СУЛЕЙМАН ВЕЛИЕВ

БУКЕТ РОЗ

ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ

Известный азербайджанский писатель Сулейман Велиев любит и помнит землю своего детства, «небольшой холмистый поселок с развалинами старой крепости, с озером, подернутым нефтью», пропитанными нефтью домами, заборами, садами. Он родился здесь, в поселке нефтяников Раманы́ близ Баку. На этой земле живут герои его книг. Воспоминания детства помогли ему в создании произведений для детей и юношества.

Дед и отец С. Велиева были рабочими-нефтяниками, и сам он тоже работал на тех же старых нефтепромыслах.

Сулейман Велиев прошел трудный, но славный путь.

Описание событий и явлений, очевидцем которых был писатель, — характерная черта его творчества. Именно это и позволило автору создать яркие точные образы наших современников.

Первая повесть С. Велиева, «Усатый ага», была опубликована в 1937 году. В этой остросюжетной, с ярким национальным колоритом книге С. Велиев рассказывает о мужестве и солидарности рабочих раманинского нефтепромысла в борьбе за свои права.

В центре повести — образы народного богатыря Абба́са Алиджа́на, по прозвищу Усатый ага́, и его друга Мустафы́ — вожаков рабочего движения.

В другой повести, «Кулик» (1938), С. Велиев знакомит юных читателей со своими любимыми героями — отважным мальчишкой Иби́шем и его приятелем Джаби́.

Призванный в 1938 году в ряды Советской Армии, С. Велиев участвовал в освобождении Западной Украины.

С первых же дней Великой Отечественной войны Велиев на фронте. Оказавшись в оккупированном фашистами районе, вместе с итало-югославскими партизанами принял активное участие в движении Сопротивления. Побывал в Египте, Иране, Ираке…

Сулейман Велиев известен советскому читателю сборниками рассказов «Жемчужный дождь», «Огни на Каспии», романами «Триглав, Триглав…» («Спорный город»), «Узлы». Все эти произведения неоднократно издавались, некоторые из них переведены на языки народов СССР и на иностранные.

Произведения, вошедшие в этот сборник, разнообразны по тематике. Писатель рассказывает молодым читателям о великом поэте Азербайджана Ваги́фе, об известном просветителе и писателе Мирзе́ Джали́л Мамедкули-заде́, о наших современниках.

В 1977 году в связи с шестидесятилетием со дня рождения и за заслуги в развитии азербайджанской литературы С. Велиеву было присвоено звание заслуженного работника культуры Азербайджанской ССР.

ПОВЕСТИ

КУЛИК

1

История, о которой я хочу вам рассказать, произошла много лет назад.

Есть на Апшеронском полуострове поселок Раманы. Когда-то на месте этого поселка было небольшое село. Красивое село, ребята! Представьте невысокий холм, покрытый густым кустарником, ослепительную яркую зелень в лучах заходящего солнца и где-то вдали живописные скалы Аслана. И среди этой зелени и солнца — маленькие домики. Да и воздух здесь особенный — чистый, прозрачный, звенящий.

Славное было село! Любили о нем вспоминать старики…

Но вот как-то пришли геологи, пробурили скважины и нашли нефть. Понаехали в деревню промышленники, скупили землю у крестьян. И вокруг деревни выросли нефтяные вышки.

Вскоре даже старики перестали узнавать родные места. Жухли сады, увял золотистый инжир и белый шаны́[1]. Воздух пропитался удушливым запахом нефти. Жалкие хибарки выросли окрест, валил из них скверный мазутный дым, покрывая все вокруг толстым слоем копоти. Даже стены старинной, полуразрушенной крепости, возвышавшейся посреди деревни, стали траурными. Но среди этой копоти и мазутного смрада особенно красиво выделялось соляное озеро. Озеро это находилось в долине, немного ниже крепости. Озером гордились в поселке, оно считалось достопримечательностью. Порою в озеро стекала из скважин нефть, и тогда оно горело радужными разводьями. Частыми гостями на соляном озере были кулики; только они и продолжали жить в невеселых наших местах. Птицам, очевидно, нравилось сверкающее озеро, и они садились отдохнуть на обманчивую гладь. Быстро обволакивала птицу липкая нефтяная пленка. Жалкими и беспомощными становились кулики. Тут-то их и подстерегали деревенские мальчишки. За куликами чаще всего охотились дети бедняков. Жили они плохо, недоедали; вот кулик и стал лакомством. Вы, возможно, не знаете, как много бед и унижений выпадало на долю бедняка. Детство у ребят было другим, трудным и голодным. Ваше счастье, что вам не довелось знать и видеть тех дней. Вот о том времени я и хочу рассказать вам сейчас. Рассказ этот я услышал от своего отца…

2

В том селе жил бедняк, по имени Кули, — высокий, сильный, широкоплечий человек. Земляки прозвали его Пехлеваном Кули — Богатырем Кули. Но не только за силу любили его. Уважали его за честность и справедливость. Ни один праздник не обходился без богатыря Кули. Он играючи поднимал двухпудовые гири. А как любил он борьбу! Как весело и ловко опрокидывал навзничь любого смельчака, который задумывал с ним сразиться, а потом, бывало, весело и добродушно рассмеется и протянет сконфуженному «врагу» руку.

Но вот нашлась черноокая красавица Фатьма и победила нашего Пехлевана Кули. Стал он отцом большой семьи и постепенно забыл об увлечениях молодости: забросил гири, да и в состязание больше не вступал. Другие заботы одолели Кули. Нужно было прокормить семью. Работал много, от зари до зари, а денег в доме все мало. И не курил он и не пил, а семья все равно нуждалась. Не проходило месяца, чтобы он не задолжал соседям и лавочнику. Получит, бывало, деньжонки и сразу раздает долги.

Шестеро детей было у Кули. Старшему, Иби́шу, не исполнилось еще и тринадцати лет. Ибиш очень напоминал отца. Крупный, широкоплечий, с упрямым смуглым лицом, он слыл атаманом сельских мальчишек.

Трудно жилось семье, и Ибиш старался помочь отцу. Правда, на работу его еще не брали. Но разве мало дела дома? Частенько уходил он с друзьями на соляное озеро и приносил к обеду кулика. Нужда заставила Ибиша придумать еще одно занятие: собирать на озере разлившуюся нефть. Завел он себе ведра, коромысло, шерстяную тряпку. Придет к озеру, осторожно опустит тряпку в липкую жижу и терпеливо ждет, когда она пропитается нефтью. А потом выжмет тряпку над ведром и снова опустит ее в озеро. Медленно идет время, руки устают, болит спина, а ведра… ведра наполнены лишь наполовину.

Нашлись, конечно, охотники за бесценок скупать у ребят нефть. Чаще других покупал ее поводырь верблюдов Мели́к. Он обманывал ребят, обсчитывал их. Но ребята боялись его и помалкивали. Только Ибиш иногда не выдерживал и начинал отчаянно спорить.

Сбор нефти на озере не приносил хозяину промысла Мусе́ никакого ущерба, однако это злило и раздражало его. Даже его сын Фарру́х считал себя вправе прогонять ребят с озера.

Вот и в этот день он пристал к Ибишу.

— Эй, ты опять здесь? — закричал он, увидев склонившегося над озером Ибиша.

— Ну и что? Я нефть собираю, что в этом плохого? — негромко ответил Ибиш и распрямил спину.

— Ах, ты… ты еще возражать! Ты воруешь нефть моего отца! — заорал Фаррух.

Глаза Ибиша гневно сверкнули.

— Я не вор. Если эту нефть не собрать, она все равно пропадет.

— Почему — пропадет? Я заставлю тебя ее собрать. Треть возьмешь себе, остальное — моему отцу.

— Ну это уж врешь!

— А как ты думаешь? — со злобной презрительностью продолжал Фаррух. — Все, что здесь есть, принадлежит моему отцу. И мне. И ты принадлежишь нам, и Пехлеван Кули.

Недобрым светом зажглись глаза Ибиша.

— А ловить куликов на озере можно?

— Конечно, нет. Если бы не скважины, не было бы и этого озера. А не было бы озера, не стало бы здесь и куликов. Значит, и кулики наши. Все здесь, вся земля наша!

Ибиш невинно показал рукой на убогое сельское кладбище, находившееся неподалеку.

— А кладбище тоже ваше?

Фаррух наконец понял, что Ибиш подтрунивает над ним.

— Кладбище пусть достанется тебе! Забирай свои ведра, бродяга, и убирайся отсюда!

Ибиш молча скрылся в кустах и стал пережидать, когда Фаррух уйдет.

Участь сына сильно печалила Кули. «У бедняги еще кости как следует не окрепли, а ему уже приходится носить эти пудовые ведра с нефтью», — с грустью думал Кули.

Кули не пришлось посещать школу. Самоучкой кое-как овладел он грамотой. А вот уж сыну мечтал он дать образование. Долго думал Кули. Да так ничего и не смог придумать. С большим трудом Ибиш проучился три года в сельской школе, а потом пришлось ее оставить. Нужда задавила семью…

Вот уже десять лет работает Кули на промысле Мусы. Когда он взялся за эту тяжелую работу, то думал, что будет хорошо зарабатывать и в достатке содержать семью. Но мечта так и осталась мечтой.

Трудной и опасной в те годы была работа нефтяника. Нефть добывали вручную. Нефтяные пласты находились близко от поверхности земли, и нефть доставали, как воду из колодца, журавлем. Правда, позднее стали применять колодезные барабаны и мотор, но от несчастных случаев это не спасало.

Однажды Кули не смог вовремя закрепить рычаг, желонка взлетела вверх и ударилась о перекладину. Сверху сорвалась доска с ржавыми гвоздями и больно ударила Кули. Долго лежал оглушенный Пехлеван Кули, лицо его было залито кровью. С месяц не мог он выйти на работу. Хорошо еще, товарищи помогали ему чем могли. Только Муса остался равнодушным. Правда, когда Кули пришел на промысел, Муса сказал, глядя на его изуродованное лицо:

— Слава аллаху, что доска с гвоздями попортила тебе только лицо, а то бы дети твои померли с голоду…

Страшный рубец появился с той поры на умном и добром лице Кули.

В молодости Пехлеван Кули считался отчаянным франтом и любил щегольнуть на сельских праздниках. Но теперь Кули в любую погоду натягивал на себя старый пиджак, пропитанный мазутом, и брюки с огромными заплатами на коленях. Но вот костюм Ибиша доставлял Кули подлинное страдание. У мальчика одежда старая, чиненая-перечиненая, на голове облезлая папаха, на ногах огромные отцовские ботинки. Все это придавало мальчугану комический вид.

Как-то Кули не выдержал и сказал Фатьме:

— Я уже свое прожил. Мне все равно, как я буду одеваться, но, когда я вижу Ибиша, одетого в тряпье, мне стыдно на него смотреть. Одень его хорошо, и Ибиш наш будет похож на сына бека. Проклятая бедность! — Огромные кулаки Кули яростно сжались.

— О чем ты говоришь? Чего стыдиться? Все ребятишки одеты не лучше его. Не мы одни живем в бедности. Слава аллаху, наш мальчик здоров! — Фатьма мягко дотронулась до руки мужа, и огромные кулаки Кули бессильно опустились.

Кули благодарно посмотрел на жену. Он был счастлив с Фатьмой. Часто он думал: откуда у этой маленькой женщины с мягкими чертами лица и теплым взглядом берется столько мужества и терпения?

У Кули с Фатьмой было пятеро дочерей, скромных, застенчивых. Меньшую звали Сурией. Ей едва исполнилось три года. Трудно сыскать в селении девочку веселее и смешливее Сурии. Она еще не понимала горечи бедности. Жизнь ласково смотрела на нее любящими глазами матери. И как часто счастливо улыбалась вся большая семья над проделками хохотушки Сурии! Родилась она в тяжелое время: Кули не имел дома и скитался с семьей по селу. Раньше у Кули была маленькая хибарка у кладбища, доставшаяся ему от отца. Но время шло, хибарка развалилась. Пришлось Кули снять комнату у чужих людей. Быстро росли дети Кули, все чаще отказывались хозяева сдавать комнату такому большому и шумному семейству. И все труднее было выкраивать деньги, чтобы платить за квартиру.

«О бездомность, бездомность! Что может быть на свете хуже этого? Как страшно не иметь крыши над головой!» — горестно размышлял Кули.

После рождения Сурии жизнь стала невыносимой. Хозяева гнали их со двора. Фатьма упрашивала и унижалась, чтобы оттянуть очередной переезд. На беду, Сурия заболела. Мать ночами просиживала около девочки. Сурия металась в жару и бреду; когда она начинала плакать, мать, страшась хозяйского гнева, торопливо закрывала ей рот или давала кусочек сахара. Наконец Фатьма не выдержала. Воспаленными сухими глазами посмотрела она на мужа и глухим голосом проговорила:

— До каких пор мы будем страдать и скитаться по чужим углам? Нужно самим построить дом.

— Построить дом… — беспомощно проговорил Кули. — Да разве можно построить дом без денег? Поди отдохни, дорогая, ты устала. — Кули с ласковым укором взглянул на жену.

Но Фатьма не сдавалась:

— Я все обдумала. Возьми под проценты деньги у Мусы. У нас остались камни от старого дома. Нам нужны только столбы и доски для крыши. Строить будем сами, Пехлеван Кули.

Лицо Фатьмы осветилось такой надеждой, что Кули не смог отказать, хотя в душе и не верил, что из этой затеи что-то получится.

Так Кули начал строить дом. Прошел месяц, другой, и у кладбища вырос новый небольшой домик. Фатьма хорошенько побелила его. Правда, домик был неказист, но зато свой, и Кули посматривал на него с удивлением.

В этом домике, состоявшем из двух небольших комнат и кухни, Фатьма облегченно вздохнула. Она ходила по комнаткам, дотрагивалась до стен и окон, радостно приговаривая:

— Какое счастье!.. Какое счастье!..

А какое раздолье настало для детей, как они бегали и прыгали, как звонко смеялись и громко кричали! Фатьма с умилением на них глядела и говорила Кули:

— Пусть резвятся. Нельзя детей без конца одергивать.

Дом пришелся по сердцу и Кули. Потолок был достаточно высоко, и хозяин ходил, не рискуя удариться головой. Два окна дома выходили на кладбище. Правда, из окон виднелись не только могильные холмики и надгробные камни, но и закопченные сельские домики, что располагались по ту сторону кладбища, и даже мазутные лужи. К селу через кладбище вела узкая тропинка. Многие даже побаивались вечерами приходить к Кули. И на Ибиша, который на спор с друзьями ночью прошел по кладбищу, смотрели с почтением.

3

В комнате Кули стоял старинный сундук. Он заменял кровать и отцу и сыну. Кули работал ночами, поэтому ночью на сундуке спал Ибиш, а днем — отец. Смешно было видеть на сундуке Кули. Как ни велик сундук, а для Кули он явно маловат, и ноги спящего хозяина всегда торчали, мешая детишкам. Но Кули был счастлив на своем сундуке и, свернувшись калачиком, сладко засыпал.

Но вот сегодня Кули не спалось. Он лежал на спине, глаза его устало и удивленно глядели в потолок. Вот он поднялся и начал нервно ходить по комнате. Фатьма давно уже с тревогой наблюдала за мужем. Спустились сумерки. Фатьма зажгла керосиновую лампу, повесила ее на гвоздь у двери и подошла к. Кули:

— Что с тобою?

Глаза ее беспокойно и вопросительно глядели на мужа. Кули промолчал: не хотелось при детях рассказывать о неприятностях.

— Возьми себя в руки, отец, — мягко проговорила Фатьма. — Успокойся, мы все с тобой рядом. Ты сегодня совсем не спал, усни, а то ночью и работать не сможешь.

Вдруг в окно постучали. Фатьма вздрогнула и поспешно натянула платок. Кули отворил дверь. В комнату неторопливо вошел коренастый светловолосый мужчина.

— Добрый вечер! — приветливо сказал гость и привычным жестом поправил очки.

Это забежал перед сменой Василий, друг Кули. Они работали на одном промысле, и Василий частенько навещал своего молчаливого друга.

В доме Кули не было ни стола, ни стульев. Это, однако, никогда не смущало Василия. Он и сейчас преспокойно уселся на подоконнике, покосился на Кули и спросил:

— Как настроение?

Кули покачал головой, хотел что-то сказать, но тут дверь с шумом распахнулась, и к Василию бросилась Сурия. Она неумело обхватила его ручонками за шею, потерлась носом о колючую щеку и закричала:

— Дядя Василий, дядя Василий!

Василий, смеясь, достал из кармана маленькие яблочки и протянул Сурие.

— Ну-ка, сосчитай, сколько яблок, — откровенно любуясь девочкой, проговорил Василий.

— Один, два, три, — залепетала Сурия, — четыре, шесть, семь…

— А куда ты дела пять? — заулыбался Василий и поправил: — Значит, у Сурии не семь, а шесть яблок.

— Значит, — с сожалением вздохнула девочка.

— Ну, а что ты сейчас сделаешь с этими яблочками?

— Я дам их сестрам и Ибишу. А самое… а… а большое возьму себе, — лукаво закончила Сурия и выбежала из комнаты.

Василий и Кули рассмеялись.

Василию недавно исполнилось сорок лет, но выглядел он намного старше. Жизнь преждевременно состарила его: волосы его поседели, глубокая морщина пролегла на высоком лбу, только глаза молодо и хитровато поблескивали из-за очков.

Василий родился в Москве. Подростком пошел работать на сталелитейный завод Гужона. Бесправие и нищета рабочих вызывали в его душе гнев и протест. Василий спорил с мастером, ругал хозяина, но пользы от этого было мало. Шли годы. Однажды его пригласили на маевку. Там Василий познакомился с большевиками. Жизнь его круто изменилась. Он начал распространять листовки, хранил нелегальную литературу, вошел в забастовочный комитет и понял, как нужно бороться с хозяевами. Все оборвалось арестом. Темной ночью по глухим московским переулкам вели арестованного большевика Василия два грузных и молчаливых жандарма. Полной грудью дышал Василий и думал, что уж долго ему не придется видеть родные места. Потом были тюрьмы, допросы, каторга, потом поселение в Сибири. Туда же приехала жена с маленькой дочерью. Часто Василий рассказывал Кули об этой ужасной поре его жизни. Голод, холод, лишения унесли жену, вскоре умерла и дочь. Василий остался один.

— Умерли мои зимою, стужа стояла лютая, — рассказал как-то Василий. — Земля так промерзла, что могилу было вырыть труднее, чем пробить нефтяную скважину. На том месте, где задумал я вырыть могилу, пришлось разложить большой костер. Как только земля немного оттаяла, начал копать… Покопал, гляжу — опять мерзлота, лопата звенит. Снова разжег костер, снова рою. Так и мучался, пока не выкопал могилу. Похоронил я жену, а вскоре пришлось копать могилку и для дочки. Как я выжил тогда, как перенес свое горе, до сих пор понять не могу…

В глазах Василия стояли слезы. Он снял очки, протер запотевшие стекла, помолчал и жадно закурил. Волнение мешало ему продолжить рассказ, и только сегодня он смог его закончить.

— Помогли мне ссыльные товарищи. Начал я подготовку побега. Собрал в дорогу сухарей, товарищи дали немного денег, получил явку в Иркутске и ночью ушел в тайгу. Долгие дни пробирался дремучими лесами, ночевал где придется, еле живым добрался до Иркутска. Отдохнул у друзей, добыл паспорт и махнул в Россию. Побывал я и в Москве, но оставаться там было опасно. Вот партия меня и направила к нефтяникам в Баку. Ну, а тут, Кули, тебе уже все известно. Поступил я на промысел Мусы и встретил такого друга, как ты… Вот и занялись воспоминаниями, — смущенно закончил Василий.

Кули молча любовно смотрел на Василия. Положение, как всегда, спасла Сурия. Она снова выбежала из соседней комнаты, звонко смеясь, и повисла на шее Василия. Василий бережно взял девочку на руки.

— Дядя, дядя! — громко кричала Сурия. — У тебя очки, а у моего папы их нет.

— Ему они не нужны, доченька. Он и так хорошо видит, — проговорил Василий, прижимая девочку к груди.

Старшие сестры смотрели на Василия и Сурию с порога комнаты и тихонько пересмеивались. Только Ибиш солидно устроился на циновке и занялся починкой огромных своих ботинок. Весь рассказ Василия он прослушал молча, как мужчина: не перебивая, ничего не спрашивая. Он любил Василия и пользовался его большим доверием.

— Ты, оказывается, настоящий мастер, — произнес Василий, внимательно поглядев на работу Ибиша. — Эй, Кули! Ну-ка, ну-ка… Смотри ты, пожалуйста, эко он хорошо шьет!

Ибиш довольно улыбнулся — всему надо учиться!

— Постой. — Василий взял в руки огромный ботинок. — Это чьи? Отцовы?

— Да, только ношу их я.

— Эх, брат!.. — проговорил Василий. — Дела… Как же ты в них ходишь?

— Поначалу трудно было, дядя Василий, а теперь привык.

Василий помолчал, потом спросил:

— А твой день рождения когда?

Ответил ему Кули:

— Скоро, совсем скоро. Праздник Новруза[2] знаешь? Ну вот, на тот день ему тринадцать исполнится.

С кухни запахло жарки́м. Фатьма пекла кута́бы с начинкой из бараньих потрохов. Она радовалась гостю. Пусть Кули разговорится, ему будет легче… Руки ее машинально раскатывали тесто. Тонким слоем она накладывала мясо. Мяса мало, едоков много. Первую тарелку предложила гостю. Кули показал Василию на циновку:

— Садись, друг, отведай кутабы.

После обеда пили чай. Кули помалкивал, сосредоточенно думая о чем-то своем. Василий поглядывал на него вопросительно, пытаясь понять, что произошло.

После чая Фатьма увела детей в другую комнату, только Ибиш начал укладываться на сундуке. Обычно у отца не было секретов. Сегодня же Кули неожиданно сказал:

— Сынок, поспи в другой комнате с детьми. Может быть, мне еще удастся немного отдохнуть, а когда соберусь на работу, разбужу тебя.

Ибиш удивился. Странно, как же он будет спать, если в доме гость? Но послушно прошел в соседнюю комнату и лег рядом с сестрами. Выждав немного, мальчик тихонько встал, приоткрыл дверь и услышал взволнованный голос отца:

— Друг мой, меня в свое время называли Пехлеваном Кули, но сейчас я в таком состоянии, что стыжусь жены и детей. — Голос Кули дрожал. Он тяжело опустился на подоконник рядом с Василием.

— А что случилось? — с беспокойством спросил Василий, освобождая ему место.

И тогда, захлебываясь словами, волнуясь, Кули рассказал:

— Сегодня вызвал меня Муса и сказал: «Кули, в селе нет человека сильнее тебя. Я купил комод, помоги перенести его ко мне домой». Я согласился. Когда я закончил работу, Муса повел меня на кухню и угостил. Я стал благодарить хозяина, как вдруг на кухню зашел Фаррух — ровесник моему Ибишу. Встал передо мной и начал: «Ты отец Ибиша?» — «Да», — говорю и думаю: «Такой маленький, а уж больно сердитый». — «Он посмел в меня бросить снежком. Так вот, ты и получай». И тут он подскочил и дал мне пощечину.

— Да что ты? — встрепенулся Василий. — Правда? Да как он посмел, сопляк? Ну, а Муса? Муса-то что?

— Да так, слегка прикрикнул… Тогда я поднялся, — продолжал Кули, — и сказал Мусе: «Спасибо, ты говорил, что в селе нет человека сильнее меня, а твой сын оказался храбрее»… Я и сейчас, Василий, удивляюсь, откуда у меня взялось тогда столько терпения. Вот, мой друг, до чего дожили. Разве не лучше умереть, чем терпеть такой позор?

— Э-э… «Умереть, умереть»!.. — досадливо пробурчал Василий. — Пускай помирают твои враги, черт их возьми совсем!

— Я мог бы задушить Мусу, — гневно произнес Кули, — но ведь у меня дети. Понимаешь, дети?! Кто их приютит, если меня арестуют? Таких друзей, как ты, у меня мало. Да ты и сам еле концы с концами сводишь. — Он помолчал, потом стиснул кулаки и тихо спросил: — До каких пор мы так жить будем? А? Скажи, Василий, до каких пор? До самой смерти, что ли?

— Потерпи, друг… — начал Василий.

Но Кули сразу же перебил его:

— До каких пор терпеть? Может, хватит терпеть? Может, бороться надо?

Василий улыбнулся:

— Хорошо! Вот это-то я и хотел услышать.

— Я готов на все. Хочешь, сегодня же ночью подожгу все скважины Мусы?

Василий опять улыбнулся:

— Нет, Кули, не советую. С хозяевами этак не совладаешь. В одиночку еще никто хозяев не согнул. Тут иной манер нужен. Тут, брат ты мой, надо всем сообща, всем рабочим подняться. — Он заговорил совсем тихо, почти шепотом: — Слушай, Кули! Готовится большая забастовка. В ней будут участвовать все бакинские рабочие. А мы должны не отстать. Я тут принес свежую газету на азербайджанском языке. Прочти, подумай, что к чему.

Кули взял газету и прочитал по слогам: «Гуммет», — осторожно сложил и спрятал в карман.

— Ты прочитай, запомни и расскажи товарищам, — продолжал Василий. — Да вот что… Мы хотим завтра у тебя в доме провести небольшое собрание. Будут все знакомые, как в прошлый раз. Не возражаешь? — Василий пытливо взглянул на Кули.

— Конечно, нет, пожалуйста, — быстро ответил Кули.

— Вот и хорошо. Спасибо. Лучше твоего дома не сыскать. Место тихое, соседей нет, ну и все такое прочее. Кстати, будет товарищ Азизбеков[3]. Вот и поговори с ним. Он поймет. Мы должны иметь твердую волю, нужно бороться с любыми трудностями. — Василий начал закутывать шею теплым шарфом. — Не падай духом, друг, кому теперь легко?

— Знаю, Вася, мне не пришлось пережить и десятой доли того, что выпало тебе, но все-таки трудно…

Василий надел шапку и сказал:

— Дело не в этом. Меня поддержали товарищи по партии. Среди друзей выстоять легче.

— Ты прав, Вася. Близкий друг порою бывает дороже родного брата. Мои родственники, у которых дела хороши, ногою не ступят в мой дом — я беден.

— Имей чистую совесть, это превыше всего. — Василий посмотрел на старинные карманные часы и присвистнул. — Кули, ну и разговорились же мы сегодня. До начала смены осталось совсем немного. Собирайся, пошли скорее.

Кули торопливо снарядился, осторожно ступая своими огромными грубыми сапогами, прошел в соседнюю комнату:

— Сынок, вставай, затвори дверь. Я ухожу.

Затворив двери, Ибиш привычно свернулся калачиком на сундуке. Спать он не мог. Ибиш слышал рассказ отца, который его сильно взволновал. Как этот проклятый Фаррух посмел оскорбить отца?! Нужно отомстить, смыть позор…

Нет, не уснул в эту ночь Ибиш, до самого утра не сомкнул он глаз…

4

Ночью выпал снег. Непривычно белыми стояли полуразрушенные стены старинной крепости — излюбленное место ребячьих игр. Крепость возвышалась посреди поселка, и ребятам хорошо было видно все вокруг. Вот и теперь потянулись к крепости тропинки. Отпечатались на снегу и следы огромных ботинок Ибиша. За Ибишем, как всегда, увязался остроухий Алабаш, маленький смешной песик с быстрыми глазами. Он бежал за мальчиком, стараясь ухватить его за шнурок развязавшегося ботинка. Обычно это веселило Ибиша: он старался убежать от Алабаша, а тот с громким лаем догонял его. Но в это утро Ибиш не обращал на Алабаша внимания. Ибиша занимал план, который он намеревался исполнить сегодня же.

По дороге к крепости встретился Ибишу Джаби́. Он-то и рассказал, как Фаррух хвастался перед мальчишками, что влепил пощечину самому Кули. Ибиш промолчал, только скрипнул зубами. Ничего! Ни-че-го…

Ибиш считался вожаком окрестных ребят, но сегодня ребята смотрели на него с сожалением, и это больно кольнуло мальчика.

Молча зашел Ибиш за полуразвалившуюся крепостную стену и принялся заготавливать снежки. Он сбивал их до каменной твердости, нетерпеливо поглядывая на дорогу: ждал Фарруха. Того все не было. Ибиш подозвал Джаби. Они начали совещаться. Трудно сказать, о чем они говорили, только Джаби сорвался с места и торопливо выбежал из крепости.

— Яма будет, — звенел в морозном воздухе голос Джаби.

«Будет, будет…»

Ибиш с ребятами деловито заготавливали снежки. Часть снежков отложили — пускай по-настоящему промерзнут.

В этот морозный и солнечный день в крепости собралось много ребят. Вот кто-то из них кинул первый снежок, и веселье началось. Они собирались в круг, ползали, прыгали, отбегали. Снежки летели, смех и крик наполнили старинную крепость.

Быстротечна зима в Азербайджане. Вот поярче взойдет солнце — и не станет снега. Опять обнажатся черные стены старой крепости, и уже не будет этого слепящего, празднично-белого сверкания. А пока есть снег, нужно наиграться вдоволь. Ребята рады, что в этом году снега так много. А то бывают зимы, когда снег тает, не успев упасть на землю. Лишь бы не поднялся ветер. Ветры здесь страшные. Задует в иной день так, что на улицу носа не высунешь. Сиди тогда дома, тоскливо поглядывая на окно. А вот сегодня — раздолье. Такая погода нравилась даже лохматому Алабашу. Он не отставал от своих друзей и прыгал по рыхлому снегу, оставляя смешные маленькие следы. Ибиш решил прогнать Алабаша домой, но его остановил вернувшийся Джаби. От быстрого бега он запыхался, только глаза его светились торжеством.

Джаби ровесник Ибишу, но ростом он ниже. Черные быстрые глаза Джаби сегодня тоже пристально высматривают кого-то.

Отец Джаби, Баги́р-киши́, работал ключником на промысле. Человек набожный, он частенько упрекал своего друга Кули за то, что тот не ходит в мечеть. Однажды он сказал Кули:

«На том свете твои дела будут плохи. Жаль мне тебя».

На что Кули ответил:

«Ты мне поможешь, Багир-киши. В какой же день друг может пригодиться другу?»

Больше Багир-киши не упрекал друга. Он любил его искренне и примирился с его безбожием. Ибиш случайно явился свидетелем этого разговора. О нем он почему-то вспомнил в этот необычный белоснежный день. Но тут Джаби толкнул мальчика локтем…

На дороге показался Фаррух. Он гордо шел к промыслам, однако глаза его тревожно косились в сторону крепости. Он знал, что там собрались ребята. От этой голытьбы можно ожидать пакости. Ребята в крепости притаились, вопросительно поглядывая на Ибиша.

— Значит, сначала снежками, а потом в яму. — Ибиш хлопнул в ладоши. — Хорошо, что он попался. Я отомщу ему за отца.

О старой яме, находившейся неподалеку от дома Мусы, все, кроме Ибиша, позабыли. Но она-то, эта яма, сегодня очень понадобилась нашим друзьям. Джаби осторожно прикрыл ее легкими дощечками, а сверху присыпал снежком. Наконец-то Фаррух стал подходить к яме. Ибиш с бешено бьющимся сердцем громко закричал:

— Бей его! Бей его!

Ребятам только того и надо было — давненько мечтали они отлупить зазнайку Фарруха. А тут еще пощечина Богатырю Кули, которого любили все окрестные мальчишки. Мгновенно выбежали они из крепости, напали на Фарруха, бросая в него крепкие, как камень, снежки. Р-р-раз — один в спину, два — по голове, три — прямо в лицо!..

Фаррух кинулся бежать. Он не кричал, не плакал, он понимал, что началось настоящее избиение, и весь так и полнился бессильной злобой и отчаянием. Фаррух бежал все быстрее, ребята — за ним. Вдруг Джаби предостерегающе поднял руку. Все тотчас спрятались за высоким сугробом. Джаби подполз к Ибишу и прошептал:

— Ну, сейчас мы повеселимся.

— Хозяин с ума сойдет, — довольно потирая озябшие руки, ответил Ибиш. — Только не нужно, чтобы он узнал, кто это сделал, а то мстить будет. Пускай думает на всех…

Он не договорил. Раздался дружный хохот. Фаррух ухнул в яму. Только его папаха осталась на снегу… И вдруг смех оборвался. Ребята увидели Мусу. Быстро шел он по дороге. Видно, из окна заметил, как ребята напали на его сынка, и поспешил на помощь. Короткие ноги Мусы семенили по скользкой дороге. Красное лицо выражало неподдельную тревогу. Подбежав к яме, Муса с трудом извлек из нее своего Фарруха. По лицу мальчишки катились злые слезы. Он махнул рукою в сторону крепости, выговорил сквозь зубы:

— Это они!

Муса понимал, что за ним наблюдают десятки настороженных глаз. Сделаться смешным в глазах детворы он не хотел.

А Ибиш в эту минуту подмигнул притихшим ребятам. И вот в Мусу, в самого Мусу, хозяина промысла, полетели снежки. Это уже не было озорством — это была битва обиженных и голодных детей улицы со всесильным хозяином, битва за своих отцов.

Муса не мог разобрать, кто бросает снежки. Как назло, на улице никого из взрослых не было видно, никто не мог остановить развоевавшихся мальчишек. Снежок, брошенный Ибишем, попал Мусе в нос. Муса мотнул головой, поднял воротник пальто и бросился бежать, провожаемый свистом и улюлюканьем. За ним улепетывал Фаррух, жалкий и растерянный. Он впервые понял, как его ненавидят сверстники. Еще удар, еще… И Муса что есть духу закричал выглянувшему из дому работнику:

— Помоги-и-и!

Ребята, красные, потные, вернулись в крепость. Долго еще потешались они над толстопузым Мусой, представляя друг перед другом, как тот пустился наутек. Но потом внимание наших бойцов привлек верблюжий караван.

В поселок из Ширвана часто приходили караваны за нефтью. Впереди шел поводырь в лохматой папахе. Ребята сразу же узнали в нем Мели́ка, близкого друга Мусы. Он всегда останавливался у Мусы, распрягал в его дворе своих верблюдов. Он брал у Мусы нефть и увозил ее в город; скупал за бесценок нефть и у поселковых ребятишек. Ребята недолюбливали Мелика за жадность и рады были случаю насолить ему.

— Слушайте, ребята, — возбужденно заговорил Ибиш. — Этот верблюжатник такой же точно жадюга, как Муса. Он всегда нам недоплачивает за нефть. Давайте проучим его. Пускай платит нам как положено. Согласны? Ну так вот… Джаби, слушай, ты беги к дому Мусы и смотри, как бы кто не вышел. А мы тут пока с Меликом поговорим.

Но Джаби не хотелось покидать компанию.

— Да разве Муса сейчас посмеет выйти на улицу? — сказал он.

Но Ибиш настоял на своем:

— Нет уж, иди-ка. Муса может послать здорового работника, и все мы угодим в западню. Понял?

Джаби нехотя отправился к дому Мусы. В одном из узких проулков Ибиш вышел навстречу каравану Мелика.

— Здравствуйте, дядя! — сказал Ибиш и, поправив папаху, громко добавил: — Сегодня вы нам заплатите за нефть, которую взяли в прошлый раз. Правда?

— Ах ты щенок! Да знаешь ли ты, что вы сотворили со мною? — Горбоносый Мелик уставился на Ибиша. — Вы, негодяи, обманули меня. Ваша проклятая нефть была с водой. Покупал нефть, а купил воду. — Мелик натянуто захохотал. — Ну, прочь с дороги, щенок. Мы в расчете.

Ибиш не сдвинулся с места. Сердце его колотилось, колени дрожали, но он сказал твердо:

— Неправду вы говорите. В нашей нефти нет ни капли воды. Она даже чище той, которую достают из скважины. — Глаза мальчика в упор смотрели на верблюжатника.

— Ну что было, то прошло, — недовольно пробурчал Мелик, удивленный смелостью мальчика. — Теперь ничего не докажешь. Только больше таких вещей не делайте. А я привез крупу из наваинской пшеницы. Такая вкусная, что пальчики оближешь. От этой крупы поправляются и быстро растут, — добавил он внушительно.

— А наша нефть как мед из белого шаны. Это не нефть, а сливки озера, — в тон ему отвечал Ибиш.

— Верно говорят, что никто не назовет свое молоко кислым. Ладно, идем, давайте свою нефть, а в следующий раз рассчитаемся, — примирительно закончил Мелик.

— Нет, так, дядя, не выйдет. В долг больше не дадим. Одними посулами сыт не будешь. Ребята очень тобою недовольны. Ты хорошо знаешь, как трудно собирать нефть на озере. Нас заставляет нужда…

— А ну-ка, уйди, сопляк, с дороги! — прикрикнул верблюжатник.

— А ты не гляди, что я маленький. Я не от себя говорю: мне ребята велели с тобой объясниться. Не смотри на меня так: все равно не боюсь.

Мелик даже руками развел в удивлении.

— Послушай, что тебе надо? Почему пристал ко мне, как пиявка?

— Скажи, когда уплатишь деньги ребятам за нефть, — наседал Ибиш.

— Уйди прочь с моих глаз! — прокричал верблюжатник.

— Ну так знай: если ты сегодня не заплатишь, то нефти не дадим, а тебя проучим…

Ибиш сделал знак, и лавина снежков обрушилась на худого и длинного как жердь Мелика. Ребята преградили путь верблюдам и ловко осыпали ударами хозяина. Обескураженный Мелик увертывался от снежков и беспомощно озирался. Опомнившись, он заорал, замахал палкой и бросился на ребятишек. Но разве мог неуклюжий Мелик справиться с целой ватагой? Его ругань утопала в хохоте и свисте, а сам он минуту спустя поскользнулся и грохнулся во весь рост. Ребята, позабыв осторожность, приблизились к врагу. Но верблюжатник с неожиданной быстротой вскочил и, сильно размахнувшись, бросил палку в толпу. Палка больно ударила Ибиша. Верблюжатник закричал:

— Эй вы, бандиты! Попомните мои слова: если я не сделаю, чтобы ваши матери заплакали, то перестану носить эту папаху.

Едва он произнес эти слова, как папаха, словно бы сама собой, сорвалась с его головы, упала на снег, а Мелик так и остался с разинутым ртом и лысой головой.

Меткий удар Ибиша послужил сигналом к новой атаке. Теперь все целили в лысую голову Мелика: уж очень это была приметная и заманчивая мишень. Джаби слышал громкий смех друзей и уголком глаза видел их жаркую схватку с Меликом. Он бросил сторожить дом Мусы и побежал к ребятам.

В проулке стояли ко всему бесстрастные и равнодушные верблюды, груженные бурдюками с нефтью. Неожиданно Джаби осенило: а что, если проколоть бурдюки? Джаби взобрался на каменистую ограду и оказался рядом с верблюдом. Он припал к нему, достал из кармана нож и быстро прорезал бурдюк. Струя нефти вырвалась из кожаного мешка и черным жирным пятном расплылась по снегу. Джаби нащупал в карманах спички и бумагу, зажег ее и бросил на бурдюк с нефтью. Пламя медленно стало охватывать бурдюк. Увидев огонь, Ибиш выбежал из толпы:

— Гаси! Гаси скорей!

Он взобрался на ограду, чтобы быть вровень с горящим бурдюком. Верблюд издал тревожный, приглушенный и жалобный крик, постоял на месте и вдруг затопал, заметался, точно огонь уже лизнул его бока. Ибиш вышел из оцепенения, судорожно сдернул с верблюда горящий бурдюк и начал забрасывать снегом. Джаби растерянно наблюдал за ним. Покончив с огнем, Ибиш оглянулся и, отирая пот, с досадою сказал:

— Ну зачем ты так? Бедный верблюд, он-то в чем виноват?

— Да… да я… — залепетал Джаби. — Я хотел отомстить горбоносому Мелику. Пускай не мучает наших отцов. А верблюдов я сам люблю. — Он шмыгнул носом и предложил не очень, впрочем, уверенно: — Знаешь, давай подожжем промыслы Мусы.

Ибиш промолчал. Ему вспомнился разговор отца с Василием. Он засмеялся и сказал, невольно подражая Василию:

— Эх, Джаби, Джаби, ничего-то ты еще не понимаешь. Так, брат, бороться нельзя. Скоро я тебе открою одну тайну.

— Что за тайна? — изумился Джаби.

— Потерпи, после скажу, — солидно отвечал Ибиш. — А теперь по домам. Посмотрим, чем все это кончится.

5

Джаби рос один, без братьев и сестер. Зато у него был козленок, которого тоже в шутку прозвали Джаби. Так и жили два друга: Джаби-мальчик и Джаби-козленок. Козленок был беленький, чистенький, но с лукавым нравом. И казалось, единственная забота козленка состояла в том, чтобы убежать из дому и заставить своего друга поволноваться.

Козленка мальчик получил за работу у Мусы. Три месяца Джаби служил в доме Мусы. Слышал горькую брань, вытерпел немало побоев, но зато принес домой козленка. Сколько радости обоим доставляли совместные прогулки в поле! Джаби привязывал козленку к шее колокольчик и играл с ним. Козленок умел незаметно подкрадываться к Джаби и шутливо бодать его своими острыми рожками. Куда бы ни ушел козленок, везде он озорничал, везде прыгал и бодался. Джаби в озорстве не отставал от своего друга, и его самого начали звать Козленком. Он не обижался. Одно было плохо: едва отвернешься — глядь, а козленок уже бежит на двор Мусы. Джаби боялся этого пуще всего. Кто знает, вдруг Муса не отдаст козленка?..

Вернувшись в этот неспокойный день домой, Джаби первым делом побежал к хлеву, отодвинул засов. Козленок стрелою выскочил на двор, остановился на миг, с укором поглядел на Джаби и, смешно взбрыкивая копытцами, помчался к воротам.

Ворота остались отворенными: Джаби в спешке забыл их запереть. Минута — и козленок резво бежал по улочке. Джаби пустился за ним. Еще немного — и козленок влетел в усадьбу Мусы. Мальчик в страхе остановился. Но делать нечего. И Джаби осторожно вошел в большой неприветливый двор. А козленок? Козленок, словно назло, кружился по двору. И вдруг поскользнулся, задел ушат с нефтью, вскочил, весь перемазанный, и стремглав пустился в дом хозяина. Джаби, не помня себя от страха, — за ним.

У Мусы были гости. Громкие голоса раздавались в доме. Около двери в комнату Мусы внимание козленка привлек новый веник. Он остановился и начал его деловито обгладывать, трепля и бросая в разные стороны. Джаби на цыпочках вошел в сени. Козленок успокоился, и Джаби без труда поймал его. Вдруг он услышал, как за дверью кто-то назвал имя Кули Пехлевана. Джаби невольно остановился и прислушался. Говорил хозяин. Еще немного, и Джаби понял, что в гостях у хозяина пристав.

— Так и избили они нас с Фаррухом, — жаловался Муса. — Вожаком у них Ибиш. Он и собрал голытьбу, чуть не убили нас, клянусь аллахом.

Пристав отвечал вежливо, но с явной издевкой:

— Я еще не слышал, чтобы кого-нибудь убили снежками. Рады, что снег выпал, вот и озоруют.

— Нет, господин пристав, это не озорство. У них ведь не просто снежки. Они, господин пристав, камни в снег кладут, не сойти мне с этого места. А как они издевались над верблюжатником Меликом! Правда, он нехорошо делает, что, помимо меня, устанавливает с ними какие-то отношения. Ну, да аллах его простит. Да, дело не в Ибише. Ясно, что мальчишку подучил отец. Надо его прибрать к рукам. Он и рабочих сбивает с пути. Один человек сказал мне, что Кули читает им прокламации и подбивает на бунт.

Пристав резко перебил Мусу:

— Прогони Кули с работы. Это в твоей власти. Вот и не будет мутить на промысле.

— Это-то я, конечно, могу, — заметил самодовольно Муса. — Но Кули останется в поселке, а ему самое место… в тюрьме.

В комнате наступило молчание. Джаби почувствовал, как по спине подирает мороз. Он решил бежать без оглядки, но тут снова послышался голос Мусы:

— Я, кажется, должен вам? Вот возьмите. Половину долга отдаю сейчас, а другую немного позднее.

— Зачем это? — произнес пристав таким тоном, что Джаби понял, какая жадность его одолевает. — Да, да… — продолжал он. — Нужно подумать. Может, Кули вправду нечего делать на промысле?

И опять послышался вкрадчивый голос Мусы:

— Я слышал, Кули читает рабочим газету «Гуммет». Уверен, эта газетенка найдется у него в доме. Вот и основание для ареста.

Джаби не стал дальше слушать. Его трясло как в лихорадке. Прижимая к груди козленка, Джаби на цыпочках подошел к двери. Перевел дух и поспешил вон. Он уже был у ворот, когда столкнулся с Фаррухом.

— Ты что здесь делаешь? — ястребом налетел тот на Джаби.

— А ты не видишь? За козленком пришел.

— Да как ты смел, негодяй! — От возмущения Фаррух даже задохнулся.

Джаби промолчал и подумал, что можно бы отпустить козленка да хорошенько отлупить Фарруха. Но он сдержался. Предстояли дела посерьезнее.

6

Наступил вечер. В убогих домиках едва светились огоньки, придавая окружающему какой-то печальный облик.

Добежав до окраины поселка, Джаби остановился. Его охватил страх. Дальше начиналось кладбище, зловеще поблескивала в лунном свете старинная гробница, отбрасывая диковинные тени. К дому Кули вела узенькая тропинка вдоль всего кладбища. Кругом стояла пугающая тишина.

Что делать? Вернуться? Но Кули могут арестовать! Ох, как трудно пройти мимо кладбища. Но Джаби пошел. Пошел, вздрагивая при каждом шорохе и спотыкаясь. Пошел, проклиная в душе пристава и Мусу. Бесконечной казалась ему дорога. Но вот наконец он увидел огонек в доме Кули и свернул с тропинки. Свернул, но неудачно. Нога провалилась в невидимую в темноте ямку, и сердце Джаби сжалось от ужаса. Джаби постоял немного, переждал и снова двинулся в путь. Лицо его покрылось холодным потом, руки дрожали, но ноги упрямо шли вперед. До дома Ибиша Оставалось совсем немного.

А тем временем в доме началось собрание рабочих. Ибиш охранял дом. Он прогуливался по тропинке, зорко вглядываясь в темноту. Охранял подпольщиков он не в первый раз и дело свое знал.

В комнате Кули собралось человек десять. Рабочие сидели на циновках, поджав ноги. На всякий случай посреди круга лежали карты. Все внимательно слушали товарища Азизбекова, приехавшего из Баку.

— Русско-японская война, — спокойно говорил Азизбеков, — тяжко сказалась на жизни рабочих. Цены растут, а заработная плата снижается. Война рабочим не нужна. Она на руку капиталистам, которые на войне наживаются. Товарищи, революционное движение охватило всю Россию. В Петербурге творятся страшные вещи. Вы, наверное, слышали, что царь приказал расстрелять мирную демонстрацию безоружных рабочих, которые 9 января шли ко дворцу, — они хотели рассказать о своих нуждах. Мы должны извлечь урок из этого кровавого воскресенья. Нельзя ждать милостей от царя, от помещиков и капиталистов. Ленин нас призывает бороться.

И Азизбеков достал из кармана пиджака прокламацию Бакинского комитета Российской социал-демократической рабочей партии и приглушенным голосом начал читать. Слов Ибиш не различал… Он отошел от окна, прошелся вокруг домика и вновь остановился, привлеченный знакомым голосом Василия:

— Мы должны хорошо организовать свои силы. Всей России известно, что бакинские рабочие во время декабрьской забастовки добились победы. Впервые в России рабочие заставили капиталистов заключить с ними коллективный договор. Но не прошло и трех месяцев, а промышленники пытаются уже нарушить этот договор… Значит, что же? Значит, мы должны быть еще сплоченнее, еще крепче. Нельзя допускать национальную вражду между рабочими. Вы знаете, кому это на пользу. У нас один враг — капиталисты. Нужна прежде всего братская взаимопомощь.

Кули с радостью слушал Василия.

— Когда же мы объявим забастовку? — перебил он друга.

— Сейчас трудно сказать. Сперва нужно собрать силы. Малейшая неосторожность…

Во дворе залаял Алабаш. Василий замолчал. Напряженно вытянулись лица рабочих. Это приближался Джаби. Но вот Алабаш узнал Джаби, весело подбежал к нему, подпрыгнул, лизнул в щеку. Следом за ним из темноты вынырнул Ибиш.

— Что случилось? Говори скорее!

— Твой отец дома?

Ибиш немного помолчал, спросил осторожно:

— А зачем он тебе?

— У меня к нему важный разговор. — Джаби тревожно смотрел на Ибиша, поглаживая рукою лохматую шерсть Алабаша.

Ибиш повел друга в дом. В комнате Кули рабочие азартно резались в карты.

«Что такое, — думал Джаби, — они здесь просто развлекаются, а я-то спешил…»

Молодой человек, сидевший поближе к дверям, ожесточенно спорил с Кули:

— Ты играй честно и обманывать не старайся.

— Да я и не обманываю. Ты проигрываешь, вот и злишься.

Тут Кули как будто бы заметил Джаби.

— С доброй вестью, сынок? — спросил он участливо.

У Джаби громко забилось от волнения сердце.

— Дядя Кули, скорее газету… — бессвязно выпалил он.

— Какую газету?

— Я слышал, Муса говорил приставу…

— Садись, садись, сынок, успокойся. Вот так. Ну, а теперь расскажи все толком.

Волнуясь и путаясь в словах, Джаби с грехом пополам передал подслушанный им в доме Мусы разговор.

— Не бойся, ничего нет у меня, — спокойно сказал Кули. — А тебе спасибо, что передал разговор. Спасибо за любовь ко мне. Но тебе у нас оставаться нельзя. Ибиш, — позвал он сына, — поди-ка проводи дружка.

7

Ибиш хорошо знал дорогу. Добродушно подшучивая над Джаби, он вел его кратчайшей дорогой.

— Сперва ты проводишь меня, а потом я тебя, — приободрившись, сказал Джаби. — А потом снова ты. Так до утра и будем провожать друг друга.

— Я согласен, — сразу посерьезнел Ибиш, — лишь бы пристав ничего не натворил у нас дома. Спасибо, что предупредил отца. Я еще духу не набрался рассказать ему о сегодняшнем дне. Не мстить я не мог, ты же понимаешь. А отец может пострадать. Вдруг этот толстый Муса прогонит его с работы?

— Муса сказал, обязательно прогонит, — угрюмо подтвердил Джаби.

Ибиш совсем приуныл.

— Мы и так плохо живем. А что будем делать, если отец потеряет работу?

Джаби проговорил с удивлением:

— Ибиш, я что-то не пойму, ты говорил, у вас денег не хватает, а отец в карты на деньги играет.

— В карты играет, — усмехнулся Ибиш. — Джаби, я хочу открыть тебе тайну.

— Ну говори, ты давно собираешься мне открыть тайну.

— Не проговоришься? — заколебался Ибиш.

— А еще другом называешься, — обиделся Джаби.

— Я верю тебе. Но вдруг тебя начнут мучить, бить. Выдержишь?

— Тайна останется тайной, хоть на куски изрежут, все равно не выдам.

— Подожди, Джаби. Отец мой любит говорить: «Не открывай тайну другу, ведь и у друга есть свой друг».

Губы Джаби дрогнули.

— Ладно. Это я слышал и от своего отца, только я не из тех друзей.

— Ну, тогда слушай.

Мальчики свернули с тропинки, присели на могильный холмик, и Ибиш рассказал о том, что скоро на промысле произойдет забастовка, что готовит ее подпольный комитет, что и ему, Ибишу, найдется дело. Комитет сумеет проучить жирного Мусу, а заодно и этого глупого гусака Фарруха; а если Джаби даст священную клятву, то и он, Джаби, сможет помогать Ибишу выполнять важные поручения.

Клятва была дана. Скрепили ее кровью, для чего Джаби пришлось порезать ножом руку. И оба мальчугана отправились дальше.

Вдруг послышались осторожные шаги, приглушенные голоса. Ибиш быстро потянул Джаби за руку, и друзья спрятались за высоким надгробьем. Минуту спустя мимо прошел пристав, немного поодаль шел полицейский, а замыкал это мрачное шествие Фаррух.

8

В дверь сильно постучали. Фатьма подошла к двери и сонным голосом спросила:

— Кто там?

— Открой, мы тебя не съедим, — ответил пристав, стряхивая с воротника снег.

— Я боюсь, — послышалось из-за двери.

— Чего ты боишься?

— Ведь сегодня суббота.

— Ну и что же? — удивился пристав.

— А вы разве не знаете, что по субботам выходят из могил покойники?

Пристав ухмыльнулся:

— Не бойся, мы еще не покойники.

— Откуда мне знать…

— Эй, женщина, не дури, открой дверь. Повторяю, мы не мертвецы. Не бойся.

— А как я могу поверить?

Фатьма еще раз оглядела комнату. Все, как обычно, никаких следов.

— Глупая ты женщина! Разве мертвецы говорят?

Пристав начал терять терпение.

— Так-то оно так, — не сдавалась Фатьма, — но по субботам и мертвецы разговаривают.

Главное, выиграть время. Дать возможность мужу и его друзьям подальше уйти. Слава аллаху, в доме есть вторая дверь.

Пристав всегда кичился своим умением разговаривать с местным населением, но теперь он смекнул, что его дурачат.

— Если не откроешь, то сейчас же взломаем. Открывай, полиция! — прокричал он злобно.

— Так что же вы сразу не сказали? — всполошилась Фатьма и громыхнула щеколдой.

Непрошеные гости ввалились в дом.

— Обыскать! — приказал пристав и повернулся к Фатьме. — Послушай, женщина, у тебя, что ли, рук нет: почему так долго не открывала дверь?

Пристав подозрительно оглядел Фатьму. Ее простодушный вид несколько его успокоил.

— Эх, темнота, темнота, — сказал он вслух и подумал, что у такой дурочки, как эта баба, он быстро всю подноготную выведает.

— Так почему же ты не открывала дверь? — почти ласково повторил пристав свой вопрос.

— Я не знала, что это полиция.

— Так, так… Ты права, женщина, полиция никогда не обидит, а защитит всегда.

Фатьма спросила:

— Господин начальник, а к добру ли вы пришли в такой нехороший час?

— Конечно, к добру, женщина. — Пристав усмехнулся. — Нам Кули нужен. Он что, спит?

— Нет, ушел на промысел.

— Но почему так рано? До смены еще почти час.

— Да он всегда уходит пораньше — боится опоздать. Да и часов-то у нас нет, а живем в такой глуши…

— Да, в плохом месте живете, — согласился пристав, отстранил Фатьму и вошел в комнату, где спали дети. — А Ибиш где? — спросил он неожиданно. — Что-то я не вижу его среди спящих.

— Ибиш? А он в поселке, господин начальник, вернется утром.

— Почему утром?

— Боится ходить ночью через кладбище.

— Гм… боится? Странно, говорят, он очень храбрый.

Пристав посмотрел в сторону настороженного Фарруха.

— Ибиш храбрый, — улыбнулась Фатьма, — но ведь нынче суббота. Он их может встретить на кладбище. — Глаза Фатьмы испуганно округлились.

— Значит, дела ваши плохи. — Пристав громко расхохотался.

Смех и непривычное движение в комнате разбудили Сурию. Девчушка недоуменно уставилась на пристава сонными глазами. Фуражка с красным околышем, перетянутая на груди широкая коричневая портупея… Никогда она не видела такого.

— Как тебя зовут, девочка? — мягко спросил пристав.

— Сурия, — тихо прошептала девочка.

Взгляд ее притягивала блестящая рукоять маузера.

— Что ты так смотришь на мой карман? — улыбнулся пристав.

— У Сурии, — вмешалась Фатьма, — есть дядя. Он ей всегда в карманах приносит яблоки и конфеты.

Пристав перестал улыбаться и хмуро посмотрел на Фатьму.

— Ты должна честно ответить на мой вопрос. Подумай хорошенько. У тебя дети, и я желаю вам только добра.

— Что такое, господин начальник? Я всегда говорю правду.

— Ну хорошо. Я тебе верю, ты добрая мусульманка.

— Верно, господин.

— Скажи, пожалуйста, твой муж читает газету «Гуммет»?

— Иногда читает, а что? — спокойно ответила Фатьма.

— Вот и хорошо, милая, — обрадованно закивал головой пристав. — Мы против Кули-киши ничего не имеем. Только интересно, откуда он берет эту газету?

— Не знаю, господин.

— Ладно, можешь и не знать. Скажи мне, пожалуйста, Кули оставил газету дома или спрятал ее? Может быть, унес с собой? — вкрадчиво продолжал выпытывать пристав.

— А зачем ему уносить газету? Газета дома. Я ее куда-то припрятала.

— Вот ты сейчас и поищи.

Фатьма заглянула на полку — нет. Словно припоминая, огляделась внимательно.

— Ты хорошо помнишь, что Кули-киши отдал газету тебе? — все так же мягко и вкрадчиво продолжал пристав.

— А как же?

— И ты не помнишь, куда положила?

— Да пошлет аллах мир праху твоего отца, сколько в этой голове тягостных дум, всего не припомнишь. — Фатьма пожала плечами. — Ну и придумали вы мне заботу, господин начальник. Вспомнила. Газету я расстелила на дне сундука. Сейчас, сейчас…

Фатьма торопливо подошла к огромному сундуку, открыла крышку и стала перебирать его нехитрое содержимое. Пристав взял лампу и велел полицейскому придерживать крышку.

«Вот так и нужно действовать», — самодовольно решил он.

Фатьма выбросила все содержимое сундука, достала газету и передала ее приставу.

— Вот она. Пожалуйста, взгляните.

— Спасибо, спасибо, — проговорил офицер, но тут лицо его изменилось, брови сдвинулись. — Так это же «Каспий», дрянь этакая! — зарычал он.

— Как же это газета… дрянь? — с деланным испугом воскликнула Фатьма.

Пристав раздраженно прищелкнул пальцами:

— Эта газета легальная. А мне нужна «Гуммет». Слышала про такую?

— Ох, господин начальник, я ведь неграмотная. Ничего я в газетах не понимаю. Знаю только, мой Кули всегда вот эту читает.

— Тьфу! — Пристав резко повернулся, скрипнув сапогами и портупеей.

Делать нечего. Приходилось возвращаться несолоно хлебавши. Возвращались они прежней дорогой. Фаррух трусил. Слова Фатьмы о субботней ночи и мертвецах запали ему в душу. И вдруг послышалось глухое, мрачное завывание:

— Угу-у-у!.. Угу-у-у!

Фаррух так и присел со страху, сердце у него забилось, как воробьиное. И вдруг снова этот вой:

— Угу-у-у-у…

— Что за чертовщина? — проворчал пристав.

— Может, это мертвец? — пролепетал Фаррух.

— Дурак! — Пристав передернул плечами и прибавил шагу.

Но его подчиненный, полицейский, очевидно, разделял страхи Фарруха. Едва он снова заслышал «угу-у-у-у», рука его сама собой потянулась к кобуре.

— Ой-ой-ой, — запричитал Фаррух. — Не надо, дяденька, не надо, а то еще мертвецы обозлятся и бросятся на нас.

Ибиш и Джаби, притаившись за надгробьем, слышали прерывающийся голосок своего врага. Они снова сложили ладони рупором, набрали воздуху в легкие, и опять в кладбищенской тьме раздалось страшное:

— Угу-у-у-у!.. Угу-у-у-у!.. Угу-у-у-у!..

Фарруха точно ветром подхватило. Он дико вскрикнул и бросился бежать.

9

Несколько дней спустя Муса вызвал Кули в контору и объявил, что тот уволен. На вопрос Кули о причине такой немилости Муса хладнокровно ответил:

— Дешево отделался. Твое счастье, что при обыске ничего не нашли. Вспомни о детях, Кули, и перестань баламутить людей… Да вот еще что: скажи своему мальчишке, чтобы перестал безобразничать, а то я найду на вас управу. Понял? — И Муса погрозил Кули толстым коротким пальцем.

В тяжелом настроении добрался Кули до дому, постоял, бессильно опустив руки, посреди комнаты и тоскливо посмотрел на детей.

Ибиш сидел на полу, занятый каждодневным своим делом: починкой башмаков. Кули понимал, что Ибиш не главная причина его увольнения с промысла, но в эту минуту, подавленный и беспомощный, Кули вдруг почувствовал, как его одолевает гнев.

— Ибиш, Муса жаловался на тебя. Расскажи, что ты такое натворил?

Ибиш покраснел и опустил голову.

— Ну? — Кули повысил голос. — Я верил тебе, считал своим помощником. А ты… ты…

Ибиша бросило в жар. Никогда еще отец так с ним не разговаривал.

— Что молчишь, говори, чем отличился?

Ибиш судорожно вздохнул, вскочил с циновки и, волнуясь, стал рассказывать, как они с ребятами закидали снежками Фарруха и Мусу, как требовали денег от Мелика за нефть.

Кули, остывая, сокрушенно покачал головой:

— Ну что вы наделали… Эх-хе-хе, детский ум!

— Мы дрались за отцов, — приободрился Ибиш. — Пусть проклятый Муса вас не мучает.

Кули горько усмехнулся:

— Да разве так борются?

— А еще я слышал, что… — Ибиш осекся и побледнел.

— Что ты слышал? — тихо и медленно спросил Кули.

— Я узнал… я слышал, что Фаррух ударил тебя.

Кули замялся:

— От кого ты слышал об этом, малыш?

Слезы подступили к горлу Ибиша.

— Я не спал, когда ты разговаривал с дядей Василием. Я все слышал и… не мог перенести…

Он не договорил и расплакался.

У Кули в душе что-то оборвалось. Он шагнул к сыну, обнял его за плечи, проговорил негромким, дрожащим голосом:

— Ну, что сделано, то сделано. Ты хороший сын.

В эту ночь Кули не спал. Тревожные мысли не выходили из головы.

10

Муса расквитался с Кули, но Фаррух все еще не чувствовал себя отомщенным. У большого человека красивые мечты, у маленького и мечты подлые. Фаррух мечтал стать приставом, носить портупею и кричать на рабочих. С большим трудом удалось уговорить отца отпустить его в ту страшную ночь с приставом. Ему хотелось доказать всем, на что он способен. Поход этот закончился его позорным бегством через кладбище…

Полдень. Высоко поднялось солнце и озарило домик Кули. Воровато оглядываясь по сторонам, Фаррух обошел маленький домик. Никто его не заметил. Он остановился, перевел дыхание. «Наконец-то я добрался до тебя, Ибиш, — злобно подумал он. — Вот сожгу вашу хибарку. Поживите в такой мороз на улице». Фаррух вновь обошел дом и остановился у окна. Из дома послышался детский плач. «Поплачете не так еще, — подумал он, — наверное, это Сурия». На минуту в его сердце шевельнулась жалость, но тут он опять мысленно увидел Ибиша. «Нет, нечего их жалеть. Все беды мои идут от этого мазутного дома. Все они заодно, эти босяки». Он бросил у стены пропитанные нефтью паклю и тряпки, чиркнул спичкой… Тут он почувствовал на себе чей-то взгляд, вскинул голову и замер: на него глядел Ибиш. Фаррух отскочил, как мячик, и выхватил кинжал. Отличный кинжал выхватил Фаррух, последний отцовский подарок. Но Ибиш, затоптав огонь, так стремительно ринулся на Фарруха, что тот и крикнуть не успел, как уже лежал на земле. Кинжал выпал из рук. Ибиш хотел схватить его, но Фаррух изловчился и пнул врага ногой. Ибиш закричал от боли и, позабыв про кинжал, снова кинулся на Фарруха. На шум выбежала Сурия. Она увидела кинжал, потянулась к нему, но Фаррух, изловчившись, больно ударил девочку. Сурия опрокинулась навзничь и зарыдала так громко, что Фаррух на минуту оцепенел. В ту же секунду Ибиш прыгнул в сторону и схватил клинок.

Фаррух в ужасе прижался к стене дома.

— Ну, шакал, — задыхаясь, выговорил Ибиш, — а теперь скажи, что ты здесь делал?

— Я… я…

— Что блеешь, как козленок? Отвечай. — Ибиш наступал, в руках его сверкал кинжал. — Язык отнялся? Мы не поджигаем промысел твоего отца, а ты хотел спалить нашу хибарку? Так или нет? Отвечай, подлая твоя душа.

Фарруха прошиб холодный пот. Он как завороженный смотрел на кинжал.

— Ибиш… Прошу тебя, Ибиш, не шути с оружием, — выдавил он наконец.

— Не шутить? А ты шутил минуту тому назад? А? Шутил? Ну, дружок, на этот раз тебе крышка.

— Ибиш, — застонал Фаррух, — прости меня. Будь я проклят, если я еще когда-нибудь…

— Врешь, — зло прервал Ибиш. — Вот сейчас отправлю тебя на тот свет, ляжешь на кладбище рядом со своим дедом, пусть знает, какой у него подлый внук.

— Прости меня, ага Ибиш! — в отчаянии крикнул Фаррух.

— Ага! Ишь ты, как приперло, так и господином меня величаешь.

Неизвестно, чем бы кончилось все это, но тут оба мальчика услышали хриплый от волнения голос:

— Ибиш, что ты делаешь?

Фатьма, бледная, с трясущимися губами, заломив руки, стояла на пороге.

— Мама, этот сын негодяя вздумал поджечь наш дом.

— О аллах всемогущий, будь свидетелем! — горестно всплеснула руками Фатьма.

— А разве можно, мама, оставить в живых негодяя?

— Сынок, сделай добро, отпусти его. Спаси аллах, ага Муса разнесет наш очаг. Отпусти его.

— Мама, поверь…

— Нет, Ибиш, послушай меня. Нельзя проливать кровь, отпусти его. — Она гневно повернулась к Фарруху, подняла руки. — Уходи от нас. — И властно добавила: — Ибиш, верни ему этот проклятый кинжал!

11

Утром вернулся с работы Багир-киши. На пороге его встретила озабоченная Асма́р, его молодая, своевольная жена, и, глядя на мужа своими черными красивыми глазами, непривычно мягко сказала:

— Тебя, Багир, вызывает сельский староста.

— Староста вызывает? — растерянно повторил Багир и недоуменно взглянул на жену. — Что случилось? Зачем я ему понадобился?

Асмар испытующе поглядела в лицо мужа:

— Только аллах знает, что это за дело. Может, ты поскандалил с кем-нибудь…

— Да разве я когда-нибудь скандалил?

Багир и вправду был скромным, набожным жителем поселка. Он держался особняком ото всех, часто ходил в мечеть, и мулла ставил его в пример правоверным. Один лишь грех водился за Багиром: часто он ссорился с Асмар. Жена была намного моложе его, неуступчивая и резкая. Она никак не желала уважать Багира, а тот полагал своим непременным долгом вернуть женщину на путь покорности мужу, как учил мулла. Но Асмар не сдавалась. И вот в доме часто вспыхивали ссоры. В такие минуты сын Багира и Асмар, Джаби, норовил улизнуть из дому, частенько за ним убегала и Асмар.

«Мне не повезло, муж бедою свалился на мою голову, — жаловалась она матери. — Не укоряйте меня, я знаю, что вы скажете».

И она действительно всегда слышала одно и то же:

«А ты, дочка, не перечь ему. Старайся поладить, ведь ты моложе, вот и уступи…»

Асмар гневно трясла головой и отправлялась восвояси.

У них с Багиром был только один сын, поэтому жилось им получше, чем многодетным, вроде Кули. У Багира имелся даже выходной черный костюм. Правда, за последние годы Багир несколько раздался, и костюм, купленный еще во время сватовства к Асмар, стал заметно маловат. Но все равно Багир горделиво надевал его по праздникам или при каких-либо важных событиях. Вот и нынче, собираясь к старосте, он облачился в парадный костюм. Асмар, помогая мужу, тревожно заметила:

— Может, староста зовет тебя из-за Джаби?

У Багира дрогнули брови:

— А что он мог сделать.?

— Козленок-то опять бегал во двор Мусы. Там его Фаррух застал…

— Ну-у, — протянул Багир, — не велика беда. Джаби ведь не подучал козленка. Погляди-ка на меня. Хорошо? Все в порядке?

В доме старосты Багир увидел Мусу, и сердце у него екнуло.

«Так и есть, — подумал Багир, — козленок Джаби…»

Он стянул с себя папаху и низко поклонился — сперва старосте, потом Мусе. Муса не ответил на поклон, только засопел сердито. Наступила напряженная тишина. Староста, высокий и седобородый, грозно уставился на Багира своими маленькими воспаленными глазками и проговорил громким начальственным голосом:

— На твоего сына серьезная жалоба. Мальчишка участвовал в избиении аги Мусы и его сына. И еще он постоянно загоняет козленка во двор Мусы.

— Уважаемый староста, Джаби не виноват, — возразил Багир. — Он же не мог подучить козленка. Козленок раньше принадлежал Мусе, вот иногда и забегает туда. А игра в снежки…

— Нечего оправдываться, — перебил его Муса, — лучше смотри за сыном.

— Погодите, ага Муса, — спокойно вмешался староста и, вновь уставившись на Багира, медленно сказал: — За нарушение законов ты, Багир, будешь оштрафован на… — Он сделал паузу и внушительно объявил: — На сто рублей. Погоди, погоди! Да, на сто рублей, и благодари аллаха, что дело это не передано приставу.

Багира как громом поразило: сто рублей!

— Откуда ж я возьму столько денег? — замахал он руками. Пиджак его натянулся, пуговицы оторвались, и затрещали швы.

Пристав, молчаливо присутствовавший при этой сцене, громко расхохотался. Усмехнулся и староста. Багир окончательно растерялся, гнев его прошел.

— Я вот что хочу предложить, — заговорил староста. — Принимая во внимание примерное поведение Багира и его бедность, разрешим в стоимость штрафа засчитать козленка, а остальные деньги Муса удержит из получки в течение пяти месяцев. Багир все равно эти деньги не может внести сразу, — вопросительно обвел глазами он Мусу и пристава.

— Пожалуй, ты прав. Козленка давно следует вернуть в дом хозяина, — проговорил пристав.

От волнения Багир с трудом заговорил:

— Козленка Джаби получил за работу.

— Вот ты его и проучишь. Решение окончательное. — Староста прошелся по комнате. — Если будешь много говорить, то себе же и навредишь. Мы поступаем по совести.

Багир вышел на улицу. Падал снег. Перебрехивались собаки. Кое-где уже мерцали огни. Пахло дымом. Все оставалось по-прежнему в поселке. Но Багиру показалось, что все вокруг него изменилось. «Что делать? Куда идти? Нужно пожаловаться градоначальнику», — растерянно думал Багир. И вдруг он вспомнил про муллу, уж кто-кто, а мулла не даст в обиду. Багир даже устыдился, что он сразу не подумал про муллу.

Хитрый мулла выслушал Багира внимательно, подумал, пожевал губами:

— Слушай, Багир, ты хороший мусульманин. Согласись с тем, что они говорят.

— Разве можно такое терпеть? — ответил Багир.

Мулла погладил бороду и вкрадчиво продолжал:

— Они богаты, Багир, с ними всюду считаются. Если напишешь жалобу, сделаешь только хуже. Ступай и выбрось из головы свои мысли.

Широко открытыми глазами глядел на муллу Багир.

— Где же правда, о которой ты говорил в мечети? — и, круто повернувшись, ушел.

Когда он рассказал Асмар, в чем дело, та расплакалась, прижалась к нему и вдруг поцеловала его с непривычной нежностью.

— Не нужно писать никаких жалоб, — сказала она сквозь слезы. — Разве ты не знаешь: собака собаке на лапу не наступит.

12

Коротка зима в Азербайджане. Давно ли ребята играли в снежки, но вот уже пригрело солнышко — и конец недолгой, недружной зиме. Началась весна, бурная и стремительная, как горные потоки. Растаял снег, порыжела земля, а там, глядь, зелень пробилась. Вода с шумом неслась по желобкам, проложенным вдоль дороги. Вздувшаяся и мутная, вся в пене, устремилась к озеру река. Хороши эти первые весенние дни. Сколько в них света, радости, ликования! И гомон птиц, и потрескивание почек, и этот изумруд первых листочков…

А в доме Кули нет света, нет радости. Работы никакой не предвиделось, семья голодала.

Кули часто пропадал из дому. Несколько раз, несмотря на возражения Фатьмы, посылал в город Ибиша с поручениями. С Ибишем ходил в город и Джаби, которому Кули доверял теперь, как родному сыну. Однажды Кули, пряча прокламации, которые принесли ребята из города, сказал серьезно:

— Вот видите, как все выходит. Прежде не хотел посвящать вас в дела. Маловаты, конечно, еще, но вижу — молодцы! Ей-ей, молодцы!

Ибиш гордился доверием отца, и ему очень хотелось хоть как-нибудь помочь семье в эти трудные, голодные времена. Чуть ли не каждый день направлялся он с верным Джаби на озеро ловить куликов. Асмар, мать Джаби, даже песенку сложила про Ибиша, настоящего озерного кулика:

Ибиш-ага забрался в сад,

И птицу он поймал в саду.

Да птица эта, говорят,

Лягушкой стала, на беду.

Зато на озере Ибиш

Такого кулика поймал,

Взгляни — от радости сгоришь:

Кулик тот ни велик, ни мал,

Но вкусен, вкусен до чего!

Ибиш-ага,

Ибиш-ага

Поймал такого кулика!

— Но одними куликами сыт не будешь, — сказал как-то Ибиш Джаби.

— Знаешь, друг, давай попробуем зарабатывать на хлеб по-иному.

— Как — по-иному? — удивился Джаби.

— А вот догадайся, — лукаво ответил Ибиш.

— Может, воровать начнем? — засмеялся Джаби.

— А что? Заберемся в дом какого-нибудь богача…

Джаби опять засмеялся. Ибиш обнял друга.

— Нам чужого не нужно. Лучше умрем с голоду, чем воровать. На жизнь нужно зарабатывать честно. Вот я что придумал. Скоро наступит праздник Новруз-байрам. Все начнут белить свои дома. Понадобится много извести. Вот мы притащим из Сураханов известь и будем менять ее на хлеб и сахар. Здорово?

— Здорово! — обрадовался Джаби. — Да только я не смогу принести, сколько ты можешь.

— Ну и что же? Сколько сможешь!

13

Приближался праздник Новруз-байрам. Прошел уже уски[4], когда Джаби с Ибишем перепрыгивали через горящие костры, а Асмар все еще не смогла побелить свой дом. «Этот праздник — сущее разорение. Ну где найти известь? И где взять денег на угощение? — горестно размышляла молодая женщина. — Придут гости, родственники, начнут поздравлять, а угостить нечем».

Асмар недовольно посмотрела на мужа:

— Послушай, Багир, скоро Новруз-байрам, а ты мне не дал денег даже на известь. Как же можно не побелить дом к празднику! На нас будут пальцем показывать.

— Зачем часто белить дом? — проворчал Багир.

— А что делать, — не сдавалась Асмар, — не успеешь побелить, и все закопчено. Все, что едим, и то в копоти. Нефть одному Мусе принесла радость.

Багир удрученно молчал. Асмар махнула рукой, сунула Джаби узел с грязным бельем, а сама взяла ведра. Вдвоем с сыном они отправились к овдану.

Овданы были придуманы беднотой давно. Это ямы, в которых собиралась талая и дождевая вода, годная для стирки. Асмар решила пойти к Гоша-овдану, расположенному невдалеке от поселка. По каменным ступеням Асмар, сгибаясь под тяжестью наполненных водою ведер, поднялась наверх к большой каменной плите, ее излюбленному месту у овдана. Молча взяла камень, которым пользовалась из-за дороговизны мыла, и начала стирку.

В этот предпраздничный день у овданов было особенно шумно. Громко переговаривались женщины, кричали дети, пришедшие помогать матерям. Эта привычная картина больно поразила Асмар.

«Несчастные родители-бедняки! Вам приходится лишь страдать, что дети ваши раздеты и часто голодны. От бесконечных страданий вы рано поседели, преждевременно морщины избороздили ваши лица, старость быстро подкралась к вам. Горе одолевает вас, и как горько об этом думать в канун праздника Новруза», — скорбно размышляла Асмар.

Слезы полились по ее лицу, и она, боясь, что на нее обратят внимание, еще ниже склонилась над бельем. Джаби никогда не видел своей матери такой печальной. Молча уходили они от овдана. Джаби помог матери донести белье до дому и, предчувствуя очередную ссору, нависшую над домом, быстро убежал к Ибишу.

И ссора началась. Багир в нетерпенье ожидал возвращения Асмар: нужно все же проверить, что эта глупая женщина заготовила к празднику. Плохой праздник — весь год будет худым, неудача станет преследовать мусульманина.

— Будь проклят слепой шайтан, не повезло нам! Нужно же случиться, чтобы именно перед праздником нас оштрафовали, — быстро заговорил Багир, увидев вошедшую Асмар, и неожиданно предложил: — Иди, жена, к Кули — попроси денег взаймы. Он мне друг, поможет. Не можем мы без плова сесть в этот день за стол.

— И тебе не стыдно? — вскипела Асмар. — Его уволили с работы, мы сами должны помочь Кули, а ты еще хочешь просить у него денег.

— А у кого же просить? — угрюмо ответил Багир. — В другое время у нас хоть суп вкусный бывал, а сейчас и этого нет.

— Достань денег, ты мужчина.

— Я сказал, и слушай! — прикрикнул Багир. — Надо найти у кого-нибудь деньги. У меня от горя разорвется сердце, если под праздник в моем очаге не будет гореть огонь.

— Ну и скажешь же ты, мир праху твоего отца. Какой там праздник? Для нас праздник, когда у нас есть деньги.

— Ты не веришь в аллаха! — закричал Багир.

— Все равно денег просить не буду. Без плова можно обойтись. Он не важнее извести.

— Да будет проклята известь! — Багир разошелся. — Сейчас возьму и продам всю посуду вот с этой полки.

Асмар подскочила к полке.

— Как? — закричала она. — Ты хочешь продать посуду, которую я принесла из отцовского дома? Нет, не получишь, не получишь!

Багир двинулся к полке. Асмар загородила ему дорогу, раскинув руки. Багир ухватился за край полки. Посуда зазвенела. Асмар дорожила своей посудой, которая всегда чинно стояла на полке и украшала, как думала хозяйка, комнату.

Взбешенный Багир бросился на Асмар и толкнул ее в грудь. Она, падая, задела полку, чашки упали на пол с глухим стуком. И в ту же минуту с улицы долетел мальчишеский голос:

— Известь! Известь! Кому известь?

Асмар поднялась, постояла, кусая губы, и глухо сказала:

— Иди-ка купи извести.

— Как? — возмутился Багир. — Молчи!

— Известь! Кому известь? — раздавалось на улице. — Известь!

Голоса продавцов удалялись, словно дразня Асмар. Она прислушалась, не веря своим ушам. Ей показалось, что там, на улице, выкрикивает: «Известь! Известь!» — не кто иной, как Джаби.

Она вышла из дому и остолбенела: нагруженные большими мешками, перепачканные в извести, тяжело шагали наши друзья.

— Джаби, сынок, — растерянно крикнула Асмар, — что это у тебя в мешке?

— Известь, мама, хо-о-рошая известь, — торжественно ответил Джаби. — Половину уже продали, да еще и себе оставили.

— Сынок, не обманывай меня, — заволновалась Асмар. — Отец бьет, ты смеешься…

— Честное слово, тетя Асмар, он не врет, — подтвердил Ибиш.

А Джаби вынул из мешка кусок извести.

На глаза Асмар навернулись слезы.

— Эй, Багир, — крикнула она, отворяя дверь, — не нужны мне твои деньги! Дай бог здоровья нашим детям.

Показался смущенный Багир.

— Что такое, Асмар? Ох, вот что такое. О господи! Бедные ребята, устали небось? Принести полные мешки извести из Сураханов — дело нелегкое, — сочувственно проговорил Багир. — То-то я заметил, что Джаби куда-то пропал!

— Будьте гостями, детки. — Асмар пригласила мальчиков сесть на палас, расстелила скатерть, подала чаю, немного сдобных хлебцев. — Ешь, ешь, Ибиш, не стесняйся, наш дом — твой дом.

— Ну, молодцы, а на плов-то вы заработали? — подзадорил ребят Багир.

— Нет, отец, — смутился Джаби. — Все покупатели оказались знакомыми, вот мы и отдали им в долг.

Багир только крякнул сокрушенно.

Напившись чаю, Ибиш пошел домой. Он сильно устал. Глаза его слипались, ноги и руки были как чужие.

14

В селе царило оживление. Громко звенели голоса. Пахло дымом: ребята развели костер и прыгали через огонь. Ибиш свернул на знакомую тропинку. Медленно и величаво выплывала луна. В воздухе висел привычный праздничный шум. Веселье было в самом разгаре.

…Ярко светило солнце. Празднично одетые люди высыпали на улицу, громко подбадривая ватагу мальчишек. Мальчишки приплясывали и горланили. Впереди ватаги шел Джаби. Полушубок на нем вывернут наизнанку, овчиной наружу, штанина на одной ноге засучена выше колен, на голове — сбившаяся набекрень папаха. Его круглое улыбчивое лицо украшали усы и борода, нарисованные углем. Звонким голосом Джаби начал выводить: «Кес-кеса, приходи…», и тут же ватага подхватила:

Кес-кеса, приходи,

Не стыдись ты бороды!

Борода длинна, как мост,

Из нее собачий хвост

Выйдет распушистый,

Светлый, золотистый.

Весело, шумно в этот солнечный день. Праздник Новруз-байрам начался.

А в это время в доме Кули шла речь совсем о другом празднике — о Первом мая. Притаившись в уголке, Ибиш слушал разговор взрослых.

На промысле готовилась забастовка, рабочий комитет подготавливал требования хозяевам. Забастовка должна начаться первого мая.

Ибиш хоть и не все понимал, но догадывался, что надвигается что-то грозное, в их местности небывалое.

— Есть люди, — говорил Василий, коротко размахивая руками, — есть такие маловеры. Вот они, братцы, считают, что рабочие-азербайджанцы якобы еще не готовы к забастовке. Я думаю, нет нам нужды их дурацкие речи принимать во внимание. Как вы думаете?

— Болтают, и только, — поддержал друга Кули. — Они настроения рабочих не знают. Большинство пойдет за нами. Глаза у людей открылись. Теперь многое стало ясным.

Василий улыбнулся, тряхнул головой и сказал:

— Вот это правильно. Мы, русские рабочие, верим в наших братьев, а это главное. Объединившись, одолеем любого врага. А будем врозь тянуть, враг нас сломит, как камышинку.

— Наше слово — слово мужчины, — возбужденно потер руки Кули.

Василий прошелся по комнате, глянул в окно и быстро проговорил:

— Послушай-ка, Ибиш, есть большое поручение.

Ибиш вскочил на ноги, молча глядя на Василия.

— Получай десять прокламаций — расклей их на видных местах. — Василий помолчал, улыбаясь. — Ну как, не побоишься?

— Нет, дядя Василий, — тихо ответил Ибиш.

— Я знаю, ты не трус, — продолжал Василий, положив свою тяжелую руку на худенькое плечо мальчика, — но, как говорится, осторожность украшает героя. Дело такое, понимаешь ли… Ну, словом, чтобы и воробей не заметил. А в листках этих — святая правда. Пускай люди почитают да подумают о своем житье-бытье.

— Давайте, давайте, дядя Василий, — заторопился Ибиш, — все, что смогу…

Он вспомнил о Джаби и хотел спросить, нельзя ли его взять на помощь, но отец словно угадал его мысли и сказал:

— Да, пожалуй, Джаби — паренек верный. Правда, отец его далек от нас, но зато сынок нашенский!

Василий опять напомнил об осторожности, но не противился желанию Ибиша, а только серьезно и сильно, как ровне и товарищу, пожал ему руку.

Не прошло и четверти часа после ухода Василия, как в дверь тихонько постучали. В комнату вошел Джаби, испытующе оглядел Ибиша. Потом он отдал ему крашеное яйцо, поздравил с праздником и прибавил:

— Слушай, ты чего не пришел на игры?

— Если бы у нас были яйца, то съели бы сами, — рассеянно перебил его Ибиш. — Какой для бедняка праздник? Нет у нас ни плова, ни сладостей, да и гостя в доме нечем принять. Стыдно…

— Какой стыд! Мало ли что бывает, — растерянно утешал его Джаби.

— Да-a, это, может, и так, но отца-то уволили. Какой уж там праздник! — неохотно отвечал Ибиш, печально глядя под ноги, но вдруг оживился, глаза его заблестели. — Ты знаешь, Джаби, дядя Василий говорит, что будет такое время, такое время, — ты только не смейся! Нас пустят в школы, и можно будет стать врачом, учителем или даже инженером. И плов будем есть каждый день.

— Ну, уж это ты брешешь, — не утерпел Джаби.

— Вот видишь, — обиделся Ибиш, — я так и знал, что у тебя ума не хватит все это понять. А я тебе вот еще что скажу… — Ибиш разгорячился, говорил громким шепотом, выкатывая глаза и наступая на Джаби. — И мы можем приблизить это время, — повторил он явно чужие слова. — Понимаешь? Нет? Ох, пустая у тебя голова, Джаби. Вот есть в других местах такие ребята, которые помогают настоящим людям. Каким? Не знаешь? И не догадываешься? Да тем, которые за бедных воюют. А за ними полиция гоняется. Понял? Ну вот, вот…

— А почему же дядя Кули не разрешает нам помогать этим людям? — спросил Джаби.

Ибиш осекся: не слишком ли много наговорил он?

А Джаби не отступал:

— Ты, кажется, что-то хотел сказать? Чего же ты язык проглотил? Эх, Ибиш, ты все еще боишься целиком открыть мне тайну?

— Нет, Джаби, не боюсь, — решительно ответил Ибиш. — Не боюсь! Но только — чур! — отцу своему ни слова, молчок!

Джаби горько засмеялся. Обидно все-таки, что Ибиш не верит его отцу. Разве отец в полиции служит? Отец тоже ведь нефть Мусе добывает.

— Ладно, — угрюмо ответил Джаби, — клянусь аллахом, я отцу ничего не скажу, да он сейчас сильно расстроен: все время ругает Мусу, — ему не до нас.

— Ну, так слушай. — Ибиш увлек приятеля в угол, они присели на корточки. — Слушай, первого мая будет демонстрация и начнется забастовка! — Глаза Ибиша округлились. — Знаешь, загудит гудок, и все рабочие поймут, что не нужно выходить на промысел. Только нужно заранее расклеить на стенах прокламации да и листовки разбросать. Дело опасное, тут, брат, одной храбрости мало, — повторил Ибиш слова Василия, — тут, друг, осторожность нужна. Чтоб и воробей не заметил. Во! — И вдруг, переменив тон, небрежно сказал: — Конечно, если смелости нехватка, то и браться нечего.

Джаби вспыхнул:

— «Смелости нехватка»? Это ты про меня, что ли? А? Говори?

— Ну что ты, что ты, Джаби, — примирительно улыбнулся Ибиш, — это я так, чтобы понятно было.

— A-а, то-то… — успокаиваясь, протянул Джаби. — А теперь покажи-ка эти самые… Как их? Бумаги-то…

Ибиш, подражая Василию, некоторое время понаблюдал в окно, потом громыхнул щеколдой, постоял, наклонив голову набок. Глаза его украдкой следили за изумленным Джаби. Наконец он неторопливо вытащил желтые листочки, приятно пахнущие типографской краской. Джаби потянулся к ним, но Ибиш отстранил его руку, говоря:

— Не спеши, послушай. Мы с тобой вот как сделаем: ра-аненько, чуть развиднеется самую малость, мы и начнем. Правая сторона села — твоя, левая — моя. Согласен? Так. А теперь что же? Теперь осталось поделить их без обиды.

Ибиш поплевал на пальцы, отсчитал листочки и отдал Джаби. Джаби бережно спрятал прокламации под рубашку.

— Клеить-то чем будем? — спросил Джаби.

— А вот чем, — подмигнул ему Ибиш и ушел на кухню; оттуда он вернулся с комком теста. — Вот чем.

— Верно?

— Верно. Если поймают, скажем, что их дал какой-то дядька.

— «Поймают, поймают»! — насупился Ибиш. — Ну чего ты каркаешь?

— Я не каркаю, а только помню отцово поученье: если не остерегаться худа, добра не достигнешь.

— А ты, пожалуй, пра-ав, — протянул Ибиш и закончил: — Надо обо всем подумать. Умрем, а тайны не выдадим.

— Конечно, это так и будет, — стараясь придать своему голосу мужественное звучание, ответил Джаби, хотя, признаться, на душе у него вовсе не было ни тишины, ни покоя.

Мальчики замолчали. Джаби несколько призадумался и виновато попросил:

— Ибиш, а Ибиш, пойдем… — Он смущенно улыбнулся. — Пойдем играть в бабки, а?

Ибиш уже готов был согласиться, но тут же спохватился: не мог же он, в самом деле, ронять свое достоинство. Он, которому поручено столь важное дело?!

Джаби виновато опустил глаза. Джаби ведь очень хорошо понимал, что такому серьезному и умному человеку, как его друг, вряд ли пристало развлекаться какой-то детской забавой. Однако соблазн был настолько велик, что Джаби снова начал неуверенно уговаривать Ибиша и даже вынул из кармана новенькую бабку, залитую свинцом. Сильны еще человеческие слабости!

Ибиш с минуту еще поколебался и махнул рукой:

— Пошли!

Выбежав во двор, Ибиш поставил в ряд несколько бабок, отбежал, согнулся, прицеливаясь, на мгновение замер и с силой бросил бабку.

— Есть! — закричал Джаби, скрывая досаду.

Ибиш с равнодушным видом завзятого игрока прицелился сызнова.

— Есть, — уже совсем тихо сказал Джаби.

Когда все бабки были выбиты, Джаби сплюнул себе под ноги и, глядя в сторону, проговорил:

— По-моему, хватит играть, никуда бабки не денутся.

Ибиш рассмеялся.

— Да как с тобой играть? — вспылил Джаби. — Ты выставляешь ногу вперед, а потом уже бросаешь бабку.

— Что-о-о? — Ибиш задохнулся от гнева. — Придира ты… Спорщик ты…

И оба умолкли, явно недовольные друг другом. Но вот Джаби посмотрел на Ибиша. Ибиш ухмыльнулся. Джаби толкнул локтем Ибиша, Ибиш — Джаби, и вот уже оба мальчугана, позабыв ссору, зашагали в село.

— Знаешь, Ибиш, — торопясь, нашептывал Джаби, стараясь идти в ногу с приятелем. — Знаешь, нам с тобой надо участвовать в празднике. А то скажут: «Почему это Ибиша и Джаби не видно? Они ведь всегда верховодили».

До чего же хитер был Джаби, как хорошо он умел уговаривать друга!

15

Ярко освещен был дом Мусы, до которого, разговаривая, незаметно дошли наши друзья. В окнах мелькали тени. Много гостей собралось у хозяина промысла. В одной из комнат был накрыт большой праздничный стол. Каких яств тут только не увидишь: конфеты, кишмиш, орехи, фрукты… Всего вдоволь, всего полным-полно! И все так красиво и торжественно освещено теплым, живым светом стеариновых свечей.

Ибиш и Джаби так и замерли у окна, так и прилипли, пораженные убранством и великолепием стола. Даже во сне, аллах свидетель, не видели они ничего подобного! «Нуннуни» уже началась, и друзья поспешили в дом.

По старинной традиции, яства эти предназначались для детей, исполнявших «Нуннуни». «Нуннуни» была по сердцу Ибишу. Трудно, пожалуй, выдумать игру забавней и смешнее. Ребята становились полукругом перед хозяином и, ударяя размеренно пальцем по ноздре, уморительно приговаривали: «Нуннун, пусть бог даст тебе сына, нуннун, пусть бог даст тебе долгой жизни». Постепенно складывалась веселая и задорная песня.

Нун-нун, нун-нун,

Загадай, пожелай —

Все аллах исполнит

Точь-в-точь.

Кто угостит,

Тот сына родит,

А у скряги родится

Слепая дочь,—

угрожающе заканчивал хор под смех и одобрительные выкрики гостей.

Муса обошел ребятишек, оделил каждого сладостями. Ибиш сегодня не принимал участия в «Нуннуни»: Фаррух с надменным видом сидел среди гостей. Он мало ел, боялся прослыть обжорой.

Настороженными и недружелюбными глазами смотрел вокруг Ибиш. Нарядно обставленные комнаты, завешанные и устланные коврами, богатый стол со всевозможными яствами живо вызвали в его памяти маленькую мазутную хибарку отца с дырявой циновкой на полу. Тихо подозвал он Джаби и поделился своими невеселыми мыслями:

— Смотри, Джаби, здесь такое богатство, а в нашем доме и хлеба-то нет вдоволь. И почему это люди так неодинаково живут?

Джаби получил уже свою долю угощения, взял Ибиша за руку и вывел из дома. Только теперь он увидел, что руки у Ибиша пустые.

— Как, ты не принял угощения за «Нуннуни»? — поразился Джаби.

— Пускай они ими подавятся.

— Это нехорошо, Ибиш, это грех. Праздник есть праздник.

Некоторое время они шли молча. Ибиш вновь напомнил про завтрашний день.

— Уговор уговором остается. Ты идешь по правой стороне села, я — по левой.

— Будь покоен! — ответил Джаби.

16

Едва вдали забелел родной дом, как Ибиш заприметил маленькую фигурку. Он догадался — это Сурия вышла его встречать. Бедняжка, она ждет от брата праздничного подарка. Сердце у мальчика больно сжалось. А Сурия, ничего не зная, вприпрыжку подбежала к брату. Она сунула ручонку в его карманы, потом растерянно поглядела на Ибиша, плечики у нее дрогнули, и она, расплакавшись, кинулась в дом. Ибиш тяжело зашагал следом за нею.

Сурия плакала, уткнувшись лицом в колени матери. Фатьма гладила ее, успокаивала и, как показалось Ибишу, встретила его укоризненным взглядом. Ибиш понурился. И зачем только он не принял угощения от Мусы?! После комнат Мусы, празднично освещенных и убранных, Ибиша сильно поразила бедность его собственного жилища, худые, бледные лица сестренок, печаль материнских глаз. Ему вдруг показалось, что все ждут помощи от него. Именно он, Ибиш, должен спасти семью! Даже голые стены, рваная циновка кричали о помощи. Ибиш знал, что день в семье прошел без обеда. Кончились все запасы в доме. Кончились сразу, как это бывает у бедняков. Вчера последний раз сварили суп. В доме нет ни единой луковицы. Отец ушел спозаранку и еще до сих пор не вернулся. «Значит, ничего не достал», — с горечью подумал Ибиш. Это понимали и сестры. Они молча легли, прижавшись друг к другу. Лишь всхлипывания Сурии нарушали гнетущую тишину.

Ибиш, не раздеваясь, прилег на сундук. Ему казалось, что он не заснет. Он смотрел на свое старенькое одеяло с латаным-перелатаным верхом и вспоминал разговор с матерью о покупке нового одеяла. Перед глазами Ибиша вдруг ожили толстопузый, обрюзгший Муса, Фаррух, надменно из-за праздничного стола глядевший на них, детей бедняков, на забаву ему поющих «Нуннуни».

Ибиш тоже протянул руку, ожидая угощения. Муса, брезгливо раздававший свои жалкие подачки, вдруг выругался и решил прогнать оборванцев с праздника. Дети подняли отчаянный крик. Они разбросали сладости и угощение. Ибиш торопливо погасил свечи и, пользуясь темнотой, с наслаждением отлупил Фарруха, такого нарядного и важного. Потом Ибиш бежал, бежал, спасаясь от разъяренного пристава и Мусы. Едва успел он спрятаться в постель, как в дверь резко и властно застучали. «Опять пристав с обыском», — испуганно решает Ибиш. Ему хочется укрыться за широкую спину отца, но отца нет дома. Он, Ибиш, старший, он отвечает за мать и сестер. Бесшумно ступая, Ибиш подошел к двери. По голосу он узнал поселкового лавочника, которому они так задолжали. Лавочник вломился в дверь, сердитый, безобразный.

«С добром ли?» — спрашивает Ибиш.

«Позови отца!» — словно не замечая мальчика, кричит лавочник, не снимая черной новой папахи.

«Отца нет дома. Почему ты нас беспокоишь в такую пору?»

«Ого, беспокою, простите, ага, — с недоброй усмешкой повторяет лавочник. — А когда брали харчи в долг, когда набивали животы, я вас не беспокоил?» — орал толстяк, замахиваясь на мальчика.

«Дядя, не шуми: в доме все спят. Придет отец, с ним и поговоришь».

«Разве увидишь твоего отца дома? Может быть, он и сейчас, как баба, от меня прячется».

Щеки Ибиша розовеют:

«Говорю тебе: его нет дома, поверь».

«Мне деньги нужны, отдайте, я и уйду».

«У нас нет денег, потерпи немного — отдадим».

«Как это у вас нет денег? Сегодня праздник, и рабочим выплатили получку. Пока не истратили, верните долг».

«Дядя, а тебе известно, что отца уволили с работы и он не получил денег?»

«Уволили? Ничего я не знаю, — взъярился лавочник. — Сейчас я пройду в комнату женщин, и если не найду твоего отца, то заберу платок его жены и опозорю его на весь поселок».

Ибиш преградил дорогу:

«Да что я, умер, что ли, чтобы ты мог забрать платок моей матери?»

Лавочник толкает Ибиша, тот падает и больно ушибает руку, но тут же вскакивает и, не помня себя, сбивает с головы лавочника папаху.

«Ну, если ты такой храбрый, поймай меня!» — кричит Ибиш, удирая со всех ног от лавочника.

Неуклюже переваливаясь, пытается догнать его лавочник.

«Какие бесчестные люди и зачем только с ними я связался! — выкрикивает на бегу толстяк. — Старший взял в долг продукты и не отдает деньги, а младший схватил папаху!»

Ибиш, увидев, что лавочник догоняет его, размахнулся, закинул папаху на кладбище и спустил с цепи Алабаша. Лавочник начал отбиваться от наседавшей собаки.

«Будь проклят, слепой шайтан, если я еще приду в этот мазутный домик!» — кричит лавочник, спотыкаясь в поисках своей новой папахи…

Неожиданно заплакала Сурия. Ибиш проснулся. Он сел на сундуке, холодный пот выступил у него на лбу: Отдышавшись, он вновь предался своим горестным мыслям: «Неужели и завтра не будет супа? Ведь завтра мне исполнится тринадцать лет. А я все еще сижу на шее у отца с матерью. А вдруг и завтра отец не принесет денег? Может, от стыда и вовсе домой не придет. Как страшно в эти голодные дни исхудала мать!» И мальчик застонал от бессилия и боли. «Что делать? Что делать?» — так и стучало в голове Ибиша.

На рассвете Ибиш поднялся, нащупал листовки, быстро оделся, но едва он подошел к входной двери, как Фатьма выглянула из своей комнаты.

— Ты куда, Ибиш? — спросила она встревоженно.

— На озеро, — неожиданно для самого себя ответил Ибиш.

Фатьма недоверчиво покачала головой:

— А не слишком ли рано, сынок? Погоди, пусть развиднеется.

— Нет, уже и так светло, — поспешно проговорил Ибиш и юркнул за порог.

На дворе было холодно. Сквозь тяжелые свинцовые тучи пробивалась слабенькая полоска света. Ибиш прислушался. Где-то вдалеке скулила собака. Почти бегом он миновал кладбище и, пугливо озираясь по сторонам, вскоре добрался до села. Кругом ни души — все еще спали. Он достал из-за пазухи листовку, приложил к уголкам кусочки теста и плотно приклеил бумагу к шероховатой оштукатуренной стене управления промыслом. Потом, крадучись, направился по правой стороне улицы, помня о своем разговоре с Джаби.

Ибиш вышел на дорогу, ведущую в город. Пять лет назад он шел по этой дороге с отцом в город покупать ботинки. Ибиш сам не понял, почему вдруг он вспомнил тот сверкающий солнечный день. Шли они с отцом по большому городу. Удивительный был денек! По дороге у Ибиша отлетела подметка от ботинка, а потом и каблук. Прохожие улыбались. Ибиш и сейчас не понимал, что было в этом смешного!

Острая тревога за отца охватила мальчика. Пускай в их доме нет богатства, нет частенько даже хлеба, но у них есть нечто большее — согласие и любовь. И это впервые всем сердцем почувствовал мальчик. Дорог ему бедный их дом, дороги сестры, мать…

Ибиш торопливо продолжал расклеивать прокламации. Джаби он ждать не стал, поспешил на озеро…

Мрачные тучи рассеивались. Утренняя свежесть бодрила.

17

Солнце всходило медленно. Озеро искрилось. Было так спокойно и красиво, что у Ибиша даже дух занялся. Зачарованно глядел он на оранжевую сверкающую воду. Даже деревья, лишенные листвы, и те, освещенные восходящим солнцем, поражали красотой.

Ибиш дошел до заветного местечка, где он припрятывал свои немудреные принадлежности для сбора нефти. Погремел ведром, подержал шерстяную тряпку в руках и тяжело вздохнул. Кому нынче, в праздник, продашь эту нефть? Нужно сыскать верное дело, чтобы добыть хоть несколько монет.

А над озером все сильнее раздавался птичий гомон. Озеро, казалось, было усеяно куликами. Ибиш никогда их так много не видел. Птицы словно понимали, что в праздничный день можно спокойно отдыхать на озере, не боясь выстрелов. И тут Ибиш подумал, что кулики ему необходимы именно сегодня. Если в день Новруз-байрама он принесет этих птиц домой, то вся семья вкусно пообедает. Взор Ибиша привлек одинокий кулик. Он казался крупнее других. Солнечные лучи золотили его измазанные нефтью перья. Кулик плавал почти посредине озера. Озеро, правда, глубокое, и идти туда опасно. В прошлом году там утонул сосед Джаби. Ибиш знал об этом несчастном случае. Но ведь не всегда же бывают несчастья… А кулик так хорош! И так он неторопливо плавает, спокойно, беззаботно. Ибиш решил попытать счастья. Он скинул рубашку; поеживаясь от холода, засучил штаны, разулся, осторожно тронул ногой воду. И тотчас отдернул ее — вода ледяная! Но кулик-то!.. Ах, как хорош кулик, какой вкусный получится суп! Лучший кусок мяса нужно отдать Сурие. То-то будет радости! Да и отец похвалит наверняка. И все-таки страшно лезть в такую студеную воду. Но вот Ибиш решился — бросился в воду и поплыл за куликом.

18

Дела задержали Кули в Баку. Он получил в типографии дополнительную пачку еще сырых листовок, встретился с Азизбековым, рассказал ему о настроении рабочих, получил последние наставления, как проводить забастовку, и освободился лишь в конце дня. Тут только Кули вспомнил о празднике и подумал с огорчением, что домой ему приходится возвращаться с пустыми руками. Он представил, как откроет дверь и встретится взглядом с голодными ребятишками.

«Нужно что-то предпринять, нужно достать денег, — думал Кули. — Но где? Нельзя же попросить у бакинских товарищей: ведь каждый из них сам едва концы с концами сводит».

После некоторого колебания Кули решил зайти к своему двоюродному брату. Не виделись они давно, встретились очень сердечно. Кули тут же повели к столу. Он был голоден, с жадностью набросился на еду и, откладывая неприятный разговор о деньгах, изредка посматривал на двоюродного брата. Тот, должно быть, уловил тревогу Кули, сказал:

— Ты уж, брат, не торопись домой. Уже поздно, идти тебе далеко, да и не стоит нарушать законы гостеприимства. Оставайся-ка ночевать, а утром, бог даст, в путь. А детям твоим мы приготовили в подарок плов, возьмешь с собою.

После этого Кули, конечно, не мог заговорить о деньгах.

На другой день рано утром Кули положил в мешок прикрытую тарелкой медную кастрюльку с пловом и попрощался с родственниками. К полудню он добрался до поселка.

На площади царило большое оживление. Старики чинно сидели на каменном помосте перед мечетью и перебирали четки. Молодой сменщик Кули окликнул его и потащил смотреть бой баранов, разыгравшийся перед мелочной лавочкой. Бараны бодались яростно, их крепкие, закрученные рога глухо стучали. Зрители свистели и улюлюкали.

— Ну-ка, мой серенький, ну-ка дай ему! — исступленно кричал один из зрителей. — Ну-ну, еще, еще!

Серый баран, очевидно, не понимал чувств своего хозяина и пугливо отбегал от наседавшего врага.

Невдалеке стравливали собак. Огромные кавказские овчарки сильно тянули за цепь своих хозяев, грозно рычали и свирепо скалили зубы. Но вот в отчаянном единоборстве схватились два волкодава.

— Ай, молодец, черномордый! Ай, милый, ай, молодец! — торопливо приговаривал рабочий в старенькой куртке.

Тут же, на площади, показывали свою отвагу и боевые петухи. Окровавленные и обезумевшие, кидались они друг на друга, забивая до смерти более слабых и менее выносливых. Петушиный бой привлек особенно много зрителей. Вот один из болельщиков берет в руки окровавленного победителя и, поглаживая его, горделиво говорит:

— Такого петуха нигде не найти. Не шутка — я его кормлю молотым перцем и кишмишем.

— А сам голодаешь, гляди-ка, брюхо как подвело!

— Эге! — торжествует владелец петуха-победителя. — Твой-то заморыш осрамился, вот ты и убирался бы отсюда! Ха-ха-ха…

Петухи присмирели, а хозяева распетушились, и вот уж на площади не петушиный бой, а кулачный. Дерущихся окружают любопытные, стоят глазеют…

Кули, проходя через площадь, тягостно вздохнул.

Перед управлением промысла тоже собралась немалая толпа. Местный учитель громко читал прокламацию. Кули остановился, прислушался и улыбнулся. Все в порядке: Ибиш дело сделал, молодец!

Учитель закончил чтение. Подходили все новые и новые люди. Грамотных среди них не оказалось, и учителя попросили снова прочесть листовку. Он охотно согласился.

Учитель умолк, слушатели тоже еще некоторое время молчали. Но вот толпа стала разбиваться на группы, раздались негромкие, задумчивые, серьезные голоса рабочих.

— Правдивые слова. А? Что скажешь, брат?

— Да уж писал-то кто-то из наших и написал все в пользу бедняков. К умному слову только дурак не прислушается.

— Правильно, товарищи! — вмешался Кули. — Очень правильно говорите. Не выйдем на работу — и баста!

Громкие голоса привлекли внимание Мусы. Он подтолкнул пристава, и они медленно направились к толпе.

— Сейчас начнут, — зло сплюнул один из рабочих.

— Пусть попробуют…

Все сбились теснее друг к другу и замолчали. Муса приблизился и нарочито бодрым голосом поздравил рабочих с праздником Новруз-байрам. Ему ответили угрюмо и нестройно. Муса сплел пальцы, скорбно закатил глаза:

— Мне сказали, что какие-то безбожники распространяют бунтарские бумажки. Хотят ввести вас в заблуждение.

Толпа глухо заворчала и опять враждебно умолкла.

— Я на вас не обижаюсь, — продолжал Муса, — вы темные люди, но меня удивляет наш уважаемый учитель: да разве хорошо читать такую нелепицу бедным людям?

Учитель, скрестив руки на груди, холодно оглядел толстопузого Мусу с головы до ног.

— Не на все же им закрывать глаза, господин, — сказал учитель совершенно спокойно, — пусть каждый подумает и разберется в том, что написано. Я учитель, а они, к несчастью, неграмотны. Мой долг прочитать им печатное слово.

Муса покосился на пристава и раздраженно пожал плечами.

Полицейский офицер приосанился, тронул усы, звякнул шпорами и начал:

— Господин учитель, вы ведь человек образованный и понимаете, что читать народу противоправительственные прокламации строжайше запрещено.

— Не обижайте учителя понапрасну. Это мы попросили прочитать, что здесь написано, — спокойно вмешался в разговор сосед Кули, рабочий с усталым, болезненным лицом.

— Замолчать! Разойдись! — зычно скомандовал пристав: выдержка покинула его.

— Да мы уж и так думали расходиться, — с издевкой ответили из толпы.

А другой голос добавил внушительно:

— Всем рты не заткнешь.

Кули выбрался из толпы. Ему вдруг захотелось поскорее увидеть сына.

«Смешной, — ласково усмехнулся Кули, вспоминая вчерашний разговор с сыном. — Как это он сказал? Да… «Найдешь ты себе работу, отец, или нет, а меня устрой грузчиком».

Кули всегда смущала недетская серьезность Ибиша. Да, хороший сын растет. Радость в доме. Перед глазами Кули стоял Ибиш с задумчивым взглядом больших черных глаз.

«Отец, я хочу работать. Я скажу, что мне больше лет. Ты и сам всегда говоришь, что я выгляжу старше». При этом Ибиш расправил угловатые мальчишеские плечи, приподнялся на носки, набрал в грудь воздуха.

Кули и сейчас, припоминая эту сцену, весело заулыбался. «Потерпи, сынок, век недобрых людей недолог».

Легко и радостно на душе у Кули. Не беда, что сейчас трудно приходится. Важно, чтобы дети выросли настоящими людьми, честными… Приятный ветерок освежал лицо. Кули торопился. В этот мягкий весенний день Кули с особенной силой понял, как ему близки, как дороги его дети, его Фатьма.

Кули уже свернул к кладбищу, когда услышал за собой торопливые шаги. Он обернулся и увидел Василия. Василий догнал Кули, переложил в левую руку небольшой сверток и крепко пожал ему руку.

— Здравствуй, браток, поздравляю с нашим праздником.

— Спасибо, — ответил Кули. — Как дела?

Они пошли рядом.

— Дела? Неплохо, Кули. А ребята-то наши какие молодцы! Видал, как понаклеили листовки? И смотри, как бурлит народ, только и разговоров что о забастовке.

Обрадовали Кули слова Василия. Приятно, когда хвалят родного сына. Да и вправду ведь настоящий герой.

И все с тем же сияющим и радостным выражением, столь непривычным для него, Кули подробно рассказал Василию, как учитель на площади читал прокламацию. Василий об этом еще не слышал. Он даже зажмурился от удовольствия, сказал тихо, но твердо:

— Держись, Кули, большие дела начинаются.

Некоторое время шли молча. Потом Василий, как бы что-то вспомнив, спросил:

— Да, Кули, а как у тебя дома? Как празднуют дети?

— Какой там праздник!

— Какой-никакой, а люди празднуют. Да ведь, как мне помнится, сегодня у Ибиша еще и день рождения?

— Это так. Спасибо, друг, что не забыл. — Кули задумчиво пошевелил бровями.

Василий легонько похлопал его по плечу.

— Не переживай, друг. Будет и на нашей улице праздник. Ибишу я принес сандалии, а Сурие — гостинцев.

Кули растрогался.

— Ты всегда нас выручаешь, друг, мне даже неловко. Когда только и чем отблагодарю…

— Когда? — засмеялся Василий. — После революции, приятель. И не ты меня, а твой Ибиш нас обоих благодарить будет.

Кули влюбленно глядел на Василия. Близкий друг, может ли быть кто-нибудь дороже?! Как много в этом простом слове «друг»!

Незаметно добрались до дому. Вошли. Василий уселся на своем излюбленном местечке — на подоконнике. Сурия, как всегда, забралась к нему на колени. Фатьма торопливо разогревала плов и готовила чай. Кули оделил ребят гостинцами. Сандалии, приготовленные Василием для Ибиша, вызвали общий восторг. Сурия схватила их, прижала и никому не давала до них дотронуться. Но тот, кому предназначался подарок, дома все еще не появлялся.

— Где же Ибиш? — спрашивал Кули.

— Утром ушел и вот… все еще не возвращался, — тихо ответила Фатьма, стараясь скрыть тревогу.

— Может, попался? — шепнул Кули Василию.

Но Фатьма все же услышала.

— Почему — попался? Как так — попался? Он ведь на озере куликов ловит.

— Кулики-и, кулики-и-и-и, — смешливо пропел Василий, стараясь развеять внезапную тревогу своих друзей.

И тут с шумом отворилась дверь.

— Где Ибиш? — задыхаясь, кричал Джаби. — Я его целый день ищу.

Кули шагнул навстречу Джаби:

— Что ты говоришь, сынок? Ты давно Ибиша не видел?

— Да-а-вно, — протянул Джаби. — Да мы… мы с ним уговорились про листовки… Ну, я свое сделал, а его не… не видел. — Джаби, точно предчувствуя что-то, едва произнес эти слова.

Все замолчали. Налетел ветер, хлопнул дверью. На дворе протяжно заскулил Алабаш. Кули вздрогнул и посмотрел на Василия. Тот поднялся, тяжело обронил:

— Пошли.

Джаби увязался за Кули и Василием. Фатьма выбежала за ними.

— Джаби, Джаби, — закричала она с тоской, — ты скорее принеси весточку: ждать нет сил!

19

На озере вода все прибывала. Нефтяной слой стал тоньше, и кулик едва был пропитан нефтью. Да и кулик оказался на редкость выносливым и упрямым. Ибиш устал. Сколько раз казалось — еще шаг, и кулик в руках, но в последний миг кулик вновь взлетал и садился неподалеку. Он словно дразнил Ибиша. Ибиш терял силы и хотел было вернуться к берегу, но потом решил еще раз попытать счастья.

Ибиш все дальше и дальше удалялся от берега. Талые воды судорогой сводили руки и ноги, сковывали движения. Никогда еще Ибишу не приходилось так мучиться при ловле кулика. Птица выплыла на середину озера. Туда не заплывали даже взрослые, опытные пловцы. Все боялись студеных ключей и водоворотов. Но Ибиш, позабыв об опасности, плыл все дальше. Ветер заметно усилился, и озеро заволновалось. Тучи закрыли солнце. Тяжелые ледяные волны обдавали мальчика. Ибиш, задыхаясь, плыл против ветра. Выдохся и кулик. Он уже и не пытался взлететь. Ибиш настиг его и схватил за крыло.

Кулик жалобно пискнул, но крик его заглушил громкий, резкий и властный окрик:

— Стой, не двигайся!

Ибиш устало поднял над водой голову и увидел Фарруха, стоявшего на берегу с охотничьим ружьем. Фаррух любил щегольнуть перед притихшими от восхищения сверстниками своим новеньким охотничьим ружьем. Он и сегодня, возбуждая зависть мальчишек, отправился охотиться на куликов. Давненько следил он за Ибишем, ожидая удачного момента. Момент настал.

— Вот теперь ты мне попался!

— Фаррух, — закричал Ибиш, — дома голодная мать… Опусти ружье… Что ты делаешь?..

Но Фаррух в ответ старательно прицеливался.

— Эй, Фаррух, — отчаянно закричал Ибиш, — дай выйти… Поговорим, как мужчины…

— Нет, ты пришел охотиться за куликом и вряд ли выпустишь птицу из рук. Так и я тебя не выпущу живым! — злобно прокричал Фаррух.

Грянул выстрел. Ибиш нырнул. Темные круги пошли перед глазами мальчика. Он вынырнул, торопливо глотая воздух. Вновь прозвучал выстрел. Острая боль обожгла ногу Ибиша. Кровавое пятно появилось на воде. Но Ибиш плыл… Все реже появлялась голова его над озером. Давно уже брошен кулик. Все меньше сил, все тяжелее волны. С грозным гулом наваливались они на измученного мальчика и наконец поглотили его. Все так же качались на воде кулики, свидетели страшного убийства. А Фарруха давно и след простыл.

…Торопливо прибежали к озеру Кули с Василием. Джаби отстал от них. Он подошел к заветному месту и поднял шерстяную тряпку, ведро, которым пользовался Ибиш для сбора нефти.

Поглядев на озеро, Василий сбросил с себя пиджак и вошел в воду. Кули бросился за ним. Волны огромной стеной шли на храбрецов, жадно глядевших по сторонам. Василий нырнул, пытаясь найти тело мальчика.

Страшный, нечеловеческий крик потряс воздух: Кули зацепил волосы сына. Василий бросился к нему на подмогу. Кули схватил сына в объятия. Рыдая, безумными глазами Кули смотрел на мертвого Ибиша. Василий вынес мальчика на берег. Страшные минуты изменили Кули. Он сразу постарел, сгорбился. Руки его дрожали. Мучительно тянулось время. Василий старался не смотреть на Кули, да и сам еще не владел собою. Наконец послышались голоса. Это воротился Джаби с носилками. В тягостном молчании Багир и Василий уложили тело мальчика на носилки. Медленно и скорбно направилась траурная процессия к мазутному домику.

20

Печален мазутный домик. Много здесь людей. Это рабочие, товарищи Кули, пришли разделить с ним страшное горе. Громко причитала Фатьма, рвала на себе волосы.

— Несчастный Кулик мой, что ты увидел на свете — только муки. О аллах, погас огонь нашего дома. Праздник превратился в горе.

Печально слушали ее мужчины. Не стыдясь, плакал Багир, Он привык к Ибишу, как к сыну, и все еще не мог поверить в его смерть. Не находил себе места и Джаби. На Кули жалко было смотреть. Горе убило его, убрало сединой его голову. Тяжелые морщины легли у рта. Пришел на похороны и учитель. Он мало говорил и старался не отходить от Кули. Кули почувствовал, что у него гораздо больше друзей, что с ним все честные люди промысла…

Непривычная тишина стояла кругом. Это замолчали нефтяные скважины. Началась всеобщая забастовка.

О трагической смерти Ибиша в поселке не забыли. И многих пережила песня Асмар, сложенная в те горестные дни:

Хотел ты кулика поймать,

Но сам, Ибиш, в беду попал.

Зовет тебя, рыдает мать —

Ты дней свободы не узнал.

Но нам тебя не позабыть,

И тесен над могилой круг.

Мы за тебя, наш верный друг,

Врагу сумеем отомстить!

1938

Перевела В. Морозова

УСАТЫЙ АГА

Памяти моих родителей посвящаю.

Автор

1

Была пятница. В этот день в селении Раманы справлялось большое торжество — национальный азербайджанский праздник Новруз-байрам. Узкие, закопченные, пыльные улицы с утра заполнились пестрой, шумной толпой. Тут были и празднично одетые мастеровые, и чернорабочие в лохмотьях, и босые ребятишки.

На Апшеронском полуострове настоящая зима — редкая гостья. Старожилы перебирают в памяти: вот в таком-то году была зима! Иной раз и в марте бушуют метели, неистовствует северный ветер хазри. А в ту пятницу марта 1917 года солнце светило по-весеннему ярко и радостно. Улыбались обездоленные люди, улыбались свежей зеленью молодой листвы старые деревья…

С верхнего квартала к площади двигался черный лакированный фаэтон. Он остановился перед мечетью, и веселая толпа его окружила. Верх фаэтона был откинут. На заднем сиденье — трое, на переднем — двое музыкантов с зурнами. Напрягаясь, надувая щеки, они исполняли танец «узун-дере», а стоявшие на подножках фаэтона два рослых молодых парня, изгибаясь, пританцовывали. Как только фаэтон остановился, они спрыгнули на землю и пустились в стремительный пляс.

На кучерских козлах сидели исполнявший роль хана-повелителя рабочий нефтепромысла Абба́с Алиджа́н, прозванный за пышные черные усы Усатым агой, и его помощник на этом представлении рабочий Мустафа́.

Высокий, широкоплечий, чернобровый красавец с лихо закрученными усами не в первый раз исполнял на празднике роль хана. В голубом атласном бешмете и в черной, с серебряными газырями черкеске, взятыми у кого-то напрокат, он выглядел подлинным грозным повелителем и вызывал всеобщий восторг толпы.

— Хан приехал!

— Великий хан!

— Тяжелой поступью явился!

— Ура великому хану!

Фаэтон был так облеплен людьми, что если бы не кони, то и понять было бы нельзя, что это фаэтон. Пестрая, хохочущая толпа. Вот тронулись лошади, тронулась за ними и толпа. Взвизгивая, вприпрыжку бегут голоногие ребятишки. Поблескивают на солнце неумолкающие зурны, в такт музыке величественно разводит руками возвышающийся над всеми нарядный и неприступно грозный «хан».

Но вот на улице появился в окружении родичей сын настоящего хана. Его тотчас заметил Усатый ага. По его приказанию с подножки фаэтона спрыгнул «страж» и военным шагом направился к ханскому сыну. Приблизившись, «страж» поднял руку — внимание! — и провозгласил громко, торжественно:

— Наш высокочтимый хан изволит просить вас к себе!

Сын хана снисходительно улыбнулся, потом сделал смиренное лицо и покорно последовал за «стражем». От участия в игре не смел уклониться никто. Таков был всенародный шуточный обычай.

— Эй, музыканты! — громовым голосом закричал Усатый ага. — А ну-ка, для дорогого гостя таракему!

Зурначи заиграли таракему, кто-то пустился в пляс, приглашая гостя выполнить веление «хана-повелителя».

Сын настоящего хана, как и предусматривалось программой представления, плясать отказался:

— Не могу, ваше благородие, достопочтенный повелитель, извините меня за непослушание…

— Штраф! — со свирепым видом закричал Усатый ага. — Стража! Оштрафуйте ослушника.

Двое «стражников» кинулись к сыну хана с криками:

— Штраф!

— Штраф!

Усатый ага тоном судьи провозгласил:

— Коль не умеешь танцевать, плати пять рублей.

Сын хана охотно расплатился. Он был рад выказать перед народом свое уважение хану шуточному. Не выполнить его волю — значило оскорбить публику. Всякому было известно, что исполнявший роль хана-повелителя на празднике обладал большими правами. Он мог первого попавшегося на глаза человека оштрафовать на столько, на сколько ему было угодно. Если кто-либо отказывался выполнить его приказание, того, под общий хохот, «стражи» наказывали ударами турны[5]. Ударов полагалось столько, сколько составляла сумма штрафа.

«Хан-повелитель» Усатый ага был строг, но справедлив. Сидя на высоких козлах фаэтона, он высматривал в толпе богачей, посылал за ними «стражников» и объявлял свое повеление: сплясать, спеть песню, рассказать веселую историю. Неподчиняющихся штрафовал, отказывающихся платить наказывал ударами турны. Публика громко выражала ему свое восхищение.

Богато одетый, статный, он и в самом деле был похож на владетельного князя. И голос у него был соответствующий — трубный, властный. Когда начинал говорить, то перекрывал все другие голоса. Встретившись с ним однажды, его уже нельзя было забыть. Особенно сильное впечатление производило его лицо. При разговоре Усатый ага то вскидывал густые, сросшиеся брови, то надвигал их на самые глаза, то метал вокруг искры гнева, то изливал радость. Сочные алые губы то выражали презрение, то дарили улыбку.

Окруженный толпой, фаэтон медленно двигался по извилистой, тесной улице, оглашая ее веселой музыкой зурначей и забавными припевками. По мере того как фаэтон приближался к окраине, толпа редела и наконец совсем растаяла. Фыркая и разбрызгивая изо рта пену, лошади понеслись вскачь. Деревня осталась позади. По пыльной дороге, под гору, фаэтон мчится к Раманинскому замку.

Расположенный на вершине холма и несколько разрушенный с одной стороны, древний Раманинский замок придает пейзажу романтический вид. По сохранившимся преданиям, в XIV веке один из азербайджанских ханов построил эту крепость для защиты от вражеского нашествия. Стены замка, сложенные из тесаных камней, окружают центральную четырехугольную башню. Она грозно возвышается над окружающей местностью и в своих бойницах таит неведомую славу. Лет шестьсот назад этот замок считался надежным бастионом против иноземных захватчиков.

Издали замок казался сказочным и рисовался величественным и горделивым. «И раманинцы такие же гордецы, как этот замок», — говорят о них соседи. Их гордость возросла в сто крат после того, как в этих местах была обнаружена нефть. Шутка ли: не в Каждом клочке земли таится черное золото!

На запад от замка, у подножия холма, раскинулся лес нефтяных вышек, а на юго-западе — небольшое озеро. В него из буровых стекают грунтовые воды с жирными блестками нефти. Оттого вся поверхность озера отливает сталью, а в предвечерние часы — всеми цветами радуги.

В прежние времена нефть тут находилась на небольшой глубине, и ее выкачивали «журавлями», как питьевую воду из колодцев. Позднее ее стали выкачивать моторами при помощи барабанов. В нефтяную скважину на железном канате, намотанном на барабан, опускается желонка — этакое узкое ведро высотой в четыре — шесть метров, емкостью до тридцати литров. На дне желонки клапан. При ударе о дно нефтяной скважины клапан открывался, желонка наполнялась нефтью, и барабан вытягивал ее канатом на поверхность. Тут ее опоражнивали и снова опускали в скважину. Рабочих, которые обслуживали желонки и барабаны, называли тартальщиками. Моторист и тартальщик были главные профессии на нефтепромыслах.

Если кинуть взгляд на лес нефтяных вышек с холма, от замка, то в глаза бросались пять или шесть красных кирпичных зданий, будто в беспорядке разбросанных по «лесу». Это котельные, или, как тут их называют, газанханы. Они дают жизнь моторам. На фоне черных вышек газанханы выглядят алыми розами.

Миновав Раманинский замок и спустившись с холма, фаэтон очутился среди буровых вышек и остановился на пустыре, перед кочегаркой второго промысла. В ожидании «хана» и его «свиты» тут уже собралась значительная толпа. Привстав на козлах, Мустафа искал кого-то глазами. Потом, радостно улыбнувшись, указал Усатому аге на девушку, стоявшую чуть в отдалении:

— Видишь, и телефонистка Нина пришла поглядеть на наше представление!

— Ты видишь только Нину, — пошутил Усатый ага, — а сидящего на куче кирпичей отца ее, Павла, не видишь?

Мустафа взглянул в сторону, куда показывал друг.

— Верно… Старик съежился что-то. Невеселый. Уж не беда ли какая его настигла?

— Не в том дело, — перебил его Усатый ага и засмеялся. — Ты Нину видишь раньше всех!

Мустафа смутился и произнес с укором:

— О ага! (Дескать, пощади.)

А Нина, как будто услышала, что речь идет о ней, приветливо улыбнулась Мустафе и помахала ему рукой. Ее отец, глядевший на фаэтон из-под козырька ладони, тоже улыбался Мустафе. У них были добрые отношения.

И вот снова грянула музыка. С подножек фаэтона спрыгнули «стражи», пустились в пляс, увлекая за собой окружающих. Даже ветхие старики не могли устоять на месте — притопывали и прихлопывали. А один старикан не выдержал и, прищелкивая пальцами, пустился вприсядку.

Обращаясь к одному из танцующих, Усатый ага сказал:

— Эй, Эльда́р, ты, оказывается, молодец! Разошелся так, будто весь мир принадлежит тебе.

Крепко сколоченный чернобровый мужчина, названный Эльдаром, показав в улыбке белые зубы, крикнул:

— Мне! Весь мир принадлежит мне!

— Молодец, Эльдар, ты настоящий мужчина! — подбодрил его похвалой «хан-повелитель».

— А как же! — крикнул тот, продолжая плясать. — Курицей, что ли, я должен быть? Я гордый! Голодать буду, а подхалимом не стану!

Ему, должно быть, было за пятьдесят. Но в бороде ни одного седого волоса, взгляд живой и быстрый, движения легки. При всем том он неказист с виду — коротконог и кривоплеч. Так его и звали за глаза — Кривоплечий. Быть может, левое плечо было ниже правого оттого, что на нем всегда висело ружье? Он был караульщиком на промыслах и с ружьем расставался только по крайней нужде, вот как сейчас…

Рабочие нефтепромысла любили его, жизнерадостного, веселого человека, шутника и балагура.

Однажды хозяин промысла Шапоринский, заметив Эльдара без дела, прикрикнул:

— Нечего тут шататься, иди в сарай!

А Эльдар был родом из селения Сарай. Он прикинулся дурачком и махнул с промысла в село. Живет там день, живет два, потом возвращается. Шапоринский в ярости решил его уволить за прогул.

— В чем же я виноват? — сделав глупое лицо, спрашивал Эльдар. — Вы же сами приказали мне идти в Сарай!

Шапоринскому пришлось уступить, и рабочие с неделю хохотали над проделкой своего товарища.

Кончив плясать, Эльдар остановился у фаэтона и, заглядывая в глаза Мустафе, сказал:

— Рабочие люди и веселятся и работают вместе. Помнишь забастовку? Тогда мы многому научились, распознали и друзей и врагов.

Мустафа, один из организаторов прошлой забастовки, охотно поддержал разговор:.

— Верно, Эльдар. Мы сильны товариществом. Некоторым выпали на долю тяжелые испытания. Но никто не продал свою честь…

Разговор продолжался. В него включились еще несколько рабочих, а зурначи тем временем играли лезгинку. Молодой парень лихо шел по кругу на носках, окружающие хлопали в ладоши и кричали:

— Асса!

— Асса!

Рабочие одним ухом слушали музыку, а другим — Усатого агу. Снизив голос, он доказывал: надо снова бастовать, прижал хозяин рабочих, дышать нечем.

Странно было слышать эти слова от человека, одетого в костюм богатого хана, сидящего в лакированном фаэтоне и только что потешавшего публику забавными шутками.

Мустафа зорко следил за толпой. Вот он заметил протискивающегося к фаэтону незнакомого господина и закричал:

— Наш хан настоящий мужчина! Ура хану-повелителю! Толпа дружно его поддержала.

— Сумасбродный наш хан, — язвительно сказал Абдулали́.

Он завидовал Усатому аге и искал случая уколоть его, но немедленно получил сдачи. Из толпы кто-то выкрикнул:

— Сумасбродный, но не гнусный, как некоторые другие!

Коварный Абдулали сделал вид, что не понял намека, и заговорил льстиво:

— А кто сказал, что наш хан гнусный? У него чистое сердце. Сумасбродный маленько…

Его перебил Мустафа:

— Правильно говорят: если хочешь спокойно есть кусок хлеба, то либо подхалимничай перед хозяином, либо обладай тигриной силой.

— Где же нам взять тигриную силу? — наивно спросил Эльдар.

— Рабочее единство — вот наша сила! — громко воскликнул Мустафа. — Все за одного, один за всех!

Рабочие зашумели. Послышались возгласы одобрения.

Эльдар приблизился к «хану» и, не глядя на него, сказал одно слово: «Послезавтра». Усатый ага в недоумении вытаращил на него глаза, а потом, сообразив, в чем дело, молча кивнул Эльдару — дескать, понял — и заговорил, обращаясь к толпе как хан-повелитель:

— А ну, кто еще спляшет?

Мустафа наклонился с козел к Эльдару и сказал ему шепотом:

— О послезавтрашней забастовке пока помалкивай. Тут есть и ненадежные люди. Вон, смотри. — И он глазами показал на сновавшего в толпе Касу́ма. — Видишь, навострил уши! Так и рыщет, так и вынюхивает!

— Да, это не к добру, — согласился Эльдар. — Надо придумать, как избавиться от этого подлеца.

Это был высокий, полный, бритоголовый мужчина, с виду напоминавший борца. Про него говорили: «Грозен, пока молчит». Дело в том, что у него был писклявый голос. Заговорит — и все над ним смеются. Это злило Касума. Самолюбивый и мстительный, он против многих носил камень за пазухой. А со времени последней забастовки рабочие подозревали его как провокатора-доносчика. Как он ни старался быть осторожным, никто уже не сомневался, что Касум служит в полицейском управлении и является лакеем хозяина Шапоринского.

Вот и сейчас — как только появился в толпе Касум, все деловые разговоры смолкли. Только и были слышны музыка да задорные выкрики молодежи:

— Асса!

— Асса!

И топот танцующих.

Потом подошли группы новых рабочих. О Касуме забыли, и разговор возобновился. Слышались голоса:

— Надо требовать!

— Бастовать!

— В тюрьму закатают!

— Пусть другие бастуют, а я погожу…

— К хозяину решил подладиться, шкура?!

— Да нет, он просто трус!

— Хватит терпеть!

— Двум смертям не бывать, а одной не миновать!

— Тише! Хозяин едет!

Под гору, по извилистой дороге, со стороны замка катился фаэтон хозяина нефтепромысла Шапоринского. Игравший роль хана-повелителя Усатый ага со свирепым лицом обернулся к зурначам.

— Что приумолкли? Видите, хозяин едет! Играйте! — И с веселой улыбкой к зрителям: — А вы не жалейте денег! Деньги пойдут на великую пользу! И ног не жалейте, пляшите!

Снова грянула музыка, снова защелкали в хлопках ладони, снова понеслись по кругу танцоры. Эльдар, накинув на голову черное покрывало, извиваясь, стал танцевать «хала-баджи». Кружась, он то расширял круг, то сужал его, то, опускаясь на колени, плавно водил руками по воздуху и, трясясь, поднимался. Это было смешно, и все дружно хохотали. А танцор снова шел по кругу и «мимоходом» принимал от зрителей деньги. «Мимоходом» же бросал их в фарфоровую чашу, стоявшую в фаэтоне перед зурначами, и снова, пританцовывая, шел по кругу с вытянутыми руками. Все знали, что деньги пойдут в общую рабочую кассу на случай новой забастовки.

Фаэтон Шапоринского, несшийся под гору как на крыльях, круто остановился рядом с фаэтоном «хана». Шапоринский, пожилой, низкорослый, толстопузый, скуластый и курносый мужчина, тотчас понял, что попал на праздник, приветливо заулыбался и особо поклонился «хану».

Капиталист хорошо знал местные обычаи и нравы и потакал им. Праздник весны Новруз-байрам он считал только религиозным. Пусть празднуют! Образованный человек, Шапоринский считал любую религию своим союзником. Мусульманство, как и православие, воспитывает у верующих уважение к частной собственности и послушание власти. Ему и в голову не приходило, что подпольная рабочая организация использует Новруз-байрам для сбора средств на забастовку, которая начнется послезавтра… Он с интересом глядел на закутанного в чадру человека, исполнявшего танец «хала-баджи». Это был чудаковатый рабочий, кривоплечий Эльдар. Движения танцующего заинтересовали Шапоринского. «Тоже культура! — с усмешкой подумал он. — Пусть развлекаются как хотят, лишь бы работали хорошо».

Его мысли прервал «хан-повелитель»:

— Хозяин, мы просим вас сплясать.

Шапоринский благодушно рассмеялся:

— Тут и без меня плясунов много.

«Хан» Усатый ага сделал свирепое лицо и сказал голосом судьи:

— За непослушание хану-повелителю штрафую вас… — Усатый ага сделал многозначительную паузу, и все замерли, — на двадцать рублей!

— Здорово! — воскликнул кто-то с восторгом.

— Вот это штраф так штраф!

— Двадцать рублей? — переспросил Шапоринский.

— Да, хозяин, — уверенно подтвердил «хан».

Шапоринский не стал возражать, хвастливо достал из кармана изящное портмоне с серебряной монограммой и, передавая «хану» деньги, шутливо сказал:

— Берите, только, ради бога, не бейте меня этой дрянной плетью!

Шутка понравилась, и все засмеялись.

Усатый ага, поблагодарив щедрого хозяина, принял деньги, бросил их в фарфоровую чашу и сделал комический поклон в сторону Шапоринского. Тот многозначительным взглядом окинул Усатого агу и сказал:

— Видите, я уважаю ваши национальные обычаи, так уважайте же и вы меня!

Артист от природы, Усатый ага разыграл искреннее недоумение:

— А что случилось?

Шапоринский сморщился, как от зубной боли.

— Ничего пока не случилось, а чувствую — может случиться. Ведете вы себя на промысле неспокойно.

— Я? — Усатый ага старался выгадать время. — Что вы, хозяин! Я самый смирный из рабочих!

— Не о тебе речь… Хотя и ты в последнее время изменился. Быть может, Мустафа тебя подбивает, а?

В толпе моментально установилась тишина. Все устремили взгляд на Мустафу, а тот с любопытством смотрел на Шапоринского.

— А что плохого сделал Мустафа? — спросил Усатый ага.

— А что он может сделать? — Шапоринский пожал плечами. — Мне он вреда не причинит, а на себя и на своих друзей беду навлечет. Язык у него…

Мустафа очень хотел сказать резкое слово, но сдержался. Значит, Шапоринский заподозрил что-то неладное в этой игре в «ханы». А может быть, и о забастовке пронюхал?

— Ты не будь таким, как Мустафа, — говорил между тем Шапоринский Усатому аге. — Зайди ко мне вечерком на квартиру.

— К добру ли, хозяин? — спросил Усатый ага. Он не привык распивать чаи с капиталистами и ничего хорошего не ждал для себя от этой встречи.

Шапоринский ободрил его благодушной улыбкой:

— К добру, к добру, заходи!

Откинувшись на спинку сиденья, обитого бордовым плюшем, толстяк ткнул кулаком кучеру в спину — поезжай, дескать, — и фаэтон тронулся. Проводив его глазами, Усатый ага обратился к Мустафе:

— Как ты думаешь, зачем он пригласил меня?

Тот рассердился:

— Тупой ты, что ли? О наших делах выведать хочет. Видишь, каким добряком прикидывается!

Зурначи между тем продолжали играть, молодежь танцевала, а «хан» и его «помощник» вполголоса обсуждали, как быть Усатому аге — идти к Шапоринскому или не идти?

— Не пойду, — решительно сказал Усатый ага. — Похоже, он нас хочет перессорить. Меня хвалил, вроде бы в гости пригласил, тебя ругал, стращал. Почему он на тебя накинулся?

Мустафа зло улыбнулся.

— Он и меня сначала хвалил. И в гости так же вот приглашал, да ничего у него не вышло.

Усатый ага присвистнул:

— Вон оно что! Ну, так и со мной не выйдет. Не пойду…

Мустафа перебил его:

— Погоди, не спеши. Я не советую тебе отказываться. Может быть, и я зря отказался. Шапоринский что-то замышляет. Надо выведать его замыслы. Сходи. Прикинься простачком, послушай, что скажет. Нам важно знать, пронюхал он про забастовку или нет.

— Значит, идти?

— Непременно! — решительно подтвердил Мустафа. — Чего тебе бояться? Не съест же он тебя!

Усатый ага долго думал, потом сказал:

— Я не его боюсь, а…

— А кого? — с тревогой спросил Мустафа.

— Его жены боюсь.

Мустафа засмеялся:

— Ну вот еще! Можно ли бояться женщины!

Усатый ага тяжело вздохнул:

— Эх, друг! Ты не знаешь… Эта барыня не дает мне проходу.

Мустафа удивился:

— То есть как?

— А так… Что толку скрывать от тебя? Шапоринский уж стар, она молодая… Однажды я чинил у них печку. Работаю, а она стоит и глаза на меня пялит. Смотрит, как лиса на виноград. То с одного бока зайдет, то с другого и всякие слова мне говорит: «У вас золотые руки. Вы дивный мастер…» А потом вдруг: «Мне нравятся мужчины высокого роста, вот с такими усами, как у вас!»

— Вот тебе на́! — изумился Мустафа. — Какая бессовестная женщина! Вот они, барыни-то!

Будучи уже не в состоянии исполнять шутовскую роль «хана-повелителя», Усатый ага тронул вожжами лошадей, и фаэтон вырвался из толпы. Вслед помчались голоногие ребятишки с криком:

— Хан уезжает!

— Беду с собой увозит!

— Тяжелой поступью уходит!

Праздничное настроение Усатого аги было безнадежно испорчено. Хмуро, нехотя он кричит на примостившихся на запятках фаэтона детишек и погоняет лошадей. Ему захотелось поскорее домой. А впереди поселок еще одного промысла. Там его тоже ждет праздничная толпа. Прямо у дороги — хозяин промысла.

Но веселья не получилось. Остановив лошадей и поздравив собравшихся с праздником, «хан-повелитель», принужденно улыбаясь, «оштрафовал» хозяина промысла на десять рублей и тотчас взмахнул кнутом. Лошади с места рванули вскачь и неслись вихрем до мечети. Тут была такая густая толпа, что поневоле пришлось остановиться. Зурначи грянули плясовую. Усатый ага, наклонившись к Мустафе, шепнул ему что-то на ухо, потом подозвал одного из толпы, видно знакомого, и ему шепнул что-то. Тот наклонился над задним сиденьем фаэтона и из-под ног музыкантов извлек большую корзину. Те сделали вид, что не заметили этого, и продолжали играть с особым усердием. Человек с корзиной исчез. Проследив за ним взглядом, Усатый ага громким голосом обратился к толпе:

— Друзья! Ветер уже подул. Игру свою мы закончили. До свидания!

И спрыгнул с фаэтона. Мустафа — за ним.

Зурначи перестали играть. Один из них подобрал вожжи, и фаэтон укатил куда-то. Остальные вместе с Усатым агой и Мустафой отошли в сторону, будто бы собираясь делить собранные деньги. Постояли с минуту и пошли по дороге, ведущей к замку. Дети, надрываясь, кричали:

— Хан уехал!

— Великий хан уехал!

— Беду с собой увез!

2

Быглы́-ага, или, как давно уже все его звали, Усатый ага, родился в деревне Кендама́г, Карадагской области Южного Азербайджана. Там прошли его юношеские годы. Бойчее и смелее его в деревне парня не было. По верховой езде и по стрельбе он считался первым.

После смерти родителей Быглы-ага задумал жениться на дочери деревенского пастуха Гызбе́ст. Но исполнить это ему было нелегко. Впервые он узнал, что для бедной девушки быть красавицей — большое несчастье. Сваты не давали покоя пастуху. За черноглазой, шустрой Гызбест охотились самые богатые женихи деревни. А пастух смотрел на дочь как на ценный и выгодный товар, который должен обогатить его. Сватов бедняка Быглы-ага пастух попросту выставил за дверь.

Шли дни. И вот однажды Быглы-ага услышал, что пастух выдает свою дочь за сына лавочника. Такого известия он давно ждал, и все-таки оно потрясло его. Как говорят, от сердца Быглы-аги к сердцу Гызбест лежала прямая дорога. Девушка поклялась выйти замуж только за Быглы-агу, а ее отец и слышать не хотел об этом. Тогда Быглы-ага тайно увел девушку из деревни в Гарада́г, а оттуда они переехали в Баку. След их для пастуха затерялся, и все обошлось благополучно. Быглы-ага стал работать на Раманинском промысле. Жизнь вроде налаживалась. Но среди незнакомых людей он чувствовал себя одиноким и тосковал.

— Почему ты не в духе? — спросил его однажды рабочий Гамид.

— Одинокий я тут… Ни родственников, ни друзей. Чему же радоваться? Только дома и отвожу душу с женой.

Гамид успокаивал его как мог:

— Иметь родных и друзей хорошо, да не всегда. Бывают такие родственники, что лучше бы их и не было. Они — друзья твоего кармана, а в трудное время не только тебе не помогут, а даже обрадуются твоей беде. У меня в городе есть двоюродный брат. Лавочник. Ни богу свечка, ни черту кочерга. Когда я, изредка, бываю у него дома, то сижу как на иголках. Хвастается, говорит о райском блаженстве, показывает ценные вещи, чванится. В последний раз граммофон показывал, заводил только что купленные пластинки, угощал чаем, но… даже не покормил. Даже не спросил, не голоден ли я. Вот тебе и богатый родственник…

— Правду, видно, говорят, что сытый голодного не разумеет, — подтвердил Быглы-ага. — Голодному бы кусок хлеба, а сытый ему музыку и чай предлагает…

— Вот-вот! А попадешь в хижину бедняка — все, что есть, на стол подадут и голодным из дома не выпустят. К чему, думаешь, я тебе все это толкую? Не в родственниках счастье. Надо искать дружбу у таких же, как сам, тружеников. Дружба! Что есть в мире лучше подлинной товарищеской дружбы!

Гамид умолк и задумался.

Быглы-ага сказал:

— Среди богатых из ста можно встретить одного хорошего человека.

Гамид отрицательно покачал головой.

— Одного из тысячи. Э, все они одного поля ягоды! Разве бывают хорошие воры? Только в сказках. А богатые — те же воры. Если они не будут обворовывать нашего брата — рабочих, то откуда у них возьмутся богатства? Иногда встречаются и такие богачи, которые приглашают рабочего человека в гости, даже подарки ему преподносят. Но только это хитрость. В таком разе гляди да гляди! Либо обмануть тебя хотят, либо подкупить. Поэтому, как говорится, будь проклята и черная и белая змея! Овце с волком не дружить. А волки везде одинаковы, что на твоей родине, что тут. Для уничтожения капитализма нужна дружба не пятерых-шестерых, а крепкое единство всего рабочего класса. Вот так-то, брат! Не сторонись коллектива и не считай себя одиноким. Народ у нас на промысле хороший, боевой. Чувствуй себя как дома и со всеми рабочими обращайся как с друзьями.

Прошло немного времени, и Быглы-ага действительно почувствовал себя своим человеком на промысле…

Вначале Быглы-ага работал подручным у старого печника, а после его смерти заменил его. Так как нужда в печнике на промысле случалась не часто, Быглы-агу по совместительству назначили тартальщиком. Платили мало, но он прирабатывал: после трудового дня кое-кому чинил печи, клал новые. Времени не оставалось даже на сон. Поздними вечерами домой возвращался как пьяный. Но что же делать? Богатые везде мучают бедных. Вот он работает днем и ночью. Не щадит здоровья и все-таки живет в нужде. Пятеро детей — не шутка! Чего-чего, а детей у бедняков всегда много. Старшему, Салма́ну, десять лет, младшему — меньше года.

Жил Быглы-ага на окраине рабочего поселка, в «собственном доме». Так в шутку именовал он купленную за гроши жалкую лачугу. С женой они потратили много сил, чтобы приспособить эту конуру под человеческое жилье. Однако ж приспособили. Получилось даже две комнатки. Товарищи по работе завидовали: особняк! Они не знали, что прежде в этом помещении была конюшня…

Перед домиком Быглы-ага разбил крошечный садик. Тутовое дерево было сверстником его сына Салмана и уже давало хороший урожай.

Самая лучшая пора для этого дерева наступала в июне. Чуть заденешь ветку — и белый тут сыплется как град. Чтобы он не падал на землю, под дерево стелили простыню. На ней Быглы-ага и отдыхал. Ему доставляло особое удовольствие есть тут прямо с дерева. Не вставая с места, протянет руку к низко склонившейся ветке, сорвет и съест… Это дерево, посаженное руками Быглы-аги, напоминало ему сад в родном Карадаге и настраивало его на мечтательный лад. Под ним Быглы-ага беседовал с товарищами за чашкой чая или в обнимку сидел с женой и детьми, если случалось свободное время.

Из товарищей по работе чаще других тут бывал Мустафа. Дружба с ним помогла Быглы-аге понять многое. У него он научился читать и писать. К Мустафе все рабочие относились с уважением, как к стойкому, бесстрашному, прямодушному человеку. За товарищей-рабочих перед хозяином промысла он горой стоял. Шапоринский и рад бы его уволить, да квалификация у Мустафы высокая, заменить его некем, и хозяин терпел его до времени.

Мустафа был старше Быглы-аги лет на пять. Но не женат. Все знали, что он любит телефонистку Нину, и догадывались, что Нина тоже его любит. Дивились, почему они не поженятся? И никому не приходило в голову, что бесстрашный Мустафа не осмеливается объясниться с девушкой. Он очень боялся, что она ему откажет.

С виду он был похож на человека хмурого, с тяжелым характером. Высокий лоб, строгие, умные глаза. Кто не знал его, мог подумать: «Экий неприступный!» Вид обманывал. В кругу товарищей Мустафа бывал весел и словоохотлив.

Так как Быглы-ага работал сегодня в ночную смену, он не смог повидаться с Мустафой вечером. А надо бы. Игра в «хана» прошла хорошо. В рабочую кассу собрана значительная сумма денег, удалось переговорить кое с кем из нужных людей. Подготовка к забастовке продвинулась. Очень бы надо повидаться с Мустафой. Вернется Усатый ага с работы и не сможет заснуть…

Когда уходил с промысла, было темно. Слабый свет, падавший с буровых вышек и из окон кочегарки, с трудом освещал окрестность. Дул легкий северный ветер. Едва отошел Усатый ага от своего рабочего места, как услышал чьи-то шаги. Осмотрелся и в полумраке разглядел двух мужчин. Они направлялись к будке для курящих. Кто бы это мог быть в такую позднюю пору?

Заинтересованный и смутно обеспокоенный, Усатый ага решил узнать, кто так необычно появился на промысле. Когда неизвестные вошли в будку, он осторожно подошел к окну и заглянул внутрь. Один был небольшого роста, тщедушный, узкий в плечах — полицейский, а другой — Касум. Зачем они здесь? Что привело их сюда? Чуть отстранившись, Усатый ага приник ухом к раме окна и стал слушать.

Касум, выступив вперед и показывая на пол в углу комнаты, говорил:

— Я подглядел — Мустафа тут прячет бумаги. — Нагнувшись, он приподнял одну половицу и достал из-под нее пачку каких-то бумаг. — Держите.

Полицейский жадно схватил пачку и не глядя сунул ее себе во внутренний карман.

— Молодец, Касум! — похвалил полицейский предателя. — Получишь хорошее вознаграждение!

Касум расплылся в довольной улыбке.

— Без меня вы бы ни за что не выследили Мустафу! Погодите, я разузнаю для вас и еще кое-что поважнее. Главное — я разгадал их хитрость: тайные документы не держать дома, а прятать вот так где-нибудь под казенной половицей. Я им жизни не дам! — воскликнул он со злорадством.

— Молодец! — повторил полицейский. — Теперь ты в полицейском управлении должен подтвердить, что эти бумаги спрятал тут Мустафа.

— Конечно, конечно, какой разговор! Подпишусь. Только вот что… — Голос Касума задрожал. — Я прошу сделать все так, чтобы Мустафа об этом не узнал. И чтобы никто из рабочих не узнал. Ведь если они узнают, я не сумею вам больше помогать… Они убить меня могут!

— Не беспокойся, — успокоил предателя полицейский. — Никто ничего не узнает. В полиции тебя ценят. Но мы зря тут задерживаемся. Пошли.

Усатый ага поспешно отпрянул от окна и скрылся за углом будки. Оттуда он услышал:

— Нас не видят? — спросил полицейский.

— Будьте покойны, — заверил Касум. — В эту пору тут никого не бывает. Тартальщик Усатый ага давно уже дома, а его сменщик занят на своем барабане. Но нам лучше идти врозь. Я пойду вроде бы к месту своей работы…

— Иди, — разрешил полицейский. — А завтра явишься в управление. Только гляди, чтобы из ваших кто не заметил.

Усатый ага дрожал от волнения. «Значит, плохи наши дела, — думал он. — Подлый Касум опять нас предал. А я не верил, что он провокатор! И многие не верили. Теперь полицейский передаст эти бумаги в управление полиции и все наши планы рухнут… Нельзя, нельзя этого допустить! А что же делать?»

Размышляя так, Усатый ага шел по следам полицейского. Убить его и забрать пакет? Там, наверно, листовки и какие-нибудь бумаги забастовочного комитета. Мустафу и еще кое-кого посадят в тюрьму, забастовка будет сорвана…

Как же убить его, чтобы не попасться? Ломом по голове? Нет, он может закричать. Надо что-то другое… На обочине дороги валялся толстый мешок из-под цемента. Должно быть, его кто-то обронил. «Вот это подходяще! — обрадованно подумал Усатый ага. — Без звука». Схватив мешок, он прибавил шагу.

Из-за шума работающих кругом машин полицейский не слышал его приближающихся шагов. Обрадованный добычей, он шел медленно, должно быть обдумывая счастливый рапорт начальству.

Подул встречный ветер. Усатый ага обрадовался: под ветром легче приблизиться. «Дуй сильней! — мысленно говорил он ветру. — Изо всех сил дуй!»

Часто надоедающий бакинцам, резкий северный ветер был теперь таким желанным! Природа помогала Усатому аге. Шум машин усиливался воем ветра. Где-то жалобно скулила собака, гремел под ветром оторвавшийся лист железа. «Должно быть, на крыше котельной, — успел подумать Усатый ага и тотчас упрекнул себя: — Черт знает о чем думаю! Надо торопиться». И он еще прибавил шаг.

Наступил решающий момент.

Медлить было больше нельзя. На всякий случай он прикрыл лицо платком, в который обычно завертывала ему жена хлеб, поглубже надвинул на глаза черную папаху. Приблизившись к полицейскому на два шага, он прыгнул ему на спину, свалил на землю, несколькими ударами кулака оглушил, вытащил из его кармана заветную пачку бумаг и натянул ему на голову мешок. Едва ли все это заняло больше минуты.

На счастье Усатого аги, полицейский попался хлипкий. От его могучего кулака он не скоро опамятовался. А когда пришел в себя, стащил с головы мешок и огляделся, кругом было пусто, только выл ветер и вдалеке скулила собака.

3

Мустафе не спалось. Он был председателем тайного забастовочного комитета, и предстоящие события его крайне волновали. Будут ли единодушны люди? Пойдет ли на уступки хозяин? А вдруг вызовет полицию? Нефтяники — народ боевой, но и среди них найдутся малодушные. Одна паршивая овца может погубить все стадо.

Ему не нравится Касум. Говорят, что он провокатор и доносчик. Возможно. В последние дни он то и дело попадается Мустафе на глаза. Уж не шпионит ли? С ним нужно быть всегда начеку. Посоветоваться бы с кем-нибудь, поделиться опасениями. Но это сейчас невозможно. К кому пойдешь ночью? Одиночество! Ах, как это тяжело! До каких же пор Мустафа будет жить бобылем? Сколько можно говорить с самим собой? Просто хоть домой не приходи! Хорошо он чувствовал себя только на работе, среди друзей. Но ведь у каждого своя семья! Только он одинок, как травинка в поле…

В лучшую пору молодости Мустафа был сослан в Сибирь. За что? Убил кого-нибудь? Воровал? Нет! За то, что смело высказывал свои мысли, не терпел несправедливости, защищал товарищей-рабочих перед полицией, за то, что разъяснял рабочим: действовать нужно сообща… Разве это Преступление?

Около месяца Мустафа ехал в арестантском вагоне с решетками на окнах. Каким только унижениям не подвергали его в пути жандармы! От голода и мук он совсем выбился из сил. На мрачно знаменитые Ленские прииски он прибыл зимой, в сорокаградусный мороз. Холод пронизывал до костей. Но мир не без добрых людей. Русские рабочие дали ему старую шубу, хоть и не по размеру большую, дали залатанные валенки и варежки. А главное — он нашел тут верных друзей, и Сибирь оказалась не такой страшной, как о ней рассказывали в дороге.

Теперь он часто рассказывал рабочим о своих сибирских друзьях. С виду хмурые, с суровым взглядом, сибиряки добродушные, сердечные. Сибирский рабочий готов последним куском хлеба поделиться с товарищем.

Большинство сибирских рабочих — либо политические ссыльные, либо дети политических ссыльных. Почти все грамотные, они отличаются тесной спайкой, взаимной выручкой. Окруженный такими друзьями, Мустафа не тосковал в Сибири и не чувствовал себя одиноким. Скоро он включился в подпольную революционную организацию и стал ее активистом.

Положение рабочих на золотых приисках в то время было очень тяжелым. Владельцы приисков вели тут себя как в завоеванной стране: людей за людей не считали. В ответ на произвол подпольная большевистская организация готовила забастовку. Она началась 17 апреля 1912 года грандиозной политической демонстрацией. Золотопромышленники вызвали войска и утопили демонстрацию в крови. Огнем и железом они хотели усмирить рабочих, а разбудили всю Россию.

Мустафа участвовал в забастовке и в демонстрации и был живым свидетелем расстрела тысячи людей. На всю жизнь в памяти остались обагренный кровью белый снег, крики раненых, стоны умирающих, плач женщин и детей. Ему казалось, что плакало все вокруг: и непроходимая тайга, и река Бодайбинка, и хмурое, серое небо… Но уже тогда в вое ветра, взвихрившего над расстрелянными снег, Мустафа услышал грозный призыв к мести. И народ бескрайней страны услышал этот призыв. Страшная весть о Ленском расстреле мгновенно облетела Россию и взбудоражила миллионы людей. События, начавшиеся 17 апреля 1912 года в далекой Сибири, завершились в феврале 1917-го свержением царизма.

С детства Мустафа был привязан к родственникам. Он всех помнил, всеми гордился, ни в ком из них не видел никаких недостатков. Родственники для него были лучшими людьми на свете. Но когда с ним случилась беда, ни один родственник не помог ему. Одни хотели помочь, но не умели, другие попросту отвернулись: дескать, не надо было связываться с революционерами… И родственные чувства стали слабеть и гаснуть. Жизнь убедила Мустафу в том, что идейные единомышленники значат для человека больше, чем инакомыслящие родственники.

Поэтому, когда он вернулся из Сибири на родину и убедился, что родственники не разделяют его взглядов, — отошел от них. Как и там, на Лене, здесь, на нефтепромыслах, самыми близкими ему людьми стали друзья рабочие. В Сибири он познакомился с некоторыми трудами Ленина и знал теперь твердо, что рабочие — главная революционная сила, которая может изменить мир для счастья всех людей.

Когда Мустафа снова появился в Раманах, старые знакомые советовали ему переменить место жительства: дескать, зачем привлекать внимание полиции. Он не послушался. Черт с ней, с полицией! Волков бояться — в лес не ходить! На Раманинских промыслах его помнили рабочие, а это — главное. Подпольный Бакинский комитет большевиков тотчас дал Мустафе ответственное поручение, и он был счастлив. Арестовать человека, которого поддерживает большой коллектив рабочих, не просто. И полицейское управление и хозяин промысла Шапоринский понимали, что арест Мустафы может вызвать забастовку. Они хотели усыпить рабочих посулами и мелкими уступками и уж потом расправиться с вожаками рабочих.

В своей среде Мустафа отличался большой начитанностью. Он хорошо знал художественную литературу, особенно кавказские стихи Пушкина и Лермонтова и сатирические стихи Сабира. Его всегда слушали с большим интересом. Многие рабочие с его слов заучили стихи Сабира наизусть. На промысле почти все знали стихотворение «Рабочий, и ты мнишь себя человеком…».

Большую радость Мустафе доставило недавнее знакомство с телефонисткой Ниной. При первой же встрече он почувствовал, что это та девушка, которую он давно искал. Белокурая, голубоглазая, среднего роста, сухощавая, стремительная в движениях, Нина была застенчивой и казалась немногословной. За сдои двадцать пять лет она многое пережила.

Ее отец Павел был крестьянином Самарской губернии. В поисках лучшей доли он переехал в Сибирь и устроился на золотые прииски. Условия работы были каторжными, а жилищные — невыносимыми. Семья ютилась в лачуге без окон на берегу Бодайбинки. Тут и родилась Нина. Когда девочке исполнилось пятнадцать лет, отца прогнали с работы.

— Нам не нужны такие старые развалины, как ты, — сказал ему хозяин прииска. — Можешь убираться на все четыре стороны.

И больной Павел перебрался с семейством в Самару. Но и тут он не мог найти постоянной работы. Схоронив жену, перебрался с дочерью в Баку, да тут и осел навсегда. Нефтепромыслы развивались бурно, рабочих не хватало. Нашлось место и для Нины — она стала телефонисткой и старалась помогать старому отцу.

Узнав от кого-то, что Нина из Сибири, Мустафа заинтересовался ею как близким человеком. Будучи однажды на телефонной станции, он приветливо обратился к ней:

— Вы, оказывается, моя землячка!

Она удивилась:

— Как так?

— А очень просто: я четыре года был в ссылке там, где вы родились! И именно на берегу Бодайбинки. Помните Ленский расстрел? Я был на том снегу вместе с другими.

Девушка посмотрела на Мустафу. Во время Ленского расстрела ее уже не было в тех местах, но о кровавых событиях она читала в газетах и хорошо помнила тот суровый край и тех суровых, отважных людей. Нина искренне обрадовалась: появился человек из страны ее детства!

— Значит, вы прошли большую школу, — ласково глядя на него, сказала девушка. — Не зря говорят: «Кто на приисках не бывал, тот и горя не видал».

— Вот-вот! — подтвердил Мустафа. — Помните:

Были в каторжной работе —

в северной тайге.

Там пески мы промывали,

Людям золото искали —

себе не нашли.

Еще бы! Эту мрачную песню нередко пел ее отец, и Нина сказала об этом Мустафе.

— И я ему подпевала…

— Вот видите, — обрадовался Мустафа. — У нас с вами, оказывается, и песни общие! Добытчики золота работают как каторжные, но любят и повеселиться. Пожалуй, нигде так много не поют, как на приисках.

— Мне необыкновенно нравится «Ермак». — Нина мечтательно закрыла глаза. — Ах, как хорошо пели эту песню на приисках!

— Я тоже люблю «Ермака», — признался Мустафа. — И вообще о Сибири у меня остались добрые воспоминания. Много я там повидал… А помните, как хорошо было купаться в Бодайбинке?

— Хорошо! — подтвердила Нина. — На гору Желтая Грива поднимались?

— Я там ягоды собирал…

— Я тоже. Черника крупная, прямо как черный виноград!

Мустафа рассмеялся:

— Для тех суровых мест и черника хороша, но сравнивать ее с нашим виноградом…

— Конечно, — согласилась Нина. — Да ведь я в ту пору настоящий-то виноград только по книжкам знала. А по книжкам он сильно похож на чернику…

Мустафа любил вспоминать Сибирь.

— Морозы вот только чересчур крутые, — сказал он и зябко передернул плечами.

Нина улыбнулась:

— Морозы тоже хорошо. Кататься на лыжах — превеликое удовольствие! В Баку первое время я сильно тосковала по лыжам.

— О, я верю, верю, хотя сам и не ходил на лыжах. Но на меня самое большое впечатление произвели люди в тех краях. Открытой, широкой души люди! Теперь где бы я ни встретил сибиряка, рад как родному!

Эта первая беседа положила начало их непростым отношениям.

Впрочем, Мустафа был убежден, что для Нины это была обычная дружба, а вот для него… Он сразу понял, что полюбил. Его радовало, что она поборола свою застенчивость и разговорилась с ним о Сибири. Они встречались еще несколько раз, и им было хорошо. Быть может, и она его полюбит со временем. Ведь вот не отказывается же она бывать с ним вместе. И он может поручиться, что ей с ним не скучно. О, как бы он был счастлив с ней! Она избавила бы его от одиночества и, кто знает, возможно, стала бы его помощницей в революционных делах.

Но как заговорить с ней обо всем этом? Не поднимет ли она его на смех? Ведь он старше ее лет на двенадцать.

Мустафа вспоминал голубые глаза Нины. Они всегда смотрели на него ласково. Вспоминал ее голос, тоже ласковый. Надо объясниться. Непременно. Если надежда пустая — пусть рассеется. А вдруг — счастье! И он со своей медлительностью его упустит…

Если бы он смог догадаться, что Нина ждала его объяснения! Мустафа сразу пленил ее чистым сердцем и добротой. Она была из тех девушек, которые ценят в мужчинах именно эти качества. Трудная жизнь научила ее распознавать друзей и врагов. И вот впервые она почувствовала, что нашла человека, на которого может опереться. И видела, понимала, что он к ней неравнодушен, а молчит. И смех и грех. Не самой же ей объясняться!

Нина жила с отцом в хибарке неподалеку от кладбища. В прошлом тут была инструментальная промыслов. Но помещение было столь тесным и неудобным, что инструментальную перевели в другое место, а эта хибарка была брошена и долгое время пустовала. Отец Нины Павел присмотрел ее и приспособил под жилье. Получилась небольшая, продолговатая, высотой в два метра комнатка с одним окном. При входе Павел пристроил нечто вроде кухни. Усатый ага по-дружески смастерил тут печь, и старик Павел отпраздновал с дочерью новоселье. Друзьям он говорил в шутку:

— Теперь у нас с Ниной собственный дворец! По крайней мере, за квартиру платить не надо.

Но старик ошибся. Как только Шапоринский узнал, что никому не нужная хибарка приспособлена под жилье, он велел взыскивать с Павла квартирную плату…

Нина часто работала в ночную смену, и отец, превозмогая свои болезни, ходил ее встречать. Конечно, старику было трудно, но он боялся, как бы кто не обидел дочь на темной дороге. Теперь вместо Павла Нину встречал с работы и провожал домой Мустафа.

И вот однажды, когда они проходили мимо кладбища, Нина сказала:

— Я отнимаю у тебя слишком много времени, Мустафа… Столько для тебя беспокойства!

— Что ты, Нина, что ты! — запротестовал он. — Какое беспокойство! Я всегда готов… Я рад… счастлив!

— Значит, ты всегда будешь провожать меня?

— Пока жив, нас с тобою никто не разлучит.

Нина с радостью заглянула ему в глаза:

— Никто?

— Только могила! — И Мустафа кивнул в сторону кладбища. Потом, чуть подумав, добавил: — Или тюрьма.

— Тюрьма? — ужаснулась Нина. — Нет, я этого не допущу! — И Нина инстинктивно прижалась к Мустафе, как будто и в самом деле его вот-вот отнимут у нее.

Мустафа порывисто обнял ее и крепко поцеловал.

Она отшатнулась.

— Что ты! Нас могут увидеть!

— Ну и пусть, пусть! Я хочу, чтобы это все видели! Я люблю тебя, с первой встречи люблю!

— И я… — тихонько призналась Нина и снова приникла к нему. — А почему же тюрьма?

Мустафа в упор посмотрел на девушку и сказал торжественно:

— Я не распоряжаюсь собой, Нина. Моя жизнь принадлежит революции.

Он думал, что она рассердится, станет его разубеждать, а она с кроткой улыбкой проговорила тихо:

— Я знаю… И за это еще больше люблю тебя…

Таких слов Мустафа не ожидал от нее, и ему сделалось необыкновенно хорошо.

— Ну а если меня все же арестуют, — спросил он, — что будешь делать?

Нина гордо вскинула голову, глаза ее блестели.

— Я займу твое место! — сказала она тем приподнятым тоном, каким только что говорил он.

Мустафа был потрясен. Молча он обнял девушку, прижал к своему сердцу и задубевшей от мозолей ладонью стал гладить по ее мягким, пушистым волосам.

А она спрашивала:

— Что надо делать? Я готова на все. Твое дело — мое дело!

О таком счастье Мустафа и не мечтал. Прикасаясь щекой к волосам любимой, он думал: «Молодец Павел! Какую отважную дочь воспитал!»

В этот вечер они долго гуляли вдоль ограды кладбища. Было холодно. Дул резкий северный ветер. Пустынно и мрачно было вокруг. Но они этого не замечали. Им было удивительно хорошо. И петлявшая между вышками, пропитанная нефтью дорога, и убогие, пропыленные кусты, и покосившиеся, полуразвалившиеся домишки — все, все казалось им необыкновенно красивым и поэтичным.

А на другой день Мустафа узнал, что Нина заболела и не вышла на работу. Что с ней? Этот вопрос терзал его неотступно до конца смены. И как только заревел гудок, он кинулся бегом к заветной хибарке. Подтвердились худшие его опасения: Нина простудилась вчера на ветру и лежала с воспалением легких.

Мустафа присел на табуретку рядом с постелью и, не сводя глаз с больной, жалко и виновато улыбаясь, говорил:

— Пустяки, Нинок! Не такая уж страшная это болезнь, не волнуйся. Полежишь с недельку и встанешь… — Но дрожащий голос выдавал его. Он сам не верил в то, что говорил.

Когда выходил из хибарки, у него подкашивались ноги. Изо всех сил стараясь не выдать своего волнения, сквозь зубы спросил старика Павла:

— Может быть, позвать опытного врача из города?

Старик стал его успокаивать:

— Да ты не волнуйся, сынок, Христа ради. Все обойдется. Вот питание только особенное нужно…

— А может быть, у вас денег нет, а? Я могу помочь. Ведь не чужой, не посторонний… — И Мустафа проворно стал шарить в карманах.

Старик схватил его за руку.

— Не в деньгах дело. Достать то питание негде, вот беда! Нутряное свиное сало нужно. Доктор велел в течение месяца это сало давать Нине по три столовых ложки в день. Самое, слышь, надежное лекарство. А где его взять? В Азербайджане ведь свиней не разводят и свиного сала не едят. Вот она штука какая…

Мустафа слушал с напряженным лицом, как будто преодолевал нестерпимую боль, и старался казаться спокойным. Выслушав, молча вышел и чуть не бегом кинулся в мясную лавку. Тут он отозвал мясника в сторону и тихонько попросил:

— Будь другом, раздобудь мне свиного нутряного сала.

Мясник выпучил глаза:

— Свиного? Ты что, белены объелся? Или смеешься надо мной?

— Пожалуйста, молчи. Мне до крайности нужно.

— Пусть язык у тебя отсохнет! — закричал мясник. — Да как ты осмелился говорить о таком в доме мусульманина?! Подумать только — захотел свиного сала! Вот результат пребывания в Сибири! Ты гяуром стал! Что теперь скажут люди о моем доме?! Позор!

Мустафа с опаской оглянулся. К их разговору уже прислушивались покупатели. Нехорошо!

— Послушай, мне это для лекарства…

Мясник презрительно фыркнул:

— «Лекарство»! Свинья — для лекарства! Ты что, за дурака меня считаешь?

— Слушай, мы же с тобой друзья! — Мустафа обозлился. — Перестань кривляться! Ты друг мне или враг?

Мясник смягчился:

— Друг, друг… Если ты все мое имущество сожжешь — не пикну. Но умоляю — не называй при мне этого вонючего животного!

Мустафа прикинулся правоверным:

— Зачем так говоришь? Ведь свинью тоже аллах создал.

Мясник замахал руками:

— И не говори, и слушать не хочу! Будь доволен, что я, во имя нашей дружбы, никому не скажу про эту твою просьбу.

И Мустафа понял, что он попусту тратит время.

«Какая дикость! Черт знает какая несусветная дикость!» — думал он, выходя из мясной лавки. А куда еще пойти? Может быть, армяне помогут? В городе у него было несколько знакомых армян. Эти свининой не брезгуют. Больше, чем с другими, Мустафа дружил с Бахши́. К нему он сейчас и направился.

В прошлом Бахши работал с Мустафой в Раманах. На промыслах о нем говорили: «У Бахши золотые руки. За что ни возьмется — во всем удача». Уж на что жаден Шапоринский — за копейку удавиться готов, а Бахши платил большое жалованье и ни за что отпускать не хотел. И все, кому что починить, обращались к Бахши. Кому окно застеклить, кому кран исправить, кому замок — все с просьбой к Бахши. Везде — Бахши, везде — его руки.

Когда Бахши состарился и уже не мог больше работать на промысле, Шапоринский взял его к себе в город и сделал управляющим домом. Семьи у старика не было, а друзей среди рабочих — много. Втихомолку он привечал и революционеров. При случае укрывал их от полиции, одалживал им деньги, помогал, чем только мог. Иногда революционеры просили его собрать нужные сведения или выведать что-нибудь у Шапоринского. Бахши исполнял и это. Мустафа не раз пользовался его услугами. Вспомнил о нем и сейчас.

Бахши выслушал просьбу с участием, но сказал:

— Найти свинину, мой милый, дело нетрудное; а вот нутряное свиное сало — мудрено. Ума не приложу.

— Бахши, если вы мне не поможете, то никто не поможет. Нельзя ли разведать, где собираются колоть свинью, а?

— Мой милый, кто же летом, в жару, колет свиней?

— Как же быть, Бахши? Пропадет Нина!

Бахши долго думал и пошел к своему хозяину Шапоринскому. У того был собственный свинарник.

— Господин, — сказал Бахши, — у нас одна свинья захворала. Если нынче не прирезать, к утру как бы не сдохла…

Шапоринский верил своему управляющему и только рукой махнул — дескать, распорядись.

И свинью закололи. Бахши спросил Мустафу:

— А сколько же тебе этого сала нужно?

Тот прикинул в уме: «По три столовых ложки в день. Девяносто ложек в месяц… Пожалуй, трех фунтов хватит…»

Бахши усмехнулся:

— Ну вот, из-за трех фунтов большую свинью загубили… Ладно, не будем печалиться, Шапоринский не обеднеет.

Мустафа стал выгребать из карманов медяки, чтобы заплатить за сало. Бахши с укоризной посмотрел на него.

— Я же сказал, хозяин не обеднеет. Получил сало — и поспеши к больной. Может быть, ей очень плохо…

Но была уже глубокая ночь, и Мустафа не осмелился беспокоить больную. Спал он плохо, все думал: как там Нина? А утром, еще и не рассвело, был уже в хибарке Павла.

Увидав сало, старик и дочь изумились.

— Ты волшебник, Мустафа, — говорил растроганный старик. — Я вот русский, а ни за что бы не раздобыл тут этого сала. А ты мусульманин — и достал! Как ты мог? Где? И так скоро! Ты спас Нину!

Мустафа был счастлив.

— Мир не без добрых людей. Как говорят в Сибири, не имей сто рублей, а имей сто друзей. — Говоря это, Мустафа неотрывно смотрел на Нину, а она благодарно ему улыбалась.

А старик Павел все еще не мог успокоиться:

— Ведь если бы мусульмане увидели у тебя в руках свиное сало, тебе бы несдобровать. О, я хорошо знаю ваших правоверных!

Мустафа рассмеялся:

— А что они могли мне сделать? Обозвать гяуром? Отлучить от мечети? Так я в ней с детства не бывал. Все это пустяки, отец. Для Нины я готов что угодно сделать.

Нина смотрела на него восторженно. Она верила, что Мустафа пойдет за нее в огонь и в воду, так же как она за него. Их сердца были соединены невидимыми вечными нитями. Ей очень хотелось сказать Мустафе какие-то особенные слова, но слов таких не находилось, и она молча, улыбкой и взглядом, благодарила его. Бывают в жизни минуты, когда слова становятся лишними.

Лекарство пошло впрок. Нине день ото дня становилось лучше. Ей казалось, что помогло не столько сало, сколько вдохновенная любовь Мустафы, который все свободное время проводил у ее постели. Через месяц она стала более здоровой, чем до болезни, — бодрая, резвая, с румяными щеками. Таких можно встретить только на горных перевалах.

Она много думала о Мустафе и часто говорила себе: «Какая я счастливая, что встретила этого замечательного человека!» В ее глазах Мустафа был необыкновенным героем. Ведь он участвовал в Ленских событиях! Он был на том кровавом снегу, о котором так много писали в газетах!

А Мустафа думал о ней. Теперь он уже не чувствовал себя одиноким, даже когда был один в своей жалкой каморке. Скоро, скоро тут появится Нина, и они навсегда будут вместе…

Погруженный в приятные думы, он не сразу услышал стук в дверь. Встал, зажег коптилку. Должно быть, уже очень поздно. Друг или враг стучит? Взявшись за дверной крючок, тихонько спросил:

— Кто там?

— Я… Быглы-ага. — Голос хриплый, прерывистый.

Мустафа не узнал его и спросил пароль. Тот ответил и, перешагнув порог, в изнеможении опустился на табуретку.

— Что случилось? — с беспокойством спросил Мустафа. — Ты так запыхался, как будто за тобой гнались. Полиция?

— Да…

— Где?

— Там, — Усатый ага неопределенно махнул рукой. — Касум тебя выследил. Выдал твои бумаги…

Мустафа мгновенно все понял.

— Унесли? — спросил он.

— Не сумели. Я отнял. — Усатый ага вытащил из-за пазухи толстый пакет и протянул Мустафе. — Вот.

— Молодец! — радостно воскликнул Мустафа. — Как же ты? Как удалось?

Переводя дух, Усатый ага уже с улыбкой стал рассказывать о происшествии.

— Хотел было убить его, а потом этот мешок подвернулся… Хорошо, что без убийства, а то было бы нам хлопот…

— Молодец, — повторил Мустафа. — А ты уверен, что за тобой никто не гнался? Полицейский через минуту-другую мог очухаться и выследить тебя.

— Нет, — уверенно сказал Усатый ага. — Я то и дело оглядывался. Он бревном лежал на дороге. Хоть и темно, а все-таки я различал… Нет, нет, — уверил он, — за мной никто не гнался. Но пакет все же спрячь.

С предосторожностью Мустафа вышел и вскоре вернулся. Накинув на дверь крючок и потушив коптилку, сказал:

— Теперь не найдут. Но скажи, как это Касуму удалось узнать о нашем тайнике? Ловкий, подлец! Он еще много вреда может нам причинить. Придется им заняться всерьез.

Мустафа снял со стены тулуп и бросил на пол.

— Ложись, друг, отдохни. Домой идти не советую.

Усатый ага не стал возражать, лег, не раздеваясь.

Долго лежали молча, но не спали. Тревожные думы терзали обоих. В полиции теперь переполох. Шутка ли — нападение на полицейского! Пожалуй, завтра задержат кое-кого. Подозрение, конечно, будет на Мустафу — ведь его бумаги отняты у полицейского! А послезавтра забастовка… Очень было бы некстати попасть в такое время в кутузку: ведь Мустафа знал, что на нем лежит большая ответственность. Подпольный Бакинский революционный комитет надеется на него как на верного своего бойца в Раманах. Игра в «ханы» была устроена комитетом и дала блестящие результаты. В праздничной толпе состоялось несколько важных встреч, собрана значительная сумма денег в фонд забастовочного комитета. А вот дружно ли начнется послезавтра забастовка?

Эта мысль не давала Мустафе покоя. Он по опыту знал, как много зависит успех от начала.

В руководстве забастовкой должен был принять участие один из руководителей Бакинского комитета большевиков — Гамид Султанов. Завтра утром с ним нужно обязательно встретиться. Гамид пользовался уважением среди старых рабочих. Успел ли он поговорить со всеми? В Раманах Гамид работает не очень давно — сначала телефонистом, потом тартальщиком, но уже завоевал авторитет. Таков уж его характер — общительный, приветливый, упорный. Да и как человек обаятельный. Высокий, сильный, с красивым лицом, Гамид притягивал к себе людей, как магнит железо. Все знали, что ради товарищей он готов пожертвовать жизнью.

Старик Павел рассказывал рабочим о таком случае. Однажды на работе подошел к нему Шапоринский и приказал перенести мотор с одного места на другое. Павел попробовал поднять мотор и не смог. «Э, да ты совсем хилый! — сказал Шапоринский. — Придется тебя уволить».

И тут, откуда ни возьмись, — Гамид. «Вы, — говорит он хозяину, — не имеете права заставлять Павла таскать тяжести. Для этого есть молодые и сильные». Шапоринский косо поглядел на Гамида и сказал с усмешкой: «Если так, то придется тебе перенести мотор. Ты как раз молодой и сильный».

Гамид ничего не сказал. Поднял мотор и отнес куда надо. Тогда Шапоринский совсем рассердился. «А я, — говорит, — и не знал, что ты такой богатырь! Придется перевести тебя с должности телефониста в тартальщики. Там твоя сила больше пригодится. С завтрашнего дня приходи на промысел…»

Капиталист думал, что наказал Гамида, а тот обрадовался: поближе к рабочим! И с тех пор ведет среди них большевистскую агитацию, распространяет подпольные брошюры и листовки, растолковывает всякие вопросы. Он и пошутить любит. В клубе «Кружок Балаханов» Гамид был артистом-любителем. В оперетте «Аршин мал алан» он с успехом играл роль Сулеймана.

Теперь Гамид работал на соседнем нефтепромысле, но часто бывал и в Раманах. Тут его по-прежнему считали своим человеком. У Мустафы с ним были близкие отношения, и он искренне обрадовался, когда узнал, что Гамиду было поручено вместе с ним руководить забастовкой. Он сумеет поднять дух раманинских рабочих. Жалко, что сегодня не довелось повидать его на празднике. Утром, перед работой, обязательно надо с ним встретиться.

Думы, думы… Ну как тут уснешь? На улице в проводах воет ветер. Иногда вой его напоминает плач ребенка, а иногда — свист пули, как там, на снегу у Бодайбинки… Временами казалось, что ветер сорвет с места хибарку и вместе с ее обитателями унесет в неведомые края. А временами казалось, что он отрывает крышу и скрипит при этом зубами, кидает в окно песком…

А Усатый ага, должно быть, ничего не слышит. Привык к этому шуму, спит. А может быть, тоже думает? Окликать его не хотелось.

Но вот уже и светает. Черное покрывало ночи бледнеет, бледнеет, отступает куда-то в углы хибарки и там рассеивается. Вот и ветер утих. Вдруг установилась такая тишина, что ушам больно. Потом где-то за стеной чирикнул одинокий воробышек. Ему ответил другой, третий. День начался.

Усатый ага поднял голову, сел. И Мустафа понял, что он не спал.

— Они строят нам ловушку, — сказал Усатый ага.

Мустафа не стал спрашивать, кто это «они», а ответил так, как если бы разговор не прекращался с вечера:

— Похоже, они хотели арестовать нас, как говорится, поймать с поличным. Листовки были бы вещественным доказательством. Ты думаешь, полицейский не узнал тебя?

— Нет, душа моя, не узнал, — я не дал ему опомниться. Да и лицо платком было закрыто. Нет, не узнал, — повторил Усатый ага. — Но я о другом думаю. Что им листовки? Они ищут случая тебя арестовать. Не вышло с этой ловушкой — подстроят другую.

— Ты думаешь… — Мустафа не договорил.

— Да, — подтвердил догадку друга Усатый ага, — я думаю, Касум пронюхал о забастовке. Вот они и хотят арестовать тебя заблаговременно.

Мустафа встал:

— Надо принять меры против этого низкого человека. Он нам причинил уже много зла.

— Это всем известно. — Усатый ага тоже встал. — Если его уберем, рабочие обрадуются. — Помолчав, он добавил: — Я им сам займусь.

— Нет, — возразил Мустафа, — это дело не для тебя. Я, кажется, что-то придумал.

— Почему не для меня? — В голосе Усатого аги звучала обида.

— Потому, что у тебя дети. Для такого дела нужен одинокий человек, как я.

Усатый ага улыбнулся:

— Но ты тоже не одинокий…

— Как так?

— Очень просто. А телефонистка?

Мустафа вспыхнул румянцем.

— Да, с Ниной мы… — Он хотел сказать «решили пожениться» и не договорил, умолк.

— Ну как, ловко я тебя поймал? — Усатый ага обнял друга за плечи. — Я от души рад. Замечательная девушка! Лучшей жены не найдешь.

— Спасибо за добрые слова, но дело есть дело. Революционер принадлежит революции.

— Вот-вот! — подхватил Усатый ага. — И дети мои ни при чем. У тебя тоже должны быть дети.

— Ладно, друг, не будем больше об этом. — Мустафа попытался закончить разговор шуткой: — Я к Нине еще сватов не засылал. Да и соперник у меня серьезный — Абдулали…

— Да ведь он женат! — воскликнул Усатый ага. — Но ты шутишь?

Мустафа усмехнулся:

— Я-то шучу, а он, кажется, готов меня убить.

— А что Нина?

— Она его презирает.

— Ну, так не откладывай свадьбу!

— А без свадьбы нельзя?

— Решайте сами. — Усатый ага пожал плечами. — Я женился без свадьбы, и мы счастливы. Бывает, что неделю пируют, а через три месяца дерутся…

— Я это и хотел сказать. Но и свадьбу сыграть тоже большое удовольствие. В личной жизни ведь это самый большой праздник… До моей ссылки в Сибирь родители готовились сыграть мне свадьбу. Экономили каждую копейку, отказывали себе во всем, лишь бы свадьба вышла на славу. Покойный отец говорил: «Если бы мне привелось отпраздновать твою свадьбу, у меня не было бы большего счастья». И невесту уже подыскали… А вместо свадьбы — Сибирь. Как бы история не повторилась…

Резкий гудок заглушил его голос. Скоро на работу. Мустафа вспомнил, что ему непременно нужно увидать Гамида, и заторопился. Съели по куску хлеба с сыром, запили холодной водой и вышли из дома.

4

Шапоринский жил в двухэтажном новом здании напротив мечети, в центре рабочего поселка. Он переехал сюда из города в прошлом году, и неспроста. Ему хотелось быть поближе к своим промыслам. А жене его, Елизавете, это не нравилось. Привыкшая к городской жизни, барыня скучала в рабочем поселке.

А Шапоринский недоумевал: «Что ей нужно? Чего не хватает? «Сельский» дом не уступал лучшим городским домам. Комнаты высокие, просторные и очень светлые, стены и потолки отделаны со вкусом, мебель самая дорогая Ну и конечно же, дом — полная чаша! Жить бы да радоваться барыне, а она, видите ли, скучает. Придумала бы себе занятие — ну хоть бы какую-нибудь филантропию, вроде общества любителей кошек. Или, на худой конец, благотворительностью занялась бы. А ей, видите ли, музыкальное общество нужно! А где его взять? Такого общества и в Баку-то нет, а здешние богачи и чиновники, кроме примитивной музыки зурны-балабана, ничего не понимают».

Но разве виноват в этом Шапоринский? Раманы, конечно, не Петроград и даже не Баку, однако богатому человеку и здесь жить можно. Были бы деньги, а друзья найдутся — Шапоринский в этом был твердо уверен. Не учитывал он только одного — что его молодой жене нужны были поклонники.

Ростом Елизавета была на голову выше мужа. И это ее особенно шокировало. К тому же Шапоринский был очень некрасив. Лицо коротконогого толстяка уродовал его приплюснутый, утиный нос. Этот нос с каждым днем казался Елизавете все более невыносимым. Год от года он как будто становился все толще, все длинней и все более сплюснутым. А Елизавета изо дня в день хорошела. Она тщательно ухаживала за своим лицом и за своей фигурой. Обнаружив однажды седой волос в своих каштановых волосах, она загоревала чуть не до слез. Служанка успокоила ее.

— В тридцать лет один-единственный седой волос — замечательный признак! — сказала добрая служанка. — Вы долго будете жить. По-настоящему ваши волосы начнут седеть лет через двадцать. Тогда можно будет их покрасить…

— А можно мне дать тридцать? — с тревогой допытывалась Елизавета у служанки?

— Что вы! — воскликнула та. — Вам нельзя дать и двадцати!

И, надо сказать, служанка была права — Елизавета выглядела молодо. В миндалевидных глазах светилась юность, лицо свежее, без единой морщинки, фигура изящная. Шапоринский был только на пятнадцать лет старше своей жены, а выглядел шестидесятилетним.

У Елизаветы не было детей. Это ее огорчало и радовало. С детьми ей не было бы скучно. Но она слышала, что роды старят женщину…

Вошла служанка и доложила:

— Госпожа, там спрашивают хозяина. Я сказала, что его дома нет.

— Кто спрашивает? — Елизавета оживилась.

— Высокий, усатый, с виду рабочий.

«Может быть, он?» И Елизавета распорядилась решительно:

— Веди его сюда.

Служанка вышла, а Елизавета торопливо подошла к большому зеркалу, оправила на себе тонкое бежевое платье, надушилась, подкрасила губы и вернулась к двери как раз в тот момент, когда входил Усатый ага.

«Он!» — обрадовалась Елизавета. Направляясь навстречу вошедшему, она сделала знак глазами служанке, и та вышла.

— Добро пожаловать! — пропела она, протягивая красивую руку Усатому аге.

Тот тихонько пожал ее и отпустил. Елизавета сказала с шутливым укором:

— У нас обычай — мужчины целуют руку женщине, если даже она не нравится. — Одарила Усатого агу очаровательной улыбкой и добавила: — Мне было бы приятно, если бы вы исполнили наш обычай…

Усатый ага с минуту стоял в растерянности, не зная, как быть. Он никогда не брал руку чужой женщины, а тут еще целовать должен! А барыня настаивала:

— Уважьте же наш обычай! В нем нет ничего плохого, уверяю вас!

— Как можно… — выговорил наконец Усатый ага. — Как можно, — повторил он, уже оправившись от смущения, — чтобы посторонний мужчина, да еще такой бедняк, как я, осквернил своими губами руку такой очаровательной госпожи…

«О, да он и комплименты говорить может!» — восхитилась Елизавета. А вслух сказала:

— Это пустяки. Я тоже не из особенно богатой семьи. — И снова протянула ему руку. — Пожалуйста, не обижайте меня…

Что было делать Усатому аге? Он подхватил руку за кончики пальцев (на безымянном блестел перстень) и, заранее вытянув полные, красные губы, сочно чмокнул повыше шлифованных ноготков.

Опуская руку, Елизавета сказала:

— От ваших усов мне стало щекотно.

Чтобы переменить этот смущавший его разговор, Усатый ага спросил:

— Скоро ли будет господин Шапоринский?

Елизавета кокетливо склонила набок голову, тихо сказала:

— Шапоринский скоро будет. Садитесь. Он будет рад вашему приходу.

Усатый ага опустился в мягкое кресло, но все еще не мог решить, ждать тут или уйти, и сидел как на иголках.

Небрежным движением руки Елизавета пододвинула другое кресло, села рядом и заговорила в прежнем тоне:

— Вы очень стеснительны. И горды. Поэтому и нравитесь женщинам. Да, да, нравитесь. Мне тоже. Поэтому мы могли бы дружить с вами. Все зависит от вас. Только от вас! Вы думаете, что человек в утробе матери становится богатым? Так бывает не часто. Вот хотя бы мой муж. Он из бедной дворянской семьи и всего, что имеет ныне, добился своим умением, упорством, ловкостью. Будь он ленивым, разве разбогател бы?

— Ведь и я не ленив! — сказал Усатый ага. — Работаю каждый день от темна до темна — то на промысле, то кладу печи кому-нибудь. Почему же я живу бедно?

Елизавета задвигалась в кресле:

— Вам не хватает… Знаете, чего вам не хватает?

Усатый ага с ироническим любопытством уставился на молодую женщину. А ну, дескать, послушаю, чего мне не хватает!

— Вам не хватает политики! — с победным видом договорила Елизавета.

— Политики? — с удивлением переспросил Усатый ага. «Уж не хочет ли она выведать у меня что-нибудь о подпольной организации?» — с тревогой подумал он. Но уже в следующую минуту понял, что эта барынька под словом «политика» подразумевает нечто очень далекое от его прямого значения.

— Да, политики, — решительно подтвердила жена капиталиста. И пояснила: — Я имею в виду ваше неумение устраивать личные дела.

Внутренне усмехаясь, Усатый ага тяжело вздохнул и сказал сокрушенно:

— Видите, госпожа, какой я тупой человек! Из вашего разговора я ничего не понял.

Елизавета шутя погрозила ему пальцем.

— Не прикидывайтесь! Вы умный человек. Муж не раз говорил мне это. Ну что, будем дружить? Вы только слушайтесь Шапоринского на работе и почаще приходите в этот дом. Он, кажется, хотел бы получать от вас какую-то информацию… Под этим предлогом мы с вами часто бы виделись.

Вскипев, Усатый ага чуть не наговорил ей грубостей, но вспомнил наставления Мустафы и сдержался. Помолчав, спросил тихим голосом:

— Вы хотите, чтобы я, как Касум, стал доносчиком?

Елизавета нахмурилась.

— Касума нельзя сравнивать с вами. Касум — некультурный, грубый и низкий человек. А вы…

Постучав в дверь, вошла служанка и доложила — пришел хозяин. И тут же в комнату вошел Шапоринский, приветливо поздоровался.

Елизавета, повернувшись к мужу, сказала с упреком:

— Милый, нельзя так! Приглашаешь гостя, а сам опаздываешь. Я с трудом удержала его.

Шапоринский не стал извиняться, а отделался шуткой:

— Наш гость, наверно, жены боится. Азербайджанцы — верные мужья.

Елизавета на минуту вышла из комнаты — должно быть, распорядилась на кухне — и снова вернулась.

Шапоринский говорил Усатому аге:

— Ты хороший работник, и я хочу, чтобы ты хорошо зарабатывал. Я умею ценить людей. И, пожалуйста, не думай, что я хочу тебя свести с пути истины. Наоборот. Как старший по возрасту, я хочу дать тебе несколько добрых советов. Прежде всего ты должен заботиться о материальном благосостоянии семьи. Я откровенно говорю тебе: все люди преследуют одну цель — как бы нажиться. Все к этому сводится. И каждый действует как может. Умные и ловкие достигают богатства, а те, кто ни к чему дельному не способны, мечтают о революции, о социализме, о равенстве. Но равенства никогда не было и быть не может. Люди-то все разные! Какое же, к черту, равенство! Способный, расторопный человек всегда будет богатым, а слабый и ленивый — бедным.

Усатый ага слушал молча. Не так он представлял себе этот разговор. Он думал, что Шапоринский просто-напросто попробует его купить, а тот ударился в философию. «Ишь какие заходы делает! — думал Усатый ага. — О моей семье заботится, шкура!»

А Шапоринский между тем продолжал развивать «философию» наживы:

— Я думаю, во всем свете не найдется такого человека, который бы отказался от богатства и славы. Вот хоть бы эта ваша игра в «ханов». В течение трех дней ты был ханом, приказывал, а другие склоняли перед тобой головы. Сознайся: это доставляло тебе удовольствие? Несомненно, что так. Значит, власть и слава соблазнительны…

— Да, — твердо сказал Усатый ага, и Шапоринский в удивлении поднял брови. Он не ожидал такого ответа. — Но власть и слава должны приносить людям добро, а не зло.

Шапоринский рассмеялся.

— Никакая власть не может угодить всем людям. Одним от нее хорошо, другим — плохо. А слава всегда вызывает зависть… Впрочем, я не хочу с тобой спорить. У меня к тебе одна просьба: не водись с Мустафой! Дружба с ним к добру не приведет. Вчера ночью на нашего полицейского напали пять человек и пытались его задушить. В полиции считают, что это подстроил Мустафа, и это, конечно, будет доказано. А тогда, сам понимаешь, Мустафа загремит кандалами на каторге. Не водись с ним. Он уже побывал в Сибири и не образумился, а ты — один из лучших работников на промысле. Я не хочу, чтобы на тебя падала тень Мустафы.

Усатый ага молчал. Лицо его было непроницаемо. Шапоринский истолковал его молчание по-своему и заключил свои уговоры такими словами:

— Я уже сказал в конторе, чтобы тебе прибавили жалованья…

Усатый ага отшатнулся на спинку кресла, как если бы Шапоринский ударил его по лбу. Он чуть не взорвался криком. Ах, если бы не интересы общего дела! Усатый ага не стал бы задумываться о своей судьбе, он избил бы этого коротконогого толстяка до полусмерти. Но надо было терпеть и молчать. Главное — не сорвать завтрашнюю забастовку, не помешать ей, не осложнить ее начало непредвиденными обстоятельствами. А уж когда начнется, тогда все пойдет своим чередом.

Усатый ага представил, как удивится завтра Шапоринский, когда узнает, что его нынешний «смирный» гость — один из руководителей забастовки! Молчать. Во что бы то ни стало молчать…

— Ну, дорогой, что скажешь? — вкрадчиво спрашивал между тем Шапоринский. — Состоится наша дружба? Рука руку моет, а обе руки — лицо, не правда ли?

Плюнуть бы в его толстую морду, двинуть бы кулаком в приплюснутый нос! А надо терпеть и притворяться. Так и Мустафа наказывал. Выговорить бы это проклятое слово «согласен» — и разговору конец, и уйти. Но язык сделался каменным, не подчинялся рассудку.

Служанка стала накрывать на стол. Аппетитный запах шашлыка наполнил комнату. Усатый ага давно уже не ел ничего вкусного, и у него засосало в желудке. Однако же, черт возьми, неужто он продаст свою пролетарскую гордость за шашлык?! Нет, лучше кусок черствого хлеба с сыром в доме друга, чем княжеский обед в доме врага!

А Шапоринский продолжал плести свою паутину:

— Твое молчание, друг, меня радует. Значит, согласен? Я знал, что ты не враг себе.

Усатый ага не вытерпел, вскочил с кресла.

— Что с вами? — вскрикнула госпожа.

— Мне плохо… Сердце… — И он непритворно застонал.

Ему и в самом деле было плохо. Не всякий мог выдержать то, что выдержал тут он.

Опечаленный Шапоринский что-то тихо сказал жене. Та метнулась из комнаты и через минуту вернулась с флаконом валерьянки. Сама накапала в стакан и трясущейся рукой подала Усатому аге. Он выпил, сказал «извините» и пошел к двери. Шапоринский вздыхал и приговаривал:

— Ах, как жаль, как жаль!

На улице Усатый ага вздохнул с облегчением. «Хорошо то, что хорошо кончается, — думал он. — Диву даюсь, как я не избил негодяя за его подлое предложение. Жалованье, видите ли, мне повысил! Он думает, что за деньги все купить может! Паразит! Вот завтра узнаешь, кто я такой!»

Когда он пришел домой, уже стемнело. Дети спали. Гызбест сидела на подоконнике с вязаньем в руках. Она ждала. При виде мужа кинулась ему навстречу со словами:

— Ай, киши! Я так ждала! Чуть не пошла искать тебя.

— Напрасно. — Вид у него был усталый, но довольный. — Ты же знаешь, где бы я ни был, а о тебе помню… Но по правде говоря, беспокоилась ты не зря. Я попал в скандальное положение. Кажется, выкрутился…

— Что случилось? — Гызбест побледнела. — Полиция?

— Не спрашивай… Я спасся из очень трудного положения. Все обошлось. — Он обнял жену. — Все будет хорошо.

5

Помимо руин крепости, поселок Раманы известен еще большим водохранилищем. Это огромное сооружение из серого бетона покоилось на четырех опорах высотой в десять метров. Да само водохранилище высилось на восемь метров. Его было видно из всех ближайших сел. Потому, наверно, и прозвали его «Маяком села». Владелец водохранилища, богатый человек, перекачивал в резервуары воду из-под Загульбинской скалы в пятнадцати километрах от Раманов и продавал ее нефтепромышленникам.

Загульбинская вода считалась на Апшероне самой вкусной, но жителям села она была не по карману, и они пользовались солоноватой водой из колодцев.

Водохранилище снабжало водой промыслы не только в Раманах, а и в Забратах, и в Балаханах. Расположенное высоко, оно подавало воду по трубам без насосов в любом направлении.

Дом Касума стоял неподалеку. После работы он сторожил водохранилище и получал за это второе жалованье. Сторожить ему помогал пес Алакепек. Стоило собаке залаять — и Касум выходил на улицу. Легкое дело.

Однажды Эльдар сказал ему:

— Я такой же сторож, как и ты, а разница между нами, как между небом и землей. Ты ночью спишь себе дома и даром деньги получаешь, а я топчусь на промысле с вечера до утра. А ответственности больше, чем у тебя…

Касум побаивался Кривоплечего и ответил дружески:

— Не говори так. У каждого дела свои трудности…

— Какие могут быть у тебя трудности, душа моя? За все время не было человека, который бы попытался воровать воду из хранилища. Да и как ее украдешь?

— Украсть нельзя, это верно, — согласился Касум, — а вот продырявить трубу могут… А слышал, что однажды со мной сделали?

— Это когда ты в водохранилище упал? Слышал, как же! Говорят, будто в ту ночь ты спросонья туда бросился. Бесы будто тебя гнали…

— Вранье! Какие еще бесы! Собака на бесов лаять не станет. Я вышел и вижу — ходит какой-то шалопай вокруг резервуара. Потом стал подыматься по винтовой лестнице. Я — за ним. Гляжу — схватился за кран и стал закручивать. Я его за горло. А под ногами скользко. Ну и упал в воду.

Эльдар расхохотался.

— Искупался, значит? А вода-то холодная, родниковая… брр!

— Не шути! Я чуть на тот свет не отправился. Хорошо, что умею плавать…

Эльдар перестал смеяться, спросил:

— А человека того не узнал?

— В маске был, окаянный!

— А может быть, это был водяной? — Эльдар опять рассмеялся. — Или приснилось тебе? Говорят, будто ты того человека за революционера посчитал, а? Неужто так думаешь? А что революционеру делать в водохранилище?

После того события прошло много времени. Над Касумом уж и смеяться перестали — надоело всем. И вот опять ночью они встретились, два сторожа — Эльдар с Касумом.

— Здравствуй, друг!

— Здравствуй. Заходи ко мне в дом, — пригласил Касум.

— К добру ли?

— К добру!

Касума все сторонились, и он рад был гостю, усадил его на узорный ковер, сам сел рядом, заговорил приветливо:

— Ты меня давно уже забыл, сосед.

— Сам знаешь, Касум, как много приходится работать, будь неладна эта бедность! В гости некогда ходить.

— И не говори о бедности, Эльдар! Я в таком же положении. Хоть плачь!

— Какое со мной сравнение! Да и здоров ты, как богатырь. А мои дни сочтены…

— Дорогой мой, в наше время от богатырской силы мало толку. Хитрость, хитрость нужна и расторопность.

Во время разговора Эльдар поворачивал голову то влево, то вправо, осматривал комнату. Пол застлан дорогими коврами; в нише, одно на другом, аккуратно сложены шелковые одеяла и подушки; на полке, вдоль стены, расставлены фарфоровые тарелки и пиалы. Стены почти сплошь увешаны коврами. «Вот так бедняк! За ковер, который на полу, мне полгода работать… Откуда у него такие богатства? Ох, не честным трудом все это нажито! Не зря о нем говорят: «доносчик»! На предательстве наживается, подлец!»

Касум, как бы угадав его мысли, сказал:

— Некоторые относятся ко мне с подозрением, считают меня хозяйским шпионом. А ты вот скажи по совести: может ли человек, предающий рабочих, быть чернорабочим, как я?

— …и жить в такой бедности, — Эльдар обвел глазами комнату, — и работать днем на промыслах, а ночами сторожить водохранилище.

Касум был туповат и не понял издевки, принял слова Эльдара как сожаление, подхватил:

— Вот-вот! Видишь, как несправедливо ко мне все относятся, шпионом считают! А разве бы стал шпион работать день и ночь и жить в бедности?

— Пустой разговор! — успокоил его Эльдар. — Клевета! Плюнь. Все лодыри завидуют тебе.

Касум растрогался:

— Ты один у меня настоящий друг…

— Да разве я переступил бы твой порог, если бы считал тебя шпионом?! Ни за что! Кому угодно скажу: «Касум — честный человек!»

— Мир праху твоего отца! Душа моя, кто хочет, пусть делает революцию, мне-то что? Пусть хоть весь мир перевернется!

— Золотые слова, Касум, друг мой! Я так же думаю и доверяю тебе. И оттого, что доверяю, хочу с тобой посоветоваться по одному… как бы это сказать… по щекотливому делу…

Эльдар умолк, как бы соображая, стоит довериться закадычному другу или не стоит. А Касум сгорал от нетерпения узнать важную тайну.

— Говори, друг, говори! — торопил он гостя. — На меня можешь рассчитывать, как на самого себя.

Но Эльдар не торопился. Он медленно свернул цигарку, закурил, покашлял, повздыхал и завел издалека:

— Эх, бедность, бедность… Мне уже под шестьдесят, а жизни хорошей так и не видал. Наверно, помнишь, какой я был здоровяк, а теперь вот еле ноги таскаю. Ты вот говоришь, что толку в богатырской силе, а она-то как раз и нужна…

Касум от нетерпения даже на месте привскочил:

— Так говори же, говори, для какого дела?

— Погоди. Не все сразу. Ты знаешь, меня в поселке называют Кривоплечим?

Касум улыбнулся, но промолчал.

— За глаза все так и зовут, — продолжал Эльдар. — И я не обижаюсь. А знаешь, почему мое левое плечо ниже правого? Вот уже тридцать пять лет я ношу винтовку на левом плече и так, незаметно для себя, скособочился. А почему я не расстаюсь с винтовкой? Караулю промыслы хозяина! А что я имею? Не могу даже детей прокормить. Словом, как говорят русские, от трудов праведных не построишь палат каменных…

— Ты высказал мои мысли, — охотно подтвердил Касум. Ему не терпелось узнать, к чему клонит Кривоплечий.

— Теперь, — Эльдар понизил голос, — я открою тебе свою тайну. Ну, то есть тайный замысел. Это такое дело, что может принести пользу и тебе и мне. Ведь ты тоже нуждаешься в деньгах. Правда? Тебе, я слышал, надо сыграть свадьбу сына…

— До слез деньги нужны, — подтвердил Касум. — Так скажи же, как их раздобыть!

Эльдар заговорщицки оглянулся и попросил Касума прикрыть окна и запереть дверь. Когда это было сделано, он наклонился к уху Касума и заговорил шепотом:

— Одному из бакинских хозяев до крайности нужен новый мотор. За него он готов уплатить столько денег, что и ты сумеешь сыграть свадьбу сына и я покрою все свои нужды.

— А где же мы возьмем мотор? — так же шепотом спросил Касум. Он очень заинтересовался неожиданной возможностью получить много денег.

— Мотор надо украсть, — решительно сказал Эльдар. — На промысле недавно установлен новый мотор.

Касум впился в Эльдара жадным взглядом:

— Как же его оттуда украдешь?

— Погоди… Завтра ночью я буду дежурить там. Ты придешь в два часа ночи. В эту пору бывает очень темно. Я помогу тебе взвалить мотор на плечи, и ты унесешь его в укромное место. А потом мы его продадим. Ясно? Такое дело будет по душе и самому аллаху.

Касум испытующе посмотрел на Эльдара: дескать, хорошо ли ты все продумал, не накроют ли нас? Эльдар поспешил его успокоить:

— Никакого риска! Сначала, конечно, подымут шум-гам, а потом успокоятся.

У Касума горели глаза. Но он, притворно вздохнув, сказал:

— Я о тебе беспокоюсь, Эльдар. Ведь ты сторож! С тебя спросят. В полицию потащат…

— Э, пустяки! Я уже все обдумал, не беспокойся. Скажу: «Что у меня, сто глаз? Промысел большой, а я один». — Эльдар хитро сощурился. — Я недавно жаловался Шапоринскому, что у меня глаза стали слабые…

Касум хлопнул его по плечу:

— Молодец! Ай, молодец! Привести ли мне с собой помощника?

— Что ты, что ты! — замахал руками Эльдар. — Если об этом узнает еще хоть один человек, все дело испортится! Да и прибыток на троих делить. Зачем? Тайну будем знать ты да я. И прибыток пополам!

Жадный Касум тотчас согласился:

— Ты прав, сосед. Третий в нашем деле лишний. Будь спокоен, я вскормлен молоком своей матери и в таких делах набил руку.

— Я так и думал, — подтвердил Эльдар. — К тому же ты силач. Во всех Раманах не найдется человека, который бы мог сравниться с тобой в силе.

Касум готов был обнять Эльдара за такие слова. Конечно, он самый сильный человек в Раманах! И ему ничего не стоит утащить мотор хоть за версту! «Хороший, однако, сосед Эльдар! И откуда он узнал, что я любитель таких дел? А я, дурак, считал его подозрительным!» Так думал Касум, прощаясь с соседом на пороге своего дома.

Они условились встретиться завтра ночью на промысле.

И вот эта ночь. Темная-темная. Ни луны, ни звезд. Касум любил такие ночи. Солнечные дни с ясным, прозрачным воздухом были ему не по душе. Он все боялся, как бы люди не разглядели его черную душу.

Бесшумно приблизившись к Эльдару, Касум прошептал ему на ухо:

— Самая желанная из ночей. Аллах за нас.

Эльдар усмехнулся.

— А за кого же ему быть? Украсть у вора — это ж святое дело! Пошли! — Взяв Касума под руку, он повел его в сторону новой буровой.

Подошли к месту, где стоял мотор. Рядом — столб, на нем слабо мерцала лампа. Эльдар сказал, показывая на мотор:

— Вот дар, присланный нам аллахом!

Касум настороженно огляделся. Вокруг ни души. И — сплошная тьма. Время за полночь. Самое, самое хорошее время для… Посмотрел на лампу. Она такая тусклая, что не помешает… Надо действовать. Достал из-за пазухи крепкий цементный мешок, раскинул его возле мотора.

— Помогай натягивать, — шепнул он Эльдару, а сам приподнял мотор.

Эльдар помог, и через минуту мотор был в мешке. Теперь надо было изловчиться и вскинуть мешок на спину. А это не просто. В мешке-то не пух, а железо! Можно спину проломить.

— Ты берись, — зашептал Эльдар, — а я подмогну. Давай, давай! Ну вот и ладно, вот и хорошо. — Эльдар заботливо поправил мешок на спине согнувшегося Касума и сказал: — Аллах с нами! Теперь ты иди потихоньку, а я буду смотреть по сторонам.

Кряхтя и спотыкаясь, Касум пошел. Когда он удалился шагов на двадцать, Эльдар снял с плеча винтовку, прицелился и громко крикнул:

— Стой!

Касум оглянулся, и в ту же секунду грянул выстрел. Пуля угодила предателю в висок, и тяжелый груз придавил его к земле.

— Стой, стой! — еще громче прокричал Эльдар и выстрелил в воздух.

Он знал, что Касум мертв, но ему были нужны эти крики и второй выстрел для следствия. Приблизившись к трупу, он сказал с ненавистью:

— Собаке собачья смерть! Многих людей ты отправил на каторгу, многих детей сделал сиротами…

Постоял с минуту, плюнул и пошел на телефонную станцию звонить Шапоринскому. Тот спросонья долго не мог понять бестолкового сторожа.

— Вор? Кто, Касум — вор? Что за чушь! Убил? Зачем убил?

— Я ему кричу: «Стой!» — а он удирает. Стрельнул в воздух, опять кричу: «Стой!» — а он не слушается. Ну, я и…

— Неужто до смерти?

— Не знаю… Может быть, еще жив…

Немного спустя Шапоринский примчался на промысел вместе с тем полицейским, которому позавчера Касум передал листовки.

Эльдар, заикаясь от волнения, докладывал:

— Виноват… Страшный грех! Мотор, хозяйский мотор хотел унести мой сосед Касум. Кто бы мог подумать! С ним был еще один, тот убежал…

Шапоринский развел руками.

— Действительно… Кто бы мог подумать! — Сморщившись как от зубной боли, обернулся к полицейскому: — Что вы скажете?

Тот пожал плечами.

— Не знаю, что еще ему нужно было? Платили ему неплохо… — Не договорив, полицейский осекся, кинул быстрый взгляд на Эльдара.

Но сторож, кажется, не обратил внимания на его слова. Он причитал с сокрушением:

— Какой грех, какой грех! Своими собственными руками убил своего соседа! О аллах! А если бы не убил, сам бы виноват был перед хозяином — не уберег добро! Какой страшный грех! На старости лет обагрил руки кровью ближнего! О аллах!

Ни Шапоринский, ни полицейский не выразили Эльдару признательности за его бдительность. Зато среди своих верных друзей Эльдар завоевал еще большее уважение.

6

Рядом с таинственными развалинами замка в маленькой лачуге помещалась подпольная организация, руководившая забастовкой. Усатый ага еще до рассвета по никому не известной тропинке пришел в эту лачугу. Тут не спали. Выяснив, что нужно, Усатый ага тотчас вернулся назад.

Солнце выглядывало из-за буровых. Откуда-то доносился непонятный шум, слышались голоса. Но ничего нельзя было разобрать. Между буровыми поодиночке проходили люди и быстро исчезали. В их поведении чувствовалась возбужденность.

«Все идет, как надо, — думал с удовлетворением Усатый ага. — Каждый знает свое место, все ждут сигнала».

Он зашел в котельную повидаться с Павлом, рассказал ему про случай с полицейским. Павел удивился и обеспокоился:

— Видишь, враг не дремлет! Как бы полиция не схватила Мустафу! А тебя не заподозрили?

— Все обошлось. Вчера полицейские обыскали хибару Мустафы, но ничего не нашли. Им не к чему придраться. Но мы должны быть осторожными. Особенно надо беречь Мустафу.

— Может быть, охрану ему выделить, а?

Усатый ага покачал головой:

— Не согласится на это Мустафа. А оберегать его надо. И не только от полиции, дядя Павел, а и от шпиков, находящихся среди нас. Одного Эльдар прихлопнул, но есть и еще… А тот полицейский, чтобы показаться храбрым, доложил начальству, что на него напали пять человек в масках. Этим враньем он и осложнил следствие.

Павел рассмеялся:

— А он не особенно-то наврал. Силы у тебя за пятерых. Ты совершил подвиг.

Усатый ага махнул рукой:

— Э, пустяк! Вот старик Эльдар действительно совершил подвиг! Такого негодяя пристрелил!

— Эльдару спасибо. Он хорошо сделал. Это благородное дело. Все рабочие довольны.

При выходе из котельной Усатый ага неожиданно столкнулся с Шапоринским. «Вот некстати! — с досадой подумал он. — Как бы не заподозрил неладное». Но Шапоринский с радостью протянул руку и заговорил участливо:

— Как твое здоровье, дорогой? Я очень беспокоюсь после того случая.

— Спасибо, мне лучше.

— Ну, я рад, рад. — Шапоринский и в самом деле был рад этой встрече. После убийства Касума ему срочно был нужен новый агент. — Работаешь?

— Работаю. — Усатый ага уже решил, что опасность миновала, и хотел уйти.

Но Шапоринский вдруг спохватился:

— А почему здесь расхаживаешь. Почему не на своем рабочем месте?

— Ходил за масленкой, да потерял здесь винтик…

— Винтик? — Капиталист рассердился. — Разве можно из-за какого-то винтика тратить попусту время!

— А как же? Иной раз из-за отсутствия маленького винтика останавливается большая машина.

— Гм… — Шапоринский потер подбородок. — Это верно. Похоже, ты человек умный. Маленький винтик, большая машина… Да. Скоро я назначу тебя приказчиком… Почему ты молчишь? Большая машина требует умных людей. Помоги мне, и я помогу тебе.

Он продолжал вчерашний разговор, и Усатый ага не знал, что ему ответить. Решил молчать, хотя рука зудела дать ему в зубы. До начала забастовки оставалось несколько часов. Надо во что бы то ни стало обмануть Шапоринского, перехитрить его. А как? Придумать что-нибудь, чтобы немедленно уйти отсюда. И он вспомнил про счетчик на буровой.

— Хозяин, я совсем забыл про счетчик на действующей буровой. Показатель работы желонки поднялся до десяти градусов!

Шапоринский махнул рукой:

— Ладно, иди.

И только успел Усатый ага появиться у буровой, как туда прикатил на своем лакированном фаэтоне Шапоринский. С ним был инженер. Он внимательно осмотрел счетчик и стал проверять пробку скважины. Пробка тоже оказалась в порядке. Усаживаясь в фаэтон, Шапоринский сказал Усатому аге:

— Друг мой, я очень доволен твоей работой. Не уходи с буровой и подумай над тем, что я тебе говорил. Я очень надеюсь на тебя.

Лошади с места взяли вскачь, и фаэтон исчез в облаке пыли. «Надейся, живоглот, надейся! Клянусь твоей головой, скоро увидишь, как черта надувают!»

Раздался утренний гудок. Восемь. Гудок сегодня звучал как-то загадочно, словно выражал волнение людей, готовящихся начать забастовку.

Усатый ага поднялся по крутым ступенькам на вершину нефтяного резервуара. Отсюда было хорошо видно, как стягивались к промыслу рабочие. Все пока идет нормально. Спустившись вниз, он остановился перед входом в газанхану. Рабочие быстро окружили его. В их взглядах было ожидание чего-то. Подходили все новые и новые группы рабочих. Толпа стремительно росла. «Пора», — решил Усатый ага, махнул рукой влево, в сторону площади, и сам пошел туда. Толпа двинулась за ним. Откуда-то появились и быстро разошлись по рукам спасенные от полиции листовки. Рабочие на ходу читали их и обсуждали.

На площади море голов. От шума ничего нельзя разобрать. Каждый что-то говорит, иные спорят друг с другом.

Один из рабочих поднялся на камень и пытается перекричать других:

— Конечно, мы не можем! Хозяин нас всех уволит, и мы завтра же останемся без работы и без куска хлеба. А как же семьи? С голоду, что ль, подыхать?!

Ему яростно возражали:

— Заткнись, трус!

— Иди к хозяину в поломойки!

Все голоса перекрыл могучий баритон:

— Товарищи! — И площадь вдруг стихла. Головы повернулись на этот боевой призыв, глаза устремились в одну точку. На старом поваленном котле стоял человек с поднятой рукой. — Товарищи! — повторил он. — Сегодня мы, объединившись, должны укоротить хищные загребущие руки, которые вот уже много лет держат нас за горло и пытаются задушить. Довольно! Нынешнее наше выступление должно закончиться победой! Горькие уроки нашей борьбы научили нас стойкости. Пока не будут приняты наши требования, ни один человек не должен приступать к работе! А требования наши такие: восьмичасовой рабочий день и политические права!

Последние слова оратора вызвали бурю выкриков:

— Правильно!

— Восьмичасовой!

— Свободу!

— Бастовать до победы!

— Лучше умереть, чем так жить!

Старый рабочий, сидевший на ступеньке резервуара, дернул за штанину Павла:

— Скажи, кто это такие хорошие слова говорит?

— Не знаешь? Да это же наш Гамид!

— Какой Гамид?

— Телефонистом у нас работал. Веселый такой, дружелюбный. Хороший малый! Теперь в городе живет.

Старик глубоко вздохнул:

— Глаза у меня совсем испортились. Да и память… Теперь вот вспомнил… Верно, хороший малый. И, вишь ты, оратор! Хорошие слова говорит!

Речь Гамида разбередила сердца. Равнодушных в толпе не было. Площадь перед газанханой, если взглянуть на нее сверху, напоминала муравейник. Голоса перекрывали один другой. Вот выделился визгливый голос Абдулали. Расталкивая толпу, он энергично протискивался к перевернутому котлу, высоко держа руку.

— Пропустите! — надрывно визжал он. — Я речь хочу говорить!

Наконец ему удалось привлечь внимание присутствующих. Гвалт поутих, и вскарабкавшийся на котел Абдулали крикнул:

— Нельзя! Нельзя, говорю, бастовать! Наши требования, вот увидите, не будут выполнены! И работы нас лишат. А как жить? Как жить, спрашиваю?

— Хозяйский холуй! — выкрикнул кто-то из толпы.

И понеслось:

— Трус!

— Не запугивай!

— Все равно не житье!

— Вон отсюда, головастик!

— Дружных никто не сломит!

Но Абдулали опять перекричал всех:

— Вы что, забыли про прошлую забастовку? Забыли, чем тогда кончилось? Делаете все, что в башку взбредет, а потом кулак сосать!

— Заткнись, кобыла паршивая!

— Это вы с Касумом нас предали!

— Столкните его, он хозяйский шпик!

Сильная рука Усатого аги сбросила Абдулали с импровизированной трибуны.

— Товарищи! — Усатый ага возвысил голос. — Если мы все будем дружны, то непременно добьемся победы. Нам не капиталисты страшны, а такие вот, как Абдулали, — трусы, дезертиры, хозяйские наушники.

И снова взрыв выкриков:

— Долой предателей!

— К черту трусов!

— Пусть не забывают судьбу Касума!

Абдулали напугался. Он бы уж и рад исчезнуть, да куда денешься? Толпа клещами сдавила его — не повернуться. «И убьют, убьют, — думал он. — Касума убили, и меня убьют». От страха у него пересохло во рту. Скрыться, во что бы то ни стало скрыться! И он изо всех сил заработал локтями.

Выбравшись в задние ряды, Абдулали передохнул. «Что нужно этой разъяренной толпе? Почему эти люди не хотят покориться тем, у кого власть? Неужто они не понимают, что плетью обуха не перешибешь? Это Мустафа всех взбаламутил! И невесту у меня отбил… Надо сообщить Шапоринскому о том, что тут происходит. Пусть вызывает полицию».

А с трибуны неслось:

— Знайте, что своих прав вы можете добиться только сами! Когда мы вместе, мы непобедимы! Сегодня мы должны показать свою силу. Есть добрые вести. Рабочие соседних промыслов тоже сегодня начинают забастовку. Нам нечего бояться!

Стоявший на лестнице резервуара Павел крикнул:

— А кто боится?! Мне вот шестой десяток доходит, а я готов идти хоть в огонь, хоть в воду. Кто не пойдет за мной, тот не мужчина!

Горячие слова Павла вызвали бурные возгласы одобрения, и толпа не сговариваясь хлынула с площади на улицу поселка. Впереди оказался Гамид. Над его головой вдруг вспыхнуло красное знамя.

— На соседние промыслы!

— Пусть присоединяются!

— Сообща, сообща!

Этот призыв — «сообща», «дружно» — то и дело выкрикивался в толпе. Рабочие начинали понимать, что их сила — в единстве. Вон откололась было небольшая группа рабочих, и тотчас им закричали:

— Куда? Как не стыдно!

И группа примкнула снова к толпе.

— Товарищи, не расходитесь! Вместе, вместе! — кричал Гамид.

И его слушались.

Как-то сама собой образовалась стройная колонна. Где-то в глубине ее возникла песня:

Отречемся от старого мира,

Отряхнем его прах с наших ног…

То там, то тут раздавались возгласы:

— Да здравствует единство рабочего класса!

— Да здравствует свобода!

— Вперед, без страха и сомненья!

— Кто отстанет, у того нет чести!

— Будем биться не на жизнь, а на смерть!

Огромная колонна запрудила всю улицу, на повороте натолкнулась на хозяйский фаэтон. Шапоринский, бледный, испуганный, стоял в рост, без шляпы. Он, видимо, надеялся «образумить» рабочих.

— Друзья мои, — обратился он к тем, кто был в первых рядах, — неужто опять? Вы же помните, чем кончилась та забастовка… я никому не хочу зла, но… Стране нужна нефть, и правительство не допустит…

Ему не дали договорить:

— Мы требуем восьмичасовой!

— Вы нас за людей не считаете!

— Зарплату повысить!

— Живем в собачьих условиях!

— У нас даже воды настоящей нет!

Рабочие плотным кольцом окружили фаэтон. Возбуждение нарастало с каждой минутой. Кажется, они готовы были разорвать на части этого упитанного, круглолицего, с приплюснутым носом человека. А Шапоринский изо всех сил старался скрыть страх и овладеть вниманием окружавшей его толпы. Разыгрывая из себя добряка-благодетеля, он шутил:

— Вот те и на! Кто же это вас за людей не считает? Что вы, братцы! Пустой разговор! К чему этот шум? Зачем вы себя взвинчиваете? Давайте жить в мире. Разве вы что-нибудь плохое видели от меня? Если кого-нибудь нечаянно обидел, готов извиниться… И насчет всего прочего готов рассмотреть. Но только миром, миром, без забастовки!

Толпа все более стихала, прислушивалась. «А может быть, и действительно можно миром, без забастовки?» — думали многие.

— Врет он, товарищи! — выкрикнул Усатый ага. — Не верьте ему! Он все эти дни меня обхаживал, уговаривал, чтобы я на всех вас ему доносил. Прибавку жалованья сулил, приказчиком обещал сделать. Вот какой он!..

В толпе раздались возгласы возмущения. Ошеломленный речью Усатого аги, Шапоринский перебил его:

— Врешь, смутьян! Не верьте смутьянам, они вас до добра не доведут! Я немало сделал для вас. Из-за вас у меня были неприятности с властями. Будьте же благоразумны! Я сделаю все, что могу, чтобы уважить ваши просьбы. Возвращайтесь сейчас же на работу. Мне очень нравятся азербайджанцы. Я с уважением отношусь к вашей религии… Вас подбивают смутьяны! С ними я справлюсь сам!

Эта угроза снова возбудила толпу.

— Что вы с ним цацкаетесь! — закричал кто-то. — Стаскивайте его с драндулета!

Почувствовав опасность, Шапоринский ткнул кулаком в спину кучера. Тот круто развернул лошадей, взмахнул кнутом, и фаэтон мгновенно исчез в облаке пыли.

Раскачиваясь на сиденье, Шапоринский обтирал платком толстую шею и благодарил бога за то, что вырвался невредимым из ада. «Нет, эту толпу словами не утихомирить, — думал он. — Тут пулеметы нужны». Он вспомнил слова Абдулали о Мустафе. «Его деньгами не купишь. Его — в тюрьму, а еще лучше — в землю. Он — главный зачинщик. Все зло в нем. Покончить с ним — остальные примирятся». Именно, именно так. Выявлять, устранять вожаков.

О Мустафе Шапоринский уже давно сообщил в полицию — и вот, видите ли, не подберут оснований! Церемонии разводят, а тут забастовка! Пусть теперь полиция и расхлебывает, пусть наводит порядок. Ну а убытки, конечно, на голову Шапоринского…

«Но каков этот Усатый! — вдруг вспомнил Шапоринский. — Прикидывался ягненком, а оказался тигром! Ну, погоди же, погоди, я тебе обрублю язык! Надо немедленно о нем в полицию. Немедленно!»

Колонна рабочих дошла до пятого промысла, который назывался участком Ильянозова, и свернула направо. Голос Мустафы скомандовал:

— Быстрей, товарищи! Надо присоединиться к рабочим пятого промысла!

Передние кинулись бегом. Вдруг из-за приземистых лачуг у промысла выскочила группа полицейских. Они накинулись на рабочих и стали избивать их. Там и тут возникли рукопашные схватки. Здоровенный полицейский схватил за горло Усатого агу. Но в это время кто-то ударил полицейского камнем, и тот повалился на землю, как столб.

Усатый ага кричал рабочим:

— Камнями, камнями их! Отбирайте оружие! Не трусить! — Сам он сражался чем придется.

Подоспели рабочие с пятого промысла. Силы демонстрантов удвоились, и полицейские стали было отступать. Но вот в руках пристава сверкнул револьвер, а в руках многих полицейских заблестели обнаженные сабли. Там и тут раздались выстрелы. Рабочие кинулись врассыпную по пустырю. Камни свистели со всех сторон. Пустырь превратился в поле боя. И среди рабочих и среди полицейских виднелись раненые. У некоторых кровь текла по лицу. Спасаясь от камней, полиция отступила за лачуги.

И тотчас рабочие снова сомкнулись в колонну. Теперь она запрудила всю улицу и беспрепятственно двинулась к развалинам замка, к штабу забастовщиков.

Спасшись от бушующей толпы, Шапоринский сидел теперь дома и даже к окну не подходил. Но ему то и дело докладывали о событиях приказчики и шпики.

— Полиция бессильна! — говорил он жене. — Ты подумай — полиция бессильна! Чем же все это кончится? Они сожгут промыслы! Они перебьют всех нас!

Он не мог усидеть на месте, лихорадочно ходил по комнате и не переставая курил.

Елизавета, пытаясь отвлечь его, заводила граммофон, играла на рояле, даже петь пыталась что-то шуточное — Шапоринский не замечал.

— Теперь ты убедилась? — язвительно спрашивал он Елизавету. — Ведь это ты хвалила Усатого, ты! А он чуть ли не главный смутьян! Вот так ты можешь разбираться в людях!

— Откуда мне было знать? — оправдывалась Елизавета. — Я знала только, что он хороший печник.

— Ты мне его рекомендовала! — неистовствовал Шапоринский. — «Он добрый, послушный» — это ведь твои слова! Такие «послушные» разорят нас до нитки и пустят по миру! Да чего там — перебьют! Всех культурных людей уничтожат. Весь мир одичает!

— Не преувеличивай, милый. — Елизавета улыбалась. — Все обойдется. Уж сколько раз бастовали — обходилось. Обойдется и на этот раз…

— Да ты понимаешь — полиция бессильна! Понимаешь ты это?

Елизавета не понимала.

— Пришлют новых полицейских из Петрограда… Или еще откуда-нибудь, хоть бы из Москвы…

— Ничего ты не понимаешь! — горестно воскликнул Шапоринский. — Но с Усатым-то, с Усатым-то ты могла бы… Печник! Он, видите ли, хороший печник… Большой плут он, а не печник! Подумать только — обманул такого человека, как я! Вот такие и руководят забастовкой. Подвернется случай — я покажу им, где раки зимуют!

— А может, удовлетворить их требования? А то и в самом деле как бы они нас…

Шапоринский вспылил:

— Ты с ума сошла! Им дай палец — отхватят всю руку! Им только уступи! Почувствуют слабину — жизни не будет!

Он кипятился, а все же понимал, чувствовал, что вынужден будет сделать так, как говорит жена. Уж если эту забастовку не может подавить полиция, то что может сделать он? Есть еще надежда на прибывшего в Баку из Петрограда представителя Временного правительства…

На третий день забастовки этот представитель прибыл на митинг, собравшийся перед мечетью. Высокого роста, худой, интеллигентный, строгий. Поздоровавшись с рабочими, он снял шляпу, оглядел собравшихся. Может быть, он ждал аплодисментов? Все мрачно молчали.

— Как поживаете, друзья? — спросил он вдруг тихим голосом, как если бы обращался к своим давним знакомым.

Такое начало речи было необычным, подкупающим. Но никто не откликнулся.

После некоторой заминки Усатый ага спросил оратора:

— К добру ли приехал? Может, собираешься нас надуть? — И подмигнул стоявшему рядом Мустафе.

Представитель сделал вид, что не обиделся.

— Я представитель центральной власти, — сказал он громко. — Пришел выслушать вашу жалобу. У меня большие полномочия…

— Если у тебя много власти, — сказал Мустафа, — то заставь человека, который привез тебя сюда, выполнить наши требования.

Поддерживая Мустафу, рабочие дружно зашумели:

— Его, его, Шапоринского, заставь!

— Пусть прибавит нам заработок!

— И чтобы восьмичасовой день!

— И чтобы в землянках и в развалинах не жить нам!

— Сам-то он во дворце, а мы в хибарах!

— Если ты честный человек, если власть, штрафуй его и заставь выполнить наши требования! Иначе мы не приступим к работе. Скажи ему это!

— Я пришел сюда с целью помочь вам. Мой долг…

Этот человек напомнил Мустафе одного адвоката, которого он видел в Сибири. Тот так же вот уговаривал рабочих во время стачки на Ленских приисках. Говорил красивые общие слова — и ничего конкретного. Как они были похожи!

— Чем же вы хотите помочь нам? — спросил Мустафа.

— Я хочу, чтобы вы хорошо жили. А эта забастовка повредит вам. Среди вас есть люди семейные. Детей нельзя оставлять голодными, это грех!

— Вы Шапоринскому это скажите! — крикнул Усатый ага. — Пусть не вынуждает нас бастовать! Пусть заключит с нами коллективный договор и даст нам восьмичасовой рабочий день!

Представитель Временного правительства заверил:

— Будьте покойны, я разрешу этот вопрос. Но давайте условимся: вы сегодня же выходите на работу…

В толпе раздался смех, послышались голоса:

— Ну и хитрюга! Надуть хочет!

— Чтобы мы, значит, с пустыми руками!

— Ишь чего захотел!

— Он за дураков нас считает!

— А что вы от него хотите? Он такой же богач, как и наш Шапоринский!

— Все они одного поля ягоды!

Элегантный господин не обижался ни на какие слова и сам старался говорить по-простецки.

— Вы напрасно не верите мне, друзья. Я представитель не царского, а народного революционного правительства…

— Какого же черта! — закричал в негодовании Мустафа. — Если ты революционер и власть, прикажи нашим хозяевам немедленно выполнить требования рабочих — и мы с радостью прекратим забастовку. Ну, говори: прикажешь или нет?.. Что, слабо? Ты думал одними обещаниями отделаться? Дудки!

Представитель Временного правительства сокрушенно покачал головой:

— С вами очень трудно говорить. Вас много, я один. Я вам — слово, а вы мне — сто. Ведь нельзя же так! Давайте говорить по-деловому. Лучше всего выделите от себя представителей для переговоров. Я думаю, среди вас найдутся грамотные люди?

— Есть у нас такие люди! — громко сказал Мустафа. — Вы можете с ними переговорить хоть сегодня.

Представитель Временного правительства обрадовался: наконец-то удалось уломать строптивых! С представителями он будет говорить не на митинге, их можно и тюрьмой пристращать…

— Очень хорошо, — сказал он. — Где же ваши представители?

Выдвинувшийся вперед Мустафа изобразил удивление:

— Ах, вы не знаете! Они арестованы еще во время прошлой забастовки и с тех пор находятся в Баиловской тюрьме. Прикажите освободить их и начинайте с ними переговоры. У нас других представителей нет.

— Правильно! — в один голос закричали рабочие.

Представитель Временного правительства понял, что он одурачен и что если он пробудет здесь еще немного, то его могут и избить. Ничего более не сказав, он надел шляпу и пошел с трибуны в сторону дома Шапоринского. По дороге он думал: «Дела плохи. Напрасно я взялся… Эту серую массу, видать, большевики обработали. Казаков бы на них, в плети бы! Да где же их возьмешь, казаков-то! Эх, времена не те! Придется господам нефтепромышленникам пойти на уступки. А потом убрать этих… Усатого и других крикунов. Иного выхода нет». Обо всем этом он решил серьезно поговорить с Шапоринским и с другими владельцами нефтепромыслов.

7

Была полночь. Дул легкий ветер. События дня словно омрачили природу. Ночь была без звезд, непроницаемо темная и тревожная. Если бы на верхушках буровых не горели дрожащие красные фонари, то буровых вовсе не было бы видно. Вокруг — ни души. Не слышно людских голосов и никаких звуков, кроме шума буровых. Разлившуюся по земле густую темь слабо рассеивали тускло освещенные окна небольшого здания телефонной станции.

Из тьмы в зону света вышел одинокий человек и остановился у окна. Постоял с минуту, огляделся по сторонам — видимо, он чего-то опасался — и приблизился к самому окну. Оно было открыто, но забрано редкой решеткой. Человек попытался просунуть голову в решетку, но ему это не удалось. В комнате, в свете лампы, была видна телефонистка. Человек хотел привлечь ее внимание.

Девушка была занята своим делом. Она не смотрела в окно и не видела человека, подававшего ей знаки. Она была в синем ситцевом халате с белым воротничком. На ушах — наушники. Соединявший их ободок делил ее золотистые волосы на две части. Вспыхивающая лампочка как будто поджигает ее волосы. Руки проворно переключают номера телефонов.

Тихий стук в окно привлек внимание девушки. Она повернулась и, хотя не видела, кто стоит там, в темноте, догадалась, что это был Мустафа. Не вставая с места, Нина глазами сделала знак: дескать, заходи, у меня никого нет. Мустафа вошел, молча поздоровался и сел на привычное место — на тахту, под которой был подвал. Нина еще некоторое время продолжала работать, потом решительно повернулась к гостю, сняла с головы и отложила в сторону наушники.

— Сегодня мы виделись с Шапоринским, — возбужденно заговорил Мустафа. — Сказали ему, что, пока не будут удовлетворены наши требования, мы не приступим к работе. Он обещал подумать. Есть надежда. Но, возможно, он хитрит и лишь хочет выиграть время. Самая малая неосторожность может нас погубить. Сегодня у замка…

Прерывистый телефонный звонок не дал ему договорить. Нина сняла трубку:

— Алло… Второй участок? Занят, — и снова повернулась к Мустафе.

Но говорить им больше не пришлось. Под окном послышались шаги, и тотчас заскрипели половицы в сенях. Мустафа встал и приблизился к одному из телефонных аппаратов, как если бы собирался позвонить куда-то. Шаги замедлились за дверью, и на пороге показался Абдулали.

Он окинул вопросительным взглядом Нину, затем с усмешкой повернулся к Мустафе и сказал:

— Какими судьбами, братец, в столь поздний час?

Абдулали приходился Мустафе двоюродным братом и всегда выставлял это напоказ. Но сейчас он произнес слово «братец» с особенным ударением: дескать, хоть ты мне и брат, но Нину я тебе не уступлю… Мустафа так и понял его. Ему не хотелось здесь встречаться с ним, особенно ночью. Он был уверен, что Абдулали не преминет использовать эту встречу для грязной сплетни. Но что делать? Повернувшись к Абдулали, Мустафа сказал сухо:

— Зашел вот поговорить по телефону.

Абдулали сделал вид, что поверил. Подойдя ближе к Мустафе, он заговорил слезливо:

— Братец, я в тот день, на митинге, очень нехорошо говорил. Ты уж прости меня и примири с людьми, с которыми я поспорил…

Мустафа слишком хорошо знал коварство двоюродного брата и нисколько не верил в искренность его раскаяния. Поэтому ответил грубо:

— Что случилось? Почему тебе нужно мириться? Ведь для тебя более важно мнение хозяина, чем мнение рабочих.

Абдулали не знал, что ответить. Он только сейчас понял, как неуместны были его слова. Разве можно обмануть Мустафу!

— Братец, если бы я знал, что ты станешь издеваться надо мной, то не стал бы говорить тебе. Но поверь — клянусь святыми! — я заодно со всеми.

В ответ Мустафа лишь иронически улыбнулся. А Нина попросту не замечала Абдулали. Потоптавшись еще некоторое время, он вышел.

Мустафа понял, что брат объявил ему войну. Подойдя к Нине и обняв ее за плечи, он сказал:

— Этот тип давно подозревает о нашей близости и ревнует. Теперь он пошел доносить на меня. Ну и черт с ним! Не забудь: завтра у замка! — и направился к двери.

На пороге обернулся, внимательно посмотрел на Нину, послал ей воздушный поцелуй и повторил:

— Так не забудь: завтра вечером у замка!

Нина вскочила, подбежала к нему, схватила его руку:

— Я приду, приду! А этот… он очень плохой человек! Будь осторожен, милый… Ну, иди, иди. До завтра.

Мустафа вышел и растворился в темноте.

8

Неожиданно пошел дождь. Все сильнее, сильнее — и вот уже ливень. Ветер рвет его, хлещет водой по домам и нефтяным вышкам, обмывает руины старого замка.

Шум льющейся со стен крепости воды напоминал водопад. Дробный перестук дождевых капель по железной крыше маленького домика, приткнувшегося к крепости, напоминал ружейную перестрелку. Издали этот домик казался заброшенным. Ни в одном окне не мерцал свет, вокруг не видно ни зги. Но если бы кто-нибудь длительное время понаблюдал бы за этим домом, то заметил бы, что узкая дверь его изредка открывается и быстро захлопывается. А если приглядеться, то у двери можно различить какую-то фигуру. Как будто кто-то сторожит дом.

Вдруг человек сорвался с места и кинулся под ливень, навстречу бегущему, потом повернул назад, чуть приоткрыл дверь, сказал что-то и стал ждать того, кто бежал к дому по лужам. Двое, мокрые, вошли в дом.

Тут оказалось много людей. Они сидели за столом, пили чай, ели. Это были люди в рабочей одежде. Как будто они зашли сюда в обеденный перерыв. Вот поедят и снова пойдут на работу… А на самом деле тут шло заседание забастовочного комитета. Кружки с чаем, куски хлеба и сыра, две бутылки вина — это маскировка от чужого глаза. Таким чужим глазом оказалась вошедшая женщина. Она напоминала цыпленка, промокшего под дождем. С волос и платья ручейками стекала вода, лицо забрызгано грязью. Женщина шумно дышала, глаза ее горели возбуждением. Не поздоровавшись, она сказала:

— Бегите, товарищи! Немедленно! Сию минуту! Вас хотят арестовать. Сюда идут!

— Полиция? Откуда ты узнала?

— Шапоринский по телефону сообщил полицмейстеру. Не медлите, товарищи, иначе будет поздно! — И выскочила в дверь.

Некоторые из присутствующих не знали эту девушку. Гамид пояснил:

— Это Нина, телефонистка, дочь Павла. Ей можно верить. — И он дал команду: — Быстрей! Собрать все бумаги!

Через минуту домик опустел.

9

Ниже замка, там, где начинались промыслы, одиноко стоял каменный дом телефонной станции. К его двери вели пять ступеней из тяжелых плит. Внутри была одна просторная комната, где и был оборудован коммутатор. Тут неотлучно дежурила телефонистка. Сюда и пришел снова Мустафа. Ему некуда было больше идти. В хибарке, он знал, его ждала полиция. К кому-либо из друзей ночью идти тоже опасно — могли подкараулить и схватить на дороге. Он решил дождаться рассвета у Нины.

Она была рада. Едва Мустафа переступил порог, как Нина засыпала его вопросами:

— Ну как? Никого не арестовали? Все в порядке?

— Все хорошо пока. Разошлись вовремя.

— Подозревают кого-нибудь?

Мустафа усмехнулся:

— Теперь уж зашло дальше подозрений. Кроме меня, преследуют и моего друга.

— Какого друга?

Мустафа удивился:

— Ты не знаешь моего лучшего друга? Я говорю о самом храбром человеке в Раманах — об Усатом аге.

— О, это замечательный человек! — радостно воскликнула Нина. — Я и семью его хорошо знаю. У него очень умная и милая жена. Я с ней в дружбе. Недавно она угощала меня тутом…

Для Мустафы это было радостное открытие. «Нина дружит с его женой, как я с ним! Да ведь это же настоящее, большое счастье!» Вслух он сказал:

— Ага очень любит свою жену!

— И жена его… Историю их любви я очень хорошо знаю. Он сам как-то рассказывал мне…

— Счастливая семья! — воскликнул Мустафа.

— Счастливая, — подтвердила Нина. — Общаясь с ней, и я чувствую себя счастливой. — Нина как-то мечтательно улыбнулась Мустафе лучистым взглядом.

— А живут они в большой нужде, — грустно сказал Мустафа. — Особенно в дни забастовки.

— Да, с большой семьей теперь очень тяжело. Уже и в лавках в кредит ничего не дают…

— Это Шапоринский запретил. Он хочет нас взять измором.

— Какой низкий человек! И какое он имеет на это право?

— Право… — Мустафа мрачно усмехнулся. — У богатого человека на все есть право.

— Морить детей голодом — какой ужас! Какая жестокость! Но рабочие прошли суровые испытания, и, я уверена, они выдержат. Голодом их не запугать.

— Пока все держатся стойко, — подтвердил Мустафа.

— А как ты смотришь на то, что я не участвую в забастовке? — спросила Нина. Ее это все время мучило, и она чувствовала себя виноватой.

Мустафа ее успокоил:

— Ты должна работать. Это — в интересах бастующих. Комитету нужен свой человек на станции. Если бы в прошлый раз ты не известила, кто знает, чем бы все кончилось!

Лицо Нины посветлело.

— Я всегда готова служить вашей организации, Мустафа. Буду делать все, что могу. Но, мне кажется, среди вас есть предатель. Вы должны его разоблачить.

— Ты имеешь в виду Абдулали?

— Да. Он ведет себя очень подозрительно.

— Мы его больше не пускаем в свою среду. Он — мой двоюродный брат, но это низкий человек, от него можно ждать всякой пакости. А тебя он не беспокоит?

Нина потупилась.

— Ты что-то таишь? — спросил Мустафа с волнением.

— Он вчера пришел к нам домой и стал морочить мне голову… что очень любит меня и просит выйти за него замуж. А когда я ему сказала: «У тебя есть жена», он ответил: «Мы, мусульмане, имеем право на многоженство». Я показала ему на порог. — Нина рассмеялась. — Я ему сказала еще: «Если ты придерживаешься мусульманского обычая, то тебе грешно жениться на русской». А он говорит: «Это легко устранимо — примешь нашу веру и попадешь в рай». Видимо, он не особенно умный.

— Он подлый, если признает многоженство.

— Вот я и показала ему на порог.

— Молодец! — похвалил Мустафа. И пошутил: — Негодяй хочет получить вторую жену, а у честного и одной нет. Где же справедливость?

Нина погрозила ему пальцем:

— Пусть честный не теряет времени!

Мустафа встрепенулся:

— Значит, я…

Резкий телефонный звонок прервал его. Нина надела наушники, повернулась к коммутатору и долго не могла оторваться от него. А Мустафа сидел, смотрел на Нину счастливыми глазами и думал: «Я веду себя как школьник. Давно надо было открыть ей душу и все, все договорить до конца. Сегодня, обязательно сегодня! Сейчас!»

Возможно, ему больше не придется с ней встретиться. Вот выйдет он отсюда, схватят его и бросят в сырой каземат, откуда редко кто возвращается…

Он не хотел уносить с собой в опасный путь слова, от которых его сердце трепетало радостью и тоской. Непременно, непременно нужно сказать Нине сегодня… Пусть знает. «Если ты готова идти со мной по опасной дороге к светлой цели, — скажет он ей сегодня, — то вот тебе моя рука! Может быть, на этом пути придется пожертвовать собой и отказаться от личного счастья. Революционер должен быть готов к этому. Оба мы одиноки. У тебя только старик отец, а у меня и вовсе никого нет, кроме тебя… Так почему же мы скрываем друг от друга свои чувства? Ты любишь меня, а я тебя. А главное — мы единомышленники».

От этих дум его отвлек резкий голос Нины:

— Кто у телефона?.. Второй участок?.. Соединяю. — Повернувшись к Мустафе, она сказала дрожащим, глухим голосом: — Сейчас здесь будет полиция. Немедленно уходи. Беги.

Мустафа хотел было выскочить в окно, но на окне была решетка. Он кинулся к двери, но на крыльце уже слышались чьи-то шаги. Куда же? Нина сделала ему знак — под стол. И только он успел спрятаться, как в комнату без стука вошел полицейский. Нина встала от коммутатора и двинулась навстречу. Полицейский, увидав, что девушка одна, обнял ее и прижал к груди. Нина вывернулась из его рук и сказала сухо:

— Шапоринский вызывает вас к телефону по важному делу. Я шла за вами.

Полицейский подошел к телефону, и Нина соединила его с Шапоринским. Чтобы показать свое безразличие к этому разговору, Нина сняла с головы наушники и отошла к краю стола. Полицейский говорил:

— Слушаю… Так точно… Мустафа? Да, сегодня вечером видели его тут… Понял… Слушаюсь!

Когда полицейский положил трубку, Нина подошла к нему с улыбкой:

— Что случилось, молодой человек? Почему господин Шапоринский не дает вам спать?

Полицейский вообразил, что красивая телефонистка заинтересовалась им.

— Совсем мы извелись с этими революционерами. Раз и навсегда нужно расправиться с ними. Но пусть вас это не волнует, красавица, мы свое дело знаем. — Он погладил ее по щеке.

В это время под столом что-то треснуло, и Нина поспешила сказать:

— Эти крысы не дают нам покоя. Не обращайте внимания. Я привыкла.

— Не боишься?

Нина скривила губки:

— Вот еще! Крысы не так страшны, как некоторые люди.

— Ты права, красавица, — подхватил полицейский, — эти революционеры хуже крыс. От них не так просто избавиться.

С глупеньким видом Нина спросила:

— А что, этот Мустафа революционер? Если так, я вам скажу, что сегодня вечером его видели по дороге в Балаханы.

— В Балаханы? — с удивлением переспросил полицейский.

Сердце Нины сжалось. Ей показалось, что полицейский заподозрил в ее глазах обман. Но то, как он метнулся к двери, успокоило ее. С порога полицейский спросил:

— Вы не ослышались — в Балаханы?

Она подтвердила категорически:

— В Балаханы, в Балаханы!

И полицейский пулей выскочил из комнаты. Подождав с минуту, пока шаги его удалились и стихли, Нина приподняла край сукна, которым был накрыт ее рабочий стол, и Мустафа вышел из своего убежища. Взяв Нину за руку, он отвел ее подальше от окна, обнял, крепко прижал к своему сердцу и страстно поцеловал. Она ответила поцелуем. Так, без единого слова, они и объяснились. Слова оказались лишними.

Однако задерживаться ему было нельзя. Это понимали оба. Он еще раз поцеловал ее и сказал:

— Я пошел. Береги себя. Я буду в городе. Товарищи сообщат тебе мой адрес. — И тихо вышел.

А спустя немного времени он уже шагал по дороге в Баку, к месту своей последней надежды.

10

Когда солнце скрылось за горизонтом, поднялся резкий ветер. Он облизывал город, подымал тучи пыли. Пыль заволакивала все — и укрытые на кривых улочках рваными занавесками и циновками лавки мелких торговцев, и несших на головах свои товары лоточников, и укутанных в чадру женщин с медными банными ведерками. Ветер сотрясал город, и казалось, под его бешеными порывами вот-вот начнут разваливаться высокие здания.

Посередине широкой улицы застряла конка. Лошади выбивались из сил, множество людей с шумом и криком подталкивали вагон, но он не трогался с места. Пассажиры, чертыхаясь, покидали «самый удобный транспорт», как рекламировали конку ее владельцы, и расходились в разные стороны. Ветер подталкивал в спину тех, кто подымался в гору, и препятствовал тем, кто спускался вниз. Человек средних лет бежал по улице за катившейся фуражкой и чуть было не попал под фаэтон, несшийся навстречу. Увернувшись из-под самых колес, он налетел на встречного. Извинился и снова кинулся за фуражкой. Но его удержал за полу пострадавший:

— Пожалуйста, скажите, почему там толпа? Убили опять кого-нибудь? Или кто с голоду умер?

Человек, с головы которого ветер сорвал и унес фуражку, насмешливо посмотрел на любителя острых зрелищ и сказал:

— Мир праху отца твоего! Иль не знаешь, что если с неба упадут два камня, то один из них обязательно расшибет голову бедняка?!

Прохожий как будто обрадовался:

— Значит, в самом деле убили? Камнем?

Но в это время конка наконец тронулась, толпа рассеялась, и прохожий недовольно проворчал в сторону человека без фуражки:

— Вам бы все шутить…

А человек без фуражки уже свернул в узкий переулок. Оглянувшись, он вошел в низкую калитку и по наружной лестнице поднялся наверх, на второй этаж. Тут он постучал в дверь, но никто не отозвался. Чтобы не упасть, человек обеими руками ухватился за железные перила и стал барабанить в дверь ногами.

Открылась дверь соседней комнаты, и вышедший оттуда старик заговорил ворчливо:

— Послушай, зачем ломаешь дверь? Хозяин квартиры не глухой же. Он бы вышел, если б был дома.

— Отец, а где мне его найти?

— Мир праху твоего отца! — воскликнул старик. — Уже второй день его все ищут. Даже полицейский приходил.

Весть о том, что его друг и единомышленник Гамид тоже преследуется полицией, совсем обескуражила Мустафу (это был он). Куда же теперь податься?

Спустившись по лестнице во двор, Мустафа остановился тут и стал думать. Знакомые в Баку были, но он не знал их адресов. Есть еще тут один родственник, живущий, кстати, недалеко отсюда, но то был нехороший человек. Однако ж идти больше некуда, кроме как к этому родственнику.

Без труда он нашел нужный дом, постучался в дверь. Кто-то из-за двери спросил:

— Кого надо? — Голос мужской, грубый.

— Это я, брат, Мустафа. Пожалуйста, открой.

Дверь приоткрылась, и оттуда высунулась чернобородая голова человека средних лет. Голова спросила:

— Что такое? Кого надо?

Это был двоюродный брат, но он делал вид, что не узнает Мустафу.

Мустафа очень смутился. Хорошего приема он не ждал, но он не мог допустить мысли, что брат обойдется с ним вот так недостойно.

Придав своему лицу веселое выражение и будто бы не заметив, что брат не узнал его, Мустафа сказал:

— Пришел узнать о твоем здоровье, братец! Принимай гостя!

Бородатый ответил недружелюбно:

— Какой может быть гость в такую непогоду? Кто в такое время по гостям ходит?

У Мустафы рушилась последняя надежда найти пристанище в Баку, и он был вынужден пойти на откровенность. Приблизившись к самому уху бородатого, он зашептал:

— Тяжелое наступило время, братец. Мне нельзя оставаться на улице. Укрой, спаси меня! Когда же еще родственники могут пригодиться друг другу, если не в таких обстоятельствах.

Бородатый высунул из-за двери руку, отстранил голову Мустафы и, крепко держась за ручку двери, сказал угрожающе:

— Мой дом не место для укрытия большевиков! Убирайся к черту, нечестивец! — И захлопнул дверь.

Это был тяжелый удар. В оцепенении Мустафа побрел прочь. Он едва держался на ногах. В глазах потемнело. Со двора он вышел, качаясь как пьяный. Куда же еще он может пойти? Память не подсказывала ни одного адреса.

Мустафа не боялся ни ареста, ни даже смерти. Его пугало лишь то, что в этом случае пострадает дело, которому он служит.

Эх, как бы он хотел двинуть в зубы этому бородатому трусу! «Когда победит революция, — думал Мустафа, — таких негодяев мы научим уважать справедливость!» А теперь эти люди в глазах Мустафы занимали неприступные крепости и мешали ему жить и бороться.

Ветер продолжал неистовствовать, рвал на Мустафе одежду и словно бы путал его мысли. Он шел по широкой улице, тяжело волоча ноги. А тут еще начался проливной дождь. Мустафа ускорил шаги. Хоть в какую-нибудь подворотню…

Неожиданно на его плечо опустилась чья-то рука и пригвоздила к месту. Он резко повернулся и встретился взглядом с Абдулали. Тот хотел обнять Мустафу.

— Душа моя, — заговорил он приветливо, — разве можно в такое непогожее время бродить по улицам? Ветер, дождь… Идем со мной.

Мустафа чувствовал, что встреча не к добру, и потому спросил сердито:

— Что тебе нужно? — Сбросил с плеча его руку: — Оставь меня в покое!

Абдулали вроде бы искренне удивился:

— Вот тебе и на! Да разве я могу оставить тебя на улице в такое тревожное время! Тебя усиленно разыскивает полиция. Если ты попадешь им в лапы, тебе несдобровать! Они снова упекут тебя на каторгу либо убьют. А я могу помочь тебе. Вспомни наш разговор на телефонной станции. Я хочу доказать, что я не предатель, а настоящий революционер… Не веришь? Ну, убедишься на деле. Я спасу тебя.

Он говорил это с таким запалом, что не поверить было нельзя. Да и почему не поверить? Ведь он — рабочий! К тому же и брат. Он, наверно, очень переживал все эти дни и научился распознавать друзей и врагов. Может быть, понял, что подхалимство перед хозяином не приведет его к добру, может быть, бросил грязное дело наушничества, образумился и примкнул к забастовщикам? А почему бы и нет? Время революционное. Многие несознательные становятся сознательными…

Так думал Мустафа, идя рядом с Абдулали. Ему хотелось так думать, потому что он был в очень затруднительном положении, а Абдулали обещал помощь.

И, как будто специально для того, чтобы проверить его искренность, впереди показался полицейский. Абдулали сказал вполголоса:

— Чтобы не попасть на глаза этому дракону, давай свернем в переулок, а то мало ли что…

Этот эпизод окончательно убедил Мустафу в том, что Абдулали стал другим. Ведь если бы он хотел его выдать, то случай был самый подходящий. Абдулали не только не сделал этого, а и предотвратил опасность.

Когда свернули в переулок, он сказал:

— Я тебя укрою в таком месте, что никакие сыщики не найдут. Я докажу тебе, что Абдулали настоящий большевик!

Мустафе не нравилось это хвастовство. Пусть бы поменьше хвалил себя, а поскорей бы предоставил надежное убежище. Мустафа уже двое суток не спал и давно ничего не ел.

Они шли быстро. Вдруг Мустафа заметил, что Абдулали сделал знак глазами какому-то прохожему. Тот на мгновение остановился, бросил быстрый взгляд на Мустафу и пошел дальше.

«Нет, — сказал себе Мустафа. — Провокатор остался провокатором. Я пока не могу разгадать его планы, но он хочет погубить меня и нанести удар забастовщикам. Да провались он со своей помощью! Надо избавиться от него и сбить со своего следа».

Решив так, Мустафа стал искать удобного случая, чтобы уйти от него. Но ему все же очень хотелось разгадать, что задумал Абдулали и куда ведет его. Голосом, полным благодарности, он сказал:

— Я никогда не забуду твоей братской помощи… Но если ты хочешь укрыть меня, поторопись.

— Уже недалеко, — успокоил его Абдулали. — Зайдем на минуту вот в эту лавку.

Зашли. Абдулали что-то спросил у лавочника. Тот подал ему заранее приготовленный узел, и они молча вышли из лавки.

Тут Абдулали остановился, огляделся.

— Да минует нас беда! — воскликнул он озабоченно. — На этой улице очень опасно. Как бы не заметили нас полицейские. Пожалуй, будет лучше, если мы пойдем врозь. Ты иди помедленней, а я — побыстрей. Встретимся в конце этой улицы, в саду Авара.

Мустафе это и нужно было. Как только Абдулали исчез из виду, смешавшись с прохожими, он повернул на другую улицу и пошел в сторону Губернаторского сада. Ветер все еще свирепствовал и мешал ему. Напрягая силы и преодолевая напор ветра, он все ускорял и ускорял шаги, чтобы поскорей оказаться подальше от назначенного места встречи.

Миновав здание городской думы, Мустафа остановился передохнуть. Теперь, избавившись от Абдулали, он был спокоен. Можно посидеть в Губернаторском саду и обдумать, что делать дальше.

Сад этот самый старый и самый большой в Баку. Деревья так разрослись, что ветвями и листьями смыкались друг с другом и образовывали зеленые арки. Здесь, на скамейке, можно было укрыться от ветра и дождя.

Право, это неплохое убежище. Удивительно, как это Мустафа не вспомнил о нем раньше! В крайнем случае тут, в кустах, и переночевать можно.

Он шел по саду не торопясь, высматривал себе удобное местечко. Вдруг услышал позади себя торопливые шаги. Его кто-то нагонял. Кто же это может быть? Полицейский или Абдулали? Оглядываться опасно.

Мустафа подобрался, напружинился, сжал кулаки, стиснул челюсти. Торопливые шаги ближе, ближе. И вдруг знакомый голос:

— Куда торопишься, душа моя?

Мустафа повернулся и увидел перед собой Эльдара.

— Ты? — спросил он, как будто не верил своим глазам. — Вот радость! Как ты тут оказался?

Эльдар двинул левым плечом, как будто поправлял на нем ремень винтовки, пояснил:

— Я пришел к Гамиду, а его нет дома. Скрывается, должно быть. Вот и решил по саду пройти. Может, думаю, встречу. И встретил тебя вот. Тоже хорошо.

— А я тоже к нему ходил, — признался Мустафа. — Хотел у него укрыться, а он, оказывается, сам в бегах…

И Мустафа рассказал обо всем, что с ним приключилось.

— Хорошо, что вырвался из когтей этого коршуна, — похвалил Эльдар. — А не видел он, как ты сюда направился?

— Думаю, что нет. А там черт его знает… Он хитрый.

— У меня есть для тебя надежное убежище, — обрадовал Мустафу старик. — Я спрячу тебя в доме одного богача.

— У богача?

— Да, — подтвердил Эльдар. — Это самое надежное убежище во всем Баку. Хозяин вместе с семьей уехал в Россию на отдых. В доме остался один слуга. А он — мой племянник. Никому в голову не придет искать в этом доме революционера. Отдохнешь там, переночуешь, а завтра я отведу тебя в другое место.

Мустафа вздохнул с облегчением. Наконец-то он отоспится!

11

Эльдар привел Мустафу в особняк на набережной. Дверь им открыл парень лет двадцати, слуга владельца дома. Эльдар сказал ему строго:

— Племянник, мой друг проведет эту ночь у тебя.

Парень приветливо улыбнулся:

— Я с радостью… Проходите, будьте как дома.

Парень с первого же взгляда понравился Мустафе. Переступая порог, он спросил:

— Я не стесню вас?

— Что вы! — воскликнул молодой человек. — Во всем доме, кроме меня, ни души. Располагайтесь. Хозяин сообщил, что вернется послезавтра.

Он оставил Мустафу и Эльдара в гостиной, а сам пошел на кухню готовить ужин.

Посидели немного, и Эльдар сказал:

— уйти. Спи спокойно, никто тебя тут не тронет. Днем завтра не выходи, а вечером, когда стемнеет, часов в семь, встретимся в Губернаторском саду. Сядем на фаэтон и поедем на Баилов, к моему хорошему другу, рабочему. Поживешь у него дней пять-шесть, не выходя на улицу, а там видно будет. Я думаю, положение изменится.

— Что ты, Эльдар! — возразил Мустафа. — Да разве я смогу столько времени оставаться без дела! Мне бы вот только поесть да отоспаться. Время такое, что революцию надо делать, а не отсиживаться. Да и забастовка еще не кончена…

— С забастовкой, — прервал его старик, — мы, считай, выиграли. Нынче я слыхал, будто Шапоринский на уступки идет. А тебя да Гамида будто бы арестовать велено. Так что скрывайтесь покуда. — Эльдар достал из кармана газету и подал Мустафе. — Возьми вот, читай от нечего делать, а я пошел.

Оставшись один, Мустафа стал осматривать обстановку комнаты. Богатые ковры, малинового бархата мягкая мебель, в простенках какие-то столы, крошечные столики с дорогими безделушками, вазы… При входе в комнату сразу бросалась в глаза великолепная картина на противоположной стене. Шквальное море, окаймленное высоким горным хребтом. На берегу, у подножия гор, люди в кольчугах и со щитами дрались врукопашную мечами. Шквал на море, кровавый шквал на земле…

«Вот и ныне так, — думал Мустафа. — Революция. Все кипит, бушует, волнуется… Народ ведет битву за власть. Да, да, главное в этом. Рабочие и крестьяне должны взять власть в свои руки».

Перед глазами Мустафы открывался новый мир. Нет больше ненавистных Шапоринских, нет жандармов и полицейских: рабочие сами управляют промыслами; буржуев новая власть переселила из дворцов в хибары и землянки, а рабочих — в дворцы…

От возбуждения Мустафа не находил себе места. И вой ветра, и доносившийся сюда грохот моря — все теперь не печалило, а взбадривало его, как бравурная мелодия. Революция!

В тот вечер такое же настроение было и у друга Мустафы — Усатого аги.

Только что подписано соглашение с Шапоринским. Капиталист был вынужден удовлетворить почти все требования забастовщиков. Эта победа окрылила рабочих и вдохновила Усатого агу как одного из руководителей забастовки. Значит, труды не пропали даром! А главное — победа вселяет уверенность в том, что будут завоеваны новые победы. Усатому аге хотелось громко крикнуть на весь мир, чтобы пробудить все человечество и поднять его на борьбу против бесправия и нищеты.

В таком возбужденно-радостном настроении сел Усатый ага ужинать в тот памятный вечер. Гызбест приготовила вкусный овощной суп. За столом собралась вся многочисленная семья. Впервые за много дней не было озабоченности на лицах родителей, и оттого улыбками светились лица детей. И хоть ужин был, как всегда, очень скромным, все ели с большим аппетитом.

Вдруг кто-то постучал в дверь.

— Это, наверно, наш друг Мустафа, — счастливым голосом сказал отец. В этой семье все любили Мустафу. — Знать, теща его любит, если угодил к столу. Открой, Гызбест, и накорми его. Небось голоден. Дети, потеснитесь, дайте место дорогому гостю.

Но это был не Мустафа. В комнату вошли полицейские.

Усатый ага поднялся, вышел из-за стола и, с ненавистью глядя на полицейских, спросил:

— Что случилось? К добру ли?

— Мы пришли за тобой.

— Да вы что, не знаете, что делается на свете? Забастовка окончилась победой рабочих, Шапоринский подписал наши условия!

— Скорее одевайся, — ответил полицейский. — Говорить будешь в участке.

Второй полицейский, хорошо знавший Усатого агу, с иронией сказал:

— Не забывай, что ты не настоящий хан, а подставной, что…

Усатый ага оборвал его:

— Жизнь покажет, что вы подставные люди!

Он понимал, что, может быть, уходит из семьи надолго, и потому, одевшись, достал из кармана тощий кошелек. Полицейские обрадованно придвинулись. Они, видимо, ждали «откупного». Но Усатый ага отдал кошелек жене, и лица их вытянулись. Один, должно быть старший, рявкнул:

— Долго мы тебя ждать будем?!

Усатый ага, покручивая ус, сказал насмешливо:

— Я готов, доблестные слуги прогнившего строя! — И шагнул за дверь.

12

Абдулали вовсе не собирался выдавать полиции своего двоюродного брата. Будь у него такое намерение, он легко бы осуществил его. Но какой толк от этого? Посидит Мустафа некоторое время в тюрьме, а потом его все равно выпустят. Абдулали знал по опыту: любого полицейского подкупить можно. Выйдет Мустафа из тюрьмы и снова начнет обличать Абдулали в прислужничестве хозяину. Да еще женится на Нине. Мустафу надо было убить. Во что бы то ни стало. И Шапоринский дал ему такое задание.

Момент очень подходящий. Мустафу разыскивает полиция. Стало быть, он государственный преступник. И если однажды будет найден его труп, власти будут довольны…

Не застав Мустафу в условленном месте, Абдулали растерялся. «Неужто этот сын гяура догадался о моем замысле? — думал он. — Ведь я делал все, чтобы обмануть его! Но я найду тебя! — угрожал он Мустафе. — Ты не уйдешь от меня! Тебе некуда уйти!»

Естественно, что он кинулся прежде всего в Губернаторский сад: это единственное место, где могут проводить время бездомные. И скоро увидел Мустафу на аллее. Увидав, стал прятаться за кустами. К Мустафе подошел Эльдар. Они поговорили о чем-то и скорым шагом пошли из сада. Абдулали — за ними. Занятые разговором, они не оглядывались, и Абдулали без труда следил за ними до подъезда дома известного богача.

Он стал ждать за углом и ушел лишь тогда, когда ушел Эльдар. Была ночь. Ясно, что Мустафа не уйдет отсюда до утра. Ему некуда уйти. А утром, еще как следует не рассвело, Абдулали снова появился у подъезда. Но уже не один, с долговязым кочи — бандитом. Они расположились за углом, в переулке. Прошло несколько часов, а Мустафа не выходил из дома. Что бы это могло значить? Может быть, он ушел другим путем?

Абдулали послал кочи в дом на разведку. Его встретил на пороге слуга. Спросил:

— К добру ли?

— Хочу повидаться с хозяином, получить долг.

— Хозяин еще не приехал, — ответил слуга. — Приходите завтра.

— Не приехал? — изумился кочи. — Ты говоришь неправду. Вчера я видел, как двое вошли в дом.

— Это были мои родственники, — ответил нисколько не смутившийся слуга. — Посидели немного и ушли.

— Вот оно что! Тогда извини, душа моя. Приду завтра.

Когда кочи пересказал этот разговор Абдулали, тот укоризненно покачал головой:

— Ай-ай! Какой же ты кочи, когда тебя обманул слуга. Мустафа еще там.

— И я так думаю. — Кочи на упрек не обиделся. — Мне удалось узнать: другого выхода из дома нет.

Абдулали и кочи дежурили в пустынном переулке весь день. Они не очень-то беспокоились из-за того, что их заметят из окон соседних домов. Пусть. Им нужно дождаться выхода Мустафы. А он непременно должен выйти сегодня. Ведь завтра приедет богач хозяин! А выход из дома один. Стало быть, терпение — и Мустафа будет в их руках. Если будет нужно, они продежурят тут и всю ночь, но обязательно схватят свою жертву.

Ветер не переставал. Телеграфные провода заунывно гудели. Как говорится, в такую погоду хороший хозяин собаку со двора не выгонит. Но Абдулали не проявлял недовольства, он был терпелив, так как знал, что Шапоринский хорошо заплатит за это убийство. А кроме того, ему достанется в жены красавица Нина.

А Мустафа даже и не подозревал, что его ждут у подъезда убийцы. Он просто ждал вечера, чтобы встретиться с Эльдаром в Губернаторском саду, как было условлено. Но однажды, чуть отодвинув штору, он выглянул из окна и увидел Абдулали. С ним был еще один человек, сильно смахивавший на кочи. Оба свернули за угол.

Мустафе все стало ясно. Его ждут, чтобы убить. Значит, из подъезда выходить нельзя. Он поднялся на чердак, с чердака на крышу. Стал осматриваться. Крыша соседнего дома совсем рядом, в двух метрах и на метр ниже. Придется рискнуть. Другого выхода нет. Прыгнул. Обошлось. Ногу вот только сильно зашиб. Однако, кажется, ходить можно. Мешкать опасно. С крыши второго дома перебрался на сук дерева, примыкавшего к крыше, и с большими предосторожностями спустился вниз, на улицу. Огляделся. Никого. Прихрамывая, пошел. Но Абдулали и кочи его заметили.

Смеркалось. Темнота сгущалась поминутно. Это было на руку убийцам. Они крались за Мустафой метрах в пятидесяти. Прохожих на улице было мало, но все-таки попадались. Абдулали ждал, когда Мустафа свернет в безлюдный переулок, ведущий к саду. Что он пойдет в сад, Абдулали нисколько не сомневался. А по переулку к саду кратчайший путь. Только бы не попался Мустафа в руки полицейских! Где это видано, чтобы охотник уступил свою дичь другому охотнику!

А Мустафа и в самом деле свернул в безлюдный переулок с высокими глинобитными стенами. Тут он вчера проходил с Эльдаром из сада. И вскоре услыхал за собой торопливые шаги. Преследователи больше не стеснялись. Мустафа прижался к глухому забору. Приблизившись, Абдулали выразил изумление:

— Дорогой братец! Вот так встреча! А я уж думал — не найду тебя. Куда ты вчера девался? И почему тут прижался к забору?

Абдулали разыгрывал любезность, а дрожащий голос и тяжелое дыхание выдавали его недобрые замыслы. Да и тот, чужой человек, похожий на кочи, — зачем он тут, рядом?

«Плохо мое дело, — подумал Мустафа. — Живым они меня отсюда не выпустят». Но он и вида не подал, что опасается. Не отвечая на вопросы Абдулали, спросил сам:

— А что тебя привело сюда, братец?

Тот сунул руку за пазуху. «Нож достает», — мелькнуло в голове Мустафы. И он, не теряя ни минуты, без размаха, ткнул кулаком ему в лицо.

Удар был не очень силен, но Абдулали не ожидал его и упал на спину. В руке кочи блеснул револьвер. Мустафа ударил его по запястью, и револьвер выпал, стукнувшись о мостовую. Кочи нагнулся поднять его, и Мустафа дал ему пинка. Вскочивший Абдулали замахнулся ножом, но Мустафа увернулся и ударом наотмашь снова сбил Абдулали с ног.

Не будь у врагов револьвера, Мустафа, может быть, и убежал бы. Но его нагнали пули — сначала одна, потом вторая. В глухом переулке выстрелы прозвучали как хлопки в ладоши. Едва ли их слышали в домах. А если и слышали, то побоялись выйти. Даже из окна никто голоса не подал.

А часа через два Абдулали был уже в доме Шапоринского в Раманах. Он пришел доложить о выполнении задания и получить за это плату.

Была ночь. Шапоринский, наверное, спал, и ждать его пришлось долго. В комнате царила могильная тишина. Ее нарушали только звуки шагов Абдулали. Он не мог сидеть, а все ходил и ходил и чувствовал, что все тело его дрожит. Нет, он не раскаивался в убийстве брата. Он даже радовался: дело сделано! Сейчас он получит много денег, а завтра пойдет к Нине… Но всем его существом владел страх. Не перед полицией — ее он не боялся. От полиции его защитит Шапоринский. И не перед аллахом — аллах все простит. Его мучил неосознанный страх перед рабочими, друзьями Мустафы. Неожиданно открылась дверь, и Абдулали торопливо кинулся навстречу Шапоринскому с давно заготовленными словами:

— Все в порядке, хозяин. Дело сделано. Очень трудно было, но все кончилось хорошо!

Он воображал, что Шапоринский обрадуется, скажет: «Молодец, Абдулали!» — и сразу выложит кучу денег, а тот взглянул строго и спросил так, как если бы не понимал, о чем идет речь:

— Какое дело?

Абдулали смешался и забормотал:

— Ну, это самое… которое… с Мустафой…

Шапоринский сделал недоуменное лицо:

— А что с Мустафой?

— Мы прикончили его в темном переулке и сбросили в канаву.

— Та-ак… — протянул хозяин. — Ну что ж, ты получишь вознаграждение. — Подумал и добавил: — В сумме трехмесячного жалованья. Ты этого достоин. — Шапоринский считал, что он платит убийце очень дорого, а тот не радовался. — Что, ты недоволен?

— Учтите, что он мой родственник, — тихо промямлил Абдулали.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, что есть разница…

— Не понимаю, какая разница? Сожалеешь, что ль?

— Жалость тут ни при чем… По совести надо, хозяин… Я убил своего двоюродного брата, а вы — «трехмесячное жалованье»… Столько-то я кочи должен отдать. А что останется мне?

Шапоринский тяжело вздохнул. Не думал он, что так дорого обходятся наемные убийства.

— Ну ладно. Подожди. — И ушел в соседнюю комнату.

Вернувшись минут через пять, он подал убийце две толстые пачки денег.

— Держи. И чтобы больше ни слова об этом. Назначение на обещанную должность получишь завтра. Всё. Уходи.

Убийца был счастлив. Прижав пакеты к груди, он низко кланялся и пятился к двери, подобострастно улыбаясь. А когда наконец очутился на улице, бегом кинулся домой прятать деньги.

Теперь, как ему казалось, он был близок и к осуществлению своей заветной мечты — к овладению красавицей Ниной. Мустафы больше нет, кто ему помешает?

«В городе сниму отдельную квартиру, — самодовольно размышлял Абдулали, — поселю там блондинку и буду проводить с ней все свободное время… С деньгами все доступно, перед деньгами не устоит никакая красавица. Накуплю ей платьев разных, бус и колец. Можно даже золотые часы купить…»

Он и мысли не допускал, что не достигнет успеха.

А Нина еще не знала о гибели Мустафы. После того объяснения с поцелуями она жила эти дни надеждой на скорую встречу с любимым, на близкое-близкое семейное счастье.

Одетая в простенькое ситцевое платье с большими цветами, она сидела дома и ждала. Вот-вот войдет Мустафа, и начнется тот нескончаемый праздник, которого она ждала всю жизнь.

Нина уже знала особенности характера Мустафы. Красоту женщины он видел не в блеске нарядов, а в естественной простоте и высокой нравственности. Он даже сказал как-то: «В этом ситцевом платье ты особенно хороша». А Нина, смеясь, ответила: «И ты особенно хорош в ситцевой рубахе и высоких сапогах».

Оба посмеялись тогда над этими бесхитростными комплиментами, и Мустафа сказал памятные слова:

«Главное не в одежде. Одежда должна быть опрятной и чистой, чего же более? Главное, чтобы душа была красивой и чтобы человек был озарен высокой мечтой о счастье всех людей…»

«Мустафа — редкий человек! — восторженно думала теперь Нина. — Я счастлива, что встретилась с ним и что… поцеловала его. Он революционер, и я буду революционеркой. Жить для людей — какая радость может быть выше!» Мечтательная девушка не замечала, что она даже думает словами Мустафы.

Все эти дни Нина очень тревожилась за любимого. Почему от него никаких вестей? Уж не стряслась ли какая беда? Гнетущее предчувствие неотступно терзало ее душу. Где он? Может быть, уже в тюрьме? Не раз на ее глаза навертывались слезы, но она не позволяла себе раскисать. «Стыдно боевой подруге революционера впадать в тоску! — говорила она себе. — Придет, придет мой Мустафа! Вот откроется сейчас дверь, и он войдет…»

Сегодня вечером в доме Нины было созвано тайное собрание большевиков. Все были обеспокоены отсутствием Мустафы и Усатого аги. От первого не было никаких вестей, а второй находился в тюрьме.

Собрались по инициативе Эльдара. Старик рассказал о том, как встретил Мустафу в Баку, как укрыл его в доме богача и условился встретиться с ним на другой день в Губернаторском саду. Мустафа не пришел.

— Поздно вечером я наведался в тот дом, — продолжал Эльдар, — и племянник сказал мне, что Мустафа благополучно ушел, спустившись с крыши по дереву. А вот где он теперь — неизвестно. Я наказал племяннику: если узнает что-нибудь, чтобы сейчас же сообщил сюда…

Его прервал стук в дверь. Все всполошились, придвинули к себе стаканы вина. Нина пошла открыть, и в комнату вбежал запыхавшийся племянник Эльдара.

— Мустафа убит! — выдохнул он. — Рука Абдулали… Можно доказать…

Все вскочили со своих мест.

— Где?

— Когда?

— Кто сказал?

— Ты видел труп?

Все спрашивали, хотели удостовериться. Молчала только Нина. Страшная весть пригвоздила ее к месту у двери. Она вцепилась обеими руками в дверной косяк и так застыла с широко раскрытыми глазами, в которых был ужас.

Отдышавшись, племянник Эльдара рассказал, что он видел труп Мустафы в канаве. Там полиция и большая толпа.

— Это Абдулали, — твердил парень. — Я видел вчера, как он и еще один пошли за Мустафой, когда тот спустился с дерева. Уже темно было, но я узнал Абдулали. Только я не думал, что он может…

— Садитесь, товарищи, — вдруг охрипшим голосом сказал старик Эльдар. — Надо обсудить… Предатели отняли у нас Мустафу. Мы виноваты, что не уберегли его. Урок нам. Тяжелый урок. Но нам нельзя опускать руки. Мы — организация рабочих-революционеров, и убийствами нас не запугать. У нас тоже рука не дрогнет. Предлагаю вынести смертный приговор предателю и убийце. Голосую: кто «за»?.. Единогласно. Исполнить приговор разрешите… — Он хотел сказать «мне» и не успел — в дверь снова постучали.

Все снова придвинули к себе стаканы с вином, а Нина, еле передвигая одеревеневшие ноги, пошла в переднюю, к наружной двери.

— Кто там? — спросила она, хотя была убеждена, что это полиция.

Но из-за двери раздался не грубый окрик, а льстиво-приторный голос Абдулали:

— Это я, Ниночка… открой.

Нина растерялась от такой неожиданности и не знала, как поступить. Чтобы выгадать время, спросила:

— Что тебе нужно?

— Открой на минутку. Я тебе должен кое-что сказать…

Нина оглянулась. В двери из комнаты в переднюю стоял старик Эльдар. Он все слышал и с первого же слова узнал Абдулали.

— Впусти, — сказал он тихо. — Сам, своими ногами пришел. — И скрылся.

Нина открыла дверь. Абдулали вошел с заранее заготовленной сияющей улыбкой. Поздоровался. В левой руке у него небольшой узелок. Он положил его на стоявшую у входа табуретку и распахнул руки, чтобы обнять Нину. В этот момент из комнаты в переднюю вышел Эльдар. Не здороваясь, он сказал:

— Ты вовремя пришел. Проходи, мы тебя ждем.

Взял его под руку и ввел в комнату, где было человек пятнадцать рабочих. Всех их Абдулали знал, и его все знали. Ведь он прикидывался почти революционером!

Но почему все смотрят на него с откровенной ненавистью? И молчат… Абдулали сделалось страшно. Но он и мысли не допускал, что эти люди могут подозревать его в убийстве Мустафы. У них нет никаких оснований. Да и не дошла еще та весть до Раманинского поселка. Вынужденно улыбаясь, он сказал:

— Здравствуйте, товарищи…

Ему никто не ответил.

Эльдар приказал:

— Садись вот сюда. (Абдулали покорно сел на указанный стул.) И рассказывай, как ты убил Мустафу.

Абдулали вскочил, но Эльдар железной рукой надавил ему на плечо и снова посадил его.

— Вы шутите… — выговорил наконец Абдулали. — Иль правда он погиб? (Все молчали.) Но при чем тут я? Я не видел его уже с неделю. Да ведь он брат мой! — с радостью вспомнил и закричал Абдулали. — Вы забыли, что Мустафа мой брат! Как же можно, чтобы брат брата… Вы с ума сошли все!

Он возмущался очень натурально, но видел, что никто ему не верит. Эльдар повторил жестко:

— Рассказывай, как убил.

— Товарищи! — взвизгнул Абдулали в отчаянии. — Видит аллах, я не убивал!

Эльдар стукнул кулаком по столу:

— Хватит!

И убийца понял, что ему не вывернуться, запричитал, загнусавил:

— Товарищи… погодите… Я из-за этого… из-за того… Дайте мне время, товарищи, я докажу… Я виноват, но не я… Я кое-что знаю… Я Эльдару наедине…

Стоявший рядом с Эльдаром мужчина среднего роста сделал шаг к убийце, взял его за шиворот, приподнял со стула, встряхнул.

— Говори, мерзавец!

Отчаянным рывком Абдулали кинулся к окну, но был свален чьим-то кулаком. Все смешалось. Лампа потухла. Через минуту полуживого убийцу выволокли во двор и вслед ему выбросили его узелок. Все стихло.

13

Спустя какое-то время Абдулали пришел в себя. Попытался подняться и не смог. Ползком выбрался со двора на улицу. Полежал и, цепляясь за забор, поднялся на ноги. Постоял.

Была глухая, темная-темная ночь. Хибарка Павла, возле которой он находился, стояла на отшибе от поселка. Кричи — ни до кого не докричишься. Надо идти. Дорога в поселок одна — через кладбище. Шатаясь как пьяный, пошел и тотчас услыхал за спиной шорох чьих-то шагов. Остановился, оглянулся. Было очень темно, но он узнал того рабочего, который схватил его за шиворот. Этот не поможет. И Абдулали, ничего не сказав ему, снова пошел. Рабочий шел следом, шагах в десяти, не приближаясь и не отставая.

Вот и кладбище. Справа и слева от тропинки в темноте вырисовывались силуэты склепов и памятников. Вокруг тихо-тихо, ни малейшего ветерка, ни шума, ни шороха. И вдруг — что такое? Звон лопаты о камень! Да, так звенит лопата, когда невзначай ударяется о камень в земле. И сразу неразличимые, шепотом, голоса людей. Роют могилу? Почему ночью? Почему без фонаря?

Абдулали продолжал идти.

Шепот все ближе, все слышнее, и вот кто-то громко выругался:

— Какого черта! Два аршина — и хватит! Слишком много чести этому негодяю! Зачем рыть глубже, сгниет и так!

Другой голос возразил:

— Понадежней надо… Чтоб запаха от убийцы не было…

«Да ведь это же для меня могилу роют! — с ужасом догадался Абдулали. — О аллах!» И в ту же минуту он услышал за своей спиной голос того, кто шел следом:

— И к своей могиле на своих ногах пришел…

Тяжелый удар в голову навсегда прервал мысли гнусного человека. Его тело волоком подтащили к могиле, столкнули туда, забросали землей, а землю сровняли и покрыли толстыми пластами дерна. Как будто и не было тут могилы. Как росла трава, так и растет… Лишнюю землю тщательно подобрали и перенесли на соседнюю, свежую могилу.

Так был отомщен Мустафа.

14

Гызбест, получив разрешение от надзирателя тюрьмы, передала Усатому аге через маленькое окошечко в решетке завернутый в тряпицу каравай черного хлеба. Глазами она многозначительно показала мужу на этот каравай: дескать, не зря… И тотчас попрощалась, ушла.

Усатый ага понял. Вернувшись к себе в камеру, он разломил каравай пополам и обнаружил бумажную трубочку. Развернул. Так и есть, записка Гамида! Подписи, конечно, не было и написано печатными буквами, но, кроме Гамида, кто же мог? Эльдар малограмотен, а другие и вовсе неграмотны.

Записка коротенькая: «В три часа ночи соберитесь все в одно место».

Трудная задача! Всех заключенных членов забастовочного комитета около десятка. Удастся ли их известить? Да и как собраться всем вместе в три часа ночи? И где?

Усатый ага стал думать.

Взошла утренняя звезда. Сверкая среди облаков, она словно старалась хвастливо показать себя миру.

Духота сменилась свежестью. В тишине отчетливо чеканились по каменным плитам кованые каблуки тюремных часовых: тук, тук, тук, тук…

Позади тюрьмы, за полуразрушенной оградой, притаилась группа вооруженных людей. Несколько человек бесшумно подползли к часовому и повалили его. Он лишь коротко и глухо вскрикнул. Видно, заткнули ему рот. Один из нападавших взял винтовку часового и, прижимаясь к стене, подошел к воротам тюрьмы. Тут он прикладом оглушил второго часового, распахнул ворота и крикнул:

— За мной!

В ворота хлынуло человек двадцать. В темноте они ползком близко подобрались к воротам. Тишину разорвало еще несколько вскриков:

— Товарищи в тюрьме! К выходу!

— Да здравствуют Советы!

Голос Нины, молодой, звонкий, кричал «ура».

Во дворе тюрьмы завязались рукопашные схватки с надзирателями. Раздалось несколько выстрелов, но все обошлось благополучно, никто из нападавших не пострадал. Рабочие ворвались в караульное помещение и обезоружили внутреннюю охрану тюрьмы. Двери камер распахнулись, и заключенные хлынули во двор, а потом на улицу.

Успеху операции содействовали два подкупленных надзирателя. Нет, они не сочувствовали большевикам. Они просто хотели «подзаработать»…

Начинало светать. Горизонт полыхал зарей, как гигантским алым знаменем. Нина вынесла стул из караульного помещения, вскочила на стул и громким голосом стала читать освобожденным призыв Бакинского Совета.

— «Да здравствует революционный пролетариат и Петроградский гарнизон! Да здравствует новое, революционное государство во главе с Лениным! Да здравствует Советское государство! Ура!»

— Ура! — закричали все в один голос.

Толпа направилась к почте. Кто-то громко запел:

Вставай, проклятьем заклейменный,

Весь мир голодных и рабов!

И все горячо подхватили:

Кипит наш разум возмущенный

И в смертный бой вести готов.

Песня крепла, набирала силу, зажигала сердца, воодушевляла. И хотя было еще очень рано, из домов выходили люди, присоединялись к толпе и тоже начинали петь.

Вдали, на высокой башне Раманинского замка, впервые за шестисотлетнюю его историю вспыхнул и затрепетал на ветру красный флаг революции. Он был виден из многих сел Апшеронского полуострова. На пыльных тропинках, ответвляющихся от дороги у замка, появились новые люди. Над их головами тоже развевались красные флаги.

И откуда появилось так много людей! Они заполнили все улицы, площади, дороги. На лицах — праздничное торжество. Закопченные, узкие, убогие улицы огласились громовыми возгласами: «Да здравствует русская революция!», «Да здравствуют большевики!», «Да здравствует Ленин!» Сквозь выкрики слышались звуки музыки, раздольно и широко плыли песни.

В эти торжественные и радостные минуты Нина вспомнила Мустафу и его мечты о свободе и счастье. Пришло, пришло время, о котором так страстно мечтал Мустафа, за которое он отдал жизнь… Слезы душили Нину. «Мустафа, Мустафа… Ты немного не дожил до этого светлого дня!»

Гудки промыслов то усиливаются, то умолкают, то снова усиливаются. Они сегодня звучат не заунывно, не тоскливо, а победно, празднично. И на лицах рабочих ликование.

Вот и солнце появилось, яркое, счастливое, словно приветствовало волнующееся людское море.

Взвился красный флаг и над водохранилищем. Вокруг крана, который был всегда закрыт для народа, столпились женщины и дети с ведрами в руках. Гызбест открыла кран, и вода забила фонтаном. Весело и громко она объявила:

— Водяной дракон сбежал! Подходите, пейте вкусную воду! Пресная загульбинская вода! Набирайте кто сколько хочет, всем хватит!

По рабочему поселку двигалась огромная толпа. Нина вытерла слезы. Она шла рядом с Усатым агой, который высоко держал над головой красное знамя. Как сказочная жар-птица, оно рвалось вперед и ввысь, радостно трепетало над головами людей, звало их в неизведанное светлое будущее.

Перевел М. Шкерин

РАССКАЗЫ

ДРУЗЬЯ

Тяжелая заржавевшая дверь полутемной камеры со скрежетом приоткрылась. Усатый тюремный надзиратель — одна рука на кинжале, в другой связка ключей — бросил на узника беспокойный взгляд, быстро отступил назад и захлопнул дверь. С минуту он стоял в коридоре, прислушиваясь к тому, что происходит в камере, потом отошел, неслышно ступая.

Гордое спокойствие заключенного вызывало у надзирателя страх и недоумение. Уже в который раз, приоткрыв дверь, тюремщик заставал поэта в одной и той же позе, но не подавленность, не растерянность, а твердая решимость угадывалась в этих скрещенных на груди руках, в слегка закинутой назад голове с высоким лбом мыслителя.

«Я видел многих узников, но такого еще не встречал, — тихо пробормотал надзиратель. — Откуда в нем это спокойствие? Ведь на рассвете его должны казнить…»

О бесстрашном поэте Вагифе[6] надзиратель немало слышал и раньше, но впервые увидел его тут, в тюрьме. Мужество этого осужденного на смерть человека в кандалах и наручниках и пугало, и вызывало невольное уважение.

Силясь освободиться от тревожного чувства, надзиратель прошелся несколько раз по коридору, заглянул к другим арестованным, но не выдержал и вновь остановился у камеры Вагифа. Он не решился вторично отпереть дверь и прильнул глазом к небольшому проему, заделанному чугунной решеткой.

Вагиф все так же стоял посреди тесной камеры и, глядя невидящим взором спокойных глаз, произносил какие-то слова, то очень тихо, то громче. Голос его был так мелодичен, слова лились так плавно, что казалось, будто он не говорит, а поет.

Не обращавший раньше внимания на надзирателя, сейчас Вагиф резко обернулся к двери и спросил насмешливо:

— Что тебе нужно? Или ты спешишь первым принести мне новые вести?

Надзиратель отшатнулся было, вспугнутый вопросом, но взгляд Вагифа, исполненный гнева и презрения, пригвоздил его к месту.

— Что за новая весть? Приговор нашего могущественного шаха окончателен, — пробормотал надзиратель и, в досаде на собственную неуверенность, зло добавил: — Завтра в это время ты уже покинешь светлый мир. Но могучий шах проявил великодушие: голова твоя будет водружена на самой вершине башни, сложенной в Шуше из человечьих черепов.

Эти зловещие слова вызвали у поэта лишь горькую ироническую усмешку.

— Не берись предсказывать, — сорвалось с его уст.

— А ты что, сомневаешься в этом?

— Да, сомневаюсь. И в тебе, и в твоем шахе, и в его приговоре.

— Знай, что воле шаха никто и никогда не смел перечить!

— У жизни свои законы. Земля моего родного края не однажды разверзалась под ногами тиранов, поглотит она и твоего шаха.

От ужаса надзиратель прикрыл глаза.

— Теперь я понимаю, — заговорил он тихо. — Наверно, ты из-за своего языка и страдаешь. Если бы ты пал к ногам шаха и молил простить вину, он облегчил бы тебе наказание.

— Разве ты знаешь, в чем моя вина?

— Конечно, знаю. Ты был визирем[7] Ибрагим-хана и советовал ему, подобно грузинам, принять опеку России. Ты даже ездил вместе с другими к генералу Зубову, и русский царь подарил тебе украшенный драгоценными камнями посох. Такие подарки не дают понапрасну. Мог ли простить такое наш могущественный шах?

— Шах — злодей, палач. Земля давно горит под его ногами, — перебил Вагиф. — Он пленник народа, и ему не уйти от народной мести. А у меня найдутся верные друзья, которые придут мне на помощь в этот тяжкий час.

— Замолчи! Ты узник и не смеешь разговаривать!

— Говорю тебе, узник не я, а шах. А вот ты кто?

Надзиратель не нашелся что ответить. Испуганно огляделся по сторонам — не подслушивают ли их. Увидев, что в коридоре никого нет, вздохнул с облегчением и поспешно отошел прочь от двери.

И Вагиф отошел в глубь камеры. Он опустился на железное сиденье, приделанное к стене, охватил голову ладонями и погрузился в глубокое раздумье.

В памяти его мгновенно ожили пленительные картины родной Шуши: заснеженные горные вершины; долины, по которым мчатся быстроногие джейраны; бархатные луга; реки, змеями вьющиеся меж холмов…

Поэту казалось, будто слух его ловит нежное журчание родников, голоса перекликающихся чабанов, пение ашугов. Он словно ощутил теплое дыхание обогретого весенними лучами ветра.

Доведется ли ему вновь увидеть родные места, обнять сына Алибека, встретиться с близкими людьми и самым дорогим из них, поверенным всех тайн — поэтом Видади[8]? Доведется ли им, как прежде, усевшись рядом, состязаться в искусстве стихосложения? Он стал повторять мысленно, потом вслух стихи своего друга, которые казались ему сверкающими в воздухе молниями. Счастливое состязание, когда и гордишься, и любуешься соперником, и в то же время готов жизни не пожалеть, чтобы победить его!

Вагиф на какой-то миг забыл, что находится в темнице. Ему представилось, что они с Видади и в самом деле сидят рядом на берегу Куры: легкий ветерок, шепчущиеся листья, звонкоголосый родник — все вторит музыке слов.

Неужели он лишится этого навсегда?

Как знать, бывает, что спасение запаздывает всего лишь на несколько секунд, и рука, протянутая для помощи, повисает в воздухе.

«Ну что ж, умирая, по крайней мере не буду испытывать угрызений совести, — подумал Вагиф. — В жизни я старался, насколько мог, исполнить человеческий свой долг: нуждающимся не отказывал в помощи, никому не причинил несправедливого зла. Страдания народа были и моими страданиями, его радости — моими радостями».

Самыми счастливыми для Вагифа были дни, проведенные с Видади. Он припомнил, как однажды во время праздника Новруз-байрама предложил другу: «Пойдем прогуляемся по городу и зажжем свет для тех, у кого в доме в этот праздничный вечер не будет огня».

Взяв с собой по узелку гостинцев, друзья отправились в квартал бедняков. Они постучались в дверь самой бедной хижины и вошли. Хозяева тепло и почтительно приветствовали нежданных гостей, оказавших им уважение в этот праздничный вечер. Однако за улыбками пряталось недоумение: ведь этот праздник принято проводить у родного очага, в кругу своей семьи…

Некоторое время гости сидели молча, разглядывая комнату, сырую, с низким потолком и узким окном, слабо освещенную свечой, которая стояла на вделанной в стену металлической решетке. На стене висел необычайной красоты ковер. Посреди аккуратно прибранной, но полупустой комнаты на полу был постелен простой палас, и на нем стоял большой медный поднос — он был пуст, по краям — незажженные свечи; обычай не позволял зажечь огонь, который не мог осветить хотя бы скромный, но праздничный ужин.

Вагиф бросил на Видади взгляд, полный грусти. Невольно вспомнилось собственное прошлое — тяжелые дни детства, дни бедности и нужды.

Люди вязнут в сластях и сахаре,

А у нас и сухого кизила нет…

Видади молчал. Вагиф бережно взял у него из рук узелки с угощением, подошел к подносу и высыпал из него сладости. Он попросил у хозяина огня, зажег одну за другой свечи и вернулся на место. Друзья с улыбкой переглянулись. Так радостно было смотреть на загоревшиеся восторгом личики детей. В бедную хижину пришел настоящий праздник, с угощением, с веселыми танцующими огнями.

Поздравив хозяев с праздником, гости поднялись. Вагиф взял на руки подбежавшего к нему худенького, бледного мальчугана, прижал к себе на мгновение и направился к двери. Но Видади удержал его за руку, подвел к висевшему на стене ковру. Указывая на тончайшие переплетения сложного узора, Видади произнес восхищенно:

«Как велико народное искусство! Как раскрывается здесь душа человека, стремящегося к прекрасному!»

— Да, он велик, народ, наш народ, — несколько раз повторил Вагиф, и слова эти гулко прозвучали под низкими сводами камеры.

В окошко постучали — видно, голос поэта потревожил надзирателя. Но Вагиф, казалось, не слышал этого сердитого торопливого стука. Он чувствовал себя счастливым. Может ли бояться смерти человек, кровно связанный с народом, имеющий такого друга, как Видади? Никогда!

Будто вспомнив нечто важное, Вагиф быстрыми шагами подошел к окошку, постучал по чугунным прутьям и, увидев надзирателя, спросил:

— Может, теперь сообщишь мне новости?

— Замолчи! Я не понимаю, чего ты хочешь?

Надзиратель, впадавший всякий раз при этом вопросе поэта в состояние мрачной тревоги, отступил в глубь коридора.

Но в тот же вечер до камеры Вагифа донеслись шум и оглушительные крики. В тюремном коридоре послышались топот, глухие испуганные возгласы. Ворота тюрьмы сотрясались от ударов десятков сильных рук.

Вагиф припал к окошку, прислушался. Среди беспорядочного шума, говора, сердитых выкриков он ничего не мог разобрать. Несколько минут он стоял неподвижно, прислонившись к стене. Затем, будто приняв решение встретить смерть лицом к лицу, поднял голову, расправил плечи и опять шагнул к двери камеры.

Шум и грохот усиливались. Вагиф снова напряженно прислушался. До него донесся глухо, но отчетливо прозвучавший голос:

— Отворяйте двери, противиться бесполезно! Каджар[9] убит! Освободите Вагифа!

— Если хоть один волос упадет с головы нашего поэта, мы сдерем с вас шкуру! — крикнул другой.

Вагиф понял, что тюрьма окружена и под ее стенами идет яростное сражение.

Перед людской лавиной дрогнули чугунные ворота, настежь распахнулись тяжелые створки. Поток людей хлынул внутрь. Впереди всех бежал Видади. Надзиратель, торопливо кланяясь, отпер камеру Вагифа и швырнул на пол связку ключей. Никто не заметил, как он исчез, растворился в толпе.

Друзья обнялись.

— Аллах даровал нам тебя вновь, слава ему! — воскликнул Видади.

— Слава народу! — дрогнувшим голосом произнес Вагиф.

Толпа вместе с освобожденными узниками выплеснулась на улицу. Бурлила, клокотала возбужденная улица. Вооруженные люди почтительно приветствовали двух своих поэтов — Вагифа и Видади. Лица светились радостью и победным торжеством.

Из уст в уста передавались слова, которые произнес Вагиф, обращаясь к другу:

На круговращение судеб земных,

Видади, взгляни!

В тот же вечер Видади принес Вагифу сбереженный им украшенный драгоценностями посох…

Но, пожалуй, во сто крат дороже драгоценного посоха стихи поэта, которые сберег в своей памяти азербайджанский народ.

1956

Перевела О. Романченко

БУКЕТ РОЗ

Мирза Джалил[10] сидел за столом и читал письмо, которое ему только что принес посыльный: «Я видел твою дурацкую писанину и хочу сказать тебе, что ты пустозвон. Перестань издеваться над честными мусульманами. Если ты и впредь станешь писать такие же глупости, я возьму старый маузер, доберусь на фаэтоне из селения Касу́м-Кенд до станции Билиджи́, а оттуда приеду прямо в Тифлис. Зайду к тебе и скажу: «Салам алейкум». Выну из кармана маузер и не торопясь всажу в тебя обе пули, которые давно уже храню. Потом, если удастся, скроюсь. Если же нет… Когда пристав поведет меня по улицам, тифлисские мусульмане будут спрашивать: «Что натворил этот безумец? Откуда он родом?» Им ответят: «Он заставил плакать мать Моллы Насреддина» Слова эти станут для меня лучшей наградой.

Лезгинский Касум-Кенд».

Ни тени тревоги или смятения не отразилось на лице Мирзы Джалила, привыкшего к непрерывным угрозам и клевете. Отбросив письмо, он лишь подумал с горькой усмешкой: «Нашли чем пугать! Убийством. Детей запугивают ведьмой, а меня — смертью».

Мирза Джалил и раньше предполагал, что последние его статьи вызовут яростный гнев фанатичного духовенства и всех сторонников старого. Напечатанные в журнале «Молла Насреддин», они призывали к раскрепощению азербайджанских женщин и потому не могли не вызвать откликов. Религия, семейный уклад, отсталость, даже сила привычки — все это делало женщину рабой в семье родителей и в семье мужа.

Мирза Джалил, будто ему стало душно в комнате, распахнул окно и выглянул на улицу. Оттуда ворвался многоголосый говор, смех, цокот лошадиных копыт по мостовой. Нарядно разукрашенные фаэтоны, покачиваясь, катили мимо окон.

Летний вечер был прекрасен, и доносившаяся откуда-то негромкая музыка, казалось, была рождена самой природой, этим теплым, ласковым ветром.

Но тут Мирза Джалил заметил человека в высокой папахе, который не спеша прохаживался по тротуару. Это был один из самых отъявленных бандитов — кочи, как они себя называли, преданный холуй всех тех, кто хорошо оплачивал самые сомнительные услуги.

«Что ему понадобилось тут, в Тифлисе? — неприязненно подумал Мирза Джалил. — Уж не за мной ли следит? А может, он приехал не один?»

Сразу вспомнив только что полученное угрожающее письмо, Мирза Джалил прикрыл окно, сел за стол и задумался.

Немало таких трудных минут приходилось переживать ему, но никто не видел, чтобы он пал духом, либо потерял самообладание. Он умел держать себя в руках, а между тем в сердце пылала ненависть к прогуливающемуся под окнами мерзавцу. Казалось, она все росла, эта зловещая фигура с громадными ручищами, с тупым, угрюмым взглядом из-под надвинутой на глаза папахи. Мирзе Джалилу представилось, как этот самый кочи вместе с другими подобными ему бьет нагайкой и гонит куда-то женщин, осмелившихся сбросить чадру. Женщины кричат, падают, но поднимаются снова, отбиваются камнями. Люди, которые видят эту страшную сцену, жалеют женщин, но подойти боятся…

Нет, нет, прочь от этой страшной картины! Перед мысленным взором уже возникает другая картина, рожденная пылким воображением творца, умеющего заглянуть в будущее.

Солнечный день. Небо в ярко-красных отблесках. И природа, и люди будто одеты в свадебный наряд. Гремит музыка, победная, торжествующая, поют люди.

А вдали высятся трубы фабрик и заводов, настежь распахнуты двери школ, клубов, библиотек, музеев. Народу так много, что буквально яблоку негде упасть, и в этой оживленной толпе — женщины, девушки. Одни с книгами и тетрадями идут на занятия, другие спешат на работу к заводам и фабрикам. Среди женщин есть композиторы, врачи, художницы, рабочие, ученые, инженеры. Они свободны, никто больше не смеет занести над ними нагайку. Как прекрасна жизнь! Значит, не пропали даром годы борьбы. Пролитая кровь расцвела пышными цветами счастья… И в своей статье Мирза Джалил предсказывал великое будущее женщин, которые найдут достойное поприще для применения своих умственных и душевных сил.

Стук в дверь прервал мысли Мирзы Джалила. Он поднялся, провел рукой по лбу, пригладил волосы. У самой двери остановился, прислушался. Может быть, ему лишь показалось, что кто-то стучал? Или это хочет напомнить о себе тот, кто прохаживался под окнами? Придется открыть — будет хуже, если он начнет ломать дверь. «Но разве допустят такое мои грузинские друзья и соседи? — подумал Мирза Джалил. — Ведь я не одинок».

— Кто там?

— Отворите, пожалуйста! — послышался женский голос.

Мирза Джалил с недоумением открыл дверь.

— Можно войти?

— Добро пожаловать!

В комнату вошли женщина средних лет с умным, спокойным лицом и оживленная, несколько сконфуженная девушка с букетом роз в руках.

Волнение Мирзы Джалила сразу как рукой сняло. Он радушно предложил посетительницам сесть, стараясь не показать, что приход их привел его поначалу в замешательство. Он не сразу нашелся, с чего начать разговор, и тогда девушка, смело и доверчиво глядя ему в лицо, заговорила первая:

— От души благодарим вас. Ваша статья «Армянские и мусульманские женщины», которая напечатана в журнале «Молла Насреддин», очень-очень нужна всем нам. Знали бы вы, с каким восторгом встретили ее наши женщины! Наверно, сегодня представительницы армянок и грузинок тоже придут благодарить вас. Они готовы бороться вместе с нами, женщинами Азербайджана, которым пока что труднее всего. Эта статья поможет женщинам всего Востока отстаивать свою свободу. Мы знаем, вам угрожают, вас пытаются запугать, но мы слышали и о вашем бесстрашии. Поверьте, друзей у вас больше, чем врагов…

С этими словами она осторожно положила яркий букет роз на стол Мирзы Джалила.

Так вошла в его жизнь та, что навсегда стала ему верной подругой в беде и в радости: Гамида-ханым.

1956

Перевела О. Романченко

ГЛОТОК ВОДЫ

…Я шел по щербатой пригородной дороге. То и дело мимо меня проносились грузовики, оставляя густой шлейф пыли. Отирая со лба пот, я машинально провожал взглядом летящие МАЗы и ЗИЛы, но, как назло, кабины были заняты, а трястись в кузове на такой дороге не хотелось.

Вот и сейчас мимо меня пронесся рычащий грузовик. Рядом с водителем сидел уже немолодой человек. На мгновение профиль его показался мне знакомым. Словно вспышка молнии озарила мою память…

Да, нас мучили жажда и голод. Вагон был набит до отказа, иголке некуда было упасть. Во рту пересохло. Красный туман застилал мне глаза, и я уже никого и ничего не видел. Но вот состав, скрежеща, остановился. Духота стала еще невыносимей. И вдруг сквозь замутненное сознание до меня донесся звон жести.

Две украинки, совсем юные девчата, поднесли к вагону ведра с водой.

Вода! Она сверкала на солнце, переливалась, манила!

Что поднялось в вагоне! Пленные, привязав к искореженным консервным банкам или к горлышку бутылки бечевку, опускали их вдоль вагонной стены, кое-как зачерпывали сияющую серебром воду и припадали иссохшими ртами к ней.

Но не всем доставался глоток воды. Везло только тем, кто хоть немного сил сохранил, да тем, кто был повыше ростом. А я еле доставал до зарешеченных окон нашей тюрьмы.

Моему товарищу по несчастью повезло. Бала́ Али́ был сильнее меня, а главное, на две головы выше. Вот он бережно подтянул к себе наполовину расплеснутую грязную консервную банку и, закрыв глаза, припал к ней. Я смотрел на его громадный движущийся кадык, на стекающие по горлу капли и еле шевелил запекшимися губами.

Бала Али открыл глаза и встретил мой взгляд… И тогда он с трудом оторвался от своей банки и хрипло сказал:

— На, пей…

Спазм сжал мне горло. Я пил воду — самый драгоценный подарок товарища, она была удивительно хороша, эта днепровская вода. И не так уж много было ее, но она и впрямь вернула мне жизнь, вернула веру в нее…

А мой друг по несчастью смотрел на меня глубокими, часто мигающими глазами.

Потом на перроне послышались резкие голоса:

— Шнель, шнель!

Это конвойные прогоняли украинских девчат.

Поезд двинулся в неизвестное.

Много горя и страданий перенес я на этом пути. С Бала Али мне пришлось расстаться: нас отправили в разные места.

И вот теперь, много лет спустя, на жаркой пригородной дороге мне показалось, что человек, сидевший рядом с водителем, похож на моего старого товарища. Да что там — похож! Ей-богу, это Бала Али!

Постой, но я же давным-давно забыл фамилию человека, спасшего меня от верной смерти. Но это он, черт возьми!

И я стал восстанавливать в памяти лицо Бала Али. Роста-то он был высоченного, а голова небольшая, волосы ежиком, на правой щеке бородавка. Долговязый парень, любивший соленое слово и шутку, он и в страшном немецком плену ухитрялся сохранять добродушие.

Человек, сидевший в кабине машины, был в рабочей одежде. Или он грузчик?

Как же я не бросился за машиной, не крикнул? На меня словно нашло какое-то оцепенение. Впрочем, я почти тут же побежал за грузовиком, но того и след простыл…

Я должен найти этого человека. Обязательно. Но как? Фамилии его я не помню, места и года рождения не знаю. Адресный стол тут не поможет. В громадном многолюдном городе мне мог помочь лишь счастливый случай.

И меня охватило острое чувство потери и сожаления. Казалось, что встреча с ним принесет мне то же ощущение счастья, как и тогда, когда я пил воду, которую он отдал мне.

…Шли годы. Я не встречал Бала Али. Мы, может, жили в одном городе, и у меня вошло в привычку оглядываться, когда на улице я встречал людей очень высокого роста.

В этом году январь оказался необычайно холодным. Снежная вьюга мела с непостижимым для южного города постоянством. Мороз. Гололед. Из всех видов транспорта только метро работало без перебоев. Мне пришлось значительно изменить свой маршрут и ездить на метро, иначе я бы систематически опаздывал на работу.

Метро в эти морозные дни работало с необычайной нагрузкой. Как-то я вышел из вагона и, спеша к эскалатору, увидел впереди высокого человека, и мне вновь показалось, что это мой Бала Али. Я рванулся к нему, но, увы, толпа разъединила нас, и я потерял его из виду. Толкнув одного, другого и получив в ответ несколько чувствительных толчков, я поднялся по эскалатору, вышел на проспект, но и тут была тьма народу. Правда, я заметил на Бала Али большую черную папаху. Это был неплохой ориентир. И все-таки он исчез.

Опять меня охватило чувство потери и разочарования.

И вдруг, слава богу, далеко, на противоположной стороне проспекта, я заметил знакомую черную папаху.

Я кинулся к переходу, но вспыхнул красный свет, поток машин закрыл от меня заветную папаху. Я стоял, дрожа от нетерпения, проклиная строгие правила уличного движения.

А машины следовали одна за другой, будто четки, нанизанные на нитку. Наконец-то можно переходить.

Я побежал. Мне стало жарко, я уже не боялся опоздать на работу или простудиться — ведь такой случай едва ли повторится. С того дня, как я увидел друга в кабине, на пригородной дороге, прошло без малого лет пять! Два раза я падал и поднимался, облепленный снегом, на потеху мальчишкам.

Я успел заметить, что Бала Али свернул к большому заснеженному дому, и, боясь окончательно потерять его, во все горло заорал:

— Эй, Бала Али, стой, погоди!

Прохожий, шедший позади него, оглянулся и, проследив за моим отчаянным взглядом, остановил человека в папахе. Тот обернулся ко мне.

Я с облегчением вздохнул, потирая ушибленное колено.

Конечно, это был мой товарищ. Это был Бала Али. Он не спеша подошел ко мне и с недоумением спросил:

— Ты меня?

— Тебя, Бала Али, тебя! — выкрикнул я взволнованно. — Наконец-то!

— Я Бала Али. Но я тебя не знаю, дорогой. Ты, видно, ошибся…

— Ошибся? — возмутился я. — Ты в концлагере был?

Что-то изменилось в лице Бала Али.

— Ну, был. А в чем дело?

— Не узнаешь меня?

— Нет, не узнаю.

— Так я же…

— Погоди, — перебил он меня. — Тут не место для разговора. Видишь, люди собираются. Пойдем-ка ко мне домой, там поговорим…

Мы поднялись на второй этаж заснеженного дома.

Бала Али помог мне снять пальто, усадил за стол:

— Отдышись сперва, а то ты, извини, как паровоз пыхтишь.

И усмехнулся.

Клянусь, он сразу помолодел. Передо мной был прежний Бала Али, только с седым ежиком, да бородавка на щеке стала больше.

— Ты извини меня, дорогой. Много лет прошло, много воды утекло, поневоле кое-кого забудешь.

— Воды, говоришь, много утекло? Я, к слову, про воду тебе и напомню. Забыл, как нас в вагоне везли в Германию, как мы умирали от жажды, как ты дал мне напиться из твоей консервной банки? Эх ты…

Бала Али с просиявшим лицом вскочил и обнял меня:

— Вспомнил, вспомнил! Только ты тогда в очках был…

— Верно. Тогда я был близорук, а теперь наоборот, дальнозоркий. Что поделаешь — старость.

— Нет, дорогой, ты гораздо моложе меня.

— Почему ты так думаешь?

— Потому, что у тебя память молодая, а я… Ну, ладно, ты лучше расскажи, что с тобой было после того, как нас разлучили?

— Что было? Или забыл, как к нам в лагерь пришли эсэсовцы? Здоровых и крепких в одну сторону, меня с другими слабосильными — в другую…

— Это-то я хорошо помню, — вздохнул Бала Али. — Знаешь что, дорогой, давай не будем вспоминать об этом, слишком много тяжелого и страшного было. Лучше послушай, как мне повезло: я ведь убежал из лагеря, долго скитался, а потом попал к партизанам. Спасибо Мехти́.

— Ты говоришь о Мехти Гусе́йн-заде́?

Я смотрел на него во все глаза.

— Подумать только, ведь и мне через некоторое время удалось бежать с его помощью, и я партизанил. Как же мы не встретились друг с другом? Ты в каком отряде был?

— В отряде имени Гарибальди.

— А я в бригаде Бозовишка…

…Мы пили чай и говорили о превратностях нашей военной судьбы, и я вовсе забыл, что мне надо на службу. Я только думал о том, что наконец-то Бала Али воскрес для меня, что у меня будет еще один добрый друг, с которым связано так много, что я буду в праздники приглашать его в гости — ведь что может быть лучше человеческого общения!

Но, когда я узнал, что Бала Али простой рабочий на заводе, мне, откровенно говоря, стало обидно за него и захотелось оказать ему добрую услугу.

— А что, если я помогу тебе устроиться на место получше?

— Не надо.

— Но я… Но мне хочется как-то отблагодарить тебя. Ведь ты тогда, может быть, спас меня от смерти.

Бала Али насупился:

— Отблагодарить… за глоток воды? Я тогда не думал о благодарности. И ты, наверно, так сделал бы, или ты забыл тех украинских девчат?.. Знаешь, что я тебе скажу? То, что ты в такую метель, в такой снегопад бежал за мной, то, что ты столько лет стремился к этой встрече, искал меня, — это и есть твоя благодарность!..

Перевел А. Плавник

ДОБРЫЙ ПУТЬ

От своего друга Павла из города Ромны получил Паша́ такое письмо: «Почти четверть века мы переписываемся, а ни разу не повидались. Нехорошо это, Паша. Раньше мы были людьми занятыми, а теперь, слава богу, оба пенсионеры. Свободное время имеется и у меня, и у тебя. Прошу тебя, приезжай, погостишь, потолкуем, отведем душу…»

Паша, высокий, костистый старик, отложил письмо, снял очки, протер их, надел и продолжал чтение: «Сам знаешь, когда ты был здесь, ромнинские скважины можно было по пальцам пересчитать. Приезжай, погляди, какая теперь тут красота, какие промыслы — сердце не нарадуется. А ведь как-никак ты один из первых открывал тут нефть. Опять же, и сражался ты тут, и немало горя повидал, и геройство свое показал. Тебя, Паша, помнят в Ромнах. Приезжай…»

Паша отпил из стакана глоток остывшего чая, перечел последнюю фразу: «А мои дела хороши. Как и ты, я вырастил своих детей, поставил на ноги. У каждого своя семья, живут дружно. Вот только без дела сидеть не могу, занялся садоводством. Такой сад разбил — приедешь, полюбуешься…»

«А в самом деле, почему бы не поехать, — подумал Паша. — Прав Павел. Поеду, повидаюсь с другом, проветрюсь…»

Город Ромны был очень дорог потомственному нефтянику Паше. Еще до войны его послали на помощь украинским бурильщикам, начавшим разведку нефти. Павел работал вместе с ними, у них завязалась крепкая дружба.

А потом грянула война, фашисты захватили Ромны, и Паша, не успевший эвакуироваться, оказался в тылу врага. Наступили тяжелейшие дни. Паша чудом спасся от гестаповцев, скитался долгое время по окрестным деревням, оборванный и полуголодный. Потом судьба улыбнулась ему: он попал в один из действовавших недалеко от города партизанских отрядов.

Нефтяник стал партизаном. И воевал он не хуже, чем работал… Много воды утекло с той поры, но Паша не мог забыть тех лет и города, с которым так много было связано хорошего и горького.

Годы труда и годы сражений оставили в душе неизгладимый след.

Павел принял Пашу радушно, по-братски. Встреча душевно обрадовала старых друзей, они как бы помолодели.

Павел водил гостя по нефтяным промыслам, и тот диву давался: небольшие разведывательные участки, где он когда-то работал, превратились в громадные, отлично оснащенные промыслы. Ромны стали родиной украинской нефти, и Паша на мгновение почувствовал себя садовником, некогда посадившим тонкие саженцы и вдруг увидевшим чудесный сад.

Он приехал к Павлу недельки на две, но задержался здесь дольше. Целыми днями копались старики в саду, вспоминали прошлое.

Сад у Павла был действительно замечательный.

— Отлично ты поступил, занявшись садоводством. Клянусь, завидую. Вернусь домой, обязательно последую твоему примеру. У тебя, брат, деревца как вышки, честное слово!

Павел радовался похвале друга. Он был лет на пять моложе Паши, не так смугл и широкоплеч, но на здоровье не жаловался.

В саду Паша подружился со школьниками. Каждый день они окружали его шумной стайкой, помогали окучивать грядки и расспрашивали, без конца расспрашивали про Баку и, главное, о том, как дедушка Паша партизанил в их крае. Гость вспоминал случаи из партизанской жизни, и ребята слушали как завороженные.

А спустя несколько дней Пашу пригласили в районный клуб поделиться своими воспоминаниями. Но Паша наотрез отказался от приглашения, ссылаясь на недомогание.

Павел никак не мог одобрить такого поступка:

— Обидел ты моих земляков, Паша!

— Никого я обижать не хотел. Сам подумай: за труд меня щедро наградили. А за войну? Буду я сидеть в клубе рядом с людьми, у которых вся грудь в орденах, буду рассказывать, как воевал, а у меня ни ордена, ни медали… Какой, подумают люди, ты герой, если боевой награды не заслужил? Знал бы я, что дело примет такой оборот, я бы и ребятам ничего не говорил, а то, чего доброго, и они засомневаются…

— Это уж ты загнул, Паша, — с укоризной заметил Павел. — Многие в городе знают о твоих партизанских подвигах, в городском музее даже твой портрет висит. Если бы ты поискал боевых друзей, они бы подтвердили твои слова… А лучше всего в военный комиссариат обратиться.

— Не затем я сюда приехал, чтобы в семьдесят лет ордена выпрашивать, — сердито сказал Паша.

— Послушай, но бывают же случаи, когда солдат не получил кровью заработанную награду…

Паша ничего не ответил.

Он по-прежнему собирал вокруг себя ребят, рассказывал им, как бурятся нефтяные скважины. Но мальчишек интересовала война, и они покоя не давали старику своими вопросами. А один, самый маленький и юркий, белобрысый мальчишка с желтыми веснушками на носу, вдруг спросил:

— Дедушка, а где ваши ордена?

— Нет их у меня, сынок.

— Не может быть, дедушка. Вы же воевали!

«Вот до чего дошло, — с горечью подумал Паша. — Может, хотя бы для того, чтобы ребятам доставить радость, пойти в военкомат?»

И через день-два старый партизан пошел к военкому и обо всем ему рассказал…

Паша решил задержаться в Ромнах — может, удастся что-нибудь выяснить.

А школьники никак успокоиться не могли. Как-то пришел к нему в сад со своими друзьями тот самый малыш с веснушками на носу:

— Дедушка Паша, а мы всем классом решили в Москву написать, чтобы вам награду дали.

— Какую награду, сынок?

— Чтобы вам орден дали, дедушка.

Паша поднял малыша на руки:

— Так, значит, вы верите тому, что я вам рассказывал?

— Конечно, верим! — хором ответили ребята.

— Раз вы мне верите, я поведу вас туда, где был партизанский бой. Пойдете со мной вон на ту горку, у лесной опушки?

— Пойдем, дедушка!

— Завтра воскресенье. Приходите-ка сюда утром пораньше…

В погожее утро Паша, постукивая суковатой палкой, повел ребят к лесной опушке. Он шел легко, не напрягаясь. Казалось, воспоминания боевых лет придавали ему силы. Дети шли за ним цепочкой.

Они поднялись на большой холм, и здесь Паша остановился. Нежарко грело утреннее солнце. Вокруг расстилался безбрежный простор, серебрились верхушки берез, и ясная тишина — тишина мира и плодородия — плыла над зеленым полем и неподвижным лесом.

Ребята невольно притихли.

Паша поднялся выше, к громадному камню, нависшему над холмом, и стал что-то нащупывать в высокой траве.

Ребята, затаив дыхание, следили за каждым его движением.

И вдруг его рука дрогнула, ее обжег холод старого заржавленного железа.

Паша стал раскапывать мягкую почву, ребята энергично помогали ему. Наконец они вытащили весь покрытый ржавчиной немецкий автомат, вернее, то, что осталось от автомата. Диск был продырявлен.

— Об этом автомате я вам рассказывал, ребята. Я отнял его у фашиста и стрелял из этого оружия, пока не кончились патроны. А потом автомат мне пришлось зарыть, потому что я должен был идти в разведку, в тыл врага…

— Дедушка Паша, отдайте нам этот автомат. Мы в школе организовали военно-исторический музей.

Паша вернулся в Баку.

Через месяца полтора он получил письмо от Павла.

Паша, по привычке не торопясь, протер свои очки и стал читать. Павел писал: «Ты себе не представляешь, какую деятельность развернули твои ребята. Оказывается, они написали письмо в Министерство обороны. Так-то. Честное слово, все обошлось без меня. Им удалось отыскать бывшего командира партизанского отряда Шашурина. Он тебя хорошо помнит. Оказывается, когда-то в штабе какой-то дурак-писарь до неузнаваемости переиначил твою фамилию. Вот в результате такой, так сказать, технической ошибки и не посылали тебе твоих боевых наград. А еще могу тебе сообщить, что ромнинский горсовет решил присвоить тебе звание почетного гражданина нашего города. Думаю, что ты вполне заслужил это, дорогой друг…»

Паша перечитал письмо Павла и надолго задумался. Он видел перед собой оживленные и пытливые ребячьи лица, слышал их звонкие голоса.

И тут же, не откладывая дела в долгий ящик, написал Павлу ответ: «Теперь твоя очередь приехать ко мне. Не думай оттягивать поездку, хоть на недельку расстанься со своим садом. Знаешь, как у нас в народе говорят? «Приезд друга — праздник!»…

1968

Перевел А. Плавник

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Шаны́ — сорт винограда. По техническим причинам разрядка заменена болдом (Прим. верстальщика)

2

Праздник Новру́за — национальный праздник весны.

3

М. Азизбе́ков — видный революционер, один из 26 бакинских комиссаров.

4

Уски́ — один из предпраздничных вечеров.

5

Турна́ — плеть.

6

Ваги́ф Молла́ Пана́х (1717–1797) — азербайджанский поэт.

7

Визи́рь — министр.

8

Видади́ Молла́ Вели́ (1709–1809) — азербайджанский поэт-лирик.

9

Ага́ Мохамме́д хан Каджа́р — иранский шах.

10

Мирза́ Джали́л Мамедкули-заде́ (1866–1932) — знаменитый азербайджанский сатирик.

Content

СУЛЕЙМАН ВЕЛИЕВ
БУКЕТ РОЗ
ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ

ПОВЕСТИ

КУЛИК

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

УСАТЫЙ АГА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

РАССКАЗЫ

ДРУЗЬЯ

БУКЕТ РОЗ

ГЛОТОК ВОДЫ

ДОБРЫЙ ПУТЬ

Примечания