Эрик Нойч

Мир на Востоке

ПРЕДИСЛОВИЕ

Писательскую судьбу Эрика Нойча в литературе ГДР можно назвать счастливой. Его первая опубликованная в журнале новелла — «Под шум дождя» (1960) — получила высокую оценку самой Анны Зегерс. Поддержка заслуженной писательницы помогла в работе над книгой рассказов «Биттерфельдские истории» (1961), отмеченной литературной премией Союза свободных немецких профсоюзов. А первый роман писателя, «След камней» (1964), был удостоен Национальной премии ГДР, выдержав впоследствии свыше 25 изданий. Этот роман стал одной из самых популярных и даже «хрестоматийных» книг в литературе ГДР — наряду с «Расколотым небом» Кристы Вольф, «Актовым залом» Германа Канта, «Оле Бинкопом» и «Чудодеем» Эрвина Штритматтера. Неизменный интерес читателей вызывали и все последующие книги Э. Нойча — сборники рассказов, повести, романы. Именно к читательскому успеху чаще всего апеллирует Э. Нойч в полемике с литературной критикой, нередко отыскивающей в его произведениях те или иные недостатки. Писатель советует критикам подходить к произведению не с абстрактными эстетическими требованиями, а с такими критериями, которые учитывали бы конкретную историческую ситуацию и намерения писателя, для которого важнее всего найти отклик у простых людей, выразив их растущее самосознание и культурные запросы. Последуем этому совету и мы.

Эрик Нойч родился в 1931 году в рабочей семье. Его отец умер накануне войны, успев лишь, как вспоминал потом писатель, преподать ему «самый короткий и самый лучший урок географии»: «Смотри-ка, сынок, этот маленький кусочек голубиного помета — Германия, а красное — это громадная Россия. Комар хочет победить слона»[1]. Но урок отца не сразу пригодился мальчику — воздействие школы и господствовавшей нацистской идеологии было в фашистской Германии настолько подавляющим, что его редко кто мог избежать или преодолеть. Об этом очень убедительно написали Франц Фюман, Дитер Нолль и Криста Вольф. Самого Эрика Нойча война зацепила лишь краем, и все-таки достаточно основательно: в конце 1945 года он был арестован по подозрению в принадлежности к молодежной фашистской организации «Вервольф» и девять месяцев провел в советской военной тюрьме, где ему довелось увидеть и настоящих военных преступников. Выпущенный из тюрьмы подросток бродяжничал, тайком писал стихи. Случайно они попались на глаза красному бургомистру, который уговорил Эрика учиться и даже обеспечил стипендией. С этого момента, считает писатель, для него открылся путь к духовной свободе.

Важную роль на этом пути сыграло чтение книг, особенно советских. Одной из первых и навсегда полюбившихся книг стал «Тихий Дон» М. Шолохова. Впоследствии Э. Нойч несколько раз встречался с Шолоховым, беседовал с ним и написал о нем интересные воспоминания. В послевоенные годы им были прочитаны произведения М. Горького и А. Зегерс, А. Цвейга и Б. Брехта, Н. Островского и Ф. Вольфа. Эти книги сформировали важнейшие жизненные, а затем и творческие позиции будущего писателя. В 1948 году Э. Нойч вступил в Союз свободной немецкой молодежи, а несколько позднее стал членом СЕПГ. Сам писатель так характеризовал свое мироощущение в те годы: «Я испытывал непреодолимое желание стать не только объектом, но и субъектом истории, я чувствовал себя участником всемирных классовых битв на Земле, я ощущал себя человеком, помогающим преобразовать мир в духе гуманизма, я горел жаждой деятельности»[2].

Время для активной деятельности молодых людей, выходцев из рабочей среды, подобных Э. Нойчу, было благоприятное. Народное антифашистское правительство ГДР распахнуло перед ними двери школ и университетов, им давали «зеленый свет» на любом поприще. Нельзя забывать, что время тогда для ГДР было нелегкое. 17 июня 1953 года была сорвана попытка контрреволюционного путча в столице ГДР, однако границы между Восточным и Западным Берлином оставались открытыми вплоть до 13 августа 1961 года, что создавало Западу благоприятные условия для провокаций, спекуляций, подкупов, шпионажа и шантажа. (Кстати, об этих событиях Эрик Нойч подробно рассказывает в романе «Когда гаснут огни».) Будущий писатель окончил факультет журналистики в Лейпциге и с 1953 года работал в редакциях газет — от заводской многотиражки до газеты «Вархайт» («Правда»), печатного органа СЕПГ в округе Галле. Собственный жизненный опыт, безусловная достоверность и располагающая искренность и простота творчества Эрика Нойча обусловлены тем, что он как политический журналист был в эти годы непосредственным участником развернувшегося социалистического строительства. Молодому журналисту стало тесно в газетных рамках, и он начал писать не только очерки, но и рассказы и новеллы.

В пятидесятые и шестидесятые годы ряды писателей ГДР особенно активно пополнялись из числа газетчиков и журналистов — именно так начинали свой творческий путь Дитер Нолль, Герман Кант, Криста Вольф, да и многие другие ныне известные писатели. В отличие от художников старшего поколения — И. Р. Бехера, Б. Брехта, В. Бределя, А. Зегерс — они выражали в своих произведениях нечто совершенно новое: мироощущение поколения немцев, сформировавшихся в послевоенных условиях и почувствовавших себя строителями и хозяевами социалистического общества. Особое положение Эрика Нойча в этой группе писателей обусловлено прежде всего тем, что в силу случайного и не случайного стечения обстоятельств он по тематике и проблематике своих произведений оказался ближе всего к «базису» — к тем экономическим, социальным, политическим и нравственным изменениям, которые происходили в производственной сфере: на стройках, заводах, а прежде всего на новостройках, где яснее всего проступали черты новых экономических и социальных взаимоотношений в обществе. Его творчество в целом можно рассматривать как художественную хронику социалистического строительства в ГДР. Хроника эта простирается от первых послевоенных лет и до современности, хотя наиболее подробно в ней выписаны именно пятидесятые и шестидесятые годы, пафос которых заложил основу мироощущения Э. Нойча, основу его художнического ви́дения.

Э. Нойч, разумеется, был далеко не единственным писателем ГДР, обратившимся к производственной тематике. Первые произведения о трудном начале социалистического строительства в ГДР были созданы писателями-антифашистами старшего поколения: роман «О тех, кто снами» (1950) Эдуарда Клаудиуса, драма «Бургомистр Анна» (1952) Фридриха Вольфа, роман «Решение» (1959) Анны Зегерс. Да и более молодые писатели не молчали: Эрвин Штритматтер, Юрий Брезан, Вернер Бройниг, Иоахим Новотный… Однако именно Э. Нойч выступил с двумя программными книгами, отразившими многие сущностные черты новой общественно-исторической ситуации в ГДР. Это уже упомянутый сборник рассказов «Биттерфельдские истории» и роман «След камней», где в живых и острых конфликтах, с хорошим знанием темы, лаконичным и понятным языком были изображены события на заводах и новостройках республики. Роман «След камней», к которому литературная критика предъявляла и предъявляет претензии с точки зрения его художественного уровня, продолжает пользоваться популярностью. Читатели видят в нем то, чего порой не замечает критика, — писатель искренне любит и понимает простых людей, о которых пишет, и поэтому ему удается запечатлеть осознанный переход трудящихся масс к активной поддержке социалистических жизненных принципов.

Надо отдать должное Э. Нойчу и в том, что он никогда (или почти никогда) не занимался «лакировкой» действительности, избегал упрощенного взгляда на неантагонистические конфликты в социалистическом обществе. Напротив, он раньше многих понял, что и в социалистическом обществе конфликты между развитием личности и развитием общества могут протекать необычайно остро. Поэтому в его романах, повестях и рассказах немало серьезных и даже трагических коллизий, которые разрешаются медленно, с трудом и не до конца или же доводят героев до физического и духовного краха. Причем конфликты эти касаются не только героев «отрицательных» или «средних», они почти в равной степени относятся и к героям положительным, таким, как, например, Хоррат, парторг крупной стройки («След камней»), или Эберхард Гатт, журналист, из рабочих («В поисках Гатта», 1973)[3], или журналист, а затем ответственный партийный работник Франк Люттер («Когда гаснут огни»).

Э. Нойч на «производственном» жизненном материале отобразил характерные конфликты и проблемы нового общества в ГДР: несовместимость карьеризма и догматизма с социализмом и в то же время живучесть и жизнестойкость этих явлений, приобретающих на определенных этапах типический характер; неоднозначность, изменчивость людей, непредсказуемость поведения многих из них в непредвиденных общественных ситуациях, когда «положительные» герои на время или навсегда становятся «отрицательными» и наоборот; тонкие и сложные, но неразрывные связи общественной и интимной сфер жизни человека на переломных этапах истории. Например, трагедия Эберхарда Гатта состоит даже не столько в том, что он малообразован и не может поспеть за стремительным бегом времени, она гораздо больше в том, что на поверку он в конкретной исторической ситуации оказывается человеком духовно и душевно ограниченным, ведь «классовый подход», представлявшийся ему панацеей от всех бед, вовсе не отменяет выработанных человечеством общегуманных категорий, как в этом долгое время был убежден Гатт (да если бы один только Гатт!). Из-за своих догматических взглядов, которые, казалось бы, вполне себя оправдали, Гатт теряет самое дорогое, что у него было в жизни, — свою жену Рут, безупречно чистого и порядочного человека. «Классовый инстинкт» и боязнь за свою карьеру превозмогли в ситуации, требовавшей элементарной порядочности, а когда Гатт снова прозрел ценою тяжелых утрат и лишений, Рут уже оказалась для него недостижимой…

Наблюдения Эрика Нойча, возникавшие из жизненного материала, находившегося в поле его зрения, особенно полно и разносторонне отразились в многотомной романной эпопее «Мир на Востоке», которая по замыслу писателя должна состоять из шести самостоятельных романов, объединяемых «сквозными» центральными персонажами.

В основе замысла романной эпопеи, как неоднократно подчеркивал Э. Нойч, была идея показать различные пути и неравномерность развития людей при социализме, несмотря на, казалось бы, общие исходные позиции. В частности, ему хотелось изобразить судьбы двух или трех молодых людей, друзей, после войны вступающих в СЕПГ, активно участвующих в революционных процессах социального обновления общества, но с годами становящихся совершенно различными людьми в идейном и нравственном отношениях. Анна Зегерс была одной из первых, кому Э. Нойч рассказал о своем замысле в 1964 году. Сюжет настолько заинтересовал заслуженную писательницу (а тогда еще и президента Союза писателей ГДР), что она посоветовала Нойчу немедленно приниматься за работу. Э. Нойч отложил начатую рукопись романа «В поисках Гатта» и несколько лет буквально бился над воплощением нового замысла. Но книга никак не давалась, и он вернулся к роману «В поисках Гатта», потом опубликовал сборник рассказов «Другие и я» (1970) и лишь через 10 лет выпустил первый роман из задуманной серии. В настоящее время изданы четыре книги: «У реки» (1974), «Бурная весна» (1978), «Когда гаснут огни» (1985) и «Недалеко от границы» (1988). Несколько слов о сюжетной канве эпопеи.

В апреле 1945 года два молодых солдата гитлеровской армии — Ахим Штейнхауэр и Франк Люттер — попадают в плен. Полковник Красной Армии Кошкин помогает Ахиму осознать преступную сущность нацизма и после освобождения из лагеря найти свое место в борьбе за демократическое переустройство общества. Антифашист Маттиас Мюнц, долгие годы просидевший в нацистских тюрьмах, объясняет молодым людям сущность происходящих в стране событий. В первой же книге эпопеи описано знакомство Ахима Штейнхауэра и Ульрики Яро, переживающих пылкую, но недолгую любовь, окончившуюся вынужденной разлукой.

Во второй книге автор показывает молодых людей студентами Лейпцигского университета: Ахим Штейнхауэр изучает биологию, а Франк Люттер — журналистику. Действие разворачивается в начале 1950-х годов, когда наряду с позитивными изменениями в общественной жизни встречались проявления догматизма и начетничества — в разных сферах жизни и науки, в частности в биологии, которая и в ГДР в эти годы, как описывает Э. Нойч, развивалась под явным воздействием идей академика Лысенко. Антифашиста Маттиаса Мюнца мы видим уже в роли главного редактора центральной партийной газеты округа Галле, где разворачивается строительство первого в ГДР металлургического комбината. В основе повествования лежат подлинные факты и события, хотя Э. Нойч кое-где изменил имена и названия, но почти во всех случаях персонажи имеют прототипы в реальной действительности.

Третья книга эпопеи, «Когда гаснут огни», представляемая советскому читателю, является во многом стержневой для всего цикла романов — прежде всего потому, что ряд важнейших проблем и конфликтов именно здесь достигает своей кульминации и разрешения, порой трагического. Необходимо отметить и сюжетно-композиционную завершенность романа: читатель узнаёт о предшествовавших событиях из размышлений героев, из их диалогов, из «Пролога». Таким образом, на наш взгляд, вполне оправдана отдельная публикация романа «Когда гаснут огни» на русском языке. Э. Нойч в интервью по поводу выхода романа подчеркнул, что в третьей книге эпопеи его «писательская философия стала яснее, чем в первых двух». Попробуем уяснить и мы хотя бы некоторые черты этой «писательской философии».

Вольно или невольно (сам Э. Нойч, кажется, нигде специально этого не подчеркивал) одна из важнейших проблем данного романа и всего творчества писателя оказалась связанной с именем А. Зегерс, а точнее, с ее романом «Доверие», опубликованным в 1968 году (на русском языке — в 1969 году). По существу, уже в романе «В поисках Гатта» проблема доверия человека к своему социальному окружению, и прежде всего к своим близким, становится центральной. Классовый инстинкт Гатта, под воздействием политической ситуации послевоенных лет переродившийся во враждебную недоверчивость к людям с непролетарским происхождением, постепенно ослепляет его, приводит к непростительным ошибкам в политической работе и в личной жизни. «Бдительность» Гатта привела к тому, что он отрекся от любимой жены, когда ее заподозрили в пособничестве сбежавшему на Запад родственнику. В финале романа переживший жизненную трагедию Эберхард Гатт приходит к знаменательному выводу: «Все эти годы научили меня только одному: доверять человеку».

Проблема доверия встает в романе «Когда гаснут огни» на самых разных уровнях. В «Прологе» Ахим Штейнхауэр и Ульрика, встречаясь после нескольких лет разлуки, испытывают сострадание к пережитому каждым из них и недоверие к недосказанному или еще не понятому. На протяжении всего романа они продолжают узнавать друг друга, учатся (особенно Ахим) доверять друг другу. И оказывается, что одной любви для установления подлинно человеческого доверия недостаточно; для него необходимо высокое духовное развитие, которое не получишь вместе с образованием и тем более положением на социальной лестнице. По сути дела, все три семейные пары в романе по-своему решают эти проблемы: Ахим Штейнхауэр и Ульрика, Эрих Хёльсфарт и Халька, Франк Люттер и Ильза. И писатель отнюдь не упрощает их взаимоотношения, стремясь показать самые разные типы брачных союзов. (Забегая вперед, скажем, что в четвертой книге эпопеи образцовую, казалось бы, семью Люттеров ждет трагический финал.)

Разумеется, отношения между людьми зависят не только от них самих, но и от политической, социальной, нравственной атмосферы в обществе. Герои Э. Нойча, совершая свои подвиги и ошибки, постоянно размышляют об этом: «Порою Ахим думал, что в трудностях виноваты не только они с Ульрикой. Может быть, виновато и время, полное исторических потрясений и переломов, влиявшее на глубинные процессы человеческой психики. Возникала пропасть между самыми близкими людьми, между отцом и сыном, мужем и женой. Наступало отчуждение, и благополучные вчера пары сегодня расставались». Ахим неоднократно на протяжении романа становится жертвой атмосферы недоверия, недостаточно развитой культуры человеческих отношений; особенно отчетливо это стало осознаваться после XX съезда КПСС, оказавшего свое благотворное влияние и на общественную жизнь в ГДР.

Важной и сквозной в романе является проблема зависимости и обусловленности постоянного совершенствования всего социалистического общества от самоусовершенствования каждого члена этого общества. Рисуя огромную и разностороннюю панораму исторического развития ГДР (от строительной площадки и домны до правительственного здания), Э. Нойч показывает, насколько сложно это самоусовершенствование, сколько неожиданных и теоретически не предусмотренных преград и препон возникает на его пути. И хотя, следуя правде жизни, естественному развитию событий, писатель вынужден завести своего героя в тупик, ощущения безнадежности и отчаяния не остается.

В этой связи интересно проследить, какой путь наметил Э. Нойч для главного героя эпопеи — Ахима Штейнхауэра, поскольку его жизненные позиции и идеалы в наибольшей степени соответствуют взглядам писателя. По своим идейным позициям Ахим Штейнхауэр во многом близок Эберхарду Гатту — центральному персонажу романа «В поисках Гатта»; он так же бескорыстен и искренен — даже в заблуждениях. Существенное же различие героев в том, что Гатт — прежде всего жертва общественного и собственного догматизма. А Штейнхауэр не терпит духовного и морального краха, как личность он уже осознал вред догматизма еще в ту пору, когда общество не совсем от него избавилось. Поражение Ахима в третьей части эпопеи — это поражение, которое непременно должно обернуться победой, если, конечно, само социалистическое общество будет в состоянии исправить возникшие в нем деформации. Согласно общему замыслу Э. Нойча, в четвертой и пятой книгах эпопеи Ахим Штейнхауэр становится писателем, в шестой же — возвращается к занятиям генетикой и тем самым связывает все «начала и концы» своей жизни.

Оценивая эпопею «Мир на Востоке» в целом, можно уже сейчас с уверенностью сказать, что по широте и наглядности панорамы исторического пути ГДР она не имеет себе равных. Этим и объясняется в первую очередь ее широкий читательский успех. Громадный жизненный материал, конечно, не мог не «подавить» писателя и во многих местах приобрел самодовлеющее значение — эпопея стала своего рода историко-художественной хроникой. Хроника эта не суха, не бесстрастна и не протокольна, поскольку Эрик Нойч глубоко верит в большие возможности социалистического общества, видит необходимость и неизбежность его постоянного совершенствования, равно как и самосовершенствования живущих в нем и творящих его людей. Романы Э. Нойча стали еще одним — художественным — подтверждением гениальной формулы Маркса и Энгельса: в справедливом обществе «свободное развитие каждого является условием свободного развития всех». Дорога к такому обществу по-прежнему сложна и многотрудна и отнюдь не усыпана розами. Если человечество все же хочет воплотить свои вековые мечты о социальной справедливости, ему ничего другого не остается, как начинать снова и снова, преодолевая все ошибки и поднимаясь после поражений. К этой важной мысли объективно подводит роман «Когда гаснут огни» и весь цикл «Мир на Востоке». Вывод этот никогда не утратит своей актуальности.

Остается лишь добавить, что Эрик Нойч, нередко полемизируя с писателями и со своими критиками, постоянно работает над углублением художественно-эстетических позиций и совершенствованием манеры письма. Самым ярким примером этого является повесть «Форстер в Париже» (1978), опубликованная и на русском языке[4]. Однако он последовательно отстаивает свое направление и свою манеру письма в целом. Литература для него — это активная причастность к жизни, активное участие в практической созидательной работе общества. Он резко выступает против элитарных тенденций в социалистической литературе, выступает за обсуждение истории и актуальных проблем сегодняшнего дня в прямых, реалистических, эстетически не завуалированных формах. Несомненно, что в период публицистической открытости советской литературы произведения Э. Нойча могут и должны привлечь внимание советских читателей.

А. Гугнин

Пролог

ВДВОЁМ

В человеческой истории происходит то же, что в палеонтологии. Даже самые выдающиеся умы принципиально, вследствие какой-то слепоты суждения, не замечают вещей, находящихся у них под самым носом. А потом наступает время, когда начинают удивляться тому, что всюду обнаруживаются следы тех самых явлений, которых раньше не замечали.

Карл Маркс (из письма к Фридриху Энгельсу)

Долго, почти целый год, Ахим не понимал, что произошло с Ульрикой за время их разлуки. Только когда он окончательно поверил, что она ничего не скрывает, страдания, выпавшие на ее долю, сделались и его страданиями.

А в первое время после их встречи он постоянно мучил ее вопросами. Может, не так все было? Ты говоришь, что писала… А может, у тебя кто-то был там? Ульрика безропотно все сносила, хотя, отвечая на очередной вопрос, всякий раз с тоской думала о том, что завтра он вновь начнет спрашивать и ей придется повторять все сначала.

Теперь Ульрика счастлива. Как все изменилось: они уже на третьем курсе, впереди новая жизнь, а то, что ей пришлось испытать, отступало дальше и дальше.

Порой они целыми днями не покидали своей мансарды, теряя ощущение времени. Просыпаясь в объятиях друг друга, не могли сказать, день ли, вечер ли, у предметов не было ни формы, ни очертаний, у жизни — ни начала, ни конца. Две очарованные души. Они читали вслух Ромена Роллана. В такие дни у них стояли часы — ни до чего им не было дела, никто не был нужен. Они, как два дерева в бурю, переплелись ветвями. Любовь их была ненасытной, каждый поцелуй казался последним, словно через секунду их ждала смерть. Утолив желание, они лежали в полусне щека к щеке и словно парили в бесконечности. Они наслаждались этой растворенностью в пространстве, этим парением между желанием и утолением. Достаточно было малейшего, едва уловимого движения, и пламя разгоралось с новой силой.

Иногда сердобольная соседка вешала на ручку их двери сетку с булочками и ставила у порога две бутылки молока, но, возвращаясь вечером с кондитерской фабрики, нередко находила свои дары нетронутыми. Однажды она не выдержала и осторожно постучала. Ведь так недолго и от голода помереть! Ручка поддалась, дверь оказалась незапертой. Соседка вошла в коридор. Двери в комнаты были и вовсе нараспашку. Ульрика услышала осторожные шаги. Без тени стыда приподнялась на локте, но в глазах была такая дикая смесь испуга, страсти и восторга, что соседка попятилась.

Назавтра, встретив соседку, Ульрика стала извиняться.

— Ничего, деточка, и мы когда-то были молодыми, — улыбнулась та.

— Я его четыре года каждый день, каждую ночь ждала.

— Понимаю, понимаю. Только будьте благоразумны. Не бросайте сразу весь хворост в костер.

Теперь Ахим до мельчайших подробностей знал, почему в тот день, придя в больницу, чтобы забрать Ульрику, обнаружил на ее койке какую-то старушку.

А ее просто похитили — приехали мать и Ингеборг, привезли чемоданчик с ее вещами, она оделась и села в машину. Сначала Ульрика думала, что это такси и они возвращаются в Бад-Золау, на виллу госпожи фон Пфуль. Обида, боль — все было позади, и даже истончившиеся волосы ее уже не огорчали. Она была еще очень слаба, сидела откинувшись, прикрыв глаза и думала о скорой встрече с Ахимом.

Забеспокоилась Ульрика только после получаса езды — за окном мелькали указатели с названиями незнакомых деревень и поселков.

Тогда матери пришлось давать объяснения. Воздух в Рудных Горах, где они теперь живут, — лучшее лекарство для отца с его астмой, они переехали после рождества.

Разумеется, отцовская болезнь была просто отговоркой. В Граубрюккене они не хотели оставаться из-за позора, который, как они считали, Ульрика навлекла на их семью.

Все равно он меня отыщет, думала Ульрика, пусть хоть на край света увозят. Напишу — и он приедет.

Деревня, куда они приехали, тянулась, как и все деревни в округе, вдоль длинной, то спускавшейся в долину, то поднимавшейся на холмы дороги-улицы, от которой ответвлялись мощенные камнем дорожки. На главной улице жила состоятельная публика. Выделялось несколько весьма солидных строений, составлявших усадьбу фабриканта щеток Килиана и по внушительности уступавших разве что церкви.

Девятнадцать лет плюс невероятная наивность — Ульрика и представить себе не могла, что ее здесь ожидает. Она совершенно не удивилась тому, что новые родственники, собравшиеся в день их приезда к ужину, оживленно беседовали с Христом и его учениками, особенно с Иоанном, словно те сидели тут же, в комнате, а пророка Илию даже пригласили к столу. Она привыкла к таким оккультным фокусам в своей семье, правда, у них все обставлялось несколько скромнее.

Дом ее дяди (так она должна была называть их благодетеля, хотя тот и приходился матери в лучшем случае троюродным братом) был трехэтажный, под крытой шифером островерхой крышей, с окнами на улицу по шесть в ряд. В саду оказался загончик, где держали молодую косулю. Ульрика ухаживала за ней, и та постепенно стала совсем ручной: брала корм — сено, репу, размятый картофель, мох, траву, которая уже показалась из-под снега, — прямо из рук. Поэтому Ульрика была очень удивлена, обнаружив однажды утром, что косуля исчезла. Неужели убежала в горы?

Это случилось на пасху, в начале апреля, когда они прожили на новом месте уже месяц. Тетя (сестра дяди), мать и Ингеборг вознамерились вместе с жителями окрестных деревень — собралось их, наверное, больше тысячи — совершить паломничество на вершину горы, которая господствовала над всей округой.

— Не понимаю, почему ты не удрала оттуда в первый же день! — не выдерживал в этом месте ее рассказа Ахим. — Ведь мы же поклялись друг другу никогда не разлучаться!

Этот дядя, как она поняла во время праздника, был главой секты, именовавшей себя «Две тысячи заоблачных братьев». Он назывался Старшим братом.

Мужчины и женщины, дети и старики, с рюкзаками, специально изготовленными для таких походов местными шорниками и по размеру значительно превосходившими обычные, двинулись в горы. Рюкзаки были набиты сухарями, крупой и — в соответствии с новыми временами — американскими консервами: провиант на случай Страшного суда, который, как они верили, должен вот-вот наступить. И тогда они — две тысячи праведников — будут спасены. (Ульрика так и не узнала, откуда взялась эта цифра — 2000.) Опустится белое, как парус, облако и унесет их на далекий остров где-нибудь в Тихом океане. На Таити, например… Там они спокойно отсидятся, пока все остальное, погрязшее в грехах человечество не будет поглощено новым потопом и отправлено в ад.

— Представляешь, купайся, сколько хочешь, в теплом море, валяйся на пляже под пальмой…

— Ты еще можешь смеяться, Рике…

— Да, но тогда мне было совсем не до смеха. Оказывается, в секте должно было быть ровно две тысячи душ, ни больше, ни меньше. Только когда кто-нибудь умирал, на освободившееся место мог быть принят новый член. Вероятно, это облако было сконструировано создателем секты по принципу летательного аппарата, поэтому-то и грузоподъемность у него была строго ограничена. Я должна была ждать, пока освободится место. Да и смотрели на меня как на прокаженную. Мне ведь пришлось сделать аборт, к тому же это был внебрачный ребенок. Носить я должна была темное платье, черные чулки. Только непорочным девам — их, в независимости от того, сколько им лет, восемнадцать или восемьдесят, называли юницами — разрешено было одеваться в белое.

С деревенским пастором члены секты, разумеется, были на ножах. Они, правда, не отрицали своей принадлежности к лютеранской церкви, однако считали себя избранниками божьими. Сложности у секты начались после того, как несколько ее членов покинули деревню. Были даже такие, кто эмигрировал в Австралию и в Соединенные Штаты. Они, правда, периодически сообщали о себе, посылали посылки, но все равно Старший брат был постоянно озабочен тем, чтобы вовремя получать информацию о них. Раньше было проще вести учетные книги. Теперь сообщения о смерти часто приходили с большим опозданием. «Если уж мирские бури, — говорил Старший брат, — грозят нарушить священный порядок секты, значит, грядет царство антихриста».

Постепенно шансы Ульрики попасть в списки будущих пассажиров становились все реальнее. Испытательный срок протекал под знаком послушания и благочестия. Правда, в душе должного смирения еще не было. Она продолжала писать письма своему соблазнителю. Оставалось надеяться, что, вступив в круг избранных, Ульрика покончит и с этим. Всякие соблазны, которые дьявол расставляет на нашем пути, танцы например, уже не привлекали ее, да и от других удовольствий — послушать по радио музыку или съездить в соседний городок — ей легко было отказаться. Разумеется, Ингеборг и мать внимательно следили за ней. Они весьма серьезно относились к своим обязанностям наставниц и терпеливо направляли эту падшую, но уже начавшую выздоравливать душу на путь истины. Скоро они приобрели в секте всеобщее уважение за свое ревностное служение богу.

«И чтобы в моем доме не было никаких газет, — предостерегал дядя. — Политика — дело мирское, преходящее, а мы живем вечным, божественным. Национал-социалистам мы не сочувствовали и коммунистов тоже знать не хотим».

Хартмут Килиан сменил своего отца, который во время первой мировой войны, попав в госпиталь, занялся толкованием Библии. Он высчитал, что один день творения равен по нашему исчислению тысяче лет. Значит, человечество живет сейчас как бы в седьмом дне. Это день, когда должны спастись все истинные христиане. Борьба предстоит не на жизнь, а на смерть, ибо и антихрист набирает силу. Люди искажают слово божье, отпадают от истинной веры. Лишь немногие остаются тверды, и среди них паства брата Килиана, поэтому господь и простер свою длань над Южной Саксонией. Уповай на господа, будь тверд в вере и запасись достаточно большими рюкзаками, чтобы хватило еды на две недели, пока будет продолжаться путешествие сквозь вечность.

Нашлось немало людей, которые в это поверили. Их унылое нищенское существование обрело смысл, жизнь озарилась новым светом.

На пасху они совершали паломничество на гору — к своему храму. «Обитель Илии», — гласила надпись на фасаде, сделанная огромными латунными буквами. Это здание из желтого кирпича, с высокими окнами скорее напоминало спортивный зал, какие строили в начале века. Вместо купола — привычного атрибута всякой церкви, — над ним возвышался простой крест, также сделанный из латуни. Неподалеку от храма находилась могила основателя секты, старого Килиана. Люди по очереди подходили к могиле, склонялись над ней, потом все вместе пели гимны и молили господа о спасении.

— И ты во всем этом участвовала, покорялась им, как… как жертвенный агнец? Ульрика! Почему ты не убежала?

— А разве я сейчас там, а не с тобой?

Она понимала, что пройдут еще недели, даже месяцы, прежде чем он поймет, если вообще сумеет понять, в каком положении она тогда оказалась.

— Что-то я раньше не замечал, чтобы ты была так уж помешана на вере.

— Как сказать, просто у меня тогда был ты, школа, но прежде всего, конечно, ты. А там, неужели не понимаешь… Я ведь была еще слаба, нуждалась в помощи. Вначале меня утешала мысль — нет, уверенность — в том, что мы скоро будем вместе. Однако чем меньше оставалось надежды на это, тем тяжелее было на душе. Все чаще я думала, что лучше бы мне не просыпаться после наркоза. Вот была бы легкая смерть! Я тебе писала в письмах обо всем этом, с Ингеборг делилась, сколько раз мы вместе плакали. И тогда, в клинике, я знаю, она ужасно боялась за меня, не меньше, чем ты. Вообще Ингеборг была по-настоящему ко мне привязана и то, что потом она так изменилась, легко объяснимо — я ведь не захотела разделить с ней ее судьбу… Да, я ее защищаю. И сестра, и мать хотели мне только добра, ну, разумеется, как они его понимали. Тем летом у меня ко всему еще начался остеомиелит, осложнение после той истории с ребенком. Пришлось долбить кость, где образовался абсцесс, снова мне кололи пенициллин, и я была прикована к постели.

Вскоре после того как Ульрика переехала к нему, Ахим заметил этот шрам. Она вытиралась после душа, поставив ногу на табуретку. Чуть выше щиколотки была фиолетовая полоска, не шире лезвия ножа. Он тогда постеснялся спросить, откуда это у нее…

Ингеборг выхаживала сестру, как опытная сиделка, лучшей и не найти. Когда Ульрика немного оправилась, могла уже садиться в кровати, Ингеборг устраивалась в ногах, и они часами говорили о жизни, ну и спорили, конечно.

«Я здесь долго не выдержу, — говорила Ульрика. — Неужели ты веришь так же, как эти люди?»

Ингеборг быстро прикладывала палец к ее губам, долго смотрела отсутствующим взглядом в окно, а потом отвечала:

«Этого ведь разумом не понять, сестренка, и это не предмет для споров. Вера — дело только твоего сердца. Когда нисходит на тебя эта благодать, все вокруг освещается новым светом, начинает излучать какое-то сияние, в тебе самой загорается свет вечной жизни».

Как ни старалась Ульрика, она не могла пробудить в себе ничего подобного. Безуспешные попытки обрести веру рождали только тоску и разочарование. Нет, не войти ей в число избранных.

Когда она снова смогла ходить, гулять по улице, делать покупки в деревенских лавках, ее наказанием стали черные чулки. Она нарочно рвала их о заборы и кусты, но все напрасно. Видно, в Рудных Горах существовал какой-то неисчерпаемый источник черных чулок. Тетя Мальвина, у которой везде были связи, каждый раз доставала новую великолепную шелковую пару, пока наконец мать Ульрики не смекнула, что дело тут не в неловкости, и не пригрозила дочери строгим наказанием. Ингеборг, как могла, защищала сестру и даже из солидарности отдала на растерзание шипам и колючкам свои чулки.

Но однажды — когда же это было, кажется спустя год после приезда, — в последнее воскресенье перед троицей словно гроза пронеслась над деревней, нарушив тишину и оторванность от мира. В тот день Ульрика, к большому неудовольствию матери, Ингеборг, дяди и тети Килианов, отправилась в церковь. Но проповедь пастора не сильно отличалась от того, что она слышала в секте. Здесь тоже грозили прихожанам божьей карой за служение дьяволу.

Собственно, и в секте и в церкви занимались одним и тем же — малевали черта на стене. «Как бы поражая кости мои, ругаются надо мною враги мои, когда говорят мне всякий день: «где Бог твой?»» Псалом сорок первый.

Зазвонили колокола, надо было возвращаться домой. Еще одно разочарование, на душе стало совсем тяжело. Дома ее ожидали лицемерно приветливые лица, вечно указующий перст или грозные цитаты из Библии.

Когда, щурясь после полумрака церкви, Ульрика наконец выбралась на солнечный свет, она поразилась необычному оживлению, царившему на деревенской площади. Ее дядя, фабрикант щеток, потом говорил, что зачинщиком был лесоруб Юлиус Зенвиц. Этот тип с весьма сомнительным прошлым, живший в самом бедном домишке на краю деревни, всегда был на плохом счету. «Вот кого забыли в концлагерь упечь в свое время», — часто ворчал бургомистр. Но Килиан обычно прерывал его: «Надо смотреть в будущее, а не в прошлое».

Подойдя ближе, Ульрика увидела, что Зенвиц, едва держась на ногах, стоит возле грузовика с прицепом, размахивает кулаками и выкрикивает самые непристойные ругательства. Наверху в кузове сидят парни и девушки в синих рубашках. Между кабиной водителя и кузовом воткнуто древко с красным флагом. Вокруг машины толпился народ — вся деревенская беднота, туда же потянулись из церкви прихожане. Скандал разрастался.

«Вон, вон его дом! — доносились сквозь звон колоколов крики Зенвица. — Это он отравляет людей, дурит им головы, он и есть главный эксплуататор».

«Поехали! — приказал высокий плотный парень с черной кудрявой шевелюрой. — Показывай, Юлиус, этот храм Маммоны».

Ульрика догадалась, что синерубашечники явились из Висмута, с урановых разработок, находившихся в ведении советской администрации. На дверце грузовика видны были буквы «SAG»[5].

Зенвиц, спотыкаясь, трусил впереди машины. Казалось, он вот-вот упадет. «Берегись, Килиан! — слышала Ульрика его вопли. — Теперь уж мы тебя вздернем!»

Толпа двигалась за ними следом, на лицах людей было написано злорадное любопытство. Процессию замыкала довольно странная девица: серое платье, черные чулки, светлые волосы стянуты на затылке в старушечий пучок — вспоминала о себе тогдашней Ульрика. «Эй, мышонок, смотри молитвенник не потеряй!» — кричали Ульрике с грузовика.

«Всех буржуев на фонарь!»

Смолкли колокола. Ульрике сделалось совсем страшно. Деревня словно вымерла. Что будет с ее близкими? Неужели это и есть революция?

Дядя Хартмут, брат Илия, как его называли в секте, встретил всю компанию у ворот своей усадьбы. Солнце пригревало, он был без пиджака, в серебристо-сером жилете, так обтягивавшем его брюшко, что казалось — пуговицы вот-вот отлетят. В нижнем этаже, где размещались мастерские, ввиду воскресного дня никого не было. Наверху, в жилых комнатах, оставался только отец Ульрики — от волнения у него начался приступ, с которым он пытался справиться при помощи ингалятора, а сам поглядывал на улицу в узкий просвет между гардинами. Ингеборг, мать и тетка Мальвина с белыми как мел лицами застыли на каменных ступенях крыльца. Зенвиц подбежал к дяде, стал прыгать перед ним, сыпать проклятьями, трясти кулаками и плеваться.

Сидевшие в грузовике парни и девушки в синих рубашках запели: «В августе, в августе розы цветут», затем соскочили на землю и обступили дядю.

Вперед вышел тот кудрявый парень, он явно был у них предводителем. «Вы, что ли, будете местный буржуй, который тут всех эксплуатирует?..»

«Бог простит вам, молодой человек, эту низкую клевету…»

«Вздернуть подлеца! Убить как собаку!» — задыхался от злобы Зенвиц, по одобрительным возгласам толпы деревенских бедняков понимая, что у него там единомышленники. И тут у Зенвица подкосились ноги. Он рухнул на мощенную булыжником мостовую, перекатился на спину и так и остался лежать, весь в пыли, с залитым кровью лицом. «Водки, — хрипел он, — дайте водки». Но никто не спешил к нему.

«И вот с такими вы заодно? — бросил дядя дрожащим от гнева голосом. Лицо его было искажено гримасой отвращения. — Это же просто бандит».

Однако командир синерубашечников был настроен решительно.

«Уберите его, — коротко скомандовал он, кивком указав на Зенвица, и снова обернулся к дяде. — Мы пришли сюда, чтобы напомнить вам: времена изменились и власть теперь у нас». Он протянул руку, кто-то из его команды сунул ему рупор. Теперь голос его громом разносился по всей округе. Он говорил о секте, о том, что отец и сын Килианы обманули людей, одурманили их религиозными сказками, как опиумом, а сами тем временем стали владельцами нескольких фабрик. «Теперь со всем этим будет покончено, рано или поздно ваши владения экспроприируют. Но до тех пор, до Страшного над вами суда, мы требуем: равной платы за равный труд! Вы должны платить женщинам и девушкам те же деньги, что мужчинам, разрешить профсоюзы и объявить во всеуслышание, что никакой вы не пророк и не чудотворец, иначе мы вас, господин апостол, упрячем за решетку, как кровососа и гнусного капиталиста!»

В ответ ему бешено зааплодировали. Парни и девушки кричали, топали, потом запели: «Навстречу заре…» Взревел мотор, Зенвица кое-как втащили в кузов, и процессия двинулась к дому владельца другой фабрики, где делали ящики для пива. Через некоторое время и оттуда послышался многократно усиленный рупором крик.

Ульрика во время этой сцены стояла у изгороди, не решаясь протиснуться сквозь толпу синерубашечников. Все вместе они представлялись ей каким-то диким рычащим животным, жаждущим мести за нанесенные ему обиды. Когда она слушала их угрозы, ее вдруг обожгла мысль: а разве на месте того черноволосого из Висмута не мог бы оказаться Ахим? Она вспомнила, с каким страшным гневом говорил он обо всех буржуях, фабрикантах. Однажды она порвала его анкету, но ведь он все равно в партию вступил… Нет, Ахим вел бы себя иначе. Спокойнее, разумнее, не орал бы в рупор, как ярмарочный зазывала.

Отец задернул гардины. Едва Ульрика вошла в дом, на нее со всех сторон посыпались упреки. Как она могла пойти на евангелическую службу и почему оказалась рядом с этими коммунистами? Ведь и те и другие — служители антихриста!

В тот момент она почувствовала себя одинокой, как никогда.

— Ну не волнуйся ты так, ведь все уже позади, — утешал ее Ахим. — Теперь у тебя есть я… Правда, мы с тобой тоже живем как отшельники: у нас нет друзей, даже знакомых почти нет. Мы замкнулись в нашем тесном мирке, как будто, кроме нас, ничего больше не существует. Пора бы это изменить, Ульрика.

— Нет. Я и так счастлива. Ведь у нас наконец-то есть свой собственный дом.

Две крохотные комнатки под крышей она превратила в уютное жилье. По ее указанию в одном месте он обшил стены деревом, в другом оштукатурил и побелил, в третьем наклеил обои. Ульрика сшила занавески. Вот тут мы будем заниматься, здесь готовить еду и есть, там любить друг друга. Каждое утро, стоя у раскрытого окна с видом на собор, она делала гимнастику.

— А что было дальше? — спрашивал Ахим.

Судя по тому, как те, из Висмута, вели себя, думал Ахим, они в лучшем случае были последователями Бакунина или Макса Тельца, анархистами. Их налет на деревню, разумеется, не имел ничего общего с политикой партии.

Ахим не ошибался. Как позже узнали в деревне, Зенвица и того черноволосого командира уже давно связывала дружба. Они познакомились в какой-то пивной и частенько, воспламеняемые водкой трактирщика и шнапсом, полученным на карточки в Висмуте, держали «ррреволюционные» речи. Во время одного такого застолья командир синерубашечников поддался на просьбы своего дружка прищучить местных капиталистов. «С этими мы справимся, — пообещал он, — прекрасная будет воскресная прогулка для нашей команды».

Спустя полгода после той истории их обоих нашли в сугробе на опушке леса под Шнеебергом. Потом выяснилось, что они взломали в городе киоск, забрав оттуда водку и сигареты. Пьяные, они сбились с дороги, их закружила метель, и сугроб показался им пуховой периной Снежной королевы, вот они и улеглись в него спать, а метель замела их. Зенвицу это стоило жизни. Когда полицейские собаки нашли их, он был уже мертв.

Однако то, что они орали дяде по поводу заработной платы и эксплуатации, не было ложью и клеветой. Ульрика скоро сама в этом убедилась. Спустя год, когда она уже прошла в дядином семействе «проверку», дядя определил ее в контору кем-то вроде бухгалтерши, и там она получила возможность заглянуть в старые расчетные книги. Цифры подтверждали обвинения синерубашечников: Килианам удалось упрочить свое состояние и сделаться фабрикантами потому, что, кроме мужчин, которые работали в мастерской, на них за гораздо меньшую плату батрачили надомницы по всей округе. Ульрика и прежде чувствовала себя одинокой, а теперь в ее душе зародилось недоверие и неприязнь даже к собственной семье. Ингеборг и мать наверняка знали про махинации родственников, но больше всего она не могла простить это отцу, которого всегда считала человеком справедливым, неподкупным, не способным на обман.

Однажды вечером Герхард Яро, узнав о смерти Зенвица и о предшествовавшем ей уголовном преступлении, высказал такие мысли, что Ульрике сразу захотелось возразить ему. Ее отец продолжал чувствовать себя офицером, патриотом Пруссии, и это каким-то образом помогало ему с большим мужеством переносить тяжкую болезнь. Он продолжал жить с сознанием незапятнанности своей солдатской чести. Никого не винил он в своих страданиях, считая их неизбежным следствием войны, во время которой он честно исполнил свой долг по отношению к родине. Так распорядилась судьба, считал он. И хотя он не соглашался с Килианом и всегда спорил с ним, если разговор заходил о религии и других трансцендентных вещах, но все же, когда синерубашечники выкрикивали свои угрозы, он, разумеется, был на его стороне против коммунистов. И когда Ингеборг вместе с супом угостила всех новостью о гибели Зенвица, отец заявил:

«На что способна эта чернь, и так ясно. Подумать только, кто нами правит: пьяницы, воры, убийцы и уголовники. К чему все это приведет? Самым большим несчастьем для нашей страны было не военное поражение Гитлера и его банды, а власть коммуны, которую они подготовили своим падением и которая сейчас, как кнут, поднята над Германией, над тем, что от нее осталось. Мы можем только надеяться, что наша нация и в западной зоне не поддастся иностранному влиянию, выстоит и против русской уравниловки, и против американской страсти к наживе и восстанет вновь в гордом величии, являя все исконные нравственные ценности немецкого национального характера. И пусть тогда снова война, но рыцарская война, как когда-то против Наполеона или позднее еще раз против французов. Да, вероятно, чтобы излечиться от проказы марксизма и коммунизма, нам нужен еще один катарсис».

С каждым его словом у нее становилось Все тяжелее на душе, пока наконец она не нашла в себе сил возразить: «Война? Ты что же, хочешь опять войны?»

«Не я, дитя мое. Этого требует злосчастное развитие немецкой истории».

«Но ведь эта чернь, как ты ее называешь, эти коммунисты, хотят по крайней мере одного: мира».

«Да ты посмотри, что это за мир. Ведь это же позор. Позорнее, чем Версаль. Ну а теперь помолчи. Давай продолжим ужин. Тем более что он очень вкусный».

«Нет! Я не могу ни кусочка проглотить, когда ты говоришь такие вещи».

«Ну да, я же забыл, что ты попала в лапы к такому же оборванцу. На это они способны: отвергать все законы нравственности и бесчестить девушек. Это у них называется свободной любовью».

Они, как обычно, сидели вшестером за обеденным столом в скудно обставленной и тускло освещенной гостиной, где происходили не только трапезы, но и медитации. Отец, так же как и Ульрика, не принимал участия в молебствиях. Пока они молились, он обычно слушал у себя в каморке западное радио по приемнику, который, нарушая заповеди этого дома, смастерил себе из всякого старья. «У вас телепатирование, а у меня радиофицирование, — шутил он. — Я-то хоть знаю, кто со мной говорит». В ответ на это у дяди обычно начинали ходить желваки на скулах, и он нервно вытирал платком пот со лба. «Бог тебя накажет за злоречие», — говорил он, но отец только смеялся в ответ, и смех этот часто переходил в кашель.

Несмотря на столь противоположные взгляды на религию, по многим вопросам они все же сходились. Оба ненавидели коммунистов, правда, один именовал их порождением антихриста, а другой развивал идеи, как за тем ужином. Оба, хотя и по разным причинам, ратовали за аскетический образ жизни и не упускали возможности напомнить об этом остальным членам семьи. И в тот вечер дядя, выслушав тираду отца, одобрительно кивнул и произнес: «Возблагодарим господа за то, что он каждый день посылает нам хлеб насущный, и помолимся. А ты, дорогая сестра, — обратился он к Ульрике, — уважай и почитай своих родителей и не перечь им». У матери от такого упрямства Ульрики даже слезы выступили на глазах. Ингеборг подавила злорадную усмешку и наклонила голову со стянутыми в тугой узел густыми волосами.

— Твои родственники или невероятно тупы, или очень ограниченны, — перебивал ее Ахим, — но чего еще можно ждать при их происхождении и воспитании.

Он заметно волновался, ведь на этот раз речь шла и о нем. Так это он — прощелыга без чести и без совести, одного поля ягода с анархистами? Какая клевета! Он против брака? Да, но только против буржуазного брака, который является институтом подавления женщины. За свободную любовь? Да, если взаимоотношения между людьми определяются чувствами, а не денежным мешком. Разве он бросил тогда Ульрику? Нет, ее спрятали от него эти Яро, эти Килианы.

— Неужели ты все это стерпела?

— Я встала из-за стола и вышла…

Ульрика пошла к себе в комнату и, оставшись одна, впервые за много месяцев по-настоящему серьезно задумалась, как вырваться из этого дьявольского круга религиозного безумия и национального высокомерия. Прочь, прочь отсюда, думала она.

— Ведь когда они набросились на тебя, Ахим, я почувствовала к ним просто отвращение, хотя ты был далеко и я уже смирилась с тем, что никогда тебя больше не увижу.

Позже, когда временна́я дистанция позволила ей вспоминать о тех днях уже с иронией, Ульрика спрашивала себя, почему она раньше не разглядела истинного лица своего дядюшки и понадобились эти бузотеры из Висмута, чтобы у нее открылись глаза. Ведь почва для антипатии у нее и раньше была. И скепсис ее всегда был сильнее веры, тем более что содержимое чаши с обещаниями становилось все более пресным.

А может быть, она ошибается и приписывает свои теперешние мысли и чувства той, прежней Ульрике?

Тогда ей казалось, что Ахим ее предал (позже, объясняя ему свое тогдашнее состояние, она избегала этого резкого слова). Он ведь не писал ей, не пытался разыскивать. В ее душе снова поселился страх, и появление в деревне анархистов из Висмута только усилило его. Ей казалось, что возникла какая-то новая сила, которая сметет их всех, и ее в том числе, как досадную помеху на своем пути.

Килиан принял их семью радушно, и вначале было даже утешением видеть целостность и покой того мира, в котором существовал этот человек. Никакого шума и неразберихи, как повсюду в стране, только тишина и святость. Все члены секты крепко держались друг за друга, помогали друг другу, как могли. Именно это и нужно было в тот момент Ульрике. Защищенность и покой. Республика, пусть и совсем маленькая — две тысячи на одном облаке и, вероятно, еще около двух тысяч ожидающих своей очереди попасть в число избранных, — здесь человек человеку не был врагом, здесь все ждали часа своего спасения.

Иногда дядя уделял внимание и ей. Оказалось, что в частной жизни он способен не только на молитвы, но и на живое общение. Танцевать членам секты, разумеется, было запрещено, но занятия спортом разрешались. Дядя, например, любил играть в теннис. Ульрика тоже когда-то, еще в школе, занималась теннисом. Когда они собирались на корт возле озера Фильцзее, у нее сразу поднималось настроение — еще и потому, что в таких случаях она снова могла одеться в белое, даже короткая юбка допускалась. Килиан играл лучше ее. Она была быстрее и ловчее, но у него явно была лучше техника, сильнее удар, и он здорово гонял ее по корту. И все же он, как правило, давал ей возможность выигрывать, что она, не питая никаких иллюзий, объясняла только его снисходительностью.

Ульрика не могла понять, как один и тот же человек мог, играя с ней, радоваться как ребенок, а потом, произнося свои проповеди в храме, метать громы и молнии против людской гордыни и суетности.

Ее отец, конечно, давно знал о не слишком праведных способах обогащения семьи Килианов. Можно предположить, что, когда старый Килиан, человек скорее хитроумный, чем набожный, основал свою секту, обещая ее членам избавление от земных тягот, он нашел в округе много сторонников, которых так или иначе заставил раскошелиться. На немалые пожертвования озабоченных своим спасением членов секты глава «Облака» не только смог построить солидный храм, но и купить у обанкротившегося владельца мастерские и фабрику. В те времена живший в Данциге отставной лейтенант, ставший затем учителем гимназии с перспективой получения места приват-доцента в Высшей технической школе, Герхард Яро, не слишком интересовался делами этих южносаксонских торговцев щетиной. И его тесть, сенатор, от которого он унаследовал роскошный особняк на Фрауенгассе, всегда в издевательском тоне говорил об этих дальних родственниках. Их даже стыдились, считая гораздо ниже себя, и обязательные извещения о таких важных семейных событиях, как свадьбы и крестины — карточки с кратким сообщением, напечатанным витиеватым золотым шрифтом, — посылались им обычно задним числом.

Но теперь, когда его город, спор о владении которым шел несколько столетий, был занят поляками и семья Герхарда Яро лишилась крова и имущества, эти дальние родственники вдруг стали их настоящими ангелами-хранителями. Конечно, переселились они сюда главным образом по настоянию матери семейства Гудрун, но и он на это согласился, тем более что болезнь свою считал неизлечимой, выздороветь не надеялся и должен был готовиться к долгим страданиям. В этом положении ему было не до мистики, не до того, с каким послушанием выполняли работницы и рабочие мастерских, даже его собственная жена и дети, распоряжения новоявленного пророка, за которого выдавал себя Хартмут Килиан. Медитации Герхарда Яро были совсем иного рода, и главное — он хотел, чтобы его оставили в покое. Где-то, вероятно у местного булочника, в прошлом активного штурмовика, он раздобыл несколько толстенных томов немецкой истории. Он с увлечением читал мемуары генерал-фельдмаршала Гинденбурга, под командованием которого служил, отправившись на фронт добровольцем, и которому однажды в домике лесника, неподалеку от штаб-квартиры в Ковно, был представлен после охоты на зубров и оленей в Беловежской пуще как один из наиболее отличившихся загонщиков. Он удостоился даже пожатия руки. Герхард Яро погружался в двенадцатитомную историю Пруссии, а если чувствовал себя сносно, то мастерил разные вещицы, например домики и кормушки для птиц, куда насыпали желуди и буковые орешки.

Однажды он поймал косулю.

Этот эпизод запомнился Ульрике очень отчетливо. Произошло это спустя неделю после смерти Зенвица. Отец вернулся тогда домой на невероятном подъеме. Дело было не только в охотничьей удаче, но и в том, что после долгого перерыва он рискнул встать на лыжи и, удачно спустившись вниз, в долину, почувствовал, как благодатно действует на его бронхи свежий морозный воздух. На некоторое время он даже забыл про свою болезнь.

Ульрика радовалась за него.

В сопровождении еще нескольких жителей деревни он отправился прочесывать близлежащие леса. Будучи опытным охотником, отец всегда выбирал направление против ветра и шел осторожно, избегая резких звуков. Он захватил с собой сеть, словно отправился не на охоту, а на рыбалку. Для чего — Ульрика узнала только вечером.

Охотники поднялись в горы, где лежал глубокий, до метра высотой, снег, и после некоторых безуспешных попыток напали на стадо косуль. Те обратились в бегство. От страха их крики сделались похожими на лай. Молодые косули не могли поспеть за старшими и вязли в глубоком снегу.

Приметив одну молоденькую косулю, они выгнали ее на просеку, отец догнал ее на своих деревяшках (так он называл лыжи), набросил сеть, и косуля, как ни билась, вырваться уже не могла. Связав косулю веревками, они принесли ее во двор к Килиану. Там поставили в очищенный от снега загон, задали ей корм.

Вечером отец был в прекрасном настроении, рассказывая об удачной ловле, немного кокетничал охотничьим жаргоном, но Ульрика в какой-то момент, перебив его, спросила: «А для чего все это? Ведь животным на воле гораздо лучше».

Он взглянул на нее, помолчал, но потом ласково улыбнулся: «Я ведь помню, как ты огорчалась, когда два года назад в страстную пятницу косуля вдруг исчезла неизвестно куда. В прошлую зиму болезнь помешала мне поймать тебе новую, нынче вот удалось. Я хотел доставить тебе радость».

«Да, Ульрика, ухаживай за ней хорошенько и корми вволю, — добавил дядя Килиан, — и облегчи божьему созданию его предназначение послужить богу и нам, грешным». Ульрика не совсем поняла, что он хотел сказать, но, разумеется, стала ухаживать за косулей и следила за тем, чтобы у нее было вдоволь еды и питья.

Приближалась пасха, и вся семья погрузилась в предпраздничные заботы. Особенно женщины, которые скребли и терли весь дом. Вечера они, однако, проводили тихо и благочестиво за круглым столом в гостиной. Ингеборг и тетя — поскольку она не была замужем и никаким образом не связана с особами противоположного пола, она также причислялась к юницам — шили белые платья с пестрыми лентами, которые должны были надеть в праздник. Рабочие с фабрики и из мастерских тоже готовились к празднику. Все они были либо членами секты, либо кандидатами в нее. Всегда усердные, послушные, за месяц до пасхи они перестали расходиться по домам в конце недели, а, переодевшись в праздничную одежду, собирались во дворе и ехали в какую-нибудь другую общину килианцев на воскресное богослужение. Основой для проповедей «неопиетизма» (именно так она потом охарактеризовала для себя это вероучение о спасении избранных на облаке) Килиану служили застенографированные в свое время проповеди его отца. Назывались они «Пергаменты» и претендовали на роль приложения к Священному писанию.

В такие дни казалось, что вся деревня на ногах — от младенцев до прабабушек. Запрягались разукрашенные лошади, иногда нанимались даже автобусы. Все это нетрудно было устроить, ведь секта считала себя единой семьей, где каждый должен был помогать другому. Среди членов секты были представители всех профессий, даже дирижер и музыкальный руководитель одного из близлежащих театров. Они организовали вполне приличный хор и оркестр из членов секты, и Ульрика, у которой была потребность внести в свою жизнь хоть какое-то разнообразие, тоже пела в этом хоре. Правда, репертуар был довольно ограниченный — главным образом церковные гимны, многие с исправленным, строго по «Пергаментам», текстом, или уж совсем безобидные народные песенки. Даже «Увидел мальчик розочку» и «Лорелея» считались чересчур фривольными.

В один прекрасный весенний день, когда все отправились в соседний городок, чтобы встретиться с тамошними братьями и сестрами, она впервые увидела, как одного из этих избранных скинули с облака: с неба на землю и оттуда — прямиком в ад. Этот парень, примерно ее возраста, во время последних репетиций хора произносил странные речи, казавшиеся членам секты чуть ли не еретическими. Он говорил, что ему хочется когда-нибудь спеть что-то более живое и человеческое, напомнил о поэте Флеминге, который родился здесь, ему поставлен памятник на площади. Христианская вера Флеминга, заявил он, кажется ему гораздо более связанной с реальным миром и потому больше привлекает его, чем болтовня в секте. Он процитировал несколько строчек из стихотворения, в котором речь шла о любви, чем привел в ужас всех собравшихся.

После этого с ним была проведена беседа, но он опять выказал все свое упрямство и еретический дух, и поэтому на вечернем собрании секты, проходившем в одном из местных трактиров, разумеется без капли алкоголя, дядя еще раз — ради проформы — спросил его при всех, будет ли он и дальше продолжать служить антихристу или покается и вернется к истинной вере.

«Нет, — упрямо заявил парень, — с этим я покончил. И если бы мне не хотелось еще раз сказать вам, как мне жаль вас всех в вашем ослеплении, я бы вообще здесь больше не появился. Знайте: теперь я руководствуюсь лишь разумом, — (уже одно это считалось верхом еретичества), — и решил стать учителем. Я сдал экзамены и поступил в училище в Цвиккау».

Хартмут Килиан, брат Илия, обтер свое круглое лицо платком, челюсть у него выдвинулась вперед, заходили желваки, и он собрался уже с проклятиями изгнать отступника, однако парень не дал ему и рта раскрыть. Он снова принялся читать Флеминга, и Ульрике показалось, что поэт обращается ко всем присутствующим:

Что славить? Что хулить? И счастье и несчастье

Лежат в тебе самом!.. Свои поступки взвесь!

Стремясь вперед, взгляни, куда ты шел поднесь.

Тому лишь, кто, презрев губительную спесь,

У самого себя находится у власти,

Подвластна будет жизнь, мир покорится весь![6]

Гордо подняв голову и сунув руки в карманы, парень вышел из зала. Только после этого лопнуло молчание, раздался нестройный хор возмущенных голосов и можно было отчетливо различить лишь одно слово — «антихрист»…

С тех пор как Ульрика ушла из дому, она только один раз навестила свою семью в Хандсхюбеле.

— Отец чувствовал себя неважно, донимала астма. Его догматизм и упрямство стали уже просто непереносимы. Он ругал врачей, которые, по его словам, ничего не смыслили, пытался заниматься самолечением, увлекался гомеопатией и мог рассуждать о ней без конца. Он ругал западных немцев, Аденауэра и американцев, которым, по его выражению, не хватило куражу поддержать народное восстание — так он называл попытку контрреволюционного переворота в июне. Ни по одному вопросу у нас с ним не было взаимопонимания. А знаешь, чем он занимался в своей каморке? С точностью до миллиметра, в масштабе один к ста, мастерил из фанеры и картона Мариенбург, злополучную твердыню Тевтонского рыцарского ордена. Он живет только своими военными воспоминаниями, никак не может смириться с тем, что Данциг и весь восток, вплоть до Риги и Ревеля, не принадлежат больше германской империи прусского образца. Очень страшно, когда человек до такой степени погружается в прошлое. Большую часть времени отец проводил, сидя у окна, тяжело было смотреть на его желтое лицо, исхудавшее тело. С тех пор мы только пишем друг другу письма — я и мать, примерно раз в два месяца. Последнее я получила на рождество. И все новости, которые там сообщались, свободно уместились бы на оборотной стороне почтовой марки.

Вскоре после того, как Ульрика поселилась у Ахима, однажды вечером она сказала:

— Сегодня у меня были неприятности. Они требуют, чтобы я вернулась в общежитие, то, что я, будущая учительница, живу у тебя, бросает тень на педагогический институт.

— Живешь со мной. Они это имели в виду?

— Должно быть.

— Я знаю только одно средство: давай поженимся.

— Да ты в своем уме? Мы же друг друга почти не знаем.

— В следующем месяце исполняется девять лет, как мы знакомы.

— Да, но между ними лежат четыре года, в течение которых мы ничего не знали друг о друге.

— А почему ты ничего о себе не сообщала? Почему не ответила ни на одно мое письмо?

Наконец-то было высказано то, что каждый из них из страха ранить другого обходил молчанием. Ахим, произнеся эту фразу, сам испугался. Разве она не прозвучала как упрек? После их случайной встречи в Ботаническом саду он больше всего на свете боялся ее чем-нибудь обидеть. Он боялся, что недоверие омрачит их любовь. Они только измучают друг друга, если начнут предъявлять счет к прошлому. Ведь он знал (или догадывался), как она страдала от того ханжеского духа, который царил в ее семье, как издевались над ней, да, именно издевались. Издевались над всеми ее мыслями и чувствами. А разве душевные мучения не могут быть почти так же невыносимы, как физическая боль?

Он обнял Ульрику за плечи и притянул к себе.

— Как? Я?.. Но ведь я не получила от тебя ни единой строчки, — произнесла она, — клянусь тебе, Ахим!

— Я все свои письма посылал Нейдхарту Яро в Гамбург, на Кайзер-Вильгельмштрассе, я ведь думал, что либо ты там, либо он знает ваш адрес и перешлет их.

Боже, какой обман! Вероятно, дядя Нейдхарт по поручению родителей уничтожал все эти письма.

Ульрика только под конец узнала, что произошло с ее собственными письмами. Загадка разрешилась самым простейшим образом. Она написала их дюжину, ровно двенадцать, она это помнила точно, писала в течение нескольких месяцев, умоляя его о помощи, но все было напрасно. И она перестала писать. Два последних письма вернулись с пометкой: «Адресат выбыл, адрес неизвестен».

И тогда, запертая в деревне, еще не оправившаяся от пережитых страданий, она стала искать утешения в вере. Мать и Ингеборг, дядя Хартмут и тетя всячески поддерживали и укрепляли ее в этом. Лишь позднее в ее душе зародились сомнения. Внутренний конфликт с семьей все больше углублялся, но ей казалось, что писать Ахиму уже поздно. Да и куда писать, если по старому адресу он больше не живет, а новый узнать не у кого. Он мог уйти на Запад и там пуститься в какую-нибудь авантюру — правда, это казалось ей маловероятным. Нет, скорее всего — Ахим ведь хотел изучать театроведение, — он встретил какую-нибудь студентку, красивее, чем она, и, уж конечно, с более густыми волосами. Она приучила себя к мысли, что он просто не хочет ее больше знать, и потому не пыталась его разыскивать.

Глаза ей открыл деревенский священник, и как раз в тот день, когда она сообщила ему о своем решении выйти из церковной общины. Он попросил ее объясниться, и во время беседы она вспомнила о другом разговоре — в другом месте и с другим пастором. Но тогда она отказалась от своего намерения, просто не хватило сил. Теперь же она знала, что останется твердой и непреклонной. Ее возмущало лицемерие, царившее в секте, постоянное злоупотребление божьим именем, то, что Килиан выдавал себя за новоявленного пророка.

«Ты, дочь моя, путаешь ханжество с истинной верой», — сказал ей пастор.

«Наверное. Но я все равно больше не могу. Я ничему не верю. Не верю больше, и все».

Беседовали они долго, он терпеливо убеждал ее отказаться от принятого решения, а она рассказала ему о своем тяжком положении, о глубоком разочаровании, которое испытала, когда все ее письма остались без ответа. Но тут пастор неожиданно прервал ее вопросом:

«А ты никогда не думала о том, что они, возможно, просто не доходили до адресата? Разве ты отправляла их не с нашей деревенской почты?»

Ульрика даже похолодела от ужаса: «Нет, только с нашей».

«Я так и знал. А ведь наш почтмейстер весьма активный килианец».

«Но откуда же тогда штамп: «Адресат выбыл»?»

«Ах, святая простота! Не видишь ты дел сатанинских. Это очень просто устроить».

В тот же вечер она потребовала объяснений у матери. Та, конечно, все отрицала, однако по той нервозности, с какой она теребила носовой платок, по тому страху, который можно было заметить в ее глазах, Ульрика поняла, что пастор прав…

— Забудь про все, — сказал Ахим, — давай поженимся.

— А как? — зашептала она ему в ухо. — Уже стемнело, в шесть ведь даже магазины закрываются, не то что загсы.

— Не смейся надо мной!

Спустя месяц после того, как подали заявление, они в сопровождении лишь соседки да приятеля-студента, который ходил с Ахимом в один семинар, отправились в загс и расписались. Вот и все.

В последние месяцы жизни в деревне спутниками Ульрики были Пауль Флеминг, поэт, живший три столетия назад, и студент педагогического училища.

Дядя в гневе назвал молодого человека Люцифером, он в ярости кричал ему что-то вслед, когда тот, взбунтовавшись против секты, покинул собрание. Уже стоя на пороге, он услышал посланное ему вслед проклятие, обернулся и, приставив пальцы ко лбу, сделал рожки и высунул язык.

Через несколько дней Ульрика встретила его в Шнееберге. В первый раз за четыре года, проведенных здесь, она одна, никому ничего не сказав, отправилась в город. У нее было ощущение, словно она по-прежнему маленькая девочка, маменькина дочка (а ведь ей уже шел двадцать второй год), как тогда в Данциге: по дороге из школы нигде не задерживайся, остерегайся злых мальчишек, не играй с польскими детьми… Нет, больше она не в состоянии выносить этой опеки, а главное — затхлости. Она чувствовала, что задыхается. Теперь и она, как тот студент-отступник, хотела только одного — порвать с ними и сама удивлялась, почему не сделала этого раньше.

В Шнееберг она приехала только для того, чтобы сделать покупки, без чужих советов, по собственному вкусу. Сумку или шарф — она и сама точно не знала, может быть, пару туфель, но только модных, на высоком каблуке, какие их секта, разумеется, запрещает носить. Она решила походить по магазинам, потом посмотреть фильм — любой, лишь бы снова побывать в кино. Только не опоздать на последний автобус! А даже если… Ей теперь было все равно. Она знала, что у нее хватит сил пойти до конца, не испугаться семейного гнева. Она уже взрослая, и они должны это понять. Иначе ей никогда не сбросить с себя это ярмо.

Она остановилась перед мастерской дамских шляп, внимательно рассмотрела все выставленные на витрине модели, и они ее очень позабавили. Все, как одна, шляпки были щедро украшены либо лентами, либо вуалью. Она никогда не могла понять, по какому принципу изобретаются эти модели, существует ли для них вообще нечто вроде золотого сечения, подчиняются ли они, пусть хотя бы и в рамках моды, каким-то законам эстетики? Все шляпки, выставленные в витрине, показались ей до того смешными и уродливыми, что она никогда не рискнула бы украсить ими свою голову.

Рассматривая витрину, она увидела свое отражение, стала поправлять волосы, и эти проклятые волосы опять испортили ей настроение. Правда, еще по дороге в город она распустила свой дурацкий пучок и теперь подумала, не избавиться ли ей от него окончательно, может, пойти в парикмахерскую, сделать стрижку и укладку?

«Добрый день, фройляйн Ульрика».

Приветливый голос заставил ее оторваться от витрины. Перед ней стоял Люцифер и протягивал руку для приветствия. День был теплый, солнечный, он был в распахнутой куртке, и даже ворот чрезвычайно пестрой рубашки был расстегнут.

«Как это так, одна, без присмотра? И дядя Килиан это позволяет?»

Неожиданная встреча и легкая насмешка, прозвучавшая в его голосе, смутили ее, она слегка покраснела и улыбнулась.

«Можно вас пригласить на чашку кофе?»

Почему бы и нет? Даже если ее родственники узнают — в чем она не сомневалась, — с кем она встречалась в городе. Рано или поздно — все равно разговор состоится.

«Послушайте, — сказала она, может быть, даже чересчур бойко, — вы даже не представляете себе, как я рада, что вас встретила. Пойдемте. Правда, я с большим удовольствием выпила бы кружку пива или рюмку чего-нибудь спиртного». Наверно, это прозвучало немного нахально — Ульрика поймала на себе его удивленный и критический взгляд.

Когда они сидели в ресторанчике и в самом деле выпили по кружке пива и по рюмке водки и Ульрика почувствовала себя свободнее, она похвалила его за смелое поведение на том собрании секты и попросила рассказать подробнее о Флеминге. Ей понравились стихи и самой захотелось почитать их.

Он явно обрадовался. «Это или счастливая случайность, что вы заговорили о Флеминге, или божий промысел. Ведь сегодня день его смерти. Он умер второго апреля шестьсот сорокового года в Гамбурге». И он пообещал одолжить Ульрике книгу, если она готова встретиться с ним еще раз.

«Нет ничего проще, Люцифер».

Она называла его Люцифером, светоносцем, ведь он указал ей путь, и с того дня встречалась с ним каждую неделю.

Ахим долго ревновал к нему и даже после свадьбы снова и снова спрашивал Ульрику:

— У тебя с ним что-нибудь было? Пожалуйста, Ульрика, не обманывай меня.

В такие моменты она боялась его взгляда, боялась страсти, из-за которой он смотрел на нее как на свою собственность.

— Да нет же. И перестань наконец меня мучить. А если бы даже так и было, у тебя все равно нет никакого права упрекать меня: я же не попрекаю тебя девицами, которые были у тебя в Лейпциге…

После второй встречи с Люцифером Ульрика начала подумывать о том, не поступить ли ей тоже в педагогическое училище. Когда она вернулась домой, на дне ее сумочки лежал томик стихов Флеминга, а голову украшала новая прическа. Она сделала короткую стрижку, которая ей очень шла.

Ее изменившаяся внешность, легкий запах духов, тронутые помадой губы настораживали ее родственников, и новая прическа просто стала той знаменитой каплей, которая рано или поздно переполняет чашу любого терпения.

Когда вернувшаяся поздно вечером Ульрика с туфлями в руках хотела было прокрасться в свою комнату, дверь в гостиную внезапно распахнулась.

Ингеборг схватила ее за руку и втащила в комнату. Там за круглым столом сидели все члены семейства, за исключением отца. Свет от лампы, падавший на стол, показался ей на этот раз гораздо ярче обычного, может быть от того, что она стояла как обвиняемая и все взгляды были устремлены на нее.

Ингеборг дернула ее за волосы: «Вот глядите, что сделала с собой эта…»

Мать плакала, уткнувшись в носовой платок.

Не сдамся, стучало в голове у Ульрики, ни за что.

Тетя Мальвина, как бы обороняясь от нее, подняла томик Библии с крестом на обложке. «Посмотрите, она не носит черных чулок. Это дьявол!» И на Ульрику посыпались проклятия.

Но дядя Килиан решительно потребовал тишины, а когда женщины наконец умолкли и слышно стало только тихое всхлипывание матери, он поднялся, опираясь толстым животом о край полированного дубового стола, и заявил, что подвергает Ульрику наказанию — она не должна покидать своей комнаты до тех пор, пока она не осознает свои прегрешения и не будет готова к покаянию.

Больше недели, всю пасху, длилось ее заключение. Все это напоминало Ульрике порядки в каком-нибудь средневековом монастыре. Но она даже была рада, что ей не надо участвовать в бесконечных действах, организуемых сектой во время праздника. Она сидела, запершись в комнате, и читала Флеминга.

Место своего заключения она покидала лишь для того, чтобы покормить косулю. Однажды Ингеборг, с которой Ульрика делила комнату, едва не застала ее за чтением запрещенной книги. Во время праздника она несколько раз приходила переодеваться, разумеется только в белые платья, и примеряла перед зеркалом шарфы и ленты.

Ульрика, заслышав шаги в коридоре, быстро спрятала книжку под матрас и подошла к окну. В щелку между гардинами она смотрела, как паломники покидают наконец деревню… Дома, кроме нее, остался только отец. Но он не представлял никакой опасности, потому что совершенно не вмешивался в семейные дела, был целиком погружен в свои странные занятия и, вероятно, даже не подозревал о том, что происходит с его дочерью.

Наконец-то ей никто не может помешать. Ульрика облегченно вздохнула и с головой ушла в книгу.

Что за удивительный мир раскрылся перед ней! Пусть на первый взгляд это было далекое прошлое — разгар Тридцатилетней войны, не видно конца кровопролитию и никакой надежды на мир, — стихи захватили ее. Какая сила духа открылась ей, сколько утешения, какой источник мужества. Созданные поэтом образы, казалось, навсегда отпечатывались в ее душе. Ее поразила и биография Флеминга, кратко изложенная в предисловии. Жил в местах, близких к Данцигу, затем поездки в Россию и ранняя смерть в Гамбурге. Ульрика невольно сравнивала свои страдания со страданиями поэта. Его боль была ее болью, его любовь созвучна ее собственной любви. Порою ей казалось, что эти строки написаны только для нее, обращены к ней одной, в такой мере чувства поэта были созвучны ее собственным.

Единственное, что мешало ей еще полнее наслаждаться стихами, был ужас, пережитый в страстную пятницу.

…Она, как обычно, вышла утром во двор, чтобы задать корму косуле, налить ей свежей воды. Два года назад, когда внезапно исчезла ее первая подопечная, Ульрика долго тосковала по ней. Эта косуля тоже стала совсем ручная, ела у нее из рук, вытаскивала бархатными губами траву из пучка сена, который протягивала ей Ульрика, поглядывала большими, с черными ресницами глазами (огоньками, как их называют охотники) и без страха разрешала гладить свою уже краснеющую шерстку. Иногда Ульрике хотелось приласкать ее, и косуля охотно играла с ней. Однако стоило кому-нибудь другому приблизиться к загону, как косуля в страхе отпрыгивала и принималась метаться вдоль изгороди. Ульрика даже опасалась, что она может пораниться.

Когда утром в страстную пятницу она шла из кухни с миской, полной корма, мать вдруг попыталась удержать ее: «Не выходи из дома, Ульрика. Прошу тебя».

Она вначале даже не поняла этих слов. Но потом, открыв дверь во двор, услышала громкие голоса, какой-то страшный крик, а за ним глухой звук — то ли выстрел, то ли удар.

У изгороди, спиной к Ульрике и потому заслоняя от нее происходящее, стояли отец и дядя: последний отдавал какие-то распоряжения. Сделав несколько шагов вперед, она увидела внутри загона мужчин, склонившихся над лежащим животным. Страшное предчувствие овладело ею, и она бросилась вдоль изгороди.

Подбежав ближе, она узнала двоих — зимой они были с отцом на охоте, третий был мясник из соседней деревни. На земле лежала мертвая косуля и смотрела на Ульрику испуганными, теперь уже застывшими глазами, на ее голове между недавно вылезшими рожками темнела дырка с пфенниг величиной. Мясник сунул в футляр самострельный болт, который обычно используется для забоя свиней, и, взяв нож, принялся сдирать шкуру.

Ульрика вдруг почувствовала спазм в горле, она выронила миску и бросилась в сад. Ее вырвало. За спиной раздавались какие-то возгласы и, кажется, даже смех. Когда она вернулась к дому, тушу уже повесили на решетку и разделывали.

Только теперь у Ульрики открылись глаза. Вместо агнца каждый раз на пасху ее дядя приносил в жертву косулю: этот обычай был установлен его отцом в «Пергаментах». Косуля, объяснял ей потом дядя, считается воплощением добродетели и невинности, а тем более годовалая, еще не созревшая, и уж она, как ни одно другое существо на земле, предназначена для того, чтобы ее мясом мы почтили Господа: отца, сына и святого духа.

Все последующие дни она не могла избавиться от ужаса, который вызвала у нее эта жестокость. Одно спасение было — стихи Флеминга. Она всегда любила стихи. Несколько лет назад такое же сильное впечатление на нее произвела поэзия Новалиса. Но теперь, когда она держала в руках небольшой томик в потрепанном кожаном переплете, стихи действовали на нее сильнее, чем когда-либо.

— Может быть, я всегда была излишне чувствительна, — говорила Ульрика Ахиму, — однако сентиментальной меня никак назвать нельзя. Но ты подумай, ведь они ходили на охоту, ловили косулю и приправляли религией обычное чревоугодие, ратовали за воду, а тайно пили вино, и меня не удивило бы, если бы я узнала, что они еще избивали беспомощное животное (как это делают с молочными поросятами), чтобы улучшить вкус жаркого. Я тогда не могла проглотить ни кусочка, просто видеть никого из домашних не могла. Мне казалось, что я тоже одна из стонущих, страждущих, униженных. К сожалению, моей школьной латыни не хватало для того, чтобы понять как следует латинские стихи Флеминга. Латынь — мое слабое место, ведь мы дошли только до галльских войн Цезаря. Или ты все же смог бы понять?

— Если будет нужно, думаю, смогу.

— Ты всегда был умнее меня.

— Тебе просто лень было заниматься латынью.

От религиозных гимнов Флеминга, посвященных крестьянской войне и проникнутых бунтарским пафосом, она переходила к любовной лирике, а потом погружалась в поэмы, полные философских раздумий об устройстве мира. Стихи, которые ей особенно нравились, она читала по нескольку раз. Стихотворное переложение 101-го псалма, молитва страждущего, когда он в унынии изливает перед Господом печаль свою:

Будь тверд без черствости, приветлив без жеманства,

Стань выше зависти, довольствуйся собой!

От счастья не беги и не считай бедой

Коварство времени и сумрачность пространства.

Или:

Край мой! Взгляд куда ни кинь —

Ты пустыннее пустынь[7].

Чем глубже она погружалась в мир поэзии, тем больше он захватывал ее, и вскоре уже не было таких строк в сборнике, которые не заставили бы ее задуматься над жизнью, которую она вела до сих пор.

В ней зрел протест против того, что всегда внушал им отец. С детства она слышала, что Данциг и весь восток до Риги и Ревеля — исконно немецкие земли… Но в стихах Флеминга об этом говорилось совершенно иначе. Она вдруг ощутила желание пойти по следам Флеминга, затеряться вместе с ним на просторах далекой России, совершить плавание вниз по Волге.

— Когда-нибудь мы это сделаем, правда, Ахим? Но два года назад все эти мысли свелись лишь к одной — прочь из дому! После пасхи я снова встретилась с Люцифером. Пожалуйста, не смотри на меня с такой обидой. Между нами ничего не было. Я просто отдала ему книгу.

Все остальное можно рассказать в нескольких словах. Ульрика вышла из общины и отправила документы в педагогическое училище в Цвиккау. Ее приняли, она проучилась год, а затем ее, как отличницу, направили в Галле, в только что созданный педагогический институт.

— Аминь, мой мальчик. Я порвала со всем, что связывало меня с прошлым, кроме тебя.

Часть первая

НИЧТО НЕ ПОВТОРИТСЯ

ПЕРВАЯ ГЛАВА

День и ночь горели огни, и с приходом ночи желто-красное пламя было видно из самых отдаленных мест. Здесь, в нижнем течении Заале, плоская равнина тянется вплоть до самого горизонта, который гаснет в тумане и потому скорее напоминает сварной шов, чем полоску, отделяющую небо от земли, река кружит, извивается, пока не поворачивает наконец на восток, навстречу более сильной Эльбе. Раньше надо всем ландшафтом господствовали руины Шлоссберга и деревенская церковь. Но теперь у них появились соперники — две батареи по пять печей в каждой, кауперы, охладительные башни и трубы. Днем и ночью видно пламя от горящих доменных газов, которые не гаснут никогда.

Ахим Штейнхауэр стоял у раскрытого окна и, любуясь открывающимся видом, глубоко вдыхал свежий воздух. Пахло речной водой, может быть, немного болотом — поблизости находились две давно затопленные шахты — и свежевспаханными полями.

Снова пришла весна. Над развалинами Шлоссберга кружили стаи галок и ворон, тянула свою монотонную песню пеночка. В садах за крестьянскими домиками уже оделись в зеленое кружево фруктовые деревья. Ветки розовых кустов, как свечи, зажглись на концах желтизной, клумба, которую наспех разбили посреди замусоренной стройплощадки, зарозовела, обещая вскоре порадовать глаз тюльпанами, желто-золотые точки мать-и-мачехи выглядывали из прошлогодней серой травы газонов. Ахиму казалось, что каждую минуту, словно при замедленной киносъемке, на глазах набухают все новые почки и бутоны.

За последние два года жизнь его совершенно перевернулась, все стало с ног на голову. А может быть, как раз наоборот? Разве он не почувствовал наконец почву под ногами?

Он вернулся на родину, тут его корни. Порой ему казалось, что он шел не прямой дорогой, а бежал по кругу, проделал слишком долгий и бесполезный путь. И вот теперь он, в точности так же, как когда-то в детстве, стоял у окна и смотрел на ту же равнину.

Он слышал, как в коридоре Ульрика разговаривала с грузчиками. Один просил, чтобы пиво согрели, потому что его желудок не принимает холодного. Ульрика явно была в растерянности — ведь электроплиту еще не подключили, монтер должен прийти позже…

Да, здесь многое изменилось. И завод, и город, хотя его название еще не значилось ни на одной карте — Грицене переименовали в Айзенштадт лишь в начале года. Прежде такой скупой и унылый пейзаж украсили теперь новостройки. Они уже почти заслонили деревушку, зажатую между двумя новыми районами города. С балконов и лоджий теперь можно было смотреть на церковь сверху вниз, прямо в звонницу. Даже господь бог, подумал Ахим, стал меньше ростом, скоро старого названия городка никто, кроме старожилов, и помнить не будет.

— Ахим, — позвала Ульрика, — куда же ты пропал?

Поскольку она не назвала его, как обычно, уменьшительным «Миха», он понял, что, вероятно, она зовет его рассчитаться с грузчиками. Дверь отворилась, и Ульрика вошла в комнату, где он пытался собрать шкафы. У стены стояли разобранные кровати. Ахим закрыл окно и повернулся к Ульрике.

Она глазами и жестом недвусмысленно показала, что придется раскошелиться.

Через несколько секунд за ее спиной возникла широкая физиономия бригадира грузчиков. Ахим вытащил кошелек и протянул ему бумажку в двадцать марок. Но поскольку рука, взявшая деньги, не опустилась, он положил в нее вторую и наконец третью.

— Спасибо. Поздравляем с новосельем.

Итак, они переехали. Грузчики сняли фартуки, свернули ремни и, громко стуча башмаками, спустились вниз по лестнице. Три небольшие комнаты, кухня и ванная, выходившие в довольно широкий коридор, — вот их квартира на четвертом — последнем — этаже нового дома. Тому, с какой небюрократической быстротой Ульрика и Ахим получили это жилье, они были обязаны старым друзьям — Мюнцу и отчасти Эриху Хёльсфарту, который со своей женой Халькой жил в другом, выстроенном чуть раньше, районе города. Их дом был хорошо виден за низкими черепичными крышами деревни. Чтобы добраться до Хёльсфартов, требовалось не больше четверти часа, и обе семьи надеялись, что часто будут ходить друг к другу в гости. Первая встреча — Ахим и Ульрика хотели отпраздновать новоселье — была запланирована на ближайшую субботу.

Они возились до поздней ночи, расставляли мебель, разбирали вещи, торопясь поскорее устроиться. Ульрика не присела до тех пор, пока не повесила гардины. И только тогда почувствовала, что едва держится на ногах. Она решила, что остальное можно доделать завтра, поставила чайник на плиту, которая, как и вся кухня, была куплена в кредит. Когда конфорки нагрелись, они ощутили легкий запах гари, как это обычно бывает при первом включении новой плиты. Но Ульрика ужасно испугалась, решила, что где-то загорелась проводка и вот-вот начнется пожар. Ахим все проверил и, ничего не обнаружив, успокоил ее.

Она и вправду переутомилась, под глазами появились темные круги. Как они оба ждали этого момента, как мечтали переехать, как считали дни, когда день переезда был уже назначен. Всю минувшую зиму он по нескольку раз в неделю ездил из Галле в Айзенштадт, утром два часа в переполненном поезде и два часа вечером. Когда приходилось задерживаться, он оставался ночевать либо у Хёльсфарта, либо в нетопленом помещении редакции, либо у своей матери в Граубрюккене.

— Устала смертельно, но спать почему-то не хочется, — сказала Ульрика.

Ему тоже не хотелось спать. Ахим с удовольствием пил горячий чай и оглядывал книжные полки. Он уже начал расставлять книги, но не слишком преуспел в этом деле. Большая часть полок пустовала, даже пыль с них толком была не стерта.

— Ты права, никто нас не подгоняет. Завтра докончим.

Ульрика должна была выйти на работу в школу только после пасхальных каникул. На прежнем месте работы, в Галле, ей не оставалось ничего другого, как подать заявление об уходе, чтобы не преподавать там до конца учебного года. Конечно, она с большой охотой оформилась бы переводом, но начальство категорически возражало против ее ухода, ссылаясь на инструкции. Едва поступила на работу и уже собирается бросить своих учеников? Как это совместимо с ее преподавательским долгом? Все эти запреты и рогатки — чистейшая ерунда, злился Ахим, когда жена рассказывала ему о своих объяснениях с начальством. Конечно, дети имеют право на нормальную учебу, но ведь и мы имеем право на нормальную семейную жизнь. И вообще, можно подумать, что у нас не единая система образования по всей республике!

Еще в октябре, когда Мюнц вызвал его, Ахим поставил единственное условие: он поедет только вместе с Ульрикой.

— Ладно, посмотрим, что тут можно сделать, — сказал Мюнц. И к весне Ахиму предложили маленькую трехкомнатную квартиру. В Айзенштадте появлялось все больше новых домов, и завод широко распределял жилье, чтобы как можно быстрее закрепить здесь людей.

— Да что ты, Матти, я же не требовал сразу квартиру. Мы в любой конуре пока перебились бы, лишь бы только вместе.

— Ну конечно. Как тогда, после войны? Не напоминай мне об этом, до сих пор вспоминать страшно. Нет, ты едешь в социалистический город, и думаю, не на один год. Надеюсь, вы недолго останетесь в этой квартире вдвоем. Поэтому устраивайтесь как следует, думайте о будущем. Готовьте детскую. А то, что вам за эту квартиру придется платить немного больше, думаю, при ваших зарплатах несущественно.

— Разумеется.

После защиты диплома Ахим окончательно и бесповоротно решил оставить биологию. Потому что, когда он, может, излишне резко отказался делать диссертацию на тему, как он выразился, «о развесистой клюкве», его обвинили в оппортунизме. Его научный руководитель профессор Шульц-Дюрр из Лейпцига, с которым он вынужден был консультироваться, предостерегал его: «Вы, молодой человек, отказываясь от темы, мечтаете истратить свой несомненный талант на какие-то бредовые идеи заокеанского происхождения. Однако уж если хотите добиться своего, то не должны капитулировать, вступайте в научную дискуссию…» И так далее. Но у Ахима давно уже пропало желание спорить с ним. Что ему оставалось делать, если на него с самого начала навесили политические ярлыки, заклеймили чуть ли не как врага? Омерзительного вида девице с ученой степенью и с усеянным прыщами лицом, вероятно от воздержания, считавшей себя олицетворением партийной совести, явно не терпелось с ним расправиться. «Таких оппортунистов, как ты, надо беспощадно гнать из наших рядов. Научную карьеру ты сам себе испоганил», — заявляла она. И хотя его давно уже обещали оставить после защиты диплома в университете для продолжения научной работы, она требовала направить его лаборантом в семеноводческое хозяйство.

Очень скоро он получил ответ от тамошних руководителей. Ничего не подозревая, они написали, что готовы принять его с распростертыми объятиями. Ему не хотелось их разочаровывать, и он решил посоветоваться с Ульрикой. Кто знает, может, это и есть его путь. Да и богатый озоном воздух в Гарце наверняка очень полезен для здоровья. Но Ульрика заявила, что он говорит как человек, который собирается выйти на пенсию, а с таким она вряд ли сможет связать свою жизнь. И все же окончательное решение он принял только после двухнедельного путешествия. Вдвоем на велосипедах они исколесили чуть ли не полреспублики: сначала Тюрингию и Рудные Горы, оттуда отправились в Саксонскую Швейцарию, потом в Шпреевальд. Ночевали главным образом на турбазах, лишь в Веймаре и в Вейсене — в гостиницах, хотелось побыть вдвоем, а не с еще двенадцатью туристами в одной комнате. Только по возвращении он пошел к Мюнцу.

— Матти, я решил стать журналистом, помоги мне.

— Вот как? Почему?

Конечно, он предполагал, что друг попросит обосновать это решение, и все-таки дать точный ответ было трудно. Впрочем, Мюнц знает его уже десять лет и, наверное, сумеет понять.

— Сейчас я могу ответить только одно: я хочу стать журналистом, чтобы бороться против оппортунистов.

Мюнц смотрел на него испытующе, он сидел в своей излюбленной позе: слегка втянув голову в плечи, опершись локтями о столешницу и слегка раскачиваясь на стуле — и явно обдумывал ситуацию. Это было испытание для их дружбы, почти как тогда, когда Ахим признался ему, что Ульрика порвала его заявление о вступлении в партию. Мюнц поднялся со своего места, снял очки, отчего его лицо сразу стало по-детски беспомощным, и, протирая стекла, зашагал по кабинету.

— Первое и самое главное: ты должен как можно скорее забыть о своих обидах.

— Ну а второе?

— Не перебивай. А во-вторых, я хотел бы понять, что происходит в голове у молодого ученого, когда он говорит об оппортунизме.

И тогда Ахим рассказал Мюнцу обо всем, что несколько месяцев копилось в душе. Он считает, что в упреках, адресованных ему, нет ни капли правды, но и напраслиной можно сломить человека. Подлость и несправедливость могут парализовать любого.

— Продолжай. Выговорись спокойно, если чувствуешь, что тебе это необходимо. Кому-то ведь надо исповедаться, не в церковь же нам с тобой бежать. Но я знаю, что ты в душе поэт, а у меня сейчас на элегии нет времени, да и в партийной печати им не место.

Разве он когда-либо искал легких путей? Да нет же, он всей душой стремится как раз к обратному. Он хочет испытать себя в настоящем деле, хочет стать активным членом общества, в лучшем смысле этого слова, приложить свои силы в каком-нибудь нужном деле. Конечно, такое поле деятельности могла бы дать и биология, будь там возможны свободные исследования, без предвзятости, без догматизма, без сопротивления всему новому, даже просто неординарной мысли. Но как бороться в нынешних условиях? Сделаться Дон-Кихотом, сокрушающим ветряные мельницы, в лучшем случае стать посмешищем, а то ведь могут и ярлык реакционера прилепить. Нет, он не хочет, как это делают птенцы некоторых птиц, питаться уже пережеванной и переваренной их родителями пищей…

Тут Мюнц не выдержал и рассмеялся.

— Хорошо хоть сравнения берешь из области биологии.

Он все еще мерил шагами свой кабинет.

Ахим продолжал. По его убеждению, говорил он, существуют три вида творческой деятельности. Первые два — наука и искусство, но ведь он уже пытался заниматься и тем, и другим, и его способностей явно оказалось недостаточно. Есть и третье поле деятельности — на нем свои силы может попробовать каждый, но такую возможность предоставляет только социализм — это участие в политической жизни общества. Здесь уже от человека требуется не столько талант, сколько твердый характер и высокая сознательность. И то и другое можно в себе воспитать. Разве такая деятельность не является творческой? Самому участвовать в развитии и укреплении государства. Самому нести ответственность за то, что с нами будет завтра.

— Это должен делать и ты, Матти, редактор главной газеты, и Эрих Хёльсфарт, рабочий. Прежде всего это должны делать мы, коммунисты. Ты же знаешь меня с детства. Это ты почти насильно заставил меня пойти учиться.

— Будет тебе.

— Конечно. Сунули меня в привилегированную гимназию, хотя с науками у меня было, прямо скажем… Немецкой грамматики и той не знал. Пришлось латынь наверстывать за три пропущенных года и многое другое, и все самому, без какой бы то ни было помощи. Знаешь, как могут ранить насмешки учителей? Ну а потом? Сплошной вздор и ошибки. Занимался театроведением, сам писал пьесы — но, слава богу, понял, что ничего у меня не получается. С биологией тоже не вышло. Дайте же мне наконец найти себя, прежде чем я стану дедушкой. Дайте возможность воплотить в жизнь то, что я хочу, нет, вернее, то, чему меня учил ты и такие люди, как ты. Кстати, тогда вы совсем не думали о том, способен я усвоить ваши идеи или нет. Дайте мне возможность работать на таком месте, где у меня будет чувство, что дело движется и что я сам в этом как-то участвую.

Маттиас вернулся к письменному столу.

— Так, оказывается, это мы виноваты, не так тебя воспитывали?

— И это все, что ты мне можешь сказать?

— Да погоди, торопыга. Можешь сообщить своей прыщавой научной тете, что меняешь профессию и становишься журналистом. Не буду я спокойно смотреть, как такому, как ты, если не вмешаться, и зубы выдерут, и когти обрежут, и начнут манной кашкой кормить.

С этого момента Ахим начал работать в редакции. Мюнц первым читал его статьи и заметки, правил, давал советы, а спустя месяц сказал:

— Поезжай-ка ты в Грицене, на металлургический комбинат. Мы там организуем корпункт. Это будет горячая точка, маяк для всей республики…

Голос Ульрики оторвал его от воспоминаний.

— Знаешь что, давай ложиться спать.

Мебель в их спальне тоже была новая и тоже купленная в кредит.

— Но постель еще не постелена.

— Пожалуйста, Миха, займись этим ты.

Ну вот, опять. Он терпеть не мог мучиться с дурацкими уголками и пуговицами, с удовольствием уступил бы эту процедуру Ульрике. Он слышал, как она в ванной моется под душем. Значит, и на новой квартире будет то же самое. В их прежнем жилище она тоже первая утром и вечером занимала умывальник и мылась и обливалась до тех пор, пока он не начинал возмущаться. Хорошо, что вода не рационирована. А то ему бы уже ни одной капли не досталось.

Но тут Ульрика крикнула ему через закрытую дверь:

— Эй, разве ты забыл, что у нас теперь наконец ванная есть, даже с небесно-голубым кафелем. Мы тут вполне с тобой вдвоем поместимся.

Да, об этом он и в самом деле не подумал. Ульрика громко плескалась, пофыркивала от удовольствия, направляя на себя попеременно струю то горячего, то холодного душа. Бррр, нет, ему больше по душе теплая водичка.

— Ты трус! Просто трус! — Она брызнула в него холодной водой.

За те несколько месяцев, что он работает в редакции, очень многое изменилось. В Москве сказал свое слово съезд партии. И теперь, когда немного улеглись волнения, Ахим мог уже думать над происходящим с более трезвой головой. Он прекрасно помнил, какую бурю чувств, какое глубочайшее горе вызвало в нем известие о смерти Сталина. Это было ровно три года назад. Коммунистов охватила тогда мучительная растерянность. Что же теперь будет, если умер вождь мирового пролетариата и в Кремле не горит больше свет? Он вспомнил, как плакал его друг Франк Люттер, человек отнюдь не сентиментальный, даже немного циничный (не потому ли они уже давно избегают друг друга?), Франк отменил тогда свою свадьбу. И Мюнц, столько переживший в фашистских концлагерях, видевший смерть сотен замученных товарищей, после того как услыхал сообщение, побледнел, голос у него срывался… Ну а теперь? Теперь выходило, что все они заблуждались, когда верили в великого Сталина. Во время редакционных совещаний, которые проводились каждый день, Маттиас объяснял содержание отчетного доклада, говорил о необходимости коллегиального руководства, о восстановлении ленинских норм, о внутрипартийной демократии, но, конечно, и все остальное время в редакционных кабинетах не прекращались споры. Почти всех мучили экзистенциальные вопросы. И с Ахимом происходило то же самое. Хотя он теперь лишь изредка появлялся в Галле, и до него доходили пугающие слухи, которые вскоре подтвердились: стало известно о попытках Берии подчинить партию органам государственной безопасности, о массовых репрессиях, о реабилитации видных военачальников Тухачевского, Якира, который погиб со словами: «Да здравствует коммунизм, да здравствует Сталин…» Как такое стало возможным? Почему, в чем причины?

Ульрика вела себя так, словно ее это не касается:

— Пойми, когда я убежала от родителей из Хандсхюбеля, я порвала не с одним — со всеми богами.

В первый раз у него в душе зародились сомнения: хватит ли их взаимных чувств на долгую совместную жизнь? И вообще, что это такое — любовь? Разве это только постель?

Тогда в ответ на слова о богах он ответил ей очень резко.

— Из-за твоего происхождения ты никогда не поймешь таких, как мы, никогда не почувствуешь того огня, который либо горит в нас, либо гаснет, заставляет нас бороться и надеяться, делает сильными или слабыми. Поэтому лучше помолчи, чем болтать глупости, потому что в такие моменты мне начинает казаться, что я втрескался в обыкновенную буржуазную дурочку.

После той ссоры Ахим снова уехал в Айзенштадт. Но когда в конце недели вернулся домой, все было забыто. Их тоска в разлуке была сильнее разногласий…

Он вошел в спальню, прикрыл за собой дверь, стал искать в шкафу пижаму, но вспомнил, что вещи не разобраны и найти что-либо в этом беспорядке просто невозможно.

Она еще не спала, хотя он довольно долго мылся под душем, разумеется под теплым, потому что отнюдь не был фанатиком здорового образа жизни. Его, например, частенько тянуло выкурить в постели напоследок еще одну сигарету, и он любил, лежа в темноте при свете огонька, поболтать с Ульрикой.

— Ты знаешь, теперь я уже совершенно уверена, Миха. По всем признакам.

Он не понял, что она имеет в виду, забрался под одеяло и потушил лампочку возле кровати. Однако комната не погрузилась в темноту. Красноватые отблески пламени освещали комнату слабым светом. Сон на новом месте — к исполнению желаний, вспомнилось ему, и он хотел сказать об этом Ульрике. Но она опередила его:

— Врачи тогда говорили, что у меня, наверное, больше не будет детей.

Он приподнялся на локте. Только теперь до него начало доходить. Он скорее почувствовал, чем увидел, что она повернулась к нему, и уже в следующую секунду она обнимала его за шею.

— Я беременна, Миха. Я беременна.

Щеки ее стали мокрыми. Она плакала от радости, а у него в голове все перепуталось. Откуда-то из памяти вдруг выплыли ее слова. Это было много лет назад в Лейпциге, на троицу. Они шли по узенькой улочке, между плотно стоящими домами виднелась лишь узкая полоска неба, и это почему-то усиливало и без того тяжелое настроение. «Ты знаешь, а у меня задержка…» Тогда эти слова звучали совсем по-другому. Ну а потом, спустя годы, она долго отказывалась выйти за него замуж из страха, что у нее не будет детей. «Ты сам пожалеешь, что связал свою жизнь со мной, и, если у меня не будет детей, ты выбросишь меня, как окурок, о который обжег пальцы».

Он потушил сигарету и обнял ее. В призрачных отблесках пламени Ахим видел совсем близко от себя ее полуоткрытый рот, темные губы, блестящие глаза.

— Рике, я не знаю, что тебе и сказать. У меня такое чувство, что нам отпущено две жизни, что все повторяется. Только из негатива превращается в позитив, будто проявляешь фотографию.

У них была твердая договоренность, что в выходной Эрих и Халька Хёльсфарты придут в гости. Ахим после ночного разговора все никак не мог успокоиться. Он вел себя как мальчишка, насвистывал, напевал, однажды даже перекувырнулся на полу через голову. О будущем ребенке он мечтал, словно о долгожданной игрушке. Ульрика только качала головой, говорила, что вышла замуж за сумасшедшего. Ахиму хотелось немедленно посвятить в их секрет друзей, он мечтал отпраздновать вместе с ними радостное событие, украсить все комнаты цветами, устроить ужин с шампанским.

И в это утро Ахим сразу решил найти Эриха, чтобы попросить его прийти к ним вечером пораньше. Ему все равно надо было на завод. С тех пор как Ахим начал здесь работать, он нередко публиковал свои статьи и в местной газете, в отделе внутренней жизни, на сей раз он собирался написать обычную заметку о соцсоревновании. Ахиму сказали, что все слесари сейчас наверху, на колошниковых площадках. Уже несколько дней, как заклинило затворы труб, участились случаи отравления газом.

Огромный завод был полон звуков — клокотал, шипел, тяжко вздыхал, казалось, он дышит тысячью легких. Солнечное мартовское утро с легкой изморозью усиливало звуки и разносило их далеко по окрестностям. Скрежет вагонеток и подъемников, доставлявших ковши к колошникам, резко отдавался в ушах.

Ахим узнал, что Хёльсфарта видели возле первой батареи, у пятой печи. Но прежде чем он убедился, что попал, куда нужно, он увидел мчащуюся санитарную машину. Со всех сторон бежали люди, раздавались крики. Ахим пробился сквозь толпу рабочих, сгрудившихся вокруг неподвижно лежащего тела, и вдруг почувствовал, как бешено заколотилось сердце. Он узнал своего друга… Эрих неподвижно лежал на одеяле, он был без сознания, глаза закрыты и лицо такое бледное, что волосы на голове казались еще рыжее, чем были на самом деле. Врач, склонившись над ним, щупал пульс.

Эриха осторожно переложили на носилки и понесли к машине. Только теперь Ахим заметил, что неподалеку лежит еще один рабочий. Вокруг говорили, что он тоже отравился и упал с колошниковой площадки. Голова погибшего была накрыта темным платком, уже намокшим от крови. Ноги в резиновых сапогах были неестественно скрючены. Ахим узнал его, это был Герд Беккер, лучший слесарь в бригаде Эриха, его заместитель. Он был большой весельчак, этот Герд Беккер, любил пошутить, потанцевать, и луком всегда от него несло за версту…

ВТОРАЯ ГЛАВА

Смерть, эта вонючая гадина, издающая трупный запах, эта грязная, засаленная уличная торговка, которая является незваная, непрошеная и крадет у тебя мать, отца, друзей, это коварное чудовище, не подчиняющееся законам разума, ублюдочное создание господа, это мясник, который не выбирает своих жертв, а забивает их, как скот… Она появляется то здесь, то там, чтобы напомнить тебе о бренности бытия, заставить ощутить собственное бессилие именно в тот момент, когда ты меньше всего об этом думаешь.

О том, что случилось с Беккером, Эрих Хёльсфарт узнал через три дня, выйдя из больницы. До того никто не решался сказать ему правду. Когда он в очередной раз спросил Хальку, как чувствует себя его напарник, ей пришлось сообщить ему страшное известие.

— Только не волнуйся. Боже мой, как я счастлива, что ты уцелел!

— Нет! Не может быть! — Он вскочил на ноги, но пошатнулся от слабости. Ох, как горько ему было, как ругал он Хальку за ее эгоистичные слова, как проклинал это чудовище смерть. Позже, немного успокоившись, он подумал о том, что смерть может стать и благодеянием, как это было для его матери, которая умерла год назад. Смерть избавила ее от невыносимых мучений и от неизлечимой болезни. А отец? Ему-то ведь в конце войны и пятидесяти не было. Одна пуля в голову и две в грудь. А те озверелые нацисты, что его убили, вероятно, до сих пор благополучно существуют. Ну а Беккер? Разве не бессмысленной, не абсолютно бессмысленной была его гибель — сорваться с колошниковой площадки и разбиться насмерть? Разве мог в этом быть хоть какой-нибудь смысл?

Эти мысли мучили его по дороге на кладбище, когда хоронили Герхарда Беккера.

Здесь, в его родной деревне, в получасе езды на автобусе от Айзенштадта, Беккера уважали не меньше, чем на заводе, в бригаде. Четверка лошадей в изукрашенной серебром сбруе везла гроб с его телом по деревенским улицам, по аллее с вековыми дубами, которая вела к кладбищу. И священник говорил о нем как о трудолюбивом и добросердечном человеке, хотя и далеком от церкви, но всегда исполненном истинно христианской любви к ближнему. Зазвонили колокола. На церковном обряде настояли родители погибшего.

Эрих часто бывал здесь у своего друга и знал, каким тот пользуется уважением в родной деревне. Но теперь, когда, оглянувшись, увидел длинную траурную процессию, сердце его заново сжала боль. Впереди шли близкие погибшего; мать, согнутая годами и горем, передвигалась с трудом, опираясь на руку своего мужа. Жена Герда в одной руке судорожно сжимала букет, за другую цеплялись двое ее старших ребятишек (трое младших — от пяти до двух лет — остались дома под присмотром соседки). Широкая спина крестьянки, привыкшей к тяжелой полевой работе, вздрагивала от рыданий, ноги не слушались ее. Казалось, горе сразу превратило ее в старуху.

Какая бессмысленная гибель! — думал Эрих. Вместе с Ахимом они несли венок от завода — еловые лапы с желтыми хризантемами. «Навек ты останешься в нашей памяти. От товарищей…» — гласила надпись на красно-черно-золотой ленте. У могилы их директор Фриц Дипольд должен сказать речь.

Что он скажет, Эрих уже знал. Еще вчера по просьбе директора он написал ему некоторые даты биографии Беккера и перечислил его заслуги. И с трудом удержался от того, чтобы в конце не прибавить, так сказать, в качестве постскриптума: и не забудь объяснить, что он погиб по нашей вине, что причина его гибели — безобразия на заводе.

И опять вспомнилось: когда он очнулся — первое, что увидел, было плачущее лицо Хальки, она стояла у его постели и повторяла, всхлипывая: «Ты жив, рыжик, боже мой, ты жив…» От радости она бросилась обнимать медсестру. Она плакала, говорила без конца, и во рту у нее, как камешки, перекатывалось звонкое литовское «р». «Ну и устраиваешь ты фокусы. Третий час торчу у твоей кровати, жду, пока ты наконец глаза откроешь…»

Да, он остался жив. Но Беккер погиб, и простить эту гибель нельзя.

Оба мальчика бросили на могилу по горсточке земли. Они послушно проделали то, что велели взрослые, еще не понимая смысла случившегося. Их дед пустым, отрешенным взглядом смотрел в лицо каждому, кто жал ему руку, выражая соболезнование, и только по тому, как еле заметно вздрагивали в ответ его сжатые губы, можно было догадаться, что он слышит обращенные к нему слова. Женщины тихо всхлипывали.

Эрих и Ахим положили перед открытой могилой венок, поправили ленты и отступили назад, в молчащую толпу.

Болле, дружище, сколько лет мы проработали бок о бок! У Эриха вдруг все поплыло перед глазами.

— Ахим, мне нехорошо, голова закружилась, — шепнул он другу.

— Возьми себя в руки. Еще, чего доброго, в обморок упадешь… — Ахим подхватил Эриха под руку. Подумать только, Эрих Хёльсфарт и так раскис.

— Они ответят мне за это, — выдавил из себя Эрих, когда справился с волнением. — Я припру их к стенке, теперь уж отговорками не отделаются. Или наведут наконец порядок, или я такое устрою!

Теперь он снова стал похож на прежнего Эриха.

— Что ж, — ответил Ахим, — давай, действуй. Скоро увидимся.

В здании управления Эриха остановил Манфред Кюнау, секретарь парткома, третий по счету за последние три года.

Вообще-то Эрих шел к Дипольду. Но Кюнау вдруг выпорхнул из какой-то комнаты — их было множество по обе стороны длинного узкого коридора — и, схватив Эриха за рукав, довольно-таки бесцеремонно, хотя вполне дружелюбно, затянул в свой кабинет.

— Хорошо, что ты мне попался! Надо поговорить, только уговор: этот разговор должен остаться между нами.

И не надейся, ответил про себя Эрих. Я для того и ушел пораньше из механического, чтобы шум поднять, какое уж тут «между нами»… Конечно, жаль, что не дошел до Фрица Дипольда, с ним было бы легче разговаривать. Они-то уж могли быть откровенны, слава богу, знакомы еще с того времени, как на месте завода лук рос.

С Кюнау отношения были другие. На заводе нового секретаря парткома пока знали мало; выступает хорошо, на собраниях его слушать не скучно, а что на самом деле собой представляет, никто еще толком сказать не мог. Немногим больше тридцати, профессия — механик, закончил партшколу, сейчас учится на заочном экономическом. Два его предшественника не сумели, как было сказано, нацелить парторганизацию завода на решение стоящих перед коллективом задач. Предлагая новую кандидатуру, руководство надеялось, что эта рука будет потверже и поводья не выпустит. На первом же собрании, выступая с «тронной» речью, Кюнау произвел на всех впечатление бегуна или, лучше сказать, наездника перед стартом. На трибуне он стоял, весь подавшись вперед, словно прижался к спине лошади. Он, казалось, был заряжен внутренней энергией, сконцентрирован на одном: не позднее чем через два года предприятие под руководством партийной организации (то есть прежде всего под его руководством) должно стать рентабельным. «Ведь мы коммунисты, а не капитулянты. Мы не знаем слова «невозможно». Просто-напросто, что возможно, будет сделано немедленно, сейчас, что невозможно — в ближайшем будущем». Во всем этом было столько энергии и оптимизма, что он вызывал у людей доверие. Но директора завода Фрица Дипольда его слова задели: получалось, что он не справляется со своими обязанностями и зря занимает директорское кресло. Дипольд открыто противился кандидатуре Кюнау: «Зелен еще, болтает много, не знаю, сработаемся ли…» Но Кюнау все же был настоятельно рекомендован и избран. Директор, как только представился случай, откровенно высказал ему свои опасения. Тот, казалось, совершенно не обиделся, напротив, поблагодарил за откровенность.

Слухи о сложных отношениях между директором и секретарем парткома дошли и до коллектива. Но Эрих был не тот человек, чтобы питаться слухами. Время все расставит по своим местам. До сих пор аргументы, которые приводил в своих выступлениях секретарь парткома, казались ему убедительными:

«Все, чем мы располагаем, — это буроугольный кокс и низкосортная руда из Гарца, но республике нужен металл, мы должны увеличивать количество продукции, выполнить план, сделать предприятие рентабельным любой ценой…» Любой ли? На колошниковых площадках уже в течение нескольких недель то и дело заклинивает затворы, выходит газ. Вот почему каждый день им с Гердом Беккером приходилось лазить наверх, устранять поломки. Из-за этого и случилось несчастье с Беккером: надышался газом, потерял сознание и разбился насмерть.

Но Эрих не успел и рта раскрыть, как Кюнау сообщил ему, что на комбинате началось расследование причин отравления угарным газом.

— Наверняка, — продолжал Кюнау, — и нас с тобой вытащат на суд, попросят дать показания. Тебя как свидетеля, а меня как партийное руководство. Что ты будешь говорить, если тебя вызовут?

Эрих почувствовал себя одураченным. Ему не дали выплеснуть свой гнев, свое возмущение. Известие о том, что идет расследование, выбило у него почву из-под ног. Он ведь сам хотел поднять шум, привлечь внимание ко всем этим безобразиям, хотел пригрозить начальству прокурором, судом, но, оказывается, уже опоздал. Виновных и без него найдут и накажут… Но Кюнау ждал, и он ответил:

— Очень просто. Скажу правду, чистую правду.

Эрих вспомнил вдову Герда Беккера, пятерых его сирот и сказал:

— Правда то, что Беккер погиб. А причина его смерти — наши авралы. План любой ценой. Даже ценой человеческой жизни. Это уже похоже на убийство. Хватит! Надо скорей менять технологию.

— Так я и думал, — с тяжелым вздохом произнес Кюнау и взял сигарету. Он был заядлый курильщик, курил одну за другой, и это как-то не шло к его спортивному облику. Вот и сейчас он по-военному прямо сидел на стуле напротив Эриха, и сигарета в его руке казалась совершенно лишней. Почему он так дымит, волнуется, что ли?

— Послушай, Хёльсфарт. Давай поговорим спокойно. Конечно, это безобразие, что вам, слесарям-ремонтникам, не обрисовали полностью ситуацию. Те, кто в этом виноват, будут наказаны. И, конечно, ты прав: технология устарела и ее нужно срочно менять. Но, — тут он сделал паузу и заговорил медленно, подчеркивая каждое слово, — металл мы должны давать. А насчет персонала ведь давно принята инструкция: там, где есть опасность выхода газа, люди должны сменяться каждые два часа. Ну и контроль необходимо обеспечить.

Все это Эрих и без него знал. Он был членом профкома и в свое время принимал участие в выработке этой инструкции.

— А вы в тот злополучный день как работали? — спросил Кюнау.

— Нас вызвали, как обычно, во время ночной смены, работали до утра.

— Вот видишь, тут и зарыта собака. Ничего, абсолютно ничего бы не случилось, если бы был соблюден график работы на колошниках.

— Но все это не решает проблему.

— Конечно, нет. — Манфред Кюнау поднялся, потушил, против обыкновения, недокуренную сигарету и, опершись руками о слишком низкий для его роста письменный стол, отчего вновь сделался похож на спринтера перед стартом, сказал: — Разработка новой технологии находится в стадии завершения, и если не случится ничего непредвиденного, самое позднее через полгода мы раз и навсегда покончим с отравлениями. А до тех пор — что нам до тех пор делать? Сложить руки, не выпускать продукцию? Не давать республике металл? Так, что ли, мы будем выполнять задачу, которую поставила перед нами партия? Вот что нужно говорить прокурору. — Он снова сделал паузу, чтобы усилить действие своих слов, а потом добавил: — Не знаю только, в состоянии ли эти законники, не знающие, что такое реальное производство, нас понять.

— Но человек-то погиб! Герд Беккер, лучший слесарь в моей бригаде! — Эрих почти сорвался на крик.

— Успокойся, Эрих, прошу тебя. Это и с тобой могло произойти, и со мной, с кем угодно. Мы ведь находимся на переднем крае. Идет битва за металл для республики. И разве мы с тобой точно так же не пожертвовали бы своими жизнями, если бы того потребовало дело? Я понимаю, какая для тебя трагедия — этот несчастный случай с Беккером. И все же, как бы горько тебе ни было, ты должен справиться с собой. Ты должен стать прежним — передовиком, активным коммунистом. Сейчас нам как никогда нужен твой здоровый оптимизм.

Эрих сидел молча. То, что говорил Кюнау, казалось убедительным, и он не мог найти слов для возражений. Уже прощаясь, он произнес:

— В твоих словах есть доля истины. И все-таки не думай, что я вот так сразу с тобой соглашусь. Я должен спокойно все обдумать.

Когда Эрих возвращался с утренней смены, дома обычно еще никого не было. Он перевез в новую квартиру мебель, купленную когда-то его родителями. Сейчас все это казалось старомодным, но он вырос среди этих вещей, и потому даже безделушки в стеклянной горке и хрустальные вазочки на буфете были частью его жизни, с которой он не хотел расстаться. Эрих любил быть дома один. Он поставил на плиту кофейник, сварил себе кофе покрепче, полистал газеты, которые по дороге вытащил из почтового ящика: «Нойес Дойчланд», «Вархайт», «Юнге вельт», «Трибюне».

Халька добиралась из Граубрюккена поездом и потому появлялась дома позже, чем Эрих, а его младший брат Бернд частенько задерживался допоздна в школе. В свои тринадцать лет стал настоящим маленьким функционером: председателем совета дружины, членом клуба юных техников, капитаном школьной футбольной команды.

— Просто вылитый ты, — говорила Эриху Халька, гладя мальчика по волосам, — впрочем, нет, не вылитый, он, слава богу, блондин, а не рыжий.

Поженились они, едва Хальке исполнилось восемнадцать. И, как ни грустно, этому в какой-то мере способствовало сначала медленное, а потом ощутимое буквально с каждым днем угасание его матери. Однажды, когда они зашли вдвоем в больницу навестить ее, она, бледная, с глубоко запавшими глазами, дрожащей рукой соединила их руки и попросила не тянуть со свадьбой. Она понимала, что умирает. «Нет, Эрих, не возражай, я ведь знаю, у меня рак… И я хочу, пока жива, быть уверена, что мой младшенький не останется без присмотра. А ты, Халька, его не бросишь, и я смогу умереть спокойно…» И тогда — ничего, конечно, не празднуя — они поженились.

Прошло уже больше года, и он убедился в том, что Хальке, несмотря на ее молодость, удается сделать все, чтобы Бернд не чувствовал себя сиротой. Она с любовью обихаживала мальчика, а Эрих старался воспитывать его так, как это делали бы отец с матерью. Они проводили вечера вместе, обменивались новостями, обсуждали все семейные дела. Эрих помогал брату делать уроки, иногда к ним подсаживалась и Халька — вероятно, для того (хотя она, разумеется, никогда бы в этом не призналась), чтобы самой кое-что вспомнить (особенно правила орфографии). Словом, их семейную жизнь можно было бы назвать вполне гармоничной. Единственное, что его огорчало, даже сердило, — это то, что Халька до сих пор, несмотря на все его протесты, продолжала ездить на работу в Граубрюккен, на обувную фабрику. Халька говорила, что привыкла к работе и не хочет никуда уходить. Это, конечно, отражалось на их отношениях: у него сменная работа и она каждый день тратит много времени на дорогу… Нет, так дальше продолжаться не может. Здесь, на металлургическом, людей не хватает и, уж конечно, можно найти подходящую работу. Трудно только ее переупрямить.

Он налил себе вторую чашку кофе, а то, что осталось в кофейнике, вылил в термос, чтобы кофе не остыл до прихода жены. Явится домой уставшая, замерзшая по сырой апрельской погоде, и ей приятно будет сразу глотнуть горяченького.

Его уже несколько дней мучил тот разговор с Кюнау. Ахим, которому он все рассказал, вероятно, справедливо упрекнул его в том, что он примирился с начальством. А ведь отравления — хоть и без таких трагических последствий, как с Беккером, на колошниковых площадках продолжались. Вчера их было зафиксировано свыше тридцати, сегодня — около двадцати.

Он открыл газету. От стоящего рядом термоса исходило тихое шипение — вероятно, пробка плохо прилегала, давно уже было пора купить новый.

Шипенье начало его раздражать. Он попытался плотнее закрыть пробку, но ничего не вышло, спустя какое-то время этот противный звук раздался снова. И тут в голову ему пришла идея! Наверное, сумасшедшая, бессмысленная, но она захватила его целиком. А что, если… Ужасно захотелось попробовать то, что еще никто не пробовал.

Эрих представил себе, что жестяной термос не термос, а печь (впрочем, некое сходство действительно было), отверстие термоса — колошник, ну а пробка — затвор. Конечно, в будущем наиболее надежной и рентабельной станет автоматическая загрузка. Однако до этого, как сказал Кюнау, далеко. А пока нужно сделать две вещи: во-первых, изменить конструкцию затворов и, во-вторых, пускать над площадками пар, чтобы он рассеивал ядовитые газы. Эрих увидел, как из-под пробки термоса поднимается тоненькая струйка пара, подул на нее, и она рассеялась.

Удивительно, на что, оказывается, мог сгодиться старый термос, который давно пора было выбросить!

Эрих так задумался, можно ли будет применить на практике эту идею, что не услышал, как Халька отперла дверь и вошла в квартиру. Взгляд его упал на газету, и он прочитал заголовок: Тревожный сигнал, или Пришло время пересмотреть методы руководства. Статья была подписана Ахимом Штейнхауэром. Удивительно, как все сходилось в одной точке!

— Скажи, пожалуйста, — недовольным тоном произнесла Халька, — ты что, оглох? Я звоню, звоню, даже пальцы посинели.

Нет, он не слышал звонка. Может, звонок не работает? Впрочем, какое это имеет значение. Вечно она бросает ключи на самое дно сумки, а потом найти не может.

— Вот, послушай, — сказал он, потом, спохватившись, показал на термос. — Я тебе кофе оставил. — И тотчас, без всякого перехода, словно был уверен, что она знает все его мысли, даже не взглянув на нее, принялся читать вслух: — Руководство завода и партком слишком легко относятся к случаям отравления рабочих. Свою бездеятельность они оправдывают тем, что республике как воздух нужен металл… Как стало известно автору из достоверного источника… — тут он наконец повернулся к Хальке и объяснил: — Это Ахим написал, а под источником он меня имеет в виду. — И продолжал: — …товарищ Кюнау пытается запугать заводских активистов, читает им проповеди, грозит карами за нарушение партийной дисциплины… Получается, как в знаменитой басне о лисице. Когда оказалось, что ей не достать винограда, она стала кричать, что он зеленый. А в переводе с эзопова на наш обычный язык это означает: именно так закрывают глаза на реальные проблемы и подавляют критику.

Тут Халька не выдержала и, топнув ногой, перебила его:

— Слушай, дай мне хоть раздеться. Я ничего не понимаю.

— Да что тут непонятного. Я когда кофе пил, кое-что придумал, а тут еще эта статья. Не знаю только, прав ли Ахим, не стреляет ли он из пушки по воробьям?

Халька повесила пальто в прихожей на плечики, потом вернулась в комнату, села за стол и, отхлебнув глоток кофе, сказала:

— Ах, как хорошо! Ну а теперь расскажи мне спокойно все по порядку. Что произошло?

На следующий день Ахиму позвонил Кюнау. Он говорил резко и почти в приказном тоне попросил явиться и дать объяснения.

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

Манфред Кюнау, так же как и Эрих, прочитал «Вархайт» только вечером, потому что газеты, печатавшиеся в Берлине или в Галле, поступали, как правило, во второй половине дня. Статья, разумеется, сразу же бросилась ему в глаза; с каждой строчкой он злился все больше, пока наконец и вовсе не скомкал газету. В мусорную корзину эту пачкотню! Э, нет. Так оставлять нельзя. Редакция совершила грубую политическую ошибку, которая может иметь далеко идущие последствия. Она нанесла заводу удар в спину: как можно в издевательском тоне говорить о готовности рабочих пожертвовать всем ради дела?! В первую минуту, охваченный гневом, он подумал, не пожаловаться ли на редакцию в окружной комитет, но потом вспомнил, что виновник всего, этот писака Штейнхауэр, сидит рядом — в одном из бараков, где временно размещены все учреждения. Его можно вызвать по заводскому селектору, а то и просто сложить руки рупором и крикнуть. Да, эту проблему мы решим между собой, не таких обламывали.

Журналист Штейнхауэр ему с самого начала был несимпатичен. Слишком много темных пятен в его анкете. Жена — дочь нацистского офицера, сам — с дипломом биолога. Почему не работает по специальности? Как попал в областную газету? Главный редактор, вероятно, недосмотрел. Но Манфред Кюнау проявит бдительность и исправит допущенную ошибку. Уж он-то этому выскочке, этому умнику сумеет заткнуть рот. И сравнение в этом, с позволения сказать, памфлете какое подлое! Он, секретарь парткома, значит, лиса, а план — виноград, до которого нельзя дотянуться… Вот на этом красивом литературном сравнении ты себе голову и сломаешь, думал он.

Штейнхауэр был вызван на десять часов. Оставалось еще пять минут. Манфред Кюнау сел за стол, полистал отпечатанные на машинке сводки, выбрал те, что могли понадобиться, и закурил. Уже пять минут одиннадцатого. Важный господин заставляет себя ждать! Ладно, это ему тоже зачтется… Он закурил новую сигарету. Вот курить никак не удается бросить. Когда учился в партшколе, смог, подчинился внутренней дисциплине, не хуже Павла Корчагина. Но здесь как поволнуешься, так опять за пачку.

В дверь постучали. Ну, если это не журналистишка!..

— Войдите!

Ахим Штейнхауэр тоже подготовился к встрече. После того как ему позвонил Кюнау, он сразу же связался с Мюнцем. Ведь статья была согласована с ним еще до публикации.

Кюнау внимательно вгляделся в лицо вошедшего. Слишком мягкие черты, взгляд отрешенный. Это Кюнау увидел тотчас же и, как-то сразу успокоившись, потушил сигарету.

— Раздевайся, садись, — сказал он сухо.

Ахим снял плащ.

В кабинете стояла тишина. Только с завода доносился приглушенный шум да от ветра из форточки шелестела бумага на столе. Надо завладеть инициативой, думал Кюнау. Сначала он сам спровоцировал это тягостное молчание, но теперь уже могло показаться, что он молчит от неуверенности в своей правоте. Кюнау поднял глаза от сводки.

— Ну? Я жду, что ты по крайней мере принесешь свои извинения.

— Почему? За что?

— Не прикидывайся глупее, чем ты есть на самом деле. — Кюнау понял, что его противник чувствует себя на коне и не собирается признавать ошибок. Ты об этом еще пожалеешь, мой мальчик, уже в который раз подумал Кюнау. — Ты что, думаешь, я тебя пригласил, чтобы о погоде разговаривать?

— Нет, я, конечно, понимаю, чем ты взволнован. Статья, прямо скажем, была для тебя не слишком лестной. Но ведь не я просил о встрече, а ты. И хотя я не обязан перед тобой отчитываться, давай сразу поставим точки над «i». Я пришел к тебе только по твоей просьбе. Что касается меня, мне нечего добавить к тому, что написано в статье, и за каждую свою строчку я отвечаю.

— Ну и что же ты там написал, интересно узнать?

Ахим решил, что Кюнау только слышал о статье, сам еще не читал, и стал повторять основные тезисы. Необходимо убеждать, а не командовать. И это вопрос не техники, это вопрос отношения к людям. Необходимо создать такие условия, которые позволили бы добиться выполнения плана, не подвергая риску жизнь рабочих. Это значит, например, внимательно их выслушивать, а не подавлять всякую критику, ссылаясь на необходимость соблюдения дисциплины… Пересказывая содержание своей статьи, Ахим невольно стал горячиться, и тут взгляд его упал на стол. Да что это он так разволновался! Вон же лежит вчерашняя газета, немного, правда, помятая, словно в нее бутерброд заворачивали, и как раз раскрыта на странице с его статьей. Он прервал свою горячую тираду и, показав на газету, спросил:

— Зачем ты мне морочишь голову?

— Ладно. — Кюнау ухмыльнулся. — Хватит играть в прятки. Давай начистоту.

Он на секунду задумался, с чего начать. Этого Штейнхауэра, типичного интеллектуала, да еще и стилягу (модная спортивная рубашка навыпуск, вязаная куртка с едва заметным партийным значком), конечно, цитатами не проймешь. И ссылками на последние решения Центрального Комитета тоже не запугаешь.

— Я тебе кое-что объясню. — Кюнау немного помолчал. — Ты не против?

— Нет. Но, если позволишь, я буду делать записи.

— Ни в коем случае! — Пожалуй, это прозвучало слишком резко. Еще, чего доброго, этот журналист подумает, что секретарь парткома боится быть пойманным на слове. Кюнау немного смягчил тон. — То, что я хотел тебе сказать, не предназначено для широкого обсуждения. Ты же видишь, я говорю с тобой как с человеком, которому можно доверять.

Этот Штейнхауэр явно не вызывал у него ни малейшей симпатии. С такими надо быть начеку.

— Наша работа, дорогой мой, оценивается той продукцией, которую мы выпускаем. Если все идет успешно — мы хорошие, если не справляемся с планом — никуда не годимся. Это же ясно, как таблица умножения. Однако именно об этом в твоей статье, к сожалению, не было сказано ни слова. Поэтому я позвонил тебе и пригласил сюда — чтобы кое-что объяснить и в чем-то поправить. Только, пожалуйста, пойми меня правильно. Конечно, я не могу запретить тебе пересказывать другим содержание нашего разговора, но, по моему мнению, все это должно остаться между нами. И я хочу только одного — чтобы в нашей прессе не было искажения фактов, хочу восстановить справедливость. Ты ведь уже в курсе наших заводских дел, знаешь, что наш способ производства уникален. Нигде в мире нет ничего подобного, поэтому нас просто не с кем сравнивать. Ты этого совершенно не учитываешь… Нет, позволь мне высказаться до конца. Ответишь потом, на все сразу, согласен? Значит, первоначально наши десять печей были запроектированы на производство четырехсот тонн чугуна в день. Нынче мы производим ежедневно в среднем до семисот двадцати тонн. И правительство понимает, чего нам это стоит. Ведь такие показатели не с неба упали, нам удалось добиться их благодаря тому, что и рабочие, и инженеры все силы отдают работе. Уж не говоря о том вкладе, который внесла парторганизация, в чем ты, как видно, сомневаешься. Не хотел, но скажу все-таки, потому что именно это в твоей статье меня очень возмутило… Ты думаешь, мы тут спим? Если бы мы в самом деле не могли достать винограда, неужели смогли бы перевыполнить годовой план более чем на девять тысяч тонн? Подумай сам. Подожди, у тебя еще будет возможность ответить… Но главное — мы боролись за то, чтобы снизить затраты, уменьшить государственную дотацию. Без нее мы, к сожалению, не можем обойтись, ибо мы, еще раз напоминаю, во многих отношениях являемся первопроходцами. Сравни-ка затраты на тонну металла в пятьдесят пятом с цифрами минувшего года, и ты увидишь, что мы выпустили продукцию на пятнадцать миллионов дешевле. Разве это не убеждает? Ладно, бог с ними, с цифрами. Тебе, я вижу, скучно стало, уже в окно смотришь, опять же скворцы поют. Я и забыл, что ты биолог и вся эта экономика тебя, вероятно, мало занимает. Так вот, товарищ Штейнхауэр! Что я тебе ставлю в упрек: ты ведешь себя так, будто мы тут все, вместе взятые, ничего не понимаем. Ты, как видно, особой скромностью не отличаешься. Мы, как рабочие говорят, вкалываем, а ты поднимаешь панику, потому что тебе, видите ли, то не нравится, это не устраивает… Ты не удосужился даже с секретарем парткома побеседовать, прежде чем свою статью писать! Ты считаешь — это порядочно? Это партийная норма, по-твоему?

Кюнау был доволен своей речью. Один только раз его немного занесло, когда про биологию сказал, намекнул, что нет у товарища специальных знаний (впрочем, специалисту по экономике такая насмешка простительна), а в остальном держал себя в руках, и даже антипатию удалось скрыть. Так у него часто бывало. Как только начнет выстраивать концепцию в соответствии со строгой логикой фактов, становится спокойнее, увереннее, ощущает свое превосходство над собеседником. Да, он был корректен, пожалуй, чересчур корректен, но это не помешало. Наоборот, позволило переадресовать все упреки, содержавшиеся в статье, ее автору, показать ему, что это он сам не умеет правильно вести себя с людьми, не понимает, как должны коммунисты относиться друг к другу.

Пока секретарь парткома говорил, Ахиму казалось, что на него наваливаются все эти тысячи тонн металла. Он вдруг представил себе, что они с Кюнау едут в разных автомобилях. Оба остановились на перекрестке. Только Ахиму надо налево, а секретарю направо, и поэтому Ахим должен пропустить его. Бросив друг на друга беглый взгляд, дабы убедиться, что оба соблюдают правила, они разъезжаются…

Минуту они сидели молча, наконец Кюнау не выдержал:

— Ну, что скажешь?

— Все, что ты говоришь, никак не противоречит главной мысли моей статьи: нужны аргументы, а не приказы.

— Господи! Опять отговорки. Разве я неясно выражался? Необходимо понимание практики, реальности, а ты им не обладаешь.

— Это тебе так кажется. Ты просто прячешься за цифрами и сводками, ты убежден, что за них все тебе спишут. Но ведь Беккер погиб. Хёльсфарт просил, чтобы вы задумались над тем, почему такое могло произойти. А ты отделался от него пустыми фразами. Оплел паутиной правильных слов, даже переубедить сумел — теперь я вижу, тут ты мастер! Дело ведь идет не только о металле. Погиб человек, отец пятерых детей. Наверняка будут и другие жертвы, если ты, если я станем видеть в этом только несчастный случай, винить только судьбу… Нет! И одна человеческая жизнь — слишком дорогая плата.

Ахим был недоволен собой. Не так он говорил, как надо. Слишком взволнованно, слишком страстно.

Кюнау переменил позу. Он был такой длинный, что, когда выпрямлял скрещенные ноги, казалось, будто он развязывает какой-то узел. Бели только что он был само спокойствие, то теперь ясно чувствовалось плохо скрытое раздражение.

Ладно, подумал Ахим, хоть этого добился, заставил маску сбросить, а то он просто упивался собой.

— Теперь я понимаю, откуда ветер дует — это твой дружок Хёльсфарт заразил тебя своими настроениями, — Глаза у секретаря парткома еще больше сузились.

— Какое это имеет отношение к сути моих критических замечаний?

— Постой! — Кюнау понял, что победы ему одержать не удалось, и надо бороться за каждое слово, иначе весь этот разговор будет напрасным. — Теперь вижу, как глубоко ты заблуждаешься. И хочу тебя предостеречь. Потому что Хёльсфарт сейчас плохой советчик. У него еще слишком силен шок от пережитого. Это мешает ему взглянуть на вещи реально. А ты в своей статье опираешься целиком на него, помня его бывшие заслуги. В этом-то и заключается твоя ошибка. Как будто на заводе не существует других людей, с кем ты мог бы побеседовать. Тех, кто работает на колошниках и на плавке… Почему ты не хочешь прислушаться к их мнению? Давай поговорим с ними. Я пойду вместе с тобой.

— Что ж, давай. Я хочу докопаться до истины.

Они вышли на улицу. Дул резкий, пронизывающий ветер. Он гнал по небу серые тучи, подстерегал за каждым углом, швырял в лицо дождевые капли, смешанные с пылью и копотью. Ахим наглухо застегнул плащ, туже завязал под подбородком ремешки каски, которую дал ему Кюнау, и поглубже засунул в карманы окоченевшие руки. Секретарь парткома был экипирован совсем иначе — в резиновых сапогах, в куртке из плотной водоотталкивающей ткани, он шел так быстро, что Ахим с трудом поспевал за ним. Разговаривать было невозможно. Лишь иногда, полуобернувшись, Кюнау на ходу бросал:

— Осторожно.

Камни, обломки металла преграждали им путь, ноги то и дело соскальзывали в лужи. Очень скоро полуботинки Ахима промокли насквозь. Высоко над их головами протянулся огромный транспортно-отвальный мост, по которому скользил грейфер с известью.

Кюнау нервничал. Сейчас он, черт побери, покажет этому умнику, за кем тут последнее слово. Только за партией. Уж об этом он позаботится. Нет, он докажет, что не зря ему доверили этот пост, эту работу, с которой не справились его предшественники. А все почему? Потому что испугались, потеряли голову, и, может быть, именно из-за таких вот клеветнических статей в газетах. Нет, он сделан из другого теста, он сам недавно еще был рабочим, он справится с этим бумагомаракой, который и завода-то не нюхал.

Они добрались до каупера, согнувшись, прошли под трубами, где гудел горячий воздух, и поднялись вверх по лестнице, которая вела прямо в цех, к шестой печи. На первый взгляд могло показаться, что люди здесь суетятся, мечутся без толку, если бы их покрытые черной копотью, блестящие от пота лица не были столь сосредоточены и каждый жест не говорил о том, что они заняты привычным делом. Только что из лаборатории были получены результаты первой пробы: для обеспечения необходимого качества чугуна требовалось больше марганца и меньше серы. Мимо них, едва не сбив с ног, пробежал плавильщик и тут же начал сыпать соду на край желоба, В эти минуты, от которых зависел результат всей работы, к плавильщикам нельзя было приставать с вопросами. Они просто отмахнулись бы, а может, и обругали. Ахим понимал это так же хорошо, как Кюнау. Партсекретарь протянул ему темное стекло, чтобы можно было наблюдать за происходящим.

В то же мгновенье в выпускном отверстии выбили затычку. Желтым светом полыхнуло пламя. Печь с грохотом освобождалась от своего кипящего груза. Разбрасывая искры, жидкий металл тек в желоб и с бульканьем и шипеньем раскаленной добела струей лился в ковш литейной ямы. Исходивший от него жар обжигал кожу, стягивал губы.

Сколько бы раз Ахим ни наблюдал плавку, он не мог привыкнуть к этому зрелищу. Какая мощь! Казалось, это пламя вырывается из ноздрей сказочного дракона. Но еще больше поражала ловкость и сила, с какой люди управляли пламенем. Огненная стихия, как в волшебной сказке, покорялась их воле.

Когда ковш наполнился до краев, его подцепил кран и из литейной ямы перенес на ленту транспортера. Там под струей воды налитый в формы металл застывал, и цвет его, вначале светло-оранжевый, понемногу становился темно-красным.

Гул в цехе не умолкал. Кюнау довольно-таки бесцеремонно тряхнул Ахима за плечо, чтобы вывести из задумчивости и напомнить, зачем они сюда пришли. Не для того ведь, чтобы на огонь глазеть.

— Герберт Бухнер! — крикнул Кюнау ему в ухо, стараясь заглушить машины. — Бригадир! Активист! Передовик!

Ахим увидел человека в каске и длинном, по щиколотку, кожаном фартуке. Сняв огнеупорную рукавицу, он протянул Ахиму руку.

— Расскажи нам о том, что пришлось тебе не по вкусу. — Голос Кюнау срывался от напряжения. Он закашлялся, на шее вздулись жилы. — Вот скажи ему свое мнение… Как ты отнесся к его статье…

Ахим разозлился: этот Бухнер явно заранее подготовился к встрече и заучил свой ответ наизусть — и закричал:

— Тут ничего не слышно, даже собственных слов не разберешь. Разве так можно разговаривать?

С этим нельзя было не согласиться. Они вместе с Бухнером вышли из цеха на улицу. В лицо снова подул сырой, холодный ветер.

— Я хотел бы узнать, — спросил Ахим, — что ты и твои коллеги думаете по поводу отравлений газом?

— Паршиво, конечно, но пока трудно что-нибудь изменить. Приходится мириться. Стране нужен наш чугун. — Бухнер улыбнулся, белки глаз и зубы на вымазанном копотью лице сверкнули, как у негра, и добавил: — Если товарищ журналист когда-нибудь соберется нас снова посетить, советую не являться в полуботиночках и таком фасонистом плаще.

Кюнау тоже усмехнулся, только его усмешка получилась не такой дружелюбной, как у бригадира.

— Хорошо, Герберт, — произнес он, — пришли к нам Оскара Винтерфаля.

Бригадир попрощался и вновь натянул рукавицу. Как по заранее отрепетированному сценарию, спустя всего несколько минут появился плавильщик, тот самый, что недавно сыпал соду в желоб.

— Что это вы у меня в цеху все время под ногами путались? — проворчал он. — Какие ко мне вопросы?

— Да вот товарищ, — начал было Кюнау, — из редакции…

— Знаю я его.

— А статью про нас, которую он в позавчерашней газете напечатал, видел?

— Нет, — Винтерфаль покачал головой.

— Жаль. Он, видишь ли, считает, что те, кто работает на колошниках, подвергают себя опасности не добровольно.

— Ты забыл добавить, — вмешался Ахим, — что речь идет о ядовитом газе.

— Гм, — пробурчал Винтерфаль, — это все не моего ума дело — я вкалываю ниже этажом. У нас тоже не сахар. Но что поделаешь? Металл-то надо давать.

Прощаясь, он приложил два пальца к каске и уже на ходу, обернувшись, сказал:

— Хочу тебе, товарищ журналист, дать один совет. Не наряжайся так, когда на комбинат приходишь. К тебе даже подойти страшно.

На губах у Кюнау вновь заиграла усмешка, вероятно, у него наготове была уже следующая кандидатура, но Ахим не дал ему и рта раскрыть.

— Прекрати этот спектакль! — резко бросил он. — Я уже после разговора с Бухнером понял, кого ты мне сейчас будешь демонстрировать. Хорошо же ты их выдрессировал. Пляшут под твою дудку, а я с самого начала, хотя бы из-за своих полуботинок, кажусь им подозрительным. Теперь я сам буду спрашивать, и кого захочу.

В ответ секретарь парткома только молча пожал плечами. Пожалуйста, если он так настаивает. Все равно в дураках окажется. Он, Кюнау, выиграл первый раунд, и в следующем победа тоже будет за ним. Без всякого сомнения. Рабочие поддержат его — секретаря парткома, а не какого-то неизвестного журналиста.

Они уже довольно высоко поднялись по лесенке на колошниковую площадку, как снизу их окликнул женский голос:

— Товарищ Кюнау! Эй! Товарищ Кюнау!

Кюнау перегнулся через перила. Ахим тоже посмотрел вниз. Там у погрузочной рампы он увидел женщину в бесформенном грязно-синем комбинезоне. Она изо всех сил махала им рукой.

— В чем дело? — крикнул Кюнау.

— Нам надо с тобой поговорить!

Кюнау спустился с лестницы. Ахим, разумеется, без приглашения последовал за ним.

Женщина в комбинезоне была плотной, коренастой, на вид лет пятидесяти, но, возможно, это впечатление было обманчиво: копоть на лице, рабочая одежда старили ее. Из-под нахлобученной шапки выбивалась черная прядь, и ветер трепал ее. Лицо казалось серым от сажи, размазанной дождевыми каплями.

Назвав женщину по имени — Лизбет, — Кюнау спросил, какое у нее к нему дело и кто эти «мы», что хотят с ним поговорить.

— Сейчас узнаешь. Вон ждут у бункера.

Все это она произнесла довольно агрессивным тоном, и, чтобы как-то сгладить его, Кюнау попытался обратить разговор в шутку:

— Только не пугай меня, Лизхен. Что это вы там собираетесь со мною сделать?

— Нужен ты нам больно — кожа да кости, — она хрипло засмеялась. — Вот товарищ Штейнхауэр — совсем другое дело.

Откуда она меня знает? — удивился Ахим. Он поймал на себе косой взгляд Кюнау, но ему было все равно.

— Смотри-ка, такой молодой.

По дороге Лизбет рассказала ему, что работает на шихтовке, где только женщины. Она вдова — муж погиб на войне, — и эту судьбу делит с ней в бригаде каждая вторая женщина. Лизбет растит двоих детей: дочка учится в восьмом, а сын в седьмом классе. Значит, все-таки она была моложе, чем это вначале показалось Ахиму. Они хотят попросить у писательницы Анны Зегерс, которая пишет такие замечательные, доходящие до сердца книги, разрешения присвоить бригаде ее имя. В обед они ходили в управление, хотели поговорить с секретарем парткома, но им сказали, что Кюнау сейчас у плавильщиков.

У бункера их тотчас окружили женщины, мастер был тут единственным мужчиной. Кюнау не успел даже поздороваться, как на него буквально выплеснулось возмущение работниц.

— Ты посмотри на нас! Да мы же старухи! — кричала женщина лет тридцати, сорвав косынку с белокурых волос. — Если по-прежнему будем работать в такой грязи, в таком шуме, с нами и спать больше никто не захочет!

— Марго! — прервал ее мастер. Он даже покраснел от стыда. — Ты бы хоть выражения выбирала.

— Она верно говорит, — поддержала ее другая работница. — Мы тут все в этом дерьме загнемся.

Снова шум, крики. Сейчас они были похожи на стаю диких кошек. Белокурая Марго сунула Кюнау под нос свои потрескавшиеся руки.

— Когда же наконец пылеуловитель построят? Сколько мы говорили, просили. И все попусту!

— Я бы и близко к этому заводу не подошла, если бы не деньги проклятые. А кто моих трех несмышленышей прокормит, если я тут костьми лягу?

Кюнау изменился в лице, видно было, что он с трудом сдерживается. Но тут на помощь ему пришла Лизбет.

— А ну, тихо! — Ее зычный голос перекрыл галдеж. — Кончайте орать. — Лизбет встала перед секретарем парткома, словно желая заслонить его своей широкой спиной. — Давайте по-деловому. Мы ведь все по пунктам записали. Дайте прочесть.

Она достала свернутую бумажку. Ахим тотчас вынул из кармана блокнот и ручку. Дождь добрался и сюда, на страницах были видны мокрые пятна.

Но Кюнау, стоявший рядом, в ярости зашипел:

— Я запрещаю тебе записывать! Хочешь еще одну статейку состряпать? Я этого не допущу! — И выбил блокнот у него из рук.

Это было равносильно пощечине. Кровь бросилась Ахиму в голову. Первая его мысль была: немедленно ответить тем же, но он сдержался — не хотелось затевать скандал в присутствии работниц, которые за широкой спиной Лизбет ничего, кажется, не заметили. Ахим нагнулся, поднял блокнот, аккуратно вытер его…

И только на улице, у рельсового пути, по которому шли вагонетки с рудой, оставшись наконец с Кюнау с глазу на глаз (секретарю парткома удалось успокоить работниц, наобещав им с три короба), Ахим решительно сказал:

— Впредь не смей позволять себе ничего подобного. Если с нервами не можешь совладать, ступай к врачу. А то я такой шум подниму, что вчерашняя статья тебе колыбельной песенкой покажется.

— Пожалуйста, извини меня, — ответил Кюнау. — Нервы сдали. Но ведь мы все на этом комбинате такой воз везем! А тут еще ты с твоими проповедями. Думаешь, мы сами ни о чем не знаем?

Это звучало уже совсем по-другому. От утренней самоуверенности секретаря парткома и следа не осталось. Теперь Кюнау казался растерянным, он явно сожалел о том, что был так несдержан. Ахиму даже стало жаль его, и он решил не обострять ситуацию.

— Давай не пойдем на колошники, — сказал он. — Это ведь все равно не решит нашего спора. Лучше, если время тебе позволяет, поговорим спокойно. По возможности в теплом помещении и за чашкой горячего кофе.

Кюнау согласился. Что касается Ахима, он прекрасно знал теперь, какие вопросы должен задать секретарю парткома. Лизбет Гариш и другие женщины из ее бригады совершенно неожиданно оказали ему поддержку. Собственно, выдвигая свои требования, они били в ту же точку, подтверждали его правоту. Значит, его критика правильная и методы руководства на заводе надо действительно менять. У него стало легче на душе, даже настроение поднялось. Вначале, когда он в цеху слушал заученные ответы плавильщиков, ему казалось, что он потерпел поражение. А теперь он сам мог объяснить Кюнау, как понимает политику партии. Нет, теперь ты от меня не уйдешь! И если тебе недостаточно моих слов, может быть, прислушаешься к старшему брату? Ведь из Москвы доносятся теперь новые звуки, там открываются новые горизонты. Партия подвергла решительной критике тех, кто, вместо того чтобы убеждать, отдавал приказы, насаждал административные методы руководства. Можно ли от этого отмахиваться? А отравления ядовитым газом, гибель Беккера, Хёльсфарт едва уцелел, чудовищная пыль у бункеров и вагонеток, которая на годы сокращает жизнь работницам? Разве человек не главное в нашем обществе? Да, труд, творческий труд является оправданием нашего существования. Но он не должен быть непосильным, не должен разрушать здоровье. Вспомни-ка ту блондинку, которая протягивала тебе свои руки — потрескавшиеся, изуродованные. Она ведь кричала, что в свои тридцать уже ни на что не годится, никому не нужна. Необходимо облегчить им работу. Чтобы она приносила радость, возникало чувство, что на работе они становятся моложе, а не наоборот. Мы же на словах против всякой эксплуатации, а на деле что выходит? Мы обязаны заботиться о том, чтобы наши лозунги воплощались в жизнь и образ нового человека не только в романах возникал, но и в реальности…

Об этом думал Ахим, пока они на попутной машине добирались до Дома культуры, в короткое время ставшего культурным центром города. Они с Кюнау устроились не в большом зале ресторана, а в отдельном кабинете, где руководство завода могло в любое время в неофициальной обстановке принимать гостей. Промокший плащ Ахим пристроил на батарее. Кюнау снял пиджак, остался в свитере и даже слегка ослабил узел галстука.

Когда официант, одетый, как и все его коллеги, в строгий черный костюм, принес им по чашке кофе и по рюмке коньяку, Ахим уже изложил — как ему показалось, достаточно четко — свою позицию.

Но секретаря парткома заведомо раздражало все, что говорил журналист. Раздражал тон, интонация, пристрастие к громким словам. Они ведь тут не на митинге.

— Я вижу, что ты все-таки ничего не понял. Все это чистая теория, и человек непосвященный, разумеется, с тобой согласится. Но меня ты этим не убедишь. Ты просто не понимаешь реальной ситуации, не учитываешь экономического давления, которое на всех нас оказывается.

Ахим увидел, что они опять зашли в тупик. Как же разговаривать с этим Кюнау, чтобы тот понял? Помолчав секунду и набрав воздуха в легкие, он сказал:

— Ты ведь вызвал меня по поводу статьи, которую счел несправедливой и даже обидной для себя. Ты хотел загнать меня в угол, и с Бухнером и Винтерфалем тебе это почти удалось. Но ведь шихтовщицы подтвердили мою правоту, а не твою. Это должно послужить тебе уроком.

— То, что они устроили, — обычная истерика. Не забудь, это женщины. Конечно, труд у них нелегкий. И все же они склонны паниковать по любому поводу.

Нет, так они ни о чем не договорятся. Общего языка им не найти. Может быть, единственная возможность договориться, думал Ахим, снова затеять спор? Он-то хотел все сгладить, смягчить, но нет, нужно, наоборот, заострить ситуацию. И тогда установятся пусть враждебные, но хотя бы ясные отношения. И Ахим сказал:

— Давай посмотрим в корень, теперь я предъявляю счет.

Кюнау закурил, как всегда в минуты волнения, и поднял рюмку:

— Что же, давай, выкладывай. — Эта фраза прозвучала насмешливо. Кюнау снова нацепил маску мнимого превосходства, всем своим видом выказывая презрение к Ахиму. — Если сумеешь меня переубедить — кажется, это твое любимое словечко, — то я закажу еще по рюмке коньяку и мы выпьем на брудершафт. Согласен?

Глупости. Все это даже не уколы, а укольчики. Нет, Ахим не должен поддаваться на это, должен вести деловой и конкретный разговор. И Ахим заговорил, слегка понизив голос, ибо был убежден, что громкий тон — не аргумент в споре.

— Товарищ Кюнау, еще раз прошу, выслушай меня спокойно, без предвзятости. Хотя бы ради того дела, которому мы оба служим. Получается, что для тебя тонны металла важнее людей, важнее, чем хорошая жизнь тех рабочих и работниц, что трудятся на плавке, на колошниках, на шихте. Я надеюсь, что ты не принадлежишь к тем мещанам, которые уже само это понятие — социалистические идеалы — считают слишком патетическим, затасканным. Революция принесла с собой экспроприацию экспроприаторов, и она должна окончательно покончить с эксплуатацией человека человеком. Но где же это в первую очередь должно произойти, как не на наших, принадлежащих народу предприятиях! Не на нашем комбинате в Айзенштадте? Разве мы строили его, чтобы в один прекрасный день уличить самих себя во лжи? Капитулировать перед лицом действительно огромных трудностей? И что же мы, именем народной власти будем вести себя как стальные магнаты с Рейна и Рура? Это же предательство интересов народа! Нельзя допустить, чтобы наши идеалы, наша программа перечеркивались цифрами, количеством тонн металла. Я буду бороться с каждым, кто отстаивает такую точку зрения. Или он откажется от своих взглядов, или мы откажемся от него. Тут не может быть компромисса. И в своей статье я лишь призывал тебя и руководство завода действовать не приказами и окриками, а подумать над тем, как создать климат, который не сковывал бы дух творчества, изобретательства, а, наоборот, стимулировал его. Что же в этом неверного или обидного? Отравления газом — ведь это давно уже болевая точка на комбинате. А ты мне доказываешь, будто это неизбежное зло. Ведь если бы руководство с гораздо большим рвением, чем до сих пор, стремилось механизировать и автоматизировать работу на шихте и колошниках, каждая тонна металла давалась бы людям не столь дорогой ценой. Вот в эту точку надо бить. И производительность труда, за которой ты так гонишься, резко бы возросла. Надо строить подвесную дорогу, ковши должны наполняться шихтой автоматически… Погоди, я еще не закончил. Я знаю, на заводе есть конструкторское бюро, которое работает над этим. Но, вероятно, недостаточно интенсивно. Рабочие тоже думают над этими проблемами и вносят свои предложения. Например, тот же Хёльсфарт. И ты, прежде всего ты не должен успокаиваться до тех пор, пока не сведешь вместе их усилия. Необходимо использовать все идеи. Но это большая работа, и ты поджимаешь хвост, капитулируешь, пытаешься спастись тем, что призываешь рабочих к еще большим жертвам. И называешь это дисциплиной, рабочей моралью. А рабочие тебе доверяют, идут за тобой, потому что твое слово для них — это слово партии.

Ахим откинулся в кресле, он устал от долгой тирады; на секунду прикрыл глаза, выпил коньяк и налил из кофейника кофе, который успел остыть и показался ему совершенно безвкусным.

Но Манфред Кюнау, выкуривший за это время уже три или четыре сигареты, не собирался отвечать. Слишком серьезными были упреки. Может быть, этот журналист опаснее, чем показался на первый взгляд. Он ведь счел его эдаким далеким от жизни интеллигентиком со всякими завихрениями в голове. Вероятно, он недооценил Штейнхауэра.

Наступила пауза, во время которой каждый старался разгадать мысли другого. Неизвестно, сколько бы они еще просидели молча, но тут тишину нарушил голос официанта:

— Товарищи больше ничего не желают?

Ну и ну! Ахим поднял глаза: на лацкане смокинга партийного значка не было.

Это мы должны пресечь, возмутился про себя Кюнау. Не хватало еще, если, скажем, во время приема западногерманских инженеров из Дуйсбурга он станет выдавать себя за члена партии. Те тотчас решат, что за ними следят.

— Больше ничего не желаете? — еще раз осведомился официант, но, поскольку не получил ответа, продолжил более фамильярно: — Если у вас нет пожеланий, то у меня они к вам имеются. Пожалуйста, товарищи, снимите плащ с батареи. У нас этого делать не полагается. Вон там на стене есть вешалки.

Ахим извинился.

— Сейчас уберу. И принесите нам еще по двойному коньяку. — Он повернулся к Кюнау. — Или ты не хочешь выпить со мной на брудершафт?

Но официант снова продиктовал им свои правила:

— У нас тут, товарищи, не пивная, а ресторан. И заказывать только напитки, например водку с пивом или пиво с водкой, у нас не принято. Могу предложить вам в качестве закуски прекрасный вишневый торт.

— Нет, только не это! — Ахим содрогнулся при мысли о приторно-сладком торте, да еще косточки от вишен придется выплевывать.

— Ну, если это обязательно, — сказал Кюнау, — принесите мне порцию. И, пожалуйста, два пива, а на счет этого господина — два коньяка.

— Как будет угодно. — Официант скользнул за тяжелую бархатную портьеру, приоткрывшую общий зал. Там все меньше оставалось свободных столиков. Смена кончилась.

Кюнау увидел несколько знакомых, в том числе Герберта Бухнера, и вспомнил, что назначил на вечер совещание. Постепенно к нему вернулось спокойствие.

— Твоя логика, — обратился он к Ахиму, — и впрямь может обезоружить. Но должен тебя разочаровать. Твоих глобальных выводов никто не оспаривает. Ликвидировать эксплуатацию — это же старые прописные истины, громкие слова… Но стоит заняться конкретными проблемами сегодняшней жизни завода, все твои аргументы тотчас теряют смысл. Сплошной идеализм, и больше ничего. Я тебе в который раз говорю: твое незнание реальности…

— А угольная пыль, шум, газ — это что, только плод моего воображения?

— Нет, конечно. Но ты же обвиняешь меня в том, что я со всем этим примирился. Даже того хлеще, ты говоришь со мною так, будто я — главный виновник всех этих безобразий.

— Нет, я говорил только о том, что необходимо сделать сейчас: подвесную дорогу, механизированную загрузку вагонеток и так далее.

— Но ведь против этого никто не возражает. Именно это мы и собираемся делать, товарищ Штейнхауэр.

— А я и не писал, что не собираетесь. Я говорил только о том, что все делается очень медленно, что вы теряете время.

Манфред Кюнау удовлетворенно вздохнул. Наконец-то Штейнхауэр сам себя загнал в ловушку. Все сошлось. Автоматизация. Экономия времени. Time is money[8]. Теперь понятно, откуда ветер дует. Так недолго и до того договориться, что промышленные боссы с Британских островов станут твоими союзниками. Кюнау поднялся со стула. Он был рад, что весы снова склонились в его сторону. Теперь надо слушать этого болтуна внимательно, не пропустить ни одного неточного, необдуманного слова.

— Ты видишь причину такой потери времени в нашем плохом руководстве?

— Да.

— Ты говоришь — подвесная дорога. Что ж, это наша общая мечта. А тебе не приходило в голову, что ее нет не только по нашей вине?

— Нет, не приходило.

Ахим почти тотчас понял, что поторопился с ответом. Кюнау встал из-за столика и уже расхаживал перед ним чуть ли не с видом победителя. Отодвинув слегка красную бархатную портьеру, он махнул рукой кому-то из сидящих в другой части зала. Сейчас он будет называть объективные причины, подумал Ахим. Кюнау словно прочитал его мысли.

— В этом и состоит твоя главная ошибка. Ты знаешь, что необходимо для такой подвесной дороги с автоматическим управлением? А? Распределительная подстанция. Ну а для нее что нужно? В огромном количестве реле, переключатели, селеновые выпрямители, пневматика… Тысячи различных вещей, достать которые чрезвычайно трудно, А ты задумывался над тем, где мы их закупаем? В Англии, в Западной Германии. У всех тех, кто нам никак не желает успеха. Кстати, на той неделе мы уже в который раз получили отказ из Бирмингема. Им не удалось одержать политическую победу, они хотят задушить нас экономически. Они же, эти капиталисты, любят нас, как огонь воду.

В этот момент в щелке между портьерами появилась чья-то голова с густым ежиком, напоминавшим щетку. Человек перевел взгляд с одного собеседника на другого и спросил:

— Что это ты, Манфред, мечешься, как тигр в клетке, случилось что-нибудь?

Лицо его показалось Ахиму знакомым, но он не сразу сообразил, что это Бухнер. Без каски и кожаного фартука он выглядел совсем по-другому.

— Да нет, иди доедай свой торт, — ответил Кюнау. Он уже знал, бывая на праздниках, устраиваемых бригадой, что бригадир плавильщиков обожает сладкое — торты, пирожные, взбитые сливки.

— Взгляни на часы, Манфред. Не пора ли?

В самом деле, совещание должно было начаться через полчаса.

Тут появился и официант. Пробираясь с подносом к их столику, он довольно-таки бесцеремонно оттеснил Бухнера.

— Ваш заказ, товарищи. Пиво, — подождав, пока портьеры сомкнутся, официант добавил заговорщическим шепотом: — «Радебергер». — С улыбкой фокусника он снял салфетку, накрывавшую бутылку, и уже громко закончил: — Коньяк. Торт. Не гремучая ли смесь?

Кюнау снова уселся за столик. В душе он проклинал и бригадира, и официанта. Ему казалось, что он говорил очень убедительно, а из-за них сбился, потерял нить.

Ахим тотчас воспользовался его замешательством:

— А чего еще ждать от наших врагов? Чтобы они радовались за нас, помогали нашему заводу, который в какой-то мере уменьшает нашу зависимость от их стали? Если бы так было, они вынуждены были бы признать и народную власть. Но думаю, что этого никак не хочется ни королеве, ни федеральному канцлеру.

— Значит, ты со мной согласен?

— Нет.

— Ты что же, по-прежнему настаиваешь на своем? Все еще уверен в том, что все дело только в наших ошибках?

— Да.

Кюнау не испытывал никакого желания продолжать этот спор.

— Давай лучше выпьем. Твое здоровье. — Кюнау выпил коньяк и принялся за вишневый торт. Косточки он аккуратно выплевывал на вилочку и складывал на край тарелки. — Вкусно, — похвалил он только для того, чтобы сказать что-нибудь. Запивал он пивом. Ахим даже смотреть не мог в его сторону. Но, представив себе, как отреагировал бы на такое сочетание блюд официант, улыбнулся.

Вероятно, именно в этот момент проявилась одна из важнейших черт в характере секретаря парткома. В тех ситуациях, когда он не знал, как вести себя, не мог отразить нападок, чувствовал себя зажатым в угол, он совершал непредсказуемые действия, которые вызывали шок у окружающих. Ахим впоследствии, уже достаточно хорошо изучив Кюнау, как профессиональный биолог охарактеризовал эту особенность с помощью термина из этологии: смещение активности.

— Итак, я по-прежнему убежден, что своими статьями, каверзными вопросами ты только морочишь нам голову, поднимаешь шум, нарушаешь спокойствие и рабочую атмосферу, которая нам так необходима. Поэтому я впредь запрещаю тебе появляться на территории завода без моего согласия. Такое решение мы сейчас примем на заседании парткома. Вахтер получит соответствующие указания. А теперь извини, у меня есть на сегодня дела и поважнее.

Кюнау доел торт и допил пиво, а затем встал и, подойдя к портьере, позвал официанта:

— Счет, пожалуйста.

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

Ульрика с нетерпением ожидала появления на свет своего первенца. В начале октября, когда до родов осталось всего три недели, она ушла в декретный отпуск, и сделала это с радостью, потому что так сам собой прекратился конфликт, который возник у нее со школьным начальством. Но от безделья она не знала, куда деваться. Гулять, лежать, заниматься собой? Ей стало трудно подниматься по лестнице, и вообще собственное тело с каждым днем становилось для нее все большей обузой. Она уже не думала о том, кого ей больше хочется — мальчика или девочку, лишь бы родить поскорее.

Иногда Ульрика рассматривала себя в зеркале, висевшем в коридоре. Бесформенный живот, сильно выдающийся вперед, а бедра такие же по-мальчишески узкие, как до беременности. Лицо отекло, тонкие волосы — вечная ее проблема — и вовсе не хотели лежать. Чтобы не пугать Ахима своим видом, Ульрике приходилось мыть их и укладывать чуть ли не каждый день. Словом, показываться на люди в таком виде ей совершенно не хотелось.

Но сидеть все время дома было скучно, и потому она с удовольствием приняла приглашение Хальки. Та тоже не любила оставаться дома одна, когда Эрих уходил в вечернюю смену. Незадолго перед этим Хёльсфарт как активист получил право приобрести без очереди телевизор. Теперь это довольно массивное сооружение помещалось на комоде среди фарфоровых фигурок, изображавших пастушков и пастушек. Интересно, когда мы с Ахимом сможем позволить себе такой вот чудо-ящик — подумала Ульрика. Экран был не больше книги среднего формата. Но изображение — антенну установили только утром — было довольно четкое. Халька сварила кофе.

— Тебе не вредно сейчас пить кофе, Ульрика? — Халька возилась с телевизором, как с новой игрушкой, совершенно не скрывая своей радости, и каждые пять минут переключала программы. По одной шел детский фильм-сказка, по другой передавали новости.

Это и впрямь казалось чем-то невероятным, ошеломляющим: стоит только нажать кнопку — и станешь свидетелем того, что происходит во всем мире.

Вдруг Ульрика, глядя на экран, застыла от ужаса. И по мере того, как она вглядывалась в изображение, этот ужас рос в ней, а рядом в кресло опустилась Халька, тоже побледневшая, с расширившимися глазами. Это Венгрия. Будапешт, мост Маргит через Дунай. Медленно скользит камера. Люди, бегущие по узким улицам. На мостовой — трупы. Расстрелянных, забитых… И рядом светлая, блестящая полоса реки. Все ближе арки моста. Видны тени повешенных. Вот совсем близко перед объективом голова, шея, веревка… крики, гул непонятных слов, хрип. Микрофон назойливо передает каждый звук. Вот перетягивают веревку через поперечину, тело повешенного ползет вверх, и камера вслед за ним. Глаза вылезают из орбит, вываливается язык. И на фоне всего этого бесстрастный, хорошо поставленный дикторский голос: «Волна народного гнева поднялась против господства коммунистов…»

Ульрика бросилась из комнаты. В туалете ее вытошнило. Вернувшись, она обняла Хальку и заплакала. Какими мелкими и ничтожными показались ей теперь собственные горести. Ну, подумаешь, неприятности в школе. Ну, с Ахимом какое-то отчуждение…

Халька старалась утешить подругу:

— Тебе нельзя волноваться в твоем состоянии. Успокойся.

— Там же убивают коммунистов! Ты разве не видишь, не слышишь? — Но Халька уже давно выключила телевизор. — А что, если с Эрихом и Ахимом… — Она снова расплакалась, не посмев высказать вслух возникшие в ее душе страхи.

Увиденное произвело на Ульрику столь тяжкое впечатление, что и спустя несколько дней ее продолжали мучить по ночам кошмары: она видела своего мужа висящим над Дунаем, а может, это была уже их река — Заале. Она просыпалась в испарине и дрожа прижималась к Ахиму, но он спал так крепко, что ничего не чувствовал. И Ульрика осторожно гладила его по щеке кончиками пальцев до тех пор, пока не успокаивалась.

После венгерских событий, Суэцкого кризиса и Ахиму их семейные неурядицы стали казаться совершенным пустяком.

Речь не только об Ульрике и об их отношениях и даже не о тех неприятностях, которые возникли у нее со школьной инспекцией. Нет, самое неприятное было то, что Манфред Кюнау победил его. Конечно, еще рано ставить точку, и борьба между ними, борьба за понимание социализма: он для людей или, наоборот, люди для него — будет продолжаться.

Принятое решение глубоко задело Ахима. Разумеется, он протестовал и только после серьезного разговора с Мюнцем подчинился партийной дисциплине.

— Не все ли равно, где ты публикуешь свои статьи и защищаешь интересы рабочих? — спросил Мюнц. — Помнишь, ты ведь сам недавно об этом говорил. — Ахим так и не понял, что с ним произошло, повысили его или спустили на ступеньку вниз? Мюнц тоже этого не знал. — Такое, видишь ли, наверху считается соломоновым решением. Привыкай, тебе с этим еще придется не раз столкнуться.

Итак, Ахим был назначен ответственным редактором в заводскую многотиражку и теперь непосредственно подчинялся Кюнау. Это значило, что он должен отчитываться перед ним за каждое свое слово, за каждую фразу. Узнав о новом назначении Ахима, тот с мрачной улыбкой заметил:

— Теперь ты от меня никуда не денешься…

С тех пор лишь первое выступление Ахима было им поддержано: когда он предложил назвать новую газету «Факел».

— Да, — согласился Кюнау, — это хорошо: «Факел»! Не «Пламя» или «Заря», что звучало бы напыщенно. «Факел» — это скромно и напоминает о старых революционных традициях — об «Искре», например. «Факел» — это зажигает. Пусть светит всем…

Нет, все же надо отдать ему должное — на следующий день Кюнау опять похвалил его, и притом публично.

Они находились у Вадицкого карьера, новая разработка которого, по необходимости начатая несколько лет назад, обошлась не в один миллион. Сейчас он был опять закрыт, выскоблен дочиста, последняя тонна известняка давно уже превратилась в шлак. Теперь это место служило стрельбищем для рабочей дружины. Эрик Хёльсфарт, пройдя спецподготовку, командовал взводом, ну а Ахим, с тех пор как возглавил многотиражку, был назначен кем-то вроде комиссара при командире роты. Время, когда им приходилось имитировать выстрелы с помощью детских трещоток, давно кануло в прошлое. Теперь, хотя они и были по-прежнему одеты в синие комбинезоны с красной повязкой на рукаве (настоящую форму рабочая дружина получила позднее), но организованы были уже строго по-военному, стреляли из карабинов и автоматов боевыми патронами. Без сомнения, это придавало всему делу большую серьезность, и на сборах они все время посвящали боевым учениям.

Когда появился Кюнау, дружинники лежали у карьера, чистили оружие, наслаждались последними лучами осеннего солнца и отдыхали от муштры. Кюнау начал свое выступление с того, что вытащил из кармана последний номер «Факела» и, помахав им над головой, похвалил написанную Ахимом передовицу.

— В Венгрии, — объяснял он, — контрреволюционный мятеж, а не народное восстание, как заявляют наши враги. Премьер-министр Надь открыл границы фашистам и хортистам, они проникли в страну через нейтральную Австрию. Именно они устроили кровавую резню: убивали коммунистов, таких, как вы, сознательных рабочих. Нынешним летом уже была попытка устроить подобный путч и в Польше, но она потерпела крах. А что делается в остальном мире? В Западной Германии запрещена Коммунистическая партия. Упрятаны за решетку многие борцы за мир. А преемника Гитлера — гросс-адмирала Деница, — наоборот, выпустили из заключения. Махровый реакционер Штраус — именно ему принадлежат печально известные слова «лучше мертвый, чем красный», — назначен боннским правительством на пост министра обороны. Британия и Франция угрожают Египту, они не могут примириться с потерей Суэцкого канала. Мешая народам, ставшим на путь демократии, усиливая борьбу с прогрессивными течениями внутри своих стран, империализм стремится отвоевать утраченные им позиции.

Характеризуя международное положение, Кюнау почти дословно процитировал передовую из «Факела», написанную Ахимом. Вероятно, таким образом он хотел прекратить их ссору, начавшуюся еще в апреле, когда Кюнау и в самом деле удалось добиться, чтобы Ахима не пропускали на комбинат. Стоило ему на проходной вытащить свое удостоверение с надписью «Пресса», вахтеры угрюмо бросали: «Вход запрещен». Однако он просто перестал бы уважать себя как журналиста, если бы все же не нашел возможностей проникать на комбинат, разговаривать с рабочими и получать нужную ему информацию. Для этого существовало много разных способов. Помогал и Хёльсфарт. Однажды Ахим под покровом темноты даже через забор перелез.

Когда Кюнау стало об этом известно, он вне себя от ярости буквально бросился в корпункт газеты «Вархайт», который вместе с другими учреждениями, в том числе и со школьной инспекцией, размещался в бараке.

В это время Ахим вел крайне неприятный разговор со школьным инспектором, немолодым уже человеком с седой бородкой «а-ля Калинин», — инспектор остановил Ахима прямо в коридоре.

— Мне, товарищ Штейнхауэр, необходимо побеседовать с вами в спокойной обстановке. Речь идет о вашей жене.

Об Ульрике? Странно, подумал Ахим. Быть может, они хотят, учитывая ее беременность, уменьшить ей нагрузку? Ведь на нее и классное руководство навалили, и даже чужие предметы, немецкий и русский языки.

— Видите ли, ее поведение вызывает у нас тревогу. Она упорно отстаивает свою точку зрения, которая принципиально противоречит нашим социалистическим методам воспитания.

— Извините, я не понимаю.

— Кого не понимаете? Жену?

— Нет, вас.

— Что же, вероятно, в таком случае нам не избежать неприятного разговора с ней на педсовете и, возможно, на родительском комитете школы. Но, может быть, вы все же сами разъясните жене всю пагубность избранной ею позиции? Вы ведь как-никак партийный работник и корреспондент областной газеты.

И он стал подробно объяснять, в чем состоят ошибки Ульрики, упомянув при этом имена ее учеников: Бернда Хёльсфарта и Райнера Гариша, сына той самой Лизбет, которая работала на шихте. Но в чем именно обвиняли Ульрику, Ахим не мог понять. В тот момент и появился Кюнау. Было видно, что он вне себя от ярости, но изо всех сил сдерживается и только внимательно прислушивается к тому, что говорит инспектор по поводу Ульрики. Вскоре он заметно успокоился, а под конец ядовито заметил:

— Вот, значит, какой дух в вашем семействе?! Я узнал и о твоих эскападах, Штейнхауэр. Ночью лезть через забор… Ты, видно, совсем ума лишился.

Терпение у Ахима лопнуло.

— Да пошли вы все к черту! — бросил он и, не оглянувшись, вошел в кабинет, захлопнув за собой дверь.

Началось все это совершенно невинно, и Ульрика никак не могла предположить, что ее ожидают такие неприятности. Сразу после переезда в Айзенштадт она вышла на работу. Кроме часов по своим предметам, ей из-за длительной болезни одного из учителей пришлось взять и классное руководство в седьмом классе. До конца года оставались считанные недели, выпускать класс и выставлять оценки в дневники она должна была сама. Ульрика с большой серьезностью отнеслась к этим новым для себя обязанностям. Она старалась лучше познакомиться с каждым учеником, ни в коем случае не допускать предвзятости. Ситуация в школе была далеко не простая, и, может быть, в конечном счете именно это явилось причиной ее последующих разногласий с начальством.

Айзенштадт все еще считался новостройкой. Нехватки ощущались буквально во всем. Старая городская школа — мрачноватое кирпичное здание кайзеровских времен (так же как и вокзал, и до смешного маленький почтамт) — уже давно не вмещала детей, появившихся в городе, ибо с окончанием строительства каждого нового многоквартирного дома в Айзенштадт переезжали новые семьи. В школьном здании было всего десять кабинетов, а детей — уже больше двадцати классов, и в каждом нередко по сорок учеников. В новой части города уже сооружалось современное школьное здание, однако до конца строительства было еще далеко. Поэтому школе были выделены самые разные помещения, и Ульрике еще повезло, что из-за беременности ее оставили в главном здании. Другие учителя где только не проводили занятия, даже в полуразвалившемся старом замке, и частенько, закончив урок, усаживались на велосипед и мчались в другой конец города — на следующий урок. Многие наверняка показывали при этом неплохие спортивные результаты.

Каково было директору, работая в таких условиях, сохранять хотя бы маломальский порядок, а тут еще новички вроде Ульрики пытаются экспериментировать, проявляют инициативу, подвергают сомнению давно апробированные и оправдавшие себя методы. Как здесь сохранить спокойствие?

Вначале Ульрика, разумеется, опиралась на оценки, поставленные ее предшественником. Однако по мере знакомства с классом и по результатам опросов и контрольных она все больше убеждалась в том, что прежние оценки не соответствуют знаниям ребят. Вероятно, Ульрика была строже к ученикам, чем ее заболевший коллега, и совершенно не обладала способностью закрывать один, а то и оба глаза на печальное положение дел. Самое большое расхождение между ними было в оценках по двум основным предметам: немецкому и русскому языкам.

Обеспокоенная этим, Ульрика, несмотря на протесты Ахима, допоздна засиживалась над учебниками и методическими пособиями — ей хотелось как можно быстрее преодолеть отставание ребят, к тому же ей казалось, что она тоже виновата в слабых знаниях учеников, из-за собственной неопытности или ошибок в методике — ведь ее специальностью были не немецкий и русский, а химия и биология.

Ульрика решила проводить дополнительные занятия с теми ребятами, которых, объективно говоря, нельзя было аттестовать не только за седьмой, но и за шестой класс. Это отнимало много сил и времени, но, когда она увидела первые результаты своих усилий, ей показалось, что это она, а не ее ученики, заслужила наконец лучшую оценку.

Только с одним мальчиком, как она ни билась, ничего не выходило. Звали его Райнер Гариш, и скоро он стал для нее не просто неуспевающим учеником. Случай Райнера Гариша стал, так сказать, прецедентом.

Ульрика никак не могла упрекнуть себя в том, что этот мальчик вызывал у нее неприязнь. Напротив. Она вообще любила детей, всегда готова была похвалить, даже за самые минимальные успехи. Ведь этот Райнер, в отличие от некоторых других мальчишек в классе, не был ни лентяем, ни олухом. Он держался даже чересчур тихо, робко, часто сидел задумавшись и склонив набок свою кудрявую голову, словно спал с открытыми глазами, и всякий раз вздрагивал от испуга, когда Ульрика обращалась к нему с каким-либо вопросом. Нередко мальчишки и девчонки в классе дразнили его, и он с трудом сдерживал слезы. Ульрика, когда замечала это, всякий раз им строго выговаривала. Ей было искренне жаль мальчика.

Однако, как она ни билась, толку не было. Тогда она решила пойти к нему домой. Из сведений, записанных в классном журнале, Ульрика знала, что мать мальчика — вдова, одна растит двоих детей, работает на комбинате и недавно переехала в новую квартиру. Может, у мальчика в семье плохая обстановка и это мешает ему учиться?

Однако она ошибалась. Луиза Гариш была, как в этом уже мог убедиться Ахим, женщина решительная и энергичная, в ее внешности было что-то южное, даже цыганское, сын и в этом совершенно не походил на мать. В их квартире, точно такой же, как у Ульрики, царили идеальная чистота и порядок. После того как обе женщины преодолели смущение, Луиза рассказала, что всю отделку квартиры пришлось взять на себя: красить, белить, обои клеить. Помогал ей только сын. Нет, мужчина в доме ей не нужен, да и детям нелегко было бы привыкать к чужому человеку… Словом, они разговорились по душам.

Замуж Луиза вышла в войну, толком даже не зная будущего мужа. С фронта он не вернулся. Дочка росла у ее родителей в деревне, но с сыном, зачатым во время короткого солдатского отпуска, она не хотела расстаться. В Магдебурге бомбежки усиливались с каждым днем, и однажды во время воздушного налета ее с малышом засыпало в подвале бомбоубежища. Откопали их только спустя двое суток, которые она провела в неописуемом кошмаре.

— Может быть, от этого мальчик и вырос таким? — спросила она Ульрику. — Говорят ведь, что первые жизненные впечатления очень много значат для человека. Знаете, он часами рисует героев из детских сказок — Красную Шапочку, Волка. А вон Храброго Портняжку из фанеры выпилил и раскрасил. Но над книжками сидит, сидит, а выучить ничего не может.

Ульрика удивилась. До сих пор она не подозревала о художественных способностях мальчика. Ему обязательно надо помочь. Но и образование какое-то он должен получить. Вероятно, нужно оставить его в седьмом классе еще на год и позаниматься с ним дополнительно. Она уже хотела сказать об этом его матери, но все же решила еще раз посоветоваться со своим предшественником, который осенью перенес тяжелый инфаркт и с тех пор все еще лежал в районной больнице.

Прихватив с собой классный журнал, Ульрика отправилась к нему. Сразу же было видно, насколько тяжело болен этот человек, бледный, лысый, с почти прозрачной кожей на лице. Он был уже ходячим, и они вышли в парк, уселись на нагретую солнцем скамью под соснами. Ульрика хотела выяснить, почему Райнера Гариша, не усвоившего толком программу шестого класса, все-таки перевели в седьмой. Она считала это несомненной педагогической ошибкой. Собственно, ради этого она и проделала неблизкий, с тремя пересадками, путь.

— Мальчик не только совершенно не владеет правилами орфографии и не то что по-русски, по-немецки не в состоянии правильно построить фразу. Хотите, покажу вам его последнюю работу? Можно подумать, что это каракули дошкольника.

— Дорогая коллега, — вздохнул учитель, — все, о чем вы говорите, для меня, конечно, не новость. Но вы должны меня понять. Я ведь всякий раз, и после пятого, и после шестого класса, настаивал на том, чтобы мальчика оставили на второй год. Однако педсовет меня не поддерживал. Во-первых, мне было сказано, что по всей стране ведется кампания по борьбе с второгодниками. Во-вторых, это ребенок из рабочей семьи, и нас могут обвинить в ошибках в социальной политике. И, в-третьих, у нас твердо стоят на том, что, если ученик не усваивает программу, в этом прежде всего виноват учитель. Усвоить учебный материал может всякий, дело лишь в правильной методике. А для того, чтобы отстаивать свою точку зрения, у меня не хватило ни вашей решительности, ни энергии. Да и сердце очень уж донимало.

И он, взглянув на верхушки сосен, осторожно приложил руку к левой стороне груди, а затем стал щупать пульс. Ульрика поняла, что разволновала его, и поспешила проститься.

На ближайшем педсовете она заявила, что этого ученика, ради его же собственной пользы, нельзя переводить в следующий класс. У него просто не хватает способностей, объяснила она. У мальчика есть другие склонности, например, он очень хорошо рисует, но это не может искупить полного незнания основных предметов.

Директор вызвал ее, пригласил и инспектора, чтобы направить неопытного молодого педагога в нужное русло. Она не сдавалась, упрямо отстаивала свою точку зрения. И вот теперь на нее решили нажать через Ахима.

Вернувшись в тот день с работы, он сразу же рассказал Ульрике о своем разговоре.

— Вдруг хватает меня за рукав, прямо посреди коридора, начинает говорить без остановки, в чем-то, не пойму, в чем, тебя обвиняет, брызжет в лицо слюной и бороденку теребит без конца. Очень неприятно. А еще неприятнее, что под конец разговора с ним я понял: тебя обвиняют в том, что ты в своем классе якобы ущемляешь интересы детей рабочих. Они называли сына Лизбет Гариш и Бернда, младшего брата Эриха Хёльсфарта.

— Все это просто ложь и клевета! — У Ульрики от волнения задрожали губы. — Я как раз называла Бернда, чтобы подчеркнуть свою объективность, показать, что я ни в коей мере не считаю детей рабочих более тупыми и неспособными. Ведь Бернд-то уж никак не голубых кровей и не из семьи банкиров, а получает у меня, поскольку того заслуживает, отличные оценки.

— Хорошо, хорошо, — поспешил прервать ее Ахим. — И все же инспектор весьма настойчиво советовал мне убедить тебя вести себя разумно. Я и сам вижу, в каком нервозном состоянии ты последнее время находишься. Ты придаешь мелочам слишком большое значение. Может, тебе и в самом деле надо сквозь пальцы посмотреть, если кто-нибудь из учеников отстал немного?

Ахим не стал рассказывать Ульрике, что Кюнау был свидетелем их разговора с инспектором. Нет уж, хватит ей своих неприятностей.

— Да ты не слушаешь меня! — почти крикнула Ульрика, видя, что Ахим задумался о чем-то другом. — Я вообще удивляюсь твоему внезапному интересу к моей работе. Надо было, чтобы кто-нибудь гадостей про меня наговорил? Разве ты раньше спрашивал, как у меня дела?

Это было справедливо — ее делами он совершенно не интересовался. Ему достаточно было своих забот, и он радовался, что хотя бы у Ульрики все в порядке.

— Послушай, Ульрика. — Теперь он старался успокоить ее. — Ты же видишь, какие перемены происходят в городе буквально с каждым днем. Айзенштадт — огромный эксперимент. Ну а до школы пока не добрались, Тут еще не до экспериментов. Это мнение инспектора. И знаешь, в данном случае я с ним согласен.

— Ты не прав. Нельзя отрывать одно от другого. Либо мы и школьную систему перестраиваем — то есть вводим новые программы и новые методы преподавания, — либо мы будем выпускать только посредственности и лицемерно заявлять при этом, что воспитываем нового человека.

— И все эти громкие слова из-за одного-единственного двоечника?

— Вот именно. Потому что тут, как мне ни жаль этого Райнера, дело не в нем, а в принципе. И вся эта каша заварилась совершенно не по моей вине.

— А по чьей же?

— Все дело в непоследовательности и трусости школьного начальства и в оппортунизме некоторых инспекторов, которые прикрываются калининскими бородками…

Их спор мог продолжаться до бесконечности. Но Ахим первый прекратил бессмысленную перепалку. Он видел, что Ульрика разволновалась, курит уже вторую сигарету, а это в ее положении очень вредно.

Больше они на эту тему не говорили. И только после летних каникул, когда Ульрика узнала, что, несмотря на ее возражения, Райнера Гариша все же перевели в восьмой класс, она с горечью сказала:

— Безответственность, с какой порою решаются судьбы детей, кажется мне просто чудовищной. Я ведь знаю, что Райнер Гариш в восьмом классе учиться просто не сможет, а это пагубно отразится на его психике. И никакими якобы марксистскими фразами эту азбучную истину не опровергнуть. То, что мы впервые в истории Германии осуществляем право на всеобщее образование, отнюдь не означает, что все у нас обладают одинаковыми способностями для получения этого образования. Между людьми просто существует биологическое неравенство: у одного человека одни способности, у другого другие. Что в этом вредного и неправильного?

Разумеется, Ахим понимал все это не хуже Ульрики и не стал ей возражать. Однако и не поддержал, не встал на ее сторону в конфликте со школьным начальством.

Ему самому было несладко. Теперь он непосредственно подчинялся Кюнау и должен был внимательно следить за каждым своим словом. Оставалось только надеяться на то, что события в Венгрии послужат для всех уроком, перед лицом реальной угрозы люди начнут относиться друг к другу с большим уважением и доверием.

Когда Ахим вернулся с учений, он уже в дверях квартиры почувствовал: что-то произошло. Ульрика не вышла, как обычно, навстречу. Он позвал ее, но ответом была лишь гулкая тишина. Ахим заглянул на кухню, в спальню, в ванную, но Ульрики нигде не было. Обойдя все комнаты, он вернулся в прихожую и обнаружил прикрепленную к зеркалу записку — листочек розово-голубой почтовой бумаги, заполненный характерным мелким почерком. Лишь прочитав записку, он наконец понял: Ульрику в его отсутствие увезли в районную больницу (в Айзенштадте была только поликлиника). Но ведь до положенного срока оставалось еще много времени. И собираться ей пришлось спешно — теперь Ахим понял, почему, едва вошел, его охватила тревога: на стульях и на диване лежали вещи Ульрики, а ведь она такая аккуратная! Ахиму стало страшно.

…В тот день, после того как Ахим ушел из дому, у Ульрики началось кровотечение. Халька, по счастью забежавшая ее проведать, тотчас вызвала шофера директора комбината, и тот отвез их в больницу. Врач, осмотрев Ульрику, решил госпитализировать ее.

— Доктор, скажите мне правду. У меня что, выкидыш начинается?

— Успокойтесь, на таком сроке уже не может быть выкидыша. Как это вам в голову пришло? Впрочем, понимаю, — он улыбнулся, — ведь у вас первые роды, и вы, как все женщины в таком положении, начиная с Евы впадаете в панику.

Нет, она не паниковала, просто она помнила слова, сказанные ей когда-то другим доктором: «Вы, вероятно, больше никогда не сможете иметь ребенка…» Никогда, никогда… Как же ей хотелось, чтобы он ошибся, кажется, ничего в жизни она не желала так страстно.

Ахим навещал ее в больнице каждый день, ему приходилось добираться после работы из Айзенштадта поездом. Смущенный и испуганный, он присаживался на краешек ее кровати. Теперь Ахим волновался гораздо больше Ульрики.

В туманный холодный день, первый день ноября, Ульрика родила дочь, которую они с Ахимом назвали Юлией.

ПЯТАЯ ГЛАВА

Вероятно, во всем городе не осталось теперь человека, жизнь которого так или иначе не была бы связана с комбинатом. Сотни людей каждый день приезжали на автобусах и поездах, чтобы помочь ему встать на ноги. И уносили отсюда не только зарплату — надежду на будущее, а может быть, и веру в себя. Далеко по всей округе разносился гул машин, а по ночам окна домов освещались отблесками пламени двадцати гигантских факелов, от которых розовело ночное небо и бледнели звезды. Учителя (в городе строилась уже вторая школа) учили детей, чьи родители работали на комбинате, продавщицы (мужья их тоже работали на комбинате) обслуживали в новых светлых магазинах жителей города, число которых увеличивалось по мере того, как рос завод. Пекари пекли хлеб, мясники рубили мясо для тех, кто днем и ночью стоял у полыхающих печей, дававших республике самое важное — металл. Люди, съехавшиеся сюда из разных мест, быстро привыкали друг к другу, ведь теперь они стали соседями по подъезду, по дому. И если на комбинате что-то происходило, замедляя привычный темп работ, это тотчас чувствовали все. Люди, казалось, и болели вместе с заводом.

Трудности начались с приходом в тот год очень ранней и холодной зимы. Еще в ноябре густые туманы нарушали ритмичную работу транспорта, люди опаздывали на работу, составы с рудой и буроугольным коксом прибывали в Айзенштадт с серьезными нарушениями графика. Увеличились простои, особенно обострилась ситуация у плавильщиков, которые совсем недавно взяли на себя обязательство увеличить ежемесячный выпуск металла на тысячу тонн. Добиться этого можно было лишь с помощью всех остальных цехов и, главное, технического отдела.

В самый острый момент все бригадиры, мастера и инженеры, работавшие на ответственных участках, были созваны на совещание. Люди, хоть и уставшие от неполадок, но все же довольные тем, что удалось предотвратить серьезный срыв в выпуске продукции, сидели за столами, украшенными букетиками осенних астр, и отдыхали в теплом и уютном конференц-зале нового Дома культуры. Вел совещание директор, Фриц Дипольд, — он был назначен директором еще тогда, когда на месте будущего завода были лишь луковые поля и огуречные плантации. Склонившись своим массивным телом над трибуной, он то и дело подливал в стакан минеральной воды, Дипольд заметно волновался. Он страдал тяжелыми сердечными приступами, несколько лет назад свалился с инфарктом, но, и выкарабкавшись, не щадил своего здоровья. Водянисто-голубые глаза, редкие серые волосы, плохо прикрывавшие массивный череп, широкие, как у зайца, передние зубы — несмотря на такую внешность, этот человек внушал симпатию.

— Идеи, дорогие товарищи, новые идеи, — говорил он, — вот что нам сейчас остро необходимо. Напрягите свои головы. Мы должны не просто вкалывать изо всех сил, нужно как можно лучше овладеть техникой. Надо осознать наконец себя истинными хозяевами производства.

Во время выступления директора у Эриха Хёльсфарта возникло чувство, будто эти слова обращены именно к нему. Он еще до начала совещания твердо решил выступить. И слова Дипольда ободрили его. Хёльсфарт хотел предложить новый метод, который позволил бы рабочим комбината в какой-то мере избежать простоев.

Эрих был не бог весть каким оратором, выступать не любил, особенно перед большой аудиторией, хотя прекрасно знал всех присутствующих, а со многими, за исключением некоторых мастеров и инженеров, был на «ты». И если он, несмотря на свою обычную скованность, все-таки попросил слова, это означало, что он собирается говорить о чем-то серьезном.

— Прошу вашего внимания, коллеги, — начал Эрих, и на него тотчас обратились глаза всех присутствующих. Это было самое трудное: сразу оказаться в центре внимания и не растеряться, не сбиться с мысли. Недавно он на таком же собрании выступил со своим предложением, которое условно называл «эффект термоса», тоже очень волновался, но заслужил аплодисменты слушателей и третью медаль рационализатора. С тех пор его предложение широко использовали — пускали пар над колошниками, чтобы разгонять ядовитые газы. А сейчас он хотел предложить метод борьбы с простоями.

Выступая, он следовал совету, который однажды дал ему Ахим Штейнхауэр: отыщи в зале какую-нибудь точку, а лучше выбери кого-нибудь из слушателей и представь себе, что говоришь с ним наедине, и тебе сразу станет легче… Так он поступил и сегодня: во время своего выступления смотрел то на Дипольда, то на Кюнау.

— Если плавильный цех является, образно говоря, сердцем комбината, — говорил Эрих, — то наши центральные мастерские можно сравнить с нервами. Мы, слесари-ремонтники, бываем повсюду. Мы сразу видим, где что не так, отчего и почему возникают простои, нехватка сырья, запчастей, словом, почему работа не идет как надо.

— Ишь, заливается! — раздалось откуда-то из задних рядов.

— А как быть, — подхватил другой голос, — если такой туман, что и собственного носа не видно. Приходится простаивать.

— Так мы и будем все на туман списывать? — Эрих не был готов к тому, что его тотчас начнут перебивать. — Он завтра рассеется, но простои ведь не исчезнут. Я хочу о принципиальных вещах сказать. Прежде всего недостатки надо искать у себя, а не у господа бога.

— Послушай, Рыжий, что ты все вокруг да около, не тяни резину, — вновь перебили его.

— В общем, есть один железнодорожник — то ли из Саксонии, то ли из Дрездена, то ли из Цвиккау. Он вот что придумал, я об этом в газете прочитал, — в каждой поездке он записывает время простоя на бумажке: что по его вине произошло — в один столбик, а что по объективным причинам — в другой. В итоге он все суммирует и вычитает из нормы. Так он получает реальное время, которое затрачивает на работу…

Последние слова Хёльсфарта потонули в общем шуме. Эту реакцию вызвало уже само слово «норма». Гул в зале усиливался. Одни громко перешептывались, другие переругивались, третьи даже перешли на крик. На Эриха обрушился целый шквал голосов.

— Я-то думал, что у нас тут речь пойдет о тумане, — раздался из задних рядов чей-то насмешливый голос. Эрих узнал — это был бригадир Мулле Вамсбах. (За торчащие вихры и вечную щетину на унылой физиономии Мулле Вамсбаха прозвали Кактусом, а его высокую дородную жену — Азалией), — а тут говорят о нашем кармане, — докончил Мулле.

— Да нет же, ты не понял, — возразил ему резкий женский голос. — Конечно, о тумане, но только в твоей голове. — Эрих узнал Лизбет Гариш. — Давно пора твоей Хризантеме тебя к рукам прибрать, а то болтаешь невесть что.

— Азалии, Лизбет, Азалии!

Но опасное слово «норма» было произнесено. И точно джинна выпустили из бутылки. Очень многие видели в этом оружие, направленное против их брата-рабочего. Лишь один раз, несколько лет назад, им злоупотребили, допустили ошибку, и какую же сумятицу внесла эта ошибка в головы многих рабочих! Они стали испытывать чуть ли не суеверный страх перед словом «норма».

Все же, спасибо Лизбет, люди, посмеявшись над ее словами, немного успокоились, и Эрих смог продолжать.

— Поймите же, речь идет не о норме как таковой, а о жонглировании нормой, о подмене, даже о спекуляции резервами времени. Тут спрятать несколько минут, а там вновь использовать, когда в них появляется нужда…

Эрих упрямо гнул свое, и возмущение его словами вспыхнуло с новой силой.

Тогда со своего места поднялся Фриц Дипольд.

— Прошу тишины, — потребовал он громовым голосом. — Мы что тут с вами, в детском саду находимся?!

Его вмешательство несколько успокоило зал. Выкрики и шум прекратились.

За Эрихом слова попросил инженер Дортас, начальник плавильного цеха. Худой, нервный, одетый с претензией на элегантность — красная бабочка украшала его белоснежную рубашку, — он стоял в несколько небрежной позе.

— Давайте вести разговор, как взрослые разумные люди, которые тянут одну упряжку, — поддержал он директора. — Конечно, мы должны внимательно и серьезно рассматривать каждое предложение, даже если оно кажется нам не совсем обдуманным, как это только что было с нашим коллегой Хёльсфартом. — Далее инженер стал подробно рассказывать о тех технологических экспериментах, которые проводились под его руководством.

Когда он закончил свое пространное выступление, страсти в зале, казалось, уже окончательно улеглись, но тут вдруг поднялся Герберт Бухнер, широкоплечий коренастый человек, необычайная самоуверенность и упрямство которого были хорошо известны на комбинате.

— Я все же хотел задать еще один вопрос Хёльсфарту. Откуда, ты говоришь, был тот железнодорожник?

— Из Цвиккау или из Дрездена, — с охотой откликнулся Эрих, он надеялся, что бригадир плавильщиков поддержит его.

— Из Саксонии, значит? Передай-ка ему горячий привет и скажи, чтобы он у себя в Дрездене лучше побеспокоился бы о том, чтобы кокс к нам своевременно поступал. Пусть запишет это на своей бумажке, а лучше прямо на лбу. Ну а ты и твои мастерские, чем всякими глупостями заниматься, позаботились бы о том, чтобы дать нам побольше резцов для выпускных отверстий, — с этими словами он плюхнулся на свое место, и стул затрещал под его грузным телом.

Но теперь и Эрих уже не мог сдержаться. Он вскочил на ноги, так что стул отъехал в сторону, подвинул его к себе и оперся на спинку, которая тут же угрожающе заскрипела — Хёльсфарт был тоже не из коротышек.

— Вот уж никак не ожидал, товарищ Бухнер, что ты так мелко плаваешь…

— С каких это пор я для тебя не просто Герберт, а если уж обязательно товарищ, то и по фамилии? — Бухнер, ошарашенный внезапным выпадом Хёльсфарта, лицо которого так пылало, что почти сливалось с рыже-красной шевелюрой, смущенно почесал густой, как щетка, ежик на голове.

— Ты свои резцы получишь, это я тебе обещаю. Ну а что касается тумана в голове, о котором говорила Лизбет, то о нем тебе придется самому позаботиться. Еще я тебе обещаю, что мы устроим вам беспокойную жизнь — снизим с помощью нового метода время, затрачиваемое на ремонт. И на шлаковозах, и на ленточном конвейере, и на ковшах, и на фурмах, и на всем остальном. Слышите?! А вы — вы как бревна посреди дороги!

На сей раз никто уже не перебивал и не смеялся. Слова Эриха явно произвели впечатление.

— Ты нам тут столько наговорил, — примирительно сказал Бухнер, — на целый пятилетний план хватит. — Он хотел пошутить, но никто не засмеялся. Слишком уж серьезно и решительно говорил Хёльсфарт.

Многие обратили внимание на то, как сдержанно вел себя на совещании Манфред Кюнау, его выступление состояло сплошь из общих мест, он не поддержал ни Хёльсфарта, ни Бухнера — главной своей опоры среди бригадиров — и таким образом сделал именно то, что сам часто критиковал в других: сохранил нейтралитет.

— В следующий раз, — резко бросил ему Дипольд, когда народ начал расходиться, — ты будешь вести собрание. Хочешь в сторонке отсидеться? Хорош секретарь парткома, пару ничего не значащих слов промямлил, а потом словно воды в рот набрал.

Вероятно, директор, известный своей прямолинейностью, и представить себе не мог, что творилось сейчас в душе у Кюнау, гвоздем стучало в мозгу. Когда произошел несчастный случай с Беккером, Дипольд находился в санатории. Ему послали телеграмму, и он тотчас, прервав лечение в Бад-Либенштейне, вернулся на комбинат, чтобы самому установить причины гибели рабочего, произнести речь на его могиле. Во время следствия все это было поставлено ему в плюс: именно так надо поступать настоящим руководителям. А секретарю парткома пришлось выслушать в свой адрес множество упреков. Потом состоялся суд, мастера пятой печи приговорили к году лишения свободы за несоблюдение техники безопасности и халатность, приведшую к гибели человека и ряду несчастных случаев. Однако мастер подал апелляцию, в которой объяснил, что отравления газом не были чем-то исключительным, они происходили постоянно и с ними давно уже примирились. В связи с этим неделю назад состоялось повторное заседание суда. Теперь уже вина возлагалась не на одного мастера. Прокурор обвинил начальника плавильного цеха инженера Дортаса и даже секретаря парткома в том, что они вовремя не обратили должного внимания на опасные последствия утечки газа, и таким образом тоже несут ответственность за несчастные случаи. Разумеется, они с Дортасом отделались общественным порицанием. Инженеру ничего, он беспартийный. Кюнау обсуждали на бюро окружного комитета, влетело ему как следует, и, что хуже всего, лично от первого. После этого Кюнау твердо решил: safety first — осторожность прежде всего. Может быть, то, что предлагает Хёльсфарт, — неплохо, но спешить не стоит. В довершение всего теперь выходило, что начальство поддерживает позицию Штейнхауэра в той его проклятой статье, и все вопросы, о которых они говорили с глазу на глаз, стали предметом обсуждения на комбинате. Да, он получил урок, впредь будет осторожнее, не даст ни на чем себя поймать. И как подозрительно этот Хёльсфарт смотрел на него во время своего выступления… За всем этим явно кто-то стоит. Кюнау обвел глазами зал. Наверняка где-нибудь в уголочке сидит Штейнхауэр, злорадствует и ловит каждое его необдуманное слово.

Быть может, Фриц Дипольд проявил бы больший интерес к предложению Хёльсфарта, если бы ему неожиданно, в буквальном смысле слова как снег на голову, не свалились гости из Дуйсбурга и Зальцгиттера. Правда, он уже встречался с ними на Лейпцигской ярмарке и знал, что они хотят, если представится такая возможность, посетить его комбинат. Но теперь, когда туман и обильные снегопады создали почти аварийную ситуацию, время для обмену опытом по низкошахтным печам было совсем неподходящее. В довершение всех неприятностей у доктора де ла Мотте и инженера Кестена, добиравшихся в Айзенштадт на машине, по дороге случилась поломка, и они тщетно пытались отыскать мастерскую, в которой починили бы их «опель-олимпию».

Дипольд изо всех сил старался им помочь и наконец, после многочисленных телефонных звонков, нашел каких-то частников. Гостей поместили в Мегдешпрунге — старинном постоялом дворе на берегу Заале, где еще во время осады Магдебурга останавливались офицеры Тилли[9]. Совсем недавно постоялый двор был отреставрирован и теперь служил комбинату ведомственной гостиницей.

После того как инженер Дортас познакомил маленькую делегацию с заводом и подробно рассказал об айзенштадтском методе, гостей пригласили поужинать в отдельном кабинете ресторана Дома культуры, предварительно строго предупредив того самого не в меру усердного официанта, чтобы в присутствии западных немцев он не называл всех товарищами.

— Должен вам сказать, — начал де ла Мотте после того, как все уселись за столик, — что увиденное здесь произвело на меня сильное впечатление. Этот низкошахтный метод столько обсуждался в теории, а вы на практике добились весьма ощутимых результатов, заложили основу, так сказать, целого направления… — Кестен поспешил подтвердить его слова, да и другие два западногерманских инженера, приехавшие в Айзенштадт поездом, согласно кивнули.

— Не могли ли бы вы, коллега Дортас, ответить нам на несколько вопросов? Ну, например, каковы результаты ваших исследований состава шихты?

— Охотно отвечу. — Дортас, разумеется, знал, что западные коллеги еще очень слабо знакомы с методом добычи металла в низкошахтных печах, потому-то они и приехали в Айзенштадт. — Принцип выплавки очень прост и сводится к следующему…

Но в этот момент его довольно-таки бесцеремонно перебил официант. И на сей раз облаченный в черный смокинг, он, ловко снуя у столика, подал жаркое, откупорил еще две бутылки знаменитого «Линденблатта» и, разливая вино по бокалам, произнес:

— Господа, прошу вас, прервите разговор, чтобы в полной мере насладиться фазаном. Это редкое блюдо приготовлено на самом высоком кулинарном уровне. Фазан вымочен в соусе из мадеры с добавлением джина, приправлен можжевеловой настойкой. Блюдо, должен заметить, для истинных гурманов. Сейчас жаркое как раз той температуры, какая необходима, чтобы в полной мере ощутить все его вкусовые качества.

Фриц Дипольд выслушал эту тираду в некоторой растерянности, он и не подозревал, что о еде можно говорить с таким пафосом.

Заметив удивление директора, гений сервировки умолк, не зная, как его расценить: как одобрение или, наоборот, порицание.

— Или я не прав, това… — но тут же, спохватившись, поправился: — господин директор? — И, не дожидаясь ответа, исчез за бархатной портьерой.

Дортас, явно смущенный этой сценой, молча поправлял красную бабочку.

Де ла Мотте рассмеялся и с легкой иронией в голосе спросил Дипольда:

— У вас теперь в рабоче-крестьянском государстве все официанты так разговаривают?

— Нет, конечно, — ответил Дипольд. — Просто раньше он служил у графа, в замке на Заале, прямо напротив вашей гостиницы. Поэтому он так высокопарно выражается. Когда господин граф перебрался на Запад, мы пожалели беднягу и устроили сюда.

После этого небольшого интермеццо между инженерами снова завязался профессиональный разговор о гранулированности шихты, о недавно полученном в Лауххаммере высокотемпературном буроугольном коксе, о горючих компонентах, и Дипольд, слушая все это, спрашивал себя, какую, собственно, пользу может получить его комбинат от этого внезапного, скорее не визита, а наскока западных немцев.

Дипольд вновь прислушался к общему разговору. Кто-то из западногерманских инженеров коснулся происшедшего на заводе полгода назад несчастного случая. Дортас, как всегда вежливый и корректный, объяснил: да, один рабочий действительно упал и разбился насмерть. Его, как начальника цеха, привлекли к суду…

Зачем он поддерживает с ними этот ненужный разговор, думал директор. Вот когда бы этот официант с его дурацкой болтовней оказался кстати…

— Да что вы говорите? — удивился Кестен. — Я ведь, знаете, уже больше двадцати лет работаю в металлургии, еще в тридцать восьмом году у Хеша в Дортмунде предложил заменить добавки известняка эквивалентной массой извести. О результатах моих тогдашних экспериментов вы можете прочесть в журнале «Металл и сталь»… Меня поражает ваша здешняя, прямо скажем, странная щепетильность. Это же просто какое-то непонимание реальной действительности. Ну, погиб один человек… Моя нынешняя фирма, «Клекнер-Гумбольдт-Дейтц АГ», сейчас готовится основать филиал в Бразилии. И если там будет создаваться комбинат, подобный вашему, заранее ясно, что человеческих жертв не избежать.

Дортас молчал. Видимо, он просто не знал, что ответить. Тогда Дипольд, может быть излишне взволнованно, сказал несколько слов о ценности каждой человеческой жизни в социалистическом обществе.

Де ла Мотте — у него от выпитого вина порозовели щеки в тон лысине — попытался успокоить директора:

— Дорогой господин Дипольд, мы же не имели в виду ничего плохого. Даем вам честное слово, мы испытываем чувство огромного уважения к тому, что вы здесь создали. И создали буквально на пустом месте.

Кестен дополнил его:

— Ради бога, господин Дипольд, извините меня. Я только хотел подчеркнуть, что инженеры не виноваты в несчастных случаях. Кстати, с вашим низкошахтным методом у вас были бы реальные шансы и в Японии, и в Южной Америке.

Неприятный разговор замяли. Выпили еще вина, доели фазана и полагавшийся к нему компот из каких-то странных горько-сладких ягод, чокнулись и пожелали друг другу воссоединения Германии не только в металлургии.

Мюнц, узнав от Ахима, приехавшего на очередной семинар-инструктаж редакторов многотиражек, о новой идее Хёльсфарта, ухватился за нее с огромным энтузиазмом.

— Да ведь это нечто совершенно новое, — уверял он, — это скачок, это выход на новое качество — по сравнению, например, с первыми субботниками на Казанской дороге, рекордами Стаханова и Хеннеке.

Ахим задумался. Непривычно было слышать из уст Мюнца такие похвалы. Значит, если простои учитывать с большей точностью, то можно и бороться против них с удвоенной энергией. А в тех случаях, когда в простоях не виноваты сами рабочие, это время оплачивать не из фонда заработной платы, а из других фондов предприятия. Таким образом, излишние производственные затраты не отражались бы на доходах работников комбината, а включались в себестоимость продукции и мобилизовывали руководство снижать ее всеми способами. Хёльсфарт приводил такое вполне убедительное сравнение: представьте себе, что вы хотите заказать у портного костюм, он называет вам цену — двести марок. И вдруг, когда вы приходите забирать его, вам говорят, что надо уплатить на двадцать марок дороже, потому что портной забыл вовремя купить пуговицы и ему пришлось съездить за ними на такси. Вы ведь сразу скажете, что это несправедливо.

— Ну а теперь навостри уши, — сказал Мюнц, видя, что Ахим не слишком внимательно прислушивается к его словам. — Рассказывая об идее Хёльсфарта, ты осветил только одну сторону — экономическую. Однако ее значение выходит за рамки экономики. Во-первых, она по своей сути глубоко демократична, предполагает, что рабочие сами начнут распределять свое время, следить за производительностью труда и таким образом сами участвовать в планировании и руководстве. А это уже политика. В каждом цеху, у каждого станка каждый рабочий получит совершенно конкретный инструмент для участия в том процессе, который мы и называем народовластием. Ну, понял теперь?

Ахим признался, что до сих пор ему не приходило в голову взглянуть под таким углом зрения. Да и Эрих Хёльсфарт, как ему кажется, не задумывался над этим.

Какой удивительный человек этот Маттиас, подумал Ахим. Его всегда поражала железная логика, которой отличался старший друг. По-настоящему партийный журналист всегда сумеет разглядеть в сегодняшнем и повседневном ростки нового, завтрашнего и поможет им быстрее прорасти. Теоретически Ахим давно это понимал, а вот на практике… Почему он сам не увидел, не понял сути предложения Эриха? Ведь это он, Ахим, должен был тогда выступить в поддержку своего друга.

— Сейчас очень важно, — глаза Мюнца оживленно поблескивали за стеклами очков, — чтобы мы в наших газетах всячески поддерживали таких людей, как Хёльсфарт.

— Значит, надо писать, — сделал вывод Штейнхауэр. — Пропагандировать новый метод и организовать обмен опытом между бригадами.

— Совершенно с тобой согласен. Давай действуй. И шли нам статьи.

Это произошло незадолго до рождества, когда на комбинате уже царило предпраздничное настроение. Новость распространилась очень быстро, и главным образом благодаря письму доктора де ла Мотте, посланному на имя директора Дипольда тотчас по возвращении в Дуйсбург. Случившееся было для всех полной неожиданностью. Де ла Мотте писал о том, что он очень огорчен: ведь теперь на комбинате все, вероятно, полагают, что их маленькая делегация из Западной Германии отплатила за гостеприимство самой черной неблагодарностью. Сам он считает этот случай просто вопиющим. И если бы он мог подозревать что-либо заранее, он, несомненно, не скрыл бы своих подозрений от весьма им уважаемого господина директора Дипольда.

А произошло вот что: инженер Дортас покинул республику. Тотчас после визита гостей с Рейна он взял очередной отпуск. На комбинате все были уверены в том, что он проводит его со своей семьей в доме отдыха в Тюрингии. Но Дортас, хоть и взял путевки, в дом отдыха не поехал. Вместо этого он сел в поезд и прямым ходом направился в Западный Берлин.

Эрих никогда не верил в бога — его родители, убежденные социал-демократы, для которых существовал лишь один кумир — Бебель, воспитывали сына в атеистическом духе. Поэтому и рождество не вызывало в нем никаких особенных чувств — он любил этот праздник за то, что можно отдохнуть от работы, выпить хорошего вина, вкусно поесть — Халька была прекрасной кулинаркой и знала рецепты приготовления многих литовских блюд. Скажем, традиционного рождественского гуся она начиняла не яблоками, а луком и маринованными вишнями. Они с Берндом ели да похваливали.

Однако на сей раз мирный семейный праздник был испорчен.

У многих на комбинате побег инженера вызвал просто шок. С Гербертом Бухнером теперь разговаривать и вовсе стало невозможно. Встретив Эриха Хёльсфарта, он накинулся на него:

— Кому теперь вообще можно доверять? Мне? Тебе? Ведь Дортас был моим начальником, столько лет бок о бок проработали, все его задания я первым долгом выполнял. А теперь что? Сколько он в своей голове унес — это же не восполнишь. А ты все со своей мурой пристаешь! — Бухнер махнул рукой, повернулся и пошел прочь. Плечи его дрожали, и Эриху даже показалось, что этот сильный и грубый человек вот-вот расплачется.

Нет, в этот раз на рождество покоя в душе не было. Бернд и Халька намертво приклеились к голубому экрану: брат смотрел спортивные передачи, а Халька — развлекательные фильмы, уже сожгли все свечи — последнее напоминание о старых рождественских традициях. Эрих устроился в комнате брата и разложил на столе записи — хотел подсчитать простои. Так он просидел несколько часов, и постепенно кое-что стало проясняться. Прежде всего обнаружились скрытые резервы.

Спать они легли уже за полночь. Халька в последнее время пополнела, округлилась, и это нравилось Эриху — что хорошего, когда у женщины кожа да кости…

— Надо нам наконец ребенка родить, — сказал он.

— Ты с ума сошел? Мне только двадцать, успеем еще.

— А ты посмотри, какая чудесная малышка у Ахима с Ульрикой.

— Не хочу я сейчас на себя такую обузу взваливать. Я тебе давно хотела сказать: мне на фабрике предложили пойти после Нового года на курсы повышения квалификации.

Эрих отвернулся. Рождество было вконец испорчено.

И у Ахима праздник не удался. По вине Ульрики. А может быть, и его матери.

С малюткой в коляске они на поезде добрались до Граубрюккена, а оттуда пешком под дождем и снегом шли до Лерхеншлага. По разбитой дороге, увязая в грязи, то и дело вытаскивая из луж коляску, усталые и замерзшие, они добрались наконец до поселка. В доме у матери Эриха было не слишком тепло. Кафельная печь, правда, пылала, но в старом доме, давно нуждавшемся в ремонте, дуло из всех щелей, холодом тянуло и от рассохшихся оконных рам. Ульрика боялась, что Юлия может простудиться, ведь ей не было и двух месяцев. Она очень не хотела уезжать из дому на рождество, но все-таки уступила просьбам Ахима, которому неудобно было оставлять мать на праздники одну. Кроме того, она все время писала им, что мечтает увидеть внучку. Правда, Ульрика говорила, что мать Ахима и сама могла за эти два месяца к ним выбраться.

Ахим терпеть не мог играть роль буфера между женщинами. Он догадывался, хотя мать никогда об этом не говорила, что она мечтала совсем о другой невестке — простой рабочей девчонке, с которой ей легче было бы найти общий язык. Может, тогда она смогла бы передать им дом и сад, ради которых они с мужем надрывались всю жизнь. Да, вернулся бы с войны ее старший сын, Лотар, он занял бы место отца, а Ахим спокойно шел бы своей дорогой. Эти мысли только растравляли матери душу. Ей не оставалось ничего другого, как примириться со своей судьбой. Единственное, чего она ждала от сына, — чтобы не забывал отчего дома и хотя бы рождественский праздник проводил вместе с ней.

Она испекла слоеный пирог и рождественский пряник. Ахим украсил елочку (собственно, это была сосна) стеклянными шарами и золотым дождем. Вечером зажгли свечи и под негромкую музыку, доносившуюся из радиоприемника, вручили друг другу подарки.

Однако мирного семейного праздника не получилось. Настроение у Ульрики портилось с каждой минутой, Ночь она проспала в гостиной на жесткой софе, было неудобно, да и Юлия то и дело будила ее плачем. Утром Ульрика встала раздраженная, с головной болью. Воды в доме не было, приходилось носить с колонки. Уборная — дощатая будка между курятником и загоном для козы…

Ульрика чувствовала, что матери Ахима неприятно даже смотреть, как она кормит малышку грудью, — в эти минуты она всякий раз исчезала на кухне.

— Не могу больше, — сказала Ульрика, — сегодня же уеду домой, в теплую и уютную квартиру, где дочка ни в чем не будет нуждаться.

Мать умоляюще посмотрела на Ахима. Ему не хотелось ссориться ни с матерью, ни с женой, он разрывался между ними и не знал, как уладить конфликт.

Ульрика, конечно, настояла на своем. У матери в глазах стояли слезы, но, когда Ахим, увидев это, хотел уже отругать Ульрику, она сказала:

— Все-таки у нас было прекрасное рождество. И пожалуйста, прошу вас, не надо ссориться.

Когда наконец после утомительной дороги они снова оказались в своей квартире, у Ахима возникло ощущение, будто не только они сами, но и их чувства заледенели. У него оставалась только надежда, что ему удастся растопить этот лед в минуты близости. Ахим не хотел торопить Ульрику, боялся за ее здоровье, ждал, чтобы она сама сделала первый шаг. Но втайне он с нетерпением считал дни, вспоминал ее полуоткрытые губы, нежный взгляд, слова, которые она шептала ему в пылу любви. Ему казалось, что после рождения маленькой Юлии они стали еще ближе друг другу. Когда он смотрел, как Ульрика прикладывает малышку к своей налитой молоком груди, на него накатывала волна нежности.

Он понимал, Ульрику мучают мысли о работе. Ее декретный отпуск кончался, и ей предстояло выйти на работу еще до Нового года. Она боялась, что все повторится снова: станут навешивать ярлыки, говорить о протаскивании буржуазных теорий, припомнят ей и то, что она еще в Галле нарушила свой профессиональный долг в угоду личным интересам — уволилась, бросила учащихся в середине учебного года и тем поставила школу в чрезвычайно трудные условия.

Но когда Ульрика после первого дня занятий вернулась из школы (у Ахима была ангина, и он сидел дома), сняв пальто, она бросилась в кресло и стала хохотать как безумная. Даже маленькая Юлия испугалась и заплакала.

— Что с тобой? — спросил Ахим. — Отчего такая истерика? Успокойся, пожалуйста.

— Да ты знаешь, что сегодня произошло? — спросила она.

Ахим пожал плечами: откуда ему знать, что у них там произошло?

— Этот инспектор с калининской бородкой, который меня травил, сбежал на Запад. Всего за двадцать пфеннигов, на берлинской электричке. Интересно, как он там будет бороться с буржуазными теориями?

Да, уже второй случай подряд, подумал Ахим.

Механизм интриги, приведшей к тому, что шеф плавильного цеха покинул республику, оказался крайне прост. Фриц Дипольд организовал расследование, и скоро выяснилось, что средства воздействия были весьма примитивны. Доктор де ла Мотте, глава западногерманской делегации, был безусловно честным партнером и действительно не заметил того, что делалось за его спиной. Можно сказать с почти стопроцентной уверенностью, что организатором этой акции был шофер якобы сломавшегося «опеля»: деятельность его не ограничилась доставкой западногерманских инженеров в Айзенштадт и поисками мастерской, то есть поиски, разумеется, были, но иного рода.

Удалось установить следующее.

Между Дортасом и западногерманской фирмой «Клекнер-Гумбольдт-Дейтц АГ» существовали деловые связи. Дортас был знаком с некоторыми представителями фирмы по лейпцигским ярмаркам и потому во время визита западногерманских инженеров сопровождал их повсюду, проводил с ними все вечера. Однажды, когда они засиделись за полночь, водитель «опеля» предложил подвезти его до дому, в другой раз и вовсе доверил Дортасу руль служебной машины. Все знали, что Дортас страстный автолюбитель, в свободное время без конца возится со своей машиной и, разумеется, восхищается новыми моделями, выпускаемыми в капиталистических странах. Он с интересом слушал западных немцев, объяснявших ему технические преимущества новых марок, об этом сообщил на следствии директор гостиницы в Мегдешпрунге. Когда все западногерманские специалисты, кроме Кестена и шофера, ушли уже в свои номера, разговор с обсуждения марок машин перешел на случаи отравления газом и суд, состоявшийся по этому поводу. Директору гостиницы, подававшему им в этот момент вино, отчетливо запомнилась фраза Кестена: «А вы в самом деле не опасаетесь, что вынесенное судом порицание не скажется отрицательно на вашей карьере? У нас такие вещи немыслимы. Если бы мы строили столь крупное предприятие, как ваше, несчастные случаи были бы, так сказать, заранее запланированы», шофер добавил, что на его месте он чувствовал бы здесь себя довольно скверно…

Всякий раз, когда Эрих вспоминал о Герде Беккере, а это происходило почти ежедневно, у него сжимались зубы, хотелось зашвырнуть куда-нибудь подальше инструмент, который он в этот момент держал в руках, и такая волна горечи поднималась в душе, что он едва сдерживался… Порой Эрих ловил себя на том, что хочет окликнуть Беккера. Он никак не мог примириться со смертью напарника, уж очень его не хватало. С ним Хёльсфарт всегда советовался, его первого посвящал в свои планы. Порой достаточно было взгляда, еле заметного жеста, они ведь давно понимали друг друга без слов. Как же Герд необходим был Эриху именно сейчас, когда он, чего бы это ему ни стоило, решил применить на практике свою идею.

Место Беккера занял в бригаде Гарри Клейнод, который, надо отдать ему должное, был слесарем очень высокой квалификации. Однако прошло уже несколько месяцев, а в бригаде так и не привыкли к нему. Виноват в этом был прежде всего сам Клейнод. С такой же педантичностью, с какой он выполнял любое задание, он относился и к своим коллегам. В первое время даже обращался к ним на «вы», что, разумеется, вызывало у всех недоумение и протест. Один из членов бригады, прозванный Шиншиллой потому, что никто не мог правильно произнести его фамилию — один Эрих знал, как она пишется: Прсцбилла или что-то в этом роде, — однажды ответил на его приветствие словами: «Добрый день, господин граф», а на какую-то просьбу — «Будет исполнено, ваше высочество», и так весь день, пока Клейнод наконец не понял, в чем дело, и не сказал: «Хорошо, с сегодняшнего дня я буду с вами на «ты». Но вы не должны обижаться. Жизнь научила меня осторожности». Такие вещи он говорил часто, ссылаясь на опыт прежней жизни. Как-то раз, когда срочно понадобился электрик, Клейнод тотчас пришел на выручку и вполне профессионально справился с делом. Бейхель, маленький жалкий человечек с вечно обиженным лицом — может быть, это впечатление усиливала его кривобокость, — с удивлением уставился на него: «Как, ты и это умеешь?» Клейнод ответил: «А ты знаешь, кто сегодня должен быть слесарем-ремонтником? Человек, который может все».

В каком-то смысле, думал Эрих, этот Клейнод — находка для бригады. Чудак, конечно, но в дисциплине и в аккуратности ему не откажешь. Эрих был даже рад, что в их бригаде есть такой мастер на все руки.

Центральные мастерские представляли собой комплекс из трех цехов с огромными, на полстены, окнами, в которые было видно небо и бегущие облака. Мастерские располагались в центре комбината, что было весьма разумно — бригады ремонтников быстро добирались до объекта. Слесари обсуждали здесь бригадные дела и распределяли работу, а все остальное время сновали по комбинату, появлялись то здесь, то там. «Опять цыгане пришли, — так в шутку говорили на комбинате о бригаде Хёльсфарта. — Запирайте шкафы, снимайте белье с веревок». Погодите-ка, скоро вам будет не до шуток, думал Эрих. Мы вам дадим жару…

— Ну что? — спросил он у членов бригады. — Начнем?

Эрих раздал всем членам бригады блокнотики, где каждый должен был записывать время, затраченное на рабочий процесс.

— Вот, взгляните. Страничка разделена красной полоской на две части: в одну заносим время, затраченное на работу, в другую — тут, ребята, будем внимательны, речь идет о наших деньгах, — время простоя. Сюда входят и поиски необходимого инструмента, износ или, скажем, поломка сверл. Ведь тут нашей вины нет, верно? Вынужденное безделье — если кран подводит. Или, например, если какой-нибудь мастер отмахивается от вас, а вам нужно срочно получить от него какие-либо инструкции.

— А где я возьму красный карандаш, чтобы линию прочертить? — спросил кривобокий Бейхель.

— Да не все ли равно, какой угодно возьми — черный, зеленый, хоть лиловый, — ответил Эрих.

Но Бейхель этим не удовлетворился, а, глянув на полки, где хранился слесарный инструмент, спросил:

— А может, мне тут какой-нибудь карандаш выдадут?

Они сидели полукругом на табуретах, стоявших между станками. Посверкивали голубые искры сварочных электродов. За окнами видно было, как ветер гонит по небу темные, уже не дождевые, а снеговые тучи. Рядом из кузнечного доносились равномерные удары молота.

Шиншилла, в недалеком прошлом борец-тяжеловес, недоуменно пожав своими необъятными плечами, заявил:

— Все эти писульки — ерунда. Ты же знаешь, Рыжий, что я даже собственную фамилию с трудом пишу.

— Болтовня это! — высказался наконец и Клейнод, и вся бригада тотчас навострила уши. — Для меня важно только одно: будет нам от этого какая-либо польза или нет. Ты все время говоришь о надбавке. Объясни, пожалуйста, Хёльсфарт, поточнее, что это значит? Это ты один придумал или кто-нибудь еще?

— Но ведь до сих пор все предложения Рыжего себя оправдывали, — произнес кто-то из членов бригады.

Шиншилла согласно кивнул, впрочем, он согласился хотя бы уже потому, что бригадир был ему во много раз симпатичнее, чем этот новичок, который ведет себя так, будто он невесть какая важная птица.

Надо бы выяснить, чем этот Клейнод занимался до того, как к нам попал, подумал Эрих. Но вопрос, заданный им, требовал ответа. И Эрих ответил, стараясь, чтобы его слова прозвучали как можно более убедительно.

— Это очень просто: как только мы вычленим из рабочего процесса время простоев, мы потребуем, чтобы нам установили другие нормы. Ведь надбавка исчисляется из средней суммы, не определяется индивидуально для каждого и, таким образом, тоже становится как бы частью зарплаты. Каждый из нас, кто выполняет одинаковую работу за разное время, получает одинаковую надбавку. И это не будет изменено до тех пор, пока, разумеется с нашего согласия, не будет изменена норма.

— О’кей. Я тебя понял, — сказал Клейнод. — Но ты должен объяснить мне еще одну вещь. Эти твои расчеты… Это от начальства исходит или ты все сам придумал? Ну а с соответствующими инстанциями обговорено?

— Что ты имеешь в виду?

— Как что: нормировщиков, плановиков, инженеров, в конце концов, дирекцию.

— Нет, конечно. Как раз этого мы и добиваемся. Мы начнем сами, по собственной инициативе, и заставим всех пойти следом за нами. Конечно, в каком-то смысле мы окажем на руководство давление, заставим задуматься над тем, как поднять производительность труда.

— С тобой трудно разговаривать, — перебил его Клейнод. — Ты просто одержим этой своей методой.

— Так ты за или против?

— В общем — за. Во всяком случае, пока.

Они проголосовали. Ни единая рука не поднялась против, и Эриху Хёльсфарту сделалось легче на душе. Даже этот Клейнод не встал ему поперек дороги, увидел, вероятно, какой авторитет имеет Эрих в бригаде. Хотя… Некоторые сомнения по поводу этого человека у него были. И, может быть, прав Шиншилла, который, подойдя к нему после конца смены, сказал:

— Я тебе, Рыжий, доверяю. Сам знаешь, мы не первый год вместе пашем. Но иногда ты, прости меня, такие глупости делаешь! Ты зачем этого умника к нам в бригаду привел? Разве его можно с Болле сравнить? Неужели ты не видишь, что он на твое место метит? Вот когда нам солоно придется.

Может, он и прав, думал Эрих, но какое это имеет значение? Главное, чтобы мы сейчас все били в одну точку.

ШЕСТАЯ ГЛАВА

Именно в это время упрочился мир на Востоке. Повсюду освободительное движение разрывало старые колониальные цепи, образовывались молодые национальные государства, побеждали в нелегкой борьбе народы Кореи и Вьетнама, поднималась Африка. Остановить этот процесс было невозможно. Потерпела крах контрреволюция в Венгрии, произошло еще большее сближение социалистических стран Европы. Их объединение Варшавским Договором было обусловлено тем, что империалистические державы торопливо создавали военные пакты, и прежде всего НАТО, к которому присоединилась и боннская Федеративная республика. Да, нетрудно понять, кто первым пошел на обострение, кто все выше возводил стену враждебности и вынуждал другого принимать ответные меры. Такое развитие не могло не сказаться на судьбах Германии. Прошло двенадцать лет после окончания войны, но национальный вопрос до сих пор не был решен. На территории прежнего рейха существовали теперь два государства, общественное устройство которых было столь различным, что нельзя было и помыслить об их объединении. Из боннских правительственных кругов доносились голоса, звучавшие как выстрелы: мы живем в эпоху научно-технической революции, и у наших союзников достаточно сил для того, чтобы стереть Советский Союз с карты мира… Разумеется, такая же участь должна была постигнуть часть Германии, которую они называли «восточной зоной».

И тем более удивительно, что Германская Демократическая Республика, несмотря на горький опыт, связанный с прежними попытками такого рода, выступила с предложением создать конфедерацию, руководящим органом которой должен был стать Общегерманский совет, в который на паритетных началах вошли бы представители обоих государств. Установление нормальных деловых отношений, отказ от применения силы — таковы первые пункты, по которым необходимо было достигнуть договоренности. Может быть, это предложение было последней попыткой предотвратить дальнейшее углубление раскола Германии и намечало пути к постепенному преодолению его мирным путем? Или же, хотя оно было рассчитано на поддержку широких народных масс и объединяющую силу рабочего класса и в той, и в другой части Германии, это была очередная иллюзия?

Но как бы то ни было, предложение исходило от Востока, а не от Запада. Именно на Востоке проявляли беспокойство о судьбе нации.

Еще когда они сидели в поезде, направлявшемся во Франкфурт-на-Майне и пересекали заснеженный Гессен, ими овладело чувство, описать которое Ахиму потом стоило большого труда. Когда же они проехали Айзенах, бросили последний взгляд на Вартбург, стены которого высились на фоне ярко-голубого зимнего неба, напоминая о важнейших вехах немецкой истории, когда был пройден пограничный контроль, во время которого Ахим имел все основания опасаться, что имя его внесено в «черные списки», — когда все это оказалось позади, он ощутил странную пустоту. С одной стороны, возникало чувство потерянности, оторванности от всего родного и близкого, с другой — просыпалось беспокойство: что ждет их здесь, в чужой обстановке, в чужой стране?

Дома, в какой бы город он ни приезжал, где бы ни останавливался — в Рудных Горах или на море, в Лейпциге, Йене, Берлине, никогда не доводилось ему ощущать такой потерянности, тоски по дому, настороженности — оправданной или неоправданной. Там, у себя, он беззаботно садился за любой стол, радовался любой крыше над головой. Он вспоминал велосипедный поход с Ульрикой позапрошлым летом: на каких только турбазах они не ночевали тогда — по двадцать человек в одной комнате. И все же у него всегда было чувство, что он дома.

Разумеется, он знал, что эти чувства разделяют далеко не все. Скажем, надоедливая чета пенсионеров, которая ехала вместе с ними в одном купе от Лейпцига до Фульды, едва миновали границу, сделалась необычайно разговорчивой. Старики дышали на покрытые изморозью окна, прижимали носы к стеклу, пытаясь на ходу разглядеть подробности тамошней жизни. Особенное восхищение вызывали у них витрины магазинов, привокзальные киоски, где громоздились плитки шоколада и горы апельсинов. Они не уставали ахать и охать, со вкусом рассуждали о том, что даже из окна вагона видно, как здесь проявляется присущее немецкому народу трудолюбие, сразу же признались вошедшему в купе контролеру, что просто счастливы хотя бы на две недели убежать из коммунистического рабства. Едут они к дочери и к зятю, которые, разумеется, великолепно устроены.

Эрих Хёльсфарт вздохнул с облегчением, когда пара, не попрощавшись, покинула вагон. У него все время вертелись на языке резкие слова, однако он сдержался, понимая, что таких не переубедишь, и помня инструктаж: избегать всего, что могло бы помешать им выполнить поручение.

Но теперь, когда дверь купе закрылась за ними, он облегченно вздохнул:

— Слава тебе, господи. — И первый заговорил о том, что не давало ему покоя с тех пор, как они пересекли границу. — Дружище, Ахим, как бы я был рад, если бы мы ехали уже в обратную сторону. Да по мне, в то раз лучше вечно воевать с Бухнером или ссориться с Халькой, даже со всем Айзенштадтом, чем пробыть здесь хоть на день дольше. — Помолчав, Эрих продолжил: — Представь себе, она хочет обязательно повышать квалификацию, еще в этом году пойти на курсы, значит, всю неделю будет жить в общежитии, а о детях пока и думать не хочет. Упрямая, как все хуторские…

Комбинат направил их в Западную Германию, чтобы во Франкфурте-на-Майне установить контакты с членами профсоюза «ИГ металл». Хотя федеральное правительство резко отрицательно реагировало на предложение создать германскую конфедерацию, в ГДР еще надеялись, что эту идею поддержат хотя бы профсоюзы обеих стран. Значит, следовало предварительно прощупать почву и мобилизовать все силы, уповая на единство рабочего класса.

Однако дело продвигалось весьма тяжело, и тут, возможно, немцы в который раз оказались не на высоте перед лицом своей истории. В эти месяцы Эрих с Ахимом были не единственными, кто пытался найти на Западе партнеров. Франкфурт-на-Майне встретил их безжалостным февральским холодом. В скверах, спускавшихся из центра города к набережной, высились метровые снежные сугробы. На Кайзерштрассе даже днем била в глаза яркая световая реклама. Им приходилось то и дело забегать в универмаги, чтобы хоть немного согреться.

Эрих, как член профкома, получил несколько, правда не совсем надежных, адресов людей, к которым они могут обратиться. Пока они ходили по городу, Ахим вновь и вновь пересчитывал свои жалкие командировочные: удастся ли сэкономить десять марок, чтобы купить повесть Хемингуэя «Старик и море»? Продавец в книжном магазине смотрел на него с явным подозрением — вероятно, заметил, с какой жадностью он листал книжку. Ахим знал ее содержание, читал рецензию в журнале. Повесть, говорилось там, наполнена невероятным пессимизмом, да и способ письма, ограничивающийся внутренним монологом, — это антихудожественная литературная форма. Человек изображен здесь не как покоритель, а как жертва окружающего мира, и хуже того — природы… Но Ахиму хотелось составить свое собственное мнение. Его интересовала тема книги, хотя бы как биолога: рыба-меч, хищница, в свою очередь поедаемая более крупными хищниками, акулами…

Эрих на книги не смотрел, он хотел привести своей Хальке свитер с зимней распродажи.

— Знаешь, что меня здесь больше всего поражает? Живут они хорошо. Но ради чего? Ради машины? Телевизора? Ради связки бананов или килограмма апельсинов? Я не могу себе представить, как бы я жил ради этого.

— Все это так, но хорошо бы, чтобы и у нас все это было. Хотя бы ради детей, — возразил Ахим.

Эрих уже сходил по двум из трех имевшихся у него адресов. Первый вообще оказался неверным. Правда, улицу он отыскал, но на ней не было дома под таким номером. А когда он пришел по второму адресу, дверь открыл весьма неприятного вида человек.

— Что? Из восточной зоны? Низкошахтные печи? А что это такое? — Он смотрел на Эриха с явным подозрением. — Послушай, коллега, если ты в самом деле таковым являешься. Я токарь. Делаю тончайшие детали. А сталь, которую я получаю из Рура, меня вполне устраивает.

— По мне, так нам надо как можно быстрее мотать отсюда, — сказал вечером замерзший и усталый Эрих, когда они, лежа под одеялами в жалкой комнатушке пансиона, пытались согреться. — Нас тут терпеть не могут. А свитер для Хальки я уже купил.

Ахим вспомнил об Ульрике и решил завтра тоже заглянуть в магазины и посмотреть, хватит ли его денег на подарок. Итак, обруганная книжка Хемингуэя или новый свитер?..

На следующий день, когда Эрих вновь отправился на поиски, Ахим пошел гулять по историческим местам города, бродил по улицам, заходил в собор святого Павла, постоял у памятника Гёте. Но очень скоро он превратился в сосульку и решил пойти в ближайший кинотеатр, где шел американский фильм под названием «В нокауте».

Фильм шел непрерывно: закончившись, начинался снова, заходить и выходить из зала можно было когда угодно. Собственно, весь фильм представлял собой снятый крупным планом на цветную пленку матч по боксу. Когда Ахим вошел в полутемный зал, глаза после яркого света еще долго привыкали к темноте. На экране творилось нечто чудовищное. Негр — огромные мускулы под блестящей черной кожей — и белый — блондин с голубыми глазами — дрались не на жизнь, а на смерть. Время от времени все пространство экрана заполняло женское лицо с распяленным в крике ярко-красным намазанным ртом. Ахим снова вспомнил об Ульрике. Что он мог сделать, чтобы их чувство друг к другу не угасло? Ведь он любил ее. А она? Старик увидел зарево огней Гаваны. Держа рыбу на бечеве, он думал: «Я ничего не могу с ней поделать, но и она ничего не может поделать со мной». В этот момент белый боксер на экране получил страшный удар в лицо. Его рассеченная бровь тотчас покраснела, раздулась. Показанное крупным планом, его искалеченное лицо стало страшным. Конечно, Ульрика уже не была прежней Ульрикой, она изменилась. Однажды он выдержал ради нее страшную драку… Черный боксер нанес второй удар. Старик думал: «Она на два фута длиннее моей лодки… Она громадина, эта рыба, и я должен убедить ее в моей силе… Нельзя, чтобы она почувствовала мою слабость». У белого боксера лопнула вторая бровь, кровь хлынула из раны по щеке. Черный боксер ухмыльнулся, но в этот момент сам получил страшный удар. Снова закричала женщина. А может, крикнул кто-то из сидящих в зале, не в силах выносить это омерзительное зрелище? Ахим оглянулся. Зал был почти пуст. Лишь через два ряда он заметил целующуюся парочку. А на экране бесконечно долго показывали, как вспухает нижняя губа черного боксера. Старик думал: «Сейчас голова у меня ясная… Такая же ясная, как сестры мои, звезды. Но все равно надо поспать. И звезды спят, и луна спит, и солнце спит…» Ульрика, кажется, совсем забыла о нем, думает целыми днями только о малышке. Он не мог понять, что происходит в ее душе, и знал одно — Ульрика никогда не подчинится ему целиком. Она будет любить его, ждать, если понадобится, хоть тысячу лет. Никогда не увлечется другим, не предаст его. Она человек железных принципов. Во всяком случае, он верил, что это так. А на экране перчатка негра со всей силой обрушилась на белого. Снова крупный план. Нос у белого был сломан. В окровавленном мясе торчал обломок кости. Старик думал: «Она утащила на дно мой гарпун… и вслед за этой акулой придут другие… Но человек не создан для того, чтобы терпеть поражения. Человека можно уничтожить, но его нельзя победить».

Фильм не вызвал у Ахима ничего, кроме отвращения, он ругал себя за то, что потратился на билет, командировочные и без того кончались. Нет, хватит с него жестокости, крови, переломанных костей. Уж лучше «Сказание о земле сибирской» смотреть. (На следующий день, купив перед отъездом в привокзальном киоске одну из наиболее влиятельных местных газет, он прочитал рецензию на этот фильм, где говорилось о новаторстве, мастерстве оператора и волнующем впечатлении. Оставалось только рассмеяться.)

Ахим договорился встретиться с Эрихом в маленьком ресторанчике. Тот явился раньше и ждал, должно быть, около часа. Заказал себе сначала одну кружку пива, затем скрепя сердце еще одну и, наконец, чтобы отделаться от назойливых официантов, попросил меню. Кроме него в ресторанчике было только четверо посетителей: двое мужчин и две женщины за соседним столиком.

Женщины, сидевшие к нему спиной, были похожи друг на друга как две капли воды. Когда они оборачивались, он всякий раз видел одинаковые декольте, обесцвеченные пергидролем волосы, уложенные в одинаковую прическу, клипсы, подбритые брови, ярко накрашенные губы. Обе говорили на ломаном немецком, а когда перебрасывались фразами на родном языке, в их речи часто повторялись «ю» и «ё». Скорее всего, венгерки, подумал Эрих.

С мужчинами все было ясно. Они оживленно обменивались военным опытом, обсуждали преимущества и недостатки разных видов оружия, но в конце концов сошлись на том, что против атомной бомбы все это детские игрушки.

— Будь война, мы бы вас, немецких ребят, хорошо в Будапеште обслужили, — с хохотом заявила одна из девиц.

Когда вошел Ахим, Эрих уже принялся за шницель.

— Знаешь, — рассказывал Ахим, — по дороге сюда я видел, как перед памятником Гёте какой-то человек, наверное безработный, соорудил настоящую скульптуру из снега — квадригу, лошади почти в натуральную величину. И теперь стоит там и собирает милостыню.

— Я обязательно должен на это взглянуть, — сказал Эрих, — потому что, если буду с твоих слов рассказывать, мне никто, даже Кюнау, не поверит.

— А могли бы у нас, — продолжал Ахим, — показывать фильм, где ничего не происходит, только видишь, как льется кровь и ломаются кости.

— Нет, это ты представь себе, — перебил его Эрих, — что у нас в ресторане сидели бы люди, которые в течение целого часа обсуждали разные виды оружия, а потом отдали предпочтение атомной бомбе…

В тот день Эриху все же удалось договориться о встрече с одним из профсоюзных деятелей на заводах Сименса. Он вышел из пансиона рано утром, сел в трамвай, шедший прямо к заводской проходной, и у рабочих, лица которых показались ему симпатичными, попросил показать профсоюзных активистов. Возможно, это был рискованный шаг, но Эрих был не тот человек, который, прежде чем вернуться домой, не испробовал бы все возможности. И если бы кто-нибудь стал его упрекать за неосмотрительность, он бы ответил: если ты такой умник, расскажи, как без гроша в кармане, питаясь одними идеалами, найти во Франкфурте-на-Майне человека, который хотел бы объединения Германии…

Рабочего, с которым он договорился о встрече, звали Генрих Никельс. Он был их ровесником, и это должно было облегчить взаимопонимание, если бы его удалось добиться. Судя по тому, что говорили о нем, он пользовался авторитетом не только на заводе, но и в городском совете профсоюзов. Никельс оказался плотным человеком со светлыми волнистыми волосами и добродушным лицом. Вначале он, правда, тоже, как тот тип в затхлой квартире, с удивлением спросил:

— Что-о-о, из восточной зоны? — Но потом все же согласился. — Ладно, давай встретимся. Только не где-нибудь в центре, приезжай сюда, в Грисхейм, в нашу рабочую пивную. Я вас приглашаю.

На следующий день посланцы Востока явились на встречу. Никельс действительно без конца заказывал выпивку: шнапс, пиво. Эрих и Ахим даже стали толкать друг дружку под столом, во-первых, потому, что не могли выдержать такого темпа, а во-вторых, неприятно было чувствовать себя нахлебниками. Они помялись, но потом, как по команде, вытащили свои тощие бумажники.

— Бросьте, — запротестовал Никельс. — Для меня это пустяк, я хорошо зарабатываю. Меня всегда выбирают. И ваши запрещенные коммунисты, и правые, которых, между нами, я терпеть не могу. У меня, знаете, тесть тоже был красный, сидел при нацистах. Сильно пострадал, калекой стал. Ну и что он в результате имеет? Прикован к инвалидному креслу и даже телевизора не может себе купить — пенсия-то крошечная.

Весь вечер Ахим пытался перевести разговор на интересовавшую их тему, ведь они встретились с профсоюзным деятелем для того, чтобы обсудить проблему возможного объединения Германии.

— Наше правительство, — говорил Ахим, — выступило с конкретными предложениями. Что ты думаешь о конфедерации, может быть, этот путь приведет к единству?

— Конфедерация? Постойте-ка, я должен подумать. Как между Баварией и другими землями? Нет, ребята, об этом я ничего не слыхал. В наших газетах ничего не было. А может, это очередная пропагандистская утка? И вообще, что я могу, рядовой рабочий у Сименса?

— Главное, чтобы была инициатива снизу.

— Что это значит — «снизу»? Ох уж эти русские словечки.

— Да нет же, Генрих! — Эрих положил ладонь на руку Никельса и заговорил таким проникновенным тоном, будто объяснял что-то своему младшему брату Бернду. — Твои действия, действия твоих коллег — это и значит инициатива снизу. Весь рабочий класс должен подняться.

— Понимаю, понимаю. Ты радикал, коммунист, как мой тесть. Значит, опять классовая борьба? Да ведь это же прошлогодний снег. Старые времена. Теперь глупо говорить об эксплуатации. Мы боремся за конкретные вещи, например за повышение страховки по болезни. Конечно, если правительство начнет наши права ущемлять, будет забастовка. Я первый выйду на улицу.

— А единство Германии? Тебя эта проблема совершенно не волнует?

— Да нет же, ребята, это не так. Я бы охотно к вам съездил, хотя бы потому, что вы оба мне симпатичны. Хотелось бы поглядеть, как вы там, в вашем Айзенштадте — не знаю, кстати, где он находится, — живете. Последнее время с Востока все время какой-то шум доносится. То в Польше восстание, то в Венгрии. У вас, в восточной зоне, говорят, еще продуктовые карточки не отменены. Масло, мясо, колбаса, картошка — все ограничено…

— Ну конечно, — Эрих уже не сдерживал гнева, — и за каждым стоит надсмотрщик с пистолетом и следит, чтобы мы работали как следует.

— Ха-ха-ха, — засмеялся Никельс. — Брось заливать. Вы, видно, хитрые ребята. Может, вас специально подослали? Но мне плевать, с меня взятки гладки. Меня всегда выбирают. Увидите, в один прекрасный день я буду на самом верху.

После десятой кружки пива он уже явно стал заговариваться. Ахим все думал о том, как зацепить этого Никельса, ведь у него все же хватило смелости встретиться с ними, провести целый вечер, и он не боится неприятностей, хотя Ахим заметил, что посетители кабачка поглядывают на них внимательно и с неприязнью. Нет, это не была, как уверял их Никельс, рабочая пивная — столики прятались в нишах, да и привычной для таких заведений стойки они не заметили.

Разговор перешел на цены, они стали сравнивать, сколько стоит килограмм сала или пара обуви, сравнивали квартплату, подсчитывали, сколько денег ежемесячно уходит на хозяйство, сколько надо откладывать, чтобы скопить на холодильник, на телевизор или даже на машину. Наконец все это им надоело, к Эрих положил конец разговору.

— Ладно, приятного тебе аппетита, Генрих. Ешь и пей до отвала, смотри по вечерам в ящик, а не в будущее. До поры до времени…

— Что ты сказал?

— До поры до времени, я сказал. Извини, мне надо выйти.

Никельс крепко схватил его за рукав.

— Да пойми ты! Ведь мы опять стали на ноги.

— Конечно. И вам снова принадлежит весь мир. От Этча до Бельта, от Мааса до Эльбы. И как вам эта старая песня не надоест?!

На следующее утро они уже сидели в поезде, который вез их к границе. Ахим на последние деньги купил в привокзальном киоске газеты «Франкфуртер альгемайне», «Рундшау» и, сев в поезд, стал читать их, продираясь сквозь бесконечную рекламу и объявления, пока наконец не наткнулся на статью, которая его заинтересовала. Но лишь на первый взгляд она могла показаться объективной, на самом деле все, что касалось социализма, было сплошь построено на полуправде, а то и просто на лжи. Да, по отношению к социалистическим странам обе газеты занимали одинаковую позицию, хотя одна была консервативной, а другая претендовала на свободомыслие.

А Эрих смотрел в окно, где из тумана вставало солнце, и думал о своем. Он не прислушивался к тому, что зачитывал для него и над чем смеялся Ахим. Удалась ли их поездка? Вчера вечером они на прощание обнялись с Никельсом, в ответ на его настойчивые просьбы пообещали обмениваться открытками как доказательством того, что они всей душой за объединение Германии. Эрих, разумеется, понимал, что это ровно ничего не значит. Никельс вчера нагрузился по макушку и, конечно, сегодня утром уже и не вспомнит о своих словах. Если не считать тою опыта, что они приобрели, эти дни во Франкфурте-на-Майне можно было смело отнести к простоям.

Эрих подумал о Хальке. Только теперь, когда они уже возвращались домой, он понял, как соскучился по ней за эти дни. Он представлял себе: вот она встречает его на платформе, никого не стесняясь, бросается к нему на шею, громко говорит, перекатывая свое литовское «р», так что прохожие оборачиваются, а потом до позднего вечера он ей рассказывает о поездке… От этих мыслей он даже улыбнулся. Но тут же сообразил, что ничего этого не будет. Во-первых, откуда ей знать, каким поездом они возвращаются. А во-вторых, ей, кажется, именно сегодня во вторую смену. И когда, черт побери, она решится распрощаться с этой затхлой фабрикой? Но она уперлась — и ни в какую. К тому же в этом году собирается снова за парту сесть, какие-то курсы по повышению квалификации. От его веселого настроения и следа не осталось. У него было такое чувство, как во время игры в лото — они по вечерам частенько с Берндом и Халькой играли. Всякий раз, когда он думал, что оставил ее далеко позади, она, внезапно сделав какой-нибудь сумасшедший ход, вырывалась вперед. Так и в жизни. Она еще его перегонит, выучится, станет умнее, сообразительнее, и они постепенно вообще сделаются чужими друг другу. Нет, его не огорчало, что он должен каждый вечер (и сегодня, наверное, тоже) сам жарить себе картошку. Его обижало только ее упрямство и то, что учеба теперь для нее важней всего. Ради учебы она даже от ребенка отказывается.

Ахим заметил, как Эрих сначала улыбнулся, а затем печально вздохнул. Он сунул газеты в багажную сетку и спросил:

— Ты о чем думаешь?

— Как о чем, о единстве Германии!

— Не морочь мне голову. Это не повод для таких мечтательных улыбок.

— Тебя не проведешь, всегда был догадливый.

Поезд мчался вперед, миновали границу. На ярко-голубом небе — здесь было так же солнечно, как четыре дня назад, — выделялся темный силуэт Вартбурга.

— Как ты думаешь, — спросил Эрих, — этот Генрих Никельс действительно хотел бы получить от нас открытку?

Ахим подивился наивности друга.

— Да ты что? Разве не понял? Его интересуют главным образом почтовые марки, он ведь заядлый филателист.

Вот, значит, каков был результат их встречи с популярным профсоюзным деятелем. Какая там конфедерация, надежда на объединение! Они говорят уже на разных языках. Во Франкфурте-на-Майне ориентируются совсем на другие ценности, чем в Айзенштадте. Разумеется, они оба были дисциплинированными членами партии, но поездка во Франкфурт убедила их, что сейчас о единой Германии и думать нечего.

А на заводе тем временем готовились к встрече советских специалистов. Руководителя делегации Фриц Дипольд знал давно, они познакомились на проходившей несколько лет назад в Москве международной конференции металлургов, где впервые широко заговорили о низкошахтных печах. Это был профессор Паруснов, один из крупнейших советских специалистов в этой области, в годы первых пятилеток участвовавший в строительстве Кузбасса. Паруснов был действительным членом советской Академии наук, лауреатом Ленинской премии, а несколько недель назад (Дипольд прочитал об этом в газете) был избран почетным членом шведской Академии технических наук.

Его надо было встречать цветами, и не каким-нибудь веником, а роскошным букетом. Но что могла предложить местная флора в начале марта? Только фиалки да фикусы в горшках. Секретарша Дипольда обзвонила всю округу и выяснила, что в Магдебурге есть в продаже ландыши. Дипольд не мешкая отправил туда своего шофера. Тот сообщил через полчаса:

— Товарищ директор, ландыши есть, но за три марки восемьдесят и такой крошечный букетик, что хоть в лупу его разглядывай.

— Так купи целую охапку, — нервничал Дипольд.

— Не дадут, тут огромная очередь, ведь нигде в округе цветов нет.

— Черт побери! Тогда скажи им вот что: пусть выбирают — либо их ландыши поедут в Сибирь, либо я их самих туда отправлю!

Да, это были явно запрещенные методы. Зато Паруснов восхитился:

— О-о, ландыши! Я и не знал, что в Германии столько ландышей, прямо как в тайге!

Фриц был горд тем, что ему удалось доставить знаменитому ученому такую радость. Он очень ценил этого «красного профессора», пионера советской металлургии. Правда, когда Дипольд готовился к встрече гостей, он задумался о собственной судьбе. В начале тридцатых, до того как его арестовали нацисты, он работал каменщиком, а после Освобождения было не до учебы: его послали организовывать народную полицию в Мекленбурге, потом строить комбинат здесь, в Айзенштадте. Ну а теперь? Ему ведь уже за пятьдесят. Секретарь парткома Манфред Кюнау обогнал его — на днях получает диплом экономиста. Нет, никуда не денешься, надо наконец подумать об учебе, если он и впредь хочет оставаться на посту директора комбината. Значит, партшкола? Вероятно, так. Он ведь сам без конца твердит рабочим: учиться, учиться и еще раз учиться, — значит, и для себя не должен делать исключение.

Паруснов будто подслушал его мысли:

— Ну что, товарищ Фриц, нацистская тюрьма — дело прошлое. Как же с учебой, а?

— Идет дело, идет, Иван Павлович.

— Так-так. — Губы седовласого профессора сморщились в дружелюбной усмешке, и он шутливо погрозил пальцем: — Дело-то идет, а вы, товарищ Фриц, с ним в ногу шагаете или позади плететесь?

Фриц Дипольд смутился, словно школьник, не приготовивший урока. К его радости, Паруснов не стал продолжать эту щекотливую тему. Он перевел разговор на производственные проблемы комбината, но и тут не скупился на критические замечания и дружеские советы. Переводчиком ему служил один из членов делегации — молодой инженер, который лучше других объяснялся по-немецки.

Для Ахима Штейнхауэра встреча с профессором стала своего рода откровением. Тот был, как и Мюнц, из людей старшего поколения, которые заставляли его задумываться над теми вещами, над которыми он прежде не думал. Поэтому Ахим старался не отходить от Паруснова ни на шаг, запоминал каждое сказанное им слово и, если была возможность, записывал все, что тот говорил, чтобы процитировать в статье для окружной газеты, которую потребовал Мюнц.

Впервые в жизни Ахиму на практике пригодился русский язык. Во всяком случае, он еще до перевода понимал, о чем говорит советский профессор. Паруснов и в самом деле был удивительной личностью. Этот сухонький старичок под семьдесят на глазах выпрямлялся и молодел, едва обращался к своей любимой теме — металлу. Тут он говорил с таким энтузиазмом и так жестикулировал, что ему становилось жарко в тяжелом зимнем пальто, он распахивал его и снимал с головы шляпу. С особенным воодушевлением профессор рассказывал о том далеком времени, когда на рубеже двадцатого века сам еще был учеником плавильщика. Он казался Ахиму живой легендой.

Вспоминая свою недавнюю поездку во Франкфурт-на-Майне, Ахим ловил себя на мысли, что ему сейчас гораздо ближе старый профессор из Сибири, чем профсоюзный босс из Западной Германии.

А Эрих и не вспоминал о Франкфурте-на-Майне. Он был занят выше головы — сопровождал рабочего-металлурга из Кузбасса, приехавшего на комбинат в составе советской делегации. Правда, один ни слова не мог сказать по-немецки, другой — по-русски, так что вместе они не построили бы даже бумажной, не то что Вавилонской башни, а советский переводчик постоянно находился при Паруснове. Поэтому Эрих обратился за помощью к Ахиму.

Они шли по комбинату, заглядывая во все цеха, осмотрели кауперы, печи.

А почему это так, зачем, для чего… Вопросам Коли, молодого паренька с раскосыми глазами — возможно, в нем текла восточная кровь, — не было конца, Коля не мог понять, почему через воздуходувку направляется недостаточно обогащенный кислородом воздух, его интересовало, почему так часто отказывает охлаждение.

Они подошли к каналу, по которому на комбинат поступала вода из Заале. Эрих, уже несколько утомившийся от бесконечных «отчего» и «почему», молча открыл одну из заслонок.

— Почему, почему… Пожалуйста, сам можешь убедиться. Видишь, какой напор слабый… Там, у заборной решетки, кишмя кишит рыба, и мелкие рыбешки то и дело забивают трубы. Понимаешь теперь, в чем дело? Маленькая рыбешка, а всему комбинату вред наносит…

Глаза у Коли совсем превратились в щелочки, и он произнес ясно и отчетливо:

— А вот у нас наоборот: большие заводы наносят вред маленькой рыбе.

Ахима так поразили эти слова, что он не сразу их перевел. Конечно, Ахим, биолог по образованию, не мог не понимать, какая опасность угрожает реке, если в ней вымрет рыба. Но он был уверен, что такие реки, как Обь и Енисей, еще справляются с нагрузкой, которую взваливает на них промышленность. И ландшафт вокруг них (в русском языке употреблялось то же слово, что и в немецком) по-прежнему чистый и здоровый… Ахим решил обязательно подробнее расспросить обо всем профессора.

После этого они поднялись на колошниковую площадку пятой печи. Оттуда открывался вид на всю округу. Дул холодный ветер, и Эрих все же не выдержал и рассказал о несчастном случае, который произошел тут прошлой зимой.

Коля молчал. Он явно был потрясен.

— Отравления газом, — произнес кто-то, повторяя слова Кюнау, — это же детская болезнь печей. Тут ничего не поделаешь.

Услышав это, Коля уже не мог дольше сдерживаться.

— Нет! — почти крикнул он. — Надо же… конвейер построить! Подъемник, наконец. Механизировать, черт побери. Чтобы ни один рабочий не должен был подниматься наверх и дышать ядовитыми газами. Чтобы печь никого не убивала.

Позже, когда экскурсия по комбинату была закончена, Коля уже спокойно рассказал о своих впечатлениях.

— С помощью механизации, скажем самого простого конвейера или еще более простого подъемника, — объяснил он, — можно будет сократить число плавильщиков, чтобы в будущем одна бригада обслуживала одновременно две или три печи. И если вас гибель одного рабочего не заставила принять срочные меры, то, может быть, подтолкнут хотя бы перспективы повышения производительности труда.

Ахим перевел его слова, стараясь ничего не упустить.

Кюнау слушал с отсутствующим видом.

А Фриц Дипольд, повернувшись к профессору, сказал:

— Мне только что наш редактор из «Факела» сказал, что ваша фамилия — от русского слова «парус». Я хочу поблагодарить вас и ваших товарищей. Вы в самом деле дали нашему кораблю новые паруса.

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

В бригаде Хёльсфарта вскоре произошла механизация, а вернее, «велосипедизация». Проще говоря, они до тех пор настаивали и требовали, пока комбинат наконец не выделил им несколько велосипедов, к которым они приспособили большие и устойчивые багажники для ящиков с инструментами. Ведь каждый, даже самый осторожный бухгалтер уже знал, что слесари изо всех сил борются с простоями и не могут больше терять время на перемещения с одного объекта на другой.

Теперь все должно было идти распрекрасно, если бы двухколесные упрямцы не напоминали иногда своих живых коллег с длинными ушами.

У Эриха опять сломался велосипед — лопнула цепь. Он стоял на пустыре под дождем, и поблизости не было даже сарайчика, где он мог бы укрыться. Вокруг ничего, кроме сорняков, лишь одно-единственное дерево — осина, в это время года еще едва покрытая листвой.

Половинчатость, проклятая половинчатость… Чертов драндулет, жестянка поганая, рухлядь, ты только на переплавку и годишься! Он был вне себя от злости, но тут словно услышал Халькин голос. «Успокойся, прекрати ругань», — говорила она в такие минуты. Нет уж, все, что я делаю, я делаю от души. Если ругаюсь, так на всю катушку. Разве это велосипед? Это же издевательство над людьми. Застрять тут в грязи, вокруг пусто, как в степи, а небо словно прохудилось. И дерево — разве это дерево? На такие листья даже тля глядеть не захочет. Ну что мне теперь делать прикажете? Вон цепь в грязи валяется. Звено порвалось. Так я и знал. И это называется работа! Халтура сплошная. Ясно, почему социализм не шагает семимильными шагами, а еле плетется. Вон у меня перед глазами доказательство. Новенький велосипед, только пару недель как получен с фабрики. На лаке ни одной царапины, фирменный знак гордо блестит. Нет, он плачет: вон по нему дождевые капли стекают. Да уж, на его месте каждый бы заплакал. Подвел меня. Теперь вот сиди здесь по уши в грязи. И все из-за проклятой цепи. Ну хорошо, даже если подходящий болт найдется, как его согнуть, одним молотком, что ли? Стоит только купить что-нибудь новое: холодильник, радиоприемник, самое примитивное мусорное ведро — и обязательно окажется какой-нибудь брак. Если незначительный, так считай, повезло. Вот уж точно: сплошная половинчатость. Половина времени уходит на то, чтобы сделать вещь, а другая половина — чтобы починить. Если это называется социалистической экономикой, то она в конце концов погубит социализм. Хорошо, если у женщины, как у Хальки например, муж мастер на все руки, а если нет? Теперь-то я понимаю, почему в прошлом году во время велогонки наши спортсмены то и дело ремонтную машину вызывали. А мне что прикажете делать тут под дождем? В пивнушку бы какую-нибудь зайти обогреться, пропустить кружку-другую. Ладно, надо набраться терпения, цепь имеет право сорваться, а ты — нет. Вот подходящий стальной штырь есть, теперь бы еще камень отыскать, на котором его расклепать. Прямо как первобытный человек. А может, просто плюнуть на все и поволочь его за собой? И подумать только, без цепи, даже без крохотного звена этой цепи, маленького кусочка стали, велосипед перестает быть велосипедом, а становится всего лишь бессмысленным, бесполезным чудищем, грудой металла, словно бы вообще человечество его не изобретало.

Он опять собрался от души чертыхнуться, но потом махнул рукой и взялся за инструменты. Осторожными ударами молотка забил штырь, затем звено за звеном натянул цепь, покрутил педали. Как ни странно, заднее колесо завертелось, велосипед снова сделался средством передвижения. И так хорошо теперь крутились колеса, что Эриху внезапно пришла в голову идея: на такую бы цепь вагонетки… Надо только придумать конструкцию, чтобы доставлять вагонетки с шихтой на колошники… Он ведь едет как раз к бункерам! Если бы освободить бригаду Лизбет Гариш от той грязи и пыли, в которой они работают! И ядовитый газ чтобы не просачивался на колошники, и шихта загружалась автоматически… Построить электрический конвейер, который действовал бы, как эта цепь… Боже мой! Да ведь в этом — все дело: о, большой велосипед! Нет, половинчатость не по мне. Я хочу, чтобы все сразу. И почему вдруг на душе так радостно стало? Оттого, что колеса вертятся? И какое мне дело до дождя, пусть себе льется. Главное — надо решаться. И не кому-нибудь, а мне… Дождь, поломка — это все пустяки, этим нас из седла не выбьешь. Помешать нашему движению может только одно — если станем мириться с половинчатостью.

Вот куда несли его колеса, вот что ветер свистел ему в уши.

Когда Ахим через несколько дней встретился с Эрихом, у того была уже твердая программа действий.

— У меня такое чувство, — сказал Эрих другу, — будто меня просеяли, профильтровали и как следует промыли под дождем.

В тот день они встретились, как обычно по воскресеньям, на гандбольном матче. Рядом с Домом культуры недавно выстроили современный спортивный комплекс с крытыми залами, потому что соревнования по ручному мячу стало принято проводить в закрытых помещениях, а команда Айзенштадта боролась за одно из первых мест в высшей лиге. И на сей раз матч закончился победой их команды, хоть она выступала против несомненных фаворитов — берлинского «Динамо». После матча друзья зашли в пивную, они никак не могли наговориться — обсуждали удачные комбинации, броски, забитые мячи и спорные семиметровые. Оба были в прекрасном настроении.

— А скажи, пожалуйста, почему мы с тобой больше не играем в ручной мяч? — вдруг спросил Эрих.

— Да уж сколько лет прошло, — ответил Ахим. — Ты что думаешь, без постоянной тренировки можно форму сохранить?

— Ну что ты, нет, конечно. Я и в те времена был тяжеловат для настоящей игры. Но ты… Ты-то ведь был просто метеор. Великолепный левый крайний. А помнишь, как нас болельщики чуть на части не разорвали, когда ты своим ударом едва ворота не снес?

— Судья еще был — дурак набитый.

— Если бы ты в последнюю минуту мяч не прозевал, мы бы точно победили.

Вдруг Эрих помрачнел, и Ахим вспомнил, что именно после этого матча тот, вернувшись домой, узнал, что его отец убит… Они сменили тему, заверив, правда, друг дружку, что, если бы не жизненные обстоятельства и не курение, они бы и сегодня еще показали класс.

Эрих рассказал, как Лизбет Гариш и другие женщины из ее бригады чуть не задушили его в объятиях, когда он посвятил их в свои планы. Да они и без того были счастливы: он ведь им наконец пылеуловитель наладил.

— Мне, понимаешь, надоело. Мы уже больше года все болтаем о механизации и автоматизации, о подвесной дороге, а дело не движется. Да и наш новый метод еще никак себе дорогу не пробьет. Вот Лизбет со своей бригадой тоже хочет попробовать, но пока мало кто понимает, что простои возникают из-за совершенно непроизводительного ручного труда.

— Именно об этом я и хотел с тобой поговорить. Ты не должен бороться в одиночку. Мы вместе возьмемся за дело. Я напишу для «Факела» целую серию статей. О том, как ты борешься с простоями, этими грызунами, которые отгрызают кусочки от наших социалистических планов.

— Это ты хорошо сказал. Мы изгоняем крыс.

— И первый, кем я займусь, — это Бухнер…

— Но Бухнер — один из лучших бригадиров.

— Конечно. Однако у него всегда есть тайные резервы, которые он использует, когда нужно подсчитывать выполнение нормы. Да, Бухнер один из лучших бригадиров, на него многие равняются. И именно поэтому он должен теперь определить свою позицию.

— Нет, тут я тебе не помощник. Не хочу, чтобы он подумал, будто у нас с тобой против него заговор.

— Не бойся. Тут дело в принципе. И за то, что я публикую в газете, отвечаю прежде всего я сам.

Проехав мост через Заале, Ахим увидел указатель: Брамби. Деревушка лежала у подножия горы и была окружена высокими тополями и старыми полуразрушенными стенами, сложенными несколько веков назад из огромных валунов. Взгляд Ахима зафиксировал три самые приметные точки ландшафта: высокую башню средневекового замка, массивную церковь и, наконец, внушительную мельницу. Сквозь ветровое стекло проникал сильный запах лука, хотя его, должно быть, только что высадили на поля. Значит, именно сюда он спасся бегством, когда на бывших луковичных плантациях началось строительство комбината… Овец уже выгоняли на пастбища, и небольшая отара заставила его притормозить. Он долго ждал, пока животные неторопливо, с протяжным блеянием пересекут шоссе. На фоне розовых вечерних облаков уже носились первые ласточки, кружили только что возвратившиеся в эти края коршуны.

Ахим взял в заводском гараже старый, дребезжащий «вартбург», который, однако, здорово смягчил толчки мощенной булыжником деревенской улицы.

Ахим ехал для того, чтобы убедить Герберта Бухнера, бригадира плавильщиков, члена парткома, поддержать Хёльсфарта. Ахим опубликовал уже целую серию статей об эффективности нового метода и тех препятствиях, которые возникают на его пути. Серия называлась «Игра с открытыми картами», и в конце очередной статьи сообщалось, о чем пойдет речь в следующем номере.

Ахим въехал в деревню. У судачивших на площади женщин он тотчас узнал, где дом бригадира.

Бухнер был занят обрезкой фруктовых деревьев.

— Вообще-то я знал, что ты ко мне заявишься, — сказал он. — Правда, я думал, что разговор состоится на комбинате. Он сунул в карман садовые ножницы и процитировал по памяти: «В следующем репортаже нашей серии разговор пойдет о том, почему бригадир шестой печи Герберт Бухнер до сих пор не открывает своих карт…» Честно говоря, реакция у меня, Штейнхауэр, была только одна: ты хочешь меня взять за горло, но я дам тебе по рукам.

— Итак, теперь ты имеешь полную возможность это сделать.

— Мы же с тобой в деревне, не где-нибудь. Ты мою жену поди спроси: она продавщицей работает, и все покупатели ее теперь спрашивают, что там, на комбинате, против меня имеют. И если я тебя сейчас на порог не пущу, это только новую пищу для сплетен даст. Моя жена считает, что ты из тех, кто на все способен, значит, можешь написать и о том, как тебя отсюда выставили.

Ахим слушал его, не перебивая, пусть для начала выпустит пар.

— Что молчишь? Вот так бы взял и врезал тебе по физиономии.

— Попробуй! Но я хочу предупредить, хотя бы ради твоей жены, она, видно, неглупая женщина, что когда-то я довольно серьезно занимался боксом.

— И ты еще угрожаешь? — Бухнер перешел на крик. — Сам меня публично позоришь, чуть не догола перед всеми раздеваешь…

— Это только твоя вина. Почему ты не хочешь работать по методу Хёльсфарта? Тогда не надо будет раздевать тебя перед партией, товарищ член парткома.

— Вот оно что! Решил, значит, таким образом на меня воздействовать.

— А как с тобой можно иначе?

Бухнер сбавил тон и даже пригласил Ахима сесть на садовую скамью у толстой, сложенной из валунов стены, над которой жимолость образовала живую изгородь. Ахим, дипломированный биолог, не преминул высказать все, что он знал об этом растении, начиная с латинского названия.

— Да-а, в этом деле ты разбираешься, — одобрил Бухнер. — Я вообще поражаюсь, сколько ты всего в голове держишь. Слушай, а почему ты не стал садовником? Это подошло бы тебе гораздо больше, чем роль неистового репортера. Тогда ты мне, может, посоветовал бы, как на теневой стороне — тут у меня сосед-богатей каменный амбар воздвиг — получить хороший урожай с фруктовых деревьев или как с сурками справиться, которые вон те овощные грядки разоряют, — он махнул рукой в сторону.

— Вот-вот, так и у нас на комбинате крысы орудуют.

— Зачем ты так говоришь?

Разговор принимал другой оборот. Герберт Бухнер стал гораздо спокойнее, все чаще задумчиво проводил рукой по торчащему ежику волос, явно прислушивался к словам Ахима.

Уже на обратном пути, поздним вечером возвращаясь домой, Ахим думал о том, почему в ходе разговора поведение Бухнера так изменилось. Может быть, в нем все-таки совесть заговорила? А может, сыграло роль то, что он напомнил ему о партийности? Или отчуждение между ними исчезло, едва они заговорили о ботанике? Или объединил общий гнев против деревенских богатеев, которые обращались со всеми остальными так, словно те по-прежнему их батраки и батрачки?

Когда разговор коснулся проблем механизации и автоматизации, Бухнер тотчас согласился, что это необходимо. Он ведь не с луны свалился, прекрасно понимает, что означает ручной труд на шихте и у печей, как он тяжел и безрадостен. Он ведь и с Дортасом, этим проходимцем под маской самого что ни на есть добропорядочного человека, обсуждал необходимость электрической подвесной дороги. Что в результате вышло, всем хорошо известно. Сначала прекрасные слова, а потом поманили блестящими игрушками, и потеряла республика еще одного крупного специалиста. Спрашивается, чего же стоит в таком случае интеллигенция?

Не только он, Бухнер, но и все члены бригады чувствуют себя преданными и проданными. И в этом пункте он с Хёльсфартом согласен: жизнь должна продолжаться. Мы должны доказать ренегатам, что мы и без них способны многого добиться. Только в одном Бухнер не может согласиться ни с Ахимом, ни с Эрихом Хёльсфартом, как бы им того не хотелось.

Они уже сидели в доме, потому что на деревню вместе с луной, выглянувшей из-за молочно-белых облаков, опустилась темнота. Жена Герберта, рядом с этим великаном казавшаяся маленькой и изящной, как Дюймовочка, открыла банки с домашними консервами, принесла бутерброды с мясом и колбасой. Вероятно, с ее стороны это был шаг к примирению.

— Ну и с чем же ты не можешь согласиться? — спросил Ахим.

— Борьба с простоями, ладно, пусть так. Но мы же не слесари, а плавильщики. Мы не старьевщики-побирушки, у которых там винта не хватает, тут гайки. Мы варим металл. И это значит, что, когда у нас выпуск, мы и так не можем терять ни секунды, у нас просто не бывает пустой беготни. Только если печь стоит… Но тогда это не простой, а катастрофа.

Они все говорили, говорили и кружились на одном месте. Ахим видел, что Герберт Бухнер и в самом деле не понимает, как этого и опасался Эрих, что новый метод должен проложить дорогу механизации и автоматизации.

Даже жена Бухнера оказалась более дальновидной.

— Я, правда, понимаю лишь половину из вашего разговора, — сказала она, — но, если твои товарищи так ломают себе голову над этим и рассчитывают на твою поддержку, Герберт, почему ты упрямишься?

И, уже загнанный в угол, он наконец ответил:

— Ну, если говорить серьезно, партийное руководство никаких указаний, а тем более решений по этому поводу не принимало. И потому, если я не участвую в вашей, как вы это называете, охоте на крыс, я только соблюдаю партийную дисциплину, а как бригадир — исполняю волю коллектива.

На следующее же утро Ахим отправился к Кюнау. Во всех подробностях рассказал ему о своей встрече с Бухнером и спросил, есть ли у Кюнау какие-либо возражения против новой статьи, написанной им для «Факела», ведь каждую публикацию Ахим должен был по-прежнему согласовывать с секретарем парткома.

Манфред Кюнау покачал головой:

— Нет, никаких возражений не имею.

Против обыкновения на этот раз он молча выслушал Ахима, не перебивал. В этом спокойствии Ахиму почудилось даже что-то зловещее. Порою Кюнау удовлетворенно кивал, приветливо улыбаясь, как добрый деревенский дедушка. Ахиму сделалось не по себе. Таким секретаря парткома он никогда не видел.

— А что ты скажешь, если мы усилим давление через газету? — спросил Ахим.

— Давайте, давайте… Пиши обо всем, что у тебя накипело, что считаешь необходимым. Об электрической подвесной дороге, о подъемниках…

— А о методе Хёльсфарта?

— Разумеется. Сейчас уже готовится приказ руководства по этому поводу.

В это просто невозможно было поверить! Почему вдруг так внезапно переменился ветер? Но едва Ахим оправился от удивления, в кабинет вошел Фриц Дипольд.

— Увидел тебя и решил предупредить: в ближайшем номере оставь место для моего сообщения. Преодолены все препятствия, дан зеленый свет. Уже сегодня получим все необходимое для установки реле, к нам направлены и специалисты по монтажу. Наконец мы сможем построить распределительную подстанцию и автоматизировать подвесную дорогу. Это будет для комбината вторым рождением.

Кюнау торжествующе улыбнулся, словно речь шла о его личной заслуге. Фриц Дипольд тоже улыбнулся своей простецкой улыбкой, обнажив широкие зубы, и похлопал Ахима по плечу:

— Что, Миха, доволен теперь?

Еще бы! Это была настоящая победа.

Спустя несколько недель никто не смог бы отрицать, что комбинат и вправду родился заново. Увеличился объем продукции, выросла производительность труда. Старая, но еще отнюдь не отслужившая свой срок подвесная дорога срочно реконструировалась, здесь сновали слесари, сварщики, электрики, монтировался пульт управления, и уже недолго осталось ждать той поры, когда транспортер с вагонетками станет автоматизированным. Женщины, работавшие на шихте, помолодели, похорошели, чаще заигрывали с мужчинами — они надеялись, что скоро их грязной и тяжкой работе придет конец. И даже Герберт Бухнер, который был авторитетом для плавильщиков после пламенной статьи, опубликованной Штейнхауэром, объявил, что не станет дольше отсиживаться и попробует применить метод Хёльсфарта в своей бригаде.

Эти перемены, однако, не всем пришлись по душе. Однажды Эрих, зайдя перед утренней сменой в центральные мастерские, натолкнулся на взволнованного Шиншиллу.

Тот не ответил даже на приветствие.

— Это я только что обнаружил на твоем станке, в тисках было зажато. — И протянул Эриху какую-то записку.

«Долой выскочек! Хёльсфарт — дьявольское отродье», — прочел Эрих.

— А теперь я тебе покажу кое-что похлеще. Идем-ка.

Шиншилла привел Эриха в туалет. Там во всю стену экскрементами были намалеваны две свастики и написано: «Да здравствует Гитлер». Эрих не произнес ни слова. Лишь потом в цеху он сказал членам своей бригады:

— Эта сволочь взяла свою коричневую краску оттуда, откуда и выполз фашизм — из клоаки с нечистотами.

Комбинат бурлил. Кюнау и Дипольд ходили из цеха в цех и призывали рабочих к повышенной бдительности. Полиция начала расследование.

Спустя некоторое время с большим трудом удалось потушить ночной пожар в центральных мастерских, кто-то облил бензином и поджег целую груду старых автопокрышек. Сомнений в том, что это поджог, ни у кого не было.

Хальку мало занимали проблемы Эриха. Его беспокойство, его тревоги, его гнев по поводу того, что на комбинате повылезали из своих нор нацисты… Она думала только о том, что теперь у нее перед глазами ясная цель — она получит наконец квалификацию. Вот, поступила на курсы и завтра утром уже сядет в поезд. Она уезжает всего на несколько месяцев, и тут нет никакой трагедии. Придется Эриху с Берндом обходиться это время без нее. Да и уезжает она не на край земли, а в Тюрингию, в профсоюзный дом отдыха «Йон Шер», неподалеку от Веймара, и каждый второй выходной наверняка сможет проводить дома. В конце концов, она имеет право подумать и о себе. Ей уже двадцать один год. Фабрика расширяется, объявлена одним из первых в республике молодежных объектов. К ним теперь приходит много молоденьких девушек, окончивших среднюю школу, и, если она сейчас не поднажмет, ее быстро обставят. Почему же не использовать шанс? Эрих ведь должен помнить, каково ей было служить всеобщим посмешищем. Пока шла война, она в Литве даже толком немецкому не смогла научиться и потому не пошла воспитательницей в детский сад — хоть с детства об этом мечтала. Она была счастлива, что смогла найти работу хотя бы на этой старой фабрике, брошенной владельцами в таком плачевном состоянии, что, не будь она национализирована, ее пришлось бы просто закрыть. Поэтому Рыжий по старой памяти и называет фабрику «твоя шарашка». Он совершенно не желает видеть, что теперь они изготавливают не только резиновые сапоги да боты, а очень широкий ассортимент товаров: ленты для конвейеров, шланги, спортивную обувь для самых разных видов спорта, кстати, и для его любимой команды тоже. И Бернд, когда играл в ручной мяч, надевал их кеды — и ничего, не жаловался… Но для того, чтобы не остаться простой укладчицей, она должна освоить технологию. А он именно сейчас прожужжал ей все уши о ребенке. Об этом ведь можно и через полгода, после окончания курсов, подумать. У них еще вся жизнь впереди…

Когда Эрих вернулся домой, Халька укладывала вещи. По тому, как он снимал пальто, переодевал обувь, она поняла, что он недоволен всем на свете, и ею в том числе. Она быстро закрыла чемоданы и хотела запихнуть под кровать, чтобы их вид еще больше не испортил ему настроение, но не успела. Эрих стоял на пороге.

Его лицо, особенно на фоне ярко-рыжих волос, казалось пепельно-серым от переутомления, и ей вдруг стало так жаль его, что сердце защемило. Прислонившись к двери, он обвел комнату каким-то безжизненным взглядом, но не заговорил о ее отъезде, а тихо сказал:

— Сегодня ночью кто-то поджег мастерские.

Разумеется, Эрих заметил, что Халька упаковывала чемоданы. Но что он мог поделать? Она уже давно предпочла свою фабрику семье. Все аргументы и возражения, которые он только мог привести, отскакивали от ее упрямой головы, как резиновые мячики, которые делала ее треклятая фабрика. Он и ругался, и угрожал, и заклинал ее их любовью. Однажды даже с горя напился, а потом пугал ее тем, что будет так напиваться каждый вечер, если она уедет. Но ничего не смог придумать, чтобы привязать к себе свою собственную жену. Самую главную причину он ей, конечно, никогда не называл. Сейчас она уезжает повышать квалификацию, а потом ей и инженером захочется стать. Этому конца не будет, она просто помешана на образовании. А он? Второго такого слесаря на комбинате не найти, и к тому же голова у него всегда полна идей. На него тоже постоянно наседают, чтобы квалификацию повышал, но он даже мастером не хочет быть. Ему это ни к чему. Денег хватает, он их честно зарабатывает. Он чувствует себя в своей тарелке, а всякая бумажная дребедень ему не по душе. Он как огня боялся учебы даже по партийной и по профсоюзной линии. Едва только представлял себе, что придется месяцами просиживать в каких-то аудиториях, корпеть над книгами и ничего, кроме них, не видеть, его просто ужас охватывал. Книжку почитать, конечно, хорошо, но учебой он сыт по горло и не собирается снова давать учителям право командовать собой. А Халька, если так дело пойдет, станет ученой, и в один прекрасный день он окажется недостаточно хорош для нее. Найдет себе тоже ученого, с лысиной, в очках…

Бернд, возвратившийся вслед за Эрихом домой с очередной тренировки, увидел чемоданы и тотчас весело спросил:

— Тебе помощь не нужна, Халька? — Ему казалось очень забавным, что она снова садится за школьную скамью, и ее отъезд он не воспринимал трагично. — Ну смотри, если, когда вернешься, будешь так же «р» говорить — как козодой.

— Козодой? — удивленно переспросила она.

— Ну да, это такая ночная птица. Как луна выходит, она начинает петь: ррри-рро-рри. Ну прямо как ты. Про козодоя мне Миха объяснил, мы его сейчас на речке слышали.

Она потрепала мальчика по белокурой голове.

— Вам без меня трудно придется? Будете скучать?

— Ну конечно, Халька. Я тебя очень люблю, и этот олух Эрих, наверно, тоже.

— Значит, ты не против того, что я опять учиться пошла?

— Я? Я только рад буду. Тогда, может, ты наконец поймешь, как трудно в школе бывает.

Она засмеялась и притянула его к себе. Этот мальчишка просто самим богом ей послан. Такой умный, милый, все понимающий. Глаза ее наполнились слезами.

Бернд уже давно спал, когда Халька сказала Эриху:

— Теперь две недели уж точно не увидимся, — и прижалась к нему.

Эрих отодвинулся.

— Мне не нужно формального исполнения супружеского долга.

Чтобы успеть на поезд, ей надо было встать в четыре утра. А стрелки циферблата уже приближались к двенадцати.

— Я могу и в автобусе выспаться, — сказала она, — это ведь наша первая разлука с тех пор, как мы поженились.

— Нет, — ответил он. — Я ужасно устал. И думать я могу только о том, что творится на комбинате и что ты бросаешь меня.

Вслед за Эрихом и Шиншилла, и Клейнод обнаружили на своих местах записки, где их призывали не идти за «красным дьяволом» Хёльсфартом. «Если вы настоящие пролетарии, уничтожьте того предателя».

Стилистическая ошибка в записках навела криминалистов на мысль, что это связано с особенностями диалекта и что автор, вероятнее всего, из Саксонии. Наконец его удалось раскрыть, он был активным деятелем «СА». Правда, к тому времени он уже успел скрыться на Запад. При обыске у него дома нашли несколько писем из Зальцгиттера — от его помощников, однако выявить их не удалось.

Прошло несколько недель. Эрих жил вдвоем с братом. Они, как могли, поддерживали порядок в квартире, мыли посуду, сами стирали и гладили. Халька появилась только один раз, а Эрих действительно стал часто напиваться по вечерам, не с кем было поделиться, некому высказать свою боль, тоску, свой гнев. Бернд был еще слишком мал, и Эриху не хотелось заражать его своей тоской, он стеснялся обременять и Ахима с Ульрикой, которым, как он заметил, хватало своих забот.

И все-таки перед собранием бригады Эрих постарался взять себя в руки.

— Ну что, ребята? — спросил он подчеркнуто бодрым тоном. — Будем играть в открытую? Станем работать дальше по нашему методу или испугаемся сортирных лозунгов, написанных смотавшейся на Запад сволочью?

— С меня довольно, — заявил в ответ Клейнод. — Я хоть и дал тебе слово, но сейчас ведь кое-что изменилось, верно? Я вам больше не компания. Нет, этот бывший нацист мне тоже не по вкусу. Но как он, думают многие. А я не хочу, чтобы меня считали предателем интересов рабочих.

Кривобокий Бейхель косился то на Эриха, то на Клейнода. Шиншилла побагровел. Жилы на его шее надулись так, словно он, как на соревнованиях, брал на грудь штангу.

Эрих уже знал, что Клейнод никакой не рабочий: до того как попал на комбинат, он был начальником отдела в каком-то учреждении и даже депутатом районного Совета, потом был осужден за растрату и после отбытия срока направлен на комбинат. Но Эрих не стал выводить его на чистую воду — было бы подло очернять другого, чтобы самому предстать в лучшем свете.

— Видите? — Клейнод демонстративно взял болт и гайку, лежавшие на верстаке, сначала соединил их, а затем снова разъединил. — Видишь, Рыжий. Все очень просто. И я поступаю так же. И Бейхель — верно? — последует моему примеру. Я создам свою собственную бригаду. В конце концов, у меня достаточная квалификация, и я с любым могу поспорить.

— Ну и где ты собираешься такую бригаду создать? Уж не тут ли, на комбинате? — спросил Эрих.

— Мы прощупали почву, — проблеял Бейхель. — Если не тут, так в Граубрюккене на тракторном заводе. Таких, как мы, с распростертыми объятиями примут. — Он достал из кармана комбинезона блокнот и карандаш. — На, забирай свои игрушки. Зеленый, красный, лиловый — мне вся эта писанина ни к чему.

— Вы думаете, в другом месте вам удастся отгородиться от социализма?

— Мы не против социализма, мы против твоей гонки, Хёльсфарт.

Бригада раскололась — четверо примкнули к Клейноду, и, поскольку комбинат постоянно испытывал нехватку рабочей силы, остро нуждался в каждой паре рук, руководство не могло отпустить тех, кто был не согласен с методом Эриха. Если из-за глупых свар квалифицированные рабочие начнут покидать комбинат…

Вскоре бригада Клейнода начала работать в тех же мастерских.

ВОСЬМАЯ ГЛАВА

Ему казалось, что все повторяется… Что они переживают свою любовь снова, только на сей раз лучше, счастливее, прекраснее… Разве не он говорил эти слова? Разве Ульрика не поверила им?

И что же осталось от той их первой ночи в Айзенштадте, когда он сказал: все повторяется, только негатив превращается в позитив…

Ахим часто ощущал какую-то глухую, мучительную ярость. Когда она овладевала им, ему до безумия хотелось причинить Ульрике боль.

Ульрика это чувствовала. В подобные мгновения в ее темных глазах на бледном, узком лице было такое выражение, что он мгновенно трезвел. Ему начинало казаться, что он сейчас задохнется, мурашки ползли по спине, лоб покрывался испариной.

Разве походила их теперешняя жизнь на ту, о которой они когда-то мечтали, стоило ли ради этого быть вместе? — спрашивал он себя. Но потом, спохватившись, вспоминал, что им всегда было трудно, им ничего не давалось легко — и первая их любовь, и разлука, и новая встреча, и вот теперь брак.

Порою Ахим думал, что в этих трудностях виноваты не только они с Ульрикой. Может быть, виновато и время, полное потрясений и переломов, повлиявшее на глубинные процессы в человеческой психике. Возникала пропасть между самыми близкими людьми, между отцом и сыном, мужем и женой. Наступало отчуждение, и благополучные еще вчера пары сегодня расставались. Со времени их новой встречи после нескольких лет разлуки в минуты самой большой близости его не покидало чувство, будто между ними что-то стоит. И тогда он начинал мучить ее вопросами. Она оправдывалась, и все же недоверие, которое он постоянно испытывал, омрачало их жизнь. И вот теперь он все знает. Почему же Ульрика лгала ему?

Конечно, их связывает ребенок. Через неделю они будут праздновать первый день рождения Юлии, только настроение отнюдь не праздничное…

Видимо, общество, думал он, может уже сейчас праздновать свое перерождение. Комбинат, да и не только комбинат, вся республика вздохнула свободнее. Ну а как обстоит дело с людьми, с каждым отдельным человеком? Вот Эрих Хёльсфарт. Ему удалось справиться с собой, и он снова стал похож на того веселого и сметливого парня, каким его все знали. Известие о том, что Советский Союз первым в мире запустил космический спутник, привело Эриха в совершенный восторг. Он вспомнил детство, когда сам с таким упоением мастерил маленькие ракеты, и предложил назвать свою бригаду «Спутник». Над ним посмеивались, а он не уставал повторять: вы еще увидите, что сотворит маленький шарик, который попискивает там, в звездном пространстве, цитировал известного поэта, который сказал, что теперь наконец открылось окошечко в звездном шатре у господа бога и он может посмотреть на землю и увидеть, чего стоит сотворенный им мир…

Видя веселое лицо Эриха, даже Ахим начинал улыбаться, и тяжкие мысли покидали его. Но потом к нему снова возвращалась эта проклятая ярость. Нет, никогда они с Ульрикой уже не смогут быть так счастливы, как в ту ночь, когда она сказала ему, что, вопреки прогнозам врачей, опять забеременела.

Вновь и вновь спрашивал он себя, виновата ли в том, что с ними происходит, одна Ульрика или главный виновник — время, которое вносит смятение в души и не щадит даже в самом интимном, в том, что они называют любовью?

Нет, он гнал от себя такие мысли.

Причина всех неурядиц в прошлом, должна быть в прошлом. А он всегда пытался помочь ей: боролся с влиянием ее семейки, воевал за нее, когда она училась в школе в Граубрюккене, и теперь, когда учит сама. Нет, Ульрика была несправедлива к нему, когда обвиняла в том, что он не поддерживает ее в борьбе, не защищает от несправедливых нападок. Ведь он просто советует ей быть более разумной и спокойной…

Если строго придерживаться фактов, то новый конфликт со школьной инспекцией города спровоцировала не сама Ульрика, а плауэнская фабрика готового платья.

Ульрика, и после родов оставшаяся стройной, носила в школу сшитый по последней моде облегающий костюм из серебристо-серой синтетики, который очень шел к ее светлым волосам. Юбка, едва доходившая до колен, была такая узкая, что Ульрика не смогла бы сделать в ней и шага, если бы не разрез сбоку, обнажавший ногу.

Эта маленькая деталь и стала поводом для большой неприятности. Однажды к ней на урок химии неожиданно нагрянула методистка из школьной инспекции. Ульрика подробно объясняла способ получения мыла из жиров, и ей пришлось написать на доске несколько формул: стеариновой кислоты, едкого натрия и, наконец, стеаринокислого натрия. Доска, к сожалению, висела так высоко, что Ульрике приходилось подниматься на цыпочки и изо всех сил тянуть руку.

Методистка, крупная полная дама с гладко зачесанными в пучок волосами, в круглых очках, точно сова, следила за каждым жестом Ульрики, но не могла придраться к ее методике. Тем более раздражал ее легкомысленный разрез на юбке.

— Я внимательно наблюдала за классом, — заявила она после урока. — Когда вы, уважаемая коллега, писали формулу стеариновой кислоты, ваша юбка сильно поползла вверх. Еще немного, и резинка на чулке стала бы видна. Некоторые подростки мужского пола обратили на это внимание, начали шептаться, обмениваться улыбочками.

— Ну и что? — спросила Ульрика.

— Как что? Неужели вы не понимаете? Ведь ученики в этот момент были заняты не усвоением нового материала, а вашими ногами.

— Можно подумать, что они никогда не были на пляже, не видели ни одной женщины.

— Но здесь не пляж, а учебное заведение.

— Я не понимаю, к чему весь этот разговор?

— К тому, чтобы вы в будущем не носили в школу подобных юбок.

— Мне мой костюм нравится. И я не понимаю, почему преподаватель в школе должен одеваться, как… — «как старая калоша», хотела сказать Ульрика, но, взглянув на методистку, прикусила язык. — Не должен красиво и модно одеваться, — докончила она.

— Но тогда носите разрез не с правой, а с левой стороны. В таком случае, когда вы поднимете руку, для того чтобы писать на доске, ваша нога не обнажится.

Ульрике хотелось громко рассмеяться в лицо этой зануде, но она сдержалась и спросила, прикидываясь дурочкой:

— А вы не могли бы мне показать, как это получится?

Почему она не смолчала? Ее упрямство, насмешливые слова повлекли за собой целую лавину упреков в кабинетах у начальства и на педсоветах, и при этом был уже совершенно забыт ничтожный повод, вызвавший такую бурю, — разрез на юбке.

Теперь Ульрика даже начала жалеть, что не была покладистой и любезной, как примерная ученица, не извинилась перед методисткой, не поблагодарила за материнскую заботу. В таком случае никакого скандала бы не произошло, педсоветы не длились бы так долго и у директора не прибавилось бы новых морщин на и без того вечно наморщенном лбу. Пусть бы ученики видели в ней не привлекательную женщину, а некое бесполое существо, все их внимание было бы сосредоточено исключительно на учебе, и она могла бы служить образцом преподавателя. Разве не это внушали ей некоторые коллеги в искреннем желании помочь? Ведь в школе относились к ней неплохо, у нее даже появились друзья. Однако, когда тучи над ней сгустились, большинство отвернулись от нее, а когда ей объявили выговор, то тем двоим, кто до последнего защищал ее, поставили на вид.

Конечно, методистка не простила ей насмешки. После этого она, само собой разумеется, обнаружила много ошибок в методике, отметила вызывающий тон и нежелание признать свои недостатки во время обсуждения урока. Все это было сообщено школьному советнику в отдел народного образования.

Тот, услыхав ее фамилию, тотчас вспомнил, что с этой преподавательницей уже были какие-то неприятности. Подняли дело. Ага, отказывается проводить дополнительные занятия с детьми из рабочих семей… Отстаивает теорию способностей. В Галле уволилась из школы в середине учебного года, поставив тем самым школу в тяжелое положение. А теперь еще и это. Возникает целый комплекс серьезных педагогических ошибок.

Честно говоря, у Ульрики слегка сосало под ложечкой, когда она шла к вызвавшему ее школьному советнику.

Глубоко утонувший в кресле за письменным столом человек в ответ на ее приветствие лишь слегка приподнялся. Он очень вежливо предложил ей сесть и даже спросил, не выпьет ли она вместе с ним чаю.

Ульрика попыталась коротко описать ему свой урок, подчеркивая, что не согласна с критическими замечаниями методистки. Это несправедливо — обвинять ее в том, что класс на уроке не работал: может, была лишь какая-то секунда, когда внимание учеников рассеялось.

Школьный советник, улыбнувшись, протестующе махнул рукой:

— Оставим это. — И заговорил о теории способностей.

И тут, вероятно, Ульрика совершила свою вторую ошибку, потому что ответила слишком раздраженно и агрессивно:

— Не я предала республику и бежала на Запад, а тот самый инспектор, который обвинял меня в протаскивании буржуазных теорий.

— Допустим, — согласился школьный советник. — Может быть, вы и правы.

Внезапно он отъехал от стола, и Ульрика увидела, что это инвалидное кресло на колесиках, школьный советник был парализован. Как она потом узнала, это было последствие пыток, которым его подвергали нацисты.

Подъехав к ней, он сказал:

— Видите ли, верность того или иного учения не опровергается тем, что кто-то предал его. Возьмите Галилео Галилея. Он опроверг учение Коперника, и все же истиной осталось то, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот. Поэтому и для нас вопрос не стоит о том или ином ренегате. Важен не конкретный чиновник, важен принцип.

И хотя теперь Ульрика понимала, что этот школьный советник, вероятно, не принадлежит к числу демагогов и спекулянтов, как тот инспектор, однако не сумела найти верного тона и сказала довольно резко:

— Мне очень жаль. Но и для меня тоже важен именно принцип.

Ульрика почувствовала, что попала в западню. Как сделать, чтобы тебя поняли, если даже этот, по-видимому, честный человек тебе не доверяет? Вечерами она придумывала самые убедительные слова, самые точные аргументы, но, когда на собраниях становилась мишенью для критики, они мгновенно улетучивались из головы. Ульрика чувствовала себя как перед судом инквизиции. И пусть ее противники говорили увереннее, сыпали научными и политическими терминами, это отнюдь не было доказательством их правоты.

Ульрика понимала, что конфликт давно вышел за рамки чисто педагогических проблем. Теперь все дело было в ней, и только в ней. Они хотели сломить ее, заставить признать свои ошибки. Говорить «да», когда она хотела сказать «нет». Значит, она должна была лицемерить. Значит, нельзя ей было оставаться искренней. И разве могли ученики вырасти людьми с твердым и сильным характером, если учителя не воспитывали их собственным примером, если поступали вопреки своим убеждениям только ради того, чтобы их оставили в покое? Нет, она так не могла. Для нее важнее всего была абсолютная честность. В этом был ее принцип. И она будет отстаивать его так же твердо, как некогда Джордано Бруно отстаивал свои убеждения.

Ну а что же Ахим?

Он ходил объясняться со школьным советником, спорил с директором. Но дома постоянно воспитывал Ульрику, всячески пытался образумить, призывал к спокойствию, уговаривал признать свои ошибки, хотя сам на ее месте, вероятно, ни за что бы этого не сделал.

Выговор Ульрике объявили в последний день учебного года. Ей было сказано, что это выговор с занесением в личное дело, таким образом руководство хочет подвести черту под всей этой историей.

Лето выдалось на редкость холодное, а чувства их порою были еще более унылыми, чем затяжные дожди. И все же они старались этот первый отпуск втроем провести как можно лучше. Уехать куда-нибудь подальше от домашних хлопот, как это делали другие супружеские пары, они не могли: Юлия была еще слишком мала и расстаться с ней даже на две недели Ульрика бы никогда не решилась. Поэтому они кочевали между Айзенштадтом и Граубрюккеном: в хорошую погоду навещали мать Ахима, отдыхали в саду, в плохую снова возвращались домой, в Айзенштадт, в свою уютную квартиру.

Ничем не омраченную радость доставляла им только маленькая дочка. Она была — и это становилось с каждым днем все очевиднее — точной копией отца: те же серые глаза, тот же взгляд, темные, как у Ахима, волосы. Еще в больнице Ульрика обратила внимание, что и уши у них совершенно одинаковой формы. Каждый новый шаг Юлии они встречали с восторгом, ведь все было в первый раз. К весне она научилась сама садиться, махала ручкой, когда ее укладывали в кроватку. Потом вылез первый зуб, и она встала на ножки. И вот начала произносить первые слова, любимый мишка Тедди назывался «тита», часы — «тик-так». Она ползала в манеже, затем, осторожно хватаясь за перекладину, стала делать первые шажки. Она на глазах постигала окружающий мир и становилась все более сообразительной. Наблюдая за ней, они забывали о возникшем между ними отчуждении.

Но близился конец лета, кончались школьные каникулы. Ульрика стала заметно нервничать, и это не могло ускользнуть от Ахима. Он не понимал причины ее беспокойства, просил объяснить ему в чем дело, но она молчала.

Лишь вечером накануне первого сентября она наконец не выдержала. Со слезами на глазах она сказала Ахиму, что до сих пор не может понять, за что ей объявили выговор. Ведь не за эту же глупую теорию способностей. Да и не эту теорию она защищала, а совершенно обоснованную научную точку зрения, что не каждый ребенок, даже если для этого будут созданы все условия, способен получить образование. И если не в этом, так в чем же тогда ее обвиняют? На собраниях, в разговорах, которые вели с ней директор школы и школьный советник, ее убеждали признать критику правильной, осознать свои ошибки. И тогда все успокоятся и все будет в порядке…

Эти рассуждения Ахим слышал от нее много раз, ему уже надоело. Все уже позади, попытался он ее утешить, ты должна забыть эту историю. Лишь тот, кто не работает, не делает ошибок. И поэтому то, что случилось с тобой, может случиться с каждым.

— Нет, нет! — почти крикнула она. — Ты говоришь банальности, и это очень цинично с твоей стороны. Я работала, но я не делала никаких ошибок.

— Знаешь, — сказал он, — я теперь почти понимаю, что в тебе вызывает раздражение у твоих коллег. Ты с таким упрямством, с таким высокомерием отстаиваешь свою непогрешимость, а ведь никто не застрахован от ошибок.

Она взглянула на него с каким-то странным выражением.

— Я просто боюсь.

— Чего боишься?

— Боюсь завтра утром идти в школу… Все ведь знают про мой выговор. Они будут глазеть на меня, как на второгодницу, нет, хуже — как на прокаженную. Я боюсь, что даже те двое учителей, которым из-за меня было поставлено на вид, не будут со мной так же искренни и приветливы, как раньше.

— Ты сама себе устраиваешь ад. Будь разумной, Ульрика. Я же разговаривал со школьным советником. Ну, получила выговор, что за трагедия.

Нет, он ничего не понимает! Она не хочет начинать сначала. Она ведь однажды уже это сделала, рассталась со всем, что связывало ее с прежней жизнью, бросила отца и мать, пришла к нему, только к нему, потому что любила его, перенесла одиночество только потому, что думала о нем, никогда не переставала надеяться на встречу. Так почему же он сейчас отделывается от нее такими пустыми и пошлыми фразами?

— Миха! Скажи наконец что-нибудь, чтобы я верила, что это ты. Я боюсь… Меня же наказали за мою честность, абсолютную, бескомпромиссную честность.

— Чепуха. Не говори глупостей. — Ахим не верил, что такой человек, как школьный советник, едва не замученный нацистами до смерти, способен на травлю молодой учительницы.

— И все-таки я права, — продолжала настаивать Ульрика. — Я получила выговор только за то, что не лицемерила, отстаивала свою точку зрения до конца.

Ахим уговаривал ее, обнимал, целовал в заплаканные глаза. Но все было напрасно. Он хотел ей помочь, поддержать ее. Если бы она оказалась хоть немного более разумной, если бы в своем ослеплении не обвиняла в предвзятости даже старых, испытанных коммунистов… Ахим уже стал думать о том, не пойти ли ему еще раз к школьному советнику, чтобы тот четко объяснил ему, за что Ульрике объявлен выговор. Он всей душой готов был помочь ей, но не понимал, что с ней происходит.

И вдруг она произнесла тихо и задумчиво, больше обращаясь к самой себе, чем к нему:

— Ты помнишь Люцифера?

— Да, это тот герой, который спустился все-таки с облака двух тысяч. Он еще давал тебе читать стихи Флеминга.

— Нет, с ним у меня ничего не было.

— Брось, Ульрика. Я ведь тебя столько раз мучил этими вопросами. Я очень сожалею, Рике, о своей глупой ревности.

И все-таки что-то его кольнуло в этой короткой фразе, ему не понравилось, как она подчеркнула: «с ним».

— А тебе никогда не приходило в голову, что я спала с кем-то другим…

Ахиму показалось, что ноги у него налились свинцом, он побледнел. Он молчал, и каждое ее слово гудело в его голове. Даже потом, спустя недели, он не мог понять, не мог смириться. Ульрика, которую он всегда считал святой…

После этого признания он почувствовал такое отвращение! Нет, больше он никогда не сможет ее коснуться.

Прошло несколько мучительных минут, пока он наконец выдавил:

— Нам придется развестись…

Это был какой-то студент из Цвиккау. Ульрике ведь было уже двадцать три, и она не хотела оставаться до конца своих дней монахиней. На студенческом балу она выпила немного вина, познакомилась с парнем, который показался ей симпатичным.

— Замолчи! — Ахим почти застонал.

Он был в ярости. Казалось, он сейчас задохнется. Он не мог больше видеть ее. Прочь отсюда.

— Ну а твои девицы в Лейпциге? — спросила она. — Думаешь, мне не было больно, когда я о них узнала?

Да разве они для него что-нибудь значили! Все это было не настоящее, сплошной эрзац. Но Ульрика… Ульрика! Она была его женой, в ней он видел воплощенную чистоту. А она ему, оказывается, лгала. И могла жить с этой ложью…

— Нужна честность, — произнесла она тихим дрожащим голосом. — У нас не будет тайн друг от друга, мы не будем предаваться иллюзиям и все же попытаемся сохранить нашу любовь.

— Почему же ты тогда, сразу, не сказала мне правду?

— От страха тебя потерять.

Нет, думал он, ничто не повторяется… Теперь хотелось только одного — бежать отсюда. Иначе он может сорваться, сказать ей что-нибудь грубое, даже ударить. Разрыв, развод… И что тогда? Может он вообще представить свою жизнь без нее?

Ахим встал, вышел в коридор и стал натягивать плащ. Он не мог произнести ни слова. Губы пересохли, язык во рту не ворочался. Он чувствовал себя таким опустошенным…

Ульрика выбежала за ним. Ахим уже стоял на пороге, но она вцепилась в него и с плачем умоляла:

— Пожалуйста, Миха, не бросай меня. Только не оставляй меня сейчас одну…

Часть вторая

БЛИЗКОЕ И ДАЛЁКОЕ

ПЕРВАЯ ГЛАВА

В купе следовавшего в Айзенштадт поезда сидел человек на вид немногим больше тридцати, крепкого сложения, со светлыми усами и бородкой на круглом лице и столь же светлыми, хотя уже явно поредевшими волосами. В вагоне было не топлено, и он сидел, плотно запахнувшись в пальто, не сняв перчаток, что доставляло ему неудобство всякий раз, когда нужно было перевернуть страницу книги, которая лежала у него на коленях.

Ехать предстояло около двух часов, и даже это короткое время ему не хотелось тратить даром. Просто глазеть в окно, наслаждаться видом покрытой снегом равнины — это он всегда считал занятием совершенно бессмысленным. Мир — это стало его главным принципом со студенческих времен — надо постигать не эмпирически. Сначала теоретически, а потом практически. Книга, которую он читал, называлась: Избранные произведения, т. 1. Это был томик в темно-синей обложке с красными буквами, на корешке было написано имя автора: Мао Цзэдун. Статья называлась «Относительно практики».

Пассажира звали Франк Люттер. Переждав особенно сильную тряску, он взял лежавшую рядом линейку и шариковую ручку и подчеркнул в тексте фразу, которую счел важной: «Мы боремся против консерваторов в наших революционных рядах, так как их идеи не идут в ногу с изменяющейся объективной обстановкой, что проявлялось в истории в виде правого оппортунизма. Эти люди не видят того, что борьба противоречий уже продвинула объективный процесс вперед, а их познание все еще стоит на прежней ступени…»

Аккуратно подчеркнув цитату, он еще и на полях поставил жирный восклицательный знак. Но хотя он и увлекся книгой, он не был настолько хладнокровен, чтобы время от времени не думать о том, что ему предстоит.

Он увидится со своими друзьями: Ахимом Штейнхауэром и Эрихом Хёльсфартом, которых не видел пять лет. Теперь он встретится с ними — этого не скроешь — уже не как самый удачливый из троицы, а как человек, недавно подвергшийся резкой критике, еще окончательно не оправдавшийся. У него было такое чувство, будто его ощипали и бросили на сковородку, но поджарить не успели. С другой стороны, он надеялся, даже был в этом уверен, что выпутается из сложной ситуации. И он почти с радостью предвкушал, как увидит их озадаченные лица. Привет, ребята, это я, ваш старый приятель Франк. Земля круглая, вот и встретились…

Наконец он захлопнул книжку, сунул ее в портфель и все-таки уставился в окно. Но лишь для того, чтобы обдумать ситуацию.

С Хёльсфартом, если быть честным, их давно уже ничто не связывало. Последний раз тот был у него на свадьбе, но это лишь сентиментальный жест, он пригласил его по старей памяти.

Ну а со Штейнхауэром их жизнь развела. Они не ссорились, не мирились, просто потеряли друг друга из виду. Вероятно, потому, что перестали нуждаться друг в друге. Как-то они теперь встретятся? Он теперь не тот, что прежде, можно сказать на сковородке посидел. Нет, прав Гераклит: в одну реку дважды нельзя войти.

Итак, Франк Люттер явно находился в кризисном состоянии. Его недовольство собой проистекало прежде всего из неудачи с диссертацией, которая никак не двигалась, ему уже несколько раз пришлось просить об отсрочке. Правда, он написал половину запланированного объема, но дальше дело не шло, хотя все ящики его стола и полки в книжном шкафу были завалены материалами, набросками, разработками.

Было ли дело в теме, с которой он не мог справиться, или он вообще начал сомневаться в том, что к журналистике возможен научный подход? Она ведь направлена на повседневность и поэтому подвержена политической конъюнктуре текущего дня.

До того как он взялся за эту диссертацию, на его пути не возникало существенных препятствий, и он поднимался к высотам науки не по крутым тропинкам, а по широкой, удобной лестнице. На последнем семестре, еще до госэкзаменов, он стал старшим ассистентом и уже сам проводил семинары по весьма молодой истории социалистической прессы, блестяще защитил диплом и был оставлен в аспирантуре.

В тот вечер после выдачи дипломов он пришел домой, едва держась на ногах, но его жена Ильза не рассердилась. Они всей группой праздновали окончание: Губерт и Карл Закритцы, Лина Бонк и другие. К сентябрю все они разлетятся в разные стороны — в редакции газет, на радио, и только Франк останется на факультете. Ильза отнеслась с пониманием, помогла ему раздеться и добраться до кровати, потому что руки-ноги его не слушались. От шума проснулся маленький Роберт и, увидав неподвижно лежащего на кровати отца, заплакал от испуга, но Ильза принялась успокаивать малыша: «Не плачь, сыночек, папа просто устал, у него голова кружится. Ты должен им гордиться. Он всех своих сокурсников обошел. Он и диссертацию защитит, и профессором станет. Вон посмотри-ка на его диплом — сплошь «отлично». Ты должен брать с него пример, тогда и ты когда-нибудь станешь таким, как он».

Разумеется, двухлетний малыш не мог понять ничего из того, что она говорила. Но какое это имело значение? Ильза ведь говорила это самой себе. Ее муж был самым лучшим, самым умным, именно о таком она всегда мечтала… Через несколько дней она заказала для диплома рамку и повесила его на стену над большим столом орехового дерева, Сюда она собиралась вешать и другие дипломы и грамоты, которые — она была уверена — еще получит Франк.

Какой же по сравнению с ним она казалась себе неудачницей. Она еще только на третьем курсе: после рождения Роберта долго болела, ей пришлось на год взять академический отпуск, и теперь вот вторая беременность, и снова очень тяжелая — слабость, тошнота, почечные колики. Но сейчас нельзя и думать об операции, она и так без конца пропускает лекции и семинары.

Франк прекрасно знал, что жена боготворит его. И это ему нравилось, он не мог представить себе жизни без ее материнской опеки, уюта, которым она его окружала. Нельзя сказать, что его привязывало к ней большое чувство, однако Ильза обеспечивала ему покой и внушала уверенность, что с ее помощью он осуществит свои далеко идущие планы.

После рождения Роберта, названного так по желанию Ильзы, которая очень любила музыку Шумана, они наконец, помыкавшись по частным квартирам, получили от университета свою собственную: три просторные комнаты с кухней и ванной — это была часть виллы какого-то промышленника, которую теперь вместе с ними занимали еще три семьи.

Так шло время. Сразу же после государственных экзаменов он поступил в аспирантуру и начал работать над диссертацией, тема которой, возможно, стилистически звучала не слишком изысканно — «Пропаганда и организация движения передовиков в социалистической печати». Франк взялся за работу с большим рвением, мечтая скоро увидеть себя «остепененным», да и Ильза его подстегивала… Однако вскоре он понял, что взялся за нелегкое дело. Он ведь не мог работать в безвоздушном пространстве, в политическом вакууме, а тут XX съезд КПСС буквально как вихрь смел все его тезисы. То, что еще вчера казалось незыблемым, сегодня было отброшено. Все мы, думал с горечью Франк, не субъект, а объект истории.

К тому же чем глубже погружался он в теорию, тем отчетливее обнаруживалось его незнание практики. Он постоянно вел теоретические семинары, посвященные работе печати, а сам никогда не работал в редакции и совершенно не представлял себе ее реальные будни. Поэтому он часто не мог понять, почему такая-то статья появилась именно в этот, а не в какой-либо другой момент. Он чувствовал в этом свою ущербность и очень переживал. Однажды, перелистывая областные газеты, он наткнулся на статью «Игра с открытыми картами», подписанную Ахимом Штейнхауэром. Он даже показал газету Ильзе. «Смотри-ка, Штейнхауэр. И пишет о Хёльсфарте. Судя по всему, оба стали шустриками».

До сих пор Франк щедро оперировал сталинскими цитатами. Но теперь, после XX съезда, многое изменилось, статьи и репортажи стали носить более деловой характер, и одновременно с разоблачением культа личности прекратилось безудержное восхваление таких людей, как Стаханов, Хеннеке, Зейферт. Надо было заново выстраивать концепцию. Он выбросил все написанное в мусорную корзину и вместо сталинских стал искать ленинские цитаты.

Он и сам сомневался в том, что эти занятия можно назвать научными. Нет, Штейнхауэру легче. Он писал свои статьи по конкретным поводам и таким образом участвовал в жизни своего Айзенштадта. Франк даже завидовал ему. Ничего не оставалось, как пойти к научному руководителю, профессору Нидерхалю, и попросить об отсрочке.

Ильза теперь не скрывала своего недовольства. «Ты опускаешься, — говорила она, — ты стал пить, и, если так будет продолжаться, тебе никогда не защититься».

Он действительно пил, незаметно, постепенно привык к алкоголю. Бывали дни, когда ему казалось, что без этого допинга он не сможет сформулировать ни одной фразы. Когда он читал написанное на трезвую голову, приходилось все выбрасывать в корзину. К упрекам жены он не хотел прислушиваться: что понимает Ильза в его трудностях? Разве она писала диссертацию? Ему все время казалось, что он идет по тонкому льду и вот-вот провалится. Когда он садился за машинку, вся теория начинала казаться ему просто кашей. У него было такое чувство, что он должен, как между Сциллой и Харибдой, лавировать между Сталиным и Лениным. Он был сыт идеологией по горло и хотел только одного: поскорее защититься.

Однажды после партийного собрания, на котором его критиковали, он напился с приятелями в какой-то пивной, потом купил еще бутылку и выпил ее по дороге. Что было дальше, он не помнил, как будто вырезали кусок из фильма. Утром Ильза подняла панику. Она позвонила на факультет, выяснилось, что он и на семинарские занятия не явился. Обеспокоенное начальство сообщило в полицию. Во время прочесывания одного из городских парков уже поздним вечером Франка нашли служебные собаки. Он не мог даже вразумительно ответить, как его фамилия, рядом на траве валялись две пустые бутылки. Установить личность полицейские смогли лишь по документам.

После этого позорного случая Франк отпустил бороду и твердо решил бросить пить.

— Ты должна мне помочь, — говорил он Ильзе. — Без твоей помощи я ничего не смогу…

Ильза понимала, как нужна ему. Она не могла допустить, чтобы он пропал… Но и она еле тянула. Первая беременность была очень тяжелой. А теперь, когда она ждала второго ребенка, ей казалось, что силы совсем иссякли. Кроме почечной недостаточности у нее обнаружили затемнение в легких. Ильза решила, что жить ей осталось недолго, и видела смысл своего существования лишь в заботах о Франке и детях.

— Я твоя добрая фея, — говорила она мужу, — я буду освобождать тебя от всех забот, только защити диссертацию.

— Мы любим друг друга, — отвечал он, — и никогда не расстанемся.

Вскоре Ильзе пришлось прервать учебу. После пятого семестра она забрала документы и стала внештатным сотрудником женского журнала, а потом перешла на постоянную работу в издательство.

А Франк все больше запутывался в своих и не только своих теоретических противоречиях.

— Ты стал похож на паука, — сказал ему однажды профессор Нидерхаль, — который сидит на паутине и жадно ловит каждую муху, откуда бы она ни залетела: с востока или с запада, с севера или с юга.

И повод для такого сравнения у профессора был. В западной печати появилась статья, в которой коммунист с мировым именем писал о том, что теперь не существует единого центра международного рабочего движения. Объективно эта статья была направлена против Советского Союза, но Франк потребовал опубликовать ее хотя бы в одном из университетских изданий, во всеуслышание (именно в связи со статьей о центре международного движения) говорил о том, что в стране неправильно ведется информационная политика и некоторые ответственные товарищи относятся к народу так, будто он сплошь состоит из малых детей. А как же быть университетскому преподавателю, который должен обучать будущих журналистов, должен стремиться к тому, чтобы выработать у них более широкий взгляд на мир? Он не учел того, что и в других странах раздавались в тот момент голоса, призывавшие не к единству, а к расколу партий, да и в Центральном Комитете СЕПГ образовалась группа, попытавшаяся затормозить строительство социализма в республике, чтобы в будущем для объединения Германии не стала препятствием разница в общественном развитии ее двух частей. Франк никак не был связан с этими людьми, слышал только их имена, но против них началась кампания, везде выявляли их приверженцев, и он, сам того не желая, оказался их пособником. Его обвиняли в том, что, подвергая критике информационную политику вообще, он, по сути, стремится лишь к опубликованию той самой вредной статьи с целью распространения тезиса, что теперь не существует единого центра мирового революционного движения. Франк протестовал, возмущался, доказывал свою правоту, но сеть, которой вылавливали отовсюду оппортунистов и ревизионистов, была такая мелкая, что ни одна, даже самая крохотная, рыбешка не могла ускользнуть. В университете работала комиссия из Берлина, она внимательно изучила диссертацию Франка, то есть все, что он успел сделать, Конечно, в незаконченном материале легко было обнаружить незрелые формулировки, спорные идеи и ткнуть в них носом. Вот он пишет, что нельзя устраивать шумиху вокруг таких передовиков, как Хеннеке… А ведь это относится и к советским передовикам, к Стаханову, который своим коммунистическим отношением к труду вписал новую страницу в историю рабочего класса… Франк этого ни в коей мере не отрицал. И все же к нему продолжали придираться, подвергать сомнению каждую формулировку. У него уже не было сил отстаивать свое мнение, и тогда он прибегнул к старому, испытанному средству — к самокритике. С тех пор публичное покаяние стало его уделом.

— Они меня прикончат, — с тяжелым вздохом сказал он как-то Ильзе. — Они ищут козлов отпущения, и они их найдут.

— А кто это «они»? — спросила Ильза.

Но он не мог, да и не хотел ей ничего объяснять. Ведь речь шла о противоречиях внутри партии, а она не была членом партии.

— Скажи, пожалуйста, а ты еще состоишь в этом вашем кружке кройки и шитья? — вдруг спросил он.

— Где-где?

— Ну, в ДЖС. В Демократическом женском союзе.

— Конечно, разве ты забыл, что я даже предлагала устроить нашу свадьбу именно Восьмого марта?

— Нет, не забыл. Но я думал, что ты потом вышла, перестала членские взносы платить.

— Нет, каждый месяц аккуратно плачу. А почему ты спрашиваешь?

— Да так… — Он помолчал, а затем все же решился: — Тут у нас нескольких товарищей на факультете критиковали. И одного из них руководство упрекнуло в том, что его жена, как это видно из анкеты, не является членом Демократического женского союза. Этот факт также является признаком оппортунизма…

Ильза только посмеялась. То, что рассказал Франк, показалось ей совершенно невероятным, и не будь она уверена в том, что он давно уже не берет в рот ни капли, она бы решила, что он выдумал все это в пьяном угаре.

Франк еще полгода назад объявил алкоголю настоящую войну. В пивной, где он прежде проводил много времени — на углу улиц Карла Либкнехта и Курта Эйснера, — он купил бутылку дорогого советского коньяка, отмеченного звездочками, и, придя домой, сказал Ильзе:

— Вот доказательство, что с сегодняшнего дня я прекращаю пить.

Она подумала, что он уже совсем сошел с ума, и с плачем бросилась из комнаты. Но Франк успокоил ее:

— Когда видишь классового врага в лицо, с ним легче бороться. Поставь эту бутылку и рядом с ней рюмку на письменный стол. Тогда, работая над диссертацией, я буду видеть, как рюмка постепенно покрывается пылью. Это станет испытанием на стойкость.

Эксперимент превратился для него в настоящую муку. Он писал о стахановцах и тотчас вспоминал, что забойщик Адольф Хеннеке получал в качестве дополнительного пайка шнапс. Тут коньяк начинал еще больше манить его, даже своей экзотической этикеткой и надписью, похожей на орнамент. Однажды Франк даже загородил бутылку тринадцатью томами сочинений Сталина, чтобы одно зло нейтрализовать с помощью другого. Но и это не помогло. Он продолжал испытывать адские мучения и каждый день уговаривал себя, что окончательно справился с собой, победил алкоголь и в честь этого может вымыть запылившуюся рюмку и налить в нее немного коньяку.

Однако жена зорко следила за ним. Ильза каждый день проверяла, по-прежнему ли закупорена бутылка, не выпил ли Франк хоть каплю. Однажды она все-таки не выдержала, вымыла пыльную рюмку и снова поставила на прежнее место, она просто не могла терпеть грязи в своей квартире. Это произошло на четвертый месяц его героической борьбы с самим собой. Ага, подумал он, она искушает меня, а потом, если я выпью хоть каплю, станет обвинять меня в слабости. Нет, этого удовольствия я ей не доставлю. И, схватив бутылку и рюмку, вышвырнул их в раскрытое окно.

Но когда на партийном собрании в ответ на обвинения в пьянстве он стал объяснять, что уже полгода как бросил пить, ему никто не поверил. Ему опять напомнили о позорном эпизоде, когда полицейские собаки нашли его в городском парке…

После долгого обсуждения берлинская комиссия наконец решила, что он должен прервать свою научную работу: «Ты, товарищ Люттер, человек способный, этого отрицать нельзя, однако тебе не хватает связи с рабочим классом, связи с практикой».

Было принято решение направить его на производство.

И почти год он оттрубил разнорабочим в Бёлене, на брикетной фабрике, где так дымили трубы, что и солнца порой не было видно.

Оттуда он прислал Мюнцу отчаянное письмо. «Матти, прошу, спаси меня… Хотя бы выслушай… Разве со мной поступили справедливо? Поверь мне, это ведь тоже своего рода смерть — постоянно ощущать горечь несправедливости и чувствовать, что у тебя нет желания не только бороться, но зачастую и жить».

Однако на такого человека, как Маттиас Мюнц, подобные жалобы не могли произвести сильного впечатления. Когда ему было столько же лет, сколько теперь Франку, на его долю выпали неизмеримо более тяжелые испытания: за спиной у него уже были участие в Сопротивлении, ежедневная встреча со смертью, двенадцать лет нацистского концлагеря, такие пытки и мучения, которые только могут выпасть на долю человека. И в самый последний миг войны, во время марша смертников из концлагеря Дора, ему чудом удалось избежать гибели от рук озверевших эсэсовцев, расстрелявших из пулемета колонну узников.

Что делать с этим письмом? Мюнцу не понравился не только тон и высокопарный стиль. Гораздо большее раздражение вызывало сквозившее в нем бессилие, желание искать ошибки в первую очередь у других, а не у себя.

Письмо от Люттера пришло в тот момент, когда Мюнц фактически уже прощался с редакцией. Его отзывали в Берлин — на последнем съезде партии он был избран в Центральный Комитет. Но не хотелось быть жестоким. С первых послевоенных лет в Граубрюккене у него сохранилось чувство ответственности за этих молодых ребят, которым помогал делать первые шаги.

Он все-таки вызвал Франка к себе, предварительно позвонив Нидерхалю, который не преминул этим воспользоваться и буквально вырвал обещание прочитать у них на факультете лекцию. «Знаешь, Матти, такую, чтобы запахло настоящей жизнью…» Он согласился, ничего не поделаешь.

Когда Франк появился в редакции, Мюнц тотчас же начал конкретный разговор. Ладно, сказал он, я все понимаю. Твоей ситуации действительно не позавидуешь. Ты ведь хотел диссертацию защищать, направить все силы на науку. А теперь в этом Бёлене уголь таскаешь… Франк сидел перед ним совершенно потерянный, с потухшими глазами, светлые обвисшие усы еще больше усиливали это впечатление. Он молча слушал, как Мюнц критикует его за тщеславие, А Мюнц в это время думал: как же мне с ним быть, как быть… Он давно уже понял, и рассказ Нидерхаля только укрепил его в этом мнении, что решение перевоспитать аспиранта с помощью физического труда было глупым и бессмысленным и что эту ошибку необходимо исправить. Нашли наказание, подумать только: сослать в ряды рабочего класса… Как будто завод — это исправительное учреждение, и работа на нем — наказание. Вероятно, те, кто принимал это решение, забыли самый главный лозунг социалистической революции: освобождение человека от рабства.

— Послушай, — сказал он Франку, — довольно хныкать. Выкладывай все, что у тебя на душе.

Франк начал рассказывать о том, что с ним поступили несправедливо, что он давно не пьет. Что работа над диссертацией застопорилась потому, что сегодня очень многое в теории изменилось по сравнению со вчерашним днем. Ну а то, что он незнаком с практикой, — это справедливо…

Мюнц слушал очень внимательно и видел, что Франк Люттер не кривит душой, не заметил он ни наглости, ни тщеславия, о которых ему говорили. И только ли его вина в том, что с ним произошло? Может быть, виноват университет — с его академическими догмами, с далекими от практики теориями? Где же почерпнуть жизненный опыт, как понять те общественные процессы, которые происходят в стране, если человека фактически со школьной скамьи сделали доцентом журналистики?

— Ладно, — решил после некоторого раздумья Мюнц, — забудем пораженческие настроения, прозвучавшие в твоем письме. С сентября я беру тебя в нашу редакцию, в отдел экономики. Это, вероятно, будет самое правильное. И там, я думаю, ты соберешь реальный материал о передовиках для своей диссертации.

Франк был настолько рад этому предложению, что готов был броситься ему на шею, даже глаза у него повлажнели, поэтому Мюнц быстро добавил:

— Только прошу тебя, не раскисай. Как и от каждого коммуниста, работающего здесь, я буду требовать от тебя максимальной отдачи.

С осени Франк стал работать литсотрудником в «Вархайт». Конечно, Мюнцу пришлось побороться за него. Помогло и то, что, по недавно принятому ЦК решению, все служащие должны были ежегодно в течение четырех недель работать на каком-нибудь производстве. Таким образом Франк и тут, в редакции, был связан с производством, но по крайней мере с пользой для своей научной деятельности.

Потому-то он и сидел сейчас в поезде, направлявшемся в Айзенштадт. Потому и перечитывал сочинения Мао Цзэдуна: ведь решение об обязательной связи с производством, которое так благоприятно отразилось на его судьбе, было заимствовано у китайских коммунистов.

Едва он ступил на платформу, в лицо ему ударил резкий холодный ветер со снежной крупой. Франк поднял воротник пальто, поглубже надвинул на лоб шапку, чтобы хоть немного защитить лицо от коловших, как иголки, льдинок, и поспешил к зданию вокзала. Здесь все изменилось, даже вокзал располагался теперь совсем в другом месте. Франк спросил у прохожего дорогу к комбинату, но, выйдя из здания вокзала, понял, что в этом не было никакой необходимости. Черневшие на фоне неба силуэты печей и каупера, трубы с огромными языками пламени, отбрасывавшими розоватые отблески на белый снег, видны были отовсюду.

Он давно не был тут и даже в близлежащем Граубрюккене, где когда-то жили его родители. С тех пор как они умерли, его ничто уже не связывало с этими краями. Слева и справа вдоль центральной улицы высились огромные новые здания, и улица тоже показалась ему незнакомой. Лишь когда за поворотом открылась лежащая в излучине Заале деревенька с церквушкой и низкими домиками под островерхими крышами, он узнал родные места.

Теперь здесь вовсю кипела жизнь. Несмотря на ранний час, мчались грузовики, ехали закутанные велосипедисты, борясь с ледяным январским ветром, попадались и пешеходы. Источником всей жизни здесь, несомненно, был комбинат.

Наконец он добрался до железных ворот, и вахтер занес его в списки посетителей. До времени, назначенного секретарем парткома, оставался еще час, и он решил повидать своих прежних друзей. По крайней мере Штейнхауэра он надеялся застать в редакции.

И не ошибся. Постучав в дверь, он услышал в ответ знакомый голос.

Ахим был один в комнате. Он сидел, склонившись над письменным столом, заставленным обычными для любого учреждения предметами: телефон, календарь, стопка бумаг. Вооружившись строкомером, линейкой и карандашом, Ахим монтировал первую страницу — это Франк увидел по наклеенному на листе заголовку: «Факел». Отдельно, на гранках он подсчитывал строки, отчеркивал жирными штрихами колонки в какой-то статье.

Ахим, погруженный в работу, хотя и ответил на приветствие Франка, но не узнал его; лишь когда в комнате воцарилось молчание, он поднял голову.

— Я вас слушаю.

Вошедший был ему не знаком, хотя… Нет, где-то он его видел. Но где? Незнакомец был в пальто, в шапке, надвинутой почти на глаза, на заиндевевших от мороза усах и бороде блестели капли… Нет, он не мог вспомнить.

Франка эта сцена забавляла. Он с трудом подавил усмешку, расстегнул воротник и снял шапку.

— Вы, — произнес он, делая ударение на «вы», — вы меня не…

В этот момент Ахим узнал его. Хотя он уже слышал, что Люттер переведен с факультета журналистики в редакцию «Вархайт», даже читал несколько его статей в областной газете он никак не ожидал увидеть его сейчас перед собой.

— Франк… — произнес он и встал, отодвинув бумаги, — Франк, прости, не узнал тебя, я и представить себе не мог… — «Ты ужасно изменился», — хотел он добавить, но не добавил.

Франк сунул перчатки в карман, снял пальто, повесил его на свободный стул. Он почувствовал, что его встретили с некоторой прохладцей, во всяком случае, не так, как он это себе представлял. В чем тут дело? В том, что они много лет не виделись, а может, воспоминания о прошлом не были так уж лучезарны, как ему бы хотелось? Но он все же раскрыл Штейнхауэру свои объятия и сказал:

— Давай-ка, друг, обнимемся по старой памяти. Как видишь, жив еще курилка, А теперь, я думаю, мы часто будем встречаться.

Нет, Ахим не упал со слезами умиления ему на грудь, однако он не видел причины, почему бы ему наконец со всей сердечностью не поприветствовать старого друга.

ВТОРАЯ ГЛАВА

Сто пятая история Уленшпигеля рассказывает о том, как по приказу магдебургского епископа он зажег огонь, который обратил в пепел самого епископа.

В Магдебурге был некий епископ Людвиг, предшественнику которого служил Уленшпигель. Когда однажды Уленшпигель снова появился на магдебургской земле, епископ приказал своим слугам разыскать его. Он как раз к этому времени закончил строительство нового роскошного дворца возле Грицене, где много лет трудились крепостные и батраки со всей округи. Сотни людей погибли, не выдержав непосильного труда. Их вдовы и сироты рассказали Уленшпигелю о своих бедах. Селения опустели, крестьяне изнемогали под тяжестью непосильных налогов.

Уленшпигель явился на зов. Дело было как раз на масленицу, и епископ объявил, что хочет отпраздновать новоселье в носом роскошном замке и созвать всю саксонскую знать из близлежащих мест.

«Есть обычай на масленицу, — сказал епископ, — чтобы мы, дети божьи, с веселием и танцами прощались со всяким обжорством и чревоугодием. Ты много ездил по свету, сейчас прибыл к нам из Рима, и ты поможешь нам устроить так, чтобы на праздник наш замок и ночью сиял и сверкал, чтобы в нем было светло, как днем, и тепло, как летом. Но на следующий день, в первый день поста, все должно снова погрузиться в холод и мрак, чтобы не кощунствовали мы перед богом. «Memento quia pulvis es et in pulverem reverteris, — добавил епископ. — Помни, что ты прах и в прах возвратишься».

«Дай мне немного подумать», — сказал Уленшпигель.

Но это время он использовал для того, чтобы принести в замок факелы со смолой, притащить вязанки с хворостом и трут. Когда праздник был в самом разгаре и вся приглашенная знать кружилась в танце, Уленшпигель поджег хворост. Вскоре весь замок был объят пожаром.

«Боже, спаси! — закричал епископ. — Уленшпигель, что ты наделал?»

«Ваше преосвященство, — ответил тот, — разве вы не просили меня сделать так, чтобы во всех уголках вашего замка стало светло, как днем, и тепло, как летом? Я выполнил только то, что вы приказали, и думал о том, что вы созданы из праха и сейчас снова станете прахом».

Все бароны и графы обратились в бегство, но епископа спасти не успели. Он упал с лестницы, разбился, и труп его сгорел в огне. Потом все в округе говорили, что это был божий суд.

Этот свой рассказик Ахим прочитал Франку и Эриху в маленьком ресторанчике Мегдешпрунге. Пока Франк отрабатывал в бригаде Хёльсфарта обязательный месяц, трое друзей часто встречались в Мегдешпрунге, в заводской гостинице, где жил Франк. Как много лет назад, они сидели за столиком, смотрели в окно на замерзшую реку и развалины замка на противоположном берегу.

Им было о чем поговорить, порасспросить друг друга, много воды утекло в Заале с тех пор, как пути их разошлись.

— Я вижу, ты снова пишешь, как в прежние годы, — сказал Франк, — и не только статьи в газету.

— Да, это доставляет мне удовольствие.

— И стихи пишешь, как раньше?

— Иногда и стихи.

— Почитай-ка.

— Нет, стихи читать не буду.

— А ты не хочешь обратиться к современности?

— Если найду большую тему, как Шолохов или Хемингуэй, когда решается вопрос, быть или не быть. Но пока не нашел…

Он не хотел продолжать этот разговор. Слишком уж серьезной была тема для ресторана.

И Франк не стал настаивать, тем более что Эриха все эти проблемы не интересовали.

Они перешли на общих знакомых.

— Как поживает Хайнер Мургалла? — спросил Ахим.

— Учился в Грейсвальде, стал военным врачом. Теперь, кажется, уже в чине капитана. Женат, двое детей, — сказал Франк.

— А Марион? Лина Бонк? — продолжал Ахим.

— Про Марион я ничего не знаю, а вот Лина… Она так и не оправилась после того, как вы расстались. Работает редактором на лейпцигском радио, постарела…

— Вот, значит, какие дела…

— Но то, что с Гердом Беккером случилось, — это просто чудовищно, — сказал Франк.

— Да, ты прав. И самое чудовищное, что Кюнау подает это как пример рабочего героизма.

— С вашим партийным секретарем, — заметил Франк, — мне еще, вероятно, придется столкнуться.

Даже когда Ахим поздно возвращался домой, Ульрика не ложилась спать, дожидаясь его. Она не могла уснуть, если его не было рядом. Чаще всего она читала, телевизор смотрела, только если показывали какой-нибудь хороший фильм или интересный спектакль, на всякую чепуху ей не хотелось тратить время. Она любила репортажи с зимних спортивных соревнований: прыжки с трамплина, от которых замирало сердце, и фигурное катание.

Нет, она не обижалась на Ахима за то, что, когда он встречался с друзьями, приходилось коротать вечера одной. Мужчине, считала она, необходима время от времени мужская компания. Сама она в женском обществе никакой потребности не испытывала. Правда, иногда навещала своих коллег или Хальку Хёльсфарт, но дамский кружок за чашкой кофе с пирожными и взбитыми сливками вызывал у нее смертельную тоску. Она хорошо помнила подобное времяпрепровождение в Данциге, Граубрюккене и Хандсхюбеле.

Наконец явился Ахим, и по тому, как он вошел, как возился, раздеваясь в коридоре, она поняла, что он выпил. Нет, она не станет его упрекать, только попросит, чтобы он постелил себе в другой комнате на диване.

— Прости, Рике, — сказал Ахим, входя в комнату. — Я опять сегодня поздно. На Франка никакого угомона нет. Неудивительно, он только кофе пьет, ни капли спиртного. Сколько угодно готов сидеть, ему спать не хочется.

Ульрика молчала, В сегодняшнем номере областной газеты она прочитала статью Люттера, и ей не давала покоя одна мысль…

Он уселся напротив нее в кресло и спросил, как малышка.

Ульрика, подняв глаза от книги, рассказала, В городе была эпидемия гриппа, и она боялась, как бы девочка не заразилась в саду.

— Ладно. Давай ложиться спать.

— Постой, Миха, у меня к тебе разговор.

Она отложила книгу — роман Стендаля о Жюльене Сореле и мадам Реналь — и взглянула на него.

— Люттер тебя обманывает. — (Он резко повернулся к ней.) — Ты разве еще не читал его статью?

— Читал…

— Но, Миха, послушай, ты разве не обратил внимание, что он крадет твои мысли, твои формулировки?..

После того ее признания они прожили ужасный год, и Ульрике порою казалось, что Ахим так и не примирился с тем, что она сказала ему в порыве откровенности. Тогда она умоляла его не уходить, но он все-таки ушел. Она не знала ни где он, ни что решил. Через два дня, когда Ахим все-таки вернулся, он объяснил, что ему необходим был воздух, свежий воздух, он должен был побыть один, и он пошел в Граубрюккен, в Лерхеншлаг — места, где родился и вырос. Его одежда, башмаки были такие мокрые и грязные, что Ульрика решила — вероятнее всего, он говорит правду. Больше они никогда к этому не возвращались. Они просто избегали друг друга, жили в одной квартире как чужие, и прошло много месяцев, пока у них хватило мужества растопить этот лед, Ульрика не понимала, в чем он винит ее. Она хотела быть честной во всем, и больше ничего. Неужели надо было по-прежнему хранить свои секреты? И все же порою, когда она видела, как он мучается бешеной ревностью к какому-то фантому, к этому студенту из Цвиккау, который никогда ничего для нее не значил, она начинала жалеть о сказанном. Но нет, у нее тоже есть право на собственную волю. Она не чувствовала никакого стыда, и ему пора понять, что ей нечего стыдиться. Он не должен относиться к ней как к вещи, как к собственности. И спустя год наступил день, когда он нашел в себе силы по-новому взглянуть на многое…

К тому времени Ульрика постаралась выбросить из головы историю с выговором. Но теперь Ахим решил выяснить все — это было необходимо не только для Ульрики, но и для него самого. Он пошел к школьному советнику. Даже спустя четыре года он отчетливо помнил весь их тогдашний разговор, вернее, спор.

Хотя Ахим работал уже несколько месяцев рядом со школьным советником Хельмдуккером, буквально дверь в дверь, поскольку школьная инспекция временно размещалась в том же здании, что и редакция газеты, он никогда не встречал его. Прикованный к инвалидному креслу, Хельмдуккер редко покидал свой кабинет. Когда Ахим вошел и уселся на стул для посетителей, Хельмдуккер, сильно оттолкнувшись, отъехал от стола и подкатил к нему.

Секретарша принесла чай, и после нескольких общих фраз Ахим объяснил, что пришел поговорить о деле своей жены.

— Но разве не все еще выяснено? Выговор вашей жены — дело прошлое, и она не должна ни о чем беспокоиться, если с ее стороны не будет новых нарушений.

— Но ведь это пятно в личном деле.

— Вы преувеличиваете…

— Ей даже приказа не показали, чтобы она могла высказать свое согласие или несогласие.

— Сожалею, но подобные вещи у нас не приняты. Однако ваша жена может ознакомиться с ним в любое время. Предупреждаю вас, однако, что она прочтет о себе мало похвального.

— Зато узнает точную формулировку, за что получила выговор. Ведь она до сих пор толком этого не знает.

— Но послушайте… товарищ Штейнхауэр. Это ведь было предметом бесконечных бесед и собраний. Поощрение детей рабочих — вот чего мы требуем от преподавателей, а она отстаивает теорию природных способностей.

— Но она всегда отвергала это обвинение.

— Вот в этом и заключается ее главная ошибка.

— Значит, выходит, что, если бы моя жена проявила меньше упрямства, покаялась, ей удалось бы избежать выговора с занесением в личное дело?

— Да, пожалуй, вы правы.

Ахим испугался. Значит, Ульрика наказана за честность, за то, что отстаивала свою правоту. И ведь она ему много раз пыталась объяснить, что это именно так, а он ей не верил.

И напугал его не школьный советник и не методы его работы, а больше всего он сам… Теперь он должен просить Ульрику, чтобы она простила его. Ахим самому себе казался предателем, предателем собственной жены. Получалось, что для него важнее всего оказалась не правда и справедливость, а собственный покой.

— По-вашему выходит, — спросил он тогда Хельмдуккера, — моя жена получила выговор за то, что оказалась неспособной лицемерить, не опустила голову, не поступилась своими принципами?

Хельмдуккер почувствовал, что попался в ловушку. Он подкатил к письменному столу и, порывшись, вытащил какую-то бумагу.

— Пожалуйста. Дочь майора, служившего в фашистском вермахте… Из Данцига. Принадлежит к привилегированному классу. Что ж тут удивительного, если она не слишком стремится поощрять детей рабочих…

— Постойте, — перебил его Ахим. — Вы что, думаете, я не знаю, из какой она семьи? И, думаете, я не разобрался, что она за человек? Нет, мою жену — и вы только что в этом сами признались — наказали за то, что она говорила «нет» там, где от нее требовали, чтобы она сказала «да», за то, что не лицемерила.

— Клевета!

— Докажите обратное!

Это была явная дерзость. Да и что он воображает о себе, этот мальчишка, который ему во внуки годится! Является сюда и устраивает настоящий допрос. Редактор из какой-то газетенки, кстати уже, кажется, и с партийным выговором. Говорили, правда, что у него влиятельные друзья. Но куда это заведет, если каждый супруг станет требовать у него отчета за справедливое наказание жены? А он еще такое терпение проявил по отношению к этой Штейнхауэр, несмотря на ее социальное происхождение. Нет, надо быть потверже с этим поколением, чтобы они научились наконец уважать старых коммунистов, соратников Тельмана и Пика. Хельмдуккер снова выехал из-за стола. В такие моменты он особенно тяжко переживал свое увечье. Этот молокосос посмел говорить с ним так неуважительно, с таким нахальством!

— Честность! Как будто она существует в отрыве от всего остального. Да по мне, в тысячу раз лучше тот учитель, кто честно свою работу выполняет, даже если не до конца убежден в том, что она поставлена правильно, чем тот, кто бравирует своей честностью в погоне за какими-то абстракциями.

Нет, такие слова Ахим не мог оставить без возражения, и, слово за слово, оба уже готовы были сорваться на крик. Ахим видел, как взволновался и разозлился Хельмдуккер, как побелели его губы. Но мог ли он щадить его? Мог ли не защищать, несмотря ни на что, свои принципы? Теперь он понимал, что Ульрика наказана несправедливо. Он не для того в партию вступал, чтобы жить не по совести, чтобы без рассуждений выполнять указания.

— Социализм, — возразил он, — впервые в истории человечества создал условия для того, чтобы человек проявлял себя, не отказываясь от своей сути. Деньги, происхождение, вера, раса — ничто не имеет такого значения, как главный принцип: от каждого по способностям, каждому по труду. Я не понимаю, почему школа отрицает этот принцип. Разве этот не мною, как вы знаете, выработанный принцип не говорит о том, что и при социализме сохраняется разница между людьми? Разные способности — разная отдача… Именно это и имела в виду моя жена, она не могла только подкрепить это соответствующей теорией. Она борется лишь против уравниловки в воспитании учеников, а не против одинаковых для всех шансов и прав.

Что же касается упрека в антропоморфизме, тут Ахим и вовсе не понял, в чем его упрекают. Позже, вернувшись домой, он даже заглянул в энциклопедию. До того ему этот термин был известен лишь из биологии, где он обозначает перенос свойств человека и его поведения на животных и растения. Лиса и виноград, волк и овца… Этот прием баснописцы используют, а он тут при чем? Или Хельмдуккер имел в виду антропологический принцип Людвига Фейербаха, утверждавшего, что все нравственные и социальные проблемы человека можно понять, только если подходить к нему как к биологическому существу? Но с ним, как известно, разделался Маркс. Так что же имел в виду школьный советник, когда упрекал его в антропоморфизме?

Вероятно, это можно было объяснить, лишь узнав его судьбу.

Пауль Хельмдуккер давно уже мог бы уйти на покой и целиком отдаться своему любимому занятию — выращиванию кактусов. Ему исполнилось шестьдесят пять, и четверть своей жизни он провел в инвалидном кресле, пересесть с которого мог лишь с чужой помощью. Судьба его была такова. Во время войны он жил под чужим именем в маленьком городке. Много раз нацисты арестовывали его, но, продержав некоторое время в тюрьме, выпускали на свободу. Потом он устроился дворником в гимназию и по заданию партии, как говорится, лег на дно. Правда, у него достаточно было времени, чтобы расширять свои знания, изучать марксистскую теорию, мечтая о профессии учителя и лучших днях, которые — он в этом не сомневался — наступят. Однако он находился в изоляции. Когда фашистская армия была остановлена на Волге, потерпела поражение под Сталинградом, он с трудом сдерживал свою радость. И вот неосторожное слово, кто-то донес, и его схватили старшеклассники. Избили страшно, а потом сбросили вниз со школьной лестницы. Перелом позвоночника и паралич. Его поместили в больницу, где сердобольный врач, не выдавая его гестаповцам, держал до самого конца войны.

Такова была его судьба, и теперь он спрашивал себя, не мог ли этот Штейнхауэр оказаться среди той банды мальчишек из гитлерюгенда, которая избила его?

Но Ахим ни о чем не догадывался. Он знал, что Хельмдуккер изувечен фашистами. Но разве должен он был только из-за этого щадить его, не спорить с ним, когда тот говорил явно ошибочные вещи? Он знал и других старших товарищей, которым многое пришлось вынести: Фрица Дипольда, Маттиаса Мюнца — оба сидели в концлагерях. Они не прикрывались своим прошлым, с ними можно было спорить. Конечно, его собственная биография была по сравнению с их гладкой, ничем не выдающейся. Он не подвергался никаким особенным испытаниям и потому не мог сказать, как будет вести себя перед лицом смерти. И все же… Ведь тут речь шла об искренности, принципиальности, и не только учителей или одной учительницы, которую случайно звали Ульрика Штейнхауэр.

Но Хельмдуккер не дал ему и рта открыть.

— Вы забываете, что пришли на готовенькое. И не вы все это приготовили, а другие, старшее поколение коммунистов, принесшее во имя будущего страшные жертвы. Но, вместо того чтобы быть благодарными, вы жалуетесь: то одно вам не нравится, то другое, потому что вам не так мягко постелили, как бы вам хотелось.

Нет, в ответ на такое он не мог смолчать. И потому произнес достаточно резко:

— Я вижу, вы нас не понимаете. Чего бы вы добились, если бы воспитывали лишь таких учеников, а главное, таких учителей, которые открывали бы рот лишь тогда, когда вы разрешаете им это сделать, которые слушались бы вас, как неразумные цыплята наседку? Разве из них получились бы настоящие революционеры?

— Общество, в котором мы сегодня живем, совсем иное, чем во времена моей молодости. Я думаю, это вам не нужно доказывать?

— Конечно, нет. Но ведь вы… вы должны радоваться, что мы мечтаем иметь право сказать то же самое нашим детям.

— Вашу самоуверенность просто трудно вынести. Я вижу, вы мало отличаетесь от своей супруги. Нет, нам не найти общего языка. — Хельмдуккер в ярости сжал ручки кресла и откатился обратно к столу.

— И все-таки, — Ахим встал, собираясь уходить, — я хотел бы сказать вам еще одно. Не думайте, что у всех людей вашего поколения и вашей судьбы такое же, как у вас, отношение к молодым. Я знаю многих товарищей, которые думают иначе. Это — во-первых. А во-вторых, мы тоже за эти годы выросли, у нас тоже есть заслуги, и без нас государство просто не могло бы существовать. Вы, несколько тысяч коммунистов, переживших ужасы концлагерей, не смогли бы построить социализм, если бы мы не участвовали в строительстве со всей страстью и убежденностью. Конечно, мы вам за многое благодарны, вы дали нам научное мировоззрение. Но это не лишает нас права отстаивать свою точку зрения. Наоборот. И что касается меня, никто не может помешать мне критиковать те явления, которые отбрасывают нас назад.

Вот тут он и услышал:

— Не трудитесь, молодой человек, убегать меня в вашем антропоморфизме. Что вредно, а что полезно для социализма, будут решать в первую очередь те, кто, как я, прошел через пытки и в условиях фашистской диктатуры доказал, что ради победы революции готов пожертвовать собственным здоровьем, даже жизнью.

Ахим вышел из кабинета с горьким привкусом во рту, отнюдь не только от крепкого чая. Он так ничего и не выяснил. А может быть, все-таки выяснил? Во всяком случае, он понял, что очень виноват перед Ульрикой.

Они вновь стали очень близки. Хотя Ахим еще не до конца вылечился от своей ужасной ревности, но он теперь твердо знал, что в конфликте со школьной инспекцией он должен быть на ее стороне. Он отрезвел, старые коммунисты перестали казаться ему такими уж непогрешимыми. Этот школьный советник создал себе памятник из своего прошлого, он считал, что теперь уже не подлежит никакой критике. Разве это достойно коммуниста?

С тех пор прошло четыре года. И вот теперь появление Люттера, как считает Ульрика, несет угрозу им обоим. Почему-то она не верит, когда он говорит о неизменности дружеских чувств, а ведь у нее нет на то никаких оснований. Ну хорошо, Франк в своей статье использовал тот самый образ лисы в винограднике, но, в конце концов, автором был Эзоп, и его басни уже более двух с половиной тысяч лет являются достоянием всего человечества, каждый может им воспользоваться, в том числе и Франк.

Франк Люттер выполнял свою работу с большим усердием, даже с радостью. Он редко в последнее время чувствовал себя так хорошо, как в бригаде Хёльсфарта. Эрих еще в самом начале сказал ему:

— Я должен тебя предупредить… мы с тобой знакомы не первый год, и я знаю, что могу на тебя положиться. Но мои товарищи по бригаде будут очень внимательно следить за тобой, поэтому ты должен все силы приложить, иначе они меня со свету сживут…

В тот первый день, получив от Кюнау наставления, Франк отправился в центральные мастерские. Однако Хёльсфарта он встретил не сразу — тот появился лишь перед концом смены. Они не обнялись, нет, слишком много лет прошло.

Эрих тщательно вымыл выпачканные в машинном масле руки, оттер их пемзой, заглянул в жестяной чайник — не осталось ли чаю — и, обнаружив, что он пуст, в сердцах чертыхнулся. Он был измучен и зол.

— Извини, — сказал он Франку. — Я хотел с тобой встретиться еще сегодня утром, но у нас уже несколько дней черт знает что творится. Теперь вот копер разливочную машину блокирует… Ты тут пока хоть осмотрелся?

Франк кивнул.

— Я был вон там, — он махнул рукой, — у твоих коллег. Клейнод, кажется, фамилия того бригадира.

— Ну и как тебя приняли?

— Ну не то чтобы особенно приветливо. Нормально. «Давайте работайте, товарищ функционер, — сказали, — может, и пригодитесь».

— Смотри-ка! Ты нам в самом деле сейчас нужен, Франк, Ты ведь разбираешься во всех формулировках. Мы хотим бороться за звание бригады социалистического труда. Для этого надо принять обязательства. Было бы хорошо, если бы ты помог нам составить текст.

Погода в ту зиму стояла неустойчивая. Дули сильные ветры, порою превращавшиеся чуть ли не в ураганы, и хозяйничали безо всяких преград на плоской равнине, то заваливая все снегом, то сковывая морозом, то нещадно поливая дождем. Отвалы угля и известняка впитывали в себя воду, как губка, но, едва менялся ветер и становилось морозно, промерзали так, что грейферам приходилось буквально вгрызаться в них. Были привлечены взрывники, крестьяне из близлежащих деревень, которым рабочие комбината помогали летом во время уборки урожая. Да и на комбинате все, кроме тех, кто не мог покинуть рабочее место, киркой и лопатой разбивали смерзшийся кокс и известняк.

Бригада ремонтников работали днем и ночью. Клейнод со своими людьми следил за тем, чтобы функционировали хотя бы подъездные пути. В литейном цеху ураган снес чуть ли не половину крыши. Рухнувшие при этом деревянные балки повредили провода. Из-за нарушения электросети отключилась электрическая подвесная дорога, насосы; слесари-ремонтники уже не знали, куда кидаться, кто в них больше нуждается. Хёльсфарт и все члены его бригады вообще не уходили теперь домой, ночевали прямо в мастерских. Работали по шестнадцать, семнадцать, двадцать часов, иногда по три смены подряд.

Вот в такую заваруху попал Франк Люттер. Одна авария следовала за другой. Люди на комбинате ценой огромных усилий, даже мук, чинили, налаживали. Почему, зачем? Разве им принадлежал металл, который они здесь делали? А может быть, все-таки им?

— Всего четыре действующие доменные печи были на всю страну, когда кончилась война. Ты же знаешь, что значит металл для любого государства, особенно для такого, где строится новое общество. Те, на Западе, со своим Руром ничего нам, конечно, не подарят. Наоборот, они, как нынешняя зима, хотят нас доконать.

Эрих выглядел измученным, резче выступили скулы, темные круги залегли под глазами, оброс щетиной — не брился несколько дней.

— Послушай, ты должен выспаться, ты себя уморишь. — Франку стало жаль старого друга.

— Весной, — отмахнулся Эрих, — когда тут все наладится.

Даже подошедший к ним Клейнод посоветовал Эриху передохнуть.

— Когда видишь, как вы себя доканываете, и самим отдыхать совестно. Но мои люди устали. Они хотят домой, к семьям, выспаться в своих постелях…

— Ну и сваливайте!

— Только после того, как ты наконец уйдешь, Хёльсфарт…

Но он и не думал уходить. Вся бригада укладывалась спать прямо в мастерской, на надувных матрасах. Франк устроился рядом с Эрихом. Тот мгновенно заснул, а Франк еще долго прислушивался к его шумному дыханию.

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

Наверное, было нечто невероятно притягательное в этой и в самом деле бившей ключом жизни, не профильтрованной через мелкое сито теории, если такие люди, как Люттер и Штейнхауэр, пришли сюда, бросив науку, а Хёльсфарт не желал садиться за учебники.

— Жизнь, — говорил Франк, — как кофе: гораздо лучше на вкус, когда сварен по-турецки. Хоть и гуща в рот попадает, все равно знаешь: это из настоящих зерен, которые созрели на солнце, прожарены на огне, промолоты в мельнице.

Именно поэтому спустя какое-то время, когда Франку предложили стать заведующим экономическим отделом «Вархайт», он, посоветовавшись с Ильзой, почти сразу же согласился. С университетом отношения не складывались, а Мюнц, который уже окончательно перебрался в Берлин, дал ему самые лучшие рекомендации, да и новый главный редактор, бывший заместитель Мюнца, очень ценил Франка. Конечно, в таком случае защиту диссертации придется отодвинуть, но степень никуда от него не убежит.

Теперь он должен показать, на что способен.

Он верил, что перед ним открывается путь к еще более блестящей карьере.

К середине лета кабинет Манфреда Кюнау был увешан картами различных масштабов: был тут и план завода, и округа Унтерзаале со сразу бросавшимся в глаза ярко-красным кружком Айзенштадта, и карта всей республики — от Балтийского побережья до зеленых лесов на границе с Чехословакией. Но на центральном месте висела топографическая карта района — от Магдебурга на севере до Бернбурга на юге, добытая в штабе рабочих дружин.

Сейчас Кюнау стоял перед ней, как полководец, и давал в командирском тоне указания Франку Люттеру. Кюнау нравился этот журналист, во всяком случае, он казался более дельным и симпатичным, чем Штейнхауэр, который даже специального образования не имеет. Биолог — так и изучай свои цветочки. У них же с Люттером у обоих есть соответствующие работе дипломы: Франк закончил факультет журналистики, он — экономический. Между ними с самого начала возникло взаимопонимание, они говорили на одном языке.

После бесконечных зимних аварий всем стало ясно, что совершенно необходимо построить шоссе от Магдебурга до Айзенштадта. Погодные условия не должны больше препятствовать грузовикам доставлять на комбинат необходимые грузы. Кроме того, многие рабочие жили в разбросанных по всей округе городках и поселках, не связанных с Айзенштадтом железной дорогой, поэтому добирались до комбината на автобусах, а у некоторых, как у бригадира плавильщиков Бухнера, были даже личные автомобили.

Решение о строительстве дороги правительство утвердило, но где и как ее проложить — это проектная комиссия отдала на усмотрение местных властей.

— Ты вникни повнимательнее в ситуацию, — сказал Кюнау Люттеру, — прежде чем будешь писать о строительстве. Мы с тобой сейчас отчасти исполняем роль господа бога. Ты — как партийный журналист, я — как партийный секретарь. Без нас ни одна дорога в Рим не приведет.

Франк видел, что Кюнау прямо-таки наслаждается ощущением своей власти, тем, что от него зависят важные решения. Он стоял у карты, как полководец, и линейкой измерял расстояние — вычислял, где должна пройти новая магистраль.

Если бы Кюнау мог все решать сам, он, безусловно, не считаясь с затратами, настоял бы на строительстве второго моста через Заале. Франк внимательно слушал и не видел причины для несогласия с ним.

— Шлак для строительства может дать сам комбинат, это ведь наши отходы, — объяснял Кюнау. — Шоссе Магдебург — Айзенштадт — Бернбург должно стать спасением не только для нашего комбината, но и для окрестных деревень. Мы все должны взяться за дело, все впрячься в одну упряжку.

— Конечно, — согласился Франк. — Какие могут быть сомнения.

Манфред Кюнау чрезвычайно серьезно относился к стоящей перед ним задаче осуществлять, как он выражался, политико-экономическое руководство предприятием. Хотя в последнее время, это он признавал сам, его деятельность была недостаточно успешной, ему попросту не везло, но теперь-то он покажет всем, кто сомневается в его организаторских способностях. Теперь речь идет не о скучных цифрах, не о борьбе за ежедневное выполнение плана. Проект строительства нового шоссе с самого начала был овеян духом романтики, и у Кюнау было чувство первопроходца. Он ведь так часто жалел, что его назначили секретарем парткома уже после того, как строительство было закончено, на месте луковых плантаций поднялись печи и полным ходом давали металл. Теперь и ему тоже представилась возможность самому провести первую борозду, оставить свой собственный след.

— Мы же с тобой из одного теста, — весело сказал Кюнау.

И Франк тотчас понял, что это и есть конкретное дело, к которому он стремился столько лет, это вам не грузить уголь, чистить рельсы от снега и льда, как приходилось ему делать в Бёлене. Здесь он наконец будет активно участвовать в преобразовании родных мест, которые не менялись почти со средневековья. И потом он сможет сказать, что сорок километров нового шоссе проложены и с его помощью.

— Да, это останется надолго, если только землетрясения не случится, — с улыбкой заметил Люттер, — но в наших широтах, я думаю, мы можем этого не бояться.

Они дружески подмигнули друг другу.

— Но шутки в сторону. — Кюнау снова с линейкой подошел к карте и среди многочисленных извивов в нижнем течении Заале нашел мост, построенный еще в прошлом веке. — Теперь это просто игольное ушко, — вздохнул он. — Неудивительно! Разве мог прусский архитектор, который возводил его, представить себе, что здесь будет молодой, растущий город, огромный комбинат! Значит, нужен второй мост. И, вероятно, лучше всего строить его рядом с виадуком. Вот здесь. Видишь? В пяти километрах от старого моста. Во-первых, таким образом мы получаем дополнительный въезд и выезд из города. Во-вторых, благодаря железной дороге там уже многие необходимые работы проделаны — насыпаны дамбы, врыты опоры…

Кюнау с каждым словом все более воодушевлялся. Прямые темные волосы упали ему на лоб, и из-под них лихорадочным блеском сверкали глаза.

А Франк думал о том, как ошибочно может быть первое впечатление. Ахим и Эрих Хёльсфарт заблуждались. Этот человек — несомненный энтузиаст. И все-таки он осторожно возразил:

— Второй мост может сильно увеличить затраты…

— Именно поэтому я и обратился к тебе. Решения пока нет, проект обсуждается. Но вариант, который я тебе только что показал, самый лучший и самый дальновидный. Вот об этом ты и должен написать, товарищ Люттер.

Не занимается ли Кюнау саморекламой? У Франка снова возникли сомнения, но аргументы Кюнау все же казались ему убедительными. Он минуту помолчал, теребя бородку, а затем ответил:

— Хорошо, я попробую. Но ведь ты знаешь, что я пока еще не утвержден в должности завотделом и для такой публикации нужно разрешение главного.

Кюнау понимающе кивнул. Он не сомневался, что привлек Люттера на свою сторону.

Скоро вся округа знала о предполагаемом строительстве большой шоссейной дороги. Особенно это взволновало тех, кто надеялся войти в число счастливчиков, мимо которых пройдет шоссе — оно должно было стать для многих жителей Граубрюккена и Унтерзаале воротами в большой мир.

Ханна Штейнхауэр узнала о строительстве дороги от своего соседа Функе.

Когда она вышла из козлятника с миской молока, то увидела его на плоской, крытой толем крыше общего сеновала. В последнее время он стал еще беспокойней, чем прежде. Недавно отмечали его юбилей — пятьдесят лет работы. Боже мой, ну и суматоха была! Ханне пришлось помогать его невестке. Отовсюду понаехали гости в автомобилях. Функе поздравляли, произносили речи… Раньше и представить было невозможно, что так могут чествовать рабочего. Из Берлина даже доставили красную бархатную шкатулку, в которой лежал золотой орден. Сколько было цветов — жаль только, быстро увяли. Зато в подарочных корзинах оказалась уйма замечательных вещей — водка, вино, сосиски в банках и, конечно же, натуральный кофе. Он и ее угостил. А после юбилея стал готовиться к пенсии. Им обоим было уже по шестьдесят пять, и он жаловался, что скрипит, как ржавое железо…

Функе прервал ее мысли:

— Эй, Ханна, приставь-ка лестницу, не хочу прыгать вниз — ноги ломать.

— Зачем ты туда забрался? — принялась она ругать его. — В твоем возрасте люди через калитку ходят. Что соседи скажут, если увидят?

— Помолчи-ка, Ханна. Ты что, забыла, что у тебя дверь рассохлась и надо ее наконец привести в порядок? Я уже и раствор в ведерке приготовил.

Верно, она и забыла, что сама недавно просила его помочь. Ханна приставила лестницу, подержала ее, пока Функе спустился, и пошла в дом. Процедив молоко и перелив его в кувшин, она снова вышла поболтать с Функе.

Сосед всегда очень охотно помогал ей, с тех пор как умер Роберт, и никогда не брал с нее ни пфеннига.

Стояло мягкое, солнечное бабье лето, пахло перезрелыми фруктами, в синем небе над убранными полями пели жаворонки.

— И что ты так мучаешься, — пробурчал Функе, зажав потухшую трубку в зубах, — с этой козой? Карточки отменили, и ты избавься от своей скотины, живи спокойно. Пару кур оставь, чтобы свежие яйца были, и хватит тебе.

— Да я и сама уже думала.

Функе тем временем снял дверь с петель, прислонил к ограде и начал выскребать из стены искрошенные кирпичи.

— И правда, хочется спокойно отдохнуть вечером, особенно зимой, телевизор посмотреть, Ахим себе купил. Сидишь в кресле и весь мир видишь: Африку, Америку, львов там или белых медведей… И чего только люди не придумают! Во времена нашей молодости самым новым словом было «велосипед». Ни радио, ни автомашин, самолеты — диво…

— Да. А теперь вот еще и шоссе строят: от Магдебурга через Граубрюккен в Айзенштадт.

— Да что ты!

— Вот бы и к нам ответвление сделали…

Функе сказал о новом шоссе как бы между прочим — он был занят размешиванием раствора. Ханна удивилась и не поверила.

— Вот увидишь, — продолжал он, — куплю себе «трабант», громыхалку, как в народе эту машину называют. И на своих колесах буду прямо к комбинату подкатывать.

— Это в твои-то годы, Карл! Ты меня уморишь… Забыл, что ли, тебе в следующем году уже на пенсию, будешь на побегушках у невестки…

— Ишь куда загнула! Нет, я еще на комбинате пригожусь. Хоть вахтером пойду. Без работы я сидеть не могу. А ты сама — тоже ведь магазин не бросаешь.

— Только на общественных началах, помогаю немножко… И добираться мне туда всего несколько минут… Неужели в своих четырех стенах сидеть?..

— Вот видишь!.. — Функе прилаживал ватерпас. — А меня на свалку отправляешь. Ты это напрасно. Мир ведь очень изменился, сама сказала, особенно в последние годы.

Весь остаток дня она думала о его словах. Последние годы… Да, если подумать, ей никогда не жилось так легко и свободно, как в эти последние годы. Нет, грешно было бы жаловаться. Силикоз, который свел в могилу Роберта, был признан профессиональным заболеванием, что приравнивалось к производственной травме. Поэтому к собственной пенсии она получала еще надбавку как вдова. В месяц это выходило более трехсот марок, и поскольку она (боже сохрани!) не пила и не курила, на одежду не тратилась (дай бог сносить то, что есть), да и в доме всего хватало: и белья, и посуды, и если она себе позволяла что-нибудь, так это чашку хорошего кофе после обеда, — поэтому она могла еще и откладывать. Правда, для кого ей копить? Для Юлии и для других внуков, если они будут? Но дело, конечно, не только в деньгах. Гораздо важнее, что она может жить спокойно, что нет теперь доносчиков, которые следили за тем, вывешен ли из окна в день рождения Гитлера флаг со свастикой, не слушает ли она передачи иностранного радио. Теперь власть не была для нее чем-то абстрактным, а связывалась в ее сознании с людьми, которых она знала. Конечно, мир сильно изменился, Функе прав. Ахим, ее единственный сын, вероятно, сказал бы то же самое. Теперь она может гордиться им, он пишет в газете, она часто видит его подпись под заметками.

С этими мыслями она и уснула. А на следующее утро проснулась со странным ощущением, будто что-то в ее жизни изменилось. Но если изменился мир, если меняется вся страна, то почему бы не Лерхеншлаг? Почему, если строится огромное шоссе: от Магдебурга через Граубрюккен в Айзенштадт, — почему не сделать ответвление на их поселок?

Достаточно только вспомнить минувшую зиму: то дождь с ледяным ветром, то метель… Потом вода в Эльбе поднялась настолько, что залила подвалы. Почва год от года все больше заболачивается. Жители поселка послали много писем — просили вымостить уже совершенно разбитую дорогу, провести канализацию, газ, водопровод, но никакого толку. По-прежнему они мучаются с углем, печками, бегают зимой через двор в холодный сортир… Мы ведь тоже люди.

Вот об этом она сейчас и думала. И решила не жаловаться больше и не сокрушаться, а действовать. Уж если их партийная организация каждый месяц собирает собрания, а не интересуется нуждами жителей, она сама возьмется за дело. И Роберт наверняка бы одобрил ее. «Это ты правильно решила, Ханночка, поднимай шум», — сказал бы он. В поселке люди его еще хорошо помнят, и она будет действовать так, как, наверное, действовал бы он сам.

Она написала несколько писем бургомистру Граубрюккена и директору комбината Дипольду: если вы даете строительству столько шлака, почему бы вам не выделить несколько тонн и для нас? Написала и в редакции нескольких газет. Писала обо всем, о чем думала в бессонные ночи: мы тоже имеем право пользоваться благами цивилизации и больше не хотим тонуть в грязи каждую осень и зиму… Теперь она часто мечтала с соседями о будущем строительстве, представляла себе Лерхеншлаг с заасфальтированными улицами и тротуарами.

Несмотря на то что зимой комбинату пришлось выдержать настоящую битву за план и в начале года он был значительно недовыполнен, в летние месяцы стало очевидным, что впервые за свое существование комбинат наконец вырвется из красных цифр и станет рентабельным. Причин успеха было много, но решающим стали два фактора: люди набирались опыта, лучше овладевали постоянно совершенствовавшейся техникой. Стоимость тонны металла существенно понизилась, и отпала необходимость государственных дотаций. Теперь руководство могло уже думать о том, какая прибыль будет получена на будущий год.

Это была крупная экономическая победа. И поэтому, вероятно, Манфред Кюнау уже не старался спрятаться за спиной Дипольда, как это было еще совсем недавно. Теперь его выступления снова стали ясными и четкими. В конце концов, все эти успехи были достигнуты прежде всего благодаря неустанным усилиям парторганизации, которой он руководил. Теперь и он мог кое-что обещать рабочим, особенно в связи со строительством дороги. Когда он в своих выступлениях касался этого будущего строительства, он вдруг приглушал голос, отклонялся от подготовленного текста и начинал заговорщически подмигивать слушателям. «Разумеется, товарищи и коллеги, наше предприятие даст шлак, обеспечит, так сказать, фундамент для этой автострады, и потому, я думаю, мы тоже сможем сказать свое слово, когда будет окончательно решаться вопрос, где ее прокладывать. Разумеется, мы в первую очередь думаем о тех населенных пунктах, где живут наши коллеги. Было бы просто смешно, если бы нам не удалось отремонтировать давно пришедшие в негодность дороги и сделать их ровными и гладкими, как паркет в этом зале…» После таких слов, естественно, раздавался гром аплодисментов.

После очередного подобного собрания Герберт Бухнер подошел к Хёльсфарту:

— Рыжий, мне надо с тобой серьезно поговорить.

— За что удостоился такой чести?

— Я серьезно. Мне нужна твоя помощь. Дело в том, что я решил перенять твой опыт…

Бухнер произнес это так решительно, что Эрих не мог дольше сердиться. Они отправились в ресторан Дома культуры, сели за столик, и Бухнер заказал пива. Однако разговор пошел такой напряженный, что они забыли о своих кружках.

У Герберта были все основания для прекрасного настроения — ведь Кюнау объявил, что новое шоссе пройдет возле его деревни.

— Если бы я рассказал об этом у нас на собрании общины, они бы мне все на шею кинулись.

— Что ж ты теряешься? Может, они сделают тебя почетным гражданином.

Бухнер хмыкнул.

— Что я, дешевой популярности ищу? Тут дело вовсе не во мне, а в шлаке. Ты знаешь, что мы сейчас ссыпаем в отвал? Кюнау знает, но просто отмахивается. Знаешь, что это за шлак? В нем полно металла. Угадай — сколько?

Эрих отхлебнул глоток пива и вопросительно глянул на Бухнера.

— Иногда до двадцати двух процентов доходит.

Эрих поперхнулся и долго, мучительно кашлял.

— Видишь, это даже тебя подкосило. Понимаешь, мы должны получить этот металл обратно. Придумать какой-то способ… А ты, ты же хитрый парень, голова у тебя хорошо работает. Ты пойми, — его слова звучали как мольба, — ты ведь один из тех, на кого всегда можно положиться. Мы могли бы здорово повысить рентабельность, если бы снизили процент ошибок в технологии. Но нам в одиночку не справиться. Для этого нужна помощь вашей бригады…

— Ладно, выкладывай, какие у тебя соображения.

Бухнер увидел, что Хёльсфарт теперь слушает с бо́льшим вниманием. И потому вылил на него целый ушат проблем: тут и утилизация колошниковых газов, и большое содержание железа в шлаке, и многое другое.

— Черт побери! — Эрих был явно удивлен. — Я и не знал, что у тебя столько идей. Все это чрезвычайно важно, но как я могу тебе помочь?

— Давай-ка, Рыжий, вместе возьмемся за дело. У нашего секретаря, видно, головокружение от успехов. Но мы-то ведь понимаем: чтобы в следующем году получить десятимиллионную прибыль, надо использовать все резервы.

— Это ясно. А с чего начнем?

— Предлагаю начать со шлака.

Новость и в самом деле была для всех неожиданной: проработав всего лишь год корреспондентом, Франк стал заведующим отделом в «Вархайт». Теперь он трудился изо всех сил, стараясь блестяще написанными статьями доказать тем, кто завидовал ему, что заслужил такое повышение. Он много писал о проблемах развивающейся промышленности их региона, о химическом гиганте, выросшем возле Галле, о буроугольных разработках, о стройках, которые в последние годы возникали повсюду, но с особым вниманием он относился к металлургическому комбинату в Айзенштадте. Здесь ему по-настоящему помогли преодолеть тяжелый кризис и никто не попрекал, не приставал с громкими фразами. Все хотели только, чтобы он нашел свое место.

Этого он никогда не забывал и потому старался бывать на комбинате чаще, чем на других предприятиях. Кроме того, здесь работали два его старых друга, завязались и новые связи, например с Манфредом Кюнау. С ним он обсуждал почти каждую статью, прежде чем отдавал ее в печать, и потому перед ним широко распахивались все двери комбината. Когда он на машине приезжал сюда из окружного центра, вахтеры приветливо с ним здоровались, даже не спрашивая документов.

Комбинат сделался для него едва ли не вторым местом работы. Он наведывался сюда по меньшей мере раз в неделю, ходил по цехам, разговаривал с рабочими, шоферами, управленцами.

На основании увиденного и услышанного он писал свои очерки и репортажи. И окружной комитет, и редакция очень высоко оценивали его материалы. «Я и не думал, — заметил на одном из совещаний первый секретарь Франц Бюргман, — что о таких сухих вещах, как экономика, можно писать столь живо и интересно. Этот Люттер — одаренный парень». Слова первого стали широко известны в округе. Узнал о них и Франк. А Кюнау, и без того полностью согласный с тем, что писал его союзник, встречал Люттера еще более приветливо.

— Пиши обо всем, что тебе кажется актуальным, я заранее все одобряю.

Когда Франк бывал на комбинате, он заглядывал всюду. Ничто не могло укрыться от его глаз. Он умел так разговаривать с людьми, что у всех развязывались языки: терпеливо слушал, понимающе кивал, и даже его привычка теребить бородку почему-то внушала доверие. Ему можно верить, считали рабочие, напишет правду.

Франк наслаждался своим успехом. Иногда после неутомимого хождения по цехам он усаживался где-нибудь на камень или прямо на траву и смотрел на могучий силуэт завода, ставшего отправной точкой его взлета. Он с удовольствием вдыхал даже запах гари и дыма, слушал грохот машин, лязганье вагонеток, шум транспортного моста, возгласы, а порой и ругань рабочих. Цель у него и у них была общая: с каждым днем давать республике все больше металла.

Во время очередного посещения комбината он узнал, что Бухнер и Хёльсфарт теперь вместе работают над каким-то рационализаторским предложением. Франк подумал, что хорошо было бы зайти к Штейнхауэру, в заводскую многотиражку, и узнать обо всем поточнее. Но Кюнау отсоветовал, и он не пошел.

Статью о Бухнере и Хёльсфарте он, однако, написал, с большим жаром использовав весь арсенал журналистских приемов. Это его и подвело.

В статье говорилось не только о тревоге двух бригадиров по поводу потерь металла. Она создавала у читателя впечатление, будто техническое решение проблемы — дело времени. Раз объединились Бухнер и Хёльсфарт — нет сомнений, что они найдут выход. Эти два бригадира создали настоящее социалистическое содружество, они привлекли к совместной работе и инженера Вильдбаха, который после бегства Дортаса стал во главе литейного цеха, посвятили его в свои планы, и это свидетельствует о возникновении совершенно новых отношений между рабочими и интеллигенцией. Вот наглядный пример того, как в нашем обществе политико-моральное единство всех слоев населения становится реальностью. Волчий закон капитализма, где человек человеку враг, давно утратил у нас свое действие. Каким же мелким должен чувствовать себя тот, кто отгораживается от движения творческой мысли, заботится только о личной выгоде и подсмеивается над теми, кто работает ради общего дела.

Намек был совершенно прозрачен, все поняли, что речь идет о бригадире Клейноде. Тот, выступая на каком-то собрании, сказал, что Хёльсфарт с его манией постоянно выдумывать какие-то новые методы, надоел ему до чертиков. Когда требуется игра на скрипке, нельзя бить в барабан. Он за тщательное выполнение ежедневных задач, а не за пляски под звуки тамтама… Франк, легко впадавший в обличительный тон, и на сей раз не избежал его. Он клеймил Клейнода, противопоставляя его Хёльсфарту и Бухнеру. Эрих представал в ослепительном свете, а его противник был сплошь вымазан черной краской.

Всем было ясно, что автор не анализирует совместную работу Хёльсфарта и Бухнера, а стравливает Хёльсфарта и Клейнода.

Некрасиво получилось и с другой статьей.

Однажды среди читательской почты ему попалось на глаза письмо Ханны Штейнхауэр. Оно было написано таким неразборчивым почерком и с таким количеством орфографических ошибок, что секретарша поставила на конверте красным карандашом жирный вопросительный знак. В письме высказывалось — Франк все же его прочитал — решительное требование заодно со строительством шоссе отремонтировать и дорогу в Лерхеншлаге, провести там наконец водопровод и канализацию. Поскольку письма подобного содержания приходили и из других мест, Франк решил за неимением времени ответить всем сразу на страницах газеты.

Однако он не написал всей правды, умолчал и о планах Кюнау построить возле Айзенштадта второй мост через Заале. Вместо этого он решительно расправился с тем «вздором», который писали окрестные жители. Ведь ему еще с детства хорошо знакома их провинциальная ограниченность, они всегда отличались мелочностью и упрямством, не понимали ни времени, ни ситуации. На блюдечке с голубой каемочкой ничего никому не поднесут. Каждому разумному человеку ясно, что при строительстве дороги единственным неписаным законом будет экономия средств.

Прочитав эту отповедь, Ханна возмутилась. Люттер выставил ее на всеобщее посмешище, говорила она Функе и своему сыну Ахиму. Если к нам так относятся, так отмахиваются от наших бед, значит, ваш социализм никуда не годится. Тогда уж лучше выбирать СДПГ, которая хотя бы до первой мировой войны нам тут дома строила…

Ее сосед Функе, старый коммунист, очень рассердился на нее за такие слова, целую неделю не здоровался и перестал помогать ей.

— Ты теперь ведь письма пишешь, — ворчал Функе. — Пиши-ка их лучше в Бонн, своим друзьям социал-демократам. Пускай они тебе крышу чинят…

Но Эрих Хёльсфарт, которому Халька рассказала, как рассердилась и обиделась мать Ахима, прекрасно понял ее. Он и сам был возмущен статьей Люттера, где говорилось о нем и о Бухнере и где он, Эрих, изображался чуть ли не святым. Ту газету он сразу же скомкал и швырнул в корзину. Теперь он с нетерпением ждал встречи с Франком, чтобы высказать все, что у него накипело.

Но первым встретил Люттера Ахим. Произошло это на пульте управления — с недавнего времени основные производственные процессы на комбинате были автоматизированы. Ахим вошел в освещенное лампами дневного света помещение и тотчас увидел Франка. Он стоял спиной, и Ахиму показалось, что его лысина за те несколько недель, пока они не виделись, увеличилась еще больше. Держа в руках блокнот и шариковую ручку, он разговаривал с дежурным, который объяснял ему функции различных лампочек на приборном щите. Вероятно, Франк готовил интервью в номер.

Ахим появился на пульте, собственно говоря, с той же целью. Он хотел написать в многотиражке и о тех, кто работает на пульте управления, потому что их труду почему-то уделялось мало внимания и говорилось о них меньше, чем о тех, кто работал у печей, на колошниках и на шихте, хотя именно пульт управления был сейчас мозговым центром комбината.

Ахим подошел к Франку и положил ему руку на плечо.

— Очень хорошо, что я тебя здесь застал.

Тот вздрогнул, коротко кивнул и вновь уткнулся в блокнот.

— Прости, я занят…

— Мне необходимо с тобой поговорить. Иначе ты своими новыми статьями можешь нанести еще больший вред, чем уже нанес.

— Что?

— Давай выйдем отсюда, чтобы не мешать.

Ханс Дорендорф, начальник пульта управления, бросил Ахиму благодарный взгляд. Ахим знал: тем, кто здесь трудится, многие завидуют из-за их «чистой» работы. Сидят в рубашечках и галстуках на вертящихся стульчиках, а мы целый день в грязи, под дождем должны вкалывать — так поговаривали на комбинате, потому что не знали, какой концентрации внимания требует эта работа и какие последствия для всего предприятия может иметь любая осечка.

Они вышли в коридор.

— В чем дело? — спросил Франк. — Только давай покороче. Я должен сегодня сдать статью на первую полосу. Времени нет ни минуты.

— Вот в этом-то и заключается, наверное, твоя ошибка.

Ахим решил сказать Франку все: и что он занимается лакировкой, и что Хёльсфарту оказал медвежью услугу. А уж что касается его матери…

— Послушай, Франк, нельзя так отмахиваться от нужд простых людей.

— Это твое мнение? — Франк улыбнулся. — А может, ты просто завидуешь, что я в последнее время тебя в угол задвинул?

— Ну знаешь! За такие слова и схлопотать недолго! — разозлился Ахим.

— А ты слышал, что говорят о моих статьях товарищи из окружного комитета?

— И слышать не хочу. Если они хвалят тебя, особенно твои последние писания, то, значит, так же мало, как ты, знают о том, что происходит здесь, в головах и в душах людей. Для того чтобы это понять, мало твоих кавалерийских наскоков. А то у тебя получается, как тут, на пульте: считаешь те лампочки, что горят, и больше ничего не замечаешь. Но ты ведь о людях пишешь. О людях, с их чувствами, проблемами, вопросами, на которые не всегда есть ответ. Им знакомы не только радости, но и разочарования. Социализм — это не арифметическая задачка…

— Ты все сказал?

— И я тебя предупреждаю, лучше не попадайся на глаза Эриху. Он просто вне себя от ярости. Зачем ты стравливаешь его с Клейнодом, из одного делаешь героя, другого превращаешь в черта? В действительности все гораздо сложнее.

В этот момент в коридор буквально ворвался Эрих Хёльсфарт.

— Я узнал, что ты здесь, — крикнул он, не здороваясь. — Послушай, Люттер, о чем ты думал, когда писал такую чушь?

— Ты видишь теперь, — сказал Ахим, — к чему пришел? Видишь, зажегся сигнал, который предупреждает, что ты нажал не на ту кнопку.

Их спор так ничем и не разрешился. Слишком разными, можно сказать, противоположными были их представления о задачах партийной журналистики. Франк успокаивал себя тем, что его статьи всегда получают самые лучшие отзывы, и все-таки настроение у него было испорчено. Ему совсем не хотелось возвращаться в редакцию и диктовать статью на первую полосу, с гораздо большим удовольствием он сел прямо в Айзенштадте на поезд и поехал в Лейпциг, домой, к Ильзе.

Она с первого взгляда поняла, что он не в духе, — вошел в комнату, даже не спросив о детях.

— Что с тобой, Франк?

Он рассказал, стремясь быть объективным, о тяжелом разговоре с Хёльсфартом и Штейнхауэром. И чем дольше он думал обо всем об этом, чем спокойнее взвешивал все «за» и «против», тем яснее видел, что это была не просто ссора. Их позиции оказались чуть ли не противоположными.

— Все твои теоретические рассуждения мне непонятны, — сказала Ильза. Она сидела рядом и тихонько гладила Франка по спине и по плечам, стараясь ласковыми прикосновениями снять усталость и напряжение.

— Может быть, они и правы в том, что многое оказывается сложнее, чем кажется, когда сталкиваются две стороны одной субстанции. И с точки зрения философии это создает необходимость постановки совершенно новых проблем.

Ильза решила вернуть его с небес на землю.

— Не воспринимай все так трагически. Если бы я была на твоем месте, я бы ни минуты не сомневалась в том, чье мнение должна ценить больше: коллег по редакции и товарищей из окружного комитета, у которых кругозор несомненно шире, или узколобых провинциальных друзей…

Ночью Франк долго лежал рядом с Ильзой без сна, его не отпускали тревожные мысли, и под конец, уже засыпая, он подумал, что все-таки лучше всех на свете его понимает собственная жена.

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

В двадцать девять лет Ахим в первый раз в своей жизни решил провести отпуск с женой и дочкой в доме отдыха. Комбинат приобрел старую, давно заброшенную гостиницу в горной долине, отстроил ее заново, и теперь профсоюзный комитет распределял туда путевки с большой скидкой. Зимний отдых был еще не слишком популярен, большинство предпочитали проводить отпуск летом, и где-нибудь у воды, лучше всего у Балтийского моря. Но Ахим решил поехать в горы, даже несмотря на то, что последние дни отпуска приходились на начало школьных занятий. Чтобы у Ульрики не было из-за этого неприятностей, он предварительно позвонил Хельмдуккеру. Тот хоть и недовольным тоном, но все же дал свое согласие.

Ахиму необходима была перемена обстановки. Он до того устал, что порою самому себе становился ненавистен. Может, это было связано и с возрастом. Как-то незаметно прошла молодость, и слишком многое из юношеских мечтаний, с которыми не так легко было расстаться, осталось неосуществленным. А может, дело было в его работе, в четырехлетнем сидении на одном месте. Порою ему казалось, что он в своей жизни ничего не сделал, разве что мало-мальски читабельной свою многотиражку. Из-за того что он постоянно вынужден прислушиваться к указаниям сверху, эта работа вообще грозила превратиться в рутину, и не новыми идеями приходилось ему оперировать, а все больше линейкой и ножницами. Разве так он представлял себе свою будущую деятельность, когда просил Мюнца помочь ему стать журналистом? Ему вовсе не хотелось до конца жизни только и делать, что писать, пусть даже с отточенными формулировками, заметки о комбинате…

Конечно, в такие минуты он многое преувеличивал, предъявлял слишком большие требования к себе. Работа, которую он делал в Айзенштадте, отнюдь не была столь бесполезной и бессмысленной, как это порой ему казалось. Другие судили о ней иначе. Кроме того, часто он и сам не знал, откуда проистекает это недовольство собой.

Как бы то ни было, Ахим мечтал об отпуске. Он представлял себе, как хорошо им будет втроем, вдали от всех забот. Чистый, пьянящий воздух Гарца, горы, голубое небо, лыжные прогулки. А по вечерам они будут сидеть у камина.

Отпуск не разочаровал его. Они с Ульрикой и Юлией часами бродили по заснеженному лесу, в доме отдыха было совсем мало народу, и обслуживали их так, словно они были вовсе единственными отдыхающими.

Зима выдалась мягкая, но снежная. Долину пересекал ручей, постепенно превращавшийся в маленькую речушку, на его берегу росли ивы. Вокруг горы, поросшие темными елями. Здесь встречались горные козы — редкие гости в этих местах, юрки, сразу бросавшиеся в глаза благодаря ярко-оранжевой окраске перьев, свиристели из Скандинавии, а однажды он увидел, вероятно, заблудившуюся сибирскую кедровку. По всем приметам должен был ударить мороз, но этого не произошло.

Маленькая Юлия, которую буквально все приводило в восторг: и заснеженные поля, и деревья в серебре, — болтала не переставая и не переставая задавала вопросы. А почему так, для чего это, зачем то?.. Где живет Санта-Клаус? Как хочется сказать ему «спасибо» за чудесные рождественские подарки!

— Рождественский дед? Послушай, дочурка… Когда-то очень давно… — Он пустился было в пространные объяснения, но, взглянув в ее широко раскрытые глаза, осекся. Нет, у него не хватит сил сейчас, когда она так мала, лишить ее сказки. Он вспомнил свое детство. Как страшно он был разочарован, когда понял, что Санта-Клаус в красном шелковом халате и с белой бородой — это его отец. Так получилось и со многими другими мечтами, которые тоже разрушила жизнь. — У Санта-Клауса, Юлия, далеко в лесу, где живут олени и дикие козы, есть домик. Долго, долго нужно идти по лесу, до тех пор, пока не станешь взрослой. Только тогда ты сумеешь отыскать домик, где прячется Санта-Клаус. Постучишь в дверь, и он откроет…

Ульрика засмеялась.

— Вот куда тебя завела борьба с метафизикой…

Но именно это она и любила в нем: его беспомощность и детскость в общении с дочкой. Ульрика как педагог и еще, может быть, потому, что ежедневная забота о ребенке падала на ее плечи, была трезвее его и видела, как маленькая Юлия придумывает всякие хитрости, чтобы заставить своего добродушного отца делать только то, что ей нравится. Поиграй со мной в это, пойдем туда… Он ни в чем ей не отказывал. Нет, Ахима никак нельзя было назвать образцовым воспитателем, скорее, старшим братом, гораздым на выдумки и игры. Ульрике стоило большого труда незаметно вводить воспитание дочки в определенные рамки, не дать Ахиму окончательно избаловать ее. Это отнимало много сил, но и приносило большую радость. Тем более что ей хотелось поскорее забыть Новый год…

Праздник был совершенно испорчен. Больше того, сна чувствовала такую боль, словно ее ударили по лицу.

Франк Люттер пригласил их к себе в Лейпциг, чтобы вместе отпраздновать Новый год. Они взяли с собой и Юлию, потому что дети Люттеров очень ждали ее.

Ульрика в первый раз увидела Ильзу. В новогоднюю ночь, когда все выпили изрядное количество шампанского и крюшона, сна предложила Ульрике перейти на «ты». Нет, нельзя было сказать, что Ильза вызывает у нее антипатию. Незадолго до полуночи появилась еще одна гостья — бывшая однокурсница Франка, которая работала редактором на радио. Она позвонила Люттерам, чтобы поздравить их с Новым годом. К телефону подошла Ильза и потом, положив трубку, сказала, что сейчас прибудет пополнение.

— Кто? — спросил Франк.

— Лина, конечно, кто же еще, — ответила Ильза.

— Зачем ты ее пригласила? — рассердился Люттер.

— А что мне было делать? — оправдывалась Ильза. — Я только из вежливости спросила, не заглянет ли она, и она тотчас заявила, что придет. Она встречает Новый год с коллегами по работе и чувствует себя смертельно одинокой. Я хотела просто ее утешить, сказала, что мы празднуем в самом узком кругу, но шампанского ей хватит, чтобы с нами чокнуться…

Франк сердито поджал губы. Между ними вот-вот должна была вспыхнуть ссора, но в этот момент у Ахима выпала из рук рюмка и разбилась на ковре. Ильза тотчас побежала за тряпкой.

Ульрика не обратила бы на эту сцену никакого внимания, если бы потом не заметила, что Лина Бонк не сводит своих зеленых глаз с Ахима и потихоньку, оценивающе поглядывает и на нее. А может быть, это ей только казалось?

В полночь все спустились вниз, в огромный, вымощенные пестрой каменной мозаикой холл бывшей виллы, где жили Люттеры; к ним присоединились и хозяева других квартир со своими гостями. Когда часы пробили двенадцать, все стали чокаться, обниматься, поздравляя друг друга с Новым годом. Лика Бонк сразу бросилась к Ахиму. Он, правда, быстро высвободился из ее объятий, но все же… Эта черноволосая женщина обладала редкой, экзотической красотой, хотя тени под глазами говорили о том, что она ведет беспорядочный образ жизни. Кроме того, Ульрике показалось, что она накрашена слишком ярко.

На следующее утро их довольно рано разбудили дети, и Ильза предложила Ульрике сходить в зоопарк: Роберт и Клара просто обожают зверей, а маленькая Юлия ведь еще никогда не бывала в зоопарке.

— Оставим мужчин одних, — добавила Ильза. — Им наверняка есть о чем поговорить, у них и похмелье тем временем пройдет. Правда, Франк почти не пил, чего нельзя сказать о твоем Ахиме. Ты должна следить за ним. Он всегда так много пьет?

— А в чем дело? — переспросила Ульрика. Последняя фраза Ильзы обидела ее. — Он что, вел себя как-то не так, что-нибудь у вас испачкал, посуду побил? — Когда несправедливо обижали Ахима, она бросалась на его защиту, как тигрица.

— Нет, конечно. Хотя вот один бокал…

— Я вам его оплачу.

— Разве мы не перешли на «ты»?

— Прости.

— При чем тут бокал, совсем не в нем дело, Ульрика…

— А в чем?

Дети остановились перед вольером со львами и, широко раскрыв глаза, смотрели на царя зверей.

— Ты разве не заметила, как Лина Бонк сегодня ночью бросилась на шею твоему мужу? А ты не думала, что между ними когда-то что-то было? Я бы на твоем месте не была бы столь спокойна. И вообще, пожалуйста, не обижайся на меня, но я удивляюсь, как вы можете жить вместе.

Ульрика изо всех сил сжала ручку Юлии.

— Ну это, положим, наше дело, — ответила она. Во рту у нее вдруг сделалось сухо. — У тебя свои представления о браке, а у нас свои.

— Но послушай, Ульрика, Ахим ведь член партии. А ты до сих пор не в партии.

— Я еще не чувствую себя достаточно созревшей для этого, хотя и разделяю его убеждения. Если бы это было не так, мы бы наверняка разошлись. Но я очень благодарна ему за то, что он всегда старался меня понять.

У Ульрики перед глазами все плыло от обиды.

И тут вдруг закричал Роберт. Из любопытства он так сильно перегнулся через перила, что едва не свалился в ров с водой, отделявший их от площадки, где находились львы. Ильза в мгновение она схватила его, опустила на землю и изо всех сил ударила по щеке. Мальчик громко плакал, закрываясь от матери руками.

— Ну погоди! Вот придем домой — все расскажу отцу, он тебе покажет.

— Ильза, — сказала Ульрика, — зачем ты так? Ведь мы сами виноваты — не следили за детьми.

— Но долго вы не сможете быть вместе. — Ильза упрямо гнула свое, никак не отреагировав на замечание Ульрики. — Он марксист, а ты, если разобраться, кто?

Ульрика все крепче сжимала ручку Юлии, словно ища в дочке поддержку. Они зашли в террариум.

— Лина Бонк. Неужели ты ничего не поняла?

Ульрика не хотела больше говорить на эту тему. Каждое ее слово, чувствовала она, будет звучать как самооправдание, а разве она в нем нуждается? Ахим любит ее, только это и имеет значение. И все-таки она хотела пресечь эту глупую болтовню и потому решительно сказала:

— Мне нравится жить с человеком, который не только является отцом моего ребенка, но и духовно развивает меня, всегда внимательно выслушивает, когда у меня есть в этом потребность. Ахим не легковесный человек, он не кричит о своей партийности и идейности на всех углах. И он никогда не будет по отношению ко мне нечестным и бессовестным.

— Откуда в тебе такая уверенность…

— Эту уверенность дает мне наша любовь.

— Прости, это звучит безвкусно.

— Но тем не менее это так и есть. В семье любовь и взаимопонимание важнее всего.

Нет, они с Ильзой так ни до чего и не договорились. Да и дети устали и начали капризничать. Домой они вернулись на трамвае.

Дома Ильза тотчас рассказала Франку о якобы плохом поведении Роберта. Он вел себя, говорила она, просто возмутительно. Кричал, не слушался, хотя она чудом спасла его от падения в ров с водой.

Франк отвел мальчика в соседнюю комнату и выпорол. Ульрике, слышавшей крики Роберта, казалось, что каждый удар достается ей.

Возле дома отдыха стояла уже давно заброшенная водяная мельница. Чуть подальше — два старинных замка. И все, не было даже деревни. О том, чтобы поехать куда-нибудь на экскурсию, и речи быть не могло: автобусы из-за заносов не ходили, а железную дорогу сюда не довели. Тем больше удивилась Ульрика, когда однажды вечером Ахим сказал:

— Вот что, мои дорогие, завтра утром одевайтесь потеплее. Мы отправляемся в путешествие.

Несмотря на их просьбы и приставания, Ахим не раскрыл тайны — куда и на чем они поедут. Первым сюрпризом было то, что во дворе их ждали санки с лошадкой в красной сбруе. Из ноздрей у нее шел пар, она нетерпеливо била копытом и ржала. Возница щелкнул бичом, и бубенцы на сбруе зазвенели. Оказалось, что такое путешествие можно было организовать с помощью дирекции дома отдыха. Сначала они отправились в Балленштадт, где, как Ульрика вдруг вспомнила из школьного курса истории, жил с 1100 по 1170 год Альбрехт по прозвищу Медведь. Удивительно, как на всю жизнь запомнились зазубренные когда-то в детстве ненужные даты. Закутанная в шубу, с Юлией на руках она сидела на заднем сиденье, а Ахим устроился рядом с возницей.

Лошадка бежала не слишком резво, и сани плавно скользили по мягкому снегу, а там, где дорога была покрыта тонкой коркой льда, подковы стучали звонче, и на всю округу раздавался мелодичный звон колокольчиков. Все казалось тихим, безжизненным, даже эхо молчало — темневшие по обе стороны дороги леса, казалось, тотчас проглатывали все звуки. У Юлии щеки и нос покраснели от мороза. Ульрика беспокоилась, что малышка замерзнет, но та в ответ на все вопросы только отрицательно мотала головой и смотрела вокруг широко раскрытыми от удивления глазами. Должно быть, ей казалось, что она едет в сказку, и потом еще много месяцев спустя Юлия вспоминала, как каталась в санях.

Только когда в Балленштадте они пересели на поезд и еще полчаса ехали до Кведлинбурга, Ульрика наконец догадалась о цели путешествия. Едва они сошли с поезда, Ахим не мешкая повел их в центр города. Фахверковые дома, узкие улочки, церковь и неподалеку от ратуши на маленькой площади небольшая гостиница «У розы».

Ей вдруг сделалось ужасно смешно. Боже мой, сколько еще в нем наивной романтики!

— Ах, Миха, дорогой мой…

Здание гостиницы по-прежнему было украшено великолепными мозаичными панно, все вокруг ничуть не изменилось, только теперь это была уже не гостиница, а, как гласила вывеска, Клуб работников торговли, куда вход посторонним был воспрещен.

Юлия удивленно взглянула на родителей. Она увидела на дверях большой замок и не могла понять, зачем они сюда пришли.

— Мама, почему ты смеешься?

— Знаешь, это очень длинная история. Здесь много лет назад мы жили с твоим папой и очень любили друг друга. Папа захотел, чтобы мы приехали сюда с тобой, потому что тебя ведь тогда еще не было на свете. Но, к сожалению, он забыл, что жизнь не может застыть, как в королевстве спящей красавицы, пока она спала. Все меняется — и дома, и люди. Ты поняла, детка?

Конечно же, Ульрика обращалась не к Юлии, а к Ахиму. Еще когда они только свернули на улицу, ведущую к гостинице, в ней с невероятной отчетливостью ожили воспоминания. Вспомнились и те пятьдесят западных марок, которыми она подкупила хозяйку, о чем Ахим до сегодняшнего дня не подозревает. И патруль народной полиции, проверявший ночью документы у всех постояльцев… Она точно знала, что своего первого, неродившегося ребенка зачала именно здесь. Ее вдруг охватил озноб, как тогда, почему-то вспомнились строки из классической баллады про пасторскую дочку из Таубенгейма, погибшую от несчастной любви.

Огорченный Ахим обошел зачем-то вокруг дома, надеясь все же найти вход, потряс запертую дверь, заглянул в окно. А Ульрика стояла не двигаясь и смотрела на него.

Она на секунду прикрыла глаза. Да, ей пришлось не слаще, чем героине баллады, пасторской дочке из Таубенгейма. Даже хуже, наверное, пришлось. Потому что она не превратилась в светлячок у ручья. Ей надо было продолжать жить. Когда Ахим, вконец расстроенный, подошел к ней, она сказала:

— И все-таки я благодарна тебе, Миха. Но теперь давай пойдем скорее в ресторанчик на рыночной площади. Может быть, там есть еще свободные места. Мы замерзли, и нам бы не повредила тарелка горячего супа.

Что-то странное прозвучало в ее словах. Нечто большее, чем просто разочарование по поводу запертых дверей в давнем приюте их любви. Но что это было? Грусть? Не понял он и что она имела в виду, употребив словечко «все-таки». За что благодарила его? За поездку в Кведлинбург, к гостинице «У розы», или за путешествие в прошлое, в тот день и в ту ночь одиннадцать лет назад, когда они впервые стали мужем и женой? Он чувствовал по тону Ульрики, что она сказала не то, что хотела, понял это и по внезапно потемневшим глазам, и по тому, как она быстро отделалась от него, сказав какую-то банальность про горячий суп…

Ульрика знала, что он видит ее насквозь. И, поскольку была убеждена, что между ними не должно оставаться недоговоренностей, уже сидя в ресторане, она думала, как рассказать ему о том, что до сих пор было ее секретом. Ульрика раскрыла меню и, якобы занявшись выбором блюд, произнесла:

— Мы ведь с тобою однажды решили, что должны быть предельно честными по отношению друг к другу… Солянка. Что вы думаете по поводу солянки? — Теперь понадобилось срочно объяснить Юлии, что такое солянка. — Видишь ли, Миха… Они тут даже дичь с шампиньонами предлагают… Я тогда не могла тебе сказать, что у меня от тети Гульды… Ты ее помнишь? Я еще ездила за покупками в Западный Берлин, и у меня осталось пятьдесят марок… А может, ты возьмешь свиные ножки с гороховым пюре и кислой капустой? Цена в зависимости от веса… Я потом это забыла и только сейчас вспомнила…

— Послушай, Ульрика, — перебил он, заглядывая ей в глаза, — что-то я тебя не пойму.

— Вот как? — с наигранным удивлением переспросила она. — Просто ты меня перебиваешь, и я теряю нить. Я ведь как раз собираюсь тебе все объяснить. Короче говоря, теми пятьюдесятью марками я подкупила хозяйку, и она скрыла нас от полиции, когда ночью проверяли документы.

Он удивился, но что теперь скажешь, и потому он только спросил:

— Ты и сейчас стала бы так же действовать, за моей спиной?

Ульрика возмутилась. Во-первых, ее хитрость была вынужденной. Ведь с ним во времена его красной юности невозможно было разговаривать. Ему даже в звяканье западных пфеннигов слышалось бряцание оружия классового врага. А так благодаря ее маленькой хитрости они хотя бы несколько часов могли быть счастливы. Или я не права? Разговор продолжался уже по дороге в замок Шлоссберг. Миха, послушай, я поняла, что мы не можем делать вид, будто в годы разлуки с нами ничего не происходило. Быть может, в этом заблуждении и корень всех наших взаимных обид. Ведь когда мы снова встретились, я тоже думала, что нам просто надо связать концы там, где оборвалась нитка, и все будет хорошо. Просто вернуться к тем пасхальным дням в Кведлинбурге. Но это оказалось невозможным. Мы оба изменились за годы разлуки. У тебя была своя жизнь, у меня — своя. Я по-прежнему люблю тебя, но иначе, чем когда-то здесь, в Кведлинбурге. Теперь мы окончательно должны избавиться от всяких иллюзий. Если мы хотим всегда сохранять любовь и уважение друг к другу, мы должны не время от времени, а всегда быть откровенными, стараться понять друг друга каждый день заново. Только так можно жить вместе всю жизнь. Что касается меня, я к этому готова.

Ее слова взволновали его. Теперь она не отделывалась пустыми фразами, как это было в ресторане. Ульрика говорила то, что уже давно обдумывала. И снова он убедился, как ни банально это звучит, в глубоком родстве их душ.

Юлия убежала вперед и, влетев во двор замка, возилась в огромном сугробе. Ахиму вдруг захотелось поцеловать Ульрику, прямо здесь, на заснеженной улице. Он привлек ее к себе и с трудом нашел ее губы — она была закутана теплым шарфом, воротник шубы поднят. Губы у нее были холодные, но он почувствовал, как они сразу потеплели и раскрылись навстречу его губам. Но тут снова в его голове мелькнуло: у тебя своя жизнь, а у меня своя… Вспомнился тот студент из Цвиккау…

У него опять стало тяжело на сердце, но в этот миг Ульрика высвободилась из его объятий и спросила:

— А что ты скажешь о Лине Бонк, которая приходила на Новый год к Люттерам?

Нет, нельзя больше делать вид, что ничего не было. И он стал рассказывать ей, как жил те четыре года, когда каждый из них думал, что они расстались навсегда.

Но Ульрика не желала слушать никаких подробностей, она прижала к его губам свою руку в мягкой перчатке. Она ведь знала обо всем, что было с ним в Лейпциге, не знала только имен. Значит, это была Лина Бонк.

— Я завидую ее волосам, — только и сказала она.

Ее слова привели Ахима в такое раздражение, что он не сдержался.

— Пожалуйста, Ульрика, брось ты свои глупые комплексы! Она же сама бросилась ко мне на шею и сказала, что Новый год — это начало новой жизни и конец прошлой. Оставь свою жену, давай начнем все заново. Это продолжалось ровно десять секунд, пока ты не подошла. Ее слова звучали так заученно, будто она их много раз уже произносила. Разве ты не видела, что я постарался сразу же избавиться от нее? Кроме того, мне было неприятно, как Ильза все это обставила. Реакцию Франка ты видела. А я был настолько шокирован, что даже рюмку разбил. Мне кажется, Ильза это специально подстроила, чтобы тебе досадить. Она настоящая интриганка.

Теперь настала ее очередь рассказывать. Ульрика все эти недели ни на минуту не забывала о разговоре в зоологическом саду, о порке, которая досталась сынишке Люттеров. В ее ушах еще звучало каждое слово, сказанное Ильзой, а ее дружеские, как она много раз заверяла, советы казались Ульрике издевательскими.

Они уже сидели в старинном кабачке, из окон которого была хорошо видна средневековая часть города и каменистые склоны Гарца, пили кофе с вишневым тортом. Юлия успешно справлялась с косточками и все-таки одну или две проглотила.

Боже мой, думал Ахим, что за глупые намеки, угрозы, почему их любовь должна зависеть от членства в партии? Если бы все члены партии так же серьезно относились к своим убеждениям, как Ульрика! Даже Брехт называл себя беспартийным коммунистом. Так что же, эта Ильза хочет превратить партию в религиозную секту? Ахим никогда не агитировал Ульрику вступать в партию. Было время — Ульрика даже порвала его анкету, когда он сам написал заявление. И все-таки через несколько недель после того случая они поехали сюда, в Кведлинбург, где разыгрывали молодоженов, и, хотя вместо паспортов им пришлось предъявить лишь пятьдесят западных марок, они провели здесь свою первую брачную ночь, Так почему же сегодня, когда их не разделяет классовая принадлежность и политические убеждения, когда они давно женаты и у них есть дочь, отсутствие партбилета может играть какую-то роль в их отношениях? Конечно, Ильза хотела запугать ее.

— А я ответила, — сказала Ульрика, — что в отношениях между мужем и женой важнее всего любовь и взаимопонимание.

— Молодец, Ульрика! — сказал он. — Ты ответила как надо. И заслужила поэтому тысячу поцелуев.

— Значит, ты не будешь требовать от меня, чтобы я вступила в партию?

— Только если ты сама решишь, что тебе это необходимо. И наших будущих детей мы будем зачинать, сняв партийный значок с груди.

— Ты все время смеешься надо мной.

— А тебе не приходило в голову, что я просто тебя люблю?

В дом отдыха они возвратились уже под вечер. На вокзале в Балленштадте их вновь ждал возница с санями. Уже смеркалось. Солнце почти скрылось за горами, лишь иногда оранжевый шар просвечивал сквозь заснеженные верхушки елей. Юлия спала. На обратном пути Ахим устроился рядом с ними на заднем сиденье. Ульрике было холодно, и он обнял ее, крепко прижав к себе. Ночь была ясная, на небе сверкали звезды. В такт стуку копыт звенели колокольчики. Им казалось, что в этот день произошло что-то очень важное для них обоих. Разговаривать не хотелось, они боялись банальностью слов заглушить то, что родилось в их душах. Она была, есть и будет для меня единственной, думал он. Когда взошла луна и над лесом повис ее узкий серп, а вдали показался черный силуэт замка Франкенштейн, ей снова вспомнились строки баллады, но думать хотелось теперь совсем о другом: о том, что нельзя проецировать свое «я» на того, кого любишь, искать в нем, как в зеркале, лишь свое собственное отражение…

Когда-нибудь, а может быть, даже сегодня ночью, она скажет ему об этом.

ПЯТАЯ ГЛАВА

Когда с человеком случается беда, нельзя винить только его, окружение, коллектив или даже общество. Кто мог знать, что человек так запутается, что решится принять столь страшное решение? Нет, реальной вины Ахима Штейнхауэра во всей этой истории не было, хотя потом он сильно переживал случившееся и никак не мог себя оправдать. Он вернулся из своей зимней идиллии счастливый, отдохнувший, ничего не подозревающий. Но едва впрягся в повозку будней, взялся вновь за свою газету, как произошло нечто совершенно неожиданное.

Правда, какие-то туманные намеки делал ему Эрих Хёльсфарт, но и он ничего конкретного не знал.

Чтобы разобраться в ситуации, Ахим отправился в цеха. Но и Лизбет Гариш, и Герберт Бухнер, и Гарри Клейнод, едва увидев, сами засыпали его вопросами, на которые он не мог ответить.

Оказывается, в его отсутствие секретарь парткома подвергся резкой критике. И самое поразительное, что критика эта исходила не от кого-нибудь, а от Франка Люттера.

Ахим решил немедленно поговорить с ним, но никак не удавалось. Оставалось надеяться, что Люттер объявится сам.

Франк пережил несколько бурных недель. Ему вновь пришлось принимать нелегкое решение. Он был поставлен перед выбором: и дальше поддерживать Манфреда Кюнау и пропагандировать в прессе его планы вопреки доброжелательному совету работника окружного комитета Клуте Бартушека или подчиниться партийной дисциплине и выступить против секретаря парткома и того, что он затевает. Если решиться на последнее, то он должен будет публично заявить о своей позиции, то есть написать против Кюнау разгромную статью. Как ни вертись, Люттеру приходилось нарушить данное Кюнау слово.

А началось все с того, что Бартушек, которого высоко ценили как эксперта по вопросам промышленности, на одном совещании отвел Люттера в сторону и, прикрыв ладонью рот, зашептал на ухо:

— Смотри не ошибись, — Бартушеку не было нужды переходить на шепот, голоса у негр и без того не было, — а то попадешь впросак… Металлургический комбинат хочет нас вокруг пальца обвести. Конечно, шоссе необходимо. Но Кюнау хочет сварить из этого свою кашу — он без конца сулит рабочим райские кущи.

Франк насторожился. Почему-то, может быть от назойливого хриплого шепота собеседника, у него возникло ощущение, что на него давят. Он был настолько встревожен, что даже не отважился прямо спросить: что все это значит и почему ты обращаешься ко мне?

— Надеюсь, мы поняли друг друга?

Франк не кивнул, не покачал утвердительно головой, стоял молча и теребил бородку. Его подмывало попросить Бартушека высказаться конкретнее. Но он не решился этого сделать. Так как же быть? Поблагодарить Бартушека за предупреждение или не придать его словам никакого значения? Проект Кюнау, нанесенный на карту, показался ему в свое время не просто убедительным, а даже восхитил, взволновал. И вот теперь…

Он был достаточно умен, чтобы сообразить, откуда ветер дует. Вероятно, смелые планы Кюнау построить второй мост через Заале стали известны на самом верху и были восприняты как попытка совершить нападение на государственный бюджет. В связи с необходимостью соблюдать экономию шла борьба со всякой самодеятельностью на местах, хотя и прикрытая словами о праве на риск, о предоставлении местным руководителям возможности решать самим хозяйственные вопросы и т. д. Кюнау, вероятно, не разобрался в ситуации, не учел, что плановые органы зорко, как Аргус, следят за всеми проектами, думал, что, раз его комбинат дает шлак для всей трассы, он имеет право решающего голоса. Конечно, Кюнау действовал не из личных интересов, он хотел только помочь тем, кто связал свою жизнь с комбинатом: проложить асфальтовые дороги в деревушки, где живут рабочие, построить еще один мост.

Может быть, Кюнау и удалось бы осуществить свой план, все решить на месте и поставить центральные власти перед свершившимся фактом, когда и мост уже был бы построен и дороги вымощены, но все его замыслы неожиданно получили огласку. И способствовали этому слесарь Хёльсфарт и литейщик Бухнер. Они исследовали шлак, обнаружили в нем повышенное содержание металла и пытались найти способ, с помощью которого можно было бы исправить положение. К ним присоединился даже инженер Вильдбах. Кюнау, и в этом заключалась еще одна его ошибка, выступил против них. Ему необходим был шлак, это был его аргумент, его главный козырь для оказания давления на дорожников. И пока он лежал без всякой пользы в отвалах, Кюнау готовился к решительному шагу.

Франк прислушался к предупреждению Бартушека. Хоть и произнесенное шепотом (Клуте перенес недавно операцию), оно показалось ему очень серьезным. Ильза, которой он рассказал об этом, разумеется, советовала ему прислушаться к мнению товарищей из окружного комитета.

В конце концов Франк выступил так, как от него ожидали: написал статью, в которой подверг резкой критике Кюнау.

С момента ее опубликования на комбинате царило беспокойство, а Кюнау жаждал встретиться с Люттером, в котором прежде видел самого надежного союзника.

— Ты предал меня, — бросил он ему в лицо, когда они наконец встретились, — предал самым подлым образом. Ты нарушил слово. — Кюнау вспомнил, как когда-то такой же резкий разговор вышел у него со Штейнхауэром. — Все вы, газетные писаки, одним миром мазаны. Смотрите только, откуда ветер дует. Ты не мне нанес удар в спину, а рабочим. Я ведь ради них старался…

— Ты пойми, — оправдывался Франк, — я не могу делать то, что мне нравится. Я подчиняюсь окружному комитету. Клуте Бартушек меня заставил…

— Ах, этот евнух, у которого и голоса-то нет! Хочешь уйти в кусты — пожалуйста. Я буду бороться, докажу, что коммунист должен обладать инициативой, готовностью пойти на риск, собственным мнением. Я до Совета Министров дойду, до ЦК.

Франк уже не знал, на чью ему встать сторону, противники казались одинаково сильными. Клуте Бартушек так же стремился служить делу социализма, как и Манфред Кюнау. Речь ведь шла о нюансах, а он не умел пока их различать. Франк решил, что ему надо посоветоваться с друзьями, и, к большому удивлению последнего, позвонил Ахиму Штейнхауэру.

Сняв трубку и услышав голос Люттера, Ахим по его несколько сконфуженному тону понял, что собственной позиции у него нет. Ахиму не нравилась вся эта история. Он не стал резко возражать, дал Люттеру выговориться. Но согласиться на то, чего просил от него Франк, никак не мог. Нет, он не станет писать статью против Кюнау, тем более что все последние годы в своей газете не выступал против секретаря парткома.

Ахим пошел к Дипольду. Он считал, что директор комбината — самый подходящий советчик в этом вопросе. Он человек справедливый, с замечательной биографией, в концлагере сидел, и с Кюнау ему ближе приходится сталкиваться, чем всем им.

Дипольд согласился на разговор, только попросил:

— Сегодня такой теплый день, хочется свежим воздухом подышать. Давай погуляем немного, сходим к реке. Хоть ненадолго из кабинетов вырвемся. Врачи советуют делать это как можно чаще. И, вероятно, не так уж неправы.

Дипольд умел внимательно слушать. Он давно понял, что этот журналист не конъюнктурщик и не выскочка. По правде говоря, Кюнау был ему несимпатичен с самого начала, и он даже сказал ему прямо, что они вряд ли сработаются, потому что жалел о прежнем секретаре парткома Хорсте Купфере, с которым они тут вместе начинали, закладывали на бывших луковых плантациях фундамент для будущих цехов комбината, Пока Штейнхауэр говорил, Дипольд не без грусти вспоминал прошлое. Годы прошли, теперь у него больное сердце. Сколько он еще протянет? Странно, как он еще справляется со своим старым мотором. Теперь вот собираются еще стимулятор вшивать, одному из первых в республике. Придется выступить в роли подопытного кролика. Дипольд старался внимательно вслушиваться в то, что говорил Штейнхауэр, но снова с сожалением вспоминал о Купфере. Семнадцатое июня… Все это было слишком странно и необъяснимо. Человек, у которого хватило мужества поднять восстание в лагере… Потом он слышал, что с Купфера сняли выговор и назначили директором Дома культуры где-то в Мекленбурге. Но однажды его обнаружили в лесу в служебной «волге» с молоденькой девицей из танцевального рабоче-крестьянского (в этой местности скорее крестьянского) коллектива, с которой он предавался одному из приятнейших в мире занятий. Однако у секретаря райкома, который и обнаружил, охотясь в этих местах, заблудившуюся «волгу», явно не хватило чувства юмора, и Хорст Купфер снова был смещен.

А теперь вот и с Кюнау творится что-то неладное. Несмотря ни на что, они привыкли друг к другу, вроде сработались. Нет, пожалуй, Штейнхауэр прав, что сомневается в правоте Люттера.

Тем временем они уже подошли к реке, лениво несшей свои воды. Солнце грело совсем по-весеннему. Казалось, все оживает и раскрывается навстречу теплу. Река сверкала на солнце, в зеленой траве желтели цветочки мать-и-мачехи. Из едва зазеленевших кустов раздавалось пение вернувшихся в эти места дроздов.

Фриц Дипольд потянулся, сделал несколько приседаний, глубоко вдохнул, выдохнул, очищая легкие теплым весенним воздухом.

— Советую проделать то же самое, — сказал он Ахиму. — Я, может, только потому и жив еще, что в самой тесной камере старался гимнастику делать. Вы, молодые, нынче быстро жирком обрастаете.

А Штейнхауэр вспоминал разговор с Франком, который произошел у них на следующий день после встречи Нового года, когда дети и жены отправились в зоопарк.

Сначала они поговорили о том, как женщины любят интриги, что Лина стала просто невыносимой. Потом… Да, тогда еще Франк был совершенно далек от того, чтобы осуждать Кюнау, как он это сделал в своей статье. Совсем наоборот, он изо всех сил старался убедить Ахима, что именно такой человек должен быть партийным вожаком комбината, умный, бесстрашный, умеющий, когда надо, пойти на риск. Ваша с Эрихом неприязнь к нему, говорил Франк, проистекает от каких-то давних предубеждений, недоразумений. И потому он просто справедливости ради просит, чтобы Ахим, который обычно не судит о людях предвзято, и в этом случае не выносил сразу приговора.

А теперь Люттер попросту отказался от всех своих тогдашних слов, объявив Кюнау волюнтаристом. Какие причины побудили его к этому, зачем и его просил выступить против Кюнау в многотиражке? Ахим знал Люттера уже по меньшей мере пятнадцать лет и именно поэтому не доверял ему. Нет, он сам не способен сегодня говорить одно, а завтра совершенно противоположное, это не в его характере…

— Не хватало еще, — в сердцах сказал Дипольд, — чтобы мы начали рвать друг дружку на части, как будто у нас более важных забот нет. Я не понимаю, почему бы нашей печати не заняться более серьезными проблемами.

Ахим навострил уши. Фриц Дипольд никогда не бросался словами.

— Ты помнишь тех, что приезжали к нам сюда из Зальцгиттера и Дуйсбурга? Инженера Кестена, доктора де ла Мотте… Правда, между ними была очень большая разница. Но кто поручится за то, что этот де ла Мотте не изменился сегодня, не выполняет того, что ему приказывают. Они нарушают одно соглашение за другим, давно уже забыли о своей хваленой порядочности в делах, блокируют поставки…

Ахим смотрел на реку и думал: там, на Западе, снова хотят задушить нас. Не удался контрреволюционный мятеж, так теперь пытаются уничтожить нас с помощью экономического эмбарго.

— Ты мне скажи, почему об этом никто в газете не напишет?

— Как почему? — Взгляды их встретились, и Ахим понял, что они с Дипольдом — союзники. — Факты ведь у тебя, Фриц, а из у меня. Так давай, поделись ими. Я всегда был за то, чтобы не выдавать черное за белое. С рабочими надо говорить честно. Они лучше всего понимают нас, когда мы не обращаемся с ними, как со школьниками, которые только еще учатся читать.

Они вернулись в кабинет Дипольда, сойдясь в главном: нельзя допустить публичного шельмования Кюнау. Если и критиковать его, так на партийном собрании. А главные враги не по эту, а по ту сторону границы.

На комбинате тем временем благодаря кампании, развернутой в прессе, о шлаке говорили чуть ли не больше, чем о металле. Вокруг раньше никому не нужного шлака развернулись бурные споры. А тем временем Вильдбах, Бухнер и Хёльсфарт дни и ночи ломали себе головы над тем, как довести в нем до минимума содержание металла, тем более что Западная Германия прекратила экспорт высоколегированной стали.

Спасительная идея пришла к ним совершенно случайно, в теплый летний день.

Эрих отправился к Бухнеру в Брамби для серьезного дела — покупки поросенка. Держать его Эрих собирался в опустевшем хлеву Ханны Штейнхауэр, которая наконец последовала советам и избавилась от козы. Уже сейчас, когда Эрих представлял себе, как они зимой заколют его и устроят праздник, у него слюнки текли, и он прямо-таки чувствовал запах колбасного супа и свежесваренного мяса.

— Скверные настали времена, — жаловался им крестьянин, — еле сводишь концы с концами. Я теперь все, что могу, в деньги превращаю. Вот и свиней тоже. В следующем году будет ли опорос, кто знает, может, они к тому времени не только со свиней, с нас три шкуры спустят… А все твои дружки, Герберт, из кооператива.

— Ну-ну, — пробормотал Бухнер смущенно, — я только за свой металл отвечаю, а в ваши дела не вмешиваюсь.

— Ты ведь тоже красный.

Эрих хотел было врезать ему, да прикусил язык — сделка еще не состоялась. Наконец они столковались, и Эрих оставил задаток.

— Будем надеяться, не обманет, — рассуждал он вслух, уже сидя в саду у Бухнера в живой беседке из жимолости и наслаждаясь почти летним теплом. — А ты, кстати, мог бы не тушеваться и сказать ему пару слов.

— А ты почему смолчал?

— Со мной дело другое. Он ведь тогда еще цену не назвал.

— Вот видишь! — Бухнер ухмыльнулся. — Деньги портят человека. Сразу плюнул на политику: я с ним, значит, должен был в диспут вступать? Ты только забыл, что он мой сосед. Вы там в своих новостройках живете и не знаете, что в деревне происходит, когда коллективизация последние хозяйства к рукам прибирает.

— Как будто я сам не ездил по деревням агитировать!

Они сменили тему — больше, чем кооперативы, их волновала проблема, что делать со шлаком.

— А ты знаешь, — спросил Бухнер, — что происходит во время дождя?

— С чего это ты вдруг, солнце светит вовсю, на небе ни одной тучки… Кстати, я тут недавно перечитывал Джека Лондона… — Эрих, слушая Бухнера, думал о своем, — И когда читал про золотоискателей, Герберт, мне пришла в голову мысль…

— Подожди-ка, я хочу тебе рассказать, что я подумал, когда тут на днях была гроза. — Бухнер продолжал, не слушая друга: — Когда у нас ветер дует с юга, он приносит пыль со старого цементного завода в Нинбурге, и вся зелень покрывается серым налетом. Вот посмотри: и на кустах сирени, и на фруктовых деревьях, и на жимолости, разве не безобразие? Но когда идет дождь… Постой-ка, я тебе лучше покажу.

Он поднялся, подошел к колонке и наполнил лейку водой.

— Ты лучше меня послушай, — сказал Эрих, когда Бухнер вернулся. — Золотоискатели сначала использовали примитивные миски, чтобы мыть в них песок, но потом один изобрел так называемую люльку…

— Подожди, Рыжий. Я хочу тебе показать. Видишь пыль на листьях? А сейчас я устрою дождик…

— Эта люлька устроена так: ящик с ситом вместо дна установлен на закругленных полозьях. Глина и песок стекают с водой, а вот крупинки золота…

Тем временем Бухнер вылил содержимое лейки на кусты. При этом с верхних листьев цементная пыль смывалась, но внизу и в глубине куста действие воды становилось гораздо менее эффективным. С нижних листьев стекала уже только вода, а серая грязь оставалась и даже собиралась в комочки.

— Металл, — Эрих гнул свое, — конечно, тяжелее песка и потому остается на сите. — Тут наконец до него что-то дошло, и он прервал свои рассуждения: — Так что там у тебя с лейкой получается?

— Не видишь, что ли? Вода стекает на землю, а пыль остается и даже, наоборот, на нижних ветвях в комки собирается.

— Герберт, дружище! Так, может, тут-то и зарыта собака?

Бухнер, занятый лейкой, тоже слушал Эриха вполуха.

— Так как, говоришь, того парня из Лондона звали? Чем он там в Аляске золото мыл? С ситом, говоришь, штука? И золото, поскольку оно тяжелее земли, остается на дне?

В этот момент оба бригадира вдруг начали догадываться, что между книжками Джека Лондона о золотоискателях и дождем, смывающим цементную пыль с кустов жимолости, должна существовать какая-то связь… уклон! Вот что было нужно. Вода текла как бы по ступеням, а почему бы горячему шлаку, который легче, чем содержащееся в нем железо, не течь подобным образом?

— Мы должны спускать шлак в литниковую чашу через кокили, установленные каскадом! — торжественно заключил Хёльсфарт.

Когда они на следующий день явились с этой идеей к Вильдбаху, тот внимательно выслушал их. Его глаза из-под защитной каски смотрели на бригадиров со все возрастающим интересом. Он слушал молча, да и вообще инженер Вильдбах никогда не принимал поспешных решений, однако, если брался за какую-нибудь задачу, работал упорно. И это несмотря на его молодость — Вильдбах только недавно закончил институт. Его спокойствие и осмотрительность многие, например Кюнау, принимали за неуверенность.

Эрих и Герберт попросили его подойти вместе с ними к шлаковому желобу. Рядом с этими двумя великанами он казался маленьким, хлипким и каким-то робким. Но вдруг Вильдбах сорвал с головы защитную каску, и густые, слипшиеся от жары волосы упали ему на лоб. Лицо его прояснилось, и он сказал решительно:

— Мы должны немедленно собрать всю группу и обсудить ваше предложение.

Позже, когда их идея стала постепенно претворяться в жизнь, Бухнер и Хёльсфарт, подтрунивая друг над другом, говорили: та свинья, что мы покупали, не подложила нам свинью.

Они встретились на вокзале случайно: Ульрика взяла недавно введенный ежемесячный «день для ведения хозяйства» и уже с самого раннего утра решила отправиться в Магдебург, чтобы пройтись по магазинам. Ей хотелось заглянуть в только что открывшийся магазин женской одежды. А Халька возвращалась из Граубрюккена после ночной смены. Она была бледная и усталая, но, может, это только казалось из-за зеленой блузки. На ней была широкая юбка, под которую, по последней моде, она надела еще и нижнюю. Ульрика удивилась, как модные вещи преобразили Хальку, и подумала, смогла бы она явиться в школу на занятия в таком виде или нет.

— Привет, — поздоровалась Ульрика, — давно не виделись.

— Разве? А на пасху…

— Ну, когда это было. Раньше чаще встречались.

— Ты ведь знаешь, я на мастера сдаю.

И тут Хальку прорвало. Она всегда с трудом скрывала свои чувства, она была из тех, у кого что на уме, то и на языке. Эрих… Сколько раз она пыталась объясниться с ним, наладить отношения. Но он с каждым днем становится все упрямее. Теперь во что бы то ни стало хочет ребенка. А она нет. Он хочет ее заставить, и она знает почему. Чтобы помешать ей продвигаться дальше, повышать квалификацию. Ему бы только привязать ее к Айзенштадту, к дому, в Золушку превратить. А теперь ему еще взбрело в голову свинью откармливать, будь она проклята. Каждую свободную минуту садится на мотоцикл и мчится в Лерхеншлаг, ведь он ее в хлеву у твоей свекрови держит… Надеялся, наверное, что Халька будет ее откармливать. Но она даже пальцем не пошевелит. Совсем рехнулся. Торчит на комбинате с утра до ночи, какой-то каскад разрабатывает. А она тем временем должна заботиться о его младшем брате, кормить, обихаживать. Но Бернд хоть помогает ей, особенно по математике и по химии. Когда он школу кончит и в военное училище уйдет, ей совсем будет одиноко. Наверное, они с Эрихом слишком рано поженились. Ребенка хочет, а самого даже по воскресеньям в постель не затащишь. Устал, измучен. Вместо того чтобы вечно с какой-то ерундой возиться, сел бы сам за парту, получился хоть немного, может, тогда бы тоже понял кое-что… А то — свинья! Ты только представь себе! А недавно вернулся от какого-то своего приятеля, который в деревне живет, и размечтался, как бы свой садик завести. Да он только и может, что вкалывать. Думаешь, он заметил, что на мне за юбка? Он что у меня под юбкой, и то забыл…

Ульрику очень расстроил этот разговор. Она и не подозревала, что у Хёльсфартов так неблагополучно в семье.

У Хальки в глазах уже стояли слезы, и Ульрика не без облегчения услышала, как объявили посадку на поезд до Магдебурга. Они попрощались, пообещав друг другу непременно в самом скором времени встретиться и все спокойно обсудить. Только какой в этом смысл, подумала Ульрика: семейную жизнь могут наладить только те двое, что ведут ее.

Домой Ульрика вернулась под вечер. Она не удержалась и тоже купила себе пышную нижнюю юбку, к ней малиновую юбку колоколом и белую прозрачную блузку с кружевами. Ахим попросил ее сразу же примерить обновы.

— Да что я, манекенщица, что ли, — отнекивалась Ульрика, хотя ей было приятно.

Ахиму нравилось, когда она красиво одевалась, и даже малышка Юлия, увидев свою маму в обновках, захлопала в ладоши и закричала:

— Ты похожа на принцессу, мамочка.

Ульрика рассказала Ахиму о своей встрече с Халькой.

— Я и не подозревала, что у них с Эрихом так испортились отношения.

— Это все от того, что приходится работать, как никогда прежде, на семейную жизнь времени совсем не остается, вот и возникает между людьми отчуждение…

После того как инициативная группа под руководством инженера Вильдбаха все-таки нашла способ сокращать потери металла, Ахим всегда знал, где искать Хёльсфарта — либо в мастерских, где его бригада вместе с кузнецами и жестянщиками изготавливала детали для каскадного желоба, либо у печи Бухнера, где, не прерывая производственного процесса, уже начали монтировать новую конструкцию.

Ахим нашел Эриха у печи — едва узнал его по голубой спортивной майке. Лицо, покрытое копотью и пылью, блестело от пота и казалось таким усталым и напряженным, что, когда Эрих попытался улыбнуться, потрескавшиеся от жара губы сложились в вымученную гримасу.

Ахим хотел начать разговор с общих фраз, типа: счастлив ли он, доволен ли жизнью, — чтобы Эрих не сразу догадался, к чему он ведет. Если начать издалека, то всегда можно сослаться на то, что просто нужен новый материал для газеты. Но теперь, глядя на друга, Ахим не рискнул приставать с вопросами, которые могли бы вывести его из душевного равновесия, если его нынешнее состояние и можно было определить таким образом. Однако первый вопрос он уже успел задать.

— Доволен ли я? — переспросил Эрих. — Да как человек вообще может быть доволен собой и окружающим миром? Сколько на земле еще страданий и бед… И хочешь верь, хочешь нет, но я чувствую себя счастливым, только если своей работой хоть немного укрепляю нашу республику, помогаю изменить нашу землю… Я часто думаю об отце… — Он так сжал губы, что они совсем побелели. — Те, кто когда-то убил его, теперь хотят уничтожить и нас, только экономически. Что по сравнению со всем этим наши мелкие неприятности с Кюнау…

Ахим вдруг почувствовал, что загнан в ловушку своими же собственными вопросами — он и сам не смог бы дать такие общие и обтекаемые ответы. Его недовольство собой росло с каждым днем. Со всех трибун объявляли, что социализм уже построен, но ему так отнюдь не казалось. Наоборот, ощущая почти физически, как с каждым днем становится все труднее отбиться от директивного оптимизма, он должен был постоянно сдерживаться, уговаривать себя не давать выхода на страницах газеты своим сомнениям. Что-то не так в этом «самом передовом в мире» обществе.

Конечно, он в первую очередь обвинял самого себя в крушении своих иллюзий, в разочаровании. Слишком уж беспочвенному романтизму предавался он раньше. И все же он по-прежнему ощущал себя субъектом, а не объектом истории, и никто не мог бы упрекнуть его в том, что он недооценивает остроты классовой борьбы. Он только что написал довольно обширный материал об Аденауэре, где доказывал, что вся жизнь и деятельность последнего были направлены против интересов демократической Германии. Ахим мечтал об истинно творческой работе, боялся погрязнуть в рутине, в мелочах, задохнуться под грузом ежеминутных задач, вокруг которых поднимался такой шум, словно дело шло по меньшей мере о мировой революции, а не о десятке тонн холодного, безжизненного металла. Порою у него возникало чувство, что он принужден вечно носить башмаки, которые малы ему по крайней мере на целый номер, и испытывать боль при каждом шаге. Всякий раз, когда ему приходилось делать эти шаги не по собственной воле, а против нее, подчиняясь лишь партийной дисциплине, это отзывалось резкой болью в сердце.

Они договорились с Эрихом после конца смены хотя бы часок посидеть в ресторане Дома культуры и выпить по кружке пива.

В луче солнца, падавшем из окна, волосы Эриха полыхали огнем. На широком добродушном лице отчетливо обозначились веснушки. Сам Эрих всегда со смехом уверял, что на левой щеке у него Большая Медведица, а на лбу Полярная звезда. Он с этими знаками родился и никогда поэтому не потеряет направления.

— Если бы, — вдруг сказал он с грустью, — Халька хоть чуточку лучше меня понимала! У меня такое чувство, будто в последнее время она меня просто избегает.

Пожалуй, раньше других на странную суматоху обратила внимание Лизбет Гариш, от взгляда ее быстрых и внимательных цыганских глаз ничто не могло ускользнуть.

Еще в начале смены, придя на комбинат, она удивилась, увидев на территории огромное количество чужих грузовиков и самосвалов. Поднявшись к себе, она открыла окно, чтобы проветрить — день обещал быть жарким. И просто не поверила своим глазам. Пулей вылетела за дверь, крикнула вниз, в плавильный цех:

— Эй, посмотрите! Вы что, ничего не слышите?

Из-за гула печей разобрать ее слов было нельзя, но плавильщики поняли: что-то случилось.

Кое-кто уже вскарабкался по ступенькам на колошники. Оттуда видна была равнина, простиравшаяся до самого Магдебурга. Утренний туман рассеялся, и теперь отчетливо вырисовывался силуэт собора с недостроенной башней. Но интереснее всего оказалось то, что происходило в самой непосредственной близости от комбината. Четко соблюдая равные промежутки, из распахнутых ворот выезжали один за другим самосвалы и вскоре исчезали за новостройками, перемахивали через невидимый отсюда мост, который Кюнау называл игольным ушком, чтобы снова появиться на другом берегу, только сильно уменьшившись в размерах, и мчаться дальше, оставляя за собой длинные полосы желтой пыли. А далеко на северо-западе, где сейчас прокладывали новый отрезок шоссе, эти полосы становились все гуще. Навстречу им мчались пустые самосвалы; въехав в ворота комбината, они тотчас направлялись к отвалам. А там уж и вовсе было столпотворение.

Все имевшиеся на комбинате погрузчики и краны безостановочно ссыпали шлак в кузова самосвалов. Гигантский ленточный транспортер также находился в постоянном движении, грейферы разрывали горы шлака, насыпали в ковши и тут же опорожняли их в стоявшие на путях вагоны.

Литейщик Оскар Винтерфаль с удивлением заметил:

— Ребята, это похоже на танковую атаку…

Бухнер и Хёльсфарт сразу поняли, что Кюнау решил вывезти весь шлак на строительство новой трассы.

— Ты что-нибудь знал об этом? — спросил Эрих.

— Понятия не имел, — пожал плечами Бухнер.

— Но ты ведь член парткома!

Бухнер снова пожал плечами.

Прошло совсем немного времени, и во всех кабинетах затрезвонили телефоны. Начальство — от Берлина до Галле — требовало от комбината немедленного отчета. Явился Клуте Бартушек и вместе с ним — Франк Люттер.

Как ни странно, единственным человеком, которого, казалось, вся эта суматоха никак не беспокоила, был Манфред Кюнау. А ведь все атаковывали именно его. Пока сверху не поступило никакого приказа, он продолжал варить свою кашу. Однако ему пришлось раскрыть карты, рассказать о предполагаемом строительстве второго моста через Заале, об ответвлениях от основной магистрали туда, где живут рабочие комбината.

Теперь целыми днями в конференц-зале Дома культуры шли совещания. Из окон хорошо были видны центральные ворота, откуда продолжали выезжать тяжело груженные шлаком самосвалы. Из-за постоянного шума моторов и пыли окна, несмотря на жару, приходилось плотно закрывать.

Манфред Кюнау был убежден в своей правоте. Пусть этот хрипун Бартушек говорит, что хочет. Он, Кюнау, борется не за себя. Какая личная выгода могла быть у него от того, что с комбината увозили шлак, годами лежавший без всякой пользы, на строительство новой трассы? Единственную пользу, которую из всего этого можно было извлечь, — это немного улучшить условия жизни людям, которые здесь работают.

— Значит, в одном пункте мы с вами все же едины, — заявил Кюнау на очередном совещании, — в том, что, пока не выработаем единого мнения по всем вопросам, к массам не выйдем. А следовательно, и вывоз шлака пока прекращен не будет.

— Да мы давно уже обсуждаем не вывоз шлака, — просипел Бартушек, у которого от напряжения вздулись жилы на шее, — а твое самоуправство, товарищ Кюнау… Нарушение партийной дисциплины, хоть бы ты даже дерьмо с комбината вывозил.

И так продолжалось до бесконечности. Обстановка накалялась. Герберт Бухнер и Эрих Хёльсфарт, вынужденные принимать участие в этой бесплодной говорильне, думали только о том, как бы поскорее вернуться на свои рабочие места и заняться разработкой каскадного желоба.

Франк Люттер, присутствовавший, так сказать, в роли наблюдателя и внимательно записывавший все выступления, старался не упустить ни одного аргумента ни с той, ни с другой стороны. Вероятно, он был единственный, кто надеялся, что все же будет принято четкое решение. Иначе он просто не знал, как писать следующую статью.

Наконец решил сказать свое слово Фриц Дипольд. Он догадывался, для чего прислан Бартушек. Партийная дисциплина, неукоснительное соблюдение директив. Хотят устроить показательный суд, чтобы другим неповадно было. Дипольд решил, что, если понадобится, он будет отстаивать свою точку зрения и перед первым секретарем окружного комитета Бюргманом. Они оба прошли через фашистские концлагеря, оба старые борцы… Нет, он, Дипольд, считает методы, к которым прибегает этот хрипун Бартушек, совершенно недопустимыми, это попросту возврат к прежним временам.

— Я вот гляжу, — сказал Дипольд, — как вы тут крутите и вертите, и удивляюсь. Ни один не хочет уступить. Мне кажется, вы друг друга и не слушаете вовсе. Что тут у нас происходит? Гражданская война? Вы что, стоите по разные стороны баррикады? Почему, из-за чего? Из-за того, что шлак, который мы гноили, теперь используется для полезных целей? А кроме того, товарищ Бартушек, ты ведешь себя так, словно мы, из дирекции, ни к чему никакого отношения не имеем, просто, как идиоты, позволили секретарю парткома обвести себя вокруг пальца. Это не так. Предложение Манфреда мы обсуждали, оно показалось нам вполне приемлемым, и мы приняли по этому поводу соответствующее решение. Это во-первых. А во-вторых, это ведь металлургический комбинат, а не шлаковый, поэтому давайте в первую очередь беспокоиться о том, о чем мы обязаны беспокоиться, наша главная задача — давать республике как можно больше металла.

— И все-таки, — уже еле слышно шипел Бартушек, — товарищу Кюнау эта история даром не пройдет. Он-то как раз и должен был нацеливать коллектив на решение основной задачи, стоящей перед комбинатом. И в этой связи всячески содействовать группе, которая занимается разработкой нового метода экономии металла. А он в своих выступлениях этих товарищей высмеивал.

— Тогда и критикуйте его за это. По-моему, достаточно просто поставить ему на вид, — заключил Дипольд.

Столько шума было поднято вокруг этой истории, столько написано в газетах, столько высказывалось сомнений и, наоборот, выдавалось авансов, что нельзя было надеяться на то, что эксперимент на шестой печи пройдет в спокойной и деловой обстановке. Нет, все обставлялось так, словно решается исход какой-то великой битвы, как писали газеты, «битвы за металл».

Через несколько минут все должно было решиться. Эрих даже взмок от волнения. А что, если провал? Вильдбах, видя его состояние, дружески похлопал его по плечу.

Хёльсфарта нервировала толпа зевак: бригадиры других печей, плавильщики, каменщики, случайно оказавшиеся поблизости, члены инициативной группы и бригады «Спутник», слесари из мастерских. Почему-то в этой толпе он выделил двоих, и взгляд его постоянно падал то на одного, то на другого. Лизбет Гариш, которая, уверенно действуя локтями, пробилась в первый ряд, по крайней мере ободряюще ему улыбалась. И Гарри Клейнод… А этому что здесь надо? Пусть бы лучше своей собственной работой занимался. Клейнод спрятался за широкими спинами, но время от времени, вытягивая худую шею, с усмешкой поглядывал на Эриха. Присутствовал и Дипольд, а вместе с ним и другие управленцы. Наступила странная, напряженная тишина, слышен был лишь гул печи, лязг каких-то машин. Все ждали, как будет функционировать «Каскад». Новое устройство представляло собой целый ряд кокилей, расположенных ступенями. Здесь должен был течь шлак, прежде чем попасть в желоб.

Герберт Бухнер, стоявший в нескольких шагах от Эриха, подошел ближе и, натягивая огромные огнеупорные перчатки, произнес:

— Пора, Рыжий… Пожелай нам ни пуха ни пера.

Он направился к выпускному желобу, теперь Эриху уже не было его видно, и он почувствовал себя совершенно одиноким. Когда они закончили свой «Каскад», они были убеждены, что все сделали правильно, но как поведет себя шлак? Теперь все зависело от тех, кто стоит у печей.

Вдруг Эрих вспомнил давнюю историю. Когда они в присутствии премьер-министра запускали первую низкошахтную печь, он на глазах у нарядной толпы пронес факел и зажег лишь облитые мазутом, чтобы как следует дымили, дрова. Это была просто показуха, боялись признаться в недоделках. Теперь, слава богу, никого не надо обманывать. Или они справятся с этим шлаком и содержащееся в нем железо осядет в кокилях, или вся их работа, многомесячные ночные бдения, бешеная сборка кокилей — все напрасно… И снова он увидел недоверчивую ухмылку Клейнода и подбадривающую улыбку Лизбет.

Вдруг молнией сверкнула выплеснувшаяся из печи огненная лаза, раздался шум, напоминающий раскаты далекого грома. Огненный шлак хлынул в кокили, поток задерживался на каждой ступени, словно перед плотиной, и тек точно по предназначенному ему пути. Первая часть эксперимента удалась.

Тишина, царившая только что в цеху, разом взорвалась. Некоторые даже зааплодировали.

Эрих махнул рукой, заставляя их смолкнуть.

Тут появился Бухнер. Наблюдать за дальнейшим ходом плавки он поручил Оскару Винтерфалю.

Разливочным ковшом Бухнер взял из кокиля, находившегося в центре каскада, пробу и налил расплавленную массу в глиняную форму. Казалось, прошла целая вечность, пока жидкость застыла. Инженер Вильдбах разбил форму, проверил ее содержимое и произнес, как всегда, деловито и спокойно:

— Металл отделился. Нет никаких сомнений. Металл отделился.

Эриху казалось, что в эту минуту он громко вскрикнул. На самом же деле от жары и волнения горло перехватило, и он не мог издать ни звука. Он только почувствовал, как сильные руки Бухнера сдавили его в объятиях. Герберт сбросил каску и рукавицы и с такой силой обнял Эриха, что у того потом горело лицо, исколотое щетиной.

И на Манфреда Кюнау эксперимент, несомненно, произвел сильное впечатление. Он услышал слова Вильдбаха, увидел, как вне себя от радости обнимаются оба бригадира, и в этот момент окончательно понял, что планы его рухнули. Теперь ему уже никто не доверит принимать самостоятельные решения. Дипольду не удалось отстоять его — в окружном комитете затеяли персональное дело, его обвиняли в злоупотреблении властью и нарушении принципа коллективного руководства. Если эти формулировки будут приняты, ему в парткоме не усидеть.

Сославшись на какие-то неотложные дела, Кюнау вышел из цеха. Высокий и худощавый, он казался теперь сгорбленным, словно поражение придавило его.

Нет, он не сможет заставить себя поздравлять инициативную группу с успехом, он сам себе теперь признавался, что недооценил этих людей. Слишком горьким было сознание того, что он, секретарь парткома, отважился уже дважды рискнуть — не просто говорить о необходимости идти на риск, а на самом деле рискнуть, — и теперь, как и когда-то, ему грозило за это наказание. Гибель рабочего, упавшего с колошника, противодействие группе Вильдбаха… Теперь он был уверен, что ему все припомнят.

Надо уходить самому, решил было Кюнау, но потом рассудил иначе: нет, просто теперь он ни на миллиметр не отклонится от предписаний, а все эти борцы за партийную дисциплину пусть утрутся…

Эксперимент с «Каскадом» состоялся в пятницу. Субботу и воскресенье Кюнау провел с белокурой Марго, которую он, можно сказать, поймал на слове, когда во время скандала на шихте она, показывая свои руки, кричала: «Со мной никто больше не хочет спать». А в понедельник первым долгом пошел на пульт управления, к Хансу Дорендорфу.

— Послушай, Ханс, — сказал он, глядя на лампочки, — мы должны создать новую инициативную группу. И на сей раз под моим руководством. Это партийное поручение, если хочешь. Колошниковые газы — вот в чем проблема. Они до сих пор никак не используются, просто сгорают в факелах. Но мы ведь можем использовать их для отопления. В том числе и для отопления квартир наших рабочих в Айзенштадте. Для этого нам необходимо лишь соответствующим образом перестроить работу электростанции. Ты чрезвычайно подходящий для этого человек… На завтра я назначаю совещание.

Дорендорф выслушал Кюнау и с сомнением покачал головой.

— Звучит, конечно, убедительно. Но только, пойми меня правильно… — До Дорендорфа уже доходили слухи, что с этой идеей носятся Бухнер и Хёльсфарт. — Я никому не хочу перебегать дорогу, вмешиваться в то, к чему не имею никакого отношения.

— Как вмешиваться? Речь идет об улучшении условий жизни тысяч семей. Этого вполне достаточно для того, чтобы не говорить, а действовать.

И Манфред Кюнау добился успеха. Группа была создана и проделала большую работу. Вскоре большинство квартир в Айзенштадте отапливались даровым газом.

Кюнау ликовал: он всем показал, на что способен. Теперь, он считал, его не смогут ни в чем упрекнуть.

Но Ахим Штейнхауэр, наблюдая за ним, пришел к выводу, что первые давние его впечатления подтверждаются: все поступки Кюнау рождены его импульсивностью и честолюбием.

ШЕСТАЯ ГЛАВА

Равнина тяжко вздыхала под затяжными осенними дождями. Реки бурлили, вода поднялась и захлестывала берега. Поселок Лерхеншлаг, расположенный в низине, за короткое время превратился в болото. Грязь вперемежку с первым снегом, который выпадал по ночам, а в течение дня постепенно таял, сделала дороги, которые только в насмешку можно было обозначить этим словом, и вовсе непроходимыми.

Зима ли на дворе, лето, весна или осень, по Лерхеншлагу не пройти — либо грязи по уши, либо пыли.

Казалось, жители поселка свыклись с таким положением. В конце концов, мириться с этим им приходилось уже почти сорок лет. Да и что могло измениться? Многие поселились здесь совсем молодыми и теперь, возможно, шагали по последней дороге своей жизни, когда не так важно, по чему ты идешь: по чистому асфальту или по глубоким лужам. А пока все по привычке запасались резиновыми сапогами — благо их в достаточном количестве производила граубрюккенская фабрика, — заполняли погреба съестными припасами, словом, готовились к зиме, как жители Крайнего Севера.

И только Ханна не хотела с этим мириться.

Она, правда, уже из писала писем, после того как ее, можно сказать, публично высмеяли, но теперь ее терпение лопнуло.

Последней каплей стали несколько десятков ящиков с апельсинами, которые снова разожгли конкурентную борьбу между кооперативным магазином и частной лавчонкой Воннигкайта.

Дело в том, что Воннигкайт получил эти прекрасные, сверкающие, тщательно упакованные в шелковистую бумагу дары далекого Марокко еще до начала затяжных дождей. А кооператив ничего не успел получить — грузовик с апельсинами застрял где-то по дороге в грязи, и водитель, еле выбравшись из трясины, почел за лучшее вернуться в город.

Итак, чаша терпения Ханны переполнилась. Теперь даже самые верные ее покупатели бежали к Воннигкайту и, поскольку дело было накануне рождества, покупали у него не только апельсины, но и многое другое: муку, сахарную пудру для пирога, сладости, алкогольные напитки.

И тогда Ханна решила, что настала пора действовать. В первую очередь она, конечно, отправилась к Менне Моосшвамму, домик которого находился на соседней улице. Моосшвамм, с тех пор как вышел на пенсию, был секретарем партгруппы.

Уже в сумерках она, пробираясь по грязи и лужам, несколько раз увязала в глине. Наконец добралась до домика, увидела, что в гостиной горит свет и работает телевизор, и постучала в окошко.

За прозрачной занавеской возникла широкоплечая фигура.

— Кто там?

— Мне надо с тобой поговорить, Менне. По партийной линии.

Он только крякнул, увидев, в каком виде явилась Ханна. Тренировочные брюки, которые она надевала под юбку в холодные дни, были до колен забрызганы грязью. Опершись на стул, Ханна принялась прыгать то на одной, то на другой ноге, стаскивая совершенно мокрые боты.

— Отвернись-ка, — велела она, задирая подол платья, — я и брюки сниму.

— Зачем?

— Да я в грязи с ног до головы! Минна же трет все без конца, как я к вам в таком виде зайду?

Она сняла пальто, платок, осталась в одних чулках, но, обнаружив, что и они оставляют мокрые следы, сказала:

— Давай лучше в кухню пройдем.

Там они и уселись, и после обмена обычными вопросами о здоровье, о детях и о внуках, после того как жена Моосшвамма сварила им кофе, Ханна рассказала о том, что не давало ей покоя. Апельсины — это ведь как маленькие солнца в декабре, а из-за этой чертовой погоды их в кооператив не доставили. А Воннигкайт смеется и потирает руки. Почему так получается? Разве это справедливо? Только потому, что не находится никого, кто построил бы наконец в Лерхеншлаге нормальную дорогу.

— Верно, верно, — крикнула Минна из соседней комнаты, хотя и слушала их вполуха — смотрела старый фильм с Тео Лингеном.

— Как ты это себе представляешь? — спросил Моосшвамм. — Средств-то нет… Разве ты не понимаешь, что социализм не может дать все сразу? Сначала надо провода провести, а потом уж свет зажигать. — Ханна вспомнила, что он по профессии электрик. — Есть более важные проблемы у республики. Мы не можем сейчас ничего требовать.

— Так ты мне прямо скажи: будешь проводить партийное собрание по этому вопросу или нет?

— Разве ты не знаешь, что у нас теперь по плану совсем другая тема? Московское совещание… Борьба двух противоположных общественных систем… — Менне как раз готовился к докладу.

— А то, что мы который уже год грязь месим?.. И даже вымыться как следует не можем, воды нет… Это тебя не интересует?

— Еще раз тебе говорю: оставь эти глупости. Мы должны думать о более важных вещах.

— Что может быть важнее заботы о людях?

— Сразу видно, что ты не член партии, Ханна. И сознание у тебя еще отсталое.

— Значит, вы, коммунисты, так же относитесь к людям, как когда-то социал-демократы…

— Ханна! — Он стукнул кулаком по столу, загремели чашки. — Это твое заявление я могу расценить только как вражескую пропаганду!

На том разговор и кончился, визит к Моосшвамму ничего не дал. Ханна долго думала и решила, что должна организовать жителей Лерхеншлага другим образом. За асфальтированную дорогу, за то, чтобы не вязнуть по уши в грязи во время затяжных дождей, она была уверена, выскажутся все. Но как собрать всех вместе и как сделать так, чтобы к ней прислушались? Она посвятила в свои планы Лизхен, директора кооперативного магазина, и они решили созвать общее собрание всех членов потребительского кооператива, которыми были большинство жителей поселка. Было объявлено, что речь пойдет о процентах скидки, и так как такого рода вопросы обсуждались часто, то никто не заподозрил подвоха. Даже Моосшвамм и Функе ни о чем не догадались… Ханна с Лизхен хорошо понимали, что только так они и смогут всех собрать — раз речь идет о деньгах, прибегут даже больные и калеки.

Они не ошиблись. Зал в поселковом Совете был битком набит. Люди шумно рассаживались, переговаривались, сердито обсуждали, сколько еще урежут от обещанных трех процентов.

— Давай, Ханна! Выпускай кота из мешка! — раздавались крики. — А то нам из вашего кооператива и выйти недолго… Будем у Воннигкайта покупать. Он вон даже апельсинами торгует…

— Об этом-то и пойдет речь, дорогие сограждане. — Ханна, маленькая, худенькая, стояла за широким столом в центре зала. Несмотря на совершенно седые волосы, в шестьдесят шесть лет ее никто не мог бы назвать старухой. Но и подозревать в ней ту энергию, с какой она взялась за дело, никто не подозревал. — Я собрала вас здесь сегодня не из-за скидки и не из-за процентов, они останутся как есть. — Ханна загрубевшими от работы руками нервно теребила кружевной воротничок коричневого бархатного платья, которое она надела ради такого случая. — Дело в другом: нам нужна новая хорошая дорога. Чтобы нас могли регулярно снабжать продуктами, в том числе и апельсинами. Чтобы водители не поворачивали обратно с полпути, думая, что попали в ад. Я написала письмо, и под ним каждый может поставить свою подпись, кто согласен со мной.

Когда Ханна прочла текст письма, люди громко зааплодировали.

Менне Моосшвамм был вне себя от ярости, даже скрежетал зубами — свидетелем тому был сидевший рядом с ним Функе. Эта чертова баба обвела вокруг пальца не только его — партию! Кто, интересно знать, тут ведущая сила? Какие-то макаронные тетки! Ну, погоди же, вы мне еще за это ответите.

Однако ничего сделать он не смог. Функе решительно поддержал Ханну и объяснил Моосшвамму, что если ветераны не хотят начисто утратить в поселке свой авторитет, они должны, нравится им это или нет, поддержать Ханну Штейнхауэр.

Наконец наступил день, когда Хёльсфарт решил зарезать свою свинью. Это была суббота, ясный, морозный январский день — погода лучше не придумаешь. К рассвету, когда на светлеющем небе еще мерцали звезды, все собрались во дворе у Ханны. Зарезать свинью — дело не простое, предстоял напряженный день, а вечером большой праздник с роскошным угощением для всех, кто вызвался помочь.

Свинья весила больше четырех центнеров. Эрих тогда действительно сделал удачную покупку, а его теща приходила каждый день и в высшей степени усердно занималась откормом.

Эрих, Халька и Ахим приехали в Лерхеншлаг еще накануне.

Нужно было хорошенько подготовиться к завтрашнему дню, достать необходимые инструменты, утварь, помыть давно заброшенную летнюю кухню, как следует выдраить котлы, в которых предстояло варить колбасу. Ульрика и Юлия должны были приехать из Айзенштадта утренним поездом.

— Я все равно не смогла бы при этой сцене присутствовать, спряталась бы где-нибудь, — сказала Ульрика.

Ахим прекрасно ее понимал. Она не хотела вспоминать страшную сцену, когда на ее глазах забивали косулю.

Пригласили и Франка Люттера. Даже Дипольд обещал приехать к вечеру. Эрих пригласил его, когда ходил подписывать заявление на три дня в счет отпуска:

— Если любишь свинину, Фриц, и тебе надоела безвкусная колбаса из нашего гастронома, приезжай, мы будем рады.

А Ханна с самого начала отказалась помогать.

— Я от козы избавилась не для того, чтобы себе новую заботу на шею повесить. Делайте, что хотите, — говорила она, — летней кухней, пожалуйста, пользуйтесь, только потом все уберите, чтобы порядок был. В последний раз мы свинью резали во время войны, когда Роберт уже с постели не вставал.

Когда появились Ульрика с Юлией, все было кончено.

— Ну, наконец-то, — недовольно бросил Ахим, — давайте скорей, нам каждая пара рук дорога.

В ответ Ульрика только показала ему язык, за что тотчас получила замечание от Юлии:

— Мамочка, так делать нехорошо.

— Вместо того чтобы ворчать, лучше посмотри, кого я вам привезла.

Вероятно, Франка Люттера, подумал Ахим, вечно он опаздывает. Но тут из-за спины Ульрики выглянул какой-то человек, одетый в серую форму народной армии. Он по-военному щелкнул каблуками, приложив руку к козырьку фуражки, из-под которой торчали красные, замерзшие уши.

— Курсант Хёльсфарт по вашему приказанию прибыл.

Ответом было общее ликование. Никто, даже Эрих и Халька, не рассчитывал на то, что ему дадут отпуск. Эрих бросился к брату, но, спохватившись, остановился — он как раз был занят промывкой кишок, и руки его для объятий не годились.

— Как бы твою новенькую форму не испачкать!

Но Бернд уже стаскивал перчатки и расстегивал шинель.

— Ерунда, дайте мне скорее какой-нибудь фартук, а брюки и башмаки я потом вычищу. Мне увольнительную дали на два дня. Капитан отпустил, как услышал, что мы свинью забиваем. Надо ему только чего-нибудь вкусненького захватить.

Тут вмешался Функе, наблюдавший за всей этой сценой с крыши своего сеновала:

— Ну, если это не повод, чтобы пропустить по рюмочке, то я просто и разговаривать с вами не хочу. А фартук я тебе, солдат, сейчас принесу.

— Да, по такому морозцу рюмочка бы не повредила, — согласился Макс Зибенлен, крестьянин из соседней деревни, приглашенный в качестве главного эксперта. Он точил ножи для разделки туши. — Все как прежде, — добавил он. — Начальники вас отпускают, только надо их как следует подмазать, верно?

— Нет-нет, — запротестовал Бернд, — у нас в училище такое невозможно. Меня поощрили за лучшие результаты по стрельбе.

При этом известии настроение у Эриха стало совсем праздничным.

— Неси-ка сюда твой фартук, Карл! — крикнул он Функе. — Давай к нам, выпей рюмочку, а то я просто видеть не могу, как у тебя там, наверху, слюнки текут.

Юлия в теплом спортивном костюме, шапке и шарфе с любопытством наблюдала за царившей на дворе суматохой. В летней кухне Ульрика, внимательно выслушав указания Зибенлена, принялась за работу — резала мясо на мелкие кусочки. Она осталась здесь одна, потому что Халька отправилась готовить для всех завтрак.

— Мне, пожалуйста, только пару яичек пожарь, — сказал вслед Хальке Зибенлен, — я эту свинину просто видеть больше не могу. Мало того, что своих забиваешь, так еще и людям помогать приходится.

Теперь все с нетерпением ждали представителя санитарного контроля. Он появился точно в назначенное время, поставил в сторонке мотоцикл, поздоровался и достал свои приборы из ящичка.

Это был человек в длиннополом зеленом пальто, с острой бородкой и закрученными вверх усами. Он приветливо поглядывал на всех сквозь очки в железной оправе и особенно ласково разговаривал с Юлией. Та просто не отходила от него и смотрела круглыми глазами на его таинственные действия. Вероятно, он казался ей волшебником, скорее всего, добрым, но, может, и злым. Юлия видела, что даже взрослые наблюдали за его действиями со смесью страха и уважения.

Когда были взяты пробы и стеклышки положены под микроскоп, она спросила:

— Ты теперь что ищешь, дядя, таких маленьких червячков?

Он засмеялся, посадил ее к себе на колени и сказал:

— Вот, взгляни сама. Только один глаз надо прищурить.

Это Юлии никак не удавалось, и тогда она попросту закрыла его рукой.

— Ну а теперь скажи мне, что ты видишь?

— Еще хочу посмотреть, — попросила она.

— Пожалуйста, барышня. — И он сунул под микроскоп другие стеклышки.

— Еще, еще, — без конца клянчила она.

Наконец он выдернул волосок из ее головы и тоже показал ей в микроскоп.

— Никаких червячков нет, — произнес он наконец, погладив Юлию по темным волосам. — Разве мы с тобой что-нибудь увидели, — спросил он девочку, — каких-нибудь червяков? Нет, ничего не видели. Животное совершенно здорово.

Все с облегчением вздохнули, и это радостное известие явилось новым поводом для того, чтобы осушить по рюмочке.

На завтрак всех угостили бульоном, а также свежесваренным мясом с горчицей. Ахим и Бернд с ручной тележкой отправились к Моосшвамму, у которого находилась купленная в складчину жителями поселка — давным-давно, еще во времена Веймарской республики, — машинка для закручивания банок.

Макс Зибенлен тем временем опустошил седьмую и восьмую рюмку пшеничной водки, становясь все более разговорчивым.

— Желудок подводит, — объяснял он, оправдываясь. — Когда я столько жирного мяса вижу, такая начинается изжога, что только водка и помогает.

По старинным рецептам он наполнял кишки сдобренным луком и специями ливером. Юлия с любопытством смотрела, как быстро он своими ловкими пальцами вяжет все новые и новые круги колбасы.

Нет, на покой он еще не собирается, охотно рассказывал он Ульрике, хотя ему скоро семьдесят стукнет. Теперь уж сын хозяйством заправляет, они, правда, сейчас в кооператив вступили, и его даже в правление выбрали — нуждаются в его советах, он ведь всегда образцовым хозяином считался. А если честно говорить, то он еще весной подумывал о том, не бросить ли все и не отправиться ли на Запад счастья искать. Ох, как тяжело было! Эти сорвиголовы из кооператива «Красный петух» — сейчас название сменили, «Рассвет» называется, — заклеймили его как врага. А ему просто жаль было с наследством, с землей расставаться. Нет, теперь он ни о чем не жалеет. Да и совет Мюнца тоже свою роль сыграл. Слышала она про такого? Он ведь сейчас в Берлине, можно сказать, на самом верху, а в конце войны Зибенлен прятал его от нацистов. И вот однажды Мюнц, когда в этих краях оказался, навестил его, и они откровенно побеседовали о перспективах, если Ульрика, конечно, понимает, о чем идет речь…

— Ладно, начинку для кровяной я сам замешаю, это не для нежных женских ручек. — Ульрика хотела было возразить, но он не дал ей рта раскрыть. — Значит, мясо и жир помельче рубите, а язык крупнее… Да, меняются времена… Еще недавно прямо так и подмывало все кооперативные амбары поджечь, а теперь вот сам в правлении сидишь, сын в бригадирах, за каждым колоском следит…

Моосшвамм был готов к приходу Ахима, даже ожидал его с нетерпением, чтобы высказать ему свое копившееся еще с рождества раздражение по поводу партизанских выходок его матери. Ахим явился, но в сопровождении какого-то незнакомого парня — из-под ворота рабочего халата выглядывали серебряные петлицы.

— Ты что, солдата с собой привел?

— Это же брат Эриха Хёльсфарта.

— Что ты! Ну и ну! Дай-ка, парень, на тебя поглядеть. Сними свой маскхалат. А что означает буква «С» на погонах?

— Офицерское училище.

— Значит, скоро в лейтенанты?

— Через два с половиной года.

И тут Моосшвамм не удержался:

— Я, конечно, вам никаких военных секретов не выдам, но ты, Ахим, все-таки прочистил бы своей матери мозги.

— Почему? Что она такое натворила?

— Ты разве ничего не знаешь? Она просто помешалась на этой дороге, нелегально собрание созвала, всю партию осрамила. А ты ведь тоже член партии, Ахим.

— Разве она не права? Не нужна разве поселку новая дорога?

— Как? И ты туда же?

— Да, — заявил Бернд, которого за завтраком уже успели просветить, — наша народная армия это начинание поддерживает. Мы уже обязались и помощь оказать. Наши саперы скоро технику подгонят и в два счета вам тут дорогу проложат. Это будет подготовка к будущим маневрам.

Моосшвамм прикусил язык. Он недоверчиво поглядывал то на одного, то на другого, не зная, чему и верить, но уважение к военной форме все-таки победило.

— Конечно, если армия… — растерянно пробормотал он.

Ахим с трудом сдерживал смех, а когда они отошли подальше от дома, разразился громким хохотом.

— Ну, ты даешь! Где так мастерски врать выучился?

— Это же только военная хитрость. Можно сказать, азбука солдата.

Дома они повеселили своим рассказом Ханну.

— Так и надо, — говорила она, поглядывая на Функе, который крутился у нее во дворе, стараясь всем помочь в надежде отведать свежей свинины, — если у товарищей коммунистов у самих смелости не хватает, надо нам с божьей помощью и с помощью армии за дело браться.

Ханна не знала, чем ей заняться в общей суматохе. Увидев, что она вернулась из магазина, навстречу ей с громким криком выбежала Юлия.

— Бабушка, бабушка, иди скорей, — тянула ее малышка за руку, — пока тебя не было, тут колбасу делали. А потом я свой волос в микроскоп смотрела, он, оказывается, толстый, как палец.

Ханна была явно растрогана тем, как бурно приветствовала ее внучка. Она привязалась к девочке и, конечно, чаще навещала бы сына в Айзенштадте, если бы у нее сложились получше отношения с невесткой. Бабушка и внучка обнялись и поцеловались.

— Посмотри, мое солнышко, — Ханна старалась не переходить на диалект, потому что Юлия тогда плохо ее понимала, а Ульрика делала недовольное лицо, — что я тебе принесла. — Она с трудом открыла вечно заедавший замок своей старой сумки и достала три коробочки шоколадного драже, которое особенно нравилось Юлии. — Мясо и колбаса — это не для такой сластены, как ты, моя мышка. Только все сразу не съедай, животик заболит.

Кто-то вспомнил про Франка Люттера. Его ждали с утра, но он так и не появился. Эрих явно обиделся, он придавал этой встрече большое значение. Он ведь не просто так пригласил Франка, а чтобы покончить со всеми обидами, с отчуждением, которое возникло между ними.

— Ну и черт с ним! — сердился Эрих. — Не хочет — и не надо. Если сейчас появится, ей-богу, одни только кости получит.

— Зря ты так сердишься, — возразил Ахим.

— А ты вечно всех миришь!

— Просто ты понятия не имеешь, как бывает в газете. Стоит главному редактору прийти в плохое настроение или какой-нибудь срочный материал понадобится, так про самого себя забудешь, не только про приглашение.

Услышав фамилию Люттера, Ханна прислушалась к их разговору, а поняв, в чем дело, уже не могла сдержаться.

— Знаешь, что я тебе скажу, — набросилась она на Хёльсфарта, — пока я еще здесь хозяйка и сама решаю, кто ко мне может во двор зайти, а кто нет. Этот человек моего порога не переступит. Или я сама уйду. Пойду к Лизхен Битткау, она тоже вдова. Нет у него сердца, у вашего Люттера, простых людей он не слушает. За что он меня в газете опозорил?

Да, Ханна обид не забывала. Может быть, поэтому она и бывала несправедлива к Ульрике. Пожалуй, больше всего она сердилась на невестку за то, что та увела из ее дома последнюю опору, единственного сына — Ахима. Но сегодня она наблюдала за Ульрикой с интересом и даже с симпатией. Такой она свою невестку еще никогда не видела: в фартуке, повязанную платком, неутомимую в работе. Ульрика себя не жалела. Тонкими, ухоженными пальцами она ловко месила фарш, приправляя его перцем и солью, быстро крутила мясорубку. Потом подбегала к котлу, пар от которого немилосердно щипал глаза, мешала что-то, затем, разгоряченная, выскакивала во двор, чтобы помочь Хальке, которая мыла и чистила освободившиеся тазы и кастрюли. Ханна с удивлением смотрела, какой ловкой и работящей оказалась ее невестка. И когда та, вспотевшая, с бисеринками пота на лбу, снова выскочила из летней кухни во двор, Ханна не удержалась и сказала:

— Детка, ты простудишься. Из жары в холод — это ведь самое опасное… Долго ли заболеть?

Макс Зибенлен тем временем складывал свои инструменты. Он посмотрел на Ханну уже немного помутневшими от пшеничной водки глазами.

— Ну что, мать, кончили дело, а? Остальное пусть молодые. Я пойду, спать лягу. А Мюнца ты с тех пор больше не видела?..

Ханна все же решила навестить Лизхен Битткау и попросила у Эриха для своей подружки кастрюльку колбасного супа и одну небольшую колбаску. Здесь она была не нужна. Вопрос Зибенлена напомнил ей о встрече с Мюнцем.

…Это было весной, когда она зашла к Зибенлену спросить, не возьмет ли он ее козу. Вдруг, как по волшебству, перед нею возник Мюнц. Его она уж никак не ожидала увидеть.

— Ну как поживаешь, Ханна?

— А ты? Давно бы мог нас навестить.

Он стал оправдываться. Но Ханна и сама знала, что он сидит в правительстве и что у него есть дела поважнее, чем в их поселке чаи гонять. И все-таки она не смогла смолчать и стала выкладывать ему все, что наболело, и прежде всего — про дорогу: куда только она письма ни посылала, но ответа ни разу не получила. А в одной газете ее и вовсе на смех подняли.

Мюнц задумчиво смотрел на нее, а потом улыбнулся, показав желтые, прокуренные зубы.

— Ты, мать, главное, не сдавайся. Действуй! — И добавил: — Знаешь, столько лет мы не виделись, а ты вроде даже помолодела. Смелая стала. Так давай борись за свою дорогу…

Уже сгустились сумерки, когда она вместе с Юлией вернулась домой от Лизхен Битткау. Повсюду: и в доме, и во дворе — горел свет. Люттер так, слава богу, и не появился. Зато к вечеру приехал директор комбината из Айзенштадта Фриц Дипольд. Он привез самые невероятные известия.

Все сидели на кухне. Мужчины то и дело прикладывались к спиртному и, конечно, отдавали должное свинине. Больше других усердствовал молодой солдат, и хотя Ульрика прекрасно понимала, что он давно не видел домашней еды, особенно такой вкусной, и что в восемнадцать лет никто на аппетит не жалуется, она все же поражалась тому, сколько в него вмещается. Сама она пила вино и очень скоро почувствовала, что у нее начала кружиться голова. Халька же явно отдавала предпочтение более крепким напиткам. Они уже потеряли счет откупоренным бутылкам, кончалось и пиво, которое Эрих прямо в бочонке привез с пивоварни. Фрау Борски тихонько сидела в уголке и, прикрыв глаза, отдыхала после тяжелого дня. Но когда ее дочка заявила, что умирает от жары, сейчас вот снимет платье и спляшет на столе, она, разом стряхнув с себя дремоту, возмущенно закричала:

— Халька! Как тебе не стыдно! В кого ты превратилась?!

Функе хотел ее успокоить, крикнул что-то, но только подлил масла в огонь.

Тут уже и Ханна не выдержала:

— Я вас сейчас всех выставлю, если вы мой дом хотите в свинарник превратить. А ты, Функе, до того нагрузился, что, видать, последний ум потерял.

Фриц Дипольд уже поглядывал на часы, поджидая шофера, навещавшего родственников, живших неподалеку.

— Если хотите, могу захватить вас с малышкой в Айзенштадт, — предложил он Ульрике.

Он приехал потому, что не хотел обидеть Хёльсфарта, одного из лучших рабочих комбината. Была и другая причина, по которой он хотел попасть в Лерхеншлаг, — надо было поговорить с Ханной. Она прислала ему письмо, и, хотя это было уже давно, он только теперь мог дать ей ответ.

— У меня для вас радостное известие. Дело немножко затянулось, но мы все-таки решили ваш вопрос положительно. И как только сойдут морозы, можно будет начать у вас строительство дороги.

Вот теперь и для нее наконец наступил праздник. Она даже была рада, что Ахим и братья Хёльсфарты засиделись у нее за полночь, уже после того, как уехали Ульрика с Юлией, а фрау Борски увела сильно нагрузившуюся дочку.

Такого грохота не знал этот тихий, сонный поселок, тишину которого нарушали только крики петухов да пение птиц. Когда тяжелые самосвалы начали сгружать шлак и песок для будущей дороги, дрожали оконные стекла, даже стены. Хотя жители Лерхеншлага еще зимой узнали, что скоро начнется строительство, они не верили, пока и впрямь не появились строители со своей техникой.

Потом прибыли и первые вагончики, в не оттаявшую до конца землю вгрызались пневматические молотки.

Хуже всех пришлось Моосшвамму, потому что его дом стоял на перекрестке и шлак сгружали прямо у него под окнами. Они с женой, чтобы услышать друг друга, должны были орать во всю глотку. Теперь, встречая Ханну, он бросал на нее такие сердитые взгляды и так скрежетал зубами, словно именно она виновата во всех неудобствах, которые им приходилось терпеть.

Но Ханне весь этот ужасающий шум и грохот казался самой лучшей музыкой. Она добилась своего! Теперь в ее присутствии никто не мог сказать ни одного худого слова про власти. Ее постоянно тянуло на стройплощадку, она не могла нарадоваться тому, что с каждым днем дорога становится все длиннее, опускаются в землю трубы для будущего водопровода, утрамбовывается шлак. Теперь оставалось только залить проезжую часть асфальтом и уложить на тротуарах бетонные плиты.

— Что, мамаша, — подсмеивались над ней строители, — пришла работу проверять? — Они уже знали, кто здесь добился строительства дороги.

— Если вам, ребятки, чего-нибудь надо, не стесняйтесь, — отвечала Ханна. — Наш магазин вас всем снабдит: и пивом, и сигаретами. Вот только о водке не мечтайте. Пока дорога не будет готова, не продам, а то еще кривая получится.

Нет, раньше Ханна и представить не могла, что на старости лет будет получать такое удовольствие от жизни.

Перевод И. АЛЕКСАНДРОВОЙ.

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

Франку не составило труда объяснить Эриху, почему он не смог принять его приглашение и не приехал на свинину. Так что не лишенное ехидства замечание Ахима оказалось недалеким от истины. Правда, обстоятельства, на которые сослался Франк, были связаны не с «мировой революцией», а скорее с чем-то ей противоположным, что, впрочем, если правильно глядеть на вещи, сказал Франк, на данном этапе классовой борьбы имеет ничуть не меньшее значение. Совещание, на которое неожиданно его вызвали, затянулось до позднего вечера, так что уже не имело никакого смысла ехать из Галле в Лерхеншлаг.

— Это что же получается? — недоверчиво и все еще обиженно пробурчал Эрих. — Даже на выходные вас в покое не оставляют? Даже друга уважить не дают? Прямо в черном теле держат…

— Ты не знаешь Франца Бюргмана, — ответил Франк. — Для коммунистов, говорит он, в нацистских тюрьмах все двенадцать лет не было выходных. И Клуте Бартушек, которому я подчиняюсь чуть ли не больше, чем своему главному редактору, живет по тому же принципу.

И Люттер поведал следующее.

Экономический бойкот, объявленный капиталистическими странами молодой республике, принимает угрожающую форму. Боннское правительство, нарушив все ранее существовавшие договоренности, расторгло торговое соглашение между обоими германскими государствами. Решение о разрыве соглашения вступило в силу, особенно больно ударив по поставкам бесшовных труб, легированной стали, жести, проката — словом, продукции, потребность в которой наиболее остра.

— Тактика наших врагов ясна как дважды два, — говорил Франк. — Пользуясь нашей зависимостью от Запада по части металлургии, они надеются вызвать трудности во всех областях нашей экономики. Я, что называется, сижу на информации и слежу за прессой ФРГ. Так вот, газета «Дер райнише меркур», орган крупных промышленников, прямо написала, что это эмбарго поразит ГДР — «ГДР», понятное дело, в кавычках — в ее самое чувствительное место: плановую экономику. По их расчетам, мы не сможем найти других поставщиков, а потому неминуемый хаос в нашей экономике вызовет перебои в снабжении населения товарами первой необходимости и кончится голодными бунтами. Штраус, как ты знаешь, недавно побывал в США и там заявил, что Западу следует предельно обострить назревающий кризис и быть готовым к гражданской войне в ГДР. Неужели ты не усматриваешь в этом сходство с теми выступлениями контрреволюции, что были восемь лет назад?..

Однако Франк открыл Эриху только половину всей правды, назвал лишь, так сказать, объективные причины своего отсутствия. Другая же половина правды заключалась в том, что он считал себя не кем иным, как политическим деятелем. Неудивительно поэтому, что чрезвычайная ситуация, вызванная напряженным экономическим положением в стране, доставляла ему прямо-таки физическое удовольствие. Время требовало от каждого члена партии предельной самоотдачи. Он догадывался, нет, чуял, что грядет новое испытание, в котором у него будет шанс отличиться. Что значила в сравнении с этим какая-то пирушка, думал он в тот вечер, пусть даже в обществе закадычных друзей? Свинью в Граубрюккене зарежут и без моей помощи, тогда как в схватке с акулами капиталистического мира без меня не обойтись…

На том совещании, где присутствовал Франк, был создан оперативный штаб, в который вошли руководящие работники округа и соответственно он как заведующий экономическим отделом партийной газеты. Штаб собирался почти каждую неделю: искали пути и средства, как ослабить петлю эмбарго, свести к минимуму зависимость промышленности республики от Запада. В разговорах все чаще и чаще упоминался Айзенштадт: по мнению многих, там следовало как можно скорее организовать сильный исследовательский коллектив, которому была бы поручена одна-единственная задача — найти способ изготовить столь необходимый для машиностроения особый чугун, не уступающий западному аналогу по кислотоупорности, износо- и термостойкости. Правда, звучали и сомнения в том, способны ли вообще низкошахтные печи дать такое качество.

— Заводу уже десять лет, — мрачно говорил некто из министерства тяжелой промышленности, имевший репутацию технократа. — Спору нет, в первые послевоенные годы он сослужил нам добрую службу, помог заткнуть дыры, но теперь… Теперь это уже старичок, ветеран. Если хотите знать мое мнение, то я бы пустил его на слом.

Клуте Бартушек оторопел. Для него эти слова прозвучали как гром среди ясного неба.

— Видно, ты, товарищ, сам не понимаешь, что говоришь! Мы тут напрягаем мозги, где взять металл не то что завтра или в отдаленном будущем, а непосредственно сегодня, а ты тут прожектерством занимаешься. Ишь чего предлагаешь: завод ликвидировать!..

Каким-то образом об этом споре на совещании прослышал и Манфред Кюнау, и он, как та пуганая ворона, что куста боится, почел за лучшее держаться в стороне. По вопросу о чугуне налицо были два противоположных мнения, и, как это уже не раз бывало в прошлом, местное руководство не соглашалось с позицией Совета министров. Ну и как должен был вести себя в этой ситуации он, Кюнау? Самым разумным было — не высовываться, обождать. Еще не хватало ему опять подвергнуться суровой критике, опять выслушивать упреки в нарушении партийной дисциплины. Нет уж, теперь он ни за что не станет лезть ни с какими идеями. Достаточно с него того раза, когда он всего-то и предложил, что использовать отработанный шлак на строительстве дороги, а чем это кончилось? Нет, теперь он будет помалкивать. Наученный горьким опытом, он больше ни за что не полезет меж двух могучих жерновов: государством и партией. Другое дело — поддержать идею создания исследовательского коллектива! Вопрос, правда, будет ли толк от этого коллектива, даст ли его работа практическую отдачу, но это уж покажет время…

Клуте Бартушек очень скоро раскусил Кюнау. Он нутром чуял такие, как он говорил, «виляния хвостом» и объявил Франку Люттеру, что на металлургическом комбинате устранение нежелательных явлений, как гласило недавно вошедшее в обиход неуклюжее выражение, идет крайне медленно. Франк отправился к Ахиму.

— Как ни прискорбно, мой дорогой, но ваша партийная организация, похоже, пребывает в глубокой спячке. Если мне не изменяет память, ты уже несколько лет назад выступал с публичной критикой заводского руководства, а воз, как говорится, и ныне там…

— Ты, что ли, не выступал? И не далее как несколько месяцев назад.

— Что было, то было. Но я извлек из этого полезный урок. С высоты сегодняшнего дня я бы назвал ту свою позицию нереалистичной, максималистской. Теперь, как видишь, исправляюсь, потому-то и пришел к тебе. Ведь ты их лучше знаешь, как-никак работаешь вместе.

— Ты о ком?

— О Кюнау, о ком же еще. Ну и, естественно, о Дипольде.

Ахим опешил: какие могли быть претензии к Дипольду? Еще год назад, когда появились признаки того, что поставки металла из западных стран могут прекратиться, Дипольд первым забил тревогу, призвал во всеоружии встретить назревающий экономический бойкот. Он и теперь, не слушая колеблющихся и сомневающихся, убежден, что комбинат отнюдь не исчерпал всех своих возможностей. Он верит в успех исследовательской группы, которую вновь возглавили инженер Вильдбах и бригадир плавильщиков Бухнер. Если б им удалось создать новый сорт чугуна, это бы позволило получить те тридцать тысяч тонн, что до сих пор ежегодно закупаются за границей, сэкономить одиннадцать миллионов валютных марок!

— Ладно, не будем касаться Дипольда. Но что ты можешь сказать о Кюнау?

— Что могу сказать? На нашем комбинате развелось много людей, которые просто-таки благоговеют перед западной техникой, причем настолько, что забывают об элементарном чувстве собственного достоинства. Уровня этой техники, утверждают они, нам вовек не достичь. Узнав о бойкоте, они замирают, как кролик перед удавом, у них самый настоящий паралич мысли. Надо ли говорить о гибельности этого комплекса неполноценности, этого неверия в свои силы? Собственно, об этом я и хотел написать в «Факеле». Но Кюнау зарубил мою статью.

— И чем он это мотивировал?

— Тем, что писать об этом пока преждевременно. Пусть сперва начальство на самом верху придет к какому-то одному, определенному мнению.

— Странно… А расскажи-ка, что произошло между вами, когда ты его продернул в одной из своих заметок?

Ахим медлил с ответом. У него было такое ощущение, будто Франк не спрашивает, а допрашивает его, и Ахим не стал таиться.

— Чего ты добиваешься, Франк? Ты под Кюнау копаешь, да? Но ведь после того случая столько времени прошло. Да и не ты ли сам, правда, когда дело касалось лично тебя, как-то сказал: «Никто не застрахован от ошибок»…

Франк понял: знает наперед, что любое его слово станет фактически доносом на секретаря парткома, — и попытался развеять эти подозрения.

— Клянусь честью, старина, весь этот разговор останется между нами. Пойми меня правильно: мне поручено разобраться в ситуации.

— Если коротко, то я скажу так: Кюнау хотел приспособить людей к социализму, я же — социализм к людям. Честно говоря, сегодня я не знаю, какая из двух позиций верная.

Не густо, но уже кое-что, подумал про себя Франк. Кой-какая информация уже набирается.

Утром следующего дня, едва Франк вошел в свой кабинет, на столе затрещал телефон. Звонил Бартушек. Его хриплый голос звучал возбужденно.

— Слушай, Люттер, брось все как есть и спускайся вниз. Я сейчас заеду за тобой. Считай, что я уже выехал.

— Что-нибудь случилось?

— Ах да, ты же еще ничего не знаешь… Авария на комбинате. С полуночи все пять печей второго цеха загашены…

У него было такое ощущение, будто на голову обрушилась барабанная дробь. Виски сжимало, и, открыв глаза, он не сразу понял: то ли это все еще длится мучительный сон, то ли он уже проснулся. Наконец сообразил, что происходит. В дверь беспрерывно стучали и трезвонили. На лестничной площадке кто-то выкрикивал его имя. Стряхнув с себя остатки сна, он с удивлением обнаружил, что находится в собственной постели, у себя дома, а не в далеком Кузнецке, в гостиничном номере, который делил с Ойгеном Вильдбахом. Тотчас ему вспомнилось все то, что не давало покоя со вчерашнего дня, и прежде всего — Халька… Встреча их была короткой: почти на ходу она чмокнула его и убежала. За тридевять земель от дома, на краю света, он испытывал неизбывную тоску, страстное желание поскорее увидеть ее вновь. Как только мы обнимемся, успокаивал он себя, все образуется, станет на свои места. И вот они встретились — и что же? Она спешила в Граубрюккен, на свою фабрику, где уже была мастером, бормотала что-то насчет важного собрания, куда ни в коем случае нельзя опаздывать. Простившись с нею, он сразу принялся ее ждать, ждал до позднего вечера, пока его не свалил сон.

Эрих протянул руку к Халькиной половине кровати, но она оказалась пуста. Затем включил свет. В дверь продолжали настойчиво звонить. Он вскочил с постели в ужасе: должно быть, что-то случилось с женой. Его взгляд упал на будильник: два часа ночи. Да, сомнений не было никаких, с Халькой беда. Иначе разве стали бы его беспокоить в такое время? Он бросился открывать дверь.

Перед ним в кожаной куртке и мотоциклетном шлеме стоял один из мастеров.

— Ну ты и спишь! Легче покойника разбудить, чем тебя.

— Что случилось? Что-нибудь с… — «с Халькой» хотел спросить он, но осекся, вовремя сообразив, что в этом случае вряд ли бы явился этот малый. Однако тот и сам перебил его:

— Авария. Дело дрянь. Быстрей одевайся. Нужна твоя помощь.

— Я сегодня и двух часов не спал. Только недавно с поезда, разбит совершенно. Чья сегодня смена? Клейнода?

— Ну и что ж, что Клейнода. Он уже вкалывает со своей бригадой, да только им без тебя не справиться. А кроме того… Неужели ты бы поручился за него в этой ситуации? Странный он какой-то, к тому же ты, наверно, не хуже меня помнишь его прежние «подвиги». В общем, одевайся и поехали. С тобой оно вернее будет.

Пока они мчались на мотоцикле на комбинат, мастер рассказал сидевшему сзади Эриху, что стряслось.

Час назад на второй станции внезапно остановились все насосы, и печи второй батареи остались без охлаждения. Пока искали причину, стальные корпуса печей раскалились докрасна, сгорело несколько фурм, кое-где лопнули и даже взорвались воздуховодные трубы. Отлетевшими кусками железа, точно снарядными осколками, были серьезно ранены несколько человек, среди них Бухнер. Осколок угодил ему в шею, перебил ключицу, задел артерию…

Прибыв на место аварии, Эрих узнал, в чем было дело. По непонятной причине в башенном охладителе заело шибер, так что доступ воды оказался практически перекрыт. Вместе с Бейхелем Гарри Клейнод на головокружительной высоте пытался сдвинуть злополучный шибер с мертвой точки.

Эрих поднялся к ним по железной лестнице и, выслушав подробности об отказе шибера, злобно процедил:

— Вот сволочь! Простая железка, а сколько бед натворила!..

Клейнод повернул к Эриху свое чумазое лицо и, как ему показалось, не без злорадства сказал:

— Железка, говоришь? Эту железку уже давным-давно пора было заменить. Проржавела насквозь. Но где ж взять новую в этой нищей стране? Мы только и горазды, что старье латать. Для новых-то шиберов металла нет. Точнее, есть, но только на Западе, а он нам кукиш показал. Как видишь, Рыжий, тонка у социализма кишка против Запада, одна гордость и есть, а из-за нее люди гибнуть должны…

Эрих хотел выдать Клейноду, но в последнюю минуту сдержался. Какой смысл говорить громкие слова, когда требуется дело, а Клейнод — специалист экстра-класса. Сам Эрих вряд ли бы докопался до неисправности быстрее. Незачем с ним пререкаться, подумал он, надо и мне скорее приниматься за работу.

Он спустился вниз и пошел в цех, представлявший собой, хоть и удалось предотвратить худшее, довольно страшное зрелище. Кругом валялись обломки разрушенных фурм, многие воздуховодные трубы напоминали орудийные стволы, в которых разорвался снаряд. Здесь, где обычно все фыркало, шипело, грохотало, стояла непривычная, жутковатая тишина, сама по себе свидетельствовавшая о чрезвычайном происшествии. И тем не менее восстановительные работы уже начались. Сменные мастера, плавильщики, заливщики, шихтовщицы, покинув свои рабочие места, убирали битый кирпич, искореженный металл, несли запчасти — короче, хватались за любое дело, лишь бы быть полезными. К ним присоединились рабочие из других цехов, освободившиеся после смены, однако при всем при том, что люди трудились не жалея сил, зачастую они не столько помогали, сколько мешали друг другу. Неизвестно, как долго бы еще продолжался этот хаос, если бы не явился инженер Вильдбах, так же как и Эрих, поднятый с постели. Под глазами у него были темные круги — следы недосыпания и усталости после многодневного путешествия из Кузнецка в Айзенштадт.

Разобравшись в ситуации, Вильдбах первым делом попытался как-то скоординировать людей, направить их работу в организованное русло. Распоряжения его звучали по-военному строго и четко. Эриху он велел заменить пришедший в негодность люрман шестой печи. Несмотря на всю серьезность положения и невероятную усталость, он все же сохранял чувство юмора.

— Думал ли ты, Эрих, неделю назад, когда ловил форелей в Томи, что тебя ожидает еще и это удовольствие? — сказал он, улыбнувшись.

Услышав название сибирской реки, Эрих вспомнил их поездку на Алатау, с такой отчетливостью увидел перед глазами дорогу, точно все это было лишь несколько часов назад. Ему вспомнился Коля, бурят, а может, тувинец или хакас… Эрих так и не понял, какой национальности был его советский друг, ведь Кузбасс населен десятками народностей. В предпоследний день командировки он пригласил их на прощальную рыбалку. На старенькой, дребезжащей, не внушавшей доверия «победе», показавшей, однако, недюжинную выносливость, они заехали в такую глушь, в такие девственные леса, что трудно было поверить, что где-то сравнительно недалеко воздух пахнет гарью и небо черно от дыма. Правда, последние пять километров бездорожья «победа» осилить не смогла — пришлось ее оставить и идти пешком к долине, где по отполированным валунам, между пологим зеленым и высоким песчаным берегами несла свои бурливые воды горная река Томь.

Глядя на бесконечную синь неба и снежные вершины на горизонте, Эрих впервые ощутил жгучую тоску по родине, по Хальке. Безлюдье ивняковых и березовых рощ с их серебрившейся на солнце листвой усиливало в нем меланхолическое настроение, а тут как на грех еще и Коля затянул на своем непонятном языке какую-то песню с грустной мелодией. На глаза у Эриха навернулись непрошеные слезы…

Больше всего его волновало состояние каскадного желоба, изобретенного им в соавторстве с Бухнером и использовавшегося ныне для удаления шлака уже на всех печах комбината. Осмотрев желоб, Эрих порадовался, что тот от аварии не пострадал.

От души немного отлегло, но все разно было тревожно. Его мысли вернулись к Хальке. Если с ней что-то случилось, то как он узнает об этом здесь, в цеху, а самое главное — сумеет ли вообще перенести страшное известие?.. Ну ладно, не паникуй ты, успокаивал он себя, все будет нормально. Все важные совещания, а именно на такое, по словам Хальки, она и спешила, имеют один большой минус: длятся слишком долго, и, возможно, как раз поэтому она не успела на последний поезд. Неприятно было и то, что он ни с кем не мог поделиться своей тревогой. Что бы он сказал? Что не знает, где проводит ночь его жена? Нетрудно представить, какими бы насмешками его наградили и какие начались бы пересуды за его спиной. Нет, он и мысли не допускал, что Халька ему неверна. Но почему она в таком случае, зная о его возвращении из командировки, не попросила кого-нибудь заменить ее? Не может быть, чтобы никто не пошел ей навстречу — при такой уважительной причине. А кроме того, неужели Халька сама не соскучилась по нему, тем более что за все эти годы они еще никогда не разлучались так надолго? Эрих вовсе не был избалован женским вниманием; рыжий, конопатый, он и сам сокрушался, глядя на себя в зеркало. И потому, когда судьба свела его с Халькой, это был счастливейший момент в его жизни. За себя он мог поручиться, что будет верен ей до гробовой доски. Собственно, иначе он семейную жизнь и не мыслил, чем был обязан прежде всего своим родителям. Вот кто действительно являл собой пример супружеской преданности! Когда отца в очередной раз забирали нацисты, мать оставалась одна, с детьми на руках, под неусыпной слежкой шпиков и доносчиков. Уйди она от него, гестапо тотчас бы оставило ее в покое… Но если Халька сейчас, мягко говоря, ведет себя странно, чего же можно ждать от нее, когда он отправится на сборы командиров рабочих дружин, назначенные через месяц?..

Мысли об этом не выходили у него из головы. Точно назойливые осы, они не давали ни секунды покоя, изводили, жалили его. Единственным облегчением для Эриха было то, что рядом с ним сейчас находился Оскар Винтерфаль, человек не менее надежный, чем Бухнер.

Перво-наперво им надо было вытащить из каркасной стенки старый, треснувший люрман: операция очень непростая, а главное, требовавшая исключительной осторожности.

— Герберта как раз и жахнуло, когда он начал перекрывать доступ дутью, — рассказывал Винтерфаль. — Знаешь, впервые в жизни я не пожалел, что был на фронте, пусть это и звучит дико. Но честное слово, то, что здесь происходило, напомнило мне сражение на Курской дуге. Там такая стояла пальба, аж чертям было тошно. Танки против танков. Сотни, тысячи. Мы зарылись в окопы, не смея носа высунуть. Ох, и была же мясорубка: кому ногу оторвало, кому руку, кому позвоночник перебило. Отовсюду только и слышно было, что стоны, молитвы, проклятия. Я санитаром служил, так едва успевал перевязывать раненых. Не будь у меня фронтовой закалки, думаю, вряд ли бы я сумел спасти Герберта. Как только я его перевязал, подкатили машины «Скорой помощи» и увезли всех пострадавших в больницу. Слава богу, что не задержались.

Выслушав Винтерфаля, Эрих облегченно вздохнул. Все-таки его рассказ звучал не так безнадежно, как давешнее сообщение мастера.

…С Колей они практически никогда не говорили о войне: оба были слишком молоды, чтобы оказаться по разные стороны линии фронта и стрелять друг в друга.

Их делегация, возглавлявшаяся Госсекретарем министерства тяжелой промышленности и состоявшая из работников ряда металлургических предприятий, имела два задания: одно от правительства, другое от профсоюзов. Инженеру Вильдбаху надлежало изучить технологию автоматизированной плавки чугуна, Эриху — познакомиться с опытом социалистического соревнования в СССР, а Дипольду — провентилировать в Москве и Ленинграде возможности увеличения поставок стали, которые помогли бы республике противостоять бойкоту Запада.

Эрих вместе с Колей проехал по всей территории Кузнецкого бассейна, раскинувшегося на тысячи километров, выслушивал объяснения производственных процессов, присутствовал при словесных дуэлях на планерках, к которым здесь относились гораздо серьезнее, чем у него на родине, а однажды побывал даже у Коли дома. Правда, как и тогда в Айзенштадте, вновь мешало обоюдное незнание чужого языка, так что им приходилось объясняться, как говорится, на пальцах, пользуясь расхожими немецкими и русскими словами.

— Слушай… Я твой фройнд…

— Дружба, да, да. Мы — водка. Ты понимать, Коля? Чок-чок, пить.

Коля ставил на массивный стол бутылку и два граненых стаканчика, наливал их доверху и, улыбаясь, несколько раз пощелкивал себя по кадыку — жест, имеющий, должно быть, одинаковое значение у всех народов мира…

Осторожно разбив обмуровку люрмана и расшатав его, он взялся за крюк и с помощью Винтерфаля попробовал вытащить двухстенную трубу из кирпичного каркаса. Уже в самолете, по пути домой, в небе над Обью он дал себе слово сохранить дружбу с Колей и как минимум переписываться с ним. Но как это сделать при полном незнании русского? На ум ему пришел Ахим. Вот кто будет переводить письма, которые он будет посылать в далекий Кузнецк.

Когда сгоревший, оплавившийся люрман подался и рухнул на пол, Эриха обдало горячей волной: печь хоть и была загашена, но, как оказалось, еще не успела остыть полностью. В этот момент двое рабочих из бухнеровской бригады как раз подкатили тележку с новеньким, сверкающим люрманом.

— Шабаш, — сказал Эрих. — Перекур.

Рассвело. Солнечные лучи проникали в цех, и постепенно электрические лампы были выключены совсем. Ночная смена подходила к концу, но Оскар Винтерфаль решительно заявил, что уйдет из цеха не раньше, чем в печь будет загружена первая шихта. Это его долг перед Бухнером. Будь он сейчас здесь, он бы поступил точно так же.

— Смотри, тут еще работы непочатый край, — предупредил Эрих. — Может, до вечера провозимся.

— Ну а сам-то ты, Рыжий, чего пришел, почему дома, в постельке с супругой, не остался?

И опять у Эриха защемило сердце. В спешке он позабыл оставить Хальке записку с объяснением, где он и почему ушел. Должно быть, она приехала с первым утренним поездом и теперь мечется по квартире, испуганная его загадочным исчезновением…

Точно прочтя его мысли, возле печи появился Ойген Вильдбах.

— Только что звонила твоя жена. Просила передать, чтоб ты не волновался: она уже дома. Всю ночь, говорит, просидела на вокзале в Граубрюккене.

Значит, все было так, как он поначалу и предполагал. Камень свалился у него с души, но одновременно с облегчением он испытывал и легкий стыд оттого, что мог подозревать Хальку в чем-то нехорошем. Конечно, по натуре своей она человек темпераментный, порой, быть может, даже слишком. Ей ничего не стоило, выпив рюмочку-другую на какой-нибудь вечеринке, отплясывать канкан на столе. В этом не было никакого распутства — просто так она давала выход своей энергии. Он же, напротив, был скромник, стеснялся танцевать, да и не чувствовал в этом никакой потребности. Что вальс, что фокстрот, что недавно вошедший в моду рок-н-ролл, напоминавший своими бросками и кульбитами помесь гандбола с борьбой, — ему все было едино. Когда начинались танцы, он обычно отходил в сторонку, потягивал пиво и смотрел на плясавшую Хальку. Ревности он не ведал…

Перекур кончился.

— За работу, парни.

— Раз-два, взяли!

Подхватив люрман с помощью нескольких рабочих, Эрих водрузил его на положенное место, обмуровал и затем подключил к системе охлаждения.

Вскоре в цехе неожиданно появился Франк Люттер, а с ним тот хриплый человек, что пару месяцев назад снимал стружку с Кюнау за нерациональное использование шлака. Франк сразу взял быка за рога.

— Каким образом случилась авария? — спросил он Эриха. — Кто несет за нее ответственность? Уж не ваше ли начальство, с его порочными методами руководства?

Зажечь печи удалось лишь к позднему вечеру. Подобно Оскару Винтерфалю, большинство рабочих добровольно отработали три смены кряду, пока наконец последствия аварии не были полностью ликвидированы.

В тот день Ахим тоже побывал в цехе, чтобы своими глазами увидеть происходящее. Он считал для себя необходимым написать репортаж об аварии, воздать должное самоотверженности рабочих, мастеров и инженеров, действовавших с тем энтузиазмом, который Ленин называл ВЕЛИКИМ ПОЧИНОМ. В последнее время, недовольный собой, Ахим все чаще подумывал о том, как сделать газету привлекательней, читабельнее, поднять ее литературный уровень, покончить с казенной трескотней, отчетами о бесконечных заседаниях, служивших иным чинушам единственным оправданием их существования.

Ахим стал смелее: начал публиковать такие материалы, последствия которых были совершенно непредсказуемы.

Сто шестая история об Уленшпигеле повествует о том, как, находясь в Хельмштедте и продав одному дуралею два гульдена за десять, Уленшпигель посчитался с тамошним менялой.

Случилось так, что однажды судьба забросила Уленшпигеля в город Хельмштедт, где держал лавочку некий меняла, живший тем, что на севере и юге, западе и востоке Германии были в обращении разные деньги — всевозможные гульдены, дукаты, геллеры, пфенниги, серебряные талеры. Хельмштедтский меняла драл с людей безбожные проценты, не брезговал и ростовщичеством, словом, был еще тот живоглот. Ремесленники и крестьяне были на него в большой обиде.

Что же касается Уленшпигеля, то он изрядно поколесил по свету: учился в Пражском университете, навестил папу римского в Ватикане, короче, в кошельке его собрались монеты разных стран. Вот он и пришел к меняле. А тот по своему обыкновению начал торговаться.

— Это моя последняя цена, — сказал он, назвав стоимость рейнского золотого гульдена, — а ганноверский талер, который и у нас, в Брауншвейге, в ходу, вам обойдется в четыре саксонских.

— Как же так? — воскликнул Уленшпигель, оторопевший от такой наглости. — В Саксонии талер равен тридцати грошам, а грош — десяти пфеннигам, стало быть, саксонский талер — это триста пфеннигов. Ганноверский же талер — это двадцать четыре гроша, или двести восемьдесят восемь пфеннигов, поскольку в ганноверском гроше двенадцать пфеннигов. Значит, саксонский талер не только что не дешевле ганноверского, но и на двенадцать пфеннигов дороже.

— Вы не учитываете две вещи, — изрек меняла. — Во-первых, с каждой сделки я должен что-то иметь, иначе какой же смысл будет в моем ремесле? А во-вторых, такова уж природа денег — их ценность определяется тем, что на них можно купить. Да будет вам известно, сударь, в Брауншвейге на талер можно накупить куда как больше, нежели в Саксонии.

— Дудки! — ответил Уленшпигель. — В моей родной Саксонии краюха хлеба стоит дешевле, чем у вас, да и обед в трактире, как я сегодня убедился, тоже.

— Очень может быть, — сказал меняла. — Но зато трактирщики наши кормят на венецианский манер: на белой скатерти, на хорошей посуде, с красивыми приборами.

— Эка важность! Все равно это не повод запрашивать за один ганноверский талер четыре саксонских.

Так они еще долго спорили, пока наконец у менялы не лопнуло терпение. Впервые ему попался такой упрямец, ничуть не похожий на ту публику, что ползала перед ним на брюхе, вымаливая деньги.

— В общем, так! — прокричал меняла в бешенстве. — Ежели вы не хотите моих услуг, то проваливайте со своими саксонскими талерами куда подальше. Закройте дверь с той стороны, и чтоб я больше никогда вас не видел.

Сказано — сделано. Уленшпигель раздобыл крепкие доски и ночью заколотил дом менялы. А потом, вместе с людьми, настрадавшимися от алчного торгаша, возвел вокруг его лавки каменную стену. Чтобы впредь менялам неповадно было обдирать честной народ.

Следующие недели были для Манфреда Кюнау какой-то серией нокаутов, и боксерская терминология, которую в этой ситуации он применял к себе, как нельзя более точно отражала положение вещей. Да, он чувствовал, что земля уходит у него из-под ног. На него обрушивался град тяжелых ударов, он уже почти потерял всякую координацию и после очередной взбучки в кабинете испытывал такое ощущение, будто встал за секунду до того, как рефери на ринге произнес сакраментальное «десять!». Если б он не питал надежду, что еще есть шансы отыграться, он бы давно капитулировал, выбросил полотенце.

Ну а пока он держался на ногах: входил в клинч, прижимался к сопернику вплотную, ограничивая его подвижность, то бишь напоминал об успехах, которых они достигли в совместной — совместной! — работе, действуя рука об руку, плечом к плечу. Когда же и этот тактический прием не дал результата, он понял, что на сей раз фонарем под глазом не отделаться. Суть предъявлявшихся ему обвинений сводилась к тому, что, будучи секретарем парткома завода, он не сумел нацелить трудовой коллектив на выполнение задач, стоявших перед экономикой страны в условиях осложнившегося международного положения. Больше всех усердствовал Люттер, ставивший под сомнение не только его качества как партийного руководителя, но и вообще его верность революции. Как некогда Штейнхауэр, так теперь Люттер разразился в «Вархайт» большой статьей, только еще более резкой, с нападками на Кюнау. «Не пора ли парткому завода решительно изменить стиль работы?» — вопрошал он.

Ищут козла отпущения, думал Кюнау, а поскольку никого более подходящего на примете нет, то отыгрываются на мне. Ясно, что и вину за аварию на второй батарее теперь свалят на меня, пришьют и изношенные люрманы, и несчастный случай с Бухнером. Ну уж по этой части я чист, сумею отбиться.

Однако, когда он предстал перед Бартушеком и Люттером, те предъявили ему такой список прегрешений, что он только и мог, что криво улыбаться. Ему припомнили все: и Беккера, упавшего с колошниковой площадки, и аферу со шлаком, и многое другое, казалось, уже давно забытое.

— Какие же ты сделал для себя выводы из своих ошибок? — спрашивал Люттер. — Никаких. Все та же некомпетентность, неумение распознать главное, на что должны быть брошены все силы. Вот и сейчас ты не проявляешь должного внимания к работе экспериментальной группы, к тем разработкам, которые помогли бы существенно покрыть дефицит металла в условиях экономического бойкота, объявленного классовым врагом…

— Хорошо вам говорить, — закричал Кюнау, — вам, просиживающим кресла в своих кабинетах, оторванным от жизни и судящим о ней только по сводкам, отчетам да газетам!

— Ты нас на голос не бери, имей мужество выслушать критику, — спокойно сказал Люттер. — Шарахаешься из одной крайности в другую: то никого не желаешь слушать, ставишь себя выше коллектива, а то наоборот — волокитишь принятие давно назревших решений, робеешь, как девственница в первую брачную ночь.

Хотя Бартушек и поморщился при этом сравнении, явно притянутом за волосы, как, впрочем, и многое из того, что говорил Люттер, однако же кивнул в знак согласия с журналистом. И в этот миг Манфред понял, что на снисхождение этих двоих ему рассчитывать не приходится. По всей вероятности, Люттер был только шавкой при этом хрипуне, орудием в его руках, и все, что оставалось Кюнау, — это распространить свою ненависть на обоих, поделив ее между ними поровну.

Возможно, он всегда отличался трудным характером, тяжело переживал неудачи, но теперь в нем и вовсе произошел надлом. От той иронии, с какой он поначалу выслушивал адресованные ему упреки, не осталось и следа, он стал мрачен и серьезен. Нет, пожалуй, это уже не бокс — скорее драка не на жизнь, а на смерть. Доморощенные следователи Люттер и Бартушек рылись в его прошлом, требовали объяснений по тому или иному эпизоду его биографии, и, быть может, поэтому, оставаясь по вечерам один, он тоже пытался разобраться в себе самом. И с небывалой до того отчетливостью он осознал: а ведь у него никогда не было друзей! Таким одиноким, каким он чувствовал себя в эти мучительные минуты самоанализа, он был, в сущности, всегда. Неужели во всем его окружении нет никого, кому бы он мог довериться, открыть душу? А Дипольд? Как-никак целых семь лет они вместе возглавляют завод. Но нет, с недавних пор на каждом заседании Дипольда ставили ему в пример, кололи им глаза, о какой уж тут дружбе можно говорить?.. Кто еще? Хёльсфарт? Бухнер? Не страдающие чрезмерным интеллектом, такие же рабочие, как некогда он сам… Нет, они тоже не поймут его сегодняшних проблем. Отец и мать давно умерли. Со старшим братом, бывшим нацистом, он рассорился навсегда вскоре после возвращения из советского плена и теперь ничего о нем не знал. Жена — вот кто бы его понял, да только у него нет жены. Они бы вместе шли по жизни, деля все радости и печали… Какое это счастье — знать любовь женщины, чувствовать рядом ее дыхание, получать от нее поддержку и утешение… Но и этого ему не суждено было иметь. Одни лишь непродолжительные связи, случайные знакомства…

От заседания к заседанию, все больше и больше превращавшихся в судилище, Люттер становился желчнее, агрессивнее. Говорил в основном он — Бартушек хранил степенное молчание. Кюнау курил одну сигарету за другой. С тех пор как в его судьбе произошел столь крутой поворот, он опять начал курить и даже попивать, хотя несколько лет назад и с тем и с другим решительно покончил. Это хоть как-то помогало ему справиться с депрессией, с тоской, становившейся особенно нестерпимой по вечерам, когда он сидел как крот в своих четырех стенах — типично холостяцкой квартирке в блочном доме, скупо обставленной и вечно неприбранной. Кроме Марго, симпатичной блондинки из бригады Лизбет Гариш, с которой у него был короткий романчик, к нему захаживал, и то уже давно, только этот Франк Люттер. Вместе они строили — отчасти прожектерские — планы, всякий раз дополняя вариант, разработанный Манфредом, новыми и все более смелыми идеями, как-то: построить в районе деревушки Грицене второй мост через реку, заасфальтировать дороги в рабочих поселках и т. д.

Марго, с горечью подумал он, за те редкие часы, что была у меня, по крайней мере приводила квартиру в порядок, мыла посуду, ставила на место тарелки и чашки, говорила «спасибо» и безропотно удалялась. Люттер же все норовил подколоть, сам сеял в его душе смуту, в которой теперь и обвинял. Нельзя распыляться на мелочи, поучал он тогда, надо переть напролом, не оглядываясь ни направо, ни налево. Цель оправдывает средства. В ту пору у Манфреда было такое чувство, будто наконец он встретил того, кто мог бы стать его лучшим другом. Мы с тобой по одной мерке скроены, говорил ему Люттер…

А теперь Франк Люттер приводил все более веские доказательства его упущений. Усы у Франка заметно выросли и уже свисали вниз, так что, когда он делал паузы, он больше не крутил их, а подхватывал губами и жевал.

— Оперативный штаб рекомендовал создать на вашем комбинате исследовательскую группу, чтобы в кратчайшие сроки наладить производство особо прочного чугуна.

— Такая группа уже существует.

— А толку что? Где результаты? Оказываешь ли ты ей внимание? Насколько нам известно, партийный контроль за ее работой фактически отсутствует, дело пущено на самотек.

— С чего ты это взял?

— А вот ты скажи: получали ли, к примеру, Вильдбах или Бухнер, который, между прочим, является членом парткома, от тебя партийное поручение?

Западня захлопнулась, и вырваться из нее было уже невозможно.

— Нет, — ответил Манфред.

— Вот видишь…

Сидевший рядом Бартушек удовлетворенно хмыкнул.

На этом запас люттеровских обвинений не кончился. Он продолжал говорить, и с каждой фразой все четче и убедительнее выстраивалась логика его аргументов. По словам Франка, он, Кюнау, проявил наплевательское отношение к коллективу социалистических изобретателей, что, впрочем, замечается за ним не впервой: можно вспомнить прошлогоднюю историю с остаточным металлом в шлаке или с каскадным желобом. Таким образом, через всю его деятельность красной (а точнее — черной!) нитью тянется недооценка роли рационализаторов и изобретателей, за что в конечном итоге приходится расплачиваться рабочим. Да, именно они должны платить своим здоровьем за верхоглядство Кюнау. У всех на памяти тот печальный случай, когда вместо того, чтобы на солидной научной основе подойти к проблеме колошникового газа, с его благословения восторжествовал принцип штурмовщины, расчет на «авось». В итоге многочисленные отравления, даже жертвы. А теперь? Пусть Кюнау благодарит судьбу, что Герберт Бухнер остался жив.

— При чем здесь я? — воскликнул Кюнау. — Во всем виноват проклятый шибер башенного охладителя!

Теперь заулыбался и Люттер, своей гаденькой, надменной улыбочкой.

— Какой же ты непонятливый! — вздохнул он. — С тобой прямо хоть плачь. Шибер — это тебе вовсе на какая-то безделушка, как ты нам тут пытаешься внушить. Это высокочувствительный, сложный механизм, за которым нужен глаз да глаз. А он, как показало расследование, давно пришел в негодность и нуждался в срочной замене. Заменить же его было нечем, поскольку нет соответствующего металла для его изготовления, а металла нет потому, что Запад отказался нам его поставлять. Видишь, как все взаимосвязано.

— Ну, ты бы просто и сказал: вина наша в том, что мы до сих пор не освоили выпуск нужного металла. Ничего, как-нибудь наверстаем, А авария и шибер тут ни при чем.

— И опять ты не понимаешь… — с каким-то торжеством в голосе произнес Люттер, готовясь нанести последний удар. — Диалектическая связь между аварией и твоим благодушеством заключается в том, что комбинат не смог своевременно модернизировать производство, вследствие чего машиностроительные заводы остались без необходимого чугуна и больше других страдают от бойкота. От этого разгильдяйства, нежелания думать, порочного стиля руководства и идут все наши беды, так что авария была неизбежна, вопрос состоял лишь в том, когда она произойдет.

Манфред понял, что это приговор. И, как бы ставя в его деле последнюю точку, заговорил Бартушек. Напомнив Кюнау о его военном прошлом, сделал упор на то, что человек, проработавший несколько лет в машиностроении, не может не понимать, что значит для этой отрасли народного хозяйства износостойкое литье, для которого прежде всего нужен хороший чугун.

Они могли ставить под сомнение любые его качества, но только не преданность партии! А именно так следовало понимать их слова, когда они заявили, что он и раньше неоднократно саботировал решения партийного руководства. Подобного у меня никогда и в мыслях не было! — негодовал он про себя. Это же чудовищный поклеп. Он всегда относился к другим с той же требовательностью, что и к себе, считая главными для коммуниста два качества: беспрекословную исполнительность и непоколебимую веру в правоту дела, за которое борется рабочий класс. Он первый выступал за железную, военную дисциплину в партии, относился к партийным постановлениям как к боевым приказам и испытывал удовлетворение лишь тогда, когда добивался их полного осуществления. Он никогда не роптал, никогда не проявлял буржуазного скептицизма. В ряды партии вступил сразу по возвращении из советского плена, в возрасте двадцати двух лет. С марксизмом впервые познакомился в лагере для военнопленных, за Уралом, и сразу усвоил идеи, по которым отныне хотел жить и работать. Потом был машиностроительный завод в Галле. Он трудился в сборочном цехе, освоил профессию токаря. Параллельно окончил вечернюю школу, сдав все экзамены на «отлично». Его заметили и направили еще в одну школу — на сей раз партийную. А потом его выбрали секретарем заводского парткома. Уже в этой должности он поступил на заочное отделение экономического факультета, стал дипломированным специалистом. Чем не блестящая, безукоризненная биография?

Он остался холост, сочтя, что если обзаведется женой и детьми, то свяжет себя по рукам и ногам и не сможет с прежней отдачей служить делу партии. Он воспринимал себя как профессионального революционера, считая своими великими учителями Ленина и Сталина. Политическая работа крайне редко предоставляла ему возможность побыть просто человеком, подумать о личных интересах. Впрочем, какие уж такие у него могли быть личные интересы, когда рабочий класс еще не добился полного освобождения на всей планете и вдобавок ко всему сохранялась угроза новой войны? Человек идейный, принципиальный, он и в друзья выбирал себе таких же, каким был сам. Да только вот отвечали ли они ему дружбой?

Голова его гудела от коловращения мыслей, тело пробирала нервная дрожь. Насколько бы мне сейчас было легче, подумал он, будь у меня натура Люттера: бесчувственная, рассудочная, холодная… Несмотря на сумятицу мыслей, он явственно представил себе, что его ждет: прошлогодний партийный выговор еще не снят, а новый, считай, уже обеспечен… Сумеет ли он вообще пережить такой позор? Они меня просто вычеркивают из жизни, расправляются, как с предателем! Хорош секретарь парткома… Он угрюмо усмехнулся и оглядел свой кабинет. Прощай любимая работа… Все кончено… Боясь взглядов недоброжелателей и завистников, наверняка радовавшихся его поражению, он не решался до наступления темноты выйти из кабинета, показаться в городе, проделать путь домой. Ну а дома-то что его ждет? Такая же пустота и давящая тишина, как в этом кабинете. Да, это конец. Вот, стало быть, что значит твоя жизнь. Для твоих товарищей — не больше, чем какой-то шибер… Да и сам ты для них что-то вроде запчасти, которую в любой момент можно поменять. Если б я только знал средство, как избавить их от грязной работы, самому выполнить ее. Чтоб они потом могли сказать обо мне хотя бы: он нас понял…

Неожиданно он вспомнил, что в столе у него лежит ключ от комнаты, где хранится оружие — на завтра были назначены сборы рабочих дружин. Он вышел в темный безлюдный коридор и, увидев свет, пробивающийся из-под двери неподалеку, осторожно прокрался мимо нее…

Впоследствии так до конца и осталось невыясненным, что же все-таки произошло в кабинете Кюнау, отчего комната и ее хозяин имели столь ужасающий вид. То ли он оказался психически нездоров и, страдая галлюцинациями, открыл пальбу по примерещившимся ему врагам (хотя каким?!), то ли хотел покончить с собой…

Ахим услышал выстрелы — целую автоматную очередь.

Он сидел в помещении редакции, через две двери от партбюро, и работал над статьей. Хотя решение объявить Кюнау строгий выговор и освободить его от обязанностей секретаря, что называется, носилось в воздухе, однако из-за разногласий среди членов парткома по поводу формулировки принято оно пока не было. Обсуждение персонального дела Кюнау затянулось до позднего вечера, но после заседания Ахим решил пойти к себе и еще немного поработать, да так заработался, что не заметил, как наступила ночь. Он думал, что, кроме него, никого в административном корпусе нет.

И тут прогремели выстрелы.

Ахим выбежал в коридор, стал дергать запертые двери, одну, другую, как вдруг третья подалась, и он увидел жуткое зрелище.

На полу своего кабинета ничком в луже крови лежал Кюнау, голова и все лицо его были в ранах. Изо рта вырывались хрипящие, булькающие звуки. Руки судорожно сжимали автомат.

Непроизвольная тошнота подкатила к горлу Ахима… Но сейчас не время распускать нюни. Кюнау при смерти, и все равно надо что-то предпринять для его спасения.

Ахим осторожно перевернул Кюнау на бок, чтобы тот не захлебнулся в собственной крови, после чего, разорвав свою рубашку, перевязал ему голову. Затем разжал его пальцы, забрал автомат, поставил на предохранитель и вызвал по телефону «скорую помощь».

В ожидании врачей Ахим осмотрел комнату. Все здесь было изрешечено пулями, следы автоматной очереди виднелись на стенах, на мебели, на окнах; под ногами хрустело битое стекло. Спустя несколько минут прибыла «скорая», и в комнату вбежали люди в белых халатах.

Какой ужас, думал он, какой ужас… Что же здесь произошло? Ясно, что никакого нападения на Кюнау быть не могло, это явная попытка самоубийства. Но на какой почве? Кто довел его до этого отчаянного шага?.. Сейчас, да и потом тоже, Ахим не мог отделаться от чувства личной вины. Если б он на минуту раньше понял, что, кроме него, в здании есть еще и Кюнау. Ведь чудились же ему в коридоре шаги, какие-то шорохи, точно кто-то крадется мимо его кабинета. Всего лишь две двери отделяли его от места, где готовилась трагедия… Да и нужно ли было так жестоко прорабатывать Кюнау на заседании парткома? Будто свора собак, набросились, и никто, в том числе и Ахим, не заступился за него…

Позже следствие установило, что обойма автомата была расстреляна наполовину. По всей вероятности, Кюнау хотел покончить с собой, но в последнее мгновение отвел автомат. Тем не менее он случайно нажал на спусковой крючок и ранил себя в подбородок. Из-за шока он не смог снять палец с курка, так что выпустил целую очередь. Одна из пуль срикошетила ему в голову.

У самого Кюнау ничего выяснить было уже нельзя: хоть он чудом и остался жив, но тяжелая мозговая травма навек затмила его разум.

Терзаемый угрызениями совести, с камнем на сердце, хотя с Кюнау его никогда не связывала тесная дружба (а может, как раз поэтому), Ахим отправился во Флеминг, на летние сборы командиров рабочих дружин.

ВОСЬМАЯ ГЛАВА

Мюнц лежал на берегу озера и загорал после купания. Правда, лучи солнца касались только его ног и лица, ибо туловище закрывала футболка с длинными рукавами, которую он тотчас надевал, едва выскакивал из воды. Ему не хотелось, чтобы кто-то видел его спину, исполосованную длинными рубцами — это были следы пыток, — и уж тем более он не хотел привлекать к себе внимание этих людей: журналистов, художников, отдыхавших здесь в основном с семьями. Заметив его разрисованную спину, эта братия уж как пить дать начнет ахать и охать по поводу его героического прошлого и полезет с расспросами. Чтобы обезопасить себя от этих приставаний, он придумал отличную отговорку, сообщив интересующимся на пляже, что кожа его слишком восприимчива к ультрафиолетовым лучам и потому во избежание солнечных ожогов ему приходится загорать в майке. Подобное объяснение действовало безотказно, отваживая даже самых любопытных.

Каким образом Мюнц попал в этот дом отдыха, он и сам толком не знал. Как всегда, он вовремя не позаботился о путевках, и бремя их доставания легло на жену. День-деньской Лисси висела на проводе, ведя сложные переговоры с Союзом журналистов, и наконец ее настойчивость оказалась вознаграждена: всей семье были предоставлены заветные путевки, так что Мюнцу не оставалось ничего другого, как выразить жене свои восторги и проследовать в окрестности Потсдама, на виллу какого-то удравшего барона, бывшего нацистского прихвостня, ныне превращенную в санаторий для творческой интеллигенции. Если без шуток — это была единственная возможность собраться их семье вместе под одной крышей. Ведь обычно все спешили по своим делам, пропадали на работе. Барбара же вообще училась в высшей школе киноискусства в Бабельсберге, и, хотя ей оттуда, если напрямик, через западные секторы, езды было не больше часа, она все же предпочитала общежитие и лишь изредка появлялась дома. Здесь, в санатории, она чувствовала себя совершенно в своей тарелке и, по ее словам, испытывала такое ощущение, будто и не покидала киностудию. У нее сразу объявилась куча поклонников, начиная от молодых атлетически сложенных франтов и кончая седовласыми дамскими угодниками, среди которых был и ведущий одной популярной телепередачи, известный всей стране, от мала до велика. Пусть наслаждается своим успехом у мужчин, думал Мюнц, ей ведь только двадцать. А что она чертовски хороша, этого у нее и впрямь не отнимешь.

Итак, он лежал на берегу озера и наблюдал за яхтами. Должно быть, немалое удовольствие, думал он, плыть вот так под парусами, беззвучно скользя по воде. Он был бы очень даже не против стать яхтсменом, но на практике был слишком ленив, чтобы овладеть еще и этим, тем более что парусный спорт, конечно же, требует определенных навыков, по крайней мере нескольких месяцев тренировок. Нет, как и от многого другого во времена своей молодости, он вынужден отказаться от этого, да и к тому же не обладает честолюбием здешних стареющих плейбоев, которым непременно надо зимой кататься на лыжах, а летом рулить яхтой. Даже для рыбалки он слишком тяжел на подъем, хотя, как слыхал от местных рыболовов, в камышовых бухточках клев стоит отменный.

Он лежал на дощатом лодочном причале, под которым плескалась, хлопала, нагоняла сон вода, и нежился на солнце. Вдали по озерной ряби плыл Андреас, его семнадцатилетний сын, готовившийся к поступлению в университет, а рядом, в нескольких метрах от берега, Рональд и еще один мальчик неумело орудовали веслами, пытаясь сдвинуть лодку с места. Откуда-то, вероятно из пляжной кабинки, доносился игривый голос Барбары, с которой пробовал завязать знакомство очередной донжуан.

Неожиданно Мюнц услышал за спиной шаги, показавшиеся ему знакомыми. Но даже обернуться на звук этих шагов у него не было сил.

— Ты спишь? — спросила Лисси.

— Нет, хотя близок к тому. Взял в библиотеке какой-то производственный роман, скучища редкостная…

— Тебе только что звонили. Сказали, по срочному делу. Через полчаса позвонят еще. Ты должен быть у телефона.

— А кто звонил-то?

— Из Центрального Комитета.

Вот тебе и яхты! Придется тащиться в административный корпус, ждать звонка.

Точно в условленное время зазвонил телефон.

— Пакуй чемодан, Маттиас, — произнес голос на другом конце провода. — Кончился твой отпуск. За тобой уже послана машина, скоро будет.

Потом, уже в полночь, когда он вскрыл запечатанный сургучом конверт, он все понял… Понял и подивился той четкости, с какой была спланирована вся операция, учтена каждая мелочь. Кто знает, какие могли бы быть последствия, не прояви ответственные за операцию люди такой скрупулезности…

Но все это было потом, а пока же Мюнц испытывал досаду, что по чьей-то бюрократической милости его отпуск прерван. Только он почувствовал блаженство (которое было бы полным, когда бы не эти шумные киношники с их зычными, хорошо поставленными голосами) от абсолютного покоя, долгожданного ничегонеделания под ласковым солнцем и среди аромата сосен, как на тебе… Хотя с первого же дня своего членства в партии он был готов ко всему, тем не менее сейчас он полагал, что речь идет о каком-то очередном мероприятии. Во всяком случае, тот человек, что звонил по телефону, не сказал ничего определенного. Сам он не в курсе дела, сообщил он, знает только, что для Маттиаса лежит пакет, который нужно получить лично, под расписку. Разве не было уже одно это явным идиотизмом? Что бы ни оказалось в том пакете, какая бы важная ни содержалась там весть, не разумнее ли было бы отвезти ему пакет, чем везти его к пакету?..

Миновав Потсдам, они поехали через Тельтов и Шёнефельд, по дороге, огибающей Западный Берлин. На одном перекрестке они надолго застряли, пропуская длиннющую колонну военных машин. У Маттиаса это не вызвало никакого раздражения. В конце концов, не он торопится получить пакет, а ему торопятся вручить его. Ничего, подождут… Пусть и у солдатиков будет передышка, тем более что они ее заслужили: уже вторую неделю идут летние маневры. Через опущенное окно Мюнц помахал проезжавшему бронетранспортеру.

Помимо всего прочего, он с тоской думал о жаре, стоявшей сейчас в Берлине: если уж на озере, где с водной глади дул освежающий ветерок, было сущее пекло, то что говорить про раскаленный город? Смущала Мюнца и перспектива безрадостного вечера в опустевшей квартире. Что он, что Лисси, хоть и прожили в Берлине уже два года, чувствовали себя чужими в этом городе, никак не могли сродниться с ним. Он казался им, привыкшим к провинции с ее простыми нравами, каким-то амбициозным, холодным. Угнетающе действовали бесчисленные развалины, вымирающие по вечерам улицы… А может, дело вовсе не в городе как таковом, а в его жителях? Во всяком случае, по сей день ни с кем из берлинцев их не связывала тесная дружба, но что хуже — никто ее, по-видимому, и не искал. От таких же, как они, приезжих, они слышали те же сетования. Но почему бы им самим не образовать свой круг? Для Мюнца это было загадкой. Все их с Лисси попытки сколотить вокруг себя компанию из новоиспеченных берлинцев кончились ничем. Казалось, все они жили по некоему неписаному закону: на работе друг от друга никаких секретов (служебных, понятно), после работы же, то есть после пяти, когда запирались сейфы и опечатывались комнаты, — ты меня не знаешь, я тебя не знаю. Насколько все иначе было в Галле, в бытность его главным редактором «Вархайт»! Независимо от постов и должностей никто не чурался друг друга, дня не проходило, чтобы Мюнц не встретился за пределами кабинета с кем-нибудь из своих друзей — с Францем Бюргманом, первым секретарем, с заведующим экономическим отделом, с директором местного театра, с Вилли — начальником народной полиции округа и Вилли — художником, с Юргеном и Вольфгангом — игроками национальной сборной по футболу. С одними Мюнц ходил на охоту, с другими беседовал о литературе и искусстве, с третьими сидел в пивной и играл в скат…

Понятно, события в Айзенштадте не прошли мимо его внимания, хоть он и узнал о них лишь, так сказать, по долгу службы, состоявшей, в частности, в том, чтобы быть в курсе всего того, о чем пишет пресса страны. Он физически не мог просмотреть все газеты, потому распределял их чтение среди сотрудников, но дорогую его сердцу «Вархайт» читал сам, от корки до корки. Душой он по-прежнему был там, в Галле. Перед глазами у него вставали завод низкошахтных печей, Грицене… Какое это было время! Вспоминая о нем, он становился сентиментален. Из болотного железняка и бурого угля, какого нет нигде больше в мире, удалось сотворить высококачественный металл, и в этом чуде техники была частичка его, Мюнца, труда. Как же теперь он должен относиться к разыгравшимся там событиям? Секретарь парткома (о чем, правда, в газетах не сообщалось) пытался покончить жизнь самоубийством и, хоть его удалось спасти, стал абсолютным инвалидом… Один из его бывших коллег по газете, также отдыхавший на Хафельском озере и наслышанный об этой истории, охотно поделился тем, что знал: Кюнау — дурак, неврастеник. То лез вперед, то тянул назад. Попал в водоворот, ну и пошел ко дну. В последнее время превратился совсем уж в посмешище, ни одного дела не мог довести до конца, застрелиться и то не сумел… Мюнца передернуло от этих слов. Он никак не ожидал от своего собеседника такого беспардонного цинизма, и хотя отнес его высказывание на счет алкоголя (они сидели в кафе и потягивали коньяк), тем не менее еще долго потом испытывал неприязнь к этому человеку. Поняв по выражению лица Мюнца, что сказал явно не то, журналист попытался выкрутиться: «Собственно, я только передаю чужие слова, конкретно — Люттера, который и начал в газете кампанию против методов руководства на металлургическом комбинате. А я-то что, моя сфера — это вопросы культуры…» «Ладно уж, не оправдывайся», — отмахнулся тогда Мюнц.

Теперь же, направляясь к месту своей работы, в Берлин, он решил непременно взять подшивку «Вархайт» и прочитать, что же такое понаписал Люттер.

У Красной ратуши они повернули в сторону площади Маркса и Энгельса и переехали мост через Шпрее, откуда уже виднелось здание Центрального Комитета. Когда они остановились у подъезда, Мюнц поблагодарил водителя и попрощался, но тот ответил, что получил указание ждать его.

Странно, подумал Мюнц, зачем меня ждать, когда вроде бы никаких других дел не намечается? Возьму пакет, и все… Однако на праздные размышления времени не было. Лифт медленно вознес Мюнца наверх. Его заинтригованность тем, что это за пакет такой, ради которого понадобилось отзывать его из отпуска, росла с каждой минутой.

Он без стука вошел в комнату, номер которой был ему сообщен по телефону. Уже в подъезде, проходя мимо часового, он почувствовал, что атмосфера здесь как-то неуловимо изменилась. Проверка документов, что ли, стала строже?

— Мог бы и постучать, товарищ.

— Спешил, не хотел терять ни секунды, — усмехнулся Мюнц.

В первое мгновение он ощутил некоторое разочарование. Вместо пакета, о котором шла речь в телефонном разговоре, ему протянули обыкновенный почтовый конверт, разве что перевязанный красной ленточкой и запечатанный сургучом.

Он взял конверт и прочел: СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО, ВСКРЫТЬ ЛИЧНО! Далее была указана дата и время, когда ему надлежало сломать сургуч: ноль-ноль часов, ноль-ноль минут.

Он расписался в получении, попрощался и, спустившись на улицу, попросил шофера отвезти его домой, в Панков.

Итак, до полуночи ему придется умерить свое любопытство, прежде чем он получит какие-то указания (а то, что в конверте содержатся указания, не вызывало у него ни малейших сомнений). Он стал прикидывать, что может его ждать, к чему, собственно, надо готовиться. Любопытство распирало его, подчиняло все его мысли, так что он даже посмеялся над собой: считаешь себя революционером, человеком с железной волей, а сам, оказывается, подвержен тем же искушениям, что и доисторические люди. Разумеется, он бы никогда не смог нарушить партийную дисциплину, злоупотребить доверием партии, хоть и велик был соблазн распечатать конверт, имевший чисто символическую защиту — ленточку да ломкий сургуч.

Он опять подумал, чем ему заполнить вечер. Театры были на летних гастролях, а одна мысль о походе в кино, где придется высидеть полтора часа в адской духотище ради заведомо скучного фильма с кем-нибудь из санаторских франтов в главной роли, — одна эта мысль приводила его в содрогание. К счастью, он был голоден, а поскольку в холодильнике было шаром покати, ибо перед отъездом Лисси его разморозила, то Мюнц отправился на поиски какой-нибудь закусочной неподалеку от дома. После долгих хождений ему наконец удалось найти свободное место в ресторанчике возле ратуши. Без всякого аппетита жевал он рубленый бифштекс — традиционное блюдо берлинцев, стараясь уже не столько угодить своему чреву, сколько просто набить его чем-нибудь. Мысли вновь и вновь возвращались к секретному документу, и он ломал голову над тем, что же в нем могло заключаться. Неожиданно его внимание привлек спор, который вели за соседним столом двое мужчин. Предметом спора было решение жены одного из них уволиться с электролампового завода и работать в Западном Берлине, уборщицей у какого-то адвоката.

— Она соображает, что делает? — вопрошал его приятель, чей лацкан украшал партийный значок. — И ты тоже хорош гусь. Вместо того чтобы образумить свою старуху, врезать ей, ты, можно сказать, благословляешь ее прислуживать какому-то буржую.

— Ты не прав, Георг, — отвечал второй. — Раскинь мозгами: там она будет получать триста чистыми, в западных марках, а здесь они идут один к четырем, а то и больше, поскольку их курс день ото дня растет, вот и считай — минимум тысяча двести у нее в кармане. А на заводе она зарабатывает дай бог если семьсот, и то с премией…

Однако Георг принялся в доходчивой форме объяснять своему товарищу суть политэкономии капитализма и социализма, но, наткнувшись на глухое непонимание, кончил тем, что воззвал к его совести.

Вот оно, с горечью подумал Мюнц, мышление веками угнетавшихся, темных, забитых людей, которые все никак не могут поверить, что их унижению пришел конец. Но с другой стороны, ведя извечную борьбу за существование, озабоченные лишь добыванием пищи, одежды и жилья, задумывались ли они когда-нибудь над тем, что не всякое материальное преуспеяние нравственно? На этом и спекулирует классовый враг. И вот один из сидящих за соседним столом как раз не понимает тактики своих бывших угнетателей, а другой, тот, что имеет мужество открыто носить здесь, в Берлине, партийный значок, выступает в поддержку коренной социальной ломки на немецкой земле. Мюнцу вспомнились заголовки в газетах последних дней: хоть он и хотел отключиться в санатории от всяких дел, но расстаться с газетами так и не мог. Поджоги на скотобойнях столицы, волнения в Гумбольдтовском университете… В последние месяцы вновь участились акты саботажа, как следовало из секретных донесений, однозначно направлявшиеся западными спецслужбами. Привычными стали и другие методы «холодной войны»: расшатывание экономики страны, валютная спекуляция (подтверждением которой мог служить и только что услышанный разговор), сманивание врачей, учителей и квалифицированных рабочих, на образование которых это государство затратило огромные средства, а то получало их сразу готовенькими… Одно сообщение во вчерашней газете привлекло особое внимание Мюнца: маршал Конев, главнокомандующий Объединенными вооруженными силами стран Варшавского Договора, внезапно назначен командующим Группой советских войск в Германии. Мюнца как обухом по голове ударило: Конев, этот прославленный военачальник, герой гражданской и Великой Отечественной войн, и вдруг так понижен в должности…

Уже смеркалось, когда он возвратился домой. В квартире, на одном из последних этажей старого, громоздкого, украшенного лепниной здания, по-прежнему стоял спертый воздух. Мюнц распахнул настежь окна и двери, чтобы поскорее проветрить. До того момента, когда можно будет вскрыть конверт, оставалось еще два часа. Чтобы убить время, он стал разбирать почту, накопившуюся в его отсутствие, — журналы, бандероли, официальные письма, опущенные через щель во входной двери и образовавшие внушительную кучу на полу. Он поглядел в окно: невдалеке светился огнями Панковский особняк. После смерти Вильгельма Пика год назад особняк стал резиденцией Вальтера Ульбрихта, председателя недавно созданного Государственного совета. По ассоциации Мюнцу вспомнилось позавчерашнее выступление Ульбрихта перед рабочими кабельного завода «Обершпрее». Самое главное сейчас, сказал он, — это сорвать планы поджигателей войны, не завтра и не послезавтра, а именно сегодня (эти слова особенно крепко отпечатались в памяти Мюнца) нейтрализовать опасность, которая исходит для республики со стороны Западного Берлина… Но как? Как, спрашивается, это сделать практически? Месяц назад на одной пресс-конференции для иностранных корреспондентов, которую готовил Мюнц, на подобный вопрос Ульбрихт ответил: «Вы даже не поверите, дамы и господа, какая серьезная сложилась ситуация. Право, лучшим выходом из положения было бы для нас обнести Западный Берлин высокой стеной…» Должно быть, это было сказано фигурально и едва ли могло быть осуществлено на деле. Во всяком случае, сидевшие в зале журналисты восприняли это как шутку и отреагировали дружным смехом. И лишь много позже Мюнц понял, что Первый секретарь партии произнес эту фразу не ради шутки, а по поручению Политбюро, где все уже было детально обдумано и взвешено…

И вот долгожданный момент настал. По радио прозвучали сигналы точного времени, возвещая начало нового дня — воскресенье, 13 августа. Мюнц взглянул на часы: большая и маленькая стрелки, слившись в одну, замерли на двенадцати. Он отпер ящик стола, достал конверт, разрезал ножницами красную ленточку, сломал сургуч и вскрыл конверт.

Первое, что ему бросилось в глаза, — это сопроводительная записка, подписанная лично Вальтером Ульбрихтом с указанием одной-единственной его должности — Председателя Совета обороны. Записка была приложена к детальному плану действий, который Мюнцу надлежало выполнять прямо с этой минуты. Прежде всего он должен был тотчас соединиться с радиокомитетом, агентством новостей и редакциями центральных газет, чтобы проконтролировать незамедлительное предание гласности документов, также находившихся в секретном конверте. Это были: решение Совета Министров ГДР, заявление правительств стран — участниц Варшавского Договора и сообщения соответственно министерства внутренних дел, министерства транспорта и магистрата Большого Берлина.

Вероятно, редактор «Нойес Дойчланд», благо она выходит и по воскресеньям, тоже получил такой конверт, подумал Мюнц. Желая в этом удостовериться, он позвонил в редакцию. Тот сразу взял трубку и сообщил, что уже засылает документы в набор. Все другие газеты напечатают экстренные выпуски. Один из пунктов плана предписывал Мюнцу срочно прибыть в ЦК, в свой кабинет, чтобы, как говорится, держать руку на пульсе.

Как и было условлено между Мюнцем и шофером, тот был в любую минуту к его услугам. В ожидании машины, которая должна была доставить его в ЦК, Мюнц еще раз внимательно прочитал документы.

Решение Совета Министров гласило:

«Точка зрения боннского правительства, согласно которой вторая мировая война еще не закончена, равносильна требованию свободы для милитаристских провокаций и мероприятий гражданской войны. Эта империалистическая политика, проводимая под маской антикоммунизма, является продолжением агрессивных целей фашистского германского империализма времен третьего рейха. Из поражения гитлеровской Германии во второй мировой войне боннское правительство сделало вывод о том, что надо еще раз попробовать разбойничью политику германского монополистического капитала и его гитлеровских генералов путем отказа от немецкой национальной государственной политики и превращения Западной Германии в государство — член НАТО, в государство — сателлит США…

Западногерманские реваншисты и милитаристы злоупотребляют мирной политикой СССР и государств Варшавского Договора по германскому вопросу, чтобы посредством разнузданной враждебной пропаганды, сманивания людей и диверсий нанести ущерб не только Германской Демократической Республике, но и другим государствам социалистического лагеря.

По всем этим причинам Совет Министров Германской Демократической Республики в соответствии с решением Политического консультативного комитета государств — участников Варшавского Договора с целью обеспечения мира в Европе, защиты Германской Демократической Республики и в интересах безопасности государств социалистического лагеря принял решение о проведении следующих мероприятий:

Для прекращения враждебной деятельности реваншистских и милитаристских сил Западной Германии и Западного Берлина вводится такой контроль на границах Германской Демократической Республики, включая границу с западными секторами Большого Берлина, который обычно имеет место на границах каждого суверенного государства. На западноберлинских границах надлежит обеспечить надежную охрану и эффективный контроль, чтобы закрыть путь для подрывной деятельности…»

Пора было спускаться вниз. Он достал из письменного стола пистолет, зарядил его, согласно предписанию, хоть и не очень верил, что он ему понадобится — обстановка в стране на 13 августа 1961 года была совсем не та, что в июне пятьдесят третьего. Он сбежал по лестнице вниз и увидел подъезжающую машину.

Звездное небо накрыло Берлин своим громадным куполом.

Это поворотный момент, подумал Мюнц, поворотный момент в классовой битве на немецкой земле между социализмом и капитализмом. Республика выставила щит перед своими врагами, она защищается. Наконец-то страна вздохнет с облегчением.

ДЕВЯТАЯ ГЛАВА

В 20.00 по лагерю во Флеминге, где проходили летние сборы командиров рабочих дружин, внезапно была объявлена тревога. Только что кончился ужин, и все разбрелись по казармам, предвкушая завтрашний отдых — последнее воскресенье в лагере. Еще неделя, и они наконец-то смогут вернуться к своим семьям, к своей работе. Как обычно, в этот вечерний час за окнами комнаты, которую делили Ахим Штейнхауэр и Эрих Хёльсфарт с двумя парнями из Лейпцига, кричал сыч, должно быть возвещая о вылете на ночную охоту. Но на сей раз к сычиному крику добавился пронзительный вой сирены. Прозвучали команды офицеров.

Все пришло в движение: в считанные секунды была вновь надета форма, только что повешенная в шкаф, разобраны из козел автоматы. Построились на плацу. Командиры зачитали перед строем приказ о выступлении, и уже вскоре в сгущавшихся сумерках из ворот лагеря выехали машины, увозя личный состав в неизвестном направлении…

Монотонно гудели моторы. Насколько можно было разобрать в темноте, колонна двигалась в обход населенных пунктов, какими-то окольными путями, во всяком случае, деревни попадались крайне редко, а городов и вовсе не было видно. В свете фар проплывали нескончаемые леса, и лишь однажды они проехали туннель под автострадой. Но где же они едут? Один бывший штурман из Ростока, избороздивший моря и океаны и знавший толк в навигационном деле, уверял, что, судя по звездам, они движутся на восток.

В ранце у Эриха лежал транзисторный приемник, который он успел захватить с собой. Эрих достал его и покрутил ручку настройки. Была полночь, и большинство станций передавали новости, но в них не содержалось ничего такого, что как-нибудь соотносилось бы с этим ночным броском.

— Видать, нам просто устроили небольшой пикничок, — сострил кто-то. — Чтоб мы потом лагерь добрым словом вспоминали. А может, в столицу везут отовариваться, к открытию магазинов.

Все расхохотались, хоть и были порядком утомлены от долгой тряски. Вскоре кое-кто уже начал засыпать. Но у Ахима сна не было ни в одном глазу. Нет, думал он, все-таки дыма без огня не бывает, без серьезной причины не стали бы нас срывать с места. Политическая обстановка в Европе с каждым днем накаляется все сильнее. Правительство ФРГ проводит на границах ГДР и Чехословакии одни военные маневры за другими, все чаще и чаще заявляет о неких чрезвычайных обстоятельствах и назревающих катастрофах. Ахим был готов к худшему — к войне, как ни страшно звучало это слово. Не приходилось сомневаться: если враг посягнет на суверенитет республики, то она будет драться за свою независимость, драться не на жизнь, а на смерть, пусть даже ценой великих жертв… Он вспомнил об Ульрике, о Юлии. В последнем письме жена написала ему, что собирается съездить в Хандсхюбель, поскольку ее отец совсем плох. А если и впрямь начнется война? Увидит ли он когда-нибудь вновь свою дочь и жену? Он попытался себя успокоить: да не психуй ты раньше времени, паникер ты эдакий, нельзя же так поддаваться страху неизвестности. В конце концов, пока что это только тревога, которая к тому же еще может оказаться учебной…

Незаметно для себя Ахим уснул. Спал он недолго, часа два-три, неглубоким из-за постоянной тряски сном.

Когда колонна остановилась, он проснулся. Со всех машин на землю спрыгивали люди.

Сквозь черные, точно выполненные силуэтной техникой ветви сосен просвечивало серое небо, уже озарявшееся светом поднимавшегося солнца. Ахим спохватился: скоро будет пятичасовой выпуск последних известий, пора включать приемник.

И тут все остолбенели. Медленно, чуть ли не торжественно диктор зачитывал решение Совета Министров.

Теперь конечный пункт их маршрута ни у кого не вызывал сомнения: БЕРЛИН.

Слушая текст правительственного решения, все хранили гробовое молчание. Но едва диктор умолк, все разом заговорили:

— Наконец-то! Давно бы пора так!

— Уж теперь-то наши границы будут на замке!

— Ух, и взбесятся же капиталисты!

— Пусть бесятся! Собака лает — ветер носит…

Вновь погрузившись на машины и продолжив путь, они запели песню. На душе у всех было если не празднично, то легко.

Новость эта мгновенно облетела мир, и следом за сухим телеграфным сообщением в эфир хлынул поток всевозможных комментариев — от исполненных злобы и ярости до нейтральных.

Халька Хёльсфарт включила радио чисто автоматически. Как никогда, она была уверена, что это утро — а за ним и весь день — пройдет без происшествий, и на то у нее были достаточные основания: Эрих на сборах и должен вернуться в конце будущей недели, а жена ее друга (или, быть может, его следовало называть более романтично — возлюбленным?) пребывала со вчерашнего дня на курорте в далекой Болгарии.

Наконец-то им представилась долгожданная возможность встретиться, так сказать, капитально, никуда не спеша, не нервничая. За те полгода, что уже длился их роман, она не раз говорила: знаешь, чего бы мне хотелось больше всего на свете? Провести с тобой целую ночь и проснуться вместе в одной постели… Да, отвечал Хальке Вольфганг Грот, было бы славно. А однажды сказал: моя жена взяла на август путевку в Болгарию. Так что готовься. Постараюсь сделать из тебя настоящую женщину, обучить всем тонкостям искусства любви. Погляжу, такая ли ты будешь смышленая и прилежная, как по части других наук…

Грот работал инженером на том же заводе, что и Халька, и как специалист с высшим образованием по вечерам помогал ей готовиться к экзамену на мастера. Теперь же Хальке предстояло освоить камасутру. Он показывал ей фотографии фресок из индийских храмов, где были изображены сплетавшиеся в эротическом экстазе тела. Всякий раз, когда Халька смотрела на эти фотографии, ей передавалось состояние какой-то невесомости, растворения в стихии чувств.

Она приехала в Граубрюккен ранним утром, так подгадав поезд, чтобы встретиться с Гротом прямо на вокзале, где он провожал свою жену — тощую, невзрачную коротышку в очках. Стоя на перроне, Халька незаметно помахала ему, дав знать, что она уже здесь. Наконец поезд, в котором сидела жена Грота, тронулся, и Грот повернул к выходу. Идя по платформе, он замедлил шаги, чтобы Халька могла догнать его. Поравнявшись с Гротом, Халька едва удержалась от того, чтобы не взять его под руку, но вовремя сообразила, что не стоит этого делать на людях.

Грот жил на окраине, в новом микрорайоне. Для конспирации они условились, что он поедет вперед и будет ждать ее у себя на квартире, оставив входную дверь незапертой, а Халька подойдет через десять минут. И вот она переступила порог его дома… Сердце ее бешено колотилось, когда он обнял ее. От волнения подкашивались ноги. Он отнес ее на постель, дал сперва воды, а потом налил бренди. И едва она пришла в себя, как он расстегнул ее платье, осыпал поцелуями и стал приказывать.

Он вел себя, точно изголодавшийся самец. Нет, такой страсти в Эрихе она не знала. Порой она спрашивала себя, не страдает ли Грот какими-то извращениями, нет ли в нем некой ущербности. Но всякий раз, хоть и не без помощи горячительных напитков, она освобождалась от внутренних тормозов и подчинялась его воле. И все же мысль об Эрихе никогда не покидала ее до конца, заставляла испытывать угрызения совести. Ты не имеешь права, говорила она себе и больше всего желала, чтобы на месте Грота был Эрих.

Весь день они провели в постели, то засыпая, то вновь предаваясь любви. Халька восхищалась этим мужчиной, который знал сотни способов удовлетворения ее страсти. А какие чувства вызывала она у него? «Наконец-то я нашел женщину с темпераментом и в теле, а не какое-то полено», — говорил он с самодовольным видом.

…Она проснулась, когда уже давно наступило утро. Рядом сладко спал Грот. Она осторожно встала, стараясь не разбудить его, и пошла на кухню готовить ему завтрак. Подумала: пусть это будет для него приятным сюрпризом. Она зажгла плиту, разбила на сковородку два яйца и включила попутно радио. И тут услышала новость: члены рабочих дружин встали на защиту границы. Тотчас она вспомнила об Эрихе, который, по всей вероятности, тоже находился в Берлине. И внезапно эта ночь показалась ей чем-то вроде предательства. Она схватила сковородку и выбросила почти готовую яичницу в помойное ведро. Затем быстро оделась, собрала свои вещи и ушла, так и не разбудив Грота.

Громоздкий, в деревянном корпусе, довоенный приемник, который Ахим презрительно именовал «гробом», давно уже отслужил свой срок и использовался Ханной лишь в качестве разделочной доски. В сущности, его давно пора было выбросить на свалку, но он был дорог Ханне тем, что напоминал о Роберте, который частенько сиживал возле радио и, приложив к нему ухо, слушал Би-би-си с ее характерными позывными из «Аиды». Последний же раз этот приемник включал Ахим, еще в те времена, когда жил в деревне и готовился поступать в Лейпцигский университет. Ханна никогда всерьез не задумывалась о покупке нового приемника, тем более после того, как выложила кругленькую сумму за телевизор — точно такой, каким, на зависть всем соседям, обзавелись в свое время Минна и Менне Моосшвамм. Но и телевизор Ханна не особенно жаловала. Ее потребность в информации с лихвой удовлетворяла газета «Фольксштимме», хоть и не выходившая по воскресеньям.

Однако в это воскресенье Ханне было не до новостей внутренней и международной жизни. Иное событие владело ее воображением: вчера был заасфальтирован последний отрезок некогда разбитой, ухабистой деревенской дороги, и таким образом давняя мечта сельчан, обретшая форму гладкой, ровной асфальтовой ленты, стала явью. Деревня весело отметила окончание строительства, не забыв пригласить к столу и дорожных рабочих, и решила приурочить к столь знаменательному событию детский праздник, традиционно проводившийся в одно из воскресений августа. Счастье Ханны было бы совсем полным, когда бы на этом празднике она смогла увидеть и Юлию. Но увы — ее взяла с собой Ульрика, поехавшая в гости к родителям, впервые после долгих лет взаимного отчуждения. Обо всем этом Ханна узнала из письма Ахима, присланного из лагеря во Флеминге, со сборов рабочих дружин. Он писал, что тесть его тяжко болен и желает, быть может в последний раз, увидеть дочь и внучку.

Ханна была незнакома с родителями невестки, считавшими ее, жену рабочего, черной костью, да и с Ульрикой у нее особо тесной дружбы не было. Вот почему она всегда забывала, что она не единственная бабушка у Юлии, хотя порой и корила себя за честолюбие и эгоизм. На сей раз она рассудила таким образом, что возьмет на душу большой грех, если будет отговаривать внучку поехать к деду, возможно и впрямь лежащему на смертном одре, и потому не настаивала на ее приезде в деревню.

После вчерашних гуляний по случаю новой дороги она проснулась позднее обычного и сразу заторопилась: нужно приготовить все необходимое к детскому празднику. В былые годы Роберт лучше всех умел их проводить. Она быстро оделась, задала курам проса и свекольной ботвы и помчалась в правление. В большом саду мужчины уже заканчивали сооружение павильонов для продажи сосисок, сахарной ваты, мороженого и прочих атрибутов детского праздника — всяких там воздушных шариков, тещиных языков, свистулек и бумажных фонариков: предполагалось, что с наступлением темноты детвора пройдет с горящими лампионами по новой дороге. Моосшвамм натягивал вокруг площадки электрические провода с разноцветными лампочками. Функе, в зубах у которого вместо привычной трубки торчали гвозди, приколачивал к одному из павильончиков расписные ставенки. Здесь же был и Воннигкайт, предвкушавший хороший торговый день и уже предлагавший на площадке свой товар. Лавочник! — презрительно подумала Ханна.

И тут ей сообщили новость…

— Не может быть! — оторопела она. — Что-то здесь не так. Разве Западный Берлин внутри нашего государства?

Ханна всегда была слаба по части географии, еще со школьной скамьи. Иное дело арифметика, но зеленые, желтые, коричневые и голубые пятна на географической карте были для нее поистине китайской грамотой. Вот и Берлин, в ее представлении, находился наполовину на территории ГДР, наполовину на территории ФРГ.

— Теперь город разделит стена, чтобы капиталистической сволочи за нее проходу не было, — сказал со знанием дела Функе, сам по профессии каменщик. — Строители спозаранку кладут там стену, а вооруженные рабочие и полицейские их охраняют. Во всяком случае, так заявило правительство по радио.

— Чем не еще одна причина для нашего праздника? — осклабился Моосшвамм.

У Ханны, однако, это известие вызвало смешанные чувства. Рабочие дружины встали на защиту республики… Неужели и Ахим там? Неужели прямо со сборов послали в Берлин?

Ее тревога еще больше усилилась, когда в полдень неожиданно появилась Халька Хёльсфарт, приехавшая якобы для того, чтобы проведать свою мать, но почему-то удрученная, рассеянная. Впрочем, возможно, это впечатление было обманчиво — просто Халькины ресницы с толстым слоем туши чуточку поплыли.

Праздник был в самом разгаре. Более полусотни ребятишек, заполнивших площадку, смеялись, горланили, играли в свои игры и все время вились вокруг бабки Штейнхауэр, пытаясь выманить у нее то сладости, то игрушку. Халькино унылое лицо сразу выделялось в веселой толпе.

— У тебя какие-то неприятности, девочка? — спросила Ханна.

— Да нет… Вот только Эрих у меня никак не выходит из головы, — ответила Халька, и в словах ее не было ни тени лжи. — Ведь это же как дважды два ясно, что он сейчас в Берлине.

Ханну прошиб холодный пот. Если Эрих в Берлине, то, стало быть, и Ахим там же. Да не просто так, а с оружием, как передавали по радио. Неужели это война? Война между немцами и немцами?!

Ханна почувствовала, как у нее подкашиваются ноги, и бессильно опустилась на скамейку. К ней тотчас подскочили Функе и Моосшвамм. И когда она призналась, отчего ей стало дурно, один из них сказал:

— Успокойся, Ханна. Никакой войны не будет.

А другой добавил:

— Для того и взяли наши парни оружие, чтоб не было войны, чтоб сохранить мир.

Восемь лет, думала Ульрика — без особых эмоций, разве что удивляясь собственной непреклонности, с какой порвала со своей семьей, — восемь лет минуло с тех пор, как я видела их в последний раз, и все по тому же поводу: отцу плохо… А что ждет ее на сей раз? С какими чувствами встретит она своих родителей, но что важнее — как встретят ее, блудную дочь? Мать прислала письмо, звучавшее точно крик о помощи, начисто лишенное — впрочем, за долгие годы Ульрика успела об этом позабыть — ехидства и укоров, читавшихся в прежних ее письмах чуть ли не в каждой строке. Более того, в этом письме ощущалась тоска по Ульрике и еще больше по Юлии, которую она знала до сих пор только по фотографиям.

Ульрика поехала поездом, сделав пересадку сперва в Лейпциге, а потом в Карл-Маркс-штадте, и с каждой станцией на пути к Ауэ в ней росло беспокойство, быть может, даже страх перед предстоящей встречей. Слава богу, с ней была Юлия. Впервые она чувствовала в своей дочери поддержку. Да, ей будет на кого опереться, когда она окажется лицом к лицу с отцом, матерью и сестрой. Она прижалась к Юлии и, погладив ее по голове, сказала:

— Ты уже большая, взрослая девочка. Знаешь, я почему-то ужасно волнуюсь. У меня такое чувство, будто я еду к совсем чужим людям, которые меня не любят.

Юлия взглянула на мать своими серыми лучистыми глазами и, тоже прижавшись к ней, как-то по-взрослому ответила:

— Не бойся, мама, ведь я же с тобой.

Сойдя на вокзале в Ауэ, они взяли такси. Обе устали от долгой поездки, да еще в такую жару. Из-за чадящего паровоза, оставлявшего позади себя длинный шлейф дыма и копоти, невозможно было ни на сантиметр опустить окно и проветрить купе. И само купе было грязным, замусоренным, так что Ульрика, сидя на диване, с трудом преодолевала отвращение, а когда сошла с поезда, чувствовала, что вся покрыта потом и грязью. Больше всего на свете ей хотелось встать под душ. Она готова была полжизни отдать за то, чтобы очутиться в своей квартире. Или же это в ней говорил страх перед неизвестностью, страх перед встречей с родными, ставшими настолько чужими, что хотелось немедленно повернуть обратно, бежать со всех ног?

Время от времени мать сообщала ей новости хандсхюбельской жизни, которые были Ульрике совершенно безразличны. Так называемая тетя Мальвина умерла от какой-то непонятной болезни в животе, по-видимому от рака. Ингеборг наконец-то нашла себе мужа — вдовца, инженера из соседнего городка, где теперь и жила. По словам матери, это была «хорошая партия». Дядя Хартмут потерял в результате национализации свою фабрику щеток и работал теперь мелким служащим в местном банке. Мать вела его домашнее хозяйство. В общем, приятных поводов для сбора семейного клана (бог ты мой, эта рябь белых платьев, пестрых шарфов и черных чулок!) было мало.

Но вот уже и показался Хандсхюбель, ничуть не изменившийся со времен ее юности — та же высоченная церковь, те же дома на холме, плавно спускавшемся в долину… Ульрика без труда нашла нужную ей улицу. Когда такси подкатило к дому, она расплатилась с шофером, дав ему на чай. Тот донес ее чемодан до калитки.

Меж тем уже наступил вечер.

Увидев на каменных ступенях крыльца вышедших встречать ее дядю Хартмута, мать и сестру, Ульрика неожиданно вновь почувствовала себя как в юности, когда, замирая от страха, недопустимо поздно возвращалась домой. Только на сей раз дядя Хартмут пребывал не в гневе, а в благостном расположении духа и протягивал вперед руки, точно священник, благословляющий паству.

— С приездом, Ульрика!

Мать вытерла платком набежавшие слезы.

Ингеборг смерила Ульрику оценивающим взглядом и, как ей показалось, не без зависти отметила про себя элегантность ее наряда: малиновую синтетическую юбку, прозрачную блузку с кружевами и перекинутое через руку легкое поплиновое пальто.

— Мама, — прошептала стоявшая рядом Юлия, — какой у них смешной вид…

Ульрике и самой стало весело, и, возможно, она бы расхохоталась, если б не вспомнила в следующую секунду все те унижения и обиды, какие причиняла ей эта троица. Нет, она не верила в искренность их чувств и считала просветленно-растроганное выражение на их физиономиях обыкновенным лицедейством. Тем не менее надо было что-то сказать, и потому она ограничилась сдержанным приветствием, после чего попросила провести ее к отцу, ради которого, собственно, и приехала. С отцом — с горечью констатировала она теперь — ее связывала тесная дружба, чуть ли не родство душ, до тех пор пока… Да, пока на горизонте не появился этот бредивший революцией коммунист Штейнхауэр и не увел родную дочь из отчего дома. В то же время отец не меньше самой Ульрики чурался мещанского мирка матери и ее братца. Кто знает, может, сейчас ей наконец-то и удастся восстановить былую дружбу?

Он жив, для Ульрики это было главное. Услышав, что он ее ждет, она почувствовала невероятное облегчение, точно отпустила судорога, сжимавшая душу.

Она прошла в его комнату на втором этаже и приблизилась вместе с Юлией к его постели. Он с трудом привстал и улыбнулся:

— Спасибо, что приехала. Я уж не чаял тебя увидеть…

Слова отца пронзили ее сердце. Она знала его как мужественного человека, никогда себя не жалевшего и оттого, возможно, одинокого. Сознавая, что он безнадежно болен, он тем не менее не сдавался, продолжал бороться за жизнь. Но теперь силы его были явно на исходе: сделав небольшое физическое усилие, он вновь беспомощно откинулся на подушки. Лицо у него было мертвенно-бледное, с заострившимися чертами; с первого же взгляда Ульрика поняла, что он не жилец на этом свете.

— Юлия, — сказал он и поднял на Ульрику лихорадочно блестевшие, но какие-то усталые и сухие глаза, — какое прекрасное имя. Оно пленяло Шекспира и Гёте. Да, Шекспир и Гёте… Были ли в истории человечества более совершенные личности, чем они? Вот кто объединял в себе лучшие качества нордической расы: величие духа и огонь страсти…

Чтобы его не волновать, она не стала спорить, тем более что он закрыл глаза и часто, прерывисто задышал.

Вечером, когда все собрались в гостиной, Ульрику буквально засыпали вопросами о ее житье-бытье. Юлия, которую мать называла не иначе как красавицей и которая будто бы пошла вся в их породу (что никоим образом не соответствовало действительности), давно была в кровати и видела седьмой сон. Из рук в руки передавались фотографии близких и дальних родственников, даже таких, о которых Ульрика знала лишь понаслышке, но почему-то среди сотни карточек не нашлось ни одной, где был бы Ахим. Его имя вообще за весь вечер ни разу не упомянули, словно оно было в этом доме табу.

Утром Ульрика вновь поднялась к отцу. Уже не испытывая вчерашнего беспокойства, застанет ли она его живым, она с интересом оглядела комнату. Чуть ли не половину ее занимал огромный раздвижной стол, на котором размещался выполненный в масштабе один к ста макет Мариенбургской крепости, принадлежавшей тевтонскому рыцарскому ордену, а также модель дома по улице Фрауенгассе, 20, в Данциге, еще не совсем законченная, но уже настолько похожая, что Ульрика мгновенно узнала свое родовое гнездо. Возле кровати отца у стены стоял так же собственноручно собранный им радиоприемник. И хотя отец был уже одной ногой в могиле, он с утра до вечера слушал передачи баварского радио — на эту волну его приемник был настроен постоянно.

Как раз передавали последние известия. Все они были посвящены только одной теме.

Ульрика обмерла. Отряды рабочих дружин в Берлине… Ахим…

— Это уже с самого раннего утра передают, — тяжело дыша, сказал отец. — Позор нации! Вот же довелось мне еще и такое пережить… Воистину ненасытны большевики и евреи, одержимые страстью разрушения всего немецкого. Больно видеть, как от Священной империи остаются одни развалины…

— Ты не смеешь так говорить! — вскричала Ульрика и позже не могла себе объяснить, что же побудило ее ответить с такой резкостью. Быть может, обида за Ахима? — Такая сложилась ситуация. Запад… Ты ведь понятия не имеешь, что на самом деле творилось в Берлине. Во всем виноват Запад. Это он хотел нас обескровить…

Отец не дал ей договорить.

— Замолчи! Как ты глупа, как ты непростительно глупа! Принимаешь на веру каждое слово коммунистов, как раньше — каждое слово Гитлера…

Ульрика выбежала из комнаты. По щекам у нее текли слезы. Она не сомневалась ни секунды в том, что Ахим, которого здесь по-прежнему ненавидят и презирают, находится сейчас в Берлине, с оружием в руках. Она боялась за него и всей кожей ощущала: к ней тут испытывают ту же враждебность, что и к нему, — короче, чувствовала, что больше не может оставаться в этом доме ни минуты. Она быстро собрала чемодан, вырвала Юлию из рук матери и, несмотря на все ее мольбы и увещевания, покинула дом.

— Знаешь, со вчерашнего дня я все пытаюсь понять, что ты за человек, — сказала Ингеборг на прощанье. — Неужели политика может быть для тебя важнее, чем твой несчастный, умирающий отец? До чего же ты все-таки жестока и бездушна!..

Дружинники, разбившись на два взвода, заняли позицию между площадью Потсдамерплац и улицей Меркишес-музеум, южнее улиц Лейпцигер- и Кёпеникерштрассе, то есть в том районе города, охрана и возможная оборона которого были особенно трудны. Если в других районах граница между западными и восточным секторами проходила по естественным или искусственным преградам, вроде берегов Шпрее или рельсов надземной железной дороги, то здесь, где ничего этого не было, она шла прямо по мостовой. Конечно, когда страны-победительницы сразу после войны делили Берлин, они не могли предвидеть политическое будущее Германии. Вот и получилось так, что одна сторона улицы находилась в государстве рабочих и крестьян, а другая — под управлением американской администрации, так что достаточно было перейти через дорогу, чтобы попасть из одного мира в другой.

Сегодня этот район Берлина выглядит совсем иначе, чем тогда, в августе шестьдесят первого. Сейчас здесь открытое пространство, стоят сторожевые вышки, откуда вся местность как на ладони. Но тогда здесь был настоящий лабиринт улиц и домов, позволявший провокаторам наносить удары из-за угла и быстро скрываться. Над этим кварталом, где в прежние времена располагались редакции многих берлинских газет, возвышался «Дом Шпрингера», оставшийся в западном секторе, в нескольких метрах от контрольно-пропускного пункта Чек-Пойнт-Чарли. На «Доме Шпрингера», со стороны, обращенной к границе, была установлена светящаяся газета, день и ночь выдававшая подстрекательские лозунги против ГДР. Впрочем, и «Дом Шпрингера», и светящаяся газета существуют по сей день, только вот производят жалкое впечатление по сравнению с высоченными жилыми домами, построенными в семидесятые годы на Лейпцигерштрассе, ставшей одной из красивейших улиц столицы ГДР.

Однако вернемся в шестьдесят первый год, на площадь Потсдамерплац. Здесь, вооруженный автоматом, заняв место среди растянувшихся цепью бойцов рабочих дружин и пограничников, стоял с раннего утра 13 августа Эрих Хёльсфарт. Ахим же, как только стало известно, что он по профессии журналист, был немедленно прикомандирован к армейской громкоговорящей установке и вместе с еще одним старшим лейтенантом должен был вещать в течение предстоящих недель на западный сектор, ответивший на возведение стены оглушительными истеричными воплями и, видимо, всерьез настроившийся на, так сказать, войну глоток.

В течение дня они по нескольку раз переезжали с места на место, следуя туда, где было особенно жарко, и все же основным местом их дислокации был двор здания Академии наук, откуда хорошо просматривался весь приграничный участок. На расстоянии какого-нибудь километра Ахим видел разрушенное здание рейхстага, а чуть ближе — Бранденбургские ворота, недавно отреставрированную и уже успевшую покрыться патиной квадригу. Он чувствовал постоянную близость Эриха, который патрулировал площадь, его издалека можно было отличить от других бойцов в оливково-серой форме благодаря огненно-рыжей шевелюре, вырывавшейся из-под берета.

Прежде всего сейчас требовалась выдержка. Во всех приказах настоятельно предписывалось не поддаваться на провокации. У границы было выставлено три эшелона обороны: в первом — рабочие-дружинники, во втором — отряды полиции и в третьем, на исходных рубежах, — части регулярной армии. Вопрос заключался лишь в том, достаточно ли крепкими окажутся нервы у рабочей дружины.

На следующий день в дружинников полетели первые камни.

На противоположной стороне Потсдамской площади собралась толпа, изрыгавшая брань и проклятия в адрес защитников республики. В бессильной ярости подстрекатели смотрели, как прибывшие на площадь строительные рабочие принялись сооружать вместо колючей проволоки, первоначально натянутой вдоль границы, фундаментальную кирпичную стену.

Над площадью гремела музыка из громкоговорящей установки, уносясь в кварталы близлежащих западноберлинских домов и перекрывая вопли неистовствовавшей толпы.

Только что из репродуктора раздавались эстрадные мелодии, но вот старший лейтенант остановил магнитофон прямо посреди какой-то песенки, и Ахим взял в руки микрофон.

— Внимание! Внимание! — начал он. — Конечно, мы прекрасно понимаем, насколько вы огорчены мерами по охране границ нашей столицы, нашей страны. Но будьте уверены — какой бы вы там ни поднимали вой, вам не удастся поколебать решимость граждан ГДР сохранить суверенность своей республики, и потому кончайте провокации. Если у вас есть хоть капля благоразумия, то идите тихо-мирно по домам. Сегодня как раз начало рабочей недели, так что займитесь делом, ежели у вас таковое имеется…

В ответ на это толпа взревела с удвоенной силой. Старший лейтенант не растерялся и запустил на полную мощь «Песню возрождения» на слова Брехта: «На месте развалин построим новый город»…

Но тут опять посыпался град камней, и рабочим пришлось спасаться бегством. Вслед им раздалось истеричное улюлюканье. Одного из каменщиков ранило довольно серьезно — он не мог идти и с перекошенным от боли лицом звал на помощь.

Сидя в машине, Ахим увидел, как Эрих подскочил к раненому, демонстративно снял автомат с предохранителя и наставил на толпу. Та моментально стихла и подалась, готовая броситься врассыпную: кто поручится, что этот рыжий малый с угрюмой физиономией и впрямь не даст очередь? Однако замешательство оказалось недолгим, и уже вскоре вновь полетели камни.

Группа западноберлинских полицейских в голубых мундирах молча стояла на площади, палец о палец не ударяя, чтобы прекратить беспорядки. Ситуация складывалась критическая…

Первым не выдержал старший лейтенант Вернер Клер, напарник Ахима. Забыв про включенный микрофон и жахнув кулаком по столу, отчего в динамиках раздался звук, похожий на пушечный выстрел, он воскликнул: «Кому как, а мне это уже надоело!» Он повертел ручку полевого телефона и доложил о происходящем в штаб, состоявший из командиров всех трех формирований: рабочих дружин, полиции и армии.

Не прошло и пяти минут, как на площадь примчался газик. Из него выскочил майор полиции. В ту же секунду у его ног упал увесистый булыжник.

Майор стал мрачнее тучи. Приказав Ахиму и Клеру выключить динамики, он подошел вплотную к колючей проволоке и приказал западноберлинским полицейским:

— Кто тут старший? Немедленно ко мне!

Полицейские оторопели от неожиданности и начали совещаться, как им быть в этой ситуации.

— Нельзя ли побыстрее, господа? — нетерпеливо спросил майор.

Наконец от группы отделился один страж порядка и, приняв серьезный вид, направился к границе. Встав против майора, приложил руку к козырьку.

— Что происходит на вашей территории? — рявкнул майор. — Так-то вы несете службу?! Немедленно наведите порядок! В противном случае я… — майор запнулся, покосившись на погоны полицейского, чтобы определить его чин, — доложу об этом старшему вахмистру и потребую наложить на вас дисциплинарное взыскание. Ясно?

Ахим не мог слышать ответа полицейского, но отчетливо видел, как тот покраснел до ушей, круто развернулся, словно по команде «кру-гом», и зашагал к своим. Последовала горячая перепалка с толпой, причем одному из спорщиков пришлось даже заломить руки за спину. Неизвестно, что уж там говорил полицейский, но факт тот, что камни больше не бросали. Вновь подойдя к майору, полицейский вытянулся по стойке «смирно» и отрапортовал:

— Ваш приказ выполнен!

Созерцая эту сцену, Клер буквально помирал со смеху и, превозмогая душивший его хохот, с трудом проговорил:

— Ай да майор, ай да шельмец… Видел бы это старик Райберт!.. То-то бы порадовался на небесах!

— Ты уж прости, Вернер, — сказал Ахим, уже давно перешедший со старшим лейтенантом на «ты», — но кто такой Райберт?

— Был такой, автор дисциплинарного устава восемьсот восемьдесят восьмого года…

Спустя некоторое время обстрел пограничной линии возобновился, правда уже не камнями, а более безопасными предметами — пачками сигарет в яркой упаковке, апельсинами, а один раз кто-то настолько расщедрился, что запустил палкой венгерской салями. Собравшаяся между тем на западноберлинской стороне толпа теле- и фоторепортеров вожделенно ждала, не соблазнится ли кто-нибудь из строительных рабочих, а то и дружинников этими подачками. Наконец один каменщик доставил им такое удовольствие. Он схватил сигареты и колбасу и как бы в знак благодарности помахал ими над головой. Тотчас застрекотали кинокамеры и защелкали фотоаппараты. Но в следующий момент, взяв на мастерок раствора, каменщик замуровал оба подношения в стену. День спустя шпрингеровская «Бильд» написала: события, происходящие в Восточном Берлине, сильно напоминают нацистский концлагерь. Партийные бонзы под дулами автоматов заставляют берлинских рабочих строить стену…

Кстати, с той стороны бросали и газеты соответствующего толка. Глядя на их подстрекательские заголовки, Ахим вдруг вспомнил фразу, вычитанную когда-то у Фейхтвангера в романе «Семья Опперман»: «Учтите, Эдгар, что у наших врагов перед нами одно большое преимущество: всякое отсутствие порядочности. Потому они сегодня и у власти. Они всегда прибегали к таким примитивным средствам, до которых другие попросту не могут опуститься, ибо средства эти немыслимы ни в одной другой стране…»

Разве не о том же самом говорило происходившее в эти дни на глазах у Ахима на Потсдамской площади и, быть может, в еще большей степени на соседней Коммандантенштрассе, где с крыши «Дома Шпрингера» световая газета круглосуточно распространяла ложь? Разве не являлись нынешние события лишним подтверждением слов фейхтвангеровского персонажа о гнусных методах буржуазной прессы? Ну а кто были те люди, которые с полным сознанием порученного им дела перекрыли границу с Западным Берлином? Слесарь Эрих Хёльсфарт, такой же рабочий, как и те каменщики, что клали стену, старший лейтенант Вернер Клер, бывший электрик, и он, Ахим, сын рабочего, надевший теперь форму дружинника.

Вот где была правда. Все они принадлежали к одному и тому же классу, ставшему правящим в этой стране. И Ахим подумал: когда враги переходят в наступление, первой они пытаются задушить правду.

Как известно, Берлин — большая деревня. Когда так говорят, имеют в виду, что здесь можно встретить того, кого меньше всего ожидал. В справедливости этой поговорки пришлось убедиться и Гарри Клейноду.

Спустя два дня после событий 13 августа, поняв, что пора уносить ноги из ГДР, он сел в поезд и направился в Берлин. Поздним вечером он прибыл на Восточный вокзал, откуда до границы было рукой подать. Клейнод неплохо ориентировался в центре, изучив его еще в те времена, когда был снабженцем, и помнил, что здесь, в районе границы, много всяких темных переулков, через которые глядишь и удастся под покровом ночи проскользнуть в Западный Берлин. И тогда — прощай навеки социализм, адью, государство рабочих и крестьян, в котором не то что на виллу с яхтой, но и на цветочный горшок не заработаешь. А запросы у Клейнода были немалые. Его воображение дразнила заветная сумма в 300 тысяч марок. Однажды он был близок к тому, чтобы ее заиметь, но афера лопнула, и он угодил за решетку да вдобавок лишился жены, которая, собственно, и подбила его на опасное дело.

Нет, не собирался он всю свою жизнь оставаться слесарем. Слава богу, он способен на большее, да только как развернешься в условиях плановой экономики, если государство учитывает каждый пфенниг. Клейнода манил свободный рынок, для которого нужна предпринимательская жилка. В кармане его лежало письмо из Дуйсбурга, присланное тем самым фельдфебелем, что однажды пытался спалить завод и сам чуть не сгорел. Конечно, Клейнод не сторонник таких методов, но ради того, чтобы встать на ноги, готов продать душу дьяволу. На первое время он наймется заправщиком на бензоколонку, благо на Западе на чаевые не скупятся, а потом, подкопив деньжат, откроет собственную авторемонтную мастерскую. Ух и заживет же он! Каждое лето, когда в Германии льют дожди, будет ездить в отпуск на Средиземное море, наконец-то повидает мир, а не эти вечно унылые окрестности Магдебурга. Здесь-то у него какие перспективы? Никаких. Разве на комбинате дадут ему, бывшему уголовнику, ход? Дадут, как же, когда типы вроде Хёльсфарта с него глаз не спускают и все в чем-то подозревают. Одна радость — секретарь парткома, ирод, больше всех на него наскакивавший, сам спекся, ну а что это меняет в его положении?

Бежать на Запад Клейнод решил задолго до 13 августа. Мысленно он уже не раз паковал чемоданы, и вот нате — граница закрыта! Он знает этих коммунистов! Коли уж они берутся задело, то всерьез, идут до конца, не страшась никого и ничего. Да, стену они построили на границе мощную. Но чем черт не шутит — вдруг в ней сыщется лазейка?

Ночью под проливным дождем Клейнод прокрался вдоль домов к границе и, вжавшись в тень какого-то полуразрушенного особняка, замер. В нескольких метрах от него расхаживал патруль — добродушного вида старик в форме дружинника и молодой полицейский, несмотря на разницу в возрасте, вероятно, старший из них. Пересилив страх, Клейнод вышел из укрытия и приблизился к патрульным.

— Здорово вы, ребята, границу перекрыли. Молодцы.

— Да, давно уже пора было.

— Дождь-то хлещет! Как из ведра.

— Это точно, — сказал полицейский, вытирая мокрое лицо, — однако здесь вам находиться нельзя. Попрошу покинуть погранзону.

— Какая погранзона? Вы что, ребята, не свои, не рабочие, что ли?

— Рабочие, рабочие, — успокоил старик. — Я так с кабельного.

— Слава богу. А у меня такая беда: жена в Западном Берлине захворала, в больницу положили. Вы уж пропустите меня.

Патрульные вздохнули, но ничего не ответили. Старик достал носовой платок и высморкался.

Клейнод занервничал. Теперь или никогда, подумал он и, вытащив бумажник, отсчитал пятьсот марок.

— Вот, держите, чтоб и вы в обиде не были, — сказал он. — Столько достаточно?

Лицо старика было непроницаемо. Клейнод добавил еще сотенную.

— Да, теперь достаточно, — сказал полицейский и вдруг наставил на Клейнода автомат. — Вы арестованы.

Эриха Хёльсфарта разбудили среди ночи:

— Задержан перебежчик, утверждает, что с вашего завода. Можешь опознать?

И вот Эрих увидел перед собой Клейнода, испуганного, жалкого, растерянного.

— Гарри, Гарри, — после долгой паузы сказал Эрих. — Вот же бес тебя попутал! Теперь будешь отвечать: перед законом и перед коллективом.

Позже, когда все страсти вокруг Берлина уже улеглись, участники событий еще долго вспоминали подробности тех августовских дней. Но вот уж кому почти нечего было сказать, так это Франку Люттеру. Находясь в обществе Эриха и Ахима, он испытывал тайную досаду оттого, что вынужден был молча внимать их рассказам, и, возможно, именно поэтому чуть что — лез в бутылку, цеплялся к каждому слову, ловил на мелких неточностях: Аденауэр, мол, посетил Западный Берлин не такого-то числа, а такого-то и американские танки были вовсе не там-то, а там-то.

— Говоришь, американцы подогнали танки к Чек-Пойнт-Чарли? — кипятился Эрих. — Было дело. Но и возле Шиллингбрюкке они тоже были. Уж как-нибудь я-то знаю, и не надо со мной спорить.

Хоть Ахим, как очевидец, и подтверждал сказанное Эрихом, все равно Франк не верил обоим, усматривая в их словах эдакое фанфаронство, желание выставить себя героями. Да что уж такое они могли видеть, думал он про себя, стояли себе как истуканы на одном месте и буравили глазами стену, тогда как он… Вот именно — неужто в ответственнейшие для республики дни, когда удалось сохранить мир в Европе, он сидел сложа руки?! В глубине души (вслух он это не решался высказывать) он был уверен, что и на сей раз его вклад в это великое дело был гораздо больше, нежели Ахима и Эриха, каких-то двух рядовых «ополченцев», а уж между его и их информированностью так вообще сравнения быть не могло. Поднятый среди ночи с постели, он был тотчас назначен ответственным за экстренный выпуск «Вархайт», и впоследствии все официальные сообщения, связанные с событиями тринадцатого августа, попадали на газетную полосу не иначе как после его визы. В каждый номер он писал редакционные комментарии к очередным сообщениям из Берлина, так что и об инспекции Аденауэром границы, и о провокации американских танков был осведомлен лучшим образом. Но всего этого он не имел права открывать Эриху и Ахиму, как, впрочем, и того, что его работа по освещению берлинских событий была, так сказать, прощальным редакционным заданием. Ему предстояло серьезное повышение по службе: Клуте Бартушек шел на место Кюнау, а он, Франк, на место Бартушека, в окружной комитет партии. В принципе решение было уже принято, но, чтобы не вызывать ненужных пересудов, держалось в строгом секрете. Но была еще одна, более существенная тайна, в которую был посвящен Франк: металлургический комбинат прекратит выпуск прежней продукции, низкошахтные печи будут загашены и отправлены на переплавку и уже в будущем году на месте старых заводских корпусов поднимутся новые, ориентированные на производство металлоконструкций. Завод сделал свое дело — завод может уйти. ПЕРЕПРОФИЛИРОВАНИЕ, ТЕХНИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ — вот что теперь стояло в повестке дня.

Франка так и распирало поделиться этими новостями. Он бы точно утер нос Ахиму и Эриху, переключил бы все внимание на себя. Но он молчал и только загадочно улыбался, всем своим видом выражая превосходство.

Все это было еще впереди, а пока же Эрих Хёльсфарт и Ахим Штейнхауэр находились в Берлине, шла вторая неделя их боевой службы. Да, именно боевой: обычные летние сборы неожиданно обернулись самой настоящей бессрочной мобилизацией, и каждый день оба они могли убедиться в том, что были здесь необходимы.

Особенно тревожными и потому требовавшими повышенной бдительности были ночные патрулирования, но — что поделать! — как раз тогда-то и лезли в голову разные посторонние мысли, о приятном и неприятном, чем наполнена жизнь любого человека. Во всяком случае, Эрих часто спохватывался, что думает совсем не о том, о чем нужно думать патрульному, и, стряхнув с себя мечтательность, крепче сжимал приклад автомата.

Вчера он получил от Хальки письмо на нескольких страницах, звучавшее как-то очень уж ласково. Она понимает, писала она, что произошло, да и ее коллеги одобряют меры правительства, горячий ему, Эриху, от них привет, она гордится им, помнит о нем, и он не должен из-за нее беспокоиться… Каждая строка ее письма дышала вниманием и заботой. Вот уж точно, думал Эрих, нет худа без добра. Их внезапная и порядком затянувшаяся разлука, его служба на границе лицом к лицу с бандитами и провокаторами, постоянная опасность — все это только укрепило их брак. Не то что когда он ездил в Кузбасс, в страну друзей. И он подумал, что уж на сей раз, когда он вернется домой, она не поспешит расстаться с ним, а наоборот — встретит, как мужняя жена…

Он вспомнил Колю, его адрес: Новокузнецк, еще недавно именовавшийся Сталинском, улица Металлургов. Наверняка Коля в курсе происходящих здесь событий, тем более ему будет интересно узнать кой-какие подробности от очевидца. Сегодня же он и напишет, прямо из казармы, благо переводчик, Ахим, под рукой. Он стал обдумывать текст письма… Знаешь, Коля, Берлин был чем-то вроде проходной комнаты с открытыми настежь дверями. Представь, даже в собственной постели нет покоя, к примеру, только собрался обнять жену и вдруг видишь, как возле тебя возник совершенно незнакомый тебе человек, смотрит, ухмыляется, и откуда тебе знать, что у него на уме — может, он зарезать тебя хочет… Такое положение дел вполне устраивало наших врагов. И тогда мы попросту закрыли нашу квартиру, надежно заперли все двери, и теперь в своих четырех стенах я могу делать все, что вздумается, не опасаясь, что в любую минуту кто-то может ко мне вломиться…

Тревожная тишина ночи днем вновь сменялась истеричными воплями, несшимися с той стороны. Эриха не всегда ставили на Потсдамскую площадь, но, когда ему случалось дежурить здесь, это было сущее наказание. Здесь разыгрывались такие сцены, что даже он при всем своем хладнокровии не раз чувствовал, что вот-вот у него сдадут нервы. Дело было даже не в хулиганах — эти мигом испарялись, стоило ему навести на них автомат. Куда труднее было давать отпор… бабам, тоже старавшимся подлить масла в огонь и порой не стеснявшимся в средствах.

— О, как я хочу коммуниста! Иди ко мне, мой сладкий, переспать с красным — для меня дело чести.

Жгучая брюнетка с фигурой как у тех натурщиц, что красовались на обложках порнографических журналов, летевших через границу вместе с прочей идеологической отравой, прохаживалась перед Эрихом. Судя по ее загару, она только недавно вернулась с курорта. Раздевшись до купальника, она затем сняла и бюстгальтер, обнажив белые груди, выделявшиеся на черном теле.

— Ну что, рыженький, пойдешь со мной? Для тебя я исполню еще кое-что сверх программы. И бесплатно! Ну, давай же, иди!

В толпе хохот, подбадривающие крики.

Тут девица разошлась пуще прежнего: покачивая задом, стала выделывать непристойные движения. Порядком обескураженный, Эрих подумал: не дай бог она еще и трусики сбросит. Вот бы Ахим запустил через усилитель какую-нибудь музыку, да желательно погромче, чтоб не слышать хотя бы текстов этой шлюхи. Но как на грех звукомобиля нигде не было видно, точно агитаторы дезертировали с передовой. Эрих понял, что надеяться, кроме как на себя, ему не на кого.

— Вот что, дорогая, — сказал он, и голос его окреп. — Шла бы ты домой. Да не забудь, как придешь, зубы почистить. А то из твоего рта такие помои льются, что меня, ей-богу, сейчас вытошнит.

Он сплюнул.

Однако, когда день спустя к границе подкатила целая кавалькада сверкающих лаком лимузинов, в сопровождении так же надраенных до блеска полицейских автомобилей и из одного из лимузинов вышел престарелый господин, громкоговорящая установка была на месте — будто она тоже сопровождала важного визитера, но только по эту сторону стены. Тотчас на площадь выехало несколько бронетранспортеров, а бойцы рабочих дружин растянулись в цепь.

Сопровождаемый двумя молодыми, безукоризненно одетыми людьми, следовавшими по бокам от него на почтительном расстоянии, старик устремился к стене и замер в двух шагах от нее. Ветер шевелил его редкие волосы и раздувал светлый плащ. Отделенный от этого человека каким-нибудь десятком метров, Эрих отчетливо видел его морщинистое, дряблое лицо с тяжелыми мешками под глазами, — лицо, показавшееся ему почему-то знакомым. Позднее, когда в громкоговорителе-раздался голос Ахима, Эрих понял почему. Да, на газетных фотографиях, сильно подретушированных, человек этот выглядел куда привлекательнее, чем в жизни. Исторический момент, подумал Эрих, ты должен запомнить его во всех деталях.

— Мы приветствуем первого в истории Германии канцлера, презревшего единство немцев, — прогремел над площадью басок Ахима. — Или, может, это не так, господин Аденауэр?

«Науэр… науэр», — отозвалось эхо.

— Перелистаем страницы давнего и недавнего прошлого. Декабрь восемнадцатого года. Вы были тогда обер-бургомиетром Кёльна. Вот что дословно вы говорили французскому майору Даниэлю Берже: «Мы готовы отделиться от Пруссии… Я уполномочен просить вас сделать соответствующее предложение. Со своей стороны гарантирую полное сотрудничество». О чем шла речь? Уже в те годы вы выступали во главе сепаратистов, действовавших в интересах промышленных магнатов Вестфалии и Пфальца и пытавшихся основать под протекторатом Франции так называемую Рейнско-Вестфальскую республику… Между прочим, одним из ваших тогдашних компаньонов по этому неблаговидному делу был Теодор Хейс, до недавнего времени президент Боннского государства…

Лицо Аденауэра вытянулось. Он смущенно оглянулся по сторонам, видимо желая что-то пояснить своим спутникам, но голос Ахима, стократно усиленный динамиками, помешал ему.

— С тех пор вся ваша деятельность была подчинена одной цели — расколу Германии, в котором вы видели средство затормозить общественный прогресс в стране. Именно вам принадлежат печальные лавры основателя того сепаратного государственного образования, что именуется Федеративной республикой. Да-да, это вы вновь заверяли 21 августа 1945 года комиссара французской зоны Франсуа Понсе, цитирую: «Не забывайте, что я единственный германский канцлер, предпочитающий единству собственного отечества единство Европы». Спустя два месяца, скрепив своею подписью Парижский договор, вы сделали окончательный раскол Германии свершившимся фактом. Тем самым вы отдали Западную Германию на откуп НАТО, этому агрессивному военному пакту, где заправляют американцы…

Аденауэр заметно занервничал, да и горлопаны на той стороне площади поутихли. Лишь изредка, в паузах, которые делал Ахим, раздавались отдельные, и то довольно робкие, выкрики.

— Разумеется, у вас были единомышленники, господин Аденауэр! Но кто они? Вы сами являетесь членом совета наблюдателей «Немецкого банка» и еще двух десятков крупных концернов. Родственники вашей бывшей жены, урожденной Цинсер, тоже те еще финансовые воротилы. Назвать вам их? Пожалуйста! Джон Шерман Цинсер, директор расположенной на Уолл-стрит «И. П. Морган, и компани» и «Цинсер кемикал компани», Льюис Дуглас, вице-президент крупнейшего химического концерна «Америкен цианид компани», и, наконец, Джон Маклой, главный акционер компании «Жиллет», в недавнем прошлом не кто иной, как комиссар американской зоны оккупации. Вы и детей своих, и племянников даже пристроили на тепленькие местечки в штаб-квартиры крупных монополий…

Гробовая тишина воцарилась над площадью. Звучал только голос Ахима. Эрих же про себя восхищался той оперативностью, с какой его товарищ подготовил свою речь. Но потом вспомнил, что уже читал примерно то же самое в «Вархайт» и «Факеле». Ну-ка, врежь еще этому кровососу, подумал он. Пусть весь Берлин слышит!

— Так что нам доподлинно известно, в чьих интересах вы проводите свою политику. Она подчинена интересам вовсе не немецкого народа, а немецкого империализма, уже дважды ввергшего мир в пучину ужасных войн. Неужели нужны еще какие-то примеры, характеризующие вашу личность?

Ахим умолк. Молчала и толпа на той стороне Потсдамской площади, должно быть ожидая от канцлера опровержения этих обвинений. Но сказать тому было нечего. Тишина стала гнетущей. Эрих отчетливо видел, как затряслись его старческие щеки. Чтобы как-то разрядить обстановку, Аденауэр подошел к стене, потрогал кладку, раздавил пальцами несколько капель еще не высохшего раствора и тихо произнес:

— Какой позор, какой неслыханный позор!..

Повернувшись, он пошел к своей свите, сел в черный лимузин и отбыл.

На следующий день, 23 августа — Эрих точно запомнил эту дату, ибо такое остается в памяти на всю жизнь, — в районе Кёпеникерштрассе произошел опасный инцидент: с западноберлинской стороны на стену устремился на полном ходу американский танк…

За неделю до этого, совершив провокационный марш по транзитным автострадам, в Западный Берлин прибыл пользовавшийся дурной славой 18-й пехотный полк американцев и, едва расквартировавшись, немедленно начал столь же провокационные маневры напротив Восточного вокзала, на другом берегу Шпрее. А дурную славу этот полк снискал себе тем, что еще в Мангейме терроризировал население хулиганскими выходками, пьяными дебошами в ресторанах, нападениями на таксистов и изнасилованиями. Об этом писали в свое время даже шпрингеровские газеты, теперь, конечно же, называвшие американских вояк ангелами-хранителями, защитниками свободы и демократии — в западном, естественно, понимании этих слов.

Эрих узнал о военных игрищах американцев еще в казарме, из рассказов сменившихся с дежурства товарищей. По их словам, «наши в долгу не остались»: к Кёпеникерштрассе были подтянуты танки и зенитки, находившиеся в третьем эшелоне. Стало известно, что советские войска также приведены в состояние повышенной боевой готовности.

С конца недели американцы по нескольку раз на дню подходили вплотную к границе, ухмыляясь, целились из автоматов в часовых, выкатывали пушки и наводили на стену. Естественно, возле американцев вились репортеры и фотографы из «Бильд», стремившиеся запечатлеть «джи-ай» в воинственных позах и тем самым убедить читателей, что великодушно «одолженные» американским правительством солдаты западноберлинцев в обиду не дадут. В восточной же части Берлина делали свой вывод: от американцев всего можно ожидать.

Эрих был откомандирован к мосту Шиллингбрюкке, где, получив под свое начало батальон рабочих дружинников, должен был охранять наиболее уязвимый участок границы, пока огороженный лишь колючей проволокой и бетонными столбиками. Данный ему приказ гласил: сохранять хладнокровие, не поддаваться на провокации. Несмотря на агрессивные устремления регулярных частей американской армии, правительство республики твердо придерживалось своего решения оборонять границу в Берлине в первую очередь силами рабочих.

Доложив о своем прибытии лейтенанту полиции, бывшему на этом участке за главного, Эрих велел своим товарищам растянуться в цепь от моста до перекрестка Кёпеникер- и Кройцбергштрассе.

День был облачный. Уже чувствовалось, что лето идет к концу. Неожиданно Эрих подумал, что в этом году, по существу, и не заметил августа с его щедрым теплом, тяжелой, какой-то ленивой зеленью, последним цветением трав… Тем более ему был противен город, пыльный, душный, насквозь пропахший выхлопными газами. Вот вернется он домой и в первый же свободный день обязательно поедет с Халькой на природу, куда-нибудь в поля, в лес, чтобы надышаться ароматом мха, грибов, луговых цветов… Собственно, на эту мысль его навел Ахим. Помнишь ли ты еще, спросил он как-то незадолго до заступления на дежурство (а Эрих невольно подумал: до выхода в смену), какой вкус у лесной малины?

И тут по Кёпеникерштрассе помчался американский танк, прямо на колючую проволоку. По обе стороны его башни сидели солдаты, держа наизготове автоматы и даже гранаты.

Лишь в паре метров от пограничной линии танк затормозил, да так резко, что из-под гусениц посыпались искры.

Прозвучала команда на английском языке. Спрыгнув с танка, солдаты встали на колено и навели автоматы на Эриха и его товарищей.

Стоявший возле Эриха дружинник вздрогнул и схватился за автомат. Но Эрих остановил его.

— Отставить! — крикнул он. — Всем сохранять выдержку!

— Дружище, Эрих, они застрелят нас!

— Спокойно, товарищи! Не поддавайтесь на провокацию!

Он испытующе оглядел строй дружинников.

На той стороне защелкали фотоаппараты. Зеваки, толпа которых вечно околачивалась вблизи границы, испуганно прижались к стенам домов.

Эрих тоже чувствовал огромное напряжение, все тело стало ватным. Одна лишь мысль стучала в мозгу: только бы никто не выстрелил, причем он и сам не знал, к кому больше относилось его заклинание — к своим или к противнику. Американцы были в каких-нибудь десяти шагах, Эрих пытался прочесть по их глазам, что они замышляют. Особенно пристально он вглядывался в лицо крайнего справа, судя по нарукавной нашивке — сержанта. Что, если тот решит еще больше накалить обстановку, вспомнив свои ковбойские подвиги где-нибудь на ранчо в Техасе?

Эрих обернулся к стоявшему позади него лейтенанту. Лицо его также выражало и озабоченность, и испуг. Встретившись глазами с Эрихом, он приказал вахмистру:

— Немедленно доложите в штаб, что здесь происходит…

Эрих крепче сжал свой автомат и на всякий случай положил палец на спусковой крючок.

Но американцы не предпринимали никаких действий. Точно вкопанные, стояли они на мостовой и сверлили дружинников глазами. И только танк за их спиной несколько раз поднял и опустил дуло. Гулкий рокот его мотора был единственным звуком, нарушавшим мертвую тишину, воцарившуюся по обе стороны границы.

Так продолжалось несколько минут.

Слух Эриха настолько обострился, что ему казалось, будто он слышит дыхание лейтенанта, А американцы? Дышали ли они вообще? На их непроницаемых лицах под овальными касками не шевелился ни единый мускул. Да ну их к черту, подумал Эрих, пора кончать спектакль…

— Товарищ лейтенант! — крикнул он громко. — Дайте приказ заряжать.

В тот же самый момент, точно по команде Эриха, сержант прокричал по-английски несколько слов. Солдаты вновь повскакали на танк. Стальная громадина взревела, попятилась назад, развернулась и исчезла так же внезапно, как появилась.

ДЕСЯТАЯ ГЛАВА

— Помнишь, между нами был уговор: никогда ничего не таить друг от друга, всегда делиться любыми мыслями, любыми сомнениями. Вот я и хочу поговорить с тобой. К тому же чуть ли не все лето я была одна, столько вопросов накопилось, а обсудить их было попросту не с кем. Моя родня не в счет: ты ведь знаешь, какие это все ханжи, а после смерти отца они мне совсем стали чужими…

Так говорила Ульрика Ахиму, когда они раньше других ушли с торжества, проводившегося в заводском Доме культуры по случаю Дня республики. Еще в фойе она сказала:

— Ты можешь остаться, я не обижусь, но у меня, честное слово, совсем не то настроение, чтобы веселиться. Ты знаешь, меня мало что связывало с отцом, тем более я не вижу никакого смысла в ношении траура, этим пока что еще никого воскресить не удавалось, и все же надо соблюсти приличия: отец есть отец…

Но что было делать Ахиму на празднике без жены? Хоть он и слыл неплохим танцором, тем не менее он и помыслить не мог о том, чтобы танцевать с кем-то, кроме Ульрики. Сам он никого бы приглашать не стал, а пить пиво и закусывать в буфете, куда разом устремлялась вся толпа после так называемого концерта, было для него тоже не бог весть каким удовольствием. Вместе с Ульрикой они отсидели торжественную часть, послушали ораторов, поаплодировали Эриху Хёльсфарту и Герберту Бухнеру, которым вчера было присвоено звание Героя Труда, затем посмотрели выступления акробатов, певцов, но после поэта, в чьих виршах, посвященных празднику, «республика» рифмовалась с «публикой», ушли домой.

Войдя в квартиру, Ульрика кинулась в комнату Юлии — посмотреть, спит ли дочь, и Ахим подумал, что домой она спешила, собственно, лишь оттого, что не хотела слишком долго оставлять девочку одну. До чего же все-таки заботливые существа эти мамаши, подумал он. Потом Ульрика скинула туфли на невероятно высокой шпильке, сняла вечернее платье и положила на трюмо украшения, появившиеся, как заметил Ахим, за время его отсутствия. Это были бусы из настоящего жемчуга, кольцо с рубином и массивный золотой браслет — фамильные драгоценности, которые мать тайком отдала Ульрике в день похорон отца. Такова его воля, сквозь слезы прошептала мать, он завещал драгоценности тебе, а не Ингеборг, потому что был уверен, что она с легкостью продаст их, если ей понадобятся деньги. Скрепя сердце Ульрика взяла драгоценности, твердо решив, что это будет последней уступкой старому миру.

— У меня такое ощущение, — сказал Ахим, разглядывая золотые побрякушки, — будто это по ошибке находится здесь, а не в витрине ювелирного магазина.

Ульрика осталась в одной нижней юбке. Она села с ногами на кушетку и закурила сигарету.

— Как же хорошо дома! — Сделав несколько глубоких затяжек, она добавила: — Не знаю, как на тебя, но на меня все эти официальные речи нагоняют жуткую тоску. Столько в них казенщины, высокопарности, трескотни. Даже Дипольд не смог найти нормальных, человеческих слов…

Ахим бросил пиджак на спинку стула, снял галстук, расстегнул ворот сорочки и с улыбкой подхватил:

— Иные наши товарищи, видимо, мнят себя эдакими вожаками стада овец — куда они пойдут, туда и все за ними. Хотел бы я на них поглядеть, случись им объяснять политику партии в Западной Германии. Там бы даже самая доброжелательная аудитория согнала их с трибуны, если б они по привычке принялись усыплять публику гладенькими фразами…

Говоря это, Ахим прекрасно отдавал себе отчет в том, что может позволить себе подобное вольнодумство только в обществе Ульрики и самых близких друзей. Ибо, отважься он на такие речи, пусть даже из лучших побуждений, в официальном кругу, те же самые ораторы как пить дать заклеймили бы его как изменника родины, как гнилого интеллигента, чуждого делу революции.

Ульрика же обнаружила в его саркастическом замечании несколько неожиданный смысл.

— Вот ты и проговорился, — сказала она торжествующе, с той радостью, какую испытывала на уроках, когда до правильного ответа додумывался какой-нибудь туповатый ученик. — Ловлю тебя на слове. Ты, оказывается, тоже все еще мыслишь категориями единой Германии.

— Не понимаю, о чем ты?

— Ну как же! Говоря о наших горе-ораторах, которым пришлось бы туго в других условиях, ты почему-то назвал не Париж, не Лондон, не Северный полюс и не Америку, а именно Западную Германию!

— Из-за того, что там и здесь один и тот же язык, девочка, это ведь совершенно логично.

— Ничего логичного в этом нет.

— Что ты конкретно имеешь в виду?

Но Ульрика не стала отвечать и пошла в спальню.

— Ты должен меня понять, — сказала она в дверях. — Почти полтора месяца я была одна…

Что она хотела этим сказать, Ахим не понял. Вообще странный какой-то получился между ними разговор. Сперва она пожаловалась ему, что у нее накопилась масса вопросов, которые в его отсутствие ей не с кем было обсудить, а когда он попытался заговорить с нею на эти темы, она попросту встала и ушла. Неужели обиделась? Но на что?! Он ведь ничего такого не сказал. Ей не понравились торжественные речи, в которых было слишком много громких слов и слишком мало дельных мыслей. В этом он был с нею полностью согласен, единственное, что вызвало у него возражение, это то, что она в одном ряду с другими пустобрехами назвала и Дипольда. Фриц говорил, как всегда, толково, рассудительно, взвешивая каждое слово и больше стараясь найти понимание у слушателей, нежели сорвать дешевые аплодисменты. Конечно, он не был Цицероном и актерскими данными тоже не блистал, и все же речь его была неплоха…

Ахим чувствовал, что за словами Ульрики насчет того, что он назвал не Северный полюс и не Америку, а Западную Германию, что-то стоит. Нет уж, моя дорогая, придется тебе выкладывать карты на стол. Коль ты напомнила о нашем уговоре быть друг с другом во всем откровенными, то сама первой и следуй ему. И не бойся ты меня, говори напрямик, что тебе не дает покоя, а то лишь начала и сразу замкнулась в себе…

А что же произошло с Ульрикой? Почему она так внезапно ретировалась? Как уже не раз бывало, когда они касались политики, она испугалась его безапелляционного тона; кроме того, она знала, как легко тут задеть его за живое. Ей хотелось как следует обдумать свои аргументы, чтобы говорить с ним на равных и не ощущать себя эдакой ученицей на экзамене у всезнающего профессора. Дай она волю эмоциям, он бы еще, чего доброго, заподозрил ее в том, что это ее родня обработала. Что же на самом деле было в Хандсхюбеле? Да ничего! На похороны отца приехали из ФРГ его братья — дядя Леберехт и дядя Нейдхарт. Роскошную машину, принадлежавшую первому, вел второй, для которого, как более молодого, дальняя дорога была не столь утомительна. Они прибыли с женами, то бишь с Ульрикиными тетками, она видела их последний раз в Данциге, на каком-то семейном торжестве, кажется на конфирмации Ингеборг. На следующий же день после похорон все четверо укатили домой, извинившись перед матерью, что не в состоянии дольше находиться в «зоне» без крайней необходимости, а уж тем более сейчас, когда Берлин перегорожен стеной, отчего у них, как и у всех нормальных людей, волосы дыбом встают. Это было единственным политическим высказыванием, хотя нет, было еще одно, если его можно считать таковым, сделанное дядей Леберехтом, старшим почтовым советником в отставке: жаль беднягу Герхарда, наверняка в нынешних обстоятельствах он бы не стал больше колебаться и перебрался на Запад, получил бы, как бывший учитель гимназии и германский офицер, приличную пенсию, зажил бы в свое удовольствие… Ну а кроме этого какие были разговоры? Обе тетки не обременяли ее расспросами, видимо уже получив всю информацию о ней, неудачнице, из оживленной переписки с матерью. Дядя Нейдхарт, некогда игравший с нею в лошадки и катавший ее на плечах, также держался надменно, конечно же ни словом не обмолвившись о тех письмах, которые когда-то посылал Ахим на его гамбургский адрес и которые он беззастенчиво вскрывал вопреки всем нормам порядочности, о коих не уставал распинаться всю жизнь.

Нет, эти людишки определенно не могли повлиять на ее взгляды. Ей было ничуть не жаль, что они живут в другой Германии, жаль только, что из-за таких, как они, страна раскололась надвое. Все дело в том, что она переживала за судьбу нации, да только как скажешь это Ахиму, чтобы он проявил к ее словам если не понимание, то хотя бы терпимость?..

Из рассказов его и Эриха она знала, что происходило в Берлине, непосредственно на границе. Узнав о готовящемся визите Аденауэра в Западный Берлин, Ахим тотчас вспомнил о своей давней статье. Он разыскал ее в архиве, снял копию, намереваясь, собственно, использовать ее лишь на политзанятиях для дружинников, а вышло так, что зачитал чуть ли не на весь город… Сам Мюнц поздравил его с удачным выступлением. Не догадываясь, что звучавший из репродуктора голос был голосом Ахима, он заинтересовался, кто этот агитатор, настолько быстро сориентировавшийся в обстановке, что вогнал в краску даже самого Аденауэра. Мюнц поспешил к громкоговорящей установке и, увидев Ахима, крепко его обнял.

Ульрика очень хорошо представляла себе эту встречу, неожиданную и радостную для обоих: умные глаза Мюнца, поблескивающие за стеклами очков, Ахим — сдержанный, одновременно и удивленный, и смущенный. Возможно, он и впрямь стал участником крупного исторического события, а она, к своему стыду, в эти дни находилась в обществе каких-то призраков, шедших за гробом ее отца.

Ахим рассказывал, что не раз, видя у стены вооруженных американцев, вспоминал последние дни войны, когда вот так же готов был вступить с ними в бой. Только в отличие от той поры на сей раз он отстаивал правое дело…

Нет, он не поймет всех ее мучительных сомнений, а потому лучше держать их при себе. Пусть он думает, что она разделяет его удовлетворение оттого, что Германию рассекла хоть и мирная, но, по ее ощущению, навек застывшая в камне граница…

И все же Ахим вызвал ее на откровенный разговор, хотя вскоре и усомнился в его пользе, ибо их позиции не только не сблизились, но еще больше разошлись.

Ульрика никак не могла примириться с расколом Германии.

— Неужели Германия как единая страна навсегда ушла в прошлое? — спрашивала она. — Ведь это ужасно. Летом я хотела съездить в ФРГ, увидеть своими глазами места, которые дороги сердцу каждого немца. Тебе хорошо рассуждать: сам-то ты побывал и в Гамбурге, и со студенческим хором проехал от Мюнхена до Бохума, и с профсоюзной делегацией съездил во Франкфурт. Нет, ты пойми меня правильно: во мне вовсе не зависть говорит, а чувство родины. Знаешь ли ты, где родились Гёте и Шиллер и где они умерли? Можешь не отвечать, это риторический вопрос… Но разве не возмущает тебя как немца, что до сих пор в Трире нет памятника Марксу, в Вуппертале — Энгельсу, в Дюссельдорфе — Гейне, в Годделау — Бюхнеру? Пусть эти города расположены в Западной Германии — неужели мы не имеем ко всему этому никакого отношения? Мы, граждане ГДР, можем считать, что нам крупно повезло: хотя бы Вартбург, Веймар, Айслебен и Виттенберг находятся у нас. Ты хочешь знать, к чему я клоню? Так вот: я твердо убеждена, что общая культура по-прежнему связывает немцев, несмотря на то что национальное единство мы — да-да, мы! — разрушили тринадцатого августа. Язык Гёте ласкает слух капиталистов и поджигателей войны — а среди них есть люди куда образованнее выступавших на праздничном вечере — ничуть не меньше, чем слух коммунистов. Не строй насчет меня никаких иллюзий — я выскажусь со всей откровенностью. Быть может, мы и вправду оказались вынуждены защищаться, но именно это для меня и больнее всего. Больно сознавать, что социализм, как утверждают наши идеологи, всегда только отражает нападки врагов. По-моему, мы сами должны наступать, то есть построить настолько прекрасное, совершенное государство, чтобы не возникало нужды строить стену, отгораживая ею немцев от немцев.

— Ты все сказала?

— Да.

Она откинулась на кушетку, положила руки за голову и задумалась, глядя куда-то вдаль. Наконец-то она высказалась со всей прямотой. Она была благодарна Ахиму, что он выслушал ее внимательно и ни разу не перебил.

Помолчав, Ахим спросил:

— Ты мне сперва ответь, чем тебе не угодил Дипольд? Какую такую трескотню ты нашла в его выступлении?

— Все, что он вещал о тринадцатом августа, мол, какая это важная победа, наконец мы стали полноправными хозяевами в собственном доме и тэ де и тэ пэ.

— А что, разве это не так?

— И да, и нет. Но, как я тебе уже сказала, для меня раскол Германии больше потеря, нежели приобретение.

— Еще совсем недавно, в письме из Хандсхюбеля, ты оценивала это иначе.

— Да, верно, но из духа противоречия против всего того, что говорилось тамошними ворчунами, а еще… из страха за тебя.

— Знаешь, это классический случай для Фрейда, для психоаналитиков. Наверное, только им под силу объяснить, как случилось такое, что ты вдруг повернулась на сто восемьдесят градусов и теперь вину за раскол Германии возлагаешь на нас.

— Выходит, ты считаешь меня просто психопаткой? Очень мило. Да только сказать тебе нечего, кроме как обидеть меня или попытаться заткнуть мне рот.

Он почувствовал, что их спор постепенно переходит в ссору. Конечно, ему следовало быть корректнее, не давать волю эмоциям, но, черт побери, она доводила его своей непонятливостью до белого каления. Чтобы не сорваться на крик, он заставил себя промолчать и уперся взглядом в стену.

Ульрика молча разглядывала его и думала: шестнадцать лет ты живешь с этим человеком, половину своей жизни, и те четыре года, что была с ним в разлуке, уже не в счет. Даже тогда она ни на минуту не забывала о нем, видела перед глазами их прошлую и будущую жизнь, мечтала вновь оказаться с ним рядом, вызывала в памяти его умное, сосредоточенное лицо, то, какое сейчас было перед нею. Ты вышла замуж за хорошего парня, думала она, пусть не Аполлона (в последнее время он несколько располнел), зато совершенно определенно не унылого обывателя. Говорят, нос у мужчины является признаком сильного или слабого характера. Что ж, нос у него маленький, значит, и характер не жесткий, но именно за это она его больше всего и любит — за мягкость, нежность. Мужчины суперменского вида не вызывают у нее ничего, кроме неприязни. Губы его, думала она, словно созданы для поцелуев, а серые теплые глаза — воистину зеркало души, и стоит только ему ласково на меня посмотреть, как я в его власти…

Знал бы Ахим, с какой нежностью думает о нем Ульрика, он бы, наверное, заговорил о чем-нибудь другом, но, коль между ними начался политический спор, он не мог оборвать его на полуслове: ему надо было высказаться до конца. И он сказал:

— Германия оказалась расколота вовсе не тринадцатого августа и вовсе не оттого, что мы поставили в Берлине стену. Полагаю, тебе не надо еще раз объяснять, кто и как годами вел дело к расколу. Кто первым провел денежную реформу? Кто первым основал свое, сепаратное государство? Кто примкнул к НАТО и не реагировал ни на какие конструктивные предложения, начиная от заключения мирного договора и кончая созданием общегерманской конфедерации? Кто?! Ведь не мы же! Всякий раз мы только делали ответный шаг, когда не оставалось другого выбора… А не сделай мы его, это было бы равносильно отказу от построения социализма, капитуляции перед монополиями. Ты бы этого хотела, да?

В глазах Ахима плясали злые искорки. Весь он стал какой-то чужой, холодный.

— Конечно, я этого не хочу, — ответила Ульрика. — Как ты вообще можешь задавать мне такой вопрос?

— В таком случае давай смотреть правде в глаза, всей правде, а не какой-то ее части. Оба германских государства в нынешнем своем виде, к счастью или к несчастью, олицетворяют собой лишь то, что столетиями разделяло всякую нацию, а именно наличие двух классов — богатых и бедных, эксплуататоров и эксплуатируемых. Да, на Западе и на Востоке Германии живут те же немцы, но только в разных частях страны — разные правящие классы. В истории такого еще не бывало, это шаг вперед, победа для всех угнетенных — для миллионов простых немцев. И даже если среди этих миллионов людей есть тысячи таких (прежде всего на Западе), кто не может или не хочет взять это в толк, то сам факт от этого не изменится. Жаль, что к этой политически темной массе принадлежишь и ты.

Ахим сделал паузу, поняв, что теряет над собой контроль. Он увидел, как Ульрикины глаза расширились от удивления, а может, и ужаса.

Да, она была напугана — не столько самой его тирадой, которой она не могла отказать в логичности аргументов, сколько его гневным голосом, враждебностью по отношению к ней, его жене. В один прекрасный день, подумала она, он возненавидит меня, если я буду мыслить не так, как он.

— Извини, — сказал он более мягко, — но и я хочу, чтобы у тебя не было на мой счет никаких иллюзий. К твоему сведению: для меня Бонн уже значит не больше, чем Вена. Нет, я не хочу сказать, что воспринимаю столицу ФРГ как нечто очень далекое, вроде Филиппин или Северного полюса, однако я ничуть не переживаю из-за того, что там, «у них», остался дом, где родился Бетховен, точно так же как мне смешны были бы чьи-нибудь попытки «изъять» Моцарта из немецкой культуры на том основании, что он умер в Вене, или Генделя — потому что он творил в Лондоне. Лично я не абсолютизирую, так сказать, национально-территориальные различия. Я вообще не понимаю, почему культура рабочего класса не должна относить этих корифеев к тем фундаментальным традициям, на которых она, собственно, и зиждется, тем более что нравственное значение их творчества, их гуманистические идеалы, желание, чтобы народы всегда жили в мире, вполне отвечают духу социалистического искусства… Лишь одно я решительно отвергаю и буду отвергать: когда за сентиментальной болтовней о немецкой нации забывается все то, о чем страстно мечтали и за что боролись в каждом эксплуататорском государстве народные массы и их вожаки — повешенные, колесованные, четвертованные, расстрелянные, начиная со времен Великой крестьянской войны и кончая Бухенвальдом… У них тоже были свои представления о нации, но «своими» они считали только тех, кто боролся за их освобождение от социального неравенства и политического гнета. И не думай, что у буржуазии когда-нибудь были другие мерки. Несмотря на все свои нынешние крокодиловы слезы, она кликушествует о единстве отечества и нации лишь до тех пор, пока отечество это подчиняется ее господству, пока такая нация позволяет иметь баснословные прибыли.

Он умолк. Она ощутила, что он ждет от нее какой-то реакции, какого-то ответа. Но слова застревали у нее в горле. Опасения, что ей трудно будет тягаться с ним в споре, подтвердились. Она чувствовала себя посрамленной, так, будто он утер ей нос, продемонстрировал свое полное моральное и интеллектуальное превосходство. В душе у нее было даже не беспокойство, не печаль, а какая-то пустота, пустота и зависть, что он так непоколебимо убежден в своей правоте, что во всех этих сложных вопросах не ведает никаких сомнений. Нет, думал в свою очередь он, я не могу уступать лишь потому, что люблю ее. Полуправда всегда хуже лжи, ибо ее трудно распознать, невозможно опрокинуть одним-двумя сильными аргументами. Прошу тебя, Ульрика, не молчи, скажи что-нибудь… Она же думала: уж больно просто смотрит он на вещи, все у него делится на черное и белое, но ведь есть и что-то другое, третье, и пока что еще никто не сумел доказать, что в тот или иной критический момент история не могла сложиться иначе…

В эту ночь им было трудно лечь в одну постель, во всяком случае, Ульрика долго не могла сомкнуть глаз. Позже, убедившись, что Ахим спит, она осторожно встала и постелила себе в другой комнате.

Часть третья

ДЕЛО, КОТОРОМУ МЫ СЛУЖИМ

ПЕРВАЯ ГЛАВА

В октябре стало известно: металлургический комбинат будет перепрофилирован, как гласило новое, еще непривычное слово. Едва разнеслась эта весть, город, насчитывавший уже шестнадцать тысяч жителей, заволновался, забурлил. Оно и понятно: три четверти городского населения были так или иначе связаны с комбинатом, то бишь с его низкошахтными печами, так что судьбы людей оказались в прямой зависимости от судьбы печей. Даже окрестные села и те испытывали нервозность, не зная, что сулит им завтрашний день города.

А между тем причиной всех этих панических настроений, как всегда в таких случаях, послужило отсутствие гласности, ибо о перепрофилировании комбината люди узнали не из официального сообщения, а по слухам. Тем камнем, который потащил за собой лавину, явилось трагикомическое происшествие на уже упоминавшемся празднике по случаю Дня республики. А случилось вот что.

Веселье было в самом разгаре. На танцплощадке было не протолкнуться, дым стоял столбом, мужчины поснимали пиджаки, кое-кто уже порядком захмелел, в том числе и бригадир коксовиков Мулле Вамсбах по кличке Кактус, и в трезвом виде не очень жаловавший свое прозвище, а в пьяном так вообще его на дух не выносивший. Пока Вамсбах сидел за столом и принимал очередную рюмку, некий элегантно одетый молодой человек с загорелым лицом отплясывал с его женой — пышнотелой блондинкой, имевшей, как и ее муж, «цветочное» прозвище — Азалия, хотя, конечно, никто ее в глаза так не называл.

Вот уж поистине жизнь — лучший драматург! Как часто бывает, что из какого-нибудь сущего пустяка рождаются вещи прямо-таки судьбоносного значения!

По роковому стечению обстоятельств дебелая жена Вамсбаха работала в заводской оранжерее и в силу своей профессии, естественно, разбиралась в цветах. Знала она и то, что название цветка «азалия» взято из древнегреческого и в переводе на немецкий означает нечто вроде «худышка». Но в отличие от большинства присутствовавших в зале молодой человек не был посвящен в такие биографические подробности своей партнерши по твисту и потому, услыхав, как кто-то назвал ее Азалией, решил, что таково ее законное имя. В полночный час, после, должно быть, уже двадцатого танца кряду, он прошептал ей на ушко:

— Давай перейдем на «ты», зови меня Зигги, а я буду, если ты не против, звать тебя просто Азалией.

Не расслышав толком в грохоте оркестра, что говорит сей донжуан, но поняв по его воркующему голосу, что, видимо, нечто приятное, жена Вамсбаха кивнула. Когда же во время томного танго она отчетливо услышала, как, прижимаясь к ней, он бормочет «О, моя Азалия!», она оттолкнула его и злобно спросила:

— Ты что, сбрендил, что ли? Танцуешь со мной, а вздыхаешь по какой-то Азалии! Или ты меня спутал с кем-то? Меня зовут Сибилла!

В праведном гневе она устремилась к своему столику. Сообразив, что он сморозил что-то не то, и желая разрядить обстановку какой-нибудь шуткой, молодой человек последовал за нею и в тот момент, когда барабанщик на сцене выдавал дробь, громко прокричал:

— Из-за чего ты так обиделась? Азалия — прекрасное имя! Я же тебя не кактусом назвал!

Тут жена Вамсбаха разъярилась пуще прежнего. Обернувшись к мужу, своими торчащими вихрами действительно напоминавшему кактус, она возопила:

— И ты терпишь, Мулле, что нас с тобой так оскорбляют? Что какой-то прохвост потешается над нашей внешностью?

Музыка оборвалась. Все повскакали с мест и уставились на Мулле, ожидая, как он поступит с обидчиком. Поняв, что у него нет иного выхода, как быть героем, Мулле с грозным видом поднялся со стула, хоть и чувствовал, что едва держится на ногах.

— Молодец! Врежь ему, Кактус! — раздались отовсюду подбадривающие крики.

Поначалу Вамсбах был настроен мирно, однако слово «кактус», пусть и сказанное своими, подействовало на него, как красная тряпка на быка. Он побагровел, сдвинул брови и, испустив нечленораздельный, но воинственный вопль, бросился на соперника, которого, кстати, видел первый раз в жизни. Вероятно, тот был на заводе новеньким. Зигги, однако, оказался не робкого десятка. Приняв боксерскую стойку, он отбил нападение Вамсбаха, благо тот путался в собственных ногах, и изготовился сам провести атаку. Неизвестно, чем бы закончился этот поединок, не вмешайся в дело Герберт Бухнер, один из немногих оставшихся трезвыми в этом зале. На голову выше обоих, он решительно встал между петухами, схватил одного за шиворот, другого за галстук, раздвинул свои могучие руки в стороны и властно произнес:

— А ну, кончай базар! Сегодня такой день, праздник, а вы тут потасовку затеяли!

— Это все он! — пробурчал Вамсбах. — Ишь, решил нас с женой цветочной клумбе уподобить! Я ему такую азалию с кактусом покажу — он у меня сам одуванчиком станет!

— Вы его больше слушайте! — стал защищаться Зигги. — Он сам первый начал. Вы ведь, товарищи, своими глазами видели…

— Цыц и ты, и ты! — пророкотал Бухнер. — Ты, Мулле, тоже хорош, чуть что, лезешь в бутылку. Ну а ты-то, собственно, кто таков? Что-то я тебя раньше не видал, — обратился Бухнер к незнакомцу.

Втянув голову в плечи, Вамсбах покорно сел на место. Зигги, однако, ничуть не был обескуражен вмешательством Бухнера и более того — не выказал никакого пиетета ни к его внушительной внешности, ни к золотой звезде Героя Труда, блестевшей на его пиджаке.

— Я — геодезист, — ответил он с некоторым вызовом.

— Ах, геодезист? Ну так тебе тут, среди заводских, подавно делать нечего.

— Ошибаешься, Бухнер. К вашему заводу я как раз имею непосредственное отношение. На следующей неделе мы начинаем здесь съемку местности. Приди мы сюда на год раньше, может, и не было бы в твоем цехе аварии и шея у тебя была б сейчас в порядке, а не наперекосяк.

— Ах ты, шут гороховый! — взревел Бухнер. — Ты и надо мной подсмеиваться вздумал?!

Лицо его, рассеченное широким, еще не совсем зарубцевавшимся шрамом, тянувшимся по правой щеке, налилось кровью.

— Ничуть. Просто ставлю вас в известность, что мы присланы сюда подыскать место для будущих цехов.

— Каких таких цехов?

— А вы что, ничего не знаете? — Зигги сделал паузу, наслаждаясь удивлением слушателей, после чего сообщил сногсшибательную новость: — Печи-то ваши пойдут на слом. Комбинат будет перепрофилирован на выпуск легких металлоконструкций, станет головным предприятием отрасли.

Это услышали все находившиеся в зале.

Что тут началось! От былого праздничного настроения не осталось и следа, все заголосили, заволновались, и, даже несмотря на все попытки Дипольда и нового секретаря парткома Бартушека, успокоить людей было уже невозможно.

В последующие дни страсти вокруг будущей судьбы комбината не только не утихли, но разгорелись с еще большей силой: возмущение рабочих тем, что судьба комбината решалась за их спиной, было столь велико, что грозило перерасти в волнения, и это, конечно же, не могло не дойти до окружного руководства в Галле, персонально — до Франка Люттера, возглавившего с недавних пор экономический отдел окружного комитета СЕПГ. Ему-то, как старому другу, и позвонил Эрих — узнать, так сказать, из первых уст, от наиболее авторитетного лица, что будет с комбинатом. Франк, однако, ушел от ответа, сославшись на то, что это не телефонный разговор, и пообещав навестить Эриха, как только у него выкроится свободная минута.

Перепрофилирование комбината было для Франка пробным камнем в его новой должности, на которой он сменил (или, может, всего лишь стал преемником?) Бартушека. Щекотливость ситуации заключалась в том, что по должности Франк был главнее Бартушека, на практике же не мог не считаться с его партийным стажем и авторитетом, поэтому справедливо счел, что самое лучшее, если они будут работать коллегиально, дополняя друг друга: один — своими знаниями марксистской теории, другой — огромным опытом практической работы. Установившаяся между ними дружба после печального происшествия с Кюнау только скрепляла их тандем, тем более что партийная этика давно уже отвергла всякое чинопочитание, высокомерие и подхалимство. Закон для коммунистов был один: каждый должен с предельной самоотдачей трудиться на своем участке, творчески осмыслять порученное дело, а если кого и почитать, то не начальство, а исключительно лишь революционную миссию рабочего класса.

Такова была позиция Франка, и она была непоколебима. Ибо он знал, в чем секрет поистине исполинской силы партии: в ее сплоченности, начиная от Центрального Комитета и кончая рядовыми членами, в осознании каждым своей принадлежности к боевому союзу единомышленников, где все друг перед другом равны.

Всего лишь одна беседа понадобилась Франку и Бартушеку, чтобы договориться о будущей работе, о распределении функций. Они понимали друг друга с полуслова. Кабинет Франка помещался на верхнем этаже старинного добротного здания, служившего до войны конторой одного крупного химического концерна. Оттуда, с высоты, ему было достаточно взглянуть в окно, чтобы разом обозреть город со всеми заводами и стройками, входившими в его, Франка, компетенцию.

Однако главной заботой Франка было перепрофилирование комбината в Айзенштадте: экономический бойкот Запада, как не раз повторялось на всевозможных совещаниях, делал это мероприятие совершенно безотлагательным.

Да, низкошахтные печи были уникальным изобретением, позволившим новорожденной республике в первые послевоенные годы получать столь необходимый и столь же дефицитный металл. Задача эта была выполнена, в отличие от многих других стран, где тоже предпринимались попытки добывать металл из бедной руды и бурого угля. Лишь здесь, в ГДР, к изумлению специалистов всего мира, невозможное стало возможным. Металл низкошахтных печей заложил на Востоке Германии прочный металлургический базис. За десять лет со дня основания комбината было произведено почти три миллиона тонн — по масштабам этого региона астрономическая цифра! Но, считал Франк, куда важнее экономической стороны дела была поистине героическая борьба людей за металл, их самопожертвование во имя страны, убежденность в том, что совершенно незнакомая работа окажется им по силам. Пекари, парикмахеры, садовники, крестьяне, батраки становились плавильщиками, шихтовиками, энергетиками, веря в надежность этих своих новых профессий, в то, что они гарантируют им достойную во всех отношениях жизнь. И вот теперь оказывалось, что профессии эти, а стало быть, и люди больше не нужны. Им казалось, что социализм если не предал их, то, во всяком случае, бросил на произвол судьбы. Их завод — «наш» завод, говорили они, — признан ненужным.

Коротко говоря, металл Айзенштадта с точки зрения своей конкурентоспособности на мировом рынке стал нерентабельным. Несмотря на все попытки снизить его себестоимость, производственные затраты оставались непомерно высоки. Конечно, на это можно было бы закрыть глаза, если бы, как в первые послевоенные годы, республике не на кого было рассчитывать, кроме как на себя. Однако к началу шестидесятых годов уже вовсю действовал Совет Экономической Взаимопомощи, все более успешно координировавший развитие промышленности в социалистических странах. В СССР, постепенно оправившемся от послевоенной разрухи, была создана гигантская доменная печь с полезным объемом в три тысячи кубометров, дававшая ежегодно три миллиона тонн чугуна. Отныне республика должна была получать металл из СССР, кроме того, на Одере был построен собственный комбинат, работавший по относительно рентабельной технологии.

Так что́, спрашивается, значили эмоции, вопли, возмущение, проклятия, когда трезвый расчет показывал, что выгодно, а что нет? Время требовало мыслить экономическими категориями, ставить вопрос только так: от чего социализм в выигрыше и от чего в проигрыше. Вот почему низкошахтные печи, какой бы героический ореол их ни окружал, были обречены. Оставалось решить одну-единственную проблему: что будет на их месте.

Хотя решение Совета Министров о перепрофилировании комбината уже имелось, тем не менее логически вытекавший из этого вопрос о будущей продукции повис в воздухе. Споры о ней доходили до самых верхов государственной пирамиды (точнее, оттуда и шли). Всем было известно о разногласиях между секретарем Госсовета и заместителем председателя Совета Министров, отвечавшим за тяжелую промышленность. Первый, некогда стоявший у колыбели комбината, ратовал за его сохранение, второй, никак не связанный с «гигантом на Заале» и потому лишенный всякой сентиментальности, приводил убийственную статистику, доказывая, что он вообще не нужен.

В конце концов было решено, что завод перейдет на выпуск изделий для строительства стальных оцинкованных каркасных конструкций и принципиально нового строительного материала, так называемого газобетона, обладавшего поразительными свойствами: не уступая по твердости камню, газобетон был легче воды, негорюч, его можно было пилить, как дерево, вбивать в него гвозди. Однако на пути к новому производству лежала серьезная, пожалуй, даже главная проблема: тысячи рабочих комбината должны были второй, а кто и третий раз в жизни осваивать новую профессию. Сумеют ли они преодолеть этот психологический барьер? Как им помочь?

Обо всем об этом размышлял Франк, возвращаясь с работы домой. Хотя у него была персональная машина, а до дому было идти полчаса, он неизменно отпускал шофера и шел пешком, наслаждаясь прогулкой в любую погоду. Вот и сейчас — дул ледяной ноябрьский ветер, хлестал дождь, но Франку было хорошо, хорошо еще и от предвкушения домашнего тепла, горячего чая, который ему приготовит Ильза.

Он жил в районе Фогельвайде, в типовом трехэтажном доме, который выглядел, конечно, не столь шикарно, как тот особняк в Лейпциге, однако здесь был уютный садик с кустарником и высокими деревьями. Поначалу Ильза была не в восторге от их нового жилья, но потом сочла, что главное все-таки не в количестве комнат, а в продвижении мужа по служебной лестнице. Ради такого дела она пожертвовала местом редактора в женском издательстве и перешла на внештатную работу, в чем усматривала для себя даже известное преимущество, поскольку могла теперь уделять больше времени детям. Лишь в крайних случаях, когда ей нужно было сдать в журнал статью, она отправляла детей к знакомым и уезжала в Лейпциг, до которого, впрочем, из Галле рукой подать.

Все произошло именно так, как рисовал себе Франк. Едва он переступил порог квартиры, как Ильза засуетилась вокруг него, побежала на кухню ставить чайник.

— Ты, верно, продрог до костей, — сказала она. — Подожди, сейчас я тебе приготовлю настоящий грог, по рецепту моего отца, а он знал в этом толк. Еще бы — капитан дальнего плавания!

Странный она человек, подумал Франк, страсть как любит небылицы! Ведь совсем не романтическая натура, а принимает за чистую монету байки своего папаши — рыбака речной флотилии и давно уже пенсионера. Мне-то зачем мозги пудрить, слава богу, за восемнадцать лет, что мы женаты, я знаю ее как облупленную…

— Сегодня Хёльсфарт звонил, — сказал он.

— Пока не забыла… — перебила она его. — Сейчас расскажу тебе премиленькую историю. Собственно, я хотела рассказать вчера, но ты пришел очень поздно.

— Что за история? Надеюсь, не в духе твоего отца, фантазии которого мог бы позавидовать сам Мюнхгаузен?

— Ты все шутишь? А между тем дело серьезное, и даже очень.

Он отхлебнул глоток, и грог прошел по внутренностям теплой, приятной волной.

— Насколько тебе известно, вчера я была в Лейпциге. Не ругай меня за транжирство, но пообедать я решила в отеле «Астория». И как ты думаешь, кого я там встретила?

— Папу римского или снежного человека.

— Сроду не догадаешься. Хальку Хёльсфарт! Только ты назвал эту фамилию, как я сразу вспомнила.

— Ну и что? Если ты можешь раскошелиться на обед в «Астории», почему ей нельзя?

— Франк! Она была в обществе мужчины! Я даже не сразу это поняла. Но когда я подошла к их столику поздороваться, она вся залилась краской и представила своего спутника.

— Это ее личное дело.

— Как это личное?! — возмутилась Ильза. — Извини, дорогой, но это как раз тот самый случай, когда наносится оскорбление общественной нравственности. Эрих удостоился звания Героя Труда, а жена ему рога наставляет!

— Ну уж ты скажешь! «Рога наставляет»… С чего ты взяла?

— А вот с чего. Ты только меня не перебивай. Не успела я отойти от их столика, как они расплатились и ушли. Сквозь дверь ресторана я увидела, как они подошли к стойке портье и тот дал им ключи. О чем это говорит? О том, что в «Астории» они не просто обедали, а останавливались на ночь!

…В самом деле, Халька Хёльсфарт встретилась с Гротом в Лейпциге еще за день до того, как их застукала Ильза. На встрече настоял Грот, потребовавший объяснений, почему Халька исчезла из его квартиры в то августовское утро. Нам надо серьезно поговорить, сказал он и предложил увидеться в одном из лучших лейпцигских отелей, где забронировал два номера, чем надеялся купить Халькино расположение и вернуть ее любовь. Благими намерениями вымощена дорога в ад, с горечью говорил он несколькими днями позже, после того как Халька, обескураженная неожиданной встречей с Ильзой Люттер, спешно собрала чемодан и отбыла домой. Но и до этого момента, поставившего точку в их отношениях, никакой идиллии у них не получилось. Весь вечер накануне того злосчастного дня они провели в баре, однако Халька уже не испытывала к Гроту никаких чувств — ни восхищения его, как ей прежде казалось, демонической натурой, ни упоения от романтического свидания, ни сладости запретного плода. Собственно, в Лейпциг она приехала с намерением раз и навсегда порвать с Гротом, зачеркнуть эту позорную страницу своей жизни. Несмотря на все его уговоры подняться в номер, она упрямо качала головой и радовалась, что с каждой рюмкой, которую он выпивал для смелости, он в действительности только больше пьянел: глядишь, назюзюкается и физически будет не в состоянии приставать, думала она. Тем не менее ночью он долго стоял под ее дверью, умолял впустить, и лишь из страха, что он перебудит весь этаж, она открыла. Тотчас он улегся в ее постель и стал уверять Хальку, что готов хоть завтра бросить семью и пойти с нею в загс. Когда он уснул, она вытащила у него ключ и перебралась в его номер. На следующий день она чувствовала себя совершенно разбитой, он же был в приподнятом настроении, возбужден и все донимал ее разговорами об их будущей женитьбе, без конца повторяя, что они созданы друг для друга и что им хорошо вместе в постели. Но Халька была неприступна. Он пытался задобрить ее, купил ей в гостиничном киоске французские духи, а на обед заказал самое дорогое, что было в меню. Неужели он не видел, что все его потуги тщетны? Что Халька сунула духи ему в карман, а за столом ни к чему не притронулась? И тут случилось непредвиденное: возле их столика возникла Ильза Люттер. От срама Халька готова была сквозь землю провалиться…

— Что и говорить, жалко Эриха, — вздохнула Ильза. — И самое ужасное, что он ни о чем не догадывается. Я эту Хальку знаю — уж такая хитрющая, любые концы сумеет в воду упрятать.

Франк погладил усы.

— И что ты предлагаешь?

— Ты еще спрашиваешь! Поставь себя на его место. Ты считаешь себя счастливым супругом, а твоя жена спит с другим мужчиной? — Ильза посмотрела на Франка строгим, почти инквизиторским взглядом. — Как друг ты обязан открыть Эриху глаза на истинную сущность его жены. Пусть это будет для него горькой правдой, зато он не будет посмешищем в глазах других. В конце концов, ты обязан это сделать по долгу порядочного человека.

— М-да, — сказал Франк. Хотя требование Ильзы было ему неприятно, он уступил. — Что ж, если ты считаешь, что Эриху от этого будет лучше… Он мне как раз сегодня звонил, и я обещал к нему подъехать.

Быстрота, с какой Франк откликнулся на просьбу о встрече, удивила Эриха. Право, не настолько срочным было его дело, чтобы Франк уже на следующий день примчался из Галле в Айзенштадт, тем более что в телефонном разговоре он сам сказал, что очень занят. Услышав это, Эрих не обиделся. Он понимал, как нелегка жизнь руководящего работника, и был счастлив, что сам трудится лишь руками, не обременяя мозги высшей математикой управленческих дел.

На душе у него было смутно, как, впрочем, почти у всех рабочих комбината. Терзала неизвестность, что будет с заводом. К нему, как к члену профкома, обращались за разъяснениями сотни людей, а что он мог им ответить, когда сам ничего толком не знал? В последние два дня он переживал сложную гамму чувств, но главное — впервые ощутил хрупкость всех тех достижений и идеалов, которые для него раньше и обсуждению не подлежали. Позавчера ему, Ойгену Вильдбаху и Герберту Бухнеру были вручены ордена — но за что? О да, в правительственном указе говорилось: за самоотверженный труд, за работу по усовершенствованию и повышению эффективности низкошахтных печей. А всего через несколько часов он узнал от какого-то проболтавшегося геодезиста, что их металл никому больше не нужен и, следовательно, «гигант на Заале» будет пущен на слом. Так что тогда значили почести, слава, ордена? Уж не было ли это чем-то вроде отступного — им, для кого завод был смыслом всей жизни?

Эрих видел, что Бухнер ошарашен известием о перепрофилировании не меньше его. Они сидели у стойки бара и пытались друг друга ободрить, а на самом деле нагоняли еще большую тоску.

— Давай, Эрих, отошлем наши ордена правительству, — говорил Бухнер, — на кой шут они нам теперь нужны?

Явился Бартушек, с ним Дипольд. Первый начал успокаивать:

— Уж вам-то, заслуженным ветеранам, за свою судьбу тревожиться нечего, разве мы сможем обойтись без вас?

Второй был более категоричен:

— Пока я тут директор, никакого перепрофилирования не будет, только через мой труп. Или вы думаете, мне до комбината дела нет?

— Я здесь задувал первую печь, — ответил на это Эрих. — Сам Отто Гротеволь вручал мне факел.

— А мне было предоставлено почетное право выпустить первый металл из летки, — сказал Бухнер. — Вам-то что, ваши кресла как были, так и останутся, а каково мне видеть погашенные печи, сознавать, что все, над чем трудился, пошло псу под хвост?

Хотя геодезические работы были приостановлены, поскольку никто в министерстве не ожидал от рабочих такого яростного протеста, однако перепрофилирование было решенным делом. Вот тогда, сбитый с толку событиями последних дней, Эрих и позвонил Франку.

— Спасибо, что приехал, — сказал Эрих. — А то я уж грешным делом подумал: все, занесся наш Франк, только мы его теперь и видели.

Франк отмахнулся. Пока что он ни словом не обмолвился о том, что угнетало Эриха и еще три тысячи рабочих комбината. Еще у проходной Франк спросил Эриха, где бы они могли уединиться.

— Что это за тайны мадридского двора? — опешил Эрих. — По-моему, о таких вещах как раз необходимо говорить принародно, во всеуслышание, чтобы у людей была полная ясность.

— Не торопись. Я знаю, как лучше.

Они нашли пустую комнату в Доме культуры, сели. В окна барабанил дождь.

— М-да, старина, — сказал, помолчав, Франк и вонзил в Эриха испытующий взгляд. Потом, откинувшись на спинку стула и погладив усы, заговорил более уверенно: — Мы ведь с тобой друзья, не так ли? Знакомы, можно сказать, всю жизнь, и никогда друг от друга ничего не скрывали….

Эрих нетерпеливо кивнул. Слишком уж долгим было предисловие.

— Видишь ли… Собственно, ради того я и приехал, чтобы поговорить с тобой как товарищ с товарищем.

— Ну так и говори наконец, не разводи антимонии.

— Если б все было так просто!

Глаза Франка вдруг наполнились совершенно непонятным для Эриха сочувствием.

— Ну ладно, — сказал Франк, собравшись с духом. — Ты только приготовься. Халька…

— Опять ты толчешь воду в ступе! За нее можешь не волноваться, с ней все в порядке. Давай же наконец к делу.

— Эрих, Эрих… В этом-то и состоит дело. Она изменяет тебе.

Сердце Эриха екнуло и на секунду точно остановилось. Острейшая боль пронзила его. Он стиснул зубы и застонал, оглохший, ослепший от горя. Словно издалека, доносился до него голос Франка:

— Я выяснил: его зовут Грот, это инженер с ее фабрики. По долгу друга я счел необходимым сообщить тебе это, чтобы ты не был посмешищем в глазах твоих завистников в городе и на комбинате. Если хочешь знать мое мнение — тебе следует немедленно расстаться с этой тварью.

Эрих встал и молча вышел из комнаты. Ему необходимо было побыть одному.

На улице он остановился, закрыл глаза и подставил лицо холодному осеннему дождю. Так никто не мог видеть слез, бежавших по его щекам.

ВТОРАЯ ГЛАВА

Однажды вечером в квартире Ахима и Ульрики раздался звонок — сперва робкий, потом все более настойчивый. Это было на следующий день после рождества, когда все отдыхают после праздников и никого не приглашают в гости, а кроме того, в столь поздний час, когда всякий визит уже неприличен. Подъезд был заперт, так что звонить могли только снизу.

Ахим подошел к заиндевевшему окну, открыл его и выглянул на улицу. В молочном свете фонарей падал мелкий снежок, сверкавший, точно стеклянная пыль.

— Кто там? — крикнул он.

От подъезда отделилась фигура в русской ушанке, и Ахим тотчас понял, кто пожаловал к ним в гости. Он захлопнул окно, взял ключи и сбежал вниз.

У подъезда стоял Эрих Хёльсфарт с чемоданом в руке. Несмотря на темноту, Ахим увидел его лицо — озабоченное, растерянное…

— Вы можете приютить меня? — слабо улыбнувшись, спросил он. — Мне негде жить…

Первым желанием Эриха после разговора с Франком было немедленно бежать домой. Он взглянул на большие часы, висевшие над заводскими воротами, и вдруг сообразил, что Халька должна бы уже вернуться из Граубрюккена, если только опять не встретилась с Гротом. Сама мысль об этом показалась ему чудовищной. Он зашагал под дождем, по безлюдным улицам, стараясь как можно дольше оттянуть возвращение домой, потом забрел в какую-то прокуренную пивную, сквозь мутные окна которой глядел на декабрьский вечер, и с каждой минутой в нем росло ощущение, будто он видит какой-то кошмарный сон. Что, если все это не соответствует действительности, если Люттер, которому он бы сейчас с удовольствием набил морду за интриганство, просто-напросто врет или как минимум ошибается? Да, вот именно: откуда Франку может быть известно о Халькиной измене, если таковая вообще имела место? Как же в таком случае он, Эрих, может предъявлять Хальке претензии, когда у него нет против нее никаких улик? Нет-нет, думал он, в основе всякого брака должно лежать доверие, и я не стану отравлять подозрительностью свои отношения с женой лишь потому, что кому-то что-то померещилось, кому-то приятно видеть, когда у других горе…

Почти месяц Эрих не решался заговорить с Халькой о том, что не давало ему покоя. Невольно он стал следить за нею и, чем больше следил, тем больше задумывался о словах Франка, тем подозрительнее казалось ее поведение — не только теперь, но и в прошлом. Как это он не придавал значения тому, что, когда вернулся из командировки в СССР, ночью она не подпустила его к себе и отвернулась к стенке?.. Перед глазами у него вставала отвратительная картина — Халька в постели с Гротом, и, как он ни силился отогнать ее от себя, она преследовала его вновь и вновь. В своей ревности он подмечал каждый Халькин шаг, дошел даже до того, что начал записывать, когда она уезжает на работу и когда возвращается, как часто вообще уходит из дому и куда… Близилось рождество, а это означало, что они должны были провести наедине несколько дней. И тогда он решил пойти ва-банк.

— Я хочу у тебя кое-что выяснить… Это правда, что ты изменяешь мне с Гротом?

Еще секунду назад была полнейшая семейная идиллия. Они справляли сочельник, пили кофе с испеченным Халькой пирогом, в углу горела елка…

Халька вздрогнула, побледнела и выронила чашку, которую подносила ко рту. Чашка разбилась, черная кофейная жижа растеклась по скатерти и Халькиному платью.

Эрих все понял без слов. И хорошо, что она молчала: любую ее попытку оправдаться он бы только расценил как новую ложь. Значит, все так и было, как говорил Люттер. Откинувшись на спинку кресла и закрыв лицо руками, Эрих простонал:

— Что же ты наделала, что же ты наделала…

Халька зарыдала, слезы буквально душили ее, она не могла взглянуть Эриху в глаза.

— Какая я дура! — выдавила она сквозь слезы. — Ненавижу себя! Можешь не верить, но у меня с этим человеком давно все кончено.

— Давно?

— С августа. С того дня, когда ты… — Она запнулась и вновь зарыдала.

— В таком случае объясни мне, почему тебя видели с ним в Лейпциге в ноябре?

— Не добивай меня! Ты мне должен помочь! Я люблю тебя одного! Можешь меня бить, обзывать последними словами — я это заслужила. — Она зажмурилась и подставила ему лицо, чтобы он ударил.

Эрих отвернулся. Помолчав, сказал:

— Когда мы поженились, я знал, что тебе еще рано замуж, но я думал, все уладится, с годами ты повзрослеешь и мы притремся друг к другу. Наверно, я отнял у тебя молодость. Что ж, тебя можно понять: тебе нужен был человек, с которым бы ты почувствовала себя опять молодой…

— Что ты говоришь, как старик! Уж не такая между нами разница в возрасте! Ах, Эрих, все так ужасно…

Она встала и, заливаясь слезами, ушла в свою комнату. Рождественские дни стали для обоих пыткой. И потому на следующий же день после праздников, когда Халька уехала на вечернюю смену, он, не дожидаясь ее возвращения, ушел к Штейнхауэрам.

Те его ни о чем не спрашивали, и он был им за это благодарен. Они сделали вид, будто это вполне в порядке вещей, когда их близкий друг просит приютить его на несколько дней. Ульрика отвела ему отдельную комнату, постелила свежее белье, освободила в шкафу полку для белья и сказала:

— Перво-наперво приди в себя, успокойся. Все станет на свои места.

Ему было хорошо с ними, хотя от него и не ускользало, что порой он сковывал их своим присутствием и, как ему казалось, был даже в тягость. Но стоило ему как-то заикнуться об этом, как оба в один голос заявили, чтобы он больше не говорил такой чепухи. Тем не менее, чтобы не чувствовать себя нахлебником, Эрих старался быть полезным в доме: поменял прокладки в текших кранах на кухне, провел свет в игрушечный домик, подаренный Юлии родителями на рождество, возил на мотоцикле Ульрику по магазинам, терпеливо ожидая на улице, пока она сделает покупки. Правда, он просил ее выезжать в город лишь в те часы, когда был уверен, что застрахован от встречи с Халькой, и даже на сей счет Ульрика выказывала понимание и такт.

Вечерами Ахим усаживался за письменный стол и работал — сочинял, как он говорил, прозу. По его словам, голая журналистика уже не доставляла ему удовлетворения. Она требовала следовать только фактам, делать упор на событийную сторону явлений, когда же он иной раз давал волю фантазии, пытался мыслить образами, его порыв немедленно гасил Бартушек, точь-в-точь как Кюнау.

Незадолго до Нового года, 30 декабря, Эриха неожиданно вызвал к себе в кабинет Фриц Дипольд. Никто на заводе еще не знал о семейной драме Эриха — Ахим, единственный, с кем он поделился своим горем, умел хранить чужие тайны, — так что вызов Дипольда никак не мог быть связан с его личными делами. Так, впрочем, и оказалось.

— Хочу с тобой поговорить, — сказал Дипольд. — Как-никак мы с тобой старые друзья, вместе здесь начинали, прошли, что называется, огонь, воду и медные трубы. Дело, видишь ли, довольно щекотливое…

Дипольд, заметно похудевший в результате жесткой диеты, сидел, сгорбившись, за письменным столом. Казалось, говорит он с большим трудом. Он несколько раз глубоко вздохнул и потер ладонью сердце.

— Давай короче, Фриц, — сказал Эрих. — О чем речь? О перепрофилировании?

— Да нет… Будто другой темы на свете нет. Для вас это перепрофилирование как красная тряпка для быка.

— Именно так оно и есть. А что ты хочешь, когда три тысячи человек чувствуют себя в подвешенном состоянии, боятся, как бы их за ворота не выбросили?

— А то я не знаю! Ладно, уж ты-то не сей панику. Можешь не волноваться: все это перепрофилирование еще вилами на воде писано. Тут другая имеется закавыка: не знаю, как с одним человеком быть…

— С каким человеком?

— Да с Клейнодом, черт бы его побрал.

Эрих отмахнулся, настолько неинтересен был ему этот субъект. Единственное, что его удивляло, так это то, что им занимается сам директор.

— Клейнод сам заварил кашу, пусть теперь и расхлебывает, — сказал Эрих. — Пойдет под суд как миленький. Ему это не впервой.

— Он уже осужден. На полтора года, за попытку подкупа представителя власти.

— Понятно. А при чем здесь я?

— А вот при чем. Мы хотим взять его на поруки, дать последний шанс вернуться в общество. Куда ж его еще определить, как не в твою бригаду? Ведь ты же с ним не один год проработал. Пусть он под твоим началом и докажет, что готов добросовестным трудом искупить вину перед коллективом.

Чего-чего, а этого Эрих никак не ожидал. Чтобы Клейнод, изменник родины, вновь оказался в его бригаде?! Нет, ни за что!

— Об этом и речи быть не может, — отрезал Эрих. — Я что, нянька, что ли? Будто у меня своих забот нет!

— Что ж, если не хочешь… В таком случае кого бы ты мог предложить вместо себя?

— Не об этом сейчас думать надо, а о том, что с заводом будет, как перепрофилирование отодвинуть. Пока здесь ничего не прояснится, никого я в свою бригаду не возьму. Даже тебя.

— Ты все в одну кучу не вали: завод заводом, а люди людьми, И тут мы должны быть особенно чуткими. Ответь, разве Клейнод, что бы он ни натворил, не рабочий, не отличный слесарь?

— Допустим.

— Ну так и негоже совсем забывать о нем. Давай протянем ему руку помощи. Для меня это вопрос решенный. Короче, бери его под свою опеку и действуй.

Всякий, кто имел дело с Дипольдом, знал, что значит это «действуй»: спорить бесполезно, надо идти и выполнять.

Чем больше Ахим размышлял о событиях на комбинате, тем мелочнее ему казалась склока между сторонниками и критиками перепрофилирования внутри заводской парторганизации. Неужто нельзя найти общий язык, думал он, неужто кто-то обязательно должен бить себя в грудь и утверждать, что он-то и есть истинный коммунист, тогда как его оппонент — противник линии партии? Неужели и впрямь, хотя в партийном уставе и намека нет на подобное деление, одни из спорящих «хорошие» коммунисты, а другие — «плохие»? А самое главное: что значит эта кухонная свара по сравнению с той великой исторической задачей, которая стоит перед всеми и только общими усилиями может быть решена, — освобождение человека и человечества?

Ахим вновь задумался над всем этим, когда в новогоднюю ночь Эрих рассказывал ему о своем разговоре с Дипольдом. Значит, Фриц мыслил так же, как он, Ахим. Каковы бы ни были масштабы экономических перемен, пусть даже насущно необходимых, нельзя терять из виду отдельного человека. Наоборот, диалектика подсказывает: чем круче меняются формы хозяйствования, тем больше должно быть внимания человеку. Потребности экономики должны совпадать с потребностями людей. По мнению Ахима, социалистический способ производства может раскрыться во всей своей полноте, только если создать человеку условия, при которых он сам бы мог полнее раскрыться. Взаимные же наскоки, интриги содействуют чему угодно, но только не этому, и печальная история с Кюнау, когда одним амбициям были противопоставлены другие, служит более чем красноречивым примером…

Стало быть, рассуждал Ахим, пока Эрих созреет для того, чтобы взять Клейнода в свою бригаду, надо помочь ему самому. Но кто же еще может это сделать, как не он? Вот уже неделю его друг жил у них, вместе они встречали Новый год. И наконец момент настал.

В то самое время, когда Эрих изливал душу Ахиму, Ульрика неожиданно встретила Хальку. Ахим уже начал тревожиться, куда запропастилась жена, и успокаивал себя тем, что она, верно, задержалась в школе на педсовете, хотя и странно — педсовет в первый же день после зимних каникул! Он и без того весь вечер был с ребенком, забрал Юлию из детского сада, накормил ужином и теперь старался уложить ее спать, чему она, впрочем, упорно сопротивлялась. Она хныкала, капризничала, требовала мать, которая делает все не так, как он. После довольно продолжительного единоборства, закончившегося в пользу Ахима, он наконец закрыл дверь детской, сел возле Эриха и сказал:

— Ох и тяжела отцовская доля… Конечно, ребенку непросто после стольких дней вольной жизни вновь войти в режим. Нам самим трудно, только в отличие от детей мы не позволяем себе таких воплей.

Что же касается Ульрики, то по пути из школы домой она решила пройтись по магазинам и на одной из торговых улочек неожиданно столкнулась с Халькой.

— Халька! Вот так встреча!

— Здравствуй, Ульрика, — ответила Халька немного растерянно и смущенно, во всяком случае, без обычной своей шумной веселости, заставлявшей оборачиваться прохожих.

После обмена ничего не значащими вопросами и ответами типа — «как дела», «спасибо», «все в порядке» — Халька сказала:

— Я, конечно, знаю, он живет у вас. Слухами земля полнится. Если ты его сегодня увидишь, передай, что в Новый год я сидела одна, как монахиня в келье…

Ульрика взяла ее под руку.

— Вот что, Халька, пойдем куда-нибудь посидим. Я так и так хотела поговорить с тобой. Женщина всегда поймет женщину. Может, пойдем к тебе?

— Нет, нет… У меня нетоплено.

— Халька! — укоризненно сказала Ульрика. — Год назад я, может, тебе бы и поверила, но сейчас я отлично знаю, что у вас, как и у нас, центральное отопление.

— Тебя не проведешь. Если честно, мне просто не хочется идти домой. Там так пусто, одиноко…

— А знаешь что? Давай махнем в «Жемчужину Заале»!

— Что? В «Жемчужину Заале»?!

— А почему бы нет? Я угощаю.

Растерянность Хальки при упоминании этого кафе была вполне объяснима, ибо оно имело репутацию злачного места. Днем там обыкновенно сидели старики и старухи, мирно попивавшие кофе с пирожными, но после пяти вечера кафе превращалось в бар и, хотя мужчин туда пускали только в галстуках, тем не менее там преобладала публика весьма сомнительного свойства. Но Ульрика знала, что говорила. До восьми, как правило, в «Жемчужине» было довольно малолюдно, так что целых два часа они могли провести спокойно, не тратя время и нервы на поиск свободного столика.

Так оно и оказалось. Не успели они сдать в гардероб свои пальто, как еще в холле к ним подскочила официантка, провела в пустой зал, посадила за стол и подала меню.

— Ну а ты-то как живешь? — спросила Халька. — Как дома, на работе?

— Ничего нового, — ответила Ульрика, пробегая глазами меню. — Как у всех: то белая полоса, то черная. Сегодня у нас в школе педсовет был. Не знаю, как в других областях, но в моей, то бишь в народном образовании, похоже, заправляют клинические идиоты. У всех у них на уме только одно: перепрофилирование комбината. Хотя на самом комбинате пока еще толком никто не знает, что он будет выпускать, мы уже обязаны внести коррективы в наши учебные планы. Как нам заявили на педсовете, не следует больше внушать ученикам, чтобы они шли в плавильщики, шихтовики и тому подобное — сейчас спрос на совсем другие профессии, я уж не помню какие. А если кто-то из ребят захочет избрать другую стезю, допустим стать музыкантом, то это следует расценивать как блажь, несовместимую с интересами народного хозяйства. Я не могла слушать подобную чушь, ну и, конечно, высказала все, что по этому поводу думаю. А дома… что тебе сказать?..

Сдвинув рукав пуловера, она взглянула на часы и улыбнулась.

— Юлия, наверное, сейчас по телевизору вечернюю сказку смотрит. Надеюсь, Ахим сумеет уложить ее в кровать без обычных истерик.

— Истерик — с чьей стороны?

— С обеих. Но вот кто действует на Юлию, как успокоительное лекарство, так это Эрих. Ой, прости…

Ульрика осеклась, испугавшись, что сыплет соль на Халькины раны, и потому воздержалась от рассказа еще и о том, как Эрих провел свет в игрушечный домик Юлии и какой это вызвало у нее восторг.

— Слушай, не надо со мной говорить как с больной. Я в деликатностях не нуждаюсь.

И Халька принялась рассказывать о себе, откровенно и беспощадно. Из ее сбивчивых слов Ульрика узнала и о ее давней сексуальной неудовлетворенности, и о невнимании Эриха, всецело поглощенного заводскими делами и работающего на износ, и о ее тщеславном желании стать мастером вопреки воле мужа, который, будучи простым рабочим, воспринимал это как удар по своему мужскому честолюбию, сам же, однако, ничего не предпринимал для своего профессионального роста… Да, она во многом виновата, но, с другой стороны, она тоже личность и тоже хочет чего-то добиться в жизни. Для этого ей нужно понимание, но у Эриха она его не нашла, зато — даже если потом поняла, что ошиблась, — нашла у другого…

Ульрика слушала Хальку и разглядывала ее. Им подали кофе и шварцвальдский вишневый торт, обильно посыпанный шоколадом. На Хальке было какое-то блеклое платье, придававшее ей аскетичный вид. Глаза ее горели, говорила она с болью и вместе с тем радуясь, что может наконец излить душу. Она начала вспоминать прошлое, искать истоки своего разлада с Эрихом, не жалея себя и ничего не приукрашивая. Разволновавшись, она заговорила громко, настолько, что Ульрика была вынуждена попросить ее быть потише, поскольку за соседними столиками на них уже начали оборачиваться.

— В жизни ничего не бывает просто так, — продолжала Халька. — Грот появился у меня не случайно, не мог не появиться.

— И все равно я не понимаю, что же тебя в нем привлекло?

— Если честно, то, наверное, любопытство. А еще… Как женщина я была польщена тем, что меня так страстно желает мужчина — совсем не так, как муж. Насколько он был нежнее, чем Эрих…

— Да, но этим мужчиной двигало лишь удовлетворение собственной страсти.

— А каким мужчиной двигает что-то другое?

Халькины слова покоробили Ульрику. Она и в мыслях не допускала, что сама она могла представлять для мужчины чисто плотский интерес. Нежность, общие интересы, взаимное уважение — вот чем была наполнена их жизнь с Ахимом, и это было для нее в браке главным.

— Но признайся, — после паузы сказала Халька, — неужели тебе никогда не хотелось изменить Ахиму, почувствовать вкус свободы, просто узнать новые ощущения?..

В это самое время всего через несколько переулков отсюда их мужья говорили на ту же тему. Юлия, на радость отцу, наконец перестала хныкать и, казалось, уснула.

Эрих рассказывал Ахиму, какие душевные муки ему пришлось изведать после того, как Люттер форменным образом донес на Хальку. Ахим понимал его.

— Не думай, — говорил он, — будто и у нас с Ульрикой все было гладко. Все, что ты сейчас рассказывал, мог бы повторить и я, и в тех же выражениях. Я отлично знаю, каково это, когда невозможно больше вместе находиться под одной крышей, когда гложет бесплодная ревность, когда земля уходит из-под ног. Мне тоже, как и тебе, хотелось рыдать.

Он стал вспоминать историю разрыва с Ульрикой, и тут Эрих почувствовал, что в успокоении нуждается не он, а его друг.

— Ахим, дружище! В чем ты ее упрекаешь! Ведь это все было, когда вы думали, что больше никогда не встретитесь!..

— Нет, — ответила между тем Ульрика на Халькин вопрос. — Нет. Быть может, я в таких вещах — как бы это поточнее выразиться? — слишком старомодна, но меня бы просто вытошнило от отвращения, если бы меня обнял какой-нибудь другой мужчина, кроме Ахима. Знаешь, я ведь педагог, а стало быть, немного и психолог, так что вижу мужчин насквозь. Любовь для меня — самое святое, и ради любимого я готова на все. Я могу принадлежать лишь одному человеку, так же как и для него не должно существовать никого, кроме меня.

— Ты просто недостаточно сексуальна.

Хотя вокруг них сидели люди, Ульрика не могла удержаться и расхохоталась.

— Вот глупышка! «Недостаточно сексуальна»! И ты употребляешь это идиотское слово — лишь бы не отстать от моды. Кстати, я почти не сомневаюсь, что его придумали не женщины, а мужчины, какие-нибудь сутенеры, торгующие живым товаром. Если ты подразумевала под этим словом нежность, обаятельность, страстность, то со мной все в порядке. Но скажи, приходилось ли тебе когда-нибудь слышать, чтобы слово «сексуальный» относилось к мужчине? Если да, то наверняка к эдаким суперменам, у которых на физиономии ноль интеллекта и от которых лично меня просто воротит.

Когда к их столику подошла официантка, Халька сказала:

— После этого торта так сладко во рту — может, возьмем коньячку? Я угощаю.

— Ну, если тебе так хочется…

— Я всегда тобой восхищалась, Ульрика, тобой и твоей семьей. Она казалась мне образцовой. Теперь я понимаю почему.

— Знаешь, что я тебе скажу, Халька? Порой в перепрофилировании нуждаются не только заводы, но и люди. Подумай об этом.

Им принесли коньяк, но долго рассиживаться они не стали, выпили, расплатились и ушли, поскольку кафе уже начали заполнять завсегдатаи, бросавшие сальные взгляды на двух интересных женщин. Пока они шли к выходу, какой-то пижонского вида молодой человек свистнул Ульрике: «Эй, малышка, иди ко мне!»; вместо ответа она покрутила пальцем у виска. Халька узнала в нем того самого геодезиста, что увивался вокруг Азалии на достопамятном вечере по случаю Дня республики.

На улице валил снег, и они подняли воротники. Дойдя до Ульрикиного дома, увидели, что в гостиной горит свет.

— Наверное, сидят наши муженьки, за жизнь разговаривают, — сказала Ульрика. — Вот что. Поднимись-ка ты со мной. В моем присутствии Эрих тебе слова худого не скажет.

— Ты с ума сошла! — замотала головой Халька. — Зачем мне нужна эта пытка — умирать со страху и со стыда?! Лучше я пойду домой. Знаешь, поначалу хуже всего было сидеть в пустой квартире, а теперь даже приятно. Я хочу побыть наедине с собой.

Тем временем Эрих спрашивал Ахима:

— А ты не волнуешься, что Ульрики до сих пор нет дома? Время-то — девятый час. Ты не допускаешь мысли, что она могла зайти в какой-нибудь бар, ну хоть в ту же «Жемчужину Заале»? Туда многих тянет…

— Дуралей! — воскликнул Ахим. — Она туда сроду не пойдет. Сам посуди, что ей делать в обществе пенсионеров, собирающихся там после обеда? А чтобы провести приятный вечер, так на то у нее есть я. — Несмотря на бодряческий тон, в голосе его, однако, чувствовалась некоторая неуверенность. — Надеюсь, что по дороге с ней ничего не стряслось. Хотя всякое бывает… Ты не помнишь, когда здесь было последнее нападение на женщину?

— Лет десять назад. Один рабочий из Саксонии отличился. Ребята его потом так отделали, что от него живого места не осталось.

В этот момент они услышали, как во входной двери повернулся ключ.

За дни, проведенные у Штейнхауэров, Эрих несколько воспрянул духом, обрел внутренний покой, так что возвращение Клейнода в его бригаду уже не вызывало у него того горячего протеста, что раньше. Конечно, все в бригаде знали историю Клейнода, и все же Эрих счел необходимым еще раз описать им во всех подробностях инцидент в Берлине, когда тот был задержан при попытке нелегального перехода границы и доставлен к нему для опознания.

— Воображаю его харю, когда этот поганец увидел тебя, да еще в форме рабочего дружинника! — не скрывая злорадства, говорил Шиншилла. — Но вот чего я не возьму в толк: на кой шут он нужен в нашей бригаде? Предатель — он и есть предатель. Как говорится, черного кобеля не отмоешь добела.

Когда Клейнод в первый день вышел на работу, Шиншилла был сам не свой — набычился, будто, как в прежние времена, готовился поднять стокилограммовую штангу, и с ненавистью сказал:

— Поглядите-ка на эту заблудшую овечку. Бедняжку бес попутал: был такой сознательный, первый со всякими начинаниями выступал, громкие слова произносил, а сам потом драпануть хотел. Вы как хотите, ребята, а я против того, чтобы его в бригаду принимать. Помяните мое слово, он опять будет воду мутить, нас друг с другом стравливать.

Эрих же вел себя великодушно и демократично — именно так, как предписывали ему Дипольд и председатель профкома. В социалистическом обществе, сказал он, человек человеку друг, товарищ и брат, позволительно ли нам с безразличием относиться к судьбе оступившегося товарища? Надо дорожить каждым. Предлагаю включить Клейнода в нашу бригаду.

Семеро проголосовали за предложение Эриха, трое — против. Клейнод стал членом бригады.

Клейнод безропотно выполнял любое задание Эриха и работал добросовестно. Впрочем, возможно, он просто чувствовал постоянный пригляд, особенно со стороны тех троих, что с самого начала были против него. И хоть держался тише воды, ниже травы, но все его мысли по-прежнему были лишь о сорвавшемся побеге, о том, что, если б ему чуточку удачи, он бы сейчас уже владел бензоколонкой в Дуйсбурге. Проклятая страна! Разрушила хрустальную мечту его жизни. Второго шанса вырваться из этой тюрьмы уже не представится…

Даже горбатый Бойхель и тот скалил зубы, видя, как он, точно побитая собака, плетется по территории завода. К счастью для Клейнода, вскоре все потеряли интерес к его персоне, ибо иная тема будоражила умы — перепрофилирование.

Ни для кого на заводе не было секретом, что Хёльсфарт принадлежит к числу противников перепрофилирования, однако доводы его были скорее из области эмоций, нежели экономики. Мы, говорил он, своими руками построили комбинат, низкошахтные печи, дали стране металл, который позволил ей встать на ноги. Я сам зажигал первую печь, хоть и знал, что не было в ней ни руды, ни угля, а всего лишь дрова, политые бензином. Но я пошел на это не ради того, чтобы втереть кому-то очки, а ради того, чтобы зажечь в людях надежду. И надежда эта сбылась. Так неужели мы теперь можем спокойно согласиться, что низкошахтные печи, наша гордость, будут превращены в металлолом?

Слушавший Эрика Клейнод сообразил, что пора ему выходить из тени и подать голос, благо, то, что он хотел сказать, полностью совпадало с линией партии в лице Бартушека и Люттера — рьяных поборников перепрофилирования. Своим умишком Клейнод быстро раскумекал, что в споре между заводской администрацией и партийным комитетом верх все равно одержит последний.

— Чего волну гоните? — заявил он на следующем же собрании бригады. — Нам-то, слесарям, не один черт, что начальство решит? Будет перепрофилирование, не будет, без нас в любом случае не обойдутся. А кроме того, начальству виднее, что надо выпускать, а что нет, так что нечего нам вылезать. Работай — вот и весь разговор.

— Ишь какой энтузиаст выискался! — молвил Шиншилла. — Пусть Эрих решает, как нам быть. Он нас еще никогда не подводил. Давай, бригадир, тебе слово.

Эрих сразу раскусил демагогию Клейнода. Вспомнил день, когда из-за его подстрекательских речей распалась бригада, вспомнил, как тот, точно так же, как сейчас, пытался внушить ребятам, что они, мол, люди маленькие, всего лишь винтики в огромной государственной машине. Не хватало только, чтобы опять повторилась та же история. Что ни говори, а Шиншилла оказался прозорливее его. Зря он уступил Дипольду. Теперь, когда на заводе такая неразбериха, у него что, нет другого дела, как возиться с этим Клейнодом? И месяца не проработал в бригаде, а уж опять сеет раздоры. Но сегодня, думал Эрих, мы ему знаем цену, и второй раз у него этот номер не пройдет.

— Вот что, Клейнод, — после долгой паузы сказал Эрих. — Может, ты и считаешь себя винтиком, от которого ничего не зависит, но нам судьба завода отнюдь не безразлична и будущее тех трех тысяч человек, что трудятся бок о бок с нами. В этом-то и состоит отличие социалистического государства от капиталистического, куда кое-кто намылился в поисках легкой жизни… Так что привыкай жить по нашим законам, Гарри Клейнод.

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

Итак, Совет Министров принял решение: уже в этом году приступить к демонтажу металлургического комбината с одновременным строительством на освобождающейся площади завода по выпуску легких металлоконструкций, но так, чтобы оба дела шли параллельно и первая печь была загашена не раньше, чем пойдут первые металлоконструкции.

Несмотря на всю рискованность этого решения, ставившего руководство комбината в крайне трудное положение, Клуте Бартушек вздохнул с облегчением. Наконец-то будущее приобрело конкретные очертания: на его стол легли разработанные и утвержденные компетентными лицами бумаги, содержавшие перечень мер, которые ему надлежало претворить в жизнь. В каком бы качестве он ни работал, больше всего он не любил неопределенности директив, хотя, когда было надо, мог действовать и на свой страх и риск. По его мнению, любые партийные и хозяйственные решения должны быть сформулированы так, чтобы исключались всякие разночтения, ведшие только к бесплодным спорам — если да, так да, если нет, так нет.

Член партии с момента образования республики, инженер по профессии, очень скоро перешедший на партийную работу, он воспринимал свои должности в аппарате как дело почетное, но еще более ответственное. Его заметил сам Фриц Бюргман, первый секретарь окружного комитета СЕПГ, и Бартушек до сих пор гордился этим. Он имел репутацию хорошего, надежного работника, чем был обязан своему главному принципу: беспрекословно исполнять любые исходящие сверху решения, даже если при этом надо поступиться собственными воззрениями. Придя на место Кюнау, он остался верен себе, хотя наследство получил незавидное. Достаточно сказать, что за двенадцать лет существования комбината здесь сменилось уже пять секретарей парткома.

И в частной жизни Бартушек был такой же кремень, как на службе. Его жена Марлена, учительница, во всем разделяла его взгляды; между ними были согласие и любовь. Незадолго до рождества они перебрались со своими четырьмя детьми из Галле в Айзенштадт, а уже в январе Марлена вышла на работу — в ту самую школу, где преподавала и Ульрика. Жизнь Клуте была на редкость удачной, в ней не было ни трудностей, ни трагедий, за исключением одной: ему пришлось перенести операцию на гортани, в результате чего оказались повреждены голосовые связки. Лишь благодаря несгибаемой воле и заботливости жены ему удалось специальными упражнениями восстановить голос, пусть уже не такой, как прежде, но по крайней мере понятный для окружающих. Правда, когда он гневался и хотел сорваться на крик, из горла вылетал какой-то жалкий сип, отчего Клуте тушевался и краснел. С другой стороны, из своего физического недостатка временами он извлекал даже известное преимущество: когда ему случалось выступать на людях, аудитория, зная о его слабом голосе, соблюдала приличествующую тишину.

…Сидя у себя в кабинете и перечитывая лежавшее перед ним на столе правительственное постановление, Бартушек соображал, к кому сперва зайти: к Дипольду или к Штейнхауэру. Рассудив, что Дипольд так и так в курсе дела, а Штейнхауэра еще надо проинформировать, он направился в редакцию многотиражки.

Когда он вошел в кабинет Ахима, тот давал задание своему несколько бестолковому сотруднику, который без конца переспрашивал и просил уточнений. Клуте сел, терпеливо дождался конца разговора и, когда сотрудник удалился, сказал:

— На-ка вот, прочти. Постановление Совета Министров.

— О чем?

— Все, брат, приступаем к перепрофилированию. Надеюсь, ты понимаешь, что это означает лично для тебя?

— Догадываюсь…

— Газета должна полностью изменить направление. Отныне главная ее задача — агитировать людей за перепрофилирование, помочь им психологически адаптироваться к новым реальностям…

Ахим слушал Бартушека с большим напряжением: как и всякого, кому приходилось слушать этот хриплый голос, его подмывало откашляться. Но он сдерживался, поскольку понимал, что может тем самым обидеть секретаря парткома.

— Постановление я тебе оставлю до конца рабочего дня — чтоб ты все обмозговал как следует, — продолжал Клуте. — И еще вот что… Пока ты не углубился. Наши жены теперь работают в одной школе. Может, вы как-нибудь выберетесь к нам вечерком? А то как-то совсем тоскливо без общения. Мы ведь в этом городе, можно сказать, чужаки. Между прочим, твоя супруга своим выступлением на педсовете произвела на мою большое впечатление. Храбрая женщина, говорит, не побоялась перед всеми этими строгими дамами взять под защиту двух учеников. Там, видишь ли, какая история: один хочет поступать в консерваторию, мечтает стать вторым Ойстрахом, а другому втемяшилось быть театроведом. Казалось бы, ну и на здоровье, ан нет: в глазах этих горе-педагогов пойти по гуманитарной стезе чуть ли не преступление, обязательно надо быть рабочим: либо плавильщиком, либо — с расчетом на будущее — металлистом. Конечно же, это чушь собачья. Подготовить рабочего не велик труд, зато музыканта, да еще такого, чтобы нас на весь мир прославил, — это, я тебе скажу, задача. Со спортсменами мы носимся как с писаной торбой, хотя музыкант экстра-класса для престижа страны значит не меньше, чем десяток олимпийских медалей. Почему же у нас к людям искусства такое пренебрежение?

Бартушек почти дословно повторил мысли, слышанные Ахимом от Ульрики, что могло означать лишь одно: их жены были союзницами. Он порадовался за Ульрику, но еще приятнее ему было сознавать, сколь выгодно отличается Бартушек, человек широких взглядов, от Кюнау, узколобого догматика. Тем не менее сейчас его больше волновала другая тема.

— К вопросу о газете, — сказал он. — Мне кажется, коль скоро завод меняет профиль, то нынешнее ее название — «Факел» — уже не годится. Что и говорить, «Факел» звучит романтично, есть ассоциация с ленинской «Искрой». Ведь, в самом деле, не назовешь же новую газету «Железобетон». Но что-то придумать надо.

— Знаешь, есть хорошая поговорка: поспешай медленно, — сказал Бартушек. — В таких вещах требуется большая осмотрительность и взвешенность. Самым скверным будет, если мы в своем желании поскорее переналадить производство забудем о людях. Как бы ни важны были производственные задачи, нельзя переступать через человека, ставить его перед свершившимся фактом. Необходимо поговорить с каждым и прежде всего позаботиться о том, чтобы человека устраивала профессия, которую ему предстоит освоить. Тут-то наша газета и способна сыграть незаменимую роль. Ты согласен?

Ахим кивнул. Дня него на этот счет двух мнений быть не могло.

Выйдя от Ахима, Клуте отправился к Дипольду и схлестнулся с ним в резком споре, чего никак не ожидал — теперь, когда решение Совета Министров, казалось, поставило все точки над «i».

С Дипольдом Бартушек был знаком с давних пор и всегда питал к нему искреннюю симпатию. Уже одно то, что в годы фашизма Дипольд был подпольщиком, внушало ему глубокое уважение. К тому же Дипольд зарекомендовал себя опытным хозяйственником, умевшим даже в самых сложных ситуациях находить выход из положения. У экономического отдела, до недавнего времени возглавлявшегося Бартушеком, никогда не возникало никаких трудностей с Дипольдом: он был покладист и сметлив. Тем большее удивление вызывала та непреклонность, с какой он выступал против перепрофилирования.

Войдя в кабинет Дипольда, Бартушек застал его за чтением инструкций, прилагавшихся к правительственному постановлению.

— Кофе будешь? — спросил Дипольд.

— Благодарю покорно — у меня от него уже во рту горько. С самого утра только и делаю, что распиваю кофе.

Дипольд снял очки, закрыл глаза, оперся лбом на растопыренную пятерню и потер виски. Он производил впечатление усталого старого человека.

— Я, конечно, догадываюсь, зачем ты пришел. Хочешь сказать, что к перепрофилированию следует приступать немедленно. Что ж, на то ты и секретарь парткома. Я это без иронии.

Они заговорили о производстве, о текущих делах, больше не касаясь перепрофилирования. Казалось, будто оба прощупывают друг друга, не решаясь высказаться откровенно, чтобы не наступить на больную мозоль. Первым не выдержал Бартушек. В конце концов, он явился сюда не за тем, чтобы заключать с Дипольдом перемирие.

— Вот что, Фриц, к чему эта игра в кошки-мышки? Ведь ты против перепрофилирования. Несмотря на решение Совмина.

Дипольд шумно захлопнул папку с бумагами, как бы давая понять, что и он готов выступить с открытым забралом.

— Верно, отрицать не буду. Тебе известно, что я неоднократно предупреждал о тех пагубных последствиях, какие это может иметь для всей нашей экономики. И сейчас стою на той же позиции.

— А ты не думаешь, что можешь ошибаться? Производство чугуна на этом комбинате убыточно, нерентабельно в сравнении с мировым рынком.

— Именно с этим я и не согласен. Неужели вы все не понимаете, что это близорукий подход? Я знаю, вы считаете меня каким-то сентиментальным чудаком, который прикипел сердцем к этим низкошахтным печам и никак не в силах с ними расстаться. Будто я и впрямь витаю в облаках, не замечая, что на дворе НТР и техника развивается стремительно. Нет, мой дорогой, я все отлично вижу. Возьми же наконец в толк: огромное преимущество нашего способа плавки металла заключается в том, что оно базируется на исключительно дешевом сырье, которого у нас в избытке. Мы же ни от кого не зависим! А что касается рентабельности, если ты под этим разумеешь соотношение затрат и полезной продукции, то ведь и обычные, высокошахтные, домны не очень-то рентабельны. Помяни мое слово, товарищ Бартушек, мы еще горько пожалеем, если так вот легкомысленно откажемся от использования собственных ресурсов. Учитывая международную обстановку, мы отнюдь не застрахованы от новых бойкотов!..

Дипольд заметно разволновался. Как все гипертоники, он украдкой обхватил свое запястье и пощупал пульс. Но чем мог его успокоить Бартушек? Как ни жалко ему было Дипольда, он твердо сказал:

— Все твои доводы бесполезны. Ты обязан подчиниться. Дело это решенное.

В мучительном самоанализе, граничащем с самобичеванием, Халька Хёльсфарт провела еще не одну неделю, прежде чем нашла в себе силы выйти из оцепенения и попытаться самой как-то повлиять на ход вещей. Все больше и больше в ней крепло убеждение, что именно она должна сделать первый шаг, внести ясность в ситуацию и, если только еще не поздно, спасти семью. Что же ее так долго удерживало от этого? Вовсе не гордыня, не ложно понятое чувство собственного достоинства, скорее сама сцена объяснения с Эрихом: необходимость ей, неверной жене, глядеть в глаза своему мужу, которому она причинила столько боли. И все же надежды она не теряла, как ни странно, прежде всего потому, что Эрих старательно избегал ее. Если бы он поставил крест на наших отношениях и хотел развестись, рассуждала Халька, он бы сам объявился и сообщил мне об этом. А пока, значит, еще не все потеряно…

Последнее время Эрих жил уже не у Штейнхауэров, а в заводском общежитии, устроиться в которое ему помог Бартушек, узнавший о его семейных передрягах. В отсутствие Хальки Эрих еще раз наведался домой за своими носильными вещами, что она моментально обнаружила, вернувшись с работы, — такой он устроил беспорядок в шкафу. Впрочем, ничего демонстративного с его стороны в этом не было: просто он по натуре был неряха, за что ему нередко доставалось от Хальки.

И опять у нее защемило сердце. А тут еще пришла от Бернда телеграмма, где он извещал, что наконец-то получил отпуск и в апреле приедет погостить. Насколько можно было понять из шутливого текста телеграммы, Бернд не знал об их разрыве, стало быть, Эрих ничего ему не сообщал. Она тоже избегала в письмах к Бернду малейшего намека на случившееся. Но даже если б она и захотела поставить его в известность, то что бы она могла написать? Что она, да, именно она повинна в страданиях его брата? Она знала, с каким обожанием относится к ней Бернд, как доверяет ей, и потому не смела допустить, чтобы этот жизнерадостный паренек, открытый всему чистому, доброму, так страшно разочаровался в ней, вообще в людях… Он был еще слишком юн, чтобы понимать все сложности, возникающие в отношениях между мужчиной и женщиной. И, наконец, самое главное: перед Берндом она испытывала гораздо больше стыда, нежели перед Эрихом.

Она отправилась на поиски Эриха, прикидывая, где он может быть с наибольшей вероятностью. Едва ли он оставался по вечерам в общежитии — неуютном, навевавшем смертную тоску. Как правило, постояльцы общежитий вечерами расползаются по пивнушкам и кафе, пытаясь найти там хоть какую-то замену домашнему очагу. Стало быть, думала она, придется прочесать все питейные заведения Айзенштадта, не исключая и «Жемчужину Заале», кто знает — хотя, конечно, не дай бог, — вдруг он уже почувствовал себя свободным и ударился в загул?..

Однако ее опасения оказались напрасными. Она обнаружила его в буфете Дома культуры, где он тихо-мирно сидел с коллегами, пил пиво и говорил на какие-то свои заводские темы. Взяв за соседним столом свободный стул, Халька, не говоря ни слова, с уверенным видом подсела к ним.

Перед выходом из дому она долго приводила себя в порядок: накрасила ресницы, напудрилась, нарумянилась. Ей хотелось выглядеть красивой. Она и прическу сделала торжественную — так называемую «халу», отчего казалась старше, строже, степеннее.

От нее исходил обольстительный аромат духов и косметики, который был сильнее даже наполнявшего буфет кислого запаха пива. Товарищи Эриха изумленно уставились на Хальку, а один подмигнул ей и свистнул, верно решив, что дамочке захотелось мужского общества.

Эрих, обомлевший при Халькином появлении, не знал, как и быть. Что бы между ними ни произошло, ему было неприятно, что кто-то смотрит на нее сальным взглядом, и потому, пусть не без некоторого усилия над собой, он сказал:

— Познакомьтесь, это моя жена.

— Черт возьми! Кто бы мог подумать! — смущенно пробормотал тот самый парень, что свистел. — Ты уж меня извини, старина. Но и ты нам всем голову заморочил: кто ж селится в общаге среди холостяков, имея такую жену-красавицу?! Ладно уж, не оправдывайся. Топай домой, раз супруга за тобой пришла, а о чем сейчас спорили, потом договорим.

Красный как рак Эрих встал из-за стола и, попрощавшись с ребятами, вместе с Халькой вышел на улицу.

— Нам надо серьезно поговорить, — сказала Халька.

— Что-нибудь случилось?

— Да. Пришла телеграмма от Бернда, он получил отпуск и скоро приедет на побывку. Мы должны решить, что ему скажем, и, вообще, в каком качестве его встретим — разведенными супругами или…

Эрих ничего не ответил, и они пошли по улице молча.

И вот впервые за три месяца — тот раз, когда он забегал за вещами, не в счет — он снова был дома. Квартира показалась ему какой-то мертвой, чужой, хоть все и стояло на прежних местах: мебель, фужеры и сервиз за стеклами серванта, цветы в горшках на подоконнике, даже фарфоровые пастушки и пастушки, которых Халька всегда считала мещанством и терпела лишь из уважения к памяти его родителей. В то же время он обнаружил, что в квартире царит идеальная чистота, все блестит, а когда Халька отлучилась на кухню сварить кофе, он провел рукой по самой верхней полке стеллажа, и даже там не оказалось ни пылинки. У него защемило сердце — впрочем, с этим ощущением он жил все последние три месяца. Еще никогда собственный дом не казался ему таким чужим и одновременно родным, и он подумал, что если сейчас опять покинет его, то вместе с этим домом для него умрет и часть его жизни, возможно лучшая.

Халька принесла кофе. Он вспомнил, как в день их разрыва они вот так же пили кофе и как Халька уронила чашку, залив платье и скатерть.

— В ванной сломался выключатель, — сказала она, — месяц уже свет не горит.

— Так ты, стало быть, не знаешь, как сможешь посмотреть в глаза Бернду? — И он сам пристально поглядел на Хальку.

Она поставила чашку на стол: на сей раз рука у нее не дрожала.

— Знаю, — ответила она, выдержав взгляд Эриха. — Да, на мне большой грех, но между вчерашним и сегодняшним днем пролегла уже непреодолимая пропасть.

Упоминание о «вчерашнем дне» вновь всколыхнуло его ревность, уязвленное самолюбие, и он не удержался от грубости:

— Ты хотела со мной серьезно поговорить? Ну так сотри для начала штукатурку с физиономии. Смотреть противно.

Она встала, вышла и вернулась через несколько минут уже без макияжа, с распущенными волосами.

— Чего ты вообще от меня хочешь?

— Я понимаю, что не вправе ждать от тебя снисхождения и тем более сострадания. Ты ненавидишь меня, и правильно… Но знай: на всем свете я люблю тебя одного и ничьей любви, кроме твоей, мне не нужно.

Он потупился, никак не ожидая от нее такого признания. Последние слова Хальки совершенно обезоружили его.

— Не знаю, что тебе и сказать… — пробормотал он.

— А ничего говорить не надо. — Она расстегнула платье и обняла Эриха.

— Не томи меня, — прошептала она ему на ухо. — Я хочу от тебя ребенка.

Он понял, что она вернулась к нему навсегда…

Наступил апрель, разом преобразивший землю. Над долиной Заале ослепительно голубело бескрайнее небо, по лугам дул нежный ветерок, несший запахи пробуждающейся природы. С реки, только недавно освободившейся ото льда, тянуло холодом и свежестью, точно от горного ручья, и по утрам, когда на горизонте поднимался пылающий диск солнца, берега ее покрывались серебристой вуалью тумана. Деревья в садах и на бульварах были унизаны жемчугом распустившихся лепестков, казалось светившихся на фоне зеленого бархата молоденькой листвы. Сквозь тяжелую влажную почву буйно пробивалась трава, то тут, то там виднелась бледно-желтая мозаика мать-и-мачехи. В небе восторженно носились первые ласточки, трясогузки торопливо пробегали по земле, выискивая насекомых…

Вот и в это весеннее сказочное утро все настраивало на идиллический лад, как вдруг тишину нарушил властный грохот — по городу шла тяжелая строительная техника. Был понедельник, начало рабочей недели. Как выяснилось позже, чтобы поспеть к началу нового квартала, всю операцию подготовили заранее, и даже в выходные дни согласовывались последние детали. Люди же непосвященные были застигнуты врасплох и потому восприняли происходящее как нашествие страшной железной армады, сметающей все на своем пути. По всей вероятности, эти тяжелые строительные машины были завезены в Айзенштадт по железной дороге, ночью, а состав с ними до поры до времени стоял в тупике. Рано утром их разгрузили, и по улицам города с грохотом покатилась длинная колонна: гусеничные бульдозеры, тягачи, экскаваторы, грейферы и автокраны.

А в это время на большое васильковое поле, что было отведено под строительство нового цеха, стекались люди. Даже непонятно было, откуда они берутся: казалось, будто из-под земли бьет какой-то человеческий родник, постепенно затапливающий поле. Туда же держала курс и вышеупомянутая колонна. Тем, кто находился в этот момент на верхотуре — где-нибудь на каупере или башенном охладителе, — должно быть, оно казалось растревоженным муравейником, такая там царила суета и беготня.

Если для кого-то начавшаяся стройка и была неожиданностью, то только не для Эриха Хёльсфарта. Он узнал о ней еще неделю назад от строителей, бывших своих соседей по общежитию, так что нисколько не удивился, когда на утренней планерке получил задание перебазироваться со своей бригадой на стройплощадку, которая на некоторое время должна была стать основным местом их работы. Совсем иной была реакция людей неосведомленных, в частности Герберта Бухнера, Оскара Винтерфаля и Лизбет Гариш: для них стройка была как гром среди ясного неба. То есть они, конечно же, понимали, что перепрофилирование неизбежно, но то, что оно вдруг бесповоротно началось, повергло их в состояние ужаса и растерянности.

— Надо же что-то предпринять! — заявила Герберту Бухнеру Лизбет Гариш, в панике примчавшись к нему в цех. — Необходимо остановить стройку!

— Ты соображаешь, что говоришь? — несколько опешив от такого натиска, спросил Бухнер. — Ты что, хочешь с правительством бороться? Или, может, предлагаешь нам лечь поперек дороги, чтобы не пропустить машины? Все это без толку.

— Эх вы, а еще мужики называетесь, В мое время парни были не чета вам, размазням. Да я вам про совсем другое толкую: надо сделать так, чтоб считались с нашим братом, рабочим.

Все утро до самого обеда она носилась, как фурия, по цехам, подзуживая людей, мутила воду, постепенно заражая всех своим гневом.

— Толстуха права, — изрек наконец Винтерфаль. — Нехорошо это через наши головы такие дела делать. Печь только загрузили, так что до выпуска время еще есть. Айда, ребята, на стройку, сами во всем разберемся.

Призыв этот с быстротой молнии облетел цеха, и уже через считанные минуты из дверей валом повалил народ. Окружив стройплощадку, сотни людей растерянно глазели на скопление техники, уже начавшей рыть котлован под фундамент будущего сооружения.

Одновременно с экскаваторщиками и бульдозеристами в сторонке плотники собирали из готовых конструкций бытовки для строительных рабочих. Когда толпа подошла к полю, бригадир плотников Хайнц как раз проверял по нивелиру и дюймовой линейке перпендикулярность стен очередного домика. Появление непрошеных зрителей озадачило его. Он вообще терпеть не мог, когда во время работы кто-то стоял у него над душой, и уж тем более ему действовала на нервы куча народа, угрюмые взгляды…

— Это еще что за экскурсия? — с трудом сдерживаясь, обратился он к толпе. — Вам что, больше заняться нечем? Идите, откуда пришли, а если вы там, около своих печей, совсем взопрели, то остудитесь — вон, в реке: вам, похоже, это сейчас больше всего надо.

— Прикуси язык, ты, энтузиаст чертов! Из-за таких, как ты, мы можем без работы остаться! — крикнул ему Мулле Вамсбах, также стоявший в толпе.

— Не останетесь. А вот оскорблять я себя никому не позволю…

— Продажная шкура — вот ты кто!

Тут Хайнц бросил нивелир и дюймовую линейку, выхватил из-за пояса молоток на длиннющей рукоятке и, потрясая им, словно кистенем, с грозным видом двинулся на Вамсбаха.

— А ну повтори, что ты сказал! — в бешенстве прохрипел Хайнц. — Повтори, повтори, ты… — Он запнулся, подыскивая оскорбление пообиднее.

— Кактус! — услужливо подсказал кто-то из толпы, чтобы подлить масла в огонь.

Но в ту же секунду, сообразив, какую реакцию вызовет у Вамсбаха ненавистное прозвище, вперед вышел Бухнер. Все ж таки он был членом партбюро и сейчас счел себя в какой-то мере ответственным за порядок. Расставив ноги и набычившись, одним своим видом осаживая Хайнца, он веско, впрочем, достаточно миролюбиво, произнес:

— Не дури, браток, успокойся. Ты ведь тоже должен нас понимать. Коль ты нашего, рабочего, роду-племени, кончай свою работу. С нами никто из начальства не посоветовался.

— Ну а я-то здесь при чем? — воскликнул Хайнц. — Мое дело маленькое. Нас сюда прислали, чтоб к осени был готов цинковальный цех. А мой закон таков: взялся за дело — доводи до конца, и это так же верно, как то, что меня зовут Хайнц по прозвищу Свистун.

С этими словами он вложил два пальца в рот и оглушительно свистнул. В мгновение ока его окружили плотники из его бригады.

Конфликт принимал угрожающий оборот, и достаточно было малейшего неосторожного слова или движения, чтобы началось бог знает что. Подобно витязям двух войск, сошедшихся на ратном поле, замерли друг против друга Вамсбах и Хайнц, каждый непоколебимо убежденный в правоте своего дела и готовый не посрамить своих рядов.

— Ну и потеха! — засмеялась Марго. — Такое и за деньги не увидишь. Ты на кого ставишь, Лизбет?

Лизбет, однако, было не до смеха.

— Помолчи, дуреха. Я уж и сама не рада, что заварила такую кашу…

В это время к полю на грузовике подъехала бригада слесарей Эриха Хёльсфарта, везя в кузове весь необходимый инструмент. Они соскочили с машины, готовясь приступить к работе на стройке, как то им было предписано. Хотя их и удивило скопление людей на поле, они и предположить не могли, чем оно вызвано, а кто-то даже пошутил:

— Уж не народные ли тут гулянья?

Словом, не чуя худого, они поздоровались с коллегами, откинули борта грузовика и уж собрались сгружать свои причиндалы — всякие там тиски, верстаки, шлифовальный станок и прочее, — как вдруг толпа загудела, награждая их комплиментами и оскорблениями, посылая приветы и проклятия, точно они попали в сумасшедший дом.

— Предатели рабочего класса!

— Молодцы! Добро пожаловать на стройку!

— Катитесь, откуда приехали!

— Эрих, старина! Мы знали, что ты с нами!

— Неужели и ты, Эрих, заодно с бюрократами?!

— Давай, ребята, подсоби строителям! Мы каждому рады!

— Где твоя совесть, Хёльсфарт?

— Не дрейфь, ребята! Плевать нам на этих горлодеров!

— Штрейкбрехеры! Желтый профсоюз!

— От таких и слышим!

— Кто за перепрофилирование, тот против рабочих!

Гвалт стоял невообразимый. Эрих слушал эти дикие вопли, но так и не мог понять, чего, собственно, от него хотят.

— А ну кончай базар! — наконец крикнул он. — По-людски-то вы говорить можете?

Тотчас толпа утихла, и почти одновременно к нему устремились Бухнер и Хайнц.

И тут до Эриха дошло. Он перевел взгляд с одного на другого, понимая, что от него ждут поддержки и четкого ответа.

— Твоя правда, Герберт, — сказал он, и от волнения во рту у него пересохло. Затем, повернувшись к своей бригаде, проговорил внезапно севшим голосом: — Шабаш, ребята. Не будем разгружаться.

Металлурги встретили его слова оглушительными аплодисментами, но не успело стихнуть ликование, как вдруг от бригады Хёльсфарта отделился какой-то человек и направился к плотникам.

Это был Клейнод. Под мышкой он нес коробку с инструментами.

— А ну назад! — заорал Шиншилла.

— Тоже мне командир выискался! Молокосос! — презрительно скривившись, ответил Клейнод.

— В таком случае я тебе приказываю, — сказал Эрих в наступившей тишине. — Поворачивай обратно, Гарри.

— С какой стати? Ты ведь знаешь мою точку зрения: перепрофилирование — дело решенное, и я не понимаю, почему мы должны его саботировать.

Вдруг из толпы полетел камень и угодил в одного из плотников, раздробив ему ключицу. Шиншилла в бешенстве бросился на Клейнода, дал ему по физиономии.

И тут началось.

Хайнц склонился над рухнувшим на землю плотником, расстегнул ему рубашку, чтобы ощупать рану, и когда вынул руку из-под рубашки, то увидел на своих пальцах кровь. Издав страшный вопль, точно индеец на тропе войны, он воздел испачканную кровью руку, как бы давая клятву, после чего схватился за молоток и кинулся на Бухнера. Тот же был настолько ошарашен происходящим, что лишь в последнюю секунду сумел каким-то чудом увернуться от наверняка смертельного удара. Вамсбах и Винтерфаль повисли на своем обезумевшем от ярости бригадире и повалили его на землю. Но это уже не могло остановить град камней, полетевших в плотников. Будучи в явном меньшинстве, те спешно ретировались за стену недостроенной бытовки. Послышался звон разбитых стекол, стук камней о дерево. Однако неожиданно плотники получили подкрепление: со всех сторон поля к ним на выручку бежали строительные рабочие. Поняв, что численный перевес теперь на стороне противника, глазевшие поодаль и потому, так сказать, находившиеся в резерве металлурги также ринулись в бой, но, встреченные ответным градом камней, были вынуждены спрятаться за грузовик слесарей, который для удобства боевых действий опрокинули набок. Женщины давным-давно разбежались. Началась рукопашная. Молча, тяжело сопя и кряхтя, мужчины колотили друг друга с таким сосредоточенным видом, будто выполняли серьезную работу. То был жестокий бой, и никто не хотел отступать.

Но кто-то — как потом выяснилось, Лизбет Гариш — позвонил секретарю парткома.

Бартушек немедленно бросил все дела и помчался на место происшествия, не став дожидаться Дипольда, который должен был вернуться из министерства. Подъехав к полю, Бартушек увидал самое настоящее побоище: летели камни, мелькали дубинки, по земле, сцепившись, катались люди. Выйдя из машины, он с трудом пробился сквозь толпу и взобрался на крышу опрокинутого грузовика.

— Внимание! — просипел он, изо всех сил напрягая свое больное горло. — Внимание! Товарищи! К вам обращается секретарь парткома!

Но никто его не слышал, даже те, что сцепились у самых его ног.

— Немедленно прекратить драку! Остановитесь!

Результат его призыва был равен нулю: никто даже не повернул голову.

Все, что ему оставалось делать, — это с отчаянием взирать на то, как бригады Бухнера и Хайнца по прозвищу Свистун лупят друг друга и как стоящий поодаль Эрих Хёльсфарт молча качает своей рыжей головой и, должно быть, так же страдает от сознания собственного бессилия, как он сам.

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

Когда Маттиас Мюнц приехал в Галле — пока, правда, лишь в качестве инструктора ЦК, но уже с широкими полномочиями, так как должен был в скором времени занять здесь пост первого секретаря окружного комитета, — он столкнулся с ожесточенным сопротивлением металлургов перепрофилированию и потому сразу ощутил себя в своей стихии, иначе говоря, почувствовал, что ему есть к чему приложить силы. Первым делом он сказал Францу Бюргману, что хотел бы съездить в Айзенштадт, недавние события в котором обернулись большими материальными и — что хуже — политическими потерями. Бюргман дал ему добро.

Его возвращению в родные края предшествовала беседа в Берлине, навсегда запечатлевшаяся в его памяти своей исключительной важностью, хоть и была очень коротка, настолько, что он не успел бы выкурить и двух сигарет, если б ему разрешили это сделать во время аудиенции.

Его вызвал Вальтер Ульбрихт, прямо посреди рабочего дня, и член Политбюро Альберт Норден, в непосредственном подчинении которого Мюнц как заведующий отделом находился уже три года, только пожал плечами и поглядел на него своими вечно задумчивыми глазами: мол, наберись терпения, сейчас сам все узнаешь… Спускаясь на лифте на первый этаж, проходя мимо охранников и идя по длинному коридору к кабинету Ульбрихта, он терзался догадками о причине вызова, но так ничего и не мог предположить.

Он вошел в приемную. Едва секретарь доложил о его приходе, как Ульбрихт пригласил его в кабинет. Мюнц толкнул дверь и попал в комнату размером с небольшой зал, обшитую темными деревянными панелями, со встроенными шкафами в глубине. Ульбрихт был в хорошем настроении, по лицу его блуждала почти неуловимая, какая-то лукавая улыбка. Он указал Мюнцу на кресло за длинным столом, предназначавшимся, вероятно, для оперативных совещаний, сам сел напротив и придвинул ему тарелку с бумажной салфеткой и фруктовым ножом. Здесь же, на столе, стояла ваза с яблоками, апельсинами и бананами и стеклянный кувшин с грейпфрутовым соком.

— Обойдемся без предисловий, товарищ Мюнц? — спросил он и тотчас поправился: — Маттиас? Собственно, я хотел у тебя выяснить, готов ли ты выполнить любое задание, какое тебе может поручить партия?

Маттиас кивнул. Невыносимо хотелось курить. Ему стало понятно, что после шутливого вопроса речь пойдет о каком то важном деле, и, чтобы чем-то занять руки, он начал чистить апельсин.

— После такого ответа мне в принципе остается только назвать тебе это задание и отпустить тебя с миром, но… сперва ты должен мне кое-что объяснить. Дело, конечно, давнее, и все же: у тебя два партийных выговора. За что ты их получил?

Маттиас никогда не страдал гордыней и не мнил себя непогрешимой личностью, но в том, что касалось этих двух взысканий, по сей день считал их нелепостью.

— Первый выговор я схлопотал за то, что был в стельку пьян и, когда меня подобрала народная полиция, не мог вспомнить свое имя и все твердил свой концлагерный номер. Было это через несколько месяцев после войны. Я разыскивал девушку, к которой сохранял любовь все двенадцать лет, проведенных в лагерях и тюрьмах, и которую не видел со дня ареста. А когда я наконец нашел ее, оказалось, что она замужем. Позже она стала моей женой. Но в те времена в граубрюккенской парторганизации существовало мнение, что коммунист не имеет права пить ни при каких обстоятельствах.

— А второй выговор за что?

Снова ему почудилась на лице Ульбрихта лукавая улыбка.

— В ту пору я работал в Галле, был главным редактором «Вархайт», ну и, как это у нас водится, отвечал за каждую строчку в газете, вплоть до запятой. Тогда, борясь с церковью, мы вели кампанию за утверждение новых, социалистических обрядов и, естественно, ни словом не упоминали церковь на своих страницах, а тут как на грех в разделе объявлений проскочила чья-то благодарность за поздравления по случаю конфирмации не то дочери, не то сына. Нашлись умники, которые усмотрели в этой мелочи политическую ошибку, и я, чтобы уберечь сотрудницу отдела от гонений, взял вину на себя.

— Ну ладно, забудем твои прегрешения. Между прочим, сам факт твоих взысканий говорит о том, каким же догматичным, если не сказать истеричным, было поведение иных товарищей в сталинские времена… Но к делу. Вот зачем я тебя вызвал. Вчера на Политбюро мы обсуждали кой-какие кадровые вопросы в плане подготовки к съезду партии. Все сошлись на том, чтобы рекомендовать партийной конференции округа Галле избрать тебя на должность первого секретаря. Конечно, при условии, что ты сам не против. Ну так как, согласен?

Он заметил, что от недавней веселости Ульбрихта не осталось и следа, теперь его глаза за стеклами очков в тонкой золоченой оправе стали серьезными и строгими. Что мог ответить Мюнц? Только то, что его место там, куда его направит партия.

— Да, согласен, — не раздумывая, произнес Мюнц. Он торопливо отломил дольку апельсина, так что испачкал пальцы соком, и вынужден был взять салфетку.

— И что же, у тебя даже не возникает никаких вопросов?

— Нет. Впрочем… А что будет с Францем Бюргманом?

— Ты прав, Маттиас. Наш старый верный Франц. Мы должны позаботиться о его здоровье. Силы у него уже не те, чтобы тащить такой воз, хоть он и не хочет в этом себе признаться. Но мы нашли выход из положения. Он будет членом Госсовета. Неужели всей своей революционной борьбой он не заслужил того, чтобы на склоне лет воочию видеть и пожинать плоды своего многолетнего труда?..

Много позже, сидя напротив Бюргмана в его кабинете, Мюнц сообразил, что Франц на несколько лет моложе самого Ульбрихта. Но какое это теперь имело значение? После шестидесяти любой человек в силу естественных законов природы несет на себе отпечаток старости — кто больше, кто меньше. А над Ульбрихтом, казалось, природа была не властна: он так и дышал здоровьем. То ли дело было в том, что он не пил, не курил, занимался спортом, плавал, бегал на лыжах — словом, вел здоровый образ жизни, то ли просто за ним постоянно наблюдали врачи.

Поселившись в гостинице, и, судя по всему, надолго, Мюнц в первые же дни собрал у себя руководство округа: ответственных работников партии, профсоюза и исполкома. Отдельно он встретился с Франком Люттером, информированным лучше других, и проговорил с ним несколько часов. Только после этого он отправился в Айзенштадт на беседу с Дипольдом и Бартушеком, где заодно расспросил Хёльсфарта, Бухнера, Хайнца и других рабочих. Мюнц был достаточно опытен, чтобы тотчас уяснить сложившуюся вокруг перепрофилирования ситуацию. Совершенно очевидно, что Люттер и Бартушек возглавляли лагерь сторонников обновления комбината, а Дипольд и Хёльсфарт — лагерь противников. Но чем больше он слушал тех и других, тем труднее ему было разобраться, кто же больше болеет за дело, ставит интересы экономики страны выше своих собственных. Он понимал, что столкнулся здесь с конфликтом глубокого социального свойства, какие порой возникают в переломные моменты развития социалистического общества. Однако он был послан Центральным Комитетом сюда не затем, чтобы отдавать кому-то симпатии, а затем, чтобы провести в жизнь решение партии, и таковым было — перепрофилирование. Вот почему он должен был поддержать Люттера и Бартушека, ибо объективно правы были они.

Но вот кто был для него полной загадкой, так это Ахим Штейнхауэр. Он не вписывался ни в одну, ни в другую группу и, вообще, казалось, старался от всего держаться подальше — не то из трусости, не то из равнодушия, — такие люди бывают во всяком конфликте. И таких людей Мюнц ненавидел. Однако он не мог себе представить, чтобы именно Ахим принадлежал к этой породе, Ахим, с его горячим темпераментом и чуть ли не романтическим максимализмом, и потому решил приглядеться к нему повнимательнее. Но когда он углубился в подшивку «Факела», редактировавшегося Ахимом, тот стал для него еще большей загадкой.

Так что же двигало Ахимом? Нерешительность? Трусость? Последнее для него вообще не существовало, слово «трусость» для него звучало почти как иностранное, тот же, кто сгоряча обвинял его в этом, лишался его дружбы навсегда. Даже нерешительность была не в его характере. Он давно сделал свой выбор, самое позднее — в день кровавого побоища на стройплощадке, однако к своему решению он пришел совсем не так, как Люттер, Бартушек, Дипольд или Хёльсфарт.

Он прибыл слишком поздно. О том, что стряслась какая-то беда, он догадался, по вою сирен «скорой помощи», внезапно огласившему заводскую территорию. Он опрометью выскочил из кабинета, решив, что в одном из цехов опять авария, но, заглянув по дороге в партбюро, узнал от секретарши о событиях на стройплощадке и о том, что Бартушек уже там. Зрелище, представшее его глазам, потрясло его, произвело куда более гнетущее впечатление, чем все виденные им прежде аварии в цехах. Хотя драка уже прекратилась, самый вид стройплощадки — перевернутый грузовик, разбитые бытовки, изувеченные станки — свидетельствовал о разгуле грубой силы, о взрыве слепой ярости, с какой люди (еще недавно он бы сказал — братья по классу) кидались друг на друга. Раненых было великое множество. Одних перевязывали здесь же, на траве, других увозили в больницу.

На душе у Ахима было хуже некуда. Случившееся просто не укладывалось в голове. Кто же повинен в этом диком побоище? Ясно, не строители. Но вот взять работников комбината: какая тут раскладка? В известном смысле он понимал обе стороны. Ведь у тех, кто выступал против перепрофилирования, тоже были свои резоны. Большинство рабочих испытывали тревогу за свой завтрашний день, да и за сегодняшний тоже. А что касается Эриха, то им, помимо практических соображений, двигали, вероятно, еще и эмоции. С Дипольдом было сложнее. Он отлично понимал, что такое рентабельность, и наверняка руководствовался иными категориями, чем просто желанием сохранить директорское кресло, которое занимал второй десяток лет. С другой стороны, и у Клуте с Франком, рьяных поборников перепрофилирования, имелись веские доводы. Они делали упор на то, что экономика страны должна ориентироваться на самые передовые технические достижения, если хочет быть конкурентоспособной на мировом рынке и не потерпеть поражения на этом участке глобальной борьбы между социализмом и капитализмом. Кроме того, они ссылались на решение правительства и требовали от коммунистов соблюдения партийной дисциплины — первейшего уставного правила.

Так кого же он должен поддерживать в своей газете, а кого, напротив, подвергать критике? Ответа у него не было, а уж после побоища на стройплощадке, когда страсти накалились до предела, тем более. Слишком все запуталось.

Вдобавок ко всему его мучила неудовлетворенность собой, какой-то внутренний кризис. Все чаще он задавался вопросом: имеет ли смысл деятельность, солидно именуемая идеологической работой, если люди, в сознание которых он пытался вложить высокие идеи, опустились до того, что стали швырять друг в друга камни, в сущности ничем не отличаясь от своих дальних сородичей — обезьян, пользующихся в аналогичных ситуациях кокосовыми орехами. Черт знает что! Бухнер против Хайнца, Шиншилла против Клейнода, Бартушек против Дипольда, даже его лучшие друзья Люттер и Хёльсфарт и те готовы друг другу глотку перегрызть. Но он останется человеком, и никакие вывихи, сбои, уродства будней не заставят его разувериться в великой идее социализма. В конце концов, так ли уж много значит локальная стычка из-за какого-то перепрофилирования в сравнении с той революцией, что происходит в сердцах и умах миллионов его соотечественников, в сравнении с исторически уникальной попыткой создать здесь, в этой части Германии, государство рабочих и крестьян?

Возможно, кто-то назвал бы Ахима идеалистом. Но сам он себя таковым не считал. Слишком часто сталкивался он со всякого рода гнусностями, возвращавшими его с неба на землю и напоминавшими, в каком мире он живет… На сей раз огорчения его были связаны с Ульрикой, против которой опять ополчилось школьное начальство. Сжав кулаки и стиснув зубы, Ахим стонал: «Ну откуда, откуда в этих чиновниках столько глупости? Почему дураки всегда берут верх над здравомыслящими людьми?!» Ульрика старалась его успокоить: «Не волнуйся, малыш. Я уже давно не та безответная овечка, какой была раньше. Жизнь меня тоже научила показывать зубы…»

Дела у Ульрики складывались и впрямь не лучшим образом. Еще не был забыт конфликт из-за слишком смелого разреза на юбке, как возник новый, по куда более серьезному поводу и на куда более высоком уровне, говоря конкретно — из-за национального гимна и со школьной инспекцией.

А началось все с мелочи, с производственного обучения.

По распоряжению новой, весьма идейной, заведующей школьной инспекцией, товарищ Лешер, школьным учителям независимо от их предмета вменялось в обязанность овладеть навыками слесарного и столярного труда, дабы, как она это объяснила, они лучше проникли в психику своих учеников — будущих рабочих.

Директор Ульрикиной школы, дисциплинированный, как солдат, а главное — жаждущий видеть свою школу лучшей по всем показателям, немедленно принял распоряжение начальства к исполнению и повелел своим сотрудникам пройти так называемый курс производственного обучения. И вот несчастные учителя, будто у них и без того мало самых немыслимых обязанностей, не имевших никакого отношения к их прямому делу — то бишь учить ребят наукам и растить из них порядочных людей, — стали собираться раз в неделю после занятий в школьной мастерской и приноравливаться к работе со столярными инструментами, которых отродясь в руках не держали. В наставники им был определен учитель труда, до недавних пор работавший плотником на стройке. Держался он чрезвычайно строго, запрещал во время работы разговаривать, точно имел дело не со взрослыми людьми, а со школьниками, и позволял себе даже покрикивать кое на кого.

Со временем зароптали все, даже самые трусы, каковые, разумеется, тоже существуют в учительской среде. Но в первые дни весь педагогический коллектив покорно принял судьбу и усердно драил рубанками и шкуркой какие-то палки, из которых должны были получиться указки. Впоследствии, когда их оказалось такое количество, что даже торговля была не в состоянии взять всю партию, каждому великодушно было разрешено забрать их домой, кто сколько пожелает. Ульрика обеспечила себя указками не меньше чем до двухтысячного года, а сколько это штук, нетрудно себе представить. И хотя она ничуть не повысила свою квалификацию как преподавательница биологии и химии, тем не менее — как сказала бы товарищ Лешер — физический труд существенно укрепил ее связь с рабочим классом, особенно необходимую ей, при ее буржуазном происхождении.

Месяц спустя учителя восстали, и первым, у кого лопнуло терпение, оказался, ко всеобщей неожиданности, тихий, робкий доктор Бузениус, преподаватель немецкого и музыки. Устремив на плотника негодующий взор, он сказал:

— Я больше не желаю сбивать руки в кровь всеми этими рубанками, напильниками, рашпилями и так далее. Прошу вас, коллега, освободить меня от этих занятий. К вашему сведению, я играю первую скрипку в оркестре заводской самодеятельности, имеющем официальный статус народного, и потому должен беречь пальцы. Но после работы у верстака я не то что скверно играю — вообще смычок держать не могу.

Тем не менее плотник, ставивший рубанок гораздо выше скрипки, остался глух к его просьбе.

— Имеется указание товарищ Лешер, — произнес он тоном, не терпящим возражений, — а посему извольте делать, что вам говорят.

Но тут внезапно и другие, хоть и не были дружны с музами, встали на сторону Бузениуса и демонстративно отложили столярный инструмент: всем попросту надоело заниматься откровенно бессмысленным делом.

Известие об этом бунте произвело в отделе народного образования эффект разорвавшейся бомбы. Больший переполох могло вызвать, пожалуй, только сообщение, что вся школа осталась на второй год. Кое-кто углядел даже связь между неповиновением учителей и беспорядками на заводе: мол, и у нас завелись смутьяны, да еще где! В школе имени германо-советской дружбы, всегда считавшейся образцово-показательной, так сказать, гордостью города, куда неизменно возили всевозможных гостей и делегации.

Срочно был созван педсовет.

Но забастовка учителей — это еще полбеды. Неожиданно возникла другая история, которая постепенно отвлекла внимание от строптивых учителей и заставила начальство целиком сосредоточиться на Бузениусе. Случилось вот что.

Близилось Первое мая, день международной солидарности трудящихся, и ввиду такого события Бузениус, как преподаватель музыки, решил разучить с учениками кое-какие революционные песни, и среди прочего национальный гимн республики. Все бы хорошо, но вдруг в восьмом классе, том самом, в котором он был руководителем, ребята отказались петь первую строфу, причем инициатива исходила как раз от только что принятых в комсомол, то есть наиболее сознательных, первых и лучших, кому было доверено право надеть синие рубашки. Довод у них был такой: текст гимна устарел и после берлинских событий 13 августа 1961 года строчка, где поется «Германия, общее отечество наше», теперь не соответствует положению вещей…

Бузениус, и без того не отличавшийся твердостью характера, отступил перед авангардизмом (а только так это и можно было назвать) своих учеников и заменил национальный гимн на песню о молодой гвардии, каковая и была исполнена с большим подъемом.

На педсовете, однако, ему это вышло боком. Перед его беспринципным капитулянтством, заявила товарищ Лешер, меркнет даже тот возмутительный случай, когда он фактически сорвал курс производственного обучения. Пойдя на поводу у класса, он подорвал авторитет всего педагогического коллектива! Вот так — ни больше, ни меньше.

Сидеть бы Ульрике тихо и помалкивать, благо она знала, что за птица товарищ Лешер, ведь это именно она в бытность свою инспектором устроила ей выволочку за слишком длинный разрез на юбке, но страдальческий вид Бузениуса, человека беззащитного и безответного, заставил ее побороть страх и произнести в наступившей тишине (и кто тебя за язык тянул, сказал ей потом Ахим) такие слова:

— Вечно у нас, немцев, какие-то сложности — что у западных, что у восточных. Похоже, первая строфа стала больным местом для нации, тем более сейчас, после нового и, быть может, окончательного раскола. То ли дело у французов и англичан. Те поют свою «Марсельезу» или «Боже, храни короля!» вот уже какое столетие и почему-то за все время ни разу не редактировали текст…

Такой крамолы в школьных стенах товарищ Лешер слышать еще не приходилось. Мигом забыв про Бузениуса, она обрушила свой праведный гнев на Ульрику.

Ульрика умело защищалась, слава богу, была уже искушена в борьбе с начальством, и все же на следующем заседании педсовета от нее потребовали самокритики, «прояснения позиции» в отношении национального гимна, о котором она позволила себе высказаться с неподобающей иронией. Как нетрудно догадаться, в роли прокурора выступала все та же неутомимая заведующая школьной инспекцией — полная дама с внушительным пучком на затылке, одетая в унылого цвета костюм — непонятно, то ли мужской, то ли женский. Что же ей могла ответить Ульрика, одной своей женственностью и элегантностью внушавшая товарищ Лешер неприязнь, словно к классовому врагу?

— Я не буду играть с вами в кошки-мышки, — чуть подумав, сказала Ульрика. — Действительно, я больше не верю, что два германских государства, пошедшие совершенно разными социально-экономическими путями, когда-нибудь объединятся вновь. К сожалению, на этот печальный факт глаза мне открыла не моя родная школа, всегда сторонящаяся острых вопросов вместо того, чтобы как раз ставить их, а мой собственный муж или, если угодно, партия, которая не боится смотреть реальности в лицо и не надевает шоры на глаза. Другая преподанная мне истина состоит в том, что с марксистской точки зрения социальные вопросы имеют бо́льшее значение, чем национальные. Лучше уж поступиться общностью немцев и построить светлое будущее хотя бы в одной части Германии, чем во имя какого-то национального единства вновь вернуть страну к капитализму. Таково мое политическое кредо и попрошу записать это в протокол. Но дальше. Из сказанного выше лично для меня вытекает необходимость всегда и везде бороться за основной принцип социализма: от каждого по способностям, каждому по труду. А вот тут как раз все обстоит не очень гладко. Взять хотя бы нашу школу. Так ли уж у нас серьезно относятся к формуле «от каждого по способностям»? Один красноречивый пример. Ученик восьмого класса Петер Хавеланг обладает редкими музыкальными способностями, у него есть все шансы стать блистательным скрипачом, однако никто этого не хочет замечать: на него смотрят исключительно как на будущую рабочую силу для комбината. Не могу удержаться от критики и по вашему адресу, коллега Бузениус. Полностью разделяя ваше возмущение бессмысленными уроками столярного дела и воздавая дань мужеству, с каким вы против них выступили, я бы в то же время очень хотела, чтобы вы с той же решимостью поддержали Петера Хавеланга, чьим классным руководителем вы являетесь. Его место в консерватории, а не в заводском цеху, какая бы там продукция ни выпускалась. Неужели вам не стыдно?

Бузениус смутился:

— Видите ли, уважаемая коллега Штейнхауэр…

Его перебил директор, попытавшийся смягчить то явно неприятное впечатление, которое произвела Ульрикина речь на высокое начальство.

— Она, знаете ли, одержима поиском талантов. Вы уж не взыщите на нее…

Однако товарищ Лешер грозно вопросила:

— А в чем вы, собственно, хотите нас упрекнуть, фрау Штейнхауэр? В том, что мы не дорожим талантами? А вы убеждены, что этот, как бишь его… Хавеланг, такой уж талант? Лично я — нет, тем более что и коллега Бузениус об этом словом не обмолвился, а он, как классный руководитель и музыкант, может судить лучше, чем кто бы то ни было. Да и потом: разве ваш Хавеланг не был заодно с теми, кто отказался петь национальный гимн? Да, нечего сказать, хороший из него вырастет деятель искусства. Таких «деятелей» у нас, к сожалению, и без него предостаточно.

Тут все полетело в одну кучу: и будущее немецкой нации, и основополагающее значение трудового воспитания, и ответственность таланта перед народом — короче, весь демагогический набор, и постепенно речь товарищ Лешер вылилась в форменную проработку.

Ульрика отреагировала единственно разумным образом: промолчала. На самом же деле эти слова не только не напугали ее, а напротив — лишь раззадорили. По счастью, у нее нашлись союзники, и среди них — жена Бартушека, Марлена.

Хотя Маттиас Мюнц и питал по-прежнему к Ахиму Штейнхауэру симпатию, тем не менее годы, прожитые в разных городах, наложили отпечаток на их отношения. Переехав в Айзенштадт, Мюнц пытался понять, каким стал Ахим, но четкого мнения у него не сложилось. Во время их недолгих встреч — быть может, потому, что им так ни разу и не удалось побыть с глазу на глаз, — Ахим отмалчивался, предпочитая не высказывать своих взглядов, а те, кого Мюнц расспрашивал об Ахиме — Бартушек, Люттер и Хёльсфарт, — ограничивались ничего не значащими фразами. Однако Мюнц прибыл сюда не за тем, чтобы вести душеспасительные беседы. Здесь, в Айзенштадте, предстояло осуществить революционную перестройку, а для этого местная парторганизация должна была проявить сплоченность, боевитость и предельную самоотдачу, вот почему он требовал от каждого члена партии в интересах дела отбросить личные амбиции и мобилизовать все свои способности, а если таковых не имелось, то попросту подчиниться партийной дисциплине. Но, к своему удивлению, он видел, что люди с фанатичным упрямством, с какой-то поистине непрошибаемой тупостью по-прежнему цепляются за низкошахтные печи, а на всякого, кто выступает за перепрофилирование, смотрят с подозрением, почти с враждебностью. Парадоксальность ситуации заключалась в том, что наиболее консервативными оказывались именно те, кто всего лишь двенадцать лет назад с молодым задором приехали строить на голом месте новый комбинат, а теперь вели себя точь-в-точь как те крестьяне, которые не желали поступиться своими огородами ради первенца металлургии. Этот-то консерватизм и следовало сломить в людях прежде всего — такую задачу ставил перед собой Мюнц.

Впрочем, насколько трудным оказалось это дело, он очень скоро убедился на примере Хёльсфарта…

Целый месяц понадобился Мюнцу, чтобы собрать за одним столом все организации города, так или иначе причастные к перепрофилированию, и убедить их наконец покончить с состоянием неизвестности, в котором пребывали работники комбината, иначе говоря, подыскать для каждого новую работу, которая была бы ему по силам и по душе. Вскоре у всех на устах была лишь одна тема: кто какую осваивает профессию.

Было создано несколько комиссий, куда вошли представители заводоуправления, парткома, завкома и тех учебных заведений, которые должны были взять на себя организацию курсов для быстрейшего переучивания рабочих комбината. В одной из таких комиссий оказались вместе Мюнц и Эрих.

Они заседали в здании заводской столовой чуть ли не с самого утра. День клонился к вечеру. Откуда-то из-за торцевой стены, украшенной каким-то лозунгом да цветным портретом Вальтера Ульбрихта, чуть слышно раздавалось сопение, уханье и грохот печей, отчего содрогались большие, давно не мытые стеклянные двери, по которым стекал теплый майский дождь.

Настроенный поначалу на деловой лад, Мюнц испытывал теперь какую-то растерянность, даже стыд, глядя на бесконечную вереницу женщин и мужчин, сменявших друг друга перед столом, за которым восседала комиссия. Одни из этих людей, должно быть, успели помыться и переодеться после смены, другие были еще в спецовках, с чумазыми лицами, но что объединяло первых и вторых, так это вопросительные, робкие, а порой и униженные взгляды, которые они бросали на вершителей своих судеб.

Откуда же то умильно-идиллическое представление о рабочем классе, какое постепенно сложилось у него за время работы в ЦК? Уж не от тех ли лживых, нарядных, приглаженных отчетов, что ложились к нему на стол? Не от тех ли газет, в которых почти ничего не писалось о трудностях, заботах и невзгодах рабочего человека? Но разве в бытность свою главным редактором он сам не соприкасался с реальной жизнью и реальными судьбами людей? Разве не конфликтовал он постоянно со стоявшим над ним секретарем по пропаганде, когда тот пытался скрыть от общественности какой-нибудь неприятный факт? Разве не ненавидел он лакировку точно так же, как и очернительство? Для того ли он, наконец, вступал в партию, чтобы обманывать людей, простых тружеников, чтобы вдалбливать им в голову, будто теория всегда непогрешима, а если она не совпадает с практикой, так во всем виновата практика? Нет и еще раз нет. Однако он не должен шарахаться из одной крайности в другую. Объективно говоря, и работа в ЦК была очень полезна, дала ему многое, прежде всего — возможность, так сказать, с высоты обозреть всю страну, глубже вникнуть в происходящие в обществе процессы. И все же сейчас он был рад, что покинул царство кабинетов, что наконец-то может иметь дело не с сообщениями о людях, а с самими людьми, жить с ними бок о бок, смотреть им в глаза.

…Когда Оскар Винтерфаль вошел в столовую, Мюнц, увидев его почерневшее от доменного жара лицо, вспомнил: это тот самый провокатор, зачинщик драки со строителями, которого следует передать прокуратуре, а не новой профессии учить. Но очень скоро ему пришлось изменить свое мнение.

— Могу представить себе, что вы обо мне думаете, — потупясь, сказал Винтерфаль. Он явился на комиссию в промежутке между выпуском металла, огнеупорный фартук спускался до грубых ботинок, в руках он вертел каску. — Знал бы я, чем обернется та свара на стройплощадке, я бы, клянусь, вообще молчал как рыба.

Он глянул на Эриха, ища у него поддержки.

— Уж ты-то, Рыжий, знаешь меня как облупленного. Какая моя жизнь? Батрачил у помещика, потом воевал. Дошел до Москвы и обратно, сам не пойму, как уцелел. Был в плену, потом вот стал металлургом. Скоро мне пятьдесят, считай, до пенсии всего ничего осталось. Вы уж будьте так добры, дайте мне работу по душе. А я не подкачаю…

Следующей была Лизбет Гариш. Она буквально ворвалась в зал столовой и с вызовом оглядела комиссию.

— Вот что я вам скажу, товарищи дорогие! Мне уж третий раз приходится в жизни менять профессию. В конце войны, еще девчонкой, я работала продавщицей в обувном магазине, потом пришла сюда, на комбинат, освоила профессию шихтовщицы, а теперь вот бригадиром на колошниковом подъемнике. И больше жизнь свою менять не собираюсь. Я вам не вещь, чтоб вертеть мной по своему усмотрению, я — самостоятельный человек. И женщины из моей бригады просили передать то же самое. Короче, у нас два условия: во-первых, никто из нас не должен потерять в зарплате, а во-вторых, бригада наша — имени Анны Зегерс — при любой погоде останется вместе. Если нет, учтите, будем писать прямо нашей писательнице. И, наконец, в-третьих, лично я больше не хочу работать во вторую смену, поскольку являюсь матерью-одиночкой, а детей у меня целых двое. Дочка и сын. Оба в том возрасте, когда за ними пригляд нужен, так что по вечерам, как хотите, а я должна быть дома. Мои дети обязаны вырасти порядочными людьми, чтоб мне потом не было за них стыдно. Усекли?

Мюнц не удержался от улыбки. Женщина определенно понравилась ему, и в который раз он спросил себя: каким вышел бы в газете отчет о подобной «встрече с трудящимися»?

Оскару Винтерфалю предложили работу диспетчера автоклавного цеха, и он согласился. Лизбет Гариш пообещали, что в будущем всю бригаду переучат для работы в газобетонном цехе. Уже без прежней агрессивности она сказала, что обдумает это предложение, но, прежде чем дать окончательный ответ, должна узнать мнение своих подруг.

Одним из последних явился на комиссию Бухнер, сам неизменный член всевозможных комиссий. Он только что отстоял смену и потому сказал без дальних слов:

— Давайте не будем тратить время, я, слава богу, калач тертый. Ясно, что против перепрофилирования не попрешь, так что я согласен осваивать новую профессию. Если можно, то газобетонщика. Вот, собственно, все, товарищи.

Но тут неожиданно встрял Эрих, дав выход давно копившемуся в нем раздражению:

— Экий ты сговорчивый стал, Герберт. Не ты ли вместе со мной обещал отказаться к чертям собачьим от ордена, если здесь и впрямь все порушат?

— Ты уж прости, Эрих, но я передумал. А заваруха на стройке и вовсе меня отрезвила. Да и знаешь… Не ожидал я, что тут все так по-человечески будет. С каждым беседуют, учитывают его желания, начиная от простого ученика и кончая инженером. Никому из нас не надо бояться за свое будущее — без работы никто не останется. А если с кем-то и возникла заминка, так это дело нормальное. Ничего, все утрясется.

Эрих вскочил, с грохотом отодвинул стул и вышел.

На душе у него было препаршиво. Он чувствовал себя бесконечно одиноким, преданным и проданным. Выйдя на улицу, он закурил. Дождь ослаб и перешел в занудливую морось. Эрих поглядел вдаль — на четко очерченный на фоне закатного неба силуэт комбината с его гигантскими трубами, башенными охладителями и печами. Неужели это творение рук человеческих, символ нового времени, скоро будет разрезан автогенами и превращен в гору металлолома?.. Где-то высоко в небе на одной из труб ярко горел, развеваясь на ветру, факел. Он всегда реял над Айзенштадтом, как знамя победы…

Сзади послышались шаги. Эрих обернулся. Это был Мюнц.

— Вот что я тебе скажу. Второй раз такая выходка дорого тебе обойдется. Что же ты творишь? Бухнер встал на нашу сторону, а ты ведь прекрасно знаешь, как много значит для других его и твое отношение к перепрофилированию, как прислушиваются люди к вашему мнению. Или ты что, поперек партии намерен идти?

— Ты мне, Маттиас, тут мораль не читай и на сознательность не дави, — буркнул Эрих в ответ. — Может, ты и в ЦК работаешь, а мне ты не начальство. Уж позволь мне решать самому, что в интересах партии, а что нет. Лизбет Гариш тебе уже сказала: «Я — самостоятельный человек», и я могу повторить то же самое. А что касается затеянного вами перепрофилирования, то как же ты хочешь, чтобы не болела душа у тех, кто начинал тут на голом месте, вкалывал день и ночь, только чтобы дать стране металл?

Он холодно попрощался и ушел. И тут только Мюнцу стало ясно, что за какие-то считанные годы в республике выросло поколение, которое хочет само быть хозяином своей судьбы, само распоряжаться делами государства.

ПЯТАЯ ГЛАВА

Лето 1962 года стало в Айзенштадте, городе металла, временем подведения итогов. Сейчас, с высоты наших дней, легко судить, кто был прав и кто не прав, а тогда? После катастрофы на стройплощадке (а это была самая настоящая социальная катастрофа, пусть и в локальном масштабе) партийным и профсоюзным собраниям не было конца. Не то чтобы все еще отыскивали зачинщиков, но — настаивал Мюнц — необходимо было раз и навсегда разобраться в этом происшествии, столь прискорбном и постыдном в условиях социалистического государства. Известную роль сыграло и то обстоятельство, что в связи с подготовкой к VI съезду СЕПГ уже в середине августа в первичных организациях должна была начаться отчетно-выборная кампания.

Партийные дела привели на комбинат и Франка Люттера. И вот они вновь собрались втроем: он, Эрих и Ахим, — сидели, как в старое доброе время, в ресторанчике на берегу Заале и вспоминали годы своей дружбы, насчитывавшей столько же лет, сколько и мир в этой стране (если воспользоваться сравнением Франка, определенно питавшего журналистскую слабость к высокопарным выражениям). За открытым окном мерно текла река, на другом берегу в золотистых лучах опускавшегося за горизонт солнца вздымалась громада старого, полуразвалившегося замка, особенно живописного на фоне зеленых полей колосящейся ржи.

После одиннадцатой или двенадцатой кружки пива, когда жажда была уже давно утолена, Эрих затянул песню:

Там, где плещут волны Заале,

Замки гордые стоят…

Франк перебил его угрюмо:

— Да, волны Заале… Теперь это просто сточная канава. Как нам недавно сообщили, рыбы в ней вообще не осталось. Всю потравили.

— А я вспоминаю Томь, предгорье Алтая, — сказал Эрих. — Веришь ли, там форелей голыми руками ловить можно.

Слушая этот хмельной разговор, Ахим думал о своем: надо бросать к черту эту многотиражку. Вот бы опять заняться наукой, а на досуге писать биографии великих людей…

Да, разными они стали за последние годы, все дальше и дальше расходились их пути. И вскоре сама жизнь им это доказала.

С появлением Мюнца в Айзенштадте Франк с удвоенной энергией взялся доводить перепрофилирование комбината до победного конца. Его раж объяснялся двумя, даже тремя причинами. Во-первых, ему хотелось побыстрее отрапортовать в Берлин. Во-вторых, его воодушевляло личное присутствие инструктора ЦК и оказывавшаяся им поддержка. В-третьих, аппарат окружного комитета, конечно же, прослышал о скорой смене первого секретаря и о том, что наиболее вероятная кандидатура на этот пост — Мюнц. Разумеется, Франк умел находить общий язык с Францем Бюргманом, хотя и не был в его непосредственном подчинении — лишь изредка предоставлял кое-какие справки. В конце концов, именно Бюргман и назначил его заведующим экономическим отделом. Но при мысли, что вскоре его шефом станет Мюнц, человек, с которым он знаком бог знает сколько лет и который к нему благоволит, у Франка сладостно замирала душа.

…Переполняемый радостью оттого, что дела его на службе идут наилучшим образом, он бодро шагал домой. Ощущение счастья усиливала и та любовь, то почтение, какими он был окружен в семье: даже его восьмилетний сынишка, понятно, не без наущений матери, и то выказывал какой-то недетский пиетет. Последнее время каждый вечер Франк делился с Ильзой своими ожиданиями и надеждами, а она слушала его и радовалась, не забывая, однако, подогревать его честолюбие.

— Франк, — сказала она однажды, — хватит витать в облаках. Как говорится, на бога надейся, но и сам не плошай. Раз у тебя сейчас такая удачная полоса, то надо взять максимум. Сам ведь знаешь, что фортуна в любой миг может перемениться.

— Ты о чем?

— Надо ловить момент! Тебе необходимо защитить диссертацию. Ту, что ты писал до сих пор, можешь смело выкинуть в помойку. Ты уж доверься мне, на такие вещи у меня нюх. Как я никогда не давала тебе плохих советов по части твоего гардероба, так и здесь, поверь, плохого не посоветую. Конечно, ты волен поступать по своему усмотрению, и в любом случае последнее слово останется за тобой, и все же прислушайся к жене…

Он вскинул голову и посмотрел на нее, пока еще не очень придавая значение ее словам. Что у нее на уме? Еще не хватало, чтобы она вертела им!

За окном была ясная звездная ночь. Он вернулся довольно поздно, задержавшись на совещании, где обсуждался срыв дессауским цементным заводом экспортных поставок в страны «третьего мира», прежде всего в Египет и Бирму. Его дети, Роберт и Клара, уже спали. Ильза сидела с ногами на диване, в капроновой комбинации, сквозь которую просвечивала загорелая кожа с мелким черным пушком, будившая в нем желание. Придя с работы, он даже не успел принять душ и вот сидел, разморенный пивом, которое ему заботливо подливала Ильза.

— Давай конкретно. Что ты хочешь всем этим сказать?

Она задумалась, а потом медленно произнесла:

— Не кажется ли тебе, что есть смысл выбрать для диссертации другую тему, а именно — перепрофилирование? Тема может быть сформулирована примерно так: «Борьба за перепрофилирование на Айзенштадтском металлургическом комбинате и ее отражение на страницах периодической печати». Насколько мне известно, никто еще эту проблему не затрагивал. Ты будешь первым.

Он опешил. Его поразила безукоризненная логика Ильзы, и он спросил себя: как это ему самому раньше не пришла в голову такая блестящая мысль?

— Ты просто гений, — сказал он, нежно притянув ее к себе. — Что бы я делал без тебя?

Не откладывая дело в долгий ящик, Франк поделился своей идеей с коллегами из окружного комитета, с секретарем по экономике — своим непосредственным начальником — и, получив их одобрение, списался с профессором Нидерхалем, давним руководителем его дипломной работы, который и без того укорял Франка, что тот после университета не подает о себе никаких вестей. Он отправился в Лейпциг и, сидя в тряском поезде, испытывал столь огромное удовлетворение собой, что оно читалось во всем его облике. Он возвращался в университет победителем! В годы учебы его однокурсники, и особенно несколько берлинцев, державшиеся со столичным апломбом, а потом как полные ничтожества канувшие в лету, третировали его, провинциала, строили против него подлейшие козни. Они добились своего: он попал на брикетную фабрику, что было равносильно ссылке и служило наказанием за его взгляды на социалистический коллективный труд, несколько отличные от сталинских. Минули годы, и вот он стал большим человеком, да не каким-нибудь там завкафедрой или директором, а руководителем отдела в высшем партийном органе своего округа. Хотел бы он посмотреть, смог ли кто-нибудь из его сокурсников повторить его карьеру или, скажем, кто-нибудь из доцентов или профессоров, сильных только по части теории и ничего не смыслящих в практике, да, да, той самой практике, в области которой он и проявил себя специалистом экстра-класса.

Поднимаясь по лестнице в кабинет Нидерхаля, Франк чувствовал, что в нем с каждым шагом растет волнение: как встретят его в стенах alma mater, как будут держаться с ним бывшие однокашники? В то же время он повелел себе быть деликатным, никоим образом не выдавать своего превосходства, ибо помнил, что когда-то нажил здесь своей надменностью немало врагов и сильно осложнил себе жизнь.

Секретарша — как ему показалось, чуть подобострастно — попросила его немного подождать. Профессор, сказала она, читает лекцию, с минуты на минуту будет перемена, и он придет.

Франк отлично помнил эту старую деву, превратившуюся теперь совсем в старушку. В студенческие годы они называли ее меж собой «леденец», поскольку имя ее было Леда, а фамилия — Нетц. Теперь она уже не отваживалась говорить ему «ты». Это его вполне устраивало. Чтобы как-то убить время, он решил кое о чем ее расспросить.

— Как поживает Ильгнер? Был бы рад его повидать.

— Должна вас огорчить, товарищ Люттер, — отвечала она, прячась за пишущую машинку, — он уже давно живет не в Лейпциге. Нашел место ответственного секретаря в какой-то провинциальной газете, не то в Зуле, не то еще где.

— Понятно, — сказал он, сообразив, что говорить с нею, в сущности, совершенно не о чем. Да и вообще здесь не осталось почти никого из тех, с кем он когда-то сходился в ожесточенных спорах, кто бы ему напомнил о годах молодости. Кроме Нидерхаля — тот по-прежнему был деканом факультета журналистики, что, впрочем, хорошо, ибо человек он достойный и по самому большому счету заслуженный. Франк, во всяком случае, сохранил к нему уважение…

После того как они обсудили вопрос о диссертации, профессор заметил:

— Мы тебя недооценили, Франк, и были к тебе несправедливы. Я рад, что ты не держишь на нас зла. И все же для нашего факультета это постыдная история, а для меня как преподавателя — поучительный урок…

Нидерхаль одобрил тему. Таким образом, перепрофилирование приобрело для Франка еще одно качество: не только дело большой общественной значимости, но и его личной заинтересованности. «Перепрофилирование народных предприятий как проявление научно-технической революции при социализме в зеркале прессы (на примере металлургического комбината «Нижняя Заале») — так гласило условное название его диссертации, предложенное Нидерхалем. Тяжеловесность заголовка несколько смутила Франка, но тут уж ничего не попишешь — наука!

Необычайно довольный результатом своей поездки, Франк по возвращении домой тотчас приступил к работе над диссертацией. Собирая материал, он, понятно, сосредоточился главным образом на «Вархайт» и особенно «Факеле», как заводской многотиражке, имевшей к проблеме перепрофилирования самое непосредственное отношение.

То, что уже успел подметить Мюнц, не ускользнуло и от внимания Люттера, а именно: по вопросу перепрофилирования комбината редакция многотиражки занимала явно нейтральную, если не сказать — выжидательную, позицию. Вместо того чтобы активно пропагандировать перепрофилирование и продергивать его противников, Ахим Штейнхауэр использовал газетную площадь для своих весьма сомнительных литературных упражнений. Вот и опять он напечатал свою новеллу, хотя со времени публикации предыдущей прошел всего месяц с небольшим.

Сто седьмая история об Уленшпигеле повествует о том, как сей пройдоха повстречал в саксонском городе Галле такого же, как он сам, плута и как члены магистрата обвели обоих вокруг пальца, лишив причитающегося им заработка.

Уленшпигель явился в город на брегах Заале, где оставил по себе весьма недобрую память своими проделками, жертвой коих был среди прочих и местный доктор. Судьба, однако, распорядилась так, что доктор стал членом муниципалитета и когда узнал о появлении Уленшпигеля в Галле, то решил с ним поквитаться, о чем и уведомил других отцов города. Выслушав доктора и его план, те согласились.

Итак, Уленшпигеля вызвали в магистрат, где от имени городских властей ему было сделано заманчивое предложение: за солидную мзду соорудить костер для выжигания угля, дабы местные солеварни смогли надолго запастись этим необходимым в их деле топливом.

Что же касается Уленшпигеля, то он спустил все имевшиеся у него деньги и пребывал в довольно плачевном состоянии, так что был рад любой возможности заработать на жизнь. Вот он и принял предложение магистрата, благо за время своих странствий успел познакомиться и с ремеслом углежога.

— Один вопрос, достопочтенные господа, — сказал он, — где прикажете разложить костер?

— Понятно, не в городе, — ответили ему. — Спуститесь в долину, в деревушку Санкт-Гертруд, и как раз на том месте, где намечено вырыть колодец, будете жечь уголь. Только учтите: для вашего же блага работать вы должны лишь при свете дня, а то тамошние суеверные жители еще, чего доброго, примут вас, с вашим черным от сажи лицом, за дьявола и отправят обратно в преисподнюю, то бишь на тот свет.

Уленшпигель поблагодарил за добрый совет и собрался в путь.

А между тем в городе околачивался другой пройдоха по имени Фрайхальс, так же как и Уленшпигель не имевший ни гроша в кармане. Его тоже пригласили в магистрат и попросили вырыть для нужд города колодец, пообещав заплатить сполна.

— А где прикажете копать?

— Понятно, не в городе, — ответили ему. — Спуститесь в долину, в деревушку Санкт-Гертруд, и как раз на том месте, где найдете кострище, начнете копать. Только учтите: для вашего же блага работать вы должны лишь ночью, не то днем вы будете мозолить местным жителям глаза, а они известны своим крутым нравом, могут поколотить вас.

Итак, оба — и Уленшпигель, и Фрайхальс — принялись за работу, не подозревая о существовании друг друга. Днем Уленшпигель сложил костер для выжигания угля: по всем правилам составил вместе три здоровенных кола, обложил их доверху поленьями, а вокруг насыпал дерну. Придя ночью на то же самое место и увидав готовый костер, Фрайхальс развалил его и начал копать колодец. Однако на следующее утро сюда вернулся Уленшпигель. Немало подивившись кем-то вырытой яме, он засыпал ее и вновь сложил костер.

Так продолжалось несколько дней кряду — яма сменяла костер, а костер — яму, пока однажды под вечер оба работника не столкнулись нос к носу. Только тут они узнали друг друга, поскольку каждый из них, слывя знаменитостью по части плутней, был наслышан о другом. Разобравшись, что к чему, они пришли к выводу, что слишком буквально поняли свое задание.

— Вот что, — изрек Уленшпигель, — чтобы нам скинуть с себя это дело и поскорее получить наши денежки, ты копай левее, а я буду класть костер правее.

Сказано — сделано.

Когда же они, кончив работу, явились за деньгами в магистрат, отцы города разразились оглушительным хохотом, а доктор сказал:

— Эх вы, два олуха, не соблюли вы наши условия. Колодец должен был быть вырыт как раз там, где полагалось стоять костру, а костру полагалось находиться аккурат на срубе колодца. Вы хоть и потрудились изрядно и труд ваш пригодится, однако за работу не получите ни гроша.

Уленшпигель тотчас сообразил, что впервые в жизни сам оказался в дураках, а посему решил побыстрей покинуть этот негостеприимный город. Но на прощание прочел им стишок Вийона, слышанный от школяров в Париже, где он тоже пробовал учиться, только слегка переделал на свой лад:

Всю эту свору подлецов

Я бы поспал на эшафот.

Обидели меня… Ну что ж, я — Тиль!

И потому не их, моя возьмет!

Так писал Ахим, прозрачно намекая на то, что не хочет выступать в роли былых отцов города Галле. В отличие от него Эрих — особенно после стычки с Мюнцем, к которому, конечно же, питал глубочайшее уважение, — сознавал, что его все больше и больше загоняют в угол. Он чувствовал, что, как бы он ни противился перепрофилированию, государство не будет с ним чикаться: в лучшем случае не обратит на него внимания, а в худшем — раздавит. То же самое внушал и Люттер.

Не менее сложными были и его проблемы с Халькой.

С одной стороны, он был счастлив, что они снова вместе. Их брак только окреп после пережитых испытаний, как бы закалился в огне невзгод и страстей. Она ждала ребенка, и это наполняло его безмерной радостью. С другой стороны, он задавался вопросом: чем-то еще обернутся для него эти ее клятвы в верности, не подомнет ли она его под себя?

По ее настоянию он отказался уже от многого из того, что прежде считал для себя важным. Он вышел из состава всевозможных общественных комиссий и комитетов, куда его запихнули как знатного рабочего, и на вопрос почему, отвечал: «Не хочу больше быть как тот пострел, что везде поспел». Естественно, известную роль играло в этом и его отрицательное отношение к перепрофилированию, сам факт которого отвращал его от общественных дел. Заводской спортклуб «Сталь»? К чертовой матери. Не хватало еще восседать в совете команды, которую, чего доброго, скоро переименуют в «Штукатурку» или «Стропила». Еще раньше, в ноябре, то есть когда его дальнейшая жизнь с Халькой была проблематичной, он решил не резать свинью, которую опять откармливал в Лерхеншлаге, — весила она уже под четыреста килограммов, — а продать ее. И продал почитай за бесценок. В этом году он и не подумает заниматься этим делом, все, хватит, надо и дома побыть. А то вон сколько он всего на себя взвалил: член парткома, член завкома, дружинник, активист спортивного общества, рационализатор, член садово-огородного кооператива — немудрено, что жена оказалась у него на втором плане.

Теперь же она проявляла в семейной жизни именно тот азарт, которого он тщетно ждал от нее все годы, с тех пор как они поселились в Айзенштадте.

Однажды вечером она сказала ему:

— Мне пришла в голову, по-моему, неплохая мысль. Только не говори, что это глупость, а выслушай. Ваш комбинат будет перепрофилирован, и, как тебе известно, очень многие из вас изменят специальность — не только рабочие и инженеры, но и мастера. Так вот, я и думаю: если металлурги могут освоить новую для себя область, то почему, спрашивается, это не может быть по плечу и мне? Чем я хуже? Кроме того, ты ведь всегда мечтал, чтобы я перешла к вам на завод. По-моему, перепрофилирование — это как раз тот шанс, который грех упустить. Да и потом: как беременная я имею право работать лишь в дневную смену, стало быть, вечерами буду свободна и смогу ходить на курсы. Видишь, как все здорово! А главное — бог даст, родится у нас ребенок, и мы сможем больше бывать вместе: ты, я и наш птенчик. Если хочешь, давай устроим так, чтобы работать в одни и те же часы. Тогда и на работе, и дома мы будем неразлучны…

Халька поступила так, как сказала: два вечера в неделю она проводила на курсах цеховых мастеров, вовсю занялась изучением обработки металлов и, как прежде, сидя дома, корпела над книгами, справочниками, таблицами, зубрила химические формулы и законы физики.

Как ни странно, именно ее хватка, настойчивость, с какой она взялась за осуществление поставленной перед собой цели, очень скоро начали раздражать Эриха, стали причиной многих его неприятностей на комбинате. Он чувствовал, что в глазах других постепенно становится придатком жены, что «бюрократы» — Мюнц, Люттер, Бартушек — уже перестают видеть в нем серьезного противника, а коллеги и единомышленники — Лизбет Гариш, Бухнер, Дипольд да еще три тысячи других — все больше и больше утрачивают к нему доверие как лидеру «антиперепрофилирования», Шиншилла, которого партком обязал извиниться перед Клейнодом за избиение (что он и сделал, правда сквозь зубы), теперь смотрел на Эриха почти как на предателя, а однажды, явно выражая общее мнение, заявил на собрании бригады:

— Все, Рыжий. Кончился ты как борец. Тебя вон собственная жена обработала, куда уж тебе с начальством тягаться.

Клейнод держался в сторонке и посмеивался в кулак.

Что было на это ответить Эриху? Не вдаваясь в детали, он заговорил о том, как вообще обнаглели современные бабы: вместо того чтобы стоять у плиты и нянчить детей, они лезут куда только можно, так что теперь уже мужикам приходится бороться за равноправие. Как пример он упомянул не Хальку, а Лизбет Гариш, спровоцировавшую, по его словам, потасовку на стройке и окончательно загубившую дело. Прослышав об этом выпаде в ее адрес, Лизбет на первом же профсоюзном собрании выдала Эриху:

— Ну и реакционер же ты стал, Рыжий! Глядеть на тебя противно!

Казалось, весь мир сговорился против него с тех пор, как Халька решила перейти на их завод. Но он не мог, не имел права гасить ее порыв, ибо из-за этого наверняка опять начались бы нескончаемые препирательства, мелкие ссоры, куда более способные убить любовь, нежели один крупный, зато искренний и очистительный скандал. Он вовсе не желал слышать упреков в эгоизме, а потому вполне спокойно поступился своей мужской гордыней, принципиальностью по мелочам, без которой, как он убедился, его авторитет в Халькиных глазах не только не упал, а, напротив, вырос. И все же — как сложится его жизнь дальше: с женой, на заводе? Что станет с печами, коль скоро даже он не в силах отстоять их?

От всех этих проблем пухла голова, опускались руки, так что самым лучшим выходом из положения, казалось Эриху, было бы просто взять больничный и хоть на время забыть обо всем на свете.

Пребывая уже не одну неделю в столь скверном настроении, он не имел ни малейшего желания беседовать с Люттером, который вдруг воспылал жаждой общения. Собственно, тема у Люттера была одна — Ахим. Об этом он заговорил, неожиданно явившись в строящийся цех, где бригада Эриха монтировала цинковальную линию, и больше не отлипал от него, а вечером затащил в пивной бар. Даже в туалет за ним увязался.

— Неужели ты ничего не замечаешь в позиции Ахима? Всякий, кто следит за «Факелом», внимательно читает каждый номер, как это в последнее время делаю я, тот не может не прийти к однозначному выводу: Ахим уводит читателя в сторону от жгучих проблем комбината. А главная из всех проблем — быть или не быть перепрофилированию. Вместо этого он печатает никому не нужные истории про Уленшпигеля, превращая тем самым газету, средство пропаганды, в развлекательное чтиво. Он запросто может свернуть себе на этом шею, если только мы, его друзья, вовремя ему не поможем. Ты меня понимаешь?

— Не-а… — Эрих подошел к раковине помыть руки. Позади себя в зеркале он увидел лицо Франка — большие залысины, свисающие вниз усы, холодные глаза. В этих глазах он прочел уже знакомое ему выражение: смесь искреннего сочувствия и бесцеремонной навязчивости. И Эрих пожалел, что пошел пить пиво с Франком, вместо того чтобы уже давно сидеть дома с Халькой.

— Не по адресу обращаешься, — сказал Эрих. — Меня сейчас ничего, кроме моих собственных дел, не волнует. Так что поищи для своих бесед кого другого…

Он отлично помнил, как всего несколько месяцев назад Люттер точно так же, по праву друга, лез к нему в душу и к чему это привело. Его брак чуть было не распался. Если б он смолчал о Халькиной измене, это было бы гораздо благороднее, было бы поступком, достойным истинного друга. Странная все-таки у этого Франка потребность строить из себя доброжелателя. Или, может, таким образом он просто удовлетворяет свое честолюбие? Вот, мол, смотрите, каков я: посвящен в то, чего вы не знаете… Задним числом Эрих готов был морду ему за это набить, да и теперь еще руки чесались. Хоть он где-то и соглашался с Франком в оценке Ахима, но сама его манера плести интриги вызывала отвращение, напоминала о тех мучениях, которые он изведал сам.

Он сказал Франку:

— Иди за стол, я сейчас приду, — но сам уже твердо решил сматываться.

Франк так и не дождался его возвращения. При поддержке Эриха, так сказать, объединенными усилиями — кого же еще ему было брать в союзники? — он рассчитывал спасти Ахима из крайне опасного положения, помочь избавиться от заблуждений и навести порядок в его голове, где явно царит полнейший разбор. Однако Эрих разочаровал его, и уж совсем некрасиво выглядело его бегство, о чем сообщил Франку официант. Значит, Эрих тоже не захотел брать на себя никакой ответственности. Это было совершенно необъяснимо. Имя Хёльсфарта служило синонимом безукоризненной работы, более того — символом господства рабочего класса, самой революции, продолжавшейся на этой земле между Эльбой и Заале более пятидесяти лет. Его дед и отец пали от рук фашистских палачей. Тогда почему же он так малодушно увильнул от разговора? Живуч еще оппортунизм, подумал Франк, и вся ситуация в Айзенштадте отлично это подтверждает. Даже самые лучшие, сознательные рабочие подвержены идейкам социал-демократии, всегда имевшей прочные корни в этом регионе Германии и по сей день оказывающей на массы тлетворное влияние…

Впрочем, чего уж с самим-то собой разговаривать языком политических лозунгов и ярлыков? Тут нужно дело, а не дефиниции. Выходит, ему предстоит в одиночку бороться с Ахимом, вправлять ему мозги. Задача не из легких, особенно если учесть натуру Ахима, его обостренное чутье на всякую демагогию и фальшь, склонность подвергать все сомнению и ставить смысл говоримого выше словесного обрамления. Пожалуй, самым верным способом будет побить Ахима его же собственным оружием, ударить с той стороны, откуда он меньше всего ожидает нападения, то есть обвинить его писания не в идеологической, а именно в литературной несостоятельности.

Отличный ход! Лучше и не придумаешь. У Франка тотчас поднялось настроение, даже неприятный осадок от бегства Эриха улетучился, однако через минуту он подавил в себе эту радость, рассудив, что сейчас-то как раз и требуется предельная осторожность. Действуя торопливо, с наскока, можно загубить все предприятие. Главное, что есть руководящая идея, а как ее довести до оптимума и осуществить на практике — это уже дело техники. Нужно дождаться удобного случая.

Случай представился раньше, чем ожидал Франк.

Ахим пригласил его на ужин. Как выяснилось позже, сделал он это, предупредив Ульрику лишь утром, так что визит Франка застал ее как хозяйку дома врасплох. Наверное, оттого она и дуется на Ахима весь вечер, думал Франк, сидя в гостях у Штейнхауэров. На самом деле не в духе она была именно из-за Люттера, к которому всегда относилась неприязненно, а на муже просто срывала свою злость. Но плохое настроение Ульрики объяснялось не только этим. Всего лишь пару дней назад она вернулась из летнего лагеря, где проработала воспитательницей два месяца кряду и куда ездила, собственно, ради того, чтобы быть вместе с Юлией, так что теперь, по возвращении, ей ничего так не хотелось, как отдохнуть. Вместо этого по милости Ахима ей надо было бегать по магазинам и стоять у плиты, поскольку ее муженек задумал принять гостя на широкую ногу. Понятно, что это не вызвало у нее никакого энтузиазма. Тем не менее, чтобы не подводить Ахима, она мужественно занялась добыванием продуктов: отстояла несколько очередей за помидорами и огурцами, обошла чуть ли не все молочные города, прежде чем наконец достала из-под полы, с помощью одной своей бывшей ученицы, заветные полкило масла, с которым в этом году опять были перебои.

Она нарезала сыр и колбасу и с помощью петрушки придала блюдам праздничный вид. Но подлинным украшением стола, устланного белоснежной скатертью и освещаемого канделябрами с несколькими свечами, была рыбина чуть ли не метровой длины и толщиной с руку: его величество угорь! Ульрика порезала его небольшими кусочками, отчего темная жесткая кожа сразу слегка завернулась над нежно-розовым мясом, и подала на большом блюде, обложив по бокам кружками лука и лимона. Рядом, в соуснике, стоял хрен.

Даже Ахим не подозревал, что у них в доме может найтись подобный деликатес. Ульрика купила его у рыбаков на озере по соседству с лагерем и, тщательно упаковав в фольгу и полиэтиленовый мешок, привезла в Айзенштадт, тотчас спрятав от Ахима. Уж она-то знала, как он обожает эту рыбу, помнила, с каким вожделением поглощал он сей деликатес в ресторане, и потому была ничуть не удивлена, когда при виде блюда с угрем Ахим и Люттер вытаращили глаза, защелкали языками и в один голос воскликнули: «Вот это да!»

Ни к сыру, ни к колбасе оба даже не прикоснулись. Также без внимания они оставили и лук, и лимон, и хрен, верно сочтя, что угорь ни в каких приправах не нуждается. Они ели только рыбу, подолгу смаковали каждый кусочек, а когда Ульрика заметила, что рыба хорошо идет с лимонным соком или хреном, посмотрели на нее с полнейшим недоумением.

— Господь с тобой, — сказал Ахим. — Настоящий угорь — это ж событие в жизни. Я думал, его теперь только в музее можно увидеть, а он, гляди-ка, у нас на столе лежит. Тут уж сам бог велел отведать его натуральный вкус, хотя бы с познавательной целью. Эх, и жили же наши предки, если вспомнить старые баллады: почитай, угрей каждый день трескали…

— Что и говорить, — откликнулся Франк. Отложив нож и вилку, он взял кусочек угря в руки и принялся обсасывать хребет. — И впрямь объедение. Ты, Ульрика, воистину волшебница. Будь сейчас на нашем месте древние греки, они бы уподобили тебя Цирцее, величайшей из волшебниц. Только ты уж будь великодушна. Ежели мы с Ахимом начнем вести себя по-свински, ты преврати нас, в отличие от спутников Одиссея, не в свиней, а единственно — в угрей.

Франк и сам не понял, то ли он хотел просто пошутить, то ли сделать Ульрике комплимент. Однако по какой-то странной ассоциации Гомер напомнил ему о том деле, ради которого он, собственно, и находился здесь.

Подходящая возможность повернуть разговор в нужное ему русло представилась, когда они перешли в библиотеку — так сказать, в мир книг, закрывавших сплошняком все стены. Убрав стол в гостиной, Ульрика осталась на кухне мыть посуду — даже не столько ради чистоты, сколько чтобы отдохнуть от общества Люттера. А Люттер ничуть не изменился, думала она, все такой же слизняк, как в ту пору, когда ухлестывал за Ингеборг, ее сестрой. Уж, казалось бы, жизнь столько его била, а натура все та же.

— Давай, старина, поговорим о чем-нибудь серьезном, — произнес Люттер сытым, довольным голосом. — Тебе известна тема моей диссертации: перепрофилирование, ну и так далее. Как ты сам понимаешь, в моем исследовании «Факел» занимает особое место. Но, говоря откровенно, твоя газета не шибко много пишет о перепрофилировании. Согласен, вы затрагиваете много других, не менее важных проблем: соцсоревнование, вопросы этики и морали и тому подобное. Но о том, что сейчас больше всего будоражит людей, у вас почти ничего не прочтешь. Вместо того чтобы давать в газету острые, злободневные материалы — а уж ты их писать умеешь, как никто другой! — ты ударился в беллетристику. Уленшпигель… Далекое Средневековье вместо животрепещущей современности. Побасенки про каких-то двух плутов в Галле. Куда это годится? Я тоже вот только пять минут назад воспользовался античным сюжетом, каюсь, это совершенно искусственно, притянуто за волосы, ну да мне в такой обстановке простительно. А тебе? Не говоря уже о сомнительной пользе твоих сочинений, они сплошь и рядом грешат анахронизмами.

Франк пригубил коньяк. Он счел, что как момент, так и сам тон выбраны правильно.

— Вот как? — спросил Ахим. — Тогда изволь привести доказательства.

— Ради бога. Взять, к примеру, Франсуа Вийона. Уленшпигель никак не мог знать его стихов, поскольку, когда он учился в Париже, Вийона попросту еще на свете не было.

— Почему ты в этом так уверен?

— Бог ты мой, это уже можно найти в любой энциклопедии, в том числе и в той, что стоит у тебя на книжной полке. Уленшпигель умер в 1350 году в Мёльне, тогда как Вийон родился только в 1431 году. Значит, обоих разделяют почти сто лет.

— Ничего другого я от тебя и не ожидал услышать. Ты, брат, начисто лишен фантазии. Сухарь и педант — вот ты кто. История для тебя — всего лишь набор дат, сумма цифр. В моем же понимании история, во всяком случае если глядеть на нее сквозь призму литературы, ничего общего с арифметикой не имеет.

— Может быть. Но это не дает тебе права совершать насилие над историческими эпохами, передергивать и искажать факты. Вот, скажем, в одной из твоих новелл, про хельмштедтского менялу, ты упоминаешь саксонский серебряный талер, чеканившийся, как известно, не раньше начала XVI века. Из этого следует, что Уленшпигель мог знать о существовании Вийона. Но, с другой стороны, он у тебя поступает на службу к епископу Магдебургскому, резиденция коего находилась в Гибихенштейне, и поджигает замок, чьи руины по сей день красуются на том берегу Заале. Однако, как свидетельствуют исторические документы, замок был уничтожен пожаром на масленицу 1382 года, то есть в те дни, когда Тиль уже давно лежал в сырой земле, более того — был съеден червями, а Вийона еще даже не присмотрел аист, каковой должен был доставить его в наш грешный мир. Как видишь, в твоих рассказах не сходятся концы с концами…

Франк снова отпил коньяку. Победа над Ахимом казалась полной.

— Можешь не продолжать, — сказал Ахим. — Теперь выслушай меня. Ты ведь не будешь отрицать, что фольклорный Уленшпигель был рожден настроениями Великой крестьянской войны и потому имеет мало общего с историческим прототипом.

— Да, верно, это тоже написано в каждой энциклопедии. Но если принять твои сочинения за чистую монету, то получается, что Уленшпигель поистине бессмертен.

— А почему бы нет?

— Но Ахим, это же софистика!

— Ничуть. Возьми, к примеру, «Фауста» Гёте.

— Бог ты мой! А более высокого сравнения ты найти не мог?

— Первая часть «Фауста», как сказано у Гёте, начинается в тесной готической комнате со сводчатым потолком, из чего, зная немецкую архитектуру, можно заключить, что действие происходит в начале XIII века. Следуя твоей логике, Фауст никак не мог попасть во второй части на фарсалийские поля к древним грекам и уж тем более влюбиться в прекрасную Елену, жившую до него за две тысячи лет.

— Ахим, Фауст был в союзе с дьяволом, а тот, как известно, бессмертен.

— Это еще требуется доказать. Но вот кто истинно бессмертен, так это народ, а в союзе с ним-то и был Уленшпигель.

Нет, Ахим оказался крепким орешком. Нужно было вводить тяжелую артиллерию. Франк откинулся на спинку дивана, помолчал, налил новую рюмку коньяку, отпил и, отерев носовым платком рот, задумчиво покрутил кончики усов.

— Вот что, давай оставим этот литературный диспут. В конце концов, речь идет не о литературе, а о вещах более серьезных — об идеологии, о политике. Ты на меня не обижайся. Я ведь к тебе пришел как друг, с одним-единственным желанием — помочь.

— Вот как, — сказал Ахим, и Франк немедленно уловил в его голосе ту самую недоверчивость и гордыню, которой больше всего опасался.

— Если ты будешь и дальше делать так газету, обходить молчанием перепрофилирование, тебе это может выйти боком. Тебя будут вынуждены освободить от обязанностей главного редактора.

— Это кто ж конкретно будет вынужден?

— Партия.

— Что ж, если она примет такое решение — но именно она, а не ты, пытающийся представить свое мнение как мнение всей партии, — то я подчинюсь дисциплине и расстанусь с газетой.

Этот хладнокровный и неуважительный ответ взбесил Франка. Он порывисто встал с дивана и принялся расхаживать по комнате.

— Неужели ты не понимаешь, что все это не шуточки? Думаешь, с тобой чикаться будут? Попрут с работы, и готово дело. А это, поверь мне, удовольствие ниже среднего. Я уже через это прошел.

Ахим ничего не ответил. Обескураженный его молчанием, Франк подошел к нему и положил руку на плечо.

— Старина, пока ты еще редактор «Факела», органа партии, ты, можно сказать, наш соратник — профессиональный революционер. Неужто тебе будет все равно, если тебя изгонят из наших рядов? Что ж, у тебя даже честолюбия нет?

Теперь встал и Ахим, но с таким видом, будто хотел лишь стряхнуть руку Франка. С убийственным спокойствием в голосе он произнес:

— Мы с тобой разные люди, Франк. И мыслим по-разному. Я, например, считаю, что выражение Ленина, введенное им в обиход при царизме, когда партия находилась в подполье, сегодня никак не соотносится с нашим обществом, с нашей жизнью, так что и не надо его поминать всуе. Профессиональные революционеры…

Он подошел к стеллажу и снял с полки один из темно-коричневых томов собрания сочинений Ленина.

— Вот. Освежи-ка в памяти. «Что делать?». Написано в связи с основанием «Искры». Профессиональные революционеры… А кто ж тогда те остальные два миллиона коммунистов в нашей стране, не занимающие ответственные посты, как ты да я? Рабочие, студенты, крестьяне, ученые — люди, приносящие народу огромную пользу, — они все кто: революционеры-дилетанты, что ли? Нет, нет. Я подобного деления не признаю. Строительство социализма, преобразование мира — цели настолько грандиозные, что достижимы лишь при условии самоотдачи каждого, то есть если каждый подойдет к ним как к своему главному делу. Для меня это вовсе не прекраснодушная мечта, а объективный закон, игнорирование которого приведет только к тому, что наша революция выродится во власть бюрократии и окончательно погибнет.

После такого признания Франк понял, что дальнейший разговор с Ахимом бессмыслен. Кое-как он досидел до одиннадцати, после чего поблагодарил за ужин и распрощался. Но на следующий день, движимый все той же искренней заботой о друге, посетил Клуте Бартушека и Маттиаса Мюнца и проинформировал их о состоявшейся беседе.

ШЕСТАЯ ГЛАВА

Одно выступление звучало резче другого, и в каждом — претензии, обвинения, укоры. Но нет, роль мальчика для битья его не устраивает. Его имя склоняют на все лады, только и слышно: товарищ Штейнхауэр такой, товарищ Штейнхауэр сякой… Странное ощущение, когда собственное имя режет слух, причиняет чуть ли не физическую боль… Но я не откажусь от своих слов, думал он, не отрекусь от себя. Чего они добиваются — Бартушек, Люттер? Чтобы я ползал перед ними на брюхе, каялся?

Взялись за него крепко, и больше других вещал своим пронзительным тенорком Люттер — он был на подхвате у Бартушека, которому мешала говорить хрипота. Если бы Ахим не сознавал, что главное действующее лицо здесь он сам, он бы непременно достал блокнот и записал свои наблюдения, чтобы, возможно, когда-нибудь воссоздать в рассказе образ такого подонка, как Люттер. Но нет, ему, конечно, не хватит хладнокровия и насмешливости, чтобы спокойно вынести обрушившийся на него град упреков. В каких только грехах его не обвиняли! В оппортунизме, в ревизионизме, в индивидуализме, в еще каком-то «изме», в примиренчестве… Наконец Люттер вынес вердикт:

— Как работник партийной печати, призванной быть политическим организатором масс, ты не справился с возложенными на тебя задачами.

Ахиму вспомнился Кюнау: с ним действовали по той же схеме. На сей раз у вас этот номер не пройдет, подумал Ахим, не на того напали. Я, Люттер, твоей добычей не стану и просить у тебя снисхождения не намерен. Да и в чем моя провинность? Мои помыслы всегда были чисты. Или что, теперь это уже не в счет? И почему никому не придет в голову спросить, чего именно я хотел? Я стремился к тому, чтобы между людьми было понимание. Да, не спорю: я не склонен был выискивать в каждом свободно высказанном мнении голос классового врага. Вы ждете, чтобы я признал свою линию ошибочной? Не дождетесь! А насчет того, что в борьбе за перепрофилирование я не занимал никакой позиции, отвечу так: это и была моя позиция. Что следующее в списке моих грехов? Уленшпигель? Не смеши людей, Франк. Какой же надо обладать изощренной фантазией, чтобы утверждать, будто, рассказывая об отцах города Галле, я имел в виду нынешнее окружное руководство и, пользуясь эзоповым языком — ишь ты, какая образованность! — нанес подлый удар в спину партии. Да, теперь пора встать и выступить. Ахим поднял руку.

— Подожди, товарищ Штейнхауэр, тут еще есть желающие высказаться, — прозвучало из президиума. — Слово для самокритики тебе дадут позже.

Сорок человек — мужчин и женщин, членов партгруппы заводоуправления — поглядели в его сторону: одни сочувственно, другие безразлично. Сидевший рядом с ними Лерман, сотрудник редакции, шумно вздохнул, но, когда Ахим перехватил его взгляд, немедленно отвел глаза и уставился куда-то вдаль, более того, даже слегка отодвинулся от него вместе со стулом, точно от прокаженного. Это-то и было самое тягостное, невыносимое: молчание людей, их трусость, добровольно надетый намордник. Впрочем, их тоже можно было понять. Слишком уж веско звучали обвинения Люттера, слишком искренен был его пафос. А чем он окончательно завоевал доверие слушателей, так это заявлением: при всем этом я не боюсь признать, что Штейнхауэр — мой друг. Но именно поэтому мой долг, моя обязанность предостеречь его от дальнейших ошибок и, пока не поздно, вернуть на единственно верный путь — путь, который указывает партия. Он должен исправиться…

И не подумаю, мысленно ответил Ахим. Вы не заставите меня плясать под вашу дуду. Сейчас я встану и скажу словами Гуттена: «Я пошел на это сознательно». Немного больше уважения, терпимости друг к другу. Ведь не волки же мы, чтоб друг друга рвать на куски. Немного больше ценить друг в друге ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ДОСТОИНСТВО… Но неужели только ради утверждения этих идей он пошел сюда, на комбинат? Неужто в этом есть что-то творческое? Разве все это не прописные истины? Неожиданно перед его глазами как немой укор — укор подлинный в отличие от всего говорившегося здесь — возник Кюнау: в луже крови, с раздробленной челюстью, судорожно сжимающий автомат… Да, сейчас он напомнит всем сидящим в зале это имя. Чем трагична его судьба, товарищи? Тем, что до отчаянного шага довели его мы с вами. Мы палец о палец не ударили, чтобы предотвратить несчастье. И если ваши души не совсем очерствели, имейте мужество признать этот факт… Он подумал: за что я действительно достоин отчуждения, так это за то, что тогда смалодушничал, не заступился за Кюнау. Но у меня нервы покрепче, за меня можете не волноваться. И не рассчитывайте, что я буду бить себя в грудь, каяться и молить о прощении. Коммунисты, если ты еще помнишь, Люттер, предпочитают умереть стоя, чем жить на коленях…. Но с другой стороны — к чему эта бравада? Какой будет толк от восшествия на Голгофу? Плетью обуха не перешибешь. Не лучше ли пойти на маленький компромисс со своей совестью? Кому от этого будет хуже? Вот даже великий Галилей и тот отрекся, сказав: пусть Солнце опять вращается вокруг Земли… Все будут довольны, а он сохранит себя для газеты и других дел. Но уже одна мысль об этом показалась ему отвратительной. Если я дам слабину и поступлюсь принципами, я сам перестану уважать себя, потеряю себя как личность. Ага, вот твоя истинная суть! — торжествующе вскричал бы Люттер. Перед нами форменный индивидуалист! Он, видите ли, душой страдает, вместо того чтобы стоять на твердых партийных позициях! Душа, товарищ Штейнхауэр, — это химера, и не случайно материалисты не употребляют это слово, пользуясь научным термином — психика…

Нет! Лучше умереть, чем примириться с ними. Совесть загрызет его. И в то же время он прекрасно отдавал себе отчет в том, что страшно волнуется, что его колотит внутренняя дрожь и он вот-вот грохнется в обморок… Этого еще не хватало! То-то Люттер возрадуется! Он потянулся к бутылке лимонада, стоявшей на столе, — рука у него тряслась. Хоть он сидел, но чувствовал, как отнимаются ноги. Чуть ли не каждый выступавший предлагал объявить ему партийный выговор, а если он не изменит своей позиции, то вовсе исключить из партии.

— Товарищ Штейнхауэр! — раздался тихий хриплый голос Бартушека. — Теперь тебе слово…

Но все это собрание, включая горький и яростный монолог Ахима, было уже, так сказать, из области послеродовых мук. Рождение нового комбината стало свершившимся фактом, означавшим, что план перепрофилирования одержал победу и что сопротивление последних его противников сломлено. В городе сразу задышалось легче, ибо неопределенность, нервотрепка последних месяцев все-таки здорово вымотала людей, иных рассорила и даже разрушила какие-то семьи. Но теперь все споры и раздоры вокруг перепрофилирования были позади. Наступила пора сообща браться за дело, решать более сложные задачи, которые, как понимал Мюнц, для многих станут экзаменом на гражданскую зрелость.

Люди прониклись к нему доверием. «Были б все такие, как он, и в правительстве, и в ЦК…» — говорили о нем. Мюнц был чужд всякой начальственности, держался свободно и демократично, любил в разговоре с рабочими пошутить, но при необходимости умел проявить твердость. Он говорил четкое «нет», когда перед округом ставили непосильные задачи, и точно такое же четкое «да», когда нужно было осадить кое-кого из зарвавшихся бюрократов, как видно забывших, что государство служит человеку, а не наоборот.

А чем он окончательно расположил к себе людей, так это обращением с Хёльсфартом, строптивцем номер один. Тут Мюнц проявил максимум деликатности, но и упорства. Он рассудил так: Хёльсфарт — один из самых авторитетных людей на комбинате. Удастся его убедить — считай, полдела сделано: куда повернет он, туда пойдут и остальные. Мюнц не высказал ему ни единого упрека, даже об их стычке после заседания комиссии ни разу не напомнил. Единственное, на чем он настоял, — чтобы Эрих публично изложил свою позицию, и не где-нибудь, а на отчетно-выборном партийном собрании комбината.

Это был умный ход. Сказать Эриху толком было нечего. Его аргументы строились в основном на эмоциях, а потому разбить их для Мюнца не составляло никакого труда.

— Послушай, Эрих, это же все детский лепет: героические традиции, чудо социалистической экономики… Неужели ты думаешь, будто воспоминаниями можно противостоять экономической экспансии Запада?

Эрих еще что-то сказал, но потом запнулся на середине фразы и сел.

— Ты бы вон брал пример со своей жены. Если ей, женщине, по силам освоить новую специальность, повысить квалификацию, то неужели ты не можешь? Сто раз тебе предлагали, и все как об стенку горох…

Воцарилась тишина. Воспользовавшись ею, заговорил Бартушек:

— Вот гляжу я на тебя, Эрих, и не пойму, что ты за человек. Все мы знаем, что ты член профкома, командир рабочей дружины, хороший коммунист. Одна твоя фамилия чего стоит! Хёльсфарты! Еще при жизни твои дед и отец стали легендой. Теперь их именами названы улицы и дома культуры. Ну а ты что же? Даже не хочешь из слесаря стать мастером. Не высокая, значит, у тебя сознательность. Ну а как прикажешь развивать народное хозяйство, коль в этом не будут участвовать такие специалисты, как ты? Страна изменилась, Эрих. Сегодня мы крепко держим власть. И если раньше место сознательного рабочего было на баррикаде, то теперь — в учебном классе.

— Именно! — воскликнул кто-то, возможно что и Бухнер. — Учиться тебе надо, Рыжий, и кончай фордыбачиться!

В столовой монтажного цеха, где проходило собрание, было так накурено, что хоть топор вешай. Несмотря на висевшие по стенам таблички с категорическим «Не курить», никто из рабочих не обращал на них внимания. Разгоняя рукой клубы табачного дыма, поднялся член парткома Бухнер.

— Накурили тут, черти… — Он провел рукой по волосам, попытался выпрямить свою искалеченную шею и проникновенно сказал: — Ты только вспомни, какие мы с тобой горы своротили. Так неужто тебя не хватит испытать себя в новом деле? Ты ж еще молодой парень…

Эрих понял, что дальнейшее упорство бесполезно. Мюнц все разыграл как по нотам. Да и Халька не оставляла ему иного выбора. Как ни прискорбно было сознавать, но он потерпел поражение, и если бы не смирился с ним, то стал бы в глазах других только посмешищем, вроде Дон Кихота — из книжки, которую ему давал почитать Ахим, — сражавшегося с ветряными мельницами. Низкошахтные печи, дело его жизни… Ладно, черт с ними. Слишком уж много связано с ними всяких бед, вспомнить хотя бы побоище на стройплощадке. А перепрофилирование, глядишь, и впрямь сулит что-то новое, интересное… Так что ничего не попишешь — надо сдаваться. И он сказал:

— Вы только не думайте, товарищи, что у меня семь пятниц на неделе. Но вы меня убедили. Короче, я согласен учиться на мастера.

На том же собрании сдал свои позиции еще один лидер — Дипольд. Как директор он был обязан отчитаться перед коммунистами своего завода. Всем было памятно его сопротивление перепрофилированию, его утверждения, что республика еще горько пожалеет о ликвидации низкошахтных печей ради каких-то металлоконструкций…

Он встал, бледный после недавно перенесенной болезни, и печально произнес:

— Я признаю свою ошибку, товарищи…

Клуте Бартушек молчал. Он мог себе представить, какой ценой далось Дипольду это признание, что вообще творится в его душе.

Франк Люттер, однако, счел, что так просто Дипольда отпускать нельзя: надо устроить ему проработку.

— Ты поясни нам, что это за ошибка. Сознаешь ли ты, что превратился в тормоз — и перепрофилирования, и вообще? Партийная организация вправе иметь о тебе достаточно полное представление. Если хочешь, директоров заводов назначают в нашей стране не каждый день.

— Будьте великодушны, друзья, — сказал Дипольд. — Увольте меня от этого ответа. Я, извините за высокопарность, отдал жизнь свою низкошахтным печам. Они были моей радостью, моей гордостью… Но теперь я понимаю, что и печи эти устарели, и сам я стар стал. К тому же сердце у меня никуда не годится. Словом, позвольте мне уйти в отставку. Скажу прямо: с нынешними задачами мне не справиться. В конце концов, нет ничего предосудительного в том, что человек хочет прожить на несколько лет подольше.

Люттер хотел было задать Дипольду очередной каверзный вопрос, но Бартушек знаком велел ему молчать и сказал:

— Примем к сведению, Фриц. Ты потом зайди ко мне, мы вернемся к этому разговору.

…И вот они сидят друг против друга: Дипольд, как-то враз превратившийся в маленького, сухонького старичка, то и дело хватавшийся за сердце, и Бартушек, испытывавший явное облегчение оттого, что ему больше не надо напрягать голос на большой аудитории.

— Я все прекрасно понимаю, Фриц, — сказал он, как бы продолжая прерванную Мысль. — Мы хотим и должны тебе помочь. А на Люттера не обращай внимания: порой на него находит, как бы это сказать… чрезмерная ретивость. Но парень он неплохой. Мы войдем в окружное руководство с просьбой подыскать для тебя какое-нибудь хорошее место.

— Полагаю, что я это заслужил, — ответил Дипольд. — После стольких лет в нацистских застенках здесь я будто вторую жизнь прожил. Ты знаешь, я всегда жертвовал собой ради дела, а им было — давать стране металл. Но теперь… Все очень просто, конечно. В судьбе каждого рано или поздно настает день, когда приходится покинуть сцену, и лучше всего делать это вовремя.

— В одном можешь не сомневаться, Фриц: мы тебя не забудем.

Итак, с Хёльсфартом и Дипольдом проблемы были решены. Один только человек вносил диссонанс в общую гармонию: Ахим Штейнхауэр.

Он по-прежнему стоял на том, что в любом конфликте надо учитывать интересы всех сторон. Более того, он выступил со статьей, смысл которой сводился к призыву: люди, будьте людьми…

Как и все любящие супруги, с годами они срослись в неразрывное целое, так что чувства одного инстинктивно передавались другому. От Ульрики не скрылось, какие душевные муки испытывает Ахим. То, что с ним творится что-то неладное, она заметила еще несколько недель назад, может даже раньше, весной, когда, перебирая в памяти события недавнего прошлого, пыталась дознаться до причины его скверного настроения. В последние же дни он стал особенно раздражителен, от него, что называется, искры летели. Он почти не обращал на нее внимания и, даже когда она его обнимала, оставался каким-то холодным, неприступным. Ночами он лежал возле нее с открытыми глазами, все о чем-то думал, а когда ему казалось, что она заснула, тихонько вставал с кровати, усаживался за стол и при слабом свете ночника погружался в свои рукописи и курил, курил, курил…

Чтобы не мешать его работе, она не выдавала себя, следила за ним из-под прикрытых век, пока ее не смаривал сон, так что на следующее утро она вставала не менее разбитая, чем он. Ульрика сознавала, что рано или поздно должна будет спросить его впрямую, что с ним происходит, но всякий раз страх причинить ему боль удерживал ее от вопроса. Она видела, что под глазами у него появились мешки и что, едва проснувшись утром, он тотчас на голодный желудок хватается за сигарету, чего за ним никогда раньше не водилось. Да, сердце ее переполнялось жалостью к мужу, и все же она делала вид, будто ничего не замечает. Захочет — сам скажет, думала она.

Однако вопреки установленному у них правилу никогда ничего не таить друг от друга Ахим молчал. Много позже он признался почему: не хотел, чтобы, глядя на него, она усомнилась в принятом ею решении или, того хуже, вовсе отказалась от него. Решением же этим было — вступить в партию…

Но нет, даже если б Ульрика и узнала о неприятностях Ахима, она бы все равно не изменила сделанного ею выбора, ибо мысль стать коммунистом созрела в ней давно — много месяцев, если не лет, назад. Конечно, она не предполагала, сколь сложна процедура вступления в партию, а то, как строго наказывают за нарушение партийной дисциплины, она узнала только на примере Ахима, и все же принципиально вопрос этот был для нее давно решен. Такова уж была ее натура: наметив какое-то дело, она не остывала, пока не доводила его до конца.

Вышло так, что этим летом в пионерском лагере они оказались вместе с Марленой Бартушек. Вечерами после отбоя, когда в палатках смолкали ребячьи голоса и дети засыпали, Ульрика и Марлена подолгу сидели на скамеечке, говорили о жизни, обсуждали многие общественные проблемы. В последнее время они очень сблизились и уже поверяли друг другу кое-какие секреты, хотя порой и боялись оказаться в тягость друг другу, а посему «бабские» темы не поднимали вовсе.

В лагерь Ульрика уезжала в прекрасном настроении. Ей было отчего ликовать: ее ученику Петеру Хавелангу было позволено поступать в консерваторию, значит, ее усилия не пропали даром. Она одержала полную победу, тогда как директор школы и товарищ Лешер, напротив, получили от своего начальства по мозгам…

Как весело обе они расхохотались, когда Ульрика употребила это весьма странное в ее устах выражение. Они сидели на берегу озера у гаснущего костра и, глядя на оранжевое отражение луны, вспоминали свою борьбу за Хавеланга, поскольку Марлена тоже приложила руку к удачному исходу дела. По крайней мере она одной из первых поддержала ее на педсовете, да и в дальнейшем выказывала всяческую солидарность.

— Все понимаю, Ульрика, кроме одного: с чего это на нас так Бузениус обиделся? Даже здороваться перестал.

— Ничего, отойдет. Ради такого дела я могла бы пустить в ход свои женские чары. Представляешь наше любовное свидание?

Обе прыснули.

— Но серьезно: если кого надо благодарить, так это твоего мужа. Вот молодец! Небось у него на заводе своих забот полон рот, а все ж таки нашел время поговорить с кем нужно…

— Тут более глубокая причина. Он всегда питал слабость к музыке, а после операции на гортани — особенно. — В голосе Марлены послышалась легкая печаль. — Знаешь, студентом он очень неплохо пел, причем вовсе не только комсомольские песни. Представь себе, он пел даже оперные арии! И порой так громко, что соседи стучали нам в стенку. Ох уж эти враги искусства!

Несмотря на ее шутливый тон, Ульрика поняла, что настроение у Марлены переменилось, стало грустным. Как бы прочтя Ульрикины мысли и не желая нагонять на подругу тоску, Марлена сказала:

— Но что сейчас об этом говорить… Сколько воды утекло с тех пор. А Клуте и точно молодец: ни в каких испытаниях не падает духом. Вот с кого надо брать пример!

Стояла уже глубокая ночь, но им не хотелось расходиться, так бывает, когда просто знакомство начинает перерастать в дружбу. Тут Ульрика и решила поделиться с Марленой своей идеей, а заодно обратиться к ней с просьбой. Она долго обдумывала, в какой форме это подать, но, так ничего и не придумав, сказала напрямик:

— Послушай, Марлена… Я хочу вступить в партию. По-моему, ты меня знаешь, как мало кто другой. Могла бы ты дать мне рекомендацию?

И Марлена согласилась.

Вернувшись из лагеря, Ульрика рассказала об этом Ахиму — в тот вечер, когда у них в гостях был Люттер, точнее, после его ухода.

— Что ты такая сердитая? — спросил Ахим, когда они остались одни.

— А то не знаешь, — буркнула Ульрика. — Во-первых, я твоего Люттера терпеть не могу, во-вторых, ты его позвал, не спросив меня, а в-третьих, он чуть ли не всего угря умял!

— Виноват, виноват, — засмеялся Ахим. — Впредь такого не повторится.

— А теперь я хочу поговорить с тобой серьезно, — сказала Ульрика. — Я подаю в партию. Марлена уже обещала мне рекомендацию.

Ахим просиял. Он обнял Ульрику и с какой-то даже торжественностью поцеловал ее.

— Ты не представляешь, как я рад, — сказал он. — Согласись, что это отчасти и моих рук дело, а я не думаю, чтобы такое решение тебе далось легко. На мой взгляд, ты уже давно созрела для вступления в партию. Нельзя стать коммунистом вне партии, во всяком случае, в теперешнее время. Настоящий коммунист не тот, кто, наблюдая со стороны, брюзжит да ворчит, а тот, кто занят черновой работой и не страшится железной партийной дисциплины. Если хочешь, я знаю коммунистов куда менее достойных этого звания, чем ты. Порой от них просто тошнит…

Ульрика вздрогнула, высвободилась из его объятий и посмотрела ему в лицо, но он отвел глаза в сторону. Кого он имел в виду? Не сквозили ли уже тогда в его словах нотки горечи и обиды?

Он посоветовал ей обратиться за второй рекомендацией к Хёльсфарту. Эрих, хотя и сам пребывал не в лучшем настроении, с радостью согласился. «Хоть одно приятное событие среди этих черных дней», — сказал он, и его слова прозвучали странным отголоском того, что говорил Ахим.

Заявление о приеме в партию она подала в начале августа. Теперь же, на исходе сентября, узнала, что ее кандидатура будет рассматриваться на ближайшем партсобрании в школе. Она чувствовала себя несказанно счастливой. Воображению ее рисовалось, как очень скоро она сможет приходить в гороно и говорить начальству о школьных проблемах не как униженная просительница, а как полноправный товарищ. Еще бы, теперь за спиной у нее ПАРТИЯ! На душе был настоящий праздник: хотелось петь, плясать, пойти с друзьями на какую-нибудь пирушку. Она всерьез подумывала о том, чтобы съездить с Ахимом в Магдебург, посидеть в баре. Юлию можно было бы пристроить на выходные к бабушке, тем более что пора уже появиться в Лерхеншлаге: которую неделю они обещают навестить Ханну, но никак не могут выбраться.

И вдруг сама судьба, распорядительница на балу удачи, сделала Ульрике подарок: Ахим получил на заводе приглашение на праздник по случаю открытия цинковального цеха. Поначалу он не хотел идти, ссылаясь на то, что ему сейчас совсем не до развлечений. Но она так долго упрашивала, что он в конце концов уступил.

Сентябрьский день выдался погожим. Как это водится, сперва состоялся митинг, были произнесены официальные речи, на крышу цеха водружен венок, а потом начался собственно праздник, затянувшийся до позднего вечера. Поскольку зал Дома культуры не мог вместить всех гостей, концерт пришлось перенести на свежий воздух, к вящему удовольствию строителей, не привыкших к духоте помещений. А когда небо усеяли мириады звезд, центром веселья стала танцплощадка, украшенная разноцветными гирляндами. К сожалению, женщины были в меньшинстве, да и те в основном с мужьями. Неудивительно, что они были нарасхват: дамы не успевали сесть и перевести дух, как к ним уже подлетал новый кавалер и приглашал на танец.

Ульрика наслаждалась этой атмосферой. Конечно, она предпочла бы танцевать с собственным супругом, чем с какими-то, порой довольно навязчивыми, мужланами, но он был в этот день непривычно квелый, без конца с кем-то что-то обсуждал, спорил и частенько отлучался в буфет за очередной кружкой пива. Пей, пей, голубчик, вернемся домой — я уж тебе покажу! — сердито думала Ульрика. Кружась с кем-нибудь в вихре танца и ловя на себе ревнивый взгляд Ахима, она нарочно, чтоб его подзадорить, добавляла страсти в свои движения. На ней было голубое воздушное платье с открытыми плечами, талию подчеркивал широкий пояс из черного бархата. Чем жарче становились ритмы, чем быстрее, стремительнее движения, тем больше она испытывала удовольствия. А один раз, когда она плясала с Хайнцем Свистуном «ча-ча-ча» и вступившие кастаньеты с маракасами придали музыке экзотический колорит, она вдруг заметила, что никто, кроме них, не танцует, все обступили их кру́гом и хлопают в такт.

Люттер и Мюнц тоже почтили своим присутствием праздник, правда, оба пришли без жен. Почти весь вечер они просидели за столиком, но под конец Мюнц пригласил Ульрику на танго. Он крепко обнял ее за талию и прошептал на ушко какие-то нежные слова: мол, как приятно танцевать с королевой бала, с чьей красотой не может сравниться ни одна из здешних дам. Впрочем, возможно, в этот момент он думал о Лисси.

— О, у меня тут столько конкуренток, целых девять! — смеясь, ответила Ульрика и попыталась высвободиться из его давящих объятий.

В это мгновение она увидела рядом с собой Ахима. Он с силой вырвал ее из рук Мюнца. Глаза его пылали. Словно тисками, он сжал ее голое плечо, так что она вскрикнула от страха и боли.

Мюнц растерянно смотрел на Ахима и лишь хлопал глазами за стеклами очков.

Обезумевший от ревности и гнева, Ахим потерял над собой всякий контроль. Он заорал на Мюнца:

— Мало вам издевательств надо мной, так вы еще хотите и жену у меня отнять! Не жирно ли для вас будет?!

И даже замахнулся, чтобы ударить Мюнца, но потом опустил руку.

Он потащил Ульрику прочь с искаженным от страдания лицом, готовый вот-вот расплакаться, и, как она ни убеждала его в невиновности Мюнца, Ахим в ответ не проронил ни слова.

Спустя несколько дней приступили к сносу печей. Первой начали с печи номер пять — той самой, с которой у Бухнера было связано столько воспоминаний…

Сильные, крепкие мужчины, которым, казалось, все нипочем, теперь со слезами наблюдали, как некогда мощное сооружение на глазах превращалось в развалины, как автогены режут станины и трубы. Уже обнажилась холодная серая внутренность печи, закопченная кирпичная кладка… Трудно было поверить, что всего неделю назад здесь буйствовал огонь и по желобу, поднимая ослепительные брызги, бежал расплавленный чугун. Бог ты мой, неужто и впрямь другого выхода не было? Ведают ли Ульбрихт и Гротеволь, что тут творится? Десять лет жизни отданы этому заводу, все силы. И вот итог: комбинат становится просто грудой металлолома, навеки уходит в прошлое…

Так думал не только Бухнер.

Бригада, сносившая печи, трудилась на совесть. Могучий кран поднимал обрезки воздуховодных труб и, пронеся их на внушительной высоте, сгружал в вагоны заводской одноколейки. Работа требовала ювелирной точности. Снизу бригадир делал крановщику какие-то знаки и, напрягая голос, кричал: «Вира!», «Майна!» А ведь еще совсем недавно поезда увозили отсюда не лом, а тот самый металл, который помог республике встать на ноги. Никому теперь это было не нужно. Другой кран, как заведенный, обрушивал тяжеленный шар на кирпичные стены. Каждый удар сопровождался оглушительным грохотом и поднимал в воздух тучи кирпичной пыли.

Все это напоминает мучительную агонию, подумал Бухнер. Он уже знал, что последней будет снесена шестая печь и, как первую, во время пуска комбината, ему же будет поручено произвести и последнюю плавку. Он нервно закурил и вышел из цеха. Все звуки, все повадки печей были ему хорошо известны: то слабое посапывание во время плавки, то мощный гул во время выпуска металла. Третью как раз только что загрузили, услышал он, а в четвертую подают дутье. Дьявол побери тех, кто рушит это творение рук человеческих…

— Герберт, — услыхал он позади себя голос Винтерфаля, — не трави себя понапрасну, был комбинат, да сплыл…

И Лизбет Гариш наблюдала каждый день со своего подъемника за сносом печей. С содроганием ждала она того дня, когда современные стенобитные орудия подойдут к ней вплотную, засверкают голубые вспышки автогенов и кто-то поставит у входа на подъемник заграждение с табличкой: «Осторожно! Опасная зона! Проход запрещен!»

— Нет, я этого не перенесу, — причитала она, — пусть кто другой при этом присутствует, у кого нервы покрепче. Ой, девочки, худая наша доля.

— Это ты-то, толстуха, на худую долю жалуешься? — не удержалась от каламбура Марго.

— Нашла повод шутить, дурочка! — обиженно ответила Лизбет. — Гляжу я на наш порушенный комбинат и вспоминаю войну. Вот также и в Магдебурге было, когда его американцы бомбили…

Эрих Хёльсфарт работал в цинковальном цехе, почти под самой крышей. Линия уже действовала, хотя оборудование было еще не укомплектовано. Последние дни Эрих со своей бригадой был занят тем, что монтировал на головокружительной высоте перила и мостики к диспетчерскому пункту. Мимо него тельфер нес по воздуху гигантские стальные конструкции и опускал их в одну ванну за другой, где они очищались от ржавчины и покрывались цинком, чтобы уж не ржаветь практически вечно.

С верхотуры территория комбината была как на ладони. Глазам Эриха открывался другой мощный комплекс — газобетонный, уже принимавший законченные очертания. А рядом сносились кауперы, рушились гигантские трубы, пятая печь уже лежала в развалинах.

Надо привыкать к новому, подумал он, менять образ мыслей, перепрофилировать самого себя. Сумею ли я?.. Всякий раз, глядя, как на фоне серого, безмолвного неба из знакомого силуэта вновь выпадает какая-то часть, он испытывал ужас, точно от бессмысленного и жестокого вандализма. Горло сжимала спазма, и он отворачивался. Хоть он и решил включиться в перепрофилирование, тем не менее зрелище разрухи, гибели комбината, некогда считавшегося символом возрождения страны, было для него нестерпимо. Он знал, что эта рана долго еще не заживет в его сердце.

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

Как всегда в ожидании гостей, Ханна вышла на дорогу. Завидев из своего сада айзенштадтский поезд, она уже знала, что минут через пятнадцать они должны быть на подходе к деревне. И вот они наконец появились из-за поворота: Юлия, Ахим и Ульрика. Углядев бабушку, Юлия вырвалась из рук родителей и побежала ей навстречу, уже издали взахлеб рассказывая свои детские новости, так что Ханна не разобрала ни единого слова.

Когда Ахим подошел ближе, он показался ей каким-то бледным, уставшим, и она подумала про себя: какой же все-таки мерзавец этот Люттер, сколько он в своей статье на Ахима грязи вылил! Об этой публикации она узнала от Функе, который, хоть и был давно на пенсии, все равно по-прежнему исправно выписывал «Факел», — он возмущался пачкотней Люттера не меньше, чем сама Ханна.

Ульрика восхищалась новой дорогой, тем более что в это время года контраст был еще разительнее.

— Теперь у вас просто благодать! — сказала она. — Идешь, и ноги сухие. Раньше в ноябре здесь без резиновых сапог делать было нечего.

— Что верно, то верно, — подтвердила Ханна. — Дорога — это наша гордость. Вы ведь у меня и впрямь сто лет не были. Проходите в дом — сейчас вам свою новую ванную покажу. И ватерклозет! Это мне Функе с Моосшваммом построили на месте прежнего хлева, дай бог им здоровья.

Это тоже оказалось для Ульрики приятной неожиданностью.

Теперь, подумала она, Юлия вполне может проводить здесь по нескольку дней: комфорт не хуже городского, не придется посылать ее в хлипкую будку во дворе. Да и мне тут будет очень удобно, когда родится младенчик…

Ванная, куда вела дверь из кухни, выглядела действительно шикарно: голубые кафельные стены, раковина, ванна и зеркало с полочкой.

— Вы вообще-то надолго? — поинтересовалась Ханна.

— Как договаривались — до Юлиного дня рождения. В понедельник вечером поедем обратно.

— В понедельник? А на работу тебе, что же, не надо?

— Я взяла отгул.

— А Ахим?

Конечно же, она еще ничего не знала. А если бы знала, как бы она отнеслась к тому, что Ахима сняли с работы и вкатили партийный выговор? Они предлагали ему «исправиться», предложили перейти на производство. Но он отказался и тем самым, должно быть, окончательно испортил дело. Теперь он был безработным, чувствовал себя за бортом жизни и понятия не имел, как ему жить дальше.

Он вышел из дома и направился в дальний конец двора, где за изгородью далеко, до самого горизонта, тянулась равнина. Выпал первый снег. Если на асфальте он тут же таял, то здесь, на коричневой пашне, ложился тонким белым покрывалом. Воздух был прозрачен и сух. Откуда-то с востока, с Эльбы, дул легкий ветерок, и в высоких кронах каштанов шуршала жухлая охряная листва.

Он допустил серьезную политическую ошибку… Обвинение нешуточное. Тем не менее он не стал оправдываться, сочтя, что бесполезно оспаривать решение пятисот членов заводской парторганизации, к тому же еще утвержденное окружным комитетом. Он только сказал: «Не знаю, как насчет коммуниста, но как у человека совесть у меня чиста, и если моя ошибка состоит в том, что я всегда ставил доверие к людям выше подозрительности, то я обречен ошибаться всю жизнь». Больше всего его возмущала откровенная несправедливость Мюнца, заявившего на собрании, что, дескать, Ахим всегда искал в жизни легких путей. Слова эти с радостью подхватил Люттер и потом не раз повторил их на решающем заседании окружного комитета. «Гладенькая биография, ничего героического. Школа, университет, работа в газете — вот, собственно, и вся его жизнь. Как выходцу из рабочей среды, ему всюду был зеленый свет, а сам-то он ни дня у станка не стоял…»

Упрек этот впервые прозвучал во время недавнего праздника, когда они тщетно пытались убедить Ахима в необходимости выступить с покаянием. Слова Мюнца взбесили его, а тут еще и пиво… Когда Ахим наконец рассказал Ульрике об истинной причине их стычки с Мюнцем и вообще о том, что происходило у него на работе в последнее время, она его поняла и не осудила. Тот ее танец с Маттиасом стал для Ахима всего лишь поводом высказать своему партийному начальству все, что он о нем думает. Гладенькая биография… Так может говорить лишь тот, кто его совсем не знает либо намеренно хочет оболгать, и с таким человеком дружбы у него быть не может.

Здесь он вырос. В тринадцать лет остался без отца; на помощь матери рассчитывать не приходилось. Когда рухнул фашизм, он решил, что жизнь бессмысленна, что верить больше не во что, и приставил пистолет к виску. Его спасла случайность, иначе лежать бы ему в земле. А что было потом? О, молодость у него была какой угодно, но только не легкой, настрадался он достаточно. Перед его глазами вставали сцены, о которых без содрогания вспомнить было невозможно. Военная тюрьма в Магдебурге. Встреча с Ульрикой, диагноз врачей, предрекавших ей скорую смерть. Бесконечные поиски лучшей, справедливой жизни. Тяжелые годы учебы, высокомерные учителя, подвергавшие его изощренным унижениям. Комплекс неполноценности от ощущения себя плебеем, и вдруг на каком-то этапе гордость, что он плебей. Потом сознание, что твое место только среди рабочего класса и его партии, и нигде больше… Нет, его жизненный путь отнюдь не был устлан розами, тем более с его-то характером, его максимализмом. Единственное, что облегчало жизнь, так это сознание, что ты строишь республику, НОВУЮ СТРАНУ. А если ему иной раз и помогали, то сам он никогда не стремился к легкой доле. В конце концов, всякий, кто сколько-нибудь себя уважает, хочет жить своей головой, сам выбирать свои дороги. В этом они с Ульрикой похожи. И быть может, именно поэтому они так и не смогли расстаться, а сейчас, несмотря на все неудачи Ахима, стали только ближе друг другу.

Не отчаивайся, говорила она. Слава богу, я кое-что зарабатываю, и уж как-нибудь проживем. Ведь не вечно же будет длиться твоя черная полоса. Знаешь, за что я тебя люблю? За твою прямоту и смелость. Терпеть не могу подхалимов и трусов…

А в это время Ульрика обдумывала, как бы поосторожнее обрисовать Ханне ситуацию, чтобы не слишком волновать старую женщину. Сидя с Юлией в гостиной и играя с нею во врача, она обернулась к кухне, где Ханна готовила ужин.

— Между прочим, не исключено, что мы очень скоро уедем из Айзенштадта.

Сквозь открытую дверь она увидела, как Ханна вздрогнула, положила нож, которым нарезала хлеб, и растерянно взглянула на нее. В неярком свете сорокаваттной лампочки ее лицо неожиданно показалось Ульрике каким-то скукожившимся, древним.

— Чего это вдруг? — спросила она. — Да и куда вам ехать-то? Завод рядом, очень удобно. Опять же и я под боком, ну, если не соседка, то хоть не у черта на куличках живу, всегда можете Юлию привезти.

— Так складывается, что Ахиму, наверное, скоро придется подыскать себе новую работу. Редакция его больше не устраивает. — Ульрика не лгала, хотя и понимала, что говорит не всю правду. — А я как учительница всюду найду место.

— А как же ваша квартира? Вы столько денег в нее вбухали, такие дорогие стеллажи заказали, и так вот все бросите?

— Что поделать… Но если уж на то пошло, то квартира эта для нас становится тесноватой.

— Вот как?

— Да, бабушка, — неожиданно встряла Юлия. — У меня скоро появится братик. Тогда я буду играть только с ним, а мамочка сможет больше заниматься своими делами.

Эта новость поразила Ханну не меньше, чем первая. Она встала в дверях, собираясь задать вопрос, но замялась, не зная, как ей выразиться в присутствии внучки. Наконец она сказала:

— Выходит, к вам скоро опять прилетит аист?

— О каком аисте ты говоришь, бабушка? — воскликнула Юлия. — Ребенок уже давно у мамы в животе. Приложи ухо — услышишь.

— Так, так… Чудеса! — пробормотала Ханна. Эта новость вернула ей хорошее настроение. — И когда же вы ждете прибавление в семействе?

— В мае, — ответила Ульрика, с улыбкой выслушав диалог бабушки и внучки.

— Забавно: твой ребенок может родиться с тобой в один день, — проделав некоторые расчеты, сообщила Ханна. — Тебе будет тридцать два. Боже, как время-то бежит! Вы и впрямь стали совсем взрослые, так что сами знаете, как лучше… Об одном только прошу: уж не забывайте меня, старуху.

— Мама! — вскричала Ульрика. — Сколько раз я тебе говорила, чтоб ты даже думать так не смела!

— Ну ладно, ладно, не сердись. — Ханна вернулась на кухню и снова занялась ужином. — Куда это Ахим запропастился? С детства не был домоседом, все любил под каштанами сидеть…

Между тем наступили сумерки. Солнце скрылось в белесой пелене. Один за другим зажигались огни. Лаяли собаки. Где-то не переставая тарахтел мотоцикл, — видимо, никак не заводился. Стоя у изгороди, Ахим увидел вдали крышу товарного состава, медленно, с перестуком тащившегося в Галле или Лейпциг. Там, куда убегали рельсы, лежал комбинат. Странно, Ахиму показалось, что небо в той стороне какое-то особенно мрачное, зловещее, точно там никогда не было звезд, а извечно зияла лишь черная, космическая дыра…

Последний месяц, пока Ахим дорабатывал положенный до увольнения срок, редакцию возглавлял Лерман, бывший его заместителем. Лет на двадцать старше Ахима, всю свою жизнь проработавший в разных газетах, он тем не менее, несмотря на все свое прилежание и даже честолюбие, был классической серостью. Семь лет Ахиму приходилось переписывать его материалы. Он делал это безропотно и без эмоций, чтобы не обижать коллегу. Теперь же «Факел» стал чем-то вроде ведомственного бюллетеня: Лерман, совершенно не владевший пером, нашел выход из положения в том, что почти всю газетную площадь отвел под публикацию всевозможных речей и официальных документов. Газету перестали читать, и Ахим — одним из первых.

Разумеется, после ухода из редакции он не мог особенно привередничать и внутренне был согласен на любую работу, даже самую непрестижную, будь то дворником или разнорабочим на стройке. С одним-единственным условием: только не в Айзенштадте. Для него была непереносима мысль, что кто-то будет посмеиваться за его спиной и ехидничать: мол, во как Штейнхауэра жизнь мордой об стол приложила… Он был готов влачить самое жалкое существование, но только не «исправляться», к чему его призывало собрание.

У меня есть своя голова на плечах, думал он. И пока я свободный человек, я буду идти собственной дорогой… Возможно, когда-нибудь я вернусь в биологию: как-никак закончил биофак, хоть и семь лет назад, ну да знания остались. Чем плохо? Буду работать в лаборатории, ставить опыты над мышами и крысами: хорошее, чистое дело… Несмотря на работу в редакции, он был в курсе того, что происходило в биологии, регулярно читал научные журналы, так что квалификации не потерял. Ему было известно, что генетика перестала считаться «буржуазной лженаукой», получила как бы второе рождение, с профессора Безендаля сняты все вздорные обвинения, и он возглавил исследовательский институт. Быть может, именно сейчас он сможет реализовать себя как ученый с наибольшей полнотой.

Но и литературу он не забросит. Страсть к писательству в нем не только не угасла, а лишь окрепла. Все больше и больше его захватывала идея повести. Он пытался выстроить сюжет. Велик был соблазн воспроизвести недавно пережитое, но он чувствовал, что очень легко может сбиться, так сказать, на созерцание собственного пупа. Описание пережитых злоключений казалось ему занятием слишком банальным. Он опасался, что, отталкиваясь только от своего опыта, может невольно исказить жизненную и историческую правду, впасть в субъективизм, не имеющий ничего общего с реализмом. Нет, тут требуется нечто другое. По типу повесть должна быть чем-то вроде «Михаэля Кольхааса»[10], как ни страшно ставить для себя такие ориентиры.

Некто борется против несправедливости. Чем кончится его борьба: победой или гибелью?

Стало совсем темно. Даже снег в поле перестал белеть. Ахим снова посмотрел в сторону Айзенштадта и опять подивился угрюмой черноте неба над городом…

Ханна сказала:

— Ладно, хватит тут спектакль разыгрывать. Вы что, думаете, я ничего не замечаю? Я и без вас давно все знаю. Карл Функе показал мне ту газету, где Люттер с грязью Ахима смешал. Вот же негодник! Как можно так людей бесчестить?! Ну а ты-то, Ульрика, тоже хороша. Почему не сказала мне всю правду? Что такого натворил Ахим? Не верю, чтобы такой славный мальчуган мог сделать что-то плохое.

Прямота, с какой она задала вопрос, поставила Ульрику в тупик. Как ответить, чтобы Ханне стало все ясно? Помедлив в поиске точных слов, Ульрика сказала:

— Ахим очень честный и прямолинейный, поэтому сплошь и рядом натыкается на непонимание людей. Там, где другие вполне довольствуются половиной, он во что бы то ни стало хочет добиться всего. Отсюда, по-моему, и идут все его неприятности.

— Это я хорошо понимаю, — подтвердила Ханна. — Он весь в отца. Роберт тоже был такой: ему либо все, либо ничего. Он мог лоб себе расшибить, но коль уж брался за дело, то должен был довести его до конца. Но ответь: так-таки необходимо было Люттеру топить своего товарища, друга детства?

Ульрика только пожала плечами. Конечно, живуч еще дух былых времен. На всякого несогласного непременно надо повесить ярлык «оппортуниста» и подвергнуть публичному избиению. Но это должно измениться, не может не измениться. Партия не имеет права опускаться до такого…

Ахим продолжал смотреть на небо. Какое-то тревожное чувство овладело им. Так ли уж ты уверен, спросил он себя, что принял правильное решение? А может, ты просто стал жертвой закономерности? Как Дантон у Бюхнера[11], в той читанной в молодости книге? Уж не пожирает ли вновь революция своих детей?

Давно, еще перед тем, как поступить в многотиражку, у него был большой разговор с Мюнцем. Говорили на отвлеченные темы, и Ахим в порыве философского вдохновения заявил, что, на его взгляд, существует три вида творчества, единственно достойных этого слова: наука и искусство, в коих испокон веков необходим талант одиночки, и то, что он называл тогда политическим формированием общества и что осуществимо при участии всех людей, правда лишь в условиях социализма… В первом и втором он уже попробовал себя и пока что без особого успеха. Ну а чего он добился в третьем? Чего достиг за все то время, что находился на партийной работе в качестве ответственного редактора газеты? Возможно, в другой ситуации он ответил бы на этот вопрос поговоркой «цыплят по осени считают», но сейчас был слишком уязвлен и подавлен, чтобы сохранять какой-то оптимизм.

Последний день на заводе был едва ли не самым тягостным в его жизни. Он подал заявление, как то предписывалось законом, за месяц до увольнения и с тех пор фактически отбывал время. И вот настал последний день. Он явился в редакцию с чемоданом, куда сложил все свои личные вещи из шкафа и письменного стола. Затем на ватных ногах обошел несколько кабинетов, собирая нужные подписи в «бегунке». Почти никто не разговаривал с ним, ограничиваясь самыми необходимыми репликами, точно боялись, будто их могут заподозрить в симпатии к нему. Пока он освобождал полки шкафа, Лерман, словно прилипнув к стулу, сидел за своим столом, смущенно покряхтывал, а один раз даже попытался сказать нечто одобрительное, впрочем, это ему решительно не удалось. Накануне Люттер разразился в «Вархайт» статьей, где обвинил Ахима и еще нескольких человек в «политическом примиренчестве». Прочтя гневную инвективу по своему адресу, Ахим пришел в ужас. У него было такое чувство, будто его ославили на весь мир, навечно поставили на нем позорное клеймо… Теперь же, по прошествии нескольких недель, когда обида чуть поостыла, он, как ни странно, мог понять Франка. Разве сам он не точно так же действовал еще каких-нибудь пару лет назад? Только трагическая судьба Кюнау заставила его взглянуть на многое совсем другими глазами…

Он сделал глубокую затяжку. Огонек сигареты разгорелся, жарко заалел у его губ. И в это мгновение до него вдруг дошло, что же случилось с небом над Айзенштадтом.

Сзади послышались шаги. Он обернулся — в глаза ему ударил яркий луч света. По саду шла Ульрика, освещая себе дорогу карманным фонарем.

— Эй ты, гулена, домой не пора? Юлия уже искупалась, и если ты хочешь сказать ей «спокойной ночи», то поторопись. И ужин ждет на столе.

— Да-да, иду…

Она прильнула к нему. Он обнял ее и показал свободной рукой в ту сторону, где лежал Айзенштадт.

— Посмотри туда. Ты ничего не замечаешь? А я уж час гляжу и все никак не могу понять, отчего это небо над комбинатом такое пустое… В нем нет больше красного зарева. Факелы потухли! Значит, скоро и печи загаснут совсем…

Ульрика и Ахим устроились на ночь в спальне, на одной кровати, дочку положили между собой. Спальня осталась такой же, как при жизни отца. Мать постелила себе в гостиной на кушетке.

Спал Ахим беспокойно, всю ночь ему снились кошмары, в чем, впрочем, могла быть повинна тяжелая деревенская перина. Утром он проснулся совершенно разбитым, точнее, не проснулся, а был разбужен. Где-то совсем неподалеку, не то во дворе у Функе, не то в их собственном сарае, истошно кукарекал петух и вдобавок к этому оглушительно тарахтел мотоцикл, так что Ахим даже разозлился: черт бы побрал этого любителя техники! С утра пораньше свою таратайку мучает…

Однако минуту спустя он услышал на улице шаги. Скрипнула калитка, как и во всех домах поселка, не запиравшаяся на ночь. Взглянув в окно, Ахим увидел, что на дворе белым-бело — бушевала пурга, поднимая в воздух мириады мельчайших снежинок.

Он услыхал голос Хёльсфарта — настолько неожиданный, что поначалу решил, что обознался.

— Эй вы, сони, хватит спать! Уже утро! Здравствуйте, мамаша! Это я, Эрих! Не признали?

Ханна что-то ему ответила. Судя по тому, что ее голос донесся не из дома, а со двора, она была уже на ногах. Так оно и оказалось — она успела затопить печку и теперь давала курам корм.

Ахим вскочил, торопливо оделся и вышел на кухню.

В тот же самый момент в дом вошел Хёльсфарт — в кожаной куртке и мотоциклетном шлеме, весь в снегу. Вот, оказывается, откуда был треск мотора!

Они поздоровались, но в следующую секунду замолчали. Что-то неловкое, гнетущее повисло между ними. Ахим предложил другу сигарету…

В это время вернулась Ханна, сказала Эриху:

— Ты, должно быть, промерз до костей на таком ветру. Обожди, я сварю тебе кофе… — Она открыла печную заслонку, подбросила угля и пошуровала кочергой. — А разве не приехала к вам фрау Борски, твоя теща?

— Да, — ответил Эрих, — вчера вечером. От нее-то я и узнал, что Ахим здесь.

Эрих снял шлем, обнажив свою рыжую шевелюру.

— Вот, стало быть, ты какой, — произнес он, когда они прошли в гостиную. — Не думал я, брат, что у тебя нервишки такие слабые. Это на тебя что, писанина Люттера так подействовала? Конечно, я понимаю твое состояние, и все равно это не причина так вот драпать…

Ахим, настроенный все еще недоверчиво и враждебно, ответил:

— Я в твоей участливости не нуждаюсь. Или ты, может, прибыл сюда в такую рань, чтобы передать мне привет от товарищей по партии?

— Дурак ты! Думаешь, тебе очень к лицу эта маска циника? Я приехал потому, что попросту не выдержал. Я бы все равно тебя разыскал, хотя, по правде говоря, сейчас мне из дому отлучаться нельзя: Халька уже в роддом собирается. Но она тоже сказала, чтобы я вначале к тебе съездил.

Из спальни вышла Ульрика — в халате, еще заспанная, наспех причесанная. Несмотря на ее сонный, почти безучастный вид, Ахим сразу воспрянул, точно почувствовав в ней поддержку. Она зевнула и, теплая, только что с постели, опустилась возле него на диван.

— Ахим, ведь ты коммунист! — продолжал наседать на него Эрих. — Ты меня слышишь? Да что ты все на жену пялишься, будто вчера только женился! Возьми себя в руки, не раскисай! Ты обязан дать этому Люттеру отпор. Будь мужчиной, борцом. И знай, что я на твоей стороне. И Ульрика тоже. А раз так, то нас уже трое. Вот чтоб сказать тебе это, я и приехал!

— Дело говорит, — сказала Ханна, внося в комнату поднос с кофейником и чашками. — Ахим, сынок, уж тебе-то не занимать гордости! Ты, главное, не дрейфь…

Эрих посидел еще немного, дождался, когда проснется Юлия, покачал ее на коленях, а потом сказал, что ему пора.

Ахим проводил его до калитки и глядел вслед, пока тот не растворился со своим мотоциклом в снежной пелене.

Да, подумал он, ты меня поддержал в трудную минуту, Эрих. Завтра я тоже отправлюсь в Айзенштадт и попробую найти работу. Завтрашний день должен стать из дня поражения днем победы. И никто меня в этом не разуверит. Пусть это знают все. Ибо уже завтра мир будет не таким, как сегодня.

Перевод Л. ЮРЬЕВА.

Примечания

1

Нойч Э. Конец войны. — В кн.: Новелла ГДР. 70-е годы. М., Прогресс, 1980, с. 294.

2

Там же, с. 297.

3

Роман этот опубликован на русском языке: Нойч Э. В поисках Гатта. Перевод Е. Н. Вильмонт. Предисловие Т. Л. Мотылевой. Донецк, издательство «Донбасс», 1981.

4

В кн.: Встреча. Повести и эссе писателей ГДР об эпохе «Бури и натиска» и романтизма. М., Радуга, 1983.

5

Sowjetische Aktiengesellschaft — Советское акционерное общество. — Здесь и далее примечания переводчиков.

6

Перевод Л. Гинзбурга.

7

Перевод Л. Гинзбурга.

8

Время — деньги (англ.).

9

Тилли Иоганн (1559—1632) — полководец в эпоху Тридцатилетней войны.

10

Новелла немецкого классика Генриха фон Клейста (1777—1811).

11

Имеется в виду драма «Смерть Дантона» Георга Бюхнера (1813—1837).

Content

Эрик Нойч
Мир на Востоке

ПРЕДИСЛОВИЕ

Пролог ВДВОЁМ

Часть первая НИЧТО НЕ ПОВТОРИТСЯ

ПЕРВАЯ ГЛАВА

ВТОРАЯ ГЛАВА

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

ПЯТАЯ ГЛАВА

ШЕСТАЯ ГЛАВА

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

ВОСЬМАЯ ГЛАВА

Часть вторая БЛИЗКОЕ И ДАЛЁКОЕ

ПЕРВАЯ ГЛАВА

ВТОРАЯ ГЛАВА

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

ПЯТАЯ ГЛАВА

ШЕСТАЯ ГЛАВА

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

ВОСЬМАЯ ГЛАВА

ДЕВЯТАЯ ГЛАВА

ДЕСЯТАЯ ГЛАВА

Часть третья ДЕЛО, КОТОРОМУ МЫ СЛУЖИМ

ПЕРВАЯ ГЛАВА

ВТОРАЯ ГЛАВА

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

ПЯТАЯ ГЛАВА

ШЕСТАЯ ГЛАВА

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

Примечания