.

Люди крепки задним умом, и Галуха исключением не был. "Всё из-за неё… дурнушки никчёмной…"

Дёрнуло же смолчать, когда разглядел Избаву в хворостяной куче! Не сбеги девка, мораничи бы в затон не нагрянули. И Телепеня с боярыней Кукой, живые, вели бы шайку выходцев этой самой дорогой, может, в этом поезде. И никакой Ялмак не порывался бы дорогу залечь.

Галуха по сто раз на дню играл бы про Кудаша. Терпел, радовался. А после, в Аррантиаде…

Возле дружинного костра по-прежнему пели. Тележного голоса больше не было слышно, зато всё прибывало других, таких же яростных и упорных. Унялись гусли, но кто-то дёргал зубанку, понуждал кричать дудку, годную созывать оботуров. Принесли даже бубен. Согревшись, тот зарокотал, загудел, давая дикарским песням такую же дикарскую меру.

"Чего ради чувству поддался, в Чёрную Пятерь не пошёл? Там призраки бродят и Ветер гнушается, зато брюхо довольно…"

Рыбёшка, брошенная стариком, разожгла в желудке тоску. Трое саней с болочками, оставленные Зорку, стояли угрюмым особняком, в одном плакал ребёнок. Там Галухе больше не было места. Ущемлённому богатею сделалось не до песен. А Непогодье, ставший в поезде вожаком, мимо переметчика ходил, как мимо порожнего места.

"Укажи, Владычица, дальше как быть? Может, к братскому костру выйти?.. Благородной гудьбой дух воинства укрепить?.."

В потёмках северной стороны молчаливой громадой высилась Сеча. Галуха смотрел на неё, прикрываясь воротом шубы. Завтра кощейский поезд будет разграблен. Кто, спросят, чёрных людишек к бою подзуживал?..

И нож к горлу.

…А если подвязать лыжи, как-нибудь миновать дозорных и с помощью Милосердной одолеть несколько вёрст?..

Там, по крайней мере, Марнава со своей чадью. Головорезы, каких поискать, но хоть знакомые по воруй-городку. И Ялмак гусляра когда-то держал…

Холод выжимал слёзы из глаз, понемногу забирался под шубу. Всего верста или две. Там завтрашние победители. Ну какой из Сеггара полководец? Он горазд только нянчиться с пугливыми поезжанами, уговаривать лихого скупца… которого Ялмак небось вмиг сострунил бы. Завтра железные ялмаковичи ногой растопчут дружину, рекомую Царской, несомненно, в насмешку. Марнавины молодцы одним кличем разгонят обозников, не знающих оружного боя. У Лишень-Раза мрачноватая слава, но со своими он щедр. Никому в обиду не даёт. Всем будет за ним надёжно если не в Аррантиаде, то в зеленце, где Железная, надо думать, скоро сядет на землю.

Всего верста-полторы…

Море пришло

Летняя северная ночь минула быстро. В предутренних сумерках Светел стоял рядом с Ильгрой, глядя, как не далее чем в половине перестрела принимала боевой порядок Железная. Ялмаковичи неторопливо сдвигались клином. Нацеливали острый угол в серёдку кощейской ватаги, по виду не переродившейся в какое следует войско. Над клином плескала хвостом хищная длиннотелая Щука, тыл держало хуже одоспешенное, шумное Марнавино воинство. Оно покажет себя, когда латный клин расколет немногочисленную Сеггарову дружину, вспорет сшитую на живую нитку кощейскую рать.

Ещё дальше, на уступах берега, в ласточкиных гнёздах поместились стрельцы. Со снаряжёнными луками, с отворёнными тулами. Каждый наверняка высмотрел первую цель, нащупал нужную стрелу…

"Только в бою за мной не вздумай присматривать", — сказала Ильгра, пока они со Светелом были в шатре.

У него как раз лежала на уме такая забота.

"Почему?"

Воевница сладко зевнула, устраиваясь у него на плече.

"Потому что я за Неуступом копьё носила, когда ты в люльке орал".

Он дал обещание… Ильгра через раз побивала его в потешном бою. Вражеское оружие всё равно стало казаться особенно острым и смертоносным, а девичье тело под хилой кольчужкой — уязвимым и хрупким.

Теперь он с болезненной жадностью рассматривал вражеский строй. Искал знакомые лица. Вспоминал песню Кербоги о родных глазах под шеломом. Узнанных, когда стало поздно.

Ильгре, наверно, было грустней. Он лишь кое-кого встречал в Торожихе. Стяговница знала всех.

— Ведь отроком помню, — указала она на Лягая Мятую Рожу. — В самую Беду случилось драться у Пропадихи. Его тогда палицей обласкали…

"А ты небось скулу выправляла". Светел пытался вообразить, как стоял бы против Кочерги, спасённого в перепутном кружале. Против Весела… Косохлёста…

…Против Сквары…

"Нет!.. Нет!.. Ни за что!.."

— А вон Оскремётушка, умница наш, думающий боярин.

"Боярин?.."

Седой витязь поймал взгляд Ильгры. Сдержанно поклонился в ответ. Надел шлем, сдвинул, застёгивая, нащёчники, отчего голова стала расти прямо из плеч, а лицо скрыла кованая личина. Броня отгораживает воина от всего человеческого. Идущий решать о жизни и смерти идёт путями Богов.

Светелу грела плечи добрая льняная рубаха. Мамиными руками выпряденная, заботами вытканная, любовью расшитая! Домашнее нещечко, оберег неодолимый! А за спиной, поверх кольчуги и кожуха, висел берестяной чехол. Светел сам его сладил для боя, чтоб гусли без помех прыгали в руку. Склеил накрепко: случайная стрела не проймёт.

— Ялмака не вижу, — сказала Ильгра.

Сеггар уже стоял впереди своей рати, держал копьё. Ждал Лишень-Раза. Вызов должен быть брошен и принят. Это дело вождей.

Ялмак медлил.

И что делалось за щитами, было не рассмотреть.

Ильгра посетовала:

— Раньше поле боя было священно. Мы сражались, тризнуя Небесам. Начин всегда полагали единоборцы. Ялмак бы поставил Лягая…

— А Сеггар?

— Крагуяра.

Светел надулся:

— Я ему чем плох?

— Да тем, что ума нет.

Светел пристыженно вспомнил свой сан гусляра и маячника. Сеггар не зря корпом корпел, двигая в расчерченном поле снежки. Выстроил свою рать, наплевав на вражьи смешки. Вместо обрядного клина расставил витязей позади ополчан и по бокам. Станет Ялмак думать, будто Неуступ кощеями заслонился… пусть думает. В мнимом беспорядке всяк знал своё место. За каждым витязем, приметным в красном налатнике, следовала ватажка кощеев. Он — острие зуба, они — корень! Как рубанёт отточенный клин Железной, как вдавится в мякоть! Тут Сеггар даст знать, а Светел гуслями разнесёт! Захлопнет капкан зубастые челюсти, и каково Ялмак из тех челюстей будет выпутываться, поглядим…

Кощейских стрельцов, отданных под начало Гуляя, покамест вовсе не было видно. Скажет слово хромой витязь, тут-то встанут из-за кровов огородных саней, пойдут стрелы метать. А луки у охотников навряд ли хуже разбойничьих.

Сеггар даже Поморника не с собой в биту понёс — выставил над санным городком. Чтоб знали переселенцы: они для Царской не награда в споре дружин, а братья. По бою, по оружию, по судьбе…

— Ярн-яр! — прозвучало изнутри клина.

Строй всколыхнулся, Щука поплыла вперёд. Ближе, ближе. Наконец подались в стороны двое, стоявшие в самом челе.

Ялмак Лишень-Раз вышел звать на бой Сеггара Неуступа.

Светел его сразу узнал. Даром что не видать было гнедой раздвоенной бородищи, упрятанной от возможного осквернения под нагрудник. Латные руки и ноги, сверху жёсткая шуба. Ялмак не принёс копья, чтобы обменяться бросками с вражеским воеводой. Он, как котёнка, выволок вперёд человека.

Этот человек был Неугас.

Связанный, полураздетый, еле стоящий на босых, уже мёртвых ногах.

Полтора удара сердца прошло в тишине. Потом…

— Сынок!.. — чужим страшным голосом выкрикнул Непогодье.

Хотел броситься на помощь, его удержали. Кощеи заволновались, отозвались стоном.

— Значит, не видать нам подмоги, — сказал Сеггар.

— Девку насмерть замучили, — зарычала Ильгра и потянулась к топорикам.

— А я ему гусли в руки не дал, — пробормотал Светел.

Ялмак бросил пленника на колени. В другой руке у него был длинный кинжал. Неугас смотрел на своих, искал отца, виновато пытался что-то выговорить.

— Оставь мальчонку, Ялмак, — позвал Сеггар. — Успеешь убить.

Хотя ясно было: убьёт. Прямо сейчас.

— А загадаем-ка, братья, на исход ратного дня! — как из бочки, насмешливо прогудел низкий голос, знакомый по Торожихе. — Куда тело повалится…

Его перебили.

— Солнышко припомним! — не щадя горла, на всё поле заорал Светел. Он держал в руках гусли. Как дотянулся, когда сунул боевые рукавицы за ремень, поди знай. — Тебе, Неугас! Это ты Небу играешь!

Пернатые взорвались яростными и грозными звонами, каким не учил их Крыло.

— Харр-га!.. — грянула в щиты дружина, а за ней, эхом, кощеи. Горестный ужас, накрывший было ополчан, переплавлялся в неистовую решимость, мало свойственную вчерашним рабам.

И это стало последним, что молодой Неугас в своей жизни услышал и понял. Ялмак, раздосадованный, что не получилось напужки, коротким движением рубанул вязня по шее.

Стрела Гуляя глубоко пробороздила нарамок, высекла искры, с визгом прянула в небо. Ялмаковичи мгновенно раздвинули и сомкнули щиты, укрыли воеводу. Стрелы, пущенные с огорода, чуть запоздали.

А дальше случилось, чего не ждали.

Ратники во главе с Непогодьем, взревев, рванули вперёд. Мякоть, назначенная принять боевой клин, сама хлынула на остриё. Сейчас облепит смолой! Головных взялись было выкашивать Ялмаковы стрельцы, но Гуляй с охотниками не дремали. Живо убавили ялмаковичам прыти. Кого сбили, кого загнали за камни. Непогодьевы ополчане достигли строя Железной, пошли врукопашную. Не очень умело, но с бешеной яростью. У каждого за спиной остались бабы и дети. Что с ними будет, если ратники оплошают, Ялмак только что показал.

Вот так! Не успели оглянуться, а все замыслы двух воевод пошли клочьями. Клин вместо крушащего удара встал в оборону. Зубастый капкан лишился зубов.

Сеггар оглянулся на Светела. Тот, скаля зубы под шлемом, ещё держал в руках гусли.

— Вперёд! — приказал Сеггар. — С боков заходи!

Струны дважды выкрикнули созвучья, только и способные пронзить людской рёв, лязг железа, треск дерева. Витязи сорвались с места. Светел сразу спрятал Пернатые, потому что дальше каждый знал, что ему делать.

Поезжане принимали жестокие раны на копьях и мечах Железной дружины, но их кровь недаром плавила снег. То одного, то другого ялмаковича сшибали, утаскивали, безжалостно добивали.

Сеггар вдвинулся в свалку, двумя руками держа длинный косарь.

— А ну, разойдись!..

Ильгра со Светелом бросились освобождать дорогу вождю. Свистящий косарь не знает преграды, но ему нужен простор. Светел за одежду отшвырнул ничего не слышавшего Непогодья, полоумного от крови, горя и бешенства. Тот, вскочив, бросился на него. Пришлось вразумлять кулаком, обутым в латную рукавицу.

Рядом тонко провыл взрезаемый воздух.

…Взмах!

Меч Неуступа, разогнанный всей мощью тела, снял шапку с некстати встававшего кощейского вожака. Измяв железный венец, врубился в щит ялмаковича. Тот успел наклонить окованный круг, силясь пустить удар вскользь, но какое! Орлиный Клюв разнёс вощёную бычью кожу и доску, перерубил выпуклое навершье вместе с рукой. Пробитый щит унесло в сторону, толкнуло соседний. Стрела Гуляя продолжением клинка воеводы мелькнула над качнувшимся венцом, нашла глазницу забрала.

…Взмах!

— Лишень-Раз! — круша всё, что попадалось, звал Сеггар. — Поверстаемся!

Но Ялмака не было на острие клина, он дрался в тылу, где резались с кощеями Марнавины повольники.

— Ярн-яр!..

— Харр-га!

Светелу первым противником достался кряжистый ялмакович, очень хорошо владевший не только мечом, но и щитом. У него были широкие, сильные запястья, он то и дело пускал удар не сплеча, а стремительным проворотом кисти. Светел показался ему лёгкой добычей. Глупый юнец, поверивший басням, будто два меча славней одного!.. Вольно было ялмаковичу так думать, ведь он Светела в Царской прежде не видел. Он взялся теснить молодого витязя, стараясь связать щитом его правый меч, а там обойти левый. Где ему знать, как Светела ещё в отроках гоняли и лупили всей дружиной, от Косохлёста до самого Сеггара! Подавно — как атя Жог воспитал оборукого сына, наказывая не являть кому попало природного леворучья!

Светел стал пятиться, послушно и бестолково колотя в подставленный щит. Наконец ялмакович, оскалившись, крутанул рукой в победном замахе. Светел с силой рубанул правым мечом, разворачивая щит внутренним краем к телу, и тотчас же левым клинком снизу вверх достал открывшийся бок.

— Харр-га!

Длинное лезо ссекло застёжки нагрудника, проскрежетало кольчугой, достигло подмышки. Вмяло в плоть, рассадило крепкие звенья, исторгло багровые струи… Гибнущий витязь напоследок ударил щитом, ме́тя в горло, но Светел был начеку — отбросил ялмаковича ударом ноги. К упавшему тотчас подоспели две бабыратницы, видевшие, как умирал Неугас.

Пролом в строе клина стал шире. Светел уловил краем глаза: туда, внутрь, вслед за Сеггаром метнулась четвероногая тень. Ильгра шла в такой низкой стойке, что движение напоминало сплошной стелющийся прыжок. Лезвия топориков были двумя жаждущими клыками. Выскочив из-за воеводы, девушка влетела, казалось, прямо под вражеские мечи. Лёгкая кольчужка, белая непокрытая голова!.. У Светела сердце стукнуло мимо, но по стяговнице промахнулись один и другой, а третий спешно отскочил — прямо под косарь Сеггара. Ильгра же ворвалась в скопище повольников, и там поднялся вой.

— Харр-га!

— Ярн-яр!

Весы колебались.

Некогда было наблюдать за голодной волчицей, режущей стадо. Светел заметил взмах топора на длинном древке. Увидел, как валится воин в красном налатнике, узнал Крагуяра. "На кого Ялмак замахнётся, жив не уйдёт…"

Светел бросился выручать, но какая дружина просто так подпустит к вождю?.. Дорогу заступил седоусый Оскремёт. Витязь, коего не побрезговала приветствовать Ильгра.

— Погоди! — сказал ему Светел. — Тебе, боярин, от Летеня Мировщика поклон и привет.

Оскремёт удивился:

— Живой, значит?

— Летень тебя добром поминал. Сказывал, ты чести не прогулял. А ты вправду рода боярского?

— Тебе-то что?

Светел глубоко вдохнул, выдохнул.

— А то, что Аодху, сыну Аодха, не лицо убивать потомка верных героев.

Ялмакович сощурился в прорезь личины, ответил язвительно:

— Мне от предков великого имени не досталось, но и вымышлять не пришлось. Мне почёт братья вручили. А тебя, дикомыт, кто врать надоумил? Ведь не Сеггар же?

Светела взяло искушение дотянуться к его огоньку, сжать в горсти. "Нет! Негоже!" Он молча поздравствовал Оскремёту, воздев мечи перед лицом. Ялмакович убрал щит за спину, оскалил копьё. Мощную рогатину в полратовья, с ножами и перекладиной, способную в тесном бою рубить и колоть.

"Советы воеводе, значит, даёшь? Может, про Хвойку тоже ты насоветовал? Про Неугаса?.."

— Харр-га!..

Светел успел удивиться, заметив, как пропала насмешка в глазах старого воина. Он не видел себя со стороны, не видел, как брызнули во все стороны волоконца прозрачного золота. Мир кругом словно задремал, рогатина Оскремёта ещё не начала движения, а Светел уже знал, каким оно будет. Левый меч накрест увёл грозящее лезвие в землю, правый с разворота внёс яблоко рукояти во вражий шлем у виска. Под гранями стальной шишки что-то подалось, лопнуло. Косо воткнувшаяся рогатина утянула руки боярина, Оскремёт начал падать…

В это время оботуры внутри санного городка взревели все разом. Забились, обрывая привязи. Заметались, стараясь выбраться вон. Ещё миг спустя у людей подвинулась под ногами земля. С Кияна прокатился огромный неслышимый стон, кличущий голос раненой Острахиль-птицы. Не доведись Светелу стоять у мирового обрыва, под крохотным солнцем среди дневных звёзд, он бы, верно, тоже решил: настаёт конец всем и всему. Память гибельного похода была страшна, но спасительна.

Мглистый морской окоём как будто качнулся, на мгновение став ближе. Там яичной скорлупой ломался двухсаженный лёд, исполинской лузгой дыбились осколки, отмечая путь катящегося к берегу вала.

Море пришло!

Дорогу, пролёгшую старой отмелью, прежде никогда не захлёстывало, но кто, слыша голос великой волны, упомнит об этом? Скопище ничтожных существ, затеявших на огромной снежной земле бессмысленный спор, просто смело. Марнавины повольники сразу кинулись к скалам. С ними удрала половина кощеев, прочие отхлынули к санному городку, к своим семьям. На поле остались сеггаровичи, стойкие ялмаковичи вокруг знамени — и Непогодье, которого никакая сила не оторвала бы от убитого сына.

Красные налатники упрямо стягивались боевым строем против бело-чёрных. Видя это, кощеи по одному стали оглядываться, поворачивать с полпути.

Лёд громоздился всё выше, всё ближе, берега достигал громовой треск, рёв, чудовищный скрежет…

Сквозь эту грозную песню внезапно пробился голос рога. Сперва лишь эхом, отразившимся в отвесных сколах быков. Потом — ближе, слышней.

— Сенхан?.. — едва поверил своим ушам Неуступ. — Сенхан!

Лишень-Раз тоже услышал. И тоже в недоумении оглянулся на пережабину. Каким образом?.. Что за хитрость?..

Ещё миг… проход меж обрывами Сечи и ближним быком изверг морскую дружину. Люди Сенхана, мало привычные к лыжным переходам по суше, сделали невозможное. За двое суток покрыли сто вёрст. Тотчас распознали своих, чужих — и без размышлений кинулись в бой, на ходу смыкая щиты. Киянская волна лишь ободрила корабельщиков. Резкий ветер парусом надувал знамя Косатки, трепал красный шёлковый хвост на шлеме воеводы. Сенхан не просто послал воинов — он сам их возглавил. Какие зароки о море и суше, какое что, если брату помощь нужна?

Море пришло!

Уже вытягивая секиру из поясного чехла, Сенхан кого-то поймал за плечо, рывком убрал за себя. Расстояние и мешковатые кожухи равняли всех, но побежку было не спутать.

Избава!..

Она вправду пустилась догонять жениха. Увидела место, где скрутили избранушку. И… довершила его путь. Подняла ношу, оброненную Хвойкой и Неугасом.

Исход боя стал очевиден. Сейчас Железную не просто отбросят. Её выпотрошат. Затопчут. Бросят без погребения.

И воевода, опоздавший к завоеваниям, вместо Кровавого моста выбрал Позорные ворота. За ними как-никак жизнь. Пока она длится, можно взять новую добычу, стяжать новую славу… Щука наклонилась вглубь суши: Лишень-Раз отступал.

Но бывало ли, чтобы он не сказал последнего слова?

Светел увидел, как Ялмак обернулся к наседающим Царским и…

Этот бросок топора, когда рука будто вытягивается на двадцать шагов… рубит, словно чурбак на колоде…

Сеггар!!!

Лишень-Раз едва начал стремительный взмах, а Светел уже знал, чем тот завершится. Дальше он не думал, лишь действовал. Его бег не оставил следов на снегу: видевшие клялись потом, будто он пропал в одном месте, возникнув сразу в другом. Перехватить бы топор, отправить назад… ох, не с Ялмакова броска. Светел сделал единственное, что успевал. Схватил воеводу сзади за плечи, повернул.

…Удар…

Неодолимая сила вдвинулась в спину. Гусли чуть слышно вскрикнули и умолкли, разрубленные с чехлом. Тяжёлое лезо, пущенное убить, навсегда порвало струны, проняло обои ножны, скрестилось со сталью клинков… не одолев, углом вошло в тело вместе с кольчугой…

Боли не было.

Полыхнуло белое пламя. Светел падал нескончаемо долго, подхваченный множеством рук. Снег принял его ласковей домашнего тюфяка. Он увидел Крыла: тот что-то объяснял Неугасу, бережно державшему Пернатые гусли. Увидел Хвойку. Отрок, не ставший витязем, возвращался домой с похвалой и наградой от Сеггара. Возник Весел, протянул искру славнука. Светел обрадовался, хотел взять, канул во мрак. Несколько мгновений он ещё слышал знакомый плач, осязал на лице горячий, влажный язык, почему-то с запахом крови. Потом и это ощущение отдалилось, угасло.

— Аодх… — бормотал умирающий Оскремёт. — Истинно… Аодх…

Никто не внял ему. Волна, пришедшая из киянских пучин, вздыбилась над береговой отмелью. Тяжёлая, страшная, наполовину из воды, наполовину из битого льда.

Ей навстречу не обернулся лишь Непогодье. Кощейский вожак стоял на коленях, стискивая одной рукой мёртвого сына, другой — плачущую Избаву.

— Дитятко… доченька богоданная…

Велела же судьба чёрной девке, дурнушке-захребетнице, из постылой снохи стать ему единственным на земле родным существом!.. За гневом стихии жалобу Непогодья слышал лишь сын, бестелесно обнимавший всех троих: отца, любимую — и крохотный росток внутри её тела.

Земля снова подвинулась. Волна сотрясла торосы. С гулом, грохотом и шипением залила снег почти до санного огорода.

Рёву уходящей воды отозвался живой крик, полный скорби, ярости и отчаяния. Будто сорвавшись с падшего гребня, над полем мелькнула крылатая огненная стрела. Вихрь из-под мощных крыльев сдул Ильгру, почти догнавшую Ялмака. Витяжница с оскорблённым воплем закувыркалась по снегу — и увидела, как ноги вражьего воеводы, затеяв очередной бегущий шаг, не вернулись на землю. Тяжесть взрослого человека, тем паче огромного воина с оружием и бронёй, запредельна для симурана, но Рыжик в своём исступлении не заметил её. Страшные челюсти сгребли голову Лишень-Раза, чтобы как следует трепануть уже в воздухе. Что ему железная скорлупа и хватающие, бьющие руки? Кровь ударила во все стороны, безголовое тело, свалившись, нелепо раскинулось, плеща тёмными струями. Никто так и не спустил тетивы. Рыжик выплюнул смятый, неузнаваемый череп со слипшимся хвостом бороды. Развернулся на кончике крыла, прянул к Светелу.

Брат Аодх лежал, запрокинув голову, сломанный, неподвижный, его огонёк затухал, кругом тела расплывалось пятно…

…Какие-то люди кольцом! Рыжик не хотел никого подпускать, он кричал, вертелся над Светелом, бешено лязгал зубами. Раздавались голоса, лишённые смысла, Рыжик знал только: брат умирал, стало быть, и в его жизни есть место лишь последнему бою. Но потом приблизилась… та, белая. Принесла запах Аодха. Она не умела говорить, как Аодх, и всё же её речь имела значение. Белая двуногая сука, понимавшая брата, бесстрашно обняла симурана, заставила смириться, уступить людям заботу.

Сильные руки торопливо перевернули Светела, сняли ремень, остатки гусельного чехла, обязи с ножнами. Стащили окровавленный кожух, завернули кольчугу. Рыжик плакал в голос, тянулся своим огнём к его огоньку. "Не уходи на ту сторону неба, брат. Не время. Не уходи…"

Чёрное пёрышко

Тихо, медленно падали крупные хлопья. Хотён и Шагала стояли в седловине раската. Разглядывали корявый ствол, по которому так удобно было влезать на первые ветки. Бугристая кора, захватанная липкими пятернями. Покрытые белым пухом верёвочные витки. Нетронутый узел. Короткий размочаленный хвостик.

И всё.

Обрывок верёвки Шагала изучил просто так и на свет. Понюхал. Даже лизнул.

— Зверьё, — согласился Хотён. — Волки.

— А ступень где?

— Сдуло. Шурга после оттепели прошла, ледяной крупой исхлестала. Даже наших не видать, волчьих подавно.

Шагала разогнулся, поднял голову.

— Лихарю что скажем?

Для погибшего учителя готовили костёр, какого Великий Погреб доселе не знал. Дровяницы были в самом разгаре, когда Лихарь послал за телом казнённого. Надумал метнуть под ноги Ветру. Какое ни есть, хоть погрызенное лисами-горностаями. Жаль, уже мёртвое.

— Лихарю что скажем? — повторил Шагала. — Ни клочка, ни волоска, следов не сыскали, ведать не ведаем?.. То-то похвалит.

У святого костра Лихарь сложит с себя многолетнее достоинство стеня. Отдаст Хотёну. Сам поднимется новым источником. Хотён мысленно примеривался… не получалось. Перемены казались ненастоящими. Неправильными. Вся крепость хотела проснуться — и чтобы стало по-прежнему. Только не станет. Обласканные Царицей уходят без оглядки, оставляя живым земные дела. Пройдёт время, Лихаря начнут звать учителем. Покамест — язык во рту застревал.

— Дальше пройти надо, — решил Хотён. — Может, хоть косточку обглоданную найдём.

Возвращаться к Лихарю с пустыми руками было боязно. Два тайных воина вытащили полупустые санки на взгорок. Здесь буря не таким деруном прошлась по дороге. Они вновь поискали волчьих следов и вновь не нашли. Зато бросились в глаза отметины злополучной погони, зачёркнутые полозновицей собачьей нарты, ступенями четырёх человек.

— Непогодье проехал, — определил Шагала. — С сыном… с девкой…

— Ещё Галуха при нём, — добавил Хотён. — Я эти чунки сам ему дал.

Мораничи переглянулись, думая об одном.

— За море собрался.

— Доли наискивать.

Помолчали.

— В дальнем пути всякий оберег гож…

Особенно столь могущественный: верёвка казнённого. Тайные воины снова переглянулись. Помолчали ещё.

— Зол Непогодье. Решился напоследок Владычицу оскорбить?

— Вряд ли. За сына бы убоялся. Мы ведь и догнать можем.

— Если всё же он, падаль где?

Целик вдоль дороги лежал ненарушенный. Ни тяжёлым падением, ни шагом под увесистой ношей.

— Глянь-ка, полозновица не глубже ли стала?

— Разбери её теперь. Если б сразу…

— Нужно до развилки пройти. Если влево свернул, по нашей стезе, значит, мог в овраг скинуть. В бездну.

До росстаней, где накатанная лыжница покидала старый шегардайский большак, было около двух вёрст. Молодые мораничи здесь бегали сотни раз. Знали каждое дерево. Хотён всё равно смотрел как впервые. Вот этой тропкой в ночи уходил Ворон. На одной ноге. С порванным сухожилием. А не случись того удара в пяту…

"Да ну. Я что, жалею о нём?.."

На развилке санный след ушёл вправо без остановки. И лыжи, что сопровождали его, все пробежали туда же. Ни одни с дороги не отлучались. Кто-то из мужчин задержался справить нужду, но и только.

— Спешил Непогодье.

— Ещё бы. Нынешний поезд, сказывают, Царская дружина ведёт.

Шагала предложил:

— А сходим всё же к оврагу. Мало ли.

Хотён согласно кивнул. "С Лихаря станется в лености заподозрить. Как пошлёт заново все следы проверять…"

Если переселенцы что и сбрасывали в овраг, то не здесь. Это стало ясно с первых саженей. Впрочем, улики Непогодьева преступления мало занимали Шагалу.

— А я вот тут выскочил, — упоённо вспоминал гнездарёнок. — А он вон там был. А Беримёд с самострелом — где выворотень. Со ста шагов промаха забоялся, так и упустил бы! А я…

"А ты от меня за славой сбежал. Подчинишься ли, когда стенем нарекусь?" Замёрзшие пятна, где принял бой дикомыт, вправду рдели возле самого края. У мостика из трёх жердей вразнотык, которого так боялись новые ложки. Хотён подошёл, глянул вниз. Дна не было видно. На рваном камне густыми волнами цвёл иней, выступы обросли громадными капельниками, кривыми от постоянного ветра. Рана земли достигала тёплых недр, снег никак не мог её заровнять. Сбрасывай хоть мёртвого, хоть живого, канет безвестно.

"Хорошо было с Вороном на орудье. Вот кому стенем бы…"

…Шорох, лёгкий посвист с небес.

Мораничи разом вскинули головы. Над ними закладывала круг птица. Чёрное с зелёным отблеском оперение, умные недобрые бусинки, горбатый клюв… Откуда взялся, с поживы или к поживе летит?.. Двое следопытов не призадумались. Обоих накрыло ледяной тенью, Шагала прикусил язык, наперегонки с Хотёном устремился к дороге.

— Крок, крок, — злорадно напутствовал ворон. Скрылся за вершинами леса.

Ночь застигла тайных воинов всё на том же большаке, только ещё дальше от крепости. Если уж возвращаться пустыми, то хоть сказку о великом старании принести! Верстах в двадцати к северу — перекрёсток с дорогой из восточного Левобережья. Они решили добраться туда. По сторонам оглядеться, воздух понюхать… Всё не так стыдно баять о затёртых бурей волчьих следах!

Выбрав место, мораничи устроили логово, загородились санями.

Хотён взял черёд сторожить.

Сел, стал смотреть на порожние сани. Усмешка дикомыта плавала в полутьме. "Не видишь ты дальше носа, Хотён. Всё просто, а догадаться не можешь… Крок, крок…"

"О чём? Птицы исклевали, кости по лесу разнесли?.."

Шагала выпростал руки из меховых рукавов. Свернулся калачиком, утянул куколь.

…Принялся беспокойно вертеться. Наконец высунул голову.

— Слышь, Хотён…

— Ну?

— А если он… если он…

— Что?

Скудный свет шутил шутки. Неудержный, жестокий Шагала вновь был испуганным сиротой, плачущим под одеялом на топчане.

— Сам ушёл, вот что!

У Хотёна по спине разбежался мороз. Проник под шапку, приподнял волосы.

— Ну тебя! Его Лыкаш… в сердце…

"И без того не жилец был". Голос задрожал всё равно.

— А я про что! Как есть в сердце! Он мёртвый… ночью во́роном улетел… на бесследных лыжах убёг…

"Значит, вот что мне до́лжно было уразуметь?!" Хотён с пугающей ясностью вообразил дикомыта, каким тот был на их последнем орудье. Тень во тьме. Летящий вихорь позёмки. Перст Владычицы. Рука ниоткуда.

Сейчас эта рука отодвинет лёгкие саночки, протянется внутрь снежной пещеры. Прямо сейчас. Беспалая… Стянутая врезавшейся петлёй с обрывком верёвки…

"Крок! Крок!"

Мораничи дружно взялись молиться. На ум лезли хвалы, что слагал дикомыт. Лес глухо гудел, где-то выла Наклонная башня, отвечая песне кугиклов.

Какой сон, какой черёд сторожить?.. Двое в тесной норе не сомкнули глаз до утра. Мёртвый так и не пришёл за живыми. Когда стало светать, Хотён поверил в спасение. Зато начал гадать, как быть с открывшейся правдой. Лихарю же придётся что-то сказать?..

Почти сутки спустя, усталые, угрюмые, злые, они стояли на перекрёстке.

Здесь шегардайская дорога сворачивала на запад, смыкаясь с двумя другими, северной и восточной. Эти когда-то были просёлками, хилыми пасынками великого гостиного тора. Беда сделала их главными. Царский Волок впал в запустение, а с ним и дорога на юг, покорёженная, безлюдная.

Если верить следам, у перекрёстка Непогодье остановился. Заметил купца, едущего с востока. Сплетни, новости, мелкий торг… И разошлись. Непогодье помчался дальше на север, купец — в Шегардай.

Оба на собаках, сытых, проворных.

Поди знай теперь, кого догонять.

И надо ли рвать жилы в погоне.

— Если б ещё святой нож учителя сняли… — пробормотал Хотён.

— У Лыкаша святой котёл увели, — буркнул Шагала.

Не смешно.

Оружие Ветра, кольчуга, серебряный пояс уже хранились в молельне, под ликом Владычицы. А нож, что вынули у Ворона из руки, Лихарь сам пристегнул на локотницу. Тоже не украдут.

— Хвалебник же пропал у него, — напомнил Шагала.

— Хвалебник на погребальных санях в огонь канул.

— Так учитель сказал. Лихарь всё равно под крышу лазил и в погреба.

— А никуда погоню не слали.

— И нам до Кияна гнать не наказывали. Сходить да вернуться.

Простое поручение, отлившееся безнадёжным походом. В конце — наверняка наказание. Либо за слишком долгую отлучку, либо за недостаток усердия.

Сейчас на раздорожье было пусто, тихо. Садись гадать о судьбе, слушать, что прозвучит вдалеке: свадебный бубенчик или воинский бубен!

— Вот и вернёмся. Ещё раз снег перероем.

— В очередь у столба встанем… — затосковал Шагала.

Наглядочку поблажки не будет, это он знал.

Хотён мрачно выговорил:

— Ну и встанем.

— О! — прислушался Шагала. — Едут! С востока!

Хотён тоже навострил уши. Мычание, скрип тяжёлых полозьев, голос рожка. Мораничи отступили с дороги. Сперва посмотреть, кого случай принёс.

Ждали недолго. Горушку перевалили одинокие сани. Яркий расписной болочок, два оботура, запряжённые гусем, на козлах — белый старик, впереди — мужчина и девка. Сани двигались не спеша, девка ладонями в рукавицах подбрасывала и ловила снежки. Тайные воины учились играть колобашками, но рыжая оттачивала недосягаемое умение. Хотён затруднился даже перечесть снежки, плясавшие над её головой.

— Скоморохи! — обрадовался Шагала. — Похабники! Ватажок вроде крепкий, его уведём, пусть от новых ложек по лесу бегает. Дед вовсе не нужен, а девку…

Будет, то есть, чем перед Лихарем себя оправдать.

Хотён, хмурясь, выбрался за ним на дорогу. Память подсовывала давний разговор о какой-то пощаде, о слове учителя, об имени из лествичника… о Галухе… Кто баял, уж не дикомыт ли?

Скоморохи будто споткнулись. Остановились, умолкли. Небось признали мораничей. Верно истолковали ухмылочку и походку Шагалы. Успели узреть, как в дымном огне облетают с болочка рисованные цветы, умирают гусли и бубны, корчатся дудки, свитые из берёсты…

Старец выронил рожок, сунул за себя руку. Что у него там, жалкий топорик? Девкины снежки рассыпались под ногами, все девять. Побелевший мужчина шагнул вперёд, отвёл руку, пытаясь заслонить дочь.

Завтрашний стень так и не решил, дать ли волю Шагале. За него распорядилась иная, высшая сила.

Лесные макушки взъерошил одинокий порыв.

— Крок-крок-крок, — донеслось издали. Не то птица голосом кликнула, не то застонали, сцепившись, толстые ветви. На снег между скоморохами и тайными воинами слетело чёрное пёрышко, покатилось, прыгая по белым волнам. Маленькое, зловещее, притянуло все взгляды…

Кербога вскинул глаза. Двух серых обиванцев нигде не было видно.

Ожидание

С плеча холма широко открывался бедовник. Снеговое поле в косых порослях застругов до самого небоската. Здесь, наверху склона, мальчик давно вытоптал изрядную плешь. Он часто приходил смотреть вдаль, а стоять просто так на ветру было скучно и холодно.

У окоёма не каждый день возникали тёмные точки, медленно разраставшиеся в оботуров, сани, лыжников, обозных собак. Деруга лежала опричь гостиных путей. Маленький зеленец не устраивал многолюдных купилищ, здесь не искали привала даже кощейские поезда. А славилась деревня, грех вымолвить, пригожими парнями да мужской пляской.

Считал ли кто-нибудь красивым его самого, мальчик не знал. Нет, наверное. Его родители были здесь пришлыми. Маму, просватанную в четырнадцать лет, привезли за две седмицы пути. А отца своего мальчик ещё ни разу не видел.

Пока был мал, глуп — узнавал его во всяком приезжем. Постарше стал, мама кое-что рассказала.

"Если будешь на все руки справен и выучишься плясать лучше всех, отец пришлёт за тобой".

"Правда?"

"Правда. Ты поедешь в гордую крепость, где под рукою Владычицы живут дети обета. Там ты станешь грамотней купца Замши и смелей воеводы Потыки, что его охранял. Тогда ты встретишь отца".

"А скоро ли, мама?"

"На твою двенадцатую весну".

Срок казался несусветно далёким. Несбыточным. Мальчик ходил с отчимом в лес, таскал воду, качал в люльке младших, запрягал оботуров, убирался в собачнике, колол дрова, прял козий пух, нянчил щенков, разделывал уток, наво́зил пещерные грядки, чтобы дружней вырастали семейки бледных вкусных грибов…

И плясал, когда выдавался досуг. Трёхшаг, дробушки, боевая присядка! Носком валенка шапку с головы долой у соперника! А свою не отдать, выгнуться назад, упасть на лопатки, взвиться отскоком!

Так миновал несбыточный срок. Вот уже месяц тому.

Мальчик вытряхивал и вновь собирал кузовок, приготовленный для похода. Каждый день бегал смотреть, как гуляют у небоската шаткие столбы за́вертей.

"Мама, а приедут за мной?"

"Обязательно, сынок. Котлярам знаешь сколько деревень обойти надо? Где сирот подобрать, где обетованных вроде тебя…"

Если мама говорит, значит, всё сбудется.

Только сегодня он снова никого не дождался.

Мальчик обошёл скалу-останец, глянул вниз. На распахнутом бедовнике ещё стоял день, за холмом уже мрел вечер. Там был совсем иной мир, уютный, замкнутый, обжитой. На самом дне долины — хвостатый ком зеленца. Выше — лес, где он протоптал тропинку наверх. От опушки, переступая плетёными лапками, к нему шла мама.

Она была красивая. Так люди говорили. А ещё — мудрая, величавая. Все её слушали. И бабушка, и молодой отчим, и даже свирепые некладеные быки.

Когда она подошла, мальчик развёл руками: опять никого. Мама обняла его, тоже стала смотреть. Он спросил:

— Позволят мне тебя навещать?

— Вначале нет, — сказала мама. — А потом… как заслужишь.

Он пообещал:

— Заслужу. Я скучать буду.

Стоять с мамой в обнимку было куда веселей, чем одному. Необозримый бедовник отлого уходил в закрой. Тени, бродившие между тучами и землёй, понемногу делались гуще.

— Бабушка пряженцы жарит, — сказала наконец мама. — Пойдём, маленький Свард.

1

Автор, отнюдь не занимавшийся придумыванием новых слов или удивительных толкований, всего лишь пытался писать эту книгу по-русски. Честно предупреждаю: в тексте встретится ещё немало замечательных старинных слов, возможно выводящих из зоны привычного читательского комфорта. Полагаю, незаинтересованный читатель сумеет их с лёгкостью "перешагнуть". Заинтересованного — приглашаю в самостоятельное путешествие по сокровищнице русского языка. Поверьте, это может стать захватывающим приключением. А найдёте вы гораздо больше, чем предполагали…

Content

Мария Семёнова
Братья
Сборник

Тайный воин

Начин

Ветка рябины

Доля первая

Через реку

В гостях

Скоморохи

Котляры

Взаперти

В дороге

Верёвка

Доля вторая

Последний приказ

Растрёпанные рукавицы

Рында

Столб

Господин учитель

Кон

Доля третья

Нож

Листки

Чаша

Назидание

Мольба

Вилы

Раскат

Приснившаяся жизнь

Надписи на стенах

Ступень

Полёт Рыжика

Доля четвёртая

Вертеп

Мешок

Сквозь темноту

Книга милостей

Шерёшка

Мотушь

Царские знаки

Доля пятая

Отик

Новости

На ту сторону

Дровяницы

Великий Погреб

Голос морока

Замок Невдаха

Меч и стрела

Царский дар

Розщепихин полавочник

Одолень-мох

Доля шестая

Последний поклон

Пёрышки на снегу

Госпожа Кука

Кутовая Ворга

Шегардай

Воровской ряд

Вече

Гадалкин нос

Кобыла

Тарашечка

Хвала о перстах

Трус

Шатущие люди

Доля седьмая

Опала

Вина и честь

Тени на берёсте

Песни в холоднице

Царский витязь. Том 1

Начин

Разбойное корыто

Доля первая

Облыжный узел

Заступница

Второй день Беды

В Торожиху

За любушку

Новая подруга

Ристалище

Жало

Крыло

Чужая недоля

Божья огнивенка

Отъезд из Невдахи

Личник

Ветка рябины

Витязи

Кугиклы

На горке

Отцовская честь

Всё будет хорошо

Доля вторая

Далёкое знамя

Стол доброго Аодха

Покаяние над волнами

Лист папоротника

Осрамитель нечестия

Это мой царь!

Письмо от Лигуя

Высший Круг

Тропа впереди

Воруй-городок

Помыслим и сотворим

Доля третья

Чёрная Пятерь

В снежном городке

Беседа в опочивальне

Щит славнука

Чужая ступень

Шерлопский урман

Селезень-камень

Воронята

Книжница

Лягушачья шкурка

Разговор у Десибрата

Коробейка с потайкой

Серебряный гребень

Пальцы гусляра

Подвиг заступника

Лебединые стрелы

Песня о великом копье

Загадай желание

Вода мёртвая и живая

Возглашение участи

Коряжинское срамодейство

Доля четвёртая

Первородная битва

Дружина Сеггара

Сиротские гусли

Поклонение у моста

Властители судеб

Золотые струны

Пеньки

Воевода

Царский выход

Письмо Люторада

Прибытие дружины

В остатние, в последние…

Нож к горлу

Царский витязь. Том 2

Доля пятая

Орудье о блюде

Духовая щелья

Колыбельная брату

В перепутном кружале

Ночёвка в зеленце

Встреча

Гузыни

Кружало

Возвращение с орудья

Гонец

Туманная щелья

Бездна

Снова в кружале

Погребальный костёр

Беда в Кисельне

Метель

Гадание

Возвращение

Плащик

Предательство

За море!

Доля шестая

Новый урок

Письмо Ваана

Ластушкин откос

Великая Стрета

Тени на стенах

Развед

Спичакова палатка

Волоконце надежды

Чужая жизнь и смерть

Вставай и беги

Окошко в другой мир

Господин Звигур

Неустроево неустройство

Хвали утро вечером…

Посланник Владычицы

Святотатство

Будет то, что будет…

…Даже если будет наоборот

Петля пополам

Доля седьмая

Старые Отоки

Отсталь

Костры на перевале

На юру

Вера и мера

Кунный слаз

Отвергнутая оболочка

Братский костёр

Море пришло

Чёрное пёрышко

Ожидание

1