Софроний

АЗ ЕСМЬ

От составителя

Удивительна история предлагаемой книги. Ее автор — схиархимандрит Софроний Сахаров (1896–1993) — вряд ли нуждается в презентации: он достаточно широко известен как аскет, богослов, афонский монах (1925–1947), ученик преподобного Силуана Афонского († 1938), основатель монастыря в Англии (1959, графство Эссекс), духовный наставник многих православных верующих в Европе. Его перу принадлежат такие известные книги, как «Старец Силуан» (1952), «Видеть Бога как Он есть» (1985) и «О молитве» (1991).

Когда в 1959 году о. Софроний переехал в Англию, чтобы основать монастырь, английский религиозный мир был мало знаком с духовным наследием православия. Монастырь и его духовная проповедь сразу же привлекли значительный интерес тех, кто хотел бы узнать поподробнее о православной традиции. Так, в середине 1970-х годов о. Софронию предложили написать книгу для великопостных чтений, адресованную англиканским верующим. У Старца не было достаточно времени на тщательную работу. Сам он написал в те годы своей сестре Марии: «Я едва терплю самого себя последнее время. Я более чем на половину парализованный недостатком сил, следствием моего возраста». [1] И он просто изложил по-русски в форме заметок-статей свои основные мысли и положения, на которых строилась его жизнь. [2] Розмари Эдмондс, верный сподвижник и переводчик писаний Старца, помогла перевести их и представить для публикации согласно стандартам английских издателей. Одним из таких требований было ограниченное количество слов, поэтому изначальный текст в переводе был значительно сокращен и изрядно адаптирован для западного читателя. Старец работал над переводом вместе с Розмари Эдмондс, и поэтому многие фрагменты были вставлены «вживую», в процессе работы. [3] В настоящем издании мы приводим текст полностью, без адаптаций и сокращений, чем и объясняются многочисленные разночтения при сравнении английского и русского текстов. Да и сама работа была непростой, как пишет Розмари Эдмондс: «Иногда переводчик находится в безвыходной ситуации, когда приходится жертвовать формой ради содержания, и получается, что часто автор обращается к читателю уже как бы через пропасть семантических языковых различий». [4] Когда встал вопрос о предисловии к книге, о. Софроний предложил переводчику черновой вариант текста, где он пишет о себе и о книге, для дальнейшей адаптации. С некоторыми исправлениями и добавлениями мы приводим этот текст как «Предисловие». Туда же вошла и неизданная заметка Старца о содержании данной книги.

Не подозревая в полной мере об истинной ценности всего, что он изложил в своих заметках, Старец послал единственный экземпляр рукописей на русском языке в Москву своей сестре Марии Семеновне Калашниковой: «Твою критику я хотел бы иметь», — пишет он ей. Однако рукописи до Марии не дошли: видимо антирелигиозный контроль не позволил им пересечь границу СССР.

Тем временем, получив английский перевод книги, издатели были в растерянности и не знали, как реагировать на присланный текст. С одной стороны, книга говорила доступным неакадемическим языком о христианских истинах, о Боге, об опыте духовной жизни, с другой стороны, ее убедительность превосходила многие академические труды, сила воздействия ее осталась загадкой. Критики были не в состоянии ни дать положительную оценку, ни возразить что-либо: тон и жанр книги был вне их компетенции: «Вот, читаешь книгу, и все так ясно, что не нужно уже никаких рациональных доказательств, ни дальнейших домыслов».

Рассеять замешательство цензоров помог директор религиозного отдела издательства: «Текст должен быть опубликован, и я беру всю ответственность на себя». Более того, под впечатлением прочитанного, он предложил дополнить текст. В письме к своему другу, Ксении Куломзиной, о. Софроний жалуется: «К моему сожалению, вместо сокращения они (издатели) настаивают на прибавлении нескольких тысяч слов. Для русских эти тысячи были бы найдены быстрее, чем для англичан, которые выработали удивительную способность в три-четыре раза короче выражать мысли, которые по-русски идут как разливное море. И это полезная для меня гимнастика». [5]

В 1977 году первое издание (несколько сот экземпляров) было распродано фактически за считаные часы. Книга вышла очень своевременно. Это был период в жизни западной Европы, когда христианские устои и вера подверглись жесточайшему испытанию. Наплыв разнообразных нехристианских мистических учений с Востока поколебал веру многих христиан (и даже некоторых священнослужителей-англикан) в истинности Откровения Нового Завета, в том, что путь к Богу лежит только через Христа. В то время на Западе вошло в моду смешивать, и даже подменять, христианскую аскетику в целом, и молитву в частности, различными психосоматическими методами и медитациями нехристианского Востока. Книга стала своевременной апологией христианской аскетики, но не столько на официальном межконфессиональном уровне, сколько на глубоко личном: для всех тех, кто в сердце неустанно «жаждет и алчет» правды-истины.

Сам Старец был в искреннем недоумении от такого сенсационного приятия его слова: «Как-то странно все это. Ведь то, что знаю я, знают все», — говорил он. С удивлением он пишет Марии, своей сестре: «То, что я написал в моей маленькой книжке, оказалось не только приемлемым для многих, но и вдохновляющим... Странно. Я получаю известия, что книга прошла во все материки: в Австралию, в Новую Зеландию, Канаду и в Индию: не говорю об Африке и Европе и других местах, о которых я, быть может, и не подозреваю». [6]

Это вдохновило, точнее, подтолкнуло старца на дальнейшую работу — написать о том, что он пережил, о личном опыте богопознания: «Я хотел бы так много работать... Теперь задумал написать в три и даже четыре раза больше». [7] Так вышли в свет книги «Видеть Бога как Он есть» и «О молитве».

После почти четырех десятилетий книга, наконец, достигла русского читателя. Проведенная исследовательская работа позволила восстановить близкий к изначальному русский текст, который был составлен по крупицам из многочисленных архивных рукописей и заметок. Некоторые фрагменты, которые, вероятно, о. Софроний добавил в процессе работы над переводом, пришлось перевести с английского. Так, представленный текст — это и не перевод, и не подлинник, а скорее «образ» книги-оригинала, сотканный из мыслей, слов и выражений самого Старца на основе английского текста и материалов, доступных в архиве монастыря. Некоторые главы (например, «Духовная молитва») сохранились в оригинале целиком.

Эта работа была далеко не простой. Богословское «дыхание» Старца никогда не знало стагнации: он часто возвращался к написанному ранее, добавляя, редактируя, подправляя. Поэтому в архиве можно часто найти несколько вариантов одного и того же текста, и при этом, что поразительно, каждая версия, вносящая тот или иной оттенок, обладает своей завершенностью и богословской отточенностью, причем настолько, что составитель часто терялся в выборе. Во всех случаях предпочтение всегда отдавалось слову самого Старца в ущерб, возможно, соответствия английскому переводу, когда при работе выбирался уже имеющийся в рукописях фрагмент, ближайший по смыслу. Тем не менее составитель убедился, что какую бы версию того или иного фрагмента ни использовать, окончательный текст все равно остается не умаленным в своей духовной силе: все это — слово Старца, которое родилось в глубочайшей молитве тотального покаяния, в смиренном преклонении пред величием Христа, во всеохватном порыве любви к Богу.

Выход в свет всякой духовной книги является радостным событием и для автора, и для издателя, но особенно для тех читателей, кто так ждет, так любит и так дорожит тем словом, в котором они находят для себя ответы, где и Кто есть «Путь и Истина и Жизнь» (Ин. 14, 6).

Иеромонах Николай (Сахаров)

Предисловие

Архимандрит Софроний (в миру Сергей Сахаров) родился в Москве, в 1896 году. С детских лет у него проявилась склонность к рисованию, что и определило дальнейший выбор деятельности в жизни. Наученный матерью и няней молиться, он легко проводил утро и вечер в долгой молитве.

С молитвой у него всегда была связана мысль о вечности в Боге. Молодой Сергей любил лежать в саду на скамейке и смотреть в голубое небо. Позднее он понял, что голубой цвет — есть образ трансцендентности: цвет неба, синий, не имеет себе подобного на Земле. Подобно тому как в молитве для него соединялись две реальности: Живого Бога и актуальность земной жизни, так и в искусстве (живописи): в его сознании доминировала мысль о проникновении в Божественную вечность чрез созерцание видимой реальности.

Однажды, когда Сергей был юношей семнадцати-восемнадцати лет, он под влиянием чтения книг о буддизме и иных видов восточной мистики пережил умный переворот, подобный удару, который переменил характер его жизни. Ему показалось, что восточная мистика глубже христианской, что идея сверх-личного Абсолюта вернее христианской идеи персонального Бога, что их понимание и видение вечности имеет более величественный характер трансцендентности. Он стал отходить от христианской молитвы и вдаваться в медитации иного типа.

Его ателье находилось в мансарде многоэтажного дома в тихой части Москвы. Там он пребывал большей частью один, и в его сознании совмещалась двойная работа: писание картин и уход мысли в медитацию о беспредельности Безначального Бытия, что заменило его прежние молитвы. Увлечение, с одной стороны, искусством, с другой — почти постоянным исканием выхода из узких рамок повседневности и разрыва тесноты земного существования в теле, нуждающемся во сне, питании, дыхании и прочем, заполняло его сознание настолько, что он жил как бы на периферии сего мира, не придавая значения никаким событиям социального или политического порядка. Все свелось к мысли о том, что если человек умирает, то нет никакого смысла в его приходе на Землю; что единственно существенно для духа человека познать свое подлинное происхождение и возвратиться к тому, о чем тоска томила сердце — в великий вечный покой.

Проходили годы. В России, после переворота 1917 года, наступило смутное время, когда заниматься всецело искусством стало невозможным. В 1922 году он покинул Россию, чтобы достигнуть Франции, которая в то время была для него главным мировым центром живописи. Предварительно он проехал чрез Италию, с ее замечательным периодом великого Ренессанса, чрез Германию (Берлин) и затем достиг Парижа, чтобы с восторгом всецело предаться искусству вне всяких событий. Его первые шаги в области живописи были отмечены успехом: уже после первого салона d’Automne он был приглашен в салон des Tuileries, где была элита салона d’Automne.

Однако расчеты его не оправдались. Искусство стало терять свое значение в его жизни: он увидел, что путем искусства достигнуть искомую вечность невозможно. Образы искусства были слишком ограничены своими формами, неприложимыми к беспредельности.

Уже во Франции он пережил возврат к христианству. Его идея познания прежде носила скорее отвлеченный от всего характер — как чистая интеллекция; жизнь сосредоточивалась в мозгу. Воспоминание о заповеди Христа «любить Бога всем сердцем», подобно молнии, посетило его, и ему стало ясно, что одна интеллекция, без любви, не приведет к подлинному познанию, которое по существу есть слияние в самом бытии. К этому приводит любовь. И — значит Христос прав. Все Евангелие предстало ему в ином плане, в иных измерениях. И он возвратился к молитве Личному Богу, прежде всего ко Христу, Которого ощутил уже в Его исключительности. Молитва стала овладевать им все более и более, так что сосредоточиваться на писании картин было уже непросто. Началась борьба между любовью к искусству и нуждою пребывать в молитве, — борьба, которая продолжалась около двух лет. Победила молитва.

Он поступил в только что открывшийся Богословский институт, с надеждой получить там наставления, как надо молиться, как надо мыслить о Боге, как достигается вечность. Скоро оказалось, что методы научного богословия не приводят к тому, что являлось главным для него исканием, и он покинул Париж, чтобы поселиться на Афоне, где люди ищут единения с Богом в молитве. Достигнув этого места, он прежде всего поцеловал землю, с просьбой к Богу, чтобы Он принял его и содействовал бы ему во всем; чтобы дал ему наставника, который помог бы ему выйти из целого ряда казавшихся неразрешимыми проблем. Молитва его на Афоне не утеряла той силы, которой она достигла уже во Франции. Ему стало ясно, что если он хочет действительно познать Бога и быть с Ним всецело, то должен отдать всего себя именно этому в большей мере, чем раньше искусству. И не кончалась молитва ни на короткий момент даже во сне. В душе его соединились в одну жизнь: отчаяние и чувство вечности. Отчаяние при молитве за мир, умирающий в отходе от Бога, в неведении о Боге. Молитва принимала нередко характер борьбы с Богом за этот мир. Но он не мог разобраться в происходящем в нем, в его душе. Все стало сильнее его самого. Так прошло четыре-пять лет. Тогда он встретился со Старцем Силуаном, и это было, как он сам воспринял, главным даром Бога, о котором он не смел и мечтать, хотя внутренно всегда жаждал получить человека, который подал бы ему крепкую руку и разъяснил бы ему происходящее с ним.

Начался новый период в его жизни, длившийся приблизительно восемь лет. По кончине Старца Силуана он испросил себе благословения монастыря на выход в пустыню. Там душа его торжествовала от возможности более прежнего предаваться молитве. Но вскоре вспыхнула Вторая мировая война. Молитва за мир умножилась, усилилась, и он часами лежал на земле в пещере, прося Бога вмешаться в эту безумную кровавую вакханалию. Прежде всего молитва шла о спасении гибнущих, убиваемых, страдающих. В условиях пустыни он не имел сведений о событиях, но чувство в молитве открывало их ему.

На самом Афоне в пустыне это был самый благоприятный момент для ночных молитв, в силу полной тишины, так как прекратилось всякое пароходное движение по морю, окружавшему Святую Гору. Это было время немецкой оккупации. Недолго продолжалось полное уединение. Он был приглашен стать духовником монастыря Св. Павла. В свое время Старец Силуан предсказал ему, что он будет духовником и чтобы он не отказывался принять это ответственное служение людям. Но служение сие связано с необходимостью отдавать себя им часто в самых глубоких своих чувствах. Он не отказался затем быть духовником для других монастырей Афона, для пустынников, отшельников и жителей скитов. Он так понимал свое служение: «В труднейший момент моей жизни Бог дал мне Отца (Старца Силуана) и других отцов-подвижников Святой Горы, которые поделились со мной самым драгоценным для них. Теперь я должен отдать свой долг, чтобы не воспользоваться данными мне наставлениями для себя только, но передать сие и другим, кто желает принять». Начался новый период, глубоко изменивший направление его жизни. Внимание, которое прежде было всецело сосредоточено внутрь самого себя, перешло в другие сердца, в другие умы, в проблемы других людей.

После четырех лет жизни на Каруле (место труднодоступное, среди скал, без воды, почти без растительности, где селятся отшельники недалеко один от другого) он принял предложение монастыря Св. Павла и поселился в пещере, более удаленной от всех иных поселений, с маленькой церковью (три на два метра), высеченной в скале. Там его постигла неудача. Прежде сухая, пещера стала наполняться водою в зимние месяцы. Три года прожил он среди воды, вынося каждый день по сотне ведер, спал под железными листами, чтобы вода не падала на него. Лишь в храмике было сухо, там можно было молиться, хранить книги. Все остальное было мокро, нельзя было зажечь огня зимой, согреться, сварить себе скромную пищу. Он в конце концов заболел и с болью решил покинуть ставшую дорогою пустыню.

Тогда же пришла мысль: он должен поехать во Францию, чтобы написать житие Старца Силуана с теми поучениями, которые помогли ему самому выйти на просторы духа. Его намерением было остаться в Европе приблизительно на год, но работа над книгой и ее изданием потребовали большего срока. Находясь в нелегких условиях, он заболел, был оперирован и, став инвалидом, уже не мог вернуться в пустыню. В силу всего этого он остался в Европе.

Книга о Старце Силуане издана была ручным образом самим автором. В 1952 году последовало более нормальное издание — печатное. Затем начались переводы книги на другие языки: английский, немецкий, французский, греческий, сербский и частичные переводы на итальянский, румынский. На Святой Горе книга получила общее признание, как отражающая древнюю традицию восточного монашества. Оценена была книга еще и потому, что дала возможность всем увидеть повторение опыта великих отцов Египта, Палестины, самой Святой Горы. Многие стали почитать Старца Силуана как «наследника в духе от первых веков христианства» в наше время. В странах, куда книга не могла свободно проникнуть, ее переписывали на пишущих машинках с отдельных, так или иначе оказавшихся там экземпляров. И это — в тысячах копий. Так распространилась она по всему миру.

Архимандрит Софроний был убежден, что слово Христа «Держи ум твой во аде, и не отчаивайся» дано чрез Старца Силуана нашей эпохе, отмеченной исключительно тяжким всеобщим отчаянием. Не наступили ли те «времена тяжкие», о которых говорится, что «люди тогда будут самолюбивы, сребролюбивы, горды, надменны, неблагодарны, нечестивы, непримирительны, жестоки, не любящие добра, напыщены, более сластолюбивы, нежели боголюбивы, имеющие вид благочестия, силы же его отрекшиеся, всегда учащиеся и никогда не могущие дойти до познания истины» (см. 2 Тим. 3, 1–5)?

О. Софроний всегда думал, что если Старец Силуан с такой любовью десятки лет молился за весь мир, то его также полюбят люди во всем мире. Если А. С. Пушкин писал о себе, что к нему «не зарастет народная тропа», потому что «в его жестокий век восславил он свободу и милость к падшим призывал», то не тем ли более великую услугу принес человечеству Старец Силуан, который научил нас побеждать отчаяние; который разъяснил нам сущность этого явления в нашем духе; который показал, раскрыл нам Живого Бога, Его любовь к человеку, преподал нам, как понимать Евангелие в его действительных вечных измерениях; благодаря которому слово Христа для многих стало живым и актуальным до деталей повседневности; который породил во множестве душ крепкую надежду на благословенную вечность во Свете Бога.

Идеи автора в этой книге отражают уроки, полученные им от Старца. Для нас, читателей, не все в них ясно с первого момента. На этих страницах описана жизнь, лишь немногим ведомая по опыту. И иногда повторный возврат к изложенному в книге сделает более понятным содержание жизни аскетов Святой Горы и в известной мере поможет приложить их уроки к нашей собственной жизни.

Автор категорически утверждает, что лучший путь к победе над смертью, к познанию истинного Бога — есть прежде всего молитва; что догматы Церкви — не суть отвлеченные академические формулы, но подлинно драгоценные сосуды, наполненные познанием Бога, выраженным в коротких словесных символах. Их можно уподобить уравнению Эйнштейна в области науки. Раскрытие их содержания требует нашего опыта, эквивалентного опыту самой Церкви. Тогда они становятся руководящими принципами всего нашего поведения. Автор полагает, что без жизни по заповедям Христа невозможно воспринять благовестие о Воскресении, о вечной жизни в Боге, об усыновлении Отцу, о том, что так часто повторяется в Евангелии, особенно от Иоанна.

Верный заповеди Старца Силуана, архимандрит Софроний основал монашескую общину в Англии, в графстве Эссекс, принимая всех, кто нуждался в его духовном наставничестве. В последние годы его жизни подорванное здоровье и старческая немощь не позволяли ему в полном объеме нести свое служение, и, возложив попечение о монастыре на плечи братии, он отдавал последние угасающие силы главным образом служению Божественной литургии. Именно она стала для него смыслом и содержанием каждодневной жизни до самой блаженной его кончины в 1993 году. Он жил литургию, всецело предавая себя этой службе в сострадательной любви к страждущему человечеству.

Книга написана с мыслью обращения к верующим христианам, с намерением дать им материал для размышлений и, главным образом, для молитвы.

Начинается она главой «О богопознании», где, избегая всякой полемики с иными традициями или видением, говорится утвердительно о сущности христианского откровения, начало которому положил Моисей. Для христиан Абсолютное Перво-Бытие — Бог персональный, в отличие от большинства иных видений. Сей Персональный Бог создал человека по образу Своему и подобию, то есть персональным существом, имеющим свободу самоопределения. Эта свобода самоопределения человека делает весь творческий акт Бога — рискованным. Откуда и трагедия человеческой истории. И так эта часть книги является введением в главную часть — о молитве. Сия часть начинается главой о созерцании, связанном в христианском опыте с личными отношениями между Богом и человеком. Только при этом характере отношений возможна идея греха и покаяния. Книга раскрывает смысл греха и покаяния, идущего до последних возможных для человека глубин, как основы созерцания.

Молитва приводит человека к бытийному (опытному) познанию Бога чрез действие Бога внутрь нас. Последняя глава — «Гефсиманская молитва». В ней указывается на эту молитву, как на вечно пребывающую мироискупительную силу. Когда человеку дается некое подобие сей молитвы, тогда человек живет опытно, реально свое воскресение. И знает он, что он не умирает: «АЗ ЕСМЬ». Итак, поскольку книга предназначена для чтения во время Великого поста, который установлен в воспоминание страданий Христа и затем воскресения Его, постольку с начала до конца проводится идея приготовления путем молитвы и созерцания к действенному участию в воскресении Христа.

Составлено иеромонахом Николаем (Сахаровым) по записям автора книги

ЧАСТЬ I

1. О богопознании

О, Ты, единый подлинно Сый,

Владыко Боже, Отче Вседержителю,

создавый нас и введый в жизнь сию,

сподоби нас познати Тя,

единаго истиннаго Бога.

Стремясь к познанию всецелому, совершенному, наш дух естественно направлен больше всего к Бытию Перво-Начальному; к Тому, Кто действительно есть. Сему неведомому, интуитивно искомому Началу всяческой жизни наши далекие предки воздавали исполненное страха поклонение. Они шли самыми различными путями, приносили Богу или богам свое почитание в весьма примитивных и наивных, а нередко и диких формах. И это потому, что они не знали «Его как Он есть» (1 Ин. 3, 2). Некоторые, и надо признать, что они были из наиболее глубоких, поставили жертвенник, на котором написано: «НЕВЕДОМОМУ БОГУ» (Деян. 17, 23). Этот рубеж «непознаваемости Бога» является последним достижением классической мудрости Греции. Но и до наших дней никто из философов или жрецов науки не перешагнул сего порога, если оставался в пределах своего естественного ума и верным методам философии и науки. Мы имеем теперь достаточный опыт границ нашего рассудка и потому обращаемся к иным путям в сфере духовного познания о Безначальном Начале всего существующего: к откровению и молитве.

Тема наша о богопознании влечет наш ум в глубь веков: какие моменты мы можем отметить в истории человечества, когда Бог явно давал познать Себя? Нет сомнений, что для нас, для всего христианского мира, одним из таких моментов является Синайское откровение. Там великий Моисей воспринял новое познание о Божественном Существе: «АЗ ЕСМЬ СУЩИЙ» (Исх. 3, 14) — «ЯХВЕ». Это чудное событие положило начало новому периоду в истории нашего мира: перед человечеством раскрылись дивные горизонты. Подпочвою исторических событий является духовное состояние людей. Видимое в них, событиях, не первично: оно есть проявление силы, заключенной в идее, в познании. Свое умное видение человек стремится творчески воплотить в жизнь. Свое временное, а в духовном плане и вечное бытие он строит согласно со своим разумением цели и смысла своего явления в мир (см. Ин. 16, 21). Так созидается История.

Моисей, носитель высшей культуры современного ему Египта, не сомневался, что данное ему необычным образом откровение исходит от Того, Кто сотворил мир, — видимый и осязаемый и невидимый-умопостигаемый. Именем открывшегося ему «ЯХВЕ» он привлек еврейский народ последовать за ним. Новое возвышенное познание дало ему чрезвычайное могущество. Именем «ЯХВЕ» — «АЗ ЕСМЬ» — он совершил многие дивные дела, исполнил исключительно важную миссию. Ему заслуженно принадлежит неумирающая слава возвести человечество на высоту более истинного познания о Вечном. Его вера была еще выше колебаний: своим повелениям он приписывал достоинство исходящих свыше — все делалось во Имя и Именем открывшегося «АЗ ЕСМЬ». Страшно Имя сие по своей силе и власти. Оно — святое, божественное. В нем выражено познание о Том, благоволению Которого обязано все сущее в беспредельном для нас космосе. Как действие, от Бога исходящее, Имя сие заключает в себе нетварную энергию Вседержителя, «АЗ ЕСМЬ СЫЙ»: «Я — персональный Абсолют и Перво-Бытие, бездна щедрот, человеколюбивый Владыка, Царь царствующих. Никого и ничего нет, что было бы прежде Меня или после Меня: Я — Безначальное Начало и Бесконечный Конец». Сие Имя — есть первый прорыв в живую вечность для человека, первый Свет познания ничем и никем не обусловленного Бытия как «АЗ ЕСМЬ», как Персоны.

Моисей, исполин истории нашего мира, извел еврейский народ из «египетского рабства», являющегося образом всех бывших и современных форм неволи. Во время шествия по пустыне обнаружилось, что выведенный им примитивный народ номадов не был готов для восприятия столь великого Света, несмотря на многие чудеса, совершившиеся пред их глазами. Особенно ярко сказалось их маловерие, когда они подступили к границам Обетованной Земли. Последовало решение: все, выросшие в египетском мировоззрении, должны лечь костьми в пустыне. Они не войдут в Новый Мир: «за неверие» (ср. Евр. 3, 16–19). За долгие годы странствий в пустыне Моисей приготовит новое поколение к большему разумению о Невидимом, но Всесодержащем Своею дланью.

Мы чтим необычайный гений Моисея особенно еще и за то, что он постиг данное ему откровение как воистину подлинное, от Бога, но в то же время он понимал, что не воспринял его во всей полноте: нечто осталось сокровенным. Он поет: «Вонми, небо, и возглаголю, слушай, земля, слова уст моих». Параллельно с этим он искал более полного познания, взывая к Богу из глубины: «Открой мне путь Твой, дабы я познал Тебя... Покажи мне славу Твою... Яви мне Тебя Самого... Дай мне разумно увидеть Тебя» (Исх. 33, 13 и далее, по Септуагинте). Моисей был услышан, но получил ответ в пределах силы его: «Я проведу пред тобою всю славу Мою, и провозглашу Имя Мое ЯХВЕ пред тобою... и когда будет проходить слава Моя, Я... покрою тебя рукою Моею... и когда сниму руку Мою, ты увидишь Меня сзади, Лицо же Мое НЕ ЯВИТСЯ ТЕБЕ...» И сказал Господь Моисею: «Я воздвигну им Пророка из среды братьев их, такого, как ты, и вложу слова Мои в уста Его, и Он будет говорить им все, что Я повелю Ему; а кто не послушает слов Моих, которые Пророк тот будет говорить Моим Именем, с того Я взыщу» (Втор. 18, 15–19).

Весь Израиль, согласно сему Завету, жил под знаком ожидания того Пророка, о котором писал Моисей (Ин. 5, 46); Пророка по преимуществу (Ин. 1, 21); Мессию, Который, «когда придет, то возвестит им все» (ср. Ин. 4, 25). И прочие пророки Ветхого Завета жили ожиданием и возвещали грядущего Христа: и мы слышим их вековой стон: прииди, «живи с нами», дабы мы познали Тебя. «Се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему: Эммануил, что значит: с нами Бог» (Мф. 1, 23; Ис. 7, 14).

И Долгожданный пришел, но совершенно неожиданным образом: «Мария... родила Сына своего Первенца... и положила Его в ясли; потому что не было места в гостинице» (Лк. 2, 7). «Се, Ангел Господень является во сне Иосифу и говорит: встань, возьми Младенца и Матерь Его, и беги в Египет, и будь там, доколе не скажу тебе: ибо Ирод станет искать Младенца, чтобы погубить Его» (Мф. 2, 13). «Пришел», но в крайней нищете и с первых дней гонимый.

Его явление в нашей плоти есть центральное событие и высший смысл всего мироздания. Он не отверг прообразов Ветхого Завета, но оправдал их, раскрыв в них Божественный план. Всему, что было в Законе Моисеевом и в огненных пророческих словах, Он сообщил новые измерения: универсальные, вечные. Ветхий Завет, заключенный с «избранным народом», был светом предрассветным: самое солнце еще не показалось. Новый же Завет есть солнце в зените, совершенное Откровение об образе Божественного Бытия, отразившееся на судьбах всего мира и каждого из нас; новая эра в истории человечества: все приняло иной характер, иной восход.

Великим воистину было данное Моисею откровение Бога. Он познал, он ощутил всем существом, что видимый и невидимые нами миры, все космическое бытие, как и мы сами, все и всё получили начало свое от Него. Он духом предвидел, что через него излитое на Израильский народ благоволение должно быть сообщено всему человечеству, которое в избытке радости придет поклониться «Богу Израиля».

Он ясно узрел, что безначальный Абсолют не есть некое отвлеченное всеединство, безличное или сверхличное, ни детерминированный космический процесс, а Бог живой, ипостасный. Но не во всей полноте воспринял он его, откровение: «Вошел Моисей во мрак, идеже Бог» (Исх. 20, 21). Возможны целые ряды различных толкований этих слов. Несомненно, ударение поставлено на непознаваемости Бога, но в каком смысле, в каком отношении, сие осталось тайной Моисея. Предстояла ли его уму непознаваемость предвечного Само-Бытия в Его Сущности; или он недоумевал, как возможно для открывшейся ему Персоны вечное метафизическое одиночество? Если Он один, то что составляет содержание жизни Его? Если Он погружен в Само-созерцание, то как может Он сообщать человеку познание о Себе, и возможно ли вообще для людей со-пребывание с Ним? Вот Он, сей Бог, согласился вести народ Израиля, но куда и зачем в конечном смысле? Непостижимыми остались для Моисея пути промысла Его. Неприкосновенен «ЯХВЕ» в Сущности Своей, неизглаголан Он в образе Бытия Своего. Символична кончина Моисея: дошел до границ Обетованной Земли и там, на этом пределе, скончался, смотря с высоты неведомой нам горы на страну, где встретит Израиль свои новые судьбы. Дальше повел избранный для великой исторической роли народ некто Иисус, имя которого предвозвещало пришествие истинного Иисуса — Спасителя мира, имеющего ввести нас в Обетованное Царство (ср. Втор. 34, 4, 9).

«Истинный» явился, но люди не узнавали Его (Ин. 1, 10). Событие безмерно превосходило их разумение. Первым познавшим Его был Иоанн Креститель, почему и назван, и достойно, величайшим «из рожденных женами», концом Закона и Пророков (Мф. 11, 13). Действительно, какого духа был Креститель: в уничиженном виде человека он узрел Предвечного (ср. Ин. 1, 27, 34)!

Моисей, как земнородный, нуждался в видимых свидетельствах данной ему свыше власти. Однако не без смущения и ужаса читаем мы Пятикнижие и некоторые места из исторических книг Ветхого Завета: все совершалось во Имя Яхве, включая геноциды (см. Втор. 2, 34; 3, 6; 20, 16) и избиения непокорных (Исх. 32, 7–29). Все, сопротивлявшиеся Моисею, бывали сурово наказаны и нередко даже казнены. Подведенный к подножию Синайской горы, «пылающей огнем, и ко тьме и мраку и буре; к трубному звуку и гласу глаголов», который был нестерпим (ср. Евр. 12, 18–20), народ от страха трепетал.

Обратное мы видим во Христе. Он пришел в крайнем смирении; как последний нищий, Он не имел места, «где приклонить главу Свою» (Мф. 8, 20); Он не имел никакой власти не только в Государстве, но даже и в Церкви Законной, основанной на Синайском откровении, данном Моисею Им же Самим (Ин. 5, 46). Его рождение ни для кого не было пугающим, кроме Ирода. Он не противится тем, кто отвергает Его. И мы познали Его как Вседержителя именно потому, что Он истощил Себя даже до рабьего образа (ср. Флп. 2, 7), до не-противления совершающемуся над Ним насилию и убийству. И естественно: как Создатель, как истинный Владыка всего сущего, Он не мстил никому: Он пришел «спасти мир» (ср. Лк. 9, 56; Ин. 3, 17; Ин. 12, 47), давая нам полноту познания Единого Истинного Бога и Отца нашего. Он открыл нам Имя Отца; Он дал нам слово, которое Сам принял от Отца (Ин. 17, 8); Он явил нам Бога, как «Свет, в котором нет ни единой тьмы» (см. 1 Ин. 1, 5). Через Него нам открыта самая прекрасная тайна: Бог есть существо Персональное, но Он не единая Персона, а Троица Ипостасей. Мы «крещены Духом Святым и огнем» (Мф. 3, 11), «во имя Отца и Сына и Святого Духа» (Мф. 28, 19). Во свете сего познания мы теперь знаем путь к вечному совершенству (ср. Мф. 5, 48).

А мир продолжает жить в заколдованном кругу анимальных проблем: экономических, классовых, национальных, расовых и им подобных. Не потому ли, что «люди возлюбили более тьму, нежели свет» (Ин. 3, 19)? Не потому ли, что не возжелали всеми силами уподобиться Ему, последовав за Ним в хранении заповедей Его? Не потому ли, что не поверили, что Бог в Своем предвечном Совете положил дать нам бессмертие с Ним? Так мы осудили самих себя на растление и казнь. По самому существу замысла Творца о нас: сообщить нам обожение в Царстве Небесном, никакому насилию, никакому предопределению в отношении к нам нет и не должно быть места. В свободе нашей, осознав бескрайнее величие стоящего перед нами задания, мы, конечно, вдохновимся на подвиг: «Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его» (Мф. 11, 12). Только ли Небесное Царство берется силою? Сколько и каких мучительных усилий требуется, чтобы достигнуть великого искусства, или серьезной науки, или даже общественной карьеры? И как все перечисленное ничтожно в сравнении с «непоколебимым Царством». Двухтысячелетний опыт Церкви Христа показал убедительно, что как только умалены измерения данного нам Откровения, так явленный нам Свет постепенно перестает влечь нас к себе. Чтобы быть христианином, чтобы сохранить в душе пламенную надежду, необходимо иметь безумное дерзновение: «Дерзайте, Я победил мир», — сказал Господь (Ин. 16, 33). В данном случае «победил» не столько как Бог, сколько как человек; ибо Он неложно воспринял человечество.

Подлинная христианская жизнь протекает «в духе и истине» (Ин. 4, 23). В силу этого она возможна во всякое время, на всяком месте, во всякую историческую эпоху, потому что заповеди Христа носят абсолютный характер; иными словами; нет и не может быть таких условий, когда соблюдение их стало бы совершенно невозможным.

Как Божественный Дух и Истина, эта жизнь, конечно, стоит выше всякой внешней формы. Но по явлении своем в мир как табула раса, [8] человек «возрастает, укрепляется духом, научается премудрости» (Лк. 2, 40), вследствие чего создается необходимость в тех или иных «формах», в известной дисциплине, ради координации совместной жизни людей, еще далеко не совершенных ни морально, ни интеллектуально, ни тем более духовно. Апостолы и отцы наши, благодаря которым и мы научились поклоняться Богу Истинному, прекрасно знали, с одной стороны, что жизнь духа в существе своем превосходит все внешние формы, с другой стороны, знали они и то, что сам сей дух созидает себе некое обиталище, имеющее в пределах Земли те или иные формы, которые явились выражением духа, сосудом для сохранения сего духа. Сие чудное обиталище Духа Святого — есть Церковь. Она пронесла чрез века, полные всяческих тревог и насилия, драгоценнейшие дары Истины, открытые Богом человечеству. (Оставим тех, кто будучи «умудренными», становятся неумеренными приверженцами именно «форм», отвлекаясь благодаря этому от заключенной в них сущности, то есть даров Духа Животворящего.) Бог дал нам быть служителями Нового Завета, не буквы, но духа, потому что «буква убивает, а дух животворит...» (2 Кор. 3, 6), «Господь есть Дух, а где Дух Господень, там свобода. Мы все открытым лицом... взирая на славу Господню, преображаемся в тот же образ от славы в славу» (2 Кор. 3, 17–18). Назначение Церкви — ввести верующих в светоносную сферу Божественного Бытия. Она есть духовный центр нашего мира, глобально объемлющий всю историю человечества. Те, что выросли чрез долгий подвиг пребывания в евангельских заповедях до сознания свободы чад Божиих, внешними традициями уже не связаны; общие обычаи и установления их не стесняют. Имея пред собою пример Христа, Который соблюдал заповеди Отца в условиях «неудобоносимого бремени» (Лк. 11, 46) предписаний Закона Моисеева, они в Церкви стремятся только к тому, чтобы стать сосудами любви Христовой, единственно которой свойственно соединять человека с Богом и людей между собою.

Ограниченность Церкви в ее историческом явлении не приводит нас к тому, чтобы мы ждали или хотя бы мыслили как возможное некое новое Откровение, восполняющее данное нам во Христе и в сошествии Святого Духа. Нет. Мы исповедуем это последнее как совершенное и не требующее какого-либо восполнения в самом себе. Его Бытие для нас теперь Первая Реальность, несравненно более очевидная, чем все преходящие явления мира сего. Его присутствие ощущается и внутри, и вне: в непостижимом великолепии вселенной, в человеческом лике, в молниеносности мысли. Он дал нам очи созерцать красоту Его творения и восхищаться ею. Он исполняет наши души любовью ко всему человечеству. Его несказанно милое прикосновение уязвляет наше сердце. В тот момент, когда нетленный Свет Его просвещает сердце, человек ясно осознает, что он вне смерти. Знание этого порядка недоказуемо логически, оно не требует доказательств, ибо Сам Дух свидетельствует внутри нас.

Откровение «АЗ ЕСМЬ СУЩИЙ» («Бытие — это Я») показывает, что ипостасное измерение в Божестве имеет основоположное значение. Чтобы выразить сие откровение яснее, отцы предпочли воспользоваться философским термином — ипостась (субстанция). Понятие «ипостась» в греческом словоупотреблении выражало то, что реально существует. Оно могло относиться к вещам, к человеку, к Богу часто в значении сущности. В Новом Завете это слово употреблено в показании Лица (Персоны) Отца: «образ ипостаси Его» (Евр. 1, 3); в других местах, а именно: Евр. 11, 1 — переведено по-славянски «извещение», по-русски — «осуществление»; Евр. 3, 14 — «состава» («твердо»); 2 Кор. 9, 4 — «части» («уверенностью»); 2 Кор. 11, 17 — снова «части» («отважности»). Каждый раз с указанием достоверного характера того, о чем идет речь.

В восточном богословии употребление термина «ипостась» не отстранило первого — «лицо», но шло параллельно с ним, подчеркивая, однако, онтологическое значение Лица в Божественном Бытии; то есть, указывая на сей принцип, говорило о нем как об основе (субстанции) всего Бытия, как о Том, Кто подлинно живет, Кто и есть Истинный Абсолютный Бог.

В настоящем тексте понятия «ипостась» и «персона» используются как идентичные.

2. Тайна «АЗ ЕСМЬ»

Перво-Бытие отрылось нам в Имени «АЗ ЕСМЬ СУЩИЙ» (Исх. 3, 13–14). Кому было дано благословение личной встречи с Ним, тому вместе дается разумение богоявлений, описанных в Ветхом и Новом Заветах. Подобно тому как в жизни каждого из нас Бог открывается постепенно, так и в истории человечества, как она представлена в Библии, «многократно и многообразно» (Евр. 1, 1) являлся Он отцам и пророкам с возрастающей силой и глубиной. Эти откровения — составляют суть истории мира, наряду с которыми все иные события теряют свое значение. Весь многообразный ход жизни, все процессы беспредельного космоса, входящие в сознание наше, должны служить приготовлением к несказанному чуду вхождения духа нашего в живую вечность, исполненную любви.

«АЗ ЕСМЬ». Образ сего дивного Бытия, его истинное содержание веками оставалось открытым лишь отчасти. Ни Моисей, ни другие пророки, наследники Синайского откровения, при всей горячности их веры, не восприняли всей глубины излитого на них благословения. Бога они жили преимущественно чрез призму исторических событий. Когда же духом обращались к Его Бытию в Самом Себе, то созерцали Его во мраке непостижимости: «и стоял народ вдали, а Моисей вступил ВО МРАК, где Бог» (Исх. 20, 1). Для сынов Нового Завета, явленного во свете Фаворского озарения, видны при чтении книг Ветхого Завета попытки Бога дать древним понять, что сей «АЗ ЕСМЬ» есть Единый и вместе тройственный. Иногда Он говорит о Себе «МЫ»: «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему» (Быт. 1, 26), «вот, Адам стал как один из Нас» (Быт. 3, 22). Еще замечательнее происходившее с Авраамом: ему явились ТРИ мужа, но он говорил с ними в единственном числе (см. Быт. 18, 2 и далее).

Медлительно развивается человек в сфере познания о Боге. Не сразу усваивается оно в полноте, хотя Бог неделим в Себе: когда Он приходит, то приходит ВЕСЬ, и как Он есть в Своем предвечном Бытии. Христос говорил народу на языке, понятном и самым простым людям, но содержанием Его бесед были реальности, недоступные никому на Земле. «Прежде, нежели был Авраам, АЗ ЕСМЬ» (Ин. 8, 58). «Я и Отец — едино есмы» (Ин. 10, 30). «Отец Мой возлюбит его, и Мы придем и обитель у него сотворим» (Ин. 14, 23). «Я умолю Отца, и даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами во век» (Ин. 14, 16). Вот, некто Третий... Как возможно примирить сие с нашим сознанием, что Бог — Один, непременно Один? Опять Господь говорит: «Когда приидет Дух истины, Который от Отца исходит, то наставит вас на всякую истину» (Ин. 15, 26).

Мы замечаем, что Христос не сразу начал говорить об Отце, а о Духе Святом — лишь незадолго до исхода из Своей земной жизни. До пришествия Духа Божия слов Его до конца не понимали даже апостолы, и Господь не слишком пытался разъяснять им Таинство образа Божественного Бытия: «Еще многое имею сказать вам; но вы теперь не можете вместить» (Ин. 16, 12). Вместо сего Он указал, каким образом можем мы достигнуть совершенного познания: через жизнь по духу Его заповедей. «Если пребудете в слове Моем, то познаете истину» (Ин. 8, 31–32). «Дух Святый... научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам» (Ин. 14, 26). «Он, Дух истины, наставит вас на всякую истину» (Ин. 16, 13). И Дух пришел и явил нам полноту любви Божией, но мы не вместили дара. Он доселе не отступает от нас, терпеливо ожидая, чтобы и мы до конца возлюбили Христа — Божию Силу и Божию Премудрость, подобно тому как и Сам Он возлюбил нас (1 Кор. 1, 24).

«Слова, которые говорю Я вам, суть дух и жизнь» (Ин. 6, 63). И об этой жизни предстоит нам слово — о жизни, порождаемой молитвою по вдохновению свыше чрез нисходящую на нас любовь и разумное познание Перво-Бытия. Как описать состояние духа, которому Бог открылся как «АЗ ЕСМЬ»? Когда Живой Бог приходит в сердце, тогда радость души полна Света. Он тихий и кроткий. Я могу говорить Ему — Ты, лицом к Лицу. И в этом «АЗ», и в моем «ТЫ» — все Бытие. Он безначальный, Он самосущный, самодовлеющий. Он — Персона в абсолютном смысле. Его очам открыто и проницаемо все сущее. «Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано... Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего; у вас же и волосы на голове все сочтены» (Мф. 10, 26, 29–30). «Нет твари, сокровенной от Него, но все обнажено и открыто пред очами Его» (Евр. 4, 13). Всякий момент нашей жизни, каждое биение сердца нашего — все непрестанно во власти Его. Воистину Он есть «Свет, в котором нет ни единой тьмы» (1 Ин. 1, 5). Никто и ничто не сокрыто от Его всевидящего ока.

«АЗ ЕСМЬ СЫЙ». Да, только Он и есть воистину Сущий. Все, что существует во всем космосе, вызвано из «не-бытия», и не иначе, как по воле Его. Все мое бытие, и временное, и вечное, от Него даруется даже до деталей; Он наполняет Собою душу, привязывая ее к Себе сильным желанием быть с Ним. Разумное прикосновение к Нему не проходит бесследно: познавший Его любовь — уже не отойдет от Него во веки. Ум такового перерождается: прежде он был склонен повсюду видеть детерминированные космические процессы, теперь же все начинает воспринимать во свете персоны. Познание Персонального Бога всегда и непременно должно быть «персональным», не «объективным». Подобное познается подобным. Удаляется бессмысленное круговращение всего, что не-персонально. Земля, все миры, достигаемые нашим умом и убегающие в неисследимые дали, все говорит о Нем: «Да восхвалят Его небеса и земля, моря и все движущееся в них» (Пс. 68, 35). Вот, Он Сам первый ищет быть с нами, чтобы сообщить нам полноту Своей неувядаемой жизни. И мы жаждем получить сей дар.

Явлением Света дается человеку бытийное познание Бога: душа, ум и даже тело участвуют в этом познании. Но мы не вмещаем всей полноты Его; и этот факт вызывает в нас любовную жажду умножать наше общение с Ним, глубже проникать всеми сторонами нашего существа. В этом томлении по Богу есть увлекающая сила, дающая радость и вместе связанная с болезнью. Скорбит дух наш, видя себя еще так неизъяснимо далекими от вожделенного Отца, и молитва принимает характер стремительного потока: опыт в ней весьма многогранен; дни и ночи становятся полными заботы и творческого искания путей к Нему. Эта святая любовь, дыхание которой может посетить нас при этом, внутренно-субъективно представляется нам не подлежащей сомнению о ее Божественном происхождении. Но, несмотря на всеобъемлющий порыв этой чудной любви, явленной во Свете, было бы не только неправильным, но и опасным довериться самому себе. Из Писания мы знаем, что Пречистая Дева Мария спешит к праведной Елизавете, чтобы услышать от нее — истинно ли данное Ей откровение о рождении от Нее Сына, Который «будет велик и наречется Сыном Всевышнего... и Царству Которого не будет конца» (Лк. 1, 32–33). Другой пример — Павел. Он «был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать» (ср. 2 Кор. 12, 4). «Бог... благоволил открыть в нем Сына Своего» (Гал. 1, 15–16). И все же он дважды был в Иерусалиме, чтобы предложить на суд Петра и других «особо знаменитейших» проповедуемое им благовестие, чтобы получить от них подтверждение, что «не напрасно он подвизается» (ср. Гал. 2, 1–2). И нет конца подобным примерам в истории Церкви нашей. Так, мы научены проверять себя судом других — опытнейших, что пережитое нами является не плодом воображения, но Свыше данной благодатью. Мы, естественно, ищем таких свидетелей, которых можно найти не иначе как в Церкви, вековой опыт которой несравненно превосходит всякий индивидуальный опыт. В далеком прошлом таковыми компетентными наставниками были апостолы, оставившие нам в письменной форме непосредственно от Бога полученное ими познание.

После них — сонмы отцов (учителей и аскетов), которые передали из поколения в поколение прежде всего «дух самой жизни», скрепив его нередко так же своими писаниями. Мы верим, что в каждый данный исторический момент в Церкви наличествуют живые свидетели; что до конца дней мира сего не утеряется человечеством подлинное боговедение.

Лишь по обретении авторитетного подтверждения нашему индивидуальному опыту можем мы довериться своему, и опять-таки не сверх меры. Дух наш не должен остановиться в своем движении к Богу; и на каждом новом шагу нам необходимо помнить, что самоуверенная изоляция нашей личности чревата возможностью погрешить против Истины. Так мы не перестанем прилежно умолять Духа Святого сохранить стопы наши от путей неправды.

Верующие со времен апостолов в своей молитве жили единую реальность Единого Бога во Отце, Сыне и Святом Духе. Человеческий язык никому не давал возможности адекватно выразить в логических терминах духовный опыт и возвещенное Самим Богом познание о Нем. Все слова, в которых передавалось из поколения в поколение новое познание и новая жизнь, в той или иной мере уклонялись от подлинного созерцания Бога. Приведу для примера две формулы единства Троичного Бога. Часто мышление подчеркивает единство Сущности: Бог-Троица понимается как единая абсолютная Объективность в Трех Абсолютных Субъектах. Перенесение ударения с Сущности на Ипостаси, что более соответствует откровению «АЗ ЕСМЬ», приводит к идее, что абсолютный Субъект совмещает в Себе — я, ты, он, мы. (Эта теория развита особенно в трудах протоиерея профессора Сергия Булгакова.) Первая формула в стремлении подчеркнуть полноту Божественности каждой Персоны Святой Троицы как бы разделяет Трех; Вторая, — где основным является принцип Персоны, что более соответствует Откровению — «АЗ ЕСМЬ СЫЙ», — наоборот: как бы сливает Три Лица.

Церковь преодолевает недостаточность языка чрез отрицательные определения, призывая жить Святую Троицу «не сливая Лиц, не разделяя Сущности». Что же касается воплощения Второго Лица — Логоса, то новое усложнение привходит с дополнением: «непреложно и нераздельно». Так наша формальная логика, словно распятая на кресте, захватывается в тиски, не имея возможности склониться ни на ту, ни на другую сторону.

Созерцание давалось людям не в словесных формулах, а в живом опыте. В явлении Нетварного Света — мы Трех живем как Единый Свет. В чистой молитве — Отец, Сын и Дух — видятся в Их единосущном единстве.

Евангелие говорит: «Бог так возлюбил мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную» (Ин. 3, 16). Дух Святой возносит нас в область Божественной любви. И не только живем мы эту любовь, но и начинаем постигать, что Бог, «Первый и Последний» (Ис. 44, 6), есть Любовь, которая не может быть моноипостасной, ибо ипостасность осуществляется в общении ипостасей. Моисей под Именем ЯХВЕ — АЗ ЕСМЬ разумел единую Персону, и как следствие тому он дал своему народу Закон. [9] «Благодать же и истина произошли через Иисуса Христа» (Ин. 1, 17). Бог Любви — есть Троица: «Любовь Отца — распинающая. Любовь Сына — распинаемая. Любовь Духа — торжествующая силою крестною» (Митрополит Филарет Московский). «Иисус, зная, что пришел час Его перейти от мира сего к Отцу, явил делом, что, возлюбив Своих сущих в мире, до конца возлюбил их» (Ин. 13, 1). Таков наш Бог. И нет иного, кроме Него (ср. Ис. 44, 6). Тот, кому было дано ощутить дыхание Его любви по дару Духа Святого, знает всем своим существом, что такая любовь есть атрибут Триединого Божества, открытого нам как совершенный образ Абсолютного Бытия. Моно-Ипостасный Бог Ветхого Завета не знает любви.

Любить — это значит жить ради возлюбленных, когда их жизнь становится нашей жизнью. Любовь соединяет в бытии. Такова Святая Троица. «Отец любит Сына» (Ин. 3, 35). Он живет в Сыне и в Духе Святом. Сын «пребывает в любви Отца» (Ин. 15, 10) и в Духе Святом. И Духа Святого мы знаем как Любовь всесовершенную. Дух Святой вечно исходит от Отца и живет в Нем и пребывает в Сыне. Эта любовь в итоге являет Божественное Бытие как единый вечный Акт. По образу сего Троичного единства человечество призывается стать единым человеком. «Я и Отец — едино есмы» (Ин. 10, 30). «Да будут все едино: как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в нас едино» (Ин. 17, 21).

Заповедь Христа есть проекция Божественной любви в плане Земли. Раскрытая в своем подлинном содержании, заповедь приводит к тому, что жизнь человечества становится подобной жизни Триединого Бога. Мы начинаем постигать отчасти эту тайну в молитве за весь мир как за самого себя. В такой молитве переживается единосущие человеческого рода. После опыта такой молитвы — мы оставляем позади категории формальной логики и переходим к бытийному восприятию, то есть к категориям самого бытия. В Троице Святой каждая Ипостась является носителем всей абсолютной полноты Божественного Бытия. Следовательно, каждая человеческая личность должна стать носителем всей полноты бого-человеческого бытия, как мы видим сие в Лице Иисуса Христа. В этом заключен подлинный смысл второй заповеди, которая воистину «подобная первой» (Мф. 22, 39).

Невозможно нам исчерпать данного нам Откровения. Будучи тварями, возникающими из ничто, мы не в силах до конца познать нетварное Перво-Бытие так, как Сам Он знает Себя. Но вот апостол Павел пишет: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан» (1 Кор. 13, 12).

В истории христианства преобладали два течения: одно — веками длящееся усилие приблизить данное о Триедином Боге откровение к нашему образу мышления; другое — на первое место ставит молитву покаяния и хранение заповедей, как средство к радикальному преображению нашего бытия. Похвальна, исторически даже необходима работа первых, но если она не сопутствуется жизнью, то провал ее неизбежен. «Иисус сказал... Кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое; и Отец Мой возлюбит его, и Мы придем и обитель у него сотворим» (Ин. 14, 23). И эта заповедь лежит в основе нашей христианской гносеологии. Вселение в нас Отца и Сына и нераздельного от Них Духа Святого даст нам единственно верное познание о Боге в самой бытийной реальности.

Преподобный Симеон Новый Богослов (949–1022) в своем 17 гимне пишет следующее: слепые и неверующие говорят, что они слышат из слов учения Церкви, что Невидимый, Нетленный Творец пришел на Землю и соединил в Себе две природы — Божескую и тварную, человеческую, но что никто опытно не познал, не пережил сего и не видел ясным образом. Отвечая на это сомнение, Симеон с большой убедительностью говорит о том, что ему дано было переживать. А именно: когда нетленный Свет Божества соединяется с человеком, то творит его подобным Себе светом. Соединение сих двух — Бога и человека — совершается по воле Творца и в сознании обоих. Если бы отсутствовало личное сознание происходящего, то, как говорит Святой муж, соединение было бы соединением мертвых, а не Жизни с живыми. И как возможно, чтобы вечная Жизнь вошла в человека помимо его, человека, сознания? Как возможно, чтобы Божественный Свет, как молния в ночи или как великое солнце воссиял в сердце и уме человека, и чтобы сей последний не сознавал сего события? Соединяясь с образом Своим, Бог дает ему истинное познание о Себе, как Он есть. Чрез Духа Святого познается и Сын со Отцом. И человек видит их, насколько возможно ему. В 21 гимне преподобный Симеон говорит: «Я хочу умереть из-за любви к Нему, хотя я знаю, что я не умру». И затем, в том же гимне, с восторгом воспевает непостижимую Троицу: «О нераздельная Троица и неслиянная Единица! О Свет триипостасный, Отче, Сыне и Душе, о Начало безначальное верховной власти, о Свет неименуемый, как совершенно безымянный, и вместе многоимянный как все совершающий, о единая слава, могущество, держава и царство, о Свет единый и желание, разум, совет и крепость, помилуй, сжалься надо мною, бедным».

Для нас, христиан, Иисус Христос есть мера всех вещей — Божественных и человеческих. «В Нем обитает вся полнота Божества» (Кол. 2, 9) и человечества. Он для нас является совершеннейшим идеалом. В Нем разрешаются все наши проблемы, которые вне Его остались бы безысходно терзающими наш дух, как бесформенный, бессмысленный хаос. Он есть воистину мистическая ось мироздания. Если бы Христос не был истинным Богом, то невозможно было бы оправдать Творца сего мира, утопающего в океане страданий, в непрестающем кошмаре насилий и преступлений, болезненных рождений и еще более мучительных смертей. Если бы Христос не был Сыном Божиим, то никто из людей не мог бы искать спасения как усыновления человека Богом-Отцом. Во Христе человек вступает в Божественную вечность.

3. Риск творения

Всякое новое творчество наше связано с тем или иным риском. Нечто подобное усматривается и в творении Богом человека по образу Своему и подобию. Для Бога риск не в том, что вносится элемент неустойчивости или потрясения в Его Предвечное Бытие, а в том, что богоподобная свобода исключает всякий детерминизм: человек может определиться по отношению к Богу отрицательно, вступить с Ним в борьбу. Сый любовь беспредельная, Небесный Отец не может покинуть сотворенного для вечности, для сообщения ему Божественной полноты. Он живет нашу людскую трагедию. Мы поняли этот неисповедимо прекрасный и величественный риск, созерцая земную жизнь Христа.

Когда однажды я долгое время смотрел на Сикстинскую фреску Микеланджело «Страшный суд», то усмотрел в ней некую аналогию с тем, что предносилось моему уму при мысли о творении Богом мира свободных существ. Посмотрите на Христа этой фрески, на Его жест. Словно некий сверх-чемпион бросает Он в бездну всех, кто посмел противиться Ему. По огромной площади стены все люди и ангелы в трепетном смятении, повешенные в некоем космическом пространстве, все заняты не столько своим трудным положением, сколько разгневанным видом Христа. Он в центре, и гнев Его страшен. Конечно, это не мое представление о Христе. Велик гений Микеланджело, но не для храма он и не для литургических образов.

Я взял эту картину, имея в виду лишь отдельные элементы ее. Итак, поставим Христа, конечно, в центре, но иного, более близкого к нашему пониманию откровения о Нем. Христос безмерный в Своем могуществе, но могуществе смиренной любви; и жест Его не мстительный. Создавая нас, как персон, то есть как свободные существа, Он прежде созерцал возможную и, быть может, неизбежную трагедию человека. Вызывая нас из тьмы небытия Своим трагическим жестом, Он бросает нас в неисследимые просторы космического Бытия. «Везде сый и вся исполняяй», Он непрестанно близ нас. Он ищет нас, зовет нас, любит, терпит, всегда готовый откликнуться на наш зов, чтобы Своей всемогущей рукой пронести нашу хрупкую жизнь чрез все перипетии предстоящего нам путешествия. Он не насилует нас; Он почитает нас, как равных Ему; во всяком случае обращается с нами, как с равными Себе. Его конечная идея о нас, познание о которой Он же Сам и раскрыл нам, увидеть нас в вечности воистину равными Ему, друзьями и братьями Его, сынами Отца. Он ищет сего; Он жаждет этого. И этот Христос наш, Он и как Человек воссел одесную Отца.

Вначале Бог творит наш дух как чистую потенцию. Все затем последующее уже не совсем зависит только от Него. Человеку дана свобода соглашаться с Ним или не соглашаться и даже противиться Ему. Создается положение, что наша вечность творится нами же самими, конечно, всегда в том или ином отношении к Нему: без Него — нет и человека. И если мы ищем святую вечность, которая изначала принадлежит только Ему Самому, то все наши действия, все наше творчество должны непременно проходить не отдельно от Него, но совместно с Ним и в Нем.

Рождаясь как чистая потенция, дух наш должен достигнуть полной актуализации нашего персонального бытия. Мы имеем нужду возрастать, и это возрастание связано со многими страданиями. Страдание, как это ни странно, необходимо для сохранения жизни, творимой из ничто. Если бы животные никак не страдали от голода, то они не сделали бы никакого усилия, чтобы найти себе пищу, и тихо, безболезненно умирали бы. Человека, стоящего на низшей степени развития, также страдания понуждают искать себе пропитание. Затем, по мере восхождения его к разумному познанию, страдания обнаруживают для его созерцательного ума несовершенство как его самого, так и окружающего его мира. Отсюда является необходимость новой формы творческого труда, с целью усовершенствования жизни во всех ее проявлениях. В дальнейшем он приходит к некоему восприятию Высшего Бытия, Первого Само-Бытия, и в душе его рождается стремление к лучшему познанию о Нем. И так, доколе не познает он, что сие Перво-Бытие, которое он почитал сначала скорее из страха, не лишает нас Своего общения, вселяющего в нас свет надежды, в силу чего является отталкивание от абсурдности смерти и напряженная борьба с самой возможностью ее. И история показала, что многие из тех, что боролись с неупадающей энергией, еще на Земле духом увидели вечное Царство Бога Живого и перешли от смерти в нескончаемую жизнь во Свете Божества.

Остановимся еще на короткое время на трагическом жесте Христа, творящего свободного человека, бросающего сие чудное семя в приготовленный для сего мир, как сеятель широким жестом бросает семя на вспаханную им землю.

В основании нашего христианского мировоззрения лежит откровение: «В начале бе Слово... и Бог бе Слово... Вся Тем быша, и без Него ничто же бысть, еже бысть... В Нем жизнь» (Ин. 1, 1–4). Для современной науки характерно полагать: «В начале бе атом водорода, и из него эволюционным путем, в течение миллиардов лет, возникло все, что существует». Научный принцип — объективизация космоса и объективное познание — приложим только там, где все процессы предопределены законами природы, исключающими всякие отклонения. И неизвестно, и непонятно — на каком научном или даже философском основании они отвергают самую возможность иного измерения Бытия: не-детерминированного? Мы знаем, что Перво-Бытие лежит за пределами науки, которая некомпетентна сказать что бы то ни было даже о смысле нашего существования.

Так или иначе, но в соответствии указанным двум, столь различным, миропониманиям, мы наблюдаем две противоположные тенденции в душах людей. Одни, возненавидев бессмысленные, как им кажется, страдания, с которыми связана земная жизнь, и отсюда всякое существование вообще, испытывают некое странное влечение к таинственному великому покою НЕ-БЫТИЯ. Другие, христиане, стремятся следованием Христу преодолеть земную тленность и достигнуть Божественную вечность. Сии последние всё то, что иным представляется нетерпимым абсурдом, используют как средство к углубленному проникновению в тайны Безначального Бытия. «Мы не хотим совлечься, но облечься, чтобы смертное поглощено было жизнью» (2 Кор. 5, 4), тогда как другие создали обратную философию и аскетическую культуру: совлечения бытия.

Мы, христиане, с благодарностью принимаем дивный дар жизни. По призыву Христа мы устремляемся к возможно полному познанию Перво-Источника всего существующего. По рождении нашем, мы постепенно растем и входим в обладание бытием. Христос для нас и «Путь, и Истина, и Жизнь» (Ин. 14, 6). С Ним мы пройдем высокую и сложную духовную науку: мы пересечем космические бездны, чаще в страданиях, но нередко в восторге от открывшегося нам разума. На какой-то момент процесс нашего развития связан с земным телом. Однако скоро придет час, когда вне тела, разорвав узкое кольцо материального мира, умом и духом мы продолжим наше шествие к нашему Небесному Отцу. Мы знаем, что Он любит нас и в силу этой любви открывается нам беспредельно. Пусть еще отчасти, но мы уже знаем, что в Нем наше бессмертие; чрез Него мы достигнем предвечную Истину; Он даст нам несказанную радость соучастия в самом Акте Божественного творения мира. Нас пожирает жажда полного единства с Ним. Он есть Свет, Красота, Премудрость, Любовь; в Нем высший смысл и блаженство всеобъемлющего ведения (гносис).

Та форма персонального бытия, которую мы получили в момент рождения, как возможность, частично уже реализованная нами, никак не может возникнуть из водородного атома, сколько бы миллиардов лет ни прошло; какие бы удивительные, никем никогда не предвиденные «случайности» ни произошли. Слишком велико онтологическое расстояние между атомным состоянием материального бытия и тем состоянием, в котором мы уже пребываем и совершенного исполнения которого мы с несомненностью ожидаем.

Естественно, наша беседа проходит в перспективе евангельского откровения, в духе личных отношений к Богу, что так глубоко свойственно христианству. Когда Дух Святой Своим вселением в нас дает нам жить заповеданную Христом любовь, тогда мы всем нашим существом осознаем, что единственно это состояние есть нормальное для нашего вечного духа. Тогда в святом восторге постигаем мы Божественную универсальность Христа и Его заповедей. Это такая Истина, приближение Света которой к нашему сердцу и нашему уму исключает всякое сомнение. Это и есть то спасение, учение о котором мы восприняли в Церкви. Говорю сейчас не об этическом измерении Евангелия, а онтологическом. Сия любовь в своем существе есть Божественный Акт, никогда не умаляемый в своей предвечной полноте.

Христос, Логос Отца, восприняв нашу натуру, в условиях нашего падения, восстановил ее в том виде, в каком она вечно пребывает в творческой воле Отца. Воплощение Единородного Сына есть явление Божества в нашей форме бытия. Теперь нам открыта тайна путей спасения.

БОЖЕ ОТЧЕ ВСЕДЕРЖИТЕЛЮ БЛАГИЙ,

СЫЙ БЛАГОСЛОВЕН ВО ВЕКИ,

призвавый ны в вечную славу о Христе Иисусе,

Иже не сотворив ни единаго греха,

грехи мира всего понесый.

Жизнь Свою положивый о нас на кресте,

да живи вечно будем,

Иже в немощи плоти нашея

явил есть нам образ Твоего совершенства,

молим Тя, Отче Святый,

исполни ны свыше силою Твоею,

да последуем стопам Его;

сотвори ны подобницы быти

Сыну Твоему возлюбленному

в веце сем непостояннем и превратнем,

да не похулится истинный путь Твой,

неправды нашея ради

ниже поругаем будет от сынов противления.

4. Трагедия человека

Трагедия современности в том, что в наше время многие отпали от данного нам истинного познания О ДВУХ ЦАРСТВАХ, временном и вечном, земном и небесном. Люди увлеклись строением царства на земле. Надежда на воскресение, на вечность — отвергнута. И воскресение, и вечность стали «мифом». Утеряно чувство Бога в Его надмирном Бытии и Его же, одновременно, пребывания с нами здесь. Для очень многих «Бог умер». Человек становится существом одного плана, одного измерения. Этот своего рода односторонний «имманентизм» особенно быстро распространяется по всей Земле, независимо от общественного строя в политическом плане.

Верующий человек не занят этой проблемой. Мы живем сей мир как реальность (вовсе не как мираж или «майя»), [10] как область, где могут рождаться новые человеческие ипостаси, где они проходят положенный Богом процесс вырастания и затем самоопределения. В данной нам действительности проявляется свобода людей в ее положительных и отрицательных возможностях.

Одно из весьма трудно воспринимаемых мест священного библейского откровения — повествование о первородном грехе Адама и Евы. Этой проблеме было уделено отцами много внимания. Нельзя сказать, что всегда понимание было одинаковым. Таким образом, я возьму на себя смелость высказать мое понимание. «Бог есть Свет, в котором нет ни единой тьмы» (1 Ин. 1, 5). Апостол Павел во Втором послании к Коринфянам (1, 19) подчеркивает неизменно положительный характер проповеданного им Христа. Христос не есть иногда «да», иногда же «нет». В Нем всегда только «да». Говоря богословским языком, Бог есть Бытие абсолютно «актуализированное». В Нем не усматривается еще не законченного процесса становления, еще не раскрытых потенций; в Боге нет «ни единой тьмы» неведения, колебаний, неведомого будущего; в Боге нет ничего «негативного»; в Нем всегда и все только «ДА». Заповедь, данная первозданному в раю, указывала на этот момент и вместе с тем на то, что хотя Адам и располагает свободой избрать иное нечто, определиться негативно по отношению к Богу, но что подобный акт повлечет за собою разрыв с Богом как единственным Источником жизни. Избирая познание зла, то есть, иными словами, экзистенциально приобщаясь злу, внушая его, Адам неизбежно порывал с Богом, ибо Сей Последний никак не слагается со злом. Порывая с Богом, он «умирает». «Не вкушай от древа познания добра и зла, ибо в тот день, когда ты вкусишь от сего познания зла, ты умрешь смертию (Быт. 2, 17) в силу разрыва со Мною, отвергая Мое слово, Мою заповедь, Мою любовь, Мою волю». Таким образом, независимо от той или иной формы совершенного им действия, то есть что значит, что он «вкусил» от плода древа сего, мы не знаем точно. Различны и толкования Отцов. Так или иначе Адам преступил заповедь и тем порвал с Богом, Источником жизни. Итак, решающим явилось не то, какой грех совершил он, какую конкретную форму принял сей грех; решающим было сомнение в Боге, искание независимости от Него, стремление создать свое бытие, помимо Бога, даже вне Его, подобно тому как совершил и сам диавол. В этом сущность греха Адама. Акт — самообожения. Причем естественное желание обожения, свойственное самой природе Адама, как образа Божия и подобия, получило извращенную форму: вместо искания сего обожения чрез единение с Богом, он устремился к обожению чрез разрыв с Богом. Диавол породил в нем недоверие к Богу, как «завистливому», не желающему дать Адаму того, что так казалось бы было нормально — стать «как боги, знающими добро и зло» (ср. Быт. 3, 5).

С понятием трагедии я впервые встретился в мои юные годы не из опыта жизни, а из чтения книг. Мое представление тогда было таковым: пред умом человека открывается нечто, влекущее его всецело. В былые времена предмет влечения называли «идеалом». Для достижения интуитивно восхищенного — человек решается на всякий труд, на все страдания, вплоть до риска самою жизнью. Однако когда бывает достигнут предмет искания, тогда обнаруживается жестокий обман: реальность не соответствует тому, что предносилось уму, и естественно следующее за сим разочарование оскорбленного духа приводит к тяжелой, а часто и уродливой смерти.

Различные идеалы предстают сильным людям. Часто это есть притязания на высшую власть. Так было с Борисом Годуновым. В борьбе за реализацию сокровенного желания и он, подобно множеству предшественников в истекших веках, не избежал кровавого преступления. Достигнув же своей цели, он увидел, что не получил того, чего ожидал: «Достиг я высшей власти... но счастья нет моей душе». Иные искания — в плане духа, искусства или науки — более благородны. Гению открываются умные видения, которых он не сможет реализовать, ибо они превосходят меру достижимого в сем мире. Убедившись в своей недостаточности осуществить в совершенстве свое инициальное видение, ставшее единственным смыслом его бытия, он претерпевает глубокий надлом в духе и погибает.

Не без трепета наблюдал я, и наблюдаю еще, судьбы мира. Человеческая жизнь, на каком бы уровне мы ее ни взяли, трагична в своих проявлениях. Даже любовь полна острых противоречий и нередко фатальных кризисов. Так, на всяком земном явлении от самого зарождения положена печать разложения.

Я был еще молодым (18), когда на мою долю выпало переживать исторические события, трагизм которых превзошел все, что я встретил в книгах: говорю о Первой мировой войне и последовавшей за нею (в России) социальной революции. Во мне самом рушились юношеские мечты и надежды, что странным образом соединилось с новым углубленным разумением смысла бытия вообще. Умирание и гибель слились с возрождением. Я увидел, что в Боге нет трагедии. Сия последняя наличествует только в судьбах людей, идеал которых не перешел земных границ. Христос — вовсе не трагический тип. Его всекосмическим страданиям также чужд сей элемент. И христианин, получивший дар любви Христовой, при всем сознании еще не достигнутой полноты, избегает трагизма всепоглощающей смерти. Любовь Христа во все времена Его пребывания с нами на Земле была многострадальною: «О, род неверный и развращенный... доколе буду с вами? доколе буду терпеть вас?» (Мф. 17, 17). О Лазаре и его сестрах Он плакал (Ин. 11, 35); скорбел Он о жестокосердии иудеев, избивающих пророков (Мф. 23, 30 и далее); в Гефсимании душа Его «скорбела даже до смерти», и «пот Его был, как капли крови, падающие на землю» (Мф. 26, 38; Лк. 22, 44). Он жил трагедию всего человечества, но не в Нем Самом пребывала она. Это ясно из слов, которые сказал Он Своим ученикам за, быть может, короткий час до Гефсиманской мироискупительной молитвы: «Мир Мой даю вам» (Ин. 14, 27). И еще: «Я не один, потому что Отец со Мною. Сие сказал Я вам, чтобы вы имели во Мне мир. В мире скорбны будете, но мужайтесь: Я победил мир» (Ин. 16, 32–33). Подобно сему и христианин — в болезненном сострадании и плаче в молитве за мир он не становится жертвой безысходного отчаяния безвозвратной гибели. Ощущая в себе животворящее дыхание Духа Святого, в нем молящегося этой молитвою, он предчувствует конечную победу Света. Любовь Христова даже в своем наивысшем напряжении сострадания, что составляет сущность «ада любви», в силу присущей ей вечности, пребывает бесстрастною. До достижения надмирного бесстрастия, в пределах Земли, человек претерпевает некое умаление по телу. Его можно даже «убить», но только тело, не дальше: «не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить» (Мф. 10, 28).

Возможно сказать, что даже до наших дней человечество в целом не выросло для христианства и продолжает еще влачить полузвериное существование. Вызванное из небытия, человечество в своем историческом развитии проходит все стадии или состояния бытия. То же каждый из нас может наблюдать в самом себе. В конечном итоге чрез нас пройдут все волны космического зла, но, к счастью, не только зла, но и Божественного света. И от нас зависит, что предпочесть, что избрать, к чему устремиться всеми силами нашего существа. Сей выбор и составляет таинственное ядро нашей свободы. Когда мы избираем нечто вне Божественной любви Христа, когда искомое нами не идет за грани времени, тогда мы пребываем в состоянии, к которому приложимо понятие трагедии. Отказываясь от Христа как Вечного Человека и прежде всего как Истинного Бога в какой бы то ни было форме, под каким бы то ни было предлогом, люди теряют Свет вечной жизни и славу богосыновства. «Отче! которых Ты дал Мне, хочу, чтобы там, где Я, и они были со Мною, да видят славу Мою, которую Ты дал Мне, потому что возлюбил Меня прежде основания мира» (Ин. 17, 24). Те, кто прикоснулись к святому пламени любви Духа Святого, пребывают умом в Его, Духа Святого, Царстве, томясь жаждою стать достойными сынами его. Действием Духа Святого, от Отца исходящего, преодолевается грех отталкивания от любви Отчей, явленной нам чрез Сына (ср. Ин. 8, 24). Ощутив Христа как Бога-Спасителя, мы духом восходим за грани времени и пространства; в ту форму бытия, к которой неприложимо понятие «трагедии».

Когда Духом Святым дается нам опыт ипостасной молитвы, мы начинаем вырываться из цепей смерти, которыми связан человек в его падении. Выходя из узких границ эгоистического индивидуума в беспредельные просторы жизни по образу Христа, мы познаем сущность евангельского персонализма. Остановимся на мгновение на различии между двумя богословскими понятиями: индивидуумом и персоной. «Эго», как известно, есть орудие борьбы за существование «индивидуума», не принимающего призыва Христа раскрыться для любви тотальной, универсальной. Существенное различие индивидуума от персоны в том, что сия последняя не мыслится без любви всеобъемлющей ни в Божественном Бытии, ни в человеческом. Познавший сию любовь — живет в ином плане; он воспринимает весь мир чрез себя; чрез свои искания и страдания он становится подобным «транзистору» высокой восприимчивости и включается внутренно в трагизм жизни не только отдельных людей, но, когда посетит его Дух Божий, и всего мира, и молится о нем, как о самом себе. Да, чрез нас пройдут волны космической жизни. После вкушения от древа «познания добра и зла», мы, в состоянии молитвы, встретим всякое возможное зло в космической жизни; но и не только зло, а также и прикосновения Абсолютного Блага, то есть Бога. Сие прикосновение перста Всевышнего к нам порождает внутрь нас глубочайшую молитву, которая переходит в видение Божественного Света. В этом состоянии душа может забыть сей мир, о котором молилась, потерять ощущение своего тела. Однако нет при этом ни малейшего чувства телесного умирания. Все совершается тихо, в неуловимый момент, несколько подобный моменту засыпания нормального здорового человека. Тогда молитва становится нашим «существом», нашим «телом», и ничего, кроме любви Божией не ощущает душа.

Возврат, однако, в эту жизнь может и не совершиться. Возможно сказать, что таковою должна была бы быть кончина всякого христианина, то есть как «переход от смерти в жизнь» вечную. И это тоже есть уже воскресение: в этом состоянии человеческий дух переходит за грани всякого трагизма. Но даже если и возвратится человек в сей мир опять, то и тогда он, после пережитого, иначе видит весь мир и хотя переживает с ним его трагизм, знает, что сей последний есть лишь последствие падения, путь спасения от которого открыт нам Христом.

5. Созерцание

В чем сущность христианского созерцания? Как оно начинается и куда ведет? Кто́ или Что́ и каким образом созерцается?

По воспринятым мною от отцов понятиям — подлинное созерцание начинается с момента узрения нами нашего греха. Первичное, примитивное понятие греха было дано в орбите Ветхого Завета. Грех понимался как нарушение нравственных и культовых предписаний Закона Моисеева.

В Новом Завете концепция греха перенесена во внутренний мир человека. Увидеть свой грех в новозаветной перспективе — есть духовный акт, невозможный без того, чтобы прикоснулся к нам Божественный Свет, так как сущность греха связана с нашими отношениями к Богу Вечному: Корни греха идут в план извечной онтологии. Первое следствие воздействия на нас сокровенного Света Божества — видение нами того духовного «места», в котором мы реально пребываем в данный момент. Начальные явления Нетварного Света не дают нам переживать сие как свет. Лишь позднее открывается нам вожделенный Лик Того, Кто сказал о Себе: «Я Свет миру; кто последует за мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни» (Ин. 8, 12). Сначала же Свет пребывает как бы вдали, позади нас. Можно уподобить его снопу лучей, в ночной тьме исходящих от невидимого нами прожектора. Мы обращены к нему спиной; нам явлено лишь то, что составляет нашу действительность. В нашем нормальном для падения состоянии — раскрывающееся нам видение далеко не радостно: имя ему АД. Внутрь нас мы ощущаем при этом действие незримого нами огня. И это есть начало истинного созерцания. Оно совсем не подобно интеллектуальному, философскому созерцанию. Страх и даже ужас охватывает нас: мы живо и сильно переживаем наш грех, как отрыв от бытийной, онтологической основы нашего существа. Дух наш — бессмертен по природе своей; но вот, мы — пленники смерти, яд которой пронизал всецело нас. Если есть конечный предел — смерть, то даже тысяча лет жизни покажутся не более чем мимолетным миражом.

Грех не есть нарушение этических норм человеческого общества или предписаний какого-либо законодательства. Сущность греха в утере единства с Тем, Кто является основой всякого бытия, Кто открылся миру как Свет, в Котором нет ни единой тьмы (ср. 1 Ин. 1, 5). Прозревать глубоко нашу внутреннюю действительность есть небесный дар, один из наиболее высоких, так как это значит, что мы начинаем интуитивно до некоторой степени проникать в Божественную сферу, постигать предвечный замысел Бога о нас. «Осязать» бытийно (не философски — отвлеченно), каким человек был и всегда есть в идее Творца о нем «прежде сотворения мира», — существенно для нашего спасения.

Сравнение данного нам умного видения с нашим настоящим жалким состоянием — действует подобно огню пожирающему. Чем напряженнее его очистительное действие, тем отчаяннее духовная боль. И, однако, еще незримый нами Свет необъяснимым образом дает ощущение Божественного присутствия внутри нас, которое возводит нас в состояние глубоких созерцаний, истинность которых ясна из того, что в горящем сердце начинает биться молитва, не престающая ни днем, ни ночью. Опять и опять приходится сказать, что Божественное действие проявляется в нас в двойном движении: одно из них, кажущееся нам первым, — наше погружение во мрак и страдание; другое — неописуемое, наше вхождение в высокие светоносные сферы. Область нашего внутреннего существа расширяется, обогащается. Но когда преобладает движение вниз, то мы готовы кричать: «О, как страшно впасть в руки Бога живого» (Евр. 10, 31). Сей живоносный страх по природе своей иной, чем все другие страхи.

Вначале мы не разумеем, что происходит с нами; не понимаем, где мы духовно. Все для нас ново, все непохоже на обыденную жизнь. Лишь позднее и постепенно усваиваем мы дар Божий. Христос сказал же Петру: «Что Я делаю, теперь ты не знаешь, а уразумеешь после» (Ин. 13, 7). Пораженная открывающимся ей миром, дотоле не приходившим на ум, душа одновременно влечется и страшится. Бог так неожиданно и таким непредвиденным образом вошел в мою жизнь и обогатил ее. Я знаю, что я не в силах Его удержать. Какой ужас снова возвратиться в мое прежнее прозябание! Так рождается покаяние. Растет желание очиститься от всего, что может воспрепятствовать Духу Святому вселиться в нас вечным вселением. Сей «ужас» так велик, что покаяние становится всецелым, тотальным.

Нелегко оно дается плотскому человеку. И никто из нас не ведает до конца тайну греха, которая раскрывается не иначе как чрез Христа и Духом Святым. Не без страха решаюсь я говорить о событии, важнейшем из всех в нашем бытии: о встрече человека с Богом Святым, Творцом — Вседержителем. С Ним устанавливаются личные отношения. Только при этом условии возможно разумное понятие о грехе и о покаянии, которое вовсе неуместно, когда мы мыслим Абсолютное Первобытие как трансперсональное. Бог открывается нам как «АЗ ЕСМЬ» — Бытие Первичное, безначальное, самодовлеющее, прежде Которого нет и не было ничего и никого; после Которого также нет никого и ничего. Он Первый и Последний. Бытие — это Он. Без Него ничто не возникло и вообще не может существовать. Сей страшный и восторгающий момент Откровения нам Живого Бога — есть для нас новое рождение Свыше. Внутрь нас самих, как некое скрытое дотоле ядро нашего существа, обнаруживается прекрасный цветок, имя которому — ПЕРСОНА. Неуловим для нас процесс ее возникновения. Это свет иного, расширенного бытия, и откуда начать исследование сей тайны? В ходе жизни каждого из нас незримый извне факт вступления нашего духа в сферы Божественной вечности носит свой, особенный характер, неповторимый, как неповторима и сама персона. Если на бесчисленном множестве деревьев одной и той же породы мы не находим двух листов совершенно одинаковых, то тем более нет одинаковых людей. Каждому положен особый путь, дана специальная задача, и всем нам нужно мужественно взять на себя труд осуществить Божий о нас лично план. Сие связано с великим подвигом, который и ставит наш личный крест: «...отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мф. 16, 24).

В силу того факта, что персона в нас рождается в вышеестественной молитве лицом к Лицу Живого Бога, она, персона, не подвластна природным стихиям: она трансцендирует земные пределы и движется в сфере иных измерений. Единственная и единичная, неповторимая и не сводимая ни на что другое, она не подлежит арифметическому счету.

Абсолютное Перво-Бытие — Ипостасно; и человек, подобие Абсолюта, есть личность-ипостась. Бог есть Дух; и человек-персона — дух. И дух сей не абстрактный, отрешенный, ибо он обладает своей природой. В земном плане он конкретизируется плотью, с которой проходит свой первый опыт бытия. Бог-Слово воспринял на Себя человеческую плоть (Ин. 1, 14) и тем показал, что Он не есть вымысел нашего рассудка, ни порождение нашего воображения, возбужденного мистическим страхом пред неведомыми, враждебными нам силами. Бог есть Первая сущностная Реальность; и человеческая личность также есть сущностная жизнь. Творец мира, Господь, в Своей длани содержит все сущее; и человек-персона есть некий центр, способный вместить в себе не только множественность космических реальностей, но и больше сего: всю полноту богочеловеческого бытия.

Персоне, образу Бога любви, свойственны отношения любви. Она не определяется оппозиционно, чрез противопоставление себя тому, что «не я». Любовь есть самое внутреннее содержание и наилучшее выражение ее сущности. В любви ее подобие Богу, Который есть любовь (1 Ин. 4, 16). Сама в себе персона есть непреходящая ценность, большая чем весь остальной космос. В своей радости обретения свободы бессмертия — она созерцает новый образ бытия.

Научное и философское познание выражается в понятиях и определениях; персона же уходит дальше всяких определений: она непознаваема до конца извне, если не открывается сама другой персоне. Бог есть Бог Сокровенный, и человек внутри имеет утаенные от посторонних глаз глубины. Он не есть ни начало Бытия, ни конец. Бог, а не Человек — «Альфа и Омега». Подобие Богу, о котором говорит Святое Писание, состоит в подобии образу Его бытия.

ТРОИЦЕ СВЯТАЯ, Отче, Сыне и Душе,

Боже Великий, Царю и Творче всех веков,

почтивый ны образом Божественным Твоим,

и в видимем зраце естества нашего

подобие живописавый умнаго существа Твоего,

сподоби нас обрести милость и благодать пред Тобою,

во еже славити Тя в невечернем дни Царствия Твоего

со всеми от века святыми.

Когда дух наш созерцает в себе «образ и подобие» Богу, тогда стоит пред беспредельным величием человека, и немало, если не большинство, людей приходят в ужас от неумеренного дерзновения.

В Божественном Бытии Персона есть самый внутренний — эзотерический принцип Бытия. И в человеке принцип персоны есть «сокровенный сердца человек в нетленной красоте... что драгоценно пред Богом» (1 Пет. 3, 4), эзотерический по роду своему. Она есть самое ценное и самое внутреннее во всем бытии человека. Для себя она выражается в некоем акте «самосознания», самоопределения, в обладании творческой энергией, способностью к познанию мира тварного и даже мира Божественного. Человек полнее сознает себя в пламени любви, соединяющей его с возлюбленным Богом. Любовь, соединяя его с Богом свойственным ей образом, дает ему познание Бога. И так любовь и познание сливаются в единый акт.

Персональному началу в нас открывается Бог во свете и как Свет; в горении любви и как Любовь. В состоянии озарения Свыше созерцает человек евангельскую истину как отражение жизни Самого безначального Бога в плане нашей Земли. В явлении Нетварного Света познается слава Христа, как Единородного от Отца, — слава, которую апостолы видели на Фаворе. Его, Света, снисхождение на нас является как бы «личным откровением», в силу которого Евангельское откровение становится духовно родным.

Сие откровение может быть дано ВНЕЗАПНО; но данное внезапно, в мгновение ока, как сверкание молнии в ночи, оно усваивается человеком в полноте чрез долгий аскетический подвиг. С момента осияния его существенное содержание бывает внутренно, бытийно ясным, и в душе нет движения к изъяснению в рациональных понятиях пережитого опыта благодати. Но ей естественно стремление ко все большей полноте духовного ведения. Данное от Бога, это личное откровение категорически достоверно, хотя и не поддается описанию. Однако опыт Вселенской Церкви, единство которого удивительным образом проявляется во всех веках жизни святых, придает и личному опыту каждого из нас достоверность и категорический характер. «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф. 18, 20). В этом — объективность. Апостол Петр категорически заявил синедриону: «Нет другого имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись» (Деян. 4, 12). Апостол Иоанн говорил о «том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши, о Слове жизни» (1 Ин. 1, 1). И апостол Павел, говоривший, что мы теперь знаем только «отчасти» (1 Кор. 13, 12), все же постановил: «Если кто проповедует иначе, чем мы проповедали вам, то да будет сей анафема, хотя бы это был и ангел с небесе» (Гал. 1, 8–9).

Ипостась, как любовь, для своего осуществления нуждается во встрече с другой или другими ипостасями. Мы видим это из откровения Святой Троицы. Так же и с человеком. Сотворив Адама, «Господь сказал: не хорошо человеку быть одному» (Быт. 2, 18). Но способна ли тварь вступить в общение с Творцом? Он открылся нам в Имени — АЗ ЕСМЬ СЫЙ. Когда мы как персоны предстоим Ему в молитве, дух наш одновременно и торжествует, и болезнует: торжество — от созерцания реальностей, превосходящих земное воображение; болезнование — от ощущения своего ничтожества, никак не могущего вместить Божьего дара. Так от самого начала нашего Свыше рождения томится душа. Мы, конечно, растем, но сей рост кажется нам медлительным и к тому же мучительным. Можно сказать, что вся христианская жизнь сводится к «болезням рождения» для вечности.

Живая вера ощущается как внутреннее вдохновение, как присутствие внутри нас Духа Божиего, и душа знает Его. Дух Святой свидетельствует душе спасение, что смерть не обладает ею, хотя человек и пребывает еще в условиях тленности плоти своей.

Дыхание Божие может быть пресечено в нас только нашим грехом. Бог Святой не смешивается с тьмою греха. Если мы оправдываем в себе то или иное греховное действие, то тем самым (оправданием) разрываем союз с Богом. Бог не насилует нашу волю, но и Его невозможно заставить силою сделать что бы то ни было.

Он покидает нас, и мы остаемся вне Его светоносного присутствия. Правда, человек не может прожить и короткого срока без греха, но нам возможно путем покаяния избежать последствий греха — разрыва с Богом. Чувство вечности то усиливается, то ослабляется в нас, в зависимости от меры покаяния и благодати, изливающейся на нас. Иногда оно, чувство, достигает такой силы, что временный мир забывается, уходит куда-то позади нас, и тогда превалирует реальность Божественного мира. После этого опыта Бог живется как ПЕРВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ.

ОТЧЕ, СЫНЕ И ДУШЕ,

Троическое едино Божество,

в Триех Лицех нераздельная Единице,

Свете неприступный, Тайно сокровеннейшая:

Ум наш возвыси к видению неизследимых судеб Твоих,

вложи в сердца наша огнь любве Твоея Божественныя,

да сподобимся служити Тебе в духе и истине

даже до последняго издыхания нашего,

молим Ти ся, услыши и помилуй.

6. Духовная молитва

ДУШЕ СВЯТЫЙ, Всесильне Боже

благий Утешителю и вседержавный Заступниче,

Премудрости Подателю и Свете Откровения

схождением Твоим всего мира концы

к истинному боговедению приведый,

сниди и ныне даже до нас,

присно оскорбляющих Тя,

просвещая и освящая,

исцеляя и утешая,

нетленным Твоим утешением.

Болезни близких, потеря дорогих, различного рода бедствия побуждают людей к молитве, и это вполне нормально. Но часто приходится наблюдать, что как только минуют видимые лишения и горести и жизнь примет благоустроенный порядок, так остывает в сердцах людей желание прибегать к Богу, и молитва становится как бы излишней. Это свойственно «живущим по плоти» (ср. Рим. 8, 4–15) и «душевным» (Иуд. 1, 19).

Если же «Дух Божий живет» в человеке (см. 1 Кор. 3, 16), то он естественно стремится быть с Богом в вечности; тогда никакое внешнее благополучие не может устранить страданий духа, сознающего себя вне того Бытия, видение которого, пусть еще неясное, живет в нем. Особенно сильным становится влечение к Отцу Небесному, если человеку было дано опытно познать действие благодати. Лишаясь промыслительно по временам ощутимого присутствия уже возлюбленного Господа, душа переживает свою потерю, как нечто ничем невознаградимое во всем мироздании. Молитва тогда делается насущной потребностью нашего духа, достигая все возрастающего напряжения. Дух Святой при этом посещает душу неожиданно, внезапно, принося предвкушение вечности во Свете Божества. (Дух Истины, возможно, не придет, если в душе своей человек раздвоен, колеблется в вере, неустойчив в решении — ср. Иак. 1, 8; 4, 8.)

Вот, передо мною один замечательный документ — письмо прежнего раввина:

Почему я, бывший раввин, стал христианином? — пишет он. — Странным образом звучит этот вопрос в моих ушах. С тех пор, как я принял, Божией милостью, крещение в Святой Православной Церкви, мне ставят его знакомые и незнакомые. Вопрос один и тот же, но тон его несхожий у разных лиц. То это любопытство, то насмешка, то осуждение, то вызов. Все без жалости целят стрелы в сердце мое. Но в этом моем поступке я был как бы объектом, которым распоряжается Невидимый Субъект.

Попытаюсь объясниться. Я, бывший раввин во Израиле, стал христианином. Конечно, эта перемена радикальная, разделяющая мою жизнь на две половины. Но разве я сам сделал себя христианином: по плану, с намерением и рассудочными расчетами? Нет. Благодать Божия совершила сие. И вопрос об этом должно задавать не мне, а Творцу моему. Мое обращение для меня самого есть тайна, пред которой я благоговейно склоняю голову. Христианином еврей может сделаться не иначе как по действию Духа Святого, Который снимает с его глаз покрывало (ср. 2 Кор. 3, 16), не дающее узреть Свет Христов. Вот, Дух Святой, Он один преобразил меня.

После принятия Христа — законы Пятикнижия перестают быть средством приближения к Богу. Я чувствую себя постоянно переполненным Божественной любовью. Внезапно и неожиданно для меня самого, независимо от моих усилий я увидел тот Свет, который раньше, когда я был благочестивым евреем, как бы издалека едва брезжил. Я вдруг увидел внутрь меня Святого Мессию, Тайну тайн, и в то же время как самое ясное из всего ясного.

Отцы и учители! Я нашел то, что вы ищете, чего вы жаждете. С этими словами много раз хотел я побежать, ликуя, к моим прежним учителям.

Главная разница между христианством и иудейством — в особом духе последнего. Что касается религиозной морали, то она почти одинакова и там, и здесь. Заповеди иногда выражены в одних и тех же словах. Но в практической жизни обе морали глубоко различны. Христианская мораль дарована Свыше, Духом Святым, Который был дан после Воскресения Христова. Он, этот Дух и есть Тот, о Котором и поныне мечтают все благочестивые евреи. Они чувствуют Его, они видят Его, но только издалека. Истинный же христианин живет в Нем чрез веру в Иисуса Христа. Дух Святой даже и тело исполняет любовью, свободною от рабства телесным страстям. И оно просветляется и желает как бы раствориться в Духе.

Итак, не сам я сделал себя христианином, но Бог ниспослал милость Духа Святого. Дух почивает на истинном христианине. Он окружает его извне, Он проникает внутрь его. И все сие дается за веру во Христа. Происходит это таким образом: вера привлекает Духа Святого: Дух Святой укрепляет и оживляет веру. Он бережет тебя, животворит силою стремления к Царству Божию еще здесь, на земле. Для тех, кто не вкусил никогда истинной благодати, мои слова пребудут непонятными. Процесс подлинного обращения не поддается ни описанию, ни объяснению, ни изображению: это нечто невидимое для глаз, неуловимое ухом.

Когда христианские чувства переполнили меня, тогда я услышал, как говорит во мне душа. Она поведала мне о Христе, о моем новом рождении. Но говорила она языком молчания, так что и передать я сего не смогу.

А может быть, так даже и лучше? Я знаю, однако, как моя душа пела во мне новую сладкую песнь — песнь любви, которая сильна снять с тебя прошлое, разорвать и врожденные, и привитые, и привычные нити, связывающие тебя с известным миром. И эта песнь меня преобразила, создав во мне новую волю, новые желания. Ныне я как бы влюбленный во Христа. А такой, вы знаете, не любит философствовать, не любит вопросов. Он желает лишь одного: больше и вечно любить. Хотите ли вы это понять? Хотите ли вы испытать благодать Христову? Тогда ищите ее у Того, Кто может излить ее на вас. Если же вам кажется, что это не для вас, так как вы не можете верить, то советую: возжелайте веру, и вы сможете верить. Чрез веру приходишь к вере. Желайте упорно верить, и вера дастся вам.

Будучи евреем, я тоже имел Бога и знал об этом. Но это был Бог, отношения Которого к человеку изменчивы, в зависимости от поведения человека. Это Бог, Который может любить, но может и ненавидеть, гневаться. Чрез Христа же, чрез Святого Мессию и Сына Божия я нахожусь в обладании безусловной и постоянной любви Его. Это возможно постигнуть не иначе как если ты уже живешь в благодати. Так я нашел Истину: принять же истину есть нечто само собою разумеваемое. Христианство — неисчерпаемое сокровище, могущее насытить душу. Истина — во Христе, свидетельствует Дух Святой. Все верующие внимают этому свидетельству.

17 января 1938 г.

Я привел здесь этот торжествующий крик души, обретшей Христа-Бога, потому что автор нашел слова для выражения его. Он далеко не единственный, но лишь немногие обладают даром слова в такой же степени, как он, или, что также возможно, не пытаются выражать невыразимое. Для многих открывающийся чрез Христа мир так чуден, настолько вдохновляющий и, что еще выше, столь безмерно святой, что они до последней глубины бывают поражены развертывающимся внутрь их событием. И я сам, привыкший жить мое ничтожество, едва мог верить факту Божественного пришествия. Я думал: «Как много на Земле людей, которые превосходят меня во всех отношениях, и вот, им не дано знать об этом».

Быть в Боге — значит любить. Любовь — смысл бытия, его наивысшее достоинство. Любовь есть свет, премудрость, красота. Когда она наполняет сердце, тогда дискурсивное мышление останавливается: пораженный ум молчит в изумлении. Но любовь сия не есть себялюбие. В нашем христианском познании о Боге Троичном — Боге любви — тайна сия принимает странный характер. Мы любим Христа не своею силою, но по действию в нас Духа Святого. В Духе Святом мы любим Его, и Сам сей Дух неизъяснимо сладок душе. Любовь переходит на Отца, на мир, принимает развертывающееся движение. В сердце нет ничего, кроме любви, излучающейся на все, как бы сама природа нашего духа есть любовь. Но когда она отступает от души, тогда мы переживаем несказанно горестную катастрофу в плане духа, конечно.

Молитва является путем общения с Божественным миром. Не скрою, из всех проблем духовной жизни, которые я внутренно предположил включить в содержание сей исповеди, слово о молитве — наиболее трудно для меня; не потому ли, что молитва касается самой интимной стороны жизни нашего духа? Если Писание говорит, что «Бог есть любовь», то поскольку молитва есть и первое, и последнее выявление любви, то и слово о молитве становится словом о Боге в Самом Себе, о Боге в нас и о нас в Боге. Многие отцы ощутили действие молитвы как живое присутствие Бога внутрь нас.

Св. Григорий Синаит говорит, что «молитва есть Сам Бог, действующий в нас». Другой чудный муж — митрополит Филарет Московский — в своем обращении к Богу просил: «Сам молись во мне». И апостол Павел пишет: «Бог послал в сердца ваши Духа Сына Своего, вопиющего: АВВА, ОТЧЕ!» (Гал. 4, 6). Встречая в учении апостолов и отцов Церкви подобные слова, мы, естественно, осознаем свою нищету, с одной стороны, и величие призвания нашего во Христе — с другой. Восхитив сие дерзновением веры, мы с надеждой устремляемся к достижению созерцаемой нами цели, то есть чтобы любовь Отца Небесного навеки вселилась в нас.

Вне сего предвосхищения верою обетования Божия, вне горячего устремления к возлюбившему нас Творцу, ниспосылающему нам неиссякаемое вдохновение, мы неизбежно падем, раздавленные массивным напором безмолитвенного духа мира сего, часто даже враждебного.

Животворящая вера, «побеждающая мир», состоит в несомненном принятии благовестия о Христе как Боге Создателе нашем, воплотившемся ради спасения нашего. Когда по дару Духа Святого Божество Христа открывается нам как безначальный Факт Бытия, тогда и только тогда становится возможным в полноте тот духовный опыт, который описан апостолами и отцами. Христос — совершенный Бог и совершенный Человек — есть «краеугольный камень», на котором строится здание нашей временной и вечной жизни (ср. Еф. 2, 21–22).

По характеру дарований, являющихся следствием такой веры, душа узнает их неземное происхождение. Так, например, Павел на пути в Дамаск, за свойственную ему ревность о Боге, узрел неведомый ему дотоле Свет, в котором он познал Божество Христа, и предался до конца служить Ему. Менее яркое, быть может, событие, но до некоторой степени подобное мы видим из письма раввина. За истекшие со времени Христа столетия не малому числу иерархов и аскетов и иных верующих Бог так же открывался в великом Свете.

Господь сказал: «Ты же, когда молишься, войди в (ту) комнату свою (где ты скрываешь все то, что особенно дорого для тебя) и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно» (Мф. 6, 6). Истинная молитва действует в той последней глубине нашего духа, которую мы самою природою нашею научаемся скрывать от постороннего взора. Если я теперь решаюсь отчасти говорить об этом святом для каждого из нас предмете, то прошу всех — быть снисходительными ко мне. Теперь, после полувека монашеской жизни, когда я действительно стою у того порога, который всем людям, рано или поздно, нужно перейти, дерзаю я на этот шаг. Быть может, и по самому возрасту моему мне позволено говорить даже и об этой тайне моей души. Прошу вас: молитесь во время чтения со мною и за меня; а я прошу Бога давать мне благоугодное Ему слово.

Имейте в виду, что слово, рождающееся внутрь нас по молитве, носит скорее неорганизованный характер; часто в нем нет литературной и даже видимой логической последовательности. Так я был научен отцами моими и пытаюсь идти именно этим путем.

Христос дал нам слово, которое Сам Он получил от Отца (Ин. 17, 14). Слово Его — как огонь опаляющий. Все мы, человеки, для восстановления в нас первозданного образа, должны пройти через сей огонь. С другой стороны, Христос говорит о Себе, как о камне, о который разбиваются те, что падают на него, и который раздавливает тех, на кого он упадает (Мф. 21, 44). Что сказать? Мы ли упали на сей чудный камень, или камень сей упал на нас? Не знаем. Но только в силу этого события мы входим в общение с миром реальностей, о существовании которых раньше и не подозревали. В еще недавнем прошлом, когда жизнь масс текла по широким руслам установившихся преданий, слово Христа преподносилось таким образом, чтобы оно никого не опалило. Лишь те, что покидали мир, отдавая «в руки Бога живого» (Евр. 10, 31) свою жизнь, чрез веру становились огнеупорными сосудами и смотрели вперед открытым лицом. Ныне же, когда Земля насыщена отчаянием едва ли не всех, живущих на ней, в атмосфере плача и воплей насилуемых, неуместны лицемерные речи, никого ни к чему не обязывающие; слово о спасении должно быть высказано без утайки трагизма лежащего пред нами пути.

Нам необходима крепкая вера в воскресение наше согласно неложному обетованию за нас распятого и воскресшего Христа, чтобы и мы стали причастниками вечной Его победы. Хорошо нам помнить, что в крещенской купели мы получили рождение Свыше, и на нас было призвано Имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Не дадим мелочными заботами ослабить в нас зажженный небесный огонь, ибо мы крещены «Духом Святым и огнем» (Лк. 3, 16). Ежедневно напояемые светом, исходящим от слова евангельского, в молитве нашей мы воспринимаем каждый данный момент объятым Божественной вечностью; во всякое мгновение Рука Создавшего нас, «Иже прежде всех век», заботливо охраняет нас.

Нормально для христианина в пределах сей жизни совмещать, с одной стороны, ощущение неумирающей небесной славы, с другой — насыщенность мировой атмосферы запахом тления и смерти. Последняя, конечно, подавляет нас, однако не в силах угасить пламя веры, из которой внутрь нас ключом бьет молитва, поставляющая нас на грань меж двух миров: сего — преходящего и иного — грядущего (ср. Евр. 13, 14). Страдальческое переживание разорванности углубляет моление наше. Мы сознаем нашу болезнь как действующую в нас смертоносную силу греха и зовем единственного Врача прийти нам на помощь; и Тот, Кто сказал, что Он «не пришел призвать праведников, но грешных на покаяние» и что «не требуют здравии врача, но болящие» (Мк. 2, 17), действительно приходит и исцеляет душу от всех болезней, возрождает ее духовно, дает ей новую жизненную энергию, просвещает неумирающим светом.

Тысячелетний опыт Церкви показал с неопровержимой силой, что для молитвы, то есть для Бога, нет неизлечимой болезни духа нашего, если мы сами взыскуем исцеления. Стремление к Богу должно быть достаточно сильным, а перерождение всего нашего существа совершает Сам Господь. Я глубоко убежден, что во Христе преодолевается все прошлое, каковым бы оно ни было. Христос воистину Спаситель во всех смыслах для каждого человека, приходящего к Нему; для всякой группы людей; для целых народов; для всего человечества. Возрождение в Нем делает каждого из нас настолько исцеленным, что все пережитое раньше становится как бы не нашим. Человек может родиться в самых неблагоприятных условиях; детство и юность могут проходить в среде невежественной, грубой, даже преступной; сам он может быть увлечен дурными примерами окружавших или окружающих еще его; все сие могло бы явиться причиной различных «комплексов», до конца жизни непреодоленных. Но при вере во Христа, при любви к Нему — никакие лишения в прошлом, никакие провалы, неуспехи или поражения; ни физические уродства или болезни — ничто не является непреодолимым. Во Христе — человек новая тварь. Усердная молитва приведет к тому моменту, когда дыхание святой вечности коснется нашего духа; тогда все временное теряет над нами свою власть; предстает уму нашему в своем ничтожестве в сравнении с даром Бога Живого. Ни власть «сильных» мира сего, ни слава гениев в области науки или искусства, ни роскошь богатства, ни иные какие бы то ни было привилегии, ничто не может сравниться со славою и светом жизни во Христе, хотя в пределах Земли она исполнена своего рода глубочайших страданий. Природа духовных страданий, однако, существенно отличается от страданий мира, погруженного или добровольно погрязающего во мрак страстей. Дух наш в болезненных испытаниях почерпает неведомую дотоле энергию любви, восстанавливающей потраченное с избытком.

Сколько было примеров сего «преображения» среди монахов на Святой Горе. Некоторые приходили туда подобные нечистым и к тому же разбитым сосудам; отмеченные печатью низменных страстей, понесенных оскорблений, полные внутренних травм, но с решимостью следовать заветам Господа; и они радикально исцелялись, менялись даже физически; из обезображенных становились привлекательными и благообразными после некоторых лет глубокого покаяния; менялся их голос; просветлялся их дух и весь их облик.

Дерзаю удостоверить каждого, что он может достигнуть царственной свободы духа и коренной перемены всей своей жизни, если на всякий день с горячей верой будет обращаться к Богу со своей персональной молитвой... Вот, один из возможных примеров такой молитвы:

БЕЗНАЧАЛЬНЫЙ, НЕВИДИМЫЙ, НЕПОСТИЖИМЫЙ БОЖЕ, во свете живый неприступней, всю тварь неизреченною премудростию создавый, и меня всезиждительным Твоим повелением от небытия в жизнь сию призвавый; даровавый мне в купели крещения благодать новаго еще Свыше рождения Духом Святым, и сего безценнаго дара Печать положивый на членах тела моего в тайне миропомазания, молю Тебя, Создателю мой, благослови день сей, его же даеши мне, недостойному рабу Твоему; и силою Благодати Твоея сподоби меня всякое дело и слово, во дни сем мною начинаемое, совершать о Тебе Самом, во славу Твою, в духе воздержания и целомудрия, терпения и смиренномудрия, кротости и мужества, мира, любви и мудрости.

ЕЙ, ГОСПОДИ, по безмерной благости Твоей, Духом Твоим Святым, наставь меня на путь извечной воли Твоей; удостой меня совершать путь жизни моей пред Лицом Твоим без порока.

ТЫ, СЕРДЦЕВЕДЧЕ, веси всю нищету мою и невежество, слепоту и безумие; Ты веси всю немощь мою и растление души моей; но и боль сердца моего, и скорбь души моей не скрыты от Тебя. Тем же молю Тебя: услыши молитву мою, наставь меня на истину твою; и к правде Твоей, которую Ты открыл нам, да не приложится ни единое беззаконие.

БОЖЕ, Великий в милости, пощади меня, зле погибающего; излей на меня щедрый поток благоволения Твоего; животворящим страхом Твоим удержи меня от всякого дела и слова душетленного; от всякаго движения внутренняго и внешняго, неугодного Тебе и брату моему неполезнаго; утверди меня в путях святых повелений Твоих и даже до последняго моего издыхания не попусти меня отступить от света боготворящих заповедей Твоих; и да будут сии единственным законом всего моего бытия, и временнаго, и вечнаго.

Вем, Господи, что о многом и великом молю Тебя в час сей; но помню я окаянство мое и низость мою. Не презри меня, не отвергни меня от подножия Престола Твоего за дерзновение мое, паче же умножь во мне дерзание сие, и дай мне, последнейшему из всех, радость любить Тебя, как Ты заповедал нам: всем сердцем, всей душею, всем умом, всею крепостию моею, всем существом моим.

Дай мне познать Истину Твою, прежде чем сниду я во гроб. Продли дни мои в мире сем, доколе не принесу Тебе достойнаго покаяния. Не восхить меня в преполовении дней моих, или во время омрачения моего. Когда же по благоволению Твоему положишь конец убогому житию моему, тогда предупреди меня об исходе моем, дабы уготовалась душа моя встретить Тебя. В тот великий для меня день, в тот страшный для меня час — будь со мною, Господи, и воздаждь мне утешение спасения Твоего, очистив меня от всякой неправды, таящейся во мне; от всякаго явнаго и тайнаго греха или нечистоты, да принесу тебе благой ответ на Страшном судилище Твоем.

Ты бо еси Бог мой, кроме Тебя иного не знаю, и Тебе единому славословие и благодарение приношу на всякий день со Безначальным Твоим Отцом и Единосущным Духом Святым. АМИНЬ.

Внимательно прочитать такую молитву каждое утро — не малый духовный труд. Но если она приносится от всего сердца, так что и ум всецело привлекается внутрь, то благоуханный след от нее останется на целый день, и все события дня примут иной характер. Испрошенное у Бога Вышнего благословение породит в душе некий тонкий мир. В силу этого кроткого мира изменяется чудесно психика наша, и зрение, и слух: иначе мы видим мир, иначе понимаем всякую вещь: обычно мы все воспринимаем или во свете, или во мраке нашего внутреннего состояния. Ко многим неожиданным встречам приведет нас нисходящий на нас Дух. Умножится интерес жизни; повысится качественно ее внутреннее содержание. А по истечении нескольких лет усердного моления — многое войдет в самое существо молящегося и постепенно станет его новой, возрожденной по Богу природой.

Любовь к Богу, Который открывается чрез молитву, Который с благоволением принимает ее и воистину ниспосылает Свое благословение, освобождает душу от власти над нею окружающей среды. Для нас единственно важным делом явится задача — сохранить сей союз любви с Богом. Нам станет безразличным, как на нас смотрят люди или относятся к нам. Мы перестаем страшиться потерять благоволение кого бы то ни было из людей. Нам будет дано любить их, но не погонимся мы за тем, чтобы и они нас любили. Господь дал нам заповедь любить, но не поставил нам условием спасения быть любимыми от них. Больше того, не исключено даже и обратное: они расположатся к нам негативно именно за свободу нашего духа. Во все истекшие века и особенно, быть может, в наши дни христианину необходимо быть способным защищаться от возможных вредных влияний современной общественной жизни: иначе предстанет ему риск потери не только вдохновения на молитву, но и самой веры.

Господь в последние часы Своего с нами пребывания был покинут всеми. Один стоял Он на суде синедриона и Пилата, представителя Рима; Один Он был, когда Ирод и воины издевались над Ним; Один был Он, когда народ кричал: «Смерть Ему... распни Его...» И разве вся Его с нами жизнь не была страшным одиночеством? Итак, пусть все считают нас безумными, недостойными ни внимания, ни уважения, нам, помнящим Господа, это должно быть по силам. Лишь бы Он принимал нас. И какая нам польза, если весь мир будет почитать нас великими и важными и прославлять нас, но Отец Небесный и Дух Святой откажутся от нас?

Все сказанное не больше, чем некая часть той свободы, о которой Христос сказал: вы «познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Ин. 8, 32). Одна у нас подлинная забота: пребывать в слове Его; стать воистину учениками Его; перестать быть рабами греха. Ибо «всякий, творящий грех, есть раб греха. Раб же не пребывает в доме вечно; сын пребывает вечно. Итак, если Сын освободит вас, то будете истинно свободными» (Ин. 8, 34–36). Опыт веков показал, что молитва покаяния роднит человека с Единородным Сыном Отца, и уже как сын и он навеки вселится в дом «Отца, Иже на небесех».

Подлинная молитва нелегко дается. Не просто удержать в душе пламя вдохновения, когда мы окружены холодным океаном не-молящегося мира. Истинно, Христос бросил на Землю Божественный Огонь, и мы молимся Ему, чтобы Он возжигал в сердцах наших сей святой огнь так, чтобы не победил его ни даже убийственный холод; чтобы никакая тьма не поглотила сего светлого пламени.

Молитва из всех возможных путей к Богу — есть наилучший, а в последнем анализе и единственный. В акте молитвы — ум человека находит свое высшее выражение. Состояние ума при научной работе (в какой бы то ни было области знания), или при артистическом творчестве (даже в моменты предельного вдохновения), или при философском мышлении (даже когда оно исходит из временных и пространственных измерений и становится уже мистическим созерцанием) не может сравниться с состоянием ума-духа, пребывающего в чистой молитве — лицом к Лицу Живого Бога, именующего Себя: «АЗ ЕСМЬ».

Всякий умственный труд связан с меньшим напряжением, чем сосредоточенная молитва. И философ, и художник, и ученый — могут посвятить своей работе в течение дня и восемь, и двенадцать, и даже более часов; но едва они становятся на молитву, как уже чувствуют себя бессильными. Как брошенный рукою кверху камень, поднявшись на несколько метров, возвращается на землю тяжелым падением, так у людей с молитвою. И это есть результат «падения Адама». Все мы убеждаемся, что своею силою ум наш не входит в Божественную сферу и не может стоять в Боге.

Молитва восполняет все: если у кого нет естественных дарований, чрез молитву человек получает выше-естественные дары; когда кто-либо обнаруживает в себе недостаточность научных сведений, то полезно всем нам помнить, что там, где кончаются рациональные познания, чрез молитву приходит новая форма ведения, высшая нормальных способностей человека. Там, где прекращается рефлективное сознание и логический контроль, там раскрывается высшая форма восприятия и иного рода внутренний духовный контроль. Там, где останавливается демонстративное мышление, там дух человека переходит в состояние непосредственного созерцания Божественной Истины.

За последние десятилетия мы встречаем среди ученых притязания на интегральное познание природного мира. «Сумма всего, что уже открыто, подтверждает безграничные возможности человеческого разума и удостоверяет нас, что всякое явление природы познаваемо», — писал один русский ученый в 1958 году. И мы, христиане, также стремимся к исчерпывающей полноте ведения о бытии, но в более глубоком смысле. Бытие не ограничивается планом природной жизни, и открытие законов природы, и даже овладение ее силами еще не открывает нам того, что лежит за пределами подлежащих научному опыту явлений. В акте молитвы Бытие предстает нам в своем ином аспекте, трансцендирующем узкие рамки детерминированного бывания. Не умаляя важности экспериментальной науки, необходимой человечеству в его борьбе за свое физическое существование, мы в то же время не упускаем из виду ее пределов, ограниченности.

Слышал я однажды о таком эпизоде. Профессор-астроном в Планетариуме с энтузиазмом говорил группе студентов о таинственных туманностях, удаленных на миллионы лет скорости света и о других чудесах неба. Увидав скромного священника, внимательно слушавшего вместе со студентами, астроном не без иронии спросил его: «А что говорят ваши книги о космосе и о мириадах звезд?» Вместо ответа священник сам поставил вопрос: «Думаете ли Вы, профессор, что наука создаст еще более совершенные телескопы для исследования мировых пространств?» — «Конечно, возможен дальнейший технический прогресс», — ответил ученый. Тогда священник снова спросил: «А что, профессор, есть ли надежда, что придет такое время, когда новые аппараты дадут возможность увидеть все, что есть в космосе даже до его пределов?» — «Это невозможно, — ответил ученый. — Космос бесконечен». «Значит, есть и науке предел?» — «Да, если хотите, есть и науке предел». И священник: «Так вот, профессор, там где кончается ваша наука, там начинается наша, и о ней говорят наши книги».

Заметка к беседе астронома со священником

Заключительные слова священника я понимаю так: познание Бога и жизнь в нем принадлежит той духовной сфере, которая лежит за гранями экспериментальной науки. Сия последняя осудила сама себя на тюремное заключение: не выйти дальше той границы, за которою не применим эксперимент, понимаемый материалистически. Наука применима в плане космических энергий, тварных; мир Божий — вне ее компетенций. Дух — есть бытие не-детерминированное; он также не подлежит суду науки, которая по самому принципу своему возможна только в пределах детерминированной формы бытия. Наука совершенно необходима людям в их борьбе за свое физическое и биологическое существование. Но «не хлебом одним живет человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих» (Мф. 4, 4). Наука далее некоторых постулатов, всегда недолговечных, пойти не может, когда речь идет о космогоническом процессе. Если даже это ей недоступно, то тем более область Безначального Бога, ведение о Котором дается чрез откровение Свыше и затем опытом жизни. И вот, Бог открылся человеку как Перво-Бытие, как Само-Бытие, лежащее в основе всего остального космического бытия, созданного волею Бога из «ничто».

Те, что предполагают началом всекосмического бытия атом водорода, сами того не понимая, носят в себе влечение к не-бытию. Мы же, восприняв дар жизни от руки Творца, по слову сего Творца, стремимся к вечному союзу с Ним в любви. На этом пути мы изведаем все бездны космические; разорвем узкое кольцо материального мира; достигнем всеобъемлющего познания, в силу которого унаследуем бессмертие подлинное, не историческое лишь.

Говоря о не-детерминированном бытии, мы имеем в виду персональную форму; интуитивно, то есть непосредственным образом знания, мы убедились, что та степень персонального бытия, которая уже достигнута нами, не может возникнуть из водородного атома, сколько бы миллиардов лет ни прошло, какие бы удивительные «случайности», никем и никогда не предвиденные, ни произошли. Слишком велико «онтологическое» расстояние между состоянием водородного атома и уже обладаемого нами бытия; тем более ожидаемого с несомненностью, хотя еще и нереализованного вполне.

Наличествуют такие опыты в плане духа, которые идут дальше всякого сомнения, хотя и сознается еще нечто, идущее далее, Абсолютное. Видимый внешне результат научной работы огромному количеству людей внушает доверие, даже крепкую веру в ее грандиозное будущее, вплоть до раскрытия всех природных законов. И это на основании пройденного, ясно весьма еще ограниченного опыта. Адепты науки почему-то не только не признают сего за иным методом миропознания, но по невежеству своему в плане духа всё гуртом отвергают. И это особенно когда мы открыто исповедуем, что Абсолютный Бог не вмещается в нашем настоящем состоянии жизни в теле.

7. Благословение знать путь

«Блаженны мы, Израиль, что мы знаем, что благоугодно Богу. Дерзай народ мой...» (Вар. 4, 4–5). А мы, христиане, одаряемся Богом в безмерно большей степени, чем все пророки и праведники до пришествия Иисуса на Землю. Когда осознаем сие, то в благодарности восклицаем: «Блаженны мы. Новый Израиль, освященный род христиан. Ибо Сам Господь благоволит соединяться с нами настолько, что и Он, и мы — становимся „едино“» (ср. Ин. 17, 21–23).

Именно так свидетельствует и Сам Господь: «Блаженны очи ваши, что видят, и уши ваши, что слышат. Истинно говорю вам: многие пророки и праведники вожделели видеть, что вы видите, и не видели, и слышать, что вы слышите, и не слышали» (ср. Мф. 13, 16–17). Апостол Петр писал: «Пророкам было открыто, что не им самим, а нам служило то, что ныне проповедано вам благовествовавшими Духом Святым, посланным с небес, во что желают проникнуть Ангелы» (1 Пет. 1, 12).

Павел же утверждает, что апостолам дано Духом Святым познание тайны Христовой, которая «не была возвещена прежним поколениям сынов человеческих»; что ему была дана благодать возвещать народам «неисследимое богатство Христово», всех просвещать благовествованием Тайны, от вечности сокровенной в Боге. Как и апостол Петр, он указывает на столь великую глубину этой тайны, что даже начальствам и властям небесных бесплотных умов должна была быть возвещена чрез Церковь «многоразличная премудрость Божия, по предвечному определению, которое Он исполнил во Христе Иисусе, Господе нашем, в Котором мы имеем дерзновение и надежный доступ чрез веру в Него» (Еф. 3, 10–12).

Многие наши современники склоняются к мистическим нехристианским учениям, отчаявшись банальностью и безысходностью современного мира. Люди все более и более теряют представление о подлинной сущности христианского Откровения. В этом мире быть носителем Духа Христова — значит принять многие страдания. Но и здесь снова проявляется непонимание, что страдания необходимы для глубинного проникновения в тайны тварного бытия. Наши личные драмы, каждого из нас, отражают в себе трагизм всей, от начала, истории человека. Мои слова далеко отстоят от банального пессимизма. Мне, ничтожнейшему из людей, был дан опыт мук человеческого духа, заключенного, как часто кажется, в тюрьму детерминации всего. Когда же по дару свыше, за что благословляю Бога моего, я увидел, как Господь Иисус погружает меня на дно адово и оттуда возносит до небес, тогда я в трудных испытаниях взывал: «Слава Тебе, Создатель мой! Безгранична Твоя мудрость». Иногда же, даже чаще, я думал: «ТАК страдает вся Земля»: и это было исходом из узкого кольца индивидуального существования и началом космических созерцаний. Никак не хочу сказать, что это был психологический способ убегать от неизбывных страданий: я действительно болел и мучился. Но именно таким путем мой дух полнее проникал в исторические и мета-исторические измерения человеческого бытия. Та же самая космическая жизнь мощным потоком проходит через каждого из нас. Я выходил на расширенную орбиту, и это роднило меня в духе с миллионами рассеянных подобных мне существ. Больше того: это рождало во мне неудержимую молитву за всех; через это же я, да простит мне Бог (мою дерзкую мысль), как-то причащался Гефсиманской молитве; все переводилось в сферы духа, преодолевающего и временные, и пространственные узы.

Читал я об одном несчастном случае на авиационном заводе. Один инженер испытывал работу одного реактивного мотора. Двигаясь кругом пущенной машины, он, по неосторожности, попал в поток воздуха, который захватил его и, оторвав от земли, понес в направлении мощного двигателя. Ассистент инженера, увидев эту сцену, немедленно остановил мотор. Подбежав к упавшему на пол коллеге, он нашел его мертвым. Ищущий молитву тоже может быть захвачен ее стремлением и оказаться вырванным из этого мира. Возвратившись, он также бывает «мертв» для страстных интересов и материальных стяжаний: он не будет искать никакой карьеры; он не слишком печалится, будучи отвергаем, и не гордится, хвалимый; он забывает о прошлом, не прилепляется к настоящему, не заботится о земном будущем. Новая жизнь, исполненная Света, открылась ему и в нем; детские развлечения, занимающие огромное число людей, перестают интересовать его. И если мы о качестве жизни будем судить не по количеству приятных психофизических ощущений, но по объему наших познаний о космических реальностях и прежде всего — о Первой и Последней Истине, то поймем, что скрыто за словами Христа: «Мой мир Я даю вам», сказанными Апостолам всего лишь за несколько часов пред Его смертью на кресте. Сущность Христова мира — в совершенном знании Отца. Так же и с нами: если мы знаем Вечную Истину, лежащую в основе всего бытия, то все наши тревоги будут затрагивать только периферию нашей жизни, внутри же нас будет царствовать мир Христов.

Никакой успех или временное благополучие не может дать нам истинного мира, если мы пребываем в неведении об Истине. Редкие люди обладают духовным мужеством, достаточным для того, чтобы сойти с общего всем банального пути. Мужество рождается из непоколебимой веры во Христа-Бога: «и сия есть победа, победившая мир, вера наша» (1 Ин. 5, 4).

Молитва настолько обогащает содержание жизни нашей, что трудно даже и говорить о сем предмете. Многие, не познавшие молитвы, могут усомниться, услышав, что чрез молитву открывается мир воистину неописуемого величия. Когда горестная молитва обжигает наше нутро, и сердце изнемогает в своем терпении, тогда неожиданно приходит прохлада небесного утешения. Когда ощущение нашей тленности погружает дух наш в безнадежность, тогда необъяснимым образом предивный Свет облекает нас в нетление (ср. 1 Кор. 15, 54). Когда сгустившаяся тьма подавляет ужасом нашу душу, тогда этот же Свет глубокую ночь превращает в ясный день. Когда мы с гневом, с ненавистью к самим себе осуждаем себя на сгорание во тьме кромешной и нисходим в темные пропасти, тогда вдруг новая сила Свыше возносит нас на высоту. Когда мы сокрушены сознанием нашего крайнего ничтожества, Нетварный Свет преображает нас и как сынов вводит в Дом Отца.

Как объяснить сии контрасты? Почему наше гневное самоосуждение оправдывает нас пред Богом? Не потому ли, что в этом сознании всеподавляющей силы одержащего нас греха есть подлинная бытийная правда? Такое покаяние, идущее к истокам всемирной трагедии (см. Быт. гл. 3), открывает внутри нас «место» для пришествия в нас Духа Святого, Духа Истины, Который вводит нас обновленными в светоносное Царство.

Хотя бы малое некое прикосновение сего Вышнего Мира освобождает душу от страсти зависти. Нет уже в мире сем такого положения, которому позавидовал бы молящийся. И если удерживается в смиренном о себе познании, то будет дано ему еще большее познание о тайнах будущего века. В дальнейшем ему будет дано пережить иное, более ценное состояние: он узрит себя освобожденным от власти смерти над ним. Иными словами — в «грядущем», отчасти уже настоящем, он, соединившись через молитву со Христом, осознает, что в вечности все содержание бытия будет принадлежать ему чрез присутствие в нем Духа Святого, вернее, всей Троицы. И если это так, то всякое доброе слово или дело, соделанное кем бы то ни было, будет принадлежать и ему. По слову апостола Павла, «ничто же имущи, всем обладаем» (2 Кор. 6, 10). Следовательно, если кому-либо было дано совершить в дни земной жизни более, чем совершил он сам, из этого создается только причина радости об общем спасении и никак не повод к зависти. Слава брата будет и его славою. Видеть лица, прославленные Духом Святым, — какое это блаженство. И чем больше осияние, тем прекраснее лица, тем большее наслаждение видеть их. Но и это еще неадекватное слово для выражения грядущего Царства, где в преизбытке любви человеку будет дано объять всю полноту богочеловеческого бытия.

Однако нельзя забывать, что путь к этому избытку любви лежит чрез мрачные глубины ада. Не должно чрезмерно пугаться этого погружения во тьму, так как вне сего недостижима полнота познания.

Иногда постигающие человека испытания ставят его в положение путника, пред которым неожиданно разверзлась бездна и в то же время нет путей к отступлению. О какой бездне говорим мы? Бездна мрака неведения и отчаяния осужденных на смерть. Чтобы перелететь эту бездну мрака неведения и смерти, нам необходима энергия святого отчаяния. Влекомые неведомою силой, мы бросаемся в неизвестность, призвав имя Господне. И что же? Вместо того чтобы разбиться головою о скрытые во мраке пропасти скалы, является некая невидимая рука, бережливо держащая нас над бездной без всякого вреда. Что значит броситься в пропасть неведомого? Довериться Богу, оставив всякую надежду на силы этого мира, и искать иной жизни, где первое место отдано Христу.

Переход через эту бездну неведения можно уподобить хождению по канату, натянутому от одного края ее до другого. Руки распятого Христа как бы связуют далекие концы бездны. Невозможно рассказать словами о страшной привилегии шествия по таинственному канату. Подобно тому как те, что ушли от нас в иной мир, не пытаются своими явлениями поведать пребывающим во плоти о том величии, что раскрывается пред ними в новом плане.

Этот духовный образ прелагается в видение распятых рук Христа, собирающих во-едино расходящиеся горизонтали мира: разделенные враждою народы. Висящее на Кресте Тело Господа подобно чудному мосту между Небом и Землею. Соединив в Себе и Бога, и человека. Господь зовет нас следовать за Ним. На этом высоком пути дух наш, преодолев влекущие долу страсти, созерцает дотоле недоведомые, невообразимые реальности Божественной сферы Бытия. Подобно тому как тяжелое тело, выброшенное из пределов земного притяжения, попадает в условия «небесной механики» и движется с невозможной на Земле быстротой, так и дух наш вступает в бесконечность «умного» пространства, пронизанного Светом, свидетельствующим о безначальной Истине и о нашем бессмертии. Уму тогда даются созерцания исключительные по глубине и объему. Так первоначальное видение тьмы и смерти прелагается в видение света и жизни нетленной.

Прикосновение любви Божией к сердцу — первый шаг на берегу небесного конца бездны. Освобожденный от власти смерти, наш дух уже не страшится пред лицом ее. Однако любовь, посетившая душу, приносит страх иного рода: как бы не оскорбить кого бы то ни было и, быть может, еще более — как бы не опечалить Духа Святого движением сердца, мыслью или словом. Только в великой благодати, являющей себя в любви к врагам, дух наш сроднится с Богом. Но даже такая любовь приводит нас к горестному конфликту с миром, потому что само присутствие Божественного действия в нас странным образом вызывает неприязнь в сердцах людей, не возлюбивших Бога. Нет более глубокого, более трагического конфликта, чем конфликт между этим миром, в котором мы живем, и Христом.

Невозрожденные Духом Святым чрез покаяние не понимают тех, кто прошел чрез ад раскаяния и возрожден. Внешнее явление сих последних и действия их в своей видимости не представляют ничего из ряда вон выходящего. Но тем, кто неприязненно расположен к христианам, они нередко могут показаться нелепыми, нездоровыми и даже лицемерными. В действительности они вращаются среди людей со страхом, с внутренним вниманием как бы не оскорбить кого бы то ни было. В силу этого же страха Божия изменяются все реакции их на окружающих людей или встречающиеся трудности. Их чувствительность к добру ли, красоте ли, к страданиям — становится повышенною; они скорее прочих уязвляются всем, что противоположно любви Божией: ложью, клеветой, насилием, обманом, убийством... Но и уязвленные, они пребывают терпеливыми в испытаниях и глубже воспринимают проявленную в творении Премудрость Творца. Где-то в сокровенном месте их сердца создается «источник воды, текущей в жизнь вечную» (Ин. 4, 14). Молитва сопутствует им повсюду: посреди толпы встревоженной, в часы бессмысленной суматохи; во время благоприятного досуга и в одиночестве; во время беседы или работы. И хотя они страдают часто и остро, но молитва хранит их от гибельных срывов, внося мир внутрь сердца.

В начале подвига за молитву человеку может показаться, что некая превосходящая его сила безжалостно ставит его в различные положения, часто противоположные одно другому. Но по прошествии многих лет такого подвига они становятся способными одновременно носить внутрь себя и горе, и радость; и отчаяние, и надежду; и отвержение со стороны одних, и почитание со стороны других. Они могут жить в тревожных условиях, но в глубине души они имеют мир, как последствие познания Бога.

Как удивительны пути Божии! Сам человек не может их изобрести, но Дух, исходящий от Бога, Своим явлением освещает пред нами сей чудный доступ к вечному спасению. Христос дал нам пример во всем. Чрез Него мы получили и в опыте нашем познали, как действует в нас Дух Святой. Он исполнил нас нетленным светом, вне которого нет ни истинного познания, ни спасения. Чрез Христа и в Нем нам показан с чрезвычайной конкретностью и Человек в последних доступных ему возможностях: в его первообразе и богоподобии.

Боже и Отче безначальный,

Сый благословен во веки,

открывый нам тайны путей спасения Твоего:

Обнови естество наше

чрез пребывание в нас Слова Твоего

и сотвори ны храмы Духа Твоего Святаго,

яко да под державою Твоею всегда храними

достойно Тебе славу возсылаем

ныне и присно и во веки веков.

8. Подвиг молитвы

ДУШЕ СВЯТЫЙ, вечности Царю

и жизни нетленныя Подателю:

милостивно призри на немощь естества нашего.

Просвети и освяти нас.

Облистай во омраченных сердцах наших

незаходимый свет боговедения Твоего

и в скудельных сосудах естества нашего

яви непобедимую силу Твою.

Молитва есть бесконечное творчество, высшее всякого иного искусства или науки. Чрез молитву входим мы в общение с Безначальным Бытием. Или иначе: жизнь Самосущего Бога входит в нас по этому каналу. Молитва есть акт наивысшей мудрости, всепревосходящей красоты и достоинства. В молитве — святое упоение нашего духа. Но пути сего творчества сложны. Тысячи раз переживем мы и пламенное устремление к Богу, и повторяющиеся отпадения от Света Его. Часто и многообразно ощутим мы неспособность нашего ума подняться к Нему; иногда будем стоять на грани как бы безумия и с болезнью в сердце высказывать Ему наше бедственное состояние: «Ты дал мне заповедь Твою любить, и я принимаю ее всем моим существом; но вот, во мне самом не обретаю силы этой любви... Ты есть Любовь; прииди же Ты Сам и вселись в меня, и совершай во мне все то, что Ты заповедал нам, ибо заповедь Твоя неизмеримо превышает меня... Изнемогает мой ум постигать Тебя. Не может мой дух проникнуть в тайны жизни Твоей... хочу во всем творить волю Твою, но дни мои истекают в безвыходных противоречиях... Страшусь потерять Тебя за те злые мысли, что в сердце моем; и страх этот распинает меня... Приди же и спаси меня утопающего, как спас Ты Петра, дерзнувшего пойти к Тебе навстречу по морским водам» (ср. Мф. 14, 28–31).

По временам нам кажется, что действие молитвы слишком медлительно; несоразмерно краткости нашего существования; и крик вырывается из груди: «Поторопись!». Он не всегда сразу откликается на наш призыв. Как некий плод на дереве. Он оставляет душу нашу быть опаленною солнцем, вынести удары холодных и жгучих ветров, томиться жаждой или выносить потоки дождей. Но если мы не выпустим из рук наших край Его ризы, то увидим благой результат. Нам необходимо пребывать в молитве возможно большее время, чтобы Его непобедимая сила проникла в нас и сделала бы нас способными противостоять всем разрушительным влияниям.

Молитва непременно восстановит в нас то Божественное дыхание, которое «вдунул Бог в лице Адама» и в силу которого «Адам стал душею живою» (Быт. 2, 7). Молитвою возрожденный дух наш начинает удивляться великой тайне Бытия. И особый восторг могучим потоком заливает наш ум: «Бытие! Какая чудная тайна... Как оно возможно? ...Дивен Бог, и творение Его дивно». Переживем мы смысл слов Христа: «Я пришел для того, чтоб (люди) имели жизнь и имели с избытком» (Ин. 10, 10).

Жизнь сия парадоксальна, как парадоксально все учение Господа: «Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!» (Лк. 12, 49). Всем нам, сынам Адама, необходимо пройти чрез сие небесное пламя, пожигающее корни смертоносных страстей. Иначе не увидим мы сей Огонь преложившимся в Свет новой жизни, потому что в нашем падении горение предваряет просвещение, и не наоборот. Итак, благословим Господа и за опаляющее действие Его любви. Мы многого еще не знаем, и все же хоть и «отчасти» (1 Кор. 13, 9), но ныне и нам ведомо, что для нас нет иного пути для того, чтобы стать «сынами воскресения» (Лк. 20, 36), сынами Божиими, чтобы соцарствовать с Единородным. Как бы ни был болезнен процесс нашего воссоздания, чрез какие бы то ни было терзания и подчас агонии ни проводил нас Бог, — все в конце станет благословенным. Если приобретение научной эрудиции требует долголетнего, напряженного труда, то стяжание молитвы еще и несравненно большего.

Когда Евангелие и Послания становятся нашей повседневной реальностью, тогда мы начинаем ясно видеть, насколько наивными были наши прежние представления о Боге и жизни в Нем. Таинственна Премудрость данного нам Откровения: оно далеко превосходит человеческое воображение. «...Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его» (1 Кор. 2, 9). Даже малейшее прикосновение к нам Божественного является славою, не сравнимою с содержанием жизни без Бога.

Путь сей тесен и тернист. Много воздыханий вырвется из груди за время шествия по сему пути. Особый страх, который есть «начало премудрости» (Пс. 110, 10), охватывает сердце наше: временами все существо наше как бы выворачивается наизнанку, и внимание целиком обращается внутрь. Ощущая свое бессилие следовать за Христом, в страхе мы будем замедлять наши шаги: «Иисус шел впереди, а они (апостолы) ужасались и, следуя за Ним, были в страхе» (Мк. 10, 32).

Рождение для новой жизни в Боге и претворение душевного тела в духовное (см. 1 Кор. 15, 44) неизбежно сопряжено со глубокими страданиями. Только сила молитвы способна преодолеть сопротивление материи и вырвать дух человека из косности и инерции мира в светоносную беспредельность.

Все извне падающие на нас испытания в борьбе за молитву ставят наш дух в тягостное недоумение: где причина и как объяснить происходящее? Изнуряющая неуверенность нередко томит нас: мы не можем быть совершенно убежденными в том, что наша мысль, движения нашего сердца, всякое действие наше входят всецело в святой поток предвечной воли Святого святых. Никто не чист от греха, и естественно нам думать, что постигшие нас испытания есть не что иное, как следствие наших грехопадений. Однако, когда отчаяние охватывало первохристиан, Апостол Петр напоминал им, что «дух славы» почивает на них (1 Пет. 4, 14). Бывают блаженные моменты, когда Дух Божий склоняется к нам; тогда неземная сладость наполняет сердце и ум. И эти моменты дают силу на восход, вслед возлюбленному Иисусу: «что тебе до кого бы то ни было? Ты иди за Мною» (Ин. 21, 22). И успокаивается дух в надежде несомненной: придет час, когда все мои болезни, в которых рождается новая жизнь, забудутся от радости окончательного входа нашего в нетленное Царство Отца. Периоды наибольшего напряжения страданий духа нашего, за пределами сего мира, станут внутрь нас основанием неколеблемой жизни.

Я познал себя вызванным из ничтожества: по природе своей человек — ничтожество, но, несмотря на сие, мы ждем от Бога сострадания и уважения. И вдруг, Всемогущий открывается нам в Своем неописуемом смирении. Это видение умиляет душу, поражает ум, и мы невольно склоняемся пред Ним. И сколько бы мы ни стремились уподобиться Ему в смирении, мы видим себя бессильными достигнуть Его абсолютность.

Молитва к такому Богу любви и смирения исходит из глубины нашего существа. Когда сердце исполнено любви к Богу, мы живо чувствуем близость Его — хотя и осознаем: мы — всего лишь «прах земной» (ср. Быт. 3, 19). В видимом образе естества нашего Бессмертный Бог живописал подобие Своего невидимого Существа, в силу чего мы способны познавать вечность. Через молитву входим мы в Божественную жизнь. Он Сам молится в нас, приобщая нас к Своей безначальной жизни.

Созданы мы Богом «по образу Его» для жизни «по подобию Ему». И Он обращается с нами, как с существами свободными, которые Он положил перед Собою не как Свой Акт, а как некий «факт». Отношения между Богом и человеком — основаны на началах свободы: в наших заключительных самоопределениях пред Богом — мы самовластные персоны. Когда в свободе нашей мы склоняемся к греху, тогда мы разрываем с Ним союз любви и удаляемся от Него. Возможность отрицательного самоопределения нашего по отношению к Отцу Небесному составляет трагический аспект свободы. Но сие роковое самовластие все же является необходимым условием для тварной персоны при восхождении для восприятия Божественной жизни.

Для нас есть два диаметрально противоположных пути: или отвергнуть Бога, что составляет сущность греха, или стать сынами Его. Подобие природы нашей Богу естественно порождает в нас жажду стремиться к Божественному совершенству. Оно, сие совершенство, не в нас самих, а во Отце. Следование Ему во всем никак не имеет характера подчинения диктату внешней для нас власти: это есть влечение любви нашей к Нему; мы непрестанно томимся по Его совершенству. «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф. 5, 48).

«Отче наш, Иже еси на небесех, да святится Имя Твое...» Ты дал духу моему обонять благоухание Святыни Твоея, и ныне душа моя жаждет быть святою в Тебе.

«Да приидет Царствие Твое...» Молю Тебя, да Твоя царственная жизнь преисполнит меня, нищего и убогого, и да будет моей жизнью во веки веков.

«Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли...» моего тварного существа... да включусь и я, смертный, в великий поток Света сего, как он есть в Тебе Самом от начала.

«Хлеб наш насущный даждь нам днесь...» и прежде всего, и после всего «истинный хлеб, сходящий с небес и дающий жизнь миру» (Ин. 6, 32–33).

«И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим...» Молю Тебя, ниспосли на меня, растленного, благодать Духа Святого, дарующего силу простить всем и все так, чтобы не оставалось во мне препятствия воспринять прощение от Тебя безмерности моих грехов.

«И не введи нас во искушение...» Ты, Сердцеведец, знаешь мое развращение и склонность ко греху... молю Тебя: пошли Ангела Твоего с огненным мечом, чтобы преградил путь к падениям (ср. Чис. 22, 23 и далее).

«Но избави нас от лукавого...» Отче Святый, Вседержителю Благий, свободи меня от власти врага нашего и Твоего противника... самому мне бороться с ним невмочь.

Первое движение нашей молитвы — прошение о нас самих. Когда же Дух Святой умножит наше познание, молитва принимает космические измерения, и мы, призывая Отца нашего, под словом «наш» — мыслим все человечество и на всех людей испрашиваем благодать с таким же сердцем, как и для нас самих:

«Да святится Имя Твое» среди всех народов: «Да приидет Царствие Твое» в души всех людей, так чтобы Свет исходящей от Тебя жизни — стал жизнью всего мира нашего; «Да будет воля Твоя», единственно святая, соединяющая всех в любви Твоей на Земле, обитаемой нами, подобно тому как она царит среди святых на небесах. «Избави нас от лукавого» «человекоубийцы» (Ин. 8, 44), повсюду сеющего злое семя вражды и смерти (ср. Мф 13, 27–28). По христианскому пониманию — зло, как и добро, наличествуют только там, где есть персональная форма бытия. Вне этого рода жизни — нет зла, но лишь детерминированные естественные процессы.

В связи с проблемой зла вообще и, главное, в мире людском стоит вопрос об участии Бога в исторических судьбах народов. Весьма многие отвергли веру в Бога, потому что им кажется, что если бы Бог существовал, то не мог бы иметь места такой дикий разгул зла, такое множество неоправданных страданий, такое отсутствие порядка и смысла во всем. Они забывают или вовсе не знают, что Создатель бережет человеческую свободу, как основной принцип в творении богообразных существ. Вмешательство всякий раз, когда воля людей увлекает их на пути злодеяний, было бы равносильно лишить их возможности самоопределения; приводило бы к сведению всего к космическим безличным законам. Бог, конечно, спасает и отдельных страдальцев, и целые народы, если сами они направляют свои стопы по Его путям.

Господь сказал: «Не мир пришел Я принести, но меч» (Мф. 10, 34) и «разделение» (Лк. 12, 51). На своем опыте мы убеждаемся, что Господь бросил нас на великое сражение веры с неверием, и наша брань ведется в условиях исключительно неравных: руки и ноги наши связаны, и мы не смеем никого поражать ни огнем, ни железом. Оружие наше — «меч духовный, который есть Слово Божие» (Еф. 6, 17) и любовь. Это — воистину святая война, избранная и нами. Битва наша — с общим для всех людей врагом — смертью. Борясь за наше личное воскресение, мы вместе боремся и за всеобщее восстание всех от века живших на Земле людей.

Господь оправдал и освятил восходящую линию Своих по плоти предков. Так, каждый из нас, если последует заповедям Христа, слезами покаяния может восстановить омраченный в нас образ Божий и тем оправдать себя в своем личном бытии и содействовать оправданию предшествовавших нам поколений. Все мы носим в себе греховное наследие наших отцов, дедов и прадедов, и наше исцеление положительно отражается и на них; в силу единства естества нашего существует как бы общая порука: не спасается человек один (ср. Рим. 5, 12; 1 Кор. 15, 21–22).

С этой идеей я встретился на Святой Горе среди монахов. Монах посвящает всю свою жизнь, всего себя Богу. Если мы жаждем, чтобы Бог был с нами всецело, то и мы должны предаваться Ему всем своим существом, а не отчасти. Монах, отказываясь от брака, от продолжения в веках рода людского в плане физическом, делает это с тем, чтобы возможно было ему свободно, вне житейских забот о семье, идти на всякий риск и подвиг ради сохранения заповедей Божиих. Если монах не достигает стоящей пред ним цели: жить в духе евангельских повелений о любви, то тем самым он показывает, что не вполне оправдал свое звание. Не содействуя относительному увековечению человеческого рода через деторождение, прервав на себе эту линию, не содействует он в должной мере и бессмертию через воскресение. Выпадая из плана исторического, отказываясь от активного действия социального, чтобы не сказать политического, он не переносит человеческое бытие в мета-историю. Не одержав победы в духовной битве над миром, он не помогает людям достигнуть область бессмертного Духа. Впрочем, если монах и не осуществляет в полноте христианского совершенства, а лишь отчасти, то и тогда его молитвы все же благотворны для мира всего мира.

Троице Святая, Отче, Сыне и Душе,

Едине истинный Боже,

Едине даяй силу утружденным

и крепость изнемогающим,

без Негоже вси сильнии утомятся и крепции ослабеют,

сытии взалчут и младии согнутся,

услыши ны в скорби нашей

и возведи ны к достойному служению Тебе;

молим Ти ся, услыши ны и скоро помилуй.

Когда кому-либо было дано, по дару свыше, приблизиться к той мере совершенства, о которой говорит Павел: «В меру полного возраста Христа» (Еф. 4, 13), то подобное событие отражается положительно не только на судьбах всего человечества, но идет далеко за пределы земной истории, изменяет ход космической жизни, ибо мир создан ради таких существ. Когда же люди ради «чечевичной похлебки» (ср. Быт. 25, 33–34) отказываются от пути, указанного Христом: от обожения силою Духа Святого и усыновления безначальному Отцу, — тогда исчезает и самый смысл явления человека в мир.

9. О покаянии и духовной брани

Вся наша земная жизнь от рождения до последнего вздоха в своем конечном завершении предстанет как некий единый, непротяженный акт. Его содержание и качество возможно увидеть в один миг. Представьте себе сосуд идеально чистого стекла полный воды; с первого взгляда можно сказать — чиста ли вода или нет, и насколько. Так будет с нами по переходе в иной мир. Всякое движение, даже мимолетное, сердца или мысли оставляет некий след в общей сумме нашей жизни. Предположим, что за весь срок моего земного существования лишь раз чрез мое сердце пробежала злая мысль, например — убийства (ср. Мф. 15, 19). И эта единственная мысль останется темным пятном на теле моей жизни, если не будет извергнута чрез покаянное самоосуждение. Ничего невозможно скрыть: «Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным; и ничего потаенного, что не вышло бы наружу» (Лк. 12, 2–3). Мы часто успокаиваем себя, думая, что никто нас не видел или никто не знает, что мы мыслим или делаем. Но когда мы полны заботы приготовления к вечности и стремимся освободиться от всякой тьмы внутри нас, тогда все меняется. «Если мы говорим, что не имеем греха, — обманываем самих себя, и истины нет в нас. Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды» (1 Ин. 1, 8–9). Чрез искреннее раскаяние с решительным самоосуждением себя пред Богом и людьми внутренний человек очищается, и вода в сосуде, проведенная чрез духовный фильтр покаяния, восстанавливается в своей чистоте. Отсюда, когда я исповедуюсь, то обвиняю себя во всяком зле, потому что не нахожу во всем мире такого греха, которого я не сотворил хотя бы мгновенным прикосновением ума. Самая возможность такого движения моего духа является показателем моего греховного состояния. И кто может быть совершенно уверенным, что он вне власти посещающих его идей? И где гарантия, что момент прикосновения ко мне недоброго помысла не превратится в вечность? Доколе мы живем, есть еще возможность исправления; но что будет с нами по исходе нашем отсюда, мы еще не знаем. В плане материальном: масса, получившая достаточно сильный толчок, теоретически может по выходе из сферы притяжения Земли с большой скоростью вечно лететь в беспредельность космических пространств; не будет ли того же с душой? Увлеченная любовью к Богу, покинув тело, душа пойдет к Богу; или, обратное сему: оттолкнувшись от Бога, она двинется «во тьму внешнюю» к нескончаемым терзаниям противоположного любви состояния? Итак, в меру нашей способности видеть себя, нужно чисто исповедывать наши грехи, чтобы не унести их с собою по смерти.

Чтобы побеждать злые помыслы или хотя бы суетные, не всегда удачным бывает метод прямого сопротивления им. Часто лучшим способом является память о величии предвечного замысла Отца о нас. Знать о себе, что еще прежде создания мира мы задуманы как полнота совершенства, необходимо для того, чтобы жить должным образом (ср. Мф. 5, 48; Еф. 2, 10; 1, 4–5). Умалять инициальную идею Бога о нас не только ошибка, но действительно великий грех. Не видя в самих себе, ни тем более в брате своем непреходящего достоинства, люди становятся звероподобными в своих взаимоотношениях и легко убивают друг друга. О, какое парадоксальное смешение представляет собою человек: с одной стороны, он вызывает восторг удивления пред ним, с другой — горестное недоумение своей жестокостью и дикостью. Душа решается на молитву за мир, но сия молитва никогда не достигает своей последней цели, так как никто и ничто не может лишить людей свободы склониться ко злу, предпочесть тьму свету (ср. Ин. 3, 19).

Молитва, принесенная Богу истинному подобающим образом: «в духе и истине» (Ин. 4, 23), есть бытие нетленное, нерушимое. Психологически мы можем забыть о ней среди житейской суеты, но Самим Богом она вечно хранится (ср. Лк. 10, 42). В день воскресения и суда всё, что мы сделали доброго в течение нашей жизни, станет рядом с нами, оправдывая нас: и наоборот, всё, что мы сделали дурного, обличит нас, если не было принесено соответствующего покаяния. Худые поступки и недобрые слова могут быть стерты с нашей души слезами покаяния, как бы это не казалось странным и логически даже невозможным. Излечиваются, конечно, отрицательные последствия греха на нас, исчезает негативная сила совершенных нами действий по отношению к ближним: Божественною силою воссоздается полнота жизни, однако не односторонним вмешательством Бога, а всегда в соединении с покаянием и расположением людей, потому что Бог ничего не делает с человеком без человека.

Участие Бога в нашей личной жизни мы именуем Промыслом. Сей Промысл вовсе не подобен языческому року. В некоторые решительные моменты мы действительно сами выбираем из представляющегося возможным. Когда пред нами открываются различные пути, то, нормально, мы должны решительно двинуться к последнему искомому нами Благу. Сей выбор неизбежно будет связан с готовностью на жертвы. В таких случаях особенно ярко проявляется наша духовная свобода. Более часто, к сожалению, люди руководствуются временными побуждениями, уклоняясь от указанного Богом пути в Царство Света. Так человек впадает в круг обманчивых страстей, мешающих ему узреть желанную зарю. При всяком выборе все же неизбежны страдания и жертвы. И когда мы избираем волю Божию, то всякая жертва уподобляет нас Христу: «Отче, о если бы Ты благоволил пронести чашу сию мимо Меня! Но не Моя воля, а Твоя да будет» (Лк. 22, 42).

Достоинство молитвы превосходит ценность всякой иной деятельности, будь то в сфере социальной или политической, научной или искусства. Познавший сие на опыте легко жертвует своим материальным благосостоянием ради досуга для беседы с Богом. Великая привилегия останавливать свой ум на непреходящем; на том, что выше и дальше всех самых выдающихся достижений науки, философии или общественного служения. Вначале борьба за духовную свободу может показаться чрезмерно тяжкою и рискованною; но все преодолевается, когда молитва всецело захватит душу.

Молитва глубокого покаяния может привести человека в такое состояние, когда он получает опыт свободы в Духе Истины: «и истина сделает вас свободными» (Ин. 8, 32). Сия святая свобода, к сожалению, не ведома большинству людей. Первый симптом освобождения — нежелание властвовать над кем бы то ни было; последующая ступень — внутреннее раскрепощение от власти других над тобою; и это не по призрению к установленным от Бога властям и управителям внешней жизни народов, но в силу страха Божия, не допускающего преступить заповедь о любви к ближнему. Победить в себе стремление к доминации — чрезвычайно важный этап вырастания человека. Тогда всякое насилие над братом уже вызывает отвращение. Безначальный Бог открылся нам в Своем неизъяснимом смирении. Он, Творец всего существующего, не властвует над нами. Правда, и над Ним никто не властен. Человек — образ сего смиренного и свободного Бога; нормально бы нам стремиться уподобиться Ему в образе Бытия: отстраняться от господствования над другими и самим «стоять в свободе, которую даровал нам Христос» (ср. Гал. 5, 1; 1 Кор. 15, 23–28). Страсть преобладания над братом — искажает образ Божий в человеке. В душе поработителя создается провал в небытийную пустоту, свет истинной жизни угасает, и в сердце приходит гнетущая тоска. Жизнь лишается смысла. Свет Божий своим пришествием в душу молящегося изымает ее из рабства страстям и возводит в светоносную сферу богоподобной свободы, полной любви, исключающей всякую склонность к рабовладению, которое противоположно любви. Там, где нет свободы и любви, все бессмысленно. Даже такие дары, как пророчества, ведения всех тайн и силы чудотворения, без любви — теряют ценность (ср. 1 Кор. 13, 1–3).

Велик и дивен мир святой свободы. Вне ее невозможно спасение как обожение человека, как сообщение ему божественного образа бытия.

Необходимо, чтобы он сам (человек) свободно определился на вечность. Единственно верный путь в борьбе за реализацию этого чрезвычайно высокого призвания нам может указать только заповедь Христа. «Вся тварь стремится к освобождению от рабства тлению в свободу богосыновства» (ср. Рим. 8, 21–23). Повсюду ныне происходит борьба за свободу и независимость, но едва ли найдешь человека, которому открылась тайна богоподобной свободы детей Отца Небесного.

Характерно для усиленной молитвы, что увлекает она и сердце и ум в их стремлении к вечному настолько, что все прошлое забывается и сознанием владеет единственная забота — стать достойными Бога. Чем сильнее наше устремление к беспредельному, тем медленнее кажется нам наше движение. Подавляющее ощущение своей ничтожности, с одной стороны, и величие Искомого, с другой, создают ощущение медлительности. Все в этом положении происходит вне возможности для нас сравнения с кем-либо иным, а отсюда невозможность и относительного суждения о нашем движении вперед или назад. В созерцании святости Бога человек растет быстрее, чем прогрессирует в своей способности сообразовать свою жизнь с заповедью. Отсюда впечатление, что расстояние между нами и Богом не перестает возрастать. По аналогии, хоть и отдаленной, это явление знакомо каждому настоящему художнику или ученому. Вдохновенная идея всегда недосягаемо выше, чем возможность ее исполнения. Обыкновенно живописец чувствует, что намеченная цель ускользает все дальше и дальше в процессе ее реализации.

И если так бывает в области искусства, то тем более в области духа, влекущегося к познанию безначального непостижимого Божества. Каждый художник, реализуя свой творческий замысел, познает муки творчества, но несравнимы они с мучениями молящейся души. Когда ум христианина бывает оторван от своего пребывания в Вечном дурными помыслами, тогда страх, разумеется, духовный, овладевает им. Видеть себя в рабстве низким страстям, отвлекающим его от Бога, — оскорбляет его до боли великой. От отчаянного горя молитва собирается внутрь, в самую сердцевину существа нашего. Это сосредоточение внутрь может принять форму «спазмы»: весь человек сжимается воедино, подобно крепко сжатому кулаку. Молитва становится воплем без слов. И сожаление о нашей удаленности от Бога принимает характер невыразимого горя. Да, нет большего горя, чем видеть себя в темной яме греха, недостойным Святого Святых.

Часто молитва идет без слов. Слова, если и приходят, то медленно, через длительные интервалы. Наше человеческое слово есть образ Слова, которое «было в начале» (Ин. 1, 1). Интеллектуальное познание выражается словами, метафизическими но своей природе, особенно же когда речь идет о богопознании. Потому отцы Церкви в стремлении выразить то, что невыразимо в ограниченных понятиях и образах нашего земного существования, проводили некую параллель в отношениях между Богом-Отцом и Богом-Словом с тем, как соотносятся наш ум и наше слово. Внутреннее, имманентное слово нашего ума (ἔμφυτος λόγος) они отличали от слова изреченного, выраженного (ἔναρθρος λόγος). Первое представляет некую аналогию с Богом-Словом, «сущим в недре Отчем» (Ин. 1, 28); второе рассматривается как аналогия Воплощения Слова. В Своем вечном Бытии Бог-Слово — единосущный, равный и соцарствующий Отцу, но в Своем Воплощении Он мог, как Сын Человеческий, говорить: «Отец Мой больше Меня» (Ин. 14, 28). Так, человеческое слово не способно выразить полноту Божественной реальности, познание о которой было дано пророкам, апостолам и отцам в видениях и откровениях. Пророческое видение, возвещенное слушателям, не достигало их сознания в той полноте, как оно было дано самим пророкам. Однако, как Воплощение Сына не умалило Его пред Отцом, так и откровение, облеченное в словесную форму, пребывало в самих пророках неумаленным.

Во все века учители Церкви искали пути и средства сообщить миру воспринятое ими познание о Божественном Бытии. В своих стремлениях они ощущали некий разрыв: с одной стороны, они не желали отойти от сверх-образного созерцания тайны Божественного Бытия; с другой, любовь толкала их на возвещение тайн Его людям. Да, действительно, Бог понуждал и понуждает святых угодников Своих возвещать людям о дарованиях Свыше. Мы видим это из писаний апостола Павла: «Ибо если я благовествую, то нечем мне хвалиться, потому что это необходимая обязанность моя, и горе мне, если не благовествую! Ибо если делаю это добровольно, то буду иметь награду (то есть дар благодати), а если недобровольно, то исполняю только вверенное мне служение» (1 Кор. 9, 16–17). Так было со многими подвижниками в многовековой истории Церкви. Мы видим это и у Старца Силуана, который пишет: «Любит душа моя Господа, и как скрою огонь сей, который согревает душу мою? Как скрою милости Господни, которыми увлечена душа моя? Как забуду милости Господни, в которых душа моя познала Бога? Как могу я не говорить о Боге, если душа моя пленена Им? Как буду молчать о Боге, когда дух мой распален любовью к Нему день и ночь?»

Невозможно молчать, невозможно и говорить. Не из-за того только, что всякая попытка изобразить словом духовные реальности — заранее обречена на провал, но еще и потому, что Божественный Дух склоняет ум к глубокому безмолвию, возводя его в иной мир. Опять, блаженный Силуан говорит: «Господь дал нам Духа Святого, и мы научились песни Господней и от сладости любви Божией забываем землю...

Милостив наш Господь.

И на сем пределе кончается мысль».

10. От мрака к свету

«Человек родился в мир». Никто, никогда раньше Христа не сказал таких слов восторга от явления человека в сей мир, кроме Того, Кто создал человека. Он, Творец мира, возрадовался появлению его более, чем неописуемо чудному хору небесных тел: «Егда сотворены быша звезды, восхвалиша Мя гласом велиим вси Ангели Мои» (Иов. 38, 7). Человек драгоценнее всего прочего космоса. В завершении своем он станет дивным, подобным Дивному Богу, вечным и сверх-космическим. Он более, чем только микрокосм. Он — малый бог, «микротеос». Если безначальный Логос Отца, Творец мира, воплотившись, «во всем уподобился человеку» (Евр. 2, 17; Флп. 2, 7), то это значит, что и сей последний может стать во всем подобным Богу, даже до тожества, по дару Его любви.

Между Богом и человеком есть и должна быть соизмеримость при всей несоизмеримости. Если бы мы отвергли сие откровение, то стало бы совершенно невозможным какое бы то ни было истинное познание, то есть соответствующее действительности Божественного бытия. Если бы человек по природе своего духа не был «подобен Богу», «вочеловечение» Бога было бы невозможным. В Своем высшем блаженстве всесовершенного бытия Бог, благость беспредельная, возжелал излить сие блаженство вне Себя, в еще не-сущее, и творит мир разумных существ, «персональных», по образу Своему и подобию. Творит же не с тем, чтобы они лишь отчасти приобщались Его блаженству. Подобие «отчасти» — подчеркивает неподобие, следствием которого явилась бы невозможность вечного единства с Богом в высшем плане.

Учение о богоподобии человека, полном, а не частичном, лежит в основании нашей христианской антропологии. Образ и подобие Абсолюта, человек носит в себе сознание, что в духе своем он трансцендирует все формы бытия, свойственные природному миру. Надмирный Бог, надмирен и Человек. И живет он Бога как ОТЦА. В опыте нашей молитвы мы усматриваем в себе образ Божественной беспредельности, хотя еще и не вполне актуализированной, но уже предосознанной. Полнота нашего богоподобия, однако, не устраняет онтологической дистанции между Богом-Творцом и Человеком-тварью.

Трагизм творения разумных существ в том, что Человек — пал. И в силу сего падения пребывает в мучительном состоянии непрестанных колебаний: склонившийся ко злу, он ненавидит его и борется с ним; в своей жажде абсолютного блага Божественного Бытия, он отталкивается от Него при встрече лицом к Лицу и пытается скрыться в темной яме самоопределения вне Бога.

Христос, неразлучно соединивший в Себе и Бога, и Человека, есть единственное разрешение конфликта, кажущегося неразрешимым. Он воистину единственный Спаситель мира (Ин. 4, 42). Христос есть мера всех вещей — Божественных и человеческих. Вне Христа «никто не знает Отца», и помимо Него «никто не приходит к Отцу» (Мф. 11, 27; Ин. 14, 16). Он — духовное солнце, освещающее все мироздание. Во свете Его повелений мы знаем путь.

Естественно нам влечение к Высшему благу, но шествие к нему начинается нашим нисхождением в преисподние глубины. Покаявшийся апостол Павел говорит о Христе: «„Восшел“ что значит, как не то, что Он и нисходил прежде в преисподние места земли? Нисшедший, Он же есть и восшедший превыше всех небес, дабы наполнить все» (Еф. 4, 9–10). И именно сие является нашим путем после падения. В нашем сознании мы нисходим во ад, потому что с того момента, как нам открывается образ предвечного Человека, мы острее переживаем глубину нашего омрачения. Великая скорбь поражает все наше существо. Вневременные страдания духа превосходят всякую физическую болезнь. В молитве последнего напряжения ищется помощь Свыше. Рабы страстей, оторванные от Бога, взываем из глубины: «Прииди и исцели меня от одержащей меня смерти... Прииди и изгони из меня всякую злобу... Прииди и Сам Ты совершай во мне благоугодное Тебе: ибо я бессилен сделать что бы то ни было доброе: я пленник ненавистной мне тьмы».

Гордость есть и злоба, и тьма. В ней корень всех грехов. Господь начал Свою проповедь на Земле призывом к покаянию. Греческое слово «μετάνοια» значит — радикальное изменение нашего умного подхода ко всей жизни, переход от старого мировидения к видению в «обратной» иконографической перспективе: чрез смирение восход к Всевышнему: ибо чрез гордость мы ниспали во тьму кромешную. Так начинается наше покаяние, которому нет конца на Земле: конец — в совершенном уподоблении Христу-Богу, вознесшемуся ко Отцу; в совершенном богоподобном смирении — завершение нашего обожения.

Когда Бог влечет нас, тогда молитва горестного покаяния становится всепоглощающею. В уме и сердце нет ничего, кроме жгучей жажды обрести Святого Святых Господа. И неожиданно совершается чудо: приходит то, о чем не думал, о чем не слышал, что и на сердце не приходило: в бездну нашей тьмы проникает луч несозданного Солнца (ср. 1 Кор. 2, 9). Возможно ли говорить о Свете сего Солнца?

Сей Божественный Свет — сокровенный: таинственна его природа. С Его пришествием дотоле умиравшая душа воспринимает нетленную жизнь. Невещественный, невидимый — он иногда бывает видим вот этими телесными очами. Тихий и нежный — он влечет к себе сердце и ум так, что забываешь о земле, тревоги поглощаются сладостным миром. Кроткий, он, однако, более могущественен, чем все, что нас окружает. Он утешает душу свойственным ему образом; от теплоты Его смягчается сердце; Он дает духу нашему познание об ином Бытии, не поддающемся описанию; ум останавливается, став превыше мышления самим фактом вхождения в новую форму жизни. Свет сей есть в самом себе нетленная жизнь, пронизанная миром любви. Он изгоняет всякое сомнение и страх, от лица его бежит смерть.

Душе Святый, Свете сокровенный,

Свете неописанный, Свете неименуемый,

прииди и вселися в ны.

Свободи ны от тьмы неведения;

и напой нас струями познания Твоего.

Свет сей есть Свет Божества. Приходит сей Свет тихо, нежно, так, что не замечаешь, как он объял тебя. Это бывает и среди белого дня, и во тьме ночной. Свет сей ровный, целостный; он исполнен глубокого мира. В нем душа созерцает Любовь и благость Божии. Озарение сим Светом дает человеку опыт воскресения. Пришествием сего Света дух человека вводится в сферу, где нет смерти. Время замирает. Мир, который раньше виделся объятым смертью, совосстает к жизни.

Господи Иисусе Христе, Свете присносущный,

от Отца прежде век возсиявый,

отверзый очи слепорожденному,

отверзи умныя очи сердца нашего

и даждь нам узрети Тебя, Творца и Бога нашего.

Даждь нам познать Свет незаходимый евангельского слова Твоего, творческую Божественную силу его, которая новотворит нас уже не повелением «Да будет!», а общением с разумной тварью: «Восхотев, родил Он нас словом истины» (Иак. 1, 18).

Слово Христа, обращенное к свободному человеку, кроткое и безнасильственное. Его можно отвергнуть, но весь мир будет судим именно этим словом. Принимающий же его постигает, откуда оно: от человека ли, или «нисходит свыше, от Отца светов» (Иак. 1, 17).

Христос есть «Свет миру» (Ин. 8, 12). Он открыл нам Отца Небесного и показал что есть Человек. Без Него мы не знаем ни Бога, ни Человека. Вечная Истина — Христос — идет безмерно далее всяких «научных истин», эфемерных по существу своему. Познать Истину — Христа возможно не иначе как только чрез «слышание слова» Его: «если пребудете в слове Моем, то вы истинно Мои ученики, и познаете истину, и истина сделает вас свободными... Истинно, истинно говорю вам: кто соблюдет слово Мое, тот не увидит смерти вовек... кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое; и Отец Мой возлюбит его, и Мы придем к нему и обитель у него сотворим» (Ин. 8, 31–32, 51; 14, 23). Он вселится в нас не на время, а на всю вечность.

Итак, теперь нам совершенно ясно: все те, кто под каким бы то ни было предлогом отвергают Христа, сами не знают, Что и Кого они отвергают. Иисус Христос есть Премудрость Божия, предвечная, сокровенная, «которой никто из властей и служителей века сего не познал» (ср. 1 Кор. 1, 24; 2, 7–8). До Него весь мир, все народы ходили во тьме неведения пути, ведущего в Царство Бога и Отца нашего. Ныне нам открыты тайны сии; дано вернейшее познание о последнем смысле прихода нашего в жизнь сию. Господь и возвестил нам словом о предвечной любви к нам Отца, и Собою явил нам, какой Он — Отец. Но мы, в безумии нашем, распяли Его; и когда висел Он на Кресте, насмехались над Ним; и до сих пор не перестаем издеваться.

11. Опыт вечности в молитве

ГОСПОДИ ИИСУСЕ ХРИСТЕ, Сыне Бога Живаго,

молим Тя: не отвержи нас от Лица Твоего,

и, презрев все окаянство и низость нашу,

явися нам, о СВЕТЕ МИРА,

открый нам тайны путей спасения Твоего,

сынами и дщерьми Света Твоего покажи нас.

Стань твердо умом в Боге, и придет момент, когда бессмертный Дух прикоснется к сердцу. О, это прикосновение Святого Святых, Его нельзя сравнивать ни с чем: оно восхищает наш дух в область нетварного Бытия; уязвляет сердце любовью, непохожею на то, что обычно мыслят люди под этим словом. Свет ее, любви сей, изливается на всю тварь, на весь мир людской в его тысячелетнем явлении. Любовь сия ощутима физическим сердцем, но по роду своему она духовная, нетварная, как исходящая от Бога.

Чтобы мы познавали исходящие от Бога дары, Он, после посещения, оставляет нас на время. Странное впечатление производит богооставленность. В молодости я был живописцем (боюсь, что и до сих пор он не совсем умер во мне). Этот естественный дар пребывал внутри меня. Я мог утомляться, не иметь сил на работу, не быть вдохновленным; но я знал, что дар сей есть моя натура. Когда же Бог покидает, тогда ощущается некий провал в самом бытии; и не знает душа — возвратится ли когда-нибудь Ушедший. Он — иной по природе Своей; Он скрылся, и я остался пуст; и пустоту эту страшную переживаю, как смерть. С Его приходом мне было явлено нечто прекрасное, милое сердцу, превосходящее мое самое дерзновенное воображение. И вот, я снова в том состоянии, которое раньше казалось мне нормальным, удовлетворительным, а теперь оно ужасает меня: представляется слишком животным-скотоподобным... Я был введен в дом великого Царя; я знал, что я родственник Ему, но вот опять я не больше, чем бездомный скиталец.

Чрез смену состояний познаем мы различие природных даров от тех, что нисходят как благоволение Свыше. Чрез покаянную молитву я удостоился первого посещения, чрез молитву же, но более горячую, я надеюсь возвратить Его. И действительно Он приходит. Часто, и даже обычно Он меняет образ Своего прихода. Так я непрестанно обогащаюсь познаниями в плане Духа: то в страдании, то в радости, но я расту. Увеличивается моя способность пребывать в прежде неведомой сфере.

Мучительно тягостна борьба за молитву; нет ничего труднее сего делания. Меняются состояния нашего духа: иногда молитва течет в нас, как могучая река, иногда же сердце становится иссохшим. Но пусть всякое снижение молитвенной силы будет возможно кратким.

Молящийся ощущает в себе присутствие Божие, вселяющее в душу уверенность, что не завершенное здесь познание будет восполнено до совершенства за пределами этой формы нашего существования. Нашим долгим исканиям, раскрывающим для нас глубины Бытия и сопровождающимся многими претыканиями, часто изнеможением, положен предел. В наших устремлениях чрезвычайность задания, поставленного пред нами Христом, не должна нас отклонять от его выполнения, но наоборот — вдохновлять. Творец нашего естества знает лучше нас, каковы конечные возможности нашей природы. И если Откровение говорит о нашем избрании во Христе «прежде сложения мира» (Еф. 1, 4), что ярко осознали Иоанн, Павел, Петр и другие апостолы и отцы, то почему бы нам малодушествовать пред таким, единственно достойным внимания, призывом, пред которым все иные цели и смыслы бледнеют? «Много званных, а мало избранных» (Мф. 20, 16; 22, 14). Звание обращено ко всем от Бога; избрание же зависит от нашего ответа. Конечно, мы не сильнее апостолов, которые «ужасались и были в страхе» следовать за Христом, восходящим во Иерусалим на предстоящий над Ним суд, на предание Его позорной смерти (Мк. 10, 32–33).

Господи Иисусе Христе, Сый Отчее сияние

и образ Ипостаси Его,

Существа и Естества Его всесовершенное начертание:

отверзи сердце наше и утверди ум наш во еже знати Тебе,

Единороднаго и возлюбленнаго Сына Отча.

Се бо со страхом и верою предстоим Тебе,

в бездну милости Твоея

отчаяние душ наших повергающе.

Силою Духа Твоего Святаго

возведи ны в след стопам Твоим.

Странное, не легко объяснимое явление: когда речь идет о событиях чисто земного порядка, тогда и единичное свидетельство какого-либо лица, обычно неведомого, нередко приемлется с доверием даже учеными историками; а вот, когда слово касается событий иного плана, тогда даже весьма многочисленный сонм свидетелей непонятным образом не вызывает должного ответа? В чем причина этого? Для меня ясно, что не в том, что свидетельство ложно, что оно не соответствует подлинной реальности бытия, а в том, полагаю, что большинство людей удовлетворено плотью и не стремится к высшему познанию. Но «плоть же и кровь не могут наследовать Царствия Божия, и тление не наследует нетления» (1 Кор. 15, 50).

Жизнь вечная осязаемо вошла в мир — жизнь, «еже бе исперва, еже слышахом, еже видехом очима нашима, еже узрехом, и руки наша осязаша» (1 Ин. 1, 1), и мир ее не познает, не приемлет, не любит. В XX веке новозаветной истории мир, в большинстве своем, продолжает жить так, как будто еще не закончился Ветхий Завет и не воссиял еще свет Воскресения. Во всем мире, мы видим, люди страдают, стонут, болеют; нещадно давимые смертью, они беспомощно пытаются убежать от нее; многие, очень многие напряженно ищут исхода из обдержащей их тьмы и действительно жаждут познать Истину, но когда эта Истина, казалось бы, искомая, казалось бы, желанная, приходит в своем Божественном всесовершенстве, тогда они не только не открывают навстречу ей сердца своего, чтобы святая сила ее свободно вошла в него и исполнила бы все наше существо, но даже и гонят ее. Вспоминаются нам слова Тертуллиана: «Чем ненавистнее истина, тем более человек, открыто ее проповедующий, возмущает умы. Самое лучшее средство понравиться гонителям истины состоит в том, чтобы ослаблять ее и повреждать... Христиане, думающие прежде всего о своем спасении, по сознанию нужды своей в нем, ищут истину и проповедуют ее во всей чистоте» («Апология», 46).

Собезначальный Отцу, Сын дает нам Свою предвечную славу. И мы с горечью смотрим на то, как люди решились променять ее на низкие преходящие ценности. Что останавливает нас поверить в наше высочайшее призвание? Малодушие? Или тленность нашего земного существа, которую мы живем повседневно: способно ли оно вместить невыразимо грандиозную и святую вечность? Да, — категорически свидетельствует Тот, Кто создал нас. Он воспринял Им же сотворенную форму нашего бытия, чтобы во плоти, как человек, явить нам совершенство Отца — совершенство, к которому мы призваны.

«Дерзайте: Я победил мир» (Ин. 16, 33). Если Он победил «мир» (по-гречески «космос»), то это значит, что Он и как человек стал превыше твари, надмирным. И всякий верующий в Него, побеждающий «закон греха», действующий в нас (ср. Рим. 7, 23), становится, подобно Ему, надмирным (сверх-космическим).

«Отче, слова, которые Ты дал Мне... и славу, которую Ты дал Мне, Я дал им... Отче, которых Ты дал Мне, хочу, чтобы там, где Я, и они были со Мною, да видят славу Мою, которую Ты дал Мне, потому что возлюбил Меня прежде основания мира» (Ин. 17, 5, 8, 24).

Чтобы созерцать эту славу, необходимо и самому быть в этой славе. Чтобы понимать хотя бы отчасти: «Кто есть Сей?» (Мф. 21, 10), непременно нужно уподобиться Ему чрез пребывание в слове Его. Кто не последовал Ему с полной верой, кто не возлюбил Его и потому не соблюдал слово Его, тот да не дерзает судить о Нем, ибо нет у него никаких данных для суждения о Сыне Божием и Слове Отчем. Если в области науки или искусства, чтобы достойно оценить гений артиста или ученого, нужно быть не слишком далеко от него: то же самое и в сфере духа. Но кто построил жизнь свою на камне учения Его, как на скале (ср. Мф. 7, 24–29), тот постепенно придет к уразумению: «Кто есть Сей». Христос сказал: «Никто не знает Сына, кроме Отца; и Отца не знает никто, кроме Сына, и кому Сын хочет открыть» (Мф. 11, 27).

Создаваемый из ничтожества, человек возводится к полноте нетварного Бытия. Бог так возлюбил человека, что отдается ему без меры, без границ. Как Бог превосходит все, что есть в космической реальности, так и человек, обоженный чрез вселение в него Духа Святого, драгоценнее всех галактик.

Источниче жизни и безсмертия,

иже всем человеком

жития предел положивый

и в Сыне Твоем собезначальнем

даровавый нам чрез воскресение

жизнь вечную и царство непреложное,

приими нас, припадающих к Тебе,

и укрепи нас

Духом Твоим Святым.

Человек воистину великая тайна. Трагедия современности, да и прошлых веков — в неспособности воспринять Христово Откровение в его истинном духе, в его подлинных измерениях. Всем нам безотлагательно нужно последовать примеру Авраама, то есть взять в руки огонь и нож, и взойти на гору, чтобы принести в жертву нашего «Исаака», то есть все самое нам дорогое, к чему мы крепко привязались. Нужда настоятельная для каждого из нас: предпочесть любовь Божию всему прочему во всем мироздании. «Если кто приходит ко Мне, и не возненавидит отца своего, и матери, и жены, и детей, и братьев, и сестер, а при том и самой жизни своей; тот не может быть Моим учеником» (Лк. 14, 26). «Так всякий из вас, кто не отрешится от всего, что имеет, не может быть Моим учеником» (Лк. 14, 33).

Апостол Павел писал коринфянам: «Мудрость же мы проповедуем между совершенными, но мудрость не века сего... но проповедуем премудрость Божию, тайную, сокровенную, которую предназначил Бог прежде веков к славе нашей... нам Бог открыл это Духом Своим; ибо Дух все проницает, и глубины Божии... мы приняли не духа мира сего, а Духа от Бога, дабы знать дарованное нам от Бога» (1 Кор. 2, 6–12). Именно это сознание свойственно христианину, и вне сего он не может поступать «достойно звания, в котором призван» (Еф. 4, 1). Но возможно, что кто-нибудь, не разумея подлинного содержания всего сказанного, подумает: а не приведут ли нас подобные дерзания к погибельной гордости? Решаюсь сказать — нет. И если бы апостолы, слова которых я приводил, были учителями гордости, не были бы они служителями Христа. И всякий верный последователь их никогда не забывает слов Христа: «И ты, Капернауме, до неба вознесшийся, до ада низвергнешься» (Лк. 10, 15).

Чтобы яснее нарисовать картину нашего христианского пути, подобно отцам, прибегнем к методу аналогий.

Когда мы смотрим на вековое дерево, высоко к облакам возносящее свою крону, то мы знаем, что сила корней его, идущих в глубину, должна соответствовать массиву дерева. Если бы корни не проникали бы в темные недра земли, быть может, настолько же глубоко, на сколько возвышена крона; если бы масса корней и крепость их не были соответственными объему и весу видимой части дерева, то не могли бы они ни кормить дерево, ни удержать его стоящим: и малый ветер повалил бы его. Так и в духовной жизни человека. Если мы сознаем величие призвания нашего во Христе, то есть нашего избрания в предвечном Совете Божием для усыновления, и это прежде создания мира, то отсюда мы не возносимся в гордости, но действительно смиряемся. Движение вниз, во тьму кромешную, необходимо всем нам, чтобы устоять в подлинно христианском духе. Выражается оно в постоянной памяти о нашем изначальном ничтожестве, чрез самое жестокое осуждение себя за все. И чем глубже нисходит человек в своем самоосуждении, тем более возносит его Бог. «Глаголю вам... всяк возносяйся — смирится, смиряяй же себе — вознесется» (Лк. 18, 14).

«Доныне Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его... Кто имеет уши слышать, да слышит!» (Мф. 11, 12, 15).

12. Литургическая молитва

Глубокая молитва дается нескоро. Наш психосоматический состав включается в эту молитву не сразу. Для священника же, совершающего Божественную литургию и хотящего жить это таинство в полноте, особенно важно превратить всю свою жизнь в молитву. Иерей, с трепетом и благоговением приготовляясь и приближаясь к служению литургии, самим содержанием этой службы вводится в Божественную сферу. Он начинает литургию с призывания страшного Имени Святой Троицы; и далее духом все время находится в движении между Богом и жизнью человечества во времени и в пространстве, между Творцом и Его творением. Он вспоминает Тайную Вечерю, Гефсиманскую молитву Христа; обвинения против Него на суде перед Пилатом, «...Крест, Гроб, тридневное Воскресение, на небеса Восхождение и одесную седение» (седение одесную Отца теперь уже как Сына Человеческого), и, наконец, «Второе и славное паки Пришествие». Литургия с проскомидией — вовлекают дух вглубь всех веков, к началу человечества, к перво-человеку Адаму. Вспоминаются трагические последствия его падения и Воплощение Бога ради спасения мира. Через священника пройдут мощные волны космической жизни. Он будет жить нужды и страдания всего человечества. Приношение сей святой жертвы любви потребует от иерея всецелого самопредания, вынуждая и сердце, и ум расширяться до беспредельности, объемлющей множество жизней и всю длительность временных веков. Так включается он в миро-искупительную жертву Самого Христа: в акте причащения он жаждет не только принять Тело и Кровь Христа, но и войти, насколько возможно, в Его Божественную Жизнь по дару благодати Святого Духа.

Голое интеллектуальное понимание таинства далеко не достаточно: все существо иерея — сердце, ум, тело — должно слиться воедино в скорбной молитве за мир. И чем острее и глубже со-страдание, тем могущественнее целительная сила его молитвы в ее воздействии на мир.

По существу, нет иной Литургической Чаши, кроме той единственной, которую принес Сам Господь перед исходом Своим на искупительную жертву. Он один есть воистину Перво-Священник. Его благоволением — литургия, будучи неповторимою, в веках повторяется. В этом повторении вечного по сущности Таинства проявляется его актуальность, неизменное присутствие в рамках истории. Неделимая литургия — дробится и непрестанно распространяется во все концы вселенной. Сионская горница дивным образом расширяется, чтобы стать доступною все новым и новым поколениям «верующих в Него» (ср. Ин. 17, 20). Чрез святое причастие Христос собирает преданных Ему в то единство, которое задано нам Творцом нашим: созданный «по образу и по подобию» — призван к единству по образу Святой Троицы:

«Отче Святый! — молился Господь, — соблюди их во имя Твое, тех, которых Ты Мне дал, чтобы они были едино, как и Мы... Не о них же только молю, но и о верующих в Меня по слову их, да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино... И славу, которую Ты дал Мне, Я дал им: да будут едино, как Мы едино. Я в них, и Ты во Мне; да будут совершены воедино, и да познает мир, что Ты послал Меня и возлюбил их, как возлюбил Меня» (Ин. 17, 11, 20–23).

Согласно многовековому богословскому преданию Православной Церкви, человечество есть единое бытие во множестве ипостасей, как Бог — Единое Бытие в Трех Лицах.

Литургия в своей вечной реальности есть всегда соприсутствующая нам Пасха Господня. До пришествия Христа еврейская Пасха состояла в воспоминании исторического события — перехода чрез Чермное море Израильского народа, избавленного от египетского рабства, прототипа всех прочих рабств. Христианская же Пасха есть избавление от рабства греху и смерти; переход от частных и ограниченных положений к универсальным, божественным; восхождение от земных форм бывания к небесным, к бессмертию. И заповедано нам совершать ее в Его воспоминание (Лк. 22, 19), во Имя Его. Он — истинный центр всего мироздания — является сосредоточием нашего внимания: «Все произошло чрез Него, и без Него не начало быть ничто, что произошло» (Ин. 1, 3). В этом радикальное изменение характера нашего Пасхального торжества. Вся литургия в ее существенном содержании есть не что иное, как воспоминание о Нем, а не о каком-либо историческом факте. «Воспоминание», понимаемое как живое вхождение в сферу Духа Христа, в Его Божественном и земном измерениях.

Литургический акт, при внимательном отношении к его основной идее и к его составным частям, воспитывает нас пребывать в атмосфере Христа. Господь увлекает нас духом обнимать весь мир, где миллионы людей в каждый данный момент или сокрушены ударами жестокой судьбы, или лежат у дверей смерти и стонами своими призывают помощь Свыше. В меру нашего личного опыта всякого рода страданий мы можем погружаться в безбрежное море людских терзаний и чрез молитву разделить с ними их ужасы, а иногда и радости. Возможно, что в какой-то момент мы настолько включимся в неизбывные муки всего человечества, что ни тело, ни психика, ни мысль не будут в состоянии следовать за плененным молитвою духом, предстоящим Богу в невыраженных словами воздыханиях (ср. Рим. 8, 26–27). Такая молитва есть дар Духа Святого, а не человеческих усилий: она доводит до грани смерти и вместе оживотворяет; она ведет нас в Гефсиманию и даже на Голгофу, и в то же время дает предвосхитить воскресение. В этой молитве мы познаем Христа, нисходящего во ад Своей безмерной любви, победительницы смерти.

Эта духовная наука — величайшая из всех ведомых на Земле и Небе. Усваивается она не за несколько коротких лет академической учебы, но всем нашим бытием. Невозможно освоить ее до конца, поскольку никто из нас не достигает полноты любви Христовой. Чрез долгий подвиг мы постепенно входим в вечный смысл и особый характер Его страданий. Мы постигаем, что не только качественно, но и по духовной силе своей они превосходят все, что знает мир. Мы нигде и ни в чем не достигаем Христа. Ему единственно во всех планах принадлежит непреходящее первенство. Однако стремиться к возможно полному познанию Его — все мы, верующие, должны. В меру познания нами Его искупительных страданий почиет на нас и вечная слава Его. Чрез Него мы становимся сынами Отца безначального. Ныне мы знаем, что «никто не приходит ко Отцу, как только чрез Него» (Ин. 14, 6).

Слава сия не дается нам автоматически, за «заслуги» Христа, как думают многие. Все, исходящее от Бога, есть чистый дар, но, чтобы воспринять и постичь величие его, мы проходим трудный подвиг. Знать Христа в Его Богочеловеческой универсальности есть «драгоценная жемчужина» (Мф. 13, 46). «Сия же есть жизнь вечная, да знают... единого истинного Бога, и... Иисуса Христа» (Ин. 17, 3). Это есть та «благая часть, которая не отнимется у нас» смертью (Лк. 10, 42).

Заботясь всячески о том, чтобы уверовавшие во Христа утвердились в истинном разуме вещей и прониклись сознанием величия нашего призвания, апостол Павел в горячей молитве своей о них преклонял колена свои пред Отцом, от Которого именуется всякое отечество на небесах и на земле, чтобы Он, по богатству славы Своей, даровал им Духом Святым утвердиться во внутреннем человеке; чтобы Христос, чрез веру, вселился в сердца их; чтобы, укорененные в любви, постигли они со всеми святыми, что есть высота и глубина, широта и долгота Божественного замысла о нас, предопределившего прежде сложения мира усыновление наше в Своем Возлюбленном Единородном Сыне (см. Еф. 3, 14–18 и 1, 4–6).

Тот же Дух, Который влагал в уста и сердце Павла эти слова, и по сей день двигает сердца пастырей Церкви на подобную молитву о верующих и о всем мире, чтобы всякий человек познал всем существом своим, что Господь призывает всех нас «в Свой чудный свет» (1 Пет. 2, 9), чтобы каждая душа узрела бы этот Свет безначального Божественного Бытия, не гнушающегося никем, не гонящего от Себя ни единого из тех, кто приходит к Нему.

Не исчезла с лица Земли полнота познания Бога. Церковь сохранила его и из рода в род передает его, и сие составляет самый существенный момент священного предания. Та же самая Тайная Вечеря Христа не престала совершаться на всякий день. Те же самые молитвы приносятся служителями алтаря Всевышнему.

И в Церкви нашей пред принятием святых Таин Тела и Крови Христа верующие произносят молитву: «Вечери Твоея тайныя днесь, Сыне Божий, причастника мя приими». Днесь — ныне опять нам говорит о вечности, в которой нет ни прошлого, ни будущего, но только настоящее. И в этой молитве мы снова просим быть приняты в лоно Божества, Святой Троицы.

Господи ИИСУСЕ ХРИСТЕ, Царю веков,

Едине истинный Архиерею,

принесый Себе на алтаре крестнем

в мироискупительную жертву,

и сим неисповедимым священнодействием

давый нам Тело Твое пречистое в снедь

и Кровь Твою честную в питие,

сотвори ны достойны неизреченных сих Таинств,

«да сих ради будем божественнаго

причастницы естества,

отбегше, я же в мире, похотныя тли»,

молим Ти ся, Христе, услыши ны и помилуй.

13. Гефсиманская молитва

Гефсиманская молитва Христа есть, несомненно, наивысшая из всех молитв по своему внутреннему достоинству и по своей мироискупительной силе. В то же время она является одним их бесценнейших откровений о Боге и Человеке. Принесенная Богу-Отцу в Духе Божественной любви, она как Свет, никогда не умаляемый, вечно пребывает действенною в бытии мира. Как исторический факт — она длилась недолго; но как духовный акт любви Божией началась она еще до сотворения мира (ср. 1 Пет. 1, 10) и не прекращается до сего дня. Присутствие ее силы мы ощущаем в час молитвы за весь мир; преимущественно же во время совершения литургии. Ее святость и величие влекут сердца тех, кто сохранил в себе образ Бога Живого. В этой молитве Господь включил все, что произошло с момента явления в жизнь первого Адама до последнего имеющего родиться от жены. Так научены мы мыслить в нашей Церкви (Ин. 1, 29; 1 Ин. 2, 2). Лишенные бытийного опыта подобной любви — бессильны постигнуть ее необоримую энергию, освящающую в веках всякого человека, жаждущего принять сей дар. Любовь Христова, победоносная в вечности, в плане Земли подвержена тягчайшим испытаниям. Никто никогда не страдал так, как Он. Христос сошел во ад. Но Его «АД» есть ад любви, по силе боли превосходящий все страдания неприязни. Каждый из нас разумеет сие таинство лишь в пределах той меры любви, которую было дано ему Свыше жить. Необходимо всем нам хотя бы раз прикоснуться к тому небесному «огню», который Господь бросил на Землю; нужно бытийно пребыть в состоянии, хотя бы в малой мере подобном состоянию Христа:

«Пребывая в борении, Христос прилежно молился; и был пот Его, как капли крови, падающие на землю» (Лк. 22, 44). Пусть все те, которым недоведома эта мера любви и у которых нет влечения познать о ней, воздержатся от всякого суждения о Христе. Никто да не дерзнет в своем диком безумии снижать, банализировать явление Христа — бессмертного Царя: таким образом он избежит впоследствии нестерпимого стыда и не будет «говорить горам и камням: падите на меня и скройте меня от лица Сидящего на престоле» (Откр. 6, 16).

Не физические боли Его, на кресте распятого или бичуемого, занимают первенствующее место, но они делают Его страдания тотальными, во всех планах. Даже и мы знаем, что душа в своей сфере получает раны более страшные, чем тело. И если так в земном явлении души, то что сказать о душе-духе, воспринимающем вечность?

Чтобы хотя немного приблизить наше сознание к уразумению происходившего в те самые трагические за всю историю мира дни, чтобы узреть бытийно хотя бы как «в мутном зеркале» (1 Кор. 13, 12) путь, пройденный Христом, всем нам необходимо пройти через множество испытаний. Когда постигают нас всякого рода удары и ужасы, тогда мы должны переносить наш ум к созерцанию мук всех страждущих на Земле; включить их чрез наши собственные болезни в молитву сердца нашего. Чрез постигающие нас потрясения возрождается наша омертвевшая в грехе натура к молитве, как-то отражающей Гефсиманскую молитву. Чрезвычайно важен этап великой науки Духа — предстоящий всем нам переход в иную жизнь, что мы называем — умиранием. Многие в наше время умирают под наркозами, в полусознании, без молитвы. Однако желательно, чтобы смерть христианина проходила в состоянии молитвы, сознающей себя на Последнем суде. Мы нередко живем частичное умирание: благодаря этому постоянно возрастающему опыту смерти мы становимся все более и более способными переживать трагизм падения Человека и цену искупления его на Голгофе.

Человечество в лице первого Адама претерпело страшную алиенацию, лежащую в основе всех последующих. Падение Праотца — катастрофа космических измерений. К болезням Адама дальнейшие поколения добавили множество других, так что все тело человечества «от подошвы ноги до темени головы покрыто язвами и гноящимися ранами» (Ис. 1, 6). Самый скелет повсюду изломан. Прикасаться к такому организму — значит причинять несносные боли. Когда, однако, сие происходит с физическими болезнями, то люди с доверием отдают себя в руки врачей, терпеливо ожидая помощи. Обратное наблюдается в духовном плане: всякую попытку поставить кости в надлежащем порядке, омыть раны, что неизбежно сопровождается болями, они встречают с неприязнью, как будто врач — виновник болей. Так происходит со Христом: Он, единый истинный целитель, Своим явлением оскорбил всех, показывая всему человечеству его смертельную болезнь. Для падших сынов человеческих нет ничего и никого более страшного, чем Христос-Истина. Весь мир Его боится. Столь многие с необъяснимой ненавистью изливают на Него, и только на Него, всякую хулу. Все же те, кто действительно воспринимает Его как Перво-Истину, по естественному людям влечению к Истине, не могут отказаться последовать за Ним. А сие значит быть носителем Его любви; и как таковому неизбежно быть распинаемому многоразличными образами. Где и как сможем мы найти силы для такого подвига? Нарисовать картину страданий Иисуса Назарянина невозможно: может ли кто понять Христа, Творца космоса? Подобно тому как дети не понимают, что стоило их родителям и учителям вырастить и передать им жизненный опыт, люди не понимают Христа, за редким исключением тех, кому это дано отчасти. Так, Слово Христа, которое зовет нас к радикальному изменению всей нашей жизни, «жестоко» ранит нас. Сотворивший Божественную гармонию мира не мог не скорбеть, встречаясь повсюду с нетерпимым извращением первозданной красоты гнусными и преступными деяниями людей. Вся Его жизнь с нами была не что иное, как непрерывное терзание. Голгофа — лишь заключительный акт, в котором всё, как в кульминационной точке, соединилось: физические боли; душевные вследствие отвержения людьми благовестия о любви Отчей; позорная смерть преступника; злосмрадный смех мстивших за понесенные от Него обличения в неправдах... Все Его осудили: Римское государство с его классическим правом; ветхозаветная Церковь, основанная на Синайском откровении; облагодетельствованный Им народ, и тот кричал: «Распни Его». Ко всему этому покинутость учениками; предательство Иуды, отречение Петра; богооставленность: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты оставил Меня?»; предстоящее схождение во ад, к тем, кто наполняет сие мрачное место.

Христос есть чудо, превосходящее всякий ум. Он все-совершенное откровение Бога триипостасной любви; Он же явил нам Человека в его беспредельных возможностях.

В известный единому Богу момент — мы будем приведены на тот невидимый рубеж, который лежит между временем и вечностью. На сей духовной грани мы должны будем окончательно определить себя для предстоящей нам вечности или со Христом, в подобии Ему, или в удалении от Него. После сего решающего свободного выбора — и подобие, и расхождение — примут вневременный характер.

Готовясь к сему бесконечно важному для каждого событию, в нашей повседневности мы не раз будем колебаться: исполнить заповедь? ...или поступить по страсти нашей? Постепенно в этом всежизненном подвиге нам будет открываться тайна Христа, если мы по любви к Нему слово Его сделаем единственным законом всего нашего бытия. Придет такое время, когда видение святости смиренного Бога-Христа переплавит, как огонь, наше существо, превратив его в целостный порыв любви. Полные отвращения к самим себе, к гнездящемуся в нас злу, мы возжелаем уподобиться Ему в смирении, и желание это будет подобно смертельной жажде. Умножившаяся любовь к Господу естественно сроднит нас с Ним в глубоких движениях сердца и прозрениях ума. Картина, превосходящая наше воображение, раскроется пред нами. Великая печаль о страданиях людей, как болезненная спазма, стиснет сердце наше. Забудем мы тело, и только дух в доступной ему мере войдет в поток Гефсиманской молитвы Христа. Таким путем рождается в нас познание Господа Иисуса Христа (Ин. 17, 3), которое само в себе есть вечная жизнь. Ради приобретения этого познания апостол Павел все то, «что было для него преимуществом» (правда законная), он «почел тщетою... от всего отказался... чтобы приобрести Христа... и силу воскресения Его, и участие в страданиях Его, сообразуясь смерти Его, чтобы достигнуть воскресения». Говорил же Павел так не потому, «чтобы уже достиг... но, забывая прошлое, простирался вперед... к почести вышнего звания Божия во Христе Иисусе» (ср. Фил. 3, 7–14).

Великий Павел сказал, что он «не достиг»; позволим ли мы себе претендовать на равенство со Христом? Но некая параллель все же должна существовать. Хотя бы бледное уподобление Господу совершенно необходимо, чтобы разумно носить имя христианина. И опять Павел стремился к более совершенному подобию и призывал же коринфян подражать ему (ср. 1 Кор. 4, 16). Что мы и делаем ныне, чтобы и нам стать сонаследниками Иисусу в неувядаемой славе (ср. Рим. 8, 17). Потому надлежит нам отбросить всякий страх и малодушие и духом следовать Христу, чтобы и нам стать наследниками жизни вечной в истинном познании Отца Небесного и Христа, Которого Он, Отец, послал в мир (ср. Ин. 17, 3).

Не без основания можно сказать, что заключенная в заповедях Христа реальность остается в историческом христианстве не вполне осуществленною. В своем бытийном достоинстве христианство настолько превосходит привычное разумение, что сердце молитвенника не решается проповедовать Слово Евангелия. Люди ищут Истину; весьма многие любят Христа, но слишком часто они пытаются сузить Его до доступных им измерений, свести Евангелие на уровень моралистической доктрины. Господь, однако, сказал: «Небо и земля прейдут, а слова Мои не прейдут» (Мк. 13, 31; Лк. 21, 33).

Чтобы воистину проникнуться боготворящею силою евангельского благовестия, нужно трудиться значительно больше, чем для приобретения житейских-практических или научных познаний. Ни чтение огромного количества книг, ни знакомство с историей христианства и других религий, ни изучение различных богословских систем и подобное не приводит к искомой цели: спасению чрез познание «единого истинного Бога и посланного Им Иисуса Христа» (ср. Ин. 17, 3).

Когда некая тень подобия Гефсиманской молитве осенит человека, тогда он разрывает узы эгоистической индивидуальности и вступает в новый образ бытия: персональный, ипостасный по образу Ипостаси Единородного Сына. Воспринять страждущую любовь Христа есть неоценимый дар Духа Святого, приближающий духовно к ощущению смерти Его на кресте и вместе силы воскресения. Соединенный с Ним подобием умирания в глубокой молитве о мире, в томительной жажде спасения людей, предвосхищает подобие воскресения (ср. Рим. 6, 5; 8, 11). Вводимый нисходящею Свыше силою в этот новый образ Бытия, достигает «конца веков» и ощутимо прикасается к Божественной вечности.

Неописуемы дары Божии: они делают человека носителем полноты богочеловеческого бытия чрез единение со Христом в молитве, уподобляющей его Ему. Редкая привилегия, совмещающая крайние состояния страданий любви и ее, любви, победу. Восстав от такой молитвы, человек сквозь животворящую боль медлительно входит в действенное ощущение воскресения своей души. Он ясно зрит, «что Христос, воскресший из мертвых, уже не умирает: смерть уже не имеет власти над Ним» (ср. Рим. 6, 9). Победа Его в вечности неизбежна. И дух молится внутри: Господь мой и Бог мой... Ныне, Господи Иисусе Христе, по дару неисследимой силы Твоей и благоволения Твоего к нам, и я, убогий и нищий, перехожу от смерти в жизнь...

НЫНЕ — АЗ ЕСМЬ.

ЧАСТЬ II

1. Иисусова молитва

Среди многих образов молитвенной жизни в наше время молитва Именем Иисуса вызывает особый интерес, и многое, написанное о ней, заслуживает серьезного внимания; но параллельно сему было высказано немало нелепых идей. Ввиду этого я решил написать краткий трактат о ней. Теория сей молитвы может быть изложена на нескольких страницах, но практическое применение ее в христианской аскетике связано с такими трудностями, что с давних времен отцы и учители Церкви всячески убеждали искателей этого образа соединения с Богом приступать к ней со страхом, искать руководителя, прошедшего сей подвиг. Я вовсе не надеюсь исчерпать этот исключительно важный вопрос, но поставил себе ограниченную задачу: представить здесь нечто из того, чему я был научен во время моей жизни на Святой Горе, в монастыре и в «пустыне».

Господь в последние часы Своей жизни с нами сказал: «Доныне вы ничего не просили во Имя Мое; просите и получите, чтобы радость ваша была совершенна... Истинно говорю вам: о чем ни попросите Отца во Имя Мое, даст вам» (Ин. 16, 24 и 23). Эти слова Христа являются и догматическим, и аскетическим основанием для молитвы Его Именем. Нет сомнений, что ученики Христа соблюдали эту заповедь. Тем более это достоверно, что они уже познали силу Его Имени, когда были посланы, как «агнцы среди волков», нести людям мир, исцелять больных, возвещать приближение Царствия Божия. «Семьдесят учеников возвратились с радостью, и говорили: „Господи, и бесы повинуются нам о Имени Твоем“», и другой случай: «мы видели человека, Именем Твоим изгоняющего бесов» (Лк. 10, 17; 9, 49). Таким образом, история молитвы Именем Иисуса начинается с апостольских времен. Не сохранились словесные формулы их молений личных, но весь Новый Завет полон свидетельств, что они совершали многие поразительные чудеса сим Именем.

Но что значит Имя Божие? Чтобы молиться «во Имя» — нужно ли понимать его значение, его свойства, его природу? Да, необходимо даже, чтобы «радость наша была совершенна». Глубины жизни во Христе — неисчерпаемы; усваиваются они в длительном процессе с великим напряжением всех наших сил. И постижение содержания и смысла Имени Божьего стяжавается лишь постепенно. Обрадовать наше сердце может и мимолетное призывание его; и это ценно. Но не должно останавливаться на полпути. Коротко наше пребывание здесь, и должно использовать каждый час так, чтобы созревало наше познание Бога. Когда же сольются воедино и радость сердца, и свет ума, тогда мы приближаемся к совершенству.

С великой культурой этой молитвы я встретился на Святой Горе. Естественно, я желал учиться у отцов — как они понимают сей важнейший аспект христианской аскетики. Приехал я на Афон в 1925 году. Незадолго перед тем там произошли бурные споры о природе Имени Божьего, подобные богословской полемике XIV века о природе Фаворского Света. Есть в этой полемике некая аналогия с вековыми распрями между номиналистами и реалистами, идеалистами и рационалистами. По временам они затихают, чтобы затем снова вспыхнуть в иной форме. Наблюдается наличие двух различных естественных расположений: с одной стороны — пророки и поэты; с другой — ученые и технократы. Я не предполагаю останавливаться на внешней стороне происходивших в то время событий, но предпочитаю внимательно всмотреться в существо проблемы, чтобы воспринять нетленное познание, свыше сходящее, которого удостоились святые подвижники, любители умного делания.

Жизнь каждого из нас находится в теснейшей связи с нашими представлениями о мире, о нас самих и о Боге. Молитва в своих конечных степенях требует возможно ближайшего познания о подлинном образе Божественного Бытия. «Возлюбленные! мы теперь дети Божии: но еще не открылось (вполне), что будем. Знаем (по опыту), что, когда откроется, будем подобны Ему, потому, что увидим Его КАК ОН ЕСТЬ» (1 Ин. 3, 2). И мы также знаем из тысячелетнего опыта всего нашего рода, что наш естественный ум, предоставленный самому себе в нашем данном состоянии, не может в своем мышлении о Боге пойти далее некоторых догадок. Необходимо, чтобы Бог Сам явился человеку, дав ему познание о Себе. Подобно тому как в жизни каждого из нас Бог открывается постепенно, так и в истории человечества, как она представлена в Библии, «многократно и многообразно» (Евр. 1, 1) являлся Он отцам и пророкам с возрастающей силой и глубиной.

Первое упоминание о еще неясном призывании Бога: «У Сифа... родился сын, и он нарек ему имя Енос; тогда начали призывать Имя Господа» (Быт. 4, 26). Затем открывается Бог Аврааму, Исааку и Иакову со все расширяющимся горизонтом: «Являлся Я Аврааму, Исааку и Иакову с именем Бог Всемогущий, а с именем Моим ЯХВЕ — не открылся им» (Исх. 6, 3). Он назвал Себя Богом Авраама, Исаака и Иакова. Бог открылся Моисею как Персональный, Ипостасный: «АЗ ЕСМЬ СУЩИЙ» (Исх. 3, 14). Восполнил Бог откровение о Себе: «И сошел Господь в облаке, и остановился близ него (Моисея) и провозгласил Имя ЯХВЕ. И прошел Господь пред лицом его и возгласил: Господь, Господь, Бог человеколюбивый и милосердый, долготерпеливый и многомилостивый и истинный, сохраняющий правду и являющий милость в тысячи родов, прощающий вину и преступление и грех, но не оставляющий без наказания, наказывающий вину отцов в детях и в детях детей до третьего и четвертого рода» (Исх. 34, 5, 7). Итак, сначала Бог открылся Моисею как единственно воистину СУЩИЙ, с неведомыми еще атрибутами. Последующее откровение раскрывает свойства сего АЗ ЕСМЬ как Бога милостивого и человеколюбивого. Но и это было неясным, и Моисей сознавал неполноту усвоенного им познания.

Пророки также не достигали искомой полноты; но из слов Исаии: «Так говорит Господь, Искупитель... Святый Израилев... Я — Господь первый, и в последних Я — Тот же... чтобы вы знали... что это Я: прежде Меня не было Бога и после Меня не будет» (Ис. 43, 14; 41, 4; 43, 10), очевидно, что дух израильских пророков был направлен к Перво-Бытию, к Тому, Кто от Начала. Сей Бог — «Первый и Последний» — открылся как Абсолют Персональный, живой; не как некое отвлеченное «Всебытие» или трансперсональное Всеединство и подобное сему.

Из библейского повествования мы видим, что всякое новое откровение воспринималось как Богоявление, как Его непосредственное действие. В связи с этим и самое Имя переживалось как Присутствие Бога. В имени заключена двойная сила: с одной стороны, ощущение Живого Бога, с другой — познание о Нем. Откуда страх призывать Имя всуе (Исх. 20, 7). По мере обогащения откровения о Свойствах Божиих, о действиях Его — углублялось и боговедение вообще. Но, несмотря на уверенность израильтян, что они избранный народ, что Всевышний открывается им, не прекращался до явления Христа стон пророков в молитве к Богу — прийти на землю и дать о Себе воистину полное познание, жажда которого неотъемлема от духа человека.

Открывался Бог и как Промыслитель, Избавитель, Спаситель и многое иное, но все в умах людей оставалось покрыто вуалью. Иаков в трагический момент своей жизни, возвращаясь от Лавана в родные места, где еще жил брат его Исав, встречи с которым он боялся, ночью, оставшись один вдали от общего стана, боролся с Богом (Быт. 32, 24): нелегко прошли годы в дому Лавана; страшна встреча с Исавом. Искал он благословения и защиты, но в напряженной борьбе: состязаясь с Ним, обвиняя Его.

Та же борьба в жизни пророков Илии и Ионы. Первый молился: «Довольно уже, Господи; возьми душу мою, ибо я не лучше отцов моих... возревновал я о Господе Саваофе, ибо сыны Израилевы оставили завет Твой, разрушили Твои жертвенники и пророков Твоих убили мечом; остался я один, но и моей души ищут, чтобы отнять ее» (3 Цар. 19, 4 и 10). Иона же говорил: «Господи, Ты послал меня с таким насилием пророчествовать ниневитянам о грядущей на них гибели за их нечестие, зная, что не сделаешь сего с ними, ибо Ты Бог благий и милосердый, долготерпеливый и многомилостивый, и сожалеешь о бедствии. И ныне, Господи, (когда мое пророчество не сбылось и я посрамлен) возьми душу мою от меня, ибо лучше мне умереть, нежели жить» (Иона. 4, 2–3). Еще разительнее — плач Иова: «Погибни день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: „зачался человек“... Да омрачит его тьма и сень смертная... да страшатся его, как палящего зноя... Ночь та, да не сочтется она в днях года... да будет она безлюдна; да не войдет в нее веселье! Да проклянут ее проклинающие день... пусть ждет она света, и он не приходит, и да не увидит она ресниц денницы за то, что не затворила дверей чрева матери моей и не сокрыла горести от очей моих; Для чего не умер я, выходя из утробы, и не скончался, когда вышел из чрева? ...Теперь бы лежал я и почивал (в великом покое небытия)... Там беззаконные перестают наводить страх... Малый и великий там равны (в своем ничтожестве), и раб свободен от господина своего. Там узники наслаждаются покоем... На что дан страдальцу свет, и жизнь огорченным душою, которые ждут смерти, и нет ее, которые... обрадовались бы до восторга... что нашли гроб? На ЧТО ДАН СВЕТ ЧЕЛОВЕКУ, ПУТЬ КОТОРОГО (к познанию Бога) ЗАКРЫТ И КОТОРОГО БОГ ОКРУЖИЛ МРАКОМ?» (Иов. 3, 3–23).

В судьбах наших всегда есть нечто общее с каждым из них. Боролся Израиль с Богом; а кто из нас не борется? Весь мир даже доселе погружен в отчаяние, нигде не находя исхода. В томительном борении вся земля обвиняет Его в страданиях своих. Жизнь — непростая вещь, и нелегко проникнуть в глубинный смысл Бытия. Оставаться всегда подавленным мраком неведения — и унизительно, и отвратительно скучно. Дух наш ищет непосредственной беседы с Ним, Тем, Кто нарушил мой покой не-бытия и бросил в эту бессмысленную трагикомедию.

Мы хотим знать: в ком неправда? В нас ли самих, или в Нем, Творце? Нам кажется, что мы пришли в сей мир помимо нашей воли, быть может, против нашего согласия. Помнит ли кто из нас такой момент, когда он был спрошен: хочешь ли родиться в эту жизнь? Открывая, конечно, заранее — какова она. Имели ли мы возможность отказаться от дара сего? Правы ли мы, приписывая «безумие Богу» (ср. Иов. 1, 22)?

Если нет вечной жизни, то откуда в человеке заложено стремление к ней? Где смысл нашего явления в мир? Чтобы все потом исчезло в бездонном мраке забвения? Когда же придет конец этому отвратительному зрелищу? Неужели все — лишь злая насмешка над человеком?

Вот, я слышу иной голос: «Я свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни» (Ин. 8, 12). «Кто жаждет, иди ко Мне, и пей. Кто верует в Меня, у того... из чрева потекут реки воды живой» (Ин. 7, 37–38). Не принять ли мне с верою этот призыв Христа и действительно бороться за достижение Царства непреложной любви Отца; идти путем, который Он, Христос, указал нам? Если нам не дано сотворить ничего из «ничто», то и сама идея о вечности не может родиться в нас. Ее присутствие в нас было бы онтологически невозможным. Внимательно наблюдая за ходом окружающей нас действительности, мы замечаем, что всякая реальная нужда имеет в космическом бытии возможность удовлетворения, только нужно найти доступ к сему средству. И в истории научного прогресса многие казавшиеся чрезмерно дерзновенными идеи — осуществились ныне на наших глазах. Почему бы мне усомниться, что моя жажда блаженного бессмертия и вечного единения с Творцом также осуществима?

Как радикально меняется все, когда вдруг раскроется сердце принять призыв Христа! Каждый момент становится драгоценным, исполненным глубокого смысла. И страдания, и радости — чудно сливаются с новым подвигом. Лестница до небес — пред нашими глазами (Быт. 28, 12). «Отныне имя тебе будет... Израиль, ибо ты боролся с Богом, и человеков будешь одолевать» (Быт. 32, 28–29). А об Имени Моем не спрашивай, ибо оно чудно, и ты еще не способен воспринять Его. И все же ты благословен.

«И взошло солнце... и хромал он на одно бедро» (Быт. 32, 31). Путь к познанию совершенному еще не открылся, но предвидение было уже дано. Оно будет углубляться в сознании пророков, и будут сказаны многие пламенные глаголы о долженствующем прийти Предвечном Слове Отца; и совершенный Свет, в котором нет ни единой тьмы, явится нам во всей силе Своей.

Рискованна борьба с Богом: она может привести к погибели, но она же может сделать нас могущими побеждать «ветхого человека с делами его» (Кол. 3, 9). Переживаемый во всем мире духовный кризис не есть ли приготовление к новому великому возрождению? Ведь то, что совершается ныне в душах отдельных людей, может произойти и во множестве душ и прийти, как мощный потоп.

Данный нам отрезок истории может и должен стать периодом усвоения нами бытия во всех его измерениях. Самые страдания наши становятся во свете этой надежды развертыванием пред нами величественной картины: «День дню передает глагол, и ночь ночи открывает разум» (Пс. 18, 3), если проведены в молитве, которая достигает «пределов вселенной»... «от края небес исход ее (молитвы), и движение ее до края их, и ничто не укрывается от теплоты ее» (молитвы) (ср. Пс. 18, 7). Она и нас согревает и веселит. Она есть канал, по которому сообщается откровение Свыше. «Да будет Имя Бога нашего благословенно отныне и до века».

Последовательность откровения о Боге, представленная в Священном Писании, в значительной мере совпадает с процессом нашего личного прогресса — возрастаем мы в познании подобно праотцам и отцам нашим: сначала люди схватывают понятие о Высшем Существе. Затем все новые и новые атрибуты Его становятся познаваемыми для человеческого духа: и так приходит час страшного синайского «АЗ ЕСМЬ» (Быт. 22, 14). В последующие века углубляется опыт и разумение, хотя и не достигает еще совершенства, доколе не придет Ожидаемый.

Тот, Кто превыше всякого Имени в Своей Сущности, раскрывается сотворенным «по образу» разумным существам во множестве имен: Вечный, Всеведущий, Всемогущий, Вседержитель: Свет, Жизнь, Красота, Мудрость, Благость, Истина, Любовь, Праведный, Спасающий, Святый, Освящение и другие. В каждом из них и чрез каждое из них мы испытываем прикосновение к нам Единого Бога, и в силу Его неделимости мы имеем Его всего. Так достойно мыслить, но вместе с тем ни одно из них не дает нам полноты постижения, «как Он есть». Его Бытие в своей сущности превосходит все Имена. И все же Он продолжает открываться в Именах.

Двадцать веков тому назад по нашему счислению пришел Он, ТОТ, Кого ожидали народы, Логос Отца. Надмирный в Своей Сущности Творец нашего естества — воспринял «образ раба, сделавшись подобным (нам) человекам и по виду став как человек» (Флп. 2, 7). Безначальное Слово Отца «стало плотью и обитало с нами» (Ин. 1, 14). Вечный прославил Себя во времени. Откровение принесло нам новое Имя: ИИСУС, Спаситель, или БОГ–СПАСИТЕЛЬ. Великий Свет вошел в жизнь мира. Наступила новая эпоха. Священною была история от Адама до Моисея; священна она с момента синайского богоявления: тем более священна с момента пришествия Христа. Были и ранее того идеи о Боге-Спасителе, но с иным содержанием, в ином измерении, с несравненно меньшей конкретностью. «Народ, сидящий во тьме, увидел свет великий, и сидящим в стране и тени смертной воссиял свет» (Мф. 4, 16).

Имя Иисус прежде всего открывает нам смысл или цель прихода Бога во плоти: «нашего ради спасения». Восприятие Богом нашего естества указывает на возможность и для нас стать сынами Бога. Наше сыноположение заключается в сообщении нам Божественной формы бытия: «В Нем обитает вся полнота Божества телесно» (2 Кол. 2, 9). По вознесении Он воссел одесную Отца и уже и как Сын Человеческий.

Вот как говорит Он Сам: «Славу, которую Ты дал Мне, Я дал им, да будут едино, как Мы едино. Я в них, и Ты во Мне: да будут совершены воедино, и да познает мир, что Ты послал Меня, и возлюбил их, как возлюбил Меня. Отче! которых ты дал Мне, хочу, чтобы там, где Я, и они были со Мною, да видят славу Мою, Которую Ты дал Мне, потому что возлюбил Меня прежде сложения мира... Я открыл им Имя Твое и открою, да любовь, которою Ты возлюбил Меня, в них будет, и Я в них» (Ин. 17, 22–26).

Ум наш в удивлении замолкает пред этой тайной: Творец облекся в тварное; Вечный и Невидимый воспринял на Себя временную и изменчивую форму бытия; Дух, стоящий далее всякой мысли, — соделался плотью и дал нам возможность осязать Его руками, взирать на Него телесными очами; Бесстрастный подвергся страданиям; Жизнь безначальная связала Себя с умиранием.

«Слово стало плотью и обитало с нами» (Ин. 1, 14). Мы не постигаем, как это возможно, но не исключаем, что Тот, Кто сотворил наше естество, мог воспринять сие в Свою Ипостась. Он не воспринял новую, иную ипостась, человеческую; пребывая в Своей извечной Ипостаси Бога, Он соединил в Ней Божескую природу с природой тварной. Во плоти явил нам совершенство Отца, с исключительной силой показал совместимость Бога и Человека.

Христос принес нам познание Святой Троицы: Отца и Сына и Святого Духа. Моисей под Именем ЯХВЕ — АЗ ЕСМЬ разумел единую Персону. Слово и Дух для него являлись энергиями Единого Сущего. Нам же открыто что и Логос, и Дух — суть Ипостаси, равнодостойные Отцу: Единый в Своей Сущности — множествен в Ипостасях. Образ сего Бога: Единая природа человека во множестве ипостасей.

Имя АЗ ЕСМЬ в силу единства Бога приложимо и ко всей Троице, и к каждой Ипостаси отдельно. Как и многие другие Имена, и сие может и должно быть понимаемо и как общее (нарицательное) Имя, и как собственное каждому Лицу. Подобно тому как Имя «Господь» относится ко всем Трем Лицам и вместе служит как собственное Имя каждого из трех Лиц. То же возможно сказать и о Имени ИИСУС — то есть Бог-Спаситель. Но в опыте молитвы мы употребляем сие Имя ИИСУС исключительно как собственное Имя Христа, Второго Лица Святой Троицы.

В древности познание о Божестве давалось человеческому духу чрез Имена, открывавшие главным образом свойства Божии, атрибуты: могущество, вездеприсутствие, всеведение, промысл, славу и подобное. Моисею же Имя ЯХВЕ было дано как собственное Имя. Чрез воплощение Логоса Отца мы соприкасаемся с Богом в такой форме, в такой полноте, что не ждем уже дальнейших восполнений, но нуждаемся только в подвиге жизни по заповедям, чтобы воспринять дар в его подлинных измерениях: Он жил с нами, в условиях нашего падения; Он говорил нам на нашем языке; Он снизошел до нас в такой степени, что мы Его осязали; Он в видимом зраке явил нам Невидимого Отца в совершенстве; Он открыл нам все, что касается отношений между Богом и человеком. Принесенное Им спасение имеет исключительно конкретный характер. Свою проповедь Он начал с призыва: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное» (Мф. 4, 17). В этой проповеди мы усматриваем продолжение Его беседы с Адамом в раю (Быт. 3, 8 и далее).

Велико Имя АЗ ЕСМЬ; велико Имя Святой Троицы; так же велико и Имя ИИСУС. О Его Имени можно сказать многое: оно неисчерпаемо в своем содержании; оно принадлежит Тому, Кому все сущее обязано своим бытием: «Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В нем жизнь, и жизнь была свет человеков» (Ин. 1, 3–4). Он — «в начале»; то есть Он есть принцип всего мироздания. «Имя Сына Божия велико и неизмеримо, и оно держит весь мир» (Пастырь Гермы, «Подобия», 9, 14). Во внутритроичной жизни Он обращен к Отцу; в акте же творения тот же Логос обратился к сотворенным по образу Его.

Имя Иисус, как собственное Имя Его, — онтологически связано с Ним. Оно для нас — мост между нами и Им; оно канал, по которому к нам приходят потоки Божественной силы. Как исшедшее от Святого Бога — оно свято и освящает нас чрез призывание его. С этим Именем и чрез него молитва принимает некую осязаемость: оно соединяет нас с Богом. В нем, этом Имени, присутствует Бог, как в некоем сосуде, полном благоухания. Чрез него Надмирный становится ощутимо имманентным. Имя Иисус было дано по откровению Свыше. Оно исходит из вечной Божественной сферы и никак не является измышлением земного разума, хотя и выражено тварным словом. Откровение есть акт — энергия Божества, и как таковая принадлежит иному плану и трансцендирует космические энергии. Имя Иисус — бесценный дар: в своей надмирной славе оно мета-космично.

Когда мы молимся с сознанием изложенного выше, молитва становится и страшным, и в то же время торжественным актом. В древности была дана заповедь — не призывать Имени Бога всуе; Господь же дал заповедь и обетование «просить Отца во Имя Его». Все Имена Божии раскрылись нам чрез пришествие Христа в их более глубоком значении, и мы должны были бы трепетать, как это происходит со многими подвижниками, среди которых мне довелось жить, произнося Святое Имя Иисуса. Дерзко сказать, что и я мог бы быть свидетелем живым, что достойное призывание сего Имени делает присутствие Вечного Бога заполняющим все наше существо; уносящим ум в иные сферы; сообщающим нам особую энергию новой жизни. Свет Божественный, о котором нелегко говорить, приходит с этим Именем.

Мы знаем, что не только Имя Иисус, но и все другие Имена, открытые нам Свыше, онтологически связаны с Ним — Богом. Мы знаем сие из опыта Церкви. Все таинства в Церкви нашей совершаются чрез призывание Имен Божиих, и прежде всего Святой Троицы: Отца и Сына и Святого Духа. Все наше богослужение основано на призывании Имен Божиих. Мы не приписываем им, как звуковым явлениям, магической силы, но произносимые в истине исповедания веры и в состоянии страха Божия, благоговения и любви — мы воистину имеем Бога совместно с Его Именами.

Многие поколения священнослужителей сохранили познание о силе Имени Бога и совершали таинства с глубоким ощущением присутствия Живого Бога. Им открылась тайна священнодействия Божественной литургии. «Ибо Он повелел, и сотворились» (Пс. 148, 5), — воспел псалмопевец. Так и в литургии: над хлебом и вином призывается Имя Божие, и они становятся Телом и Кровью Христа.

Забвение об онтологическом характере Имен Божиих, отсутствие опыта сего в молитвах и тайносовершениях — опустошило жизнь многих. Для них молитва и самые таинства теряют свою вечную реальность. Литургия становится из Божественного акта простым воспоминанием, психологическим или ментальным. Многие дошли до того, что считают молитву бесполезной потерей времени, особенно если по молитве их о наших житейских нуждах не совершилось того, о чем они просили. Но самое важное чудо нашего бытия, которое мы ищем в молитве, — соединение с Богом всего нашего существа. Это есть та «благая часть, которая не отнимается» (Лк. 10, 42) от нас смертью. Факт воскресения нашего в Боге — вот что стоит в центре нашего внимания, как последний смысл нашего явления в мир. Любовь ко Христу, заполняющая всего человека, радикальным образом изменяет нашу жизнь. Он — Богочеловек — соединил в Самом Себе сии два, и чрез Него мы имеем доступ к Отцу.

Те, что возлюбили Христа и Имя Его, наслаждаются чтением Евангелия и вообще Священного Писания. Имена Божии, исходящий от них Смысл и Свет, влекут к себе дух человека, и он ничем другим не может увлечься. Все Священное Писание от начала до конца полно свидетельством о Боге чрез Имена Его. С каким высоким вдохновением говорит Петр: «Нет другого Имени под небесем, данного человекам, которым належало бы спастись» (Деян. 4, 12). Или: «сребра и золота нет у меня; а что имею, то даю тебе: во Имя Иисуса Христа Назорея встань и ходи» (Деян. 3, 6), В другом случае апостолы «возвысили голос к Богу и сказали: Владыко Боже, сотворивый небо и землю и все, что в них (Деян. 4, 24)... Дай рабам Твоим со всею смелостью говорить слово Твое, тогда как Ты простираешь руку Твою на исцеление и на соделание знамений и чудес Именем Святого Сына Твоего Иисуса. И, по молитве их, поколебалось место, где они были собраны, и исполнились все Духа Святого, и говорили слово Божие со дерзновением (Деян. 4, 29–31)... и великая благодать была на всех них» (Деян. 4, 33).

Медлительно развивается человек в сфере познания о Боге. Пройдут годы и годы, прежде чем раскроется в сознании нашем величественная картина Бытия: творение мира, с его космическими силами и явлениями, и Человека, когда «Господь Бог... вдунул в лице его дыхание жизни» (Быт. 2, 7). Человек является связующим принципом между Богом и прочей тварью, так как в нем происходит сложение тварных космических энергий с Нетварною. Всякая энергия, исходящая от Бога, из Сущности Божества, и сама богословами именуется «божеством». Сущность, однако, не сообщима человеку, но жизнь Божественная соединяется с человеком силою Божественного действия. Акт обожения совершается чрез нетварную благодать. Наиболее ярким примером в Новом Завете является Фаворское откровение: из светящегося облака, осенившего их, апостолы услышали голос Отца: «Сей есть Сын Мой возлюбленный» (Мф. 17, 5). И Свет, и Голос (то и другое неизъяснимы) — все было «божеством». Всем нам необходимо учиться различать энергии по их происхождению: неспособность разобраться в этом вопросе замедлит процесс нашего роста в духе.

В молитве Именем Иисуса мы не имеем ничего автоматического или магического. Если мы не подвизаемся соблюдать заповеди Его, то напрасным будет и призывание Имени. Сам Он сказал: «Многие скажут Мне в тот день: Господи, Господи! не от Твоего ли Имени мы пророчествовали? и не Твоим ли именем бесов изгоняли? и не Твоим ли Именем многие чудеса творили? И тогда объявлю им: Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие» (Мф. 7, 22–23).

Нашим отцам было естественно присуще сознание онтологической связи Имени с Именуемым, с Персоной Христа. Одно звуковое призывание Имени Божия недостаточно для молитвы: звуки могут измениться в зависимости от различия языков. Любовь к Тому, Кого мы призываем, есть основа молитвы.

Она, любовь, будет возрастать и совершенствоваться по мере того, как умножается и углубляется наше познание о жизни возлюбленного Бога. Когда мы по-человечески любим кого-либо, то с приятным чувством произносим имя любимой персоны и не утомляемся повторением. Так и еще безмерно больше с Именем Господа. Когда любимое нами лицо все более и более раскрывается пред нами в своих дарованиях, то возрастает и ценность его для нас, и мы с радостью усматриваем в нем новые черты. Так происходит с Именем Иисуса Христа. Мы с захватывающим интересом открываем в Его Имени новые тайны путей Божиих, и сами становимся носителями той реальности, которая заключена в Имени. Чрез это живое познание в самом опыте жизни нашей мы причащаемся вечности: «Сия есть вечная жизнь, да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа» (Ин. 17, 3).

2. Иисусова молитва: практика

В данной главе я попытаюсь возможно кратко изложить наиболее существенные моменты великой культуры сердца и самые здравые советы для этого подвига, с которыми я встретился на Святой Горе.

Многие годы монахи произносят молитву устно, не ища искусственных способов соединения ума с сердцем. Внимание их обращено на то, чтобы согласовать свою повседневную жизнь с заповедями Христа. Вековой опыт сей аскезы показал, что ум соединится с сердцем по действию Божию, когда монах пройдет солидный опыт послушания и воздержания, когда его ум, сердце и самое тело «ветхого человека» в достаточной мере освободятся от власти греха. Однако и в прошлом, и в настоящее время отцы иногда разрешают прибегать к искусственному методу сведения ума в сердце. Для этого монах, дав телу удобное положение и наклонив голову к груди, мысленно произносит молитву, тихо вдыхая воздух со словами: «Господи Иисусе Христе (Сыне Божий)» и затем, выдыхая, кончает молитву: «помилуй мя (грешного)». Во время вдыхания внимание ума сначала следует движению воздуха и останавливается на верхней части сердца. При таком делании чрез некоторое время внимание может быть сохранено нерассеянным, и ум установится рядом с сердцем или даже и войдет вовнутрь. Опыт показывает, что этот способ даст уму возможность видеть не самое физическое сердце, но то, что в нем происходит: какие чувства возникают в нем; какие мысленные образы приближаются извне. Такая практика приведет к тому, что монах будет чувствовать свое сердце и пребывать вниманием ума в нем (сердце), уже не прибегая к «психосоматической технике».

Искусственный прием может помочь начинающему найти место, где должно стоять вниманием ума при молитве и вообще во всякое время. Однако чрез такой способ настоящая молитва не достигается. Она приходит не иначе как чрез веру и покаяние, являющиеся единственным основанием для подлинной молитвы. Опасность психотехники, как показал долгий опыт, в том, что есть немало людей, слишком большое значение придающих самому методу. Во избежание вредной деформации духовной жизни молящегося — начинающим подвижникам с древних времен рекомендуется иной образ, значительно более медлительный, но несравненно более правильный, полезный, а именно: сосредоточивать внимание на Имени Иисуса Христа и на словах молитвы. Когда сокрушение о грехах достигает известной степени, тогда ум естественно идет на соединение с сердцем.

Полная формула молитвы: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного. Начинающему предлагается именно эта формула. В первой части молитвы мы исповедуем Христа-Бога, воплотившегося нашего ради спасения. Во второй — раскаянно признаем наше падение, нашу греховность и искупление. Соединение догматического исповедания с покаянием делает молитву более полною в ее положительном содержании.

Возможно установить некоторую последовательность в процессе развития этой молитвы: 1) УСТНАЯ: мы произносим молитву устами, сосредоточивая наше внимание на Имени и словах. 2) УМНАЯ: мы не двигаем устами, но произносим Имя Иисуса Христа и прочее содержание мысленно. 3) УМНО-СЕРДЕЧНАЯ: ум и сердце соединены в своем действии: внимание заключено внутри сердца, и там произносится молитва. 4) САМОДВИЖНАЯ: молитва утвердилась в сердце и без особого усилия воли сама произносится внутри сердца, привлекая туда внимание ума. 5) БЛАГОДАТНАЯ: молитва действует, как нежное пламя внутри нас, как вдохновение Свыше, услаждающее сердце ощущением любви Божией и восхищающее ум в духовные созерцания. Иногда соединяется с видением Света.

Постепенное восхождение в молитве является наиболее достоверным. Вступающему на поприще борьбы за молитву настойчиво советуется начинать с устной молитвы, доколе не усвоится она нашим телом: языком, сердцем, мозгом. Длительность этого периода различна у каждого: чем глубже покаяние, тем короче путь.

Практика умной молитвы может быть на время связана с техникой исихастов, то есть носить характер ритмического или неритмического произношения молитвы умом посредством вдыхания при первой части и выдыхания при второй, как описано выше. Такое делание может быть полезным, если при этом не теряется из виду, что каждое призывание Имени Христа должно быть неразлучно с Ним, Его Персоной, неотрывно от Лица Бога. Иначе молитва превращается в техническое упражнение и становится грехом против заповеди: «Не произноси Имени Господа Бога твоего напрасно» (Исх. 20, 7; Втор. 5, 11).

Когда внимание ума установится в сердце, тогда становится возможным полный контроль происходящего внутри сердца, и борьба со страстями принимает разумный характер. Молящийся видит врагов, приближающихся извне, и может отгонять их силою Имени Христа. Сердце при таком подвиге утончается и становится прозорливым: интуитивно знает о состоянии того лица, о котором произносится моление. Таким образом совершается переход от умной молитвы к умно-сердечной, — после чего даруется молитва самодвижная.

Мы стремимся предстоять Богу в единстве и целостности нашего существа. Призывание в страхе Божием Имени Спасителя, соединенное с постоянным старанием жить согласно заповедям, приводит постепенно к блаженному единству всех наших сил, прежде разбитых падением. В этом чудном, но болезненно трудном подвиге никогда не должно спешить. Бог не насилует нашу волю, но и Его невозможно заставить силою сделать что бы то ни было. Достигаемое усилием воли чрез психотехнику — не удерживается надолго и, что важнее, не соединяет нашего духа с Духом Бога Живого.

В условиях современного мира молитва требует сверхчеловеческого мужества, так как ей противится совокупность космических энергий. Устоять в нерассеянной молитве означает победу на всех уровнях натурального существования. Путь сей долог и тернист, но приходит момент, когда луч Божественного Света прорежет густой мрак и создаст пред нами прорыв, сквозь который мы увидим Источник этого Света. Тогда молитва Иисусова принимает измерения космические и мета-космические. Св. Иоанн Богослов пишет так: «Бога никто никогда не видел; Единородный Сын, сый в недре Отчем, Он явил» (Ин. 1, 18). И он же утверждает, что в грядущем веке наше обожение завершится, потому что «увидим Его КАК ОН ЕСТЬ» (1 Ин. 3, 2). «...Всякий, имеющий надежду сию... очищает себя, так как Он чист... всякий, пребывающий в Нем, не согрешает; всякий согрешающий не видел Его и не познал Его» (1 Ин. 3, 6). Полезно впитать содержание сего послания, чтобы призывание Имени Иисуса стало действенным, спасительным; чтобы «мы перешли из смерти в жизнь» (1 Ин. 3, 14), чтобы мы облеклись силою Свыше (ср. Лк. 24, 49).

Советуя не увлекаться искусственными средствами (такими, как трансцедентальная медитация), мы следуем вековому учению Церкви, выраженному апостолом Павлом: «Упражняй себя в благочестии. Ибо телесное упражнение мало полезно; а благочестие на все полезно, имея обетование жизни настоящей и будущей. Слово сие верно и всякого приятия достойно, ибо мы для того и трудимся... что уповаем на Бога Живого, Который есть Спаситель всех человеков» (1 Тим. 4, 7–10).

Путь наших отцов требует крепкой веры и долготерпения, тогда как наши современники пытаются схватить все духовные дары, включая даже непосредственное созерцание Абсолютного Бога, нажимом и в короткий срок. Нередко среди них встречается склонность провести параллель между молитвою Именем Иисуса и йогой, или «трансцендентальной медитацией», и подобное сему. Полагаю нужным указать на опасность такого заблуждения — опасность смотреть на молитву, как на простейшее и легкое «техническое» средство, приводящее к непосредственному единению с Богом. Считаю необходимым категорически подчеркнуть радикальное различие между Иисусовой молитвой и всеми иными аскетическими теориями. Заблуждаются все те, что стремятся мысленно совлечься всего преходящего, относительного, чтобы таким образом перешагнуть некий невидимый порог, осознать свою безначальность, свое «тожество» с Истоком всего сущего; чтобы возвратиться к Нему, слиться с Ним, безымянным трансперсональным Абсолютом; чтобы растворить в океане сверхмысленного и свою персональность, смешивая сию последнюю с индивидуализированною формою природного существования. Аскетические усилия подобного рода дали некоторую возможность подняться до металогического созерцания бытия; испытать некий мистический трепет, познать состояние молчания ума, по выходе сего последнего за пределы временных и пространственных измерений. В подобных опытах человек может ощущать покой совлечения непрестанно меняющихся явлений видимого мира, и даже до некоторой степени вечность. Однако Бога Истинного, Живого — во всем этом нет. Человек созерцает лишь свою тварную красоту, созданную по образу Божию, и принимает ее за Божество, тогда как в действительности остается еще в границах тварного человеческого естества. Великий вопрос, ставший трагической проблемой для всего человечества: где подлинное Бытие и где мираж нашего падшего воображения? Где воистину живая вечность и где обманчивые притяжения нашего духа к создаваемым нашим же умом идеям? Конечное развитие такой имперсоналистической аскетики многих привело к усмотрению божественного начала в самой природе человека; к тенденции к самообожению, лежащей в основе великого Падения. Прельщенный обманчивым великолепием видения, такой человек идет по пути самоуничтожения. Он отвергает откровение Личного Бога, считая, что принцип Персоны-Ипостаси сам в себе есть лимитативный и неприложим к Абсолюту. В аскетическом подвиге своем такой человек будет делать все, чтобы превзойти в себе самом сие начало и возвратиться в то состояние покоя, в котором был, якобы, до явления своего в этот мир. Такое погружение в себя, в глубины своего существа есть не что иное, как наличествующая в нас тяга к не-бытию, из которого мы вызваны волею Творца.

Бог, наш Создатель, — «Первый и Последний» — открылся как Абсолют Персональный, живой. Вся наша христианская жизнь основана на познании Личного Бога, Имя которому: АЗ ЕСМЬ. И молитва наша должна всегда быть только личной, лицом к Лицу. Сотворены мы с тем, чтобы быть приобщенными Божественному Бытию подлинно Сущего. При этом ипостасность наша не растворяется в безбрежном океане Божественного Бытия; мы не исчезаем как самосознающие себя личности. Наоборот: «там» мы сможем говорить «аз есмь» по дару Любви Его. Если обетованное нам Христом чрез воскресение бессмертие есть подлинное, то никак не захотим мы «совлечься, но облечься, чтобы смертное поглощено было жизнью. На сие самое и создал нас Бог и дал нам залог Духа» (2 Кор. 5, 4–5).

Евангельское учение говорит не только о Боге Личном, но и о личном бессмертии спасаемых. Достигается сие чрез победу над миром страстей. Великая, грандиозная задача; но Господь сказал: «Дерзайте, Я победил мир» (Ин. 16, 33); и мы знаем, что нелегка была сия победа. И опять Христос учит: «Входите тесными вратами; потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; потому что тесны врага и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их. Берегитесь лжепророков...» (Мф. 7, 13–15).

В чем погибель? В том, что люди покидают открывшегося нам Живого Бога.

Чтобы поверить Христу, нужно: или иметь детскую простоту: «если не обратитесь и не будете, как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18, 3); или уподобиться в безумном дерзновении Павлу, который говорит: «Мы безумны Христа ради... мы немощны... мы в бесчестии... мы как сор для мира, как прах, попираемый всеми доныне» (1 Кор. 4, 10–13); и однако: «никто не может положить другого основания, кроме положенного, которое есть Иисус Христос» (1 Кор. 3, 11). «Умоляю вас: подражайте мне, как я Христу» (1 Кор. 4, 16). Космическое сознание в христианском опыте дается в молитве, подобной Гефсиманской молитве Господа, а не в философском трансцензусе.

Когда воистину Сущий Бог — ὁ ὂντως ὦν — открывается в явлении Нетварного Света, тогда интуитивно человек покидает идущую снизу философию о трансперсональном Абсолюте. Не отвлеченное, но бытийное познание Бога никак не ограничивается одним интеллектом: необходимо живое слияние-общение всего человека с Актом Божеского Бытия. Реализуется сие в любви: «Законник сказал Иисусу в ответ: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим» (ср. Лк. 10, 27). И это есть наша гносеология — наука о познании. Заповедь призывает нас «любить». Следовательно, любовь не есть нечто, уже данное нам: ее нужно стяжать подвигом нашего личного самоопределения. Призыв Господень обращен прежде всего к сердцу, как духовному центру персоны. Ум-рассудок является одною из энергий человеческой личности. Любовь Божия чрез веру зарождается в сердце, и ум поставляется пред новым внутренним событием. Пламя сей любви привлекает всецело ум в сердце, и как бы расплавленный — он сливается с сердцем во-едино и созерцает Бытие во Свете Божественной Любви.

Нет духовного подвига более трудного, более болезненного, чем усилие приблизиться к Богу, Который есть Любовь (ср. 1 Ин. 4, 8, 16). Меняется в нас многое едва ли ни каждый день; то мы страдаем от непонимания происходящего с нами, то вдохновляемся какою-либо новою светоносною мыслью. Само Имя — Иисус (Спаситель) — говорит о высочайшем проявлении Любви Отчей к нам (ср. Ин. 3, 16). По мере того как образ Христа для нас становится все более и более возвышенным и СВЯТЫМ, а слово Его как воистину, исходящим не от человека — животворящей энергией, приходит чудный мир в душу, и вместе с тем некая светоносная атмосфера обнимает голову и наполняет сердце. Ум сходит в сердце и «внимает» происходящему в нем. Сердце, вместе с умом, постепенно научается «внимать Богу», и состояние этого внимания становится все более и более устойчивым. Иногда человек живет это состояние как подлинно естественное для него, не понимая, что это есть дар Свыше. Часто оно осознается как таковое лишь в момент потери его; когда ум выходит из сердца.

В Человеке Христе Иисусе «обитает вся полнота Божества телесно» (Кол. 2, 9). В Нем не только Бог, но и весь род человеческий. Молясь Именем Иисуса Христа, мы ставим себя пред абсолютной полнотой и Нетварного Первобытия, и бытия тварного. Чтобы войти в область сей полноты Бытия, мы должны вселить Его в нас так, чтобы Его жизнь стала и нашей. В этом заключается смысл обожения. Однако у Адама естественное желание обожения, свойственное самой природе его, как образа Божия и подобия, получило извращенную форму: его духовное видение было недостаточно прочно утвержденным в Истине.

Наша жизнь тогда станет всецело святой, когда истинное познание ее метафизической основы будет сопряжено с совершенной любовью к Богу и к со-человеку. Если мы твердо верим, что нас сотворил Бог, Перво-Бытие, то очевидно: наше обожение вне Троицы невозможно. Если мы признаем, что человечество в истоках своих и по природе своей — едино, то чтобы достичь этого единства, любовь к ближнему должна стать частью нашего бытия.

Наш наиопаснейший и наисильнейший враг есть гордость. Гордость, как огонь, поедает все доброе в наших стремлениях, уродует всякое наше усилие. Большинство из нас становятся жертвой ее внушений. Гордый хочет доминировать, навязать другим свою волю, порождая тем самым конфликт между братьями. Пирамида неравенства противоположна откровению о Боге-Троице, в Котором нет ни большего, ни меньшего, но каждое Лицо обладает абсолютной полнотой Божественного Бытия.

Царство Христово основано на принципе: «кто хочет быть первым, будь... всем слугою» (Мк. 9, 35). «Кто унижает себя, тот возвысится» и, наоборот: «кто возвышает себя, тот унижен будет» (Мф. 23, 12). В нашей борьбе за молитву очищаются наши ум и сердце от всякого движения к преобладанию над братом. Властолюбие — смерть души. Люди стремятся к власти, одурманенные ее великолепием, забывая слова Христа: «что высоко у людей, то мерзость пред Богом» (Лк. 16, 15). Гордость толкает нас на осуждение и презрение к слабейшим братьям: но Господь предостерегает: «Смотрите, не презирайте ни одного из малых сих» (Мф. 18, 10). При впадении в гордость делание молитвы Иисусовой становится не чем иным, как осквернением Его Имени. «Кто говорит, что пребывает в Нем, тот должен поступать так, как Он поступал» (1 Ин. 2, 6). Кто истинно любит Христа, тот будет стараться всеми силами следовать Его слову: это есть самый действенный метод в стяжании молитвы и наивернейший путь к Искомому, а не какие-либо психосоматические упражнения.

Я остановился несколько на догматическом оправдании молитвы Иисусовой в значительной мере потому, что за последние десятилетия не раз пришлось мне встречаться с извращенным пониманием практики сей молитвы как христианской йоги. С аскетическими упражнениями связана всякая культура, не только религиозная. Если усматривается нечто общее в практике их или внешних проявлениях, или даже мистических формулировках, то это далеко не значит, что они подобны друг другу в глубине своей. Возьмите примеры: три человека идут по дороге: один на молитву, другой на работу, третий на преступление. Внешне они все три озабочены и напряженно думают, но в существе своем они живут по-разному. Или представьте себе мужа и жену, любящих взаимно друг друга, крепко связанных в скорбях и радостях борьбы за жизнь, соединяющихся между собой, и параллельно с ними другие соединения тел, опошляющих любовь человеческую до порнографии, как велика разница в достоинстве внешне подобных актов. И много примеров можно привести, когда внешнее сходство в известных моментах не исключает глубокого различия в существе дела. Молитва Иисусова связана с созерцанием космическим и, что важнее, мета-космическим. И об этой стороне необходимо сказать прежде всего, чтобы не сводить сию священную молитву на уровень иных, чуждых Христу созерцаний.

Восторгает нас красота тварного мира, но в то же время с еще большей силой влечется наш дух к нетленной красоте Безначального Божеского Бытия. С поразительной ясностью Господь Иисус приоткрыл нам надмирный свет Небесного Царства. К возвышению духа нашего превыше всего тварного приводит нас Евангелие, в котором мы начинаем усматривать Акт Божественного Самооткровения. Это есть вступление в благодать богословия не как человеческой науки, но как состояния богообщения. Слово Господне мы не ставим на суд нашего низменного рассудка, но самих себя судим во свете данного познания. В нашем естественном после сего стремлении сделать евангельское слово содержанием всего нашего бытия мы освобождаемся от власти над нами страстей и силою Бога-Иисуса побеждаем космическое зло, гнездящееся внутри нас. Мы действенно познаем, что Он, Иисус, есть единственный в собственном смысле Спаситель-Бог, и молитва христианская совершается непрестанным призыванием Его Имени: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий и Боже, помилуй нас и мир Твой.

Эта молитва в своей последней реализации соединяет нас вполне со Христом. Человеческая ипостась при этом не уничтожается, не растворяется в Божественном Бытии, как капля воды в океане. Личность человека неразрушима в вечности, «АЗ ЕСМЬ»; «Я есмь... истина и жизнь», «Я свет миру» (Ин. 8, 58; 14, 6; 9, 5). Бытие, Истина, Свет не суть отвлеченные понятия, безличные сущности — «ЧТО», но «КТО». Там, где нет персональной формы бытия, там нет и живущего: подобно тому как нет там ни добра, ни зла: ни света, ни тьмы. Там вообще ничего не может быть: «Без Него ничтоже бысть, еже бысть. В Нем была жизнь» (Ин. 1, 3–4).

Когда с призыванием Имени Иисуса соединяется пришествие Несозданного Света, тогда особенно ясно открывается нам значение сего Имени; тогда возможен опыт «Царствия Божия, пришедшего в силе» (Мк. 9, 4), и дух молящегося улавливает голос Отца: «Сей есть Сын Мой возлюбленный: Его слушайте» (Мк. 9, 1–7). Христос явил нам в Себе Отца: «видевший Меня — видел Отца» (Ин. 14, 9). Теперь мы знаем Отца в той мере, в какой познали Сына: «Я и Отец — едино есмы» (Ин. 10, 30). Итак: Сын являет Отца, и Отец свидетельствует о Сыне; и мы молимся: «Сыне Божий, Единородный, помилуй и спаси нас и мир Твой».

Стяжать молитву Именем Иисуса — значит стяжать вечность. В самые тяжкие минуты разложения нашего физического организма — молитва «Иисусе Христе» становится одеянием души; когда деятельность мозга нашего прекратится и все прочие молитвы станут трудны для памяти и произношения, тогда, ставший нам интимно-ведомым, исходящий от Имени свет боговедения пребудет неотъемлемым от духа нашего. После того, как мы видели кончину отцов наших, умерших в молитве, крепка наша надежда, что мир небесный, превосходящий всякий ум, навеки обымет и нас.

3. Молитва Именем Иисуса применима во всех обстоятельствах

Пройдет немало времени, прежде чем мы начнем понимать смысл и усвоим основные понятия Откровения. В Имени «Иисус» заключена весть о спасении мира. Чтобы полнее впитать в себя познание о Боге, мы истинктивно обращаемся сознанием к падению Адама, пытаясь постичь причину этого доисторического бедствия. Перед нами встает грандиозная картина сотворения ЧЕЛОВЕКА и последующих сему событий. Как это ясно видно из Писания, падению Адама предшествовала некая катастрофа в небесных сферах. Нас одолевает нужда понять, что же произошло? В чем сущность падения и его фатальных последствий для каждого из нас? Мы жаждем познать истину о спасении. И когда понимание озаряет сердце и ум, тогда все, что нам открылось, сливается в единое Имя: ИИСУС. Молиться сознательно этим Именем — значит призывать Его, включать в слово «Иисус» акт творения мира и последующего Божественного спасения. Он наш Создатель. Он же и наш Спаситель. Он наш единственный Учитель (ср. Мф. 23, 10). Только через Него лежит наш путь к Отцу. В Нем открылась людям Абсолютная Истина. Через Него мы познаем Отца и получаем дары Духа Святого. Только в Нем мы удостаиваемся «получить усыновление» (Гал. 4, 5).

Бывают моменты, когда мы лишены «досуга» для долгой молитвы, и тогда мы сокращаем ее до одного призывания Имени. Обычно же, останавливаясь умом и сердцем на каждом слове молитвы, мы придерживаемся полной общепринятой формы, которая включает в себя исповедание нашей греховности.

Когда богословское содержание этой молитвы глубоко запечатлеется в сердце и уме, она может заменить все другие молитвы. О самих себе мы молимся: «Господи Иисусе Христе, помилуй меня, грешного». Думая же о близких и дорогих нам людях, мы взываем: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас». (Молясь о других людях, мы не говорим «помилуй нас, грешных», поскольку исповедать грешником я могу лишь себя, судить других — может только Бог.) Когда в силу каких-либо событий мы переживаем за своих соотечественников, за страну или за мир в целом, мы умоляем: «Господи Иисусе Христе, помилуй нас и мир Твой».

Словесная формула может меняться. Некоторые предпочитают говорить: «Сыне Бога Живого», другие не произносят «Сыне Божий» вообще и сокращают прошение до слов: «Господи Иисусе Христе, помилуй меня (грешного)». Иные молятся: «Сыне Божий, помилуй меня».

Призывание Имени Господа постепенно соединяет с Ним. Частично это происходит даже тогда, когда молящийся еще не разумеет, «КТО ЭТО» (Мф. 21, 10), и еще неясно ощущается исходящая от Имени сила освящения. Всякое дальнейшее продвижение, однако, непременно связывается со все углубляющимся осознанием нами греховности, доводящей нас до отчаяния. Тогда мы с возрастающей энергией призываем чудное Имя: «Иисусе, Спасе мой, помилуй мя». Святое Предание, драгоценнейшее наследие нам от Самого Господа чрез апостолов и отцов Церкви, учит нас пребывать в нищете духовной, в сознании нами присутствующей в нас смерти греховной, если мы действительно стремимся стоять в истине. «Если говорим, что не имеем греха, обманываем себя, и истины нет в нас. Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды. Если говорим, что мы не согрешили, то представляем Его лживым, и слова Его нет в нас» (1 Ин. 1, 8–10).

«И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лицо его дыхание жизни, и стал человек душою живою» (Быт. 2, 7). И мы влечемся к Нему, томимые жаждой соединиться с Ним вечным образом. И Он зовет нас к Себе, Он ждет нас. Ждет с любовью. Жажда Бога — постоянная окраска нашего земного бывания; с ней собираемся мы и умирать.

Сам Христос при кончине на Кресте воскликнул: «Жажду». Он и «алкал» (Мф. 21, 18), и жаждал, и «томился» (Лк. 12, 50), чтобы мы познали Отца. Он сказал: «Кто жаждет, иди ко Мне и пей» (Ин. 7, 37). «Верующий в Меня не будет жаждать никогда» (Ин. 6, 35). «Кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек: но вода, которую Я дам ему, сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную» (Ин. 4, 14). «Никто не приходит к Отцу, как только через Меня» (Ин. 14, 6). И мы томимся на земле, опечаленные кошмарным беспрерывным зрелищем насилий, убийств, ненависти, и жаждем прийти к Отцу, и призываем Имя Единородного Сына Его: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас.

Когда мы произносим сие Имя Христа, призывая Его к общению с нами, то Он, все наполняющий, внимает нам, и мы входим в живой контакт с Ним. Как предвечный Логос Отца, Он пребывает в нераздельном единстве с Ним, и Бог-Отец чрез Слово Свое вступает в общение с нами.

Чтобы делание молитвы приводило к тем результатам, о которых с таким восторгом говорят наши отцы и учители, необходимо следовать их учению. Первое условие — вера во Христа как Бога-Спасителя; второе — сознание себя погибающим. Чем больше смиряемся мы в болезненном покаянии, тем быстрее молитва наша достигает Бога. Когда же мы теряем смирение, тогда никакие подвиги не помогают нам. Действие в нас гордости, осуждения братьев, превозношение и неприязнь к ближним — далеко отбрасывают нас от Господа.

К Богу мы приходим, как последние грешники. Мы искренне осуждаем себя во всем. Мы ничего не воображаем, ничего не ищем, кроме прощения и помилования. Мы осуждаем себя на адские муки. Мы осуждаем себя во ад. Таково наше постоянное внутреннее состояние. Мы умоляем Самого же Бога помогать нам не оскорблять нашими гнусными страстями Духа Святого; не причинить никакого вреда брату нашему (всякому человеку). Мы не ждем никаких особых дарований Свыше, но лишь стремимся всеми силами постигнуть истинный смысл заповедей Христа и жить согласно с ними. Мы взываем: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя. И Бог слышит нас, и приходит к нам спасение. «И будет: всякий, кто призовет имя Господне (в подобном расположении духа), спасется» (Иоил. 2, 32).

С каким напряжением живут люди постигающие их смертельные болезни, например — рак, с таким же, а иногда и большим ужасом живут некоторые присутствие в них греховных страстей, отлучающих от Господа. Таковые истинно сознают себя «хуже всех»; искренне видят себя во тьме кромешной. Тогда внутрь их собирается наибольшая энергия молитвы-покаяния. Последнее может достигать такой степени, что ум их останавливается и не находит слов, кроме: Спаси мя, Господи Иисусе Христе, помилуй меня, грешного.

Спасительно для нас, если растет в нас отвращение от греха, переходящее в ненависть к самому себе. Иначе мы в опасности сжиться с грехом, который так многогранен и тонок, что мы обычно и не замечаем его присутствия во всех наших действиях, даже по виду благих.

«Тогда отверз им ум к уразумению Писаний. И сказал им: так написано, и так надлежало пострадать Христу, и воскреснуть из мертвых в третий день, и проповедану быть во имя Его покаянию и прощению грехов во всех народах» (Лк. 24, 45–47). Нет ничего более важного в нашей жизни, чем познать истинного Бога и путь к единению с Ним. Мы должны постичь содержание Его Имени. Если Имя Его дает нам радость познания тайны любви Безначального Отца к нам, то, конечно, возлюбим мы и самое Имя. В нем содержится «домостроительство тайны, скрывавшейся от вечности в Боге, создавшем все Иисусом Христом», «избравшем нас в Нем прежде создания мира, чтобы мы были святы и непорочны пред Ним в любви, предопределив усыновить нас Себе чрез Иисуса Христа» (Еф. 3, 9 и 1, 4–5).

Многолетняя молитва трансформирует нашу падшую природу настолько, что она становится способною воспринять освящение чрез открывшуюся нам Истину; и это — прежде, чем мы покинем сей мир (ср. Ин. 17, 17): «Господи Иисусе, помилуй нас».

Безмерное величие стоящей пред нами задачи внушает нам страх. Нам сказано, что «Царство силою берется, и употребляющие усилия восхищают его» (Мф. 11, 12). Длительный подвиг покажет нам, что в евангельском откровении все принадлежит иному, высшему плану. Ослепительный Свет Божества отражается в нашем плане, как заповеди: «Любите врагов ваших... будьте совершенны, как совершен Отец...» (Мф. 5, 44 и 48). Только вселение Того, Кто дал нам сии заповеди, поможет исполнить поведенное. Отсюда наш крик к Нему: Господи Иисусе Христе, Сын Бога Живого, помилуй нас.

Когда молимся Иисусовой молитвой, тогда нередко всякие ненужные мысли назойливо собираются вокруг ума, отрывая его внимание от сердца. Молитва кажется бесплодною, потому что ум не участвует в призывании Имени Иисуса, и только уста механически повторяют слова. Когда же кончается молитва, то обычно помыслы удаляются, оставляя нас в покое. В этом нудном явлении есть, однако, смысл: призыванием Имени Божия мы приводим в движение все тайное, скрывающееся внутри нас; молитва уподобляется снопу лучей света, брошенному на темное место нашей внутренней жизни, и открывает нам, какие страсти или привязанности гнездятся внутри нас. В таких случаях надо усиленно произносить Святое Имя, чтобы покаянное чувство возрастало в душе. Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного.

После многих лет молитвы, соединяющей ум и сердце, мы приходим в состояние, когда и ум, и сердце одновременно и совокупно живут данное Богом Откровение. В таком случае и любовь, и познание сливаются в свойственное им онтологическое единство, и человек восстанавливается в своей первозданной простоте — целости. Любовь и познание сливаются воедино. Заповедь говорит: «Возлюби Бога всем сердцем, всею душою, всем помышлением (разумением) твоим» (Мф. 22, 37). Вначале важно возлюбить Бога всем сердцем. Когда сия любовь дана, тогда нет нужды до некоторого времени осмыслить ее. Своей сладостью она влечет к себе ум, который в изумлении рассматривает ее. Позднее, когда любовь утвердится внутри человека, разум стремится к свойственной ему форме познания. Этот процесс медлителен. Когда приходит уразумение, тогда и ум возгорается любовью к Богу. В соединении с любовью сердца это становится совершенством. Однако нам всегда нужно сознавать нашу недостаточность, поскольку космический ум Люцифера всегда может привлечь тою или иною мыслью душу и заставить человека последовать за ним. Только тот познает дивные дарования Божии, кто приступает к небесному пламени в страхе и трепете, кто неизменно носит в сердце смиренное сознание, кто хранит совесть свою чистой не только пред Богом, но и в отношении к ближним, к животным и даже к материальным вещам, которые произведены человеческим трудом. Такой человек заботится о всем творении.

Молитва, принесенная во смирении, соединяет сердце и ум. И даже тело ощущает теплоту и освящающую энергию, исходящую от Имени Иисуса. Со временем, рано или поздно, молитва может стать постоянным состоянием, сопровождая человека во всем: будь то в разговоре, или в молчании. Не оставит она нас и при любой работе. Многие (или, может, не многие) ощущают в себе молитву даже в состоянии сна. Присутствие Бога ощущается в этой молитве настолько сильно, что ум влечется к созерцанию, и все, что мы испытываем, рождает в нас слова, согласные словам Святого Писания. Дух воспоет гимны, подобно пророкам в древности, и найдет новые песни хваления. Но пока подвижник молитвы пребывает на земле, он хранит свое сердце в смирении чрез самоосуждение.

Господи Иисусе Христе, Сыне Бога Живого, помилуй мя.

Есть два рода смирения: человеческое и Божественное. Человеческое смирение выражается словами: «я хуже всех». Оно лежит в основе делания Иисусовой молитвы. Без этого смирения недостижимо для нас другое — Христово смирение, которое есть атрибут Божества. Об этом Божественном смирении Старец Силуан пишет:

«Господь научил меня держать ум во аде, и не отчаиваться, и так смиряется душа моя, но это не есть еще настоящее смирение, которое неописуемо. Когда душа идет к Господу, то бывает в страхе, но когда увидит Господа, то от красоты славы Его неизреченно радуется, и от любви Божией и от сладости Духа Святого совершенно забывает землю. Таков рай Господень. Все будут в любви, и от смирения Христова все будут рады видеть других выше себя. Смирение Христово в меньших обитает; они рады, что они меньше. Так мне дал разуметь Господь».

Господь заповедал нам: «Кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится» (Мф. 23, 12).

В христоподобной любви нет ложного смирения, «комплекса» униженности. Это чистая любовь, святая, совершенная. Ей принадлежит Царство вечное во Свете Божества. Она сама есть Чистый Свет, в котором нет ни единой тьмы. Она объемлет всю тварь в радости о ее спасении, в печали о ее гибели. Когда смирение Христово обитает в сердце, дух человека восходит в сферы Нетварного Света, где нет смерти. Мы ощущаем Бога живущим в нас. Писание говорит: «Бог есть любовь». Мы дерзаем добавить, что Бог есть смирение.

Молитва Иисусова учит нас всякого человека встречать как неповторимую и непреходящую ценность, за которую умер Христос на Кресте. Такое расположение к людям вносит в сердце мир даже тогда, когда кругом нас царит смятение. И все же от большой любви сердце всегда болит, помня, «что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне» (Рим. 8, 22).

Господи Иисусе Христе, Сыне Бога Живого, помилуй нас и мир Твой.

Молясь Именем Иисуса Христа, некоторые день и ночь стараются жить только Им, отвергая всякую иную мысль. Такой образ жизни возможен главным образом в уединении. Когда ум совлекается всякого земного образа, в душе царит глубокий покой. Однако не это является конечной целью. Дух Божий учит сердце жалеть всю тварь, и тогда молитва становится «царским священством» (1 Пет. 2, 9). Любовь, состраждущая миру, неизбежно будет подвержена потрясениям, постоянно колеблема его, мира, изменчивостью. В Литургической молитве есть слова, прекрасно выражающие ее содержание, но в личной молитве мы придерживаемся одной формулы: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас и мир Твой.

На нас выпала честь прийти в сей мир в период страшных событий. Мы являемся не только зрителями, но в некоторой мере и участниками великих сражений между верой и неверием, между надеждой и отчаянием, между идеей создания универсального единства человечества и тенденциями распада на тысячи непримиримых между собой национальных или расовых образований или политических идеологий: между идеей божественного величия человека и нетерпимого попрания человеческого достоинства, садистического издевательства над ним. Наше же христианское участие выражается, главным образом, в молитве. Мы верим в силу молитвы, хотя, по данному нам в Апокалипсисе пророчеству, знаем, что в пределах этого мира — злу будет дана возможность найти свое последнее выражение. Тогда завершится земная история, и наступит последний Кризис, то есть Суд. Он совершится на грани времен, за которой — «времени уже не будет» (Откр. 10, 6). А пока же мы непрестанно взываем: «Сыне Божий, помилуй нас и мир Твой».

Вечная жизнь в недрах Святой Троицы — смысл евангельского зова. Наша первостепенная задача — победить грех, который убивает сердце. Далеко не в каждом находит свой отклик зов Божий. Однако есть немало таких свидетелей как в прошлом, так и в настоящем, кто возвещал о любви Отца и Сына и Святого Духа. Когда эта любовь коснется сердца, тогда все трудности и страдания становятся ничтожными в сравнении с величием этого дара. Без доказательств, но непосредственным образом знает тогда человек, что перешел он от смерти в Божественную вечность.

ХРИСТОС ВОСКРЕСЕ ИЗ МЕРТВЫХ,

СМЕРТИЮ СМЕРТЬ ПОПРАВ

И СУЩИМ ВО ГРОБЕХ ЖИВОТ ДАРОВАВ.

Примечания

1

Софроний (Сахаров), архим. Письма в Россию. М., 2003. С. 239.

2

На папке с рукописями некоторых текстов, вошедших в книгу, сохранилось название «Сжатое изложение богословия, лежавшего в основании моей аскетической жизни».

3

Розмари Эдмондс предложила озаглавить книгу «His Life is Mine» («Его жизнь — моя»). Изначально о. Софроний хотел назвать книгу «АЗ ЕСМЬ» в дань излюбленному им Синайскому откровению (Исх. 3, 14). Препятствием этому замыслу послужили тонкости английской этики, которая избегает использования слова «я»: самость и самолюбование — не самые привлекательные черты для настоящих англичан.

4

Rosemary Lilian Edmonds. ‘Introduction’ // His Life is Mine. Оксфорд, 1977. C. 12.

5

Из письма ко Ксении Куломзиной (февраль 1976 г).

6

Софроний (Сахаров), архим. Письма в Россию. С. 240.

7

Там же.

8

Tabula rasa (лат.) — чистая страница.

9

Следствием «Боговидения во мраке» (см. Исх. 20, 21), как состояния познания Моисея, явился Закон, не могущий животворить (Гал. 3, 21), ибо не освобождает от греха. В чем гений еврейства и в чем его лимитация? Несравненный ни с какою другою формою религии, до него бывшей. Закон Моисеев приводил в тупик своим «генотеизмом», то есть учением о Боге единоипостасном. Сия самозаключенность единой Персоны — была очевидной недостаточностью откровения. Из него вытекало или стремление выйти за пределы понятия Персоны, то есть понимать Персону как некое ограничение, вызванное манифестацией Сокровенного Бога (Деус аскондитус), или нужно было нечто иное, изъясняющее объем Персоны, форму ее бытия, пребывания.

10

В индийской религиозно-философской традиции: «майя» — созданная Творцом иллюзия, череда перемен, цепь страданий, которую человеку необходимо преодолеть ради постижения высшего начала. — Примеч. сост.

Content

Софроний АЗ ЕСМЬ

От составителя

Предисловие

ЧАСТЬ I

1. О богопознании

2. Тайна «АЗ ЕСМЬ»

3. Риск творения

4. Трагедия человека

5. Созерцание

6. Духовная молитва

7. Благословение знать путь

8. Подвиг молитвы

9. О покаянии и духовной брани

10. От мрака к свету

11. Опыт вечности в молитве

12. Литургическая молитва

13. Гефсиманская молитва

ЧАСТЬ II

1. Иисусова молитва

2. Иисусова молитва: практика

3. Молитва Именем Иисуса применима во всех обстоятельствах

Примечания