Сиро Алегрия

В БОЛЬШОМ ЧУЖДОМ МИРЕ

Э. Брагинская. В Америке есть индейцы

«Известно, что Габриэла Мистраль, находясь в Риме, обратилась к папе римскому… с просьбой включить в энциклику слоза о необходимости более гуманного обращения с индейцами, и прежде всего с индейцами Перу. Трагическая участь бедных инков разрывала сердце нашей соотечественницы. Его святейшество выслушал Габриэлу с большим удивлением. «Разве она не ошибается? Неужели в Америке еще есть индейцы?» Об этой, более чем странной, беседе рассказал в одной из своих статей Пабло Неруда, великий чилийский поэт.

Вопрос, заданный папой римским, который призван печься о судьбе христиан на всех континентах, свидетельствует о его редкой иелюбозпателыюсти Он свидетельствует еще и о том, что в совсем недавние времена Европа мало что знала о далекой Америке. Но есть в этом вопросе и своя невольная логика, своя страшная правда.

К тому моменту, когда на территории Перу появились солдаты Франсиско Писарро, там было свыше десяти миллионов индейцев. Франсиско Писарро понял, что стал завоевателем сказочно богатой страны «Тиуантинсуйо», однако ему не дано было попять, что главное богатство любого государства — люди. С приходом испанских конкистадоров, с середины XV века, началось систематическое истребление индейцев, а спустя три столетия от десяти миллионов остался один. Один миллион нищих, смиренных, замолкших индейцев, покорных господской воле и господскому произволу.

Ученые, политики, юристы, литераторы, словом, люди, наделенные гражданской совестью и страстью, посвятили исторической судьбе индейцев не один десяток книг и исследований, не один десяток съездов, встреч и конгрессов на региональном, континентальном и национальном уровнях, где сталкивались, противоборствовали, сближались концепции, оценки и выводы. Спорили о многом, но в одном все были едины — судьба индейцев трагична.

Опьяненные сравнительной легкостью победы над мудрыми и простодушными индейцами, испанские конкистадоры мало заботились о будущем покоренной страны. Инки были для них варварами, иноверцами, врагами, а главное — даровой рабочей силой. В процессе колонизации Перу, чуть ли не с первых ее шагов, противопоставление «победитель и побежденный», «белый и индеец» получило конкретный исторический и социальный смысл: «хозяин и раб», «ушетатель и угнетенный».

Испанский колонизатор, уверовавший в принцип: «Все, что можно охватить глазом, — мое», безнаказанно сгонял с земель индейцев, которые уходили в горы, прячась от пули, шпаги и кнута. Испанский колонизатор, одержимый жаждой богатства, насильно загонял индейцев в рудники, где они гибли сотнями и тысячами от непосильной работы. «Репартимьенто», «мита», «энкомепдеро» [1]—вот те слова, что стали символами колониальной эпохи Перу.

Да и католический крест, вытеснивший эмблему солнца верховного божества инков, учил индейцев смирению и послушанию, обещая им царство на небесах. Ведь испанская конкиста — не только завоевание земли. Это крестовый поход, расчищавший путь к духовному завоеванию народа.

Потомки тех, кто шпагой и крестом покорил могущественное государство инков, начали в XIX веке освободительную войну против испанского господства. 1821 год стал годом провозглашения независимости Перу, годом, когда в Лиме был свергнут последний испанский вице-король Хосе де ла Серна.

Наступила новая эпоха перуанской истории. Эпоха военных правительств и борьбы за власть. Эпоха каудильо-креолов и каудильо-метисов, эпоха безуспешных попыток обуздать произвол перуанских латифундистов. Эпоха иностранных займов, строительства железных дорог, военных конфликтов и кровопролитной войны с Чили.

Перуанская республика, созданная и основанная на риторических лозунгах и концепциях европейского либерализма, не смогла применить эти принципы к перуанской действительности. Они оказались не по времени и не по духу феодальному Перу. Индейцы ничего не получили от республики, у них по-прежнему были хозяева, а они по-прежнему были рабами. Латифундисты и предприниматели не только легко обходили новые законы и распоряжения, изданные, казалось бы, в защиту принципов справедливости, но и научились пользоваться этими законами для укрепления своей безраздельной власти в стране.

Один из выдающихся марксистов Перу, человек, обладавший удивительной исторической проницательностью, Хосе Карлос Мариатеги, посвятил индейской проблеме множество статей. Исследуя причины индейской трагедии, он пишет в своей знаменитой работе «Семь очерков истолкования перуанской действительности»: «Индейская проблема порождена пашей экономикой. Ее корни — в системе земельной собственности. Пока существует феодализм… любая попытка решить этот вопрос административными или полицейскими мерами, при помощи образования или дорожного строительства будет носить поверхностный, несущественный характер»[2].

И еще: «Пока выступления в защиту индейцев не выходят за пределы философских рассуждений или культурных начинаний, они будут лишены конкретного исторического содержания…»[3]

Индейцы обрели активных и убежденных защитников еще во времена конкисты и колонии» Но что было за дело исторически слепым победителям до горьких слов великого Бартоломе де Лас Касаса[4], призывавшего к гуманности в отношении побежденных индейцев! Что значили для них мудрые книги Инки Гарсиласо де ла Веги![5] Что могли изменить заморские Законы Индий, принятые еще в первой половине XVI века испанским королем Карлом V, которые запрещали считать индейцев рабами!

Казалось, все слезы, коими был оплакан индеец в проповедях и поэмах, в рассказах и романах, все речи, исполненные гнева и пафоса, не изменили судьбы индейца. Но в конце XIX века выступления в защиту индейцев сложились в емкое и многомерное движение, получившее название «индихенизм» (от исп. indigena — туземец). Это движение объединило и многих перуанских писателей-патриотов, понимавших, что от решения индейской проблемы зависит будущее Перу.

Сам Мариатеги говорил, что индихенистская литература «выражает состояние духа, состояние сознания нового Перу» [6].

Писатели, которых именуют «индихенистами», потому что они отважились сказать страшную правду об индейцах, — это писатели, сказавшие самую главную и трудную правду своего времени. И, быть может, термин «индихенпст» в его применении к литературе сужает общеисторическое значение этих писателей-гуманистов, «завербованных» трагедией самых беззащитных людей. Выдающийся гватемальский писатель Мигель Анхель Астуриас сказал в одном из своих последних интервью: «Испано-американский роман двадцатого века питают те же великие и ключевые проблемы, что создавали мировую литературу на всех этапах ее блистательной истории, но эти проблемы получили у нас свое собственное выражение, собственный характер, ненадуманный, не навязанный авторским произволом, а обусловленный самой сутью нашей земли, людьми, рожденными этой землей, — индейцами…»

Индихенистская литература имеет и свою географию, и свой Золотой век. География этой литературы определена в основном теми странами, где к XX веку индейское население еще составляло большинство: прежде всего Перу, Боливией, Эквадором, Гватемалой, Мексикой. Золотой век — именами выдающихся писателей, прочертивших в первой половине нашего столетия новые духовные и художественные ориентиры в латиноамериканской литературе.

Перуанский писатель Сиро Алегрия занимает в списке этих имен одно из самых почетных мест.

На первой встрече перуанских прозаиков, состоявшейся в городе Арекипа в 1965 году — эта встреча стала знаменательной вехой в истории перуанской литературы, — Сиро Алегрия, тогда уже маститый, признанный корифей латиноамериканской прозы, победитель многих литературных конкурсов, сказал:

«Творчество романиста прямо или косвенно — автобиографично, особенно в том случае, если он реалист. Писатель использует накопленный им жизненный опыт, все то, что он слышал, все то, что он сумел придумать, вообразить, основываясь на этом опыте».

Жизнь Сиро Алегрии — человека, по его собственным словам, «простого, спокойного и даже застенчивого», — была очень непростой, неспокойной, осложненной суровыми, подчас трагическими событиями. Сиро Алегрия много и тяжело болел и прожил всего пятьдесят восемь лет. Он умер за полтора года до революционного переворота 1968 года, открывшего в перуанской истории эпоху значительных социальных, политических и экономических преобразований.

Родился Алегрия 4 ноября 1909 года на севере Перу, в департаменте Ла-Либертад, где его родители владели небольшим поместьем Килка. Воспитывался Сиро в другом поместье того же департамента — Маркабаль Гранде. В четвертой главе романа «В большом чуждом мире» есть описание этого поместья. И, быть может, сердобольная сеньора Элена Линч (фамилия отца Сиро — Алегрия Линч), пустившая в свой дом бандита, и дон Теодоро— помещик, доверивший этому бандиту свои деньги, имеют прямое отношение к семье Алегрии. Во всяком случае, сам Сиро Алегрия говорил о том, что в рассказе о Дикаре Васкесе нет никакой примеси литературного вымысла.

Первая в жизни Алегрии школа была в том самом городке Кахабамба, который не раз появляется на страницах романа. Юность Алегрии проходит в городе Трухильо, сыгравшем в его судьбе немаловажную роль. В двадцатые годы в этом портовом городе, столице департамента Ла-Либертад, стремительно набирало силы студенческое антиимпериалистическое движение, увлекшее за собой большую часть молодежи. В 1930 году пришедший к власти президент Санчес Серро начал рьяно искоренять политическую крамолу, и Сиро Алегрия был брошен в тюрьму. Его судили как лидера студенческого движения и приговорили к десяти годам тюремного заключения.

Кто знает, остался бы в живых будущий писатель, прославивший перуанскую литературу, если бы Санчес Серро, поощрявший самые утонченные издевательства над политическими заключенными, надолго задержался на посту президента. Но Санчеса Серро убили, а Оскар Гонсалес, очередной президент, очередной генерал, объявил всеобщую амнистию Это был чисто демагогический трюк: большинство амнистированных по приказу того же Гонсалеса были изгнаны из страны, в том числе и Сиро Алегрия.

Эмиграция Алегрии началась в Чили, куда он, тяжело больной и измученный тюремными пытками, попал в 1934 году. Чили — первая страна на карте долгих странствий перуанского писателя, который вернется на родину только через двадцать три года. Восемь лет он проживет в США, пять — в Пуэрто-Рико, пять на Кубе.

Чили — страна, где пройдет главная литературная магистраль Сиро Алегрии. Здесь, па чилийской земле, он напишет роман о перуанской сельве — «Золотая земля» (1936), который получит премию чилийского издательства «Насимеито». Здесь будет' опубликован роман о перуанском нагорье «Голодные собаки» (1938), который завоюет премию другого чилийского издательства «Сиг-Саг». Здесь будет закончен роман «В большом чуждом мире», который одержит победу на межамериканском литературном конкурсе в 1941 году. Три романа, три эпопеи, три монументальных полотна, созданных в разных литературных колоритах и манерах, — великолепный результат того жизненного опыта и писательского воображения, о котором говорил Сиро Алегрия.

После Чили Алегрия напишет множество статей о проблемах образования, культуры, театра и литературы Латинской Америки. Он прочтет лекции во многих университетах Американского континента. Но только через двадцать лет после романа «В большом чуждом мире» Сиро Алегрия выпустит в свет сборник рассказов «Дуэль рыцарей». Позже он начнет писать роман «Путешественники» — о легендарном испанском открывателе Амазонки Франсиско де Орельяне, по прозвищу «Одноглазый». И еще два романа. Один — построенный па воспоминаниях о времени, проведенном в тюрьме, — «Его звали Калин». Другой — о перуанских рыбаках — «Ласаро». Все три романа останутся незаконченными.

Трудно выстраивать по рангу произведения писателей. Они, как правило, не вмещаются в привычные схемы: «лучшее творческое достижение», «наиболее яркий роман» и т. д., и т. п. Но у писателей бывают любимые книги. И такой книгой у Сиро Алегрии был роман «В большом чуждом мире». «Это произведение наиболее четко выражает меня самого, оно как бы просвечивает меня… Оно глубже других проникает в национальную действительность», — говорил Алегрия в одном из своих последних интервью.

Писатель приступил к роману сразу же после больницы, после тяжелой болезни, и закончил его через четыре месяца. Друзья ежемесячно собирали ему деньги, чтобы он мог целиком отдаться работе над романом. «Стипендией понимания и дружбы» назовет Алегрия потом эту бескорыстную помощь.

Роман «В большом чуждом мире» имеет свои хронологические рамки: 1910–1927 годы. С того момента, когда Росендо Маки, старому алькальду индейской общины Руми, встретилась темная змейка — предвестница беды, до того дня, когда погиб приемный сын алькальда — Бенито Кастро, проходит семнадцать лет. Да и этот подсчет неточен —> воспоминания Росендо Маки и рассказ о странствиях Бенито занимают по времени еще лет пять. Роман охватывает большое географическое пространство: сюжетные линии, то четкие и долгие, то краткие и едва намеченные пунктиром, проводят читателя по многим городам и деревушкам Перу первой четверти XX века.

Одержимый желанием рассказать правду о драме своей страны, Сиро Алегрия создает довольно громоздкое здание романа. У него накопилось столько наблюдений и выводов, столько горечи и раздумий, которые должны были отлиться в художественное произведение, что роман волей-неволей сделался похожим на дом с многочисленными пристройками. Но при известной композиционной несобранности романа, — а признаться в том не будет погрешением против истины, — все дороги его ведут к общине Руми, и все дороги берут здесь свое начало. На земле Руми высится сюжетное дерево романа, с которым зримыми и незримыми корнями связаны все его ответвления. Община Руми — это твердыня, компас, ориентир для тех, кто ушел и кто вернется. Все, что за ее пределами, — большой, чуждый, враждебный мир, где индейца подстерегает горе, одиночество и гибель. Община Руми, пожалуй, самый емкий символ романа, вобравший в себя целую систему взглядов автора.

Сиро Алегрия неоднократно подчеркивал, что у индихенистской литературы есть две задачи, две миссии: одна — социальный протест и борьба в защиту индейцев, другая — осмысление, духовная переоценка человека индейской расы. Главной исходной точкой в изучении общественного сознания индейцев, в понимании их духовного мира должна быть, по мнению Сиро Алегрии, индейская община, индейская коммуна.

Существуют разные версии происхождения индейской общины. По одной из них, община — видоизмененная форма древнего инкского «айлью» — союза, основанного на сложных родственных связях и религиозных ритуалах. По другой — общины возникли в Андах после испанского завоевания: индейские крестьяне стихийно объединялись в коммуны, где сообща владели землей, сообща работали и делили урожай, сообща решали споры, ссоры, сомнения, сообща задумывались над своим настоящим и будущим.

У индейской коммуны, с ее отлаженной юридической структурой, со своим сводом прав и обязанностей, со своей иерархией, были на протяжении истории враги разного толка.

В годы республики перуанские либералы, полагавшие, что частная собственность — источник личной свободы, решили упразднить общину как институт, препятствующий прогрессу и демократии. И пока судьбу общины «решали в верхах», пока шли ученые споры быть ей или не быть, ее беспощадно разоряли, грабили и притесняли помещики и местные власти. Во времена колонии они скупали за бесценок земли разоренных общин, во времена республики — еще и личные наделы общинников. Но куда чаще у индейцев эти земли отнимали насильно или обманом.

И все же индейская община уцелела и выстояла вопреки законам и беззаконию. Выстояла потому, что у нее могучие корни, потому, что она стала органичной формой жизни индейца, его миром, его защитой. Нынешнее правительство Перу увидело в крестьянской общине, в традиционном для перуанцев общественном характере труда, залог успеха многих надтечепных им преобразований. Сегодня, спустя почти полвека с того дня, когда в романе Алегрии и в реальной жизни гибли ни в чем не повинные индейцы, крестьянская община имеет юридические гарантии и ее принципы распространяются на другие сферы перуанской экономики.

В ранней юности Сиро Алегрия читал индихенистскую газету «Аутономия». Сам Алегрия рассказывал, что, работая над романом, он пользовался подборкой материалов, публиковавшихся в этой газете в двадцатые годы. В роман «В большом чуждом мире» включены подлинные газетные тексты, посвященные людям и событиям того времени. Взгляды Сиро Алегрии на индейскую общину складывались и под влиянием выдающегося мыслителя Перу — Хосе Карлоса Мариатеги, чьи произведения писатель тщательно изучал.

Хосе Карлос Мариатеги, посвятивший индейской общине целый раздел своей книги «Семь очерков истолкования перуанской действительности» и множество статей, говорил: «Ликвидируя или оттесняя общину, феодальный латифундистский строй не только разрушает определенный экономический институт, но и сложившийся общественный институт, который отстаивает индейские традиции, сохраняет индейскую семью»[7].

Об этом, в сущности, и написан роман «В большом чуждом мире». Ведь любой эпизод, любое событие, даже если оно происходит за сотни километров от селения Руми, возвращает пас все к той же мысли, которую отстаивает Сиро Алегрия: только в общине индеец внутренне спокоен, только в союзе с другими людьми он чувствует себя личностью, только община дает ему силы противостоять чуждому миру.

Роман открывается своеобразным поэтическим прологом, в котором нетрудно найти все программные темы писателя. Здесь и утверждение индейской общины, и размышления об ее истоках, здесь писатель показывает свое искусство пейзажиста, которому подвластны большие и малые пространства. Здесь намечается основной конфликт сюжета: неравная и безысходная борьба общинников с помещиком Альваро Амеиабаром. Здесь зреет одна из основных тем романа — индеец и земля.

Земля всегда была судьбой и жизнью крестьянина Для индейца земля — начало всех начал. Он относится к пей с молитвенным благоговением, любит ее всем своим естеством, самоотверженно, неизменно. Любовь эта бывает смиренной, почтительной, а случается, и дерзкой, преодолевающей самые трудные преграды. Сиро Алегрия показывает в романе всю «шкалу» любви, все ее порывы и надежды.

Думается, что главы, посвященные земле, — самые яркие в романе. Тема земли, звучащая в разных тональностях и меняющая свой ритмический рисунок, проходит через весь роман. «Мы пашем землю», — говорит Гойо Аука, и слова его становятся заклинанием от беды. «Вот земля, на которой его воля, отточенная и живая, словно лемех нового плуга, обратится в пашню и зерно», — пишет Алегрия в девятнадцатой главе, посвященной Хуану Медрано, чье первое воспоминание в жизни — свежевспаханпая борозда. «Пока я был па земле, в поле, я во все верил», — признается Росендо Маки, будучи в тюрьме. Удивляясь собственной любви к земле, к ее творящей силе, индеец спрашивает: «Неужели земля лучше женщины?» Не случайно общинники выбрали себе в покровители святого Исидора Пахаря: воинственный святой Георгий оказался им не по духу. Речь последнего алькальда общины Бенито Кастро заканчивается словами, которые могли бы стать манифестом всех индейских крестьян: «Защитим же эту землю, наше место в мире, ибо так мы защитим свободу и собственную жизнь!» И общинники гибнут с теми же словами: «За землю!»

Сиро Алегрия убедительно и убежденно показывает органическую связь индейца с землей. Оттого так остро воспринимается трагедия осознанного покорного исхода общинников из селения Руми. Бессмысленная жестокость Амепабара влечет за собой целую цепочку смертей и бед. Гибнет от жандармской пули Мардокео. Гаснет жизнь талантливого музыканта Ансельмо. Умирает избитый в тюрьме Росендо Маки. Мыкаются по чужим землям индейцы, расставшиеся с общиной. У каждого свой крестный путь, своя голгофа.

Беспросветно тянется жизнь Деметрио Сумальякты, оказавшегося в одном из городов Косты — океанского побережья Перу, где индейцу грозит нищета и презрение белых. Алегрия не любит Косту и в своем романе то тут, то там стремится доказать, что в ее песках исчезает истинно перуанское — индейское начало страны.

Трудны и мучительны дни Амадео Ильяса, попавшего на плантации коки. Его хождения по мукам даны на фоне страшного и этнографически подробного рассказа о труде сборщиков коки, которая «хороша от голода, жажды, от усталости, от жары, от холода, в горе и в радости — всегда хороша».

Гибнет от солдатской пули Калисто Паукар, не успевший умереть от чахотки или шахтерского газа в рудниках Навильки. И снова фон — документальный рассказ о жестокой эксплуатации рабочих на шахтах и рудниках Перу.

Повторяя судьбу многих жителей Сьерры — горной части страны, Аугусто Маки поддается на обман и попадает в сельву, где слепнет от раскаленной каучуковой смолы.

Может показаться, что и главная фабула романа, и его дополнительные сюжеты выбраны по принципу «исключительной ситуации», порой граничащей с ситуациями романа ужасов. Но в том-то и дело, что фабула романа основана на обыденной, непридуманной правде, па правде, увиденной и осмысленной писателем.

Несколько сюжетных нитей соединяются с основной фабулой довольно прихотливым плетением. Одна из них — злоключения и странствия главаря разбойничьей банды индейцев Дикаря Васкеса. Образ Васкеса — справедливого бандита — построен по схеме, которая нам часто встречалась в мировой литературе. Но Дикарь Васкес весь целиком взят из жизни, которая ожесточала его и в молодости, и в зрелые годы. «Черная жизнь, черпая печаль, черная будет и смерть». Образ Васкеса получил в романе более глубокую психологическую аргументацию, нежели многие другие персонажи. Суровость сочетается в Васкесе с нежностью, уродство с красотой, непреклонность с робостью… Бунт Васкеса — это бунт отчаяния. На примере его судьбы и судьбы всех, кого жизнь привела в банду, писатель доказывает бессмысленность насилия, рожденного безверием и невежеством.

Сложно идет возвращение к земле, к общине, у метиса Бенито Кастро. Он не нашел счастья ни в армии, ни в чужих поместьях, ни в городах, но зато сумел узнать, что такое мир за пределами его общины, где ему встретились не только враги, но и друзья. Бенито Кастро навсегда запомнит бесстрашного Пахуэло, которого убили за правду. Он услышит о подвигах алькальда Атуспарии, поднявшего на восстание свою общину в 1870 году. Он познакомится с профсоюзными деятелями, узнает о газете, где печатают воззвания в защиту индейцев. Бенито Кастро — не мститель-одиночка. Такие, как он, способны стать вожаками индейского движения в масштабах всей страны, потому что знают, против кого надо бороться.

Роман «В большом чуждом мире» — целая энциклопедия, где в художественном преломлении отражены все стороны, все грани индейской проблемы. Волей автора — то поэта, то этнографа, то публициста — мы постигаем скрытые стороны душевного склада индейцев, мы встречаемся с ними на разных широтах Перу. Мы слушаем их притчи, сказки, легенды. Мы учимся уважать тихое упорство этих людей, покоривших камни и болота Янаньяуи. Видим, как они объезжают лошадей, как молотят и жнут, как веселятся и горюют под звуки арфы, как плетут циновки и ткут пончо. Как истово просят доброго урожая у девы Марии, а заодно и у духов гор, рек и лесов. Нас поражает в них сочетание мудрости и простодушия, осторожности и доверчивости, бесстрашия и робости.

Сегодня куда труднее, чем тридцать лет назад, оценить художественную значимость романа «В большом чуждом мире». Он был написан в сороковые годы, когда латиноамериканская литература еще не владела так, как сейчас, той техникой письма, теми приемами, которые дают возможность «организовать» самый сложный временной и пространственный хаос, завязать или развязать самые трудные узлы человеческой психологии. Да и время еще не увело нас от романа настолько, чтобы можно было залюбоваться его «старинной выделкой», основательностью, добротностью. Недавнее литературное прошлое нередко пасует перед «прошлым, давно прошедшим». Наш слух, воспитанный напряженными ритмами современной прозы, улавливает порой некоторую медлительность рассказа, некоторый перебор назидательной, сентенционной риторики.

Герои романа «В большом чуждом мире» как бы намеренно, умышленно даны локальным цветом, без полутонов… Зло у Сиро Алегрии — почти всегда неоспоримое зло. Добро — почти всегда полюсное добро. Полюс зла — Альваро Аменабар, губитель общины, стереотип перуанского латифундиста и предпринимателя начала XX века. Рядом с ним, независимо от сюжетного развития, — все те, кто стал врагами индейцев. Продажные адвокаты, надсмотрщики, губернатор, полиция, солдаты… У этих людей ничтожны и мелки все чувства. Чахоточная красотка Мельба и влюбленный в нее Руис Бисмарк не вызывают никакого сочувствия. Сиро Алегрия рисует их отношения в пародийно-водевильном плане, без всякого покрова поэзии. Совсем по-другому звучат страницы, посвященные любви Хуана Медрано и Симоны, Аугусто Маки и Маргичи, Дикаря Васкеса и Касьяны. Сопоставляя, сталкивая два мира — угнетенных и угнетателей, Алегрия щедро наделяет первых духовным богатством. Духовная нищета — удел вторых.

При всем обилии попутных сюжетов и действующих лиц, занимающих разное литературное время, центральной фигурой романа, его идейной осью является Росендо Маки, алькальд общины.

У Росендо Маки прекрасная и удивительная судьба тех героев, которые сходят со страниц литературных произведений в жизнь, — кто на многие десятилетия, кто навсегда. Сиро Алегрия не раз спрашивали, знал ли он лично Росендо Маки, спрашивали, с кого именно списан этот образ. А однажды сержант полиции попросил у писателя автограф, заявив, что он внук Росендо Маки.

На самом деле у старого алькальда нет реального прототипа. Его образ, любовно и талантливо выписанный Алегрией, крепко спаян с сюжетным и пейзажным фоном всего романа. Росендо Маки — это совесть, мудрость и достоинство индейской общины, символ ее силы и прочности. Этому алькальду ведомы законы земли и законы его мира, где справедливость наделена властью, где каждый за всех и все за каждого.

Перуанские правители до недавнего прошлого были скупы па памятники легендарным индейцам. Куда охотнее они славили испанских завоевателей и генералов. В Лиме возле дворца правительства красуется на коне бронзовый Франсиско Писарро, а сам дворец по традиции зовется Домом Писарро. Есть в той же Лиме и памятник католической королеве Изабелле. Сиро Алегрия создал прекрасный литературный памятник индейцу Росендо Маки, который почитают не только в Перу, но и за его пределами.

В исследовательской литературе часто говорят о сосуществовании в Перу двух начал — испанского и индейского. Но индейское начало — понятие многомерное и разноплановое. Что общего может быть у индейца, переселившегося в Косту, с первобытным индейцем сельвы? Да и так ли близки по мировосприятию пеоны Сьерры и индейцы крестьянских общин? Сьерра, Сельва и Коста — это три пока еще обособленные зоны Перу, это в известном смысле три Перу с разным отсчетом исторического времени, с разной географией, с разными проблемами. Да и каждый из этих миров сплетен из замкнутых мирков, со своим укладом, традициями и формами бытия.

Если задаться вопросом, где начинается чуждый мир для Ро-сепдо Маки и всех индейцев, которые родились и жили у высокой горы Руми, ответ будет прост: там, где стоят межевые камни общины. А дороги, что уводят в даль или приводят из дали, исполнены предчувствием беды и разрушения По этим дорогам приходят к ним беззаконие и обман, по этим дорогам сами они уходят навстречу смерти.

В воспоминаниях Росендо Маки о прошлом общины равноправное место с людьми занимают животные О многих персонажах романа сказано куда меньше, чем о лошадях, собаках, быках. Но это не просчет автора. Так подчеркивается цельность общинного мира индейцев, где они едины с деревом, камнем, животным. И не случайно в главе, рассказывающей о жизни индейцев в Янаньяуи, последовательно сменяют друг друга такие фразы: «Картофель многого не обещал, но некоторые его сорта хорошо растут в горах, да и ячмень и гречиха гор не боятся. В общине родились два мальчика, их назвали Индалесио и Герман. Родился теленок и вскоре уже радостно бегал, ибо не знал иной земли, и эта ему понравилась».

Да, община — это цельный и замкнутый волей истории мир, но Сиро Алегрия вовсе не воспевает его как некий неподвластный времени и переменам заповедник. Его индейцы умеют слушать время, когда оно не приносит зла. Его роман — это борьба за нового индейца и за сохранение тех незыблемых и устойчивых ценностей, без которых немыслимо существование нации.

Если сделать буквальный перевод названия романа, он прозвучит так: «Мир просторен и чужд», а вернее: «Мир просторен, но чужд». Сиро Алегрия борется против этого «но», борется за то, чтобы индейцы обрели свое место в большом мире.

Роман заканчивается гибелью Бенито Кастро, гибелью общины. Но вопрос молодой Маргичи «Куда мы пойдем? Куда же нам идти?» обращен к будущему, в которое Алегрия верил. И есть высокое, символическое значение в том, что именно департамент Ла-Либертад, где родился этот выдающийся перуанский писатель, где жили общинники Руми, стал «Первой зоной аграрной реформы», провозглашенной нынешним правительством Перу.

Э. Брагинская

В Большом чуждом мирее

I. Росендо Маки и община

Беда!

Темная юркая змейка пересекла дорогу, оставляя в потревоженной пыли невесомый след. Она скользнула быстро, словно черная стрела рока, и Росендо не успел убить ее. В воздухе сверкнул клинок, но длинное змеиное тело уже извивалось в придорожных кустах.

Беда!

Индеец Росендо Маки сунул мачете в кожаные ножны, привязанные к длинному черному ремню, который четко выделялся на широком многоцветном вязаном поясе. Он не знал, что делать, хотел было пойти дальше, но не смог, испугался. Он понял, что заросли у дороги очень густые, и змейка могла остаться там. Надо ее прикончить, ведь змея — дурная примета. Именно так от-колдовывались люди от филинов и змей. Росендо снял пончо, чтобы не зацепиться и не застрять в кустах, разулся, чтобы ступать потише, походил для хитрости туда-сюда и, обнажив мачете, нырнул в заросли. Если бы собратья по общине увидели, как он, в одной рубашке, рыщет в кустах, словно встревоженный пес, они бы сказали: «Что это с нашим алькальдом?[8] Не рехнулся ли на старости?» Он пробирался среди искривленных кустов с блестящими листьями и задевал головой за созревшие в свой час лиловые ягоды. Росендо любил их, но рвать не стал. Его зоркие, как у зверя, глаза блестели напряженно и гневно, высматривая каждый тайник, где шуршит муравей, несущий свою ношу, страстно жужжит шмель, прорастает зерно, оброненное птицей или перезрелым плодом, и неутомимый долгоносик прокладывает ход в земле. Вдруг вспорхнул воробей, и Росендо увидел гнездо, приютившееся меж веток, а в нем — двух голых, зябких птенцов, разевавших треугольные клювы. Он решил, что змея непременно здесь, неподалеку от беззащитных пташек. Сбежавший было родитель вернулся с супругой, и они запрыгали с ветки на ветку, страшась человека и не желая покидать детей. Человек же принялся искать с новым пылом, но змеи нигде не было. Он вышел из кустов, спрятал мачете в ножны, накинул яркое пончо и зашагал дальше.

Беда!

Он устал, голова у него горела и во рту пересохло. От поисков устать он не мог, и это его пугало. Должно быть, дело тут в дурном предчувствии. Он предчувствовал беду, нет — он знал и мучился несказанно. Вскоре он увидел еле сочащуюся струйку. Набрав в шляпу воды, он жадно выпил несколько глотков. Ему стало легче, и он пошел дальше чуть бодрее. Эта змея, думал он, просто увидела со склона воробьиное гнездо и поползла к добыче, а он совершенно случайно попался ей на пути. Вот и все. А может, она чуяла, что он здесь пройдет, и по вредности своей сказала: «Напугаю-ка я этого раба божьего». А с другой стороны, человек ведь чаще надеется, вот змея и решила: «Идет тут один, и не знает и знать не хочет своей беды. Предупрежу-ка я его!» Да, не иначе. От судьбы не уйдешь.

Беда, беда!

Росендо Маки был в горах, искал травы, настой из которых знахарка велела пить его старухе жене. Правда, он и просто хотел помериться силой со склонами и насмотреться на дали. Он любил просторы и величие Анд. Его радовал снежный пик Урпильяу, седой и вещий, словно мудрый старец; и яростная Уарка, непрестанно сражающаяся с тучами и ветром; и угловатый Уильок, на котором всегда спит па спине индеец; и гора, похожая на пуму, застывшую перед прыжком; и незлобивая, пузатая Сунн, которую презирают гордые соседи; и мирный Мамай, щеголяющий многоцветным нарядом посевов, среди которых лишь издали разглядишь полосу камней; и эта гора, и эта, и вон та… Он был индейцем, для него у всех этих гор была душа и воля, и он мог подолгу неотрывно глядеть на них, веря, что Анды знают чудесную тайну бытия. Глядел он на них со склона Руми — горы, увенчанной синим камнем, устремленным в небо, как копье. Она была не так высока, чтобы покрыться снегами, и не так мала, чтобы человек мог одолеть ее с одного раза. Все силы ее ушли в дерзновенную вершину, а ниже располагались скалы поменьше, полегче и потупее. «Руми» значит «камень», и склоны ее действительно усеяны иссиня-черными камнями. И как остроту пика смягчали те, меньшие скалы, так жесткая неприютность камней смягчалась и исчезала, если ты спускался с горы. Чем ниже, тем больше было кустов, травы, деревьев, посевов. По одному склону шла красивая расщелина, густо поросшая лесом и обильно орошенная чистой водой. Гора была доброй и суровой, упрямой и заботливой, важной и милостивой. Индеец Росендо Маки думал, что знает все сокровенное ее души и плоти, как себя самого. Нет, это не совсем верно, скажем лучше — он знал ее, как свою жену, ибо любовь способствует полноте обладания и познания. Только жена его состарилась и все болела, а гора не менялась. Росендо Маки думал порой: «Неужели земля лучше женщины?» Он никогда не додумывал до конца, но землю очень любил.

И вот когда он спускался с горы, змея переползла дорогу предвестницей беды. Дорога и сама вилась змеей, спускаясь все ниже по склону. Напрягая взор, Росендо Маки уже видел несколько крыш. Вдруг сладостный запах зрелой пшеницы разбился об его грудь и снова, зародившись где-то вдали, мягкой волной покатился к нему.

Поле медленно и призывно волновалось под ветром, и Росендо присел на большой валун, по неведомой прихоти задержавшийся на уступе. Поле почти совсем пожелтело, лишь несколько пятен зеленело на нем, и оно походило на радужное высокогорное озеро. Тяжелые колосья колыхались, мерно и медленно потрескивая. И вдруг Росендо почувствовал, что с сердца свалился камень и мир стал красивым и добрым, словно волнующаяся нива. Покой снизошел на него; он знал, что его ждет неизбежное, перед которым нужно смириться. Жена умрет или сам он? Да что там, оба они старые, обоим пора умирать. А может, беда грозит общине? Во всяком случае, он всегда был хорошим алькальдом.

С уступа он видел простые и крепкие дома, где жила их община, владевшая многими землями и стадами. Дорога входила в деревню через овраг и шла прямо меж домами, гордо зовясь Главной улицей, а середина ее, где с одной стороны домов не было, звалась Площадью. Там в глубине прямоугольника, за двумя-тремя тенистыми деревьями, виднелась небольшая часовня, по сторонам же его стояли домики, крытые красной черепицей или серой соломой, и стены их были желтые, лиловые, розовые, а перед ними пестрели грядки бобов, гороха, фасоли, окаймленные густыми деревьями, сочными смоковницами и синеватыми агавами. Веселые цвета стен радовали глаз, и казалось, что еще радостней жить в самих домиках. Но вправе ли судить об этом мы, дети цивилизации? Мы можем, взглянув со стороны, решить, что жить здесь неплохо или плохо; но те, кто здесь живет, испокон веков знают, что счастья нет без правды, а правда лишь там, где хорошо всем. Так уж установили и время, и предание, и человеческая воля, и щедрая земля. Однако люди этой общины и впрямь не жаловались на жизнь.

Это и чувствовал сейчас Росендо, чувствовал, а не думал, хотя в конечном счете он и думал об этом, глядя с тихим довольством на родную деревню. В самом низу склона, по обеим сторонам дороги, волнами ходила спелая, густая пшеница. Подальше, за домами и за пестрыми грядками, на укрытой от ветра земле шумел бородатый маис. Посеяли много, и жатва обещала быть обильной.

Индеец Росендо Маки сидел на корточках, как старый божок. Он был узловат и желт, словно извилистый и твердый ствол, ибо в нем сочетались растение, камень и человек. Его горбатый нос свисал до самых губ, мясистых и улыбающихся мирной, мудрой улыбкой. За жесткими пригорками скул мягко светились темные озера глаз, осеценных зарослями бровей. Глядя на него, верилось, что американский Адам слеплен по образцу своей земли; что ее преизбыточные силы извергли из недр человека, подобного горам. Виски его белы, как снег у вершины Урпильяу, и, словно горы, он древен и величав. Много лет, их уже не счесть, он управляет общиной, он алькальд, а помогают ему четыре бессменных рехидора[9]. Народ в Руми решил: «Кто мудр сегодня, мудр и завтра» — и не сменяет тех, что служат ему на совесть. Росендо Маки доказал свой ум и спокойствие, свою справедливость и мудрость.

Росендо любил вспоминать, как стал рехидором, а потом и алькальдом. Они засеяли новый участок, пшеница росла быстро и из темно-зеленой вскоре стала светлой и синеватой. И он пошел к тогдашнему алькальду и сказал: «Тайта[10], хлеб сильно вымахал, он согнется и поляжет, и колосья погниют». Алькальд улыбнулся, спросил рехидо-ров, и те тоже улыбнулись, но Росендо не отстал: «Тайта, если ты не знаешь, что делать, позволь мне спасти хоть половину». Ему пришлось долго просить, и наконец высшие власти разрешили, и община скосила половину большого поля, засеянного с немалыми трудами. Склонившись в три погибели, люди, желтые, как колосья на синеватожелтом фоне, ворчали: «Росендо уж придумает», «зряшная работа»… Но время решило дело в пользу Росендо. На скошенном участке выросли новые крепкие колосья, а несжатый хлеб и вправду перерос от избытка сил, полег. И люди признали: «Надо бы выбрать Росендо в рехидоры». А он просто припомнил такой же случай в поместье Сораве.

Рехидором он был хорошим, работящим, во все вникал и вел себя достойно. Однажды ему выпало странное дело. Индеец по имени Абдон купил почему-то у цыгана старое ружье, вернее — обменял на воз пшеницы и приплатил восемь солей[11]. На этом удивительное дело не закончилось: Абдон решил пострелять оленей, и выстрелы его непрестанно гремели в горах, а к вечеру он возвращался с добычей. Одни хвалили его, другие хулили, потому что он убивал и беззащитных оленят, а горы этого не любят. Тогдашний алькальд, старый Ананйас Чальяйя, которому он всегда преподносил добрый кусочек, не говорил ничего, — быть может, и не из-за подарков, а просто потому, что, честно говоря, чаще всего считал молчание наилучшей политикой. Абдон тем временем охотился, община роптала. Доводов против охоты становилось все больше, и вот несколько человек пришли к алькальду. «Разве можно, — сказал за всех индеец по имени Пилько, — разве можно убивать оленей просто так, по своей воле? Конечно, они едят наши посевы, но уж тогда пусть мясо всем раздает». Алькальд думал-думал и придумать не мог, как бы ему и тут применить с успехом свое любимое молчание. И вот рехидор Росендо Маки попросил разрешения говорить. «Я слышал, — сказал он, — что вы недовольны, и мне жаль, что община зря тратит время. Ружье иметь он в своем праве, всякий может купить в деревне, что хочет. Правда ваша, оленей он бьет, но ведь они — ничьи. Кто поручится, что они ели нашу траву? А может, они попаслись в соседнем поместье и потом пришли к нам в общину. По справедливости так уж по справедливости. Общее у нас то, что родит земля, когда мы все работаем. А охотится он один, и добыча принадлежит ему. И еще я скажу вам, что времена меняются и не пристала нам излишняя строгость. Не поладит с нами Абдон, затоскует, а то и уйдет. Нужно, чтоб всякому было у нас хорошо, если это не в ущерб общине». Индеец Пилько и прочие ходатаи не знали, что ответить, согласились с Росендо и пошли по домам, приговаривая: «Мудро судит и говорит ладно. Добрый был бы алькальд». Прибавим к слову, что лучшие куски оленины получал с этих пор сам Росендо, а индейцы, приободренные успехом Абдона, тоже пообзавелись ружьями.

И настал час, когда старый Ананиас Чальяйя ушел в землю, где молчать и положено, а место его, как и подобало, занял рехидор Росендо Маки. Он так и остался навсегда алькальдом, и с течением лет все больше славился своей справедливостью. Вся округа говорила о его разуме и честности, и нередко к нему приходили за правдой индейцы из других мест. Особенно мудрым считали его приговор по тяжбе двух колонов[12] из поместья Льякта. У каждого из них была вороная кобыла, и случилось так, что обе они ожеребились в одно время, а жеребята вышли красивые и тоже вороные. Один из них внезапно умер — кажется, его лягнул какой-то строптивый собрат, — и оба крестьянина признавали своим оставшегося в живых. Каждый обвинял другого, что он навел порчу и потому жеребенок «прилип» к его кобыле, а не к той, что была ему матерью. За правдой они пошли к мудрому алькальду Росендо Маки. Он выслушал их молча, поразмыслил, велел поставить жеребенка на общинную конюшню и сказал: «Уведите кобыл и приходите завтра». Назавтра крестьяне пришли без кобыл. Росендо Маки сурово проворчал: «Кобыл приведите», — и пожалел, что пришлось тратить лишние слова. Они привели кобыл, он поставил их на равном расстоянии о г ворот конюшни и сам открыл ворота, выпуская жеребенка. Завидев его, заржали обе, но жеребенок, остановившись на миг, легко решил дело и радостно кинулся к одной из нежных матерей. А Росендо Маки важно проговорил: «Он с рождения узнает голос матери. Ее и послушался». Проиграл тот, кого обвиняли в ведовстве; по он не сдался и подал жалобу судье всей провинции. Тот выслушал и сказал: «Это соломонов суд». Росендо и сам это знал, знал он и про Соломона (скажем к слову, что ни один мудрец так не прославился в мире) и потому порадовался. С тех пор прошли многие-многие годы…

И вот алькальд Росендо Маки состарился в свой черед и сидит теперь на камне у поля, предаваясь воспоминаниям. Он неподвижен, словно камень, и они как бы слились. Спускается вечер, солнце совсем золотое. Внизу, в деревне, пастух Иносенсио загоняет телят, горестно мычат коровы. Женщина в яркой юбке пересекает по тропинке площадь. Посреди улицы, согнувшись под тяжестью дров, бредет дровосек; перед домом Амаро Сантоса остановился всадник. Алькальд прикидывает, что, наверное, это сам Сантос, потому что тот просил у него лошадь. Всадник спешился, вошел в дом. Да, алькальд не ошибся.

Жизнь идет, как шла, — мирно и тихо. Кончается еще один день, завтра будет новый, пройдет и он, а община Руми пребудет вечно. Ох, если бы не змея! Росендо припомнил, что кондоры умеют стрелою ринуться на змею с высоты и взмывают с нею вверх, как она ни вьется, и съедают ее на вершинах, у своих гнезд. Глаза у кондоров зоркие, а вот Росендо уже не зорок! В юности он изображал кондора на ярмарке, для потехи надевал клювастую голову с твердым темным гребешком, и черные крылья в белых пятнах спускались у него с плеч до кончиков пальцев. Он плясал, хрипло крича, и взмахивал крыльями. Словно в тумане, увидел он старого Чауки. Тот говорил, что индейцы Руми когда-то верили, будто они происходят от кондоров.

И тут Росендо Маки понял, что теперь, быть может, никто, кроме него, не знает этих слов и многого другого, связанного с общиной. А если он внезапно умрет? Конечно, он о многом рассказывал у очага, но память его слабеет, и говорит он без складу. Скоро он снова будет рассказывать поздним вечером, и люди будут слушать и жевать коку[13]. И сын его Аврам вырос разумным, может, и его будут слушать. Надо получше вспомнить все! Он столько знал и видел. Время стерло мелочи, и теперь прошлое четко, как рисунки, которыми индейцы украшают гладкий золотой бок тыквы. И все же кое-что поблекло от старости, вот-вот исчезнет. Самое старое из воспоминаний — початок маиса (Росендо не очень ясно отличал то, что случалось с ним, от того, что случалось с общиной). Он был совсем маленький, когда во время уборки отец дал ему этот початок и он долго любовался рядами блестящих зерен. Рядом с ним положили полный бурдюк, очень красивый, красный с синим, и он навеки полюбил эти цвета и всегда носил такие пончо и плащи. Любил он и желтое за сходство с колосом пшеницы и с тем початком маиса. Любил и черное, — быть может, потому, что так черна бездонная тайна ночи. Его старая голова всему хотела найти причину; мы же заметим, что у своих предков он отыскал бы и золотисто-желтый сверкающий орнамент. Если же разобраться до конца, он любил все цвета радуги, но саму радугу, хоть она и красива, недолюбливал, ибо если она вопьется в тело, жди болезни. Знахарка по имени Наша Суро давала потерпевшему семицветный клубок шерсти, который для исцеления надо распутать. Как раз сейчас жена Росендо, Паскуала, затеяла ткать многоцветный ковер. «Не вижу я светлых цветов, — сетовала она. — Не видно их, состарилась». Но ковер получился очень хороший и пестрый. Последнее время она расхворалась и часто горевала, что скоро умрет. Вот он и несет ей в красном платке (узелок привязан рядом с мачете) травы, которые велела собрать знахарка: уарахо, конский хвост, супикегуа, кулен. Паскуала думает о смерти с тех пор, как ей приснилось, будто она куда-то идет с покойным отцом. Она проснулась и сказала: «Умру я скоро. Отец за мной приходил». Росендо ответил: «Оставь, чего только не приснится!» Но сам испугался и опечалился. Они любили друг друга спокойной любовью. Мы хотим сказать — они сейчас так любили, а раньше было иначе. Молодыми они были друг для друга как вода и сухая земля. Он жаждал ее непрестанно, и она порой отдавалась ему прямо в поле, под солнцем, как газель. У них было четыре сына и три дочери: Аврам, старший, ловко ездил верхом, Панчо твердой рукой обуздывал быка, Никасио делал из ольхи красивые ложки и блюда, а Эваристо неплохо ковал решетки и лемеха. Конечно, прежде всего они были крестьянами, земледельцами. Каждый женился и отселился от родителей. Замужем были и дочки — Тереса, Отилия и Хуанача. Как женщинам и подобает, они умели прясть, ткать, стряпать и рожать здоровых детей. Четвертым своим сыном Росендо был не очень доволен. Пустив его по кузнечной части, он послал его учиться в город, к дону Хасинто Прието, и там сын выучился не только ковать, но и пить сверх меры. Кроме чичи[14], он пил и разбавленный спирт, как пьют в деревне, пил иногда и крепкий огненный ром. Печалила Росендо и Эулалия, старшая невестка, ленивая и слишком бойкая на язык. Просто не понять, как Аврам, человек разумный, так промахнулся, принял кукушку за горлицу! Старый алькальд утешал себя словом «бывает!..». Сколько детей у него перемерло, он и не считал, зато всегда помнил приемыша-чоло[15] по имени Бенито Кастро, который давно уехал от него. Ему не сиделось на месте, но он всегда возвращался, а однажды, на беду, исчез совсем. Сыном, собственно, считал он и Ансельмо, осиротевшего калеку, которого он приютил. Ансельмо этот очень красиво играл на арфе по вечерам, Паскуала иной раз даже плакала. Кто знает, какую печаль пробуждала музыка в ее сердце!

Поле, золотое в лучах заката, волнами ходило перед ним. Колосья все как один, а вместе — до чего же красиво! И люди похожи друг на друга, а вместе как сильны! Жизнь у Росендо Маки и у его детей была такая, как у всех в общине. Но человеку, думал Росендо, даны и сердце и разум, а поле живет лишь корнями.

Внизу лежало селение, он был в нем алькальдом, и неведомая доля ждала его людей. Завтра ли, вчера ли… Слова отшлифованы годами, нет — столетиями. Как-то старый Чауки рассказывал то, что некогда рассказывали ему. Раньше все было общее, не то что сейчас, когда раскинулись поместья и жмутся на своей земле общины. Но явились чужеземцы, все переменили, стали делить землю и брать себе наделы, а индейцам пришлось на них работать. Тогда бедные спросили (раньше-то бедных на свете не было): «Чем же плохо, когда все общее?» Но им никто не ответил, только велели работать, пока не умрут. Те немногие, у кого землю не отняли, решили работать вместе, сообща, ибо трудятся люди не для болезни и смерти, а для радости и благоденствия. Так появились общины, и его община тоже. А еще старый Чауки сказал: «На нашу беду, теперь общин становится все меньше. Я сам видел, как начальство сгоняло их с земли. Говорят, это по закону, по праву. Какие тут права и закон! Если помещик заговорил о праве, дело нечисто, а законы у них все как один нам на погибель. Дай господи, чтобы наши соседи помещики поменьше думали о законе! Бойтесь закона, как чумы!» Чауки давно умер, его почти все забыли, но слова его силы не утратили. Община Руми держалась, закон отнял у нее немного, но другие общины гибли одна за другой. Проходя через горы, старшие говорили младшим, указывая на какую-нибудь точку, затерявшуюся в бес-крайности Анд: «Вон там была такая-то община. Сейчас там такое-то поместье». И еще крепче любили свою землю.

Росендо Маки не понимал такого закона. Он представлялся ему делом темным и нечистым. Вот как-то, невесть откуда, вышел закон о налоге с индейцев, и все они стали платить каждый год только за то, что не уродились белыми. Когда-то его отменил некий Кастилья, освободивший к тому же от рабства несчастных чернокожих, которых в Руми отродясь не было, по потом, позже, закон этот снова раскопали. И в общинах и в поместьях народ говорил: «Разве мы виноваты, что индейцы? Разве индеец не человек?» По сути, налог этот был просто с человека. Индеец Пилько ругался на чем свет стоит: «Ах ты черт, хоть в белого перекрашивайся!» Но никто не перекрасился, и всем пришлось платить. А потом, неизвестно как, проклятый закон исчез. Говорили, что какие-то двое, Атуспария и Учку Педро, оба из индейцев, подняли много народа, потому закон и исчез; и за такие разговоры сажали в тюрьму. Бог его знает, как там было дело… А законов все равно осталось много. Власти на это ловки. И на соль был налог, и на спички, и на чичу, и на коку, и на сахар — богатым ничего, а бедным очень трудно. И запреты объявляли на продажу разных товаров. И в армию брали не по-честному, одних индейцев. Идет большой отряд, а там все свои, индейцы, разве что впереди, на коне, с блестящей шпагой, — кто из хозяев. Но это офицеры, им деньги платят. Вот он, закон. Росендо его презирал. Был ли хоть один закон, хороший для индейцев? О начальном образовании? А кто его выполняет? Ни в Руми, ни в поместьях школы нет. В городке, правда, есть, да так, для виду. Не хотел он про это думать, слишком уж волновался. А думать надо, и сказать надо, как только случай будет, чтобы снова принялись за работу. Община поручила ему нанять учителя, он долго искал, но не находил, а потом согласился за тридцать солей в месяц сын письмоводителя из главного города округи. Учитель этот сказал: «Приобретите книги, доски, карандаши, тетради». В лавках были одни карандаши, и те дорогие. Наконец Росендо узнал, что все это должен дать инспектор. Он встретил его в лавке, у стойки, и тот сердито сказал ему: «Придете тогда-то». Росендо пришел, инспектор выслушал его необычную просьбу, поднял брови и сообщил, что пока ничего нет, надо выписать из Лимы, на другой год, может, и пришлют. Росендо пошел к своему учителю, а тот сказал: «Вы что, всерьез? А я-то думал, шутите. Меньше чем за пятьдесят солей я с тупоголовыми индейцами воевать не берусь». Время шло; заказ не присылали; инспектор припомнил, что надо было точно указать число учеников и что-то еще. Кроме того, он припомнил, что община должна построить особый дом. Упорный алькальд на все соглашался— пересчитал детей (их оказалось больше сотни) и пошел к одному писарю, чтобы тот все написал как следует. За пять солей писарь согласился, и прошение отправили. Тем временем Росендо добился разрешения платить учителю пятьдесят солей и договорился с людьми из общины, что они будут строить школу. Один из них строить умел. Они охотно принялись месить глину и делать кирпичи. На этом пока дело и стало. Может, будет школа… Пришлют все эти книжки и тетрадки, и учитель не сбежит… Надо ребятам читать и писать, а еще говорят, надо нм знать четыре правила арифметики. Сам он, что поделаешь, считал по два, если мало — на пальцах, много — на камушках или на зернах, и даже теперь у него не все сходится. Хорошее дело ученье. Зашел он как-то в лавку, а там стоят разговаривают супрефект, судья и еще сеньоры какие-то. Купил мачете, и тут они заговорили про индейцев. Тогда он притворился, что надо подтянуть ремешок на сандалии, и присел на приступочку. А они за спиной и говорят: «Слыхали, какая глупость? Я в газете читал, вот сейчас. Эти индейцы…» — «А в чем дело?» — «В парламенте обсуждают, не запретить ли бесплатный труд и не ввести ли небольшую плату». — «Какой-нибудь депутат решил выдвинуться». — «Да, не иначе, но не пройдет этот Г проект». — «Заигрывают, заигрывают… А эти, — говоривший показал пальцем на погруженного в работу Маки, — эти о себе возомнят и распустятся». — «Не скажите. Вон что творится с их общинами, хотя они как будто и признаны». — «Как говорила моя бабушка, на гитаре выходит одно, а на скрипке — другое». Все захохотали. «А все ж, — продолжал тот же голос, — заигрывают с ними… Спасибо, хоть эти, — он снова ткнул пальцем в безмолвного Росендо, — не умеют читать и ни в чем не смыслят. Научи их, они б вам показали… они бы показали…» — «В таких случаях дело за правительством. Друзья мои, тут нужна крепкая рука». Они заговорили тише, потом замолчали, и за спиной у Росендо загромыхали шаги. Кто-то ударил его палкой по плечу. Он обернулся и увидел супрефекта. «Чего расселся? — строго сказал тот. — Нашел место!» Росендо Маки обул починенную сандалию и медленно побрел по улице. Вот, значит, что творится, а индейцы ничего и не знают. Тупоголовые! Если девочки неловко прядут шерсть, матери до крови бьют их по пальцам шипастыми стеблями ишгиля, и благословенный прутик делает свое дело, — пряхи из них выходят лучше некуда. Росендо улыбнулся во весь рот. Так и с головами. Ударить по ним книжкой и пойдут читать, писать да считать. Ясно, бить надо не раз и не два. У него есть бумаги, толстая пачка, где признается законной их община. Вот он разложит их перед всеми и скажет: «Стройтесь-ка в ряд, будем учиться». Раз-два, раз-два, и выучатся. Он перестал улыбаться. Бумаги не у него. Дон Альваро Аменабар-и-Ролдан (это его так зовут!) обратился в суд первой инстанции и потребовал, чтобы община доказала свои права. Он владеет поместьем Умай. Росендо Маки принес бумаги и назвался полноправным уполномоченным и защитником земельных прав общины Руми человеку, которого, как это ни странно, именовали Бисмарком Руисом. Круглый, красноносый «юридический защитник» сидел за столом, заваленным делами, а перед ним стояла тарелка с жарким и бутылка чичи. Просмотрев бумаги, Руис изрек: «Что ж, приступим. Ну, теперь Аменабар у нас попляшет». Его воинственный тон понравился Росендо. «Будем судиться хоть сто лет, ему же придется потом платить издержки». В завершение Руис сообщил, что выиграл множество тяжб, а эта окончится в два счета, как только община предъявит бумаги, и взял сорок солей. Тараторя, он позабыл, что вначале речь шла вроде бы о ста годах, и Маки долго над этим думал.

И вот когда он сидел на камне в прекрасном, нежном свете заката, смутно предчувствуя беду, неясная боль снова зашевелилась в его сердце. Пшеница наливалась и шумела, земля дышала, славя жизнь. Сомненья волнами подступали к Росендо, краски мелькали перед ним, пронзительно пахли колосья, и хотелось думать, что ничего дурного не случится. Закон — чума, но община одолевала и чуму. С моровыми поветриями тут справлялись. Многих болезнь уносила, и могил копали много, и женщины плакали навзрыд, но тем, кому удалось встать с циновки или не слечь на нее, сил прибавлялось. Теперь, через годы, все это казалось смутным и страшным сном. Давно это было. Маки видел трижды, как черная оспа являлась к ним и уходила восвояси.

Те, кто переболел в первый раз, думали, что им она уже не страшна. И врут же лекари! Одна девица, как на беду — красивая, болела три раза. Такая рябая стала, что ее прозвали «Решетом». Она сетовала на судьбу и просила смерти, а судьба послала ей тиф. Эта болезнь разила людей дважды, еще жесточе оспы. Люди умирали один за. другим, таяли от жара, как свечи, их еле хоронить поспевали. О настоящих похоронах никто уже не думал, рады были поскорее дотащить трупы до особого кладбища, чтобы заразу не напускали. Индеец Пилько, человек ворчливый, нашел и тут, на что подосадовать. «Кто же последних похоронит? — говорил он. — Помереть бы уж, а то останешься без могилы». Он и умер, но судьба, конечно, не угодить ему хотела, а просто устала от его ворчанья. Были во время тифа и диковинные вещи: например, один человек воскрес. Он долго болел и вдруг стал зевать, речь потерял и умер. Окоченел весь, дальше некуда, как настоящий покойник. Жена, понятно, плачет. Пришли его хоронить, завернули в его же белье, положили на носилки и понесли на кладбище. Вырыли так с полмогилы, и вдруг началась гроза. Ливень льет, молнии сверкают. Могильщики кинули покойника, кое-как набросали земли и пообещали завтра дохоронить. Однако хоронить им назавтра не пришлось. В полночь вдова, которая спала вместе с детьми, услышала стук, а потом и глухой горестный голос: «Микаэла, открой!» Она узнала голос и чуть сама не кончилась, — думала, это мужнина душа не может найти успокоения. Стала она молиться, дети проснулись, заплакали, а голос все просит: «Микаэла, открой, это я!» Покойник, кому ж еще быть! Тут на шум пришли две женщины, которые у соседей ходили за больным. «Ты кто?» — спрашивает одна, а покойник отвечает: «Я». Они бросились бежать, себя не помня от страха, добежали до алькальдова дома, разбудили Маки и сообщили ему, что человек, скончавшийся вчера под вечер, пришел за своей женой. Они ведь сами видели, как он в одном белье ломится в дверь, и слышали, как зовет Микаэлу. Маки, который был начальством над живыми и над мертвыми, пошел уладить все своею властью. Женщины плелись за ним на должном расстоянии, гадая, убедит ли он покойника вернуться на кладбище и лечь в могилу одному. Подходя к месту, все услышали, что бродячий труп вопит: «Микаэла, открой!» В ответ же раздаются не молитвы, а крики: «Помогите!» Завидев шествие, отвергнутый покойник кинулся к Маки и возопил: «Росендо, тайта Росендо, поговори ты с ней, я ведь не мертвый, я жив». Голос звучал довольно-таки загроб-но. Росендо схватил беднягу за плечи и увидел, какое несчастное у него лицо. Мнимый покойник немного успокоился и стал рассказывать, что с ним было. Он очнулся от холода, вытянул руки, нащупал глину и понял, что сверху на нем тоже глина и земля. Тогда он испугался, стал щупать, что же там вокруг, и тут до него донесся явственный запах мертвечины, словно рядом лежали трупы. Он вскочил, подпрыгнул, выбрался из могилы и увидел неровные кресты, а подальше — каменную стену кладбища. От ужаса он и закричать не смог, кинулся бежать, но когда оказался за стеною, истощенные болезнью силы отказали ему, и он упал. Лежа навзничь, он видел во тьме угловатые крыши и островерхие деревья, а над ними — чистое послегрозовое небо, на котором мерцало несколько крупных звезд, и понял, что он жив и, главное, живым останется. С огромным трудом он поднялся с земли и медленно, спотыкаясь, побрел к своему дому. Вот и все. Алькальд обнял его и повел к двери, прикинув, что перепуганная хозяйка уже успела прийти в себя. Когда он позвал ее, она зажгла свечу, а потом тихо отворила тяжелую дверь. Лицо у нее было бледное, рука дрожала, так что пламя сальной свечи плясало и чуть ли не гасло. Дети испуганно глазели на отца, а он вошел и сразу лег на одну из двух циновок. Он чуть не плакал и пытался что-то сказать. Жена укрыла его одеялом, алькальд присел к изголовью, а женщины, сбегавшие тем временем к себе, принесли ему какое-то лекарство на агуардьенте[16]. Он жадно выпил его, не вставая. Росендо же, гладя несчастного по плечу, приговаривал: «Поспи, успокойся. Настрадался ты». Жена с несмелой лаской укутала ему ноги, он успокоился и понемногу заснул. Так и выжил. От тифа он выздоровел, но захворал могильной болезнью. Ночью весь дрожал и сна боялся, как смерти. А когда подошло время жатвы и стало не до страхов, он вылечился и от этой хвори и зажил хорошо. Правда, ненадолго. Жнецов теперь поубавилось, и работать пришлось очень много. Он всех подбадривал: «Живее, живее, нам жить надо!» И глаза у него так и сверкали, а сердце было слабое, вот он и свалился под мешком маиса, да так и не встал, умер навсегда. Росендо вспоминал его имя, но оно ускользало, как светлячок во тьме. Он вспомнил только, что сыновья его выросли, совсем взрослыми стали, когда пришли «синие» и увели их. Вот и еще была напасть. Люди долго говорили, что мы с Чили воюем, а потом вроде бы нас победили, и все ушли, и больше ничего. В общине войны не видели, сюда она не добралась. Как-то дошел слух, что мимо прошествовал бравый генерал Касерес[17] со своим войском, а потом в пампе Уамачуко был большой бой, и войско это побили враги. Много лет назад, ясным утром, Росендо видел в той стороне какое-то облако на самом краю неба. Давно это было, далеко. Народ думал, что Чили — это генерал, пока не пришли эти чертовы синие. Их начальник услышал, что толкуют про генерала Чили, и рассердился: «Дураки! Чили — это страна, и живут там чилийцы. Вот как, например, страна у нас Перу, а мы — перуанцы. Нет, истинные вы звери!» На самом деле зверями, к тому же голодными, были не они, а партизаны. Заявившись к ним, начальник этот сказал: «Община Руми будет поставлять одну корову или десять телят в день с каждого хозяйства, и зерна сколько нужно». Одно сло-ео — мерзавцы. Их звали «синими», потому что у них на шляпах или на рукавах были синие ленты, а других, с разноцветными лентами, звали «пестрыми». Синие сражались за какого-то Иглесиаса[18], пестрые — за Касереса. В общинах тоже вдруг появились пестрые и синие, — то в одной деревне те и другие, то по разным деревням, — и стали друг другу вредить, даже убивали. Люди падали там и сям, как зерна в землю. Да здравствует Касерес! Да здравствует Иглесиас! Это многим пришлось по вкусу. Соберутся человек пятьдесят, или сто, или двести, а начальник над ними зовется майором или полковником. Завелись они и в Руми. Начальствовал у них один белый, плохой человек и хитрый, по имени майор Тельес. Но распоряжался не он, а его адъютант, Сильвино Кастро, которого все называли «Катышом». Он все время жевал коку, даже щека отдувалась, а главное — эта самая кока спасла ему жизнь. Однажды, перед выборами, Сильвино вел кампанию за одного кандидата и как-то, завернув за угол, повстречался с таким же головорезом из другой партии. Тот схватил револьвер, дважды выстрелил в него, и он упал, обливаясь кровью, но, сам тому удивляясь, сразу поднялся и потрогал щеку. Рука была в крови, во рту солоно. Он сплюнул и вместе с кровью выплюнул катышек коки. От катышка что-то отлетело. Это была пула. Она пробила щеку и завязла в зеленом шарике. Вторая же просто не попала. Для пущей важности Кастро хвастал, что ему с другого боку выбило зубы; майор Тельес велел показать, так ли это, и Кастро пришлось открыть рот. У одного зуба отбило уголок, прочие вроде были на месте. Тогда разгорелись споры о том, стоит ли вообще стрелять в упор. Один партизан говорил, что и так пуля особого вреда не причинила бы. Кастро предложил спорщику самому подставить щеку под выстрел, но майор Тельес заметил, что пули надо беречь для противника. Поистине диковинно, что пуля завязла в катыше, и хочется в это поверить. Но, на беду хвастливому Кастро, гордившемуся своим приключением, шрам в низу щеки часто вызывал споры, разговоры, да и сомнения: очень ли помог тог катыш, может, и зубы задержали бы пулю?.. Такими беседами и занимались синие, боровшиеся за Игле-спаса и за «спасение родины». Каждый считал, что годится в министры или хотя бы в префекты. А хуже всего было то, что они не помышляли уходить, словно центр страны — в селении Руми. Сильвино-Катыш напивался и бегал по улице, стреляя в кур, причем метил им в голову, чаще всего не попадал и добивал их как-нибудь иначе. Девицы взирали на синих с немалым страхом. Однажды Чабэла, самая из них красивая, прибежала домой в слезах и сказала матери, что Катыш изнасиловал ее за оградой маисового поля. Вскоре ночная тьма задрожала от девичьих криков. А небо поутру было все такое же синее, как ленты у этих гадов. Как-то раз Катыш построил в ряд всех парней, выбрал самых сильных и приставил их к лошадям. Росендо вступился за них перед Тельесом, но Катыш заорал на него: «Вон отсюда, индейская морда, пока не расстреляли! Они служат родине!» — и замахнулся, а Тельес не посмел или просто не хотел вмешиваться. Потом в один горестный день в селение явились пестрые — конные вскачь, пешие за ними, бегом. «Да здравствует Касерес!» — кричали они, а на рукавах у них и на шляпах была кровь. Синие, громко вопя, сбежались кто откуда. «Защитим площадь!» — сказал Тельес. «Защитим!» — взревел Катыш. «На что им наша площадь?» — думал Росендо, надеясь, что там их всех перебьют. Пестрые приближались в дыму и громе. Кто-то из синих ударил в колокол. Тельес с Катышем разделили своих на два отряда. Первые, поднявшись па чердаки, припали к слуховым окнам, вторые, самые смелые, залезли на деревья. Происходило это все у домов, выходивших на дорогу, по которой приближался враг. «Да здравствует Касерес!», «Да здравствует Иглесиас!», «Да здравствует родина!», «Смерть предателям!» И с чего это они? Ну, им виднее. Когда пестрые подошли поближе, их осыпали пулями. Одни всадники попадали ничком, другие спешились, спрятались за камнями и за пригорками и стали отстреливаться. Подоспели пехотинцы и начали окружать площадь, а синие попадали с деревьев и крыш или замерли за оградами. Небольшой отряд пестрых захватил часовню, заколовши ударом в спину двух синих. Тогда Катыш, сидевший на иве, понял, что их окружают, и приказал отступать. Все же он был человек храбрый и остался последним с десятью своими, стреляя в приближавшихся врагов. Тельес и почти все синие (сейчас — скорее, багровые от крови) кинулись за холм и поджидали там ординарцев с лошадьми. Исчезли наконец и люди Катыша, и в самое время, ибо пестрые снова вскочили на коней и понеслись, сверкая длинными саблями. Но дальше дорога круто шла вверх, и, не догнав врага, пестрые вернулись, захватив только двух пленных.

Росендо глядел на все это со склона, — завидев издалека пестрых, он подумал: «А я тут при чем?» — и спрятался в кустах. Прочие крестьяне, кроме ординарцев, сидели дома.

Когда позже Росендо спустился в селение, он услышал запах пороха и крови. Микаэла, вдова воскресшего, кричала: «Сыночки мои, сыночки!» Кричали и другие матери. Тут появились всадники со своими пленными, и те рассказали, что майор Тельес, изловив коней врага, оставил пять штук Катышу, а остальных забрал себе. На двоих коней не хватило, вот их и взяли в плен. Матери плакали и выли, молили начальника пестрых по имени Порталь расстрелять и пленных и раненых, которых общинники и сами пестрые подносили на сцепленных руках или на похоронных носилках. Раненые истекали кровью, но не стонали, и все — и они и пленные — смотрели на вражеского начальника блестящими, скорбными глазами. Матери кричали: «Расстреляй их, расстреляй!» Раненых опустили на землю, и под одним из них сразу набежала целая лужа крови. «Расстреляй, расстреляй!» Порталь закурил. Индейцы плотной толпой сгрудились вокруг него. Микаэла голосила. Порталь как бы и не слышал. И вдруг она бешеной пумой кинулась на раненого, чтобы ногтями изорвать ему шею. Двое пестрых схватили ее, она вырвалась, упала лицом в лужу крови и стала жадно пить. Вся в крови, она приподнялась, жутко завопила и потеряла сознание. Одному богу ведомо, что чувствовал при этом майор Порталь, славившийся своей жестокостью к врагу, но вместо приказа о расстреле он сказал: «Открыть часовню, разместить там раненых. В обозе есть бинты и лекарства. К пленным приставить часового. Все». Потом обратился к адъютанту: «Дай-ка мне агуардьенте». Позже общинники собрали всех мертвых, двадцать пять человек, и отнесли на кладбище. Порталь распорядился положить их вместе. «В конце концов, — сказал он, — все они перуанцы, пускай хоть мертвые обнимутся». Общинники выкопали длинную и глубокую яму. Майор и Маки пошли посмотреть, как хоронят, и, пока в яму опускали пестрых, майор Порталь говорил: «Какой зверюга был! Пришел к нам с железным ломом, а в бою получил винтовку», «Этот длинный девочек любил», «Этого жаль, шутил он хорошо!». Их он хвалил, а когда стали класть синих, заговорил по-другому: «Ну и здоров! Истая орясина». Или: «В самый лоб! Выстрел что надо. Кого ж из моих за это наградить?» Росендо вежливо кивал и думал: как хорошо, что пленные и раненые еще живы. Вернувшись, он велел отмыть кровавые пятна — негоже топтать христианскую кровь, в ней ведь самая жизнь человеческая. Потом пошел в часовню и увидел, что братство свое осознали не одни лишь мертвые, но и раненые, хотя бы на время забывшие, кто синий, а кто пестрый. Они лежали на полу двумя рядами на одеялах. Те, кто поздоровее, беседовали и угощали друг друга сигаретами. Тяжело раненные глядели, не двигаясь, в потолок или на статую, стоявшую на главном алтаре. У многих головы были в бинтах. Кто-то глухо стонал, не разжимая губ. По просьбе самых набожных какой-то индеец зажигал свечи на алтаре перед святым Исидором, покровителем пахарей. Святой стоял в нише, и был он в испанском плаще и креольской шляпе из белой соломы с лентой национальных цветов. Из-под плаща виднелись широкие штаны, заправленные в блестящие сапоги. Левую руку он нежно прижимал к сердцу, в правой же, вытянутой вперед, сжимал посох. Лицо у него было смуглое, бородка, усики, глаза большие, и походил он на крестьянина после удачной жатвы. В часовню вошли несколько синих поставить по свечке и осведомились, где тут святой Георгий. Об этом спрашивали раньше и увечные и, узнав, что его нет, ставили свечи Исидору. По боковым стенам, белевшим в полумгле, висели изображения крестного пути. Солдаты предпочли бы Георгия, славу воинства, ибо все прочие святые воины сражались с людьми, а он пошел на дракона и победил. Один из солдат вынул образок своего любимца и прислонил его к сапогу Исидора, чтобы и ему посветили свечи. Георгий был красивый, свирепый, бравый, на белом коне, с блестящим копьем, а огромный дракон — с крокодильей мордой, львиными лапами, нетопырьими крыльями и змеиным хвостом — изрыгал на пего пламя. По правде сказать, Росендо он не понравился: с одной стороны, алькальд предпочитал, чтобы святые занимались земледелием, а с другой — не верил, что есть такое страшное чудище. Вскоре пришли женщины, поставили свечи и печально опустились на колени. Среди них была и Микаэла. Желтые свечи с красноватыми язычками пахли салом и дымили. Святой Исидор на сей раз немного пригорюнился. У его ног, ниже Георгия, раненые, словно гусеницы, извивались в полумраке, стонали, беседовали, вскрикивали во сне. Их силуэты и силуэты женщин выделялись во мгле, сочащейся снизу. Окон в часовне не было, и ее освещали лишь слабый свет свечей да белизна стен. Выходя, Росендо заметил, что Микаэла — не в себе, словно помешалась или впала в детство. На нее трудно было смотреть без слез. Широко раскрыв глаза, она мычала «м-м…м-м…м-м…», сидя на полу; челюсть у нее отвисла, руки болтались, и походила она на умирающую ламу.

Вот какие тяжелые выпали дни. Пестрые побыли в Руми неделю и сожрали за это время столько же скота, сколько и синие. Уходя, они оставили четырех раненых. Трое выздоровели и тоже ушли, а четвертый, индеец, остался в общине, у одной вдовы. Святой Исидор всем простил грехи и всех излечил. Лишь бедняжка Микаэла не пришла в себя, и жизнь ее стала хуже некуда, — она не помнила себя, хоть и поправилась немного, и целыми днями бродила по деревне, бормоча невесть что. Всем встречным она твердила: «Они вернутся, со дня на день вернутся», — и ни о чем другом не думала. Наконец она умерла, и крестьяне вздохнули: «Бедная дурочка! Повезло ей, что бог прибрал». Партизаны оставили в Руми не только раненых, несчастных и дурную память по себе. От них остались дети. Этих младенцев чужой крови назвали Бенито Кастро, Амаро Сантос, Ремихио Кольянтес и Серапио Варгас. Отцам, которые ушли из деревни, а возможно, уже и погибли в гражданских войнах, не суждено было их увидеть. Про один случай знал лишь Росендо Маки. Общинник, уехавший надолго в ту пору, вернулся и нашел жену брюхатой. Маки сказал ему, когда тот пришел за советом: «Тут было не по доброй воле, и ты не можешь ни упрекать, ни стыдить ее, бедную. Ребенок должен носить твое имя». Так и вышло. Плохо было одиноким женщинам, — парни не хотели брать их в жены и женились на других. Маки увещевал: «Они не виноваты, и поступать так нечестно». И в конце концов все повыходили замуж. Отчим Бенито невзлюбил его, то и дело злился и наказывал зазря, — темно сердце человеческое! — пока наконец Росендо не взял мальчика к себе. Они с женой обращались с ним как с собственными детьми, Бенито рос вместе с ними и говорил «папа» и «мама», а детей звал сестрами и братьями. Но сказывалась кровь. Еще маленьким он лучше всех стрелял из пращи, за два квартала попадал в церковный колокол. Порой выходило очень смешно. Маки обыкновенно призывал своих рехидоров колокольным звоном, чтобы не терять времени, и для каждого было определенное число ударов. Вдруг пролетал камень, давая сигнал — «бомм!». Незамедлительно являлся рехидор, а после выходил из дома сам Росендо, размахивая палкой, и Бенито пускался бегом в поле. В лунные вечера общинная детвора стекалась на площадь и там начинались игры. Луна величаво плыла по небу, и дети радостно кричали, глядя на огромный, волшебно светящийся диск:

Эй, луна, ты светишь ярко,

брось нам с неба по подарку,

кинь нам каждому монету, или денег нету?[19]

Они верили, что у луны можно просить подарки. Дети постарше говорили маленьким, что, если смотреть внимательней, увидишь в круге ослика, а на нем женщину. Одни уверяли, что это дева Мария с младенцем Иисусом на руках, другие — что это просто пряха.

Эй, луна, ты светишь ярко,

брось нам с неба по подарку…

В самый разгар пения Бенито Кастро, прятавшийся где-нибудь за домом, внезапно подбегал, мыча по-бычьи или ревя, как пума, ребятишки бросались во все стороны, пончо и юбки развевались на ветру, а он ловил кого-нибудь и тряс, делая вид, что хочет растерзать. Потом принимался прыгать, потешно передразнивая:

…кинь нам каждому монету,

или денег нету?

Росендо Маки умиляли эти воспоминания. Где теперь Бенито? Жив ли еще? Он надеялся на это со всем жаром любви. И старушка жена уверяла его, что как-нибудь Бенито явится, веселый и бодрый, словно ничего не случилось. Она часто вспоминала о нем, приговаривая, что об этом сыне она пролила больше всего слез. Возможно, потому и любила его крепче и нежнее, как любят матери озорных, нелегких детей, в которых поневоле угадываешь человека, чей нрав обратит его жизнь в трудную битву. Маки не любил вспоминать, как провинился Бенито, тем более — как сам он, строгий алькальд, однажды поступился справедливостью. Никто ни в чем не упрекнет его, да сам-то он упрекал себя за свой проступок или, вернее сказать, как-то смущался, размышляя о нем.

Обязанности наши обширней, чем у Маки (хотя, несомненно, менее важны), и мы все разъясним в свое время; сейчас же не считаем уместным что-либо уточнять, особенно в том, что касается промахов нашего героя, которого мы намерены принимать целиком, каков он есть, предоставляя ему жить во всех отношениях праведной жизнью. Не хотим мы, забегая вперед, и сообщать что бы то ни было о возможном возвращении Бенито Кастро. Это выглядело бы преждевременным и определенно нарушило бы ход событий. Конечно, ради стариковских чувств надо бы нам сделать это прямо сейчас, но кому не известно, сколь терпеливо отцовское сердце в разлуке? Знакомый крик прозвучит и погаснет в нем.

Эй, лупа, ты светишь ярко,

брось нам с неба по подарку…

Медленно надвигается ночь. Пшеничное поле превращается в бурное темное озеро, и деревня тонет в долине, словно в бездне. Но вот зажигается свет, за ним еще, еще… Красные огоньки тепло и уютно мерцают в ночи. Небо затвердело, как черный камень, а на горных пиках медленно гаснет закат. Маки знает, что этой ночью луны не будет, но он чувствует ее вдалеке, словно она спит где-то в неведомой стране тени, устав служить человеческим нуждам и радовать детей. Да ведь и он начинает уставать! Ничего, луна появится на этой неделе и выгонит из него мрак, эту липкую тьму, которая пропитала его плоть, вычернила до самых костей. Хижины селения приветствуют его дрожащими огоньками. И от часовни исходит неяркое сияние, — видно, благочестивый прихожанин затеплил свечи на алтаре. Силен и чудотворен святой Исидор Пахарь! У его изображения в Руми — своя история, давняя, пустившая во времени корни, прочные, как вера верных или, если этого мало, как память о славных делах. В отдаленные времена где-то поблизости собирались основать город и будущие соседи разделились на две группы. Одна из них, большая, желала поселиться в долине, где росли чиримойо, другая — среди горных пастбищ. Победило большинство, и город начал строиться в долине. Но святой, избранный его покровителем, распорядился иначе. Неожиданным и непонятным образом он очутился в одно прекрасное утро на том самом холме, на котором строить не стали, перенесшись туда, как говорится, еще до первых петухов. Упорные жители долины отнесли статую на первоначально отведенное ей место. Однако Исидор был не из тех, кто легко сдается. Ни с того ни с сего он снова оказался рано утром на вершине холма и гордо встречал там первые лучи солнца. Непоколебимое большинство повторило свой прежний маневр. Но и в третий раз Исидор совершил в ночи немыслимый прыжок. Тут уж все смекнули, что дело нешуточное, и постановили строить в горах. Городок так и назвали — Святой Исидор Горный; а поскольку было там уж очень неровно — дома чуть ли не висели друг над другом, и обитатели их взбирались по переулкам на четвереньках или цепляясь за веревки, за что их всех и прозвали «горными козами». Травы там было вдоволь, и люди развели коров, овец и лошадей. Все процветали, и годы не были им в тягость. Но оттого ли, что они не справили должным образом какого-то праздника, или по какой иной причине, рассердившей святого, он наслал на них страшное землетрясение, и обрушились все дома, кроме церкви. Почти все жители погибли, а оставшиеся в живых много спорили о замыслах святого. Одни предполагали, что его, пахаря, разгневала их склонность к скотоводству, другие думали, что престольный праздник не удался, а более всего ссылались на явное преобладание в городе внебрачных связей над законными союзами. Мудрейшие же высказались в том смысле, что двух мнений тут быть не могло, ибо факты говорят за себя: разрушив весь город, кроме храма, святой неприкрыто выразил желание, чтобы жители удалились и оставили его в одиночестве. Ясно, что уйти при таких обстоятельствах — самое благоразумное, поскольку ссора со святым до добра не доведет. Во всяком случае, он уж сумеет выказать свои подлинные намерения, если они сейчас неверно их уразумели. Жители гор сильно побаивались своего сердитого покровителя и потому, покинув холмы, поселились в долине. С тех пор груда развалин окружала церковь, где вместо молитв в тревожные грозовые ночи раздавался лишь голос грома. Общинники Руми тоже решили молиться именно ему, святому Исидору. Монахи и священники объяснили им силу молитвы, и они вышли в путь, чтобы перенести святого к себе. Он, по милости своей, им не противился. Помня о его склонности к ночным побегам, церковь не возводили, и пятнадцать дней держали его под наблюдением. Святой неизменно встречал утро в одном и том же месте (по преданию — у ольховой рощи), явно выражая, что хочет там остаться. Тогда построили прочную церковь, в которой и совершалось поклонение. Церковь была без купола, а колокол висел на толстой поперечной балке, соединявшей голые боковые стены тесного притвора. Дверь бог знает из какого дерева тихо жаловалась па то, что до сих пор не может обратиться в прах. Но у колокола звук был ясный, исполненный мощи и свежести, его было слышно за много километров, и ему хором вторили окрестные горы. У него тоже была своя история, или, лучше сказать, своя легенда, потому что никакой даже самый самонадеянный рассказчик не мог полностью поручиться за ее достоверность. Безусловно, можно было утверждать, что колокол этот изготовлен знаменитым литейщиком Санчо Хименесом де ла Куэва в 1780 году, ибо так было начертано на бронзе; но никому не удавалось разузнать, как же литейщик его изготовил. В свое время ходили слухи, что поистине небывалой звучностью своих колоколов литейщик обязан колдовству. Гипотезу о примеси золота в сплаве отвергли на том основании, что за работу мастер брал не слишком дорого, и стали говорить, что он похищает людей, обезглавливает их и подбавляет в бронзу человеческую кровь, которая навечно придает металлу отзвук человеческого голоса. В Руми созывали верующих, гремя трещотками и отбивая дробь на барабане, пока один землевладелец, еретик, возвратившийся из Лимы, отбыв депутатский срок, не объявил о продаже знаменитого колокола из своей домовой церкви. Общинники приобрели его за сто солей и гордились с тех пор таинственным, древним, величественным звоном. Во всей округе не было такого колокола — он пел и смеялся живым, тихо плакал по усопшим, а когда звонил в канун праздника, голос его разносился от вершины к вершине, из дали в даль. В праздничный день, призывая на мессу или напутствуя крестный ход, он переливчато и звонко славил Исидора, и горы радостно откликались, а у прихожан колоколом билось сердце. Святой был доволен и осыпал Руми благословениями, как осыпает сеятель зерном вспаханную землю. Еще бы, у него было все — и колокол, и свечи в алтаре, и богатые празднества, и любовь всей общины! В его день устраивали процессию. Носилки, на которых он стоял, были полны фруктов, и сам он походил на хозяина перегруженного плота, плывущего по многоцветной реке верующих, столпившихся на главной улице. Сравнение стало бы совсем точным, если бы процессию не открывала упряжка волов, которую погонял другой Исидор, живой и бравый. Рога у волов были увиты цветами, а парень, державшийся за плуг, надевал в тот день такой же плащ и такое же сомбреро, как святой. Умелый погонщик и пахарь проводил по земле борозду, наглядно свидетельствовавшую о рвении и силе небесного земледельца. В последующие дни святой глядел с паперти на народное ликование. Люди ели, пили и плясали ночи напролет. Плясуны, блестя переливчатыми украшениями, сопровождали свой танец ритуальной песней:

Святой Исидор,

наш пахарь благой,

ты землю взрыхляешь

могучей рукой!

Наш сеятель вечный,

пускай семена

колосьями станут

и морем зерна.

Поневоле залюбуешься. Не было недостатка и в барабанщиках и во флейтистах; с давних пор на празднике неизменно присутствовал и арфист Ансельмо, который, склонившись над своей арфой, играл и играл, опьяняясь силой земли и перезвоном струн.

В свое время мы поведаем историю Ансельмо, а также Наши (то есть Нарциссы) Суро, знахарки, которая прослыла ведьмой, и многих других здешних поселян. Воспоминания Росендо Маки, за которыми мы сейчас следуем, связаны не с ними, а с досточтимым святым. Конечно, бывали и засухи, и голод по два года кряду, но все быстро тонуло во времени, в этой беспросветной ночи, которую освещают лишь звезды воспоминаний. Устраивал праздник сам священник, отец Хервасио Местас, а он уж умел истово молиться святому Исидору. Случалось, и монахи благословляли скот, чтобы он множился и давал хорошую шерсть. Правда, попадались и обманщики. Однажды через Руми прошли два человека в сутанах, прося милостыню для монастыря в Кахамарке. Служки гнали за ними много овец и коров — доброхотные даяния помещиков, арендаторов и общин. Монахи с большою важностью благословляли скот, уснащая речь диковинными словечками и поминутно крестясь. Но когда они проходили по округе Сартин, угоняя с собой чуть ли не целое стадо, поблизости нашелся человек, учившийся в университете и разбиравшийся в латыни и даже в богословии. Первое же его слово сразило поддельных монахов наповал. Народ возмутился, обманщикам пришлось сбросить неудобные сутаны и со всех ног бежать в горы. Слухи о них разнеслись по всей провинции, но некоторых уголков все же не достигли. Маки случилось побывать в землях Кальяри — он возил туда картофель на продажу, и крестьянин, у которого он остановился, радостно поведал ему о своей жизни. Особенно доволен он был плодовитостью овец, утверждая, что обязан ею благословению двух монахов. Он совсем не жалел, что за это пришлось дать им четырех овечек. Один монах был с бородой, а второй лысоват. Крестьянин просто поверить не мог, когда Маки рассказал ему, что это были те самые переодетые негодяи, которых разоблачили в Сартине. В самом Кальяри, то есть в городе, от которого пошло название округи, не жило ни единой души. Город стоял в развалинах. Каменные стены поросли кустарником и травой. Больно было думать, что там, где теперь царят хаос и тишина, раньше работали, страдали и радовались люди, в простоте душевной ожидая новых даров и новых испытаний. Все они погибли. Говорили, что их сразил повальный мор, а по легенде, погубил василиск. Эта злосчастная тварь, похожая на ящерицу, убивает взглядом и сама умирает, если человек увидит ее первым. Чудовище приползло в Кальяри, спряталось под порогом при входе в церковь и в одно воскресенье, когда народ выходил после мессы, расправилось со всеми, сверкая смертоносным взором.

Маки с грустью глядел на свою деревню. Фонари горели ярко, и их красноватое сияние разгоняло навеянную сумерками печаль. Тьма завладела небом и землей, погасив закатные костры, и отблески огня потухли на горных пиках. Так же вот, наверное, и жители Кальяри раздували свои очаги, варили ужин, ложились спать и просыпались утром, чтобы повторялись дни и ночи, ночи и дни, нескончаемое время. И вдруг, внезапно, однажды… Что же после этого судьба человеческая? Лишь невидимые силы, святые да земля властны над жизнью одного человека и целого народа.

Вот, например, как-то утром Бенито Кастро пошел искать буяна бычка, который удрал в ущелье долины Руми. Что же он нашел? Не более и не менее как еще теплый труп женщины. Он донес ее на плечах до церковных ворот и позвал алькальда. Тот раздел ее, осмотрел и не обнаружил ни раны, ни следов насилия. Снова прикрыв ее для приличия одеждой — оранжевой юбкой, белой рубахой с красным узором и черной мантильей,— Росендо ударил в колокол. Собралась вся община. Умершая была молода, стройна и красива. Никто ее не знал, никто никогда не видел. У тела ее читали молитвы, а когда приехал судья из провинции и составил акт о кончине, ее похоронили. Бывая в других местах, общинники допытывались у жителей и встречных: «Не слыхали вы о пропавшей женщине, с таким-то лицом и в такой-то одежде?» Дали знать по всей округе. Никто ничего не мог сказать, и все считали этот случай очень странным. Откуда пришла та женщина? Бежала? Зачем она забралась в теснину? Быть может, она отравилась? Но отравиться она могла и за много миль отсюда, зачем же ей было так далеко идти? Бенито увидел ее возле ручья, текущего по дну ущелья, и ему сперва показалось, что она просто отдыхает, склонившись на зеленую поросль. Теперь Маки снова думал о Бенито, он часто, чуть ли не постоянно, думал о нем. Быть может, змея, пересекшая путь, предвещала конец траура по красивому и доблестному сыну. Все может быть… У Бенито были белые зубы, черные усы воинственно щетинились над его широкой верхней губой, черные глаза сверкали дико и весело, как у выросшего на воле зверя. Грудь у него была могучая, ноги крепкие, руки — сильные. Он укрощал жеребцов и сгонял скот в стадо. Куда же он ушел? Как-то он спас от кондоров новорожденную телку. Он увидел, что две огромные черные птицы вот-вот упадут на нее сверху, а она двинуться не может от боли, потому что ее нежные копыта изранены гравием. Бенито обнажил мачете и кинулся на кондоров. Позже она стала прекрасной спокойной коровой, давала много молока и много раз телилась. Такой молочной была еще одна корова, а телят больше всего было у третьей, она телилась каждый год. Коровам у Росендо жилось хорошо. Иносенсио говорил, что это оттого, что в хлеву зарыт каменный теленок. Росендо купил его в главном городе провинции, зарыл, хорошо запомнил место и лил туда молоко, а иногда клал и лепешку. Вот теленок и берег его коров. Тот же Иносенсио считал, что у черных коров молоко гуще. Заметим кстати, что знахарка Наша Суро пользовала зубную боль полосканьем из мочи черного вола, но никто ее не слушал с тех пор, как кузнец Эваристо завел особые щипцы и с одного разу вырывал зуб (справедливости ради прибавим, что нередко он отхватывал и кусок десны). Черный вол по имени Овод скатился с горы и умер много лет назад. Он уже плохо видел, или силы у него подкачали, он ведь был старый, хоть и прилежный и добрый. Маки оскопил его, приручил, и работал вол на славу, прокладывая ровные и глубокие борозды. Шествовал он медленно, мягко, жевал траву, размышлял, и поля отражались в его суровых глазах. Палка не касалась его мощных, гладких боков, разве что надо было указать ему, куда сворачивать. Когда какой-нибудь непокорный бык не подчинялся своим собратьям, его впрягали вместе с Оводом, и тот быстро обучал строптивца послушанию. Если неслух останавливался, черный шел вперед, если же неслух рвался вперед — черный придерживал, и пахарь помогал ему, вгоняя плуг в самую глубь земли. Поработав, Овод благодушно мычал и шел к себе в загон. Если на пастбище не было травы, он объедал ветки, не было веток — ел кактусы. Когда он не мог дотянуться до округлых колючих лопаток, он бодал кактус и тот падал на землю. Маки любил Овода. Как-то раз, когда один общинник, погоняя вола, ранил его до крови острием палки, Маки подрался с ним и так ударил по голове, что тот свалился без чувств. Вообще же наш алькальд не любил, чтобы людей били. Закончив сев, общинники разводили рабочий скот по стойлам, а иногда собирали вместе, чтобы дать соли. Но Овод, если ему хотелось соли, сам перескакивал через канавы, изгороди, ограды и подходил к дому Росендо Маки. В общине смеялись: «Бычок-то знает, что Росендо у нас главный». Маки давал ему большой кусок каменной соли, а вол, нализавшись вдоволь, медленно уходил в поля, мудрый и милостивый, словно добрый христианин. Старый алькальд с болью вспоминал своего любимого вола. Когда он погиб, Росендо долго плакал над ним. Конечно, были и другие волы, тоже неплохие. Вот, например, Серый может таскать тяжелые бревна, Индеец — хорошо откормлен, так и лоснится, Вожак кроток и могуч и умеет выводить из загона упрямых и диких коров на канате, которым окручивают рога им и ему. И все ж такого, как Овод, нету, он был самый сильный, самый умный и мирный. Да и красив он был — большой, весь черный, словно уголь. Бывало, крестьяне придут еще затемно в загоны, чтобы скот пересмотреть, а его не видно в тени, между стенами ущелья. Приходилось им ждать зари, и тогда Овод выводил все стадо спокойным и гордым шагом. Росендо любил и почитал его, а сейчас вспоминал, как доброго члена общины. Черными были и вол Уголек, и бык Чолоке. Уголек работал прилежно, а Чолоке отличался дурным нравом. Труда он не терпел и вечно развлекался с коровами. Он бегал на воле, и если случайно удавалось обуздать его, когда наступали посевные работы, он еле-еле тащил плуг один день, а ночью снова сбегал невесть куда. Правда, выждав должное время, он являлся снова. Быков не хватало, и приходилось привязывать его кожаным ремнем или волосяной веревкой — простые веревки он сжевывал. Труда Чолоке не терпел, а плоды его ценил. Никто не объедал так успешно маисовые и пшеничные поля. Маис и пшеницу он любил, как олени любят горох. Он поедал целые борозды и не уходил, пока общинники из сил не выбьются, кидая в него камнями. Народ говорил: «Надо его оскопить», — но Маки не слушал, потому что Чолоке был очень уж силен и красив. При всем своем подлом нраве телят он производил — лучше некуда. Как и всякий избранник судьбы, он не любил, чтобы кто-то перешел ему дорогу, покусился на его даму или даже спокойно лизал при нем соль. Бык немедленно бросал вызов, стараясь оттеснить соперника или хотя бы унизить. Если же ему казалось, что враг где-то прячется, он рыл копытом землю, грозно мычал, мотал головой и всеми силами рвался в битву. Власть испортила его, и все быки трепетали перед ним. Они испытали его силу, сталкивались с ним лоб ко лбу, рог к рогу (говорят ведь «лицом к лицу», думал Росендо) и отступали, а потом сдавались совсем. Вот он и стал полновластным тираном. Но однажды бык по кличке Град, бурый в белых пятнах, решил положить этому конец. Мы не знаем, сколько обид перенес он, — это его дело; доподлинно известно одно: терпение его иссякло. Как-то вечером метис Порфирио Медрано, проходя через площадь, увидел двух дерущихся быков. За знакомым нам маисовым полем простиралось пастбище, поднимавшееся по склону горы, крутые красно-черные склоны которой шли ступенями, как в амфитеатре. Соперники упорно бились меж этих скал, и Медрано остановился посмотреть. Не заметив, чтобы дело шло к концу, он бегом отправился уведомить алькальда, который, в свою очередь, позвал индейца Шанте, славившегося острым глазом. Тот определил: один бык— Град, а другой — Чолоке. Они стали ждать, когда Чолоке обратит соперника в бегство, но не дождались. Издали быки казались едва различимыми пятнами, по можно было разглядеть, что ни один не отступает. Они упрямо напирали друг на друга, переходя из конца в конец площадки. Иногда, из-за неровности почвы, им приходилось немного разойтись, но они тут же сходились, яростно сплетаясь, рогами. «Эти добром не кончат, — сказал Маки, — давайте разведем их». И они пошли. Чтобы попасть на ту сторону ущелья, надо было сделать круг, поднявшись почти на самую вершину горы, которая была хоть и не так высока, но почти отвесна. Называли ее «Подножьем креста», потому что она походила на груду камней, лежащих в основании распятья. Поднимались долго. Выйдя из-за выступа горы, они увидели, что быки все бьются, и ускорили шаг. Прыгая с камня на камень, они кричали издали: «Град… Чолоке… назад!» Шанте метал в быков круглыми камнями из пращи. У него был меткий бросок, так что, несмотря на расстояние, он иногда попадал в цель. «Чолоке… назад… назад…» — кричали общинники, и камни летели по невидимой дуге, шмякаясь о бычьи бока или ударяясь о землю. Быки ничего не слышали и не видели; вдруг они останавливались, словно хотели разойтись, и снова принимались бодать друг друга. Бойцы маневрировали у самого края пропасти. Двигались они размеренно и тяжко дышали. Трое общинников были уже близко и могли отчетливо разглядеть их. Оба быка старались для большей верности удара попасть рогами в лоб противника. Чолоке был опытный боец, и ему это нередко удавалось. Наконец он ударил так, что Град отскочил в сторону, словно хотел бежать. Чолоке нацелился рогами ему в бок, но противник быстро развернулся и, низко опустив голову, навалился на него. Под. давшись напору, Чолоке отступал к краю обрыва и уже не мог удержаться. Град стоял выше и всею своей тяжестью оттеснял его. Предвидя неминуемое, крестьяне застыли на месте. Тщетно пытался Чолоке устоять, его задние ноги заскользили, и он медленно, тяжело стал валиться вниз, испуганно и хрипло мыча. Он скатывался все быстрее, пока не упал на дно ущелья, меж кустов. Град, устоявший на краю обрыва, посмотрел вниз, громко замычал и потихоньку пошел своим путем, как и подобает герою, победившему тирана. Но драчливым он не стал и даже, можно сказать, затерялся среди прочих быков. Он был мирным и бился лишь по важным причинам, о которых Росендо Маки догадывался, не желая, однако, их уточнять. Алькальд был уверен, что животные подобны людям и у них есть чувства. Вот, скажем, чтобы не ходить далеко, коровы. Когда в селении резали корову, ее товарки протяжно и тоскливо мычали, словно оплакивали смерть, а услышав их, подходили и другие коровы, и все стояли вместе день или два и неустанно ревели, скорбя об утрате. И Маки, судивший о животных, как и о крестьянах, по их делам, не слишком печалился о смерти Чолоке: он знал, что при всех своих доблестях бык бывал бессмысленно задирист. Он бодал даже лошадь Звездочку — гнедую, с одной белой ногой и с белым пятном на лбу. Если верить сельским пословицам, у Звездочки были два достоинства, недаром говорится: «гнедой — скакун лихой» и «белый на одну ногу скачет всю дорогу». Звездочка была крупнее всех других лошадей общины, на нее садились пастухи, умело владевшие лассо, и те, кому предстоял далекий или важный путь. Собирая однажды разбредающийся скот, пастух Иносенсио послал ее наперерез убегавшему Чолоке. Она встала прямо на пути быка, но тот не остановился и боднул ее в грудь. Рана распухла, стала расти твердая опухоль. Поскольку знахарка Наша в лошадях ничего не понимала, Росендо сам лечил Звездочку керосином и лимонным соком. Лимон хорошо помогал от болезней и овцам, только им вешали на шею нанизанные на шнурок плоды. Овечья отара была большой и благодаря заботам пастухов постоянно увеличивалась. Крестьянские дети и пастушьи псы гнали стадо на горные луга, и, пока овцы жевали траву, ребята пели или тихонько играли на свирелях, а собаки зорко оглядывали окрестность. Надо было уберечь каждую овцу от пумы и от лисы, а ягнят — от кондора. После жатвы бывает стрижка, с ней надо успеть вовремя, потому что иначе у овец до первых дождей и града еще не отрастет шерсть и они померзнут. Был год, когда со стрижкой запоздали, а ранние ливни начали хлестать землю серыми и белыми плетями еще в октябре; и пали сотни овец. Их находили поутру в загоне, недвижных и одеревеневших. Маргича, одна из пастушек, горько плакала, увидев, как ягненок пытается сосать мертвую овцу. Но в другие годы стрижку проводили дружно и вовремя. По примеру помещичьих хозяйств в одном конце загона сделали навес.

Маргича росла как стройное деревце, ее уже называли Марга. В положенное время она расцвела, груди у нее налились, как спелые плоды, а широкие бедра предвещали немалую плодовитость. Глядя в ее черные глаза, здешние парни верили в счастье. Ведь это и была сама жизнь — и у женщины и у земли одна судьба. И Маки снова и снова думал: «Что же лучше, земля или женщина?»

Сильный порыв ветра прошелестел в колосьях и сдунул с его лица печаль. Сумерки сгустились, и, хотя огоньки в долине все еще мигали ему, как друзья, старый алькальд почувствовал себя очень одиноким в ночной тишине.

Такова была история Руми. Возможно, многое мы недосказали. Вероятно, воспоминания могли быть точнее. Время проходило, как плуг, оставляющий борозду, и как шквал, обламывающий ветви. Но земля пребывала прежней, неодолимой, могучей, и ее любовь одушевляла людей.

Что-то шевельнулось во тьме, валун раздвоился, каменный идол ожил, обернулся человеком и тронулся с места. Росендо Маки встал с камня и медленно двинулся по тропе, огибающей высокую острую скалу и надвое рассекающей пшеничное поле. Благодарно шуршали колосья, и невозможно было понять, вдали или вблизи кузнечики и цикады ведут свои беседы, повторяя роли из древней сказки, хорошо известной алькальду.

Пока он приближается к Руми, пока разматывает последние нити своей судьбы, признаемся, что Росендо не раз приводил нас в смущение. Начать хотя бы с того, что нам не всегда казалось удобным титуловать его алькальдом, сколь бы ни отвечало это принятому обычаю. Но не могли мы и предпосылать его имени словечко «дон», превращая его в испанца, не могли называть его и «амаута», как именовали некогда перуанских мудрецов, ибо он живет в наше время. Называя его просто Росендо, мы искупаем непочтительность той благосклонной фамильярностью, с какою рассказчики обычно относятся к созданиям своей фантазии. Затем в трудные для нашего героя минуты мы давали свои разъяснения не совсем ясным его мыслям или чувствам и несколько обрывочным воспоминаниям. И все же читатель может спросить: «Что за беспорядок? Какой же смысл в этой мешанине веры, предрассудков, пантеизма и язычества?» Мы ответим на это, что все мы живем своим умом, потому что у каждого своя голова на плечах, в том числе и у Росендо. Душа его сложна и глубока. В пей еще не соединились и долго не соединятся, даже если измерять время веками — течения, идущие из разных эпох и разных миров. Ему не удалось ни в чем толком разобраться? Ну что же… Мы скажем прямо: чтобы понять, ему нужно любить, а любит он бесчисленное множество вещей. Возможно, вообще все и всех, и понимает их потому, что сам живет среди них, с ними. Любовью его движет то восхищение, то страсть, то милосердие, то братская нежность. «Что лучше, земля или женщина?» Уже в этом вопросе обнаруживается важная его черта. В нужный момент внутренние силы толкают Росендо к одному из этих двух обличий жизни, равно как и ко всем прочим. Мудрость его не исключает пи простоты, ни простодушия, ни даже невежества — того невежества, которому ведомы все тайны, поскольку одна и та же жизнеродная сила правит всем бытием. Невежество Росендо Маки особенно мудро, ибо он не отвергает, а ценит то, что у людей зовется прогрессом и цивилизацией. Однако не будем предаваться столь пресным рассуждениям перед лицом столь сильного и простого человека. Чуть согбенный годами, он продолжает свой путь по змеящейся тропе…

Крик разнесся в ночи, сотрясая гущу мрака и отзываясь в чутких скалах.

— Росендо-о-о… тайта Росендо-о-о-о…

Многократно повторенный эхом голос угасал, угасал, пока не утонул в шорохе колосьев и стрекоте цикад. Лента тропы раздвигала темноту, и Маки ускорил шаг, пристально глядя вперед, чтобы не споткнуться и не оступиться. Глаза немного болели от напряжения. Кто-то темный, прерывисто хрипя, взбирался вверх по склону. Это его собака, Свечка. Она подошла вплотную, потерлась о его ноги, взвизгнула и сразу побежала вниз по тропе. Он понял, что она хотела уведомить его о чем-то и теперь звала поскорее в деревню. Маки пошел за ней, все убыстряя шаг. Вот уже и первые изгороди, заросшие вьюном и терновником. Вот, наконец, и дома с фонарями над крыльцом. Он быстро шел по середине улицы, подобный тени в неровном свете огней. Время от времени с ним здоровались крестьяне, сидевшие на лавках возле домов. Церковный колокол зарыдал: бом-м-м… и потом повторял свой призыв через ровные, долгие промежутки. Старику хотелось броситься бегом, но он сдерживал себя, полагая, что это не пристало его летам и званию.

Вот наконец он и на месте, на краю площади, у собственного дома из необожженного кирпича. Перед домом стояла разноликая толпа индейцев. Висевший над входом фонарь очерчивал их силуэты; дрожащие, нескончаемые, призрачные тени ложились через всю площадь. Маки раздвинул стоявших, индейцы молча пропустили его. Бом-м, бом-м… — все рыдал колокол. Безутешно выла женщина. Старик взглянул и замер, — возможно, глаза ему застлало пеленой. Умерла Паскуала, его жена. Под навесом, утопая в ветвях и листьях, холодел ее труп.

II. Сенобио Гарсиа и другие важные сеньоры

Тело облекли в лучшие одежды и, украсив зеленью, опустили на одеяла, разостланные па широком крыльце. Вокруг горели желтоватые свечи, воткнутые в куски влажной глины. Возле изголовья расположили подношения— блюда, которые всего больше любила покойница: мучную кашу с сахаром, молодые початки маиса и жареные бобы, все в желтых тыквенных плошках. Душа могла поесть вдоволь, чтобы набраться силы и бодрости на весь длинный путь.

Тереса, старшая дочь, сидела рядом с телом, причитала, вспоминала о достоинствах умершей и плакала. Против нее на низкую скамью сел Росендо. Там и здесь, под навесом и на дворе, поближе к огню, на корточках и скамьях сидели другие общинники. Увечный арфист Ансельмо грустно глядел то на Росендо, то на труп. Он уже рассказал своему покровителю о последних мгновениях преставившейся. Она сидела у огня, готовя ужин, и вдруг простонала: «Сердце щемит… Пусть Росендо простит меня, если что было не так… Дети…» — больше она ничего не сказала, повалилась на пол и умерла. Росендо чуть не заплакал. Что ей прощать? Он сам много раз хотел просить у нее прощения и теперь попросил у ее души.

Взор его блуждал в ночи, переходя от звезды к звезде и то и дело возвращаясь к покойнице. Ее уже не было в жизни, она ушла в смерть. Морщинистое лицо и иссушенное тело, окруженные красным созвездием свечей, были исполнены последнего покоя, беспредельного мира. В эту тишину и в этот мир, отдавая должное прошлому, рвались слова и рыдания Тересы.

Распущенные волосы старшей дочери падали на ее бледное лицо. Небрежно повязанная шаль едва прикрывала обнаженные руки, а тяжелые груди зыбко вздрагивали под белой кофтой. Тереса причитала:

— Ай… ай-ай-ай, мамочка моя… Лучше ее на свете нет… Золотое сердце, серебряное слово… Больного ли видела, убогого, нищего — всех жалела, всех лечила, всем помогала. Ай-ай-ай… В жизни она не сердилась, а если случалось поворчать, не бывает же без этого, тут же себя и укорит: «Ну вот, разворчалась, а дурно, дурно ворчать!» Ай-ай-ай, мамочка моя… В девушках красавица была, и с нами, с детьми, не стала хуже… и старухой не была в тягость людям…

Спокойное желтое лицо, отлакированное светом, подтверждало эти слова. Несмотря на морщины, оно было еще и красивым и чистым. Губы изгибались естественно и мягко, нос был прямой, а добрый лоб окаймляли две волнистые белые пряди. Да, эта женщина не стала в тягость людям. А Тереса все рыдала и рассказывала:

— Бывает, жены зазнаются, начинают покрикивать, когда муж станет начальником, а мама… Когда наш отец стал алькальдом, соседи шептались: «Ну, теперь Паскуала возьмет свое». А что ей было брать? Сердце у нее простое, она осталась при доме и при своей работе, не путалась в чужие дела. Как она умела шить, красить, вязать… Отцу было в чем показаться на людях, да и нам, детям, всегда всего хватало, пока мы с ней жили. Для того же Ансельмо хромого сколько ткала… Она очень его любила, бедняжку увечного…

Ансельмо сидел сгорбившись возле алькальда, пряча уродливые ноги под складками красного пончо и склонив голову на грудь. Слеза, оставив блестящий след, скатилась по его впалой щеке.

— Ай, мама, матушка… У нее всегда стоял в очаге горшок с едой. Она кормила всех, свой ли, чужой ли. У нес особенных нс было, всех кормила. Другие тоже дают, все больше захожим старухам, думают — это душа земли смотрит, доброе ли сердце у пахарей, довольны ли они тем, что земля приносит. Люди знают: если не дать, земля рассердится, урожая не будет. А наша мама кормила всех — старых, молодых, мужчин и девушек. У нее на все было одно слово: «Кто голоден, должен поесть, мы ему и дадим».

Росендо думал о том, как доброта и ум Паскуалы помогали ему быть алькальдом. Она не раздражала мужчин, сторонясь обсуждения дел, и умеряла завистливость женщин, ничуть не кичась своим положением. Грехов за ней не было, и все ее уважали. А кроме того, может, одна из тех странниц, которых она кормила, и впрямь была душою земли?

— Ой, мама, матушка… Как-то она заболела, была при смерти, дала обет целый год молиться святому Исидору и встала на ноги. И как обещала, так и исполнила, молилась ему целый год, не пропуская ни дня. Ох, мама, мамочка… Никому она не делала зла, всем желала добра… Где еще найти такую! Она говорила, женщина родится, чтобы добро делать…

Ну нет! Росендо совсем не собирался плакать. Он добавил свежей коки к шарику, который держал за щекой, и осторожно кашлянул. Его жена и вправду была хорошей женщиной. По мере сил она дарила радость и ему, и всему селению.

Тереса все причитала. Такой плач у индейцев заменяет газетные некрологи или те панегирики, которые в городе произносят на похоронах, с той лишь разницей, что соседи сами все помнят и приходится говорить чистую правду. Слушали больше девушки; мужчины, особенно не очень близкие, вполголоса переговаривались о своих делах и жевали коку. Пожилые женщины, чье несовершенство явственно обозначалось на фоне восхваляемой добродетели, прощали усопшей ее превосходство и даже отзывались о ней добрым словом, а молодые загорались желанием прожить свою жизнь, как она. В общем, здесь царил дух почтительности и благочестия. Что касается нерадивой и сварливой жены Аврама, которой стоило бы подумать о выгодах молчаливой и трудовой жизни, то она ничего не слышала. Вместе с другими родственницами Эулалия готовила в соседнем доме питье для тех, кто будет сидеть возле тела всю ночь.

Тереса кончила причитать в ту минуту, когда, погоняя трех норовистых осликов, показались общинники, ходившие в Мунчу за каньясо[20]. Каждый осел вез по два пузатых кувшина.

Мунча славилась своим безводьем. И это не насмешка. Во всем городке был один-единственный маленький родник, и потому жителей городка прозвали в округе «чукиквахо», что значит «сухое брюхо». Для краткости их называли просто «чуки». В летние месяцы, когда не было дождевой воды, ручьями стекавшей с крыш зимой, недостаток питья сильно менял жизнь. Родник у подножия горы собирал свои слезы в желоб, выдолбленный из ствола агавы, а вокруг него располагались десятки женщин с кувшинами. Пока струйка, тонко звеня, наполняла сосуд той, что пришла раньше, остальные вели беседу, поджидая своей очереди. Они просиживали здесь часами, болтая вволю. Всевозможные новости, выдумки, интриги и сплетни шли именно отсюда. Временами здесь вспыхивали истинные сражения, в которых разбивались не только головы, но и, что много хуже, кувшины с драгоценной водой. Ссоры распространялись по всему городку, а между супругами и родственниками шли настоящие войны. Но без определенного согласия не поддержишь порядка в очереди, и это вынуждало заключать перемирие. С наступлением зимних дождей водворялся полный мир. Если в этот период возникали какие-нибудь разногласия, женщины обычно грозились: «Погоди, придет время идти к ручью!» Могут заподозрить, что чуки просто по лености не рыли канала, чтобы подвести к себе воду какой-нибудь горной речки. Защищая их честь, мы скажем, что они подумывали об этом, но ближайшая река, протекавшая как раз по ущелью Руми, находилась от них почти в десяти лигах, и надо было взрывать динамитом большой проход в горе. На это у них денег не было. Однажды заезжий кандидат в парламент предложил им выхлопотать субсидию, если на выборах они отдадут за него голоса. Так они и поступили, но победил другой кандидат, из Лимы, который ничего им не предложил, потому что они его и в лицо не видали. Таковы уж все депутаты! Должно быть, судьба Мунчи им неведома. В летнюю жару лишь красные кровли оживляли безжизненный пейзаж. На пересохших полях приземистый кустарник и пожухлая трава рассыпались в прах, поглощаемый бурой землей. Только над родником кустарник зеленел, но расти ему не давали — в нем видели соперника в борьбе за воду. Женщины в черных шалях и пестрых юбках собирались у тоненькой ленты воды, как хищные птицы возле добычи. И нет ничего странного, что чуки любили каньясо, ведь им всегда хотелось пить. Хорошо оно было и для того, чтобы скоротать неприятное время ссоры или хотя бы набраться смелости перед боем. А если ко всему этому добавить, что всегда хватало несчастий и праздников, то есть причин для утешений и здравиц, мы думаем, не понадобится объяснять, почему жители Мунчи так пристрастились к доброму глотку спиртного. За каньясо они ездили до самой долины Мараньона, иногда покупая прямо забродивший сок сахарного тростника, чтобы самим перегнать его. Перегонные аппараты были у них большие и хорошие, их хватало на все лавки, которыми пользовались и свои и чужие. Там делали покупки и наши общинники, когда что-нибудь мешало им приготовить свою красную маисовую чичу. Жители Мунчи относились к ним хорошо. Со своих полей они собирали мало, по природной лености, а садов и вовсе не разводили — все равно они погибли бы в летнюю сушь, и потому чуки всегда нуждались в пшенице, маисе и овощах, за которые и платили каньясо.

Так и этой ночью, сопровождая отряженных общинников, в Руми прибыла делегация жителей Мунчи под началом самого губернатора, толстого и рыжего, как тыква. Он заранее презентовал немалую часть каньясо и выделил осла, чтобы ее перевезти. Губернатора знали все и в Мунче и в ее окрестностях. У него были два перегонных куба, железный и глиняный, двухэтажный дом и красавица дочка, у которой, в свою очередь, были красивые гвоздики и собственная служанка. Горшки с цветами украшали галерею, а служанка поливала их по ночам, чтобы не стоять за водой днем в очереди. Приятно было увидеть в этих иссушенных, пропахших каньясо местах благоуханный островок алой и белой гвоздики. За рядом цветов, гибко изогнувшись в качалке, отдыхала и сама дочь. Глаза у нее были большие и глубокие, губы — сама гвоздика, а круглые груди и широкие бедра сулили радость материнства. Красавица ничего не делала и, уж конечно, не ходила по воду. Она стерегла цветы, а родители стерегли, как цветок, ее самое, сеньориту Росу Эстелу.

Губернатор, отзывавшийся на имя Сенобио Гарсиа, прошествовал среди общинников и в сопровождении своих приближенных к дому Росендо Маки. Обменявшись с ним приветствием и несколькими словами, Гарсиа сообщил ему, что жители Мунчи пришли почтить покойную, а потом отошел и сел со своими людьми. Их соломенные шляпы и холщовые костюмы белели поодаль.

Каньясо разделили на всех. Сыновья и родичи алькальда разливали духовитый напиток, общинники медленно брали бутылку, глиняный кувшин или тыкву, усаживались по нескольку человек вместе и пили вкруговую. Становилось холодней, и каньясо согревало кровь, а кока, которой сжевали немало, не давала уснуть.

Потом Доротео Киспе, широкоплечий индеец, опустился на колени у ног покойницы, лицом к ней, и снял шляпу, обнажив стриженую голову. Все тоже встали на колени и сняли шляпы. Началась молитва. Доротео стал читать «Отче наш» хрипло и тягуче, громко и неясно в одно и то же время: «Отченашижеесинанебесех…» В середине молитвы он замолк, как подобает, чтобы остальные дочитали до конца. Они вступили хором: «Хлеб наш-ш-насущ-щ…» — и жужжали, словно мухи, пока не прозвучало протяжное «а-минь». Тогда они начали снова, и так повторилось много раз. Индеец Доротео умел молиться и, кроме обычных молитв, знал «Величит душа», которая непременно исцелит хоть бы и умирающего, если господь не воспротивится, и молитву деве Марии Монсератской (этой молитве священники не учат, чтобы ее не читали убийцы или воры), и молитву судье праведному, которая помогает укрыться от преследования, избежать смерти, победить в схватке и не попасть в тюрьму. Но сейчас надо было помочь Паскуалиной душе, и Доротео читал только «Отче наш», «Богородицу» и «Верую».

Было совсем поздно, когда кончили молиться, и пошло угощение. Время тянулось нескончаемо, и многие падали от усталости прямо на землю. У тела горели свечи, на небе — звезды.

Росендо Маки не спал, он думал о жене с глубокой скорбью, окрашенной и верой, и живым ощущением неба и земли. Не посетуйте на нас за неясность. Сам Росендо не смог бы уточнить все это, и мы можем лишь угадывать сокровенные течения его души.

Пришла золотая и алая заря, а там и день засиял над скалистыми вершинами Руми. Свет мягко и сладостно падал на холмы, на ивы и эвкалипты, на черепицу часовни, на ограды и на людей.

А когда солнце прошло полнеба, тело завернули в простыни, положили на носилки и понесли на кладбище. Процессия была длинная, собралась вся община, даже те, кто не пришел побыть с покойницей. Сбоку от носилок шли Росендо, дети, рехидоры и пришельцы из Мунчи. За ними — вся деревня, мужчины и женщины, молодые и старые, душ пятьсот. Остались дома лишь внуки и увечный Ансельмо. Видя, что его мать уносят, он с трудом приподнялся, забыв о недуге, взмахнул руками, бессильно уронил их и застыл, словно ствол. Сердце у него билось, как пойманный зверек.

На кладбище вырыли глубокую яму и опустили в нее тело. Многие, как положено, благоговейно бросили по горстке земли. Потом на могилу поставили крест из неотесанных веток. Дочери покойной вернулись, рыдая, домой, сыновья остались со старым отцом, поддерживая его.

Так, торжественно и достойно, оплакали и похоронили общинницу Паскуалу, жену алькальда Маки. Земля укрыла ее сломленное немощью тело, а вместе с ним и частицу местных преданий, всего здешнего прошлого.

На обратном пути Сенобио Гарсиа задержался со своими на площади. Его багровое лицо немного побледнело от бессонной ночи. Выпятив живот, сдвинув на затылок соломенную шляпу, заложив за кожаный пояс большие пальцы, он важно огляделся, барабаня другими пальцами по тугому брюху. Он пронзал взглядом всю деревню и даже окрестности и говорил что-то своим людям. Наконец гости попрощались с Росендо и ушли.

Никто из общинников не увидел в их поведении ничего особенного. Почтили люди по-соседски покойницу и пошли к себе обычной дорогой, под добрым каждодневным солнцем.

III. А время шло

Нас восхищает простая мудрость народных рассказчиков, которые, отделяя одно событие от другого, вставляют в рассказ емкие и веские слова: «А время шло». Время и впрямь идет, одни дни уходят, другие — приходят, так оно и катится.

Особенно значимо оно, когда встречает на пути беду или радость, — словом, что-нибудь важное. Событие обрастает мечтами и замыслами, мелочами, удачами и промахами, а все это вместе и есть время. Оно приходит, уходит, и в нем, в обыденности, беда или радость обретают свой истинный смысл, отходя все дальше, в суровый край прошлого. Быть может, жизнь нарочно обращает наши взоры в былое для назидания ли, для поучения, для гордости; но та же самая жизнь утверждена в настоящем, а питается она надеждой, то есть предположениями о будущем.

После смерти Паскуалы дни приходили, уходили. Время шло, скажем и мы…

На общинных полях наливались маис и пшеница. На огородах, у домиков, медленно колыхались легкие цветы фасоли, чуть не лопались узловатые стручки гороха, и капуста огромными изумрудами сверкала на черной земле.

Наверху, визгливо крича, летали попугаи. Одни были маленькие, синие, другие — большие и зеленые. Они летали, подрагивая крыльями, а потом опускались, синие — на пшеницу, зеленые — на маис. Общинники вспугивали их, вопя и стреляя из рогаток, птицы кричали еще резче, поднимались выше и исчезали в чистом небе, устремляясь к другим полям.

Уанчако, красивая птица с красной грудкой, радостно и непрестанно пела, возвещая, что маис созрел.

Теплый, ласковый ветер нес пыльцу цветов, благоухая временем свершений, и мирно шелестели колосья.

Чтобы Росендо не остался один, к нему переехали Хуанача с мужем. Она была младшей из его дочек, и молодость даровала ей мерную красоту движений. Щеки у нее горели, глаза сверкали, все спорилось в ее сильных руках, а голос был чистый и звонкий, как самое лучшее золото.

Ансельмо, Росендо и собака, прозванная Свечкой за огненно-рыжую шерсть, еще не забыли покойницу. Ансельмо поставил арфу в угол и прикрыл ее плащом. Росендо целыми днями сидел в галерее на глиняной скамье и мучался молча, а Свечка лежала у его ног. Верней, она лежала на его ногах, и ему это нравилось, так теплее. Днем она пребывала в печальном полусне, по ночам жалобно выла.

А в Хуаначе бурлила жизнь, и печалилась она или, скорее, просто вела себя потише лишь из почтения к отцу. Мать она любила, но буйная кровь вытолкнула скорбь из ее сердца. О муже ее мы ничего не знаем. Он был индеец скрытный и чувств напоказ не выставлял.

Хуанача недавно родила, и мальчик уже не только ползал, тыкаясь в землю, но и пытался приподняться и взглянуть на загадочный мир циновок и скамеек. Иногда, проползая по галерее, он натыкался на дедовы ноги, если на них не лежала собака. Тогда он дергал толстыми ручками за ремни сандалий, трогал жесткие пальцы и, подняв головку, глядел на великана. Росендо брал его на руки, говорил что-нибудь нежное, а внук пытался стащить с него плетеную шляпу, которая упорно цеплялась за седые пряди.

— Пусти, смелый какой… — ворчал, улыбаясь, дед, и сердце его переполняла нежность.

Словно костер в ночи, гасла в деревне память о покойнице. И все же ее не забывали. Люди говорили о печали Росендо и о том, что он вправе печалиться. А когда ночью выла собака, говорили и так:

— По хозяйке плачет…

— Может, видит ее душу…

— Да, я слыхала, псы ее видят, а если положишь в глаз гною из собачьего глаза, и сам увидишь.

— Ой, страх-то какой! Колдовство это…

— Жалко Паскуалу…

— А что жалко? Она старая, самое время помирать. Вечно жив не будешь…

Мы видели, что и Росендо утешали эти мысли. У них с Паскуалой на все было время, пришло время и умереть. Жалко, когда рано умирают, а старым сам бог велел. Так размышлял Росендо, сидя почти что на земле и глядя, как все живое рождается, и растет, и уходит в землю. Вот и он состарился, пора бы в землю и ему.

Каменщики строили школу рядом с часовней, в благоухающей тени эвкалиптов. Один рабочий, низко склонившись над утоптанной землей, споро и ловко лепил кирпичи, а двое его подручных, звонко шлепая ногами, черпали емкими корытцами глину из ямы и подносили ему. Он подставлял форму, — подручный мигом опорожнял туда корытце, — подравнивал глину сверху особой дощечкой, переворачивал форму точным движением, и на землю ложился готовый кирпич. А там поджидал второй подручный, и все повторялось. Ровные кубики кирпичей стояли длинными рядами, и доброе летнее солнце подпекало их. Когда они подсыхали, каменщик относил их на стройку.

Старший каменщик сидел на корточках на верху стены и, гордясь своей прытью, покрикивал:

— А ну, кирпичиков!

Стояла стена на тяжелых валунах. Старший, Педро Майта, клал кирпичи и скреплял их жидкой глиной, а чтобы стена была крепче, край одного кирпича приходился на середину другого, нижнего.

Как-то раз Росендо Маки, часто глядевший на все это с галереи, встал и пошел к ним.

— Добрый вечер, тайта! — воскликнул Педро, поустойчивей ставя кирпич и обчищая глину лопаточкой. — Добрый тебе вечер.

Подошли и другие, даже те, которые мяли глину у маисового поля. Маки отвечал им скромно и охотно. Он любил видеть своих общинников за работой, когда одежда их в зернышках сорных трав, усиках пшеницы, длинных волосках маиса.

— Дело идет, мастер? — спросил он.

— Сам видишь, тайта. Скоро и у нас школа будет. Какая-никакая, а своя.

— Какая-никакая? Самая лучшая. Сто ребятишек поместим?

— Да хоть и двести…

Маки шагнул за желтоватую стену прямоугольника, которая уже была ему по грудь. Пахло свежей глиной.

Была здесь и нижняя часть двери, и проемы четырех окон, на восток и на запад.

— Ты уж пойми меня, мастер. Этот ихний уполномоченный по школам говорил мне… как же это он? Нет, не то… Вот запамятовал!.. Ты помнишь это слово?

Майта не помнил и даже не знал, о чем речь, — остальные уже снова принялись за работу, — и, чтобы алькальд оценил его прилежание, лихо крикнул:

— А ну, кирпичиков!

Росендо почему-то принялся тыкать в стены своей можжевеловой палкой. Стены были крепкие.

— А крыть чем будем, тайта? Черепицей или соломой?

— Да лучше черепицей. И землю надо утоптать. И еще бы Мардокео сплел циновок, чтобы оно было — а, вот! — ги-ги-енично.

— Гигиенично? А что это?

— Это значит, для здоровья хорошо, он сказал.

Майта уложил рядок кирпичей и засмеялся. Росендо удивленно поглядел на него. Наконец он объяснил:

— А чего ж он сам-то? Видели, видели… У дяди Альбино в лавочке выпивает. Значит, целый день выпивать — хорошо для здоровья? Ги-ги-енично?

Тут и все засмеялись, смакуя диковинное слово. Им было очень весело.

— Да, — сказал наконец Маки, — будет у нас школа. Родиться бы мне попозже, был бы я сейчас маленький, пошел бы учиться…

— Оно неплохо…

— Да и деткам сказать хорошо: идите, мол, учитесь…

— Верно, тайта… У меня вот двое. Научатся чему-нибудь… А я уж нет, куда мне, головою слаб. Увижу бумагу в этих, в буквах, задумаюсь и ни в зуб, даже страшно.

— Это потому, что никогда нас ничему не учили, — объяснил Маки. И прибавил с пылом — А они научатся!

Он заглянул в яму, из которой брали глину — сверху, па полвары[21], она была пористая и черная, а пониже вязкая и желтая, — и пошел поглядеть на кирпичи. Каждому каменщику сказал доброе слово. Поговорил с ними, пошутил. Он знал, что его уважают и любят. Потом он вернулся к себе, думая о том, что сейчас община делает свое лучшее дело и школа будет на славу. Дети станут отвечать уроки тонкими голосками, а потом играть во дворе, на солнце или в тени… Росендо был доволен.

Трава на лугах желтела, роняя семена. Нежно колыхались розовые маки. Кусты и деревья еще сверкали зеленью, сочные плоды и ягоды алели среди листвы.

Смоковницы у каменных оград в начале и в конце главной улицы тоже дали плоды, рубинами и топазами светившиеся на зеленых лопаточках листьев.

Рядом и подальше, в лугах, синие плюмажи агав взлетали к небу на голом, прямом стебле, символизирующем молчанье. На самом конце их, оттеняя безотрадный серый цвет, белело густое соцветие, а иногда пестрели ягоды. Чаще бывали цветы, потому что плодоносят агавы раз в десять лет, перед смертью.

Заросли местной черники, поспевающей раньше прочих ягод, уже стояли в полном убранстве. Одна из расщелин на склоне Руми была от нее совсем лиловой. Ягоды эти — вроде маленьких кувшинчиков или колбочек, очень вкусные, кисловатые. Деревенские дети, ведя за руку младших, ходили в лощину и возвращались оттуда с лиловыми губами. Они любили чернику, как любят ее горлицы.

Когда ягоды созревали, большие стаи сизых горлиц прилетали сюда, в нежаркие края, из глубоких и знойных пойм тропических рек, где они питались зернышками коки. Прилетали они и в Руми, особенно — в эту лощину. Наклевавшись, они обычно садились на самые высокие деревья и хором пели. Солистка начинала, печально и протяжно, с переливами, а прочие подхватывали, нежно всхлипывая. Голоса у них были сильные и разносились очень далеко.

Звонкая, любовная, неотступная песня наполняла душу особой, тихой радостью, которая сродни печали.

Как-то утром Росендо шел по главной улице от Доротео Киспе и вдруг увидел бравого всадника, в сопровождении двух других скакавшего по дороге из-за холма (по которой, кстати сказать, явились некогда и пестрые).

Вздымая клубы пыли, они неслись так быстро, что оказались на площади одновременно с Росендо и там с ним повстречались. Предводитель их осадил коня, — за ним осадили и другие, — но конь вытянул шею, не желая подчиняться узде. Всадник был белый, не индеец, с острым взором, орлиным носом и торчащими усами, в соломенной шляпе и тонком пончо в синюю полоску, а на ногах его позвякивали тяжелые шпоры. Спутники меркли перед ним. То был сам дон Альваро Аменабар-и-Ролдан, которого и общинники, и вся округа звали для краткости доном Аменабаром. Знатности его они не замечали, но все же без сомнения помнили, что он не кто-нибудь, а богатый помещик.

Росендо Маки поздоровался с ним. Аменабар не ответил и вместо приветствия сказал:

— Земли эти мои, и я подал об этом бумагу.

— Сеньор, — отвечал Росендо, — у общины тоже есть бумаги…

Помещик не обратил на его слова внимания и насмешливо спросил, окинув взглядом площадь:

— Что вы там строите, у часовни?

— Это наша школа, сеньор…

И Аменабар сказал еще насмешливей:

— Так, так. Храм веры, а рядом — храм науки!

Сказав это, он пришпорил коня, и все трое ускакали. Вскоре они исчезли за утесом, где начиналась крутая дорога, ведущая к Мунче.

Алькальд все размышлял о словах Аменабара и понял, сколько злобы и наглости в бесстыдной угрозе и в жестокой насмешке. Конечно, их не за что так обижать. Общинники бедны и темны, думал Росендо? но зла никому не делали и живут, как могут. За что же их так? Впервые в жизни алькальдово сердце исполнилось гнева — хоть и праведного, а все ж разрушительного. Ну, ладно, там видно будет…

Под вечер по распоряжению Росендо в конюшне заперли четырех коней, а наутро, затемно, когда мрак словно бы еще не решился уступить место свету, их оседлали. Подтянув сбрую, на коней вскочили Аврам Маки, сын его Аугусто, ловкий парень, твердо взявший в шенкеля недавно прирученную лошадь, и рехидор Гойо Аука, который к тому же вел в поводу Звездочку. Ехали они недолго — всего лишь до алькальдова жилища.

На галерее весело алел огонь очага, и Хуанача, сидя перед ним, что-то стряпала.

— Сейчас он, сейчас, — сказала она.

Всадники спешились, и вскоре из мглы своей комнаты вышел Росендо Маки. Он коротко ответил на их почтительные приветствия, окинул взглядом коней и присел к очагу вместе с гостями. Хуанача дала им бобовой похлебки и копченого мяса с маисом в больших желтых мисках, и они съели все и угостили Свечку, растянувшуюся рядом и умильно глядевшую на них.

Протяжно зевнула заря.

Сын помог Росендо сесть на Звездочку. Уже рассвело. Дыхание сгущалось облачком в утреннем воздухе.

Деревня медленно просыпалась. То там, то сям открывались двери; куры выходили из клетушек, прислоненных к задним стенам домов, а галантные петухи звонко запели, хлопая крыльями. Одни хозяйки раздували очаг, другие шли за огоньком к соседке. В загоне мычали коровы. И вдруг золотые стрелы дождем посыпались с неба и запели птицы. Дрозды, воробьи, уанчако радостно встретили трелью благословение солнечного света.

Кони под водительством Звездочки шли по главной улице легкой рысцой. В коровнике работали Иносенсио и две девушки. Коровы нежно и мирно лизали телят, и медленные струи, в такт звону ведер, лились из тугого и щедрого вымени.

Одна из доярок крикнула:

— Тайта Росендо, парного молочка!

Мужчины подъехали к ней и попили густого, еще теплого молока.

Доярки были молодые, здоровые; иссиня-черные косы падали им на грудь, обрамляя широкие, гладкие лица. Большие рты молча улыбались, темные глаза глядели на удивление ласково. Юбки на них были красно-зеленые, шали они сняли, и под белыми с узором кофтами, обнажающими круглые руки, угадывалась высокая нетронутая грудь. Пока старшие пили молоко, юный Аугусто смотрел вниз с седла то на одну, то на другую и наконец принялся говорить любезности.

— Какие тут красавицы! Ох, жаль, не встал я пораньше, вам помочь!..

Девушки заулыбались и опустили глаза, не зная от смущения и счастья, что отвечать. Алькальд сделал вид, что ничего не слышит, и спросил, поправляется ли бык Леандр.

— Да, — отвечала одна из доярок.

Всадники сунули в рот по большому шарику коки и снова тронулись в путь, а за ними бежала Свечка, ускользнувшая от Хуаначп. Ехали они по дороге, немного знакомой нам и прекрасно знакомой им, — по той самой, где показались некогда пестрые, а позже, совсем недавно, появился дон Аменабар. Мы с вами, по правде говоря, видели эту дорогу лишь до поворота. Дальше она, обогнув холм, пересекала ручей, прозванный Червяком, и шла, разделяя земли Руми и поместья Умай.

Густая бахрома леса поднималась от ручья вверх, к самым скалам, и опускалась в овраг неподалеку от Пеаньи. Червяк извивался параллельно известной нам расщелине, но деревня не замечала его, — воду брали из канавки, проведенной с другой стороны, поскольку в ручье, особенно летом, воды почти и не было. В расщелине же бежал другой ручей, пошире, а тек он из глубокого озерца, которое лежало за Руми, на широком плоскогорье.

Всадники, как обычно, пересекли извилистый ручей, не обращая на него внимания, но алькальд приостановился. Копыта вязли в мелкой илистой воде. Свечка прыгала с камня на камень, чтобы не замочить лапы. Росендо внимательно оглядел лес, идущий от ручья к скалам. Ведь и тут есть и ягоды, и певчие птицы!

Дорога стала тропкой, поползла вверх по склону.

Здесь было не совсем дико, — люди вырубили ступеньки в особенно крутых местах, где нашли в отвесной голой скале хоть какое-нибудь углубление. Чем выше, тем меньше становилось кустов и деревьев; их сменяли острые камни, агавы, дающие мало тени, и зеленые семисвечники кактусов у огромных гранитных алтарей.

Тропа вилась, изгибалась, заходила в тупик и снова устремлялась вверх, цепляясь за кручи. Кони у наших всадников были небольшие, искусные в хождении по горам, одна лишь Звездочка породистее и крупнее, так что тяжелые копыта немного мешали ей. Она шагала шире других. Те отставали, и Росендо приходилось часто придерживать ее. Тогда она оборачивалась и глядела со спокойным дружелюбием на своих мохнатых собратьев — буланого, вороного и гнедого.

Мы еще расскажем историю Звездочки. Надеемся, вы простите нас за эти отступления, хотя из-за них мы никак не можем приступить к самому сюжету. Дело в том, что, воскрешая в памяти этот край, преисполненный самых разных судеб и событий, мы иногда плачем, иногда смеемся, но всегда ощущаем сладостный запах ностальгии, и увлекательные истории обступают нас.

Итак, маленький отряд взбирался по склону. Росендо вспоминал недавнее и пытался привести свои мысли в порядок. «Я скоро умру, — сказала Паскуала, — отец за мной ночью приходил». Потом проползла змея, предвестница бед, и он стал прикидывать, к чему бы это, не оценив, как должно, того ночного посещения. Теперь Паскуала, наверное, вместе с отцом и с другими общинниками пребывает в непонятной жизни, в которой души словно бы плавают по воздуху. Сеньор священник говорил об аде, но Росендо и верил в ад и не верил. Кто его знает! На самый худой конец, с ней, с Паскуалой, молитвы Доротео Киспе. Те же священники объясняют, что молитвы — дело верное. В общем, беда пришла к нему, так что теперь не надо думать, будто что-то грозит общине. Земли он миром не отдаст.

— Тише, Звездочка! — сказал он. — Не скользи. Что ж ты, чуть не упала. Да не трясись ты, не фыркай, мы уже перешли ручей.

Они двинулись по краю пропасти, камень подался, и лошадь чуть не сорвалась вниз. Камень катился долго, ударяясь о скалы, пока совсем не разбился. Когда-то Росендо советовал дону Аменабару проложить хорошую дорогу между общиной и поместьем, но тот не захотел, ему это ни к чему, и вообще, по его словам, дорога и так хороша.

Наконец добрались до одной из вершин, остановились, и Росендо сказал, глядя на дальние скалы, у подножья которых протекал ручей:

— Слушайте меня, особенно ты, Аугусто. Ты — молодой, тебе надо знать, где наша граница. Там, за теми скалами, — рука его поднялась, из-под пончо высунулся узловатый палец, — там, где течет Червяк, положены камни в вару или вары в полторы, до места, которое зовется Вершиной. Это граница.

Все видели эти межевые камни, особенно Гойо Аука, которому, как рехидору, полагалось много знать. Росендо продолжал, не опуская пальца:

— За горами граница идет по лесу, по самому краю скал, мимо Янаньяуи и вниз, к другим скалам над Мунчей. Так она и идет, все вниз, к реке Окрос, у которой берег песчаный, белый, сразу увидишь. Вот она, граница наших земель…

Всадники взволнованно и пристально вглядывались в пестрые, веселые домики и в земли, принадлежащие им всем, их общине. Земли были обширные и красивые. Даже скалы, на которых ничего не посеешь, радовали глаз суровой красотой. А над ними, словно властелин, сильный вечною силой камня, беседовал с тучами пик Руми.

Росендо Маки повернул коня и снова поехал по тропе. Здесь она стала прямее и вскоре вывела их на лесистое плоскогорье — широкое, все в пятнах жнивья и в острых камнях, иссеченное резким ветром, всегда холодное, хотя солнце и светило на него. Сверкающая и глубокая синева небес, чуть тронутая в этот час легкими, снежно-белыми облаками, оттеняла желтизну полей и красноватую или синеватую черноту скал. Мы говорили, что Росендо любил эту дикую красоту, но она не мешала ему восхищаться более теплыми и веселыми дарами земли.

Собака, весь путь не отстававшая от Звездочки, забегала по плоскогорью, громко лая и кидаясь на черно-белых и бурых птичек. Птички испускали пронзительный крик или долгий, прерывистый и отлетали на безопасное расстояние, скользя над самой землей. Почти все пуны[22], кроме кондора, летают так, словно зрелище огромных пространств, даль и глубина золотисто-синего неба прибивает их книзу.

Теперь, когда уже не надо было ступать осторожно, буланый конь юного Аугусто счел нужным выказать свой норов. Он принялся брыкаться и прыгать, желая, по всей вероятности, наскакаться вволю. Но у всадника была твердая рука, сидел он крепко, натягивая узду так, что чуть не ранил коню губы, впивался пятками в его бока, хлестал по крупу. Поединок между буйным жеребцом и неумолимым всадником длился долго, пока наконец конь не утомился и не сдался, весь дрожа и обливаясь потом. Тогда, в завершение своей победы, Аугусто, отъехав от тропы, принялся ломать коня, то есть сгибать ему шею так, чтоб он коснулся мордой земли, и останавливать па всем скаку. Когда это ему удалось — а такому не научишься за день, — он возвратился на тропу и встал позади алькальда. Всклокоченная прядь прилипла к его потному лбу, глаза горели счастьем. Аврам, знавший толк в лошадях, и Гойо Лука, толку в них не знавший, встретили его восторженно. Росендо же, обернувшись, просто сказал:

— Хорошо, сынок.

Но в душе он гордился внуком и вообще был рад, что, даже нажевавшись коки, один из его общинников способен на такую удаль.

Тропа влилась в дорогу, которая вела с юга на север, белея на неровных склонах, и то исчезала, то снова упорно возникала, пока не исчезла совсем на лиловатых откосах, сузившись чуть ли не в ниточку. Шла она из дальних безвестных краев к другим безвестным и дальним и потому как-то пугала общинников, давно и прочно вросших в свою землю.

Вдруг с одной стороны плоскогорья разверзлось ущелье, внизу которого виднелась широкая равнина.

— Там он и живет, проклятый, — сказал Росендо, придержав коня.

Вся эта равнина была в лоскутах клевера и других посевов, а посередине стояли прямоугольником высокие дома с красными крышами. Во дворе усадьбы, тоже посередине, росло большое дерево, быть может — эвкалипт, а другие деревья — наверно, тополя — рядами окаймляли посевы и указывали, где можно проехать. В стойлах стояли коровы, в конюшнях — лошади, а люди, сновавшие туда и сюда, на таком расстоянии казались муравьями. Вот где жил дон Альваро Аменабар со своими домочадцами и слугами. И прекрасная равнина, и плоскогорье, с которого глядели — общинники, и все земли после ручья, прозванного Червяком, и другие земли и горы принадлежали ему. У него было много, и все ему мало…

Гойо Аука сказал, глядя на тропинку, бегущую по ущелью к самой усадьбе:

— Хорошо бы сейчас его повидать…

Росендо не ответил и поехал дальше по дороге, которая вела с юга на север. Звездочка бежала рысью и спль-но ушла вперед. Росендо позвал Гойо Ауку, тот нагнал его, пришпорив своего не слишком резвого коня.

— Знаешь что, — сказал алькальд, — когда дон Альваро приезжал, я сразу понял, что от него добра не дождешься. Я долго на него глядел и скажу тебе: размягчить все можно, хоть бы и железо, если его в огонь сунешь, а жестокое сердце не размягчишь. Он меня оскорбил и всех нас оскорбил своей насмешкой. Я ничего никому не рассказывал. Незачем. Если община узнает, что нет уважения к рехидорам и к алькальду, она тоже уважать их не будет. А если народ не уважает власти, и ей и ему хуже. Верно я говорю?

— Верно, тайта.

Аврам и Аугусто все еще говорили об укрощении коня. Отец учил сына, который все-таки потерял на секунду стремя. Всадник прежде всего не должен терять на стремени, ни узды. Если он этому научен и у него есть голова и сила, что ж, может укрощать.

Маленький отряд шел рысью. Ветер трепал гривы коней и пестрые пончо всадников. Дорогу пересекло медленное стадо, и Свечка, забавы ради, стала задирать овец.

— Эй, Свечка, Свечка! — окликнул ее Росендо, и она, устыдившись, поджала хвост и опустила морду.

Позже они увидели пастухов, мужчину и женщину, в деревенских войлочных шляпах и грязной одежде. Мужчина сидел на камне и жевал коку. Женщина за камнем, защищавшим от ветра, варила картошку в глиняном котелке на костре из скрученных снопов соломы. Огня было мало, дыму — много. Росендо и Гойо остановились, и тут их догнали Аврам и Аугусто. Алькальд решился спросить мужчину:

— Вы пастухи дона Альваро Аменабара?

Мужчина молчал, как бы не слыша. Грязная шляпа, похожая на гриб, почти закрывала ему глаза.

— Овец пасем, — наконец ответил он.

Общинникам стало жаль его, а юный Аугусто с трудом подавил улыбку.

— Да я вижу, что овец, — продолжал алькальд. — Я спрашиваю, кто ваш хозяин — не помещик ли дон Аменабар?

Неразговорчивый индеец взглянул на свои штаны, в прорехи и дыры которых виднелась темная кожа, и сказал:

— Совсем порвались…

Гойо Аука предположил, что пастух имеет дело лишь с надсмотрщиками, а помещика не видел и имени его не знает.

— Вы из поместья Умай? — спросил Росендо.

— Да.

— Много лет для них пасете?

Женщина в засаленной кофте, растрепанная и неумытая, подошла к мужчине и что-то ему сказала. Больно было смотреть на ее нищету. Бедность особенно печальна, когда она касается женщины.

— Как с вами обращаются? — продолжал Росендо.

Пастухи упорно молчали, глядя на стадо, пасшееся на склонах. Видимо, они не желали отвечать. Их ничто не занимало, кроме овец. Они ушли в себя, и молчание окружало их, как окружало оно и одинокий камень, у которого слабо дымился угасающий костер. Аврам предположил, что они боятся, как бы кто из поместья не подслушал. Общинники двинулись дальше, и Росендо сказал:

— Их, бедняг, секут за каждую пропавшую овцу. Помните, Касьяна с Паулой рассказывали? Еще чудо, что они здесь, — они ведь пасут в горах, повыше…

Теперь внимание всадников привлекли несколько вооруженных людей, показавшихся вдалеке. Они ехали на добрых конях, а за ними погонщики гнали мулов, навьюченных большими белыми тюками.

— Не разбойники ли… — заволновался Гойо Аука.

— Судя по их поклаже, — отвечал Росендо, — люди они мирные.

Аврам же пошутил:

— Для бандитов Доротео не хватает, он бы «Судью» прочитал…

— Верно, верно, — подхватили все.

Это и впрямь были не разбойники. Вскоре они встретились, и наши общинники увидели, что народ и вправду мирный — то ли торговцы, то ли помещики. Одеты они были очень хорошо, и в тюках, по всей вероятности, везли хорошие товары. '

— Привет вам, друзья! — крикнул тот, что ехал первым, опуская шарф, защищавший от ветра его белое лицо. — Куда путь держите? — И он остановил коня.

— В город, сеньор, — отвечал Росендо и тоже остановился.

И те и другие глядели друг на друга, как всегда глядят путники, уставшие от однообразия дороги. Человек, открывший лицо, сказал:

— Не хочет ли кто заработать много денег?

— Сеньор, — отвечал алькальд, — мы в общине Руми всегда хотим заработать.

— Так. Только это не здесь. Надо ехать в сельву, добывать каучук. Каждый может заработать солей пятьдесят или сто, даже двести в день. Бывает и больше, если повезет. Все нужное я дам. Тут у меня ножи, оружие, все, что понадобится…

— Сеньор, — сказал Росендо, — мы земледельцы.

— Чтобы надрезать ствол и собирать сок, ученья не надо.

Аугусто глядел на говорившего, зачарованный сказочными суммами. Тот обратился к нему:

— Для верности я плачу вперед. Пятьдесят солей. Не успеешь вздохнуть, как отработаешь.

Но Росендо не сдался.

— Сеньор, — повторил он, — земледельцы мы.

И поехал дальше. Аугусто ни на что не решился, он вообще был нерешительным, да и алькальд говорил очень уж просто и твердо. Не раздумывая, последовал он за своими спутниками и внимательно слушал, как Росендо рассказывал:

— Лес там дурной, вредный. Звери дикие, лихорадка, а главное — ты себе не хозяин…

Росендо и общинники не раз встречали отправлявшихся в сельву, но возвращавшихся, да еще с прибылью, не видели никогда. Однако люди шли туда и шли, и легенды о великой удаче словно ветер носил по горам. Люди, измученные нищетой, или богачи, стремившиеся к большему богатству, брали котомку, оружие и уходили отрядами и поодиночке. Так ли, иначе ли они добирались до просек, вернее, туннелей, прорубленных в зарослях, и исчезали в черно-зеленой мгле…

Росендо обернулся к Аугусто и глядел на него, желая что-то сказать. Но не сказал, хотя и было видно, что он не одобряет излишнего внимания к словам чужака. А внук запечалился, чувствуя свою вину, и ему уже казалось, что вся община будет его презирать. Так встретился он впервые с дальней и страшной сельвой.

Но сейчас он ехал вперед, а дорога, устав от плоскогорья, снова бросилась вниз с крутого склона. Она все еще была широка и изгибалась мягко, ибо поблизости лежал городок, и власти все же чинили ее, так как к ним являлись и архиепископ и префект и они не хотели показаться невежами. Спуск кончился у реки, осененной деревьями, и тропа пошла по берегу, вниз по течению. Скакать было нетрудно, воздух стал теплее, легкий ветерок ласкал лицо, а густые плоские кроны деревьев, похожие на толстые диски, смягчали беспощадный жар солнца, сверкавшего в синих небесах. Река бежала меж песчаных белых берегов по малиновым и желтым камням, нежно напевая старую путевую песню. Кони и всадники тоже не грустили. Аугусто забыл о молчаливом нагоняе и пел то, что пел всегда:

Одиноко так живется

мне без ласки и привета,

ты приди, моя зазноба,

приголубь хоть до рассвета.

Ему казалось, что река вторит, — так часто кажется, если поешь у реки.

Ой, голубка белокрылая,

ты не будь со мной сурова,

приюти меня хоть в гнездышке —

я давно живу без крова.

Росендо, Гойо Аука и Аврам слушали его. Они вспоминали молодость, дивную пору, когда и они звали песней девушку — и радовались.

Ночь холодная спустилась,

и черны вдали пути,

где же нам найти местечко,

чтобы ночку провести?

Дорога свернула к холму, и они увидели город. Совсем близко алели крыши, мягко желтели светлые стены. Дома, как бы ища защиты, примостились у церкви с тяжелыми четырехугольными башнями. Вокруг зеленели деревья и поля клевера. На улицах почти никого не было. Отряд поскакал по ним, громко зацокали копыта, и лавочники лениво вышли на порог. Яркие пончо всадников сверкали всеми красками на светлом фоне стен, только Росендо был в темном.

— Это из общины.

— А старый — сам алькальд Росендо Маки,

— Язык у них подвешен что надо.

— Мне говорили, дон Аменабар скоро их отучит разговаривать.

— Как это, кум?

— А вот так. Судиться будут…

— Расскажи, кум, расскажи…

И начались разговоры.

Всадники свернули в сторону и проехали мимо префектуры. Большую квадратную пустынную площадь пересекали неровные каменные тропки, между которыми свободно росла трава, а в центре ее был колодец, и какие-то женщины, скорее всего — служанки из богатых домов, наполняли в этот час кувшины и ведра. Две из них беседовали с индейцем, сидевшим на краю колодца и глядевшим, как его тощая кляча жадно ест траву, волоча поводья по земле. Церковь была закрыта, на одной из башен красовался навсегда разинувший клюв жестяной петух. Дома тут стояли в основном двухэтажные; в некоторых в эту пору открывались лавки, и в них пестрели разноцветные ткани и поблескивали скобяные товары, пользующиеся особым спросом у индейцев на воскресных ярмарках. Народ прибывал, и лавочники продавали спиртное каждодневным посетителям. У подъезда префектуры официальный тон, присущий каждой столице провинции, задавали жандармы в безобразной синей форме с зелеными галунами. Таков уж был статус города, в котором, помимо префекта, обитали и другие власти, откликавшиеся на громкие титулы судьи первой инстанции, военного коменданта, медика, инспектора просвещения и прочая, и прочая.

Эти почтенные деятели почти никогда не работали и тешили свою праздность, передавая никому не нужные дела непосредственным начальникам или подчиненным. Что им еще оставалось? Судья нырял с головой в вороха гербовой бумаги, порожденные перуанской тягой к законности, но, убоявшись их вида, решал, что человеку не дано пройти по лабиринтам статей, пунктов, жалоб, обвинений и добавлении, и отказывался от мечты разобраться в делах к сроку. Медлительность свою он объяснял той особой вдумчивостью, с какою готовил решение. «Изучаю, изучаю и вникаю», — говорил он.

Префекту почти никогда не приходилось подавлять «беспорядки» — индейцы становились все тише, — и он по утрам налагал штрафы и принимал даяния. У других дел было и того меньше. Рекрутов набирали без труда; лекарств не было, так что с эпидемиями не стоило и бороться; не было и книг, а учителя удачно сочетали невежество С неподвижностью, ибо назначение их зависело от сложных политических причин. Что же оставалось начальству? Власти помнили изречение: «В Перу все само собой делается». Лишь порою, когда какому-нибудь важному лицу требовались услуги, они развивали невиданную прыть. И важное лицо и они сами знали, откуда такое рвение.

Наша кавалькада остановилась у дома Бисмарка Руиса. Его контора, выходившая дверьми на улицу, была закрыта, и общинники вошли прямо в жилую часть. Их встретила женщина с впалыми глазами и темным, худым, кажется, заплаканным лицом. На плечах у нее сидел совсем маленький ребенок.

— Что, что? — рассердилась она. — Бисмарк вам нужен? Видеть его хотите? Здесь, у него дома? Надо же, что придумали!

Голос у нее был скрипучий и недобрый. Общинники переглянулись, не понимая, почему это такой проступок — спросить Бисмарка Руиса у него дома. Заметив их недоумение, женщина пояснила:

— Он, мерзавец, и днюет и ночует у этой, из Косты[23]. Совсем там поселился, околдовала его злодейка… Изменник он! Сюда почти не приходит… Бросил своих деток, своих крошек!

Не все были такие уж крошки, потому что тут как раз появился здоровенный малый, служивший писцом и, по-видимому, питавший слабость к петушиному бою, ибо на руках он держал петуха и прилаживал к его лапам острые блестящие шипы, которым предстояло вонзиться в глаза или темя противника. Узнав Росендо, он бережно опустил на землю чистопородную птицу со срезанным гребешком, коротким клювом и широкими лапами и предложил проводить их туда, где находился его отец.

Бисмарк Руис действительно оказался у «этой, из Косты». Каменный подъезд глядел во дворик, где цвели гвоздики, фиалки и жасмин. По углам сада зеленели некрупные шарообразные кроны апельсиновых деревьев, которые зовутся ароматическими или декоративными, потому что их выращивают лишь для красоты и запаха, плоды же у них маленькие и горькие. Передняя часть дома была занята залом. Сейчас там шло бурное веселье, слышались взрывы смеха, пение и задорный звон гитары. Общинники спешились, а их «юридический защитник» обнял всех, радостно приветствовал и довел до входа в зал.

— Ну, друзья мои, рад вас видеть в наших краях. Сразу же хочу сказать вам, что ваше дело движется хорошо, даже очень хорошо… Проходите, проходите! Выпьем, развлечемся…

Он громко обратился с порога к друзьям и к женщине, которую звали Мельбой. Это и была злодейка из Косты. На индейцев со сдержанной снисходительностью глядела высокая, слегка располневшая блондинка с длинными густыми ресницами и яркими пухлыми губами. Платье на ней было зеленое, шелковое, со множеством складок и рюшей, опоясанное под высокой грудью, а большой вырез обнажал нежную кожу.

Мельба Кортес приехала в город несколько лет назад. Хрупкая и бледная, она кашляла в кружевной платочек, на котором появлялись небольшие красные пятна. Вначале жизнь ее протекала довольно незаметно, но она быстро окрепла на сухом и солнечном горном воздухе. Через некоторое время здоровье позволило ей появляться на праздниках. Она заметно похорошела, и ухажеров у нее стало хоть отбавляй. Поговаривали о ее нежной дружбе с судьей, но в этих слухах было мало достоверного, потому что на самом деле особенно близка она была с молодым Урбиной, сыном помещика из Тирпана; но и тут не было полной ясности, поскольку коммерсант Каседа тоже вроде был очень близок к ней, а в действительности, возможно, любила она сборщика налогов, некоего Рамиреса, потому что однажды протанцевала с ним целую ночь; хотя в последнем счете победителем оказался, наверное, жандармский лейтенант Кальдерон, которому она улыбалась как-то по-особому, если не вспоминать об удачах студента правоведения Рамоса, который тоже пользовался ее благосклонностью во время летних каникул; но разве не уверяли сестры Пименталь, ее ближайшие подруги, что всерьез она предпочитала нотариуса Мендеса? Словом, Мельба Кортес произвела в городке настоящее смятение. Разумеется, ее легкомыслие разгневало скромных и воспитанных сеньор и сеньорит, которые, заботясь о том, чтобы возмутительный, гибельный, безнравственный и немыслимый пример не привел к ужаснейшему и катастрофическому падению добрых нравов, бойкотировали ненавистную распутницу, причем подверглись той же судьбе и стали притчей во языцех и немногие оставшиеся у нее подруги; среди них оказались безрассудные, недостойные и наглые сестры Пименталь, которые «всегда были очень подозрительны». Чтобы отвержение было полнее и никто не смог бы спутать изгоняемую грешницу с благопристойными дамами, они стали называть ее «эта, из Косты», указывая тем самым, что она родом из краев, где нравы расшатаны вконец… О, грозные и суровые матери семейств! А ведь Мельба Кортес просто пыталась устроиться, потому что ее отдаленные родственники, очень бедные люди, присылали все меньше и меньше денег, и ей приходилось жить у своих считанных подруг, из милости пускавших ее в дом. Она кокетничала с каждым, оказывавшим ей внимание, в надежде, что хоть кто-нибудь отнесется к ней посерьезней, и в мыслях не имела, что может вдруг сделаться отверженной и прослыть позором общества. Одни из кавалеров отошли от нее, другие ее домогались, но дальше флирта в своих планах не заходили. Бедность и унижение росли с каждым днем. Она молча плакала от досады и обиды, но врач не разрешал ей уезжать из этих мест, горы стали для нее тюрьмою, и она решилась на последнее. Если ей не удается поймать местного богача, она приручит хотя бы человека с достатком. Здесь не хотят скандала? Ничего не поделаешь, выдержат. Тут ей и подвернулся Бисмарк Руис. Она познакомилась с ним на одном обеде, куда ее невинно пригласили сестры Пимепталь. Адвокат, несмотря на свое имя, не знал ни тактики, ни стратегии и пошел в наступление, не сохранив коммуникаций с тылами, так что пришел момент, когда он уже не мог отступать. Он открыто сошелся с «этой, из Косты», одевал ее, наряжал, купил ей дом, дни и ночи проводил здесь, хотя не порывал окончательно и с собственной семьей, задавал праздники подругам сестер Пименталь и другим барышням. Кавалеры, пренебрегая ворчаньем супруг, стекались сюда, чтобы как следует поразвлечься. Матроны пылали гневом. Они даже подали петицию об изгнании наглой чужачки из города, но вопль их не был услышан, потому что власти ко всему привыкли и не были нимало встревожены. Кроме того, они сами бывали на ее вечеринках.

— Это мои лучшие клиенты! — воскликнул адвокат. — Это общинники Руми, честные, трудолюбивые люди, которых хотят бесчестно ограбить.

В зале несколько пар танцевали медленный вальс. Два гитариста играли и громко, звучно пели:

Все хранят в своей памяти люди

и потом вспоминают с тоской,

так и мы никогда не забудем,

как погиб наш Чавес-герой.

Речь шла об авиаторе Хорхе Чавесе, который на хрупком аэроплане первым в истории пролетел над Альпами. Он упал и погиб, когда, совершив свой подвиг, готовился приземлиться в Домодосоле. Городские жители Перу, умевшие оценить подвиг, выразили свою печаль и восторг в немудреных стихах:

Перуанец, лихой и отважный,

через Альпы он вел самолет,

и за подвигом этим бесстрашным

с восхищеньем следил весь народ..

Пели два бронзовых креола, со сдержанной силой ударяя по струнам натруженными руками. Басовые' почти ревели, а верхние звенели так, словно вот-вот лопнут. Пары танцевали без вывертов, размеренно и просто. Это был перуанский вальс, почти что местный танец и но музыке и по ритму:

Имя Чавеса славится громко

в звонких песнях и звучных стихах,

чтоб его донести до потомков,

чтоб оно сохранилось в веках.

Общинники немного не поспевали за словами и не улавливали всего их смысла.

— Слышите? — пояснил им Бисмарк Руис. — Это великий летчик Хорхе Чавес. Он перелетел Альпы на аэроплане, понимаете? Было это двадцать третьего сентября тысяча девятьсот десятого года, еще двух лет не прошло. Вот люди, на которых держится страна!

Так оно, по-видимому, и есть, если это говорит сеньор Бисмарк, думали крестьяне. А они, по своей темноте, не умеют послужить отечеству, только возделывают землю день за днем. Долг свой они выполняли и в глубине души чувствовали, что лучше его и не выполнишь, но вот, стало быть, нужно летать, нужно пересечь Альпы…

— Принесите-ка пива для моих клиентов! — крикнул резвый адвокат. Собутыльники улыбнулись, улыбнулась чуть-чуть и Мельба. Принесли пиво в больших кружках, увенчанных пеной, но Аврам с сыном отказались пить. «Похоже на конскую мочу», — шепнул отцу Аугусто. Росендо же и Гойо Аука вежливо одобрили напиток.

Полагая, что требования вежливости выполнены, алькальд попросил ученого человека заняться тяжбой. Руис повел их в соседнюю комнату, приговаривая:

— Какая жалость… сейчас я связан гостями… не совсем подходящий момент для столь важной беседы…

На нем была зеленоватая тройка, на пальцах поблескивали толстые кольца, из одного жилетного кармана в другой шла золотая цепочка. Глаза его потускнели от выпивки, он весь пропах ею, словно потел хмелем. Войдя в комнату, он прикрыл за собой дверь.

— В двух словах, некий Аменабар предъявил иск на земли общины до ущелья Руми. Говорит, они принадлежат ему, видали наглеца? Но я представил документы, сопроводив их хорошей апелляцией, и крепко заткнул ему рот. Его защитник — этот безмозглый Паук, которого зря так прозвали: ему и мухи не словить, — до сих пор не осмелился мне ответить. Пусть попробуют, я их осажу!.. Что они вообразили? Я Бисмарк, как тот, великий! Вы не знаете, кто такой Бисмарк?

Общинники сказали, что не знают, а про себя подумали, что и этот тоже летал; не помня ничего путного о том, знаменитом, Бисмарке, адвокат и сам не мог бы ничего объяснить.

— Нет, дорогой мой Росендо, тревожиться не о чем. Здесь, в этой вот кубышке, — он постучал по лысеющему лбу, — соображения достанет… Отправляйтесь спокойно домой и приходите через месяц, потому что те наверняка ожидают истечения срока для ответа… А пока, Маки, не мог бы ты мне оставить солей пятьдесят?

Росендо передал ему деньги, и Руис проводил общинников к лошадям. Когда они отъезжали, он еще раз сказал:

— Говорю вам, живите спокойно. Тревожиться не о чем. Дело на виду, закон на вашей стороне, а я знаю, где у этих наглецов слабое место… Пусть ищут свидетелей. Кто не знает, что земли — ваши? Разве любой не подтвердит ваших прав?.. Ну, поезжайте и не волнуйтесь…

Общинники направились на небольшой постоялый двор, намереваясь перекусить и дать корма лошадям. Там прибирала и подавала на стол девушка, которая понравилась Аугусто. Как все-таки устроен мир! Куда ни придешь — красавицы. Плохо только, что дед слишком быстро велел ехать дальше.

По дороге Росендо снова и снова обдумывал слова юриста. Видимо, он прав. В крайнем случае вся Мунча и многочисленные путники, часто проходившие через Руми, подтвердят незапамятную давность их владения, их бесспорное право…

Обратная дорога оказалась трудной, особенно для старика. Ночь застала их на перевале. Хорошо еще, что пора была хорошая. В дождливые месяцы в пуне — истинные болота, которые глотают лошадей вместе со всадниками. Каждый шаг коня отдавался у Росендо в голове, и сильно болели согбенные от усталости плечи.

Обратный путь всегда длиннее. Но когда дорога пошла под гору и вдали завиднелись теплые огоньки селения, мягко мерцая во мгле, — путники приободрились. Здесь их дома, своя земля, все, что было для них жизнью и счастьем… Усталость забылась, и даже кони ускорили шаг, чтобы скорее дойти до места, хотя им и приходилось продираться сквозь колючий кустарник.

Аугусто поднялся чуть свет, чтобы помочь на дойке. В его обязанности это не входило, но он что-то стал очень прилежным. Войдя в коровник, он не решался заявить о себе, как вдруг увидел, что Иносенсио не справляется с плохо прирученной коровой.

— Эй, Иносенсио! — сказал он, подходя. — Помочь тебе?

Корову уже прикрутили к столбу, но ее еще надо было придерживать.

— Она у нас новая, — объяснил Иносенсио, — не хочет тут быть. Кувшин разбила. Они так все поначалу...

Осколки кувшина блестели в молочной луже. К удивлению Аугусто, девушки уже были другие, — наверное, новая смена. Сегодня доила Маргича и еще одна, ее он не заметил. Мы с вами тоже встречались с Маргичей в воспоминаниях Росендо — с румяной Маргой, у которой алые губы, черные глаза и сулящие плодовитость бедра. Аугусто и сейчас звал ее по-детски — Маргича. Он помог справиться с коровой, и собрал других в стадо, и придержал телят, чтобы они вперед не лезли, и принес ведра и кувшины, и все так ловко, услужливо. Иногда он что-нибудь говорил Маргиче, а она в ответ кидала сладостный взор, вселяя в него надежду. Ах, любовь, любовь! Когда Маргича шла по улице, камни и те трепетали.

Пришел Аугусто и на следующий день, и еще, и еще. Он хорошо пел, и когда густые белые струи звонко лились в кувшины, тихо напевал красивые песни. Маргича их не знала и все хотела угадать, не сам ли он их складывает, очень уж они подходили к нему и к ней.

Как люблю я глаза твои черные,

сколько трепета в них и огня,

не глядите вы на дальние горы,

посмотрите хоть разок на меня!

Иносенсио, человек неторопливый, не сразу заметил их волнение. Он был добр и, невзирая на разницу лет, спросил наконец юношу о его чувствах, а тот улыбаясь, но вполне серьезно поведал ему все. Влюбленным всегда ведь хочется поговорить о себе. Он рассказал, как последнее время каждая девушка волновала его и как он пришел сюда ради других доярок, а встретил Маргичу. Но ее-то он и искал в каждой, кого видел… Другими словами, он ее полюбил. Наконец он нашел свою мечту, нашел ее в Маргиче.

Мужчины беседовали в коровнике. Девушки ушли, неся по кувшину на голове и неполному ведру в руке. В Руми наступало утро. Телята тыкались в бок коровам, просили молока. Пахло теплым навозом.

Иносенсио, добродушно смеясь, пустился в рассуждения:

— Понимаешь, женщины — все равно как горлицы. Идешь с ружьем охотиться, видишь стаю и не знаешь, в кого же тебе целиться. Кто хороший охотник или у кого хороший заряд в ружье, убивает нескольких. А если одну— он целится и целится, чтобы не промахнуться. Иногда горлица взлетит, сядет на другую ветку и пропадет в листве. Бывает и так, что вместо одной ему выпадает другая, подлетит сзади или сбоку… Бум! — и падает, а ты не в нее целился. Понимаешь? Так и с женщинами. Ты увидел женщин, пришел за одной, а тебе попалась другая… Тут нельзя говорить, что человек находит ту, которую искал. Да, женщины — как горлицы в лесу…

Аугусто мрачно и хмуро слушал эти иносказательные рассуждения. Что за идиотская болтовня? Неужели он не понимает? Неужели он думает, что Маргича — такая же, как другие женщины, и он, Аугусто, полюбил бы всякую, как ее? Решительно, этот Иносенсио и глуп и груб. Он встал и молча ушел, —что говорить с таким камнем!..

Иносенсио улыбнулся и, щелкнув кнутом, погнал коров на луг. Непочтительность Аугусто ничуть его не задела, а точнее сказать, он отнесся к ней с величайшим добродушием. «Ох, молодежь, молодежь…» — бормотал он, размахивая кнутом, но всячески стараясь не хлестнуть ненароком своих подопечных. Иносенсио был очень терпелив и с животными и с людьми. Терпение — добродетель здешних пастухов и погонщиков. Когда ее не хватает, поневоле приходится ей учиться, ибо без нее не перегонишь отару или стадо и быстро падешь духом в долгих переходах: в этих краях нет ни постоялых дворов, ни охраны, ни сносных дорог, ни мостов, ни изгородей, а путь лежит через пустоши, леса и опасные броды… Иносенсио вырос погонщиком и умел терпеть. «Ох, молодежь, молодежь…»

Некоторые общинники охотились на горлиц без всякого иносказания. Подражатели охотника Абдона принялись за лесных голубей.

Вдоль долины Руми и по ручью, прозванному Червяком, гремели выстрелы и летели вспуганные стаи. Вслед за каждым дымком падали одна или две птицы, а остальные взмахивали сизыми крыльями в стремительном и отчаянном полете. Почти всегда они садились на одно и то же дерево, служившее ориентиром. Когда же ценой нескольких жертв их прогоняли оттуда, они перелетали на другое. Охотники быстро изучили повадки птиц, а голуби стали бояться людей. Едва завидев человека, идущего неспешным шагом и держащего в руке хотя бы палку, они летели прочь. Тогда охотники — не зря же они были людьми, и неглупыми — ложились в засаду под деревьями, на которые садилась добыча. Едва голуби прилетали, как раздавался выстрел, без промаха поражавший нескольких птиц. Снова взлетала вспугнутая стая, снова неуверенно кружила, пока не раздавался другой выстрел, и другие птицы замертво падали немного поодаль.

Чтобы не прогнать птиц окончательно, охотники позволяли им клевать ягоды по утрам, а охотились вечерами, не давая им ни кормиться, ни тем более петь.

Многие общинники жалели голубей, а некоторые скучали по их пению. Всех больше грустил флейтист Деметрио Сумальякта. Он полюбил их нежный напев и обычно ждал сумерек, чтобы услышать его. Ему казалось, что грустное пение горлиц неотделимо от вечера, как закатные краски на небе. Признаемся и мы вместе с нашим другом флейтистом, что пение лесных голубей в закатный час навевает на нас странное очарование. Цвет как бы сливается со звуком, и порой кажется, что вечерняя заря по волшебству окрасилась музыкой, порою — что музыка порождена цветом. Лишь наступление темноты прогоняет эти чары.

Деметрио иногда мерещилось, что он слышит вдали печальное и приглушенное пение. Это плакало его сердце.

Однажды Наша Суро, всегда носившая черную одежду и окутанная темной славой, предстала перед Росендо. Дело шло к ночи, и алькальду показалось, что его гостья выросла из мрака.

— Тайта, тайта, — проговорила она в нос, и ее землистое лицо тревожно дрогнуло, — я спрашивала коку. Когда скажешь про общинные земли, корзинка падает с палки. Это плохо, тайта…

Росендо молчал. Со временем и по размышлении он все меньше доверял хвастливой самоуверенности Бисмарка Руиса.

— И еще, тайта, — добавила Наша, понизив голос, — я спрашивала коку по-другому, и она предвещает дурное… и на вкус она горькая…

Так говорила знахарка, прослывшая ведьмой, когда по всему селению распространился слух о тяжбе с поместьем Умай. Наше нравилось слыть прорицательницей, и, зная человеческое сердце, она всегда вещала о том, чего люди ожидали или страшились.

— Посмотрим, Наша, — отвечал Росендо, выводя из ее слов, что народ его мучают дурные предчувствия. — Мы уже наняли защитника, и судья разбирает дело…

Знахарка растворилась в ночи, что-то бормоча себе под нос — может, будничное, а может, и важное.

Время от времени в селении появлялся так называемый Волшебник. Он приезжал на костлявой гнедой кляче, которая, помимо хозяина, везла несколько огромных, до отказа набитых тюков, закрывавших ей круп и почти все брюхо. Всадник казался добавкой к поклаже.

Как обычно, и на этот раз он остановился в доме общинника Мигеля Панты, который жил в очень удобном месте посреди главной улицы, возле площади.

Гостеприимный Панта расседлал лошадь своего друга и отвел ее на выгон, а Волшебник, который был бродячим торговцем, начал разбирать своп тюки под навесом. Чего только он не извлекал оттуда!

Цветастые ткани, белые кружева, сомбреро из соломы, пальмовых листьев и тростника, зеркала, кольца, дешевые серьги, нитки, книжки под названиями: «Бертольдо, Бертольдино и Какасено» и «Злой рок Наполеона», ножи, кирки без ручки, шарфы, сафьяновые сапожки, платки белые, платки красные, шали с изображениями животных или корриды, пуговицы, иглы и другие бесчисленные мелочи. Все это ложилось блестящей разноцветной грудой.

Общинники стекались подивиться.

— Как же это, дон Контрерас, почему вы приехали так рано? Лучше бы вам явиться после жатвы…

Но Волшебник лишь усмехался, показывая гнилые зубы:

— Ничего, я еще вернусь, дорогие мои… Мне нравится у вас, здесь хорошие люди и платят, что положено…

Этой привычной лестью он всегда пытался снискать расположение крестьян и потрафить их самолюбию.

— Ну, покупайте… Покупайте, вот чудесная ткань по восемьдесят сентаво — совсем задаром.

Торговец был высокий костлявый человек лет пятидесяти, с широким лицом, желтым, как ломоть сала, черными усами и жидкой щетиной на скулах, вроде бакенбард. Бесцветные губы слегка улыбались деланной профессиональной улыбкой, а грязные жилистые руки манипулировали кредитками, солями и песетами с такой ловкостью, что казалось, будто они сами собой ведут счет, пока их владелец разговаривает с покупателями или отмеривает товар. На маленькой голове красовалось сомбреро с покоробившимися полями, а светло-бурое пончо болталось на тощем теле, как на деревенском пугале. Желтые бумажные брюки, изрядно помятые, были подвернуты и заправлены в пыльные сапоги. Но поистине необычными были у торговца глаза, черные и живые, как у воробья, и редкостно цепкие. Остановившись на ком-либо, они рассматривали жертву с дотошностью полицейского. Эти глаза придавали ему силу и твердость, иначе он казался бы просто привидением или одетым в человеческую одежду тростником. Однако нужно было видеть его в деле, чтобы составить себе полное представление об этой своеобразной личности.

— Ты, девушка, будешь красавица в серьгах! А ты не притворяйся монашкой, у тебя красивые руки, а в кольцах станут как картинка… На руку с кольцом всем охота посмотреть… всего лишь сорок сентаво… всего один соль за серьги чистого серебра…

Девушки боялись, как бы матери не стали бранить их. Волшебник улещал их снова, примерял им кольца и серьги, взывая к тем, кто подобрее, и подкрепляя похвалами свои доводы. Когда он вкладывал товар жертве в руки, почти никто уже не мог отвертеться.

— А вы, донья Чайо, купите-ка парочку туфель…

Донья Чайо щупала непрочную на вид, но довольно дорогую бумажную ткань.

— Куда же мне еще! Да и те, тогдашние, сразу развалились, кожа гнилая…

— Ах он, негодяй!.. Ах он, обманщик!.. — сокрушались шутники.

Не думайте, что Волшебник обижался на них или хотя бы оставался равнодушным. Совсем напротив: ему это нравилось, и его профессиональная улыбка становилась естественной. Он считал, что такие эпитеты — честь, похвала его умелости и ловкости. Пускай их говорят! Товар он им все равно всучит. Победитель всегда прав, обманутый — виновен…

Беседуя по душам с Пантой или другим приятелем, Волшебник жаловался, что потерял мать, когда ему был год, а отец, большой пьяница, не разрешил ему учиться на доктора. Говорил он это зря, ибо никогда не страдал склонностью к наукам.

У себя в селении — одном из бесчисленных селений, затерявшихся в северных горах, — он возглавлял знаменитейшую шайку. Они опустошали огороды, причем никому не удавалось изловить их, мучили лошадей, вскакивая на них без седла, отчего те неслись, как бешеные, и меняли ночью вывески, так что утром аптека значилась похоронным бюро.

— Никакой совести у этих ребят! — горевали взрослые.

Изобретательней всех был Хулио Контрерас — никто не умел лучше него стрелять из рогатки или запускать змея, утыканного острыми осколками стекла. Змей этот рвал и обрекал на гибель десятки своих соперников, а камень, запущенный верной рукой будущего Волшебника, сокрушал сотни воробьев и диких голубей.

Все эти проказы не были новостью, но наш герой сумел придать им зловещий оттенок, что его и погубило. Как-то раз он подшиб голубя, но не убил его, как другие, чтобы он не мучился, а решил устроить интересное зрелище. Он принес его в класс, дождался уроков, связал ему лапки и подложил любимому коту учительницы. Пленная птица рвалась на волю, мотала головой, махала здоровым крылом, пыталась подпрыгнуть, но только дрожала и судорожно дергалась. Тут вошла учительница и, по опыту зная, как бесполезно ругать этого ученика, отослала его на день домой, снабдив письмом к отцу.

Отец и вправду был пьяницей и вспоминал о сыне лишь тогда, когда жаловались соседи или учительница. Вспомнив, он его бил. На сей раз Хулио Контрерас, достигший двенадцати лет, письма не передал и ушел из селения.

Он бродил и занимался, чем придется. Побывал даже в акробатах, прибившись к до смерти негодной цирковой труппе. Слова «до смерти» тут кстати, ибо главный циркач разбился, а остальные разбрелись кто куда, не собрав зрителей четыре раза подряд.

Контрерас к тому времени подрос и обрел немало полезных знаний. На небольшие свои сбережения он купил рулетку, привел ее в порядок по всем правилам надувательского искусства и угодил с ней прямо в середку ярмарки, собравшейся ради праздника в округе Сан-Маркос. Разыгрывались в рулетку пуговицы, чулки, катушки, картинки, календари (он достал их даром в одной аптеке), зеркальца и даже дешевые часы, которые и были главной приманкой, но никогда никому не выпадали. Ставка была двадцать монеток. Возмечтав о часах, посетители платили, шарик бежал, бежал и вдруг — раз! — останавливался у календаря или у картоночки с полдюжиной брючных пуговиц. Хозяин собирал деньги, по все же не столько, сколько хотел.

К тому же и праздник был скучноват. На площади поплясали всего лишь несколько масок, священник не разрешил ночного шествия, быки не желали драться, и тореро, увидев, что ему подсунули осторожных животных, потерявших доверчивость в прежних схватках, тоже отказался выступать. К довершению бед лейтенант, прибывший из Кахамарки с пикетом жандармов, запретил любителям играть в рулетку, располагавшуюся в грубом, деревянном сарае. Народ роптал на губернатора, который в этом году был распорядителем ярмарки, и звал его трусом, мерзавцем, скупердяем и дураком. Лейтенант и жандармы угощали самых смелых ударами сабли.

Тогда Хулио Контрерас явился к губернатору с блестящим предложением.

— Сеньор, — сказал он, — я спасу дело. Очистите базарную площадь, и я дам представление. Я умею, я в цирке служил…

— Правда? — спросил губернатор то ли радостно, то ли недоверчиво.

Контрерас показал ему цирковую программу, где было и его имя, и тот поверил. Представление назначили на следующий вечер. Губернатор хотел дать на все про все сто солей, но учел особые заслуги артиста и согласился, чтобы он кое-что собрал при входе. Желая задобрить народ, о представлении оповестили сразу же, и наутро губернатор самолично помогал вешать огромные афиши, на которых толстыми неустойчивыми буквами сообщалось, что вечером на базарной площади выступит Хулио Контрерас, известный маг и волшебник. Номера тоже были волшебные: волшебная веревка, волшебный прыжок, волшебный полет. Кто-то для важности стал уверять, что волшебный полет он видел и штука это ужасная и таинственная. Новости взбудоражили городок. Под вечер Контрерас пошел к губернатору.

— Сеньор, — сказал он, — публика тут капризная. Бог их знает, что они сделают, если им не угодишь. Дайте-ка мне лучше сто солей сразу, я их матушке отошлю.

Губернатор был пьян и, растрогавшись, дал деньги; однако он не был так пьян и так растроган, чтобы утратить подозрительность. Согласовав это дело с лейтенантом, он приставил к Контрерасу жандарма.

Наш артист все предвидел, даже отыскал себе двух сообщников — один собирал деньги, а другой держал наготове коня за сценой, но об охране он не подумал.

Наступил вечер. Импровизированный цирк ломился от публики. Городские индейцы народ пылкий. Чича и пиво лились рекой. Кто-то стрелял в воздух, и цинковая кровля грозно звенела. Самые пьяные думали, что так оно и надо по программе, и аплодировали, а прочие орали до хрипоты:

— Волшебник! Волшебник!

Контрерас тем временем пыхтел и потел, не зная, что ему делать. Жандарм не отлучался от него, словно тень. За задней дверцей поджидала лошадь, но к чему она, если нельзя выйти? Бывший циркач умел кувыркаться, ходить по канату, даже крутить двойное сальто-мортале. Но волшебный полет он и спародировать не смог бы. А если зрители рассердятся, они способны убить или хотя бы побить неудачливого артиста. Лейтенант и жандармы нелепыми синими каплями выступали на фоне шумного прибоя.

— Волшебника! Волшебника!

Выстрелы сотрясали цинковую крышу. Какой-то озорник отпустил немудрящую шутку:

— Небо рушится. — И все, как один, захохотали.

Контрерас томился. Он достаточно долго проморил жандарма, но явился продавец билетов с выручкой, и оставалось одно: выступать. Что ж, подумал он, жребий брошен, и велел на время оставить его одного. Свой пестрый цирковой костюм он уже надел, но надо было подготовить коронный номер — волшебный полет. Так он и объяснил жандарму и прибавил, ставя на карту все:

— Никто не должен знать, как я взлетаю. Это секрет. Вы увидите, когда я полечу…

Жандарм и поверил и не поверил, но ему захотелось увидеть, как артист шлепнется, и он пошел в публику, держа под мышкой узел, в котором были Контрерасовы вещи. С жандармской прозорливостью он решил, что если артист и сбежит, его нетрудно будет поймать в цирковом костюме.

Поднялся занавес, но сцена была пуста. Жандарм вернулся посмотреть, что случилось, и увидел, что артист испарился. Это и впрямь был волшебный полет.

Контрерас сбежал самым удивительным образом. Такого побега не видывали в этих краях. Как был, в клоунском платье, он сунул деньги за пазуху, толкнул дверцу, одним прыжком вскочил на коня и умчался. Вихрем пронесся он по улицам, с отчаянной смелостью нырнул на темную дорогу и мчался, мчался, пока не рассвело. Крестьяне, вышедшие поутру со стадом или ведущие скотину в город, застывали на месте или бежали в страхе, убежденные, что это сам черт, весь в красном, скачет, как бешеный, унося чью-нибудь душу или стремясь к тем пещерам, откуда лежит путь в бездну.

А жандарм тем временем не знал, что делать и как все это понять. Пытаясь оправдаться, он предъявил начальнику сверток одежды и получил пощечину да два дня ареста. Истомленная ожиданием публика обыскала сцену и весь театр и, убедившись в обмане, сломала все, что ломалось, и даже подожгла было здание, но пожар погасили жандармы. Увидев, что творится, распорядитель ярмарки, то есть губернатор, тоже сбежал и вернулся лишь через две недели.

А всадник скакал, сея удивление и ужас, пока не прискакал к одному своему другу, который снабдил его нормальной одеждой.

Так Хулио Контрерас заработал триста солей и прозвище. Он никогда еще не видел столько денег сразу и, накупив па них безделушек, стал бродячим торговцем. Больше он профессии не менял. Говорили, что у него есть деньги в банке в самом Трухильо и он через равные промежутки времени делает новый вклад. Волшебник не отрицал и не подтверждал этого, но грозился каждый год, что больше не приедет. Однако он приезжал снова на неповоротливой кляче, не ощущавшей его веса и еле тащившей тяжелые мешки.

— Эта кирка — чистая сталь. В землю входит, как в масло!

Один из охотников, возвращавшийся с ружьем из лощины, остановился посмотреть, как идет торговля.

— Тебя-то мне и надо! — обрадовался Волшебник. — Ружье не продашь? Мне нужно хорошее ружье. Заплачу — не обижу.

Общинник дал ему ружье, и он принялся осматривать его с видом знатока.

— Нет, вроде бы такое не годится… Мне заказал один козопас из Уйюми. У него пума козочек таскает, вот ему и нужны ружье и свинец. Он отольет тяжелую пулю, как на льва. А вообще-то он бы сам поглядел. Как тебя зовут? Всех ведь не упомнишь.

— Херонимо Кауа.

— Так, так. Может, он приедет, ты и разбогатеешь… Ему очень нужно, он хорошо заплатит… У кого еще ружья есть?

Херонимо и другие общинники вспомнили, кого могли, и назвали несколько имен. Кто пообстоятельней, пошли и позвали их, и те пришли из дому или из лощины, где охотились.

Ружья были старые, которые заряжают через ствол. Волшебник отвергал их одно за другим — у этого ствол узковат, у этого приклад неустойчив, у этого… и так далее. Недостатки были у всех, но вполне может статься, что козопас захочет лично их посмотреть. А тебя как зовут?

Потом он снова стал расхваливать и продавать свои товары.

— Нет, на сей раз в долг не поверю, я далеко еду, не скоро вернусь… Займи у кого-нибудь. Тебе всякий даст. Пускай алькальд поручится.

— Вы же давеча обещали, что приедете.

— А я так говорю, когда мне не верят…

Один смех с этим доном Контрерасом!

В тот день многие осуществили свои мечты об украшениях и тканях. Волшебник торговал до вечера, пока лица покупателей не растворились во тьме.

Хозяйка подала на стол, и хозяин, Мигель Панта, поужинал со старым другом. Потом они долго толковали. Волшебник знал досконально весь обширный край, где ему доводилось торговать, и много мог порассказать о дальних селениях, о поместьях, о пеонах, общинниках и празднествах… У него было немало занятных приключений, и он умел представить их совсем поразительными.

— Как-то раз зашел я в одно местечко, где гады кишмя кишели. Да, такого ни с кем не случалось! Змея заползла мне в переметную суму и сидит, я ее и не заметил. Как ее товары не раздавили? Сам не знаю. Еду я через Кахамарку, горами, высоко там, пуна, конь мой устал, я суму снял, чтоб ему было легче, змея и вылезла. Ох ты! — говорю. — Как это она меня не ужалила, когда я вещи клал или вынимал? А она поползла немного и застыла, и опять поползла, и опять как мертвая. Ей от высоты плохо стало. Ну, думаю, посмотрим, жива она или нет. Зажег соломки, змейка моя согрелась и поползла. Убивать я ее не хотел, и так умрет. Видал кто змею, у которой горная болезнь? Нет, я один с такой повстречался…

Годы не проходят бесследно, тем более если ты вечно в дороге; вот и Волшебник совсем поизносился. Плечи у него сгорбились и глубокие морщины залегли в углах рта. Со времени волшебного полета прошел не один десяток лет. История эта стала для него прекрасным прошлым, и он тосковал по молодым годам, рассказывая ее…

Свежее, голубое, золотистое летнее утро еще прекрасней, когда в нем сияет красавица Маргича! Тогда уж не до сна. И Аугусто не спал. Они с юной дояркой довольно близко подружились. Она порой просила помочь ей, а иногда — робко приказывала. Он улыбался. С Иносенсио же Аугусто был не в ладах. Он даже не здоровался с ним и старался не замечать. Дня через два-три пастух отозвал его в сторону и сказал:

— Плохо делаешь, Аугусто… Старших надо уважать. Не такой уж я дурак, сам понимаю — вы оба молодые. Я вас не трогаю. А меня ты зря обижаешь. Ты парень прыткий, ты спросишь: «Тебе-то что?» Оно конечно, я человек маленький… А все ж здесь над коровами я главный, здесь я начальник. Я бы мог тебе сказать: не нужен ты, уходи… В общем, ясно…

Аугусто было ясно, он извинился и со временем полюбил нехитрого и простого «начальника над коровами». А из пенистых струй, из дальнего поля, из огромных коровьих глаз, из рук Маргичи, из теплого навоза, из единого сердца земли рождались новые, прекрасные песни. Аугусто даже научил одной из них добряка Иносенсио, но тот был не слишком музыкален, и некоторые пассажи ему не давались.

Голуби устали спасаться от охотников и видеть, как умирают их собратья, и улетели, чтобы вернуться на другой год, то ли забыв обиды, то ли просто потому, что возвращаются не они, а новые, молодые…

Флейтист Деметрио Сумальякта очень грустил по ним и сердился на охотников, особенно же — на самого ярого, Херонимо Кауа. Он бы побил его, по боялся изувечить, а Херонимо как раз теперь покрывал черепицей школу — желтые, ровные ее стены уже были готовы. К тому же алькальд и рехидоры заставили бы платить за лечение и наложили бы штраф в пользу общины. Они даже могли бы его выгнать, если б он как следует не объяснил, за что бил человека. А то еще, может, и городской судья, чтобы поднажиться, взял бы с него штраф… И супрефект, если б узнал, посадил бы его в тюрьму, чтобы получить отступного… Да, никак не побьешь этих подлых охотников!

Он вспомнил о флейте, и ему очень захотелось поиграть. Однако на полке, где хранилась флейта, он обнаружил только свирель; Деметрио и на ней сыграл бы, но сейчас ему нужна была флейта. Иногда ее брал кто-нибудь из младших. Братья и сестры задрожали от страха, ибо Деметрио был старше и много сильнее и в злобе бывал ужасен. Его недоброе лицо и грубость отталкивали девушек.

— И урод же он! — говорили одни.

— А играет красиво… — добавляли другие.

Он долго искал свою флейту и, утратив всякую надежду, вдруг нашел ее на краю канавки у самого дома. Она поломалась и с одного конца разбухла от сырости. Деметрио не стал и пробовать ее, чтоб не услышать гнусавого звука, и отправился бить младших, как вдруг увидел лицо матери. Тогда он забросил флейту на крышу и ушел куда глаза глядят. За спиной смеялись младшие, — флейта взвизгнула на лету, и это их рассмешило.

По краям полей, окаймляя тропинки, зеленели ивы. В густой листве виднелись грозди крохотных плодов. Наглые дрозды, сверкая опереньем, клевали их и пели — хуже голубей, но теперь, когда те улетели, и это было ничего. Деметрио послушал и понял, что день не пропал зря. Да ведь ему везет — вон сухая ветка, не надо будет свежие срезать и ждать, пока они высохнут. И вообще из засохших на дереве веток флейты лучше.

Он срезал ветку ножом, купленным недавно у Волшебника, сразу ободрал кору, отсек концы, чтобы она стала в нужный размер, и один конец особым образом заострил. Потом проткнул ветку палочкой, и губчатая, нежно-белая сердцевина легко подалась. Углубившись в работу, Деметрио и не замечал, что прошло много времени. Сделал он и клапан, который вошел почти впритык, оставляя маленький зазор, откуда и должен сочиться порождающий музыку воздух. Наконец он робко дунул и услышал ясный, высокий, красивый звук. Флейта была хорошая. Деметрио вернулся бы домой за какой-нибудь железкой, но не хотел видеть своих обидчиков и пошел к Эваристо. Кузнец сунул железную полосу в искрящиеся уголья, шипевшие на наковальне. Когда полоса раскалилась докрасна, они проткнули отверстия — четыре сверху, а одно снизу, для большого пальца. И еще Эваристо дал другу напильник, и Деметрио пополировал свою флейту. Потом он поиграл для пробы, закрывая по очереди каждое отверстие. Флейта была на диво: длинная, чуть изогнутая, как и подобает хорошему инструменту. Деметрио был доволен. Он спросил у кузнеца о цене, но тот ничего не взял и ответил:

— Мне нравится, как ты играешь…

И Деметрио совсем повеселел.

Тем временем подступил вечер, и кузнец пригласил его поужинать. Они поели, и флейтист ушел, не сказав, будет ли играть сегодня. За ужином он молчал и отказался выпить, когда кузнец хотел было расшевелить его.

Эваристо все выпил сам и пошутил по-крестьянски, что ему приходится пить за двоих.

Деметрио вышел из селения. Он пересек маисовое поле, слушая хриплую и торжественную мелодию сухих листьев, на которых играл ветер, а на пшеничном услышал, как во тьме что-то мелодично потрескивает, словно снасти корабля. Он прошел немного вверх по склону и увидел лесистую мглу лощины, где недавно жалобно пели голуби. Оттуда он взглянул на деревню: огоньки очагов дрожали и гасли, а на небе загорались звезды. Вышла и луна — молодой месяц, белый, тоненький, изогнутый, как новая флейта. Деметрио присел па пригорок и подумал: «Что бы сыграть?» Теперь, когда у него была флейта, он не знал, что выбрать. Все песни и танцы, которым он обучился, совсем не подходили тут. И он доверился своему сердцу. Флейта запела протяжно и нежно сперва несмело, потом все четче, и мелодию ее, а вернее — голос, услышали в деревне. Кто не спал — не заснул, кто спал — увидел прекрасный сон. И люди говорили друг другу в темных домах:

— Слышишь? Не иначе, как Деметрио…

— Прямо плачет…

Мать его не спала и разбудила мужа.

— Если б и не знала, — сказала она, — угадала бы, что это он…

Голос крепнул, становился выше и чище, — сильней и печальней, восхваляя добрую землю и оплакивая мертвых птиц. Казалось, что запела какая-то ночная голубка. Нет, в голосе том были слезы, человеческие рыдания звучали в сливающихся, долгих, носимых ветром нотах. Но вот голос стал спокойным, как плодоносная земля, как вечная жизнь, переходящая из колоса в семя…

Порой казалось, что флейтист встал и ходит, но это просто ветер менял направление или дул сильнее. Мелодия затихала, воскресала, ширилась, как поток, и все слушало ее, а молодой месяц старательно освещал флейтиста, одиноко сидящего на склоне и окруженного всем, что живо в бездонной ночи.

Деметрио играл очень долго. Когда он вернулся, то был спокоен и счастлив. Мать ждала его и всплакнула, услышав, что он ложится. Она ничего ему не сказала, и тишина, напоенная музыкой, опустилась на мир.

Общинник Леандро Майта, брат Педро-каменщика, оправился от лихорадки, которой заболел, когда ездил за кокой на дальнюю реку Мангос. Одни приписывали выздоровление хинину, другие — снадобьям Наши Суро.

У общинника Ромуло Кинто, женатого на Хасинте, родился сын. Не дожидаясь праздника, когда отец Местас его окрестит, они окропили его водой и нарекли Симоном.

А время шло.

Сменялись события в жизни растений, животных и людей, слагалось бытие детей земли. Если бы не угрозы помещика, которых тут боятся, как летних гроз, оно было бы поистине совершенным, ибо смысл его — любовь и доверие к земле и ее дарам.

IV. Дикарь Васкес

Однажды вечером на главной улице Руми показался верховой, шедший ровной рысью на прекрасном вороном коне. Седло поблескивало серебряной отделкой, а черная фигура всадника сливалась с лоснящимся конем — всадник был в длинном вигоневом пончо, тяжело колыхавшемся от ветра. Сомбреро из черного сукна, надвинутое до бровей, увенчивало темный силуэт. Всадник пересек все селение до околицы и, сильным рывком осадив величавого жеребца, остановился перед домом Доротео Киспе. Заслышав храп коня и звон шпор, тот вышел из дому.

— Заходи, Васкес… Сюда, сюда, — приглашал он.

Верховой спешился и, что-то приговаривая, уверенно

отцеплял недоуздок, привязанный к передней луке седла. Видно было, как он широкоплеч и силен, ловок и спокоен. От его сапог в земле оставались глубокие следы. Он снял переметную суму, взвалил ее на плечо и вошел под навес.

Новость разлетелась по всей деревне.

— Приехал Дикарь Васкес! Дикарь Васксс приехал! — важно и таинственно повторяли люди.

Хуанача принесла весть и в дом алькальда.

— Приехал Дикарь.

Росендо Макп, сидевший под навесом с Ансельмо и собакой, ответил:

— Что ж, пусть его…

Конечно, он говорил так не в первый раз, и Васкес приезжал в Руми, когда хотел, но надо же было потрафить Хуаначе, да и всему селению, в котором очень любили новости.

— Приехал, приехал Дикарь Васкес!

Скажем сразу: Васкес был разбойник. Впрочем, одна из многочисленных особенностей этого необычного человека заключалась в том, что его прозвище, которое уже стало именем, происходило не столько от его и впрямь немалой свирепости в драке, сколько от следов оспы па лице. Дикарями в горах северного Перу зовут уродливых людей. Дикарь был рябым и с бельмом на глазу. Оспины на его покрытом шрамами лице казались глубже, чем след пулевой раны. Другой его отличительной чертой было пристрастие к черному. Мы уже видели, что приехал он на вороном коне, в черном пончо и черном сомбреро. Черными были у него и сапоги, и переметная сума, да и все прочее тоже по мере возможности тяготело к черному цвету. Он любил добротные вещи, сбруя у него была отменная, а мягкие шерстяные пончо он заказывал в центральных или южных провинциях. Друзья твердили ему:

— Брось, оденься-ка посветлей, тебя по цвету признают…

Но он небрежно отвечал:

— А что мне? Черная жизнь, черная печаль, черная будет и смерть…

Мрачной тенью скользил он вдоль дорог или среди желтой травы высокогорных плато. Если бы на его большеротом лице с прямым носом не было оспин, шрамов и следа ружейной пули, было бы видно по цвету кожи, что он не индеец, а метис. Лицо это, в рытвинах и язвах, казалось особенно зловещим, ибо один глаз закрывало белое, как обломок горного хрусталя бельмо. Однако уродство скрашивала широкая, белозубая улыбка, а сила и величавость внушали уважение. В общем достоинства уравновешивали недостатки, и Васкес, прозванный Дикарем, вовсе не выглядел уродом. Летевшая за ним легенда и красивый голос довершали дело, и бандит возбуждал симпатию, а то и страх мужчин и любопытство и любовь женщин. Многие красотки из предместий или хуторов, затерявшихся в бесчисленных складках пупы, вздыхали о нем. Он принадлежал к той породе романтических разбойников, которая пошла от Луиса Пардо, а в наше время понемногу исчезает по вине все более шустрой полиции.

Этот Пардо — разбойник лютый,

и на жизнь ему наплевать:

раз папашу его прикончили,

сыну тоже несдобровать.

Эту печальную песенку про злую судьбу и подвиги Луиса Пардо пели по всему Перу, она спустилась с гор на побережье и проникла даже в сельву. Всего больше восхищались его обычаем грабить богатых, чтобы одаривать бедных. Однако хоть Васкес и сорил деньгами направо и налево, он не был таким филантропом. Как правило, он грабил богатых, но, когда приходилось туго, доставалось и бедным. По этой причине и завязалось его знакомство с Доротео Киспе.

Случилось так, что Доротео направлялся однажды в главный город провинции, погоняя ослика, а в сумке его лежало сто солей, ибо алькальд поручил ему купить свечи, бенгальские огни, хлопушки, шутихи, разноцветные шарики и прочие вещи, необходимые в день святого Исидора. Алькальд напутствовал Доротео, настоятельно рекомендуя разложить все так, чтобы свечи не бились друг о друга и шутихи не взорвались и не убили ослика, что уже случилось однажды. Доротео шел, думая о том, как бы получше выполнить поручение и угодить святому. На самом перевале, среди выжженных лугов и одиноких холмов, перед его взором вдалеке возникла зловещая черная фигура… Дикарь Васкес! Он похолодел и стал яростно хлестать осла, чтобы успеть спрятаться в какой-нибудь расщелине, где его не заметят. Забившись вместе с осликом в тесную складку почвы, он принялся читать молитву судии праведному, которую когда-то учил с большим усилием и верой и теперь впервые применял на деле. Однако было ясно, что бандит направляется к нему. Он услышал топот копыт, и вскоре копь и всадник, черные на фоне светлого неба, выросли па пригорке перед ним. В руке Дикарь держал карабин, а из-под пончо виднелись два больших револьвера с перламутровыми рукоятками. У Доротео же были только нож и молитва.

— Выходи, индеец зобатый, — хрипло крикнул разбойник.

Доротео вышел, таща за собой осла, который вдруг заупрямился и натянул веревку. Дочитывая молитву, он приблизился к грабителю.

— А ну-ка, выкладывай деньги! — приказал Дикарь.

— Нету, тайта, нет ничего, — бормотал Доротео, прикидываясь простаком, — четыре реала, больше ничего у меня нет. — И он вытащил деньги из кармана штанов.

Бандит отверг их.

— Куда ты шел? — спросил он, внимательно вглядываясь в Доротео.

— В город, сольцы купить…

— Ага! Чтобы купить на четыре реала соли, ты захватил осла. Выкладывай деньги и скажи спасибо, что я не хочу убивать бедняка!

Тут Дикарь вытянул Доротео вожжой по спине, задев суму, свисавшую с плеча. Деньги зазвенели, Дикарь усмехнулся. Бронзовое лицо индейца стало серым, и он дрожащей рукой протянул мешок. Васкес подсчитывал монеты, укладывая их в свой кошель.

— Сто солей! — удивился он, возвращая суму. — Где достал столько денег?

Доротео Киспе признался, что деньги принадлежат общине и выделены на покупку шутих, необходимых для праздника святого Исидора. Затем, хорошо разбираясь в правовой стороне вопроса, он добавил, что деньги эти, собственно говоря, принадлежат уже не общине, а самому святому. Словом, получалось, что совершается страшное святотатство. Дикарь это понял и сказал с усмешкой:

— А, хочешь меня припугнуть святым! Ничего, у общин денег много, и я беру не у святого, а у общины. Пойди и скажи, чтобы тебе дали еще сто солей…

И Дикарь было повернулся, но вдруг припомнил что-то и снова обратился к Доротео:

— Если я тебя здесь отпущу, ты побежишь в город, он уже недалеко, и донесешь на меня. Лучше протопаем-ка назад. Пошел…

Доротео поплелся впереди всадника, волоча за собой осла. Ему было не по себе. «Куда он меня ведет? — испуганно думал индеец. — Может, убьет где-нибудь в укромном месте». И беспрестанно бормотал сквозь зубы молитву судии праведному.

— Знаешь, — сказал Дикарь, — удивляюсь я, почему я тебя не пристрелил. Очень бы стоило, ведь ты человек скаредный и лживый, вздумал вот меня обмануть… Понять не могу, зачем я с тобой связался. Хлопнуть бы тебя, и все…

Доротео жарко взмолился к судии.

— Что это ты там бормочешь?

Он пришпорил лошадь и приблизился к Доротео. Тот объяснил, что не злится и не ругается и вообще не говорит ничего дурного, а молится судии праведному, — и лишь поэтому остался жив.

— Ну, еще как сказать! — воскликнул Дикарь, спешиваясь, и велел Доротео громко прочитать молитву от начала до конца. Тот прочитал, и бандиту она понравилась.

— Вроде бы твоя правда… Я не верил, а теперь вот вижу, молитва тебе помогла, потому что и сам не знаю, как я не влепил тебе пулю за наглость! Да, прок в ней есть, надо будет выучить. Другой раз нужно бывает…

Он сразу помягчел к Доротео, предложил ему глотнуть писко[24] и извлек бутылку из переметной сумы. Потом они уселись на траву и разделили кусок шпигованного мяса, появившийся оттуда же. Потом дело дошло до курева, и он угостил Доротео сигаретой. В конце концов бандит вернул ему деньги, оставив себе лишь двадцать солей. Слово за слово, они вроде бы подружились и условились, что Васкес приедет в Руми учить молитву. На прощанье он достал еще десять солей — «от себя лично», чтобы Доротео купил свечек и поставил их за него святому Исидору. Остальные десять солей он отдать не мог, — очень уж нужны были. Но в знак дружбы подарил Доротео платок с узелком па углу. Если среди скал, где начинается спуск в город, кто-нибудь нападет на него, стоит показать платок с узлом, и его отпустят. Если же нападающий не отстанет, надо поднять платок и произнести: «Дикарь-спаситель!» Конечно, об этом нельзя никому говорить. Разбойник распрощался, его изуродованное лицо озарилось белозубой улыбкой, и Доротео пошел своей дорогой, а Дикарь достиг ближайших скал, спрятал коня и спрятался сам в ожидании очередного путника. Переваливая через один из последних холмов, Доротео еще видел скорченную черную притаившуюся фигуру.

Уже прошел праздник, Доротео успел забыть о происшествии, когда однажды в сумерки бандит появился в Руми, разыскивая приятеля. Сначала ему не хотели его выдавать, отговариваясь тем, что того нет дома, он урожай собирает, но как раз в этот момент Доротео вышел на улицу, и, завидев его, Дикарь поспешил ему навстречу. Они сердечно приветствовали друг друга, и общинники не верили своим глазам, видя, что и впрямь Доротео Киспе, добрый семьянин, прилежный и в молитве и в поле, подружился с мрачным, отчаянным разбойником, слава которого столь же черна, сколь и его облик. В самом деле, гость вошел за Киспе в его дом. Он приезжал еще, пока не выучил без единой ошибки молитву судии праведному. Совершенство было здесь весьма важно, поскольку стоило молящемуся запнуться, как молитва утрачивала всю или большую часть своей силы. Когда же читали хорошо, с верой и без ошибок, сила эта оказывалась столь велика, что богу волей-неволей приходилось ее услышать. Выучившись, Дикарь пожелал заплатить, но Доротео ответил, что за молитву денег не берут, и, если он хочет отблагодарить, пусть сделает подарок хозяйке. Облагодетельствованный Дикарь одарил не только хозяйку, но и золовку хозяина по имени Касьяна, и малышей. Он привез цветастые шелка, серьги, кольца, сласти. В конце концов страшный Дикарь стал регулярно приезжать в дом Доротео и оставался там па ночь. Золовка Доротео, женщина за тридцать, очень молчаливая и тихая, сама подавала ему на стол и стелила постель. Он спал под навесом, — преследуемые горцы отказываются спать в жилищах с одной дверью, и дом для них лишь тот, где дверей две. Глубокой ночью, когда мерцающие в безмолвии звезды всего крупнее, Касьяна приходила разделить эту постель. Гонимый мужчина и молчаливая женщина сливали свои жизни, ища и обретая друг друга.

Дикарь и Доротео быстро подружились. Они шутили, вместе смеялись, болтали о разных разностях. Как-то Киспе спросил у Дикаря, не рассказывал ли ему кто из друзей о неизвестном человеке с завязанным платком, о святом и о заветном слове.

— Нет, никто не рассказывал.

Доротео поведал, что, пробираясь однажды по отрогам, он наткнулся на незнакомца, обросшего, босого, в рваном сомбреро, в одних штанах и пончо на голос тело. Его почерневшее от солнца и непогоды лицо казалось и тупым и свирепым. Этот зверь в человеческом облике, ни слова не говоря, прицелился в него из ржавого карабина, и Доротео показал ему платок. Однако чудовище не отступало, требуя кошелек или жизнь, и карабин почти упирался дулом в грудь Доротео. Доротео вскрикнул: «Господь-спаситель!» Тупые глазки моргнули в минутном сомнении, но тут же расширились от ярости. Доротео понял свою ошибку и закричал: «Дикарь-спаситель!», пока зверь не успел выстрелить, и тот ушел, не проронив ни звука.

— Ну, этот и впрямь зверь зверем, — объяснил Дикарь. — С трудом два слова в день свяжет и ни о чем не рассказывает. Сандалий он не носит: не чувствует колючек и камней. Рубаха ему тоже не нужна: холод его не берет. Представь себе, он спит прямо на земле! Если ему случится лечь на простыню, он спать не может. Истинный зверь. Всего хуже, что он не понимает человеческого языка. Что увидит, тому и верит. Если его ударишь, он совсем сатанеет, уже убил двух своих товарищей. Зовут его Валенсио, а фамилии не знаю. Кажется, он и сам ее не знает…

Друзья посмеялись над Доротео и над тем, как он перепутал бога с Дикарем, отчего чуть жизни не лишился, а затем долго рассуждали о несчастном Валенсио.

— Вообще-то кое-что он понимает, — говорил Дикарь, — если объяснишь ему на примерах. Назовешь его ослом или зверем — прощайся с жизнью. Когда он поймет приказание, то исполнит его непременно. Он очень верный человек…

В ту ночь в крепких и нежных объятиях разбойника Касьяна неожиданно сказала:

— Валенсио мне брат…

Простыми словами, то и дело замолкая от нахлынувшего чувства, вполголоса, немного сбивчиво, она поведала ему свою историю,

Они сами, их отцы и отцы их отцов, были пастухами в поместье еще более крупном, чем Умай, по ту сторону города, в двух-трех днях пути, а может быть, и дальше. Поместью принадлежали высокогорные пустынные участки, и сестра ее, Валенсио и сама она родились среди этих гор, в каменной хижине или в открытом поле, и росли, наблюдая, как родители их пасут овец. Каждые десять, двенадцать или четырнадцать лун приезжал надсмотрщик с двумя-тремя индейцами, пересчитывал овец и привозил соли для скота и для их семьи. У отца было маленькое картофельное поле, и ели они лишь картошку с солью, а хранили ее в ямах, которые выкапывали на склонах. Если после подсчета оказывалось, что овец не хватает, потому что их задрала лиса или по какой другой причине, надсмотрщик заносил это в свою книжку, как долг. Даже если овец убивало молнией, все равно это считалось долгом, и отец задолжал очень сильно. Он работал год за годом, как и его предки, но так и не сумел рассчитаться, счет лишь возрастал. Даже в каменной хижине можно было жить не всегда. Надсмотрщик обычно говорил: «Переходите пасти туда, подальше, — чего кружиться на одном месте!» И им приходилось идти через пустынные перевалы и ночевать в пещерах или островерхих соломенных шалашах, похожих на грибы. Они привыкли в конце концов не чувствовать холода; по бедности они не могли купить одежду, и матери приходилось шить и ткать все самой. Их было пятеро, но им доставалось очень мало шерсти. В семье редко разговаривали, все знали свою работу и свою беду, а чужие, кроме надсмотрщика и счетчика, в горах почти никогда не появлялись. Только иногда в отдалении проходило стадо, а временами, нечасто, словно спасаясь от холода и одиночества, пуну пересекал галопом какой-нибудь всадник. Поневоле станешь молчаливым… Однажды случилось небывалое: вместе с какими-то людьми проехал мимо священник. Отец стал его звать, чтобы он окрестил детей. Священник зашел к ним вместе со своими спутниками, но еще прежде, чем они спешились, обнаружилось, что малышей уже нет. Они стыдливо убежали и спрятались среди камней, в какой-то лисьей норе. Их позвали, но они не захотели выйти и даже не ответили. Тогда священник помолился и прочитал молитву над камнями, в окружении спутников и смущенных родителей, а в заключение покропил святой водой и посыпал солью щели между камней. Чтобы овец не ели, надсмотрщик бил отца, — десять ударов за каждую пропавшую овцу. Когда недостача была велика, счет уже не вели и били сколько влезет… Но в иные годы картофеля не хватало — уродилось мало или сгнил, — и отец резал овцу, приговаривая: «Ладно, ради деток потерплю…» Они знали, когда должен прибыть надсмотрщик, — каждую луну отец откладывал по камешку в определенное место, и на десятом или четырнадцатом камне надсмотрщик появлялся. Если после подсчета овец получалась недостача, надсмотрщик бранился, разъяряясь и крича: «Молния, да? Гололед? Лисы? Сам их лопаешь, ворюга, да еще и лжешь! Иди-ка, иди сюда, расплачивайся». Он отвязывал кожаную плеть, которая всегда была прицеплена к задней луке седла, и ставил пастуха на колени. Здесь, на огромной высоте, с которой было видно все четыре стороны света, бич доставал при взмахе до неба, описывая дугу меж облаков или касаясь лазурных прогалин, и падал на плечи отца. При каждом ударе тот глухо стонал, а бывало, валился наземь без памяти. Спина превращалась в малиновое пятно с синими подтеками. Когда надсмотрщик уходил, мать лечила отца примочками из трав. Год за годом, из поколения в поколение, от отцов к сыновьям пастухи наследовали покорность, нищету, побои, нескончаемый долг. Бежать? Кто-то убежал в давние времена, но хозяин разыскивал беглеца, пока не нашел. Надо ли говорить о мучениях, которые он претерпел! Так, в беде и молчании, дичали пастухи, зная лишь голод да слезы. Умер отец, среди гор затерялась его могила. Мать ушла за ним. Как повелось, дети унаследовали долг. Однажды к ним поднялся надсмотрщик, но не пересчитывал овец, а забрал с собой Паулу, нынешнюю жену Доротео: помещичья дочь собиралась переехать в главный город провинции и нуждалась в служанке. Валенсио и Касьяна, совсем еще подростки, остались одни среди необозримой пуны. Но что было делать? К кому взывать о помощи? Кое-как перебивались, боролись против безжалостных скал и зловещего ветра на горных лугах, под жестокими ливнями. Когда подошел срок, в сопровождении трех индейцев снова появился надсмотрщик считать овец. Не хватало многих. Валенсио понял, что пришел его черед, и встал на колени, готовясь получить свое. Но что-то перевернулось вдруг в его груди, — должно быть, накапливавшееся столько лет страдание переполнило чашу. Валенсио выпрямился, дико закричал и замахнулся ножом, которым пастухи свежуют убитых грозою овец. Надсмотрщик был безоружен и не ожидал сопротивления; он бросился к лошади, вскочил в седло и пустился галопом вниз по склону. Его индейцы замерли, изумленно глядя на Валенсио. Пастух набросился на них с ножом, крича: «Подхалимы, рабы проклятые!» И они кинулись от него и под треск щебенки и стук сандалий кубарем скатились по склону. Валенсио стрелял в беглецов камнями из пращи. Потом он зарезал двух овец — одну из них они с Касьяной съели, а другую он спрятал в мешок, свернул в узел штаны на смену, плюшевое одеяло, под которым спал, и сказал: «Я ухожу. Они захотят со мной разделаться». Касьяна просила взять ее с собой, но он ответил, что сам не знает, куда идет.

Шел он и шел через горы, по каньонам, по скалам… А на следующий день, очень рано, появился надсмотрщик и еще один из поместья, оба с карабинами. Они думали захватить Валенсио спящим и страшно ругались, не найдя его. Дня через три надсмотрщик пришел снова, на сей раз с двумя индейцами — мужем и женой, и препоручил им отару. Они жили далеко, на другом краю поместья, и тоже сильно задолжали хозяину. Касьяна помогала им, выплачивая свой долг. Надсмотрщик предупредил ее: «Не вздумай брать пример с братца. Мы его ищем, далеко он не уйдет… А как попадется, я его буду пороть, пока шкуру не спущу!» Дни тянулись, и однажды вечером по кручам взобрался человек, непохожий на надсмотрщика. За ним легкой походкой шла женщина. У Касьяны забилось сердце в надежде и радости, она услышала, что ее зовут. «Касьяпа-а!»— кричала женщина. «Касьяна-а!» — кричал мужчина. Она побежала навстречу. Это были Паула с мужем. Случилось так, что Доротео Киспе познакомился с Паулой в городе и, умыкнув ее, привез в общину. Теперь они пришли за Касьяной и Валенсио. Пожалев, что брата нет, они пустились в обратный путь, и все смеялись, воображая, как разъярится надсмотрщик. Потом сестер искали по всей округе, но не нашли. Жизнь переменилась для них. Паула, как мы видели, обзавелась уже и детьми. Они были сыты, одеты, никто не бил их и не заставлял работать. Касьяна не говорила, что они счастливы, потому что, наверное, не знала этого слова. Шепотом закончила она свою историю:

— Вот и я нашла мужа…

Разбойник не сказал ничего, боясь, что дрогнет его голос. Его сердце еще хранило сочувствие к униженным, чье горе было когда-то и его горем. Он понял, сколь много значит он в жизни Касьяны, и нежно привлек ее к себе, а твердые груди благодарно подались под его рукой. Легкий месяц скользил по небу. В свой черед и Васкес рассказал вполголоса, как Валенсио попал в банду.

Дикарь велел двум своим людям, вооруженным добрыми карабинами, напасть на какого-то торговца, который должен был пройти в определенном месте через горы. Однако напали на них, и самым удивительным образом. К ним подошел звероподобный паренек, вооруженный ножом, и потребовал у них еду. Разбойники выставили было свои карабины, но поняли, что перед ними и впрямь стоит простак, и понимающе перемигнулись. «Еды? — сказал один. — Ясно, парень, вот здесь у меня хлеб в сумке». Он даже сделал вид, что открывает ее, и смельчак приблизился, чтобы взять свое; этим и воспользовался второй бандит, зайдя сзади и свалив его с ног ударом приклада. Когда Валенсио пришел в себя, руки у него были связаны за спиной. Его заставили поведать свою историю, и разбойники от души похохотали над его наивностью и воровскими подвигами. Случалось, что индейцы, швырнув ему мешок с поджаренным маисом, бросались бежать, как от беса. Валенсио сказал, что не решается заходить ни в поместья, ни в деревни, — боится, что его схватят, накажут, а то и убьют. Бандиты решили развязать его и накормить. Наевшись хлеба и мяса, он просиял, приосанился и, когда разбойники предложили ему идти с ними, согласился без колебаний. Торговец так и не появился, и бандиты вернулись с самым странным трофеем, какой можно добыть в пуне…

Пропел петух, возвещая зарю, и рассказчик, которому пора было ехать, не успел поведать о том, что делал Валенсио в шайке.

Мы же продолжим нашу историю с того момента, когда Васкес в очередной раз приехал к другу в Руми.

Сильно тряхнув руку Доротео, Дикарь уселся на глиняном пороге.

— Часов пять шел галопом…

Лошадь дышала шумно и мерно.

Во двор выбежали Паула, Касьяна, малыши — девчушка и два мальчугана. Дети вскарабкались Дикарю на колени, а тот извлек из сумы тряпичную куклу и кулечки конфет, которые и дал им, что-то приговаривая. Потом сума перекочевала к хозяйке.

— Там материя, платки да всякие мелочи. Поделите сами, донья Паула, кому что нравится… я по тупости своей во вкусах не разбираюсь…

Женщины и дети ушли, и Доротео присел рядом с усталым приятелем. Заметив, что недоуздок валяется в галерее, Киспе заключил, что Дикарь думает остаться на ночь, иначе он не снял бы его с коня. Звали коня Дроздом, потому что он был черен, как эта птица, а еще он был — силен и благороден, горд и мускулист, с большими блестящими глазами. Доротео любил коня не меньше, чем его хозяина, и в летнее время, когда корма становились беднее, выводил его из яслей попастись. Сейчас, видя, что Дикарь не намерен заводить беседы, он поднялся ослабить подпругу* чтобы Дрозд лучше отдохнул. Вернувшись, он спросил, лишь бы что-то сказать:

— Помнишь еще судию праведного?

— До последнего слова, — отвечал бандит.

И, не дожидаясь просьбы, стал читать молитву торжественно, не слишком медля и не слишком спеша, повышая голос, где нужно, но не в ущерб смирению и благочестию.

Оба сняли сомбреро. Волосы у Васкеса прорезал косой пробор, голова у Киспе походила на густой заросший луг. Глазки у него были крошечные и прищуренные, и от полного исчезновения их спасал только живой и хитрый блеск. Толстая губа доставала до самого носа, а нос был острый и всегда к чему-то принюхивался. В общем, Доротео Киспе походил не столько на богомольца, сколько на лиса в засаде или, скорее, на медведя, ибо он был неуклюж, силен и темен. Дикарь читал:

— «Судия праведный, царь царствующих и господь господствующих, вечно царящий со отцом, сыном и снятым духом, помоги мне, избави меня и защити и в море и на суше. Избавь меня от умышляющих па меня, как избавил ты святого апостола Павла и пророка Иону вывел из чрева китова. Помоги мне, рабу твоему, во всех делах, мною начинаемых, и во всяких играх, в петушиных боях и в картах, покрывая меня святым судией праведным, творцом пресвятой троицы. Великие силы, святые мощи и молитва сия да помогут мне доставать клады, без вреда от бесов и духов, и оградят меня в сражении от пули и клинка. Да будут сломлены ножи и мечи моих врагов и пули их зачарованы, а мое оружие не знает промаха. Да падут мои враги пред ногами моими, как пали иудеи пред Иисусом Христом. Да рассыплются в прах кандалы, цепи, колодки, замки и засовы. И ты, судия праведный, иже во Иерусалиме рожденный, иже в жертву принесенный меж двух иудеев, дай, господи, чтобы преследующие меня очами не видели, языком не говорили, руками меня не удержали, ногами не догнали. Вооружи меня мечом святого Георгия, заключи во рву львином ключами святого Петра, в Ноев ковчег водвори, молоком святой девы ороси, твоей драгоценнейшею кровью окрести. Иереями, тобой рукоположенными, и тремя святыми твоими тайнами, молю тебя, господи, спутешествуй со мною да вниду я в дом мой в довольстве и радости. Судия праведный, защити меня, дева пречистая, покровом своим покрой меня, троица пресвятая, пребудь во мне вовеки. Аминь».

Сомбреро вернулись на свои места, и толстые губы Киспе расплылись в улыбке — он гордился учеником.

— Да, чтобы не забыть, — спросил Дикарь, — что значит «в ковчег водвори»?

Доротео с важностью ответил:

— Не знаю, так уж в молитве говорится.

Другие объяснения не понадобились. Конечно, это очень важные слова и силы в них великие. На минуту Васкес почтительно умолк, а затем сказал:

— Странно, что до сих пор ни разу не было случая применить молитву…

В это время чинной походкой, опираясь на толстый можжевеловый посох, к ним подошел Росендо Маки.

Показав, что ему удивительно встретить здесь Васкеса, старик похвалил гостеприимство Доротео. Мы уже видели, что престарелый алькальд знал о появлении бандита и пришел для того именно, чтобы встретиться с ним. Что же до слов о гостеприимстве, от нас не должен утаиться их истинный смысл. По правде говоря, похвалы в них было мало. Тяготы власти сообщают каждому ее служителю одинаковые или сходные черты. Впрочем, Росендо прибег здесь к любезной и почтительной манере обращения, свойственной его нации, памятуя испанскую пословицу, утверждающую (не без намека на некоторых завоевателей), что мух ловят медом, а не палкой. Алькальд присел на деревянную скамью и принялся рассеянно следить за облаками. Какой-то смутной печалью веяло от него, и пончо на нем было не красно-синее, а темное, табачного цвета.

— Что я слышал? — негромко проговорил он, как бы невзначай. — Молитва?.. Вы о какой-то молитве говорили?

Дикарь простодушно рассказал, в чем дело, и Росендо Маки неспешно приступил к предмету, приведшему его к Доротео. Разведав почву, а лучше сказать, расчистив и вспахав се, он восхвалил жизнь в согласии и добром мире с себе подобными и попытался убедить Васкеса, что лучше не ждать, когда понадобится молитва, а вести себя так, чтобы не подвергаться постоянному риску. Здесь он дал понять, что правильная жизнь должна быть честной, хотя не употребил самого этого слова. Старик умел деликатно избегать всего, что ранило бы чувства собеседника.

Васкес выслушал его с интересом и признательностью, а по лицу Киспе гуляла недобрая ухмылка.

Наступила несколько напряженная тишина. Дикарь решил в конце концов объясниться и заговорил спокойным, неторопливым, сильным голосом, ясным, как его улыбка. Этот голос звенел в мрачной тишине разбойничьего логова, пронзительно гремел «стой!», ворковал в любовные ночи и убеждал в беседе. Он был ровен и уверен, и просил ли Дикарь, требовал ли, объяснял, — казалось, что он приказывает.

— Дон Росендо, все это верно, вы говорите правильно. Но что остановит коня, закусившего удила? Обрыв? Согласен, может остановить и сила. Но сила должна быть доброй, а кто теперь добр? У кого есть хоть капля милости? Вы скажете — община? Община одинока… Закон не умеет прощать, люди тем более… Если захотите меня послушать, я вам объясню, все будет правда. Одна правда, потому что с честными людьми надо говорить прямо… Я вам расскажу, как меня простили, и я несколько лет жил по-людски, по-настоящему жил, совсем никого не обижая, и чем все это кончилось…

Дикарь говорил час, а может, и два, приправляя рассказ многочисленными подробностями, которые заняли бы у нас немало страниц. Не замалчивая важных мелочей и стараясь не искажать духа повествования, мы предпочтем все же большую лаконичность.

…Было это во времена, когда Дикарь уже давно слыл отчаянным головорезом. — А дошел он до этого потому, что человек быстро привыкает и к дурному и к хорошему. Нечего и говорить, что его искала полиция и многие люди, которые опасней полицейских. Прямо они ничего не делали, но за спиной всегда что-нибудь подстраивали. Однажды он поздно задержался в гостях в местечке Ла-Пампа, и, хотя хозяин просил его не ехать, он решил, что чему быть, того не миновать. Конь шел боязливо, настороженно, и Дикарь гадал, что бы он такое мог чуять, — лошадь ведь знает больше человека. На всякий случай Дикарь достал револьвер. Дорога сузилась между двух рядов смоквы и агавы, и вдруг он упал на землю, обливаясь кровью. Сколько он пролежал ничком на дороге, живой, но без сознания? Придя в себя, он ощупал лицо и понял, что один из его недругов, запасшись охотничьим ружьем, дождался его здесь и всадил в него пулю. Дикарь поднялся, вымочив руки в луже собственной крови, и попробовал идти. Раздувшееся лицо страшно горело, каждый шаг отдавался болью. Неподалеку он наткнулся на свою лошадь, — враг не взял ее, чтобы его не обнаружили. Лошадь узнала хозяина и пошла к нему, фыркая и испуганно прядая ушами, все еще не веря, что это дрожащее существо, скрюченное до земли, — его хозяин. Обняв коня за шею, Дикарь наконец почувствовал рядом родное существо. Но конь не мог вылечить его, ему был нужен врач, а как найти врача среди ночи, в безлюдье, в вечном одиночестве? Сперва он подумал вернуться в дом, где была вечеринка, но испугался, что там окажется и напавший на него бандит, который уж не упустит случая добить его; и, подтолкнув коня к придорожному камню, Дикарь кое-как влез на него. Чтобы не упасть, пришлось обеими руками вцепиться в луку седла. Конь, по кличке «Уголек», мягко пошел по тропе. Это был добрый жеребец вороной масти, чистокровный и выносливый. Конечно, он был хуже Дрозда, но дело свое знал, а ведь и в коне ценнее всего добрая воля. Дорога тянулась-тянулась, рассвет не занимался, а Дикарь думал: «Кто мне поможет? Вот и конец пришел. Теперь я знаю, каково быть одному». У него были две женщины, но они жили в одном, а то и двух днях пути, и доехать к ним он не успел бы. Лицо болело все больше. И снова мысль о смерти посетила его. Негодяй, который в пего стрелял, мог и отравить пулю, подлецы так делают. Он все ехал, думая о своей беде и не зная, как быть. Лошадь дошла до развилки и остановилась. Одна дорога вела в горы, другая мягко спускалась вниз к городу Кахабамба. По давней привычке Уголек поворачивал здесь вверх, однако сейчас остановился, и Дикарь подивился его разуму. Должно быть, в глубине предгорий ждет гибель, а если спуститься в город… И ему припомнилось, что там живет одна сеньорита, он ее видел в доме, куда привозил дрова на продажу в очень давние времена. Она была светлая, тоненькая и, как говорили, добрая. Он еще помнил ее имя: Элена Линч. Ходили слухи, будто она уже замужем. Возможно, за эти несколько лет Элена переменилась. Прежде она очень жалела бедных. Но кто знает, кто знает… Надо идти на риск. Он ехал дальше. Светало, на деревьях запели птицы. Показался город, омытый утренней свежестью, и он въехал в него. Улицы были еще пусты. Он нашел большой дом с резной дверью, спешился и повалился наземь, но, собрав последние силы, сумел постучать кулаком в дверь, чувствуя, как его стук наполняет прихожую, несется по коридорам среди столетних стен. Вышла служанка, увидев его, она вскрикнула и убежала. Какое, наверное, страшное у него лицо: все в крови, распухло… Потом вышла сама сеньора Элена, и он прохрипел: «Хозяйка, я попал в беду… Будьте милостивы…» Сеньора послала за двумя слугами, они отвели его под руки в комнатку на заднем дворе. Один был конюх, добрый парень, позднее Дикарь подружился с ним. Нашлось место и Угольку, и Дикарь представил себе, как обрадуется его лохматая и грязная лошаденка, привыкшая набивать брюхо чем попало, сочному клеверу и соседству тонконогих, лоснящихся, ухоженных коней. В жизни всякого бедняка есть свои неожиданности. Вот и сеньора Элена взялась его лечить. Она промыла ему лицо и розовой водой, и голубой, вытащила пинцетом осколки из щеки, наложила мази на рану и после всего перевязала, приговаривая: «Что ж это люди делают? За какое же зло так стреляют друг в друга?» А он отвечал: «Человек не ведает, что творит». Видно было, что сеньора жалеет его. Уходя, она распорядилась, чтобы его положили на хорошей постели, и ему дали завтрак, которого хватило бы на двоих. Боль утихла, о нем заботились, он мог не бояться ареста или убийства и решил, что мир не так уж плох. На следующий день сеньора пришла перевязать его и спросила: «Кто же ты?» Он ответил честно, сообразив, что хитрость вызовет недоверие: «Васкес». Сеньора Элена уточнила: «Дикарь Васкес?» — «Да, хозяйка». Тут она чуть не упала в обморок, потому что была столь же впечатлительна, сколь и добра. Все же она перевязала раны и стала расспрашивать, как он попал в такую беду. И он рассказал ей, что ему пришлось пережить, стараясь, однако, умалчивать о том, что было бы совсем уж не в его пользу, ведь умолчать, когда не спрашивают, — это еще не ложь. Она слушала молча, и Дикарь боялся, как бы его тут же не вышвырнули за дверь, но она лишь сказала: «Вот приедет Теодоро, и посмотрим, не сможет ли он тебе чем-нибудь помочь». Прибытия хозяина ожидали со дня на день. Дон Теодоро Алегрия славился во всей округе как человек сильного и благородного нрава. В день его именин ему несли подарки и друзья, и близкие, и родичи, собирались два оркестра, и праздник не кончался дней пятнадцать. О нем рассказывали много хорошего. Меж тем раненый поправлялся, и дети сеньоры Элены навещали его, а он развлекал их, рассказывая о пумах, лисах и кондорах. Наконец, в один прекрасный день, точнее, в один субботний вечер, приехал дои Теодоро. На громкий стук копыт радостно выбежала жена и дети. «Приехал, приехал хозяин», — делились вестью домочадцы. Впервые в жизни Дикарь забеспокоился, ожидая решения другого мужчины. Когда слуги проходили мимо его комнаты, он подзывал их, чтобы расспросить о том, что сказал хозяин. После ужина, ближе к ночи, конюх, паренек по имени Эмилио, пришел к нему с новостями. Сеньора Элена начала за столом разговор о Дикаре, дети закричали: «Он видел пуму ростом с осла», — и дон Теодоро расхохотался. Сеньора сказала: «Он скорее несчастный, чем плохой человек», — а хозяин, улыбнувшись, ответил: «Вот мы посмотрим, у кого из нас больше силы в руках». Потом стал расспрашивать детей о пуме и много смеялся, слушая их сбивчивый рассказ. На следующий день рано утром дон Теодоро с сеньорой Эленой появился в комнате больного и крикнул то ли всерьез, то ли в шутку: «А ну-ка, покажите мне этого свирепого злодея!» Он был высокий и плотный, не очень смуглый, испанского типа, с большими черными глазами и пышными усами, одетый в свой любимый костюм для верховой езды. «Он здесь, — отвечал Дикарь, не лазивший за словом в карман. — Здесь он и жив, благодаря доброй хозяйке». — «Иди, Элена, — попросил тогда дон Теодоро, — нам нужно поговорить». Сеньора ушла, и двое мужчин остались одни, глядя друг на друга. Как всегда и любезно и властно дон Теодоро спросил Дикаря о причине его рискованных подвигов, предупредив, между прочим, чтобы тот говорил правду, если не хочет нажить неприятностей, потому что выдумкам здесь не верят. Дикарь обещал рассказать правдиво и по порядку все, что с ним случилось. «Хозяин, — спросил он затем, — жива ли ваша матушка?» Теодоро кивнул, и Дикарь приступил к рассказу. А дело было так. Умер его отец, и он остался на попечении матери, которая жила в маленьком домишке на окраине Ла-Пампы. Рядом с домом у них был один небольшой участок под пшеницей и другой под маисом. От земли было мало проку, и, чтобы прокормить мать, Дикарю приходилось прирабатывать, собирая дрова в горах и таская их для продажи в Кахабамбу (где он случайно и познакомился с сеньорой Эленой) или подряжаясь на всевозможные работы. Одно время он даже собирал сухой коровий помет для черепичного мастера, который обжигал на нем черепицу. Потом он нанялся помощником к торговцу скотом, перегонявшему овечьи отары, научился этому ремеслу и сам стал покупать и продавать овец. Отправляясь с очередной отарой, он уходил из дому на две недели, а то и на месяц. У них был сосед, которого звали Малакиас, большой негодяй, а у соседа был бык, тоже негодяй изрядный. Бык этот пролезал через изгороди, топтал их пшеницу и маис, а дон Малакиас, человек богатый и независимый, даже не притворялся, что сожалеет об этом. Когда Дикаря нс было, матери приходилось гонять этого быка, чтобы он не потравил все посевы. Так было и в тот раз. Только тогда бык пришел вместе с другими, сломал калитку, и за одну ночь они потоптали всю пшеницу. Когда рассвело, дон Малакиас вел себя так, словно ничего особенного не случилось. «Вы мне заплатите, дон Малакиас, — сказала ему мать. — Почему вы не переведете свой скот в другое место? У вас столько земли, что вам стоит! Мой бедный сын даже упряжку у чужих берет, а ваши быки совсем нас разоряют». Но дон Малакиас ее не пожалел, да еще и оскорбил и ударил по щеке. «Не тебе, потаскухе, меня учить!» — крикнул он. Сын вернулся довольный, как никогда, потому что накопил уже двести солей и мог теперь купить больше овец и больше заработать. Когда он увидел, что поле потоптано, мать сказала: «Не знаю, как было дело: то ли это скот дона Малакиаса, то ли другого соседа». Она ведь была ему матерью и предпочитала снести унижение, лишь бы его уберечь. «Ничего, — сказал он ей, — я раздобуду денег на хорошую изгородь и привезу из города колючую проволоку». Время шло, а он ни о чем и не подозревал. А потом они нанялись молоть пшеницу, и там была одна девушка, которую он когда-то отверг за болтливый язык. Нет существа злее, чем женщина, когда она хочет отомстить. «Одни на своем поле жнут, а другие нет, — сказала она, слегка подвыпив, — и те, кто не жнет, трусы. Они терпят, когда их мать оскорбляют». Дикарь сперва не обратил внимания, по, заметив, что все на него смотрят, подошел к одному парню, который был ему другом, и спросил: «В чем дело? Если ты мне друг, скажи». Тому пришлось сказать. После этого Дикарь уже ничего не видел и не слышал. У него даже в груди заболело. По дороге домой мать спросила: «Что с тобой, сынок, чего ты забеспокоился?»— «Выпил много», — ответил он, и мать встревожилась. Они вошли было в дом, но Дикарь тут же вышел, пообещав скоро вернуться. Доп Малакиас стоял под навесом; увидев соседа, он сразу все попил по его лицу и бросился бежать, крича: «Где мой револьвер?» Дикарь догнал его и схватил за шиворот: «Ты думал, я боюсь? Я не знал ничего». В бычьей груди застрял его нож. Мать потом сильно плакала: «Ох, беда… уж лучше бы ты забыл обо мне!»

Так он стал преступником, но, бог свидетель, никогда прежде не помышлял об убийстве. У него было доброе сердце, он хотел жить в мире со всеми. Однако в жизни у каждого человека бывает злая полоса, и некоторые переходят ее, как переходят вброд реку. Все зависит от брода, то есть от судьбы. Дикарь скрывался, а хуже этого и не бывает. Многие, узнав, что он убийца, искали с ним ссоры, чтобы себя показать. Он все больше привыкал к злу, ни в ком не встречая защиты и помощи. Когда же люди перестали искать с ним ссоры из-за пустяков, с него потребовали по старым счетам, и он совсем запутался…

Поскольку дон Теодоро не спрашивал ни о чем особенном, Дикарь опять подумал, что умолчание не ложь, и в заключение сказал: «Вы уж меня пожалейте. Сами видите, все из-за матери. Осмелюсь спросить вас, хозяин, как бы вы поступили?» Дон Теодоро задумался: «Не знаю, не знаю, как бы я поступил…» Теперь настал его черед, а он умел говорить с людьми. Сдвинув набок сомбреро из пальмовых листьев, он озабоченно почесал макушку и сказал и добродушно, и все ж с досадой: «Черт тебя подери, парень! Поставил ты меня в трудное положение… По семейной традиции, всякий входящий в этот дом — нам гость. А у Элены еще и доброе сердце. Помощь мы тебе уже оказали, теперь я должен был бы тебя отослать и совесть моя осталась бы спокойной… но тут дело сложней — ты просишь у меня покровительства… С одной стороны, люди скажут, что я укрываю преступника, но с другой — я себе говорю: если прогнать его, он и дальше будет катиться вниз, а кто знает, может, он был бы способен исправиться. Вот я и мучаюсь…» Дикарь перебил его: «Своей матерью, которая умерла с горя, клянусь вам, что не подведу вас». Дон Теодоро подумал еще немного и снова, поправив сомбреро, сказал: «Надеюсь. С этого дня ты у меня на службе. Элена даст тебе костюм с жилетом и пончо. Хорошо если для начала ты выбросишь эти черные тряпки…» Дикарь по-поблагодарил его, и дон Теодоро ушел, распорядившись напоследок: «Завтра едем в Туко. Благодарить меня нужно не словами, а делами». Туко — это завод в долине Кондебамбы, где из сахарного тростника варили паточный сахар. Отправились, стало быть, туда. Когда проезжали через Ла-Пампу, городок очень многолюдный, народ сходился, приветствуя дона Теодоро, а он отвечал, гарцуя на своем арабском скакуне: «До встречи, друзья», «До встречи, кум!». Приятно было сопровождать человека, столь ловкого в седле и столь уважаемого всеми.

Когда Дикарь расспрашивал о нем в Туко, рабочие отвечали: «Рука у него твердая, но он всегда поступает по правде», — и все любили его, потому что для бедняка главное — справедливость, хотя бы и суровая. Скоро Дикарь заметил, что дон Теодоро распоряжается не только в Туко. Его слушаются в городе и во всей провинции. Кто мог поспорить с ним? Он был молод и влиятелен, прочно держал все в руках. Дикарь гордился своим хозяином и, подобно многим, готов был ради пего на смерть. Когда кто-нибудь из властей в Кахабамбе — супрефект или судья — совершал несправедливость, народ шел просить у дона Теодора защиты, и он брал злоупотребившего властью человека, сажал па осла и под музыку вывозил за город. Изгнанный уже не возвращался. Дон Теодоро объяснял: «Если мы пожалуемся в столицу, па нас не обратят внимания. В Лиме плюют па провинцию и посылают нам бог знает кого. Значит, и нам остается наплевать на них». Проходили годы, Дикарь вел себя примерно, и дон Теодоро оказывал ему покровительство. Никто не осмелился бы арестовать его в Туко или в доме хозяина. Но все на свете рано пли поздно становится известным, и, вызвав его однажды, дон Теодоро сказал: «Узнал я о некоторых твоих прежних подвигах. Рассказывая мне свою жизнь, ты осмотрительно скрыл их. Надо бы тебя выгнать. Но я знаю: ты не обманывал меня и при первой возможности действительно хотел исправиться… В общем, я тебя прощаю». — «Так оно и есть, хозяин, именно в этом все дело», — взволнованно сказал Дикарь. Проходили годы… Дикарь привязался к дону Теодоро, и немало случилось с ними за это время. Однажды в феврале река Копдебамба разлилась на пол-лиги, а там, где был брод, — на лигу и более. Переходить брод хозяин умел, но Дикарь переходил еще лучше, особенно почыо. Дело было в субботу, в канун имении сеньоры Элены. Дон Теодоро завозился с делами, потому что подошел двухнедельный расчет и надо было оплатить счета и выдать деньги пеонам. Когда он все закончил, уже стемнело, и неверная лупа, похожая на желтый ломтик апельсина, силилась осветить землю, выплывая из-за туч, тяжко нависавших в зимнем небе. «Пошли, Дикарь, — сказал хозяин, — посмотрим, какие мы мужчины». — «Пошли, хозяин», — отвечал Дикарь. Оседлали лучших коней. По дороге к реке, которая была в двух лигах, дон Теодоро радовался: «В такую погоду Элена ждет меня лишь завтра. А мы ее удивим — явимся к именинам». Чтобы не поддаваться унынию, Дикарь согласился, однако про себя подумал, что они еще не подъехали к реке, а уже то и дело попадают в глубокую воду. Добравшись до реки, они обнаружили, что подмытый стремниной берег стал глубоким обрывом. Тогда в поисках брода они поехали вверх по течению. Но брода не было, и везде казалось очень глубоко. Наконец берег стал пологим, и они вошли в воду. Более опытный Дикарь двигался впереди. Копыта тонули в иле, дно уходило. Вдруг они попали в большую промоину, и лошади по грудь опустились в бурлящую воду. «А здесь глубоко, Дикарь!» — «Глубоко, хозяин!» Однако о возвращении не было сказано ни слова. Рассекая грудью стремительный поток, кони шли вперед, потому что если в глубокой воде повернуть лошадь, она может поскользнуться, и ее легко унесет. Нет ничего хуже, чем слабый, пугливый конь, рано или поздно его непременно собьет. Черная, журчащая вода то зыбилась, то успокаивалась. Путник, склонный к головокружениям, должен смотреть в небо или вдаль, пока другой, более опытный, ведет в поводу его лошадь. Иначе все поплывет у него перед глазами, начнется рвота и он свалится с седла на середине реки. Наши путники были люди крепкие, они смело смотрели на воду, на ее яростный поток.

Всякая видимость может быть обманчива, так и с рекой. Где всего стремительнее течение и выше волны, там порою меньше глубина и легче пройти, а волны — потому что крутые камни близко. А в спокойном месте, где вода тихая, там самая глубина. Зимой Копдебамба разбухает и все вокруг заливает водою, а в низовье она угрожающе ветвится на протоки, извивы, рукава, изобилующие ямами и омутами. То конь ступает по щиколотку в воде, то — глядишь — уйдет с головой и всадник. Опасно переходить реку в это время. Здесь нужен верный копь, опытный глаз и твердый дух.

Вот всадники пересекли стремнину и выбрались на более мелкое место. Вода доходила теперь лишь до стремян. По всей ширине реки, отовсюду, куда достигал взгляд, слышался ровный и непрестанный ропот, словно кто-то укорял их или предостерегал. Луна немножко рассветилась, и Дикарь увидел брод. Вода там была неглубокая, и всадники направились вниз, чтобы обогнуть рукава и заводи, видневшиеся впереди. Они долго ехали вдоль стены нанесенных рекою камней, потом повернули, воды снова прибавилось, и кони высоко подняли морды, чтобы не захлебнуться. Ноги у всадников промокли, холодная вода щипала тело. «Эй, не спотыкайся!»— кричали люди измученным коням, и те шли осторожней, нащупывая дно и боязливо фыркая. Порой река вздымалась, вспухала, росла, — по-видимому, где-то шел дождь. Если течением понесет бревна, гибели не миновать. «Ровней, ровней держись!» — хрипло кричали всадники во тьме. Снова стало мельче. Так они шли, то вверх, то вниз по течению, огибали самые опасные места пли брали их приступом, если обогнуть не удавалось. Они перешли уже половину реки, когда поняли, что здесь всего опаснее, ибо высокие отмели из песка и камней то и дело сменялись глубокими ямами. Луна снова едва светила из-за рваных облаков, и видно было плохо. Дикарь ехал вдоль отмели, вглядываясь в воду, и вдруг его резко тряхнуло — песок ополз, и конь вместе с всадником погрузился в реку. Лошадь забила ногами, пытаясь поплыть; чтоб ей было легче, Дикарь отпустил поводья, и обоих понесло течением. Хозяин ехал вслед за Дикарем и вдруг увидел, что теперь придется справляться одному. Когда Дикарь и его конь исчезли, он стал звать и кричать: «Дикарь, Дика-а-арь!» — думая, что тот выплывет ниже, но ему отвечал лишь рокот усилившихся волн. Хозяин умел и сам переходить реки и повернул выше по течению, держась поближе к середине, чтобы под ним не оползла отмель. Конь его был неспокоен и то и дело норовил свернуть туда, где исчез вожатый. Повыше течение стало мягче и русло шире; а там, где накрыло водой Дикаря, было очень узко и поток набирал силу. Дои Теодоро увидел это, когда выглянула луна. Река не так страшна при лунном свете: она становится яснее и волны не такие черные. Одинокий всадник медленно и осторожно въехал в опасное место. Смелый конь сопел, пугался, и приходилось поминутно натягивать узду, чтобы он не оступился и не упал в яму. Внезапно — так всегда бывает, когда переходишь реку, — они очутились на берегу, оставалось миновать лишь узкую полосу мелкой, сверкающей воды. Конь миновал ее. И что же тогда сделал хозяин? Дикарь никогда об этом не забывал и очень гордился. Хозяин поскакал вдоль берега, вниз по течению, громко крича: «Дикарь, Дика-арь!» Земля тут была ровная, горы начинались подальше, и крик его замирал без эха, лишь темная река непрестанно рокотала в ответ. Дон Теодоро вынул спички, которые предусмотрительно положил в самый верхний карман, разложил костер, высушил одежду, подседельник и дал отдохнуть коню. А едва рассвело, оседлал его снова и снова двинулся к устью, громко крича и не теряя надежды. Ответа все не было, и он подумал: «Хоть бы труп найти и похоронить!» И представьте себе — вспоминая о разбойнике, он плакал. Разбойник же, оказавшись в воде, схватился за шею коня и почувствовал, что дна под ним нет: плыть коню было легко, но он боялся и не давал управлять собою. Дикарь тянул его в сторону, пытаясь вывести из бурной стремнины, но конь плыл по течению, по самой середине реки, не помышляя о том, что его может сбить поток. Дикарь приказывал ему, но он не слушался и плыл как одержимый. Их отнесло далеко вниз. Снова выглянула лупа, и Дикарь понадеялся, что конь увидит деревья и свернет к ним. Но тот ничего не видел, он словно взбесился. Дикарь подумывал о том, не сбросить ли пончо, не спрыгнуть ли в воду и не поплыть ли, но не решался: «Коня еще не стоит бросать, он еще ничего…» А их все несло вниз, и конь уже еле плыл. Вдруг река круто повернула влево, и вся масса воды ударила в правый берег. Туда и вынесло Дикаря с конем, словно два бревна. Когда тонешь, спасение всегда неожиданно. Дикарь соскочил на землю, держа поводья, а конь, повинуясь ему, нерешительно и боязливо остановился. «Снова ты убежал от смерти!» — подумал Дикарь, сел на камень и, пока конь приходил в себя, стал размышлять о хозяине. Может, он утонул, труп выплывет подальше, а он его не увидит в черной воде. Впрочем, коня не заметить трудно. А может, именно конь и выбрался на берег или оба невредимы и хозяин двинулся дальше, решив, что Дикарь утонул. Рассвело; никого не было видно, лишь вода да редкие деревья вдоль берега. Немного пониже был омут, и его, Дикаря, непременно бы туда затянуло. Да, вот она, судьба… Дикарь все думал о том, где же хозяин. Что с ним? Что же с ним случилось? Он стал медленно поправлять седло и вдруг услышал: «Э-эй! Э-эй!» Вскоре голос приблизился, возник совсем рядом — это был его голос! И тут же дон Теодоро появился на том берегу. Тогда закричал и Дикарь, хозяин его увидел, они замахали друг другу шляпами и пошли вдоль реки, туда, где она сворачивала вправо и где был хороший брод. Были тут и глубокие места, по днем — другое дело, идти нетрудно. Дикарь пересек реку верхом на приободрившемся коне. Они с хозяином сошлись, рассказали о своих бедах, подкрепились сладкими плодами сапоте, росшими там, и вместе двинулись дальше. Позади осталась черная, мутная, широкая река, коварные воды которой скрывали от добрых людей страшные пучины. Но они одолели ее мужественно и ловко; страдание и радость еще больше сблизили их…

Время шло. Как-то в Кахабамбе хозяин позвал Дикаря при друзьях и сказал: «Я должен Луису Рабинесу, и деньги повезешь ты. Он у себя в поместье». И дал ему две тысячи солей, монета в монету. Дикарь ссыпал их в суму, оседлал коня и поехал.

Ехал он день, а на другой день вернулся. Хозяин встретил его как ни в чем не бывало, ничего не сказал, словно и не сомневался в нем. Слуги донесли ему потом, что друзья говорили хозяину: «Что же ты делаешь? Он сбежит с деньгами». А дон Теодоро отвечал: «Он стал честным человеком». Ночью, у себя, один, Дикарь плакал от радости, что в него поверили. Поверили в его честность, и он вернул себе честь. В довершение всего его полюбила Гумерсипда, славная девушка, дочь одного пеона из Туко, и жизнь стала совсем хорошей.

Однажды он собрался съездить к себе, но хозяин предостерег: «Думаешь, они простили? Подожди-ка еще. Люди не любят, когда падший поднимется и становится лучше их. Не показывайся там, помни — черно сердце человеческое». Дикарь подумал, что хозяин не пускает его из корысти, чтоб он на пего работал, и стал было меньше почитать его. «Ладно, я вам долг отработаю», — сказал он и остался еще на несколько лет. Но не надо поддаваться первому порыву, жизнь все равно научит тебя, если сам не учишься.

За эти несколько лет произошло немало, и Дикарь забыл, что он остался с досады. Особенно запомнилось ему, как они захватили Маркабаль, поместье родителей доньи Элены. В результате каких-то темных дел оно попало к плохому человеку, и тот распоряжался там и охранял его с оружием. Настоящие владельцы хотели подать в суд, но дон Теодоро сказал: «В суд? Да дело па двадцать лет затянется! Я сам возьму землю». На боевого петуха всегда боевой петух найдется — дон Теодоро тоже вооружил людей, целых пятнадцать человек, да каких бравых! Ну, отправились они, а незаконный владелец узнал и выставил дозорных.

Начиная от местечка Касагуате цепью стояли индейцы; завидев противника, первый должен был тут же сообщить другому, тот — следующему, и так до самого поместья. Незаконный владелец Маркабаля надеялся, что, зная заранее о продвижении врага, он отобьет любую атаку. Но он не учел того, что индейцы любили дона Теодоро. Первый же индеец, завидев его, никуда не побежал, а приблизился к нему, снял шляпу и поклонился. «Добрый день, хозяин», — сказал он. А дон Теодоро спросил: «Что тут делаешь?» Так все обнаружилось, и индеец присоединился к ним. То же самое было и со всеми другими. Некоторые из них говорили: «Ой, хозяин, спасите нас от мучителя!» — и рассказывали о злых обидах, которые они претерпели от вооруженных слуг. Хозяин утешал их и говорил своим: «Его история подвела. Он возомнил себя потомком инков, потому и цепь поставил!» В старые времена инки цепью ставили дозорных. Между тем отряд дона Теодоро двигался вперед, и к нему уже присоединились восемь таких дозорных. Одолели крутой склон, и за лигу до поместья им повстречался девятый. Хозяин хорошо знал эти места и потому сказал: «Удивим его на славу — поедем через перевал Кандо». Вскоре они добрались до перевала, где росли желтые цветы кандо, и увидели совсем рядом большие строения. Все было тихо, но им подумалось, не ждет ли их засада. Тогда хозяин сказал: «Поскачем быстрее, нападем на них». И они понеслись, словно вихрь, так что часовой, сидевший у входа в господский дом, не успел выстрелить в дона Теодоро. Тут подоспел Дикарь, огрел часового прикладом по загривку, он и свалился. А боя так и не было. Дом стоял пустой, и они прошли по комнатам, никого не обнаружив. В кухне все прояснилось. Индианки, стряпавшие там, рассказали, что незаконные хозяева, ни о чем не тревожась, пошли купаться в лощину неподалеку. Они даже ружей не взяли, все двадцать оставили и поручили одному-единственному индейцу кликнуть их, если что. Дон Теодоро приказал взять ружья — они лежали в какой-то комнате, — а потом сказал: «Пойдемте, ребята, повеселимся». Они пошли к лощине и увидели издали врагов. Их можно было окружить и они бы сдались, но хозяин решил иначе. Враги плескались в озерке, ныряли и радовались жизни. Дон Теодоро приказал своим: «Два выстрела в воздух, ребята». Пятнадцать человек дважды выстрелили в воздух, купальщики страшно испугались. Они схватили одежду и, не одеваясь, голые, кинулись в поле. Местные индейцы вышли на выстрелы из своих хижин. А дон Теодоро снова приказал, хотя люди его хохотали до упаду: «Стреляйте!» Враги побежали что есть сил, укрылись в кустах, оделись и понеслись дальше. Через полчаса уже не было видно ни одного. В поместье оглушенный страж, уже приходивший в себя благодаря усердию служанок, решил, что сейчас его совсем убьют. «Думаешь, я вроде твоего хозяина? — спросил дон Теодоро и, не давши опомниться, прибавил: — Иди, иди-ка скорей, скажи этому псу Карлосу Эстебану, что я его из жалости помиловал». Такой уж он был, дон Теодоро. Еще помнил Дикарь, что индианки зажарили двадцать кур, чтобы угостить хозяина с его людьми, а запивали этих кур добрым писко. Да, хорошая была жизнь.

А время шло; хозяин продал Туко, откупил поместье Маркабаль у родителей жены. Тогда Дикарь снова попросился отпустить его в родные места, и хозяин ответил: «Езжай, но помни мои слова». Однако все обошлось. Даже родни дона Малакиаса в селении не оказалось. Правда, домик развалился, но Дикарь и Гумерсинда не пожалели сил, все починили, выпололи и взрыхлили слежавшуюся землю. А в это время из Кахабамбы приехали к дону Теодоро и предложили ему выставить свою кандидатуру от провинции в сенат. Никто не стал ее оспаривать, и хозяин отправился в Лиму. Дикарь горевал, ему стало очень одиноко и даже показалось, что за ним смотрят и выслеживают его. Так оно и было. Как-то под вечер, когда он окапывал маис, один прохожий остановился у самой ограды и выстрелил. Дикарь упал и притворился мертвым, а сам схватился за револьвер. Враг, не спуская с него глаз, толкнул калитку и пошел к нему. Дикарь лежал тихо, зная, что любое движение будет стоить ему жизни, Но врагу еще надо было миновать широкую канаву, и когда он отвел взгляд и примерился, как ему прыгать, Дикарь мигом выхватил револьвер и выстрелил. Незнакомец упал в канаву с простреленной грудью. Все случилось мгновенно, а после уж сбежались соседи и подошли проезжавшие мимо погонщики. Гумерсинда не знала, что и делать. «Знаешь его? — спрашивал народ. — Кто это? За что убил-то?» И Дикарь рассказал, как все было, и добавил, что совсем не знает этого человека. Он и впрямь никогда не видел его или не помнил. Однако соседи заговорили: «Мало ли что он скажет, надо бы проверить». — «Дона Малакиаса кто убил, а?» — «И жил он дурно, пока дон Теодоро не пригрел». — «А дон Теодоро уехал, он и за прежнее». — «Как бы нас не поубивал». — «Скажем-ка судье». Гумерсинда зарыдала, заплакал и сын, хотя и не понимал, в чем дело. Дикарь убил человека, защищаясь, да что с того? Прощать его и не думали. Прав был хозяин, прав. А где он, хозяин? И, увидев, что здесь ему несдобровать, Дикарь обнял своих, пообещал вернуться и уехал. Через полгода он вернулся и никого не застал. Один пеон из Туко рассказал ему, что Гумерсинду увели больную в тюрьму, а ночью жандармы се изнасиловали и еще заразили дурной болезнью. Приехал ее отец, она ему рассказала обо всем и очень плакала, бедняжка. Отец вернулся в Туко и все повторял: «Говорил я, нечего с бандитом связываться». Гумерсинда вскоре вышла из тюрьмы, судья ее взял в кухарки, и она пошла, — очень уж было худо, да и некуда деться. Значит, сейчас она кухаркой у судьи. Если бы пума изгрызла Дикарю сердце, ему бы легче было. С неповинной Гумерсиндой такое натворили, что же сделают с ним? Нет в мире правды, одно зло. И стал он таким вот, как есть…

Васкес кончил свой рассказ, Касьяна с Паулой вышли из дому, и еще подсели Порфирпо Медрано и молодой Калисто Паукар, и другие индейцы останавливались около него. Все слушали, затаив дыхание.

— Стал я разбойничать, — сказал Дикарь, — и встретился мне один из банды, промышлявшей в Гальяйянской пуне. Пошел я с ним, многое поразузнал… Слава богу, сбежал потом, а банда, говорят, погибла нехорошей смертью.

Время шло незаметно, и краски заката расцветили западный край неба. Мимо проезжал верхом, направляясь в пуну, губернатор Сенобио Гарсиа, с тремя людьми, все с карабинами. Гарсиа заметил Дикаря, поздоровался с Росендо, но не остановился — то ли не посмел взять при всех разбойника, то ли просто опешил. Васкес положил руку на револьвер и глядел им вслед, пока они не скрылись далеко за пригорком, а потом снова заговорил, прямо глядя на алькальда:

— Что вы хотите от меня, дон Росендо? Чтобы я вернулся к хозяину? Он уже у себя дома, такой депутат долго не продержится, его не переизбрали, своих выставили. Да как к нему пойти? Теперь все иначе. Тогда я был еще ничего, а сейчас и впрямь дикарь… Если камень вниз покатился, ему все равно разбиться или на лету, пли на самом дне. Так и я все качусь ко дну, к могиле… Что поделаешь!

Росендо Маки озабоченно постукивал о сандалию можжевеловой палкой. Наконец он сказал:

— Я вот что надумал: сам знаешь, мы тебя всегда примем. Брось эту жизнь — попробуй, а? Стал бы на земле работать. Оно конечно, взять тебя непросто, у нас тут судьи есть, дело тонкое. Узнают — обвинят нас, что преступников укрываем.

Дикарь невесело улыбнулся, сверкнув зубами, и посмотрел на Касьяну. У дверей стояла хорошая женщина, хоть и не первой молодости, сильная, добрая, молчаливая и печальная, как пуна. Больше он не сможет к ней приехать. С каждым днем опасность нарастала. Но он ведь сам хотел поговорить с Росендо…

— О судье я и думал с вами побеседовать. Дело нечистое, как друг скажу, нечистое дело… Вы уж не спрашивайте, откуда я знаю, только дон Аменабар снюхался с этим псом Сенобио, который тут проехал, и с Волшебником-гадюкой… Все сговариваются, шушукаются, верьте слову: дело нечисто. Куда он, по-вашему, направился? Зачем ему люди и оружие? Раньше он один ездил. Останется в Умае, это точно… Что ж за дружба такая? Я-то знаю, только не спрашивайте откуда, дон Росендо. Вы говорите, чтоб я работал в поле, а скоро вам самим негде будет работать…

Росендо Маки старался держаться достойно и важно. Доротео поглядывал на друга, как бы говоря: «Он уж все признает!» Касьяна с болью думала об отъезде мужа. Остальные не все понимали, подозревая, что разбойник знает немало страшных тайн.

Стемнело, на галерее зажгли свечу, а люди ничего не могли решить. Доротео спросил друга, останется ли он, как быть с конем? И тот ответил:

— Думал остаться, да карабина не взял, а тут, не приведи господь, явится Сенобио со своими подручными и нападут на меня, когда я сплю. Так что уж поеду…

Дикарь проверил, заряжен ли револьвер, поправил седло и уехал. Вскоре он растворился во мраке.

V. Маис и пшеница

Росендо Маки все раздумывал над словами Васкеса. Не утаил ли он чего и теперь? Слова его не шутка, их надо обдумать раза два, а то и пять. Значит, вечером соберем совет. Четыре головы ему помогут, и он переложит хоть часть своей тяготы на старые плечи рехидоров.

Он жевал пшеничные зерна, жевал маис и думал. Хуанача заговаривала с ним, спрашивала о чем-то резким голосом, он кивал или мотал головой и не отвечал ни слова. Ансельмо не нарушал его молчания, а Хуаначин муж, Себастьян Пома, который и сам был неговорлив, после обеда, по велению алькальда, отправился звонить в колокол. Свечка тем временем набивала брюхо вкусными объедками.

Бом-м! Бом-м! Бом-м! Бом-м! — колокол четко и раздельно ударил ровно четырежды, и звон его, наполнив долину, отдался в холмах и долго замирал во тьме. Люди отозвались: «Совет будет», «Когда урожай собирать, договорятся», «Нет, они готовятся к тяжбе с поместьем», «Да нет», «А я так слышал», «Вон идет Медрано», «А чего он в совете? Он не здешний». И чтобы сомнений не было, колокол снова четыре раза прозвучал в ночи.

К алькальду пришли Порфирио Медрано, потом Гойо Аука, потом Клементе Яку и последним Артидоро Отеиса.

Медрано был тот самый партизан, тот синий, который остался в Руми у одной вдовы. Она умело и заботливо выхаживала его, залечила опасную рану на ноге, и он по доброте сердечной простил ей ее возраст. Вдова была намного старше его и теперь уже умерла. Он взял свое, убедил двадцатилетнюю девушку, что лучше выйти за человека старшего, который умеет позаботиться, женился и прижил с ней нескольких детей. Словом, он пустил в Руми крепкие корни, зазубренная сабля его заржавела, а со старым ружьем он теперь охотился на оленей. Несмотря на испанскую фамилию, он считал себя индейцем, да оно и ясно было по желтому, суровому лицу и любви к земле. И все ж иногда на него что-то находило, и Маки, хорошо его изучивший, понимал, что в нем есть и испанская кровь. Он напоминал Росендо любимого сына, Бенито Кастро.

О Гойо Ауке, которого мы не так давно встречали, говорить особенно нечего. Он был невелик ростом и крепок, как кремень; но если этим кремнем стрелял из пращи Росендо, удар бывал точным. Аука преданно любил алькальда и своим «верно, тайта», которое мы уже слышали, умел вовремя выразить и почтение и понимание. Силен он был не по росту и в поле всегда шел первым, причем громко сопел, чтобы его приметили. В этом и выражалось его честолюбие.

Клементе Яку был разумен и хорош собою. В соломенной шляпе с лентой, перекинув пончо через плечо, он шествовал горделиво и мерно; люди говорили: «Со временем быть ему алькальдом». Но ни он, ни время не торопились в этом неторопливом краю. Он лучше всех знал землю. «Эта годна для пшеницы, эта — для маиса», — серьезно определял он, разглядывая горстку земли у себя на ладони, и никогда не ошибался.

Артидоро Отеиса был белый, то есть — судя по фамилии и цвету кожи — происходил от испанцев. Однако отцы и деды его жили в общине и женились на индианках. Кто знает, какой испанец еще в старое время так прочно привил индианке свою кровь! Артидоро любил животных, славился силой и умел сгонять скот. Но над его тонкими губами красовались усы, как у настоящего испанца.

Эти трое тоже были женаты, иначе они бы не стали рехидорами. Были у них и дети; в общинах не всегда учитывают это при выборах, но все-таки отец семейства думает не только о себе и крепче связан с народом.

Когда рехидоры собрались, Хуанача уже перемыла посуду, и родичей алькальда видно не было. В очаге догорали поленья. Росендо усадил гостей на глиняную скамейку, угостил кокой из большого кисета и стал говорить, подбрасывая дрова в гаснущий огонь. Свет играл на желтых лицах, красил багрянцем щеки Отепсы, обрисовывал складки пончо и удлинял до потолка тульи шляп.

Росендо спокойно поведал о том, что говорил он Бисмарку Руису при рехидоре Гойо Ауке (тот подтвердил: «Верно, тайта»), о предсказаниях Наши Суро, о которых уже знали в общине, а в конце сообщил о намеках или, вернее, подозрениях Дикаря, заметив к слову, что звал его в Руми. В завершение длинного рассказа, во время которого сгорело не одно полено, он сказал, что есть у него и свои соображения о каждом из дел, но ему бы хотелось послушать рехидоров. Ведь речь идет не о чем-нибудь, а о судьбе общины.

Рехидоры помолчали с минуту, и Порфприо Медрано уверенно начал:

— Все мы знаем этих начальников. Как говорится, цап — и слопал! Жаль, на чужой беде не научишься… От них, от ученых, всего жди. Я-то их навидался… Дед мой как-то тоже судился, землю ему оттягали, а воду — нет. А что без воды делать? Пришлось и землю за бесценок продать. Отец уже в аренду землю брал, еле перебивался… Если этот ваш Бисмар пьет и с бабой путается, дело плохо. А Наша… что ж… она много чего напророчила… Одно, правда, вышло, другое — нет… Так уж всегда с прорицаниями. Вот Дикаря бы я скорей послушал. Сенобио и впрямь напакостить может… А Волшебник — вряд ли…

Заговорили и другие, вспомнили брата Наши, умнейшего человека, и Росендо заметил, справедливости ради, что и отец их врачевал и колдовал, но толку от пего не было. Бисмарка заменить? А кем же? То-то и оно! Паук — с теми, с врагами, другие и писать-то не умеют. Дикарь знает много, это правда, у него повсюду доносчики. И все ж можно ли ему верить? Не подослал ли и его Аменабар? Такое подозрение всполошило всех. Они беседовали долго, в домах уже было темно, и люди, видя огонек в окнах алькальда, говорили:

— О сборе урожая столько беседовать нечего…

Наконец совет решил назавтра послать Гойо Ауку к Бисмарку за более точными сведениями. Это было дельно. Алькальд со своей стороны пошлет Мардокео, и тот, торгуя циновками, поразведает, как там и что в поместье. А община пока что соберет побыстрее урожай. Порфирио Медрано сообщил, что чича для сборщиков готова.

— Маис убрать можно хоть завтра…

— Послезавтра, — поправил Росендо. — Оповестить не успеем…

Рехидоры разошлись, когда взошла луна. Росендо накрыл очаг старым горшком и лег спать.

Оба поля, маисовое и пшеничное, лежали рядом большой подковой, и ветер весело колыхал созревшие злаки. Спелые колосья впились в склон, словно дротики солнца, а каждый початок походил на самодовольного бородатого гринго[25]. Об этом и песенку сложили:

Там, в лесу, среди деревьев

обитает старец древний,

он с зубами и щетиной,

но не ест и не мужчина.

Видно, старец не простой,

угадайте, кто такой!

Все прекрасно знали, что это — маис, старый друг, и похожий на человека и непохожий. Его растили с таких незапамятных времен, что с ним и вправду подобало обращаться, как с человеком, а если кто в этом и усомнился — все же он растет из земли, — сомнение это не побеждало нежности.

Маргича кончила свою работу и теперь, на свободе, весело и лукаво кокетничала с Аугусто. Она знала, что никто не сравнится с ней, и никак не решалась выбрать одного из своих бесчисленных поклонников.

— Завтра маис убираем, Маргича…

— Да, Аугусто, завтра…

Она вспомнила загадку про маис и спросила, не знает ли он других загадок. В ответ Аугусто спел ей песенку, словно приколол к Маргичиной груди простой и милый сельский цветок:

До чего же хороша

маргаритка в поле,

мне дарит она одна

утешенье в горе.

До чего же хороши

глазки Маргариты,

из-за них живу без сна,

хожу, как побитый.

Но цветет во мне любовь,

как бессмертник вечный,

знай же, сизый голубок,

о тоске сердечной.

«Маргаритой» Маргичу не называли, но она все поняла. Да, Аугусто умел угодить даме… Он пел своей Марте, Маргиче, Маргарите, как истинный трубадур. Маргаритка цвела ему в утешение, а Маргарита лишала его покоя, и все же он хотел, чтобы и она цвела вечно…

Они сели на каменную ограду и смотрели на маис. Маргича очень растрогалась, но не обняла его — вдруг ей показалось, что она любит Деметрио. Аугусто взял ее за руку, она вскрикнула от страха и радости и побежала домой. А он не знал, что и думать, и немного опечалился.

Гойо Аука вернулся совсем затемно. Бисмарк Руис сказал ему, что ответчики растерянны, и доказательство тому — что они не отвечают. Сенобио Гарсиа тут ни при чем, Волшебник — тем более. А в случае чего он их мигом изничтожит, ибо знает кое-что про их старые грехи.

Известия эти пошли по селению, и люди приободрились. К тому же, что ни говори, завтра — сбор урожая!

И сбор начался. Все, от мала до велика, отправились к маисовому полю. Темные лица и пестрые одежды ярко выделялись на бледном золоте зрелых початков. Утро было теплое и светлое, и казалось, что земля радуется, вырастив добрый злак.

Люди обрывали верхушку или срезали деревянным ножом, висевшим у них на запястье, потом раскрывали листья, вцеплялись в сам початок обеими руками, раскачивали и, наконец, вырывали его. Пестрые початки, сверкая на солнце, летели в полосатые мешки. Другие рвали бобы и фасоль, обвивавшиеся вокруг маиса, а третьи собирали чиклайо — большие белые бахчевые плоды, вроде арбуза. Маис относили в деревянные вместилища, называвшиеся «кауро», и укладывали початки рядком, стоймя, чтобы солнце просушило еще влажные зерна. Занятие это зовется «мукура», влажные зерна — «анота». Под напором испанского языка кечуа отступил с севера страны в пампу Кахамарки и Кальехон-де-Уаплас, но на пути его остались древние слова земледельцев, пустившие корни в самое сердце человеческое, и их нежно оберегают. Кауро был на площади, перед домом Росендо. Рядом с ним возвышались три горы: бобов, фасоли и чиклайо. Люди дивились, как быстро растут эти горы, и благословляли щедрость земли.

Урожай собирали все. Росендо, быть может, работал помедленней других, но вместе со всеми, словно он не алькальд, а простой крестьянин. Ансельмо сидел на скамье и играл на арфе. Звуки ее, и смех, и шелест сухих листьев, и треск початков сливались в радостный гимн. Несколько девушек, взяв тыквенные сосуды, отходили в сторону и наливали из больших кувшинов красную, веселящую чичу. Люди пили, и она бежала по жилам, распевая песню все того же перебродившего маиса.

Немного поодаль рехидоров сын по имени Хуан Медрано беседовал с Симоной, которую мы видели некогда в коровнике. Они уже два дня почти не расставались. Подступал жаркий вечер, и пронзительный запах земли смешивался с запахом злаков. Отделившись от сборщиков урожая, Хуан и Симона бегали и смеялись. Он притворялся, что не может ее изловить, но вдруг схватил, и они жадно взглянули друг на друга.

— А вот поцелую…

— А не поцелуешь…

Они шутили и боролись — Симона не сдавалась сразу — и все же упали на землю. Над телами шумели златобородые початки, и чистое небо сверкало, любовно склонившись над землей. Хуан, обнимавший многих девушек и в полях и в ущельях, ощутил тот неведомый призыв, который велит мужчине выбрать навсегда одну из всех.

Спускается вечер; листья маиса и темные лица людей выделяются на фоне темнеющего неба. Тень горы стала длинней, накрыла поле; работу надо кончать. Народ расходится, а на площади остаются полный доверху кауро и три высокие горы.

Арфа не умолкает, кто-то поет, всем весело. Не вникая в это умом, люди знают, что победили землю ради общего блага и победили время ради мира и труда.

Теперь нужно собрать и привести скот — чтобы коровы и овцы попаслись на жнивье, а лошадей использовать на молотьбе. Больше всего мечтает об этом Адриан Сантос, старший сын Амаро. У него четыре брата, мал мала меньше, и родители сказали ему, что он уже взрослый. И впрямь, в свои десять или двенадцать лет он хорошо держится в седле и неплохо бросает лассо. Сбор скота для него — одно удовольствие.

Человек пятьдесят индейцев, самых сильных и ловких, направились к Росендо за распоряжениями. Алькальд и рехидоры делят людей на группы, которые прочешут все вокруг, чтобы нигде не остались ни корова, ни осел, ни лошадь. Адриан расстроен — вдруг его не возьмут? А властный голос алькальда называет имена общинников:

— Кайо Сулья.

— Здесь.

— Хуан Медрано.

— Здесь.

— Амадео Ильяс.

— Здесь.

— Артемио Чауки.

— Здесь.

— Антонио Уилька.

— Здесь.

Назвав десять — пятнадцать человек, Росендо заключает:

— Пойдете на склоны Норпы.

Вот он послал людей в лощину Руми, и на гору Пеапья, и к Червяку, и в долину реки Окрос. Одни пойдут пешком, другие поедут верхами — не все умеют ездить по кручам, да и коней не хватает.

Последняя группа отправится на равнину Норпы. Путь туда нелегкий. По всей видимости, Адриан просил напрасно. Его не назвали. И вдруг Росендо говорит:

— Этот паренек, Адриан Сантос, тоже пойдет с вами.

Так вот, мимоходом, словно «этот не считается» — но в том ли дело!

— Здесь! — откликается Адриан.

Адриан обнял бы старика, но увидел, как резко тот взмахнул рукой, словно отогнал его, — и не сдвинулся с места, приучаясь к индейской невозмутимости.

Он с нетерпением ждет нужного часа, а услышав шум в соседнем загоне, выходит и видит, что вся деревня готовится к делу. Освещенные пламенем очагов, женщины стряпают пищу; мужчины седлают копей, скатывают кожаные лассо и завтракают наспех, сзывают лошадей, выкликают названия мест. Росендо и рехидоры тоже здесь, и Артидоро Отеиса, перекинув лассо через плечо, велит Адриану взять себе коня по кличке «Щеголь». Ночь светла, на небе сияет месяц.

Отеиса и Адриан пускаются в путь и, проехав немного, расстаются. Старший советует:

— У Иньяна не заблудись. Дорога идет через Уйюми. Смотри, заблудишься.

— Не заблужусь! — уверенно кричит Адриан и пускает Щеголя вскачь.

Он несется по извилистой тропе, мимо горы Пеапья. Пересекает высохший ручей, минует проход между скалами, оказывается возле холма Такуаль. Ветер треплет его пончо. Кругом слышатся голоса — индейцы перекликаются по пути. Узкие тропки совсем пожелтели в лунном свете.

Адриан едет по склону, усеянному камнями. Ему надо миновать и Большие камни — нагромождение черных скал, где совсем темно, ибо свет туда не проникает. Становится страшно; он вспоминает старые рассказы про то, как в узком темном проходе собираются бесы и призраки. Объезжать долго, другие уже в Норпе, наверное, и он, хлестнув Щеголя, несется по черному туннелю, куда порой проскальзывает слабый луч, где гулко отдастся топот копыт да слышится шум осыпающихся камешков. Вот и склон, тут светлее, но всадник все скачет, пока не вырастает перед ним отвесная круча Иньяна. Дорога огибает пропасть, сужается, идет вниз, и ехать тут надо медленно. Адриан не слезает с коня, и это представляется ему истинным подвигом. Впереди тупик. Добравшись до него, юноша понимает, что выбрал именно ту дорогу, которую Отеиса выбирать не велел. А, черт! Он поворачивает назад, пускает коня идти, куда он хочет, и тот легко находит верный путь. В горах рыдают ночные птицы. Скоро Норпа. Перед юношей возникает каменная стена, и в ней еще один проход. Там он видит следы копыт, которые разветвляются, исчезают, возникают снова, петляют, уходят вбок, — словом, меж кустов и деревьев целый лабиринт отпечатков. Но Щеголь знает дорогу, он — добрый конь. Вот зажурчал ручей, блеснула вода, стало чуть светлей, потом стемнело — это скрылась луна. А вот и заря осветила вершины дальних гор за рекою Окрос, в чужих землях. Когда вершины стали четкими, Адриан доехал до места. Вся группа была уже там, возле своих коней. Кое-кто отпустил узду, и кони мирно пасутся. Несколько лохматых псов трутся о ноги хозяев.

Адриан поздоровался, ему ответили, и никто не спросил, как это он не заблудился, и все ли время ехал верхом, и обогнул ли эти чертовы Большие камни. Но Адриан, как и подобает индейцу, сам ничего не сказал.

— Все тут? — спросил Антонио Уилька, главный в группе.

— Дамьяпа еще нет…

— Нагонит. Ну, поехали!

Вместе с Адрианом их шестнадцать всадников. Они сняли пончо, положили их на седла, и рубахи их белеют, словно утренние облака. Антонио быстро отдает приказания, кони выгибают шею, натягивая удила и рвутся с места.

— Ты, Роберто, поедешь по эту сторону Айяпаты. Увидишь Дамьяна — сразу позовешь, он тебе пособит.

— Ладно…

Роберто отпускает узду, и его гривастый конь несется вскачь. Он уже довольно далеко, и вдруг Артемио Чауки громко кричит:

— Эй, Роберто, вернись…

Роберто возвращается и резко осаживает коня.

— Не справишься ты… — говорит Артемио.

— Да справлюсь!

— Нет, у тебя ведь одна шпора, полконя вперед пойдет…

Все хохочут, первый — сам Роберто, и, подгоняемый его смехом, конь снова скачет к Айяпате, хотя дорога нелегка. Некоторые всадники даже надели поверх штанов еще одни, кожаные, чтобы кусты не искололи.

— Пошутили, и хватит, — ворчит, улыбаясь, Антонио. — Вы трое — по Шанго, вы — по Пуки о, вы — ниже, по склону, вы — вон там… Гнать будете к равнине…

Когда, прокатившись над вершинами, солнце позолотило землю Норпы, там уже собралось немалое стадо,

— Сюда… Сюда… Сюда! — кричали люди, и им вторили скалы.

Лошади здесь не пасутся, трава тут высыхает, а кактусы, колючки и палые листья едят одни коровы.

Люди сгоняли скот весь день. Коровы пытались спрятаться в лесистых ущельях, куда коню не войти, и всадникам приходилось спешиваться, стрелять из пращи или продираться вместе с псом через кустарник, чтобы выгнать какую-нибудь упрямицу. То и дело в воздух взлетали быстрые лассо и опутывали рога самых ленивых.

Вдруг на склоне Айяпаты появился медведь. Он был большой, черный; его преследовали собаки. Погонщики остановились посмотреть на охоту. Шесть лохматых псов окружили медведя, но он спокойно двигался вперед.

— Ах, ружья не взял! — посетовал кто-то. — Всегда оно так. Не возьмешь, добыча тут как тут…

Хуан Медрано вспомнил о своем старом ружье…

Медведь уходил. Собаки не решались схватить его. Одна подбежала поближе и получила смертельный удар по голове. Другие ярились все больше, прыгали, лаяли, но боялись укусить и отступали, воя от обиды. Медведь начал спускаться по острым, красным камням. Теперь можно было уйти с честью — тут уж сама природа мешает! И собаки побежали назад, а медведь исчез в кустарнике.

Люди снова принялись сгонять скот. К полудню солнце вовсю пекло спину; но коров в колючих зарослях прибавилось, и кое-кто из общинников отошел в тень скал. Оставалось еще раз прочесать напоследок влажные расщелины. Там росли чиримойо, на которых нетрудно было разыскать спелый плод и хоть немного утолить голод. Издалека доносились голоса других общинников, сгонявших ослов в ущелье. Эта работа была потяжелее.

Спускаясь по склону, несколько коров кинулись вдруг к далекому ущелью. Оттуда бы их и не вытащить; но Адриан с тремя другими всадниками устремились за ними. Юноша скакал по узкой тропке, над утесами, и камни, катившиеся из-под копыт, неслись вниз с огромной скоростью.

— Берегись!

Большой круглый камень, похожий на плод чиримойо, просвистел над головой коня, на котором ехал Кайо.

Коровы неслись все быстрее. Адриан пригнулся, колючие ветки хлестали его.

— Бе-ре-гись!

Что там, опять камни? Адриан поднял голову и увидел, что конь мчится на огромные уступы, в которых есть лишь низкий проем. Сворачивать было поздно» хотя вбок и отходила окаймленная кустами тропинка, поздно было и останавливаться, и Адриан, выбросив вперед руки, ухватился за толстую ветку и повис, как обезьяна, а конь пронесся дальше. По-мальчишески радуясь своей ловкости, Адриан осторожно сполз вниз по стволу. Потом он пошел искать коня, который остановился неподалеку.

Огромное алое солнце потухло над дальними вершинами, когда общинники собрали на равнину последних коров.

— Загоним их в проход между скалами, чтобы ночью не разбрелись, — сказал Антонио.

Так и сделали, а потом достали из котомок тыквенные плошки, солонину, муку, поставили маленькие жестянки на три камня, и во тьме, навесом покрывшей равнину, весело запылали костры. Вокруг бродили псы и лошади, а в расщелине тревожно толкались коровы, сотрясая мычанием скалы. Порой то одна, то другая прорывалась наружу, но люди замечали ее, стреляли из пращи, псы лаяли, и она возвращалась.

Общинники поели вкусной похлебки из поджаренной солонины и сушеного маиса, привезенного из дому. Были тут и ароматная жареная курица, и перченый рулет из картошки с мясом, и другие яства. А потом, сунув за щеку шарик коки и распределив дежурства, все улеглись на чепраках и пончо. Стало светлей, вышла луна. Все очень устали, и когда кто-то попросил Амадео рассказать что-нибудь, тот не ответил, ибо уже заснул…

Наутро скот погнали домой. Почти все коровы притихли и шли покорно, но несколько самых строптивых заставили с собой повозиться и чуть было не совратили остальных. Солнце уже садилось, когда, в тучах пыли, усталые общинники вошли на главную улицу. Их уже ждали у коровника, который стал заполняться пестрой, трепещущей массой. В другие помещения загоняли лошадей и ослов. Росендо и рехидоры глядели на все это с крепкой каменной стены. Народ облепил все изгороди, дети радостно кричали, а девушки смотрели не столько на скотину, сколько на бравых парней, у которых лица стали темней, а голос — тверже.

Пришли и жители Умая и Мунчи, которых позвал Росендо. Они забирали свой скот, чтобы попасти его на жнивье, дать соли, переклеймить, приручить немного. Жители Мунчи платили один соль в год за то, что их коровы паслись на общинных землях. А дон Аменабар не платил, считая, что община и так обязана пускать чужаков. Однако к себе он этого правила не относил, и когда его слуги ловили чужую скотину, они забирали ее и отдавали не меньше чем за пять солей. Росендо часто думал об этом и никак не мог понять не только с нравственной точки зрения, но и просто потому, что помещику принадлежала чуть ли не вся провинция. За скотину бедных чуки алькальд получил сто восемьдесят солей, а за помещичью — голов пятьдесят — совершенно ничего.

Порфирио Медрано, стоявший рядом с ним, заметил на этот счет:

— Богатого не исправишь, а деньги, хоть весу в них и много, к земле не тянут…

Алькальд кивнул и произнес вдобавок одну из прославивших его фраз:

— Бывает, деньги и падают, чтобы бедняку было труднее их собрать…

Когда чужой скот раздали, в стойлах, кроме рабочего скота, было всего коров тридцать, штук двенадцать кобыл и столько же ослиц. Их оставили на развод.

— Сейчас не будем продавать, — говорил Росендо. — Быки и ослы нужны для работы, а коровы и ослицы дадут хороший приплод. Может, вырастим стадо голов в сто… Из такого стада, даже если кого украдут, или кто пропадет, или угодит медведю в лапы, все же двадцать голов в год можно будет продать без ущерба. И с лошадьми то же самое. Деньги нам нужны! Скоро школу построим, а там лучших учеников дальше пошлем учиться. Пусть нас лечат, защищают, учат индейцы. Кто нам помешает? В других общинах так и делают. Я-то не доживу, состарился, а вы, рехидоры, не сдавайтесь. Это доброе дело, любой его поймет и вас поддержит.

Рехидоры с ним согласились, и Гойо Аука с особым почтением произнес:

— Верно, тайта.

Мимо, размахивая лассо, проскакал на своем гнедом Аугусто. Его эти разговоры не трогали. Он заарканил жеребца и резким рывком остановил.

В каменной ограде маисового поля открылась калитка. Скот жадно кинулся туда — попастись вволю.

Солнце стало пшеницей, пшеница — снопами. Идет жатва, сладостная жатва на буром покрове земли. Люди сняли серпы со стропил под крышей и понесли в поле; и вот они тихо и споро срезают ровные стебли, колосья дрожат и трепещут каждым усиком. Те, кто несет снопы на ток, совсем не видны под ними, а снопы мерно колышутся, словно плывут по волнам. Под прикрытием этой ноши легко и смеяться и болтать. На току гора все выше. Общинники, отхлебнув чичи, идут назад, туда, где жнецы снова и снова сокрушают стену колосьев. Но вот все скошено. Круглая золотая гора воплотила в себе то, во что верил народ, сгибаясь все эти месяцы над землей и забывая подчас призвать на помощь бога.

Молотят на другой день. Хлеб лежит на току, на окраине деревни. Общинники влезают на огромный холм пшеницы и деревянными вилами сбрасывают на глиняный утоптанный пол площадки первые колосья. Подъезжают на лошадях те, кто убирал маис, и вся община, от мала до велика, окружает ток, держась за длинную, связанную из лассо веревку, кое-где прикрепленную к колышкам, образуя живую пеструю изгородь. Молотьба начинается. Крики, перестук копыт, шуршание соломы, треск колосьев… Как и обычно во время жатвы, солнце не подвело — коснувшись горы, свет его сгущается в пламя и падает на землю, подступая к самым ногам держащих веревку. А крики все громче, солнце молотит зерно, и сердце молотит зерно, и горы его молотят. Душа радуется от работы, от шума, от пестрых красок. Чтобы хоть как-то описать здешнюю молотьбу, понадобятся слова «радужный круг». Один из всадников — тот, у кого голос позвонче, — громко и нараспев кричит: «У-а-а-й!» Другие отвечают: «Уа-ай!.. уо-ой… Уа-ай… Уо-ой… Уа-ай… Уо-ой…»

И эхо отдается в горах. Порой всадника два выходят из круга, их сменяют другие, новые. Один, уже отработав, опьяненный и радостью и чичей, смотрит не насмотрится на хлеб. Его маленький сынок подходит к нему:

— Тайта, чего они кричат?

— А это у нас так поют, — объясняет отец.

И верно — тем, кому не дано выводить трели или играть на флейте, дается раз в год вот так прокричать радостный гимн. Гимн животворящей силе земли, и дождю, и могучим рукам, и вере пахаря, и царственной помощи солнца. Гимн спорой работе, молотьбе, благодаря которой обнажается великий дар — доброе зерно. Гимн хлебу, священной человеческой пище, благородной и необходимой, как сама кровь.

Горы колосьев уже нет, кони вот-вот остановятся. Их вывели из круга, и мужчины принимаются сгребать видами солому, а женщины травяными метелками собирают все до последнего зернышка. Веревка уже упала, радуга исчезла, крики смолкли. Мрак сгущается, и печаль вот-вот придавит всех. Но тут раздались звуки арф, жужжание деревенских скрипок, пение флейт и свирелей, бой барабанов, и люди сели пировать. А позже, под звездами, при луне, начинаются пляски. Радостный ритм молотьбы повторяется в движениях танцоров, пляшущих уайно[26].

На утро стали лущить маис и веять пшеницу. Веяли долго, ветра не могли дозваться.

— Ве-етер, ве-етер, ве-те-ер! — нежно молили женщины, а мужчины призывали его особым свистом, вначале переливчатым, затем пронзительным, как звук летящей пули.

Ветер налетал порывами, вилы встряхивали легкую гору, солома улетала, а зерно сыпалось на землю. Потом, к концу работы, вилы заменили палками. Зерно сыпалось дождем. В стороне ветер складывал другую соломенную гору.

По вечерам общинники жгли солому и жарили на ней чиклайо, а потом весело болтали, откусывая от сладкого ломтя, жевали коку и слушали всякие байки. Когда очередь дошла до Амадео Ильяса, он поведал притчу о соперниках и судье. Когда-то он рассказывал ее в городе, и один сеньор признал в ней немалую мудрость. Сам он в этом не разбирался, о справедливости не думал, притча ему просто нравилась. Он слышал ее от покойной матери, а та — от прославленного сказителя.

Амадео был молод, силен и носил красивые малиновые пончо в синюю полоску, которые ему ткала молодая жена. Рассказывал он мастерски, некоторые даже говорили, — конечно, преувеличивая, — что он превзошел самых старых и опытных сказителей. Как бы оно ни было, народ его слушал. И вот что он поведал па сей раз:

— Одна жаба очень кичилась своим голосом и пела ночи напролет: «Ква-ква-ква». А одна цикада тоже кичилась своим голосом и трещала день-деньской: «Чир-чир-чир-р-р». Встретились они, жаба и говорит: «У меня голос лучше». Цикада ей в ответ: «Нет, у меня». Спорят они, спорят, жаба — свое, цикада — свое. «Я всю ночь пою». — «А я день и ночь». — «Меня далеко слышно». — «А меня всегда». Стали они петь наперебой, и ни одна не уступает. Тогда жаба и предложила: «Тут у озера живет цапля. Пойдем к ней, она нас рассудит». — «Пойдем», — согласилась цикада. Серая цапля стояла на одной ноге и глядела в воду. Цикада ее спрашивает: «Цапля, ты петь умеешь?» — «Умею», — говорит цапля. «Спой, мы послушаем, а если ты поешь хорошо, судьей тебя назначим». Цапля им отвечает: «Кто вы такие, чтобы меня испытывать? Я-то пою хорошо, а вы только орете. Если вам нужно, пользуйтесь моим умом, не нужно — идите себе». И устало вытянула другую ногу. «Верно, — говорит жаба, — не нам судью судить». Тогда цикада попросила: «Цапля, ты нам одно скажи: кто из нас лучше поет». Цапля отвечала: «Подойдите поближе» Жаба говорит цикаде: «Лучше б нам к ней не приближаться», а тщеславная цикада ей в ответ: «Ты просто проиграть боишься». Жаба рассердилась: «Ну, слушай, как поют!»— и поскакала к цапле, цикада за ней. Цапля сказала жабе: «Пой». Та запела, ничего не видит вокруг, а цапля тем временем съела цикаду. Кончила жаба, цапля ей и говорит: «Спорьте теперь у меня в зобу», — и ее тоже съела. Потом подобрала одну ногу и опять в воду смотрит…

Все разошлись по домам, лишь Фабиано Кайпо с женой остались возле зерна, чтобы скот не потоптал. Жнивье не стерегли, и скотина свободно паслась там круглые сутки. Люди и животные жили в добром согласии.

В один прекрасный вечер Маргича и Аугусто поняли, как удобно на горе соломы, и немного задержались. Красиво было в тот час. Медленная полная луна освещала мирные склоны, спящие дома, холмы, далекие снежные вершины. — На иве запела птица. Рядом, у самого стога, переплели шеи конь и кобылица. Нежная любовь, без сомнения, соединила и чету Кайпо в их желтом шалаше. И, не сказав ни слова, Аугусто привлек к себе Маргичу, а она радостно отдала ему свое молодое тело.

Урожай разделили, сколько кому нужно, а остаток оставили на продажу.

Кто-то рассыпал немного зерна на площади, и Росендо закричал:

— Подберите его скорей!.. Лучше деньги по земле рассыпать, чем зерно, нашу пищу, благословенный наш хлеб…

Так снова собрали маис и пшеницу. Так жила община. Так слагалась история Руми… Мы с вами уже знаем, что Росендо Маки считает разные события историей своей деревни (оно и понятно, ибо для него земля — сама жизнь, а не память). История эта у него получилась очень длинной, о многом он ведь знал лишь понаслышке; но если растянуть ее лет на пятьдесят, или на сто, или на два века, а то и побольше, общинная жизнь обретет свое единообразие, и мы поймем, что смысл ее — в земле. Ось этой жизни — сеять, растить, жать. Символы ее — маис и пшеница, «благословенная пища». У других мечты зиждутся на карьере, чинах, деньгах, талантах, у общинников вся надежда — в земле. Лишь в землю и в ее плоды они и верят.

VI. Ушедший

Он шел на юг, против ветра, против судьбы. Ветер, старый товарищ, освежал его дубленую кожу; судьба, необъезженный конь, не давалась ему, и он все шел и шел, стараясь ее обуздать. Возвращения он боялся, словно рока, и все же любил о нем думать, особенно в ту пору, когда видел маис и спелые колосья пшеницы. Он представлял себе, как молотят, как поют и пляшут у них в общине. Община тоже по нему скучала и, собрав урожай, толковала о том, что никто на свете не знает, где Бенито Кастро. И ему и ей было нелегко. Он страдал от одиночества, и в долгом пути конь, старый общинник, был ему утешением.

— Судьба, судьба!.. Терпеть надо, лошадка…

Аврам научил его объезжать коней. Ему нравилось, что у него — свой конь, да еще такой понятливый. Конь был белый, смирный, но не ленивый и звался Белолобым. Когда он трепал его по холке, конь терся головой о его плечо. Они много проехали вместе, а долгий путь сближает.

Пересекли несколько провинций и осели в горах Уаманчуко, где Бенито нанялся в поместье погонщиком. Шел, шел, а пришел к тому же, к той же бедности — но это ли важно? Делать что-то надо, он и делал. Когда наступили карнавальные дни, пеоны устроили праздник и с утра разукрасили «унше», то есть увесили дерево всякими плодами: апельсинами, манго, мамеями и еще флаконами одеколона, цветными косынками, зеркальцами, даже ножами. Народ, взявшись за руки, водил вокруг унше хороводы, а плоды медленно качались, и сверкали зеркальца. Красота, не дерево! Один пеон с зеленым флажком в руке кружился и громко пел веселые куплеты:

Карнавал поет и кружит,

так пляши силуло,

хоть от голода живот

у тебя стянуло.

Это и есть танец силуло. После каждого куплета шел припев:

Раз по кругу, два по кругу,

три, четыре, пять,

шесть, и семь, и восемь,

и начнем опять.

Тут певец поворачивался в другую сторону, и хоровод за ним.

Раз налево, два направо, три шажка вперед,

разворачивайте в танце резвый хоровод,—

непрестанно повторял певец, а хоровод тревожно и радостно ждал, пока он выкрикнет:

А теперь парами!

Тогда танцоры разбивались по двое, и, поскольку их всегда было нечетное число, кто-то оставался один. Ему полагалось взять топор и разок-другой ударить по унше. Первому это выпало Бенито, У него не было подружки, но, когда он ударил по стволу, к нему подошла красивая девушка к сказала:

— Я вам буду парой, дон Бенит. Что ж вы один-то?

Хоровод двинулся снова, и певец запел:

Мне лихие парни по нраву,

ай-я-яй, силулито,

они ходят по скотным дворам,

ай-я-яй, силуло,

и чинят там крутую расправу,

ай-я-яй, силулито,

с диким криком: «Смерть индюкам!»

Ай, силуло, силуло!

Люди смеялись и гадали, в какую сторону рухнет унше. Иногда девушки шутки ради бросали своих партнеров и тем проходилось браться за топор. Тот, кто свалит унше, должен ставить через год новое. Наконец дерева упало, и все, толкаясь и хохоча, ринулись к нему. Ловкий, Бенито добыл одеколон, два платочка и большой нож. Одеколон и платочки он преподнес своей партнерше (ее звали Хулиана), и она рассказала ему, что одинока и живет у замужней сестры, а он ей — что- холост и бродит в поисках счастья.

— Жены у вас нет, присмотреть за вами некому, вот вы счастья и ищете! — сокрушалась она.

Все шло хорошо, и вечером затеяли новую игру — в петуха. Какой-то человек пообещал триста солей тому, кто на скаку сорвет корзинку с петухом. Участников и зрителей собралось немало. Пеоны запрудили всю улицу. Между двумя высокими столбами натянули веревку, конец которой продели в кольцо, укрепленное на одном из столбов, а к веревке привесили крепкую плетеную корзинку, плотно закрытую толстым рядном, из-под которого выглядывал петух. У столба стоял человек и, дергая за веревку, двигал корзину вверх и вниз. Владелец петуха шнырял в толпе и кричал:

— В корзиночке триста монет! Эй, кто желает!

Вызвалось человек десять. Бенито крикнул: «Триста монет? Что ж, попробуем». Индеец у столба дергал веревку, корзинка тряслась, монеты заманчиво звенели, петух испуганно кричал. Всадники гоняли копей для разминки и примерялись, как им ехать. Путь был нелегкий: надо было сорвать корзинку, взлететь по склону, обогнуть вершину холма, доехать до эвкалиптов, спуститься и снова доскакать до столбов. Тут явился помещик с семьей поглядеть па игру. Одна из его дочек посмотрела на Бенито и, улыбнувшись, сказала: «Ты победишь». Что ж, хорошо бы, но Бенито не был в этом уверен. Высокий чоло на горячем и крепком гнедом копе переглянулся с человеком у столба. Тот подал знак. Всадники пустились вскачь меж двух рядов зрителей. Корзинка висела совсем близко, но как только кто-нибудь протягивал руку, человек дергал за веревку, и сокровище взвивалось вверх. Видно было, что он просто хочет продлить игру — поднимет и снова опустит. Чтобы сорвать такую корзинку на полном скаку, нужно большое искусство и верный глаз, хотя ручка ее привязана к веревке некрепкой тесьмой. Всадники проносились меж столбами, копыта стучали по твердой земле, петух взвивался в небо, зрители вопили и заново заключали пари: «Три монеты за белого коня!» — «Идет». «Восемь за гнедого». — «Идет». Кое-кому удалось коснуться корзинки, а чоло чуть не схватил ее. Когда он несся к столбам, все кричали: «Сейчас сорвет!» Наконец он и впрямь сорвал корзинку и поскакал дальше, другие рванулись за ним, только двое совсем отстали. У выбоины чоло сбавил было скорость, приналег, потом снова поотстал. Соперники в облаках пыли приближались к нему. Зрители кричали, хотя всадники не могли их слышать: «Эй, белый!», «Гнедой!», «Быстрее!» Чоло обогнул холм, но его настиг всадник на вороном коне и выхватил корзинку. С минуту они боролись на полном скаку, и второй всадник вылетел из седла. Но и чоло отстал — почти все уже достигли эвкалиптов и начали спускаться. Три коня стремглав ринулись вниз, зрители замерли, но всадники вовремя спрыгнули. Другие поняли, что дело проиграно, и тихо поехали обратно. Остались трое: чоло, Бенито и всадник па светло-гнедом коне. Спускались они с одинаковой скоростью. Не желая упустить случая, Бенито покрепче уселся в седле и дернул корзинку.

Чоло метнул в него острый взгляд. Оба были сильны, а в ту минуту сила их удесятерилась. Тяжело дыша, раскачиваясь в седле и упираясь ногами в стремена, они вырывали друг у друга добычу, а копи бок о бок неслись вперед. Вдруг Бенито резко натянул узду, конь остановился, и чоло, не ожидавший этого, вылетел из седла. Он встал было па ноги, но Бенито рванул с места и ускакал со своей добычей. Тут подоспел и третий всадник, по корзинку отнимать не стал, и Бенито гордо проскакал меж столбами под восторженные крики толпы. Петушиная голова свисала набок. Все признали, что игра удалась на славу, и сам помещик, подойдя к Бенито, вручил ему чек на целый фунт и сказал: «Такие руки мне нужны». Хулиана поднесла ему чичи, и они вместе распороли рядно. В корзинке было ровно триста солей и дохлый петух.

Неспешно приблизились проигравшие. Взглянув на чоло, Бенито понял, что бой еще не кончился. Глаза у соперника были красны, как сгустки крови. Ссору затеять нетрудно — хотя бы вечером, на танцах, но Росендо когда-то говорил: «Если хочешь отблагодарить меня, помни: никогда не вмешивайся не в свое дело». Бенито пообещал, а нынче ему придется драться, и никто не знает, чем это кончится. Быть может, к тому он и добыл себе нож. Его снова станут преследовать, и на сей раз он и вправду будет виноват… Что ж, пока главное, чтобы конь отдохнул. Он отвел его в усадьбу, где жил, расседлал и пустил попастись, а потом нашел Хулиану и сказал ей: «Пошли, мне тут надоело». Она все поняла женским чутьем и спросила: «Драки боишься?» Бенито хотел бы победить соперника при ней, но подумал, что не стоит так рисковать ради девичьей причуды. Когда стемнело, он оседлал коня и уехал, зная, что его сочтут трусом. Он ехал на юг, все дальше и дальше.

Много лет с ним ничего не случалось, и работы выпадало много. Он искал счастья, но всюду находил одно и то же: во всех поместьях можно было прожить кое-как, а жизни настоящей не было. Иногда ему поручали объездить коня и платили двадцать солей, но это случалось редко, его считали чужаком и боялись, как бы он не оказался конокрадом. Так пересек он Анды в департаменте Ла-Либертад, и в памяти его запечатлелись красивые пейзажи, а в сердце неотступно жила тупая боль. Иногда где-нибудь на ярмарке он сходился с женщиной и тут же ее забывал. Зато он помнил склон горы, который едва удалось одолеть, хотя они с конем нередко спускались по склонам. Он и назывался Попробуй Сойди. Помнил он и деревушку Мольепата, где была хорошая глина и все поголовно гончарничали. Во двориках, на площади, на окрестных лужайках сушились кувшины, миски, тарелки и горшки всевозможных форм и размеров. Все там было гладкое и круглое. На галереях сидели мастера перед гончарным кругом и большой кучей черной глины. За околицей посуду обжигали, и она становилась рыжей, а потом ее складывали в корзины, на солому, и везли на ослах в другие места. Еще он помнил… да что там, все это ерунда.

Однажды совсем неожиданно он очутился у знаменитого ущелья Уайлас в департаменте Апкаш. По одну сторону были Черные Кордильеры с острыми пиками и металлической утробой, по другую — Белые, они повыше, увенчаны сверкающими шапками снега и так круты, что едва ли какой-нибудь конь провезет там человека. Парит над ними неприступный Уаскаран. Одна американка, мисс Пек, как раз тогда взобралась па вершину поменьше, которую и назвали в ее честь. Ну и женщина, посмелей мужчины!

А между двумя бесконечными грядами гор лежит длинное ущелье, которое и за месяц не пройдешь. Это и есть Уайлас. В нем разместились и долины, и поместья, и деревни, и города, и просто хижины, и сотни индейцев. Все там очень красиво, а жить невесело. Индейцы говорят на кечуа, испанский мало кто знает. Все работают на помещиков или на других хозяев. Работа тяжелей, чем на севере, платят — меньше. Но что ж ему, Бенито, оставалось! Он рубил тростник в одном поместье, сеял пшеницу в другом, в третьем был конюхом. Хорошо хоть копь кормился сочным клевером. Но вот как-то ушло стадо коров, и подозрение пало на двух индейцев-колонов. Их посадили в каморку с каменными стенами, сырую и грязную, а ночью пять надсмотрщиков и сам хозяин вывели их под навес. Бенито спал там рядом и все видел. Ночь была светлая, звездная, только вот сердце у хозяев — чернее тьмы. Надсмотрщики вынули револьверы и стали тыкать ими прямо в зубы перепуганным индейцам: «Признавайтесь!» Те и так еле говорили, а тут еще дуло мешало. «Мы в деревне были, тайта, — лепетали они, — мы не крали. Другие украли!» Помещик сказал одному надсмотрщику: «Добром не хотят — покрути-ка им пальцы!» Надсмотрщик этот, жирный, с заплывшими глазками, вынул какое-то кольцо с палочками, надел индейцу на руку, засунул палочки между пальцев, а другую руку привязал. «Крути!» — приказал помещик. Тот крутанул со всей силой, и индеец взвыл от боли, словно взревела сама тьма. Наконец руку выпустили, и другой, дрожа от страха, протянул свою. Казалось, камни кричали, по палачи не дрогнули. «Скажешь? А то хуже будет». «Мы не крали, тайта», — стонали индейцы. Вдалеке лаяли псы. «Что ж, подумайте до завтра». Индейцы повторили: «Тайта, мы тут не были, мы ходили ткани продавать. Не крали мы». И помещик повторил: «Подумайте хорошенько. Не признаетесь — хуже будет!» — и удалился, злобно ворча, а надсмотрщики запихали индейцев в ту же каморку и заперли ее па засов и па замок. Когда шаги затихли, Бенито бесшумно подкрался к двери. Индейцы все стонали. «Больно тебе?» — «Да, вся рука распухла». — «И у меня…» — «Вот беда; денег у нас нет…» — «А теперь ворами прославят!» Больше Бенито не думал. Он отыскал железную палку, поддел засов, сорвал его. И звездная ночь указала путь всем троим.

Он шел на юг, против ветра, против судьбы и вот снова увидел спелые колосья, будившие память о доме. Перед ним был городок, называвшийся Свободным Селением. Там он купил клеверу и примостился в углу площади покормить коня, как вдруг вдалеке послышались крики. Они становились все громче, звучали все ближе, и наконец из проулка повалила орущая толпа.

— Кто это? — спросил он одного метиса.

— Пахуэло со своими…. Он тут уже с месяц. Хочет собрать народ и бороться против неправды.

— Дело хорошее, — сказал Бенито.

Он пошел к толпе, ведя в поводу копя. Перед префектурой столпилось много народу, и, когда он приблизился, какой-то смуглый человек лет тридцати, в черном потрепанном костюме, но при галстуке, влез на ящик, чтобы сказать речь. Оглядев толпу, человек остановил взгляд па своих — все они были индейцы или чоло — и начал:

— Дорогие братья! Простите меня, я плохой оратор. Я просто говорю от сердца то, что думаю, униженному и угнетенному народу, к которому принадлежу и сам. Ведь и сам я индеец, испанского во мне немного, и родился я здесь, в Уейропампе, в бедном доме шахтера и швеи.

Когда я стал хоть что-то понимать, я понял прежде всего, что повсюду царит неправда и народ мой, хоть и живет в Свободном Селении, нищ и беззащитен. Кто ж в этом повинен? Попросту говоря, дурные власти. Неправду порождает злоба и хитрость наших исконных угнетателей — губернаторов, алькальдов, мировых судей и сборщиков налога. Это — волки в овечьей шкуре, в личине-законной власти, и по их вине парод наш с каждым днем становится все беднее и темнее. Те, кто властвует здесь у нас, — слепые и злые орудия других, еще худших властей. Во всех округах зреют зародыши зла. Если мы искореним- это зло в каждом селении, мы, я в это верю, искореним его повсюду и установим повсюду свободу и справедливость.

— Верно! — закричала толпа. — Да здравствует Пахуэло.

Человек в черном четко выделявшийся на фоне беленой стены подождал, пока стихнут аплодисменты и крики.

— Повторяю: с самого детства несправедливость глубоко оскорбляла и меня, и мою семью. Я не мог защищаться сам и защитить своих братьев и покинул эти края, где я стал бы лишь посмешищем для хозяев. Но. в сердце я поклялся вернуться, когда смогу бросить вызов врагам моего народа, и эту клятву я выполняю, странствуя по селениям. У меня ничего нет, я всегда со слабыми, никогда — с сильными, вот почему в столице провинции я не связался с властями, хотя они меня и пытались приманить. Я предпочел остаться бедным и бороться за бедных. Предупреждаю вас: берегитесь предателей! Они столковались с хозяевами и стали их покорным оружием, они угнетают своих, забыв о том, что сами, как и мы, были изгоями и вылезли наверх лишь лестью и подлостью. Замечайте их, не допускайте в наши ряды. Вам они известней, чем мне, я ведь здесь давно не был…

— Верно, верно!

— Смерть предателям!

— Не потерпим хозяйских прихвостней!

А Пахуэло продолжал еще тверже и уверенней, как и всякий поддержанный народом трибун:

— Дорогие братья! Я с вами и я готов сражаться до конца за восстановление наших попранных прав. Главная наша забота — это вода, земля и шахты, в которых таятся огромные богатства. Начну с воды. Здесь у вас воду распределяют нечестно: соседнее поместье Маема пользуется ею полмесяца и всем остальным остается тоже полмесяца, причем в, свои дни они там, в поместье, нагло выжимают все до капли, поят скотину, а вам почти ничего не остается, хотя без воды жить нельзя. Ничтожнейшие интересы помещика ставятся выше самой жизни крестьян!

— Верно! Верно!

Грянули аплодисменты. Народ прибывал. Услышав о воде, приблизились и скептики, стоявшие в сторонке, и тоже зааплодировали. Бенито со своим конем оказался в самой середине толпы. У Пахуэло сбился набок галстук, растрепались черные волосы, но он все говорил, энергично взмахивая сжатой в кулак рукой:

— Из-за наглости и злобы помещиков вам приходится пить воду из никуда не годных колодцев, в которых кишат микробы. Вот почему тут столько народу болеет и умирает. В этом виноваты хозяева из Маемы. Поместье присвоило себе не только воду, но и землю и не дает расти селению. Более того…

Раздался выстрел, и Пахуэло упал лицом вниз в первые ряды слушателей. Толпа закричала: «Его убили!» — «Кто это?» — «Кто?» — «Он умер!» — «Нет, он ранен!» Все в страхе разбежались, лишь немногие остались с раненым. Из его груди, пятная рубашку, текла кровь. «Отнесите меня к моей матери, — проговорил он. — Да здравствует народ!»

В эту минуту появился местный губернатор в сопровождении вооруженных людей, и всех увели в тюрьму, кроме Пахуэло, которого понесли домой под присмотром часового. Взяли и Бенито.

На другой день арестованных повезли в главный город провинции и обвинили в подрывной деятельности. В пути их стерегли специально вызванные жандармы и какие-то вооруженные штатские. Вскоре всех отпустили, и только Бенито, у которого не было ни денег, ни заступников, просидел три месяца. К тому же он был нездешний. Его допрашивали много раз, а однажды вызвал сам супрефект и спросил:

— Значит, ты не здешний?

— Я из Мольепаты.

Мольепата была далеко.

Супрефект долго глядел на пего. У Бенито были черные глаза, сильные челюсти, толстые губы, щетинистые темные усы, широкая грудь и большие руки. Шляпа с лентой и пончо, переброшенное через плечо, придавали ему бравый вид.

— Вообще-то ты ничего, только очень уж смел.

— Сеньор, я с людьми не ссорюсь…

— Ты знал Пахуэло? Говорят, ты с ним приехал…

— Нет, сеньор, я кормил коня и спросил одного человека, кто это, а мне сказали — это дон Пахуэло.

— А ты с ним согласен?

— Не знаю, сеньор, я в этом не разбираюсь. Он про здешние дела говорил.

— Однако ты прыткий… А что ты там делал?

Супрефект был еще молод и не из индейцев. Он облачался в костюм для верховой езды, чтобы всем казалось, будто он день и ночь преследует подрывные элементы или, вернее, страшные полчища преступного Пахуэло, и ему непременно хотелось изловить человека, у которого нет покровителей, чтобы представить начальству хоть одного виновного.

— Я ждал дона Мамерто Рейеса, чтобы гнать его стадо в Косту.

Бенито только однажды видел этого торговца, но он знал: скажи он правду, справятся в поместье, где он выпустил индейцев, и уж тогда наверное сочтут его приспешником Пахуэло.

— Что-то не похоже, чтобы ты бывал в Косте…

— Я до самого Уармея доходил, сеньор… Там всюду песок… Когда мы грузили скот, чтобы везти в Лиму, одна корова упала в море и поплыла, переплыть хотела, а потом одумалась и повернула назад…

Он слышал это от пеона-погонщика и рассказывал не совсем уверенно.

— М-да… — сказал супрефект и уставился в стол, а затем перевел взгляд на шкаф, набитый делами.

— Сеньор, — просительно заговорил Бенито, — мне есть нечего. Деньги вышли, не на что купить. Тут один жандарм, он еще ничего, дает мне объедки, и еще один индеец иногда даст мисочку каши… А то совсем голодный сижу…

— Будешь знать, как в мятежи ввязываться. Ну, сейчас мы с тобой разберемся… Рамирес!

Вошел молодой человек в дешевом костюме — секретарь супрефекта.

— Проверь, есть ли телеграфная связь с Мольепатой. Если есть, вызови губернатора и справься об этом вот… Говорит, что он оттуда… Как тебя? А, Мануэль Касерес!

Секретарь вышел, супрефект углубился в бумаги, а Бенито стал клясть себя за глупость. И чего он вспомнил Мольепату! Наверное, из-за горшков. Надо бы назвать какое-нибудь поместье подальше, да что уж теперь…

Вернулся секретарь.

— Нету, сеньор. Ближайший от Мольепаты телеграф — за десять миль.

— М-да… Ну, спроси жандармов, есть ли тут где такой торговец Мамерто Райес.

Секретарь снова вышел. Бенито помрачнел. Ясное дело, он запутался. Сейчас откроется все, что с ним было.

— Сеньор, — сказал, входя, секретарь, — они говорят, дона Мамерто нигде нету… Уехал, наверное…

— Везет тебе, вруну! — воскликнул супрефект.

— Сеньор, — добавил дотошный секретарь. — Лучше бы подождать… В Мольспате народ сидит крепко, они там гончары, дело свое не бросают… Он лжет. И потом, дон Мамерто вернется…

— Да, я бы тоже…

— Надоело мне горшки лепить! — пылко вмешался Бенито. — Их у нас полно, никто не берет. А повезешь далеко — все перебьются… Я хотел как лучше, а попал в тюрьму и голодаю…

Супрефект и секретарь задумались. Бенито видел сквозь решетки площадь и голубое небо, которое сверкало, без сомненья, и над иными местами. По мощеной улице шли люди. Там была свобода…

— Что мне теперь делать? — с новым пылом начал он. — Дон Мамерто непременно другого нанял. Работу я потерял, денег нету. Голодаю тут у вас…

Представитель власти выказал истинную тягу к справедливости;

— Ну что ж… Отпущу тебя, но ты пообещай исправиться. Мне тут смутьянов не нужно…

— Сеньор, — не унимался Бенито, — у меня жандармы коня увели… Вы прикажите, чтоб вернули…

Супрефект ударил кулаком по столу.

— Какой еще конь? Кто я тебе, конюх? У них и спрашивай. И пошел отсюда, пока я терпение не потерял…

Бенито вышел и спросил о коне у жандарма, который был «еще ничего». Тот захохотал: только сумасшедший может спрашивать про коня у супрефекта.

Бенито вышел на свободу. Идти пешком особенно трудно, если ты голоден. Улицы сменялись улицами, но он не знал, куда идти. И очень хотел есть.

Долго и тяжко Бенито работал в поместьях, горевал, вспоминая Руми, и еще больше горевал, вспоминая своего единственного друга — коня. Работать в поместье — совсем не то, что в общине. Там, в Руми, индейцы все делали споро, смеялись и пели, радуясь труду, а тут они были печальные, медлительные, словно земля приходилась им мачехой. Сил у них еще хватало, а душу они видело не вкладывали.

Время шло, и, не зная, что случилось в Руми, Бенито вместе с сотней индейцев трудился под упорным зимним дождем на хозяйской земле. Хижины располагались далеко друг от друга, и, пока шли работы, индейцы спали под навесом. У Бенито вообще крова не было, он всегда там спал и перезнакомился с индейцами из самых разных краев необъятного поместья. Они говорили на кечуа, а чаще молчали. Бенито учился у них словам, похожим на ветер и на подземный ручей, и вскоре стал понимать их печальные речи.

Притч они почти не знали, говорили все о работе, а иногда — о мятежах. Собрав вокруг себя кружок, самые старые рассказывали о мятеже Атуспарии.

Тысяча восемьсот восемьдесят пятый год. Стонут индейцы под непосильным игом. Они платят по два соля налога четырежды в год и даром работают — строят казармы, церкви, кладбища, прокладывают дороги. Власти уничтожают общины. Индейцы работают, чтобы им разрешили жить. Индейцы все терпят молча. Нет, друзья, не все!.. Они обратились с требованиями к префекту Уараса. Их не захотели слушать, а вождя их, Педро Пабло Атуспарию, алькальда общины Мариа, посадили в тюрьму, высекли и всячески над ним издевались. Четырнадцать алькальдов возроптали, их тоже посадили в тюрьму, тоже высекли. Нет, друзья, индейцы терпят не все…

Народ как будто бы сдался, первого марта направился в Уарас со снопами соломы, чтобы даром крыть крыши «на благо республики». Вдруг все выхватили из снопов острые мачете и ножи и начался бой.

Поначалу их атаки отбили. Эскадрон кавалерии прорвал их ряды и, окрыленный успехом, атаковал Пумайкаян, древнюю крепость инков, с крутыми рвами. Ее стены, украшенные высеченными в камне любовными сценами из жизни пум, префект приказал разобрать, а камень пустить на постройку кладбища и разных зданий. Защищали ее индеец Педро Гранадос и несколько храбрецов. Один Гранадос убил из пращи огромными, с голову, камнями шестьдесят человек. Эскадрон отступил. Началась осада Уараса. Через день Уарас пал. Индейцы пили кровь храбрых воинов, чтобы придать себе мужества. Они решили покончить со всеми богачами и их семьями, и те заперлись в своих домах. Атуспария, вождь мятежа, не согласился. «Не хочу убийств, хочу правды», — говорил он. Мятеж ширился. Индейцы, накрывшись коровьими шкурами, на четвереньках поползли к Юнгаю, чтобы захватить его врасплох. Все ущелье Уайлас восстало. Все деревни сдались индейцам. Кое-где богатые образовали «городскую гвардию» и смело сражались. Появились новые народные вожди: Педро Кочачин, шахтер, прозванный «Учку Педро» («учку» по-здешнему — шахта), человек свирепый, вечно споривший с великодушным Атуспарией; Хосе Оробио, «Белый Кондор»; Анхель Байлон, зять Атуспарии, предводитель зачинщиков мятежа; Педро Ноласко Леон, потомок касиков Сипсы, и еще другие. Вожди были сильны, отважны и яростны, как пума, а великодушный Атуспария смягчал их гнев, требовал щадить женщин, детей и пленных. Они побеждали, хотя у индейцев было мало ружей, всего сорок ящиков динамита и восемь бочек пороху, который добыл Учку. Он защищал важные переходы в Черных Кордильерах. Учку был сильнее всех, у других — лишь ножи и мачете. В департаменты Ла-Либертад и Уануко послали людей за подкреплением. Но вот нагрянули правительственные отряды с ружьями и пушками. Индейцы гибли, как мухи. Чтобы не тратить лишних пуль, пленных расстреливали в ряд по шесть человек. Захватили и вождей, и тоже казнили. Когда расстреливали Оробио, он насмешливо сказал: «Что ж так мало, тайта, мне еще причитается». Страшный Учку Педро с презрением повернулся к палачам спиной. Атуспарию ранили в ногу при Уарасе, он упал, и его бойцы повалились на него, прикрывая своими телами. Один белый подобрал его по доброте и спрятал у себя в доме. Позже совет индейцев приговорил вождя к смерти за измену и дал ему отравленной чичи. Он спокойно выпил ее, поклонившись на все четыре стороны, призвал в свидетели время и умер. А время, праведный судия, поведало всем, что он был не изменник, а добрый и храбрый человек.

Так вечером, под навесом, толковали индейцы, наработавшись за день, или, вернее, — за много тяжелых дней. Они вспоминали чаще победы, чем поражения. И во мраке являлись и радость, и горе, и легендарные герои, сильные и храбрые, которых победить нельзя. Когда-нибудь мятеж начнется снова…

Потом приходил сон, а там наступал новый день. Снова кричали надсмотрщики, герои исчезали, а с ними — и эпические битвы. Под ударами жизни рушилась вера, рассеивались видения, индейцы шли гуськом в поле и низко склонялись к земле. Склонялся к ней и Бенито, такой же бессильный и бедный, как все…

VII. Соседи судятся

Дон Альваро Аменабар-и-Ролдан, владелец Умая и властелин жизни и смерти на двадцать лиг вокруг, долго смеялся, когда ему прислали с нарочным письмо о наглом поведении Бисмарка Руиса. С письмом в руке он выскочил из кабинета на широкую галерею и стал было сзывать слуг, но одумался и принял суровый вид, подобающий человеку, которого ничто не может ни смутить, пи испугать. Однако индейская челядь услышала его вопли и затряслась от страха.

— Оседлать мне Горца! — вскричал помещик. — Браулио и Томас поедут со мной. Эй, живо!

Горцем звался рысистый и могучий конь; Браулио и Томасом — два надсмотрщика из целой толпы им подобных, живших с семьями в бело-красных домах, прямоугольником окаймлявших усадьбу. Слуги оседлали коня под старым, морщинистым эвкалиптом с. синеватой и красноватой листвой, и дон Альваро отбыл, наскоро попрощавшись с родными. У скрипучих, тяжелых ворот его ждали темнолицые крепкие спутники, оба — верхом и с карабинами. Они выехали на прямую дорогу, обсаженную тополями, и пустились вскачь. Светало ласковое, теплое солнце. На склонах холмов курились струйки дыма.

— Вон дон Альваро с охраной, — говорили колоны, завидев скачущую троицу. — Какую-нибудь подлость задумали…

Помещик глядел на дорогу и думал о тяжбе. Свернув с широкой аллеи, всадники поехали тише по крутой, извилистой тропе. Помещик глядел и на тропу, но белое его лицо багровело, темнело от мыслей.

Отец дона Альваро, дон Гонсало, был человек ловкий, и поместье получил задаром, оттягав его у одного монастыря. Тогда там были голые земли, окруженные горами. Изучив всех наследниц окрестных усадеб, он влюбился в Пакиту Ролдан, не имевшую ни сестер, ни братьев, и женился на ней. Богатства их росли, — дон Гонсало работать умел и знал, когда подсунуть деньги, когда — пригрозить ружьем. Поместье расширялось к югу, поглощая усадьбы, деревни и общины, и остановилось у границы Морасбамбы, владения неких Кордова. Дон Гонсало позарился и на их землю, но первая попытка сорвалась. Кордова тоже были сильны. Когда он явился к ним с отрядом индейцев, а также с судьей, супрефектом и жандармами, они встретили его ружейным огнем. Борьба шла с перерывами целых два года. Супрефект сам не. смел вершить помещичьи дела и обращался за подмогой и приказаниями в префектуру. Префект не брался разрешать споры столь важных особ и просил указаний в Лиме. Лима же не отвечала, ибо у каждого из противников были там немалые связи, парализовавшие друг друга. А в горах, на границе поместий, гремели выстрелы и лилась кровь. Сеньоры Кордова вывезли из Испании особенно меткого стрелка, соорудили каменную крепость с бойницами и поместили там своих людей под его началом. Упорный, но и разумный Аменабар мгновенно уступил, чтобы зря не тратить силы, и решил, что лучше будет «вступить во владение соседскими землями по законному праву». Он думал, что у него связей больше, а пока суд да дело, стал расширять свои земли к северу. Наконец смерть унесла его, но дон Альваро унаследовал наглость и жадность отца и вражду с соседями. Вскоре он доказал, что и сам — не промах, расширив земли во все четыре стороны. В одной из сторон лежала безответная община Руми. За другими завоеваниями он долго ее не замечал, по дело дошло и до нее.

Помещик спешился у дверей стряпчего Иньигеса, прозванного «Пауком», — типичнейшего адвокатишки из провинциальной столицы. Он пробыл без малого три года в университете, в Трухильо, и поэтому притязал на образованность. В отличие от своего соперника, Бисмарка Руиса, он был тщедушен, хил и хвор и не мог наслаждаться городскими радостями. Ел он кашу, пил лечебную воду, а жена его чахла в одиночестве. Он не выходил из конторы, где утопал в кипах гербовой бумаги, на которой непрестанно что-то строчил в облаках вонючего дыма. Помогали ему два писаря. Кожа у него была желтая, а еще желтее — обвислые усы и узловатые пальцы, ибо он курил непрестанно. Однако в голове у пего умещался истинный арсенал сведений, весьма опасных и взрывчатых при соприкосновении с бастионом из гербовой бумаги.

Лист этой бумаги велик и широк, в левом верхнем углу — герб республики, а наискосок идет красная полоска. Прекрасный перуанский герб, символ высокого духа, никогда еще не бывал в таком поругании. По всей стране красуется он на бесчисленных, неисчислимых, несчетных документах, у адвокатов и стряпчих, в конторах и в учреждениях, в простых судах и военных, в префектурах, во дворцах и в хижинах. «Подайте прошение па гербовой бумаге», — слышим мы то и дело, и от столицы до захолустья все покрыто, как снегом, гербовыми бумагами. Хлеба может не быть, но бумага есть. Это — национальное бедствие. На этой бумаге словами кодексов записана большая часть тяжкой истории Перу. Другая, меньшая, написана пулями и кровью. О, священное право закона! О, великая страна порядка! Народ — словно вольный стрелок на ничейной земле, а вы бьете его с обеих сторон и всегда побеждаете.

Злокозненный Иньигес с коварным наслаждением стрелял из своей бумажной крепости. Дон Альваро знал, с кем имеет дело. К тому же Паук был сыном мелкого землевладельца, разоренного некогда сеньорами Кордова. Когда отец его впал в нищету, ему пришлось оставить учение; и потому он особенно рьяно защищал врага своих врагов. Он знал: победи Аменабар, земли он ему все равно не отдаст. Но с него было достаточно, что тот унизит его обидчиков. Как он и думал, дон Альваро сразу приступил к делу. Час был уже поздний, и помещик без дальних слов увел стряпчего в глубину тихого пыльного дома.

— Вот что, Иньигес, — властно начал он, когда они уселись друг против друга. — Прежде всего надо сбить спесь с Бисмарка Руиса. Но ему покровительствуют эти Кордова, да и вообще, чтобы мне насолить, они непременно поднимут шум в столичных газетах. Что вы посоветуете?

— Хе-хе… — захихикал адвокат, хилый, длиннорукий и долговязый, как настоящий паук. — Недурно бы его обставить… Сами знаете, что он за птица, любит поразвлечься. Его бы можно… вы меня понимаете…

— Да, это можно. Однако у него на меня зуб. И знаете, почему? Когда он несколько преуспел, ему удалось попасть в наше общество. Таланта у него мало, а гонору много. Сын мой Оскар, бо-оль-шой лоботряс, сдружился с ним по питейной части, и он было подумал, что дело на мази. Но я не так прост, я его в дом не пустил, а за мной — и весь наш круг. С тех пор он меня и не терпит. Я-то над ним смеюсь, а все же, сами знаете, всякий враг опасен… Вот он и хочет взять реванш.

— Хе-хе… Слышали, он влюбился в эту бесстыдницу Мельбу?.. Она водится с сестрицами Пименталь. Ваш сынок тоже с ними дружен…

Дон Альваро хлопнул себя по широкому лбу.

— Вы правы, мой друг. Да, это путь… К счастью, и Оскар здесь, он вечно торчит в городе. А еще что вы думаете делать?

— Дражайший дон Альваро, я вам уже говорил: надо бы согнать с земли всю общину. Кому они нужны, темные индейцы? Юридически это возможно, основания есть…

— Нет, не стоит. Повторяю, мы не грабим, а требуем своего. Согласен, эти индейцы никому не нужны, им бы самим лучше попасть в руки активных, полезных людей. Однако дон Сенобио Гарсиа заверил меня, что, кроме тех земель, на которые мы претендуем, там у них одни камни. Мы недурно поладим — индейцы будут работать на меня за то, что я их оставил на их земле. Они мне нужны на шахте, я приглядел участочек на том берегу реки. Возьму их землю и выйду прямо к владельцу тех земель, где серебро. У него колоны работают. Он мне продаст поместье, или я с ним потягаюсь. Если же Руми захватить целиком, как вы советуете, будет большой шум. А я ведь подумываю пройти в сенат, и шума мне не нужно. В столице департамента выходит газета «Ла Вердад», ее издают эти болтуны, защитники индейцев. Им только и дела, что нападать па приличных людей вроде нас. Но если у меня все будет пристойно, я отбиться сумею. Если же сгоню их всех, хотя бы и по закону, это назовут грабежом. Надо соблюдать приличия, иначе в сенат не пройдешь… Когда у меня будут и Руми, и это поместье, я займусь шахтой, более того — я буду сильней всех в провинции, а то и в департаменте. И стану сенатором. Тут-то, мой друг, придет черед и этим Кордова. Я ничего не забываю… Это священный сыновний долг. К тому же стране нужны деловые люди, у которых не разленишься. На попущениях далеко не уедешь. Работа и еще раз работа! А чтобы народ работал, он должен полностью зависеть от таких людей, у которых не разленишься…

— Вот именно. Ваша решимость особенно похвальна, поскольку вы один, а их — четверо.

Дон Альваро, воодушевившись было своими проектами, поник и пригорюнился, вспомнив о родне.

— Да, не везет мне… Взять хотя бы Рамиро. Еще в школе все учился и учился, а стал каким-то акушером. Вырождается наш род… Элиас и того хуже, доктор истории и словесности… И это мои братья! Их и мужчинами не назовешь. Вас тянет к свободной профессии? Что ж, стали бы адвокатами, да такими, чтобы Верховный суд у вас по струнке ходил. А сестра Луиза! В Париж укатила!.. Пишет мне, что хочет непременно подцепить итальянского князя. Я ей посылаю три тысячи в месяц, но ей все мало. Хоть бы замуж не вышла, а то эти князья пожить любят, еще меня порастрясут. С детьми мне больше повезло. Оскар, правда, не у дел, зато Фернандо неплохой хозяин, и девицы не дуры, я им приищу хороших женихов. И никаких этих наук! Пять классов кончил, и пожалуйста: сын — работай, дочка — веди свой дом. Отец был неправ, переучил он братьев. Нам нужны люди практические. Вот младшего, Пепито, я учиться пошлю. Будет адвокат, а это дело с будущим, с большим будущим…

— Вот именно! — вдумчиво подтвердил Паук.

— Заговорился я, Иньигес, очень уж я вам доверяю. Знаете поговорку: «Адвокату и врачу не лги!» А вообще-то я не из пугливых, мне что четверо, что десятеро. Словом, полагаюсь на вас…

Дон Альваро сжал кулаки и снова обрел воинственный вид.

— Польщен, дражайший дон Альваро, весьма польщен. А теперь, с вашего разрешенья, мне нужны люди. Мы с вами говорили, что ваши земли доходят до так называемой лощины. Чтобы объяснить, почему там индейцы, мы скажем, что община незаконно использует вашу землю, намеренно путая названия. Мы скажем, что лощиной Руми называется другое место, у Червяка, а следовательно— община самовольно расширила свои владения. Мы скажем, что нынешний ручей Червяк назывался прежде ручьем Ужак, и лощина Руми — это место между скалами, на пути к Мунче, которое летом высыхает. Мы потребуем вернуть нам земли до истинной лощины Руми.

— Великолепная мысль!

— Кроме того, надо ночью снять межевые камни между ручьем и так называемой Вершиной и заявить, что общинные земли — те, что лежат вокруг Янаньяуи. Так мы их и добьем… Я изучил дело вдоль и поперек и потому так подробно все излагаю вам. Теперь мне нужны свидетели.

Большие глаза дона Альваро засверкали от радости.

— Я вам выделю Сенобио Гарсиа с людьми и одного купчишку по прозвищу Волшебник. Он мне верно служит, больше двадцати человек беглых отыскал. Конечно, я за каждого плачу по десять солей, но он мне предан, я на него положусь. Мы с Гарсиа давно друг друга знаем. И Волшебник и Гарсиа кое-что сделали для нас. Я ведь не дремал, не думайте. С префектом мы все подготовили… и судья…

— А что судья?

— Он с нами. Без меня он судьей бы не был. С моими связями я его протащил, хотя он занял по конкурсу второе место из трех.

Дон Альваро потер руки; Паук попросил разрешения закурить. Помещик милостиво разрешил, снизойдя к насущной потребности, и адвокат принялся уточнять:

— Поэтому я вам и говорил, что надо подловить Руиса. У меня там есть человек, писарь, ученый парень. Я предложил его Руису, а тот и взял, потому что платить надо мало. Я, конечно, компенсирую… вы меня понимаете… Индейцы что-то пронюхали. От них один ездил к Руису и сказал, что вы связаны с Гарсиа и Волшебником. Руис их успокоил — он, мол, найдет на обоих управу, он знает их старые делишки… К тому же он вправе обжаловать решение судьи… Индейцы сами не справятся, они в этих делах не смыслят… Если же он опростоволосится и вынужден будет молчать…

— Ах, шпионы проклятые! Ну, это уж предоставьте мне. Я вам пошлю Гарсиа и Контрераса, вы им все разъясните…

— Слушаюсь, дражайший дон Альваро.

— А вы сколько берете? — спросил Аменаб ар, вытаскивая бумажник.

— Вам виднее, дон Альваро… Сами знаете, мне еще надо приплачивать этому писцу…

Дон Альваро отсчитал тысячу солей — десять больших голубых бумажек, и Паук с подхалимской улыбкой взял их. По дороге к выходу они обсудили разные мелочи. За дверью ждали телохранители. Помещик вскочил в седло и направил коня к своему городскому дому. Медленно смеркалось, два индейца вешали на углах жестяные фонари, и сквозь заклеенные бумагой стекла сочился красноватый свет. По мостовой нетвердыми шагами шел пьяный. Размахивая руками, он орал: «Да здравствует Пьёрола!»[27] То был известный уличный певец, прозванный Безумным Пьеролистом. Дои Альваро чуть его не задавил и поскакал дальше, не внимая возмущенным воплям пьяного, но один из телохранителей на всякий случай вытянул его хлыстом по спине, чем доказал свою ревностность; однако певец сумеет отомстить ему в пренеприятных куплетах. В самом старом из двухэтажных домов, окружавших площадь, медленно открылись ворота. По галереям и по двору забегали слуги, и помещик вошел в дом, милостиво отвечая на раболепные возгласы.

Лошади, коровы и овцы остались в загонах, только ослы, пользуясь свободой, ушли куда-то в теплую долину реки. В одном загоне десять индейцев склонялись над овцами, щелкая большими ножницами, и по деревне плыл острый запах шерсти. В другом Клементе Отеиса с помощниками клеймил скот. Посреди загона пылал огонь, на котором раскаляли клейма, а скотину валили рядом петлей или просто руками. Отеиса работал споро. Схватив быка за рога — верней, за рога и за морду, — он пригибал ему шею, пока тот не падал. Поединок проходил в молчании, мускулы у бойцов вздувались, а толстые жилы испещряли туго натянутую кожу. Бык или корова валились наземь, и клеймо, шипя и дымясь, оставляло у них на боку две буквы — О и Р, обозначавшие не имя человека, а общину Руми. В конюшне Аврам Маки, Аугусто и еще несколько общинников укрощали жеребцов. Росендо ходил из загона в загон, хвалил, давал советы, управлял. Общинники, не занятые на особых работах, собирали бобы в огородах и молотили их палками на маленьких гумнах. Телята, жеребята, клейменые коровы и объезженные кони расхаживали по деревне и по жнивью, и те, кто полюбопытней, останавливались у ворот и глядели, что это странное творится в загонах. Животные дичились недолго. Они легко перенимали братскую близость с человеком. И солнце сияло весь день, даря радость.

Протанцевав полночи, Лаура Пименталь кое-как добралась до ложа, где нежилась Мельба Кортес.

— Ах, что я тебе скажу! — с восторгом вскричала она.

Мельба привстала, обнажив великолепную грудь.

— Что случилось?

— Ах, просто не поверишь!

— Скажи, в чем дело.

— Такого можно натворить!

— Да говори же!

— И все зависит от тебя, от тебя одной…

— Ну, говори, не томи!..

Лаурита села на кровать, Мельба откинулась на подушки, и подруги принялись сладостным шепотом обсуждать свои мечты и планы.

Аугусто Маки, окрыленный доверием старших, ехал в горы на объезженном коне. По этой самой дороге проползла когда-то предвестница беды. Аугусто не хотел утомлять коня, но тот легко шел вперед. Когда ветер, прошелестев жнивьем, засвистал в скалах, устремленный вдаль взгляд Аугусто заметил что-то неладное: вроде бы исчезли межевые камни, что шли от ручья к Вершине. Он пригляделся — и в самом деле нету. Тогда он натянул поводья и стремительно поскакал вниз.

— Тайта Росендо, тайта, они камни убрали!

Алькальд решительно встал.

— Общинники! Общинники! — крикнул он. — Все идем ставить камни! Идем!

— Идем! — твердо сказали общинники.

Много часов подряд они собирали по склону камни и складывали их в островерхие горки от ручья до Вершины. Не ведая козней закона, они думали, что предотвратили удар. Горки — все одной высоты — вырастали на прежних местах.

Индеец Мардокео был прост, как его работа, а делал он циновки и веера из тростника, что растет у озера Янаньяуи. Циновки побольше устилали полы у богатых, на циновках поменьше спали бедные, набросав на них шкуры и одеяла, а грубыми веерами раздували огонь в очаге. Мардокео стоял на коленях у мягкого вороха стеблей, точно и медленно переплетал их, и перед ним возникала циновка, желтовато-зеленая, как болото. Росендо подошел к нему.

— Есть у тебя веера и циновки поменьше?

— Наберем…

— Грузи их на осла и вези в Умай. Сперва — к индейцам, потом — в хозяйский дом. Индейцев спроси — так, между делом, не видали они Волшебника и Гарсиа. Поговори с хозяйкой, доньей Леонор, и пройди на кухню. Слуги узнают, что ты из Руми, и скажут, что там затевается…

Мардокео призадумался. Не годится он для этих дел… Ему бы тростник резать да циновки плести и продавать… Его лицо, иссеченное и выдубленное ветром плоскогорья, стало непроницаемым.

— Рехидоры решили, чтобы ехал ты, — продолжал Росендо. — Все мы должны спасать общину.

Что мог возразить на такие речи тот, кто умел лишь плести циновки и продавать их?

— Ладно, — сказал он.

Мельба Кортес обольщала Руиса и сладкой речью, и большим декольте. Она говорила, что ей не хватает его, что она восхищается его талантом и силой, и в порыве страсти отдавалась ему, а иногда нежно сетовала, что они все же не так счастливы, как могли бы. Грубый, неуклюжий Руис пыхтя целовал трепетную розу и клялся, что сделает для нее все, ибо любит ее больше всего на свете.

Рамон Брисеньо предстал перед хозяином в страхе и сомнении. В кабинет он вошел, словно в логово пумы. Он не знал, о чем пойдет речь, но подозревал. Хозяин, посылая за ним, выразился так: «Чтобы сейчас же пришел, мерзавец!» Теперь дон Альваро сидел за большим столом, скрестив на груди руки. На столе были чернильница, хрустальное пресс-папье без единого чернильного пятнышка и свечка в подсвечнике в виде птичьей лапы. Когти кондора впивались в глиняную скалу.

— Объясни-ка мне, — сурово сказал хозяин, — вот эту песенку.

И он стал напевать:

В небе звездочка мерцает,

тебя никто не узнает:

твои щеки похудели,

как опара, вспух живот.

Рамон не понял, смеяться ему или бежать отсюда. Спев песню, хозяин остался по-прежнему суров и глядел на пего в упор.

— Давай объясняйся, — повторил он.

Рамон отер пот с золотисто-коричневого лица уголком пончо.

— И не стыдно? Объясняй, объясняй, — настаивал строгий голос.

Рамон начал что-то плести, а хозяин слушал, наслаждаясь его смущением. Вот как действует на людей мощь и слава дона Альваро. Сегодня он был особенно доволен собой. Когда Рамон замолчал, ничего толком не сказав, хозяин засмеялся.

— Ах ты, негодник!.. Обрюхатил Клотильду! Ха-ха!.. Ладно, не убью тебя за это. Она любимая служанка Леонор, вот и тебя возьму к себе на службу. Вы все, Брисеньо, люди верные, а лучше твоего отца никто не стрелял…

Рамон молча кивал, не в силах справиться с удивлением. Ему ничего не сделали, и хозяин смеется…

— У меня в Руми пасутся очень дикие коровы. За ними надо бы присмотреть. Я тебе выделю несколько человек и карабин дам.

Потухшие было глаза Рамона ярко сверкнули,

— Да, хороший дам карабин. И научу из него стрелять. Кто тебя тогда одолеет? Никто и не сунется, все тебя будут бояться…

Хозяин всегда так подначивал пеонов и заодно их разделял — одни чувствовали себя выше, другие ниже.

Он вынес из своей комнаты новенький винчестер с желтым прикладом и велел Рамону следовать за ним. Они вышли из дома и остановились на холме. В отдалении паслось небольшое стадо овец. Рамон боялся, что у него получится плохо и хозяин раздумает давать ему карабин. У его дяди водилось ружье, и целиться из него было совсем нетрудно. Однажды на охоте он даже подстрелил оленя. Хотя на самом деле он только раздробил зверю ногу, остальное доделали собаки. Карабин может отдавать в плечо сильнее, гляди еще выскочит из рук. Очень он сложный и таинственный…

Дон Альваро медленными движениями показал ему, как укладываются шестнадцать патронов в магазин. Потом отвел затвор, и яркие патроны вылетели наружу с резвостью кузнечиков. Парень смотрел как завороженный. Хозяин окинул его взглядом профессионала и сказал:

— А ну, попробуй сам…

Рамон поспешно схватил карабин. Нельзя было сказать, что он слишком легкий; скорее, вес оказался таким, как он ожидал. Взял Рамон и патроны, холодные, блестящие, золотистые. Один за другим он закладывал их в обойму. Устройство было умным и точным. Рамона оно страшило и притягивало. Дон Альваро снова забрал у него оружие.

— Теперь целишься… Вот так, чтобы эта мушка оказалась посреди прорези, по центру цели. Потом нажимаешь курок. Попал бы в овцу, но зачем их много убивать! Выстрелю в воздух…

Пуля врезалась, наверное, в склон отдаленной горы. Разбредшееся по холмам стадо пасла девочка; услышав грохот, она стала поспешно собирать его.

— Овечка!.. Овечка!.. — звала она.

Хозяина это раздосадовало, и он крикнул своим зычным голосом:

— Тихо ты, дура девка…

Пастушка замерла на месте, растерявшись. А голос снова кричал:

— Спрячься за камнем, а то убью…

Красная юбка исчезла где-то внизу. Дон Альваро щелкнул затвором, гильза выскочила, и он передал карабин своему ученику. Овцы успокоились и мирно паслись.

— Вот в эту, вот в эту слева, — приказал хозяин, — вот в эту с черными пятнами… нечего ей там скакать…

Рамон вскинул короткий карабин. Держать его было легко, но все же стало страшно, что он не захочет повиноваться. Ствол блестел на солнце, а мушка казалась искоркой. Наконец она установилась в выемке прицела, как серебристое насекомое. На ее кончике резвилась овечка с черными пятнами. Может быть… нет, все спокойно. Кажется, сердце перестало биться и поток крови не будоражил пульс; но если слишком сильно нажать на курок… Нет, вот так, полегоньку….

Раздался выстрел, и овца упала. Стрелок выбросил гильзу. Карабин действовал легко, без рывка и отдачи, как у ружья.

— Тебе приходилось стрелять? — спросил дон Альваро.

— Нет, — солгал Рамон.

— Ну, хорошо, хорошо… Значит, в тебе есть толк…

Пока возвращались в усадьбу, Рамон стал надсмотрщиком, и ему и его винчестеру были уже вверены особые функции. Дон Альваро сообщил напоследок, что вскоре назначит ему день вступления в новую должность. До тех пор он должен жить в усадьбе с Клотильдой.

Маленькая пастушка долго ждала за холмом. Тишина склонила ее выйти из укрытия. Она упала ничком, обнимая мертвую овцу, и долго рыдала, приговаривая: «Ой, моя овечка!.. Ой, пестрая моя овеченька!» И не было у нее другого утешения, кроме собственных слез.

Сделав несколько кругов по окрестностям и расспросив встречных колонов, Мардокео подошел к усадьбе, погоняя своего нагруженного циновками осла.

Донья Леонор, жена дона Альваро, встретила его, когда он входил в дом:

— А, пришел Мардокео! Я как раз о тебе думала, мне нужны циновки для слуг…

— Хорошо, хозяюшка…

— Ты, должно быть, голоден… Пройди-ка на кухню, и пусть тебе дадут там картошки и супу. Потом поговорим… Посмотрим, не просишь ли ты лишнего… Прошлый раз у тебя все было очень дорого…

— Задешево отдам, хозяюшка…

Не заставляя повторять приглашение, Мардокео прошел на кухню, раздумывая о том, что дела у него, кажется, идут на лад. И впрямь, донья Леонор не лукавила. Ей нравилось угощать бедного Мардокео, такого простого и доброго человека… Как раз тут дон Альваро со своим новым помощником поднялся на крыльцо и увидел во дворе осла, нагруженного циновками.

— Это чей осел?

— Мардокео, общинника, который привозит циновки…

Дон Альваро выругался и закричал, созывая слуг.

— И ты тоже, Рамон! Посмотрим, как у тебя выходит… Выволоките этого индейца, привяжите к дереву и дайте ему сто кнутов за шпионство…

Сеньора Леонор и ее дочери бросились в комнаты. Ужас, как порыв ветра, разнесся по всем домам. Мардокео подтащили в эвкалипту. «Что я сделал? — вопил он. — Я ничего не делал!» Там его раздели и привязали за запястья к старому стволу. Рамон, вдохновленный присутствием своего благодетеля, который следил за всем из дверей кабинета, возжелал представить свидетельство своей признательности и взялся за кнут. Длинный кожаный кнут засвистел и щелкнул. Жалобный вопль Мардокео расколол воздух; кнут падал и падал на его спину, а он стонал все тише, пока наконец в мертвой тишине был слышен только глухой звук жестоких и неумолимых ударов. Когда Мардокео развязали, он грузно осел на землю, бледный как труп и весь мокрый. С его распухшей спины стекала черная кровь.

На заявление Бисмарка Руиса Иньигес ответил так, как и можно было заключить из его беседы с доном Альваро. Поскольку в бумагах общины не была указана географическая широта и долгота межевых знаков, он приписал эту погрешность — следствие невежества или недобросовестности землемеров — преднамеренному умыслу индейцев. Доказательством служило то, что они не преминули самовольно переиначить названия, заняв таким образом чужие земли. Иньигес привел много юридических статей и постановлений и в заключение выставил свидетелями дона Хулио Контрераса, дона Сенобио Гарсиа и всех жителей Мунчи или прохожих, знакомых с местностью, которых пожелает вызвать сеньор судья. Сеньор судья сделал извлечения из законодательства, и по его повесткам явились многочисленные свидетели.

В кабинете, пропахшем чернилами и старой бумагой, перед высоким столом, из-за которого усатый сеньор судья произносил речи, имеющие юридическую силу, рядом с близоруким и шустрым секретарем, свидетели давали показания, временами поразмыслив, а временами совершенно свободно, но отнюдь не забываясь.

Дон Хулио Контрерас Карвахаль, странствующий коммерсант, без постоянного места жительства ввиду рода его деятельности, холостой, пятидесяти лет от роду и так далее, показал, что вот уже в течение двадцати лет он периодически проезжает через Руми. Он не знает в точности названия ущелий и ручьев, потому что крайняя занятость едва позволяет ему запомнить названия городов и районов, но однажды, когда он был гостем в доме общинника Мигеля Панты, этот последний упомянул, что некоторые названия ущелий и ручьев были изменены общинниками, никто не осмелился это опротестовать. Будучи спрошен, с какой целью Панта сделал ему это признание, он заявил, что тот хотел похвалиться могуществом общины. Торжественно и строго сеньор судья задавал свои вопросы, и Волшебник удалился, убежденный в том, что Иньигес и дон Альваро связали свою судьбу с человеком, который не даст себя задешево провести.

Дон Сенобио Гарсиа Мораледа, промышленник (вспомним, что он гнал и продавал каньясо), проживающий в Мунче и являющийся видным гражданином этой округи, где он исполнял должность губернатора, женатый и так далее, заявил, что знает общину Руми с детских лет. В Мунче и ее окрестностях народ говорит о том, что община завладела чужими землями благодаря перемене названий и незаконному смещению межевых знаков. В давние времена селение находилось на плоскогорье Янаньяуи, где еще сохранились развалины каменных домов. Будучи спрошен и переспрошен суровым судьей, он должен был сообщить, среди прочих сведений, имел ли он трудности с общинниками Руми. Он заявил, что нет, потому что был осторожен, поскольку община превратилась в прибежище Васкеса и его банды, что весьма опасно для Мунчи и всех близлежащих поместий. Когда Гарсиа покинул зал суда, лицо его было красней обычного и мокрое от напряжения. Он тоже думал, что повстречался с чиновником, которому пальца в рот не клади.

Дон Агапито Карранса Чамис, промышленник, проживающий в Мунче, видный гражданин и так далее, во всех пунктах подтвердил заявление Сенобио Гарсиа. Спрошенный бескорыстным судьей, располагает ли он какими-либо доказательствами, он заявил: доказательством представляется ему тот факт, что с жителей Мунчи, в большинстве своем бедняков, община берет по одному солю годовых с каждой головы скота, тогда как с дона Альваро Аменабара, человека богатого, она не берет ничего. Судья немедленно осадил его, и Агапито не только покинул зал, думая, что он находится перед беспристрастным служителем закона, но даже жалел, что дал Сенобио уговорить себя. В следующий раз он не станет слушать ничьих советов, если его для чего-либо вызовут, и будет меньше верить обещаниям. Что такое экономия в один соль на голову скота за год? А вдруг теперь его засудят как лжесвидетеля…

В течение пятнадцати дней судья опросил по два раза пятнадцать человек, а писарь неуклюже, путано и витиевато заполнял страницу за страницей стопы гербовой бумаги. Образовалась уже внушительная гора, когда общинники явились к Бисмарку Руису за новостями. Адвокат сказал Росендо, чтобы тот поспешил дать свои показания. Беспокоиться нечего. Он отведет Контрераса, Гарсиа и других; прочие же веса не имеют.

Наша Суро тоже ходила в черном. Но Дикарь — по-своему, по-разбойничьи — выражал этим отказ от радостей жизни, ей же хотелось, чтоб ее окружала мрачноватая дымка тайны. Ее седые спутанные волосы закрывала черная шаль, и единственным темно-желтым пятном было морщинистое лицо, измятое и нечистое, как старый лоскут шелка. Мутные глаза порой вспыхивали странным светом. Она прославилась как знахарка, но ходили слухи, что она и ведьма. Наша была тщедушна, сгорблена и жила в хижине с узкой дверью, но без единого окна. Там совершались неведомые вещи. Входить в хижину имели право лишь тяжелобольные, обычных Наша лечила у них на дому. Она постоянно посылала общинников искать разные травы, но особые искала сама, их никто другой не различил бы.

Наша (а полностью — Нарцисса) приходилась дочерью Авелю Суро, искусному лекарю, у которого был и сын Касимиро. Память о ее отце, по-видимому, не старела, и в тени ее процветали сперва сын, а потом и дочь. Авель совершал поистине чудесные исцеления, и сам дон Гонсало Аменабар был обязан ему жизнью. Случилось так, что предприимчивый дон Гонсало отправился на по* иски серебра, и в горах, на дороге в Мунчу, где взрывали скалы, ему пробило камнем голову — то ли он слишком близко стоял, то ли не успел спрятаться. Верхом он ехать не мог, и спутники решили отнести его на руках в поместье или хотя бы в город, но вскоре поняли, что ни туда, ни сюда им его не донести. К тому же в городе тогда не было врача, а в поместье (как и в прочих местах) и подавно. Раненый с трудом говорил, у него отнялись рука и нога. Тогда остановились в Руми и позвали Авеля. Тот осмотрел рану, увидел, что осколки черепных костей давят на мозг, и решился на трепанацию. Один из спутников дона Гонсало заметил, что она под силу не знахарю, а хирургу, но помещик, измученный болями, еле внятно выговорил, что он согласен. Дело было утром. Авель спокойно объяснил, что особенно пугаться нечего, дал пациенту разных отваров, и тот понемногу успокоился. После каждого глотка зелья Авель спрашивал: «Больно, сеньор?» Тот мычал: «Получше…» Авель поставил на огонь большой новый кувшин воды, а вокруг очага — маленькие, тоже новые кувшинчики. Потом он дал больному особенно крепкого отвара, смешав и снова проварив для этого все, что давал ему прежде. Тут вскипела вода; помощники разлили ее в маленькие кувшины, где тоже лежали травы, и лекарь сунул туда острые ножи и стальные острия, вроде шила. Затем он опустил в воду руки и пояснил, что для успеха дела их нужно согреть. Наконец он пробормотал нужные заклинания, и операция началась. Помощники подливали кипятку в кувшинчики, а лекарь опускал руки в горячую воду и брал то шило, то нож, то другой нож, поострей. Он удалил всю поломанную кость, а овальную дыру в черепе покрыл тонкой пластинкой, приготовленной заранее из тыквенной кожуры. На самую рану он положил пластырь из трав. Через несколько дней дон Гонсало уехал домой, выздоровел и жил с тыквенной заплатой много лет. Умер он от воспаления легких, простудившись во время бури. Знахарь же вел себя с истинным благородством. Помещик хотел подарить ему упряжку волов, которые весьма пригодились бы в общине, предлагал и деньги, и вещи, но Авель сказал:

— Сеньор, я индеец и прошу вас лишь о том, чтобы вы пожалели индейцев. Повсюду и везде им плохо, как было плохо вам, когда я лечил вас…

— Вы тут живете хорошо, — возразил дон Гонсало.

— Не все индейцы — общинники, — отвечал Авель.

— Да я для этих индейцев все сделаю! — воскликнул помещик.

Авель завещал свое искусство сыну, однако, предвидя его близкий конец, научил и дочь. Много лет спустя в Руми приехали ученые люди порасспросить о знахарях и нашли лишь ее одну. Наша сказала, что трепанаций делать ей не доводилось, да она и не смогла бы — силы не хватит и знаний. Один из городских щеголей огорчился.

— Вот что творится, — сказал он. — При инках боевая палица с металлическими шипами повреждала теменную кость, и у хирургов было широкое поле деятельности. А теперь случаев нет, и опыт их исчезает.

Спрашивали знахарку и о травах, но она притворилась дурочкой и назвала только самые известные.

У Наши и без трепанаций хватало пациентов. Их значительно поуменьшилось, когда малярию стали лечить хинином, запоры — касторкой и слабительной солью, всяческие хвори — пилюлями, а зубы — щипцами. Однако никто иной не вылечивал детей от сглаза или от родимчика, который, как известно, вызывает встреча с привидением. От сглаза она лечила специальными купаньями, причем на грудь больному, как медальон, клала петушиный гребень. Страдающих же родимчиком отводила в лощину или к ручью, где, по предположениям, они встретили неприкаянную душу, долго гримасничала, чтобы ребенок заплакал, произносила заклинания и поскорей несла его домой. При лечении же взрослых она брала морскую свинку и терла ею больного так сильно, что та подыхала, а потом вскрывала ее, определяла по внутренностям, чем именно страдает пациент, и назначала соответственные травы. Ведьмой она не была, людям не вредила и очень хорошо лечила от порчи. Как именно — никто не знал. Запершись ночью в своей хижине с больным, она усыпляла его зельями и заговорами. Родичи его или просто общинники дежурили неподалеку, лязгая острыми мачете, чтобы отпугнуть злых духов, если те воспротивятся спасению своей жертвы. Если больной умирал, это означало, что враг все же прошел мимо — тогда уж помочь ничем нельзя. Однако неосторожен был бы тот, кто осмелился бы посмеяться над Нашей. Говорили, что она может сделать вас навеки хромым, подобрав щепотку земли с вашего следа, а если она пронзит ваше изображение шипами кактуса, вы испытаете страшные боли именно в том месте, в котором сидит колючка. Умела она, по слухам, и насылать сухотку, и лишать зрения, и лишать разума, угостив зельем из чичи, могильной земли, волос и трав, и — с помощью маленькой совы, называемой чушек, — забрать у спящего голову и заколдовать, а к телу приделать тыкву, чтобы бездомной голове, отчаянно мечущейся в поисках прежнего пристанища, некуда было прилепиться. Все верили, что она умела обернуться кем угодно, от курицы до коровы, с одним лишь условием: существо это непременно должно быть черным. Как известно, таких оборотней можно ранить, но нельзя убить. Если колдуна или колдунью ранят в зверином обличье, рана остается и в обличье человеческом. Однажды у Наши была покалечена рука — чего ж яснее? Мы уже говорили, что Наша умела гадать на коке. Гадала она и по цветам заката, и по полету хищных птиц.

В эти дни все общинники, кроме неисправимых скептиков, думали о Наше не меньше, чем о Росендо. Почему она, такая сильная, не вступится за общину? Неужели дон Альваро неуязвим? Некоторые даже заподозрили (не высказывая этого, конечно), что она знает меньше, чем говорит, и слава ее преувеличена. Наконец она сама сочла нужным объясниться, когда несчастный Мардокео вернулся из поместья сумрачный, как зимнее небо. Наша приложила к его распухшей спине припарки из трав, потом, стиснув скрюченные руки, прокляла дона Альваро, предвещая ему печальный конец. Поклонники ее могущества вздохнули с облегчением, — они поняли, что готовится что-то важное. И вправду, однажды утром хижина оказалась запертой.

Целый день Наша шла одна через пуну, как всегда — спокойно, сторонясь исхоженных дорог, и в сумерках достигла равнины Умай. Там она дождалась темноты, а когда наступила ночь, направилась к усадьбе и бесшумно вошла в нее. Даже четыре пса, спущенных с цепи, ничего не почуяли. Наша продвигалась осторожно, как призрак, и вот одна из дверей подалась, она вошла в залу и увидела светильник в углу перед образом пресвятой девы. В этом слабом свете она нашла то, что искала, — портрет хозяина в резной серебряной рамке стоял на столе. Она вынула портрет, поставила на место рамку, пронзила ее деревянную стенку шипом кактуса и, с добычей под шалью, все так же крадучись, вышла из дому. В усадьбе никто не проснулся.

Наутро, обнаружив рамку с шипом, хозяйка и ее дочери заплакали.

— Альваро, на тебя наводят порчу! Эта Наша — известная ведьма…

— Какие там ведьмы! Смешно! Следите, чтоб меня не отравили. В другие порчи я не верю.

Но его жена и дочери в них верили, хотя и учились, и не были индианками, — их заражали суеверия этих краев. В спальнях у них над дверью висело корнями кверху особое незасыхающее растение, а в сундуках и комодах, если покопаться, можно было найти высушенную лисью лапку. И то и другое — лучшее средство от сглаза.

Через несколько дней помещик отправился в город со своими телохранителями, как вдруг посреди пуны перед ним возникла черная фигура Наши. Конь испуганно дернулся, дон Альваро его осадил и, глядя на нее, сказал:

— Хочешь меня напугать, старая дура? Скажи спасибо, что твой отец спас моего, а то бы я сейчас всадил в тебя пулю…

Сгорбленная знахарка походила на ворох одежды, лишь глаза ее гневно сверкали на землистом лице.

— Обыскать ее! — крикнул помещик.

Телохранители не решались.

— Обыскивайте, трусы!

Они стали ее обыскивать, а дон Альваро приговаривал:

— Вот найдут у тебя портрет, поплатишься… Грубые руки головорезов с отвращением и страхом ощупывали худое тело, но не нашли ничего, и Наша Суро удалилась, злобно оглядываясь на врагов.

— Эти колдуны действуют внушением и отравляют травами, — сказал помещик. — Глупо их бояться. Они только того и ждут.

Телохранители не отвечали и думали себе в утешение, что Наша не станет вредить подневольным людям.

Из поместья, от доньи Леонор, приехал в общину гонец и предложил денег за портрет дона Альваро. Общинники удивились. Значит, вот почему пропала Наша? Наверное, весь портрет истыкала, тут уж дело верное. Конечно, глаза она выколола стручком фасоли уайлуло, жаренном без соли. Стручки эти очень твердые, красные в черную крапинку, растут в сельве, а продают их бродячие торговцы, в том числе ненавистный Волшебник. Они вообще приносят удачу, но колдуны их используют, чтобы у жертвы лопнули глаза. Жарить стручки надо непременно без соли, ибо соль — лучшее средство от всякой порчи. Ни один общинник не отправится в дальний путь и даже не выйдет работать, не поев соленого или не проглотив хотя бы крупинку соли. Люди толковали много. Они знали, что Наше ведомы и более действенные средства, она сумеет сделать, что нужно, и освободить общину от этого гада, отец которого не сумел даже отблагодарить ее отца. Пожалел ли дон Гонсало индейцев? Пожалел ли их дон Альваро? Куда там! Они губят их работой, убивают, секут, грабят. И потому, по справедливости, Наша должна погубить сына, как Авель спас отца. Расплачиваться надо за все, и зло, рано или поздно, карается. Так говорили те, кто верил в Нашу. Порфирио Медрапс вроде бы не верил. Росендо и верил и сомневался в том, что сокровенными силами святых и земли может распорядиться человек, в данном случае — слабая женщина; но верить он хотел. Гойо Аука ждал, что скажет алькальд, и своими сомнениями не делился, чтобы не лишать народ надежды. Другие рехидоры подбадривали общинников. Доротео Киспе, оспаривавший лавры Наши своими молитвами, смеялся и говорил, что у нас один спаситель — бог, а никакие не ведьмы.

Но время шло, и люди стали поговаривать, что дон Альваро цел и невредим. Он спокойно уезжал из поместья и скакал по дорогам, как ни в чем не бывало. Ничто его не брало. Знал народ, что Наша угрожала и Сенобио Гарсиа, и другим пособникам Аменабара. Почему же не действуют чары?

Как-то под вечер колдунья вышла из дому, глядя в землю, и все увидели, что она мрачна и измучена.

— Не могу я из него душу вытянуть… — сказала она алькальду.

— Дорогой, мы поедем в Косту. Так, на время, ненадолго. Я не прошу тебя бросить работу, я и сама не могу там жить, ты ведь знаешь. Мы будем счастливы хоть несколько месяцев… Вдалеке от этих мест, от всех этих пересудов… — говорила Мельба.

Неверный предвечерний свет проникал в комнату через голубые шторы. Мельба была прелестна, ее белая кожа и светлые волосы сверкали в полутьме.

— Оскар тайно даст Лауре пять тысяч… Ты ведь знаешь, они связаны… Тебя просят об одном: ничего сейчас не делай. Оставь все, как есть… Не отводи этих свидетелей…

Мельба страстно целовала Руиса, радуясь, что и сама получил* пять тысяч, и потому не обращала внимания на то, что его красное, толстое лицо — все мокрое и липкое. Бисмарк же все яснее понимал, что ему не удастся отомстить помещику за унижения. А как бы хорошо уехать хоть раз с этой женщиной, по-видимому, и впрямь любящей его!

— Мы уедем на летний сезон… На пляжах так красиво! Мы будем счастливы… Ты ведь говорил, что любишь меня больше всего?

И адвокат Руис снова это подтвердил.

Росендо Маки просто и пылко заговорил о правах Руми, о границах общины, о ее землях, которыми у всех на виду она владела многие годы, и о том, что никто другой ими не владел. Голос у него прервался от волнения, и ему пришлось на минуту замолчать. Потом судья стал подробно и придирчиво расспрашивать его о показаниях свидетелей, представленных суду Пауком.

Морщинистое лицо алькальда гневно и брезгливо искривилось, суровые глаза покраснели. Он сказал, что показания ложны и цель их — отобрать у общины земли. Вот бумаги, будут и свидетели, они сумеют доказать правду. Ручей Червяк и лощина Руми всегда, извечно назывались именно так. Никто их не переименовывал. Дикарь Васкес действительно бывал в общине, как и во многих местах, — его нигде не смеют изловить, боятся мщения. Сам Сенобио Гарсиа видел его в Руми и мог схватить, но не схватил. А у Гарсиа было ружье и он приехал не один. Аменабар действительно не платил за то>, что община пасет его скот, но это не доказательство: он не платит по самоуправству, а в своем поместье плату берет. Общине его не принудить, она просто старается брать у него поменьше скота.

Судья счел нужным грозно вмешаться:

— Как это не может принудить? А права? А закон?

Росендо умолк. Он устал и не знал, что ответить. Ему почудилось вдруг, будто он заблудился в этом мире бумажек, табачного дыма и духоты. На секунду он представил себе, как все дела, белыми кипами лежавшие на полках и на столе, душат его самого, общинников, общину. Сколько бумаг — не счесть, сколько букв, сколько слов, сколько пунктов… Разве в них разберешься? Бисмарк Руис разобрался бы, но ведь он не общинник. Он любит не землю, а деньги. Старый алькальд погибал под грузом бумаг, словно путник, придавленный снежной лавиной. Он не ответил, и судья заявил:

— Вижу, вы не уважаете закон. Причина ясна: вам чужды интересы республики. А почему?

Допрос был нескончаемо долгим. Росендо отвечал все короче, но вдруг, забывая об усталости, снова кидался защищать свою землю, как зверь защищает свое логово. Наконец судья, в знак милости, встал и положил ему руку на плечо.

— Старик, — сказал он, — как человек я прощаю тебе ошибки, учитывая твою усталость. Но как судья я их простить не могу: закон есть закон. Ну, не отчаивайся. Приводи своих свидетелей. Только не общинников — те, конечно, будут тебе вторить. Но они должны знать Руми.

— Таких много, сеньор судья, — отвечал Росендо.

Алькальд поговорил с Руисом, получил инструкции и с помощью рехидоров и старейших общинников принялся искать свидетелей. Он думал, что судья, хоть с виду и суров, человек неплохой, просто хочет все решить беспристрастно и по правде. А как же видение, снежная лавина? Сейчас не до того, надо искать свидетелей.

Часовню не закрывали, и днем перед святым Исидором горели свечи, а вечером к нему возносились молитвы. Доротео Киспе стоял на коленях и, склоняя долу могучую спину и стриженую голову, хрипло и жалобно молился. За ним стояли и молились другие общинники, веря, что святой Исидор умеет творить чудеса и спасет общину. Выглядел он сейчас особенно мирным и довольным. Скоро его день, и все обещали устроить ему небывалый праздник, если он спасет Руми. А пока — пламенно молились, и с догорающих свечей падали горючие слезы.

Росендо и рехидоры искали свидетелей и в Мунче, и в Уйюми, и в поместье на том берегу реки, и в другом поместье, за Вершиной. Все говорили им:

— Оно верно, ваша правда, это каждый знает. Да кто захочет связываться с доном Альваро? Он человек злой, мстить будет.

Пришлось вернуться ни с чем, надеясь, что у других хоть что-то вышло. Страх перед доном Альваро навис над округой, как туча. Общинники жаловались Руису, но он не расстраивался и с пылом ободрял их:

— Ищите свидетелей, ищите… Найдется и здесь совестливый, смелый человек…

Совестливым и смелым оказался некий Хасинто Прието. Лучший в городе кузнец был силен и телом и духом. Темная рубаха чуть не лопалась на его тяжелых жилистых руках и широкой груди; круглое лицо, опаленное кузнечным огнем, покрылось раз и навсегда бронзовым загаром; огромные ладони были тверды от мозолей; сапоги— прожжены раскаленными кусочками железа, а глядел он так, словно примеривался, куда бы ударить молотом. Суровости ему прибавляла морщина меж бровей, но улыбался он на редкость добродушно. С общиной кузнец был в дружбе много лет и учил кузнечному делу Эваристо Маки. Всякий год после уборки урожая он являлся в селение с четырьмя лошадьми за пшеницей и маисом.

— Вот и я, дон Росендо, пропитания ищу…

— Милости просим, дон Хасинто, всегда вам рады.

Останавливался он у Маки, друзья начинали беседовать, и вполне естественно, что на сей раз алькальд рассказал ему о суде и о свидетелях. Никто не идет, сказал он, никого найти не можем.

— Слаб народ, слаб… — заметил кузнец.

— А вы бы пошли?

— А то как же! Я сюда еще подмастерьем хаживал, лет тому тридцать, и всегда земля была ваша. Надо же правду сказать! Рядом было поместье, тогда оно называлось Черный холм, там овец разводили. Теперь эти земли захватил Умай.

Росендо поблагодарил кузнеца и попросил на сей раз принять в подарок маис и пшеницу, но тот отказался:

— Нет, друг дорогой, это будет вроде бы взятка. Правда — правда и есть, ее надо говорить без корысти. Если б я взял зерно, у меня бы сердце болело, словно пузырь от ожога.

— Поедем вместе к Бисмарку Руису, и вы ему скажете.

— А надо ли? Ну ладно, поедем… Закон любую правду разломит, как плохую сталь…

Бисмарк Руис расспросил кузнеца, что и как он заявит, остался доволен и сказал напоследок, что на днях его вызовут к судье. Росендо Маки приободрился. Кузнеца все уважали за честность и хорошую работу — и помещики, которым он подковывал скакунов, и крестьяне, которым он задешево ковал мотыги и ломы. Слово его — не пустой звук.

А сам Прието спокойно отправился в кузницу. Его обнаженное тело, прикрытое кожаным фартуком, сверкало в отблесках пламени. Надувались жилы, ходуном ходили мышцы, могучий торс склонялся и выпрямлялся, и железо покорялось тяжким ударам. Как все, сознающие свою силу, Прието был мирного и даже веселого нрава. Кончая работу, он пел, а потом садился с подмастерьями за нетесаный стол. Жена подавала ужин, казавшийся особенно вкусным с голоду, а сам кузнец вел беседу, шутя и вспоминая события дня. Подковы были раньше покрепче… И сталь получше… И напильники… Если сталь закаливаешь, рассуждал кузнец, ее не надо слишком охлаждать. Человек умелый знает, что ее можно вынуть, когда она начнет потрескивать в воде. Раньше индейцы думали, что такая вода придает силы, и ходили к Хасинто за ней. Он говорил им: «Принесите-ка мне снова столько же воды», — а то они вычерпали весь кувшин. Индейцы были совсем темные, потом все же немного просветились, но обижали их всегда. Вот и сейчас, кузнец шел свидетелем, потому что правду защищать надо, хоть бы и без надежды. Один общинник из Руми учился у него, а теперь — сам кует, плохо только, что пьет без меры. Пить человеку надо, без этого тело слабеет, но ведь не до бесчувствия…

Подмастерья слушали кузнеца с почтением, как слушают тех, кто не боится ни железа, ни судьбы.

И вот однажды в кузницу вошел человек по прозвищу «Левша» — бродяга в грязном и залатанном желтом костюме, с потасканным лицом и беспокойным взором.

— Эй, дон Хасинто, — сказал он, — я вам приносил ломик, а он теперь треснул. Вы какой сталью паяли?

— Хорошей, какой же еще?

— Нет, плохой! — Левша повысил голос. — Вы меня обманули!..

Кузнецу был всегда неприятен этот невежа и бездельник, отрицавший самой своей жизнью все, что утверждал Хасинто.

— Ладно, — сказал кузнец. — Если сломался, давай, я починю.

Но Левша заорал:

— Не нужен мне ломик, мне правда нужна! Ты и других индейцев так обманываешь! Они, несчастные, и спросить не смеют!

Кузнец опустил молот и в упор посмотрел на Левшу.

— Давай помолчи. Не хочешь чинить — бери деньги.

Он бросил на наковальню два соля, и Левша быстро схватил их.

— Обман деньгами не покрыть! — крикнул он. — А те, кто не спросит, в дураках остаются…

Кузнец подошел к нему:

— Уйди лучше по-доброму. Бездельник ты, совести у тебя нет! Ты что, работал этим ломом? Продать его хотел. Иди с моих глаз…

Левша вышел, остановился посреди улицы и заорал:

— Он обманщик! Он врун, а не кузнец! Пускай выйдет, я ему покажу! Пускай он выйдет, вор трусливый!..

Народ принялся его передразнивать:

— Слыхали! Прието — вор! Он мне железом, а не сталью запаял! А теперь притворяется… Пускай выходит, вор трусливый!..

Хасинто Прието, багровый от гнева, вышел, чтобы их унять, но Левша мгновенно выхватил нож и замахнулся. Кузнец отскочил в сторону, перехватил его руку, вывернул, Левша выпустил нож и снова заорал: «Пусти, ворюга!» Тут кузнец забыл все на свете и принялся колотить его. Тот извивался и вдруг протяжно и жалобно закричал: «Хасинто, опомнись!» Кузнец пришел в себя, выпустил Левшу, и тот упал, обливаясь кровью. Нос у него был расплющен, а может быть — и ребра переломлены. «И впрямь, — подумал кузнец, — что я наделал!» Жена стояла рядом и плакала. Тут явились жандармы. Левша лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал. Зеваки расступились, кузнец вернулся в кузницу, надел рубаху, куртку и вышел. Впервые в своей жизни Хасинто Прието переступил порог тюрьмы.

Левша же пошел к юристу и подал жалобу, обвиняя кузнеца в нанесении телесных увечий и в покушении на убийство. Прието пришлось защищаться, и он тоже стал искать юриста. Нашлись и свидетели. В пользу кузнеца говорило то, что не он нападал первым, однако он не мог предъявить «вещественного доказательства» — ножа. Кто-то подобрал его, пока шла драка. Разбирательство явно затягивалось.

Жена принесла кузнецу вызов в суд по делу общины, помеченный довольно давним числом. Он сказал:

— Знаешь, я много думал, и мне кажется, они нарочно втянули меня в эту свару. Левша так и лез на рожон. Лом был хороший, а Левша — известный бездельник, не иначе как стащил, чтобы продать. Я ведь говорил, давай починю. Но он хотел драку затеять. Может, и убить хотел… А обвиняют-то меня! Почему судья так долго не вызывал? Пожалуй, и в свидетели не возьмут, да еще самого засудят…

Подмастерья работали хуже него, и народ перестал ходить в кузницу. Старший сын Хасинто мог бы вести дело, но он служил в армии. Многие прячутся, богатые откупаются, а он, когда ему выпал жребий, сразу пошел, как истый патриот. В кузнице стало темно и сыро. Жена плакала, все свалилось на нее одну, да еще сын в армии. И у общины отнимут землю. Иногда Хасинто Прието задумывался над тем, все ли ладно в его стране. Почему она терпит такое самоуправство, такое воровство? Патриотизм его не поколебался, и все же он думал иногда: может быть, страна его — не для бедных?..

Больше свидетелей у общины не было. Крестьяне боялись, а люди побогаче находили оправдание помещику и говорили: «К чему нам помогать индейцам?» Иньигес потребовал экспертизу, и эксперты признали, что межи передвинуты совсем недавно, по-видимому — несколько дней назад. На некоторых камнях даже сохранилась земля, чего не было бы, если бы их омывали дожди хотя бы одну зиму. Бисмарк объяснял общинникам, что Гарсиа и Волшебнику ничего не возразишь, и за общину, очевидно, выступать никто не будет — не пойдут против дона Альваро. Однако унывать не надо ни в коем случае…

Росендо Маки ходил в город в сопровождении рехидоров и старейшин — ему хотелось, чтобы побольше народу увидело суд своими глазами.

— Нажарь нам маису, Хуанача, завтра в суд пойдем… — сказал он в один из вечеров.

— Еще раз? — недоверчиво переспросила она, но зерен нажарила, и, едва рассвело, алькальд со своими помощниками отправился в суд. Когда, пройдя много миль, они подходили к городу, солнце пекло вовсю.

— Дон Бисмарк говорил, ему гербовой бумаги надо…

— Да, и четырех кур, а у меня нету…

Сегодня несем ему только денежки…

Как многие подлые люди, Руис был не только зол, но и жаден и, кроме денег, брал у крестьян ягнят, кур и яйца. Ему казалось, что грех не сыграть на доверчивости простаков, а они изо всех сил пытались угодить дону Бисмарку, который столько пишет на больших бумагах с красными полосочками.

На сей раз суд оказался закрытым — судья болел или уехал куда-то с какими-то ходатайствами. Контора писцов была битком набита, а дон Бисмарк сердился, что ему никто не платит, — и крестьяне платили.

Если им удавалось поговорить с важными судейскими особами, они получали обещания. Беседовали общинники и с просителями — индейцами и метисами. И все тонуло в море гербовой бумаги.

— Разберемся, разберемся… — отвечали им и адвокат, и писец, и судья.

Иногда они видели, как дон Альваро, спрыгнув с украшенного серебром седла и перекинув за спину пончо, входит в суд, и слышали звон его шпор. Бисмарк Руис говорил им:

— Этому Аменабару не поздоровится!

И показывал кипу исписанных черными буквами бумаг, а то и читал из них отрывки. Там излагались доводы в защиту индейца как такового, его общины и земли. Иногда это были просто крики души. И нашим общинникам, не подозревавшим, что защита должна строиться на конкретных законах и фактах, становилось легче. Бисмарк же улыбался, купаясь в волнах греховного счастья. Пять тысяч он принял, ему обещали еще тысячу, и сейчас он нарочито подчеркивал свою чувствительность и непримиримость, чтобы, если дело пойдет в столицу, там приняли его за народного трибуна. Ну и глупы эти индейцы!

Люди приглашали к себе Росендо, он рассказывал, как идут дела, слухи разносились, и, внимая его монотонным жалобам, народ понимал, что все стоит на месте. В их сердцах рождалось подозрение, что помочь им некому, ибо они — индейцы.

Община жила, несмотря на беды. Коров и коней развели по стойлам и накормили солью. Хватило и наиболее смирным ослам — мы уже говорили, что все прочие воспользовались свободой и сбежали на реку Окрос, где земля по краю оврага осыпалась и обнажилась белая порода, похожая на соль. Ослы лизали ее и обретали (равно как и от тростника, тепла и свободы) особую бойкость и резвость.

Двадцать человек, лучше всех владевших топором, отправились в лощину и к ручью нарубить балок для школьной крыши.

Время шло, солнце вставало рано, а ночью чистое небо испещряли звезды. Наступил сентябрь, и на небе появились серые тучки, но они исчезали очень быстро, и темней не становилось.

Молодые по-прежнему жили любовью, а те, кто постарше или совсем состарился, изо всех сил защищали свою надежду, ибо здесь и люди и земля приносят добрые плоды. Один лишь Мардокео был ко всему равнодушен. Спина зажила, но все для него переменилось — и прошлое, когда он мирно сеял и жал, и будущее, некогда полное надежды. Он не поднимал головы, молчал, всех дичился и непрестанно жевал коку, которая теперь казалась ему горькой[28].

— Что с тобой, Мардокео?

— Да ничего…

И он снова молчал и жевал коку, а циновка, предназначенная для школы, тщетно ждала прикосновения его умелых рук.

Однажды Росендо увидел меж домов синие мундиры жандармов и подумал, что они, наверное, сделают вид, будто ищут Дикаря. Их было десятеро, все с винтовками, а вел их сержант. У алькальдова дома они остановились, и сержант вынул какую-то бумагу.

— Эй, алькальд, — сказал он, — созови поживее вот этих. — И он прочитал двенадцать имен во главе с Херонимо Кауа.

— А зачем, сеньор?

— Ишь расспрашивался! Зови, а то сам ответишь.

Росендо послал за ними зятя и дочь. Вскоре все пришли вместе с семьями, и сержант построил их в ряд.

— Наведите винтовки, — приказал он жандармам. — Если кто побежит — стреляйте. А вы, индейцы, сдайте-ка ружья. Пять минут на размышление. Не сдадите — арестуем.

Индейцы, посоветовавшись с алькальдом, решили ружья сдать. Что поделаешь? В тюрьме хуже. Родные сходили домой и принесли двенадцать старых одностволок.

Еще не оправившись от удивления, общинники стали обсуждать происшествие. Все так быстро случилось!.. И откуда они узнали? Вдруг кто-то сказал?

— Да от Волшебника!

И впрямь он ведь расспрашивал о ружьях, будто хочет их купить для козопаса из Уйюми. Они совсем позабыли, а теперь поняли, что их просто провели.

На другой день черная тень промчалась по деревне и остановилась у дома Киспе. Касьяна вышла к Дикарю.

— Где дон Росендо?

— В город пошел, в суд…

— Суды эти долгие… Я узнал, что у вас ружья забрали, — это не к добру. Теперь я там, за Вершиной, в тех ущельях… Если что случится, пошли за мной или сама пойди.

— Хорошо, — ответила Касьяна. Она вспомнила мятеж Валенсио и подумала о нем, о Васкесе и обо всех смелых и сильных людях, которые там с ними…

Черная тень умчалась в сторону Мунчи.

Разнесся слух, что ночью по главной улице прошла, громко плача, какая-то старуха. Она причитала и рыдала, и плач ее жалобно утих вдалеке… Это земля обернулась женщиной, чтобы оплакать горькую долю своих сынов, своей беззащитной общины.

О мать земля, несчастная, нежная мать!

VIII. Грабеж

В сентябре стало холодней и печальней. В октябре налетели шквалы и холодный ветер вздымал вихри пыли на склонах, на дороге и на площади. Угрожающий вой не утихал под навесами и крышами, с хрустом ломались ветки, осыпались листья. Ветер невидимой лапой когтил и людей, и растения, и выдубленную трудами шкуру земли.

Так ворвался в деревню октябрьский ветер, но общинники, как и каждой осенью, встретили его спокойно. Они знали, что он разобьется о набухшую землю, о пышные кроны деревьев, о сплошную стену дождя. Но налетел и другой шквал, пострашнее, который не утишит природа. Общинники знают лишь закон земли, по нему они живут и никакого другого не ведают. Теперь же, под шквалом бумаг, надо было жить по новому закону, и общинники были безоружны, а надежда лишь укрепляла их любовь к земле. Но этого мало для борьбы, и приходилось отправляться за помощью к городским крючкотворам.

Росендо хотел было расстаться с неверным Руисом, но никто из «юридических защитников» не пожелал с ним связываться. Один заявил: «Я уроню свой престиж, защищая обреченное дело. К чему это мне? Скажите спасибо, что Аменабар вас подчистую не обобрал». Руис подбадривал общинников по-прежнему и говорил, к примеру, что ружья всюду забирают в северных районах, так как ходят слухи о подготовке мятежа… Для краткости мы не станем перечислять все лживые посулы Руиса, все бюрократические хитрости судьи и писцов, все козни Аменабара. Общинники пали духом, и сам Росендо задыхался в этом чужом мире, мрачном, как пещера, где в тебя могут вонзиться когти страшного зверя. Ему представлялось, что там, где нет земли, произрастают одни лишь плоды зла. Этот самый судья, такой справедливый с виду, и пальцем не шевельнет ради правды, когда все бедные боятся даже слово сказать против богатого.

Алькальд созвал рехидоров. Через двое суток им нужно идти за решением суда. Сделать уже нельзя ничего. Разбирательство кончается. Конечно, все у них не отберут. Может, и меньше отберут, чем думали. Может… Росендо вспомнил старого Чауки, сравнившего закон с чумою, и кости его заныли вековой болью.

Когда Росендо и рехидоры вернулись из города, по их виду все поняли, что случилось самое худшее. Возвратились они поздно, в сумерках. Кони шли тесно друг к другу, гривы печально свисали, будто скорбь всадников передалась их верным друзьям. Если бы новости были добрые, хотя бы один или двое вырвались бы вперед и закричали, что все хорошо. Но они держались вместе и мрачно молчали. В неярком свете очагов маленький отряд проехал по улице небыстрой рысью, остановился у алькальдова дома, и Росендо сказал хриплым и жестким голосом:

— Скажите всем, что было. Пусть каждый подумает… Послезавтра под вечер соберем общий совет… Там все обсудим…

Рехидоры и общинники разошлись по домам. Себастьян Пома протянул Росендо свои жилистые руки, и старик, слезая с коня, с благодарностью принял эту помощь. Потом он тяжелым шагом вошел в дом. Себастьян и Ансельмо почти ни о чем его не спрашивали, но у домов тех, кто с ним ездил, собрались жаждущие вестей, а после и они разошлись по своим домам, разнося новости.

— Забирают низину до реки Окрос, между лощиной и ручьем…

— А какой прок в тех скалах, где дорога на Мунчу?

— Нам остается пампа Янаньяуи между скалами и Вершиной…

— Ах, проклятый!

— Мы не должны соглашаться…

— А что поделаешь? Ружей-то нет.

— У Порфирио одно осталось…

— Его втягивать нельзя, он не здешний…

Ни Росендо, ни спутники его, слышавшие решение суда, не поняли толком судейских терминов и канцелярских формулировок, непроходимых, как заросли колючего кустарника. Бисмарк Руис с показной печалью разъяснял им фразу за фразой. Но в этой путанице слов они все же не уяснили себе, что они даже «отказываются от апелляции», а их «юридический защитник» этого им не объяснил. Наконец, «в соответствии с договоренностью», судья назначил передачу земель на четырнадцатое октября, и это уж оговорили как следует, даже в примечаниях. Дело было девятого. Что же станет с общиной? Что станет с общинниками? Где пасти скот? Где им сеять? Неужели придется унизиться и пойти в пеоны? Одни высказывали свое мнение, у других оно только складывалось, и очаги в этот вечер горели допоздна.

На рассвете все было так, словно и природа провела бессонную ночь. Туман покрывал землю и рассеивался медленно, как и тот, что заволакивал глаза крестьян, Когда же он поднялся, всплошную обложило небо и лица помрачнели еще сильней. Против обыкновения, Росендо созвал рехидоров утром. И он и они ждали не меньше других, когда же пройдет этот день. Все размышляли, что сказать на общем совете, что предложить, как защищаться. Еще ни одного совета не дожидались с таким нетерпением.

Посовещавшись с рехидорами, Росендо послал за внуком, Аугусто Маки.

— Сегодня десятое, — сказал он. — Четырнадцатого они явятся. Сходи в Умай. Сам знаешь, что они сделали с бедным Мардокео. Вот я и подумал о тебе, ты ведь мне внук. Я не хочу, чтобы сказали, будто я своих оберегаю. Коня оставишь в каком-нибудь овражке и, когда стемнеет, пешком пойдешь на равнину. Если сможешь, зайди к кому-нибудь из колонов. Не сможешь — посмотри, что творится в поместье.

Иссиня-черная прядь разделяла надвое лоб Аугусто. Юноша серьезно слушал деда. Он знал: если его поймают, с него спустят шкуру, а может, и убьют, но не сказал ничего. Дед положил ему руку на плечо, похлопал по широкому затылку. Рука была старая и морщинистая.

— Понимаешь, ты мне внук, я тебя люблю и все же посылаю. Тяжек наш долг. Иди…

Аугусто оседлал коня, надел самое темное пончо и пошел прощаться с Маргичей. Она вся затряслась, чуть не зарыдала в голос, но потом овладела собой и даже попыталась улыбнуться. Чтобы он не пал духом, она сказала ему:

— Ты вернешься, Аугусто…

Большие влажные глаза Маргичи глядели вслед всаднику, пока его серое пончо не исчезло, взметнувшись от ветра за поворотом тропы.

Росендо тоже сел на коня и поехал вместе с Гойо Аукой в сторону Уйюми. Лучший из двух путей в те края вел через Мунчу, но Росендо выбрал другой, по которому проследовали некогда и мы вместе с юным Адрианом Сантосом. Росендо и Гойо без труда миновали лес, где Адриан чуть не заблудился, проехали лощину Руми, взобрались по козьей тропе над скалистой пропастью и наконец спустились на широкий склон, испещренный тропками, словно орнаментом. В конце одной из них, на холме, лежало среди жнивья и пастбищ селение Уйюми. Церковь с длиниошеей колокольней высилась над ним, как бы тщеславясь, а у ее подножья стоял и впрямь исполненный тщеславия домик — ведь он, крытый черепицей, мог глядеть свысока на приплюснутые соломенные крыши своих соседей. Росендо и Гойо спешились у его дверей, и сам священник, сеньор Хервасио Местас, вышел им навстречу.

— Прошу пожаловать, добрые люди! Рад видеть вас в моем скромном жилище…

Росендо и Гойо поняли, что их зовут в дом. Священник вынес три стула на галерею, сел сам и сказал:

— Присаживайтесь…

Потом приказал одному из слуг:

— Покорми благородных коней… Не мешкай!..

Дон Хервасио был испанец, еще нестарый, пухлый и речистый. Одевался он щеголевато. В приход его входило само селение, окрестные деревушки и поместья. Говорил он изысканно для здешних мест, но слуги понемногу приучились его понимать, народ же понимал плохо, зато считал ученым. Росендо и общинники тоже уважали его не столько за цветистый слог, который, по их мнению, и приличествовал чужеземцу, сколько за хорошее отношение к Руми. Бывали священники похуже, например Чиринос, настоящая обезьяна, жадный до денег и до девиц. Как-то раз он запер у себя самую красивую девушку, а когда мать пришла за ней, сказал, что знать ничего не знает. Тогда мать подняла всю общину, и они побили его и выволокли из деревни. Индеец, дитя земли, весьма человечен в своей вере. Священник, по его мнению, тоже мужчина, но принуждать девушку он не вправе. Чиринос больше не вернулся. Были и другие; один явился пьяным; у другого голос был плох, неприлично на празднике петь; третий путался в службе. Наконец появился дон Хервасио. Этот был хорош — и говорил красиво, и пел, и благословлял! Крест он держал кончиками пальцев, деньги брал в меру, а если ему нужна была женщина, никого не обижал. Главное же он всегда умел дать совет. Потому и приехали к нему Росендо и Гойо.

— Скажите, добрые люди, что вас ко мне привело?

— Тайта, — начал Росендо, — мы к вам за советом. Что нам делать в нашей беде? Завтра мы собираем общину, а сегодня просим, чтоб вы просветили нас. Понимаете…

Росендо подробно рассказал о тяжбе и о неправом приговоре.

— И ничего поделать нельзя?

— Тайта, наш защитник сказал, что все кончено…

— Ах ты, какая жалость!..

Священник задумался. Общинники надеялись, что он заговорит об их деле, тем более что он славился знанием законов, но он повел речь об ином, стараясь на сей раз говорить понятно.

— Поистине беда! Особенно это тяжко мне, ибо и те и другие — мои любимые прихожане. Дон Альваро — истинный рыцарь, вы — честные, верующие люди. Да, большое несчастье… Мой долг не в том, чтобы углублять ссоры. Я призван мирить и объединять. Лишь любовь, подобная милосердию божьему, способна дать счастье людскому роду. Молитесь, веруйте в бога, искренне веруйте — вот мой совет. Мирские блага преходящи, духовные — нетленны. Страдания и вера в промысел открывают путь к вечной радости в лоне божьем…

— Тайта, что же нам делать?

— Повинуйтесь предначертаниям господним и не теряйте веры. Я не вправе дать вам иного совета. Молитесь и веруйте в милость божью. Святой Исидор особо печется о вашей общине. Помните это!

Сеньор Местас поднял очи к небесам.

— Выполняйте заповеди господни, заповеди милости и мира…

— Тайта, а как же дон Альваро? Разве он их выполнять не должен? Он ведь тоже крещеный…

Священник пристально посмотрел на них.

— Не нам об этом судить. Если дон Альваро согрешает, бог воздаст ему в свое время. Идите с миром, добрые люди. Да просветит вас вера, да поможет она вам выдержать это испытание в истинно христианском духе…

Росендо и Гойо ушли. В сердцах у них шла борьба. Они считали, что бог и святой Исидор защищают плоды земные, и хлеб, и скот, и людскую радость. О небе они думали мало. А сейчас оказалось, что надо было думать лишь о небе. Но они никак не могли разлюбить землю.

Когда они вернулись в Руми, к Росендо подошла мать Аугусто, сварливая Эулалия.

— Вернется он к ночи?

— Нет, — ответил Росендо.

— Куда вы его послали? Когда он приедет?

— Когда богу будет угодно…

Эулалия отошла, громко сетуя, но муж ее, Аврам, велел ей замолчать. Она помнила, какая тяжелая у него рука, и перестала плакать.

Аугусто пробирался через пуну, минуя проезжие дороги. К вечеру он увидел равнину Умай и спустился к ней по крутому ущелью, где было столько травы и камней, что копыта не скользили. Потом он завел коня в кустарник, привязал его короткой веревкой и сидел в кустах, пока не стемнело. Как прекрасно было вокруг! Пел сверчок, и все напоминало о счастье. Он молод, верней — они молоды (как хороша Маргича!) и вправе радоваться жизни. Но дед сказал: «Тяжек наш долг». Хороший старик дед! Похож на мудрого, много потрудившегося вола. Женщина и придает тебе сил, и их же отнимает. А все ж хорошо с ней. Аугусто в первый раз шел на такое дело и жалел, что у него нет револьвера. Поймают — убьют. Он непрестанно думал об этом: убьют, если поймают. У него один лишь мачете в кожаных ножнах… Против револьвера или карабина с ним не пойдешь. А сейчас лишняя тяжесть. Поймают — убьют… «Тяжек наш долг». Маргича, Маргича. Надвигается тьма, давящая тьма, подруга Дикаря и Наши, усталых полей и любителей неизведанного…

Аугусто вышел ей навстречу и, пробираясь сквозь кусты ежевики, добрался до лошадиного пастбища. Почти ничего не было видно. Пастбище рассекала сбоку аллея, черные тополя уходили во мрак. Вдалеке заржали кони. Аугусто лег на землю у стены, радуясь, что совсем стемнело. Неподалеку засветилась сигарета. Два всадника, словно тени, проехали мимо и остановились в самом начале аллеи, шагах в десяти от Аугусто, в пятидесяти — от его коня.

— Погаси сигарету, еще выстрелят…

— Да что ты! Ружей у них нет, а Дикарь вряд ли вмешается. Это все нервы доньи Леонор.

— Дон Альваро тоже говорил, чтобы мы были осторожны… Дай-ка мне бутылку, глотну…

— Где-то конь скачет…

— Верно.

Сквозь плотную тьму Аугусто видел лишь огонек сигареты. Прислушавшись, он с трудом различил топот копыт. Наверное, это надсмотрщики — индейцы или чоло. У них у всех слух острый. Всадники отхлебнули по глотку, потом вынули карабины. Хорошо смазанный затвор легко щелкнул. Топот приближался. Коней шесть-семь скакали совсем близко,

— Стой!

Кони все скакали.

— Стой! — И выстрел огласил тьму.

Отряд остановился.

— Кто идет?

— Здешние мы…

— Кто именно?

— Мендес.

Один из часовых поскакал навстречу отряду. Послышался смех, и кони двинулись ко второму часовому.

— Эй, Мендес, чего не останавливался? На, глотни-ка…

— А вы строги!

— Приказ такой. Сколько вас?

— Семеро. Храпун, бедняга, плох.

— Храпит много?

— Да нет, ему спину сломали.

— Сломали спину?

— Его вчера со скалы сбросили, когда он там проверял, как индейцы воду берут. Распустились!

— Пули хорошей заждались! А вы что сделали?

— Хотели мерзавцев перебить, но они разбежались.,

— Мы б их отыскали, да дела не позволяют…

Новоприбывшие признались, что уже осушили бутылочку, и поехали дальше. Еще долга слышался цокот копыт и неясный гул беседы.

Аугусто решил пойти за ними, держась возле стены, чтобы собаки, стерегущие поместье, не услышали его шагов за стуком копыт. Он перелез через две-три ограды, разделявшие поля от пастбищ, и, когда всадники въехали в ворота, юркнул в сад, — где сладко пахло персиками и лимонами. Аугусто проголодался и съел персик-другой. Теперь ему не было страшно — в самом поместье, где ржали кони и кричали люди, шаги его не слышны. Поблизости кто-то запел. Он пошел на голос, держась стены сада, и увидел окно, освещенное пузатым фонарем. Полупьяный певец пытался петь ярави[29]. Часовые ели, одни — стоя, другие — за столом, беседуя с теми, кто раньше был в комнате. Аугусто не мог разобрать ни слова и решил, что больше ничего не узнает.

Время шло. Певец замолчал, выпил и снова затянул свою песню с пьяными переливами.

Два надсмотрщика вышли на галерею, посмотрели в сад и направились в ту сторону, где притаился Аугусто. Он похолодел. Бежать нельзя, собаки почуют. Значит, надо совсем сжаться. Он сел на корточки, а те двое дошли до стены, сделали еще несколько шагов, топая коваными сапогами, и остановились. Слабый свет фонаря падал на их широкополые шляпы.

— Слушай, Мендес, при этом, который поет, болтать не надо. Кто его знает — может, притворился пьяным, а сам слушает! Дон Альваро говорил, индейцы — народ хитрый, кто-нибудь ихний тут есть среди слуг. Что-то мне не нравится этот пьяный. Пришел невесть откуда, сказал — из рудников. Дон Альваро его и нанял, ему шахтеры нужны… Пройдоха он и вроде бы мрачный какой-то. Не из шайки ли Дикаря…

Аугусто узнал по голосу одного из часовых. Мендес ответил:

— Доведут они меня, гады! Чего с ними возятся? Влепить бы хоть этому пулю…

— Да я ничего толком не знаю… Просто не нравится он мне. Если тебе стрелять захотелось, иди забирать землю в Руми…

— А когда это?

— Четырнадцатого. Вот вы приехали, скоро еще приедут, всего нас будет два десятка. И супрефект приведет двадцать жандармов. Индейцы-то вряд ли что затеют, а вот если Дикарь вмешается…

— Что ж его не ловят?

— Кто, жандармы? Они бы рады. Он над ними прямо измывается, только страшно им. Да и мало их против его шайки. Тут бы вызвать войска, а это уж дело другое. Дикарь помог пройти в сенаторы дону Умберто дель Кампо-и-Барросо. Ничего фамилия? Когда были выборы, этот дон Умберто хотел приехать в город, но боялся, что его там убьют. Тогда его помощники послали за Дикарем, и тот ему дал пятнадцать своих головорезов… Ну, с ними, конечно, Умберто не тронули. Вот в чем беда… Он даже дона Альваро не боится, один во всей провинции, кроме этих Кордова, но им-то скоро конец…

— А земли Руми…

— Перейдут к дону Альваро. У Дикаря от силы человек двадцать, и ружья не у всех, а нас — четыре десятка…

— Зато стрелять они умеют…

— Ничего, мы им всыплем.

— А откуда известно, что Дикарь может вмешаться?

— Волшебник выведал у одного из банды. Только скажи своим, чтобы не слишком болтали при этом типе… Сам видишь — пьет, чтоб его не боялись… Ни про жандармов, ни про что!..

— Если он такой ненадежный, лучше бы его не брать. Чего доброго, выстрелит в спину самому дону Альваро!

— Вот именно, надо хозяину сказать…

— Может, он-то и не подослан, а индейцы тут ходят сами…

— Нет, мы собак спускаем, у нас четыре пса! Сейчас они на цепи, чтобы своих не перекусали, пока мы съезжаемся, а потом спустим… Да и не сунутся они после Мардокео. Привязали к эвкалипту и высекли!

— Оно верно, а лучше бы все же выйти и пошарить… Там и увидим…

Сердце у Аугусто мучительно сжалось. Надсмотрщик задумался было над советом Мендеса, но ответил с насмешливой улыбкой — то ли он не верил в шпионов, то ли не хотел, чтобы к нему, главе надсмотрщиков, лезли с поучениями:

— Ты прямо как донья Леонор — ха-ха! Она боится, что сам Дикарь сюда к нам заявится. Тут ему и сенатор не помог бы, у нас целое войско! Всыплем по первое число… ха-ха! А тот полоумный еще воет?

Приятели вернулись в комнату, где все поели и теперь резались в карты, кроме пьяного, по-прежнему тянувшего песню.

— Заткнись! — прикрикнул главный надсмотрщик.

Кони уже были в конюшнях, тишина сгущалась, и прерывали ее лишь редкие голоса. Аугусто решил, что пора идти, снял сандалии и тихо покрался назад. Когда он снова перелезал через ограду, от нее откололся кусок и на землю с шумом посыпались обломки. Раздался злобный лай, и через стену перепрыгнул рыжий пес. Аугусто отпрыгнул в сторону. Пес успел вцепиться ему в пончо, но лезвие мачете вонзилось ему в шею, он взвыл и покатился по земле. Все это произошло в одно мгновение. В доме забегали, закричали, хриплый лай рассекал тьму.

— Спускай собак!

Аугусто не мог совладать со своим отяжелевшим телом, но все же собрал силы и во внезапном озарении кинулся вперед. Он петлял, возвращался на старое место, бегал от стены сада до конюшни. Свистели пули. Лай уже не был слышен. Быть может, псы — за его спиной? Нет, они сбились со следа. Его уловка удалась; кажется, одна собака еще захлебывается гневным лаем у садовой стены. И люди там — наверное, они решили, что шпион прячется среди деревьев. Подбегая к кустарнику, Аугусто испугался, не ушел ли конь. Но конь был здесь, он увидел его сквозь ветки и, вскочив в седло, пустился вскачь раньше, чем собаки, ведомые нюхом, свернули на извилистую тропку и побежали к пуне. Уже наверху он услышал, как они лают там, на равнине, и как вслепую стреляют надсмотрщики. Пули пролетали над ним. Он знал, что преследователи могут выбрать эту тропу, и тогда его уж точно схватят. Добрый конь, громко сопя, взбирался по склону. К счастью, никто не гнался за ним. Еще минуту — и он свернет с тропки. Наконец перед Аугусто, разрезая пуну, открылась ровная дорога на Руми. Ветер выл и хлестал по лицу. Аугусто его не чувствовал. Когда он въезжал в деревню, уже светало. Он показал деду окровавленное мачете.

— Пес, — объяснил он.

А потом поведал все, что узнал. Старик молча слушал, глядя на окровавленную сталь и на разорванное пончо. Когда Аугусто кончил, он сказал:

— Молодец. Иди поспи и приходи на совет.

Аугусто пошел домой и рухнул на циновку, не слушая причитаний матери. Позже пришла Маргича, тихо к нему приблизилась и нежно поцеловала.

В полдень явились десять надсмотрщиков. Они проскакали по главной улице, чуть не задавили двух детей и ворвались на площадь, стреляя и вопя:

— Да здравствует дон Аменабар!

У дома алькальда они остановились. Росендо и рехидоры как раз обсуждали рассказ Аугусто и, увидев их, даже не шевельнулись.

— Эй ты, старый дурак, кто из вас шпионил?

— Зачем шпиона подослал?

— Говори, пока не застрелили!..

— Моего пса убил…

— Признавайся, мерзавец!

Росендо спокойно молчал, и полупьяные всадники не знали, что делать.

— А ну его, кретина!

Все загоготали и поскакали прочь, славя Аменабара и стреляя в воздух.

— До четырнадцатого! — кричали они.

Шляпы их шуршали на ветру, карабины сверкали на солнце.

Общий совет начался под вечер, когда на площадь падали длинные тени росших у часовни эвкалиптов.

Алькальд и рехидоры сидели на деревянных скамьях, на галерее у Росендо. Прежде они замышляли строить после школы здание для совета, но сейчас им об этом и думать не хотелось. Община — и взрослые и дети — сидела на корточках или прямо на земле. Народ все подходил и окаймлял овальной рамкой прибывших раньше.

Дети не имели права голоса, но их привели, чтобы они поучились и послушали.

Росендо глядел печально и мрачно; рука его сжимала тяжелый посох. Сейчас алькальд казался очень старым, как исхлестанный бурями ствол. Сам он чувствовал, что беспредельно устал. События последних месяцев измучили его, разбили сердце, иссушили тело. Общинники смотрели на его морщинистое, скорбное лицо, и одни думали, что он сделал все возможное, другие — что нелегко подобрать слова для возражений ему.

Народ все прибывал, и площадь походила на многоцветное пятно шалей, пончо и юбок. Все глядели на Росендо, молчаливого и скорбного, неподвижного и мрачного, одинокого в своей ответственности. Он всегда был справедливей всех и мудрее, а от рехидоров никто ничего и не ждал в особенно серьезных случаях… По одну сторону от алькальда сидел тщедушный Аука, по другую — разумный и статный Клементе Яку, подальше— Порфирио Медрано, за ним силач Отеиса. Куда им всем до Росендо! А он, алькальд, видел свой народ, всех сразу. Перед ним сидели общинники, индейцы и чоло (несколько лиц посветлее виднелось среди бронзовых, несколько бород — среди гладких индейских подбородков). Вот Амаро Сантос и Серапио Варгас, вместе, они ведь друзья; как и ушедший Бенито, и умерший Ремихио Кольянтес, они — сыновья партизан. Вот Паула Киспе, она вышла замуж за общинника, а рехидор Медрано женился на здешней женщине. У Касьяны общинник— зять, родство не столь близкое, но Росендо смотрел на это мягко — в общине не хватало рабочих рук. В последнее время народу со стороны приходило немного, люди боялись помещиков, а сама община их бы приняла. Правда, не все любили чужаков, и нередко в тяжких ситуациях на них, в оправдание своих предрассудков, сваливали вину. Вон сидит, прячась за спины, Мигель Панта. Ведь он приютил Волшебника, а теперь ему совестно, хотя вообще-то он ни в чем не виноват. Аугусто — в первом ряду, сбоку (дед краем глаза взглянул на него). Все тут, все сидят кучками, кто кому ближе: и знакомые нам, и незнакомые, последних — больше. Собрался народ общины, пастухи и земледельцы, дети земли вросшие в нее корнями, как дерево; и вот их пытаются из земли вырвать. Из незнакомых назовем Элоя Кондоруми. Его увидеть легко, в нем два метра росту, да и в ширину он в два раза больше каждого. Особых заслуг у него нет, он славится лишь размерами и силой, хотя, по чести говоря, проку от них немного. Он никогда не старается выделиться работой — не то что, скажем, Гойо Аука, и, как бы скрывая свой рост, часами сидит без дела на крыльце. Соображает он неплохо, но говорит мало. Сейчас он скрестил на груди руки; его непомерно маленькую голову прикрывает старая шляпа. Мы несколько раз упоминали Чабелу, и сейчас хотим сказать о ней еще раз — в этой немолодой, прибитой жизнью женщине трудно узнать юную жертву Сильвино Кастро. А вот и наш знакомый Аврам садится у ног отца. И Никасио, простодушный ложечник, подошел к Росендо, чтобы вручить ему искусно сделанную деревянную ложку. По своей простоте он старается утешить отца в тяжелую минуту; и тот берет ложку и смотрит на нее с глубокой нежностью. Никасио улыбнулся и пырнул в толпу, где уже, наверное, собрались все дети Росендо — и Папчо, и Эваристо, и женщины. Их не разглядишь. Зато мы легко разглядим Мардокео. Не мы одни на него смотрим. Он сидит на земле рядом с Аврамом, все такой же мрачный, и жует коку…

Время идет. Все длинней дрожащие тени деревьев. Росендо посовещался со своими рехидорами. Народ задвигался и снова застыл в ожидании. Наконец алькальд заговорил.

Голос его низок, хрипловат, немного монотонен. Поначалу речь идет о работах, о приросте скота, о жатве. Год был как год, а то и лучше прочих — и жатва хороша и школу выстроили. Но тяжба с помещиком сводит все на нет, и люди ждут, когда же их алькальд заговорит об этом.

— А теперь, народ Руми, — произносит Росендо, — я скажу о нашей беде — о тяжбе и о решении суда…

Тишина такая, что слышен слабый шелест листьев. А вот и еще что-то зашелестело над головами. Огромный кондор пролетел на запад. Что это, знамение? Росендо, мудрый правитель, сказал так:

— Мы увидели кондора и испугались, потому что все оды думаем о нашей общине. Пришла беда, и мы ищем знамений. Всяк думает по-своему. А я расскажу, что было, и хочу, чтобы вы решили, как нам поступить.

Старый алькальд волнуется все больше, и хриплый его голос уже не назовешь монотонным; он то срывается, словно в рыдании, то взлетает в мольбе. Росендо рассказывает о хождении в город, о надеждах и разочарованиях, о кознях — обо всем, что было на суде, и о приговоре, В завершение он говорит:

— Так, общинники, все и кончилось. Боролись мы, как могли. Деньги у нас брали, а добра не дали. Бисмарк Руис говорил, что судиться будем сто лет, а тут за несколько месяцев управились. Когда тяжба с бедным, бумаги быстро плодятся. Сами видите, никто за нас не вступился, а один захотел, так в тюрьму посадили. Волшебник и Сенобио ездили к нам, мы их не обижали, а они польстились на мзду. Что нам было делать? Других защитников для нас не нашлось. Беда пришла не к нам первым. Вот я и спрашиваю вас — уйдем ли мы в пампу, где все же есть вода, и на каменистые склоны Янаньяуи или здесь останемся? Останемся — придется работать на Умай, а это труд рабский, сами знаете… Я прошу общий совет: пусть скажет, как нам быть, а если мы что не так сделали — пусть тоже скажет…

Росендо умолк. Его усталая, старая грудь тяжело вздымалась под пончо. Сперва никто как будто не собирался говорить. Люди глядели друг на друга, но выступать не решались. Тихо называли имена тех, кто особенно пылко толковал о суде, но они точно речи лишились. Наконец кто-то кашлянул. Это был Артемио Чауки, сильный и суровый индеец. Он задвигался, потом заговорил, стараясь не сорваться на крик:

— У нас в доме есть предание, будто мой прадед предсказал эти беды. И я спрошу: почему совет раньше не собрали, когда тяжба началась? Тогда бы и обсудить, а не теперь, когда делать уже нечего…

— Оно верно…

— Верно… — поддержали несколько голосов.

И он продолжал:

— Я спрошу алькальда и рехидоров, разве слово общинника ничего не значит?

Снова раздались голоса:

— Верно. Пускай ответят.

Теперь все как будто хотели говорить, более того — все были против алькальда и рехидоров. Невысокий Гойо Аука выпрямился и сказал:

— Мы думали, суд дольше протянется. Но вот Артемио на нас нападает, и я его тоже спрошу: а что бы он сделал? Что бы ты сделал, Артемио Чауки?

Артемио молчал, и ободренный Гойо продолжал:

— Вот вы кричите, а скажите-ка, что бы вы сами сделали? Пусть каждый скажет, по очереди…

Молчание сгустилось, и Гойо, прежде чем сесть, насмешливо заметил:

— То-то и есть! Других ругать легко, а самим-то решать потруднее. Кто хочет сказать?

Вопрос его звучал, как издевка — видно было, что сказать не хотел никто. Снова воцарилось молчание. И вдруг заговорил Херонимо Кауа, лучший из охотников, у которого недавно отобрали ружье:

— А уйти мы не уйдем, не отдадим им землю. Мы ее защитим. Никто ее забрать не сможет, если все возьмемся за мачете, за камни, за дубинки, у кого что есть. Ружья у меня уже нету, а праща при мне…

Поднялся шум. Одни поддержали Херонимо, другие — нет. Недавний приезд вооруженных всадников показал силу Аменабара. Кто-то крикнул, что надо бы купить ружья на общинные деньги. Другой ответил, что ни денег, ни времени не хватит. «Четырнадцатого придут, два дня осталось». И тогда одна из женщин тихо поднялась. То была Касьяна. Услышав слова «два дня», она поняла, как велика опасность, и подумала о Васкесе. Надо сделать, как он велел, — пойти и сказать ему. Она незаметно выбралась из толпы и через несколько минут, еще слыша гул голосов, вышла на дорогу, ведущую в горы. Когда на площади шум немного улегся, Аугусто сказал:

— Вчера я был в поместье. Придет двадцать человек тамошних и двадцать жандармов с винтовками. Что им наши пращи?

Кто-то выкрикнул, что драться все же надо, но тут встал Порфирио.

— Я был солдатом, хотя и не в армии. Легко сказать: пращи, мачете! Они к нам и не подойдут, они будут стрелять издали. А потом, вы же их знаете, перебьют женщин и детей…

Доротео Киспе предложил:

— Позовем нашего друга Дикаря! У него и люди и оружие…

— Да, да! Позовем!

Вся община поднялась, как волна. Росендо медленно встал, снял шляпу, сурово взглянул из-под седых волос, и все умолкли.

— Нет! — воскликнул он. — Я б и сам хотел, чтоб он пришел, но это будет хуже. Это будет конец нам всем, всей нашей общине. Одних убьют, других уведут в тюрьму, третьих — в поместье. А если мы их побьем, мы протянем месяц… или три… от силы шесть… потом придут войска и нас уничтожат. Мы можем обработать землю в Янаньяуи. Побеждают те, кто обрабатывает землю. Пока что земля у нас была хорошая. Теперь не так… Но и плохой она не будет.

Общинники всегда думали о земле и верили в нее или хотя бы надеялись. Многие согласились с алькальдом, земля им все ж осталась и обработать ее можно, не так уж она плоха. Они любили жизнь, любили сеять и жать и не хотели с этим расставаться. Да, Росендо прав. Но согласились не все. Кто-то крикнул:

— Старый трус!

Не совсем трезвый Эваристо Маки вскочил и принялся размахивать руками:

— Эй, кто кричал? Выходи… Выходи-ка! Померяемся силой!

Росендо снова встал. Сын его все еще орал и грозил, но алькальд кивнул силачу Кондоруми, и тот ударил пьяного в челюсть. Росендо спокойно сел. Враги его притихли: он призвал к порядку собственного сына, а оскорбления словно и не слышал. Другие общинники просто посочувствовали ему. Никто больше не выступил, только несколько человек делали знаки молчальнику Мардокео. Но он все жевал свою коку и никого не замечал. Тогда Росендо сказал:

— Что ж, если не все согласны, давайте голосовать. Кто за то, чтобы драться? Поднимите руки.

Вслед за Херонимо поднялось рук десять, потом, поколебавшись, к ним присоединилось еще несколько общинников: в разных концах площади рук семь-восемь потянулись к покрытому тучами небу, по которому широкой кистью прошлись сумерки. Ко всеобщему удивлению, Мардокео не шевельнулся. Что это с ним? То все дичится, а теперь и совсем его не поймешь. Раз он так обижен, ему бы и сражаться с обидчиками.

Дальше все шло довольно гладко. Некоторые считали, что лучше бы подождать, пока дон Альваро уточнит, какой работы он от них хочет за то, что оставил им часть земли и пастбищ, другие — их было больше — с этим не согласились. Когда Аугусто сообщил, что помещик собрался приобрести шахту, никто не посмел и слова сказать. Общинник Амбросио поддержал алькальда:

— Уйдем-ка, пока он сюда не явился и нас не угнал. А то дожди застанут без крова.

Эти доводы всех убедили. Исход назначили на завтра и решили во что бы то ни стало уйти всем к четырнадцатому. Народ был в горьком разочаровании. Бывает так: решение примут и сами тому не рады. Община решила сдаться, уйти, а хотели все иного, но никто уже ничего не предлагал. В таких случаях люди норовят свалить на кого-нибудь ответственность, и понемногу, исподволь, словно подводное растение, стала разрастаться вражда к алькальду и рехидорам. Тем временем стемнело, померкли веселые краски стен, расплылись очертания деревьев, лишь высокая, еще без крыши школа желтела во мраке. Принесли эвкалиптовой коры, повсюду зажгли большие плошки, отблески огня затрепетали на лицах, заплясали тени. Подальше, за плошками, уже ничего не было видно, разве что прямоугольник света — окно часовни да большая мерцающая звезда. Холмы и горы исчезли. А Касьяна в это время была уже высоко, у первых каменных предгорий Руми. Она подумала, не горит ли деревня и не вернуться ли ей, но увидела, что свет не движется, все поняла и пошла дальше, не отдыхая, хотя от усталости кровь громко стучала в ушах. Она любила общину и хотела ее спасти. Камни ранили босые ноги, ветер хлестал спину, по она взбиралась по склону, придерживая юбку, чтобы не зацепиться.

Когда кора хорошо разгорелась, алькальд заговорил о выборах совета на следующий год. Так бывало всегда, и общий совет, довольный и жатвой и скотом, выбирал тех же самых, разве что менял одного из рехидоров. Росендо, как мы знаем, не сменили ни разу. Но сейчас недовольство росло, народ мог и воспротивиться. Поднялся страшный шум, люди повскакали с мест.

«Пускай уходят!», «Нам нужны новые люди!», «Не хотим их!», «Долой Порфирио Медрано!». Другие защищали их. Народ спорил, кричал и препирался не хуже, чем в любой из палат, издающих законы в цивилизованных странах. Оппозиция выставила кандидата: «Выберем Доротео!» Ведь именно он предложил позвать Дикаря и не сдаваться. И вот недовольный народ хотел его выбрать за то, что сам же отверг. «Да, да, Доротео!» — кричали все громче. Доротео молчал, ухмыляясь и хитро прищурившись. Толстый, чуть сгорбленный, крупноголовый, он сейчас особенно походил на горного медведя, вставшего на задние лапы. «Доротео алькальдом!» — кричал народ. Росендо спокойно взглянул на всех и сказал:

— Доротео будет хороший алькальд. Проголосуем…

Но Доротео попросил слова.

— Не могу я, — сказал он. — Да что ж это такое? Я худо-бедно умею молиться и землю обрабатывать, а править я не обучен. Куда мне! Вот Росендо — другое дело…

Недовольные призадумались. Если выдвинут их, им придется сказать то же самое. Когда сам отвечаешь, понятней и чужая ответственность. И все же кое-кто кричал: «Долой!», «Не справились!», «Долой Медрано!», «Долой старика!». Какая-то женщина приблизилась к алькальду. Это была Чабела. В свете пламени лицо ее грозно хмурилось. Ветер рванул пончо, и она вскинула к небу тощие руки:

— Кто справится лучше Росендо? Сколько я себя помню, он творит добро и никому не сделал зла. Он состарился, служа общине. И теперь он боролся, он больше всех страдал, он лучше нас всех! Другие старики по домам сидят, а он то и дело в город ездил. Как он мог их убедить, кому мог жаловаться, когда они ничего не слушают? Он ради нас сколько изъездил и в дождь и хворый, все из-за нас. Вот и сейчас мы его ругаем, а он и не сердится, сидит, на посох свой оперся, потому что он добрый и прощает зло. Да нет, никто не пойдет против него. Разве есть среди нас такой трус мужчина, чтобы его обидеть? Разве есть среди нас женщина, которой он не отец? Останется он, останется с нами, наш добрый алькальд Росендо…

Почти все подняли руку за доброго алькальда. Поднял и Мардокео. Росендо встал, снял шляпу, и его седая голова окрасилась отблеском пламени, словно склоны Урпильяу в час заката.

Выбрали снова и рехидоров, кроме Порфирио Медрано. Он был не здешний, и одни ему не доверяли, а другие просто не любили чужаков. Первым напал на него Артемио Чауки; тщетно пытались его защитить молодые парни— Аугусто Маки и Деметрио Сумальякта. Порфирио умел проигрывать и спокойно встал со скамьи. Выдвинули самого Чауки, но Аугусто и Деметрио удалось противопоставить ему молодого погонщика Антонио Уильку.

Подойдя к скамье, он с уважением дотронулся до плеча Порфирио Медрано. Но люди постарше горько сетовали, что молодежь совсем отбилась от рук.

Алькальд объявил совет закрытым, и народ стал медленно расходиться. Теперь все знали, что будет, и, хотя скорбели по-прежнему, обрели какую-то уверенность. Росендо попросил своих помощников остаться, чтобы уточнить, как будет совершаться переезд. Порфирио он сказал на прощанье:

— Это они с горя… Ты потерпи.

— Потерплю, — ответил тот.

Когда он спустился с галереи, его поджидали жена, дети и друзья. Им нечего было сказать, и они просто пошли рядом.

А горящая кора в плошках еще долго освещала общий совет теней.

Наконец Касьяна добралась до плоскогорья Янаньяуи. Идти в полной тьме было трудно, камни и жесткая трава кололи ноги. Она не видела ни горизонта, ни Вершины и упорно шла вперед. Устала она ужасно и с радостью бы присела, но ей хотелось поскорей увидеть Дикаря. Ноги разболелись от камней, распухли, одеревенели. В ушах стучала кровь, сердце сильно билось. Перед ней уже поднимались скалистые подступы к Вершине. К счастью, она нашла тропинку и пошла по ней, едва различая ее во мраке. Вскоре тропинка исчезла, и Касьяна, не зная пути, остановилась среди скал. Ей стало совсем одиноко, и она подождала, не выйдет ли луна, но ветер предвещал безлунную ночь. И Касьяна пошла вниз по склону, наверное, очень крутому, хотя там ничего не было видно, тьма сгущалась, словно внизу разверзлась страшная бездна. Касьяне было страшно, но опыт и сила придавали ей мужество. В самых крутых местах она цеплялась за камни и за колючие кусты, руки и ноги болели, тело наливалось тяжестью. Склон кончился, но впереди были новые скалы. Пройдет ли она их? Увидит ли Васкеса? Зачем она забралась в такую даль? И тут же Касьяна поняла, как глупо об этом думать. Уже миновала полночь, и совет, наверное, кончился. Она никогда не бывала на таких больших собраниях. Что они там порешили? Ах ты, снова острый уступ! Она ударилась о него грудью. Прислониться бы к нему и поплакать! А надо карабкаться вверх. Она снова пошла вперед. Ветер усилился, и ей до смерти захотелось спать, но если сон ее сморит — конец, она замерзнет. Нельзя ни отдыхать, ни спать. Ноги болели все сильней, их кололи камни, ранили колючки. Ветер стонал и выл, словно бешеный пес, кусты глухо шумели, сухая трава свистела, и Касьяна чувствовала, как внутри нее бьются и вторят эти звуки, словно там бушует буря. Если голова закружится, она упадет. И, собрав все силы, Касьяна двинулась дальше. Зачем она бредет темной ночью по неведомым тропам? Она еле различала горы и не могла поручиться, что не идет обратно или куда-нибудь в сторону. И ветер, и камни, и кусты, и трава везде одни и те же, везде они мешают, и нет им конца. Она шла и шла, протягивая вперед руки, словно искала опоры. Ей еще не случалось так уставать. Теперь разболелись спина и грудь. Ничего, осталось недолго! Крикнуть бы, да при таком ветре все равно не расслышат. Она стала ждать, когда он хоть на миг утихнет. А что крикнуть? Дикарь? Разве зовут мужа нелепым прозвищем? Васкес? Нет, она позовет Валенсио. Ветер все выл, и Касьяна шла дальше. Вдруг ветер умолк, и она закричала: «Валенсио-о-о-о-о-о-о!» Быть может, ей ответили скалы или пес залаял вдали? Нет, это снова ветер дышит стужей со страшных просторов и холодных вершин. Быть может, он не ответит, а она ведь так ослабла. «Валенсио-о!» Голос показался странным ей самой, но она повторила: «Валенсио-о-о!» Ночь не внимала ее зову, ее горю, их общей беде. Никто не услышит ее, и она замерзнет в неприютном мраке. «Вален-сио-о!» Она уже не держалась на ногах и боялась упасть, зная, что не поднимется. По лицу ее потекли крупные слезы, и на миг пропало сознание. «Валенсио, Валенсио-о-о-о-о-о-о!» Да, это лает собака, и совсем рядом! «Ва-ленсио-о!» Темный шар ткнулся ей в юбку, залаял и откатился во мрак. Чей же это пес? Пастуха? Самого Валенсио? Теперь, повстречавшись с живым существом, Касьяна разрешила себе присесть. «Валенсио-о!» Она опустилась на землю и сразу повалилась навзничь. Ей стало хорошо. Ветер мчался над ней, холод земли пронизывал тело. Вернулся пес, и где-то рядом покатились камешки. Она приподнялась, окрыленная надеждой. «Валенсио!» Ей ответил глубокий, низкий голос, похожий на голос пумы, знакомый и любимый голос ответил ей: «Касьяна!» Сестра обняла брата и зарыдала.

— Я так измучилась, я так устала, я падала, боялась, что замерзну, что умру.

— Теперь отдохни.

Валенсио был все такой же простой и мирный. Он сел возле нее, снял пончо и подложил ей под спину.

— Теперь отдохни, — повторил он.

Касьяна снова легла и, тронув его руку, поняла, что он до пояса голый. Да, он все тот же. Тут рука ее наткнулась на ружье. Нет, это уже не тот Валенсио…

— Дикарь тут?

— Уехал…

— Куда это?

— Да так…

— Ах, жаль! А я пришла сказать, что с общиной плохо.

— Надсмотрщики обижают?

— Нет, похуже.

— Да, это нехорошо.

Они помолчали. Касьяна отдыхала, пес тяжело дышал у ее плеча, Валенсио сидел на корточках, закрыв лицо руками.

— Пошли, — сказал он, наконец.

— Куда?

— В пещеры.

Впереди бежал пес, за ним шел Валенсио. Оба хорошо знали дорогу. Касьяна теперь не боялась. Она немного отдохнула, и, хотя израненные ноги еще болели, идти было легче. Ветер утих. Светало быстро, как всегда в горах, и Касьяна видела пленки льда на каждом мало-мальски плоском месте, приземистые кусты в лощинах, а повыше — желтые пятна травы. Еще выше, куда они и шли, уже не было ничего, кроме скал, разбитых и расщепленных на черные, красноватые и синеватые камни. Валенсио долго огибал гору, потом стал карабкаться вверх. Внизу, в лощинке стояли кони. Склон горы прорезали тропы, испещренные следами копыт, и все больше ощущалось, что здесь живут люди. Вдруг Касьяна увидела пещеру и у входа в нее — бородатого человека в пончо. Волосы падали ему на самые брови. Он сидел у костра и что-то варил в железном котелке.

— Вот видишь! — сказал он. — Говорил я тебе, это женский голос…

Валенсио не ответил и стал стелить постель из шкур и одеял. Касьяна оглядывалась, пытаясь рассмотреть пещеру. Пол был земляной, стены и свод — скользкие, с пятнами сырости. В глубине было темно, и она различила лишь горшки, тюки и два седла. Постелив постель, Валенсио снова сказал:

— Теперь отдохни.

Шкуры были мягкие и пахли крепким табаком, который курил Дикарь. Бородатый человек сказал, стараясь быть полюбезней:

— Вот супчик сварим и еще пожарим свининки…

Но Касьяна уже спала. Проснулась она поздно, чуть ли не к вечеру, и сперва испугалась, но сразу успокоилась, увидев рядом Валенсио. За эти годы он немного потемнел и погрубел лицом, а может быть, подумала она, ей стали привычны белые лица семьи Отеисы и светлая кожа жителей низин. Но и у бородатого кожа была темная.

— Когда Дикарь вернется? Он сказал, чтоб я за ним пришла…

— Он далеко, но я его позову.

— Как же это?

— Огоньком.

Бородатый поставил перед ней миску мучной похлебки и миску жареной свинины. Она увидела, что у него одна рука.

— Да, донья Касьянита, он уехал и нам сказал, чтоб мы его огнем позвали, если что. Вот Валенсио разложит костер на этой горке, там подальше, он и увидит…

— А когда же он вернется?

— Он далеко, и путь нелегкий. Увидит — завтра к вечеру приедет. -

Касьяна подумала, что надежды для общинников нет.

Валенсио натаскал дров и соломы, связал их веревкой и взвалил на спину. Касьяна вышла из пещеры на него поглядеть, но уже темнело, и брат ее, ползший чуть ли не на четвереньках вверх по склону, почти сразу исчез среди глыб, вкрапленных во мглу.

Касьяна села на край постели и приняла от бородатого еще две миски. Костер горел ярко, согревая ее и не впуская тьму в пещеру.

— А как вас зовут? — спросила она.

— Зовут? Да Одноруким…

Борода у него была черная с проседью, глаза — печальные, лоб закрывали поля сомбреро. Он сидел на корточках у самого костра, и из-под пончо виднелись лишь старые ботинки.

— Да, потерял я руку, на мою беду. Вот, донья Касьянита, поехали мы как-то в одно поместье, в долину, а слуга увидал и предупредил хозяев. Они нас и встретили, стрелять стали, и мы ничего против них не могли. Мне пуля кость разбила, а троих и совсем убили. Да и ранили многих. Вернулись мы не солоно хлебавши, и еще петлять нам пришлось, чтоб не поймали. Рука у меня болела, все пухла… Одни говорили — оттого, что я на коне, а другие — от злости, от нее раны долго болят. Вернулись мы, стали меня лечить, я очень кричал, а рука не лучше, вся почернела. Гнила она. Один тут у нас умеет бритвой резать и пилить пилой, он мне и сказал: «Если помереть не хочешь, дай тебе руку отрежу!» Мне эта собачья жизнь ни к чему, я и промолчал. А муж ваш говорит: «Режь». Зажали мою голову между колен, рот рукой закрыли и за ноги держали. Крутился я, выл, а он, зверюга, режет и режет, как по мертвому. Я чуть не окочурился, ну, тут меня и отпустили, был я весь мокрый, а руки — нету… Намазали мазью, и выздоровел я. А они, гады, руку мою унесли и похоронили, крест поставили, будто покойнику. Потом крест в бурю сломался. Ох, донья Касьянита, страшней той боли я ничего не видывал!

— Ужас какой! А убивать вам не приходилось?

— Да, тоже вспоминать неприятно…

Однорукий снова умолк, и Касьяна ждала, пока он заговорит.

— Оно конечно, вам хочется, чтоб я рассказал, как со мной это все приключилось. Чего там' рассказывать! Дру-me умеют так преподнести, будто они жертвы какие. А тут мы все друг друга знаем, улещать некого, так что правду говорим. Да, наслушаешься!.. Вот кто вроде бы впрямь с горя убил, это ваш муж. Однако и он говорит, что человек ко злу привыкает. Я его уважаю, он всеми командует, даже и самыми закоренелыми, все его боятся и слушаются. Убить-то его многие рады бы, особенно если он обидит, да не смеют, потому что другие любят его, как отца. Вон там все наши живут, в пещерах. А тут он сам, да мы с Валенсио. Отделил он нас и говорит: «Валенсио человек верный и теперь мне родич. А ты, Однорукий, слышишь хорошо да спишь чутко, будешь за сторожевого пса. К тому же с одной рукой ты два раза подумаешь, если тебе взбредет в голову меня убить». Вот мы и перешли сюда; мне тут нравится, и еды хорошей перепадает, да и там, в пещерах, народ бывает страшный. Сидим тут вдвоем, коней охраняем, если что — разжигаем огонек. А насчет того вы меня не спрашивайте — злодей я первейший. Меня один бог простит, если сумеет. Я так говорю: придется богу прощать, а то какой же он бог? Чем он лучше злых людей? Вот моя надежда, потому я в бога и верю. Другие не верят или слишком верят, что он, мол, все на свете видит. Нет, не думаю, а то не было бы столько зла. Он ведь там, наверху. В свое время я увижу его, и он меня простит и исправит.

Снова завыл ветер, но в пещеру не проникал.

— А Валенсио?

Однорукий стал рассказывать, и рассказывал долго. Когда Валенсио к ним пришел, все говорили: «Или он злодей из злодеев, или тихий ягненочек». Ни то, ни другое не оправдалось. Ему дали есть, и он ел до упаду, а потом ему надоели расспросы и он вышел из пещеры погулять. К ночи он вернулся и лег у входа. Дикарь наутро предложил ему стеречь лошадей, он согласился. Скоро он выучился седлать их и ездить верхом, и даже ездил без седла по кручам, к удивленью всех, кто считал его дураком. Как-то один из шайки хотел его побить, по Дикарь вступился. С той поры он очень предан Дикарю. Однажды все уехали, а они остались, как сейчас. Не тут, правда, в другой пещере, лиг за двадцать. Однорукий сказал: «Смотри, чтобы кто чужой не явился». И объяснил, какого цвета у кого форма. А Валенсио спросил: «Это надсмотрщики?» Он думал, злые люди — это только надсмотрщики в поместьях. Однорукий спорить не стал. Потом явились жандармы, и Валенсио, пробравшись между скал, подошел к ним совсем близко, метнул камень и попал одному в голову. Тот упал, конь, на котором ехал второй жандарм, испугался и свалил седока. Валенсио кинулся к нему, занес нож, а Однорукий как крикнет: «Валенсио!» Тут жандарм выронил винтовку. Так Валенсио и стоял над ним с ножом, пока не подошел Однорукий и не сказал, что надо его связать и отнести в пещеру, а там Дикарь распорядится. Так они и сделали. Похоронили первого жандарма, ему камнем проломило череп, и взяли двух прекрасных коней и две винтовки. Пленный сказал, что их послали поразведать насчет бандитов, чтобы потом выслать целый отряд. Вскоре пришел Дикарь. «Вы нас не щадили, говорит, и мы вас не пощадим». Жандарм стал его просить: «Не убивайте, у меня жена и четверо детей. Что хотите сделаю, только не убивайте». Тогда Дикарь сказал* «Ладно, давай иначе. Возвращайся в город и, когда соберутся на нас идти, сообщи такой-то, она держит кабачок на окраине. Обманешь — посчитаемся…» Жандарм ушел, и скоро стало ясно, что он поручение выполнил. А Дикарь обратил на Валенсио внимание. «Добыл винтовку, — распорядился он, — учись стрелять». Он и научился. Все радовались, что новенькому везет, кроме того, кто хотел когда-то его побить. Они все больше враждовали и наконец совсем рассорились. Дикарь ссор не любил и послал их обоих за конями. Они пошли, но взяли с собой ножи. Вернулся Валенсио один. И еще раз он дрался, и тоже победил, и с тех пор его все уважают. Он очень смелый, особенно в нападении, а отступать не всегда умеет, так что Дикарь его редко берет с собой. Когда надо идти против жандармов (он их зовет надсмотрщиками), равных ему почти что и нет.

Касьяна слушала немудреный рассказ с восхищением и удивлением. Неужели ее брат на все это способен? Она подозревала кое-что, когда Дикарь говорил о нем, но лишь теперь поняла как следует его нынешнюю жизнь.

— Уже разжигает, наверное, — заметил Однорукий. — Хоть бы ветер ему не помешал… Пока огонь не разгорится, ветер тушит его.

Было так же темно, как накануне, и ветер дул с такой же силой. В пещеру он не проникал, напротив входа были скалы, но выл всю ночь напролет.

— Поедим, донья Касьянита?

— Поедим.

Однорукий натушил картошки, чтобы не кормить одним супом и свининой. После ужина он посоветовал:

— Поспите, спать надо в сутки два раза, а то не отдохнешь…

Касьяна свернулась на своем ложе. За костром никто не следил, и скоро поленья догорели, только угли еще светились. Однорукий устроил получше свою постель и растянулся. Касьяне стало страшно. А что, как этот отвратный злодей обидит ее? Но минуты шли, а Однорукий не двигался. Она успокоилась, и сон мало-помалу сморил ее. Однорукий же тем временем думал о ней или, вернее, желал ее. В слабом свете догорающих угольев он видел очертания ее тела, крутой изгиб бедра, широкую спину, густые волосы. Касьяна спала на боку, лицом к стене. Она ровно дышала, и, думая о том, что женщина уже спит, он еще сильнее желал ее. А как же быть с Валенсио? Как быть с Дикарем? Они его убьют, или ему придется их убить, а он калека, может с ними и не сладить. Револьвера у него нет, нож — дело неверное. Да и она волей не поддастся, она ведь любит Дикаря и придется брать ее силой. Она крепкая, сразу видно, одной рукой ее не свяжешь… Плохо калеке. Можно бы пригрозить смертью, но она скажет тем двоим. Желание мучило его, красным пламенем прожигало тело, и он ворочался с боку на бок. Она спала, не слыша его беззвучного зова, а он ненавидел ее и желал. Калеке не взять женщину силой и не испытать тою счастья, в котором всякий мужчина— и победитель и побежденный. Если б он умел об этом сказать… Если б она поняла… Да нет, все равно отказалась бы и стала бы звать Валенсио. Дикарь людей не мучает, но тут бы не вытерпел. Несдобровать человеку, который изнасиловал его жену. Дикарь сам говорил, что не держит ее здесь, чтобы не отличаться от других, и раз в месяц, а то и дважды отпускал их в деревни, к женщинам. Однорукий с ними не ходил, у него женщины не было, кому нужен калека? Здоровых хватает. Касьяна тем временем спала, и он хотел, чтобы она проснулась под его рукою. О брате ее и муже он думал все меньше и все больше — о ее теле и об этом жадном, неусыпном, жгучем пламени плоти. Если она воспротивится, придется ее припугнуть. Он вынул нож и пополз к ней. Время остановилось. Но в эту долгую минуту что-то прогремело там, внизу, и эхом отдалось в пещере. Наверное, Валенсио ненароком столкнул какой-нибудь камень. Значит, он идет сюда… И тут Однорукий так ясно увидел оскорбленных мстителей, что прежние мысли отступили, и он снова подумал, не погибнет ли он ни за что ни про что, если с ней не сладит. Тогда, внезапно решившись, он вышел из пещеры. Ветер налетел на него, охлаждая тело, и он понял, что спасся от большой беды.

Вскоре вернулся Валенсио.

— Что ты тут ходишь? — удивился он.

— Камень покатился, и я подумал, не случилось ли с тобой чего.

— Нет, не случилось.

И оба вошли в пещеру, за ними вбежал пес.

Весь следующий день они прождали Дикаря. Воспользовавшись правами, которые ей давало положение жены вожака, Касьяна осмотрела мужнины вещи и принялась чинить рубахи и пришивать к ним пуговицы. Иголку она всегда втыкала в тулью шляпы, а нитку нашла здесь. Вещей было немного — кроме того, что она разглядела в первое утро, тут лежали еще два-три тюка, покрытые одеялами, и стоял обитый кожей сундук, показавшийся ей полным таинственных сокровищ.

— Денег там нет, — сказал Валенсио.

А Однорукий пояснил:

— Денежки, донья Касьянита, мы держим там, где не стащат.

Настала ночь, а Дикаря все не было. Они допоздна жгли костер, но даже вдалеке не слышно было стука копыт. Пес тщетно нюхал воздух, по наущенью Валенсио. Касьяна сокрушалась и сказала снова, что община в беде, а Дикарь велел ей прийти, если так случится.

— Хоть бы он вернулся! — воскликнул Однорукий.

Костер все горел, они решили его потушить, но Касьяна попросила подождать еще немного. Около полуночи пес забеспокоился, залаял, и вскоре зацокали копыта, раздались шаги, ржанье и голоса. Сердце у Касьяны часто забилось. Валенсио и Однорукий вышли навстречу главарю, и он, услышав о гостье, в мгновенье одолел крутой склон.

— Касьяна!

Они обнялись. Он спросил о Руми, и она рассказала все, что было ей известно.

— Два дня прошло… сегодняшний, вчерашний… значит, завтра явятся.

— Да.

— Завтра четырнадцатое.

— Так и сказали, четырнадцатого…

— Сопротивляться хотят? А Доротео…

— Я ушла, они еще спорили. Доротео, и Херонимо, и другие говорили, что не надо сдаваться, и хотели тебя позвать…

Дикарь пошел к своим и стал отдавать приказания. Касьяна не слышала слов, но слышала голос, властный и четкий голос, выделявший вожака из всех.

Потом он вернулся вместе с Валенсио.

— Касьяна, мы выйдем затемно. Коням надо отдохнуть и поесть. Мы ведь ехали целый день и полночи. Коней у нас мало, заменять будем только самых слабых…

Дикарь открыл сундук и стал вынимать ружья и патроны. Он стоял перед ней, весь в черном, не отдохнувший после долгого пути и снова готовый отправиться в путь.

— Надо сменить ружья, не все годятся, и патронов мало.

Он громко позвал Однорукого и сказал ему:

— Хочешь идти? Стрелять ты не можешь, бери мачете на случай атаки.

— Хорошо.

— Тогда седлай коня. А что народ говорит?

— Все готовы, а говорят что пуля дело мужское, не бабье…

— Да, поиграем мы с надсмотрщиками и с жандармами… Подложи-ка дровишек в костер… сам понимаешь…

Дикарь и Валенсио пересмотрели все ружья и прислонили их к стене. Потом Дикарь отсчитал каждому по сотне патронов. У этой затерянной в горах шайки были и винчестеры, и маузеры, и простые двустволки.

Дикарь вынул из тюка новенькие туфли, вручил их Касьяне и пошел туда, где ржали кони и перекликались люди. Касьяна примерила туфли, полюбовалась, как красиво они блестят в свете костра, а глупый брат ее не сказал ни слова. И впрямь глупый, смотрит не на туфли, а на подпруги какие-то. До нее доносился властный голос мужа. Вдруг все стихло, словно людей околдовало рождение дня, и скалы засверкали в первых лучах солнца. Дикарь что-то крикнул, и Валенсио, взяв ружья, шагнул навстречу свету. Потом Однорукий с Дикарем вернулись и принесли два седла; с ними пришли другие люди и стали рассовывать патроны по карманам. Все они показались Касьяне очень страшными. Наконец Дикарь сказал:

— Пошли.

Ему пришлось вести Касьяну за руку по каменистой тропе, потому что она не привыкла к туфлям и все время оступалась.

Дикарь вскочил па своего черного коня и посадил перед собой жену. Сели на коней и остальные. Вместе они казались еще страшней.

Рябой Дикарь, весь в шрамах, с бельмом на глазу был куда приятней с виду, чем эти люди со злыми и невеселыми лицами. Глаза у них были мутные, а глубокие складки у губ говорили об отчаянии и жестокости. Все они были с ружьями и все в пончо, кроме Однорукого, который сиял пончо, повод взял в зубы и размахивал огромным мачете — хоть сейчас в бой. Ветер играл пустым рукавом его рубахи.

— Валенсио, — приказал Дикарь, — дай по глотку.

Не слезая с коня, Валенсио вынул из переметной сумы две бутылки агуардьенте и пустил их по рукам. Потом бутылки швырнули о камни, и они разлетелись на тысячу осколков.

— Готовы? — спросил властный голос!

— Готовы, — ответили все.

Первым ехал Валенсио, вторым — Дикарь, за ними — двадцать мрачных и решительных людей. Солнце пекло им спины, а перед ними темнели утесы и желтела пожухлая трава.

— Я одного не понимаю, — говорил Дикарь Касьяне прямо в ухо, поддерживая ее за талию, — конь скакал быстрой рысью по неровной тропе, — почему суд так сразу и кончился? У нас есть один, мы его зовем «Адвокатом», он три раза сидел в тюрьме, четыре года был на каторге, законы знает. Мы с ним ночью говорили. Можно было подать жалобу…

Касьяна в таких делах не разбиралась и сказала, чтобы отвлечь Дикаря:

— Трудно мне было сюда идти. Устала очень, и голова кружилась.

— Кружилась голова?

— Да.

— А раньше у тебя так бывало?

— Нет.

— Так ты, наверное, беременна.

— Может быть…

Но Дикарь уже думал о другом. Он обернулся: усталые кони поотстали.

— Подтянись! — крикнул он. — Спешить надо! Разбойники пришпорили коней, и земля затряслась от топота копыт.

Тем временем община готовилась к исходу. Очень трудно покинуть землю, где ты родился, вырос, любил, ждал смерти и где похоронены твои бесчисленные предки.

Два дня мужчины, женщины и дети носили свой скарб на плоскогорье, возили его на конях и ослах, даже на коровах, которых вели за связанные рога.

Закат в те дни был багровый, и Наша Суро говорила, что это — к крови.

Четырнадцатого числа они в последний раз поели у родных очагов и тронулись в путь, унося последние вещи — горшки и миски, свернутые одеяла, а то и ощипанную курицу.

По дороге, которую некогда переползла змея, двигалась к каменным кручам длинная пестрая лента. Святого Исидора везли на осле, он лежал навзничь и глядел в небо, а на другом осле везли знаменитый колокол. Когда его снимали, он упал, и раздался похоронный звон. Шествие было странное, невеселое, и люди то и дело оглядывались на родные дома. А те словно звали их назад, и ограды их звали, и открытая часовня, и школьные стены, еще не увенчанные крышей. Все звало их: и жнивье на обоих полях, и холм Пеанья, и луга, и канава с чистой водой, и пустые улицы, и широкая площадь, и тень эвкалиптов. У всех остались воспоминания, у всех было что-нибудь связано или со стеной, или с лугом, или с деревом. Позади лежала целая жизнь, привычная, как земля, от которой неотторжимо прошлое, ибо человека трудно отделить от земли. А теперь на новой земле, каменистой и неприглядной, надо было начинать новую жизнь! Разум как-то примирился с этим, но сердце не могло избыть тяжкой печали исхода.

Женщины едва сдерживали слезы, мужчины — ярость. Дети плохо понимали, что происходит, но, глядя на площадь, где они весело играли, горько плакали.

Деревня опустела, лишь в тени эвкалиптов еще стояли пять всадников — алькальд и рехидоры. Они видели, как печальны пустые дома и поля, где не осталось ни людей, ни животных. Казалось, земля вымерла. Деревня, добрая деревня медленно и мучительно переезжала в горы. Ее срубили, словно большое дерево.

Уже был день, когда последние общинники затерялись среди утесов горы Руми, а вскоре на склоне показался помещик со своими подручными.

Дон Альваро вступил в селение. По одну его руку ехал супрефект, по другую — судья, сзади — сын помещика и Иньигес, а за ними, к удивлению общинников, сам Бисмарк Руис с надсмотрщиками и жандармами. Кони шли рысью, всадники гордо, но опасливо глядели по сторонам.

Алькальд и рехидоры двинулись к ним. На середине площади они остановились. Дон Альваро крикнул:

— Почему со мной не здороваетесь, невежи индейские?

Помещик отличался особой храбростью, когда за его спиной были вооруженные люди.

— Знаем, знаем, что сбежали, землю обрабатывать не желаете! Лентяи, кретины, бездельники! Давайте, сеньор судья, покончим с этим делом, а то у меня кровь кипит…

Тут на площадь во всем своем величии галопом ворвался Сенобио Гарсиа с карабином в руке. За ним скакали еще двое, тоже с карабинами. Как высокое должностное лицо, он явился проследить за передачей земель. Первым он приветствовал дона Альваро, но тот был на него в обиде, — ведь он заверял, что общинники не уйдут. Судья и супрефект из подхалимства тоже не ответили. В отместку Гарсиа поздоровался с общинниками, но и они не ответили ему. Иньигес, Руис и надсмотрщики сдерживали смех.

— Начинайте, сеньор судья, — сказал дон Альваро.

Судья торжественно и по возможности ясно (он охрип в дороге) стал читать длинное и путаное решение. Бисмарк Руис пристроился поближе к общинникам и внимательно следил за тем, все ли точно, о чем и сообщал алькальду весьма доверительно. Сине-зеленое кольцо жандармов и серое кольцо надсмотрщиков окружали власть имущих.

Все стало походить на фарс, когда дону Альваро пришлось спешиться и покататься по земле в знак того, что она к нему переходит. Он проделал это с важным видом, потом поднялся, отряхивая пыль с белого костюма.

Бисмарк Руис расписался за общинников, и они поскакали рысью в сторону Янаньяуи. Сенобио Гарсиа и его люди не знали, как себя вести, и понуро удалились.

— Кончили наконец! — воскликнул дон Альваро и протянул руку своему защитнику, доблестному Иньиге-су, по праву заслужившему лавры.

Потом, оставив позади уже исполнивших свое дело судью и супрефекта, он с Иньигесом выехал из деревни.

— Видите, — сказал он, указывая на горы, возвышавшиеся за рекою Окрос. — Разве могут какие-то людишки встать на пути горной промышленности? У нее ведь такое будущее!

— Огромное, поистине огромное! — подхватил Иньигес.

— Вот я и говорю, что мне нужны руки. Индейцев в соседнем поместье много, и хозяева, эти Меркадо, мне их продадут. Ваши общиннички сыграли со мной плохую шутку, но мы их еще образумим… Друг мой, я буду могуч, я буду сенатором, а сейчас я хочу продвинуть Оскара, чтобы вбить, так сказать, клин. Он уже себя показал. Это ведь он обезвредил Руиса и прочих писаришек, даже Хасинто Прието, которого я считал человеком серьезным, но он оказался дурак дураком. Как по-вашему, годится Оскар в депутаты? Он и выпить умеет, и побеседовать, и речь сказать…

— Чрезвычайно даровит! — снова подхватил Иньигес.

Тем временем Дикарь миновал Вершину; взглянув на Янаньяуи, он понял, что все сложилось иначе. Беспорядочная толпа индейцев двигалась по плоскогорью. Доротео и еще несколько человек, увидев всадников, закричали: «Едут!» — и побежали к ним. Дикарь спустил Касьяну на землю и велел ей идти к Пауле, а сам сразу же заговорил с Доротео. Разговор был недолгим.

— Едем! Может, землю еще не передали!

— Едем!

К отряду Дикаря присоединились Доротео Киспе, Херонимо Кауа, Артемио Чауки и еще десять человек, все с мачете и с пращами, и Порфирио Медрано с ружьем. Они пересекли плоскогорье, и, когда двигались по кручам, освещенные сзади солнцем, вид у них был поистине грозный — никто не узнал бы растерянных и обреченных людей, какими они только что были. Дикарь укорял себя, что, заботясь лишь о своих, не захватил лишних ружей, и думал о том, что он, в сущности, идет восстанавливать закон. Увидев Росендо и рехидоров, он остановился, всадники окружили его.

— Едем, едем! — закричал Однорукий, и все поскакали навстречу алькальду по крутой, каменистой тропе.

Внизу жандармы и надсмотрщики разбрелись по площади. Дикарь остановился перед Росендо, и лишь тогда кто-то поднял тревогу и все вскочили на коней. Привлеченные шумом, дон Альваро с Р1ньигесом поспешили покинуть пригорок. Высоко над ними на фоне неба вырисовывались силуэты алькальда и Дикаря.

— Мы уже отдали землю, — говорил Росендо, — Бисмарк Руис за нас расписался.

— Да он вас предал, пес поганый! Наш Адвокат говорит, вы жалобу могли подать.

На скалах собралась вся община.

— Они нас всех перебьют, — сказал Росендо, — а индейцев и так слишком много зря убивали…

— Нет, Росендо, не зря. Кровь призывает кровь, а нож поражает порою того, кто плохо его держит…

— Может, оно и так, но сейчас ты мне дело не порти. Вся община решила уйти, я только выполняю…

Однорукий держал мачете наготове, и конь его плясал над кручей.

— Едем! Едем! — кричал разбойник, опьяненный собственной удалью.

— Эй, потише! — приказал Дикарь.

— Ты скажешь, я трус, — продолжал Росендо. — Иногда труднее сдержать удар, чем нанести…

— Нет, вы правы, я против вашей воли драться не буду. Не могу я их изгонять, если вы не хотите. Что скажете, рехидоры?

— Мы как Росендо, — отвечал за всех Гойо Аука.

Надсмотрщики и жандармы построились вдоль главной улицы. Дон Альваро с сыном и Иньигесом стояли за эвкалиптами. Бисмарк Руис и судья спрятались в часовне. Супрефект и лейтенант жандармов смотрели в бинокль с середины площади и видели черное пятнышко — силуэт Дикаря.

— Пускай немного спустятся, — сказал лейтенант. — Сейчас они слишком высоко. В скалах разбегутся.

Жандармы увидели, что, беседуя с Росендо, Дикарь взмахнул рукой. Вроде бы отряд нападать не собирался и даже уходил.

И впрямь Дикарь закончил беседу:

— Пошли обратно, чтоб они не подумали, будто мы на них нападаем…

Они повернули назад и стали неохотно подниматься в гору. Однорукий еще кричал, что будет драться до последнего. Кто-то засмеялся.

Вниз по тропинке плача бежала женщина. Поравнявшись с Росендо, она сказала:

— Тайта Росендо! Где Мардокео? Я думала, он с тобой, а его нет. Он вчера весь день коку жевал и такой был тихий, задумчивый. Вот я и боюсь. Где он? Ты его не видел? Никто его не видел?

Она обвела всех взглядом, ища Мардокео. На глаза ее вновь навернулись слезы, а темное лицо скорчилось в горькой гримасе. Внезапное подозрение зародилось у мужчин, и они обернулись. Аменабар со своими людьми тоже отходил, явно не желая навязывать бой. Мардокео нигде не было видно. Вдруг Антонио Уилька сказал:

— Вон он.

Темная фигура притаилась за одной из скал, окаймляющих путь к ручью. Дорога в этом месте была довольно узкой, и власти ехали гуськом — во главе супрефект с жандармами, потом дон Альваро с двумя телохранителями, Иньигесом и всеми остальными. Они и не подозревали, что к скале прижался человек. Общинники же поняли замысел Мардокео: прямо перед ним был огромный валун. Жена принялась тоскливо и отчаянно звать:

— Мардокео! Мардокео!

— «Эээ-ооо, эээ-ооо», — вторили горы. Отряд Аменабара продвигался вперед. Помещик говорил своему защитнику:

— Теперь-то вы видите, как слабы эти индейцы?

— Да и разбойники тоже. Поняли, что дело серьезное, и сразу на попятную.

— Вы только послушайте, как шумят… Наверное, нас с грязью мешают! Язык — оружие трусов.

— Вот именно, сеньор.

Супрефект и жандармы перешли ручей; за ними следовали два надсмотрщика. Камни перекатывались под конскими копытами. Помещик и стряпчий уже были в нескольких шагах от скалы. «Эээ-ооо, эээ-ооо!» Темная фигура зашевелилась. Сильный рывок, и огромный валун покатился вниз. Череп Ииьигеса хрустнул, а валун, отскочив в сторону, упал на дорогу. Конвой замер в ужасе. Стряпчий медленно сползал с коня. Бездыханный, он свалился прямо у скалы; из проломленного черепа хлестала кровь. Супрефект и жандармы, услышав крик, повернули назад. Тем временем надсмотрщик ловил обезумевшую лошадь Иньигеса, а дои Альваро с трудом усмирил свою. «Эээ-ооо… Эээ-ооо…» Мардокео на какую-то минуту замер, потом бросился вверх по склону.

— Его убили камнем! — сказал кто-то из жандармов.

Супрефект приказал лезть вверх. Теперь всем был виден Мардокео. Загремели выстрелы; индеец, петляя между острыми выступами и кустами, бежал, как бы играя с пулями, — ни одна не могла достать его. Вдруг он упал. Стрельба не утихала. Ему удалось подняться, шагнуть раза два. Он сильно хромал, — видно, повредил ногу. Доротео Киспе и разбойники зашумели.

— Никто ни с места! — крикнул Дикарь.

— Ни с места, — повторил Росендо.

С одной из лошадей жандармы сняли треногу для пулемета, и теперь уже совсем другое оружие прочесывало скалы. Мардокео упал. Пули визжа вздымали фонтанчики пыли и вонзались в мертвое тело. Однорукий, не слушаясь приказа, галопом поскакал обратно. Ругательства то и дело срывались с его губ. Никто бы не поверил, что это тот самый калека, который всегда тихо сидел у костра. Пустой рукав вился по ветру, словно сигналя. Пулемет к этому времени умолк. Аменабар подумал было, что всадник послан парламентером. Но Однорукий, доскакав до главной улицы, дико закричал, зажал повод зубами и выхватил из-за пояса мачете. Пулемет повернулся к нему.

— Огонь! — приказал лейтенант. Пулеметная очередь скосила и лошадь и всадника. Воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь рыданиями жены Мардокео.

Жандармы снова построились. Тело Иньигеса ничком положили на коня. Когда, вступая в предгорья Анд, лента всадников исчезла из виду, общинники и отряд Васкеса спустились подобрать убитых.

IX. Буря

Вокруг плоскогорья Янаньяуи вздымались в небо утесы, подобные грозным кулакам, несокрушимым бастионам или сторожевым башням. Иные из них походили на людей, растения, животных и были жалобно искривлены или тверды той твердостью, которая что-то скрывает в своем глубоком безмолвии. Пониже, на склонах гор, усеянных камнями и галькой, росла свистящая на ветру трава ичу и какие-то темно-зеленые кустики. Поближе к горам, со стороны Мунчи, блестело темным зеркалом озеро Янаньяуи, что означает «черный глаз». Оно было широкое и глубокое, а у самых гор поросло густым тростником, где жили дикие утки и лысухи. Как мы уже говорили, гора Руми расступилась здесь и образовала ущелье. С другой стороны, где плоскогорье чуть-чуть повыше, сохранились развалины каменных домов, и ветер, упорно свистевший в разрушенных стенах, вторил тихому плачу давно умерших жителей. Проникал ветер с юга, огибая Вершину, у подножья которой ютились горы поменьше, окаймлявшие плоскогорье до пика Руми. Между озером и развалинами тянулась долина, поросшая травой и тростником. Летом она высыхала, а зимой ее заливала вода, не вмещавшаяся в озеро, и сеять там было нельзя. Когда-то давно местный алькальд хотел отвести часть воды, но люди стали поговаривать, что из озера выходит косматая женщина с тростником в волосах и грозит бедой, ибо озеро заколдовано. Еще говорили, что золотая утка с золотыми утятами появляется на берегу, но в руки не дается и увлекает жадных за собой. Кроме того, озеро мычало. Словом, оно несомненно было заколдовано. В разрушенном селении бродили неприкаянные души и даже сам Чачо — злой дух, живущий среди камней, маленький уродец, похожий лицом на сморщенную картофелину. Он высасывает из человека все тепло, вдувает холод, и от этого на заднем месте вспухает страшный нарыв.

Мы же скажем, что развалины были порождением королевского указа, изданного в 1551 году и повелевшего индейцам, жившим в горах, спуститься в долины, где они доступней для сборщиков налога. Индейцы эти выращивали картошку и гречиху, а лама и викунья, обитательницы плоскогорий, снабжали их шерстью и мясом и были им вьючным скотом. Конечно, прежде, до испанцев, народ и сам селился внизу, где потеплее, — именно там и приучились сажать маис и коку. Быть может, бывшие жители Янаньяуи и основали потом селение Руми, а быть может, оно всегда там было, индейцы эти ушли куда-нибудь еще. Вторая гипотеза вероятней, — ведь жители гор в испанской неволе не смогли бы сохранить общинный строй.

Спустившись с гор, индейцы изменили во многом свою жизнь. В нее вошли пшеница и лошадь, осел и корова, и на севере Перу, где больше всего климатических зон, индейцы снова полюбили теплый климат, хотя поднимались в горы, чтобы вырастить картофель. Пшеница и маис гибнут в холодной пуне, а лошади, коровы и ослы там хиреют из-за того же холода и еще потому, что сено из ичу совсем не питательно. В общем, наши общинники попали в неприютный край, к тому же — обремененный древними тайнами.

Они поселились на склонах Руми, а скот пустили в пампу. Наша Суро, не побоявшись Чачо, а вернее — с ним столковавшись, заняла один из самых целых домов старого селения. Если вас это интересует, скажем, что дела ее шли плохо. Общинники убедились в том, что колдовство ее не действует. Лечить болезни травами всякий сумеет, а вот попробуй-ка загубить помещика! Наша нагнетала тайну, она ведь правильно предсказала кровопролитие, но народ ей не верил. Общая беда — злой помещик— была важнее всего, а Наша с ней не справилась, и доверие к ней рушилось, как камни дома, где она нашла приют. О ней не совсем забыли, и кое-кто еще надеялся, что с помощью Чачо она обретет былую силу. Но раньше крышу прежде всего покрыли бы ей, теперь же никто с этим не спешил. Люди строили себе дома, а ее жилище стояло не защищенным от дождя и, что хуже, от нескромных взоров. Она не могла совершать тайных обрядов, и загадочный сверток, который она сама принесла из Руми, дожидался лучших времен в пыльном углу.

Новые дома поднимались на склонах. Камня и соломы тут было много, но дерева на стропила почти не было, и приходилось таскать бревна на спине — волы не прошли бы по круче из ущелья Руми и других дальних ущелий, где росла ольха. Люди, тащившие по уступам бревна и балки, походили на муравьев. Они надеялись когда-нибудь построить жилища получше, а сейчас надо было хоть как-нибудь укрыться от наступающей зимы. Время шло, начиналась пора дождей…

Индеец со свойственным ему упорством снова смирил непокорную природу. В пустынной пампе, среди скал, под ударами ветра возникали дома — неуклюжие, невысокие, но крепкие.

Общинники принялись обрабатывать лучшие земли. Клементе Яку выбирал их там, где поменьше камней, и все же плуг то и дело натыкался на камень, и лемехи, выкованные Эваристо или самим Хасинто Прието, еще томившимся в тюрьме, быстро тупились. Но все надеялись, что картофель тут будет расти, и в должное время склон, идущий прямо от домов, оденется зеленью. Гречиху собирались сеять немного подальше, там, где побольше земли, и радовались, предвкушая, как она зацветет лиловым цветом. Еще думали посеять ячмень, ольюко[30], словом — все, что приживется. Картофельные семена у общины были, картошку и раньше выращивали на склонах, над пшеничным полем. За другими семенами отправились в разные селения. Пахота уже началась, скоро сеять. Снова налаживалась жизнь…

И само плоскогорье, и его окрестности были краем ветров и туманов. Туман поднимался каждое утро от озера и от реки Окрос; густой и мокрый, он стлался по всей равнине, по склонам гор, рассеиваясь медленно и неохотно. Совсем исчезал он, когда являлся угрюмый порывистый ветер, который дул весь день, а то и всю ночь. Казалось, ветер в сговоре с туманом или потакает ему, хотя иногда, рассердившись, он спозаранку рвал туман о скалы, яростно теребил его и вытеснял из всех ложбинок, гоня к горным вершинам. Туман бежал по небу, как обезумевшее стадо, но потом снова набирался сил и крепнул, нависая грозой.

Все это заметил Росендо однажды утром, когда завтракал, как обычно, похлебкой и жареными бобами, прислонившись к шероховатой стене своего нового жилища. Вдруг он снова увидел Свечку, маленького внука и Ансельмо, которых не замечал в последнее время. Впервые за много дней радость поднялась в его сердце, простодушно и весело, как молодое растение. Он смотрел на посевы, видневшиеся на черной каменистой земле, и верил, что они не погибнут. Разрастались и два скотных двора — овчарня и коровник, приклеившись стенами к отвесным скалам. Дел было много. Пастухам, особенно Иносенсио, приходилось сражаться с коровами и лошадьми, которых тянуло на старые пастбища, стеречь и удерживать их, пока они не привыкнут к новой траве и холоду. Общинники знали, что надсмотрщик Рамон Брисеньо следит, чтобы на прежние пастбища не пускали скот, не принадлежащий поместью.

Луна побелела, округлилась, как-то ночью обнажилось облачное небо и ровный свет упал на землю. Этого и ожидал Росендо, чтобы подняться на гору, принести подношения духу Руми, погадать на коке и спросить о грядущей судьбе.

И вот он полез по склону, взвалив на плечи суму с кокой, черными лепешками и флягой чичи, сбереженной со времен молотьбы. За последние дни Росендо снова обрел любовь и уважение общинников. Его мудрость и осторожность оценили по достоинству. Печальный конец Мардокео и Однорукого охладил самых воинственных его противников. Эти двое стали последними на старом кладбище. Росендо шел в гору с трудом, он чувствовал себя очень старым, ведь никогда раньше он так не уставал. Алькальд остановился отдохнуть у подножия остроконечного пика и снова полез дальше. И по мере того, как он взбирался, по обе стороны вырастали горы, ветер становился все злее и ему приходилось руками цепляться за уступы и трещины. Наконец он поднялся очень высоко, до расщелины, и остановился, хотя синеватые скалы поднимались и выше. Здесь он огляделся. Вдали под луной высились его старые друзья — седой и мудрый Урпильяу; Уильок, похожий на профиль индейца; Пума, которая никак не решалась наброситься на заснеженного неуклюжего Суни; воинственная Уарка и Мамай, белеющий редкой травой. А за ними и перед ними лежала нерасчленимая масса камней и утесов, которые как будто прислушивались к голосам старших. Ночью, при свете луны, главные вершины, сохраняя каждая свой нрав, держали совет, ибо они ведали тайны жизни. Руми возвещал отсюда свою неумолимую правду, а над ним, в небе, шествовала полная луна и блестели ясные звезды. Росендо чувствовал себя и могучим и ничтожным, поднявшимся до вселенских высот, и крохотным, как камешек. Встав на колени, он принес в жертву духу тайты Руми черные лепешки, коку и немного чичи. Потом он сел на корточки, сам выпил чичи и скатал большой шарик коки. Ветер стал утихать и наконец застыл в густой и звонкой тишине, осязаемой на ощупь, словно камень. Величественные вершины размышляли и беседовали, а внизу лежал маленький мир. Желтеющее жнивье окаймляло селение с одной стороны, зеркало Янаньяуи — с другой… Не Мунча ли там, подальше? А вон те пятна — не сжатые ли поля Руми? Чернели провалы ручьев и ущелий, несших вниз журчащий поток воды, надоенной горными вершинами из облаков. Кока действовала слабо. Чтобы размягчить шарик, Росендо подложил извести, которую выковыривал влажной проволокой из небольшой тыквенной бутылочки. Но кока все равно горчила, или, скорее, была пресновата — в ней не было той горечи, которая прямо говорит «нет», но и сладости не было. «Кока, кока, спрашивать ли его?» Кока все молчала, как ни увлажнял он ее слюной; и все же глаза его понемногу слипались, а тело ощутило легкое и спокойное довольство. Кока стала приятней, вкусней, и Росендо понял, что она нежно сказала: «Можно спрашивать». Тогда он поднялся, посмотрел на далекие, огромные вершины, потом на гордую голову Руми и громко закричал: «Тайта Руми, тайта Руми, хорошо ли нам будет здесь?» Тишина откликнулась дробью расколовшегося эха. Росендо плохо разобрал ответ и снова крикнул: «Отвечай, тайта, я принес тебе хлеба, коки и чичи». И снова глухо прокатилось неясное эхо. Что ж, и это ответ, быстрый, значит — добрый. «Отвечай, тайта Руми, хорошо ли нам будет». А может, он не хочет отвечать? Или мешают злые духи с отрогов, обращенных к Мунче? Казалось, вся громада ночи противится беседе. «Хорошо?» — настаивал Росендо. Эхо плясало, словно насмехаясь, а потом снова застывала каменная тишина. Устрашенный и встревоженный алькальд в последний раз спросил неверным голосом: «Отвечай, тайта Руми, да или нет?» Эхо поиграло вблизи и вдали, и ветер пронес над ущельями доброе слово: «Хорошо». Росендо обрадовался. «Хорошо?» — переспросил он, почти крикнув, и то же слово вырвалось из уст тайты Руми. Да, это эхо. Говорила гора, сам древний отец. И Росендо пошел вниз, высыпав остатки коки и вылив остатки чичи. Дорога показалась ему нетрудной, а в новое селение он вернулся, словно прожил в нем много лет. Прежде чем войти в свое каменное жилище, алькальд снова взглянул на Руми. Мудрый великан беседовал с мирозданием. На то он и отец — тайта Руми…

Мы не позволим себе никакой насмешки над Росендо, тем более если вспомним, что многие священнослужители благодаря самовнушению сами уверовали в обряды, которыми поначалу думали обмануть простодушную паству. И потому мы не удивимся, что наивный пантеист отошел этой ночью ко сну, объятый несказанной надеждой.

Росендо, рехидоры и общинники, походив по судам, убедились, что добиться ничего невозможно, и хотели только, чтобы их оставили в покое. Но Дикарь говорил, что можно подать апелляцию, и это обсуждалось на совете. Кроме того, надо было посредством закона доказать свою жизнеспособность, иначе Аменабар совсем поработит их. На свою удачу, они познакомились с молодым городским адвокатом, членом Ассоциации по защите коренного населения. Звали его Артуро Корреа Сабала (как гласила металлическая пластинка, совсем недавно прибитая к его двери). Он только что получил звание и жил идеей справедливости и великими идеалами. Родом он был отсюда и вернулся в родные места, чтобы помогать людям. Его отец, коммерсант, оставил ему небольшое наследство, и он стал учиться, а теперь, обладая знаниями, мог с успехом защищать людей. Закон ведь призван защищать всех без исключения, в том числе и индейцев. По крайней мере, Корреа Сабала в это верил.

Он дружески принял Росендо и рехидоров, просто и пылко рассказал им о целях Ассоциации, очень внимательно выслушал их, предложил защищать и сразу же поделился своими соображениями. К удивлению индейцев, он ничего с них не запросил. Адвокат им очень понравился, и они заразились его уверенностью, тем более, что человек он ученый, хоть и молодой. Росендо вспомнил голос Руми; дух горы снова проявлял благожелательность, как и прежде, в давно прошедшие дни. Корреа Сабала заверил общинников:

— Будем апеллировать в верховный суд провинции, а если он не поможет, то и в верховный суд страны.

Стало быть, все шло хорошо. Когда судья объявил дону Альваро Аменабару о намерениях адвоката, тот ответил, потирая руки:

— Не знаю, законна ли апелляция в столь высокие инстанции… Но вы ее примите, дайте ей ход, а мне сообщите, когда отправится курьер… Ах, уж эти мне спасители! Индейцы не знают, с кем они связались. Этот молокосос Корреа Сабала никуда не годится… Ну, ничего, я им покажу. Обвал устроили, вздумали меня убить! Это же зверское преступление! Заметьте, мне досадна не столько смерть Иньигеса, хотя мы и потеряли умнейшего человека, сколько сам злодейский умысел. В общем, известите меня заблаговременно…

Через несколько дней из города вышел индеец, погоняя осла, который вез опечатанную курьерскую сумку. В сумке содержалась обширная документация, предназначенная для верховного суда провинции.

Жизнь общинников изменилась — не потому, что дома их стали меньше и посевы в поле другие; не потому, что никто не приезжал гостем в общину, кроме Дикаря, который появлялся два раза и беседовал с Доротео у озера; и даже не потому, что вокруг все было иным. Изменились все мелочи повседневного существования. Утром встречала зарю лишь серенькая птичка гуичо, протяжно певшая на крышах или на высоких утесах. Здесь не водились ни дрозды, ни жаворонки, ни уанчако, и даже воробьи были другие, какие-то понурые. Над равниной летали темные птички и кричали «лик-лик, лик-лик», — их так и прозвали ликликами. Хорошенькая красноклювая корикинга, черная с белым, озабоченно щебетала, искусно раскидывая сухие лепешки коровьего помета, чтобы добраться до червячков, которые заводятся под ними. В тростниковых зарослях у озера можно было иногда увидеть уток. Скот пугался пролетающих кондоров. Посевы росли с трудом на черной каменистой земле. Суровые скалы, густой туман, пронизывающий холод, скупое солнце и неумолимый ветер, казалось, убивали все живое; люди, сжавшись под пончо, ждали неизвестно чего. Не часто слышались рожок и свирель Деметрио Сумальякты. Когда, как-то вечером, запела его флейта, сама печаль рыдала в ее протяжных, истерзанных звуках, и все сердцем почувствовали, что жизнь и вправду стала совсем иной.

По вечерам шел дождь. Иногда плотный ливень яростно хлестал дома, а иногда — моросило, и тонкие струйки едва стекали с крыш. Ноябрь перевалил за половину, еще не разразившись большой грозой. Но однажды вечером, когда Клементе Яку вышел на порог своего жилища и стал кричать пастухам, чтобы они загоняли отару, небо затянуло тучами. Чуть только пастухи принялись в спешке за дело, вспыхнуло небо, рассеченное из края в край багровым пламенем, метнувшимся от Вершины к горе Руми. Страшный гром прокатился между твердью неба и каменистой землей, как в гулком барабане, и завыл ветер, иссекая скалы и приминая траву. Овцы блеяли, спеша к загону, и весь скот мчался по пампе к подножью гор, чутьем надеясь, что скалы защитят его. Снова загрохотал гром, блеснула молния, и в несколько минут пампа стала пустынной. Скот сжался в углу загона, а общинники выглядывали в узкие двери, призывая святого Исидора и особенно святую Варвару, которая спасает от грозы. Молнии сверкали, рассекая пространство, ударяли в обращенные к Мунче отроги, в утесы, в склоны Руми, а иногда скользили к равнине и врезались в нее, как меч, или катились по ней огненными шарами. Грохот сотрясал горы, и казалось, что они вот-вот обрушатся на крохотные домики, обитатели которых испуганно молчали, зная, что голос и особенно крик притягивает молнию. Потом забарабанил град, подскакивая на камнях и скопляясь в ямах. Наконец вместе с жадной вечерней мглою хлынули звонкие струи гонимого бурей ливня. Ветер швырял его о стены и трепал крыши. Потоки воды плясали в желобах, влажный воздух лился в комнаты, и перепуганный народ видел, что вся пампа затоплена, что по склонам бегут бурные ручьи, угрожающие полям, и скот в страхе жмется к скалам. Молнии метали огненные стрелы, а гром, казалось, сокрушал горы и дробил их на куски. И в самом деле вниз катились камни, текли потоки грязи. При свете очага и вспышках зарниц люди кое-как приготовили ужин. Шел час за часом, но гроза не унималась. Правда, раскаты грома немного ослабли, но дождь все так же хлестал по земле, и хотя от коки стало теплей, заснуть было трудно, когда вода и ветер рушились на дрожащие крыши. Если кто и заснул в эту ночь, то, как говорится, вполглаза. Рассвело поздно. Дождь уже затихал. Туман стал рассеиваться, и ревнивое солнце старалось проглянуть сквозь него. Небо очистилось было, но потом снова затянулось тучами. С крыш и горных склонов все еще сбегали ручьи. Пампа вся была под водой, скот попрятался где-то. Закатав штаны по колено, общинники стали выбираться из домов, чтобы посмотреть, что же натворила буря. Обвал разрушил каменную ограду загона, и погибло несколько овец. Подальше новоявленная река надвое разделила поле гречихи. Остальные посевы не пострадали, только кустики картофеля немного побил град. Поврежденных крыш было мало, их можно быстро залатать. Слава святому Исидору! Наведались и в его святилище, большую нишу, выстланную соломой, которая располагалась повыше домов и словно господствовала над ними. Ветер похозяйничал здесь вволю, растрепал крышу, дождь просочился сквозь нее, и на лице святого образовались черные, красные и белые подтеки. Известие об этом распространилось по всему селению. Общинники, наспех позавтракав, принялись разыскивать своих ослов, лошадей и коров. По пампе пришлось идти чуть не по колено в воде, в поросших кустарником ложбинах было еще глубже. Скот отыскался не весь. Люди гнали его к селению, но животные с непривычки путались воды и упирались. Многих коров вернули со склонов и из ущелий Вершины, некоторые и сами брели к родному загону. Кто-то нашел хромую корову и мертвого осла. Другой общинник наткнулся на труп Звездочки — любимой лошади Росендо. Ее убило молнией. Хозяин пришел взглянуть на нее. Рыжая шкура, как пятно крови, алела на траве, примятой потоками воды, а в нескольких шагах желтела опалина от молнии. Росендо очень горевал. Его рослый, смирный и сильный конь считался лучшим в деревне. Это был чистокровный жеребец, которого Бенито Кастро получил от кобылы Голубки и коня по кличке Умный из отдаленного поместья. Хозяин наотрез отказывался давать коня на сторону, сколько ему ни предлагали. Он особенно гордился чистой породой своих лошадей. Бенито многие дни шнырял вокруг его поместья, втираясь в доверие к собакам, а потом подвел кобылу к яслям. Жеребец почуял ее, пылко заржал и, взяв короткий разгон, ловко перелетел через высокую стену. В свое время Голубка принесла славного и красивого жеребчика, он стал баловнем всей общины и неутомимо скакал по окрестностям. Когда он вырос, его объездили. Однажды толпа цыган проходила через селение. Одни показывали пляшущих медведей, другие торговали лошадьми. Конь исчез спустя два дня после их ухода, — видно, кто-то из них вернулся и украл его. Общинники погнались за цыганами, но коня не нашли. Много времени спустя его выручил один общинник, ездивший в Селендин за сомбреро. Новый владелец, купивший коня у цыган, не очень ценил и даже оскопил его, потому что у него был более породистый производитель. Всю свою остальную жизнь конь прожил в общине, прилежно работая. Росендо сотни раз выезжал на нем, но жизнь этого честного служаки, можно сказать, принадлежала всем. И вот он погиб — обычные лошади умеют прятаться в грозу, а чистокровные нервничают и выходят из укрытия. Так, видимо, он и вел себя, и его свалило молнией. Собственно говоря, он пал жертвой той же самой случайности, которая подстерегает всех. Старый

Росендо чувствовал, что потерял хорошего общинника; но времени нс оставалось даже для горя. Надо было искать и возвращать заблудившийся скот.

На следующий день в общину пришел незнакомец — посыльный Корреа Сабалы. Он сообщил, что курьер, отвозивший документы, ограблен в пустынной пуне Уарки какими-то бандитами. В его сумке были бумаги процесса о межах. С расстояния в полторы или две лиги за нападением наблюдал всадник, одетый в черное и на черном коне. Многие подозревают, что это был Васкес.

Несмотря на всю усталость, Росендо захотелось тут же помчаться в город. Но у него уже не было копя. Старый его конь лежал, окруженный кольцом стервятников; свободных лошадей взяли Артидоро Отеиса и пастухи, — они все еще искали скот. Неужели Дикарь способен па подлость? Неужели он ведет нечестную игру с общиной? Росендо обуревали сомнения. Что же будет? Что еще можно сделать? А в Умае Альваро Аменабар сжигал в запертой комнате толстый пакет бумаг и говорил жене:

— Это им, милая, за обвал. Я мог бы начать тяжбу сначала, но стоит ли? Мне надо заботиться и о своей кандидатуре, и об Оскаровой. Кроме того, сейчас меня больше занимают земли за рекой Окрос.

— Альваро, когда же все это кончится? Ты же видишь, вдруг, исчез этот надсмотрщик, которого считали шпионом… А Дикарь Васкес…

— Не волнуйся. Это хороший удар и по Васкесу. Вот увидишь, теперь пришлют регулярные войска. Я сейчас же напишу моему другу, главному редактору «Ла Патриа» и объясню ему, что делать…

Дон Альваро улыбнулся, и на его бледное лицо легли отблески пламени, медленно и верно превращавшего опечатанный пакет в легкие черные чешуйки.

Артидоро Отеиса и четверо пастухов дошли по следам пропавшего скота до старой своей деревин — Руми. Следы провели их по опустелой главной улице, где заколоченные двери домов походили на окаменевшие рты. На пастбище, где уже паслось стадо из усадьбы Умай, не оказалось ни одной общинной коровы или лошади. Мало-помалу следы сходились и среди них виднелись новые, от подков. Один пастух, хорошо разбиравшийся в следах, сказал, что тут проехали верховые. Потом появились отпечатки ног в сандалиях. В конце концов все следы перемешались и повели на тропу, идущую вдоль Червяка к реке Окрос. Что ж, дело ясное, общинный скот собрали в стадо и угнали туда. Дальше следы тянулись вверх по Окросу, до границ Умая. Отеиса и другие общинники настойчиво продолжали поиски, но далеко пройти им не удалось. Рамон Брисеньо и еще трое вооруженных всадников преградили им путь.

— Стой, кто такие?

— Мы из общины Руми, ищем свой скот…

— Как же, ищете! Вы просто воры! Вот кто у нас недавно угнал коров и лошадей…

— Сюда ведут следы, — доказывал Отеиса.

— Какие там следы! Марш отсюда, ворюги, а то стрелять будем!

— Мы не воры. Нас сюда следы привели. Мы хотим посмотреть, не здесь ли наш скот…

— Ладно, пошли, — сказал Рамон Брисеньо.

Они прошли лиг пять, и следы повели их с тропы на пастбище.

— Э, друзья, с дороги не сходить! — прикрикнул на них Рамон Брисеньо. — Давайте-ка прямо в Умай, в самую усадьбу.

— Зачем это?

— А затем, что вы арестованы за воровство.

Надсмотрщики прицелились в них, но, по знаку Отеисы, общинники бросились врассыпную. Вслед им прожужжало несколько пуль. Стреляли наугад, лишь бы испугать и остановить их; две лошади упали, и спешившихся общинников удалось задержать. Тогда вернулись и Отеиса с товарищем.

— Пошли в Умай…

— Дайте хоть сбрую снять с лошадей.

— Сказано вам, пошли.

Дон Альваро Аменабар держал их три дня в подвале. И, решив наконец выпустить, сказал Отеисе:

— Ты рехидор, да? Так вот: оставляю вас в живых, потому что надеюсь выбить из вас лень. Вы должны работать на шахте, которую я открываю по ту сторону Опроса. Так передай этому старому гаду Росендо. Я готов простить ему его злодейства и обойдусь с ним как с другом, хоть он и думал убить меня. А если не согласится, и ему и вам будет худо. Пока что я возвращаю двух коней, а надо бы их задержать вместо тех, что вы у меня украли… Ну, идите.

Что же будет? Что можно сделать? Росендо и рехидоры не могли даже самим себе ответить на эти вопросы. Корреа Сабала сказал им, что ограбление курьера — большая беда, потому что теперь нет доказательств самого существования общины. Неужели придется покориться Аменабару и идти работать в мрачные шахты? Отчаяние охватывало всех, убивая надежду. Что же делать?

Ночью исчезли Доротео Киспе, Херонимо Кауа и Злой Кондоруми. Они решили действовать на свой страх и риск. Почти никто из общинников не знал причины их ухода. Не Росендо ли их куда-нибудь послал? Нет, он и сам ничего не знал, пока Паула не пришла сообщить ему:

— Тайта, они ушли с Дикарем. Что ты на это скажешь?

Но алькальд Росендо Маки впервые в жизни не ответил человеку из своей общины.

По утрам стоял такой холод, что роса превращалась в иней, и картофельное поле почти все померзло. Год обещал быть плохим. Зима уже заявляла о своих правах, и с пампы не сходил снег. Замерзли все ослы, а коровы и лошади упрямо тянулись на старые места. Приходилось пасти их на горных склонах, запирая на ночь в специальном загоне. Жизнь становилась невыносимой, солнце показывалось редко, селение тонуло в тумане пли дрожало под ударами ветра. У общинников, которые выходили на работы, не просыхала одежда. Все уже было им безразлично, словно замерзала сама душа. Даже дети, остававшиеся дома, как будто каменели в потоке времени. Только камень мог выжить в каменном мире.

Прежде сказали бы, что увечный Ансельмо сросся с арфой, и не струны ее, а его душа выводит гимн вспаханной земле, опьяненной зеленью маиса и золотом пшеницы; гимн просторам, раскинувшимся окрест гордой Вершины; гимн любви, труду и новым надеждам.

Ребенком Ансельмо хотел обнять весь мир, но в руках его оказалась одна лишь арфа. В детстве, как почти все здешние дети, он был пастухом. Перегоняя стадо, мальчик часто встречался с пастушкой Росачей, и они подолгу смотрели, как индейцы пашут вдали. Отец варил сыр в соседней усадьбе, но Ансельмо не хотелось становиться сыроваром. Он мечтал сеять хлеб. Росача тоже была маленькая, но она трезво смотрела на жизнь. Для нее будущее — это свое хозяйство, хлеб, ребенок.

Однажды Ансельмо сказал:

— Я научусь пахать, и мы поставим дом.

Что ж еще? Этим все сказано. Но они не поставили дома, и не довелось ему пахать. Он не мог даже, как больные и слабосильные, идти за воловьей упряжкой и разбрасывать семена. Он навсегда лишился счастья ходить за плугом, а мы уже знаем, что для людей земли это равносильно отказу от самой жизни. В один недобрый день его свалила болезнь. Долго он лежал в одеялах, в полумраке хижины, и жалобно стонал. Мать варила всевозможные травы, готовила настои. Издалека приехала знахарка. Ансельмо не умер, но когда его вынесли погреться на солнце, ноги у него были сухие и искривленные, как корни старого дерева. Так он и остался калекой.

А перед глазами были земля, волы, посевы, дороги! По серой тропинке, змеившейся к пастбищам, каждый день прогоняла стадо Росача. Иногда она звала его, как прежде:

— Ансельмо-о-о-о…

Но на голос откликались только горы, Ансельмо не отвечал. Он сидел в пестром пончо на пороге хижины и жалобно глядел на Росачу. Как-то он попробовал поднять руки, но они запутались в пончо, как в густой листве, и он понял, что стал растением, вросшим в землю. Сердце его билось в такт старым воспоминаниям и надеждам. Возле их дома была развилка большой дороги, и там проходили индейцы, играя на свирелях. А во время праздников в Руми звенели, теряясь вдали, звуки арф и скрипок. Ансельмо подолгу заслушивался ликующими и плачущими напевами, подставив лицо поющему ветру, полузакрыв глаза и стиснув руки. Ему страстно хотелось уловить, навсегда удержать в себе чудесные звуки, задремать с ними и видеть сны. Но музыка затихала в отдалении, и он снова оставался один. Однако грудь его вздымалась иначе, в жизни являлся новый смысл. Земля источала аромат, словно птицы пели на заре. И все эти чувства вылились в простую просьбу:

— Тайта, я хочу арфу…

Сыровар подумал немного, как естественно думать сыровару, когда речь идет о двадцати солях, и сказал:

— Ладно…

Арфу купили на ярмарке. Она была без педалей, как и все арфы здешних мастеров. Индеец придал чужеземному инструменту деревенскую простоту, и мягкость, п свою тоску пленной птицы — и сделал его своим.

Ансельмо перебирал струны скрюченными пальцами, и мало-помалу руки его научились играть. Музыка не принадлежала ему, она принадлежала всем, ее дарили и сердце его, и арфа, похожая на большое сердце. Сгорбившись на скамейке, грубо сколоченной отцом, юноша, почти ребенок, печальный и бледный, подбирал искалеченные ноги под пончо и протягивал руки к струнам. Он играл, и ему становилось все спокойнее. Земля представлялась прекрасной, огромной и щедрой.

Прошло время, Росача выросла, Ансельмо стал играть совсем хорошо. Она уже не бегала за стадом, а он бывал на всех ярмарках, праздниках и свадьбах. Крестьяне возили его на осле из деревни в деревню, и с ним приходила радость. Сердца всех и каждого трепетали в его музыке.

— Свадьба, наверное, выйдет на славу?

— Надо думать, Ансельмо будет играть…

И люди сходились поплясать или просто послушать музыку. В округе еще не знали такого искусного арфиста.

Пришло время и Росаче выйти замуж, и Ансельмо позвали на ее свадьбу. Он уже не вспоминал былого. Минуло много лет, теперь он жил только музыкой. Вернувшись из церкви вместе с гостями и священником, молодые застали дома тихого арфиста. Он ждал их. Росача прошла мимо, словно сияющая заря, давние мечты всколыхнулись в нем и тут же утихли. Когда гости выпили чичи, его попросили сыграть. Пары встали в ряд, и он заиграл уайно. Росача плясала, кружилась перед арфистом, и он уже не столько играл, сколько глядел на нее. Вот она и выросла и танцует не с ним, а с мужем. И Ансельмо особенно остро почувствовал свою беду.

Когда он осиротел, Паскуала и Росендо взяли его к себе. В Андах больше всего любят музыку. Ансельмо делил с общиной и радости и горечь исхода, но в дни несчастья о нем позабыли, сам Росендо вроде бы не думал о калеке, словно болезнь его была лишней заботой. Ансельмо снова был один, и даже арфа, онемевшая с самых похорон Паскуалы, не утешала его. На общем совете он сидел в углу на галерее, видя лишь спины, а порой разгоряченное лицо и слушая печальные речи. Он тоже был чужаком, и никто не вспомнил о нем. Когда начался исход, его чуть не первым посадили на осла и отправили на новое место. Три тяжкие ночи он вместе с несколькими общинниками сторожил пожитки, а потом, когда стали строить дома, ощущал себя совсем уж лишним. Прошло время, и Ансельмо подумал было, что вернулась прежняя жизнь, но сон этот длился недолго. Стали гибнуть посевы и скот, многие общинники ушли, а над оставшимися нависла угроза насильственного рабского труда. Сырость и дождь, холод и скорбь пронизывали до костей. Чтобы выдержать, надо было окаменеть.

Как-то под вечер Ансельмо захотелось поиграть на арфе. Вся семья с нетерпением ждала его музыки, и даже лохматая Свечка насторожила уши. Но петь было не о чем — не было прежней земли, остались лишь камень, холод, безмолвие. Ансельмо заплакал бы, но не мог; не мог он и воспротивиться мучению плача. Пальцы не слушались его. Худое, темное лицо казалось спокойным, но в груди что-то оборвалось, точно лопнула струна, и арфист упал ничком. Больные ноги его задели арфу, и она протяжно и горестно запела.

Так умер в Янаньяуи музыкант Ансельмо.

Из домика Наши Суро давно уже не шел дым. «Что мне Чачо? — думал алькальд. — Все равно жизни нет». И он отправился к знахарке. Домик ее уже покрыли соломой, но внутри никого не было. В очаге алькальд увидел холодную золу и остывшие уголья. Значит, и Наша ушла из селения.

— Едут, — сказал Доротео. Херонимо и Кондоруми взглянули туда, где горы были изрезаны тропами. Черные борозды от колес пересекали крест-накрест серые пятна пожухлой травы. По одной из троп двигались двое всадников, а перед ними пеший погонял навьюченного мула. Бывшие общинники спустились в овраг, вскочили в седла и поскакали им навстречу. Кони достались им нелегко, — они украли их в поместье, это и было их первое дело в банде. Им пришлось ворваться на пастбище, заарканить коней и без седла мчаться в горы. За ними гнались надсмотрщики, и они, сбившись с пути, поскакали на юг. Когда погоня настигала их, беглецы открыли огонь, и преследователи отстали, убедившись, что перед ними не какие-нибудь трусы. Кони оказались на славу; самого дикого дали Кондоруми, и не потому, что он так уж ловко ездил верхом, просто вес его усмирил бы и бешеную лошадь. Потом наши герои напали на сборщика налогов, без труда обзавелись седлами и теперь, приобретя кое-какой опыт, подстерегали на дорогах путников.

Стоял декабрьский полдень. Дождей на неделе выпало немного, и Мельба с Бисмарком тронулись в путь, пока зимние бури не встали стеною между ними и Костой. Здоровью Мельбы вредила малейшая сырость. И все же Мельба долго не решалась ехать, испугавшись рассказов о событиях в Руми, — она боялась за жизнь Бисмарка. Адвокат жалел, что выболтал ей все, но было уже поздно. Мельбе всюду чудились каменные глыбы и однорукие бандиты с ножами.

— Дорогая, они и не знают, что я…

— Ах, какие могут быть гарантии с этим Дикарем?

Когда индейцы обратились к другому адвокату, она

совсем пала духом.

— Вот видишь, они тебе не доверяют. Может, и меня обвинят… Ну, кто же верит этим индейцам!

Но время шло, и никто не нападал. Мельба успокоилась, и любовники отправились в путь, чтобы зима не задержала их надолго.

Они выехали утром. Дул сильный ветер. Мельба закуталась в толстую шаль и все же то и дело кашляла. Погонщик, хоть и пешком, двигался быстрее их, и Бисмарк крикнул ему:

Подождешь нас на постоялом дворе.

— Хорошо, сеньор…

Погонщик исчез за горой, и Мельба, ехавшая впереди, видела лишь серую, холодную пуну. Она не любила гор, ее пугали мрачные вершины, окружающие тебя кольцом, отделяющие от мира, убивающие печалью. Ей было привычно глядеть на ласковые волны и мягкие дюны; горы в ее краю высились так далеко, что она и не думала об их жестокой суровости. Теперь она вздрагивала, завидев страшную, бесформенную скалу, холодную от дождей и ветра. К тому же вокруг не было никакого пристанища. Бисмарк заметил, что его возлюбленной не по себе, и спросил:

— Что с тобой, Мельбита?

— А что со мной может быть? Боюсь я этих гор, они такие неприютные. Кто нам поможет, если я вконец раскашляюсь?

Она вынула платок и отерла горькие слезы.

— Скоро отдохнешь. Конечно, это не гостиница…

— Думаешь, я не знаю? Каменный сарай без двери, крыша дырявая… Нет, это не для людей…

И слезы полились рекой.

— Ну, Мельбита, не плачь…

Бисмарк привык к этим приступам печали, они повторялись часто, и он не очень беспокоился.

Между тем Доротео Киспе с товарищами были уже близко. Ехали они медленно и осторожно.

— Нападем? — скорее предложил, чем спросил Херонимо.

— М-м, — промычал Доротео, — подождем, пока стемнеет. Кто-то там с гор смотрит…

Мельба все больше уставала. Она думала, что выздоровела, а вот ослабела так быстро: спина болела, кашель усилился.

— Мы не можем немного отдохнуть? — спросила она.

Бисмарк снял ее с седла и расстелил на земле пончо. Мельба легла на спину. Ей очень шла синяя амазонка, руки ее были еще белее и красивей, нежное лицо чуть-чуть порозовело.

— А дождь не пойдет? Видишь, какие тучи! Что будет, если пойдет дождь?

— Мы вымокнем, девочка, — пошутил Бисмарк.

— Ах, какой ты противный! Ты хочешь моей смерти? Боже, какая я несчастная!

Она зарыдала. Бисмарк сел рядом с ней, чтобы ее успокоить, и закурил сигарету.

— Зачем ты куришь? Ты же знаешь, я от дыма кашляю… Какая я несчастная!

Бисмарк бросил сигарету. Мельба нескоро поднялась и все же сказала, что усталость ее не прошла. Выход был один: ехать к постоялому двору. Мрачные зимние сумерки сгущались над ними.

— А мы успеем до ночи? — спросила Мельба, оборачиваясь к спутнику, и вдруг вскрикнула. Бисмарк тоже оглянулся.

— Посмотри, кто там? У них ружья…

Они заметили разбойников лишь сейчас.

— Надсмотрщики, я думаю, — сказал, храбрясь, Бисмарк.

Так они и решили. Люди с ружьями свернули куда-то и исчезли за горой. Тьма сгущалась, ветер дул сильнее, и Мельба совсем раскашлялась. Они миновали много троп, но впереди видели только неровную, красную линию горизонта.

— Не доберемся…

— Что же нам делать?

— Здесь есть пещеры.

— Ах, почему я такая несчастная?

Они поехали дальше, держась у самых гор, и наконец добрались до пещер. Бисмарк соорудил ложе из пледов и пончо и привязал лошадей на лугу, чтобы они подкормились. Мельба тем временем все стонала: «Почему я такая несчастная?» Бисмарк вспомнил, что у него в переметной суме есть спиртовка, бисквиты и чай, пожалел, что прочую провизию увез погонщик, и отправился поискать воды — недалеко были крохотные озерца. Место он знал плохо, задержался, и Мельба встретила его упреками. Он не придал этому значения — ничего, капризничает — и, попивая чай, стал хвалить себя, раз его спутница не признала его заслуг.

— Хорошо я тебя везу, а? Я ведь в юности попутешествовал… Что бы мы делали, если бы я не знал про эти пещеры? А если б я не знал про воду?

Наконец Мельба улыбнулась той обольстительной улыбкой, от которой он терял голову. В пещере было сыро, плохо пахло, вода оказалась солоноватой, и все же Мельба улыбнулась. Бисмарк переменил тему.

— Все это для тебя, Мельбита. Что такое пять тысяч? Смешно! Я мог бы уничтожить Аменабара. Он совершил массу беззаконий. Я не надеялся на судью и составил заранее убийственную апелляцию. Ты не верь, что ее украли. Я мог бы попросить у супрефекта гарантий (звучит, а?), гарантий. Я мог бы потребовать, чтобы почту сопровождали солдаты. Ах, какая апелляция ушла из рук! И все ради тебя…

Мельба предпочла бы менее юридические заверения в любви, но улыбалась все так же. Они погасили спиртовку и улеглись.

Бисмарк не ведал счастья до сорока лет, и прежняя жизнь представлялась ему пустой. Чуждая, никчемная жена и скучный шелест гербовой бумаги… Что он видел? Крючкотворство, мелкие подвохи. А теперь к нему явилась истинная радость. Мельба уже спала, и Бисмарк, засыпая, думал о светлых днях в Косте, далеко от всех, наедине с любовью.

Доротео и его приятели подошли к пещерам ночью. Сначала они заглянули на постоялый двор и увели мула, Теперь захватили лошадей и связали их и мула в ряд, чтобы потом угнать. Оставалось разделаться с людьми, отомстить за грабеж и нищету, за пролитые слезы и за грядущие беды. Бисмарк Руис и его любовница были тут, рядом. Всякое зло должно караться. Войти в пещеру надо кому-нибудь одному, чтобы не поднимать шума. У Бисмарка может быть револьвер. Ночь темна, и победит тот, кто выстрелит первым. Ветер в кромешной тьме больно бил по лицу. Киспе, знаток молитвы судии праведному, поднял карабин и пошел к пещере, наугад ступая в темноте. Когда на секунду утихал ветер, он слышал мерное дыхание спящих, потом понемногу различил и тела. Рука его дрожала, пока он читал молитву, а прочитав, он прицелился. Кому умереть первым? Женщина, в сущности, не виновна. Что она знала? Но если оставить ее напоследок, она перепугается. Да, убивать все ж непросто… Нелегко своими руками оборвать чужую жизнь. Может, не спи они, было бы легче! Но и разбудить их Киспе не решался. Молитва настроила его на иной, милосердный лад. Беззащитная женщина, застигнутый врасплох мужчина… Нет, поистине — убить он не мог, но боялся, что товарищи сочтут его трусом. Надо себя заставить, надо испугать их хотя бы… А вдруг подстрелят его?.. В обойме пять пуль, он выстрелит пять раз, прочешет пещеру пулями. Да еще Херонимо с Кондоруми подбавят… К чему же он все это обдумывает? Убить можно и с одного выстрела, но вот сделать этот выстрел Киспе никак не решался. Нельзя, никак нельзя стрелять в спящих. То ли он трус, то ли и впрямь это трудно. Или молитва не дает ему выстрелить, оберегает его? Вполне возможно. Он тихо вышел и, ничего не объясняя, приблизился к товарищам.

— Нету? — спросил Херонимо.,

Киспе подумал и сказал:

— Нелегко убивать… Пойди ты, а?

Но и Херонимо вдруг овладела жалость к беззащитным людям.

— Трудно… — проговорил он.

Они никогда не думали об убийствах, такого с ними еще не бывало. К тому же Доротео Киспе верил в судию. Кондоруми ничего не сказал, и все трое удалились, уводя лошадей и мула. Дикарю они доложили, что путников не нашли. Он слушал, глядя на них каменным глазом, а потом пробормотал:

— Трусы индейские!.. Так всегда с новичками. Чего же тогда беретесь за мужское дело? Идите назад… Учитесь быть мужчинами.

Над пуной Уарки занялся новый день.

Когда Бисмарк увидел, что лошадей увели, он застыл на месте. Несомненно, то была кража, — если бы они сбежали сами, они поломали бы кусты. Заждавшись, Мельба вышла из пещеры и подбежала к нему.

— Кусты не поломаны и не вырваны? Посмотри на земле, пет ли там веревок.

Рядом виднелись следы подков. Их лошади подкованы не были.

— Бисмарк, Бисмарк, это разбойники… Уйдем отсюда…

Она побежала, он кинулся за ней и остановил ее.

— Господи, какая я несчастная!.. — долго и горько причитала Мельба.

Они вернулись в пещеру, попили чаю и съели с голоду все бисквиты.

— Что нам теперь делать? — спросила Мельба.

— Подождем проезжих или погонщиков, они хоть тебе мула дадут.

— Да кто тут ходит, в такой глуши!

— Ну, я пойду за нашим погонщиком.

— А я? Я и минуты одна не останусь!

— Пойдем вместе.

— Не могу, нет сил. Я возвращаюсь, сейчас же возвращаюсь в город!

— До него десять лиг.

— Под гору идти легче. Я ухожу!..

— Не спеши, Мельбита, подожди…

— Кого мне ждать, разбойников?

И впрямь она взяла сумку и пошла обратно. Пришлось и ему идти за ней, взвалив на спину котомку.

Сперва Мельба шагала упорно и решительно, и могло показаться, что ее хватит на целых двадцать лиг. Шла она молча, то и дело прикладывая платочек к глазам и оглядываясь на жирного, неповоротливого, красноносого Бисмарка, а он, отирая пот, просил ее идти помедленней. Гетры жали, ему пришлось их снять и положить в котомку. В кожаных штанах, обтягивающих зад и ляжки, он был удивительно смешон. Мельба увидела его уголком глаза и поневоле улыбнулась…

Мы не будем рассказывать обо всех превратностях их пути. Дорога пошла вниз, но измученной Мельбе не стало легче. На пологом склоне пещер не было, а в небе собирались грозовые тучи. Мельба оперлась о плечо своего спутника. Она то и дело спотыкалась о камни, сильно кашляла, и ее мучила боль в груди. Когда она зарыдала в голос, Бисмарку стало и жаль ее, и как-то неприятно, что красивейшая из женщин столь хрупка и слаба духом. Но вот из-за горы показался индеец, погонявший осла. Они присели, чтобы подождать его.

— Одолжи мне осла, — попросил Бисмарк.

— Нет.

— Ну, продай.

— Нет, сеньор.

— Сделай милость! Видишь, сеньорита не может идти, она больна. У нас отняли лошадей, а идти она не в силах…

Индеец взирал на них, как бы говоря: «А мне что? Пострадайте хоть раз и вы, баре проклятые! Вы-то нас жалеете?» Так он и думал.

— Чужой у меня осел… — сказал он, рывком сдвигая его с места.

Бисмарк не выдержал и, осыпая индейца бранью, выхватил револьвер. Индеец выпустил веревку и убежал. Осел был старый, мохнатый, на редкость неповоротливый. Пришлось сесть на него вдвоем, одна бы Мельба не удержалась, и несчастный осел еле полз. Между тем горы заволакивал серый густой туман. Мельба все плакала; Бисмарк без особого успеха колотил пятками осла. Хлынул дождь, и осел вовсе остановился. Пончо промокли; ощутив на спине холодный компресс, Мельба совсем перестала владеть собой и все порывалась спрыгнуть на землю. К счастью, ливень быстро кончился, ветер разогнал облака, выглянуло солнце, но от ветра сильно ныла грудь. Мельба настолько отчаялась, что даже не обрадовалась показавшимся вдали деревьям и ярко-красным мокрым крышам. Бисмарк чувствовал, как ее трясет, как она содрогается от кашля. Осел повалился на землю от усталости. Но тут, к счастью, им повстречался «Ученый» — человек лет двадцати пяти, хотя с виду ему можно было дать все сорок, второй после Пьеролиста городской чудак. Он был сыном секретаря муниципалитета и в школе учился лучше всех, каждое слово зубрил наизусть. Его ставили всем в пример. После школы он принялся зубрить толковый словарь. Восхищались им уже меньше, а порою и смеялись. «Разве можно выучить словарь?» Зато крестьяне его обожали и окрестили Ученым. Он вечно бродил по окраинам с черным зонтиком и объемистым красным словарем, причем зонтик держал раскрытым и зиму и лето, должно быть, чтобы знания не улетучивались. Глядел он вверх, опасаясь нескромного взгляда, и твердил вслух слова, спотыкаясь о камни и топча посевы. Крестьяне говорили: «Ученый человек!..» Он уже дошел до буквы Г, в полной мере ощущал свою значительность и особенно возгордился, обнаружив, что похож на Сократа — такой же курносый. Вот и сейчас он прогуливался по окраине, когда Бисмарк громко окликнул его:

— Сеньор, сеньор!

Он с неудовольствием остановился и пронзил наглеца суровым взглядом, но, увидев, что это Бисмарк Руис, закрыл зонтик и важно приблизился. Мельба сидела у обочины и сильно кашляла; платье се было все в ослиной шерсти.

— Сеньор, у нас беда. К тому же осел упал, взгляните. Прошу вас о помощи…

Ученый не совсем понял, как он может заменить осла, и счел, что надо бы выражаться точнее, но простил Бисмарка, ибо тот был с виду уж очень несчастен. Адвокат и в самом деле был несчастен и настолько пал духом, что нс видел, как ушедший было индеец расталкивает своего осла.

— Почему сеньорита кашляет? — спросил Ученый.

— У нее, наверное, воспаление легких…

— Так, так… — Ученый подумал и сообщил: — Воспаление это излишнее скопление крови в каком-либо месте тела. Воспалительный — связанный с воспалением…

— Вы очень образованны, — заметил Бисмарк, — но сейчас я прошу нам помочь.

Курносый мудрец и несчастный адвокат понесли Мельбу на руках. Они часто останавливались и в город пришли затемно.

Мельба послала за барышнями Пименталь. Ветер, усталость и сырость сделали свое дело, у больной был жар, она харкала кровью. Лауре она подарила кошелек с пятью тысячами и еще до рассвета скончалась. Бисмарк плакал как дитя и клял судьбу. Ему стало совсем худо, когда он увидел, что посетители вечеринок па похороны не пришли. Он один отвез на кладбище свою возлюбленную, которая теперь стала всем в городе еще более чужой.

Дома его приняли без упреков. Бедная жена не сказала ни слова. Вскоре он пошел в контору. Жизнь снова стала обретать свой обычный ритм, потянулись унылые дни. Дел накопилось немало. Бисмарк взял одно и долго его читал. Писарь-каллиграф куда-то делся, и он принялся писать сам, словно возвращаясь из сновидений в тусклую повседневность: «Сеньору судье первой инстанции…»

Холодной безлунной ночью, когда дул сильный ветер, Аугусто с Маргичей сидели у озера. Аугусто напевал:

Золотая уточка

на седой волне,

ниспошли удачу

или денег мне,

Уточка озерная,

право, не скупись,

я ведь парень бедный,

и мне жизнь не в жизнь!

— Откуда это? — спросила Маргича.

— Отсюда, — ответил он и приложил руку к сердцу,

— А утка правда золотая?

— Да. Говорят, это озеро заколдовано…

Маргича стала думать о золоте. Оно красивое… И солнце золотое, и зерно, и монеты. А сейчас его нет, и всем плохо. Хотя им-то обоим хорошо, они друг друга любят.

Аугусто сказал:

— Уйду в сельву.

— В лес?

— Да, собирать каучук. За него много платят. А потом мы с тобой купим где-нибудь землю. Здесь добра не будет…

— А если я беременна?

— Оно и лучше, крепче будешь ждать.

— Возьми меня…

— Нельзя, там опасно, в сельве…

Аугусто выменял у общины буланого коня за свою долю зерна и еще двадцать солей, а Маргича пошла к некоей донье Фелипе за приворотной водой. Донья Фели-па сменила исчезнувшую Нашу; ведьмой она не была, но в травах разбиралась и лучше всего лечила любовные хвори. Потом вместе с Эулалией Маргича перечинила вещи Аугусто, приготовила еды на дорогу и, когда мать отвернулась, покропила водицей жареную курицу.

— Дай тебе бог, — сказал Росендо внуку.

Эулалия плакала.

— Возвращайся поскорей! — крикнула вслед Маргича.

Аугусто не обернулся, чтобы не видели его слез, и пустил коня вскачь.

В далекой столице провинции газета «Ла Вердад», выпускаемая «антиобщественными элементами», поместила краткое сообщение о том, как согнали с земли общинников, и большую передовицу, в которой поддерживались справедливые требования индейцев. Газета «Ла Патриа», выпускаемая «поборниками порядка», опубликовала большое сообщение о бунте туземцев в Руми и краткую передовицу, в которой била тревогу и требовала гарантий безопасности. В сообщении говорилось, между прочим, что дон Альваро Аменабар был вынужден подать иск на незаконно занимаемые земли. Индейцы было уступили справедливым требованиям, но сбитые с толку смутьянами и известным бандитом Васкесом, взбунтовались и зверски убили сеньора Роке Иньигеса. Лишь энергичное и решительное вмешательство лейтенанта Брито и жандармов спасло других достойных и уважаемых людей, едва не ставших жертвами беззакония. В отместку Васкес с десятком бродяг и беглых преступников напали на курьера, который нес благоприятные для дона Аменабара документы. В довершение всего в столицу провинции прибыл адвокат, являющийся членом так называемой Ассоциации по защите коренного населения, который, прикрываясь гуманностью, предъявляет неоправданные и опасные претензии. В передовой статье говорилось о том, что порядок и правосудие должны подчиняться нуждам страны, а не притязаниям индейцев, введенных в заблуждение профессиональными агитаторами. В качестве примера трудолюбия и честности выдвигались состоятельные хозяева «мятежной провинции», среди них — известный землевладелец дон Альваро Аменабар-и-Ролдан, человек неподкупной честности и чистоты. Затем шли жалобы на бандитизм и беспорядки, которые угрожают законной, благоприобретенной собственности. Безымянный автор требовал послать батальон для восстановления закона и порядка, ибо без них не может жить отечество, которому наносят страшный вред преступные и нелояльные элементы.

Сеньор префект вырезал правдивое сообщение и патриотическую передовицу и направил их в министерство внутренних дел, сопроводив официальным отношением, в котором он подтверждал серьезность ситуации и просил инструкций.

Однажды утром общинники обнаружили, что в стене коровника кто-то проделал дыру. После долгих поисков удалось собрать коров, которые разбрелись по склонам. Но многих недоставало. Кому жаловаться? Как быть? Всего больше удручала потеря двух рабочих волов.,

Все разбойники, за исключением Васкеса и Валенсио, сидели в самой большой пещере у костра. Они уже пообедали и теперь жевали коку. Доротео был так же страшен с виду, как и остальные, Кондоруми мог сравниться с некоторыми толщиною, а Херонимо, как и Адвокат, отличался задумчивостью. Ветераны не щадили их благочестия, насмехались над ними и считали трусами. В тот вечер задирать новичков начал бандит, прозванный «Жабой» за то, что у него были глаза навыкате, плоское лицо и тонкогубый рот.

— Стало быть, у нас в гостях дамочки… может, они нас поцелуют?

Тут он запищал, подражая жеманнице:

— Ах нет, что вы, разбойники такие грязные… разбойники такие глупые… разбойники злые… ой, мама, мамочка!..

От хохота бандитов задрожало пламя костра. Посмеялся немного даже задумчивый Адвокат. Новички переглянулись. Доротео рявкнул:

— Что, Жаба, хочешь драться?

Тот ответил бранью. Кто-то сунул Доротео нож, кто-то дал ему пончо, чтобы обмотать кисть. Жаба уже вынул свой нож и тоже обмотал руку. Остальные прислонились к покатым стенам пещеры. Костер горел сбоку, а в середине, немного пригнувшись, встали соперники. В тишине слышалось потрескивание поленьев. Жаба нагло ухмылялся. Доротео приоткрыл рот. Жаба прыгнул на него, но грузный Киспе проворно отскочил; сейчас он особенно походил на медведя. Жаба собирался хорошо проучить его, медведь — защищаться, а если удастся — и нападать. Он никогда раньше не дрался и немного побаивался. Раза два он видел драку на праздниках и запомнил, что один парень держался все время в обороне, выжидая, когда другой выдохнется.

— Давай, Жаба, — подбадривал один из разбойников.

Жаба налетел сбоку, но Доротео снова отскочил. Везет ему, однако! Ну ладно, теперь посмотрим. Сверкнули ножи. Жаба все наскакивал, но Киспе опасливо ускользал. Тогда Жаба нацелился противнику в грудь и, внезапно перехватив нож в другую руку, сделал выпад. Но обернутая в пончо рука Доротео, поднявшаяся было, чтобы защитить сердце, мгновенно опустилась, и нож застрял в складках материи, тем временем ему удалось поранить Жабе плечо.

— Кровь! — крикнул кто-то.

Тейп соперников метались под сводами пещеры, легко и стремительно настигая друг друга. Блестели глаза зрителей. Кровь окрасила рукав Жабы и капала па землю. Бандит уже не усмехался. Теперь он понял, что напал на серьезного соперника: хоть он и новичок, но взгляд у него цепкий и меткий удар. Хриплое дыхание дерущихся казалось предсмертным хрипом.

— Смелей! — закричал Жабе один из его дружков.

Противники остерегались друг друга и то и дело увертывались от удара.

— Боишься, Жаба?

Бандит принялся ругаться, чтобы раздразнить Доротео. С самого начала ему только это и было нужно. Нет ничего проще, чем поддеть задиристого новичка: «Нападай, трус!» Доротео уже не боялся. Он еще не был ранен, а у его соперника текла кровь.

— Деритесь, курицы, довольно квохтать!

Ноги их ступали по крови. Жаба понял, что если быстро не разделается с противником, то сам ослабнет. Он прыгнул, повернулся, перехватил нож и снова наскочил. На сей раз ему удалось поцарапать медведю руку. Но Доротео, впервые за все время боя, напал, и как раз тогда, когда противник радовался удаче. Ну и рана! Щека у Жабы разошлась, из окровавленного рта выпал шарик коки. Весь пол был уже в крови, ноги скользили, и снизу шел горячий пар, сгущавшийся в вечерней прохладе. Один из двоих должен был умереть; враги себя не помнили от ярости, особенно мучительной, ибо приходилось сдерживаться, чтобы хорошо рассчитать удар.

— Не уступай, Жаба…

Жаба плакал от злости и бессилия. Ему хотелось пропороть живот Доротео, но тот обмотанной рукой надежно защищал и живот и грудь, такую мясистую, что нож с трудом достал бы до сердца, разве что со спины. Жаба, отчаянно наскакивая, забывал о защите. Все наперед угадывает, проклятый! Попробуем левой. Один раз, стремительно отскочив, Доротео чуть не упал. Жаба отметил про себя, что тот скользит. С каждой минутой чья-то смерть становилась все неизбежней. Зрители нервно глотали слюну, поражаясь стойкости бойцов.

— Молодцы! — заметил кто-то.

Жизнь представлялась призрачной и неверной, смерть — ощутимой и близкой.

— Истекут кровью…

— Пора бы кончать…

Никто из зрителей не жалел дерущихся. Все смотрели па бой со звериным наслаждением, не пытаясь помешать. Кондоруми и Херонимо поначалу страшно испугались, но быстро успокоились. Им уже казалось, что без смерти и драка не драка. Дрожала лишь звезда, заглядывая в отверстие пещеры. Костер все еще горел ровным пламенем. Жаба подался спиной к очагу и загородил свет. Потом он запрыгал из стороны в сторону, и Доротео, резко повернувшись, упал. На это и надеялся Жаба. Он бросился на него, чтобы рассечь ему грудь, но тот, быстро поджав ноги, с силой отбросил противника к стене. Однако на одной его ноге осталась широкая рана. Оба вскочили, хрипя от злости. Кровь дымилась, и зрители тоже разъярились, словно хищные звери. Никто уже не мог стоять спокойно. Кондоруми взбесило, что Жаба накинулся на лежачего. Бандиты ревели:

— Да скорей вы!..

Ножи уже не сверкали, с них стекала кровь, как с языка пумы. Кровь была на земле, на пончо, на лицах. У Доротео вдруг оказалась рана на лбу, и красная густая пелена застлала ему глаза. Кто обессилеет первым, тот и умрет. Жаба боялся оказаться этим первым и потому спешил.

— Нападай… — крикнул другу Херонимо, видя, что Киспе упускает удобный случай.

Доротео махнул рукой, Жаба резко отскочил назад, задев Кондоруми, и тот, потеряв самообладание, толкнул его с такой силой, что Жаба повалился лицом вниз. Доротео тотчас всадил ему в горло нож.

— Ах, так! — вскричал один из друзей Жабы, видя, как его толкнули, и бросился с ножом на Кондоруми.

Херонимо тоже взмахнул ножом, но Кондоруми уже успел схватить нападающего за руку и отшвырнуть в сторону. Бандит, ударившись о камень, разбил себе голову. Началась настоящая свалка. Кто-то ранил Херонимо в грудь, Адвокат пришел ему на помощь, а Доротео, защищаясь против двоих, отступал к выходу; Кондоруми кричал, чтобы ему дали нож. Тут появился Васкес с револьвером в руке и, выскочив на середину пещеры, закричал громовым голосом:

— Стой, гады! Что делаете!..

Все остановились, и Валенсио, задержавшийся у входа, ударил рукояткой по шее того, кто упрямо наступал на Доротео. Бандиты медленно, неохотно засовывали за пояс ножи. Дикарь сказал:

— Объяснений мне не нужно: я все видел. Кто еще захочет драться, получит пять пуль в кубышку…

Он ушел в сопровождении Валенсио, крикнув с порога, как того и требовало положение непререкаемого вожака:

— Если кто намерен драться со мной, я готов…

Дикарь бился превосходно, зорко следя за противником своим карим глазом. Он был очень ловок и силен, умел нанести смертельный удар, пока соперник только еще применялся к его тактике. Так что никто главарю не ответил.

Начался дождь. Бандиты подтащили обоих мертвых к выходу, намереваясь похоронить их на следующий день, потом обмыли свои раны и разлеглись по углам, не забрызганным кровью. В середине пещеры в отсветах угасающего костра еще курился легкий дымок, растворяясь в прохладном тумане, проникающем снаружи. Одни заснули, другие вспоминали превратности драки. Ранены были все три новичка и два ветерана. У Доротео очень болела порезанная нога. Бинтов у них не было, на рану наложили вату и забинтовали кушаком. Новоявленного дуэлянта поражало лишь то обстоятельство, что ему ни разу не вспомнился судия праведный. По-видимому, это сам бог спас его без молитвы. Адвокат прервал его размышления:

— Ну, теперь ты убил человека и видел кровь. Вы уже как мы…

Так общинники стали настоящими бандитами.

Из Янаньяуи ушло много молодых мужчин и несколько пожилых. Они хотели устроиться получше, а может, и преуспеть. Поговаривали, что в других местах зарабатывают хорошие деньги и живут в достатке. Ушли Кали-сто Паукар, Амадео Ильяс с женой, Деметрио Сумальякта, Хуан Медрано и Симона, которым родители очень советовали обвенчаться при первой возможности, Ромуло Кинто с женой и маленьким сыном, еще ничего не знавшим о бедах и лишениях, и многие другие — те, кто стоит для нас как бы в отдалении и чьих имен мы не назовем, не зная, доведется ли нам повстречать их на широких дорогах жизни. Думал уйти и Адриан Сантос, но родители удержали его, говоря, что он слишком молод…

Дела общины шли все хуже. Скот пропадал, а посевы на новых, холодных землях не обещали ничего хорошего. Год ожидался неурожайный; неясно было, удастся ли намолотить зерна хотя бы себе на прокорм.

К тому же дон Альваро не унимался. Надсмотрщик Рамон Брисеньо пригрозил пастухам, что скоро им придется повиноваться ему, как представителю помещика. Похоже было, что общинников хотят доконать голодом, и начинают с захвата скота. В таком случае действительно лучше уйти. Росендо молчал. Что мог он сказать? Старый алькальд страдал, видя распад общины, но удерживать людей значило бы обрекать их на рабство пли на голод.

Многие общинники считали себя слишком старыми, чтобы менять привычки, или боялись подвергать опасности большую семью. Уходившие не знали толком, куда им идти и что делать. Некоторые, подобно Аугусто Маки, поверили слухам и ожидали удачи. Покидая общину, народ спускался по тропинке, которая вела к селению; или шел по другой, пересекавшей каменные развалины и терявшейся в складках Вершины за дорогой в город; или, наконец, поднимался по третьей, которая извивалась в пустынной пуне. Уходили медленно, неся тяжелые узлы. Уходили во все стороны света…

Двое детей и одна старуха умерли от простуды.

Когда окучивали картофель, стояла очень плохая погода, и общинник Леандро Майта, ослабевший от лихорадки, схватил воспаление легких и тоже умер.

Его похоронили на кладбище, для которого выбрали место на одном из крутых склонов Вершины. Лучшего места не нашлось — пампу зимой затопляет, вода стоит по колено, а на склонах горы Руми расположилось само селение.

На новом кладбище было много камней, и могилу пришлось копать дважды; в первый раз наткнулись на огромный камень, помешавший рыть в глубину.

Леандро ушел к доброму Ансельмо, к старухе и двоим детям. На этой высоте, где холод сохраняет трупы, они пролежат долго под грозами, туманами, ветрами и солнцем, словно семья, уснувшая в огромном каменном доме.

X. Радости и горести коки

Общинники, конечно, хорошо знали сладостную коку. Они покупали ее. Покупали ярко-зеленые пахучие листья в городских лавках, либо наезжали за ними в жаркие долины, где их выращивают. Если жевать коку с известью, она делается сладкой, немного возбуждает и приятно бодрит. Кока хороша от голода, жажды, от усталости, от жары, от холода, в горе и в радости — всегда хороша. С ней легче живется. На коке гадают; кокой одаривают горы, озера и реки; кокой лечат больных; с кокой в руках умирают. Кока мудра и благодетельна.

Амадео Ильяс обычно жевал ее для утешения и для здоровья. Теперь ему предстояло познакомиться с нею ближе, потому что он собирался работать в Кальчисе, где коку возделывали.

Они с женой прошли много лиг, добираясь туда. Надсмотрщик отвел их в двухкомнатный дом из земляного кирпича, расположенный против маисового поля. Половину этого поля тоже дали им. Кроме того, им дали десять мер пшеницы, десять — картофеля и пять — маиса. Надсмотрщик сказал:

— Это все осталось от пеона, который удрал тайком. Чтобы расплатиться, будешь работать в «теплице» каждые три месяца. Наловчишься, сможешь получать по пятьдесят сентаво в день…

Амадео Ильяс знал, что такое прополка, знал он и как собирают листья коки, но что называют «теплицей», ему было неведомо. Поколебавшись немного, он спросил:

— А что такое «теплица»?

Надсмотрщик усмехнулся:

— Неужто не знаешь? Это место, где растет кока. В нашем хозяйстве «теплицы» внизу, в долине, на берегу реки.

Он оглядел новичков и в свою очередь спросил:

— Из каких же вы мест и что у вас там растет?

— Мы из общины Руми, сеем пшеницу и маис, а сейчас, последнее время, — то, что растет в пуне…

— Ну это совсем другое… Ничего, привыкнешь!

Когда он ушел, Амадео Ильяс с женой осмотрели дом.

Комнаты были просторные, навес перед домом широкий, как в зажиточной общине. Потом пошли на маисовое поле, расположенное у склона горы. И оно было большое, на нем еще росли тыква, чиклайо, фасоль и бобы. Початки уже наливались зерном. Скоро будет молодой маис. Ильяс вернулся в дом, и жена принялась готовить обед в двух горшках, принесенных вместе с прочим скарбом. Она нашла и лист, чтобы жарить маис. Соли было мало, и Амадео сказал, что завтра сходит за ней в дом, где жили надсмотрщики. Там, за дальним склоном, они уже бывали раньше. Он туда и сходил и, кроме соли, принес из лавки перцу, зеркало, которое ему очень понравилось, иголок и ниток. Еще он принес две холщовых рубахи, потому что, как ему сказали, в шерстяных работать жарко. С новыми приобретениями и съестными припасами его долг сразу поднялся до тридцати солей. Это совсем немного, если он сможет получать по пятьдесят сентаво в день. Какой большой заработок! В других хозяйствах платят по двадцать пять. Потому они и выбрали Кальчис.

Прошло несколько дней, и надсмотрщик позвал Ильяса на работу. Жена наготовила полную котомку жареного маиса, и на рассвете Амадео отправился. Его подруга смотрела ему вслед с болью и беспокойством, понимая, что новая работа окажется нелегкой. Кроме того, ей впервые приходилось оставаться одной в доме. Но она ничего не сказала мужу, Амадео спустился в долину и скоро исчез за гребнем холма.

Сначала деревья немного напомнили ему равнину Норпы. Ниже скалы превратились в уступы, меж которых вилась и петляла тропинка, минуя отвесные обрывы. Наконец он набрел на какую-то реку и пошел вдоль берега. Тут ему повстречался другой индеец, шедший тем же путем, и они вместе направились вниз по реке. Амадео начал расспрашивать его.

— Так это, стало быть, и есть река Кальчис?

— Она самая…

— А «теплицы»?

— Это дальше. Тебе туда?

— Да, я коку собирать.

— И я тоже собираю…

Потом он добавил, что его зовут Иполито Кампос и что он в этом хозяйстве родился. На сбор ходит уже год. Приглядевшись, Амадео подумал, что спутник его молод, хотя и похож на старика. У него было бледное лицо, и двигался он как-то вяло. Река грозно шумела, перекатываясь через валуны, торчавшие со дна, и бурля меж каменистых берегов.

По обе стороны реки росли высокие горные клены, и в густой листве весело заливались птицы. Одна из них особенно выделялась громким и необычным криком: «Чей, чей, чей, чей». Ее так и звали «чейчей». Амадео сказал, что никогда раньше ее не слышал. Иполито посмотрел на него с удивлением и стал рассказывать об этой птице, повышая голос, чтобы перекричать шум реки. Тут в ветвях показалась и птичка. Огненно-желтая с иссиня-черными крапинками, она сверкала, как сгусток солнца и ночи.

— Хороша?

— Хороша.

Иполито поведал, что ему удавалось найти гнезда всех птиц, кроме этой. Она их прячет мастерски, хотя сама не пуглива. Даже в дома залетает, особенно на кухни, и клюет там сало и прочую еду. Еще Иполито рассказал историю, как некий сеньор шел этой дорогой, в дни сбора коки, с компанией индейцев. Никогда раньше он чейчей не слышал. Когда птица запела, он подумал, что это она его спрашивает, и ответил: «Свой, свой». Чейчей все пела, и тогда, решив, что его никак не могут опознать, сеньор закричал: «Да это я, такой-то, в черной шляпе!» Амадео и Иполито посмеялись. Потом Амадео вспомнил историю о цапле-судье. Смеялись меньше, но по какой-то безошибочной догадке оба почувствовали, что будут друзьями.

Ущелье становилось все глубже. По тропинкам, вьющимся вниз по склону, спускались люди.

— Это все сборщики, — пояснил Иполито.

Вскоре показались первые посадки коки. Через минуту путники приблизились к бараку, расположенному рядом с домом надсмотрщика. Это был просторный сарай из земляного кирпича, с широкой дверью и двумя окнами. Внутри собралось уже много пеонов. Приходили все новые и вешали пончо и котомки на колышки, вбитые стены. У каждого было свое, привычное место. Внутри все не помещались, и Иполито спал снаружи, под навесом. Здесь, с внешней стороны стены, тоже были колышки. Закрепляя дружбу, они повесили свои вещи па один колышек, а потом, чтобы убить время — работы начинались на другой день, — отправились погулять.

Посадки были огромные и тянулись по всей долине так далеко, что до конца их дойти не удалось, а в ширину — от обрыва к реке с одной стороны до скалистых выступов с другой.

Кока, пышное кустистое растение, поднималась в тени гуайяв, апельсиновых, кизиловых и лимонных деревьев, выстроившихся вдоль борозд, разбитых на участки. В ветвистых кронах пели лесные голуби. Если бы Деметрио был здесь! Стояла пора апельсинов, земля золотилась от них, и яркая их желтизна заглушала цвет травы. Кока грациозно покачивалась на ветру, а с отягощенных деревьев падали апельсины, мягко ударяясь о землю. Друзья принялись есть только что упавшие плоды, которые из-за жары казались еще слаще.

Иполито рассказал, что кока, такая пышная с виду, очень нежное растение. Ночью ее надо поливать, потому что корни за день высыхают в раскаленной солнцем почве. Иногда зеленая гусеница, питающаяся листьями, слишком размножается, и тогда нужно окуривать кусты, тоже ночью, чтобы гусеницы погибли. Апельсины и другие деревья посажены не для плодов: коке непременно нужна тень. Живет она лишь несколько лет и от ничтожнейшей причины высыхает, то и дело приходится подсаживать. Амадео изумленно смотрел на немудреное растение. Богу одному известно, какие секреты таят в себе тонкие побеги, которые извлекают из глубин жизни сок, превращающий их листья в главное богатство Анд.

Когда они возвращались, уже после полудня, зной усилился. Солнце сверкало па красных склонах ущелья, просачивалось сквозь ветви. Амадео дотронулся до камня, лежавшего под прямыми лучами, и обжегся. В горах, должно быть, жарко, как в печи. Снизу поднимался влажный пар, пахло нагретой листвой, гнилыми апельсинами, зеленой кокой, пышной травой. Амадео почудилось, что он попал в душную подмышку земли.

На следующий день, еще затемно, надсмотрщики велели пеонам построиться. Сто человек стали в ряд. Их белые рубахи, черные штаны, кожаные сандалии, плетеные сомбреро и бронзовые лица нелегко было разглядеть в предрассветных сумерках. Сделали перекличку, записали имена отсутствующих. Потом главный назвал нескольких пеонов, казавшихся совсем больными, велел им подрезать ветки деревьев вместе с Амадео, а ему приказал:

— Будешь выходить с ними, пока привыкнешь.

Остальных отправил на сбор коки, вручив им по большому куску брезента, а двоим надсмотрщикам поручил:

— Подите-ка приведите сюда всех лентяев. Больными притворяются, бездельники! Оставьте тех, у кого жар…

Амадео и другим дали ножи, и они приступили к работе, сначала — поближе к домам, чтобы не мешать сборщикам. Другие пеоны ушли далеко, растянувшись вдоль первого ряда посадок. Солнце уже припекало. Амадео со своей группой должен был обрезать нижние ветви деревьев, посаженных ради тени, чтобы над кустиками оставался простор для воздуха и света. Ну и баловали эту коку! Когда ветви становились слишком толстыми и пышными, их приподнимали веревками, чтобы они не повредили нежному растению. Мимо сновали сборщики с большими узлами брезента. На ровной площадке утоптанной земли, расположенной в солнечном месте против дома, где жили надсмотрщики, они высыпали коку, а сушильщики разгребали листья, располагая их равномерно, тонким слоем. Товарищи сказали Амадео, что листья надо высушивать очень тщательно, иначе они портятся, становятся бурыми с белой каемкой. И от дождя то же самое бывает, даже от маленького. Сушильщики должны следить за облаками, чтобы вовремя убрать коку в сараи. Ну и ну! Амадео подумал, что у коки уж слишком много капризов.

Как-то пришел «счетчик», высокий и крепкий метис с широкими ладонями, отсчитал девяносто борозд на участке, где обрезали ветви Амадео с товарищами, и стал обирать листья с девяносто первой. Амадео узнал, что другие пеоны идут сзади и что счетчиком называют всякого сборщика, который, благодаря своему опыту и вы-иосливости, вырывается вперед. Он отсчитывает борозды, чтобы оставить каждому пеону его долю, а сам идет дальше. Работа показалась ему легкой. Человек нагибал куст коки, брал ветки в кулак и проводил по ней, обрывая листья, а потом ссыпал их на брезент, расстеленный на земле. Закончив борозду, счетчик перешел на другой участок. На следующий день начали подходить самые ловкие работники, а через несколько дней и все остальные. Они работали медленно, вид у них был усталый. Все же Амадео думал, что дело у него пойдет. Он чувствовал в себе силу.

Иполито был среди тех, кто шел следом за счетчиком. Друзья спали рядом, но почти не разговаривали. Все приходили очень усталыми и сразу же засыпали, едва пожевав вареной пшеницы. Плохая еда мучила Амадео не меньше, чем москиты. Давали по три миски пшеницы в день. Апельсинов стало меньше, принесенный из дома поджаренный маис уже кончался, а пресное зерно надоедало ему. Другие пеоны не высказывали недовольства и молчаливо съедали свою порцию. Что касается ядовитых змей, из-за которых пользуются дурной славой речные долины, то он еще не видел ни одной. Зато Иполито до смерти боялся их. Он говорил, что брат у него на глазах умер от укуса змеи. Пеоны успокаивали его:

— Не бойся, Иполито, от страха хуже будет.

Но он все равно боялся. Для большей надежности Иполито стелил себе внутри круга, образованного длинным, цветным кушаком. Кушак был очень широкий, и Иполито устраивал из него нечто вроде ограды. Считается, что змея, наткнувшись на незнакомый предмет, например, на шерстяную ткань, дальше не поползет. Но, несмотря на все предосторожности, Иполито все-таки не уберегся. Однажды он проснулся от боли, разбудил Амадео, и они побежали к надсмотрщику. Там все были в сборе, и с ними хозяин, по имени Косме, который приехал в тот день поглядеть, как идут работы. Дон Косме зажег свечу и рассмотрел небольшую ранку на самой груди, за отворотом рубахи.

— Змея! — вскрикнул он.

Это куда хуже, чем скорпион. Иполито хрипло застонал, дон Косме схватился за веревку колокола, свисавшего с перекладины… Загорись сейчас дом, не было бы такого звона. Потом он надрезал рану крест-накрест.

— Брызнула кровь. Тем временем стали подходить пеоны, разбуженные колоколом, расслабленные от сна, жары и темноты.

— Змея, — только и сказал дон Косме, и вялость как ветром сдуло. — Полено из костра! — крикнул хозяин, забыв, что на дворе ночь, но тут же выругавшись, добавил: — Какое там полено… Раздуйте огонь в кузнице и раскалите два клейма! Быстро, быстро!

Все засуетились.

— Стойте… принесите лимонов, лимонов побольше.

Пеоны, бросившиеся было бежать, остановились, выслушали приказание и побежали дальше, исчезнув во мраке. Меж тем Амадео с замиранием сердца смотрел на своего друга, который то стонал, то взвизгивал от животного страха.

— Я умру, хозяин. Не дайте мне умереть, хозяин.

Дон Косме приказал ему:

— Иди к воде, живо.

Неподалеку от дома была прорыта канава, из нее брали воду для поливки.

— Войди в воду, — снова приказал дон Косме.

Иполито растянулся в канаве.

— Подержи ему голову, — сказал хозяин Амадео, и тот, войдя в воду, стал поддерживать лохматую голову. Вода была студеная, а может быть, действовал испуг, но Амадео чувствовал, как холод растекается по жилам. Дон Косме поставил свечу за камень, чтобы ее не задуло ветром, и разорвал окровавленную рубаху на дрожащем теле Иполито.

— А, черт, — пробормотал он, — уже распухает. Ущипни себя, чувствуешь?

Иполито ущипнул себя за грудь и чуть не взвыл:

— Ничего не чувствую. Я умру… Не дайте мне умереть, хозяин!

Ночь стояла непроглядная, душная, едва можно было различить прямоугольники домов и округлые контуры ближних деревьев. Пролетел светлячок, прошивая ночной мрак ниткой света.

— Не дайте мне умереть, хозяин.

Вдали громко запыхтели кузнечные мехи и показался язык пламени.

— Живее! — крикнул дон Косме.

Тут пришли посланные за лимонами. Ударом ножа рассекая золотистые плоды, дои Косме выжимал их в открытый рот Иполито. Осунувшийся, мертвенно-бледный, тот с трудом глотал сок, от которого у него сводило лицо…

— Успокойся, — велел ему дон Косме. — Вода охлаждает тело, и яд не распространяется. Лимоны тоже помогут. Сейчас принесут клейма.

Тут он вспомнил, что можно прижечь рану свечой, и попросил Иполито выставить грудь из воды, но только измазал его салом. На блестящем от влаги теле виднелась страшная опухоль. Тогда он достал спички и стал прижигать кожу вокруг раны. Яд уже сильно разлился. Иполито не ощущал и огня.

— Не дайте мне умереть… еще лимончика… Так…

Все головы склонились над несчастным, смуглые руки то и дело протягивались к нему, выжимая лимоны в раскрытый рот. Наконец подоспели с клеймами.

— Оставьте одно, а другое раскаляйте! — сердито крикнул хозяин, видя, что ему несут оба.

Пеоны повиновались, и дон Косме, взяв накаленный докрасна кусок железа, резко прижал его к груди Иполито. Запахло паленой кожей, и кое-кому невольно вспомнилась жареная свинина. Все искренне жалели бедного Иполито. Меж тем дон Косме приставлял брусок к разным местам.

— Так, так, хозяин… Помоги тебе бог… Прижги получше, хозяин, миленький.

Страдалец не чувствовал никакой боли. Брусок совсем остыл, и дон Косме потребовал другой. Снова раскаленное железо погрузилось в оплывшее, напоенное ядом тело.

— Прижги покрепче, хозяин, прижги.

Хозяин прижег все распухшее место до самых краев.

— Здесь не надо… ой-ой… жжется… Ближе к середине, прижги получше, хозяин, — стонал несчастный.

Яд уже не мог распространяться по сожженной, омертвевшей плоти, и дон Косме счел лечение оконченным. Амадео, Иполито и все те, кто спал под открытым небом, пробыли до утра у воды. Весело пробудились счастливые птицы, но голос их теперь казался необычным, словно они не могли остаться безучастными к людской беде. И все же их ликующий щебет наполнил собою мир, как и первые лучи солнца, и бедный Иполито радовался, что остался жив. Пеоны переворошили постели, но змею нашли лишь в зарослях кустарника. Она была красно-желтая с белесыми пятнами. Атункуйяна. Каждому хотелось убить ее, и скоро гибкое извивающееся тело превратилось в безжизненный лоскут.

— Сжечь! — приказал дон Косме.

На кончике палки змею подтащили к наскоро сложенному костру.

Дон Косме дал Иполито какую-то мазь. Амадео с ужасом смотрел на чудовищную рану. У самой забитой лошади он не видел таких ран. Иполито все еще не оправился. Он побледнел так, что казался прозрачным, и у него дрожали руки. Хозяин отослал его домой; все предсказывали, что он умрет.

Пеоны стали вспоминать о смертельных укусах змей. Самой печальной была история с французом Лафитом — дон Косме утверждал, что произносить надо Лафи, но пеоны худо в этом разбирались. Покойник был путешественником, ходил из одного конца страны в другой, делал какие-то расчеты, глядел в трубку и что-то выкапывал из земли. В Кондомарке он сошелся с одной девушкой, с которой прижил двоих детей, и все четверо иногда появлялись в Чумане, напротив слияния шумливого и бурливого Чусгона с более степенным Мараньоном. И вот однажды в зарослях ядовитая змея укусила француза. Что могла сделать молодая женщина да двое младенцев в безлюдном лесу? Только плакать над несчастным. Он их даже не видел. Бедный француз, умирая, стал говорить на своем непонятном языке и словно звал кого-то… Кому было слушать его, кому откликнуться? Женщина и дети плакали навзрыд, и только скалы им отзывались… Несколько лет спустя один пеон встретил ее с подросшими сыновьями в Ангашльянче. Там они поселились. И странно было видеть двух светловолосых мальчишек в туземной одежде.

Но рассказы о змеях в конце концов были исчерпаны, и ночи в бараке вновь стали тихими. Слышалось лишь гуденье москитов, порою тягостный вздох или шепот, а иногда — и попыхиванье трубки. Покрытую волдырями кожу сильно жгло, лихорадка просачивалась в кровь. Амадео боялся теперь змей и не мог крепко спать. Звон москитов раздражал его, он пробовал ловить их, но только зря размахивал руками в темноте.

Еще через неделю работы Амадео увидел на апельсиновом дереве змею интиуараку и рассек ее одним ударом ножа. В тот день ему сказали, что он должен пойти на сбор коки.

Вместе с десятью слабосильными пеонами его поставили рядом со счетчиком, дошедшим уже до середины посадок.

— Счетчик, оставь еще одиннадцать рядов для вот этих. Пусть спасибо скажут, что мы ставим их сюда, одного — потому, что он новенький, а других — потому, что они все равно никуда не годятся. Надо бы им дать особый участок, чтобы повытрясти из них лень…

Так говорили два надсмотрщика, а Амадео не знал, что недавно они обесчестили его жену. Когда они собирали недостающих, один из них сказал: «Сюда приехала красивая баба, а муж ее на сборе». Они спешились возле очага, на котором она готовила еду. «Вот хотим испытать тебя». Когда она разгадала их намерения и попыталась бежать, они уже держали ее за локти. Потом втащили в одну из комнат и там изнасиловали. Бедняжка, с которой первый раз в жизни обращались грубо, могла только оплакивать свое унижение: «Я женщина бедная, защитить меня некому… Трусы вы, трусы!» Надсмотрщики усмехались и приговаривали, что она дура.

Амадео расстелил брезент, как это делали другие, пригнул куст и стал быстро срывать листья. Всего и дела? Легкая работа. Надо немного наловчиться, чтобы не оставлять ни одного листика. Нашел он и знаменитую гусеницу, которая то сжималась, то вытягивалась во всю длину, словно измеряла расстояние.

За короткое время он закончил всю борозду. Счетчик был уже рядом, и Амадео пошел искать свой очередной ряд.

— Хорошо работаешь, — сказал ему счетчик.

Но на середине борозды он почувствовал, что ладони у него горят. Ветви были шероховатые, с плотной корой, из которой росли друг против друга овальные нежные зеленые листочки. Чтобы сорвать их все до одного, нужно было плотно сжимать руку. Стала уставать и спина. Солнце палило все жарче. Работа пошла медленнее. Скоро его догнали слабосильные пеоны. Они были очень бледны — их часто трясла лихорадка, а один сильно кашлял.

— Не очень-то спеши, — посоветовали они.

Вдали белели рубахи отставших. У Амадео брезент был уже полон, и надо было нести коку на сушку* Вернувшись, он увидел, что с ним поравнялись новые сборщики. Сгорбившись над кустом, они с легким шелестом срывали листья. Их лица блестели от пота, промокшие рубахи липли к спинам. Амадео снова взялся за дело. Когда он пошел по новой борозде, счетчик был уже на следующем участке. Кругом трудились другие пеоны, каждый на своем ряду. Амадео оказался в общей массе. Вскоре их перегнала большая группа сборщиков, и он вместе со слабыми остался позади, но еще не в самом хвосте. Ладони с каждым часом горели все сильнее. Посмотрев на них, Амадео увидел, что они покрылись водяными волдырями. К счастью, зазвенел колокол. Обед. Он подошел со своей миской к котлу и получил большой черпак разваренной пшеницы. Поваром был хронический больной, который уже не мог работать сборщиком. Молча поели, скатали по шарику коки и вернулись на места. Руки у Амадео жгло огнем, плечи и спина ныли. Начали лопаться волдыри, и кусочки омертвелой кожи оставались на шероховатых ветвях. Липкий гной покрыл ладони, но по-прежнему надо было обирать ветки, которые теперь казались шипастыми. Амадео очень отстал, даже от слабых. Руки у него кровоточили, от боли потемнело в глазах, и тогда он бросил работу, усевшись на каменном краю оросительной канавы. Какой-то усталый пеон плохо обрабатывал свою борозду — оставлял листья на кустах. Надсмотрщик увидел это и, незаметно приблизившись, ударил его палкой по спине. Тот упал.

— Сказано, целиком обирать! — орал надсмотрщик. — Поднимайся, а то останешься здесь навсегда!

Пеон поднялся, упираясь в землю руками, и снова принялся за тот же куст. Амадео тоже встал, чтобы продолжить работу.

— Что ты там делал? — крикнул надсмотрщик, направляясь к нему.

Амадео казалось, что к нему приближается палка, а не человек, и на душе стало худо. Надсмотрщик подошел вплотную. Амадео чуть не плакал от боли. На брезент сыпался зеленый дождь с красными крапинками.

— А, уже кровь пошла! Это бывает. Иди пока в барак, на сегодня хватит.

Амадео связал в узел собранную коку и ушел.

Высыпав листья на сушильную площадку, он стал думать, что делать дальше. Руки жгло все злее, а в бараке не было никого, кто мог бы ему помочь. Если бы Иполито был здесь! Ближе к вечеру пришел повар, чтобы помешать в котле, и, увидев, что Амадео держит руки на ветру, привалившись к груде тряпья, достал из ниши в стене сальную свечку:

— Потри. Неприятная штука… У меня это было, да и у всех, пока не привыкли. Сбора через три-четыре у тебя будут толстые мозоли. Много здесь мучений! Всего хуже, когда лихорадка треплет каждый третий день. Я этим болен, вот меня и держат на кухне. День трясет, а потом два дня еле хожу. Много здесь мучений…

Амадео натер руки салом, и ему стало полегче.

— А почему не уходишь? — спросил он.

— А кто за меня заплатит? Я в долгах по самую макушку, да еще за хинин вычитают. Хинин помогает только вначале. Потом — никакого проку…

Вялой поступью повар удалился. Лицо у него было желтое, как банан.

Сумерки этого дня казались особенно грустными. Амадео не прислушивался к пению голубей, ярко-сизых на фоне красного заката, в котором тонула зеленая листва. Он не мог ни поднять миску, ни расстелить постель, ни взять тыквочку с известью, ни скатать катыш из коки. Он даже москитов отгонять не мог. Допоздна ему не удавалось заснуть. Спина все ныла. Кто-то кашлял. Кто-то сказал вполголоса, что у него начинается лихорадка. Остальные спали тяжким сном. Наконец заснул и он.

На следующий день Амадео не вышел на работу. Не вышел и еще несколько дней. Счетчик за две недели дошел до края посадок, потом очищал свой участок и закончил всю работу за двадцать дней. Теперь он зарабатывал пятьдесят сентаво в день. Когда Амадео взялся за мотыгу, руки снова стали кровоточить. Здешние сорняки были совсем непохожи на те, что растут на пшеничных и маисовых полях. В богатой перегноем почве и при такой жаре они сильно разрастались, и приходилось глубоко загонять мотыгу в землю, чтобы перекопать ее и задушить траву. Как ни старались люди, мало кому удалось что-нибудь заработать. Ожидая, когда у него заживут руки, Амадео наблюдал, с каким напряжением приходилось трудиться другим и как страдали больные лихорадкой. Когда сбор кончился, земля и кустарник слились в одно серое пятно. А на складах высились зеленые горы ароматных листьев, связанных ворохами или уложенных в банановые корзины, готовые для отправки в город на рынок, где люди покупают коку, не ведая, какой ценою она досталась пеонам, как не ведал того в прошлые времена и сам Амадео.

Счетчик и несколько других самых здоровых и опытных пеонов получили в день расчета по пятнадцать или десять солей. У остальных едва сошлись концы с концами. Иные и об этом могли только мечтать. Больные и ослабевшие еще больше залезли в долги. Поскольку Амадео работал в основном на обрезке веток, его долг возрос на двадцать солей.

Он с трудом поднялся в горы. Жена встретила его грустным взглядом.

— Ну как тебе там было?

Он показал ей руки, ободранные и такие красные, словно из них сейчас брызнет кровь. И она ничего не сказала ему о надсмотрщиках.

Все следующие дни жена ухаживала за мужем и, как умела, утешала его. Конечно, он снова будет работать и заработает много денег. Он отработает за землю и сможет наловчиться так, чтобы не отставать от счетчика. Тогда и ему хорошо заплатят. Амадео знал, какая это тяжелая работа, и молчал — со стороны все легко. В довершение, его свалила лихорадка. Сначала начался озноб, стучали зубы, дрожало все тело, потом поднялся жар, словно удушливый дым. Пот лил ручьями, Амадео бредил. Приступ продолжался около трех часов. Жена сходила в дом надсмотрщиков и принесла бутылку хинина, которая обошлась в десять солей. Целый месяц кряду несчастный корчился и пугал жену галлюцинациями и бредом. Едва ему стало лучше, как начался нервный кризис; он не мог есть и слабел с каждым днем. Только кока немного усыпляла его и позволяла забыть о несчастье. Жена пошла в одну из хижин, видневшихся в отдалении, чтобы попросить курицу, и там ей сказали, что, если ее муж будет и впредь спускаться в долину, болезнь никогда его не отпустит. От лихорадки умер тот пеон, чье место занял Амадео…

Амадео решил поговорить с главным надсмотрщиком, попросить работу в горах. Но тот наотрез отказался, «чтобы другим не повадно было».

Снова приближалось время сбора коки, и надо было ожидать возврата болезни. Оставалось одно: уходить. А куда? Долг подскочил до шестидесяти солей, и, зная, что он из Руми, за ним пошлют в те края. Значит, надо податься в другое хозяйство…

Они добрались до поместья Ламас. Им не дали пи дома, ни земли, — свободных не было. Пришлось спать в овине и есть на кухне со слугами. Через несколько дней явились два надсмотрщика из Кальчиса. Новый помещик оплатил долг, и Амадео с женой смогли остаться, но опять оказались привязаны к месту. Что поделаешь!

Клочок земли им нужен был крошечный, а стоил он многого…

XI. Росендо Маки в тюрьме

Старый алькальд не падал духом. Он еще стремился к борьбе — то ли в сердце его воскрес дух неукротимых предков, то ли (и это вернее) он черпал силы от земли. Как большая горная птица, он любил вершины, и любовь эта сочеталась с тягой к земледелию и оседлости. Картофель многого не обещал, но некоторые его сорта хорошо растут в горах, да и ячмень и гречиха гор не боятся. В общине родились два мальчика, их назвали Индалесио и Герман. Родился теленок и вскоре уже радостно бегал, ибо не знал иной земли, и эта ему понравилась. Росендо думал, что и с детьми будет так же — вырастут, не ведая былого, и мудрые силы бытия привяжут их к новой жизни.

Понемногу приноравливались к ней и члены общины. Никто уже не думал уходить, пока дело не дойдет до крайности. Мрачное уныние первых дней мало-помалу рассеялось, и люди уже считали, что долго печалиться грех. Подтверждая их правоту, через два месяца вернулся Педро Майта с женой и четырьмя детьми. Работу на новом месте он нашел, но жилось ему худо, и теперь он постоянно рассказывал о своих и чужих невзгодах. Кто не бывал в поместье, не знает, как там плохо, — и работать тяжело, и, главное, тебя за человека не считают. Колоны, бедняги, привыкли, да и долги их не отпускают. Майта потратил все, что у него было, и вернулся домой поскорее, пока не задолжал. Родичи других ушедших общинников спрашивали о своих, но он ничего о них не слышал.

Росендо сидел у гречишного поля, любуясь лиловатой порослью, чуть побитой дождем. Гречиха неудержимо рвалась из земли, и ее свежие всходы радовали сердце и взор. Ветер бил ее, но не сломал, и старый алькальд сравнивал этот злак с народом. Взглянув на свою старую сандалию, он подумал о том, как все обеднели, — нет ни кожи, ни денег. На хлопоты, бумаги и адвоката извели больше тысячи. Последнее время Росендо тратил на общинные дела свои деньги, но скрывал это, чтобы его не заподозрили в заискивании перед общиной. На двадцать солей, которые Аугусто заплатил за лошадь, рехидоры решили обновить статую святого Исидора, но кожи ему на одежду добыть было неоткуда… Зарезать корову нельзя, стадо и так сильно уменьшилось. Надо завтра пойти в Умай и потребовать быка, которого незаконно загнал к себе Аменабар. Придется беседовать с помещиком. Что же сказать ему? Алькальд готовился вежливо, но ясно отказаться, если ему предложат, чтобы общинники работали на шахте, которая, по слухам, вот-вот должна была открыться. Община потеряла несколько дойных коров, двух волов и быка. Молчать больше нельзя, очень уж без них плохо. Как распашешь землю без быков?

И на другой день Росендо с Артидоро Отеисой, который больше всех пекся о скоте, пришли в поместье.

— Постой-ка тут, — сказал Росендо. — Если что со мной случится, скажешь нашим.

Росендо пошел по загонам, где пахло навозом и потом; коровы дрались и бодали друг друга до крови. Вскоре он признал своего быка, понурого и такого голодного, что все ребра у него выпирали. Его как раз собирались клеймить.

— Это наш бык, общинный, — сказал алькальд.

— А дон Альваро говорил — наш. Он его у Онофре Росаса купил.

Росендо рассердился.

— Что ж вы, клейма не признали? Вот оно…

— Ну и что? Сын Онофре у нас тут служит.

Росендо не отстал:

— Ничего я не знаю! Это наш бык.

— Все может быть, а клеймо нам велено поставить.

— Не имеете права!

— Мы люди подневольные… Вы лучше с хозяином говорите…

Равнодушие это совсем вывело алькальда из себя. Он хотел, чтобы пеоны хоть ему посочувствовали, они ведь тоже бедные, тоже индейцы. Презрительно взглянув на них, Росендо пошел к помещику.

Дон Альваро, весь в белом, беседовал в дверях кабинета с какими-то людьми из Мунчи, пришедшими за скотом. Никогда он еще не казался Росендо столь отвратительным, — глаза злые, черные усы торчат вверх, лицо белое, сытое, сам высокий, наглый.

— Я приказал собрать скот, — говорил дон Альваро, — чтобы пресечь ваши плутни. Вы держите в Руми больше скота, чем выводите на годовой сбор. Что ж, заплатите по десять солей штрафа за каждую корову.

— Сеньор, я…

— Сеньор, у меня десять коров забрали, как мне столько заплатить…

— Ничего не знаю. Или вы платите, или мы ставим мое клеймо. Сколько можно терпеть кражи в конце концов!

Несчастным пришлось платить, и помещик за сотню коров собрал больше тысячи солей. Поистине, выгодное дельце! К своей радости, Росендо приметил среди обобранных родича Сенобио Гарсиа. Потом он приблизился к дону Альваро, поздоровался и сказал:

— Сеньор, у этого быка наше клеймо…

Поигрывая хлыстом, дон Альваро сердито буркнул, что бык — здешний, из поместья.

— Сеньор, — повторил алькальд, — у него наше клеймо…

— Какое еще клеймо? Как ты смеешь? Это клеймо Онофре Росаса, я купил у него быка.

— Сеньор, смилуйтесь, он нам для работы нужен…

Дон Альваро окончательно разгневался. Рядом с ним, словно охотничья собака, выжидательно стоял надсмотрщик.

— Сеньор, я дам вам корову или двух коров…

Помещик ударил его хлыстом по лицу:

— А ну, пошел отсюда, индеец поганый!

Росендо ушел. Кровь текла у него из носа и изо рта. Отеиса взглянул на него и ничего не сказал, а старый алькальд, добравшись до ближайшей канавы, встал на колени и умылся дрожащими руками. Вода стала красной. Отеиса вел за ним лошадей, и горло у него перехватило от горя. Окровавленный коленопреклоненный алькальд показался ему символом общины. Нет, лучше умереть. Росендо медленно поднялся и с помощью рехидора сел в седло. Они долго ехали молча.

— Что скажешь, Артидоро?

— Что тут сказать, тайта? Пес он, и больше ничего. Старости и то не уважает. Всадил бы я ему ножичек в брюхо, да не успею, схватят…

— А как же бык?

— Пропал. Разве что ночью выкрасть…

— Вот и я думаю…

По склону, на который вступили Росендо с рехидором, люди из Мунчи гнали скот. Вскоре, поднявшись повыше, наши путники увидели, что гонят его на эту ночь в ближний загон. Конечно, общинного быка уже оклеймили, да и вообще его не отличить в сумерках. И все же Росендо и Артидоро притаились в расщелине, а когда стемнело, вернулись.

— Постой-ка тут, — сказал Росендо, — если что, крикнешь…

— Нет, тайта, пойду я…

— Ты молодой, ты больше нужен общине.

— Нет, тайта, кто нам без тебя даст мудрый совет?

— А… советы в беде не помощь! Стой тут, как я тебе велю, ты рехидор, а я алькальд.

Росендо пустил коня рысью и вскоре исчез во тьме. Он боялся, что загон заперт на замок, но там была лишь задвижка. Алькальд спешился и, стараясь не скрипеть, поддел ее длинной железной палкой. Травы в загоне было много, одни коровы мирно паслись, другие спали. Он отыскал быка, и тот дал себя заарканить. Еще раз его оглядев, чтобы не ошибиться, Росендо убедился, что бык тот самый, сильный бычок с мощной холкой и короткими рогами.

Он вывел его и стал закрывать задвижку. Все шло хорошо, только на лошадь сесть было трудновато. Наконец и это удалось, он отъехал и тогда услышал крик:

— Стой!

К нему кинулись двое с ружьями и схватили коня под уздцы. Громко бранясь, алькальда отвезли в поместье и посадили в погреб.

Отеиса долго ждал, потом пошел к загону и понял, что Росендо схватили. Он решил было ехать в поместье, но понял, что схватят и его, и вернулся в деревню.

Аменабар стал размышлять, что делать с Росендо. Он хотел бы его убить, — как все наглецы и сутяги, он ненавидел тех, кто противится его власти. В минуты бессовестной откровенности он хвастал своими победами, но чаще обманывал себя и пытался обмануть других. Однако он вспомнил гибель Иньигеса, разбойников, страхи своих домашних и решил Росендо не убивать, а сгноить в тюрьме. Не теряя времени, он кликнул надсмотрщика и отправил его к супрефекту с запиской, в которой просил прислать за скотокрадом двух жандармов.

Широкий двор тюрьмы окружали земляные галереи, на которые и выходили камеры. Когда жандармы вели Росендо через проходную, кто-то сказал сзади:

— Этого — во вторую камеру. Опасный…

И алькальда поместили в одиночку с маленькой дверцей из крепкого дерева и зарешеченным окном. Жандармы обыскали его, проверяя, нет ли где оружия, а потом дотошно осмотрели котомку, пончо и одеяло, ругаясь при этом последними словами. Уходя, они хлопнули дверью и заперли ее на большой замок.

Росендо подошел к окну и услышал голоса Аврама, Хуаначи, Гойо и других. Они спрашивали, не нужно ли ему чего-нибудь, а жандармы отвечали, что свидания — по воскресеньям. Общинники не сразу угомонились. Об аресте им сказал Отеиса, и они провожали алькальда до самой тюрьмы. У индейцев вообще принято провожать узников: случается, жандармы — по приказу свыше или за деньги — убивают их, как бы при попытке к бегству. Росендо даже не успел попрощаться со своими и ничего толком не передал общине. Теперь Хуанача принесла ему нужные вещи. Алькальд хотел бы поговорить с народом, он был очень растроган вниманием — многие шли до тюрьмы пешком, лошадей ведь в общине не хватало.

Здесь, в камере, он слышал не человеческие слова, а какие-то чужие, ненужные звуки. Видел кусок пыльной галереи, голубой крашеный столб, часть мощеного двора, еще один столб, еще часть двора, белую стену. Лучше уж осматривать камеру — четыре стены и дверь. Казалось бы, просто, но это и есть тюрьма, это и есть беда.

Старик с крючковатым носом, назвавшийся тюремным начальником, заглянул к нему сквозь решетку.

— Ты в строгой изоляции.

— А что это?

— А то, что ни с кем нельзя разговаривать, пока не вызовут к судье.

— И с тем, кто мне есть принесет?

— Это дело другое. Я тебе пришлю охранника…

— Пришлите его поскорей, сделайте милость…

Чтобы чем-нибудь заняться, Росендо принялся сооружать постель из пончо и одеяла, потом скатал шарик коки и снова подошел к окну. Да, видно отсюда немного. Вдруг он услышал голос, и ему показалось, что с ним заговорили галереи, стены, само пространство.

— Росендо, Росендо Маки…

Хотя голос был тихий, Росендо узнал его и с волнением спросил:

— Хасинто Прието?

— Он самый…

— Все тут сидишь?

— Сижу. Хочешь, я попрошу, чтоб мои и тебе обед носили?

— Спасибо!

— Слушай, если что нужно, я в четвертой,

— Бог тебе отплатит…

— Сказано: разговаривать нельзя. Сейчас еду принесут, — вмешался охранник.

— Спасибо, я тут договорился с доном Хасинто…

— А, ты его знаешь!.. Все вы друг друга знаете…

Охранник принялся объяснять Хасинто, что с новым разговаривать нельзя, а то посадят в карцер.

И Росендо почувствовал, что проваливается в пустоту. Как всем узникам, не верящим в справедливость, ему оставалось одно: считать дни.

Газета «Ла Патриа» писала на первой странице: «В префектуру сообщили по телеграфу, что пойман известный смутьян и вожак индейцев Росендо Маки. Силам жандармерии, после долгой погони, удалось захватить его без пролития крови, что показывает, с какой осторожностью и с каким умом решают власти проблемы умиротворения индейцев. Как помнят наши читатели, Маки возглавлял беззаконное движение, послужившее причиной гибели известного своим бескорыстием дона Роке Иньигеса и неоднократно нарушавшее мир и порядок.

Хотя поимка смутьяна по праву может быть названа победой властей, она не принесет плодов, пока не наказаны прочие мятежники и подстрекатели. Мы настаиваем на том, что нужно послать войска, которые вместе с жандармерией освободили бы процветающий край от разбоя и действий подрывных элементов. Это необходимо как для развития страны, так и для спокойствия граждан».

Росендо Маки узнал, что такое тюремные стены. Наутро, открыв глаза, он увидел, что лежит почти на голом полу, и ощутил себя настоящим узником. Вот четыре грязные стены; вот вонючий, затоптанный пол; вот неумолимая дверь; вот зарешеченное окно, едва пропускающее свет. Росендо потрогал стену. Она была прочней, чем казалось, особенно под его ослабевшей рукой. Все узники, даже самые преступные, видят в стене символ человеческой жестокости. Росендо не был виновным, и стена стала для него просто отрицанием жизни. Самый последний зверь или червяк может ходить или хоть ползать, а человек, превозносящийся над ними, погребает себе подобного в мрачной норе. Росендо знал вольную жизнь под солнцем, на просторе, среди гор и долин, а здесь была стена. Что же такое право? Что такое закон? Он никогда не верил в законы, ибо видел обман и несправедливость, кражи, штрафы, поборы. А нынче он всем своим существом ощущал, что закон добрался и до него, до сути его жизни. Росендо не мог это выразить словами, но человек олицетворял для него всю гармонию бытия. Зачем же мучить человека? Зачем осквернять глину, складывая из нее стены узилища? А стена — молчаливая, неподвижная, в белых известковых пятнах. За нее не шагнешь. Самый последний зверь гуляет на воле, самый последний куст пускает в землю корни, а узник пьет мрак и гниет на грязном полу. Перед ним стена. Где же справедливость? Ведь Росендо ни в чем не виновен! За что его заточили сюда?

Узнал он и одиночество. Два дня кряду Росендо видел лишь жандарма, выводившего его оправиться и приносившего еду. Он слышал голоса, а ночью — даже пение, кого-то проводили мимо, и все это складывалось в новое, непривычное бытие. Хасинто перевели в дальнюю камеру, и Росендо остался совсем один.

Теперь он больше ничего не знал о людях, и, если перекидывался словом с охранником, в слове этом не было смысла и чести, были только звуки, означавшие приказ или объяснение простейших действий, например: «Бери еду». Однако одиночество не в том, он ведь и без слов радовался, когда был рядом с Гойо Аукой, с Аврамом, с внуком, да с любым общинником. Много сокровенных бесед ведут молчащие люди, пока язык отдыхает. Он вспомнил собаку Свечку. Да, дело не только в человеке, ему не хватало любого живого существа, какой-нибудь жизни, ведь и в лесу лучше, чем в пустыне. Вообще-то он любил уединение и нередко стремился в горы, но, если вникнуть, и там его окружало множество друзей. Вот в тюрьме ты и впрямь один, а от одиночества нет проку. Не думайте, что Росендо тосковал о женщине. Как-то раз он поделился со священником своими мыслями, и тот сказал: «Неужели и индейцу это ведомо?», — словно индеец ничего не понимает, а потом прибавил: «Ты имеешь в виду общение душ?» Но сейчас Росендо скучал по Свечке и по деревьям. С ними бывало хорошо, а ведь священник говорил, что у зверей и растений души нет. Алькальд же верил в душу Руми или хоть в душу земли. Бедный его ум не мог во всем этом разобраться, одно он чувствовал ясно: сейчас с ним нет никого, а быть все время лишь с самим собой — невыносимо. Перед ним была стена. Только человек, собака, птица, початок или ветка спасли бы его.

Стена, одиночество. Время тащилось по полу, подбиралось к его постели, поднимало, кормило, укладывало, и вечно повторялось все то же — стена, одиночество…

Рехидоры созвали совет общины, чтобы выбрать нового алькальда. Собрался совет утром — надвигалась буря — перед домом Росендо, словно он был еще с ними.

Гойо Аука, Клементе Яку, Артидоро Отеиса и Антонио Уилька сели так, что между ними осталась никем не занятая скамья. Общинники разместились на пологом склоне, между пампой и скалами. При виде пустой Скамьи, на которой обычно сидел Росендо, многие женщины заплакали.

Гойо Аука встал и рассказал все, как есть. Ветер трепал шали и пончо, тучи затягивали небо, и оно все больше походило на своды подземелья. Голбс рехидора звенел и Дрожал, словно струйка воды в мрачной бескрайней пуне.

Алькальдом почти без споров выбрали Клементе Яку. Он был умен и хорошо знал землю. Выбрали его потому, что всегда считали преемником Росендо. На его месте могли бы оказаться и Гойо и Артидоро, но они заранее проиграли битву: Гойо слыл недалеким, ибо вечно только поддакивал Росендо, а имя Артидоро прочно связалось с потерей быка и злополучным арестом алькальда. Что же До Антонио Уильки, мысль о нем пришла бы в голову лишь молодым безумцам, и они не посмели бы ее высказать. Пока что он показал себя неплохо, но выбирать его в алькальды было рано, ему предстояло выдержать суровое испытание временем.

Клементе просто и спокойно занял пустое место. Ему уже исполнилось пятьдесят, он был высок, сейчас — исхлестан ветром, а его темные глаза глядели на людей так, словно перед ним было поле и он приговаривал: «Это годится под картошку», «это — под ольюко». Первым делом Клементе попросил, чтобы выбрали нового рехидора.

Спорить никто не собирался и все же пришлось, когда выставили кандидатуру Артемио Чауки. Кое-кто поддержал его, — он был потомком старого Чауки, истинно индейского мудреца, слава которого вознеслась высоко, как вершина. Сам Артемио особой мудростью не отличался.

Человек он был отчаянный, грубый и, чтобы хоть чем-то выделяться, непрестанно все ругал и оспаривал. Слушались его не всегда, и это его злило. Он считал себя гонимым за правду. Чужаков Артемио ненавидел и хотел изгнать из общины Порфирио Медрано. Как мы помним, по его наущению того не выбрали рехидором.

Порфирио попросил слова, встал, подумал и начал так:

— Я рад бы увидеть среди рехидоров Артемио Чауки. Он человек хороший и к тому же строгий, ничто от него не укроется…

Сказал он это не без иронии, и, хотя сейчас было не до смеха, кое-кто засмеялся.

— Только вот я хотел бы спросить, — продолжал Порфирио, — что нам теперь больше всего нужно? Ответить легко: работа. Судить да рядить смогут наш новый алькальд и бывалые рехидоры. Я предлагаю им в помощь самого лучшего работника, самого сильного и прилежного, — Амбросио Луму.

Лума сидел с женой и детьми немного в стороне и безучастно жевал коку. Услышав свое имя, он удивленно взглянул на Порфирио.

— Встань, Амбросио Лума, — сказал новый алькальд, которому он нравился, а строптивый Чауки — не особенно..

Амбросио немного помялся, но все же встал. Лицо у него было толстое и смуглое, а глаза — совсем крохотные. Носил он старую шляпу и лиловое пончо в редкую полоску. Он действительно работал на славу и был простым, смиренным человеком. Не один Порфирио оценил его ум. Сейчас он как ни в чем не бывало жевал коку, думая, наверное: «Выберут или не выберут, а работа всегда в цене». И всем понравилось, что он так бескорыстен и скромен.

— Взгляните на него, — продолжал Порфирио, — вперед он не лезет, но дело знает. Помните, что он сказал на том совете: «Если надо идти, пойдем скорее, а то дожди нас без крова застанут». И эти слова убедили всех больше, чем разные строптивые речи (снова раздался смех). А потом что он делал? Работал. Не жаловался, не роптал, первый таскал камни и рубил деревья. Он знал, где деревья хорошие. «Тут я видел ольху», «тут есть ивы», «там — кустарник», — будто все наперед разметил. Он человек понимающий, а ведь недаром говорится: «С понимающим не пропадешь». Он и пашет умеючи, и сеет, и семена отбирает… Да что там, сами видели, вы только припомните. Вот вам работник, он молчит, да делает, а нам как раз такой и нужен…

— Верно!

— Да, да! — закричали люди.

Все припомнили достоинства Амбросио Лумы. Он и впрямь трудился упорно и стойко и не раз выказывал сметливость. Клементе Яку предложил проголосовать, и Амбросио даже не удивился, как единодушно его избрали. Без сомнения, он подумал: «А что ж, работа важней всего», — сел на скамейку и оглядел собравшихся обычным дружелюбным взором.

Посовещавшись с Клементе Яку, Гойо Аука снова встал. Судя по всему, он мгновенно предался душой новому алькальду.

— Денег у нас нет, — сказал он, — все в суде вышли. Адвокат наш, доктор Корреа Сабала, ничего с нас не берет, но теперь к нему другие не ходят, потому что он Защищает индейцев. Значит, надо ему что-нибудь дать… Мы просим помощи у общины на это и еще на еду для нашего дорогого алькальда Росендо…

Голос его дрогнул. И тогда Амбросио снова выказал свою сметливость. Он снял почерневшую от старости шляпу, прошел по рядам и собрал больше восьмидесяти солей.

Клементе Яку встал и медленно произнес:

— Я буду алькальдом, пока наш Росендо в тюрьме! Дело плохо, но я все же надеюсь его освободить. Надежду нам терять нельзя, а то он там совсем изведется. Как он за общину боролся, так и мы поборемся за него…

После этих слов он закрыл совет. Женщины утирали слезы, и лишь одна из них радовалась — жена Амбросио. Она всегда почитала мужа, и теперь ему воздали должное. Подойдя к Порфирио, она сказала:

— Хороший ты человек.

И Порфирио, прямой, как борозда, ответил:

— Главное, я хотел отвести этого склочника Артемио. А муж твой — работник, каких мало…

Народ после собрания был невесел, но признавал, что власти, включая нового алькальда, достойны доверия, а потому — надежда есть.

Тюрьма изнывала под грузом молчания, как вдруг из коридора раздался голос:

— Заключенного Маки на допрос!

Росендо надел пончо и пошел за охранником. Пройдя коридор, они оказались в большой комнате, где за сто-Лом сидел судья между писцом и адвокатом. В дверях стоял другой охранник, с винтовкой, — очень уж опасен был допрашиваемый. Росендо предложили сесть напротив судьи. Он к таким стульям не привык и чувствовал себя неудобно.

Адвокат Корреа Сабала сказал ему:

— Я пришел сюда, как ваш защитник.

Судья предупредил заключенного, что надо говорить одну лишь правду, и долгий допрос начался. Росендо обвиняли не только в скотокрадстве, но и в подстрекательстве к убийству дона Роке Иньигеса, в покушении на убийство дона Альваро Аменабара, а также в укрывательстве разбойника Васкеса и даже в соучастии в его преступлениях.

Продолжался допрос пять часов. Росендо призвал на помощь весь свой разум и с честью отвечал на каверзные вопросы. Иногда адвокат старался ему помочь:

— Не могли бы вы, сеньор судья, сформулировать вашу мысль поточнее?..

Судья искоса и зло на него взглядывал, крутил седоватый ус и волей-неволей спрашивал снова.

Когда допрос кончился, Корреа Сабала проводил подзащитного до камеры и долго с ним беседовал через решетку.

— Вы знаете сами, Росендо, как влиятелен Аменабар. Судья его ждал и потому не вызывал вас. Мне пришлось напомнить ему, что закон не дозволяет задерживать человека без суда больше чем на сутки, и он с неохотой уступил. А в пуне Умая весьма неспокойно, и дон Альваро приехать не мог. Говорят, там идет перестрелка и замешан в этом Дикарь. Однажды ночью даже напали на поместье и убили двух надсмотрщиков.

Росендо молчал.

— Я бы на вашем месте использовал свое влияние и прекратил беспорядки. Ведь все это из-за вас…

— Вы думаете, я могу отсюда выйти?

— Да, если не нарушат закона.

— Вы хороший человек, дон Корреа, и еще верите в закон. Но они нас запутают…

— Ну что вы, Маки, не падайте духом! Вы отвечали прекрасно, и не вам унывать…

— Я защищаюсь по привычке, да и правда — сама себе защита, а когда начнутся эти перекрестные допросы, вы сами увидите.

— Но ведь нужны доказательства…

— Все будет, дон Корреа, а пока я прошу вас, надейтесь не на меня, а на общинников. Я много думал и понял, что мне конец…

Смеркалось, и тусклая мгла переходила из галерей во двор.

— Похлопочите там, очень я мучаюсь без солнца. Чтобы я никого не видел, они меня и во двор не выпускают!..

— Хорошо, Росендо. Сегодня же похлопочу, и еще я скажу, чтобы вас перевели из этой камеры. Это, в сущности, карцер, а ведь в тюрьму сажают «не для наказания, а для изоляции», — процитировал Корреа какой-то юридический труд.

— Дай вам бог…

— Вы ни о чем не беспокойтесь. С общинниками я связан. Контора моя рядом, у самой церкви. Пошлите за мной, если что.

Адвокат ушел, и шаги его затихли в коридоре, а Росендо еще долго видел его перекрещенное решеткой лицо. Корреа был молод, смугл, с прямым взглядом и не очень веселой улыбкой… Что он думает? Разве он не видит, какие силы собрались против них, не вооруженных ничем, кроме закона, который так часто нарушают? А все же хорошо знать, что есть еще на свете добрые люди.

На другой день, после завтрака, Росендо вывели на прогулку. Тюрьма была старая, с двумя дворами, и он попал во внутренний. Там было много заключенных, они то и дело подходили к Росендо — индейцы и чоло, разных возрастов, почти все в пончо. Вскоре появился Хасинто Прието, обнял Росендо и назвал своим братом. Кузнец был все в той же шапке, в том же дешевом костюме, в тех же грубых ботинках. Только лицо его побледнело от тюремной мглы.

— Росендо, сядь на скамейку… сделай милость, сядь…

У кузнеца была в руке скамеечка.

— Да я лучше на землю, если дозволяется…

— Нет, сядь сюда, а я постою, все ж я помоложе…

Росендо сел, но Хасинто стоять не пришлось, — он увидел камень и подтащил его к самой скамейке. Заключенные с восторгом глядели на него. Сильный человек доп Хасинто!

— Гляди, Росендо, какой двор грязный, вон там — прямо свалка. Знаешь, отчего мы здесь? Из-за воровства. Раньше нас водили в мощеный двор, а в проходной были деревянные ставни, вот такие толстые. И представь себе, супрефект пронюхал, что они из дорогого дерева, и продал их с начальником на пару. Из-за каких-то несчастных десяти или там двадцати солей пас гоняют сюда. Чтобы с улицы не видели, как в тюрьме худо, суют людей в сырую яму…

Эта часть тюрьмы была совсем старая. Крыша протекала, пустые галереи и переходы дышали сыростью. Да и во дворе солнце подсушило лишь один край, где и гуляли узники. Рядом была топкая грязь, по вонючим лужам плавала зеленая ряска, а подальше серела обветшалая, источенная водою стена. Все тут было печально, особенно люди, босые индейцы в рваных пончо, словно голодные звери. На тех, кто был во власти сеньора судьи, отпускалось по двадцать сентаво в день. Каким же чудом, спросите вы, они кормились? Если некому было приносить им еду, они жили подсушенным маисом, кокой да скудными объедками. Тем же, кто был в ведении супрефекта, приходилось и того хуже. Они не получали ничего и еще приплачивали, если им удавалось отсюда выйти. Денег у них чаще всего не было, и супрефект договаривался с кем-нибудь из поместья или с шахты, и там у них вычитали, сколько нужно. Метисы, кроме одного или двух, содержались не лучше. Но они были городские, носили фабричные костюмы и презирали деревенщину. Обо всем этом старому алькальду рассказал кузнец.

— И ничего тебе не бывает за то, что ты их бранишь? — спрашивал друга Росендо.

— А что мне сделают! Среди этих бедняг доносчики есть, я нарочно и говорю, чтобы знали.

— Нет, Хасинто, по-моему ты не прав…

Несчастье сроднило их, и они как-то сразу перешли на «ты».

— Ничего, хуже не будет!

Между тем солнце грело иззябшие спины, прогревало кости. Тюрьма учит многому. Где еще узнаешь, что такое капелька солнца, вернее, капелька света, просачивающегося сквозь тучи? Лишь выйдя из мрака, понимаешь, что значит свет. Все ярко, все выпукло, весь мир виден даже па фоне черной степы.

По вечерам чоло пели, а индейцы играли на флейте. Один здешний чоло знал печальную песню:

Двадцать пятого августа утром

они взяли меня под арест,

посадили потом в одиночку,

на свободе поставил я крест,

ай-я яй,

на свободе поставил я крест.

Росендо слушал его, прильнув к решетке, и жевал коку. Эти песни как-то отдаляли его от общины и духовно роднили с городом. Раньше он их редко слышал, он любил нежные деревенские песни.

Нет тебя, тюрьма, страшнее,

хуже разве что в могиле,

здесь мне лучшие друзья

вероломно изменили,

ай-я-яй,

вероломно изменили.

Дрожащий, сильный голос звенел во мгле. Сначала он звучал мерно и протяжно, потом срывался, оплакивая свою беду.

Ой, тюрьма моя проклятая,

вся из кирпича и стали,

здесь послушными овечками

парни удалые стали,

ай-я-яй,

парни удалые стали.

В тюрьме любили грустные песни. Каждый узнавал в них свои невзгоды, которые и довели его до известной по всем округам столичной тюрьмы.

В девять наступала тишина. А в двенадцать часовые начинали перекличку: первый, второй, третий, четвертый. Первые трое выкликали свои номера на крыше, четвертый — в коридоре. Если кто-нибудь не отвечал, это означало, что он спит, и его будили. В ночном молчании эти крики отдавались по всей тюрьме и разгоняли недозволенные сны о свободе.

Как-то под вечер кузнец пришел во двор на удивление веселый.

— Знаешь, Росендо, сын мой вернулся. Отслужил два года. Кто его знает, что он начальнику сказал, но тот пустил его в будний день ко мне. Хороший он, сильный такой, на рукаве нашивки — сержант, значит. Настоящий мужчина. Будет работать в кузнице, может, и вывезет дело. Мать его, бедная, хоть порадуется… Ой, сын вернулся, вот счастье привалило — вернулся сын!

К Росендо в воскресенье никого не пустили. Общинники пришли зря, не добились ничего. Но наступило новое воскресенье. Он робко ждал с утра, и после полудня гостям разрешили повидать его.

Старик обнял Хуаначу, внука, Аврама, Никасио, Клементе Яку, Гойо Ауку, Адриана Сантоса. Хоть часть его любимой общины была с ним, глядела на него, говорила с ним, дарила незатейливые подарки.

Клементе рассказал обо всем, что было на совете. О нападении на Умай и смерти двух надсмотрщиков толком ничего не знали. Ходили слухи, что жандармы готовят расправу с Дикарем.

Хуанача говорила о делах менее серьезных — о том, что им всем пришлось очень рано встать, чтобы прийти ко времени, и о том, что на всех лошадей не хватило, многие явятся на другой неделе, и еще о том, что… Росендо, взволнованный словами нового алькальда, плохо слушал ее, но высокий, веселый, звонкий голос радовал его, как те мелодии, что уносят нас в милое прошлое.

Все сели в кружок, и Росендо принялся играть с внуком. Он был самый младший, но уже ходил и говорил «папа». Корреа Сабала рассказал общинникам о допросе, и они воспрянули духом, хотя Росендо ни на что не надеялся. Тут подошли кузнец с сыном.

— Хорош, а? — сказал Хасинто. — Я ему велел прийти в форме. Поздоровайся, Энрике… Что ж ты, друзей забыл?

— Как можно! Не вставайте, дон Росендо!

Они пожали друг другу руки, и отец увел сына, гордясь и важностью его, и статью, и тем, как он носит серозеленую форму с двумя красными нашивками на рукаве.

Два часа пролетели быстро. Росендо сказал Клементе:

— Не давайте им повода силой разрушить общину.

Когда гости уходили, Росендо заметил, что к одному

индейцу никто не пришел, никто не пожалел его, никто ничего не принес, и он сидит на земле, прикрывая рваным пончо тощее тело от холода и от чужих глаз.

— Иди-ка сюда, — сказал он, — поешь.

Индеец жадно накинулся на принесенные общиной яства. Росендо тоже их отведал, а бедняга индеец просто вылизал все миски. Потом охранник запер всех по камерам. Несмотря на хлопоты Сабалы, Росендо все еще сидел в одиночке. Время снова потянулось, как прежде, а может — и медленней.

В городе с минуты на минуту ожидали дона Альваро Аменабара со всем семейством. Заключенным рассказал об этом охранник.

— Приехал, старый петух, со своим выводком. Хвастался, что Дикаря прикончит, а сам сюда сбежал. Говорят, пробирался окольными путями. Наверное, будет просить, чтоб нас на Дикаря послали…

Но помещик прежде всего попросил арестовать Пьеролиста. Узнав о песне, сочиненной ему назло, он посмеялся, но тут же заметил супрефекту:

— За это бы надо в тюрьму…

— На сколько дней, сеньор?

— Это уж как знаете…

Несчастный поэт угодил в соседнюю с Росендо одиночку, но так орал и требовал свободы, что его перевели в общую камеру. Заключенные встретили его восторженно, и вскоре он запел на мотив уайно недозволенные стишки:

Есть у нас один помещик,

и дороден и богат,

только вот в чем незадача:

слишком малый трусоват.

— Браво!

— Вот молодец! — кричали заключенные.

Трусоват-то он не в меру,

но зато в обход закона

он любого превращает

в подневольного пеона.

— Еще того лучше!

— Давай, давай, хоть поразвлечемся…

Эти умерли от жажды,

тот скончался от чесотки,

но сыграет в ящик каждый

от общественной похлебки.

— Здорово!

— Ура Пьеролисту! Ура!

Они кричали и хлопали. И тогда охранник заорал:

— Эй, вы, заткнитесь. Здесь приличная тюрьма, а не скотный двор!

Они замолчали, и поэт, как всегда, возгласил:

— Да здравствует Пьерола!

Как-то его спросили, почему он так кричит, и он просто ответил:

— Потому что мне так нравится.

Быть может, он и не знал ничего о прославленном президенте.

На другой день, на прогулке, Росендо с ним познакомился. Поэт — невысокий, тощий, с красными глазками и жидкой бороденкой — почтительно приветствовал его и тут же выразил возмущение своим незаконным арестом. На воле он пел по кабакам, писал стихи на открытках и выкликал цены на городских аукционах. Голос, славивший Пьеролу, возвещал что есть силы: «Продаются бык и ко-ро-о-ва! Восемьдесят со-о-лей!.. Кто бо-ль-ше? Пусть выйде-ет!» — хотя покупатели обычно сидели в небольшом помещении. Кроме того, Пьеролист был королем гонимых поэтов, он восемьдесят четыре раза попадал в тюрьму, знал ее вдоль и поперек и пользовался большой популярностью среди охранников. Не успел он погреться на солнышке, пошуметь и пошутить, как явился охранник с открыткой, на которой по зеленому небу летела голубка с письмом в клюве.

— А как она, любит тебя или нет?

— Ничем ее не проймешь…

— А-га… Значит, напишем так…

Пьеролист вынул из кармана перо и чернильницу и написал:

Мое любовное посланье

тебе доставит голубок

в надежде, что из состраданья

ты, милая, ответишь в срок.

Услышь моих молений звуки,

не хмурь надменно злую бровь.

Ведь нет па свете горшей муки,

чем безответная любовь.

— Стихи — первый сорт, но с тебя, как с друга, я ничего не возьму…

Поэт развлекал заключенных пять дней и, выходя на волю, крикнул с порога: «Да здравствует Пьерола!»

«Первый, второй, третий, четвертый…»

Росендо уже привык к монотонной ночной перекличке. Иногда он вспоминал о проклятой змее, которая пересекла ему дорогу. Конечно, одна змейка не могла напророчить столько бед. А добрый ответ тайты Руми? Это ему ответило собственное сердце. Теперь он подходил все ближе к Паскуале и к Ансельмо, и ему хотелось спросить их: «Что с нами будет?» Они были близко, совсем рядом, голова к голове. С ними и во тьме становилось легче.

«Первый, второй, третий, четвертый…»

Пора спать. Кто же там стонет вдали?

Постепенно Росендо подружился с другими заключенными. Индейцы немного чуждались кузнеца, а старого алькальда глубоко почитали. «Ты добрый, тайта». Самый оборванный — тот, которого он накормил, — рассказал ему о себе.

Звали его Онорио, и жил он на свете один. Лохмотья были ему единственным платьем, тюрьма — единственным домом… Не всегда у него были тощие руки, скрюченные пальцы, сгорбленные плечи. Когда-то и он цвел, как дерево, под дождем и солнцем. И женщина у него была — нелегко об этом вспоминать! Он выбрал ее, и она его любила. Вот как-то понадобилось строить мост через реку Палуми, и стали на эту работу набирать народ. Одни шли охотно, других гнали силой. Пошел и Онорио. Мост надо было соорудить большой, каменный, работы на сто лет. Строили они с зари до зари, ели плохо и сработали его в полгода. Тогда их отпустили на все четыре стороны, и дали кому по десять солей, а кому — по пять. Они тут полжизни оставили, а им почти и не заплатили. Но это еще ничего, хуже другое — когда Онорио вернулся в свои края, он и дома не нашел. Там прокатилась чума, одни колоны сбежали, иные— перемерли. Дома помещик велел сжечь, чтобы заразу уничтожить. Никто не мог рассказать толком, где родители Онорио, где жена, ушли они или умерли. Увидел Онорио пепелище и подумал: «Наверное, ушли. Не умереть же им всем!» — любящее сердце верит слепо — и отправился искать их в горы. Шел он, шел, видел иногда новые дома, крытые свежей соломой, и всякий раз надеялся, что это его родные построили, и всякий раз там жили другие. По бедности своей люди угощали его лишь миской каши или совсем не угощали, и он все шел, не теряя надежды. Когда Онорио угнали строить мост, жена его носила пеструю юбку. Он и решил, что увидит ее непременно в этой самой юбке, и всякий раз, заприметив такую расцветку, бежал к незнакомой женщине, а та с недоверием глядела на него. Всем рассказывал он о своих родных, всех расспрашивал, но никто их не видел, никто о них не слышал. Ни один человек. Промаявшись впустую, он возвратился на ту землю, которую некогда обрабатывал и всегда любил. Он все еще надеялся. Он думал, что построит новый дом, распашет и засеет поле, а родные, прослышав о том, что мост построен, поймут, что он вернулся, и вернутся сами. На обратном пути, у постоялого двора, он повстречал людей, гнавших большое стадо. Он зашел в дом и лег там спать, а поутру узнал, что арестован. «Ах ты ворюга!» — кричали ему. «А что я сделал?» — «Не прикидывайся дураком!» По-видимому, скотокрады, подстерегавшие коров, узнали, что их разыскивают, и убежали. Онорио повели в тюрьму. Он не мог доказать, что занимался честным трудом после постройки моста. Когда он говорил, что искал родню, ему отвечали: «У индейца, да такие чувства?» Свидетелей у него не было, он не знал по именам тех, у кого справлялся о родне, да и они его не помнили, — кто запомнит какого-то прохожего. Как-то один охранник отправился по делу в те края, где побывал Онорио, и он попросил его повидать двух индейцев, которые жили в двух домиках, кирпичном и тростниковом, и могли бы подтвердить, что он у них ночевал. По возвращении охранник сообщил, что они сказали: «Да, ночевал один бедняга, искал свою родню, а каков он с виду — не помним. Да и не хотим в это впутываться, еще самих в скотокрадстве обвинят».

Его обвиняли в угоне двадцати коров. Правда, доказать этого не могли, но и он не мог оправдаться. Все было против него, и один погонщик даже почему-то признал его. Индейцы все похожи друг на друга, ошибиться нетрудно, а пока что Онорио сидел в тюрьме. Власти ждали поимки его сообщников. Сидел он три года, голодный, без помощи, лохмотья почти истлели на нем, а на двадцать сентаво в день он покупал то немного маиса, то картошку, то коку. Теперь и он поверил, что родни его нет, потому что в сердце не осталось сил для надежды. Тюремный холод пропитал его насквозь, он совсем ослабел, хворал и думал, что скоро умрет…

Росендо снова вызвали на допрос. Онофре Росас сообщил, что продал дону Альваро быка черно-белой масти, а потом, в присутствии судьи, признал его в том быке, которого отняли у Росендо. К тому же он сказал, что клеймо с буквами О и Р принадлежит ему. Росендо же снова утверждал, что, хотя он читать не умеет, клеймо общины он узнает по форме. Оно и было на том быке. Корреа Сабала потребовал экспертизы.

Чоло, поющий печальные песни, сидел «за военные действия». Он был коренаст, носил белую шляпу с лентой национальных цветов, желтую мятую рубаху и казался человеком лихим, что и подтверждалось составом его преступления.

— С кем не бывает? Разберет тебя как следует, а тут еще под руку кто подвернется…

Чоло охотно рассказывал о роковом происшествии. Как-то раз он пил с друзьями в кабачке у одной женщины по прозвищу «Куропатка». Пели они, играли, выпивали, а потом и в пляс пошли. Куропатка и ее подруги плясали на диво, а кавалеры так просто каблуки отбили. Веселились они, веселились, и вдруг откуда ни возьмись явилось человек двадцать из другого квартала. «Нет, вы подумайте, — вставлял тут рассказчик, — как же им не стыдно лезть туда, где мы пляшем? Шли бы в свой кабак. Всем известно, что кварталы наши издавна воюют». Танцоров было всего лишь десятеро, и все же, чтобы не уронить своего достоинства, они предложили непрошеным гостям убраться. Да, предложили. Но самый наглый из пришельцев ответил: «Еще чего! Все кварталы наши». Этого выдержать они не могли, и началась драка. Били друг друга и кулаками, и ногами, и по голове. Сломали стол, и тут нынешний узник схватил от него ножку и обрушился на противника. Каждым ударом он сокрушал по врагу и, опьянев от чичи и воинского пыла, разил неприятеля направо и налево. Все, кто еще был па ногах, убежали, даже женщины, только Куропатка не ушла с поста, и ей досталось: много дней потом ходила она с огромной шишкой на лбу. Оставшись почти что в одиночестве, наш чоло принялся за посуду и все перебил. Когда явились жандармы, кто-то из раненых стонал, другие же лизали струившуюся по полу чичу. Героя повели в тюрьму. На его счастье, ножка у стола была не очень толстая и «проломила всего лишь два черепа, раздробила три ключицы, два предплечья и одну кисть». Прочие жертвы отделались ушибами. Куропатка вела себя прекрасно и не взыскала ничего ни за посуду, ни за чичу. Правда, и у нее рыльце было в пуху: она соблазнилась лестью наглеца, слова которого и вызвали драку, и пустила его с друзьями в кабачок, предавая тем самым свой квартал. Наглец получил по заслугам — ему сломали ключицу и свернули на сторону нос. Все это обвиняемый узнал и от друзей и на допросах. Сам он помнил события лишь до той минуты, когда схватил ножку от стола… «Однако посудите сами, это же военные действия, за что же меня держать в тюрьме?» — говорил он.

Как-то вечером из ворот городского дома, принадлежащего Аменабару, выехали пятеро всадников. Галопом промчавшись через площадь, они поскакали дальше, за город. То были сам дон Альваро, его младший сын Хосе Гонсало и трое надсмотрщиков. Помещик вез сынка в Лиму учиться, а заодно собирался похлопотать о кандидатуре старшего сына, Оскара.

Когда наутро об этом узнали в городе, всадники уже миновали пуну Уарки, а быть может, и границу провинции. Корреа Сабала пришел к Росендо и сказал:

— Сбежали…

Хасинто Прието думал, что скоро его освободят, В воскресенье, узнав о бегстве врага, общинники обрадовались, а когда они рассказали о случившемся в деревне, доволен был даже сам Артемио Чауки.

Одного из городских узников звали Абсалон Киньес. Он был круглолиц, глаза его весело сверкали, толстые губы улыбались, волосы лежали аккуратно, а серый костюм сильно лоснился. Ботинки раздумывали, развалиться им или подождать; поля черной шляпы висели печально, словно крылья обессиленной птицы. Абсалон бывал в Косте и хвастался, что может провести кого угодно. Он никогда не унывал и, как все ловкие нарушители закона, любил рассказывать, за что сидит, чтобы порисоваться перед обычными преступниками. Особенно он поражал одного юного и неискушенного узника по имени Педро, обвинявшегося в краже коз. Все советовали парнишке держаться от Абсалопа подальше, чтобы не набраться от него дурного.

Как-то вечером Росендо услышал, что Киньес учит Педро уму-разуму:

— Ты помни: пока на песочек не помочишься, человеком не станешь. Это значит, надо у моря побывать. Я тоже был такой, как ты, дурак, пока туда не подался. Сперва я ходил в слугах у некоего Гонсалеса, таскал за ним чемодан. Сам он из Колумбии приехал и чего-чего в этом чемодане не привез! И бумаги, и краски, и образцы разных лекарств и товаров, он ведь был коммивояжером. А главное — в газетах у него была завернута машиночка. Знаешь, какая? Деньги делать. Только невзаправду, а для обману, но об этом речь впереди. Ездил мой хозяин как бы по делам, а я сзади с чемоданом. Взгляд у него был цепкий, он и примечал, кто клюнет, беседовал с ним, а потом и к делу переходил, все больше по. ночам. Ты знай, всякие эти дела ночью делаются. Днем никак не пройдет, а ночью — пожалуйста! Намажет краской свою машинку, засунет туда бумагу, покрутит ручку, и вылезает чек на пять фунтов. А кому поглупее просто настоящий чек покажет и говорит, что фальшивый. Он чаще настоящие вынимал, фальшивые очень уж бледные, их бы и слепой не принял. Да, Гонсалес умел убеждать, и еще взглянет посерьезней и губы скривит — мы, мол, с вами понимаем… «Другие чеки вышли плохо, бумага была толстая, а первый я напечатал на тонкой. — И прибавит: — Она дорогая, ее из Лимы выписывают». Жертва его задумается, а он чешет дальше: «У меня денег мало, я коммивояжер, еле свожу концы с концами, вот бы мне кто помог для начала… Например, вы. — Помолчит и еще прибавит, если с торговцем разговаривает: — Вы их понемногу пустите в вашей лавке, а не хотите — я других знаю. Главное, достать материал». И следит, как его собеседник на это откликнется. Тот спросит: «А сколько нужно?» Гонсалес прикинет и скажет: пятьсот солей, или триста, или двести, не меньше. И не больше тысячи, только один раз больше попросил. Потом он пообещает заказать бумагу, дает честное слово, сообщник вручает ему деньги, и все. Только он их и видел. Бывало, нам давали даже больше, чем мы хотели….

Педро несмело поинтересовался:

— А как же полиция?

— Какая еще полиция! Да, темный ты человек, неученый… Сообщник-то сам замешан и доносить не может. Он ведь тоже бы с нами сел. Так мы и ходили с маши-ночкой по разным городам. За месяц человека два обстригали… Однажды, правда, чуть не попались. Напоролись на богачей из Лукмы, а там народ боевой… Хотели сами полицию вызывать…

— Ну и молодцы вы! — воскликнул Педро, и в голосе его послышалось восхищение.

— Встретились мы в Трухильо, хозяин им представился и выпил с ними рюмку-другую. Потом один его приятель сказал им, как бы по секрету, что, мол, Гонсалес поможет неплохо заработать, и мы с ними подружились. Потом они дали нам две тысячи и стали ждать фальшивых денег. Но вскоре принялись торопить нас, и тогда Гонсалес попросил у них еще тысячу, а сам опять ничего не дал. Рассердившись, они пригрозили его убить и пришли к нам в гостиницу. Сбежать мы не успели. Повели они нас в какой-то дом, за город, печатать купюры, а Гонсалес по дороге и шепнул одному из наших: «Если до трех не вернусь, зови полицию». Чемодан у нас был битком набит: и машинка, и бумага, и бутылки с красками. Эти мерзавцы заперли дверь и навели на нас револьверы. Вижу, у хозяина руки дрожат. Я и сам испугался— дело плохо… Стал он вынимать из чемодана машинку, бумагу, чеки, бутылки с красками, и все так спокойно. Он хотел, чтоб они подольше не догадались, и тянул время. Молодец был, даром что еле грамотный. Вылил он в умывальник краску, кладет туда бумагу, вынимает, сушит, а те глядят, но револьверы не опускают. Потом он признался, что здорово струсил. Где же хорошие купюры-то взять? Однако план у хозяина был. Он работает и на часы посматривает. Подозвал одного, стал ему объяснять: «То да се, кончаем первую фазу». И вдруг — бабах! Пламя взвилось до потолка, и все кинулись к двери. Хозяин после разъяснил: упала искра от сигареты, которую тот торговец курил, какая жалость!.. Они не унялись — почему, мол, не сказал, что курить нельзя? А он смиренно их выслушал и попросил на материалы еще тысячу солей. Самый смышленый из торговцев сказал, что им сперва в другой город надо, а потом видно будет. В общем, отложили это дело. Взяли мы машинку и пошли. Попрощались, завернули за угол, а тут помощник идет. Сверили они часы, до трех оставалось пять минут. Мы вздохнули с облегчением и отправились пропустить глоточек.

— Бывает же! — сказал Педро, все больше восхищаясь.

— Еще не то бывает! Что-то мне сдается, похождения мои не кончились. Не из таких я! Вот это фокус с деньгами, а есть и с кладом, и с наймом дома, и с фальшивым серебром, и другие… Этому, первому, как видишь, меня научил Гонсалес, большой плут, а прочим — один его знакомый… Лучше всего с кладом, только тут нужны хорошие помощники. Хотел было я разыграть здешнего священника. Пришел к нему простак простаком и говорю: «Отец, был я вчера на мессе, и показалось мне, что у вас тут в церкви клад. Наверное, иезуиты закопали». Их всегда хорошо помянуть, про них слава ходит, что они много чего позакопали. Священник заволновался, а я ему и рассказал, как я нашел десять, кладов, и предложил искать ночью, днем там полно богомольных старушек. Сперва он со мной ходил, потом утомился и оставил меня одного. «Ну, Абсалон, думаю, дело в шляпе!» У меня был приготовлен ящик, обитый кожей, со всякими фальшивыми драгоценностями. Выкопал я глубокую яму, поставил его туда, но так, чтобы видно было — кто-то здесь рыл. На другой день иду к священнику и говорю: «Отец, мы на верном пути, там что-то есть, земля разрыта». Он со мной пошел и сам светить стал, а я себе копаю, тружусь и взываю ко всем святым. Ну, зазвенела кирка о ящик, я и кричу: «Матерь божия!» Перекрестился, руки сложил, гляжу вверх, и священник за мной. Вытащили мы ящик, понесли к нему в дом. В ящике были две резные шкатулки, чаша и еще кое-что, все блестит, как золото. Яму мы закопали, и я говорю: «Отец, сдадим государству, как по закону». А он мне отвечает: «Что ты, сын мой, сам же говорил — это закопали иезуиты, причем же тут государство? У меня есть друзья, я это тайно продам, и мы поделимся». Вижу, все идет хорошо. Говорю своему помощнику: «Езжай в столицу и шли мне скорей телеграмму, чтоб я выезжал по торговому делу». Я думал прийти с телеграммой к священнику и сказать, что уезжаю, он пускай все продаст, а мне мою часть выдаст наперед. Конечно, он бы меня надул, но солей пятьсот дал бы. А помощник телеграфировал прямо ему: «Передайте Киньесу жду торговым делам». Видал такого идиота? Священник думал, что про нас с ним никто не знает, и перепугался. Я у него уже вытянул двести солей, но он на меня донес, а клад сдал. Потом мне сказали, что священник сначала вызвал ювелира, и кислота разъела мои драгоценности, как бумагу. Власти тоже их проверили, а я сказал, что не отвечаю за тех, кто зарыл подделки, но эксперты признали, что ящик пролежал в земле не больше десяти дней. Меня и посадили за мошенничество… Ну ничего, я выйду… У меня знакомства большие, да и про священника я немало знаю… Не выпустят— порасскажу про него, помяни мое слово… А для фокуса с серебром нужно, чтоб торговец был поглупее, но это бывает… Вот послушай-ка…

Время прогулки кончилось, и узников развели по камерам.

Один только ночной дождь стучал одинаково и в тюрьме и на воле. Монотонно, как всегда, он барабанил по крышам и лужам. А если шел днем, заключенных не выводили гулять, и они глядели на него сквозь решетку из своего двойного заточения. Казалось, клубок свинцовых нитей никак не размотается, и все шуршит, шуршит. Холодная сырость и злая скука пробирали до костей.

Как-то под вечер совсем измученный узник уставился Росендо в глаза, словно искал в них ответа. По-видимому, он был безумен и бормотал: «Да, да…» А потом: «Кровь течет…» Он вспоминал хижину в пуне, о чем-то спрашивал, объяснял, что пончо у него хорошее, длинное, только не свое, а мертвеца, как ни бейся, не вытащишь из коки. В коке этой — кровь, там и маленький мертвец и большой. По ночам большой мертвец его душит, а он ему говорит: «Кыш!» Его били по голове, и он видел звезды. У него паслись две овечки, а мертвец не ходит, он летает. И ослик у него был, ел из рук соль, и мертвец на него глядел… «Тайта, он хочет меня убить за черную овечку… Мертвец, мертвец…» Безумец припал к груди алькальда, и тот обнял его, словно спасая от мертвеца. Индеец заплакал, заплакал и Росендо.

Шестерых индейцев, в том числе — двух женщин, обвиняли в бунте и нападении на жандармов. Родом они были со склонов Суни. В тюрьме индейцы ели раз в день пшеничные зерна, которые варились в очаге, сложенном в углу двора, и держались вместе, не расставаясь, словно беда связала-их в единый сноп.

Четверо жандармов, набирая рекрутов, ехали по Суни и уводили с собой молодых парней. Индейцы подстерегли их у дороги, накинули на них лассо и стащили с лошадей, а парни убежали.

Сидели они уже два года. Дело их должно было разбираться в Пиуре, центре северной военной зоны. «Где ж эта Пиура?» — спрашивали они. Им отвечали, что она далеко за горами и за большой пустыней. Значит, далеко… Они не верили и при случае спрашивали снова. Им отвечали то же самое: «Да, далеко».

И все же им хотелось туда попасть. Они не думали, что так уж тяжко согрешили, а дома некому растить хлеб, семьи бедствуют, скот болеет. Им хотелось туда попасть и узнать свою судьбу, но никто не вспоминал о них.

В воскресенье один индеец говорил другому, обвиненному в членовредительстве:

— Когда ты будешь с судьей говорить, Филомене надо бы прийти и поплакать… Пускай побольше плачет, он и смилостивится…

Через несколько дней заключенного этого вызвали, и у ворот тюрьмы раздался пронзительный, долгий, раздирающий душу плач…

Старому алькальду стало немного стыдно, но он понимал, что такое рабство.

Однажды вечером по мощеному двору зацокали копыта. Потом еще громче они зацокали по улице и затихли вдали. На другой день во двор не выводили, якобы опасаясь дождя. Но Корреа Сабала пришел к Росендо и сказал:

— Вас не выводят из осторожности. Осталось мало охранников, сорок человек уехали, — говорят, на поимку Васкеса…

Новость переходила из камеры в камеру. Узники любили Дикаря и считали его мстителем за обиженных.

— Да здравствует Дикарь!

— Пусть придет Дикарь! — кричали они и трясли тяжелые двери. Трещало дерево, звенели ключи и цепи. Часовые стали стрелять, узники попрятались. Пули пробивали двери и с глухим стуком впивались в противоположную стену.

Дни проходили, один другого печальней, строгий режим не отменялся. О преследователях Дикаря никто ничего не знал. Супрефект, под предлогом волнений, сажал людей десятками. За освобождение он брал по пяти солей, а смутьянов не щадил. Хасинто Прието громко требовал, чтобы его пустили к Росендо. Крики отдавались эхом в старых стенах…

В конце концов Росендо научился слушать торжественный голос стены. Стена — безмолвный страж, холодный часовой, и в ее немой истине скрыта мука неподвижной схватки. Чтобы это понять, надо долго пробыть в смертельной тишине одиночества. Росендо осознал это, когда сломился его голос, когда стало некуда смотреть и не для чего распрямлять спину.

XII. Валенсио в Янаньяуи

Живот у Касьяны все рос, натягивая широкую шерстяную юбку, движения становились все медленней, грудь набухала. Сейчас они с Паулой и с детьми остались без хозяина. В теле ее билась новая жизнь, а в мире, вовне, жилось плохо, бедно, и казалось, что убогое их сиротство тоже вызревает во чреве бытия. Что будет с Дикарем? Что будет с Доротео? Сестры издавна знали душевную боль и не любили болтать по-пустому, пока беда не явилась въяве.

Как-то к Пауле пришел новый алькальд.

— Вот, Паула, — сказал он, — Доротео ушел, замены себе не оставил и не заплатил за те дни, что он нс работает. Ты знаешь, у нас в общине принято это возмещать. И еще, как на беду, обе вы пришлые, и ребятишки ваши работать не могут. Я на совете отстаивал, чтобы вам вашу долю выделяли, но рехидоры боятся. Правда, народ поуспокоился, когда уехал Аменабар, а все ж разное говорят.

Сестры молчали, не зная, что сказать, и не совсем понимая, к чему он клонит.

— Худое это дело… Я им на совете говорил, что Доротео не от безделья ушел, а с отчаянья. Но ведь он мог что-нибудь прислать… Вы ничего о нем не знаете? А во-обще-то идите за своей долей. Вы обе работали. За детей, конечно, должен бы отец работать, ну, на сей раз простим. Я там выделил вам картошки. Собрали мы мало, на другой год лучше будет. Холод стоял сильный, и не умеем мы еще эту землю обрабатывать.

Клементе долго говорил о земле, а закончил так:

— Вот что, Паула, Доротео нам может помочь. Я и жене Кондоруми это сказал, и жене Херонимо. Другие ушли совсем, из общины вышли, кто постарше — с семьей, а кто помоложе — только сам. Вот ты, Касьяна, скоро родишь. Одни у нас умирают или уходят, а это все равно что умереть, другие приходят. Тебе я про мужа не говорю, он в общине не был. Ну, приходите, берите свою долю…

Клементе, пригнувшись, вышел из низенькой двери и сказал на прощание:

— Не горюйте, я вас не оставлю. Только хорошо бы Доротео заплатил… Тебя, Касьяна, это не касается, с тобой особый разговор… Все мы тут по краю ходим, вся община, а уж тем паче те, у кого муж от жандармов убежал…

Сестры подумали, что Яку — человек справедливый и добрый, но положение у него тяжелое. Мужья оставили им денег; правда, тратить их они боялись. Уйти им? Артемио Чауки все воевал с Медрано, и, если он победит, их обвинят еще и в том, что они — пришлые.

Уже давно ни на одной из тропок, ведущих в гору, никто не появлялся, и казалось, что черный всадник исчез навсегда. Что же с Дикарем? Что с Доротео? Шел март, дожди поредели, воды в пампе стало меньше, и коровы жадно жевали зеленый, сочный тростник. По склонам паслись овцы, обросшие густой шерстью, а лошади шли повыше, на скалы. Овес становился светло-зеленым, гречиха — серой. Черное зеркало озера сверкало на солнце, а иногда обнажались вершины и взору являлась синяя глубина небес.

Люди чаще выходили из каменных хижин, спускались по склонам и даже бродили по топкой равнине. Конечно, жизнь тут была совсем другая, суровая, словно утесы, но радостно было сознавать себя не слабее ее. Горожанин гордится тем, что ему по плечу разные проблемы, крестьянин же тем, что он своею силой побеждает препятствия, которые ставит ему природа. Паула с Касьяной не боялись высоты. Они выросли в неприютной пуне, и здесь им было привычно. Прежде их пугали побои, сейчас — выход из общины. Паула надеялась, что Доротео снова вернется, а Касьяна, увидев в ту ночь Дикаря во главе банды, поняла, что он рожден командовать и к земле не вернется. И обе они печально глядели на далекие горы и беспокоились о своих мужьях.

Однажды под вечер по горам и склонам прокатились звуки выстрелов. Шли они издалека. Вся община вышла из домов и стала глядеть вверх. Ветер все чаще доносил пальбу и грохот, битва приближалась. Жена Херонимо плакала, жена Кондоруми полезла куда-то по склону, Паула с Касьяной скорбно молчали, как привыкли молчать с детства. Впервые общинников растревожила дальняя битва, которую, наверное, вел Дикарь. Прежде он вносил в их жизнь романтическую ноту: о нападении на Умай они узнали, когда все уже кончилось, а смерть Мардокео и Однорукого забылась в бедах тех дней. Но сейчас трое общинников были вместе с бандой, и пулемет, скосивший доброго Мардокео, снова прочесывал горы. Потом, словно умчавшаяся буря, грохот утих, вскоре разразился опять и наконец угас в молчании ночи. Нелегкой была эта ночь для женщин, они не спали, прильнув ухом к плотной стене тьмы, но слышали один лишь вой ветра. Рассвет, как всегда, был сумрачный, а когда туман рассеялся, на тропках никого не было видно. К полудню вновь загремели выстрелы, но глуше и реже. Сомнений не оставалось: жандармы преследовали разбитую банду. А ночью, в самый темный час, снова дробно и яростно застрочил пулемет. Младенец во чреве Касьяны задвигался, словно предвкушая борьбу.

Два дня ничего не было слышно, а на третий по склону Вершины спустился путник — не по тропам, прямо по склону, через пампу, никуда не сворачивая и лишь обходя скалы. Касьяна сказала сестре:

— Это Валенсио, больше некому… Он всегда идет, не разбирая дороги.

Она кликнула жен Херонимо и Кондоруми, и все три семьи с детьми принялись ждать. К ним подходили и другие общинники, узнать, в чем дело, а прочие выглядывали на шум из дверей. Человек дошел до залитой пампы и без колебаний ступил в воду. Она была ему то до щиколоток, то до пояса. Ненадолго остановившись у зарослей тростника, он вырвал сразу целый пучок, подбросил в воздух и пошел дальше, похлопав на ходу пасшуюся тут корову. Он был так спокоен и благодушен в эту тревожную минуту, что жена Херонимо закричала:

— Да скорей ты!.. Ско-орей!..

Валенсио поднял голову, увидел народ и пошел быстрее. По воде расходились круги. Склон он одолел в несколько прыжков, и сестры кинулись к нему.

Он явно удивился их волнению, не сказал ничего и оглядел стоявших у дверей общинников, не понимая, с чего они так всполошились. Сестры обняли его с обеих сторон. На одном плече у него висело ружье, на другом — котомка.

— Живы? — крикнула жена Кондоруми, имея в виду общинников.

— Да не все, — отвечал Валенсио, прямо глядя на нее большими серыми глазами из-под полей рваной шляпы.

— Кто убит? — закричали разом родичи ушедших.

— Да много кто…

Касьяна знала его лучше и спросила как надо:

— Дикарь?

— Жив.

— Доротео?

— Живой.

— Херонимо?

— Живой, в ногу ранен.

— Элой Кондоруми?

— И он живой…

Народ поуспокоился,

— Так кто же погиб?

— И наши и надсмотрщики есть…

Те, кто слушал разговор с самого начала, рассмеялись.

— Какая у него рана? — спросила жена Херонимо.

— Ничего, хромой останется…

Сестры провели брата сквозь толпу к хижине, а за ними шли жены Херонимо и Кондоруми. Валенсио поставил ружье в угол, пошарил в котомке и вынул голубой узелок.

— Кто тут жена Кондоруми? — Она протянула руку, и он вручил ей посылку, прибавив: — Вот, на расходы.

— Какие расходы?

— Да такие.

С теми же словами он вручил красный узелок жене Херонимо, а котомку — своим сестрам.

— А что там у вас было?

— Дрались мы с надсмотрщиками и жандармами…

Ему дали большую миску картошки и немного коки, и он принялся неторопливо есть, взглядывая на приникших к дверям любопытных. Управившись с угощением, он лег прямо на пол, к большому удивлению всех, и вскоре заснул. По-видимому, спал он впрок, ибо ночь еще не наступила. Наконец общинники разошлись, и сестры заглянули в котомку. Там были тонкие платки и другие шелковые вещи, а главное — деньги, много золотых фунтов и серебряных солей. Они все спрятали в угол, под перевернутым корытом, а поздно вечером позвали Клементе Яку и поговорили с ним. Меж тем Валенсио и не думал просыпаться. Клементе сказал, что Доротео должен общине тридцать солей. Паула вынула пригоршню серебра, и алькальд, лучше ее разбиравшийся в счете, взял тридцать монет и еще пятьдесят «на защиту дорогого нашего Росендо», как выразились сестры.

У Валенсио пончо было в крови, и пахло от него очень скверно. Он громко храпел и бормотал во сне: «Ой, ой, синий надсмотрщик…» Его темное, почти черное лицо не казалось ни жестоким, ни тупым. Проснулся он к вечеру на другой день, и Касьяна спросила его:

— Ты уйдешь?

— Останусь.

— Что тебе Дикарь сказал?

— Чтоб я с вами был и работал.

Сестры подробно и долго расспрашивали его и узнали, что жандармы напали внезапно и обратили разбойников в бегство. Кстати сказать, были они тогда не в пещерах. Но позже объединились снова и по приказу Дикаря разбились на два отряда. Один отряд расположился, будто для нападения на жандармов, те собрались дать им отпор, а второй отряд напал на них с тылу. Силач Кондоруми утащил у них пулемет и бросил его в озеро. Потом разбойники двинулись к югу, оставив пятерых убитых и увозя с собой четверых раненых, а его, Валенсио, послали в общину. Сколько убито жандармов, он не знал. Вот и все. Мы от себя прибавим то, чего Валенсио не ведал: его отправили потому, что он снова выказал безрассудное презрение к опасности, вредное и для него, и для всех прочих.

Валенсио завернул ружье в одеяло и спрятал в соломе, на крыше. Потом пошел к озеру, выстирал пончо и развесил на скале. Когда он возвращался, народ говорил, глядя на его мощную грудь и темную кожу: «Каков, однако!» Так, обнаженным стволом, и начал он жизнь в Янаньяуи. Понимал он мало, зато глазом и ухом схватывал многое.

Кончились дожди, приехал отец Местас почтить святого Исидора. Община поставила у часовни каменные столбы, на них положили бревно, повесили колокол, и он зазвонил вовсю: «бом! бом! бом!». Холмы ответили ему, словно и там были колокола. Народ пил чичу, пил и Ва-. ленсио. Потом Паула сказала ему: «Идем к мессе». И он пошел и встал на колени, как все, а священник поднял какую-то большую чашу и еще сердился, что святого не подкрасили, да часовня тесновата. Народ обещал это исправить, — пока все деньги шли на Росендо, с ним беда. Тогда священник сказал: «Бог вам в помощь». Валенсио не знал, кто такой бог, и подумал, что это — начальник посильней Дикаря. Потом явились надсмотрщики в синей форме, и он хотел взять ружье, но Паула его остановила: «Не надо». Валенсио сидел у порога, пока они везде рыскали, искали разбойников да так и не нашли, а проходя мимо него, один надсмотрщик буркнул: «Поймаешь этих кретинов!» Валенсио не знал, и кто такие кретины, но решил, что это слово хорошее, иначе бы тот сказал «ослов». Он очень тосковал по женщине, особенно остро почувствовал это, когда увидел парочку на жнивье. Последнее время он подружился с Иносенсио, и ему захотелось обрюхатить сестру пастуха, как Дикарь обрюхатил Касьяну. Валенсио думал, что если Тадея отойдет подальше от деревни, он с ней сладит. Касьяне скоро рожать, потому Дикарь его и послал и поручил дело, о котором он не сказал даже пастуху, хотя они вместе пасли коров. Коров он любил больше, чем овец, пампа уже высохла, и он, вскочив на коня, без седла, размахивая лассо, сгонял стадо, и общинники говорили: «Да, ездит он ловко!» Еще он любил гулять у озера, ходил туда по ночам, ловил уток прямо руками, сворачивал им шею или перекусывал и пил теплую кровь. Сестры говорили ему: «Не ходи, это место заколдованное», — но уток жарили. И еще они говорили, что нельзя ходить в разрушенные дома, там какой-то Чачо, но он все же пошел и никакого Чачо не видел, — должно быть, тот спал по ночам, бездельник. А больше всего Валенсио любил подниматься на Руми и глядеть оттуда, изучать все тропы, чтобы, как только родит Касьяна… В общем, Дикарь поручил ему одно дело. Гречиху уже собрали, подходило время ячменю, молотьба прошла на славу, но все жалели, что не хватает чичи, а Валенсио скакал на коне, пил чичу, и все ему нравилось, почему только люди недовольны?

Как-то под вечер, уже смеркалось, Тадея шла с желтой выдолбленной тыквой по воду, вдали от домов, и Валенсио повалил ее в овражек. Она сперва сопротивлялась, но потом поддалась, и он узнал, какая она горячая и нежная. Она сказала, что теперь они муж и жена, а Иносенсио, узнав о случившемся, посмеялся и похвалил их, и они стали ждать праздника, чтобы священник их повенчал. Община собиралась построить им дом, — для новых семейств уже соорудили пять домов, Валенсио сам помогал, а пока что они каждую ночь ходили в овражек, и все было хорошо. Собрали общий совет, опять хотели выгнать Порфирио и других пришлых. Валенсио спросил: «А меня?» Все рассмеялись, и никого не выгнали. Порфирио сказал, что надо прорыть глубокую канаву от озера к пампе, чтобы воде было куда стекать, тогда там можно будет сеять, но Чауки запротестовал: это, мол, Порфирио навредить хочет, озеро рассердится, и та женщина из него выйдет. Валенсио подумал, что никакой женщины не встречал, даже у самого глубокого места, возле камней со стороны Мунчи; гнезда там есть, а женщины нет, она, наверное, на середине, но вообще-то они трусы, женщину боятся, он бы ее просто повалил, как Тадею.

Жилось ему в общине хорошо. Некоторые все еще жалели Росендо, которого никак не выпускали из тюрьмы. Однажды Амбросио Лума сказал, что надо плести циновки и жечь известь на продажу, и все отправились резать тростник и жечь синеватую известь. Валенсио научился всему этому, но попросил за работу не деньги, а хлеб, и ему принесли мешок хлеба. Он угощал Тадею, хлеб был очень вкусный.

Как-то вечером распогодилось, вышел месяц, заиграли звезды, дети побежали в пампу и весело запели: «Луна, луна!» Валенсио вспомнил свое горькое детство, а тут детей не пороли, и всем было хорошо. Потом стригли овец, но никто не отбирал шерсть, вся общине осталась, и Тадея сказала, что соткет ему пончо. Он попросил малиновое в зеленую полоску, она такое и сделала, очень красиво вышло.

Сестра должна вот-вот родить, и ему так славно с Та-деей, и пончо у него новое, и циновок он еще наделает, чтобы купить Тадее платье, и горы тут высокие, и небо ясное, и озеро блестит, как Тадеины глаза…

XIII. Что бывает на руднике

Калисто Паукар идет по пуне Гальяйяна к Навильке. Завтра он увидит рудники, где добывают золото, медь и серебро; последний рудокоп получает там по солю в день. Во всяком случае, так ему сказали. В широкую дорогу вливаются сотни тропинок, вьющихся меж отрогов Анд, и сейчас по одной из них надсмотрщики и жандармы гонят каких-то людей. Стражи едут верхом, ружья сверкают, плащи и пончо особенно ярки на сером фоне пожухлой травы; узники же бредут, спотыкаясь, попарно скованные цепью. Калисто испугался было, но решил, что ни в чем не виновен, никому ничего не должен, и пошел дальше. Свернув на большую дорогу, всадники поравнялись с ним.

— Стой! — крикнул один из надсмотрщиков. — Имя? Фамилия?

— Калисто Паукар.

Другой вынул длинный список и принялся читать про себя, а узники тем временем с жалостью глядели на Калисто.

— Беглый, не иначе, — сказал первый надсмотрщик. — Вон как перепугался!

— Я и не знаю, что такое беглый, сеньор…

— Не знаешь?

Второй дочитал бумаги и сообщил:

— Есть Калисто Парра.

— Видишь? Фамилию поменял!

— Вроде бы я его помню, — сказал третий.

— Взять! — скомандовал главный.

Один из узников возмутился:

— Черт знает что! Я этого парня ни в одном поместье не встречал, а его берут, потому что имя совпало. Да по одежде видно, он с гор. Люди мы или кто? Возьмете его — я лягу, и никто меня с места не сдвинет, хоть стреляйте. И все мы ляжем, а, ребята?

Стражам не хотелось задерживаться в этом холодном краю, и они двинулись дальше. Кроме того, им надо было довести до места побольше работников. Калисто подошел к человеку, который и в цепях решился отстоять его свободу.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Зовут? А на что тебе? Я — беглый, убежал с сахарной плантации. Все мы рабства не вынесли. Мы там кругом в долгу, все берем в долг, а расплатиться не можем, и лихорадка нас извела, и работа хуже некуда, и бьют смертным боем. Не ходи туда, парень. А ты куда собрался?

— В Навильку, на рудники…

— Я там не бывал. Ну, дай тебе бог… А про имя мое не думай, больше меня не встретишь. На хозяев управы нет, надсмотрщики нас ловят, власти с ними заодно. И все за долги, черт бы их подрал… Так и подохнем на плантации, покоя не узнаем… Иди, парень, ступай поскорее от этих псов.

Калисто проводил взглядом несчастных, оборванных узников, но думал о них недолго, ибо перед ним возникли вдалеке огромные трубы Навильки. Дорога здесь раздваивалась, и он пошел к рудникам, а узники — в другую сторону. Вдруг над его головой появилась вагонетка, скользившая откуда-то с вершин.

Дорога резко свернула, и Калисто оказался в том самом месте, где какие-то черные люди сгружали уголь с вагонеток. Пониже стояли жестяные домики, крытые соломой или черепицей, а кругом, на холмах, разевали черную пасть старые и новые шахты. Плавильные печи были дальше, за оврагом и за мостом, и Калисто направился туда. Его пугало и радовало, что здесь столько народу, столько нового: рельсы, вагонетки, груженые платформы, вагоны с окошками, набитые людьми. Шум стоял страшный, стучали колеса, а вообще-то Калисто не очень понимал, что это так гремит. Мост ему очень понравился. В самую Навильку он вошел уже под вечер, увидел у лавки человека с кожаным мешком, спросил его, где тут нанимаются, и тот показал дверь по другую сторону улицы. По тротуарам и по мостовой шли рабочие со странными железками в руке, у некоторых была на голове лампа. Калисто перешел дорогу, открыл дверь и сообщил какому-то человеку с книгой, что хочет здесь работать.

— В самое время пришел! — сказал человек, и усы у него почему-то задрожали. — Мученье у нас с людьми… Явишься в понедельник, запишем в любую бригаду. А пока располагайся в бараках, в третьей секции…

Он подошел к двери и показал:

— Завернешь за угол, пройдешь квартал и еще свернешь направо.

Калисто все это запомнил, но не знал, добрался ли он до третьей секции, ибо не умел читать. Кто-то крикнул изнутри:

— Заходи в каюту!

— А это третья секция? — спросил Калисто.

— Третья, третья…

И Калисто очутился в длинной, узкой комнате. От пола до потолка шли нары. На одних спали люди, другие были кое-как застланы, третьи так и стояли пустыми. Он не знал, что ему делать, пока откуда-то из-под потолка не послышался смех, и какой-то человек слез к нему по железным ступенькам.

— Не спится, — сказал он. — Ты кем, откатчиком?..

— Наверное…

— Ну, залезай на полку, где нет белья. Не сюда, тут спал бедняга Кавас, он вчера умер, кровью и гноем исхаркался. А, печи проклятые! Тут хлоркой побрызгали, но все ж не ложись, опасно. Вон там — ничего, можно, разве что Руфас покойный явится. Наш Рикардо-зверюга говорит, это бывает…

Калисто подумал, что не стоило бы с первого раза поминать столько покойников, но голос у его собеседника был приветливый и незлобивый. Он забрался не слишком высоко (собеседник слез чуть ли не из-под крыши), вынул из котомки два пончо, одеяло и постелил себе постель. Сам он тоже был в пончо и надеялся, что не замерзнет, да и посреди барака стояла угольная печка. Новый его знакомый, отрекомендовавшийся Альберто, был одет не по-деревенски и оказался весьма словоохотливым.

— Неделя как поставили, — сказал он про печку. — Обольщают нас. Раньше уголь шел в печи да на гринго, а сейчас вот на нас не пожалели, только ничего из этого не выйдет.

— Что не выйдет?

— Все равно забастуем. Завтра и начнем.

— А что такое «забастуем»?

— Не будем работать, пока наших требований не выполнят.

Калисто управился с постелью и собирался спросить, что такое требования, когда сверху закричали:

— Спать не даете, попугаи!

Альберто спать не хотел, и они вышли на воздух. Уже стемнело, но улицы освещал ровный свет. Калисто узнал, что это за свет, и еще многое другое. За домами высилась бело-красная плавильня, из трубы ее валил дым. Приятели прошли мимо окон, за которыми кто-то гнусаво пел, и Альберто объяснил, что это граммофон. Калисто вздумалось было зайти, но Альберто сказал:

— Тут девки. Хочешь сразу сифон подцепить?

Опять новое слово! Альберто смеялся и долго объяснял, что к чему.

— И я такой был, а сейчас вот все мерзости знаю, и газу до черта наглотался, образованный стал.

Подальше плясали и пели под гитару.

Ах, зачем глаза твои большие

не сулят ни ласки, ни добра?

У меня ведь прийски золотые

и в придачу жила серебра.

— Заучи, дома споешь. Вот какие у нас шахтерские песни.

Золотые слитки не нужны мне

и от серебра какой мне прок,

если сердца твоего, любимая,

я никак завоевать не мог.

Время было позднее, и бывалый Альберто предложил пойти к «Принцу». Приятели вошли в большую залу, уставленную темными деревянными столами, за которыми пили, ели и разговаривали люди. Калисто застеснялся своих грубых сандалий и деревенских штанов, но Альберто его подбодрил:

— Иди, не бойся, никто ничего не скажет! — взял за руку и повел в самый угол. Народ ему не удивлялся, и Калисто осмелел. Альберто заказал выпивку и вынул пачку сигарет.

Стены здесь были грязные, столы — изрезанные ножом и заляпанные жиром. Люди непрестанно входили и выходили, пили, беседовали. Дым тут стоял такой, что с непривычки не продохнешь.

Вдруг появился человек, на вид очень старый, и все закричали:

— Дон Шеке! Дон Шеке!

За ним вошли два каких-то сеньора. Они сели недалеко от Калисто и заказали выпивку.

— Это дон Шеке, — объяснил Альберто, — а с ним газетчики. Они тут со вчерашнего дня из-за нашей забастовки. У нас всего два старика, он и еще один. Дон Шеке — нищий, он попрошайничает…

— Хорошая виска, — сказал, причмокнув, старик. — Да, сеньоры, я самый и есть Эшекиэль Ургойтиа, а в этом краю меня прозвали дон Шеке… Назовут, и пристанет, как американская жвачка! Вы люди новые и мало чего знаете, да и кто теперь знает, — нас, стариков, только двое осталось! Я вот еще хожу, а Баррено, здоровый был человек, совсем от ревматизма никуда. Если кого рудник живого выблюет — чаще-то он заглатывает, — так вот, если кого выблюет, прежде всю грудь кашлем отобьет: кха-кха… Поганый кашель. Наглотался дряни, никак не отхаркаешь»

Глаза у старика были мутные, борода ржаво-свинцовая, желтую старую кожу будто изъела кислота, а редкие, нечесаные волосы падали длинными прядями на грязную шею. Засаленное черное пончо висело на тощем теле, и весь он был забитый и затравленный. Калисто припомнил ясный взор и мирный вид стариков из общины и стал понимать, как разнятся здешняя и тамошняя жизнь. Однако долго размышлять ему не пришлось: старик выпил рюмочку и, подстрекаемый репортерами, повел свой рассказ:

— Хорошая виска… да… Подорожала только, раньше мы ее как воду пили. Много чего переменилось. Ладно уж, друзья, расскажу я вам про все. Вот отсюда, к примеру, труб видно не было, одна земля да голодная пасть, это рудник, значит. И Майнина никакого не было. Знаю, знаю, что Майнинг, да так оно легче… а то не выговоришь. Ни печей этих собачьих, ни плавилен. Золото искали, а не какую-нибудь медь! И кабака этого не было, и окон стеклянных, а уж бильярда — и говорить нечего! Ну, что в нем? Тук да тук! Никакого удовольствия. Вот кости или там карты — дело другое. А главное у нас, знаете, что было? Люди были, мужчины. Вот с места мне не сойти — какие люди! Про отца моего и вспоминать нечего! Умер он не здесь, на порохе подорвался. Я был маленький, а помню. Как раз в те времена хозяин мой Линче — знаю, знаю, что Линч, — вздумал новую шахту рыть. Делать ему нечего было. Денег у него, золота — куры не клевали. Все с Велесом мерялся. Сказал ему кто-то, что на осенний праздник божьей матери Велес разукрасил быкам копыта и рога чистым серебром. Ну, Линче мой, не будь дурак, разукрасил своих быков золотом. Рудник-то — дело выгодное, знай добывай. Отец, значит, мой уже помер, а я подрос, и к работе меня потянуло. Говорю я это хозяину, а он — ладно, работай. Хочешь, не хочешь, а на рудник пойдешь, такая уж тут судьба. Вот тогда и принялись мы за эти скалы. И киркой, и ломом, и порохом — ничего их не берет. А тут хозяин мой Линче взял да и помер, и семье своей оставил всего две горсточки серебра. А какой был богач!.. Совсем разорился! Да, полоумный был человек. Хотя, кто его знает… Может, поглупей его, которые искать боятся. Тихие дураки хуже. Вот был у нас один, что ни искал — все находил, его Мелитоном звали. Сам работал, никого не брал, а золото да серебро так к нему и плыли. И как он их сквозь землю видел? Надо вам сказать, одни в горах копают, другие из воды намывают, но все по-божески, понемногу. А Мелитон очень много находил, и никто не знал, как ему это удавалось. Вот и стали болтать, что он черту продался, — кто ж, кроме нечистого, столько золота отвалит? Услышал про это Мелитон и говорит: «Черту? Еще чего! А чтоб вы знали, что тут все по чести, устрою-ка я праздник в день Кармильской божьей матери, если бог не приберет». Так и сделал, и праздник был на славу. Серебро он двумя руками сыпал, жаль — третьей не было. Вот народ и поутих, про черта не поминал больше, а Мелитон умер и уменье свое в могилу унес. Искали и другие, тоже находили, да не столько. Очень он прославился, и, если кто запросит лишнюю цену, у нас говорят: «Что я тебе, Мелитон?» А вообще-то я вам рассказывал про хозяина и про то, как я сюда попал. Умер он, бедняга, и рудник его «Красавица» так и остался. А мы сюда ушли. Тут были гринго Гофри или Годфрид, что ли, никогда не знаю, как правильно сказать. Ладно, бог с ними… Только работать нам не давали, в пуне бродили страшные разбойники, а с ними — сам Дикарь Васкес…

Калисто тихонько сказал приятелю, что он не раз видел Дикаря, и очень гордился знакомством с такой знаменитостью.

— Они нападали на погонщиков и на всех путников, никто не мог пройти через пуну. И пустил кто-то слух (я так думаю, это все враки), что они хотят напасть и на здешний поселок, все забрать — хозяйские деньги, агуардьенте, виску и девиц. Тогда наши Гофри набрали двадцать молодцов и поставили над ними такого Мору, они его Мога звали. Я как раз считал ружья и патроны, а тут пришел один гринго и говорит: «Езжайте в пещеры, что у Гальяйяна, и доставьте мне этих разбойников живых или мертвых». По-своему, ясное дело, говорит, как они все, смех да и только. Дали нам каждому лошадь и по бутылке спиртного. Мы двинулись в путь, а ночь была черная, как вот мое пончо. Едем мы, едем, молчим, чтобы нас не услышали, да и от страха кто ж будет говорить перед таким-то делом! Ну, когда развидняться стало, подъехали мы к пещерам. Бутылки ото рта не отнимали… Тут Мора, — крепкий был человек, он впереди ехал, — слез тихонько с коня и нам рукой махнул, чтоб мы тоже слезали. Мы слезли, подошли к нему, все так тихо, только ветерок посвистывает, да птичка на лету прокричала, и еще — конь заржал, а другой ему ответил. Кое-кто из нас перекрестился, но это зря, выстрелов не было. Солнце то ли вставало, то ли нет. А кстати, не выпить ли нам? Ах, хорошая виска!

Дона Шеке и газетчиков окружили шахтеры, молодые и постарше, все внимательно слушали, потягивая виски. А за другими столиками играли в кости и в покер.

— Да, значит, тихо было, солнце вроде бы встает, а не видно ничего. Пещеры, как пасти, разинуты, а в них никого нету. Кое-кто стал говорить, что надо бы нам возвращаться, а этот Мора построил нас в ряд и скомандовал: «Вперед!» У всех у нас было по карабину, взвели мы курки и идем. Я все думал: «Ну, Шеке, настал твой час…» И другие так думали, но за Морой шли, хоть и поотстали. Да, крепкий был человек! Остановился он, прицелился вроде, стрелять не стал и нам показывает: вперед, мол, да потише. Подкрались мы к самой большой пещере, а там все бандиты спят, вокруг бутылки валяются. Ружья ихние стоят у стенки. Мы ружья взяли, и тогда наш Мора и выстрелил. Они повскакали, бедняги, прямо как козы какие. Я их беднягами зову, по-божески, а вообще-то они вроде зверей. Ну и перепугались же! Наши их дулами в ребра тычут, а они — ни бе ни ме, совсем струсили. Связали мы им руки, пересчитали всех, вышло их четырнадцать штук. Они опомнились, да и говорят, что Дикарь и еще четверо за день до того ушли. Повезло! И еще сказали, что агуардьенте забрали у погонщиков и налакались себе на беду, а нам на радость. Так оно всегда и бывает… Не напейся они, сколько бы нас полегло! А бедняги они были! Озверели совсем, все в седле и в седле, обросли по самые плечи, ушей не видно. Сели мы на коней, пригнали их попарно сюда, а тут никто прямо глазам своим не верит, — думали, нас перебьют, мертвых привезут, лицом книзу, а мы ведем четырнадцать душ! Эти Гофри посадили их на склад, там места много, у нас тогда не было ни полиции, ни управления какого, ни тюрьмы. Один из хозяев говорит: «Их бы расстрелять», — а другой, Эстанислас его звали: «Нет, мы их повесим». И повесили на балконе за длинные волосы. Они молят-просят: «Убейте нас!» На голове кожа нежная, весу не выдержала и стала отставать. Дырки от глаз растянулись прямо как пасти. Одни скоро умерли, а прочих пристрелили. Зато иным не повадно! Больше нас не трогали, и стали мы работать.

— Ну, выпьем еще, — сказал газетчик.

— А, сами виску захотели! — засмеялся старик. — Что ж, выпьем… Да, виска хорошая!..

Калисто с приятелем тоже выпили.

— А Дикарь убежал, — снова начал дон Шеке. — Он потом в большую силу вошел, но уж к нам не совался.

— Его как раз изловили, — заметил газетчик. — Накануне нашего отъезда пришла телеграмма о его поимке.

Калисто подумал о своей общине. Наверное, Дикарь погиб, защищая ее, и стало там еще хуже. Он совсем расстроился и снова спросил выпить.

— Работа была нелегкая. Идешь, бывало, с киркой на плече, согнешься весь, и холодно, и вода на тебя сверху капает. Да, тяжелые были времена, трудно нам было… Однажды, скажу я вам, случилось со мной страшное дело. Страшней и не бывало, а здешняя жизнь и без того невеселая. Упала у нас кирка в щель; хотели мы ее достать, привязались с помощником моим веревкой и полезли вниз. Помощника этого, как сейчас помню, звали Элиодоро, он был из новеньких. Стучим мы, рубаем, скала не поддается — твердая. Значит, надо динамиту, он уже был тогда, мы его и подложили, а сами двинулись к выходу. Лезу я, лампу несу в зубах, не успел привязать к голове, руками, понятно, за веревку хватаюсь. А Элиодоро, он ведь новенький, увидел, что шнур горит, и тоже в веревку вцепился. По одному мы бы успели, да он вот поспешил, веревка лопнула, и, скажу я вам, свалились мы с ним на дно. Элиодоро запричитал: «Господи Иисусе!» Смотрим мы в дырку, а шнур уже догорает — бабахнет сейчас, и нас вместе со скалой разнесет. Позвал я было на помощь, но понял, что, пока будут веревку спускать, мы разлетимся на кусочки. Ну, сами понимаете, какой был страх… Лампа моя упала, я подумал, что от взрыва она потухнет и будет совсем темно, и еще сильней испугался. А чего бы, кажется? Сейчас и не поймешь. Что на свету умирать, что в темноте… Элиодоро стоит на коленях и орет: «Господи спаси!» Недолго все это было, а нам казалось — вечность. Из дырки шел дым, и тут взглянул я на свою босую ногу, и меня как озарило: сунул я пятку в эту дырку да придавил шнур. Дыма нету. Неужто погасло? Время идет, идет, ничего не взрывается… Бывает, оно не сразу взорвется, а подождешь побольше — и бабахнет, да и тебя убьет, если сунешься. Я думаю про это, Элиодоро — не знаю, про что, только взрыва нет как нет. Убрал я ногу, дымок небольшой метнулся, и все. Я посветил, посмотрел — ничего. Да… Взглянули мы один на другого, лица на нас обоих нет, и оба мокрые насквозь. Дела, иначе не скажешь… На другой день заложили мы новый динамит, шнур подлиннее сделали — и бежать. Ох, и рвануло! Вся гора тряслась. А мы — хоть бы что, как будто врага победили. Вот когда в первый раз ждали — это уж я вам скажу! То ли минуту, то ли час, а может — и век… Я за это время умереть и воскреснуть успел. Вот и выходит, что вечность-то не во времени, а в нашем сердце…

Старик глотнул виски и не похвалил на сей раз. За ним выпили и репортеры. Калисто совсем развезло, и он чуть не плакал, думая о своей общине.

— Ну, все это прекрасно, дон Шеке, — сказал один из газетчиков, — но нас больше интересует то, что происходит сейчас. Расскажите-ка нам о забастовках…

— Ох, друзья, навидался я этих забастовок! Пришлось мне как-то съездить далеко, в Серро-де-Паско, и видел я там удивительную забастовку. На одном руднике просто кишели гринго — может, и сейчас их полно, а хозяйкой была миллионерша по фамилии Салиросас. Сама она жила в Лиме и вечно ходила по церквам. И вот, поверите ли, решила она поставить в руднике статую пресвятой девы. Привезли ее в поезде, переправили. Ничего не скажешь, красивая была статуя. А ребята, известно, женщин в рудник не пускают, примета есть, вот они и пресвятую деву не пустили. Хозяйка объясняет, что это все же не женщина, а они говорят — нет, женщина, и объявили забастовку. Спасибо, инженеры поставили алтарь у самого входа. Ничего забастовочка? Тамошние ребята куда суеверней наших, северных, хоть и мы тут хороши. Они верят в Муки, такого калеку-карлика, который убивает собак и спящих рудокопов. На самом-то деле это газ по низу стелется, и если ты ляжешь — задохнешься, а собака и без того низенькая. Я стал над ними смеяться, так они меня чуть не побили. Ну, сказал я, из-за какого-то карлика и драться не стоит, и вернулся к себе на север. Да, вам про забастовки рассказать… Я их видел штук двадцать, и редко когда рабочих не разбивали вчистую. Тут у нас прежде хозяева были здешние, а потом пришли эти Гофри, они вроде бы тоже из здешних, а люди говорили, они славяне, это уж я не знаю что. Потом еще был один наш, большой гад, потом компания какая-то, итальянцы и наши, и вот теперь — янки. Они тут понатыкали машин, и система у них своя, работа пошла лучше, а нам, рудокопам, еще хуже стало. Раньше рудокоп другой был, куда свободней. А теперь он в стаде, будто скот, и выгоды ему нет, все подорожало. Забастовка, да… Что ж, дело неплохое. Только гринго-то все равно сидят в своих домах, — вон в каких красивых, свету сколько! — и никогда им не узнать, как бедняку худо. Я и сам бастовал, даже главным был. Мы долго держались, дней двадцать — тридцать… У них-то деньги, а мы голодаем. Так и кончилась забастовка, да еще спасибо — войска не пришли, не постреляли людей…

Последние его слова заглушил громкий шопот: «Алемпарте!», «Вон идет!», «Он заступает в двенадцать». И в залу вошли какие-то люди в кожаных куртках.

— Первый — Алемпарте, — сказал Альберто, — генеральный секретарь здешнего профсоюза.

Алемпарте — молодой, но уже грузный — снял шляпу, обнажив стриженую голову, и сел со своими спутниками к столику. Народ заволновался. Одни подходили к нему, другие кричали: «Привет, Алемпарте!» Беседы и игры прекратились.

— Как дела? — спросил кто-то.

Алемпарте отложил бутерброд с мясом и сказал:

— Мы дали им сроку до десяти. Но Стэнли отвечать нам не стал, а вызвал подкрепление. Сейчас прибыли еще пятьдесят жандармов. Я спрашивал, ответа нет. Уже первый час, больше ждать нечего. Значит, завтра в шестичасовую смену никто на работу не выходит.

— Да здравствует забастовка!

— Ура-аа!

— Да здравствует Алемпарте!

— Ура-а-а!

И все заговорили о требованиях и о забастовке.

— А чего они требуют? — спросил Калисто.

— Много чего, — сказал Альберто. — И защитные маски для тех, кто работает у печи, а то они легкими болеют, и непромокаемые сапоги для тех, кто работает в воде, и повышения зарплаты хотя бы на полтора соля, ведь один соль — ерунда, мы тут кругом в долгу и все больше в долг залезаем. И еще мы требуем бараков посвободней, сам видел, спим чуть не друг на друге. И чтобы леса укрепили, несчастных случаев много. А самое главное, черт бы их побрал, дела наши разбираются далеко, в столице департамента. Чего там только не творится!.. И не думай, это все наши, не гринго. Наши адвокаты всегда за хозяев против бедных. А гринго и рады, чем им плохо? Компания всегда дело выиграет, нам слезы, а ей смех. Пока дотащишься, сколько истратишь, а толку все равно нет. Вот мы и требуем, чтобы дела разбирались здесь, в городе…

Калисто, раззадоренный спиртным и общей атмосферой, заверил друга, что хоть он и новичок, а забастовку поддержит, ибо знает по опыту, что такое суд, и, если они связались с судами, добра ждать нечего. Альберто радостно пожал ему руку. Они заплатили немалую сумму и пошли спать. Народ в зале волновался по-прежнему. Спокойней всех был Алемпарте, мирно беседовавший с газетчиками. Калисто сказал об этом другу, и тот ответил:

— Он человек выдержанный. Хотел бы я таким стать… Ему тридцать пять лет, на руднике он с восемнадцати, начинал простым рудокопом, читать почти что не умел. Учился он по ночам и вот выучился. Теперь десятник, с инженерами на равных разговаривает. И не это важно, выдвигаются многие, а главное — он не забыл, как сам был рудокопом, и не обижает никого, наоборот, всех защищает. Мы его любим, секретарем выбрали…

Дул холодный ветер, и Альберто закашлялся

— Ах ты, печи проклятые! Не дадут этих масок — помру, как бедняга Кавас…

Они добрались до барака, не без труда вскарабкались на нары и уснули.

Наутро, против обыкновения, все обитатели Навильки оказались на поверхности. Люди из забоев и шахт, из плавилен, с подвесной дороги, ходили по улицам — сутулые, иссушенные жаром, испачканные углем, бледные от вечной мглы. Многие из них давно не видели утра и дивились солнцу и чистому воздуху. Все бы хорошо, но жандармы закрыли столовые, спортивный клуб, комитет профсоюза и даже злачные места. И на мосту стоял патруль, на ту сторону не пускали. Рудокопы бродили по улицам, громыхая башмаками, жандармы преграждали им путь и покрикивали: «Расходись! Никаких сборищ. Идите-ка по домам и по баракам». Они хотели разъединить бастующих. Собраться было негде, а компания к тому же призвала штрейкбрехеров. По городу под защитой полиции шныряли какие-то люди и, укрывшись за углом, чтобы камнем не бросили, кричали: «Выходи на работу! Два соля в день, а то и больше, и все долги спишут!» Камни все же швыряли, от них звенели крыши, и воздух дрожал от криков: «Продажные шкуры!», «Да здравствует забастовка!», «Мы не предатели!». Алемпарте успевал бывать всюду, и с ним забастовочный комитет. К рабочим он обращался с речами, к жандармам и хозяйским наемникам — с обличениями. Заманить на работу не удалось никого. «Ура Алемпарте! — кричал народ. — Ура!» Альберто и Калисто вышли в полдень и направились куда глаза глядят. По дороге им попался человек, громко призывавший выйти на работу. Альберто сказал:

— Ты ведь на работу не выйдешь ни сегодня, ни завтра, ни дней через двадцать. В общем, до конца забастовки…

— Не выйду, — ответил Калисто.

— Ты хороший товарищ.

А чуть подальше Алемпарте говорил рабочим, впиваясь в каждого горящим взглядом:

— Закроют столовые? Пусть. У кого есть жилье, будут стряпать дома, у кого нету — будут есть консервы. Мы уже послали за продуктами. Надо выстоять, товарищи!..

— Да здравствует Алемпарте!

— Ура!

Генеральный секретарь пошел по улице, за ним двинулись восторженные соратники, в том числе и Калисто с другом. Калисто очень гордился, что он уже «хороший товарищ» и идет с самим Алемпарте. Механик по имени Джек, американец, подошел к секретарю и пожал ему руку:

— О! — сказал он. — Алемпарте! Очен корошо. Я рабочий тоже. Я вместе.

Редкое это было зрелище: белый человек и темнокожий держат друг друга за руки и радостно улыбаются Все знали, что Джек не такой, как другие гринго, но не думали, что он присоединится к забастовщикам. Прочие американцы сидели в своих красивых домах, а Джек вот пришел…

— Да здравствует Джек!

Помощник его по механическому цеху, юный креол, коверкавший английский язык так же, как Джек коверкал испанский, сказал:

— А вы что думали? Джек и меня сагитировал. Мы социалисты.

Однако поговорить толком не успели, — кто-то звал Алемпарте с той стороны моста, и он пошел туда, откуда раздавались крики. Два парня взобрались на камень, и один из них, сложив ладони рупором, кричал:

— Алемпарте, забастовку срывают! Идите сюда! Смотрите, что делается!

Мост запрудили жандармы в синей форме и явно не собирались никого пропускать. Но рудокопы смело шли вперед, и тогда сержант, командовавший взводом, обнажил саблю:

— Назад!

— Мне нужно туда пройти, — твердо сказал Алемпарте. — Я свободный гражданин. Как генеральный секретарь профсоюза я должен пройти туда…

— Назад!

— …и пройду, — закончил Алемпарте и двинулся дальше, не оглядываясь. Зараженные его смелостью, рабочие не остановились. Жандармы вскинули винтовки.

Алемпарте упал ничком; рядом с ним, бранясь и стеная, упали еще четверо. Повинуясь внезапному порыву, Джек ринулся вперед, но жандарм ударил его по голове прикладом. Снова раздался залп, упало еще несколько, а уцелевшие отступили. Калисто лежал на земле, держась за грудь. Кто-то кричал, пахло порохом, теплая кровь текла по руке. Он удивился, что крови так много, и тут сознание покинуло его.

На другой день рабочие Навильки хоронили убитых.

Восемь белых гробов качалось на сильных плечах. За ними в холодном тумане молча и мрачно шествовали рудокопы, тяжело ступая подкованными башмаками. Во главе их шли Джек и его помощник.

— Наше знамя! — крикнул Джек, подыскивая слова. — Будем петь!

И они развернули красное полотнище и запели песню.

Никто, кроме Джека и его помощника, не знал, что означает это знамя. Никто, кроме Джека и его помощника, не умел петь эту песню.

Похоронное шествие прошло по улицам, обогнуло гору по узкой тропе и вступило на кладбище. Кресты там давно покосились, могилы заросли травой. Белые гробы опустили в одну большую яму, и хриплый голос в последний раз почтил погибших, называя их по именам: «Браулио Алемпарте…», «Эрнесто Кампос…», «Моисее Лопес…». Забинтованный Джек и его юный помощник пели во весь голос торжественную песню, а красное полотнище на длинной палке пламенело над лохматыми головами на сером фоне пуны.

Последнего из мертвых назвать не смогли. Никто не знал его имени. Лишь один молодой рабочий вышел вперед и сказал, что погибший прибыл накануне. А песня и земля мерно ударялись о белые гробы.

XIV. Бандит Доротео Киспе

Однажды июньской ночью в черное небо взвился мерцающий, словно звезда, язык пламени. Это Валенсио, выполняя приказ Дикаря, разжег костер на горе Руми и возвестил тем самым, что у Касьяны родился сын.

Пламя полыхало часа два — хворосту и соломы было много, — и всякий, кто бодрствовал среди объятых тьмою скал, подумал бы, завидев его, что какой-нибудь пастух решил согреться или одинокий путник стряпает себе еду.

Но Дикарь костра не видел, и разбойники не видели. Дикарь сидел в тюрьме, а другие погибли или разбежались. В свое время мы еще поговорим о Дикаре, пока же сообщим, что он спит за тюремными стенами, и чудом еще не в гробу и не в чистом поле, как подобало бы побежденному разбойнику. Доротео же тем временем упорно продвигается на север, а с ним Элой Кондоруми, Адвокат, Эмилио Лагуна и еще один бандит, прозванный «Белым». Херонимо Кауа погиб в бою.

Топот копыт прорвал плотную тьму. Доротео втянул голову в плечи, сжались и его товарищи, и никому из них нет дела до слабого, далекого огня. Сердца их вмещают лишь ненависть. Сейчас незаметно, что лоб у Доротео прорезан глубоким шрамом — память о поединке, но никакая тьма не скроет злого, безрадостного блеска. его горящих глаз. Бандиты бежали в последнюю минуту, когда уже все было кончено. Херонимо умер у Доротео на руках, и пришлось его бросить в пампе, иначе бы их переловили. Мысли о добром друге, честном общиннике, верном товарище саднят душу и мучают так сильно, что утишить их можно лишь вражьей кровью.

Они ехали два дня, воровали в поместьях коней и добрались наконец до предгорья Руми. Поначалу им хотелось заглянуть в деревню, но они подумали, что не смогут поговорить ни с женой Херонимо, ни с Касьяной, ни со своей родней, одно горе принесут, да и повредят общине. Пропала вся добыча, не было и денег — зачем же людей бередить? К тому же неподалеку была не только деревня: в Мунче обитал один из главных виновников их беды.

Они спустились в низину, и Доротео приказал Белому:

— Поедешь в Мунчу. Явишься в лавку к Сенобио Гарсиа, пропустишь рюмочку-другую и поглядишь, там ли он. Пойдешь к вечеру, вернее будет. Да еще купи нам бутылочки две, давно пора подкрепиться.

Ему дали лучшего коня, он оставил им свое ружье и вечером спешился с самым невинным видом у дома Сенобио Гарсиа. В выцветшем, пыльном городке, пропахшем каньясо, все так же благоухали гвоздики сеньориты Росы Эстелы, а сама она сидела среди цветов, пристально глядя на площадь черными глазами, и губы ее, подобные нежной гвоздике, готовы были сложиться в улыбку. Однако долгожданный жених все не являлся. Родители внушали ей сызмальства, что красота дает ей право на особую судьбу, и, предвкушая свое торжество, она воинственно презирала всех жителей Мунчи, в том числе и женщин. Жалкие людишки, только и знают, что пить каньясо да носить воду! Все шло превосходно в доме Гарсиа, когда началась тяжба с Руми. Сам дон Альваро Аменабар-и-Ролдаи дважды посетил Сенобио, чтобы побеседовать по делу, а сын его, дон Фернандо, зачастил к Росе Эстеле и говорил с ней о более приятных вещах. Барышня играла на гитаре, кавалер пел нежные песни. Все шло на лад, и он вот-вот должен был объясниться. «А что ж? — думали родители невесты. — Она красива, он богат». Сама Роса Эстела ни в чем не сомневалась, но несчастные события в Руми безжалостно разрушили ее мечту. Дон Альваро лишил ее отца благоволения и потребовал денег за то, что скот ел его траву, а дон Фернандо исчез. К тому же разобиделись и жители Мунчи, — Сенобио обещал, что скот будет пастись бесплатно, а им пришлось платить вдесятеро. Они и раньше недолюбливали своего губернатора, а сейчас отправили делегацию в столицу провинции с доносом на него. К довершению всех бед, служанка нагло пригрозила Росе Эстеле, что не будет носить ей воду. Сеньора Гарсиа молилась и ставила свечи святой Рите, Сенобио пил, Роса Эстела гневно топала ножкой, но потом все же успокаивалась и снова качалась в качалке среди гвоздик. В этот вечер, заслышав конский топот, она приготовила было лучшую из своих улыбок, но вовремя одумалась и сухо усмехнулась. Мерзейший субъект — правда, с синими глазами — появился из-за угла и остановился перед их домом. Волосы у него были длинные и грязные, одежда — и того хуже. Взглянув с восторгом на молодую хозяйку, он прошел, звеня шпорами, в лавку, сел на ящик у стойки и спросил полбутылки каньясо. Пил он умеючи, понемногу, смакуя и похваливая, а парень, наливавший ему, и двое посетителей удивленно поглядывали на странного посетителя.

— Вы откуда будете? — неназойливо спросил продавец.

— Из Уйюми. Я давно здесь не был, а сейчас вот работу ищу. Дон Альваро мне обещал…

— М-да…

— Дон Сенобио дома? — спросил пришелец, отпив еще глоток. — Мне говорили, он хорошо каньясо гонит, а я и сам в этом смыслю…

— Сейчас его позову, — сказал продавец и юркнул в хозяйские комнаты.

Вскоре явился дон Сенобио — по-домашнему, без пиджака, весь красный, потный и не слишком трезвый. Он сдержанно побеседовал с гостем, нанять его не пожелал— пока что людей у него хватает — и обещал позвать, если будет нужно. Белый сообщил свое имя. Любопытная сеньора Гарсиа заглянула в дверь. Бандит сразу понял, почему так хороша ее дочка — видно было, что эта старая женщина отличалась некогда поразительной красотой, и удивился, как она вышла за дона Сенобио. Белый не знал, что на родине ее, в Селендиие, все женщины красивы, а молодой Гарсиа отрекомендовался ей богатым помещиком. Хозяйка внимательно посмотрела па гостя, отдавая для вида распоряжения продавцу: «Вон там, где сидит сеньор, надо бы стулья поставить». Потом кликнула дочку, и та прошла к себе, покачивая бедрами под большой шалью с кистями. Сенобио вернулся к своим трудам. Час был поздний, каньясо кончилось, и Белый спросил еще две бутылки, всячески показывая, что зайдет сюда снова. Когда ушли и посетители и продавец, хозяева принялись обсуждать подозрительного незнакомца.

— Ты что, не видишь? — ворчала сеньора. — Это же разбойник, сущий бандит.

— Ох, опять ты за свое! Все тебе бандиты да бандиты… Я с ним говорил. Он разбирается в деле и хочет работать…

— А если он из банды Дикаря? У него повадки разбойничьи…

— Дикаря отогнали к югу. Вчера прислали подкрепление, и сегодня этого гада, наверное, уже на свете нет…

— Не знаю, не знаю… как бы не стряслось беды…

— Не волнуйся, ко мне они не сунутся!

— Ах, Сенобио! Пришли же они в Умай.

— Пришли и ушли… И потом у меня есть карабин, память о доне Альваро… Я сам уложу троих-четверых, да и народ поможет…

— Ах, Сенобио, Сенобио!..

— Не причитай! — крикнул разгневанный и несколько напуганный Гарсиа, выключая перегонный куб.

В полночь бандиты подъехали к городку. Доротео остановил коня и сказал:

— Если со мной что случится, все знают, что делать. Ты, Адвокат, и ты, Эмилио, пойдете в кабачок и поговорите с хозяином. Кондоруми и Белый отправятся на север добывать деньги, и если один погибнет, другой все равно будет выполнять приказ. Если уцелею — я пойду с ними. Остальным — действовать, как велел Дикарь. А сейчас — все в город, да палите вовсю, пускай думают, что нас много. Окружаем дом, убиваем Сенобио и все уносим. А эту красотку Росу Эстелу первому оставьте мне…

Доротео пустил коня в галоп, и все поскакали за ним. В ночи загрохотали выстрелы, и испуганные жители Мунчи решили, что на них напала целая банда. Разбойники ворвались в губернаторский дом, посрывав замки и задвижки. Губернатор не только не успел сиять со стены карабин, но даже и штаны натянуть, и в ночном белье выскочил во двор. Двое бандитов выстрелили в белое пятно, мелькающее в темноте. Сенобио перемахнул через забор и побежал в поле. Преследователи не отставали, — они мчались по пыльному предгорью, цепляясь за густой кустарник. Пули свистели над головой Сенобио, силы оставляли его, сердце выскакивало из груди, он задыхался. Дорога теперь шла в гору, и под ногами были одни острые камни. Пуля раздробила выступ скалы, осыпав беглеца градом осколков, он отпрыгнул и угодил в яму. Камни завалили Сенобио, в кровь изранив лицо. Ужас объял его — бандиты и впрямь напали, и сейчас застрелят. Но вдруг он понял, что в яме его могут нс заметить. Затаив дыхание, он притаился, и преследователи проскочили прямо над ним; на голову ему сыпалась галька, летевшая из-под копыт. Ночь была темная, вдали все еще громыхали выстрелы. Сенобио не решался выйти из укрытия, но тревога за семью и за свое добро отравляла радость спасения. А между тем в доме сеньорита Роса Эстела одевалась, чтобы бежать, когда дверь в ее комнату с треском распахнулась и появился страшный человек. Крик ужаса вырвался из ее груди. Перед ней стоял бандит Доротео Киспе: нечесаная голова, узкий лоб, пересеченный шрамом, глаза, налитые злобой и вожделением, крючковатый нос, оскаленный рот, хищные зубы, вернее — клыки. Да, это был зверь, готовый к прыжку. В руке он держал нож. Вне себя от страха, она повалилась на кровать. Золотистый свет лампы озарял ее прекрасное смуглое тело. Из других комнат неслись вопли сеньоры и прислуги.

Когда все стихло и Сенобио решился войти в дом, женщины стенали, ларец, в котором хранились пять тысяч, был пуст, все было перевернуто, из пробитых пулями бочек хлестало каньясо.

Соседи и пальцем не пошевелили из страха перед бандитами и из неприязни ко всему семейству Гарсиа. Теперь они стояли с лицемерно сокрушенным видом; на самом же деле они пришли разузнать все из первых рук. «Ах, какое несчастье! Сломан змеевик, в бочках ни капли каньясо, кровать Росы Эстелы залита кровью! Вся прислуга разбежалась! И деньги исчезли! Какое горе!»

Ранним утром следующего дня сеньора Гарсиа, стоя на коленях перед святою Ритой, исступленно молилась; Роса Эстела, бледная и притихшая, ждала у колодца, с большим кувшином в руках, а Сенобио чинил змеевик и бочки. Невеселые мысли мешали ему работать. Власть он навечно потерял, деньги тоже, лавка разорена, Росу Эстелу уже не выдать замуж… Всю жизнь бился он в этой пустыне, по монетке сколачивал свое счастье, терпел попреки жены, так и не простившей ему, что он выдал себя за помещика, — а теперь все ни к чему. Сердце его иссохло, как эта земля, и ни в чем уже не найдет он успокоения. В углу лавки гордо высились уцелевшие бутыли. Сенобио жадно выпил полбутылки, передохнул и допил до конца. Зачем же было так стараться в этой собачьей жизни? Он бросил змеевик, пнул ногой бочку и снова принялся за каньясо…

День за днем Доротео Киспе с товарищами напрасно устраивали засады в пуне. Мимо проходили индейцы, беззащитные женщины — народ все с виду несчастный. При всей своей нужде в деньгах Доротео не трогал индейцев, чем отличался от своего учителя, который, как мы помним, напал когда-то на него. Он еще не забыл, как худо живется индейцам, и память эта жгла ему сердце. Четыре тысячи из пяти, взятых у Гарсиа, разбойники послали Дикарю на адвоката и, если выйдет, на побег, а одну разделили между собой. Иногда они просили у путника еды и платили ему, иногда заходили к пастухам и платили за вареную картошку. И путники и пастухи, испугавшись поначалу, потом удивлялись и не могли понять, что же это за люди. Вроде бы — разбойники, а честно платят. С виду они страшные, один — вылитый медведь, другой огромный, а тот, что с синими глазами, — очень уж грязный и в лохмотьях. Кони и оружие у них хорошие… Бог их знает, кто они такие! Надо сказать, Белый не стал бы платить и смеялся над глупой щепетильностью своих собратьев, но Доротео очень ловко владел ножом, а Кондоруми отличался бычьей силой, так что приходилось молчать. И вот шли мимо бедные путники, пролетали кондоры, дул ветер, текло время, а разбойники все ждали случая, и казалось, он никогда им не представится. Как вдруг однажды под вечер Киспе проворчал:

— Глядите…

Вдалеке, на извилистой тропке, появился тощий всадник с двумя огромными котомками, перекинутыми через седло.

— Вроде Волшебник, — сказал Белый.

— Он самый, — подтвердил Кондоруми.

Они вскочили на коней и понеслись ему навстречу. Это и впрямь был Волшебник. Завидев их, он придержал клячу.

— Привет, Волшебник! — весело сказал Доротео, а товарищи его тем временем встали по обе стороны торговца. — Мы тебя давно ждем, а ты все не едешь…

— Кто вы такие? Что вам нужно? — забеспокоился торговец, хотя ружья в руках незнакомцев подсказывали ему ответ.

— Дикарь поручает тебе кое-что продать. Мы — его люди.

Волшебник приободрился. Быть может, общинники не обратили особого внимания на его предательство. Быть может, Дикарь их убедил, ведь он Дикарю нужен… Волшебник и вправду перепродавал награбленное добро. Вести о гибели Иньигеса и об исчезновении надсмотрщика, заподозренного в наушничестве, испугали его и, на случай если разбойники знают о его делах с Аменабаром, он подался на север. Однако вроде бы дело не так плохо.

— Ладно, я все сделаю, — сказал Волшебник.

— Давай, давай, — подбодрил Доротео, но приветливость его как-то не вязалась с явной враждебностью Кондоруми и брезгливой насмешливостью Белого. Тут Киспе злобно рассмеялся, и Волшебник понял, что окружен бандитами. Птичьи глазки искательно заметались, но, увидев неумолимые лица, он потянулся было за револьвером. Однако Кондоруми перехватил его руку, а Белый вырвал револьвер из кобуры. Потом Кондоруми столкнул его с лошади, и тощий торговец шлепнулся на землю. Перепуганная лошадь отскочила в сторону и остановилась, тревожно прядая ушами. Волшебник встал и решил поразить своих противников храбростью.

— Эх вы, трусы! — крикнул он. — Будем драться один на один! Кто хочет?

Он скинул пончо с плеча, но Доротео Киспе, вплотную подогнав к нему лошадь, стегнул его поводьями по спине.

— Трусы? А ты не трус? Ходил к нам, как друг, все разнюхал и донес помещику! Мы все знаем, ты нас предал…

Волшебник взглянул па землю, но ни в траве, ни на тропке не было камней.

— Прикончить его? — спросил Белый, берясь за карабин.

— Нет, он быстрой смерти не заслужил. Эй, пошевеливайся! — крикнул Киспе, приставив к спине Волшебника дуло карабина, и приказал Кондоруми: — Возьми-ка его лошадь.

Они сошли с тропинки. Киспе гнал торговца, как скотину, то и дело тыча в него дулом, но тот не очень торопился, надеясь, что кто-нибудь им встретится. Иногда путники собираются вместе, чтобы пройти опасное место в горах. Они бы его защитили. Но никто не появлялся, вокруг было пусто. Черные скалы замерли, словно в отчаянии, сухая трава печально шуршала под ногами, и только июньское небо безмятежно синело… Они подошли к подножию горы, где земля была усыпана камнями, и Волшебник задумал пробить Доротео голову, прежде чем умереть самому. Но Киспе свернул в другую сторону, к ущелью, где дорога была гладкая, и всякая надежда пропала. Куда же они идут? Он подумал, что бандиты собираются сбросить его в пропасть, но они пошли по равнине.

— Деньги есть? — спросил Доротео.

— В котомке кое-что есть, а вообще я их держу в Трухильо, в банке.

И у него забрезжила новая надежда.

— Не убивайте меня, — попросил он. — Доведите меня до города, я получу деньги и дам вам выкуп двадцать тысяч. Не прогадаете.

— Гм, — буркнул Доротео, но, подумав, сказал: — Еще заманишь нас в ловушку, и мы вместо банка угодим в полицию… Хватит с нас и того, что у тебя в тюках…

Трава была высокая и колкая, равнина сияла на солнце. Иногда черно-красный булыжник, точно гигантская бородавка, вырастал на лице равнины. Вдалеке вереницей шествовали горы. Вдруг показалось болото, и отряд направился прямо к нему. Неужто они хотят его утопить? Волшебник подумал, что лучше уж умереть под пулями, чем глотать грязь, но, быстро оглянувшись, увидел, что Белый уже разматывает лассо и синие глаза, мрачные, как само болото, пронизывают его насквозь. Они уже подходили к черной топи, где мерцала грязная вода. В середине было довольно глубоко, и вода там даже отливала чистой голубизной. На берегу валялись белые кости и череп — останки коровы, сунувшейся сюда в надежде напиться. Стервятники, пожравшие добычу, разносили кости по равнине. Волшебника затошнило, его охватил леденящий страх. Трое бандитов стояли у него за спиной, и он, обернувшись, умоляюще взглянул на них.

— Входи! — крикнул Доротео.

— Пристрелите меня лучше… — взмолился он.

— Входи, говорят тебе! Кондоруми, слезь-ка да отруби ему руки, если он не хочет окунуться…

Кондоруми спешился, взмахнул мачете и приблизился к Волшебнику. Торговец, весь дрожа, полез в тину. Его длинное тело в желтоватом костюме погружалось все глубже, а обезумевшие глаза глядели то на топь, то на людей и не находили утешения. Люди смотрели на него с жестокой радостью, топь делалась все мягче и жадней. Торговец остановился, но болото засасывало его, и он погрузился по пояс. Повернуть назад он не смел, да и не смог бы: топкая грязь сковала ему ноги, и любое движение еще больше губило его. Доротео подумал, что шляпа торговца не утонет и останется уликой.

— Сними шляпу, — приказал он, — и утопи.

В полном отчаянии Волшебник снял белую соломенную шляпу и сунул ее в воду, то ли надеясь своей угодливостью пробудить во врагах жалость, то ли просто слепо повинуясь им. Болото, зловеще чавкая, безжалостно тянуло его па дно. Он в последний раз взглянул на бандитов, хотел что-то сказать и не смог — так дрожали у него губы.

— Прощай, — жестоко пошутил Белый.

Волшебник бил ладонями по тине в детской надежде на спасение. И вдруг, когда он погрузился до самых плеч, ноги его коснулись чего-то твердого — камня или более плотной глины. Увидев, что он больше не тонет, бандиты переглянулись. Будь он пониже, вода дошла бы ему до ноздрей, а так на поверхности торчала еще вся голова. Лицо его побелело, как у мертвеца, лишь глаза жутко светились. Он уже не дрожал, нервы были парализованы.

— Накинь на него лассо, — приказал Белому Киспе.

Тот ловко метнул лассо, Кондоруми помог ему тащить веревку, и тощее тело, прорезав тину, распласталось на берегу, словно грязный лоскут. Однако Волшебник был жив. Он поднял глаза на бандитов и, плача, взмолился:

— Пожалейте меня.

— Пожалеть? А ты кого-нибудь пожалел за свою жизнь?

И в самом деле он ни разу не испытал жалости. С тех пор, как мучил птицу с подбитым крылом, и до того времени, когда помогал ловить беглых индейцев, обрек целое селение на нищету и на смерть в рудниках, торговец не ведал сострадания. И мысль о гибели стала ему как-то ближе, хотя он и не мог с ней примириться. Волшебник совсем ослаб, пал духом и горько плакал.

— Ну, Кондоруми, покажи свою силу, — сказал Доротео. — Закинь-ка его поглубже…

Кондоруми схватил тщедушное тело, раскачал и швырнул изо всех сил. Волшебник упал шагах в двадцати, и мягкая топь с глухим чавканьем поглотила его. По тине пошли пузыри, словно что-то под ней содрогалось, даже как будто послышался крик, перешедший в хрипение. Но рябь улеглась, лопнуло еще два-три пузыря, и жадное, черное болото обрело былое спокойствие.

Разбойники молча двинулись в путь. Кричала какая-то птица, свистела сухая трава, дальние горы вонзались в чистое небо. На плоскогорье и на болото медленно опускалось неумолимое время.

XV. Кровь и каучук

Аугусто Маки шел по лесной тропе. Три глубоких и сильных чувства слились в его сердце. Одно родилось, когда он расстался с конем на площади Чачапойас и оборвалась последняя нить, связывавшая его с общиной. По сути дела, даже Бенито Кастро повезло больше, ведь ему не пришлось оставить своего коня. Аугусто потрепал буланого по шее, машинально взял тридцать солей и смотрел, как новый владелец ведет коня за узду, пока они не скрылись за поворотом. Кому понять невыразимую печаль крестьянина, который, расставшись со своей лошадью, остается один в незнакомом мире? Страдает и конь. Иные оборачиваются к хозяину и тоскливо ржут, а хозяин плачет. Лошадь так связана с его судьбой, так много вместе пережито, что хочется удержать ее и назвать другом. Но встают неодолимые препятствия, упрямые преграды, и пути расходятся, перед каждым — своя жизненная дорога. Коню в сельву нельзя, Аугусто можно. Буланый не заржал, лишь напряг свое сильное тело в ответ на нежное прикосновение хозяина и посмотрел на него черными бархатными глазами. Когда новый хозяин потянул за уздечку, он вдруг уперся, повернулся к Аугусто, словно просил у него защиты, но свистнул кнут, и в печальной покорности конь побрел медленным, опасливым шагом. Аугусто не заплакал лишь потому, что тут же стоял дон Ренато, с которым он подписал контракт и который твердил ему от самой Кахамарки, где выдал вперед триста солей, что сельве нужны железные сердца.

Другое чувство было связано с тем, что Аугусто уходил от гор в тропический лес. Мало-помалу за спиной оставались пики, скалы, холмы, склоны, откосы. Самый камень стал исчезать, зато зелени становилось все больше и больше. Трава превращалась в кустарник, кустарник — в рощу, роща — в лес, лес — в девственную сельву. Аугусто невольно оглядывался, и ему казалось, что он понемногу погружается в какую-то глубокую яму. Далеко-далеко, на горизонте, тянулась ломаная линия синих гор. То был его мир. Теперь он вступал в новый, ему неведомый мир — сельву.

Третье сильное чувство было связано с трудностями пути. Когда начался густой лес, погонщики, нанятые доном Ренато, вернулись с мулами назад, а шедшие впереди каучеро[31] пригнали десяток индейцев из сельвы, которые и понесли тюки, оружие, консервы, одежду, топоры. С силой и отрешенностью животных, терпеливые, как мулы, они, лишь изредка кряхтя под тяжестью нош, взвалили груз на плечи и двинулись вперед. Сельву прорезала тропа, вернее — туннель, где полом была топкая земля, сводом — ветви, а стенами — толстые стволы. Впереди шли индейцы, потом дон Репато, за ним — нанявшиеся на работу парии, среди них — Аугусто и каучеро. Был день, но казалось, что уже наступили сумерки. Время от времени сквозь густую листву просачивался луч солнца и неумолимо бил в глаза. Земля была вся в рытвинах. Они шли гуськом, и каждый видел лишь спину товарища, несколько стволов, а дальше — темноту, словно они уходили в ночь. Дон Ренато сказал, ощутив всю мощь и печаль амазонского леса:

— Ну, ребята, мы в сельве.

И в душе Аугусто слились воедино тоска по коню и родным горам, гнетущая тьма, усталость. А в сокровенной глубине сердца, затмевая все, сияла Маргича. Ноги по колено погружались в жидкую грязь. Один из индейцев носильщиков закричал: «Здесь глубоко!» Каучеро старались прижиматься к стволам на обочине тропы. Аугусто видел плохо. Он только слышал голоса. «Двигайтесь вперед!» И люди шли дальше, порой утопая в трясине по пояс. Носильщики, согнувшиеся под тяжестью тюков, были все в грязи. Те, кто нес карабины, держали их над головой. По обеим сторонам тропы, в неясном свете, пробивавшемся сквозь свод ветвей, чавкало болото. Когда топь опять стала только по колено, дон Ренато сказал:

— Говорят, в этой трясине, которую мы сейчас прошли, есть два каймана-людоеда. Я их, правду сказать, никогда не видел…

— Придумают тоже, кайманы-людоеды! — проворчал один из каучеро.

— А что такое кайман-людоед? — спросил Аугусто.

— Это который однажды отведал человечины, и она ему так понравилась, что он ничего другого есть не желает…

Да, они в сельве. С каждым шагом становилось все темнее. Над лесной мглою нависала настоящая ночь. Ветер гудел в вышине, раскачивая кроны и сотрясая стволы. На головы и плечи сыпался редкий и легкий лиственный дождь.

Вскоре путники остановились на ночлег у какой-то речки. Малиновый закат еще сиял над сельвой. Пока люди смывали с себя грязь, тьма заволокла небо, и на нем задрожали огромные низкие звезды. Каучеро — теперь мы будем причислять к ним Аугусто Маки и прочих, нанявшихся на работу, — сели ужинать у костра, а у самой воды расположились молчаливые и невеселые индейцы носильщики. На одних были серые рубахи, на других — лишь набедренные повязки. При свете костра на их бронзовых торсах можно было различить ссадины от веревок и пряжек. Раны гноились, и от всего тела шла вонь, как от потного мула.

Определив, что дождя не будет, носильщики улеглись прямо на земле, остальные — на одеяла. Костер погас, и светлячки протянули свои светящиеся нити. В чаще кричали звери и птицы. Один из каучеро посоветовал Аугусто не менять положения, чтобы не выбиться из лунки, продавленной в мягкой земле. Что ж, надо приобретать новые привычки… Но как все это незначительно по сравнению с громадой неведомой сельвы!.. Речушка мягко и бесшумно текла в надвинувшейся ночи, москиты негромко гудели, гигантские деревья тянулись к небу и расцветали звездами.

Хоть тропа и походила на туннель, все же она была выходом к прежнему, оставленному миру. А на лодке, среди бурного потока, Аугусто Маки почувствовал, что он и в самом деле вступил в иную жизнь. Длинные узкие каноэ плыли друг за другом. На некоторых из них был небольшой навес из пальмовых листьев. Казалось, что в стремнинах они должны бы перевернуться, но индейцы гребцы были ловки и опытны: в нужный момент они успевали дать лодке правильное направление, и она проскальзывала меж камней и воронок, словно рыба, которой вздумалось порезвиться на поверхности воды.

Бесчисленные деревья всех оттенков зеленого толпились на самом берегу. Местами встречались отмели, и вылезшие погреться на солнце кайманы, завидев лодки, стремглав бросались в воду. Стаи цапель, зеленых попугаев и еще каких-то редкостных птиц пролетали над головой, приветствуя криком путников. Подхваченные течением лодки летели, оставляя пенистый след; но пристань все не показывалась. Река неслась через пороги, волновалась, затихала, ширилась, подмывала землистые излучины, разъедала и оголяла корни деревьев, лизала белые пляжи, с ревом пробивалась сквозь скалистые теснины, становилась гладкой, как озеро, и снова бешено клубилась, урча жадными водоворотами. Несмотря на ширину, реку можно было охватить взором от берега до берега, но в длину она казалась бесконечной. Наконец каноэ юркнули в приток, и через два часа подошли к посту Кануко.

Сельва познается лишь тогда, когда тропа кончается и человек вступает в мир, где нет иных следов, кроме его собственных, да и те скоро исчезают под слоем листьев. Тогда-то он и попадает в цепкие объятия сельвы, и выдержать их дано лишь крепкому, ловкому, зоркому человеку. Иначе ты станешь жертвой хищников или погибнешь в бесконечном кружении ветвей, лиан, папоротников, корней, падающих и ползущих, поднимающихся, сплетающихся, вьющихся. Одни из них изо всех сил тянутся к солнцу, другие, отчаявшись, яростно впиваются в живые стволы, высасывая из них соки. Лианы развесили свои длинные плети, а стройные пальмы прорезают путаницу переплетенных ветвей. Пальм здесь столько, что никакому ученому не удалось описать все их виды. Женственные и благородные, рядом с каким-нибудь корявым деревом или с плетением лиан, они поднимают к небу свои роскошные плюмажи и манят человека, чтобы одарить его кокосом, гибким волокном, пригодным для гамаков, листьями, из которых плетут сомбреро, и, наконец, чтобы дать ему утерянный ориентир. Для этого пальма склоняет крону в направлении солнца, сколь бы густой ни была ее листва. Если путник поймет язык пальмы, он не заблудится и выйдет из бездонного леса. Пальма — стрелка компаса, а полюс сельвы — солнце.

Аугусто Маки, новичок с поста Кануко, вошел в сельву не один, с ним был старый сборщик каучука по имени Кармона. Кармона говорил ему:

— Страх перед сельвой у тебя пройдет, когда ты отойдешь лиг на десять от тропы, от зарубок на деревьях и вернешься…

Аугусто не мог отважиться на такой подвиг. Он спотыкался о корни деревьев, о лианы, ветви били его по лицу, он почти ничего не видел.

— Учись узнавать каучуконосы, — продолжал Кармона.

Они остановились перед истерзанным деревом. Ножевые раны изуродовали красивый белокожий ствол, и он истекал кровыо. Истекал здесь кровью и человек. Аугусто Маки повидал немало на посту Кануко и признал в этом растении брата по несчастью. Что ж, приходилось быть жестоким. Немного спустя они нашли еще нетронутое дерево, и ветеран вместе с новичком вонзили в теплую кору острое лезвие, опоясав дерево латунными чашечками, в которые должен был стекать густой сок. Но терять время на ожидание они не могли и потому пошли дальше. Возьмут, что накопится, на обратном пути.

Сельва росла и ширилась с каждым шагом. Вернулись они к вечеру. Больше каучуковых деревьев не нашли, но и то дерево, умирая, отдало им немало сока. На участке вырубленного леса стояло несколько бараков из пальмовых стволов. В одном поселились дон Ренато и начальник, которого звали Кустодио Ордоньес. В другом жили старшие каучеро, которым подчинялись обитатели сельвы. В третьем — пришлые индейцы, а лучше сказать, просто бедняки, потому что среди них были и белые и метисы. Бараки высились на толстых бревенчатых сваях, спасавших от сырости. В особом доме жили женщины, много женщин-индианок, наложниц дона Ренато, Ордоньеса и старших каучеро. Их обрекали на издевательства жестоких, похотливых и грубых людей.

Ордоньес был высок и крепок. Его худощавое лицо удлиняла острая бородка. Он носил сомбреро из пальмовых листьев, желтую рубаху и кожаные штаны. Пряжки на тяжелых сапогах были серебряные, на поясе всегда висел револьвер, на плече ружье. Дон Ренато был хозяином и главным управляющим поста Кануко, но Ордоньес отличался большей жестокостью.

Собирали каучуковый сок не только люди из Кануко. Индейцы, жившие в глубине сельвы, тоже должны были каждую субботу приносить свою долю. Они были рабами, их покорили пулями и бичом. Чтобы выполнять новую обязанность, им пришлось перестать охотиться, сеять, прясть. В субботу, с утра до вечера, со всех концов территории, принадлежавшей некогда их племени, шли мужчины, женщины, дети, нагруженные каучуковыми шарами, — меднолицые, длинноволосые, кто в серых рубахах, кто нагишом. Каучук принимали на вес, и индейцев, не сдавших всего сполна, привязывали к дереву и хлестали бичом. Даже детей зверски секли, и матери, чтобы их успокоить, обдували и лизали их кровоточащие ягодицы.

Ордоньес кричал:

— Лентяи! Приносите все меньше! Я вас не сечь буду, а убивать…

В давние времена борьба была жестокой. Одну историю стоит рассказать.

Шел тысяча восемьсот шестьдесят шестой год. В конце июня колеса речного парохода впервые вспенили воды реки Укайяли. «Путумайо» вышел из Икитоса в один из первых исследовательских рейсов, организованных военными. Лопасти беспокойно шлепали по воде, вдоль обоих берегов тянулась сельва. Много притоков, много заводей. Порой попадались дома первых колонизаторов, смело пришедших оспорить господство индейца и природы и упрямо прокладывавших себе путь топором и огнем. Торговали в те времена лесом, шкурами, плодами земли. Каучуковый сок еще не был промышленным сырьем. «Путумайо» прошел и по реке Качийяко, что значит «соленая вода». Вода действительно была соленой, река несла соль от самых истоков, — она начиналась среди больших гор каменной соли.

В августе упрямое судно, оставив за собой немало препятствий, поднималось по реке Пачитеа. Поселенцев по берегам становилось все меньше. Сама команда должна была рубить лес, чтобы поддерживать пар в котлах. Вперед продвигались медленно, а сельва, ревниво храня свою девственность, строила все новые козни. Судно сотрясали и таранили черные, тяжелые, наполовину затонувшие стволы. Команда поднимала давление в котлах, колеса упорно загребали воду, и «Путумайо» неотступно шел вверх. Но вдруг сильное течение швырнуло пароход на середину запруды, образовавшейся на повороте реки. Напрасно люди пытались вырваться из плена — судно лишь слегка покачивалось среди бревен, опоясавших его бока. Команде пришлось рубить стволы топорами, постепенно расчищая завал. Через сутки «Путумайо» был освобожден. Люди, вступающие в бой с сельвой, не из тех, что дают себя сломить. Они двинулись вперед, но сельва не сдавалась. На следующий день огромное бревно, врезавшись в пароход, проломило борт, и вода залила кормовые отсеки, — пришлось вытаскивать судно на песчаный берег. Пока шел ремонт, руководитель экспедиции направился к устью реки Пачитеа в поисках съестных припасов. Четырнадцатого августа на другом берегу появились четыре индейца кашиба и стали подавать исследователям дружественные знаки. Обнаженные, рослые, сильные, они были вооружены копьями. Все индейские племена боятся кашибов, никому не удавалось победить их. Но люди цивилизованные не имеют права на страх. Офицеры Тавара и Вест вместе с несколькими матросами спустили на воду лодку и поплыли. Кашибы приняли их дружественно и пригласили следовать за ними. Тавара и Вест пошли вдоль берега. Вдруг из-за деревьев, окаймлявших пляж, полетела туча стремительных стрел, и офицеры упали наземь. Четверо кашибов обернулись и всадили им копья в грудь. Матросы, уже причалившие лодку, не могли сразу оттолкнуть ее. Бросившись в воду, они вплавь добрались до «Путумайо». Меж тем индейцы подобрали трупы и исчезли в лесу. «Путумайо» возвратился в Икитос.

Но вскоре уже три судна — «Морона», «Напо» и «Путумайо»— поднимались по извилистой Укайяли. Вид горной цепи Канчауайя поражал взор: многие из членов экспедиции годами не видели камня, а некоторые впервые в жизни узрели такое нагромождение скал. В Канчауайе нет ничего особенного, она не так уж красива, но простые камни в мире ила, растений и воды превращаются в драгоценные.

Суда входят в устье Пачитеа. Кашибы населяют правый берег. Руководитель экспедиции префект Арана отряжает индейцев канибов отыскать нескольких мирных кашибов, живущих на левом берегу. Затем все высаживаются на острове Сетико, в трех милях ниже острова Чонта, где случилось несчастье, чтобы воинственные кашибы не услышали шума винтов и не насторожились.

На следующий день отряд выходит на лодках и каноэ, управляемых замиренными индейцами, и багровым жарким вечером достигает острова Чонта. Индейцы проводники сообщают, что жилища кашибов — лигах в шести в глубь леса, а вождь их — жестокий Янакуна. Решают идти ночью, чтобы напасть на спящих и взять их в плен.

И вот в сельву входят: солдаты, вооруженные винтовками; сорок индейцев — проводники и канибы, запасшиеся стрелами и жаждущие отомстить за прежние поражения; префект Арана; десять моряков с карабинами и достопочтенный отец Кальво с крестом.

Следуя за проводниками, острый взгляд которых пронизывает мрак, отряд идет всю ночь, не видя ничего, кроме деревьев и троп, утыканных острыми кольями, — индейцы специально вбивают их в землю, чтобы враги повредили ноги. В четыре утра каратели обнаруживают лодку, оставленную прежней экспедицией на берегу, и удивляются, как смогли кашибы проволочь ее через лесные дебри до этой глуши. Уже при свете они добираются до каких-то домиков. Домики совершенно пусты. Вперед! Пройдя большую банановую рощу, они снова оказываются в девственном лесу и наталкиваются на странные хижины, очень низкие и продолговатые, крытые пальмовыми листьями, с узкими щелями вместо окон. Кашибы пользуются ими во время охоты. Умея подражать крику животных и пению птиц, они прячутся внутри и кричат по-оленьи, или воркуют, как голуби, или стонут, как фазаны, и те спешат к своим мнимым сородичам, пока из щели не вылетает заостренная стрела, бьющая без промаха. Однако и здесь никого нет, и нигде не видно свежих следов. Внезапно слышится грохот барабана; ориентируясь по нему, отряд выходит к лесной поляне, где с полсотни индейцев с женщинами и детьми справляют праздник. Они пьют масато[32] и пляшут вокруг костра. По своим обычаям, кашибы сжигают трупы врагов, растворяют пепел в масато и пьют. Несомненно, тела Та-вары и Веста подверглись той же участи, и праздник идет с тех пор. Начинается паника, индейцы бегут, оставив несколько трупов, три женщины и четырнадцать юношей взяты в плен. Среди женщин оказывается жена самого Янакуны; крича и отбиваясь, она срывает с шеи ожерелье из прокаленных зубов и швыряет под ноги Аране. Отряд движется в обратный путь, но не проходит и пол-лиги, как яростные крики возвещают о появлении новых индейцев, которые, стреляя, выскакивают со всех сторон, явно намереваясь отбить пленных. Многие расплачиваются жизнью за свою безрассудную отвагу, но это лишь раззадоривает остальных и вызывает желание мстить. Янакуна носится взад и вперед, кричит, подбадривает свое войско. Почти в упор он пытается выстрелить в солдата — и катится на землю с пробитым лбом. Смерть вождя ожесточает индейцев, они нападают еще неистовей, но винтовки и карабины удерживают их на расстоянии, и отряд продвигается дальше, заливая сельву кровью и усеивая трупами. К пяти вечера Арана со своими людьми выходит к острову Чонта. Весь день сюда сбегались кашибы, и теперь песчаный берег бурлит яростной, щетинящейся стрелами толпой. Но уже подошли все три судна, получившие приказ ожидать отряд в этом месте. Не знакомые с артиллерией индейцы уверены, что враг в ловушке, пройти отряд не сможет. Суда выстраиваются одно за другим, и в решающий момент, когда индейцы готовы пронзить тысячью стрел всякого, кто высунет голову, разом бьют пушки. Эхо и новые залпы, как гром, разносятся над сельвой. В столь густой массе шрапнель косит наповал, а оставшиеся в живых кашибы с воплями кидаются в чащу по набухшему от крови песку, топча изуродованные трупы и корчащихся раненых.

Это место назвали «Портом Кары», и, чтобы утвердить свою власть, экспедиция продолжила путь вверх по Пачитеа.

С этого времени и началось покорение сельвы. Эпоха каучука стала его апогеем, но покорение еще не закончилось. Тысячи отважных людей пришли сюда за каучуком. Их вели жадность и бесстрашие, доведенные до предела и извращенные до варварства там, где закон начертан на дуле ружья. Многие храбрые племена индейцев продолжали сопротивление, но их безжалостно истребляли. Участь замиренных и покорных была не лучше, их превращали во вьючных животных. Но временами и они поднимались, чтобы стряхнуть с себя гнет…

С каждым днем все меньше индейцев приносило каучук в Кануко. Дон Ренато счел за благо уйти, уступив пост, а заодно и людей вместе с их долгами, Кустодио Ордоньесу. Тщетно Аугусто Маки просил отпустить его. Он был должен сто солей, и пришлось остаться. Он стал пленником вдвойне — у хозяина и у сельвы. Если убежать в чащу, заблудишься, а чтобы идти по реке, нужны и лодка и опыт, иначе не одолеешь порогов. Жизнь в Кануко текла медленно и тягостно. За бараками стеной стоял лес, впереди была река, па другом берегу — опять лес, а вверху — небо, затянутое плотными тучами или расплавленное жарким солнцем. Каждые полмесяца — месяц из Икитоса приходило суденышко, привозило продукты и почту, забирало каучук. Только оно и связывало промысел с внешним миром. Привозили и спиртное, и начальство напивалось, особенно Ордоньес. Тогда он принимался палить из револьвера и мучить пятнадцатилетнюю индианку Майби. Во время ливней река выходила из берегов, а потом отступала на середину русла, обнажая широкие пляжи, где откладывали яйца водяные черепахи. Если столетнее дерево падало, расщепленное молнией, на этом месте десять других радостно тянулись к солнцу. Сельва бессмертна благодаря плодородной почве, животворному теплу, обильным дождям и яркому солнцу. Глядя на нее, легко понять, что жизнь ее не в корнях и не в плодах, а в стихийных силах.

С каждым днем Аугусто все больше углублялся в сельву, хотя еще не один, с Кармоной. Понемногу он стал осваиваться, но ощущение таинственности, которое навевала на него сельва, не исчезало. Ему все мерещилось, что за теми пределами, до которых он доходил, где-то дальше, прячется тревожная тайна. Кармона говорил, что дело это обычное, и даже старые каучеро, да и сами обитатели сельвы не рады оказаться в глубине чащи одни. Они боятся не зверей и не лесных индейцев, но зова неизвестности.

В лесной глуши Аугусто научился распознавать птиц. Некоторые из них привлекали его своей необычностью. Это были уанкави, бесстрашно охотящийся на змей; зимородок, который питается рыбой (сев на склонившуюся над водой ветку, он роняет свои содержащие семена экскременты, а потом стремительно ныряет и хватает приближающуюся рыбу); тукан, который поддевает чашевидные листья так, чтобы вода из них вылилась в его толстый и безобразный клюв, а в дождь поднимает его к небу, потому что пить сам не умеет; и еще какие-то весело и нежно поющие птицы, стаями летающие вдоль берегов. Этих легче всего увидеть, а другие живут на крыше сельвы и лишь изредка проносятся перед глазами снопом огня, золота, изумрудов или комком снега. Зато часто слышится их радостный щебет.

А когда однажды вечером невдалеке от Кануко запела айаймама, кто-то рассказал одну из многих сложенных о ней легенд. Когда луна серебрит листву огромных деревьев и воды огромных рек, айаймама протяжно и скорбно поет в глубине тропического леса, словно жалуясь: «Ай, ай, мама!..» Никто эту птицу не видел, ее знают лишь по голосу. А все из-за колдовства Чульячаки. Дело было так.

Давно, очень давно на берегах притока Напо — реки, пробирающейся по сельве до самой Амазонки, жило племя секойя, а касиком в нем был Кораике. Как у всех индейцев, у него была хижина из пальмовых бревен, крытая листьями. Тут он жил со своей женой, которую звали Нара, и маленькой дочкой. Одно слово, что жил, потому что на самом деле Коранке почти никогда не сидел дома. Человек он был сильный, храбрый и всегда охотился в самой чаще. В то, что высмотрел его глаз, тут же впивалась стрела или врезалось деревянное копье, крепкое, как камень. Гибли лесные утки, тапиры, олени, и не один ягуар, попытавшийся внезапно напасть на него, валился на землю с расплющенным черепом. Враги его очень боялись.

Силен и храбр был Коранке, красива и ловка Нара. Глаза глубокие, как река, губы — точно спелые плоды, черные волосы лоснились, словно крыло паухиля, а кожа гладкая, как древесина кедра. Она умела ткать рубахи и покрывала из хлопковой нити, плести гамаки из волокна гибкой пальмы, лепить горшки и кувшины из глины, обрабатывать свой участок, где пышно росли маис, юкка и бананы.

Маленькая дочка набиралась отцовской силы и материнской красоты и была похожа на прекрасный цветок.

Но тут-то и вмешался Чульячаки. Это злой дух в обличим человека, но одна нога у него людская, а другая козлиная или оленья. Он злобен и хитер. Он не щадит индейцев, да и белых, которые приходят в сельву рубить красное дерево или кедр, или охотиться за ящерицами и анакондами ради их кожи, или добывать каучук. Чульячаки топит людей в болотах и реках, запутывает в непролазной чаще или нападает на них, обернувшись диким зверем. Беда перейти ему дорогу, но хуже, если дорогу перейдет он.

Однажды Чульячаки проходил мимо хижины касика, заметил Нару и полюбил ее. Злой Дух умеет принимать образ, какой ему вздумается, и он превращался то в птицу, то в насекомое, чтобы быть рядом с красавицей и смотреть на нее.

Но скоро ему это надоело, и он захотел увести Нару с собой. Тогда он убрался в чащу, принял человеческий облик, а чтобы не являться голым, кое-как оделся, убив бедного индейца, который охотился неподалеку, и сняв с него рубаху, достаточно длинную, чтобы скрыть оленью ногу. В таком виде Чульячаки пришел к реке и забрал там лодку, оставленную на берегу мальчиком, собиравшим целебные травы. Такому злодею, как он, не жалко ни индейца, ни мальчика, которому не на чем было вернуться домой. И вот злой дух добрался на веслах до касикова дома, стоявшего на самом берегу.

— Нара, прекрасная Нара, жена касика Коранке, — проговорил он, подплывая, — я голодный путник, выйди и накорми меня…

Прекрасная Нара приготовила ему в выдолбленной тыкве юкки, вареного маиса и бананов. Он сел у порога и не спеша обедал, все время поглядывая на Нару, а потом сказал:

— Прекрасная Нара, я не голодный путник, как ты могла подумать, а пришел я из-за тебя. Я покорен твоей красотой. Пойдем со мною…

Нара ему отвечала:

— Я не могу оставить касика Коранке…

Чульячаки просил и плакал, плакал и просил, чтобы

Нара пошла с ним.

— Я не брошу касика Коранке, — повторяла Нара.

Чульячаки разозлился, сел в лодку и поплыл вниз по реке.

Нара пригляделась к следу, который гость оставил на песке, и, заметив, что одна ступня человечья, а другая оленья, так и вскрикнула: «Это Чульячаки!» Но когда касик вернулся с охоты, она промолчала, чтобы не навести на него гнева злого духа.

Прошло шесть месяцев, и вот однажды под вечер какой-то человек причалил лодку напротив хижины. На нем была богатая туника, голова украшена яркими перьями, на шее — ожерелья.

— Нара, прекрасная Нара, — сказал он, сходя на землю и разворачивая несчетные подарки, — теперь ты видишь, как я богат. Вся сельва принадлежит мне. Пойди со мной, и все будет твое.

И он разложил перед ней самые удивительные цветы, самые вкусные плоды и самые прекрасные вещи: накидки, вазы, гамаки, рубахи, ожерелья из зубов и семян, — какие только изготовляют обитатели сельвы. На одной руке Чульячаки сидел белый как день гуакамайо[33], на другой — черный как ночь паухиль.

— Я вижу и знаю, что ты богат, — отвечала Нара, краем глаза заметив тот же след, — но ни за что в мире я не брошу касика Коранке…

Тогда Чульячаки вскричал, и из реки вылезла анаконда, он еще раз вскричал, и из сельвы выскочил ягуар. Анаконда свернулась огромным клубком, а ягуар вогнул кошачью спину.

— Теперь ты видишь? — сказал Чульячаки. — Я хозяин всей сельвы и всех зверей. Я погублю тебя, если ты не пойдешь со мной.

— Губи, — отвечала Нара.

— Погублю касика Коранке! — сказал Чульячаки.

— Он предпочтет гибель, — не сдавалась Нара.

Тут злой дух подумал с минуту.

— Я мог бы взять тебя силой, — проговорил он, — но не хочу, в этом нет удовольствия. Я еще раз приду через полгода, и, если ты откажешься, я страшно накажу тебя…

Анаконда уползла в реку, ягуар убежал в лес, а Чульячаки забрал все подарки, сел в лодку и снова исчез вдали.

Когда Коранке вернулся с охоты, Нара поведала ему обо всем, скрывать больше она не могла, и касик решил остаться дома, чтобы защитить жену и дочь, когда Чульячаки вернется.

Сказано — сделано. Коранке натянул на свой лук новую тетиву, заострил стрелы и днем и ночью ходил вокруг хижины. Однажды вечером перед Нарой вдруг предстал Чульячаки.

— Пойди со мной, — сказал он, — последний раз прошу тебя. Если не пойдешь, я превращу твою дочь в птицу. Она вечно будет плакать в сельве и станет такой пугливой, что никто из людей не сможет ее увидеть. А если кто ее увидит, чары рассеятся и она станет человеком… Пойди, пойди со мной, прошу тебя в последний раз…

Нара замерла от испуга, но, пересилив себя, стала звать:

— Коранке, Коранке…

Касик примчался точно ветер, натянул лук, чтобы пронзить грудь Чульячаки, но тот исчез в чаще.

Отец и мать побежали туда, где спала их дочка, и увидели пустой гамак. А из гулкой зелени леса до них донесся горестный крик: «Ай, ай, мама!» Отсюда и пошло имя заколдованной птицы.

Нара и Коранке вскоре умерли, не в силах слышать жалобного голоса пугливой птицы, на которую нельзя и взглянуть.

Айаймама все поет, особенно в лунные ночи, и люди всегда вглядываются в чащу, в надежде ее расколдовать. Но до сих пор никто так ее и не увидел…

Пришла пора цветения орхидей, и Аугусто по запаху нашел за бараками, на опушке леса, настоящие заросли. Сначала он ощутил легкое благовоние, потом запах стал острее, привязчивей, от него болела голова и даже поташнивало. Большелистый кустарник был весь усеян стручками, они мерно покачивались, разливая дурманящий аромат. Тропический лес не знает меры и в запахах.

Аромат был так густ и навязчив, что Ордоньес крикнул:

— Уберите эту ваниль…

Десять каучеро взяли мачете, вырубили орхидеи, и по реке поплыли зеленые пахучие острова.

Ночами Аугусто думал о Маргиче. День был полон забот, в сельве надо постоянно смотреть в оба, зато ночью, свернувшись в гамаке, под голоса рассказчиков или жужжание москитов, можно предаваться воспоминаниям. Сначала Аугусто очень скучал и мечтал скорее вернуться. Потом отчаяние, как тугие лианы, оплело его волю, и Маргича стала лишь неверной надеждой. Что было делать ему, зажатому в тиски сельвой и долгами? Кроме того, ему не хотелось возвращаться ни с чем. Кармона говорил, что можно сменить хозяина, перебежать к другому. Но как? Нельзя вечно жить в чащобе, а выйдешь из нее — кругом вербовщики, приказчики, начальники, которые всегда сговорятся между собой. Однажды на пост Кануко приплыл в небольшой лодке каучеро, которого звали просто Мулатом. У него не было долгов, он работал в глубине сельвы и пригнал черные комки каучука прямо по реке, подталкивая их с лодки, как пастух сказочной водной отары. Только два шара потерялись в дороге. Он выловил каучук и стал дожидаться суденышка из Икитоса. Ордоньес смотрел на разложенное добро жадными глазами, предлагал деньги и даже грозился, но Мулат не спал всю ночь, сторожа свое сокровище с ружьем в руках, а на следующий день пришло судно. Кармона и Аугусто поговорили с Мулатом, и он обещал им помочь, когда вернется…

У одного каучеро была гитара из панциря броненосца, и он пел вечерами, подыгрывая себе. Чаще это были ярави, вальсы и печальные песни, оплакивающие тягостную жизнь рабов сельвы. А когда выпьет, он пел:

Предлагал я девчонке

золотую корону,

перуанское знамя

я сулил ей влюбленно.

Ты меня не зови —

ухожу в Явари,

а потом до рассвета

в Какета отправляюсь,

ай-яй-яй,

все по сельве скитаюсь!

Речь шла о набегах и битвах в чужих краях. Перуанские добытчики каучука кровью и огнем покорили Какета и торжествовали вовсю, хотя выиграл от этого лишь предприниматель Арриаса и его компания «Амазон рпвер».

Какета была далеко, и Аугусто мало что в этом понимал. Песня нравилась ему, потому что была веселой, а веселье — цветок, редкий в сельве, как виктория-регия, которая растет на прудах и озерах. Говорили, что красивей ее ничего нет на свете.

Ему нравились всякие песни, даже грустные. Сам Аугусто пел хуже.

Нара из сказки напоминала ему Маргичу, по еще больше — юную Майби. Стараясь, чтобы Ордоньес не заметил, Аугусто часто глядел, как Майби идет из женского барака к дому хозяина. Иногда на ней была рубаха, иной раз она ходила обнаженной. Прекрасным было ее смуглое крепкое тело, несмотря на все муки… Грудь мягко вздымалась, живот был гладкий, бедра двигались красиво и мерно. На круглом лице, окаймленном иссиня-черными волосами, чернели глаза испуганной птицы, а у губ пролегла печальная складка. Да, Майби напоминала Пару из сказки. Все каучеро мечтали о ней и, может быть, любили ее в мечтах. Их возлюбленные были некрасивы, а у многих вообще не было женщин.

Кармона рассказывал про одного гринго Мак-Кензи, миссионера в племени агуаруна. Однажды в горах Кахамарки Мак-Кензи и Кармону, служившего у него помощником, чуть не убила толпа, науськанная одним священником, который заявил, что гринго — сам антихрист. К счастью, они запаслись хорошими лошадьми и не помчались галопом, а просто полетели. Агуаруны любили Мак-Кензи, слушали его протестантские мессы, принимали от пего подарки, а главное, помогали ему расправляться с припасами. Благочестия у них было хоть отбавляй. Потом, в эпоху каучуковой лихорадки, они защищали от пришельцев свою территорию Нижнего Мараньона, как-то раз даже вырезали всех каучеро на одном посту за то, что управляющий не вернул им сансу — высушенную голову касика, они выменяли ее па ружье, а управляющий отправил в Лиму. Да, впрочем, речь шла о женщинах. Эти агуаруны, когда одноплеменник уведет у кого-нибудь женщину, бьют его мачете по голове. У некоторых па темени больше борозд, чем на поле. Чужаков они просто убивают. А хуже всего, что индейцы узнают о неверности по запаху, и женщине приходится сознаться. Когда Кармона завел себе женщину из этого племени, они устраивали себе ложе из пальмовых листьев, а потом выбрасывали их в реку. Да, всякое случалось…

В Кануко женщины были измученные и старые, а Майби, Майби… Ордоньес зверски терзал ее. Когда суденышко, как обычно, привозило спиртное, он напивался больше всех, ревел в своей комнате, ругался, потом звал Майби или сам шел к ней, и начиналось:

— Ты меня не любишь, потому что ты шлюха. Ты спишь с другими. Ну, я тебя проучу!

Он вел молодую женщину на опушку и нагую привязывал к дереву. Всю ночь ее жалили москиты и бесчисленные лесные насекомые, а утром все тело бывало в нарывах и в крови. Тогда Ордоньес, который беспробудно пил до утра, нацеплял ей веревку на шею и бросал в реку. Майби билась, чтобы не утонуть, держала веревку, не давая ей затянуться вокруг шеи. Водой с нее смывало кровь, и Ордоньес, насладившись зрелищем, вытаскивал ее из воды и говорил:

— Ступай, шлюха! В следующий раз убью…

Она ложилась в гамак, и другие индианки делали ей примочки из трав. Майби не плакала и не жаловалась. У нее не было сил даже для слез.

Сцена эта повторялась всякий раз, как Ордоньес напивался. Но однажды он изменил тактику:

— Вот ты у меня отощаешь, так перестанут на тебя глаза пялить… Надоела ты мне… — сказал он и запер ее в тесную каморку, рядом с женским бараком. Приносить ей воду и пищу он запретил, сам же пил, не переставая, и сторожил каморку, покрикивая:

— Если увижу хоть одну собаку — убью.

Аугусто очень страдал за Майби. На вторую ночь, когда Ордоньес пошел к себе еще выпить, он принес ей кувшин воды и несколько бананов. Майби сказала: «Ты добрый», — грудным робким голосом. На третий день Ордоньес протрезвился и выпустил ее.

Аугусто поручили другую работу — делать каучуковые шары. Сидя у костра из дымящихся пальмовых листьев, он обмакивал деревянный шест в бочку с каучуковым соком и держал ее над огнем, чтобы сок, понемногу налипая на нее, уплотнялся. Он очень хорошо справлялся бы со своей работой, если бы не поглядывал на Майби. Она тоже на него смотрела. Майби была красива, Аугусто ладен и крепок.

Но они не всегда решались взглянуть друг на друга и косились в сторону. Иной раз им приходилось видеть страшные картины. Сок иссякал, а Ордоньес требовал еще и еще. Как-то в субботу к вечеру два измученных индейца принесли всего один ком. Приходившие днем тоже не донесли своей нормы, и их выпороли. А сейчас ненасытный Ордоньес чуть не задохнулся:

— Врете, мерзавцы, врете!

У него дергалась борода, а побелевшие от злости глаза метали искры.

— Больше нету… Больше нету… — бормотали индейцы, беспомощно глядя на сельву. И в самом деле каучуконосы стали встречаться все реже.

— Как это нету? Разленились, не работаете!..

Ордоньес выхватил из ножен длинный острый мачете, больше похожий на саблю, и, налетев на того, кто стоял к нему ближе, одним ударом отсек ему голову. Тело тяжело грохнулось оземь. Остальные индейцы кинулись в лес, а Ордоньес, потрясая мачете, приказал:

— Бросьте тело в реку, а голову насадите на пику и поставьте у дороги, для примера бездельникам…

Что-то мрачное и страшное змеей поползло по сельве. Аугусто все сидел у костра, а Кармона, возвращаясь из леса, говорил ему:

— Слушай, дело дрянь. Я очень редко встречаю индейцев за работой, хотя приходится ходить далеко. Один при мне точил стрелы, якобы для охоты на птиц. Странно… Для этого не заготавливают полсотни стрел. Хуже всего, что беда научила их объединяться, и теперь они друзья с соседним племенем, которое умеет добывать кураре.

Аугусто уже слыхал об этом яде, вызывающем мгновенный паралич. Кармона продолжал:

— Ордоньес узнал про это от других каучеро. Он хорохорится, говорит: пускай восстают, я один с ними управлюсь.

Но сельва принесла Аугусто другое, внезапное несчастье. Он замечал и раньше, что от огня сок брызгает, и горячие капельки нередко обжигали ему руки. Но вот однажды он слишком низко опустил палку, или пламя поднялось повыше, или в соке было что-то особенное, и кипящая масса волною плеснула ему в лицо. Он почувствовал, как в глаза впились ножи, и упал наземь. Когда Аугусто очнулся, крича от боли, ему лили на лицо воду и с трудом отдирали приставшую к коже маску. Потом положили на глаза примочку из целебных трав. Боль была такая, что он ничего не слышал. И все же, напрягая слух, он различил как бы издалека:

— Сколько раз это случалось, а все не одумаются.

— Должны давать защитные очки.

— А им что? Одним слепым больше…

Слепым!

— Я ослепну? — простонал Аугусто.

Над ним застыло молчание, лишь тихо шуршали деревья. Аугусто отнесли в гамак, и он стал дожидаться Кармоны, ничего не видя вокруг. Ему не хотелось терять надежду, и он доверчиво ждал друга. Кармона сказал:

— Да, худо… Подождем, пока раны заживут, а там посмотрим…

— Что же ты меня не предупредил?

— Надо бы, — горестно проговорил Кармона, — но мы так заняты, я и не подумал, что ты не знаешь, как коварен каучук…

Тревожно потянулись дни. Лечила Аугусто какая-то старуха (он понял это по голосу), а не ухаживал никто. Ел он только вечером, когда возвращался Кармона. Работников становилось все меньше, — может, индейцы убивали их в сельве. Аугусто раздумывал о своей судьбе и понял, что непоправимо ошибся, покинув общину. Сначала вроде бы все шло неплохо, — конечно, он закабалился, но его хоть не секли, как местных индейцев, он не болел и даже собирался бежать с Кармоной и Мулатом. Однако рано пли поздно сельва расправляется с человеком. Когда старуха сняла повязку, он увидел лишь мрак.

В субботу никто из индейцев не принес каучука, и Ордоньес распорядился:

— Завтра идем в карательный поход…

Но в ту же ночь сельва содрогнулась от грозных и величавых звуков. Убежали все здешние индейцы, даже Майби, и магуарё, как в былые времена, сзывал племена на битву. Магуаре — полый ствол, который висит на двух бревнах, и по нему бьют деревянной колотушкой. Могучий звук долетал за многие лиги и звенел в ушах.

— Идем на пост Сачайяку, — приказал Ордоньес. — Там все остальные.

Каучеро быстро собрались и пошли на пристань. Аугусто кричал в отчаянии:

— Не бросайте меня!

Но никто не обращал на него внимания. Когда ему показалось, что каучеро уже садятся в лодки, он вышел из барака и ощупью направился к реке.

— На что нам лишнее бремя? — сказал кто-то.

Весла зашлепали, и шум утих вдали. Он крикнул еще раз:

— Не бросайте!

Голос его заглушили удары магуаре. Тогда он вернулся, хватаясь за деревья, нашел свой гамак — других гамаков уже не было, — лег, но от страха не мог заснуть. Индейцы, живущие в сельве, думал Аугусто, не знают, что и он — из рабов. Ему говорили, что они убивают всех, кто не ответит им на их языке.

Гулкие удары сотрясали ночь.

Шли часы, и вдруг дрожащий голос ворвался в его скорбное одиночество.

— Аугусто! — позвала Майби.

Он закричал от радости и протянул руки. Майби рассказала, что ушла из сельвы, потому что индейцев ее племени, конечно, разобьют — так уже случилось, когда она была маленькой, — и ей больно видеть их гибель. И потом она чувствовала, что Аугусто здесь. Впервые он подумал, что лицо его теперь чудовищно, но все же обнял Майби. И могучая, печальная и радостная любовь соединила двух несчастных.

На другой день к ударам магуаре присоединилась тревожная пальба. Спасаясь от пуль, мимо промчались ягуар, два оленя и тапир. Майби рассказывала обо всем Аугусто, и он строил предположения о ходе битвы. Быть может, там есть и пулеметы. Он их видел однажды.

Между тем триста каучеро, собравшиеся в Сачайяку, неумолимо наступали. Еще триста двигались от поста, расположенного ближе к индейцам, и сейчас окружали их. Ордоньес возглавлял отряд из Кануко, меткими выстрелами сбивая спрятавшихся на деревьях врагов. Тем, кто падал с дерева, но был еще жив, он разбивал голову прикладом. Стрелы долго его миловали, но одна наконец впилась ему в плечо. Он вырвал ее и крикнул:

— Яд… кураре… Отомстите им! — и попытался снова выстрелить, но рука его не слушалась. Он прошел, качаясь, несколько шагов и упал: — Вперед… не щадите… — были его последние слова.

Каучеро двинулись дальше. Поблизости мирно, словно спящий, лежал мертвый индеец. Ордоньес зашевелился, но левая рука онемела, и ноги отнимались. Кураре — яд, добываемый из трав, парализует двигательные нервы. Ордоньес знал это, и мысль о скорой смерти страшила его. Ему бы хотелось разбить индейцу голову, впиться зубами в его горло, но пальцы задеревенели, и тщетно пытался он ущипнуть себя, чтобы убедиться, жив ли. Дышать уже трудно, и сознание куда-то уходит. Лес странно изогнулся, ветви и стволы переплелись, словно гигантские змеи. Мрак сгущался, и, все больше напрягая зрение, Ордоньес видел одну лишь мглу…

Наконец он потерял сознание, продолжая прерывисто и хрипло стенать. Лицо стало черно-лиловым, и он умер у ног сельвы, убившей его своим ядом.

Гром грохотал три дня, и вот магуаре замолк, но стрельба не прекращалась. Майби и Аугусто решили, что индейцы разбиты — иначе магуаре продолжал бы греметь и уцелевшие каратели бежали бы на каноэ вниз по реке. А пальба, наверное, означает, что начались расстрелы. Однако вблизи Кануко сельва молчала. Но тишина эта обманчива. Мир и молчание сельвы издавна скрывают самые страшные беды.

На следующий день вернулись уцелевшие каучеро. Многие погибли, а те, что остались живы, взяли в плен триста женщин. Индейских вождей обезглавили или расстреляли, а прочие согласились снова поставлять каучук, чего бы это им не стоило. Смерть Ордоньеса списала долги, и все были довольны, хоть и смертельно измучены.

Молодых женщин теперь хватало, и Майби никто не трогал. Но работа была такой же страшной, как прежде, — в сельве царит закон сильного. В Кануко началась борьба за власть, и явились новые Ордоньесы, на горе индейцам.

Майби и Аугусто построили себе шалаш у самого леса. Майби развела юкку и бананы, Аугусто плел гамаки и циновки, а потом продавал их или выменивал у приплывавших сюда людей.

В тихие ночи, когда огромная южная луна медленно проплывает над сельвой, жена рассказывала мужу разные истории и пела нежные песни, а он, слушая ее, вспоминал о зачарованной птице. Вот и Майби невидимой птицей поет в беспросветной ночи.

XVI. Смерть Росендо Маки

Трудно сказать, сколько времени прошло с тех пор, как мы видели Росендо в тюрьме: быть может — год, быть может — все два, а может быть, полгода. В тюрьме время тянется медленно, когда думаешь о том, сколько еще дней придется провести в неволе. А когда они минуют, исчислить их невозможно, слишком уж много тяжелого и мало примечательного. Прошлое слилось в безликий ком, и смутно виднеются лишь редкие межевые знаки — кто-то умер, кого-то выпустили, появился новенький, кому-то совсем худо, пришли посетители, дошли какие-то слухи. Жизнь течет одинаково, ничто ничего не значит, дни уходят в никуда, складываясь в поистине потерянное время. В календаре сменяются числа, а узник видит только длинную ночную дорогу, отмеченную усталостью и мукой.

Появление в тюрьме Дикаря стало событием для всех, особенно для Росендо. Но и к нему пригляделись, привыкли, узнали о нем больше, и он вместе со всеми соскользнул на длинную ночную дорогу.

Остались у Росендо и другие воспоминания. Корреа Сабала пытался спасти его. Экспертиза установила, что клеймо Рохаса новое и поставлено в день кражи, не раньше. Никто не доказал, что Росендо подстрекал Мардокео, находился в сговоре с Дикарем или укрывал его. Тогда, не желая его выпустить, ему предъявили обвинение в организации мятежа и передали дело в военный суд. У адвоката опустились руки, но Росендо утешал его:

— Вы не горюйте, я другого и не ждал. Я же вам говорил: закон — штука хитрая. Пока я был на земле, в поле, я во все верил. А как сюда привели… что ж, может, мне больше повезет, чем другим индейцам.

Несчастного Онорио вынесли мертвого на большом рядне. Лицо его закрыли шляпой, а желтые тощие руки словно взывали о милости. Корреа Сабала добился его освобождения и радостно кинулся в тюрьму, но опоздал. Хасинто Прието, к счастью, удалось выйти живым.

Сын его старался, как мог, и даже добился от Левши, чтобы тот отказался от своих показаний, однако судья сказал, что есть и другие и вообще дело прекращать нельзя, если преступление доказано. К кузнецу специально подослали другого заключенного, и тот дал понять, что его немедленно выпустят, если он напишет в газету «Ла Патриа» (которая по милости Оскара Аменабара получила хождение в провинции) письмо, восхваляющее действия властей. Хасинто вспомнил все, что он говорил о судье и супрефекте, и писать отказался. Колотя себя в грудь, кузнец добавил, что он не такой человек и никогда не войдет в сговор с кривдой. Потом он сел за длинное письмо «самому президенту».

— Знаешь, Росендо, — шептал Хасинто, опасаясь доносчиков, — я все описал: и про себя, и про здешний народ. Все как есть. Он ведь прочитает, верно? Я написал, что сыну велел преданно ему служить, и что я всегда любил родину, и тут ее люблю, хотя и нелегко мне видеть, как власти допускают, чтобы мучили бедных… Вот он и услышит честного человека, простого, из народа… Верно я говорю? Тут многое переменится, помяни мое слово! Понимаешь, ему никто ничего не докладывает, вот он и думает, что все идет хорошо. Обманывают его… А надо ему и нас послушать. Вот увидишь… Что ж ты молчишь, как мертвый?

Через несколько дней, в воскресенье, сын принес кузнецу красивую открытку, в верхнем углу которой сверкал яркий герб, окруженный подписью: «Президент Республики». Секретарь президента сообщал, что глава государства обратил свое высокое внимание на письмо кузнеца и передал изложенные им факты на рассмотрение соответствующим властям. Прието, бесконечно польщенный, сказал Росендо:

— Видишь? Вот что значит говорить все честно и обращаться на самый верх. Кто такие, по-твоему, соответствующие власти? Министры… Он их спросит: а как там дела? Чтобы у меня не было неподходящих людей! Это он для приличия скажет «неподходящих», нельзя же ему говорить: «воров» или «жуликов»! Увидишь, Росендо, все у нас переменится. Уж справки-то наведут, а я народ подговорю, чтобы ничего не скрывали…

Время шло, но перемен не было. Выпустили мошенника Киньеса, который сказал, уходя, что умный человек долго сидеть не станет. Через несколько дней он высвободил пастушонка Педро, с которым подружился в неволе. А Хасинто Прието получил извещение, что его переводят в столицу департамента, где он предстанет перед тамошним судом. Он страшно раскричался:

— Не верю! Ничему не верю! Где же правда? Где честные люди? Всюду одни жулики, все продались богачам. Богатый убьет — и ничего. А бедный даст кулаком, и его обвинят в убийстве… Где равенство перед законом? Ничему не верю! Убивайте меня, если хотите!

Крики его раздавались по всей тюрьме и слышны были на улице.

— Судите меня! Все равно я отсюда выйду и накую ножей! Накую ножей и кинжалов и раздам народу! И динамиту подложу, пускай все пропадает пропадом! Дикаря сажают в тюрьму, а сами воры, сами разбойники, и еще закон им помогает! И супрефект, и судья… Кровопийцы они, так им поддержка! На что же нам родина? Объясните мне хоть кто-нибудь! Вот перебить бы всех воров и жуликов, тогда была бы родина. Ну, я их еще прикончу, разбойников…

Прибежали охранники и стали колотить его прикладами. Отступив в угол, Хасинто дрался с ними, как бык со сворой псов, но их было много, и в конце концов он упал без чувств. Его потащили в карцер и снова били на особой штуке, вроде спортивного коня, которая не дает ни сесть, ни встать.

Вышел он оттуда совсем поникший и несколько дней сторонился всех в камере и во дворе. Шагал он уже не так твердо, словно ботинки стали ему тяжелы. Дикарь отозвал его как-то и сказал:

— Дружище, письма ты писать не хочешь, но ведь им можно просто заплатить. Я дам тысячу солей, они сразу все забудут и выпустят тебя.

— Спасибо, — ответил Хасинто, — хоть обидно мне, что правды не добился…

И через неделю он вышел, вконец сломленный тюрьмой.

У других все было по-прежнему. Появились новые узники и через несколько дней рассказали о себе; их слушали внимательно хотя бы потому, что речь шла о том, другом, вольном мире. Скоро и к ним привыкли, и жизнь снова потекла бесцветно и тоскливо.

Росендо эта жизнь представлялась совершенно пустой и бесплодной. Как-то его навестила старуха Росария, морщинистая и сгорбленная. Ходить ей было трудно, и алькальд был глубоко тронут таким вниманием. Внучок его уже немного говорил и бегал за овцами, играя в пастуха…

Однажды во вторую камеру, где сидел Росендо, привели Дикаря, который раньше сидел в четвертой. Власти считали их теперь сообщниками, а главное, им хотелось вовлечь алькальда и всю общину в атмосферу разбоя. Те, кто побывал в тюрьме, знает, что перемещения узников обычно означают перемены в деле. Васкеса обвиняли во всех грабежах и смертоубийствах, которые случались в округе за последние годы. Обвинили его и в нападении на курьера. Однако доказать ничего не удалось. Дикарь утверждал, что все найденные у него товары он купил у Хулио Контрераса; судья вызвал его, но Волшебника не смогли найти. Говорил Дикарь спокойно и столь властно, что ему и тут верили. Судья не слишком старался, ибо знал, что разбойник у него в руках. Порою он даже давал понять, что обвиняет, в сущности, Аменабар. «И чего ты связался с общиной?» — как бы укорял он. Но для верности и для того, чтобы притянуть к преступлению Росендо, Дикаря обвинили и в том, что он участвовал в «беспорядках», послуживших причиною смерти одного из служителей закона. Его еще раз допросили и перевели к старому алькальду.

С темным, обветренным лицом и, как всегда, одетый в черное, Дикарь слился бы с мраком камеры, если бы не сверкал его здоровый глаз и не белели так ярко зубы. Властный и пылкий голос понравился Росендо, и алькальд поверил, что человек этот от природы добр. Порою казалось, что все злодеяния забыты и он снова — тот юноша, который собирал навоз, чтобы заработать матери на хлеб. Как бы то ни было, бодрость его и воля заполнили тесную камеру, и Росендо, признав, что так оно и должно быть, тихо сидел на своей постели и жевал коку. Новые соседи ладили, но нельзя сказать, чтобы они были во всем согласны.

— Ух! — кричал Васкес. — Видел бы ты, старик, как мы напали на Умай! Ну и верещали же донья Леонор, ее дочка и служанки!

— Что ж хорошего? — отвечал Росендо. — Убили двух надсмотрщиков, а они ведь из бедных, как мы, только с пути сбились…

— Жалеешь ты всех, Росендо, это тебя и губит! Надо бить без пощады…

— Чтобы убивать бедных, богатые бедными и пользуются…

— А, плевал я на бедного, если он дурак!

И беседа на этом прекращалась.

Однако Росендо все больше восхищался тем, как умеет Дикарь подчинить себе чужую волю. Он редко прибегал к угрозам, но влияние его росло. Даже начальник тюрьмы, под предлогом допросов, вызывал его в свой кабинет и оставлял там с посетителями. Охранники ходили для него в лавку и не всегда брали деньги. Один из них признался, что Оскар Аменабар платит некоторым стражникам за усиленный надзор над таким опасным преступником, но Дикарь переманил к себе всех не столько деньгами, сколько храбростью, спокойствием и каким-то особым обаянием. Скажем сразу, что богатым он не был. Он всегда делился с товарищами, а свою долю тратил не считая. Из четырех тысяч, принесенных Доротео, одну он подарил Хасинто, две заплатил Корреа Сабале, а оставшуюся роздал заключенным, охранникам и прохожим, которых за чем-нибудь посылал. Потом Дикарь получил еще одну тысячу и весть о смерти Волшебника. Деньги тут же разошлись, а весть он смаковал долго. Заметим, что Касьяне он давал деньги всякий раз, как она навещала его с сыном. Но двести солей он припрятал.

— Эти деньги, — говорил он алькальду, — нужны мне па хорошее дело.

Однажды алькальд сообщил ему, что к нему кто-то пришел.

— Женщина? — спросил Дикарь.

Да, только я не знаю, как ее зовут.

Дикарь разволновался.

— Что-то мне чудится, это Гумерсинда…

Через два часа он вернулся и сказал:

— Да, Росендо, это она и есть, моя настоящая жена. Мы с ней жили в Туко, помнишь, я рассказывал? Она тоже сидела в тюрьме. Когда она услышала, что я арестован, она пришла из самой Кахабамбы. И не повторишь, сколько она мне всего порассказала! Хорошо хоть вылечилась, ушла от судьи и теперь замужем за сапожником. Она много перемучилась. Плакала так сейчас, я и сам чуть не заплакал. Обнял я ее, и мне показалось, что я свою счастливую пору обнимаю. Она хотела остаться со мной, уйти от мужа, помогать мне тут, но я не разрешил. Пускай живет спокойно и не знает, что я ее люблю. Со мной ей хуже будет. Дал я ей двести солей, и она ушла. Тяжело было отпускать, очень я ее люблю, но ей такое не вытянуть…

Дикарь все время думал о Гумерсинде и чуть было не послал за ней, но в воскресенье вместе с общинниками пришла Касьяна, он поиграл с сыном, который уже вставал на ножки, и сказал, что мальчик вырастет сильным и смелым. На другой день велел раздобыть денег — «на хорошее дело».

Пришел Корреа Сабала и сообщил, что Оскар Аменабар выставил свою кандидатуру в сенат от провинции. Отец его был в Лиме, и никто не знал, сколько времени он там останется, кроме одной француженки, его возлюбленной. Предполагалось, что он занят делами, по письма домой приходили все реже. Недруги говорили, что успел он немного: добился посылки войск для поимки Васкеса и всеми правдами и неправдами домогается высокого покровительства для сына. Жена, осведомленная добрыми людьми о его занятиях, собралась в столицу с одной из дочек. Ему совершенно незачем было дольше там оставаться, но он писал, что следит за учением Хосе Гонсало и готовит избирательную кампанию. Столь убедительные доводы успокоили доныо Леонор, но от поездки все же она не отказалась.

Когда адвокат ушел, Дикарь сказал алькальду:

— Слыхал? Вы, общинники, скажите спасибо этой француженке, что вы еще живы. Надоедят они друг другу, и он снова займется вашими делами. Ему ведь важно утопить этих Кордова. А с сыном-депутатом он будет еще сильнее. Но Корреа Сабала одного не знает: Кордова тоже не дремлют, а их четверо. Они выставят кандидатуру Флоренсио Кордова. Посмотришь, что будет…

Тем же вечером в городе началась перестрелка. У дона Сегундо Переса, ставленника Аменабара, двери лавки изрешетили пулями. Через несколько дней и Кордова выставил свою кандидатуру, и дом его друзей взорвали динамитом. Предвыборная кампания началась.

Донья Леонор уехала в Лиму, взяв с собой не одну, а всех дочек.

В домах Аменабара и Кордова засели вооруженные люди. Ночью обе стороны высылали патруль, а при встречах дрались. Жандармам приказали поддерживать дона Альваро, но на улицах побили все фонари, и нередко в темноте они сражались с собственными союзниками.

Выстрелы, крики и брань сотрясали город. Заслышав пальбу, Дикарь подбегал к решетке, орал: «Да здравствует Кордова!», и заключенные чувствовали, что он вот-вот убежит. Аменабара и властей они ненавидели не меньше, чем он. Охрану тюрьмы усилили, и теперь уже восемь часовых не давали узникам спать по ночам.

Днем Дикарь с большим жаром рассказывал Росендо о том, как на пего охотились.

— Ух, старик! Послали на меня солдат, а я их два месяца водил за нос. В самых разных местах встречали человека в черном, на черном коне, с винтовкой, а с ним — люди с карабинами. Я разослал пятерых «Дикарей»! Одного — в Уйюми, другого — в Уарку, третьего — в Суми, четвертого — в Кальяри, а пятый шел куда-то к югу… Жандармы и сотня солдат не знали, что делать. Одного «Дикаря» убили — беднягу Обдулио! — и поехали сообщить об этом. Ну, тут им повезло, наткнулись на меня в самом неподходящем месте. Спасибо хоть Доротео убежал и еще шестеро. Сейчас они с нашими… А я, старик, готовлю одну хорошую штуку. Эти выборы нам на руку. Кстати сказать, все думают, почему меня не убили, убивали же моих людей. Конечно, я читал судию, эта молитва и Доротео спасла, но тут подсобил бедняга Обдулио. Они его убили, прибыли жандармы, смотрят — труп не мой, вроде покрасивей. А новость уже разошлась, народ смеется. Вот и повели меня живого, чтобы все видели. Везет, что называется!

Наконец как-то в воскресенье Дикарю принесли деньги, а кузнец передал с адвокатом сверточек, который Васкес тут же спрятал, сказав, что это игрушки для сына. На прогулке один чоло попросил у него сигарету, и они пошли вместе. Белое и черное пончо долго мелькали во дворе, а в камере Дикарь спрятал в вещах еще и револьвер.

— Понимаешь, — сказал он Росендо, — начальник тюрьмы меня любит, только он стал пошустрее и обыскивает моих гостей…

Дикарь очень осторожно жевал курицу и мясо, которые ему присылали, и однажды вынул изо рта крохотный комочек бумаги. Пока он читал в слабом свете камеры, его уродливое и прекрасное лицо светилось решимостью.

— Вот, — воскликнул он, — вот, дождались! Стемнеет, и уйдем. Доротео и еще шестеро будут ждать в соседнем доме, за старой стеной нашего двора. В этом сверточке, который принес защитник, — отмычки. Я через окошко дотянусь до замка, выйду, сверну шею охраннику, и мы с тобой выберемся во двор. Но теперь и там стоит часовой, я его тоже задушу или застрелю. Из того дома спустят мне веревку. Охранников, которые стоят слева, я подкупил, они будут стрелять в воздух. А тех, что справа, убьют мои люди. Оно конечно, могут и нас прикончить, но сейчас ночи темные, а ребята, как меня увидят, разобьют во дворе фонарь. И уйдем мы с тобой… Ты пойдешь первым.

— Стар я, не влезу…

— Они подтянут.

— А может, отмычки плохие.

— Хорошие.

— А может, твоих людей нету и веревку не спустят?

— В дом они войдут, а если не удастся — выстрелят, чтобы я знал…

— А если это часовые выстрелят, ты не выйдешь, и они тебя напрасно будут ждать…

— Да, это будет плохо… Ничего, все равно уйдем.

— Когда ты застрелишь охранника, прибегут другие, от ворот, и весь квартал окружат…

— Доротео не даст им выйти, и вообще мы раньше успеем, а не успеем — сами будем стрелять. В темноте всегда легче…

— Я старый, двигаюсь плохо и тебя подведу. Пока я полезу, они тебя застрелят во дворе…

— Да ладно, мне плевать. Ты мне всегда нравился, и у тебя в общине меня не обижали. У вас я вторых друзей нашел. Вот я тебе и отдам долг, а застрелят — ну и ладно…

— Давай-ка я еще подумаю, — сказал Росендо.

Они поели и легли. В углах камеры уже было совсем темно. Дикарь курил и проверял отмычки и револьвер, а Росендо жевал коку и думал, что будет, если им удастся побег. Дикаря за стенами ждал мир опасности и риска, пещер и набегов, а до остального ему и дела не было. Корреа Сабала ничего не знал, хотя и принес отмычки. Дикарь ни разу не говорил ему о побеге; он сказал лишь, что надежд у него нет, и он хотел бы подольше пробыть в городе, чтобы уладить кой-какие дела. Адвокат дважды добивался отсрочки, и Дикаря до сих пор не перевели в столицу департамента, а тем временем он готовил побег.

— Понимаешь, старик, — пробормотал он, нарушая размышления Росендо, — главное — выйти на улицу. В темноте все легче. Они за нами кинутся и ничего не разглядят. Да и вообще далеко не побегут, сейчас их больше волнуют выборы. А если победит Кордова — совсем хорошо. Я посылал к нему Адвоката, — есть у меня такой в банде, — и дон Флоренсио сказал, что я еще ему понадоблюсь. Победит на выборах тот, кто похитрее приманит избирателей…

— Вот и я об этом думаю, — отвечал алькальд.

На прогулке Дикарь разговаривал спокойно, как всегда, а Росендо упрямо молчал, сидя на подаренной кузнецом скамейке. Один заключенный — сам или по чьему-то наущению — попробовал поддеть Дикаря.

— Что вы думаете о выборах, дон Васкес? — спросил он. — Кто победит?

— Что ж, выборы как выборы, — ответил Дикарь. — Я, конечно, за дона Флоренсио, но победит, наверное,

Оскар Аменабар. Отец поможет, он хитрый. А я тут сгнию, хотя ничего и не докажут…

Росендо Маки с трудом удержался от улыбки. В этот день стреляли больше, чем обычно. Чоло, посаженный «за военные действия», сказал, что, выйдя на свободу, он пойдет войной на Аменабара, поскольку видеть его, гада, не может. Начались споры, кто из кандидатов хуже. Список их злодеяний был длинным. Возвращаясь с прогулки, решили, что Аменабар похуже, так как семейство Кордова уже лет восемь никого не грабило. Все помнили события в Руми, да и живой пример — старый Росендо — был с ними, в тюрьме.

В камере Росендо сказал Дикарю:

— Тебе лучше, чем мне. Ты не веришь, что Аменабар победит, а я верю. Что же со мной будет? У тебя — и пуна, и пещеры, и сила, и здоровье, гуляй, где хочешь. А я старый, слабый, сил у меня нет. Если Аменабар победит, меня поймают. А не поймают — и того хуже: общине бед наделают. Нет, мой побег ничего хорошего не даст. Если я выйду отсюда, что вряд ли, я хочу увидеть землю, поле, а прятаться, по мне, — та же тюрьма. И община погибнет или пострадает из-за меня!

Дикарь Васкес понял, что Росендо неразрывно связан со своим народом, с землей, и ответил:

— Хорошо.

Больше они не разговаривали, словно что-то разделило их или кто-то из них уже бежал. Дикарь шагал от стены к стене, а Росендо глядел на него, сидя на постели. Один думал о том, что ему надо делать, другой — о том, чего он не сделает. Так и прошли последние часы дня. Потом принесли еду, и наступил вечер. Прихлебывая суп, Росендо размышлял о том, что теперь с ним снова никого не будет и ему останется лишь кока.

— Мне жаль, что ты уходишь, — сказал он.

— Мне жаль оставлять тебя, — ответил Дикарь.

В восемь, когда охранники сменялись, Дикарь крикнул одному из них:

— Эй, можно вас на минутку?

Тот подошел ближе и, как бы невзначай, положил руку на оконце в дверях.

— Сигареты мне не купите?

— Не могу, — ответил охранник. — Сами видите, заступаю на дежурство.

Тем временем Дикарь сунул ему в руку крошечный комочек, и он ушел, приговаривая, что заключенные совсем распустились и надо их поставить на место.

— Вот, Росендо, четыре сотни ему и его напарнику. Они, бедняги, получают триста в месяц…

Вечер тянулся медленно. Где-то вдалеке раздались выстрелы, но Доротео, в случае провала, должен был стрелять близко. Росендо вслушивался так же внимательно, как Васкес. В общей камере долго пели ярави, потом настала тишина. Часовой из первого двора шагал все больше по коридору, мимо камер — конечно, его подкупил дон Альваро. Дворы стерегли всегда одни и те же люди, и Дикарь, заподозрив недоброе, не пытался их подкупить. Неподалеку громко залаял пес, — быть может, разбойники уже проникли в соседний дом. Несколько солей задобрили горничную, и она обещала отворить им дверь. В коридорах было полутемно; когда охранник уходил подальше, Дикарь проверял отмычки, а Росендо с болью в сердце слушал их негромкое, монотонное позвякиванье. Дикарю снова стало легко говорить с соседом, и он сказал, что осталось проверить всего четыре отмычки. Наконец одна из них подошла к замку. Вот и первая победа! Когда охранник прошел мимо камеры, Росендо и Дикарь спрятались за выступом стены. В одиннадцать часовые начали перекличку, чтобы никто не заснул. Восемь криков: «Первый, второй»… и так далее, прорезали тьму каждые десять — пятнадцать минут. Росендо совсем приуныл, да и сам Дикарь забеспокоился, слушая, как бодрые голоса глухо отдаются в стенах. На всякий случай он расстегнул кобуру, где лежал револьвер, и зажал в зубах короткий кинжал. Опять прошел охранник, и опять началась перекличка. Росендо дрожал, Дикарь старался дышать потише. Часовой из первого двора выкрикнул: «Третий!» Дикарь снял замок, положил его на пол и тихо открыл задвижку. Охранник возвращался. До следующего выкрика оставалось минут десять. Можно было действовать! А если охранник заметит, что нет замка, и поднимет тревогу? Нет, прошел. В ту же секунду Дикарь открыл дверь и кинулся на него. Они упали на пол, и Дикарь вонзил ему кинжал в сердце. Когда он бежал к двери, выходившей во внутренний двор, сапоги его громко стучали в ночной тишине. Кто-то крикнул: «Бегут!» Росендо поскорее лег на койку. Во дворе раздался выстрел, потом загрохотали каблуки. Заключенные проснулись и орали, увеличивая общее смятение. Однако пальба смолкла быстро. Охранники бежали обратно, крича: «На улицу!» Где-то вдалеке раздалось еще несколько выстрелов, и вскоре охранники с фонарями в руках, громко бранясь, стали врываться в камеры. Они обыскали внутренний двор, увидели в углу следы крови и заключили, что беглец ранен. Жители соседнего дома кричали, что у них мертвый бандит, но другие охранники уже несли труп Белого. Кляня Васкеса, все собрались в первом дворе. Несколько часовых пошли к Росендо. Он стоял у дверей, изо всех сил изображая удивление.

— Что ж ты не кричал, кретин?

— Я от выстрелов проснулся…

— Не валяй дурака!

Охранники нашли на ком сорвать злобу, и четыре неумолимых приклада опустились со всего размаха на старую спину алькальда. В камерах орали: «Трусы!», «Не имеете права!» — но охранники не могли остановиться. Росендо стонал, сжимая зубы, а на его распростертое тело падали тяжелые удары. Вдруг страшная боль, как острый нож, пронзила его насквозь, и он протяжно закричал. Ему показалось, что пришла смерть, но это был лишь обморок.

Сколько времени так пролежал Росендо, он не помнил, да и потом сознание не совсем вернулось к нему. Кто-то сказал: «Плесните еще воды». И вода, словно хлыст, стегнула его по голове и груди. Он пошевелился, голос сказал: «Жив», — и еще что-то, хлопнула дверь, удалились шаги. На полу было мокро. Светало, и, кажется, за окном чирикал воробей. Рбсендо давно не слышал птиц, и тоненький голосок наполнил его сердце нежностью. Дотащившись ползком до кровати, он закутался в одеяло. Из окна сочился слабый свет. Наступал новый день, люди начинали работу, радовались или просто трудились там, в вольном мире. Наверное, озеро Янаньяуи— волшебное око земли — уже глядит на пампу и скалы, на людей и животных, на небеса. Вершина Руми ловит на лету проворные тучки, а мудрый дух горы вершит добро и зло, хотя Росендо, по старости, и не сумел его понять. По склону тянутся длинные борозды, и пахнут они сладостно — землей. А в камере землей не пахнет.

Здесь пахнет гнилью, потом, грязью, горем. Запах мучил Росендо, точно раны. Быть может, и тело его — как этот тюремный пол. Боль все сильнее, в груди давит, хоть плачь. Но плакать нечем, душа высохла, как сердцевина старого дерева. Ведь у деревьев есть душа, и если она не сдается, дерево не умрет. А у него болит грудь, наверное— смерть пришла. Жаль общинников, они-то заплачут и скажут: «Бедный наш Росендо!» Он так хотел увидеть еще раз любимого сына, Бенито. И не дожил… Теперь он радовался, что выделял его из прочих, и не жалел, что помог ему бежать. Бенито — сильный. Вот Паскуала его не дождалась. Сейчас и Росендо пойдет к ней. Что ему осталось в жизни? Боль да унижение. Земля далеко. Там, на плоскогорье Янаньяуи, гречиха стелется широкими лиловыми полосами, как на хорошем пончо; она не боится ни холода, ни бури, ни ветра, под стать земле в пуне — суровой, просторной и полной надежд для сильных. А он уже не сильный. Он — высохший изнутри ствол на оскверненной земле. Человек приручил неприветливую землю пуны, поросшую дикими травами, и теперь на ней зеленеет ячмень, рядом пасутся кони, и теленок ходит вокруг своей гордой матери. Вон Хуанача беседует со своим сынком, из хижин тянется дымок, по склонам Вершины бродят овцы, а по небу — облака. Отсюда, с камня, где он сидит, деревня еще красивей. Бородатый маис похож на человека; колосья пшеницы устремились к солнцу. Звенит колокол. Паскуала ткет яркое пончо. Вол Овод сам нашел соль и лижет ее… Старый Чауки рассказывает, что раньше весь мир был общиной, а жители Руми — потомки кондоров. Как лесная голубка, запела флейта Деметрио Сумальякты, и сами голубки летают над лиловым от ягод ущельем. В лощине течет вода, сверкая на солнце. Вот и арфа Ансельмо, словно проснулись все птицы… «Не бейте меня!», «Не бейте!», «За что вы так бьете?», «Не бейте меня!».

В полдень охранник крикнул, чтобы Росендо взял еду, но ответа не было. Росендо умер.

В камеру заходили один за другим охранники, начальник тюрьмы, судья, супрефект, тюремный врач. Корреа Сабала в этот день уехал по делам в общину. Врач взглянул на труп и определил, что заключенный умер от разрыва сердца. Судья составил акт о выбытии. Супрефект сказал охранникам:

— Все формальности выполнены, так что к вечеру и хороните. Если выдать тело индейцам, они поднимут шум, а мне беспорядков и без того хватает. Чтоб разговоров не было…

Как только стемнело, старому алькальду стянули веревкой руки и ноги, привязали его к шесту, и охранники понесли шест на плечах. Всю дорогу до кладбища тощее тело жалобно качалось, седые волосы свисали вниз, к земле, мертвая голова болталась на слабой шее, а большие открытые глаза пили мрак.

XVII. Лоренсо Медина и прочие друзья

Считанные медяки бренчат в их карманах, тревожа и предостерегая. Два друга идут по мостовой, тротуары запружены людьми. Лавируя между блестящими автомобилями, они достигают площади, где гуляет, ест, пьет, развлекается толпа.

— Выстрел по цели, пять монет… Шесть выстрелов тридцать монет!..

— Сюда, сюда, горячие пироги!..

Площадь гудит, как огромный слепень. Они протискиваются, выставляя вперед плечо, и знакомые лица то и дело вырастают перед их глазами.

— О, да это старый Рафа!

Старик Рафа торгует пуншем и кричит до хрипоты, что лучшего пунша в мире нет. Чуть дальше стоит Торибио, подручный каменщика, и, бессмысленно выпучив глаза, читает объявление о вещевой лотерее. А в ресторане, сгорбившись над столом и медленно потягивая писко, сидит Гауденсио и отбивает у всех аппетит. Гауденсио слеп на один глаз, и на его толстых влажных губах выступает липкая слюна. Это люди, которых они узнают после нескольких прогулок по парку. А прочие, незнакомые, проходят мимо, возвращаются, натыкаются друг на друга, толпятся перед палатками или просто молчат так серьезно, будто ничто не может развлечь их. Два друга садятся за столик летнего бара. По одну сторону толкутся посетители, по другую — белеет небольшой округлый шатер, словно аэростат, и сквозь его бока просачиваются вздохи аккордеона. А над всем этим — другой шатер, побольше, образованный листвою столетних смоковниц, что растут в столичном парке Нептуна.

Вот, пошатываясь и усмехаясь сальным шуткам, проходит Росарио, певица из «Рокси», которая как-то вечером разбила бутылкой голову самбо[34] Проситасу. Росарио ведет за собой какого-то ребенка, который то и дело спотыкается о ноги взрослых.

— Росарио, где малыша раздобыла?

— А вот тут, — откликается она, ударяя себя по животу. — Это мой сын.

— Куда тебе!

Росарио хохочет и теряется в толпе. От палаток, выстроившихся за баром, доносится запах местных кушаний. На блюдах нахохлились жареные куры, и среди пронзительно красного перца спят, как хмельные, оленьи головы. Друзья пьют писко, и толстая хозяйка бара непрестанно наливает им рюмки, расхваливая свой товар. Кажется, они еще в состоянии его оценить.

— Ясно, сеньора, ясно! Писко у вас чистое…

— Разве что горчицы подложили, оттого так и жжет…

Если мы приглядимся к двум друзьям, то заметим, что

один из них нам совершенно незнаком. Он строен, изящен, сдержан, и на его бледном лице играет настороженная улыбка. Другой, плотный и неотесанный, сидит, широко развалясь, даже тесня соседей. Он чем-то напоминает Бенито Кастро. Хорошенько всмотревшись, мы вынуждены признать, что это он и есть, разве что теперь на нем фетровая шляпа, дешевый синий костюм, чищеные ботинки и рубашка с воротничком, хотя и без галстука. В нем, пожалуй, стало больше серьезности, но глаза такие же живые, и усы топорщатся с той же удалью. После того как Бенито сумел по достоинству оценить писко, отпустив замечание насчет горчицы, хозяйка с неподдельной нежностью смотрит на него, пока друзья пьют.

— Знаете, я вам поднесу по рюмочке даром, чтобы вы лишнего не говорили…

Рюмка следует за рюмкой, друзья совсем развеселились. Стройного и сдержанного зовут Сантьяго, он — наборщик типографии Хиля, куда устроил и друга. Бенито сгружает там бумагу, подметает обрезки, смазывает машины, но не подходит к литерам с того раза, как однажды перепутал их. Когда Бенито попал в Лиму, он занимался понемногу всем — был пекарем, официантом, газетчиком, работал в Сельскохозяйственной школе, одно время задержался даже на образцовой молочной ферме, где коровы вроде машин или, вернее, — сплошное вымя. Ну, зачем так уродовать животных! Они ведь и ходят еле-еле. С ним работал один парень, которому Бенито признался, что ему надоело собирать навоз за этими молочными машинами. Тот и направил его к своему шурину, то есть — к Сантьяго, и Бенито попал в типографию. Но там ему было душно, развернуться негде. В довершение всего пришлось одеться по-городскому.

— Хочешь сбежать? — спросил Сантьяго.

— Куда угодно…

Толстуха поднесла им еще по рюмке. Сантьяго уважал Бенито, хотя они мало в чем сходились. Наборщик обращался с ним по-дружески, но доводов его и мнений Бенито не слушал. Сантьяго интересовался профсоюзным движением и много читал о нем, а Бенито на все отвечал одинаково: «Ну да, это вроде нашей общины, только у нас лучше!» Он все мерил на одну мерку, и Сантьяго смеялся. Особенно его развлекал рассказ об укрощении мула. Спиртное уже ударило Бенито в голову, и Сантьяго напомнил ему о муле.

— Да, подлец он был, этот мул! Я говорил тебе, что работал тогда в поместье, спал в бараке. Вот раз смотрю — едет один такой Онофре, — он там лошадей объезжал, — а едет он на буром муле. Вдруг этот мул встает на дыбы, и Онофре летит на землю. Объездчик он был хороший, да мул уж больно здорово брыкался. Я ему говорю на «вы», потому что дружбы между нами не было: «Дон Онофре, дайте-ка я попробую на него сесть». Он говорит: «Ладно», — и не смеется, он был не из тех, кто любит судить заранее. Ну, я вскочил в седло, а мул видит, что ездок уже другой, и давай брыкаться, хуже некуда. Встает то на передние ноги, то на задние… Я его уговариваю: «Ты хороший мул, послушный…» А сам знай пришпориваю да натягиваю узду…

Бенито стал изображать мула. Он так орал, что соседи оглядывались на него. В самом деле, интересно было посмотреть на такого большого и такого наивного человека, хотя непосредственность его в немалой мере была подогрета выпивкой.

— Мул даже хрипел: «Хррммм… хрммм…» — Бенито изобразил хрипение мула, — и все на дыбы, на дыбы. Потом опустил голову между ног и кувыркнулся назад, чтоб меня раздавить. Я быстро соскочил, а он грохнулся оземь. Я снова сел, мул опять на дыбки. Я ему: «Тпру, тпру», — и кнутом между ушей и по заду. Наконец он устал, остановился весь мокрый и дрожит. Ну, я ему еще дал разика два кнутом и пришпорил, чтобы знал, что его никто не боится. Вижу — присмирел. Схожу… «Молодец, — признал Онофре. — Где ж ты научился?» А я ему говорю: «Где мне учиться? На хребте у нее, у скотины». Тут он мне и сказал: «Ты мне понравился. Ступай, помоги мне объездить десять мулов в поместье Ту миль». — «Да я тут кое-что должен», — говорю. А он отвечает: «Я заплачу». И мы пошли.

Бенито зашагал было, чтобы показать, как он отправился по путям-дорогам, но все же счел более разумным снова усесться за стол. Толстуха поднесла им еще по рюмке, посетители бара весело улыбались.

Вдруг чей-то голос раздался над ними:

— Значит, празднуем…

Это к ним подошел невысокий и худощавый человек. Приплюснутая соломенная шляпа, сдвинутая на макушку, открывала шишковатый лоб, взгляд был пронзительный, рот прятался под седеющими усами, остроконечную бородку тоже тронула седина. На нем был коричневый костюм, а красный галстук подчеркивал большое адамово яблоко, ходившее ходуном на тонкой шее. Друзья поздоровались с ним, хотя Бенито впервые его видел, и он уселся рядом с ними.

— Это дон Лоренсо Медина, — сказал Сантьяго, обращаясь к Бенито, но тот, уже совсем захмелев, только рукой махнул: «Да откуда мне знать, кто этот твой Лоренсо Медина». Тогда наборщик добавил: — Крупный профсоюзный руководитель.

Бенито на этот раз не сказал, что его община лучше, а понимающе кивнул: «Да уж я знаю, чем кончаются такие истории». Тем временем Медина и Сантьяго переговаривались между собой. Подошел шофер с площади и вмешался в разговор. Дон Лоренсо возражал ему:

— Нет, нет, я не политик. Я просто говорю правду. Нам нужно единство. Не случайное соединение, а организованное единство, профсоюз.

Бенито подумывал о том, что толстуха не так уж безобразна, у нее даже красивые глаза. Сантьяго сказал ему, чтобы вовлечь в разговор:

— Возможно, дон Лоренсо тебе что-нибудь посоветует. Не правда ли, дон Лоренсо?

— Хотите работать в Кальяо?

— Да где угодно, я говорил Сантьяго…

— У меня лодка, а как раз сейчас мой напарник нанялся на судно, которое идет в Пиуру…

— Пошли, — решительно сказал Бенито.

Они выбрались из парка, оставив позади галдящий народ и полицейский оркестр, браво исполнявший зорю. Бенито хотелось заглянуть в шатер — зазывала как раз объявлял пляски и акробатические номера, но представление продолжалось пятнадцать минут и стоило двадцать сентаво, и спутники Бенито, конечно, не согласились бы задержаться. Они все говорили о каких-то непонятных делах, называя имена, которых Бенито никогда не слышал. Крикун надрывался: «Заходите поглядеть, как пляшет цыганка Йорка!» Бенито заметил на ходу:

— Все цыгане — конокрады, — и хотел было рассказать про один случай, но его друзья не обратили на него внимания, и он снова подумал о толстухе в баре. Она отказалась взять с него деньги. Шофера с рынка уже не было. А этих говорунов разве поймешь? «Подумали бы, что мне это надоело!..»

За два месяца Бенито стал заправским моряком, и дон Лоренсо был бы очень доволен им, проявляй он больший интерес к профсоюзным делам. Вообще Бенито их понимал, по они его совсем не занимали, и всегда получалось, что община лучше. Не трогали его и газетные статьи, которые читал дон Лоренсо. Однако в одно прекрасное утро Бенито пропяло. Жестким и монотонным голосом Медины еженедельник «Ла Аутономиа» сообщил:

«На другой полосе этого номера мы помещаем телеграмму, отправленную коренной жительницей Льяукаиа, извещающей о крайне тяжелом положении, в котором находятся люди, уцелевшие после чудовищной резни, устроенной здесь так называемыми «силами общественного порядка». Один из несчастных, оставшихся в живых, умерщвлен, ибо он отказался освободить землю, ранее отведенную ему. По-видимому, все, кто не заплатил податей жизнью — за неимением иных средств, — были вынуждены бежать и живут сейчас в самой жестокой нищете, без крова и без хлеба...»

— За что же их убили? — спросил Бенито.

— За протест против повышения арендной платы.

Бенито выругался и начал рассказывать о несправедливостях, которые он наблюдал в своей провинции и во многих других местах, через которые проходил.

— Ты должен знать, что один из этих помещиков, о которых ты рассказываешь, Оскар Аменабар, вышел в депутаты. Чтобы он победил на выборах, его имения признали избирательными участками, и в них поставили столы для голосования. Я читал об этом в оппозиционных газетах. Две тысячи неграмотных, которые по закону не имеют права голоса и сами никогда не стали бы голосовать за него, фигурировали в списках. В столице провинции все равно больше голосов набрал Флоренсио Кордова. Но Аменабар и его родственники очень умело подделали подпись на протоколе. Настолько умело, что когда «подписавшийся» приехал в Лиму, там поднялся скандал. Ему показали настоящую его подпись и ту, поддельную, и он признал поддельную за свою. Что ж тут скажешь…

Зеленое, спокойное море… Бенито отвязывает лодку, гребет, Лоренсо видит, как бросает якорь пароход «Урабамба». Перевозчики с криками окружают его. Судно мягко покачивается, пока наводят трап. Бесстрашные чайки проносятся над головами. Пассажиры предпочитают самоходные катера. Лоренсо и Бенито удается обслужить лишь трех пассажиров третьего класса. Лодка их зовется «Есливдруг», в одно слово…

В то время пароходы не пришвартовывались к моду, или, лучше сказать, мол еще не доходил до пароходов. Кальяо кишел лодками, матросами, шумными, прокуренными тавернами, грязными борделями, татуированными телами. На угловатую, серую крепость Реаль Фелипе еще не смотрел свысока ни один небоскреб.

Через несколько дней тот же голос Лоренсо Медины прочитал:

«Сеньор секретарь Ассоциации по защите коренного населения дон Педро С. Сулен!

Мы, нижеподписавшиеся, уроженцы и жители города Утао, включая район долины провинции Уануко, сообщаем, что губернатор дон Хуан Маркес по приказу супрефекта дона Роке Переса вынуждает нас отправиться в Сельву и работать там в имении Прогресс сеньора Хусто Моргана. Мы воспротивились приказу, поскольку считаем вредным и невозможным работать в условиях тропического леса за нищенскую плату тридцать сентаво в день и за два соля и пятьдесят сентаво, которые нам дают на дорогу. Ввиду этого мы просим вас ходатайствовать перед верховным правительством, чтобы оно обуздало власти и защитило права коренного населения страны. Мы не должны ничего никому из сеньоров Морган, ни тем более — политическим властям. Мы, скромные земледельцы, обладаем собственными средствами к существованию и свободны от обязательств и долгов. Мы хотим, чтобы осуществлялись гарантии, предоставляемые конституцией всем гражданам. Утао, 12 октября 1915 г. — Николас Руфино и другие подписи…»

— Ну, здесь-то уж их защитят? — возмущался Бенито.

— Теперь ты, наверное, понимаешь, что не все — твоя община.

— Да уж ясно — община это не все. Но вот когда я туда вернусь… я…

В их переулке жили негры, индейцы, метисы и один итальянец. По субботним вечерам в домах устраивали пирушки. Под звон гитар и бой барабана пели песни:

Помню, на плантации

мы рубили сахар,

вижу: впереди

черная плутовка,

хороша девчонка,

лучше не найти.

Говорю ей: «Здравствуй!

Будь со мною ласкова

хоть один часок!»

Но молчит, курносая,

будто ей вопрос мой

малость невдомек.

— Наш барабан, — говорил Лоренсо, — вариант африканского тамтама.

В конце переулка был внутренний дворик, и в нем — колонка, из которой вода стекала в железный желоб. Здесь по утрам мылись Лоренсо и Бенито, здесь женщины стирали белье и развешивали его па веревки, пересекавшие дворик из конца в конец. Полная негритянка по имени Панча напевала разные вальсы, разводя мыльную пену. У нее был муж пьяница. По вечерам она продавала пирожки в порту.

Голос Лоренсо Медины:

«Уанкайо, 18 октября — секретарю Ассоциации по защите коренного населения. Лима. — Потребуйте гарантий для коренного населения Париауанки. Губернатор Карлос Серна совершает всевозможные насилия и грабежи. На наши жалобы в провинции не обращают внимания; у нас отнимают скот и имущество. Мануэль Гамарра».

— У нас тоже есть один такой, Сенобио Гарсиа, большой негодяй.

В Кальяо и в Лиме дома с плоскими крышами, потому что дождей здесь не бывает, как и везде в Косте. Бенито этому дивился. Все здесь казалось необычным, ему было на что посмотреть и о чем подумать. За населенными орошаемыми районами, где высились красивые храмы и могучие деревья, расстилалась бескрайняя пустыня, бурая и холмистая, словно шкура пумы. В глубине ее, на фоне молочно-белого неба, поднимались горы, уродливые, как проржавевшее железо. С другой стороны — ярко-синее море лизало голую землю и откатывалось к горизонту, чтобы потом выплеснуть с волной какое-нибудь судно.

Голос Лоренсо Медины:

«Представитель Ассоциации по защите коренного населения в Панао сообщает в генеральный секретариат организации, что благодаря ее вмешательству освобожден индеец Висенте Рамос, который давно находился в заключении в поместье Павлин. Семейство Рамоса просит передать Ассоциации огромную признательность за помощь, которая принесла радость в их смиренную хижину».

— Я тоже знаю много случаев, когда держат в рабстве.

Вскоре Бенито понял, что Лоренсо теперь ничем не руководит и даже не входит ни в один профсоюз. Портовыe власти сначала отстранили его от руководства, а потом исключили из числа грузчиков.

— Это верно, — признал Лоренсо. — Кто тебе об этом сказал?

— Карбонелли.

Карбонелли был тот итальянец, что жил в одной из комнатушек неподалеку от них. Он напевал песенки, которых Бенито никогда раньше не слыхал, и называл себя анархистом. Он сидел без работы, был очень беден и собирал устриц на берегу.

Голос Лоренсо Медины:

«На постройке железной дороги Куско — Санта-Апа совершены насилия над работающими там индейцами по причине недобросовестности руководителей строительной организации и властей, которые обязаны осуществлять конституционные гарантии. Многочисленная группа индейцев общины Уанкангалья, района Чичайпусио провинции Анта, заявляет, что губернатор этой местности явился однажды ночью, когда они спали на гумнах, где обмолачивали пшеницу, и велел своим жестоким помощникам отвести их, связав локоть к локтю, в городскую тюрьму, а оттуда на следующий день погнать на работу, где довольно долго им не давали денег на еду. Меж тем собственные дела, которых немало в период жатвы, были заброшены, а урожай, возможно, уже погиб. Так или примерно так поступают со всеми индейцами, которых власти, превратившиеся в агентов предпринимателей, посылают на стройку железной дороги в Ла-Конвенсьон. Непрестанно повторяются бесчинства и спекуляции, которые имели место при продлении железной дороги из Хулиаки в Куско, равно как и при обводнительных работах в Уатаиае. Поэтому естественно, что индейцы противятся теперь участию в постройке железной дороги в Санта-Ане: они получили в прошлом слишком жестокий урок. Никто не отрицает, что железные дороги необходимы для прогресса. Но допустим ли мы, чтобы во имя прогресса притесняли и грабили граждан страны по той лишь причине, что они индейцы?»

Бенито сказал:

— Бедняги… Тяжело работать из-под палки. Я теперь узнаю эту газету по большим буквам. Я ее буду покупать.

Когда я сам продавал газеты, у меня спрашивали «Эль Комерсио», «Ла Кроника», «Эль Тьемпо», и я сразу подавал, словно умею читать…

— Что же ты и впрямь не научишься?

— Вот ты и научи…

— Научу…

Между тем говорили, что где-то далеко в мире происходят серьезные события, идет великая война и люди гибнут, как муравьи.

Голос Лоренсо Медины:

«В заключение хочу сообщить вам, что положение коренного населения в мятежных провинциях, особенно в Асангаро, в последние годы было отчаянным. Крупные хозяева присваивали здесь общинные земли еще беззастенчивее, чем в других районах. Возникли новые помещичьи владения и разрослись старые благодаря незаконному захвату, против которого постоянно выступает пресса и который с недавнего времени привлек внимание деятелей культуры и даже депутатов обеих палат. Опустошались, сжигались и разрушались дома индейцев, а их самих истребляли, не щадя ни женщин, ни детей, или подвергали неслыханным мучениям. Военные силы, посланные для поддержания порядка, творили беззакония и защищали земельных тузов, которые опираются на центральную власть, равно как и власть эта держится на них. Сейчас в столице находится индеец из Потосй, которого, как показывают следы увечий, подвешивали за пальцы в супрефектуре. Здесь же находятся и лица неиндейской крови, которые рассказывают о скандальных вымогательствах супрефекта Сосы, грабящего даже состоятельных граждан. Можно вообразить, до каких крайностей доходит он по отношению к индейцам. Против них в районе Самана, Ачайи и Арапы совершены столь ужасные деяния, что лондонское Общество борьбы с рабством послало своего делегата, чтобы законное негодование человечества побудило наше правительство прекратить ненужные и даже вредные акции и занять позицию, достойную цивилизованных людей, которые не могут допустить, чтобы коренные жители страны подвергались столь неслыханной эксплуатации».

— А вы не знаете, Лоренсо, о мятеже Атуспарии?

— Знаю, знаю…

— Да не все. А дело было так…

Бенито пространно и оживленно рассказал, как протекали события. В комнате вместе с ними был еще паренек, восхищавшийся Лоренсо как крупным профсоюзным руководителем. Выслушав Бенито до конца, Медина заметил:

— И все это они делают ради цивилизации парода…

А паренек рассказал вот что.

Одна девочка осталась сиротой и попала в руки крестной матери, очень недоброй женщины. Наказывая девочку, женщина оправдывалась тем, что делает это для ее же блага, из доброго чувства к пей. Стоило той в чем-нибудь провиниться, как женщина хваталась за ремень и, хлеща ее, приговаривала: «Кого люблю, того и бью; кого люблю, того и бью…» И однажды приемная дочь, крича от боли, стала просить: «Не люби меня больше, крестная, не люби».

Голос Лоренсо Медины:

«Вчера исполнился год, как силы общественного порядка под командованием полковника Ревильи (в то время префекта Кахамарки) расположились в Льяукане и устроили там самую чудовищную бойню из всех, занесенных в мартиролог коренного населения страны за последние годы. 3 декабря 1914 года преступные власти уничтожили индейцев Льяуканы, причем расстреливали не только тех, кто мирно ожидал на улице прибытия высшего начальства. Убийцы ходили из дома в дом; дети, старики и даже беременные женщины были умерщвлены палачами».

— Не люби меня больше, не люби… — говорила и негритянка Панча, выгоняя палкой пьяного мужа.

Лоренсо Медина исчез на два дня, а когда вернулся, почти никто его не узнал. Он сбрил усы и бородку, что было для него немалой жертвой, ибо он ухаживал за ними двадцать лет, с тех пор как перенял от какого-то революционера, чей портрет видел в книге… Бенито он поведал, что собирается принять участие в важном собрании и хочет, чтобы его не опознали, если дела обернутся плохо. Ему пришлось намазаться йодом, потому что в тех местах, где некогда росли бесценные усы и борода, кожа оказалась белее.

Голос Лоренсо Медины:

«Сеньор министр юстиции! Мы, нижеподписавшиеся, индейцы сельскохозяйственного имения Льяукан, от своего имени и от имени наших братьев, не умеющих поставить своей подписи, сообщаем Вам, что из-за гибели членов наших семей 3 декабря прошлого года, о которой Вам хорошо известно, мы не можем выполнить условий контрактов на земельные участки, занимаемые нами в имении. Мы вновь ходатайствуем перед Вами об освобождении нас от оплаты хотя бы в счет частичного возмещения ущерба от тех ужасных бесчинств, жертвами которых мы явились, поскольку правосудие действует с крайней медлительностью. Как было сказано в нашем прошлом обращении к Вам, мы ожидаем скорого своего освобождения, а до тех пор преданно просим Вашего содействия. И посему умоляем Вас решить наше дело по справедливости.

Имение Льяукан, 8 ноября 1915 года, Эулохио Гусман, Василио Чиса, Мануэль Пальма, Каталино Аталайя, Долорес Льямоктанта, Эухенио Гуаман, Эдуардо Мехиа, Себастьян Эухенио, Хосе Каррильо, Томас Котрина, Висенте Эспиноса, Крус Якупайко — по просьбе Ромуло Киито…»

Бенито прервал чтеца:

— Что, что? Ромуло Кинто?

— Да. Сказано: «Ромуло Киито».

— Ромуло Кинто — общинник из Руми…

— Наверное, ушел, раз он в Льяукане…

Глубокая тревога охватила Бенито. Он рассказал другу, почему сам вышел из общины и не мог туда вернуться.

Его отчим напился на праздник и стал кричать: «Сюда, в нашу общину, мы не должны допускать индейцев нечистой породы! Я сам выброшу первого!» Тут он пристал к Бенито, и тот одним ударом свалил его на землю. Отчим вытащил нож, Бенито — тоже. Он удивился, как послушна ему отточенная полоска стали. Прежде чем Бенито успел подумать, она погрузилась в грудь отчима. Тюрьмы у них не было, а в часовне, где обыкновенно запирали редких арестантов, в то время молился народ, и Бенито закрыли в одной из комнат у Росендо Маки. Община должна была сама его судить, но, с другой стороны, власти тоже могли заявить о своем священном праве вершить суд над «подданным». Часа в четыре на следующее утро Росендо вывел его за околицу. Белый конь, которого он позднее назвал Белолобым, — «До сих пор скучаю по этой животине», — уже стоял оседланный. Росендо сказал: «Только ты, я да бедная Паскуала, которая сейчас плачет, будем об этом знать. Я тебя отпускаю, сынок, потому что я не знаю, зачем государству наказывать индейцев, если оно не учит их обязанностям. Больше меня беспокоит община. Она вправе судить и, наверное, тебя оправдает, потому что тут не было злого умысла… Но если ты останешься здесь, из города придут тебя взять. Сенобио Гарсиа, несомненно, уже все знает. Мне бы хотелось выполнить свой долг перед общиной, но душа у меня болит, и я тебя отпускаю… Ну, ступай, сынок. Одной лошади не жалко. А если ты чувствуешь, что чем-то мне обязан, то обещай не впутываться куда не надо… Обещаешь?» — «Да, тайта…» — «Ну, иди и возвращайся, когда сможешь». Он дал ему сумку, в которой лежали одежда и еда, приготовленная Паскуалой, они обнялись на прощание, и Бенито поехал. Время от времени он оглядывался и видел, что Росендо идет за ним вслед. Так Бенито стал мыкаться по свету. Потом он укротил мула, познакомился с Онофре, и они долго были вместе, объезжали мулов в Тумиле, перегоняли скот, дошли до Уануко, а оттуда перебрались в Хунин. В один прекрасный день поезд высадил их на станции Десампарадос. Лима казалась ему очень далекой, и вот он шел по ее улицам. Онофре был грамотный и получил работу на соляных копях Уачо. А Бенито поступил в пекарню…

Если читатель помнит, мы все время откладывали рассказ об уходе Бенито из общины. Теперь, пронаблюдав его жизнь за много лет, мы считаем, что сами факты разъяснили все.

Бенито прибавил:

— Никогда я не забывал о добром старике. Я еще надеюсь с ним повидаться. Он крепкий, протянет лет сто. То, что я тебе рассказываю, случилось в тысяча девятьсот десятом году. Теперь я вернусь грамотным. Хочешь, повторю урок? Не думай, что я все пропускаю мимо ушей! Просто если я буду слишком с тобой соглашаться, пожалуй, ты меня впутаешь в какую-нибудь историю… А я хочу вернуться в общину.

— Потому ты и строил из себя простака?

— Да… А потом — мало ли что! Всего сразу не сообразишь. Столько нового: порт, город, Карбонелли, негритянка Панча, которая, скажу тебе, мне нравится, да и ты со своими профсоюзами и чтением, и эти статьи о страданиях народа, и Ромуло Кинто, — наверное, не наш, — и война где-то в мире, и все прочее… Подчас у меня голова кружится, и мое невежество очень меня тяготит…

— Бенито, друг, скоро для тебя все прояснится. За несколько месяцев всего не изучишь. Ну, ладно! На какой мы басне остановились?

Лоренсо Медина открыл «Книгу для чтения».

— На «Росите и Пепито»…

— Ага! Стало быть, ты занимался сам? Хорошо, хорошо…

Бенито карабкался по словам, как по крутому склону, и радовался победам.

Голос Лоренсо Медины:

«Истекшие две недели оказались трагическими для приисков в Морокоче. На ряде участков здесь произошли несчастные случаи. В преобладающем большинстве причина их — не в небрежности рабочих и не в чистой случайности, но в полном отсутствии мер безопасности на шахтах. Рикардо Гонсалес стал жертвой несчастного случая во время работы на шахте Святого Франциска. Антонио Мунгиа погиб под обвалом на шахте Омбла. Лоренсо Майя на шахте Гертруда пострадал от ожогов электрическим током. Простая индианка из Пукара попала под поезд. На шахте Святого Иосифа, принадлежащей сеньору Тарреге, Сантос Альфаро упал на кирку и умер на месте. Вдова его, оставшаяся с шестью сиротами, после уплаты долгов и похоронных расходов получила в порядке возмещения десять солей».

— И все эти шахты принадлежат перуанцам.

— Да…

Лоренсо Медина не смог этим вечером порассуждать о необходимости профсоюза. Ужасающий взрыв сотряс порт. Со стен комнаты, где жили наши друзья, обвалилась штукатурка. Лоренсо и Бенито выскочили на улицу. Окна в лавках были разбиты. Народ бежал к причалам, крича: «Это в бухте, в бухте!» Поспешили туда и они. Военная и торговая пристани кишели людьми. Взорвался лихтер с динамитом, и никому не было известно, как и почему. Возможно, какой-нибудь рыбак, из пользующихся динамитом, пробрался на него, чтобы украсть немного, и что-то задел. Хуже всего было то, что потонуло много лодок. Почему же лихтер, груженный динамитом, пришвартовывали вместе со всеми? Лоренсо и Бенито долго искали свою лодку, но ее нигде не было видно. Может быть, ее просто снесло в море. Они одолжили другую и всю ночь обшаривали бухту. Мощные прожекторы освещали море, в нем плясали серебряные отсветы. Пассажиры двух больших пароходов, перегнувшись через борт, с любопытством смотрели вниз. Искали свои лодки и рыбаки, но по морю плавали лишь обломки досок. Бенито выловил один из них и увидел белые буквы на зеленом фоне: «Есливдруг».

Пришли плохие времена. Их лодка не давала больших доходов, катера мешали, но, по крайней мере, на жизнь хватало. В японской харчевне они платили по солю в день. А теперь…

Лоренсо продал несколько книг и кое-какую одежду. Бенито — свой костюм. Они врозь бродили по улицам, ища таверну подешевле. В каких-то закутках, пропахших дымом и гарью, японцы за пять сентаво давали кусок рыбы с зеленью. Бенито хотел наняться весовщиком, но, поскольку он дружил с Лоренсо, его тоже взяли на заметку как опасного агитатора. Он побывал в центре и отыскал там Сантьяго. Но в типографии уже не было места. Возвратившись, Бенито шутил:

— Если бы хоть показалась где-нибудь та толстуха из парка. Но толстухи и носа не кажут, когда в них нужда…

Зато под окнами их комнаты всякий день появлялась Панча, и когда шла на пристань, и когда возвращалась со сковородой и жаровней, покачиваясь на ходу и обнажая в улыбке перламутровые зубы…

Но пришло время, когда Лоренсо с Бенито стали страдать от голода. Карбонелли привел их на берег, и они начали собирать ракушки, как и все, кому нечего есть. Неподалеку от лениво колышущегося моря они приготовили себе пищу. Ракушки вскрыли и разложили на низкой стене, как на блюде шириной в пять-шесть метров. Потом один из друзей взял лимон, другой — соль, третий — перец (у Карбонелли все припасы всегда лежали в сумке, которую он носил с собой). Продвигаясь вдоль стены, они обрызгивали и посыпали свой живой обед. В сущности он был вполне приемлем. Трое мужчин по-братски приступили к нему, начав с краю, и по мере того, как они шли, пустые ракушки летели в зеленое, спокойное море, над которым парили белые птицы.

XVIII. Голова дикаря Васкеса

Утреннее солнце весело золотило поля. В окрестностях Лас-Тунаса — местечка, расположенного в пяти лигах от столицы провинции, паслось стадо овец. Одна овца запуталась в кустарнике, и пастушка, подошедшая освободить ее, в ужасе отпрянула, крича:

— Мертвая голова! Мертвая голова!

Сбежались из ближних домов крестьяне. В самой гуще, среди ежевики и голубоватых плетей вьюна, действительно лежала человеческая голова. Какой-то смельчак вытащил мачете и, обрубая кустарник, подошел ближе.

— Кажется, это Дикарь Васкес! — промолвил он.

— Дикарь!

— Не трогайте, чтобы чего не вышло!

— Кто же его убил?

— А где тело?

Кто-то сказал:

— Надо бы сообщить судье…

Судья и супрефект провинции явились немного спустя в сопровождении жандармов. Голову, от которой шло резкое зловоние, вынули из кустов и положили на землю у ног властей. Они рассматривали ее с любопытством и удовольствием. Судья сказал:

— Да, это голова самого Васкеса.

Крестьяне взирали на нее в страхе.

Вид у нее был самый зловещий: кожа на лице побагровела и обвисла, отчего расплылись оспины и след от пули. Глаза были полузакрыты, веки распухли, но через узкие щелки еще смотрели тяжело и пристально черный и мраморный зрачки. Нос вздулся, былая широкая улыбка превратилась в гримасу то ли страдания, то ли презрения. Между синих губ просвечивали белоснежные зубы, растрепанные волосы спадали на лоб и виски, а на шее чернела запекшаяся кровь.

Какой-то жестокий шутник вскрикнул:

— Ой, она ожила!

Крестьяне отошли на шаг, переглянулись и не смогли улыбнуться. Супрефект проворчал:

— Сейчас не время для острот. Поищем труп…

Срубили весь кустарник, обыскали соседние заросли, ручьи, овраги — все места, в которых можно было спрятать труп, но ничего не нашли. Если бы его просто бросили на землю, сейчас на нем пировали бы стервятники. Те, кто любит пошуметь, говорили, что у большого валуна наполовину вырыта могила, но другие считали, что это просто яма, в которой выжигают уголь, и вырывший ее не хочет признаться, чтобы чего не вышло. Да и произошло ли убийство в Лас-Тунасе? Может быть, Дикаря убили далеко, а чтобы сбить со следа, голову подбросили сюда? А может — это месть, и тот, кто велел его убить, потребовал, чтобы ему принесли голову для опознания, прежде чем он заплатит обещанные деньги? Догадок выдвигалось все больше, а мест, в которых можно было искать, становилось все меньше. Судья между тем записал показания пастушки и крестьян, первыми прибежавших к кустарнику. Девочка плакала, боясь, что ее впутают в это дело. Супрефект вернулся после бесплодных поисков и сказал:

— Голову надо взять для медицинско-юридической экспертизы.

— Таков закон, — подтвердил судья.

Власти удалились. Один из жандармов вез голову Дикаря на острие сабли. Он завершал процессию, чтобы зловоние относило ветром назад.

В столице провинции врач авторитетно признал, что голова отделена от тела опытной рукой. Ее поместили у дверей супрефектуры, и городские жители, прослышав об этом, стали стекаться, чтобы посмотреть. Одна кабатчица со слезами говорила, что это точно голова ее кума Васкеса. Вереница любопытных тянулась до шести вечера, когда голову отнесли на кладбище и зарыли.

Весть долетела до Янаньяуи, и Касьяна зарыдала, обняв своего малыша, которому исполнилось уже три года. Она не хотела и нt могла строить догадок. Она любила человека, а не легенду.

В осиротевшей банде не было конца горьким, яростным проклятиям. Доротео всхлипывал: «Теперь я только понял, как я любил его, подлеца. Разузнать бы, кто убийца…» Но ни малейших следов обнаружить не удавалось. Дикарь уехал один и обещал, что вернется через неделю, но не сказал, куда отправляется.

Новость распространилась по всей округе и породила несметное количество пересудов, догадок и версий. Конечно, повторяли и оснащали подробностями предположения, высказанные крестьянами Лас-Тунаса в день находки. Некоторые пришли к выводу, что убийцы были наняты доном Альваро Аменабаром, однако дон Альваро не велел бы бросать голову в кустарник, а чтобы сообщить о смерти Дикаря всем, оставил бы ее посреди дороги. В зарослях же голову нашли случайно. Ясно, что кто-то хотел ее спрятать.

Другие говорили, будто убили Дикаря жандармы. Ходил даже слух, что один арендатор ночью, возвращаясь домой, слышал чей-то голос: «Не убивайте меня, раз уж поймали, трусы проклятые!» Но это было невероятно. Если бы жандармы схватили Дикаря, они раструбили бы об этом на всех перекрестках, объяснив его смерть попыткой к бегству или сопротивлением. Тот же самый супрефект сказал бы, что он руководил поимкой или, по крайней мере, организовал ее. Наконец, говорили, что его убила какая-то женщина из ревности. Но и у нее не было бы причин отделять голову от тела. Во всяком случае, тот, кто хочет спрятать труп, прячет его вместе с головой, а тот, кто хочет, чтобы голову видели, кладет ее на открытом месте, а не швыряет в густые заросли… Может, пастушке велели сделать вид, будто она ее там нашла? Нет, потом девочку долго таскали к властям, сильно запугали, и она непременно раскрыла бы хитрость, если бы таковая была.

Легенда разрасталась, и вот по дорогам между полуночью и рассветом стала галопом носиться какая-то тень.

Находка составила целую эпоху, и по всей округе теперь говорили: «Незадолго до того, как нашли голову Дикаря Васкеса…»

XIX. Новая встреча

Вот земля, на которой его воля, отточенная и живая, словно лемех нового плуга, обратится в пашню и зерно. Воля его еще крепка, когда речь идет о земле.

Сольма лежит меж двух ущелий. Они берут начало там, где рождается солнце, и спускаются к реке Мангос по отрогам горной цепи. Одно называют Черным ущельем, другое — Глубоким. Вот она, земля Сольма, и Хуан Медрано смотрит на нее, теплея сердцем, с горы Бурые Глыбы. Ее покрывает пышная поросль, но все же видно, что земля — то черная, то красноватая. Гора начинается полого и мягко и вдруг, искривившись, встает на дыбы и все поднимается к востоку, теряясь за волнистой грядой Тамбо. А к западу она снижается, резко обрываясь за красной полосой островерхих скал, которые громоздятся перед спуском к реке.

Вдали, где прячется солнце, высятся горы, границы других поместий, и справа от них — река, она течет в глубине ущелья, и отсюда ее не видно.

Сольма же кончается в том месте, где скалы у берега Мангос пускаются в мрачный и безумный пляс. На юге, огибая Сольму по Черному ущелью, Тамбо переходит в гору, которая зовется Уинто и подходит к реке широким склоном, заросшим агавой. А к северу за бездонными пропастями Глубокого ущелья волнами стелются, теряясь в голубой дали, склоны, покрытые кустарником, — пастбища Чамис.

Да, больше с Бурых Глыб ничего не увидишь.

Здесь растут деревья, кусты и травы, сплетаясь в непролазные дебри горного леса. Гора поросла с самого низа, от приречных скал, густая зелень захватила пампу, поднялась по склонам до места, где стоит сейчас Хуан Медрано, и двинулась вверх вдоль ручьев и оврагов, хотя мощных стволов и пышных крон становится меньше к вершине, и на холодных отрогах Тамбо можно найти лишь серый кустарник.

Хуан Медрано стоит здесь, разглядывает эту землю, и старые недуги и тревоги гнетут его. Он изведал немало мучений и на оросительных каналах, и на плантациях какао, и на кофейных, и в дальней дороге, и в сердцах людей. Теперь он в Сольме, где люди пашут землю, как им нравится, а урожай делят с хозяином, которого зовут дон Рикардо. Он-то и привел сюда Медрано, поведал ему о пользе труда и о значении этого края для сельского хозяйства, дал много советов, а в завершение сказал:

— Словом, вот тебе земля… Бери и работай.

Дон Рикардо пришпорил черного осла и повернул на тропу, сходящую к берегу, в поместье Сорабе. Медрано смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за деревьями, и с той минуты все глядит и глядит на землю, не двигаясь. Он уже изучил ее несколько дней назад, когда обошел всю и убедился, что она годится. Какой-то пеон, погонявший быка, сказал, как здесь что называется. Место Хуану понравилось, больше всего потому, что напомнило землю, которую он носил в сердце: немножко похоже на Руми, немножко — на пастбище Норпы. Разница есть, конечно, но и общее есть.

Шумят деревья, пестрые коровы и лошади выделяются на серо-зеленом фоне леса. Они поднимают головы и смотрят по сторонам. Что там — медведь или пума? Нет, просто человек. Наверное, среди обрывов и скал притаились и медведи и пумы, но сейчас сюда пришел человек, и коровы глядят на него издали, а потом, успокоившись, снова принимаются щипать пожелтевшую июньскую траву.

И вся природа — горы, холмы, ущелья, животные — снова, как в добрые старые дни, входит в проснувшееся сердце Хуана Медрано. Они снова встретились и радуются друг другу.

Сольма знает, как упорен человек. Это он возвел здесь красные стены, ныне подточенные и иссеченные ливнем, ветром и временем. Эти потрескавшиеся куски плотно умятой глины были некогда сахарным заводом, но сейчас все заросло вокруг, и они тонут в листве молодых деревьев, подрывающих корнями фундамент. Большой плоский камень с желобками теряется в траве; когда-то по нему, выдавливая сок из тростника, ходил деревянный жернов, движимый ленивыми волами. Провалы печей, над которыми прежде бурлили, источая медвяный запах, наполненные соком медные котлы, поросли лебедой. Нет и следа от места, где остывала патока, а дома, где жили люди, превратились в едва заметные бугры и груды рассыпавшихся кирпичей. Впереди, на склоне и на косогорах, спускающихся к пампе, и в самой пампе некогда желтел сахарный тростник, но теперь не видно даже борозд. Дикая и буйная растительность завоевала этот край, и здесь больше не пахнет медом, взрытой землей и сладким тростником. Ветер разносит ароматы сочащихся стволов и веток, резкий запах пышного цветения, тонкое благоухание смол. Может быть, па этом самом месте, где поднялся высокий уаланго, засыпали усталые люди. Вот здесь, наверное, после утомительного дня они стелили себе постель, во мраке белели их рубахи, и сон уносил на своих крыльях их помыслы. А потом канал, прорытый из долины, пересох вверху, за Тамбо, где нельзя сделать обвода, а оба ущелья сужаются летом, и тростник умер от жажды. Его сменил лес. Все это Хуану рассказал пеон, который гнал быка. От давних стараний человека ничего не осталось, но жива его воля, и земля у подножия деревьев готова предаться ему. Нет сахарного завода, да это и к лучшему, потому что ныне здесь растут маис и пшеница.

Наступает вечер. Солнце погружается в легкую пену облаков недалеко от неровной линии горизонта. Надо возвращаться. Под листвой трепещут все более густые тени, отдаленные холмы одеваются сумраком, и птицы стрелами проносятся над головой, стремясь к своим гнездам. И Хуану пора к Симоне, доброй жене, которая с двумя малыми детьми пришла сюда разделить с ним его труды и судьбу. Он идет тропою, по которой спускался дон Рикардо. Она змеится светлой полосой, минуя деревья. Ветви протягивают лапы, стараясь зацепить его сомбреро, и, если какая-нибудь из них оказывается слишком уж назойливой, он достает мачете, висящее у него на поясе. В юности Хуан мечтал о таком мачете, как у Бенито Кастро, — с тонким лезвием и золоченой ручкой, украшенной ястребиной головой, — но и это неплохое, крепкое, падежное, с костяной ручкой и длинным широким голубоватым лезвием. Отец, даря мачете, сказал:

— Держи его всегда при себе. Это — та же рука, только с лезвием.

Сейчас стальная рука обрубает назойливые ветви. Хуан впервые столкнулся с лесом, а лес не любит, когда его колечат. Урон, однако, невелик. Тропа поднимается на холм, на котором лишь низкая поросль да лианы. На другой его стороне Хуан видит Симону. Пристроившись у большого камня, она стряпает на сложенном наскоро очаге, и пламя нагревает бок огромной скалы. Дети, Поли и Эльвира, играют, ломая хворост. Тут же лежат пожитки: два узла со съестными припасами, горшки, инструменты, несколько сумок и латунная лампа с проволочной сеткой — воспоминание о работе на оросительных каналах. Водолаз, лохматый коричневый пес, меланхолично глядит на детей.

Хуан ложится на мешки и, чтобы начать беседу, спрашивает:

— Нравится вам здесь?

Симона отвечает, бросив взгляд на поля:

— Земля хорошая, Хуан.

— Значит, будем здесь жить, — заключает он радостно.

И поскольку они крестьяне и знают доброту земли, слова эти вселяют в них надежду, словно они говорят о хлебе, который даст им мать.

Деревья вручили свои кроны мраку, который подступил совсем близко и заплясал у самого огня. Хуан зажег головней лампу и привязал ее бечевкой к ветке. Она горит дымящимся красноватым пламенем, распространяя запах керосина. При ее свете они управляются с вяленым мясом, маисовой кашей и неторопливо беседуют о том о сем. Лампа качается, и тень от дерева то взлетает, то снова падает на траву и кусты. Чуть подальше мечутся другие тени, и кажется, что ствол ожил и машет ветвями, стараясь вырваться из вязкой ночи.

Симона гасит очаг, и они расстилают постели у большого камня, который защитит их от ветра. Хуан развертывает одеяла и пончо, от них веет сладостной памятью о матери. Она сама их ткала, искусно сочетая разные цвета, сама расчесывала, чтобы они были мягче, а напоследок обшивала шелковой кромкой. — Теперь они немножко потерлись. Симона тоже умеет прясть и ткать, но у нее нет шерсти. Сейчас его мать сидит, наверное, рядом с отцом и обнимает младшего брата, а возле них — другие дети и родичи, окружившие большой очаг в уютном свете пламени. Должно быть, как он сейчас вспоминает их, они вспоминают его. Впервые за весь день он скучает по дому и гасит лампу, чтобы спрятать боль в убежище темноты. Ночные птицы принимаются петь в ветвях чиримойо и смоковниц, которые растут поблизости, в овраге; где течет родник, и его воображение переносится туда.

— Симона, много ли в роднике воды?

— Ручеек, Хуан… Пошел прочь, Водолаз! Нечего тут блох трясти…

Водолаз удаляется с неохотой и устраивается под кустом.

Вверху показались звезды. Дневное тепло ушло, пахнуло холодным ветром, который остужает кожу и приносит стойкий запах цветущих смоковниц. Слышится хор филинов, скрипучий крик совы, медлительное пение птички, которая зовется пакапака. Ночь безлунная, но звезды совсем рядом, их с каждой минутой все больше, и кажется, что трепещет вся мерцающая глубина неба. Иногда звезда падает, и снова сверкающий небесный свод нависает над черной землей, на которой влажным пятном выделяется лес.

Но пора спать. Хуан подвертывает одеяло и, чтобы скрыться от колючих стрел света и порывистого ветра, закрывает шляпой лицо. Образ земли побеждает, овладевает им, проникает в каждую пору и переполняет сердце. Ведь самое первое его воспоминание — борозда. В тот день Хуана привел на пахоту дед по материнской линии, Антон, и сейчас на погруженной в полумрак тропе памяти этот добрый старик является ему, весело на него поглядывая, в пестром пончо и в больших сандалиях. Вставал дед Антон с зарей, возвращался в сумерках; если он оставался дома, то чинил бороны или седла, а в холодные зимние вечера укрывал Хуана своим пончо, посадив на колени, и поил из чашечки горячим, дымящимся мате[35]. Однажды, уступив просьбе мальчика — не всегда же было просить только о том, чтобы дед сделал голову для его деревянного коня, — дед принес Хуана, держа на правой руке, в бескрайнее поле. Земля стояла под паром, а теперь по ней ходили, пережевывая жвачку, мощные волы в упряжке, влачившие за собой плуги, на которые налегали рослые пеоны. Радостным был этот день его детства, когда он в первый раз вышел из дома на простор полей; хриплые голоса пахарей поразили его слух, он увидел, как пахучая, рыхлая земля вздымается за плугом густой рыхлой волной. Прекрасной была поступь волов, их спокойная и грубая сила, и прекрасны картины, появлявшиеся в обрамлении их рогов — поля, дома, деревья и горы, — когда волы, повинуясь крикам погонщиков, поворачивали в обратную сторону. Но больше всего поразила его земля, смиренная и щедрая земля, вздувшаяся от дождей, которая, как и каждый раз, неизменно обещала общине изобилие зерна. Уцепившись за синие дедовы штаны, Хуан шагал, считая с его помощью борозды, досчитывал до пяти и начинал сначала, и запутывался, и не знал, сколько же их всего. Борозд было бесчисленное множество, но он надеялся вырасти большим, тогда не нужно будет считать, а можно будет сеять со спокойной верой.

И в эту печь, когда нет уже на свете доброго деда Антона, здесь, вдали от дома, скорбя о земле, Хуан думал о своем народе, который навечно с ней связан, ибо всякий день, снова и снова, радостно и неустанно вызывает к жизни початки и колосья.

И он понял, что надо идти по этим следам, исходить по ним всю страну вдоль, вширь и вглубь, ибо его судьба — от колыбели до могилы и даже до рождения и после смерти — это судьба земли.

Они пробуждаются среди тишины, ночные птицы умолкли, заметив, что мир снова обретает свет и очертания. По всему неизмеримому простору идет борьба убывающего сумрака и еще несмелой зари. Наконец запели дневные птицы, и голоса их под розовым небом слились в неумолчный гам. Деревья топорщат кверху гущу листвы, день оборачивается огромной певчей птицей.

Позолотив дальние пики, солнце спешит заглянуть в долины, заливает светом горные склоны, сияет на гряде Тамбо, спускается по откосам, покрывая лес, как глазурью, пеленой радостного света. Солнце не назойливо сейчас, оно греет нежно, и кажется, что его можно взять руками, словно созревший апельсин зари.

Симона поднялась затемно, чтобы раздуть огонь в очаге, и уже подает завтрак. Глотая дымящийся суп, Хуан размышляет о дневных делах. Черный шмель с желтыми пятнами садится на его сандалию. Маленькие красные муравьи деловито снуют по примятой траве. От земли поднимается теплый, густой пар, и легкие комары расправляют крылья, устремляясь в свой мерный полет и сверкая в солнечных лучах, как крохотные искорки света.

Симона говорит без умолку. Она по-юному крепка, бедра ее округлы, живот и грудь тугие. На ясном смуглом лице мягко светятся добрые глаза, но улыбчивые губы сейчас чуть-чуть поджаты. Негустая коса легко скользит по ее широкой спине, голова покрыта небольшой плетеной шляпой, сдвинутой набок. Одета Симона в цветастую кофту из перкаля и красную шерстяную юбку. Хуан Медрано тоже крепок и силен, но зрелость и горе проложили на его лице суровые борозды. Если впервые увидишь этих людей, не подумаешь, что Поли и Эльвира — их дети. Эльвире пятый год, она худенькая и маленькая, в широкой юбке, перетянутой в поясе, со смешными раскосыми глазками и круглым личиком. Поли, должно быть, лет шесть, он тоже худенький, ему велики белая рубаха и серые штаны, его продолговатое, бледное лицо очень печально, а черные глаза совсем угасли. Симона поведает нам, что они такие хворые и малорослые из-за малярии, бедности и других невзгод. Дети родились не в общине — уже немало лет прошло с тех пор, как их родители вышли из нее. Один раз они чуть было не вернулись, но повстречали Адриана Сантоса, который направлялся в Косту, и он сообщил им, что Аменабар начал новый судебный процесс.

Хуан идет по одной из тропок, протоптанных скотиной, бредущей на водопой. Петляя и раздваиваясь в зарослях травы и меж стволов деревьев, ома приводит его к роднику. Вода сочится из-под земли в глубине небольшой пещеры и растекается, заполняя маленький колодец и ямки от копыт, кувшинов и сандалий. Вот она, скупая, ласковая, прозрачная вода, которая освежает пересохшие губы и жаркое чрево человека и животного, дарит дереву густую листву и спелые плоды. Перевитые корни впиваются в землю, высятся сильные стволы, ветви разрастаются, закрывая жгучее небо, цветы разливают вокруг сладкое благоухание, и тяжело покачиваются, созревая, сверкающие плоды чиримойо. Время от времени хрустит ветка, лопаются дикие смоквы, и чудится, будто шумная жизнь течет по древесной сердцевине, поднимаясь из черной и тихой земли, в которой мягко утопает нога. Глубокая сила таится в деревьях, и музыка их, близкая на и и далекая, доносит сокровенный голос той же земли.

Все чувства Хуана становятся четче и живее, он видит природу в полном свете, всю, как она есть. Дерево и земля снова внутри него, а не рядом. Вот уньико по дороге к роднику протянул к нему ветви. Рука Хуана срывает листок, зубы надкусывают, и ему кажется, что этот терпкий вкус неотъемлем от тугих, круглых листьев и крепкого извилистого ствола, о который тупится топор. И этот сын земли приносит плоды в должное время, и ярко-красные капли ягод повисают на нем. Возле родника растет пауко, его могучий красный ствол легко вздымается, чтобы раскрыться на высоте множеством ветвей, усеянных широкими красноватыми листьями. Это дерево дарит крестьянину древесину, пригодную для вил и балок, а иногда его ветви как бы нарочно изогнуты в форме сохи. Растут здесь и чиримойо, и смоковницы, и другие деревья, любящие влажные овраги. Чиримойо исполнен изящества. Мягко покачивается ствол, обтянутый бледно-лимонной корой, а ветви густо покрыты нежными ярко-зелеными листьями. Белые мясистые цветы с сильным запахом предвосхищают большой округлый плод с блестящей кожурой, скрывающей белую сладкую мякоть, в которой блещут семечки, словно черный жемчуг. У смоковницы ломкие ветви, нетрудно переломить и ее пепельный ствол, но на нежных ветвях чиримойо вырастает крупный плод, а на ломких ветвях смоковницы появляются огромные листья, заостренные и раскрытые, как ладони, и гроздья шипастых колючих коробочек, в которых темнеют блестящие косточки, окруженные белой, плотной, маслянистой мякотью. Когда пет ни свечей, ни лампы, косточки эти насаживают на щепки, и они горят красноватым пламенем, озаряя ночь бедняку. За оврагом, по полям, рассыпались арабиско с крепкими стволами и крохотными листьями, меж которых лиловеют крупные цветы, сменяющиеся прочными орешками, а ствол под ударом топора или тесла являет благородную золотистую древесину. Уаланго тянет кверху свой плоский зонтик, корчится красный узловатый можжевельник, выпускает колючки кошачий коготь, и все эти деревья выделяются из прочих, как выделялся Росендо среди общинников. На горе Уинто растут ачупалья и кактусы, победившие безводье скал, и сторожевыми шестами стоят на обоих склонах голубые агавы.

Наливаются соками растения и на земле, и в сердце Хуана Медрано. Если они никогда не вставали на вашем пути, если жизнь ваша с ними не связана, вы можете считать их чуждыми глубинной вашей сути. Но Хуан Медрано носит их в памяти с детских лет, он жил с ними вместе и снова узнал и полюбил теперь, вплетая в ткань бытия; и вот, возвращаясь в свое временное прибежище, он может там, где скопилась мягкая и черная грязь, увидеть густые заросли контойи и чамико. Контойя — прутик с прозрачными листьями, от цветов его люди чихают, а оторванный пониже листа стебель сочится белым молочком, которое мигом очистит вам желудок. Чамико — карликовое дерево. Его лиловатый ствол низко разделяется на ветви, усеянные широкими листьями, а цветы — колокольчики — отвердевают и лопаются, рассевая крохотные черные семена. Есть их нельзя — отравишься или спятишь, но в малых дозах они хороши как любовное зелье. Хуан встретился здесь со всеми знакомыми растениями, от тех, которые помогут построить жилище, до тех, что накормят и пособят в любви. Вчера был день земли, сегодня — день дерева. Хуан и Симона черпают новую силу в природе, да и малыши повеселели. Муж берет кирку и копает канаву от родника к откосу, мимо места, где поднимется дом. В десяти шагах от будущей двери хрустальный ручеек стекает по желобку из сизого листа агавы в ямку, где плавает желтая тыква. Стало быть, начинается жизнь…

Хорошо возводить дом. Строишь его и радуешься, вбивая сваю, крепя балку, связывая бревна, настилая крышу. Дом спокойно смотрит в небо, и сверкает ли оно жгучим солнцем или низвергается ливнем, здесь, на клочке земли, прочное строение выстоит перед всеми невзгодами. Хуан и Симона построили дом из самых прочных и легких материалов. Толстоствольный пауко пошел на сваи и фермы, крепкий арабиско — на опорные балки, легкая агава — на другие, полегче. Сваи уходят на два метра в землю, а фермы и балки для большей надежности перевязаны прочными и гибкими лианами. Крыша — из тростника и соломы, а стены — из расщепленной агавы. Вот и готов их дом, защита от ветра, от солнца, от дождя и колючего, бессонного блеска звезд. Конечно, человек может противостоять стихиям, когда нужно, но, в отличие от зверя, он не всегда им открыт, и дом его служит ему защитой и опорой.

Хуан Медрано, Симона и дети отдыхают в новом доме, еще наполненном лесными запахами. Вдали поют ночные птицы, и пес Водолаз, который в последние дни все спал, бегает вокруг, заливаясь звонким лаем.

Хуан Медрано упорно боролся с лесом и в конце концов покорил его. Правда, крупных деревьев было немного, зато малые росли сплошной массой, а поле нужно было разбивать большое, он рассчитывал именно на большое поле. Закончив рубку леса, Хуан отделил стволы и крупные ветви, которые пойдут на изгородь, а остальные сволок в кучи и поджег. Огромные ночные костры осветили Сольму, и Медрано радовался, как радуются те, кто способен по-своему окрасить жизнь. Справедливости ради отметим, что горный лес не гнетет, как сельва, в которую попал Аугусто Маки. Сельва тягостна, она помрачает разум, а лесистые горы умеренного климата скорее бодрят.

Хуан поставил изгородь и стал дожидаться ноября, который уже приближался. А когда он подошел и выпали обильные дожди, Хуан вспахал и засеял свое поле. Хозяин, дон Рикардо, дал ему упряжку быков и семена, как выделил раньше инструменты и съестные припасы. На половине поля выросла пшеница, на другой половине — маис. Симона ходила за быками, разбрасывая семена. Четверо крестьян (а с Водолазом — пятеро) были очень довольны. Дожди все шли, и земля покрывалась густой порослью. Как и там, в Руми, земля здесь была на славу.

Однажды под вечер в Сольму пришла женщина, назвалась Ритой и попросилась переночевать. Отказывать ей не было причин, она переночевала, а на другой день не ушла и стала помогать Симоне по хозяйству. Она сказала, что жила у одной своей кумы, поссорилась с ней и осталась без крова.

Нет, она не приживалка, она прядет и ткет, а плату берет зерном. У нее есть постоянные заказчики и кой-какая птица. Переглянувшись с мужем, Симона предложила ей остаться. Рита ушла, а через два дня вернулась, погоняя мула, груженного курами и зерном. Она стали их первым здешним другом, подарила Эльвире блестящий глиняный горшочек, а Поли — шляпу своего умершего сына.

Хлеб поднялся, и Хуану Медрано пора было приступать к жатве. С еще большей любовью вспоминал он доброго старого Росендо. Пропалывать почти нс пришлось, потому что, как известно, на новых полях сорной травы очень мало. Иногда чья-нибудь корова ломала изгородь и приходилось ее чинить. Все остальное делала сама земля. Хуан отдыхал, выстругивая тарелки и ложки.

Рита ходила в пампу, за Тамбо, где жило много колонов, и приносила шерсть или готовую пряжу. Когда работы был избыток, она делилась ею с Симоной. Однажды Рита сообщила, что в селении кто-то умер, и предложила туда пойти. Симона упрекнула Хуана — чем стругать ложки, лучше бы сделал двери, а то они не могут оставить детей одних, но Хуан ворчливо отозвался, что ничего с ними не случится, если при них будет Водолаз. В чужом селении они ели маисовую кашу и похлебку, пили чичу и каньясо — всего понемногу, куда меньше, чем бывало в общине, — и познакомились с местными жителями. Возвратившись домой, они спросили у детей, было ли им страшно, и те ответили, что нет. Оттуда, с Тамбо, очень красиво выглядело их большое поле. Гордый Хуан признал — жить здесь неплохо…

Всходы поднялись пышные, и Хуан сказал Симоне, что если урожай будет хороший, он поедет за родителями. Кто знает, как у них сложилась жизнь, но, уж во всяком случае, он их принять сумеет. Этот проект Хуан лелеял с давних пор. Симона была рада, и все, включая Риту, строили планы.

Пока суд да дело, Рита рассказывает о жизни соседей — впрочем, достаточно далеких, — со многими из которых семейство Медрано познакомилось на похоронах. В доме есть уже дверь, и они спокойно оставляют детей одних.

Хавьер Агиляр сдержан и мрачен. Он глядит тяжелым взглядом, потупив глаза, опустив голову. Кажется, будто что-то затаилось в его душе. «Да, этот индеец не святой, — говорит хозяин, дон Рикардо, — по лицу видно».

Но за ним ничего плохого не знают. Он живет в Янго со своими сыновьями, Сиксто и Баши, и женщиной, которую он привел с ярмарки в Сауко. Его прежняя жена умерла, и с этого началась весьма запутанная история. Неподалеку от Янго, за горой, живет старик Модесто, известный скупердяй и колдун. Никаким достойным мужчины делом он не занимается. Сам пасет овец, поспешая за ними вялой мелкой побежкой, сам прядет гибкими пальцами шерстяную кудель, и за спиной в мешке огромным узлом лежит уже готовая пряжа, которую он мотает в поле, зацепив концом за ветку. Возвращается старик к вечеру, запирает скот в овчарню и идет в свой маленький каменный дом. Там он один, никто к нему не ходит. За каменным забором, напротив овчарни, у него огород, где растут капуста, перец и лук, а охраняет его серая змея саженной длины, породы коламбо, которую он так и зовет Коламбой. Каждое утро, перед тем как идти на пастбище, старик относит ей остатки еды. «Коламба, Коламба», — зовет он дребезжащим голосом. Змея неторопливо подползает к нему, он обвивает ею руки и шею, ласкает ее и потом уходит, оставив еду. Когда он хочет особенно побаловать Коламбу, он дает ей молоко или свежие яйца. В огород никто не сунется, змея на страже и готова жестоко иссечь хвостом всех, кроме старого Модесто. По воскресеньям овцы остаются в загоне, а старик сидит дома, разве что выйдет покопаться в огороде. Люди покупают у него шерсть и материю или меняют их на тушеное мясо с овощами. Деньги он считает с жадностью. В должное время стрижет овец, причем ему помогает сестра Више и другие женщины, которых он призывает для такого случая. Шерстяную ткань Модесто, как мы видели, ткет сам. Рассказывают, что иногда, по воскресеньям, он выносит ее из дома и развешивает на изгороди и на кустах, окружающих его жилище; весело пестреют черные, бурые и серые пончо в зеленую и желтую полоску, малиновые одеяла с синей и белой каймой, серые витые шнуры, белая чесаная ткань для рубах, синяя для штанов, красная для юбок. Старик прохаживается возле своего добра, внимательно разглядывает его и гнусавит: «Ах, хороши, хороши, хороши!..» Модесто невысок, лицо у него худое, непроницаемое, большой рот презрительно кривится. Нельзя сказать, чтобы он бывал грустен или весел, лишь по летучим искоркам в его взоре, когда он говорит: «Хороши!..» — можно заметить, что в эту минуту ему весело, да еще когда ласкает Коламбу. Из-за всего этого слава скупца и колдуна легко прилепилась к нему. Человек, не знающий женщины, живущий один и беседующий со змеей, не может быть добрым христианином. Колдун, да и все тут. И вот в доме Хавьера Агиляра стали говорить, что эго старик «съел» жену Хавьера, покойницу Пету, потому что она умерла нелегкой смертью, у нее вздулся живот; в нем словно кошки скребли, а в последнюю минуту у нее свело руки и ноги. И однажды, чтобы отомстить, Сик-сто и Баши взяли и подожгли дом колдуна. Со змеей они не стали связываться. Модесто пошел к хозяину, и дон Рикардо попытался выяснить дело. Братья были очень молоды, и потому все решили, что их подослал отец.

— Нет, хозяин, нет, тайта, — отнекивался Хавьер. — Я их не посылал… Я совсем ничего не знаю… Им самим вздумалось пойти… — И он хмуро смотрел под ноги дону Рикардо.

А тот настаивал:

— Зачем же они это сделали ни с того ни с сего? Как им могло прийти в голову, что несчастный Модесто убил их мать?

Братья разревелись:

— Он колдун… Он нашу маму съел, пришел и съел…

А Модесто, казавшийся еще меньше под огромной

связкой шерсти, причитал:

— Нет, тайта, я не колдун… Меня ненавидят зря, просто ни за что.

Дон Рикардо, несмотря на подозрения, вынужден был оставить в покое Хавьера, обязав его лишь возместить ущерб Модесто, а детей наказал. Потом послал всех троих чистить зерна кофе на дальней плантации в Сайте. Чтобы снять с кофе скорлупу, его надо бить в огромной ступе толстым деревянным пестиком.

И еще во многие истории попадал Хавьер Агиляр, а уличить его ни в чем было нельзя. Вот, например, что недавно случилось. Всякий, кто убил пуму, получает от поместья жеребенка или кобылку, смотря по тому, самца он принес или самку. Кайо Ширана нашел на лугу задранного пумой осла и пришел к хозяину просить яду. Потом он говорил, что запрятал яд ослу в грудь, когда тот уже был наполовину обглодан. Но в конечном счете пуму убил Хавьер. Кайо увидел его, когда он свежевал тушу. Оба явились к дону Рикардо. Хавьер показал шкуру, пробитую пулей около брюха.

— А туша осталась в ущелье! Конечно, пума пошла туда пить, это всегда бывает от яда, и умерла. Я так четверых выловил. Отравленные пумы всегда умирают у воды. Хавьер выстрелил в нее мертвую, она уже не шевелилась… — уверял Кайо Ширана.

— Тогда была бы опалина, — доказывал Хавьер, а Кайо возражал:

— Ясно, ясно! Ты выстрелил в нее издали, чтобы опалины не было…

— Конечно, издали, но она была живая. Я пошел искать быка и увидел пуму. Про твоего осла я и не знал ничего… А на ту сторону ущелья пума не ходила, она ведь слышала шум…

Ничего нельзя было установить. Решили дать кусок пумьего мяса собаке, чтобы посмотреть, отравленное оно или нет, но кондоры и вороны уже управились и с пумой и с ослом, оставив от них чистые косточки. Пришлось отдать жеребенка Хавьеру Агиляру.

Вот какие истории рассказывала Рита.

Прошли месяцы, и зацвел маис, пожелтела пшеница. Когда наступила пора, всей семьей принялись убирать урожай. Вечером, когда Рита и дети уже возвращались домой, Хуан с Симоной начинали гоняться друг за другом в поле.

— А вот обниму, красотка!

— А не обнимешь…

Все повторялось снова, как в милое, далекое время: земля, жатва, любовь. Им казалось, что они в Руми, и это их радовало.

На молотьбе крестьяне помогали друг другу; обычай этот назывался минга. Хуан, Симона и Рита ходили молотить к другим, и за это люди пришли им помочь.

Чича, приготовленная женщинами, покраснела и настоялась, и Хуан приглашал соседей не столько на работу, сколько на пир…

Все, даже мрачный Хавьер Агиляр, веселились, плясали, бегали, кричали от радости, забывая о своих печалях и 6 том, что земля — чужая, урожай придется делить…

Когда провеяли пшеницу, в Сольму приехал хозяин, дон Рикардо, чтобы сосчитаться. Забрав свою половину, он потребовал еще почти столько же за предоставленные услуги, и новым арендаторам остались лишь самые крохи. Рита призналась Хуану и Симоне:

— Я слышала, как вы говорили о родителях, но не сказала ничего, чтобы не огорчать вас зазря. Такой у нас дон Рикардо. А если у кого остается зерно, он должен продать его по цене, какую ему скажут…

Что ж им было делать? Они устали бродить без крова, и, когда снова начались дожди, Хуан Медрано запряг быков, провел борозды и разбросал семена. Он любил землю и считал, что как бы ни сложилась жизнь, трудиться на земле — лучшая доля для мужчины.

XX. Сумальякта и странные сеньоры

Праздничный город буквально кишел индейцами. Деметрио Сумальякта, проходя несколько навеселе мимо какого-то дома в предместье, вдруг остановился: в шуме и гаме он расслышал голос, не достигавший его слуха уже много лет и все же знакомый ему. Амадео Ильяс досказывал какую-то историю, а обступившие его люди в пьяном возбуждении просили поведать им что-нибудь еще.

В узкий просвет ночи вплыл воздушный шар из разноцветной бумаги, яркий и легкий, похожий на странную рыбу. Двое пьяных чоло закричали:

— Держи!

— Лови его на крючок!..

Чоло шли в обнимку и громко смеялись, клялись, что они друзья до гроба. Где-то бил барабан, где-то играли на аккордеоне…

Перед домом, где стоял Амадео, светил небольшой фонарь, но света было мало, разглядеть ничего не удавалось. Все же Деметрио заметил, что на лице, ясном и чистом в былые времена, пролегли морщины и появилось выражение усталости. Амадео как-то осел к земле, чуть сгорбился и в старом пончо и расплющенном сомбреро казался малорослым. Прежде, в хорошие годы, он, бывало, рассказывал свои истории, свободно расправив плечи и отбросив сомбреро за спину. Правда, он и сейчас начал новый рассказ неторопливо и просто, с мудрой уверенностью. Проходившие мимо трое сеньоров с сигаретами в зубах остановились послушать. Кажется, и они подвыпили. Знакомый голос рассказывал старую и вечно новую сказку: «Лис и кролик».

— У одной старухи был огород, в котором каждый день безобразничал кролик. Старуха эта, конечно, не знала, кто ей вредит. Вот она и говорит: «Поставлю-ка я капкан». Поставила она капкан, и кролик в него попался, потому что пришел ночью и его не разглядел. Когда стало светать, кролик заплакал: «Сейчас придет старуха, она злая и, наверное, меня убьет». Тут мимо пробегал лис и увидел кролика. «Что с тобой?» — усмехнулся лис. Кролик отвечает: «Старуха мужа ищет для дочери и поставила капкан, а я и попался. Но ведь беда в том, что жениться я не хочу. Может, ты займешь мое место? Дочка у нее красавица». Лис подумал и говорит: «Да и кур у нее много». Выпустил он кролика и сам залез в капкан. Кролик и убежал. Вскоре старуха вышла из дома и сразу к капкану. «А, так это ты?» — говорит, и опять пошла домой. Лис думает: «Наверное, сейчас приведет дочку». Через немалое время старуха вернулась, но без дочери, а с раскаленной кочергой. Лис решил, что это ему грозят, чтобы он согласился жениться, и стал кричать: «Я женюсь на твоей дочке! Женюсь!» Старуха подошла к нему и давай его колотить: «Ишь чего надумал! Рябую курочку съел, огород разоряешь, да еще хочешь жениться на моей дочке… Вот тебе, вот тебе!..» И знай прижигает ему то морду, то хребет, то хвост, то лапы, то брюхо. Дочь выбежала на шум и ну хохотать. Старуха выпустила лиса, лишь когда остыла кочерга. «Чтоб я тебя больше не видела!» — пригрозила она. А лис проворчал: «Вот уж кролик точно не придет!..» И поплелся восвояси.

Много ли, мало ли дней прошло, в одну прекрасную лунную ночь встретил лис кролика у колодца. Кролик там пил воду. «Ага! — обрадовался лис. — Теперь ты попался. Уж больше меня не обманешь. Я тебя съем…» А кролик отвечает: «Так и быть, только помоги мне сначала достать сыр, который лежит на дне. Я уж тут пью, пью и никак не могу выпить всю воду». Лис посмотрел и забеспокоился: «Какой хороший сыр!» И принялся пить. Кролик только вид делал, что пьет, а лис глотал воду вовсю, пил, пока брюхо не раздулось до самой земли. Кролик его спрашивает: «Двигаться можешь?» Лис попробовал и видит, что не получается. «Нет», — говорит. Кролик и убежал. Наутро луна зашла, и лис понял, что никакого сыра не было, и еще больше рассердился на кролика.

Много ли, мало ли дней прошло, и вот лис увидел кролика, который смотрел на летящего кондора. «Ну, теперь уж я тебя съем». А кролик ему в ответ: «Ладно, только подожди, пока кондор меня летать научит». Лис загляделся на кондора и позавидовал: «Как это он красиво! Мне бы тоже хотелось полетать!» Кролик крикнул: «Эй, кондор, друг кондор!» Кондор спустился, и кролик разъяснил ему, что лису хочется полетать, и подмигнул при этом. Тогда кондор приказал: «Принесите мне два крыла». Принесли два крыла, две большие половинки тыквы, и кондор с кроликом пришили их лису, а потом кондор велел лису сесть ему на спину. Лис взобрался, кондор взлетел, и, чем выше они поднимались, тем лису становилось страшнее, и он все спрашивал: «Мне уже лететь?» А кондор ему отвечал: «Подожди немного, повыше поднимемся». Так они поднимались, пока не оказались выше самой высокой горы. Тогда кондор сказал: «Лети». Лис бросился, а лететь не может, кувыркается в воздухе. Кролик и кричит ему: «Крыльями махай! Крыльями махай!» Лис стал махать крыльями, а они стучат друг о друга: тук да тук, тук да тук, и больше ничего. «Крыльями махай!» — все кричит кролик. В конце концов лис упал прямо носом на дерево, потому и остался жив, хотя сильно исцарапался. На дереве он увидел гнездо с птенцами и решил: «Я их съем». Прилетел дрозд и стал умолять его: «Не убивай их! Это мои детки! Проси у меня, что хочешь, только их не убивай». Тогда лис попросил снять с него крылья и научить свистеть. Дрозд крылья снял, а насчет свиста посоветовал: «Тебе бы пойти к сапожнику, он зашьет тебе рот и оставит маленькую щелочку. Принеси ему что-нибудь за это в награду. Тогда я тебя научу…» Лис спустился с дерева и на лугу нашел куропатку с выводком. Схватил двух птенцов и пошел в деревню. Сапожник, который жил у околицы, принял плату и дело сделал, дрозд тоже все исполнил, что обещал. Вот лис живет, посвистывает и очень этим гордится. Про кролика он и думать забыл, потому что счастливым не до мести. Питался лис медом из сот. А кролик увидел его и говорит: «Ну, теперь он посвистывает, с зашитым-то ртом где ему меня съесть!» Однако хорошее не длится вечно. Куропатка возненавидела лиса и отомстила ему за своих бедных птенчиков. А дело вот как было. Шел лис по дороге, свистел: «Фюить, фыо, фью…» — и радовался жизни. Вдруг куропатка откуда ни возьмись запищала у самых его ушей: «Пи, пи, пи, пи, пи!..» Лис перепугался, разинул пасть: трах! Шов и разошелся. Теперь он уже не мог свистеть и сразу вспомнил, что надо съесть кролика.

Много ли, мало ли дней прошло, встретил он кролика у скалы. А тот, завидев врага, сделал вид, будто подпирает скалу, чтобы она его не раздавила. «Ну, теперь ты не спасешься», — сказал лис. «И ты не спасешься, — ответил кролик. — Скала рухнет и задавит нас обоих». Лис подскочил к скале и тоже стал ее поддерживать. «Тяжелая», — говорит и еле дышит. «Да, — говорит кролик, — боюсь, скоро мы ослабнем, и она нас раздавит». А рядом лежали бревна. «Потерпи-ка, я схожу принесу одно». — «Ладно», — согласился лис. Кролик ушел, нет его и нет. Лис весь измучился, скалу держал-держал и решил отпустить. Отпрыгнул подальше, а она стоит. Тут он понял, что его еще раз обманули, и сказал: «Ну, уж в другой раз не дам себя провести».

Много ли, мало ли дней прошло, никак лис не мог изловить кролика, тот был настороже. Тогда лис решил схватить врага в его собственном доме. Расспрашивал он, разведывал и наконец добрался до кроличьего жилища. А домик этот был плетеный из хвороста. Хозяин в тот час толок перец в каменной ступке. «Ага, — говорит лис, — перец мне пригодится, вкуснее будешь!» Кролик и отвечает: «Я перец толку потому, что ко мне придут певцы и плясуны, и надо будет их угостить. Если ты меня съешь, они огорчатся и не захотят ни плясать, ни петь. Лучше помоги мне». Лис согласился: «Помогу, плясунов посмотрю, а потом съем». И начал толочь. А кролик вытащил головню из очага и подпалил дом. Хворост, как известно, горит с большим треском. Лис спросил, что там за шум, а кролик объясняет: «Это плясуны хлопают бичами и пускают шутихи». Лис все толчет и толчет. Кролик и говорит: «Подброшу-ка я соли в перец». Взял он вместо того горсточку перца и швырнул лису в глаза. Пока лис ничего не видел, кролик и убежал. Огонь разгорелся, и лис, пока тыкался туда-сюда, всю шкуру опалил, несколько дней мучался, и глаза горели от перца. Потом оправился и сказал: «Найду его и съем на месте». Искал он кролика, искал, и наконец удалось ему на него наткнуться. Кролик лежал посреди луга и загорал на солнышке. Заметил он лиса, да бежать уже поздно, и остался лежать, а лис подумал, что кролик спит. «Ах ты мой кроличек! — говорит. — Сейчас-то уж я тебя съем. У кого есть враг, тому спать не след». Тут кролик возьми и пукни. Лис понюхал и разочаровался: «Да он скверно пахнет! Не иначе как давно умер!» И ушел. А кролик зажил счастливо и спокойно. Выстроил себе новую хижину и без страха гулял по лесам и полям.

Много ли, мало ли дней прошло, лис как-то увидел кролика издалека, когда тот щипал травку, и подумал: «Это не он». Так и пошел своей дорогой…

Когда Амадео Ильяс кончил сказку, слушавшие поднесли ему вина и похвалили. Один из сеньоров подтвердил:

— Хорошая сказка! Я впервые слышу ее с такими подробностями… Пойдемте-ка куда-нибудь, где есть стол, я запишу, пока не забылось…

И они, слегка пошатываясь, пошли дальше по улице. Вдали в центре города взлетали сверкающие шутихи, взрываясь с громким треском, отдававшимся в горах.

Деметрио Сумальякта растрогался, глядя на старого друга. Он хорошо помнил, как они вместе сгоняли скот в Норпе и как Амадео рассказал одну из своих последних историй под луной, серебрившей солому на току. Теперь около него стояла маленькая бутылочка спиртного. Наверное, он не прочь выпить, а больше купить не на что… Но повеселиться надо. В кошельке у Деметрио лежали три соля, вырученные за хворост, а неподалеку в кабачке продавалось каньясо. Ом купит две бутылки, и еще один соль останется, чтобы можно было сказать другу: «А деньги тебе не нужны?» И даже не подойдя к Амадео, чтобы поздороваться — ведь он сейчас вернется, — Деметрио нетвердым шагом направился к кабачку, вспоминая, как свекор наказывал ему: «Смотри не задерживайся, сразу возвращайся! Не трать деньги попусту и принеси мне бутылку каньясо». Если разобраться, деньги-то были его, Деметрио, но свекор всегда к нему лезет. Он еще не старый, а ничего не делает, потому что вконец опустился п очень много пьет. Когда Деметрио приходит без каньясо, он ругается. «Не задирай», — просит отца жена Деметрио, но свекор ее не слушает, стараясь хоть в чем-то взять верх. И они дерутся, Деметрио его поколачивает… А сейчас… Ясно, что дорожной охране он не попадется. Чтобы никто не сказал, что беззаконно ничего не платить индейцам, правительство пошло на хитрость: индейцам стали платить, а на дорогах — брать пошлину. Получилось одно на одно. Деметрио хорошо знает местность и обходит улицы, на которых стоят жандармы. Нет, сейчас он все выпьет с Амадео, а свекра придется поколотить еще раз, если опять полезет. Тут он добрался до кабачка, который стоял за каменным мостком. Там, усевшись вокруг стола, беседовали те три сеньора, и один из них записывал что-то себе в книжку.

— За этой сказкой я и охотился, — говорил он, — это первоначальный вариант: лис, против обыкновения, выступает как жертва. Я бы даже осмелился утверждать, что она символична и что лис представляет в ней хозяина, а кролик — индейца. Так что (по крайней мере — в легенде) индеец берет реванш. Вообще говоря, эти сказки возникли на испанской основе. Но индеец видоизменил их, пропитав национальным духом. Вы просто не поверите, как тесно переплетаются индейские и испанские мотивы в мифах, легендах и народных сказках. Например, в истории исчезновения Кальяри, которую рассказывают индейцы в соседней провинции, упоминается василиск, а василиски — тварь чисто испанская. Даже в сельве заметно это взаимодействие. Мне известны шесть легенд об айаймаме, а есть, несомненно, и другие. Самая подлинная и автохтонная — та, которую записал Фернандо Ромеро. Кстати, он уверен, что айаймама это сова. В остальных есть элементы смешения. Мне, по правде сказать, всего больше нравится секойский вариант, в нем ощущается тайна сельвы…

Друзья не обращали на говорившего особого внимания. Один барабанил пальцами по столу, другой что-то напевал. Деметрио смотрел на них с любопытством. Он не знал, подлинную ли сказку рассказывал Амадео, но ему нравилось, что кролик иной раз побеждает хитрого и наглого лиса. Ну и чудные же эти сеньоры! Скажем от себя, что то были фольклорист, писатель и художник, путешествовавшие по Сьерре[36]. Все трое здесь родились, но долго жили в Косте и теперь вернулись «поохотиться за пейзажами и за сюжетами».

Деметрио подошел к стойке, чтобы попросить каньясо, и художник воскликнул:

— Э, да это же мой тип! Послушай-ка…

Не подозревая, что говорят о нем, Деметрио следил, чтобы хозяин кабачка налил бутыли доверху.

— Послушай-ка…

Хозяин сделал ему знак, и Деметрио оглянулся.

— Вы меня зовете?

— Да, поди-ка сюда…

У Деметрио на шее висела дудка. Цела была и флейта, но он оставлял ее дома, чтобы не сломать, и брал с собой в компанию лишь эту дудочку на толстом красном шнурке. Она свешивалась ему на грудь.

Художник поднялся, а за ним встали и его друзья.

— Хочешь мне позировать?

Художник положил руку Деметрио на плечо.

— А что это? — спросил Деметрио.

— Ну, позировать для картины. Ах, две бутылки… Ну, потом за ними вернешься, я тебе их дарю. Два соля? Получай и пошли, пошли в гостиницу, там все узнаешь… Ты будешь мне позировать… Ну, сидеть, пока я тебя нарисую…

— Тебе что, смешно? — спросил писатель.

Деметрио было совсем не смешно. Наоборот, он очень

удивился и не знал, что подумать. Слыханное ли дело, чтобы такие сеньоры говорили с индейцем сердечно и уважительно. И он согласился на любые условия.

— Хорошо, выпьем по чарке и пойдем, — предложил фольклорист.

Все четверо выпили здесь же, у стойки, и вышли на улицу. Художник взял Деметрио под руку и спросил:

— Как тебя зовут?

— Деметрио Сумальякта…

— Вот это имя мне нравится! — сказал писатель. — Золя признавался, что не может общаться с человеком, когда его имя не соответствует ему. Это не всегда верно, но мне приятно написать «Деметрио Сумальякта».

— Приятно или неприятно, а тебе давно пора написать что-нибудь о нашем народе, — проворчал художник, — а вы все… На днях меня поразила одна фраза у Монтальво[37]: «Напиши я книгу об индейце, вся Америка бы плакала!» Нет, я не хочу сказать, что он пишет ненужные вещи, но было бы лучше, если бы он писал эту книгу вместо своих изысканных «Забытых глав Сервантеса»…

— Конечно, лучше, — подхватил писатель, — но тому немало помех. У нас в Перу, например, всякого, кто не пишет изящных рассказов и новелл, а показывает человеческие беды во всей их неприглядности, называют врагом нации и развратителем. Как же, ведь он принижает и напрасно будоражит страну! Будто всему миру не известно, что в Перу пять миллионов индейцев живет в ужасающей нищете и подлом рабстве. Надо нам самим убедить себя, что проблема существует, и увидеть ее, как она есть. Так долго пытаясь обмануть других, мы обманываем и себя… Кроме того, индеец, несмотря ни на что, до сих пор сохранил и ум и дарование. По-видимому, он очень жизнеспособен. Я свой долг выполню, пусть называют меня как хотят, пусть преследуют и ставят мне всяческие препоны! Вот увидишь…

— Браво! — весело закричал художник, держа Деметрио под руку на удивление прохожим. Они вышли на более освещенную улицу, и все глядели на странную группу, приговаривая: «Все не перебесятся», «Богема». А Деметрио никак не мог понять: «Значит, эти сеньоры не презирают индейцев?» Что-что, а это он понял.

— Будет тебе, — воскликнул фольклорист, — погоди со своими высказываниями. Вечно ты шумишь и попадаешь впросак. Допустим, я могу сделать немного — отразить одну из сторон народной жизни. Но вы, художники, писатели… Враги нации? Почему же? В Соединенных Штатах, например, не считают врагами нации Драйзера, Синклера Льюиса, Дос Пассоса, Эптона Синклера и многих других, а ведь книги их просто полны острейшей социальной критики. Напротив, я думаю, своей суровой и мужественной правдой они повысили тонус жизни у соотечественников.

— И не только у них, — добавил художник. — Эти книги заслужили признание во всем мире. Вот это, по-моему, искусство! Я не был и не хочу быть художником только для перуанцев, индейцев, метисов или креолов. Пусть мне дают какой угодно титул, мне все равно, я не хочу быть, говорю вам, художником для одной улицы. Я не отказываюсь от корней и не отвергаю свою землю, но я считаю, что у искусства должен быть всеобщий смысл…

— Вернемся к индейцу, — сказал фольклорист. — Думаю, что наша первая задача — ассимилировать его, приобщить к культуре…

— Смотря что понимать под культурой, — перебил писатель. — Если говорить честно, с позиций человечности, нам придется признать, что культуру нельзя отделять от того, что мы называем справедливостью. Мы вправе думать о достижении гармоничной, во всех смыслах полной культуры лишь там, где справедливость будет действенной, а не пустым принципом. На борьбу за такую культуру можно призвать индейца, как и любого человека. Я считаю, что до сего дня все так называемые культуры не удались в своей основе. Наверное, человек будущего скажет о своем предке, жившем в наши темные века: «Он говорил о культуре, считал себя культурным, а мирился с несправедливостью…»

Они подошли к гостинице, которая размещалась в двухэтажном доме, и по красивой лестнице поднялись на второй этаж. Вспыхнула электрическая лампа, и Деметрио увидел большую комнату. На стене висели две картины, одна изображала молящегося индейца, другая — одинокую агаву. Деметрио засмотрелся на них. Сколько печали в лице индейца! Капли пота блестят на лбу, освещенном свечой, глаза светятся непомерной скорбью.

Лицо необыкновенное — страдающее и радостное. Деметрио разволновался, отступил на несколько шагов и оказался перед другим полотном. Здесь на переднем плане распластала ветви агава, словно выслеживая что-то сокровенное в переплетении троп, а синеватые листья ее вторили синеве неба. Деметрио вздохнул. Художник глядел на него с любопытством и волнением:

— Нравится?

— Да…

— Почему?

Деметрио ответил не сразу:

— Не знаю, как сказать, сеньор. Я это вижу все, понимаю, а сказать не могу… Вот тут чувствую, в сердце. Не в том дело, что он молится, а в том, что он — человек… И агава… у меня перед домом тоже есть агава, и я теперь вижу, что она похожа на эту. Да, мне нравится, сеньор…

Художник обнял его:

— И после этого их зовут скотами! По какому праву?.. Ну, ладно, вот что тебе придется делать: сядешь здесь, а я тебя буду рисовать. Прямо так, с дудочкой на шее. Приходи на следующей неделе, сейчас у меня есть работа… Два соля в день тебя устраивают?

— Хорошо, сеньор…

Деметрио собрался уходить.

— Нет, выпьем-ка еще по рюмочке…

Послали за вином. Потом Деметрио усадили в кресло, фольклорист сел в другое, а писатель и художник устроились на кровати, в углу. На мольберте было натянуто полотно с наброском пейзажа.

Фольклорист сказал:

— Не хочешь ли ты сыграть что-нибудь?

Деметрио взял дудочку, но не знал, что ему играть.

Художник шепотом сказал писателю:

— Лицо безобразное, но ярко выражен характер. Глаза полны страсти, а в складке у рта можно прочитать целую трагедию.

Наконец Деметрио сыграл уайно, и его попросили продиктовать слова:

Я трава нагорная,

как меня ни жги,

прорасту упорно я,

лишь пойдут дожди.

— Да, — сказал писатель, — трава жестка и вынослива, как крестьянин. Неплохое сравнение.*. Все режут и жгут эту траву, но она все равно растет… Где ты выучил это уайно? От кого оно повелось?

— Я его выучил здесь, в городе, а от кого оно повелось — не знаю. У нас никогда не знаешь, от кого идут песни…

— Поют, как птицы, — заметил фольклорист.

Слуга принес рюмки, и все выпили. Деметрио Сумальякта, еще раз посмотрев на картины, согласился прийти во вторник на следующей педеле.

— Условились, — сказал художник. — Запомни хорошенько, где стоит гостиница.

Деметрио вышел на улицу и поспешил назад. На площади еще горели башни искусственных огней, но он не стал их смотреть. К счастью, кабачок был открыт, и ему вручили его две бутылки. Но Амадео уже не оказалось на месте, и никто не мог сказать, куда он отправился и где живет. Деметрио отпил несколько больших глотков, чтобы умерить досаду. В другой раз он остался бы в городе, но сейчас ему было хорошо лишь одному. Бог с ним, с праздником. Радость его стала глубже и весомей.

Домой он пришел наутро, и жена очень обрадовалась, получив обратно три соля, а свекор немедленно принялся за каньясо.

— Знаете что? — сказал Деметрио. — Я познакомился с тремя очень странными сеньорами. Они хорошо говорили об индейцах, а потом повели меня смотреть картины, чтобы я видел, где меня будут рисовать. На одной картине молится индеец, а на другой стоит агава… Ну, как вам объяснить?.. Я им что-то говорил, но забыл что, и потом… Индеец был такой, как будто это я сам… А эта агава — высокая, и глядела она точно, как наша… Разве вы не видите, как у нас агава глядит?

— Как же, глядит она! — сказал свекор. — Тебе хмель в голову ударил. А что они говорили?

— Ой, много чего! Я их почти не понимал, но они все время повторяли «индеец», «справедливость», «человек», и у меня сердце радовалось… По-моему, это хорошо, что сеньоры считают индейца человеком…

— Рехнулся совсем, — заключил свекор.

Деметрио не обратил на него внимания и принялся допивать каньясо, глядя на свою агаву. Опьянев и развалившись на земле, он все повторял;

— Агава, агава… — И больше ничего сказать не мог.

— Видишь, рехнулся, — смеялся свекор.

А между тем Деметрио этим словом хотел выразить многое.

Агава, только тебе ведомы наша вера в жизнь и ее терпкий вкус… Что знаем мы, индейцы, о розах?.. А ты, агава, глядишь на нас с холмов и радуешь своей листвой, которую золотит солнце и серебрит луна. Ты поднимаешься к небу, как рука в молитве, и мы узнаем пашу тщетную тягу к небесам, наше стремление вырваться, выйти из оцепенения куда-то туда, где жизнь течет в покое и тишине, а звезды закрываются, словно печальные глаза… Ты не знаешь пения ветра, птицы не вьют на тебе гнезд. Сердце твое трезво и печально нашей, индейской печалью… Ты живешь одной жизнью с нами, растешь перед нашими хижинами, и корни твои уходят в землю, хранящую семена надежды и горя… Как индеец, ты не ощущаешь ни гнетущего жара солнца, ни силы ливня, у тебя нет защиты, ты подобна безмолвной статуе… Ты, молчаливая дочь земли, ожидаешь, когда жизнь, словно облако, угонит ветром и она затеряется за горными вершинами… И в тебе есть сладость, агава, ты похожа на наших женщин, гладковолосых, простых, смиренных, радующих сердце… Ты стоишь на наших полях, как часовой, и видишь дороги, длинные точно наша жизнь. Когда-нибудь ты поднимешься выше… ведь мы все надеемся, надеемся, надеемся без причины… А пока ты стережешь печаль наших бесконечных дорог…

И, невнятно бормоча: «Агава, агава», — Деметрио уснул.

XXI. Возращение Бенито Кастро

С самой минуты своего ухода из общины он все возвращался, возвращался и, наконец, вернулся. Он даже не зашел в город, чтобы перекинуться с кем-нибудь словечком. Ему хотелось, как бывало раньше, поскорее добраться до Руми, обнять родных, соседей, всех, встретиться с землей. Знакомые места самим своим видом веселили его и, кажется, уже не отвергали. Вот они, голые скалы предгорий, крутые утесы, петляющие тропы, пик Руми, каменный отец, величавый и благородный, как и другой его отец, алькальд Росендо. Наверное, Росендо еще бодр и встретит сына под навесом, у порога дома, с можжевеловым посохом в руке. Бенито скажет: «Тайта, тайта…» — и старик захочет шагнуть ему навстречу, но сын опустится на колени: «Не вставай, тайта», — и обнимет его. Как хорошо измученной грудью прильнуть к другой, мужественной груди… Старая Паскуала заплачет: «Не плачь, мама, я вернулся. Я так часто вспоминал тебя все эти годы». А она скажет, конечно, то, что всегда повторяла: «Одно мне нужно на старости: чтобы ты закрыл мне глаза в мой последний час». Потом придет Чабела, все Маки, а там и вся община. Некоторых он недосчитается, потому что жизнь по желанию не купишь, но будут улыбаться и новые лица. Сколько лет прошло! Ему не хотелось вспоминать Крус Мерседес, которая, наверное, уже замужем. О ней лучше не думать. После первых минут суматохи Хуанача или кто-то из ее сестер приготовит ему что-нибудь особенно вкусное. «Нет, не надо мне разносолов, дайте мне добрую миску картошки с перцем, маисовой каши да вяленого мяса». Он любил эти кушанья и в долгом странствии радовался всякий раз, когда мог их отведать, ибо они хранили вкус земли. Потом ему приготовят постель. Аугусто Маки, который теперь уже, конечно, знает толк в лошадях, будет удивляться: «Какой у тебя хороший конь!» Это верно, его Доброволец — крепкий и ладный жеребец. Тот же Аугусто его и расседлает, а потом отведет к яслям. Наконец Бенито расположится спать, покрывшись толстым пестрым одеялом из хорошо прочесанной шерсти, всем довольный, и наутро, вместе с общиной, начнет ту жизнь, о которой тосковал столько лет…

Доброволец шел рысью навстречу сумеркам. Ущелья наполнялись тенями, а на далекой горной гряде лиловые и синие пятна впитывали мрак. Сама вершина Руми растаяла во тьме, и всадник уже не видел ничего, кроме тропы. Он был на перевале. Подул напористый ветер, протяжно свистя в сухой траве, словно сама бесконечность звала куда-то. Бенито вспоминал, что в ночь его ухода так же свистел ветер. А теперь он радовался, узнавая в нем голос родных мест. Ветер трепал ночную тьму, срывал с него пончо. Доброволец упорно шел вперед, хотя и спотыкался порой, не зная дороги. Наверное, коню передалась радость хозяина: он не проявлял признаков усталости, хотя не останавливался с утра. Но вдруг Бенито резко натянул поводья — начинался спуск, а он не увидел там, в глубине долины, привычных огоньков. Разве уже так поздно? Ночь наступила совсем недавно, и ехали они быстро. Объятый тревогой, Бенито бросил поводья. Конь медленно, с трудом спускался по крутой тропе. У Бенито из головы не шел тот Ромуло Кинто, о котором читал Медина. А что было после с ним самим?.. Много чего. Он снова нашел работу вместе с Лоренсо. Карбонелли удалось наняться на пароход, перевозивший гуано в Японию, и он не вернулся. Потом пришли бурные времена, в 1919 году рабочие Лимы и Кальяо объявилй забастовку. Лоренсо Медину судили и посадили в тюрьму, а Бенито сумел пробраться на пароход зайцем и попал в Салаверри. Потом в Трухильо его забрали на военную службу. Бенито мог бы отказаться по возрасту, но он так устал от поисков работы, что согласился. Солдатом он узнал, что такое палка и гауптвахта, но когда стал капралом, сам учил, наказывал других, а сержантом расквитался с теми, кто его мучил. Телесное наказание было древним законом и применялось прежде всего к рекрутам. Рассказывали, что маршал Кастилья[38] услышав, как солдат-индеец что-то напевает, заявил: «Индеец, поющий песню, — верный дезертир. Дать ему сорок ударов». Итак, Бенито дослужился до сержанта, а когда его должны были демобилизовать, остался на сверхсрочную службу, получив надбавку к жалованью и другие льготы. И вот его полк послали против Элеодро Бенеля. Партизаны отбивались в горах департамента Кахамарка с 1922 года. Вначале Бенель контролировал несколько провинций, но потом его зажали. По ночам вдали зажигалось десятка два огней — это располагался на ночлег отряд Бенеля. Гражданские гвардейцы, — которые, к своей вящей гордости, уже сменили жандармерию и войска, — устраивали засады, сами в них попадали и нежданно-негаданно оказывались под градом пуль. Партизаны не жалели себя, взять в плен можно было только труп. Широких военных действий не было. Бенель ускользал и нападал на тылы при поддержке крестьян, которые часто бывали ему солдатами и разведчиками. Полки возвращались в Кахамарку с огромными потерями, что не мешало сержантам и солдатам продавать доктору Мурге, агенту Бенеля, патроны, которые вынимали из патронташей убитых. Правда, многие потом умирали от этих самых пуль, но оставшиеся в живых продолжали продавать боеприпасы с завидным презрением к жизни и не без мрачного юмора. Лазутчики, ходившие по запутанным тропам, поддерживали это удивительное сопротивление. Кроме того, правительство Легии[39] не желало считать серьезным движение Бенеля и норовило представить партизан как простых бандитов. Но, несмотря на цензуру в прессе и контроль над всеми сообщениями, страну начало лихорадить, и настала необходимость нанести решительный удар. Шел 1925 год, когда полк Бенито Кастро был мобилизован. Пришлось драться. Войска продвигались вперед, расправляясь с непокорными. Сотню крестьян, молотивших зерно, просто расстреляли. Рота Бенито попала в засаду и понесла большой урон. Отступая, несколько солдат вошли в хижину какого-то индейца. «Эй, индеец, — спросили они, — ты за Бенеля?» — «Нет, тайта, я ни во что не ввязываюсь». Один из солдат, опершись на перегородку из пустотелого тростника, сломал ее, и двадцать патронов покатились по полу. Поискали в других углах и нашли еще. «А, бандит! Отдавай оружие по-хорошему!» Несколько винтовок уперлось индейцу в спину. «У меня ничего нет!» — закричал он, видя, что ему конец. Его вытащили в маленький дворик. Жена упала на колени перед выстроившейся ротой и стала молить: «Не убивайте его!» А два плачущих малыша обняли мать, ища защиты. Солдаты дали залп по всем четверым. Перед смертью женщина, с упреком взглянув на Бенито, стоявшего с краю, крикнула: «Защити нас, Бенито Кастро!» Бенито склонился над трупами. Лица не показались ему знакомыми. Солдаты подозрительно наблюдали за ним. Может быть, он сторонник Бенеля? В армии Бенито называл себя Эмилио. «Бенито мой брат, — объяснил он, — и мы похожи друг на друга». С этого дня он чувствовал, что за ним следят. «Защити нас, Бенито Кастро!» Взбунтоваться? Когда Бенито жил в Кальяо, на тюремный остров Эль-Фронтон десятками переправляли солдат, которые взбунтовались или намеревались бунтовать. Уже подходил конец его срока, и он ушел в отставку. Бенито накопил триста солей и получил винтовку и пятьдесят патронов. Сперва он думал было пойти к Бенелю, но, узнав, что тот — богатый землевладелец, разочаровался в нем. В самом деле, чего добивается Бенель? Вспомнит ли он о народе, если возьмет власть? На памяти Бенито президентами были Легйа, Биллингхертс, Бенавидес, Пардо, снова Легйа, а народ как жил, так и жил. В верхах одни обвиняли других и разглагольствовали о благе страны. Но что такое страна без народа? И, купив хорошую лошадь, Бенито отправился к себе в общину. А сейчас огней в долине не видно. Может быть, Ромуло Кинто… Может быть, эти расстрелянные… Неужели община распалась? «Защити нас, Бенито Кастро!» Стало быть, она его знала. Возможно, она приходила в Руми на праздники. Вспомним и мы, что, когда начался исход общинников, мы не назвали многих имен. А теперь уж не досуг выяснять, кто была та женщина. «Защити нас, Бенито Кастро!» Это был голос народа. Бенито хочется прогнать свои подозрения, он думает, что женщина познакомилась с ним где-нибудь в другом месте. Ромуло Кинто не тот, просто имя совпало. Наверное, он слишком запозднился, и огни уже везде погасли. Ведь в Кахамарке Бенито расспрашивал крестьян об общине, и никто ему ничего не сказал. Не стоит думать о беде, надо ехать вперед. Неподалеку от ручья, который называли Червяком, высился большой кактус. Бенито хорошо помнил грязно-белый ствол и пламя цветов на прочных зеленых ножках. Да вот и он среди скал бросает вызов времени. Ночью он как будто высечен из угля. И Бенито обрадовался, словно встретил старого друга.

Вот наконец и селение, утопающее во мраке. Не услышав ни мычания, ни лая, Бенито насторожился и тут же увидел, что первые дома — в развалинах. Ни на что больше не глядя, Бенито поскакал к дому Росендо. Мертвая тишина нависла над ним, словно камень. Он спешился, задыхаясь от страха. Галерея без очага, комнаты без дверей, несмелые тени в пустоте… Он вошел и услышал стук собственных шагов. Там, где укладывался на ночь Росендо Маки, никто не спал. Он перешел в другую комнату. Хрюкнул боров, задвигался в углу, и во тьме зажглись желтые огоньки его глаз. Дом Росендо превратили в свинарник. Бенито хотелось кричать, вопить, проклинать людей и судьбу, но он не мог выдавить из себя ни звука, горло сжалось, виски горели, как горы под прямыми лучами солнца. Он вышел на порог, не зная, куда направиться. Конь, почуяв безлюдье, громко заржал, распугивая тьму. Из конца в конец прошел Бенито всю главную улицу, ведя лошадь под уздцы. Дома были пусты, и зияющие пасти дверей, скелеты черепичных крыш, клочья и дыры крыш соломенных — все вопило о том, что люди ушли. Бенито вернулся на площадь и громко, протяжно крикнул, как кричат крестьяне, когда зовут на помощь: «А-а-а-а!..» Шли минуты, но никто не отзывался. Эхо растеклось и заглохло вдали. Бенито знал, что первой всегда откликается Пеанья, самая скалистая и ближняя из гор. Он закричал снова и услышал в ответ лишь ее мрачный голос. Тогда он пошел к церкви. Шум шагов и звяканье шпор тонули в тишине, как в громадной пустыне. Эвкалипты еще стояли на своем месте, вытянувшись ввысь и сухо шелестя под ветром. Церковь была без крыши, и между балок виднелись далекие звезды. Не зная, что делать и куда идти, Бенито сел на паперти и прислонился к стене. Конь его стоял рядом, тихо дыша и порою нервно подрагивая. Ветер отрясал эвкалипты, они ворчливо поскрипывали и роняли листья, мягко падавшие на шляпу. Что же случилось? Мор? Он редко скашивал всех. Почему же остальные ушли? Их согнал с земли какой-нибудь помещик? Но куда они могли уйти? И где Росендо? Где Паскуала? Все беды, перенесенные Бенито, слились в одну: в утрату общины. Он был совершенно подавлен и не знал, что думать. Вдруг он почувствовал, что у него влажное лицо. Бенито плакал, тихо и молчаливо, как старые камни гор. Может, он и есть последний камень горы, низвергнутой бурей. Он словно застыл, и только слезы связывали его с жизнью. Бенито не чувствовал, как текло время. Лишь когда воздух наполнили птичьи голоса, он догадался, что жив и наступает новое утро. Он поднялся, вытирая слезы краем пончо, проверил заряд в винтовке и переложил в карман несколько патронов, которые вез в переметной суме. Внезапно Бенито отчетливо понял, что во всем виноваты люди и надо готовиться к борьбе. Бедный Ромуло Кинто, бедные расстрелянные крестьяне! Теперь он уже не подавил бы своих подозрений.

Свет потоками хлынул с вершины Руми, и птичий хор стал звонче. Красногрудый уанчако весело кружил над головой. Четыре свиньи неспешной вереницей вышли на площадь и с хрюканьем двинулись к первому дому на главной улице. Бенито вскочил в седло и тоже направился к дому. Дверь здесь была на месте и заперта. Вскоре из нее вышла какая-то женщина, вскрикнула, увидев вооруженного всадника, и юркнула в дом, снова захлопнув за собой дверь.

— Выходите! — крикнул Бенито. Тогда появился хозяин с карабином в руке.

— Что такое? Кто вы?

— Бенито Кастро. А вы?

— Рамон Брисеньо.

— Что здесь произошло?

— Смешной вопрос!.. Разве не видно, что общины уже нет?..

И взоры их, и дула винтовок уперлись друг в друга.

— Говорите прямо, что случилось.

— Дон Альваро Аменабар выиграл судебный процесс, и они теперь в Янаньяуи…

Бенито пришпорил Добровольца. Поднимаясь по узкой тропе, он все оглядывался на родное селение с нежной и безнадежной настойчивостью. Сорванные и провалившиеся крыши обнажали пустые комнаты, теперь заросшие травой и бурьяном. Стены были источены, размыты дождями и словно корчились в предсмертных муках. В доме Росендо еще сохранилась крыша, потому его и отвели под свинарник. Старые эвкалипты трепетали, стараясь скрыть остов церкви, а по окраинам селения, где раньше были поля, теперь бурно разрослись сорняки и желтые травы. На площади, когда-то звеневшей детскими голосами, копошились свиньи. Доброволец потянулся за клоком сена, и Бенито с болью вспомнил, что не дал ему ночью корма. Но сейчас задерживаться было некогда. Оглянувшись в последний раз, Бенито увидел, что жена Брисеньо разбирает на топливо крышу соседнего дома…

Вот наконец и небольшое плато Янаньяуи, вот старые развалины, вечное озерцо, притулившаяся к Руми у самого его подножья новая каменная деревня и бурые поля, на которых, должно быть, уже закончилась жатва. Молочные коровы мычали в сараях, другие паслись в пампе.

У въезда в деревню ему встретился паренек.

— Как тебя зовут?

— Индалесио…

— Где живет алькальд?

— Вот там, у синего камня…

Бенито проезжал вдоль ряда домов, когда его остановил радостный изумленный крик:

— Бенито!

Это была Хуанача. Она спешила обнять его:

— Братец, братец!

Спешившись, Бенито очутился в кругу общинников, которые выскочили из соседних домов. Он обнялся с Хуаначей и почувствовал, как она взволнована. Потом подал руку одним, похлопал по плечу других и поспешил спросить у сестры:

— А где тайта Росендо? Где мама?

Хуанача печально склонилась, и Бенито все понял. Лицо его потемнело, вмиг исчезла нахлынувшая было радость. Подоспели новые общинники, среди них Панчо и Никасио Маки, и Бенито поздоровался с ними.

— Кто же алькальд? — поинтересовался он.

— Клементе Яку, но сейчас он болен. Вон его дом.

Хуанача заботливо спрашивала:

— Ты ведь останешься у нас?

— Ладно, но сперва я поговорю с Клементе…

Старший сын Хуаначи занялся лошадью, а Бенито, раздвинув тесный круг обступивших его общинников, пошел вместе с Панчо и Никасио и некоторыми другими, а вернее, повел их за собой. Все смотрели на него с нескрываемым восхищением. Он очень переменился, стал зрелым, уверенным и сильным. Широкополая фетровая шляпа, через плечо перекинуто пончо, светло-коричневое, как у помещиков, черная куртка, серые кавалерийские штаны, сапоги на толстой подошве с посеребренными шпорами… Он не зашел к Хуаначе оставить винтовку, и казалось, что это идет на охоту в горы какой-нибудь сеньор. Даже повадки у него изменились: здоровается за руку, треплет по плечу, гладит по щеке… Да, Бенито вернулся другим человеком. По дороге к нему присоединились многие, но он всех оставил у дверей и один вошел в дом Клементе Яку. Алькальд лежал под грудой одеял. О приезде Бенито он уже слышал. Они пожали друг другу руки.

— Так вот здесь и лежу, ревматизм проклятый заел…

— Что случилось?..

— Ты о чем?

— Ну, с общиной. Ведь я же ничего не знаю…

Бенито приставил винтовку к стене, положил шляпу на скамью и сел в ногах постели. Алькальд рассказал о беде общины, и по замечаниям, которые вставлял Бенито, ему становилось все яснее, что в этой стриженой голове мысль работает четко. Жена Яку приготовила горшок картофеля с перцем, а вскоре Хуанача принесла копченого мяса. Бенито вспомнил не только вкус земли, но и вкус братского участия, от которого он давно отвык, и немного смягчился. Беседа была долгой. Клементе Яку рассказывал о делах со всем старанием, какого заслуживал сын старого Росендо. Мы, со своей стороны, прислушиваясь к разговору, попробуем разобраться в том, чего до сих пор еще не знали.

Суд все тянулся. Поговаривали, что дон Альваро Аменабар хочет заполучить пеонов, чтобы выращивать коку на берегах реки Окрос. Землю, где находился рудник, продали ему, как только его сын прошел в депутаты. Потом, уничтожив документы общины, он потребовал доказательств ее прав на землю, а Корреа Сабала в ответ потребовал доказать права самого имения Умай. Бумажная волокита тянулась несколько лет. Судья вынес решение против общины. Тогда послали апелляцию в верховный суд провинции. По настоянию Сабалы курьера сопровождали двадцать жандармов, выделенных супрефектурой, и общинники, которые вызвались добровольно. Среди них, пряча карабины под пончо, шли Доротео Киспе, Элой Кондоруми и еще несколько человек из банды Васкеса, которые после смерти своего главаря осели в общине.

Эваристо Маки, кузнец, умер от рома. Работал он мало и плохо, а однажды от искр из горнила сгорел его дом. Аврам Маки, Крус Мерседес и многие другие умерли от испанки, которая ходила по гористым районам в 1921 году. Болезнь была очень заразна и косила людей, главным образом — колонов, ослабленных малярией. Индейцы говорили, что испанка — это женщина в белом, которая скачет ночами по пуне на белом коне и сеет болезнь. Совсем недавно, всего неделю назад, умер Гойо Аука, но не от испанки. Перекатывали камни для ограды, и он, кичась своей силой, захотел сам катить очень большой валун, надорвался и прожил после этого только два дня. Лечила теперь общинница Фелипа. А Нарцисса Суро объявилась в округе Уйюми, подтверждая тем самым, что ведьмы долголетни. Престиж ее поднялся после одного случая, связанного с авиацией. Аэроплан, посланный против Бенеля, сошел с курса в тумане и приземлился в пампе близ Уйюми. Индейцы очень испугались странно одетых людей, которые умели летать, и когда аэроплан только оторвался от земли, откуда-то выскочила черная корова, и об нее задело колесо. Аэроплан потерял равновесие и упал, винт и крыло треснули, а летчики — один сломал нос, другой — плечо. Корова в страхе убежала, воздухоплавателям пришлось пересесть на лошадей, а бесполезный аэроплан остался на попечении губернатора. Вскоре после этого Нашу Суро видели с завязанной рукой, и крестьяне стали поговаривать, что это она обернулась черной коровой, чтобы погубить диковинную штуку. Но и у нее были недруги, поскольку дон Хервасио Местас обличал ее с амвона. К тому же священник завел лавку, где было аптечное отделение, и объяснял, что вера в снадобья, изготовленные с помощью черной магии, — большой грех. Помня неудачу с Аменабаром, Наша поостереглась предсказывать ему конец, В своем отношении к нему она держалась середины между сдержанностью и презрением, а пока пожинала плоды победы над авиацией.

Что касается судебного дела, здесь можно было на многое надеяться. Люди высказывались в пользу общины, в том числе Сенобио Гарсиа, который после всего пережитого невольно вспоминал общинников. Он уже не был губернатором, но сохранил кое-какое влияние, а вот Бисмарк Руис все влияние потерял. Обвиненный семьей Кордова в сговоре с доном Альваро, он понадеялся было, что тот примет его к себе на службу, но прогадал. Корреа Сабала, отвергнутый всеми состоятельными людьми, жил очень плохо, и ходили слухи, что он защищает бедных просто назло богачам. Однако, не боясь городского злословия, Сабала сообщал индейцам обо всем, что могло интересовать их. Дон Альваро не получил поддержки и не стал сенатором — ему перешел дорогу родственник президента, но Оскар Аменабар держался в депутатах. Его нерушимая приверженность Пардо[40] сменилась пылкой верностью Легии, и он выступал с речами, величая своего нового любимца сверхчеловеком и гением. У него оказались недюжинные политические способности.

— Вот, Бенито, — сказал алькальд, завершая свой рассказ, в котором, как уже заметил читатель, мы передаем лишь неизвестные нам ранее детали, — какие у нас дела… Самой тяжелой утратой для всех была смерть нашего дорогого Росендо. Но, помня, чему он нас учил, мы пашем землю и так вот здесь живем…

Бенито вернулся домой. Полуденное солнце сверкало над острым пиком Руми. Завет старого алькальда прозвучал наказом для его приемного сына. Дух Росендо еще жил в этом мире, вознесшись на вершину вечной горы. С нежностью вспоминая его, Бенито исполнился еще большей любви к земле и к детям земли, которых не покорили никакие беды. Ложась на шуршащие простыни, он подивился, как тиха его скорбь о Росендо. Но потом понял, что это не полная утрата — дух Росендо остался в общине. И с этой мыслью он спокойно уснул.

XXII. Несколко дней

На следующее утро Бенито почувствовал, сколько им пережито за последние два дня. Он выстрадал исход общины, прошел через годы ее борьбы, разделил с нею тревоги и горести и почерпнул новые силы в животворящей мощи земли. А теперь, под навесом, пока солнце завладевало пампой и тень жалась к горам, его ждали все оставшиеся в живых Маки и еще Чабела, Эулалия, Маргича, Порфирио Медрано, Доротео Киспе и другие общинники. Хуанача радостно угощала их. Потом вышел Бенито, без пончо, в красном шелковом платке, небрежно обвивавшем шею, и широкополой шляпе немного набекрень. Вид у него был хоть куда, и гости оживленно зашевелились. Он приветствовал всех и с каждым перекинулся словом.

— А, Порфирио Медрано!.. Наш дорогой Росендо тебя очень ценил. Он мне однажды сказал в шутку: «Порфирио не сдвинут с места и десять быков».

Порфирио отозвался:

— Да, Росендо был прекрасный человек, но для меня пришли дурные времена, мне перестали доверять… Мой сын Хуан пошел по свету искать свою судьбу, да так и не вернулся. Я уж поседел от горя, а больше всего от недружелюбия общины, ведь я так ее любил…

Бенито, приблизившись к Чабеле и обняв за плечи, сказал:

— Все мы натерпелись. Я не собираюсь произносить громких слов, но, думаю, кое-что можно придумать… Ну, а ты, Доротео? Я слышал, ты был молодцом…

— Кое-что сделали мы с ними…

Доротео кивнул на двух бывших бандитов, прижившихся в общине. Чабела заливалась слезами и вытирала их передником.

— Да, мне рассказывали, — подтвердил Бенито. — А это и есть знаменитый Валенсио?

Валенсио с удивлением смотрел на человека, одетого как надсмотрщик, но по всей видимости — своего. Бенито тоже оглядел его с ног до головы, и этот наивный и свирепый парень ему понравился. Потом заговорила Эулалия, как всегда многословно поведав о смерти Аврама и исчезновении Аугусто. Хуже всего, что Маргича осталась без мужа. «Горе и горе, одно горе». Маргича ничего не сказала и только смотрела на Бенито большими печальными глазами. Бенито вздохнул:

— Я очень скучаю по ним обоим. Ведь я их любил, одного — как брата, другого — как племянника. Аврам, из нас самый старший, научил меня объезжать лошадей, Аугусто уже тогда знал в них толк и сам хорошо ездил. Жаль, что Аврама и Аугусто нет!

Все просили его рассказать о себе, но он ответил:

— Как-нибудь потом, это целая история… В общем, пошел я вдоль горной цепи на юг и добрался до Хунина. Оттуда — в Лиму, из Лимы в Кальяо, потом в Трухильо, там поступил в армию. С войсками был в Кахамарке, стал сержантом, и вот я у вас… Еще бы мне не знать, что такое горе! А рассказывать слишком долго…

Поговорили и о делах общины. Гости приходили, уходили. Когда остались немногие, Бенито попросил проводить его на скотный двор. Пастухом был все тот же Иносенсио, который, надо думать, и родился с кнутом в руке. Он очень обрадовался Бенито и признался, что ему было худо без него, когда их согнали с родных мест. Бенито взял лассо и тут же доказал, что по-прежнему владеет им. Ликованию доброго Иносенсио не было предела, когда друг спросил у него имена всех коров, и он обстоятельно сообщил, что вот эту зовут Тростинка, потому что ей очень нравится тростник, а другую — Смирная, потому что она все сносит от него, а третью — Совушка, потому что как совы всю ночь кричат, так она всю ночь мычит; а вон ту — Краснушка, она ведь совсем рыжая. Бенито Кастро одобрил имена и пошел в пампу, провожал его старший сын Хуаначи, паренек пятнадцати лет, в честь деда названный Росендо. Неподалеку паслись кони, и Доброволец сразу завязал с ними знакомство. Дальше они встретили стадо овец, которых погоняли дети. Бенито подарил одному из них металлический свисток, давно припасенный для такого случая, и малыш засвистел, краснея от радости и смущения, а Бенито заверил, что у него это выходит на славу. С юным Росендо они дошли до самых развалин, потом пересекли всю пампу, до пруда. Солнце уже поднялось высоко. Бенито достал из кармана большие часы и сказал, что пора домой. Общинники смотрели на него из окон, а мальчик чувствовал себя очень важным, шагая рядом с таким замечательным человеком.

Когда Бенито обедал у очага вместе с Себастьяном Помой, юным Росендо, его младшими братьями и Хуаначей, которая подавала им еду в больших мисках, пришла Каше с матерью. У них было письмо. Мать сказала, что дочка вот уже несколько лет ходит в город справляться на почте, нет ли ей письма от мужа, Адриана Сантоса. В конце концов письмо пришло. Не смея открыть его сама, она принесла письмо к общинникам. Один из них с большими предосторожностями вскрыл конверт кончиком мачете, вынул открытку, завернутую в бумагу, и сказал, что открытка красивая, а бумага эта — кусок газеты, чтобы она не помялась, но не письмо, потому что письма пишутся от руки. Того же мнения были и остальные общинники. В то время никто не собирался в город, чтобы показать письмо Корреа Сабале, а священник появлялся в Янаньяуи только на праздники, так что они просят Бенито просветить их. Мать объяснила все с большой обстоятельностью и вручила конверт, добавив:

— Мы все уложили точно так, как было…

Бенито осмотрел с обеих сторон открытку и затем развернул бумагу.

— Это письмо, написанное на машинке. Есть такие машинки, пишущие…

Каше расплылась в радостной улыбке.

— «Трухильо, 27 августа 1925 года, — внятно читал Бенито. — Дорогая Касимира Лума, это письмо пишет для меня дон Хулио, который работает у нас, на канализации. Чтобы ты знала, что такое канализация, я тебе скажу: это такие канавы, куда кладут трубы, и по этим трубам должна идти грязная вода. Трухильо — большой город, никогда раньше я не видел такого большого города. Я работаю землекопом, рою канавы. Нас много на этой работе, и мы получаем один соль восемьдесят сентаво в день. Труд нелегкий, но и заработок приличный. Дон Хулио хотел писать на свой манер, как говорят сеньоры, но я ему велю все записывать, как я говорю, чтобы ты могла меня понять. Кормит нас одна сеньора по имени Николаса, берет немного, а дает фасоль, которую здесь все едят, рис и кусок мяса. Я накопил сорок солей, и было бы больше, если бы мой друг Пабло мне не сказал: «Пойдем в кино». Мы пошли, и я заплатил тридцать сентаво, как и он, за вход в задние ряды. На белом полотнище стали показывать фигуры, и это называется «картина». Люди куда-то идут, иногда дают друг другу пинка, а то скачут на конях и стреляют. Вот ловкачи! Но никто не ездит без седла и почти что голый, как Валенсио. Мне эта картина в общем понравилась, но я подумал про себя: а что же Каше? Надо вернуться с денежками, пока все не растратил. И я больше в кино не пойду, хотя Пабло говорит, что есть другие картины, очень хорошие. Работы здесь кончатся через две недели, и я поеду рубить сахарный тростник, чтобы там что-нибудь заработать, и потом вернусь. На днях мне понравилось зеркальце с каемкой, она совсем как серебряная, и я купил его за один соль, пусть пока лежит, привезу в подарок. Дома я оставил свое кожаное лассо с хорошим кольцом, оно висит на гвозде за дверью. Попроси отца или кого другого размотать его и смазать жиром, а то кожа затвердеет и испортится. Я хочу сохранить это лассо — мне его дал тайта Росендо, когда позволил в первый раз гнать скот в Норпу. Свой барабан я тоже оставил и думаю вот, как он там? Лучше отдай его тому, кто умеет играть, послушаешь и меня вспомнишь. Я тебе больше ничего сказать не могу, днем я на работе, а как иду домой, тут и думаю про общину. Припоминаю, как я расседлывал коня, и от чепрака несло потом, и овцы заходили в загон одна за одной, и у пруда в Янаньяуи так красиво. Ночью я сильно скучаю по тебе, но на все говорю одно: вернусь, мужчина должен иметь терпение. А пока надо работать больше. Так что ты знаешь, что я еду рубить сахарный тростник. Начну с мачетеро, но говорят, что можно подняться до перевозчика или помощника на сахарном заводе и получать два соля в день… Не плачь, Касимира, я вернусь. Привет всем. Пишет тебе твой муж, который тебя любит и по тебе скучает. Адриан Сантос».

Бенито рассмотрел штемпель:

— Это письмо сдали уже больше года назад. Может быть, его не сразу отправили или на почте задержалось…

— Конечно, он вернется, — обнадежилась Каше, которая, несмотря на совет мужа, немного прослезилась.

— Да, — согласился Бенито, не желая ее опечаливать, — и как только узнаете что-нибудь о нем, велите ему приезжать. Все мы из этой общины, и надо нам работать на нее.

Обе женщины долго благодарили, и мать, уходя, радовалась, что вот и в общине теперь кто-то умеет читать.

Бенито сообщил алькальду, что намерен поехать в город к Корреа Сабале. Он мог это сделать и так, но сказал Яку, чтобы тот не подумал, будто он вмешивается в его дела. Яку одобрил. «Ну и счастливая у меня рука!»— бормотал Бенито, выходя из конторы адвоката.

Домой он добрался до темноты. Стремительный топот Добровольца привлекал всеобщее внимание, белый конь летел точно облако.

— Община победила! Община победила! — кричал всадник, скача вдоль домов.

Он резко остановил коня возле жилища Клементе и вошел к нему. Доброволец хрипло дышал, изо рта у него валил горячий пар. Общинники столпились перед дверью, и тогда Клементе сказал:

— Выйди и сообщи им, в чем дело…

Бенито Кастро вышел, и его встретили радостные крики. Сняв шляпу, он громко объявил:

— Я привез вам хорошую новость о нашей общине. Верховный суд провинции вынес приговор, признающий наши права на эти земли. Адвокат Корреа Сабала уверен, что Аменабар подаст апелляцию в верховный суд страны, но мы выиграем и там… Вот все. Теперь мы можем работать спокойно.

Все снова закричали, и даже послышалось «ура». Этим вечером кока казалась необыкновенно сладкой, и медленные языки пламени еще сильнее согревали собравшихся у очага людей.

Бенито Кастро и Порфирио Медрано затемно выехали на охоту. Птицы запели, когда они были уже посреди пампы на пути к Вершине, и протяжная, пронзительная песня пронизала пространство, как свет. Порфирио был со старым кремневым ружьем и ехал впереди потому, что знал местность, Бенито, с винтовкой на плече, следовал за ним в нескольких шагах. Когда дорога стала ровнее, пошли рысью.

— Не думай, Бенито, что я пригласил тебя только пострелять. Ты должен меня выслушать. Я не буду ничего говорить о себе и о своих обидах. Есть другое, поважнее. Несколько лет назад я понял, что пампу легко осушить, если мы пророем несколько каналов и углубим русло, по которому течет вода из озера. Надо подложить динамита. Тогда нам отойдет часть земли, которая теперь под водой. Куда там! Этот Чауки и другие вспомнили старую историю про женщину, которая выходит из озера, и другие сказки. Остальные, как водится, и уши развесили. Я не спорю, верят они искренне, но ведь все равно это глупость… А по-твоему как?

— Да, конечно, дурь…

— Так вот, вообрази, что будет, если этот участок засеять. А теперь начинаются дожди, и там все затопляет, одни коровы туда заходят тростника поесть.

— Еще, мне кажется, глупо вышло с этим злым духом Чачо. Дома надо было строить здесь, а не на том склоне, где постоянно дует ветер…

— Это верно. Валенсио не верит ни в косматую женщину, ни в Чачо, а с ним ничего не случилось. Я не могу и пальцем пошевельнуть, они снова скажут, что я собрался погубить общину, но ты… Откровенно говоря, я и еще кое-кто хотим сделать тебя рехидором. На днях созовут совет. Остальные согласятся, ты всем понравился — ты и по свету походил и грамотный… Согласен?

— Так и быть, — ответил Бенито.

Рассвело. Солнце золотило скалистые ребра Вершины. От росы намокли ноги и края пончо. Друзья молчали, глядя по сторонам. Вскоре они потеряли из виду селение и углубились в лабиринт скал и отрогов. Свет уверенно и властно проникал в ущелья. Порфирио и Бенито залегли за скалой. Вдали, из-за каменного выступа вышло небольшое стадо голов в двенадцать. Высокие, темно-рыжие, поджарые олени шли спокойно — ветер дул в другую сторону, и запах людей не доносился до них. Временами олени срывали клок-другой травы — в утреннем свете казалось, что они подбирают солнечные блики, — а детеныши тыкались мордами в живот матерям. Стадо приближалось, но вдруг вожак стал выказывать признаки беспокойства, выгибая шею и втягивая подвижными ноздрями воздух. Бенито прицелился, но Порфирио удержал его — надо еще подождать. Наконец он выстрелил с пятисот метров и свалил вожака. Эхо долго раскатывалось по горам. Олени, как безумные, заметались взад и вперед, потом столпились вокруг подстреленного. Так всегда бывает, когда они теряют вожака. Бенито стрелял и стрелял, под раскаты эха, одни олени падали, другие носились из стороны в сторону и опять возвращались, словно верили, что вожак поднимется. Когда наконец живые в ужасе кинулись к выступам скал, лежать осталось восемь. Один олененок все ходил вокруг матери и бросился было прочь, завидев людей, но одиночество испугало его, и он вернулся. Порфирио накинул ему на шею кушак. Взвалив на плечи по оленю и таща за собой олененка, они вернулись в селение. За остальной добычей сходили другие общинники. Охота оказалась на редкость удачной.

Девушки с нежностью смотрели на Бенито. Крестьяне выбирают себе подругу просто, и он остановился на Маргиче. Она повзрослела за эти годы, а задумчивость только красила ее. Связав свою судьбу со здешней женщиной, Бенито еще больше сроднился и со здешней землей. Он узнал все, что можно было узнать о жизни общины, даже то, как однажды собака Свечка ушла искать Росендо. Много дней она выла с утра до ночи и потом исчезла. Двое общинников, возвращаясь из города, видели в пуне бегущую собаку. Больше о ней никто не слышал. Должно быть, она так и искала хозяина, пока не одичала.

XXIII. Новые заботы общины

С тех пор как Бенито избрали рехидором вместо умершего Гойо Ауки, община жила в нетерпеливом ожидании. Что он предпримет? А Бенито, в глазах которого запечатлелись все виденные им в жизни дороги, чувствовал бремя новой ответсвенности и размышлял. Ему было нетрудно войти в дела общины, но это его не удовлетворяло. Он счел бы себя неудачником, обманутым жизнью и так и не увидевшим на закате ее той ночи, в которой он мог бы зажечь высокое пламя. Надо было так перестроить все, чтобы, не теряя глубокой связи, обрести свободу. К этому он шел на ощупь и пока что, кроме сомнений, ни к чему не приходил. У него не было друга, он никому не мог сказать, как раньше: «Лоренсо, я ничего не знаю…» В последние месяцы Лоренсо Медина все твердил про «исторический материализм», «тезис», «антитезис», «синтез», и Бенито никак не удавалось его понять. Но он соглашался с тем, что человек должен быть свободным и радоваться жизни. Это ведь просто. Что же делать сейчас? Лоренсо подбодрил бы его, поощрил бы к борьбе. Когда добрый старый Росендо хотел открыть школу, он видел за ней целый мир, куда им не было доступа, но теперь надо начинать с другого конца. Школа принесет плоды, пожалуй, лет через десять или двадцать. Так долго ждать нельзя в этой нищенской жизни. Словом, Бенито хотел перебороть предрассудки и сделать то, что они наметили с Порфирио.

Каменистые склоны едва могли прокормить общину. Люди прирабатывали мелким ремеслом, и жизнь текла тоскливо и безнадежно.

На совете Бенито выступил со своими предложениями, но Клементе Яку возразил, что общинники не хотят нарушать традиции, а Артидоро Отеиса — что опасно пугать народ. Его поддержали и другие. Тогда Бенито сказал, что не хочет никого впутывать и сам берет на себя ответственность. Если решение осудят, единственным виновным назовется он.

В одно ясное утро удары молота зазвучали вдали, в русле, по которому в разлив стекала вода: Бенито Кастро, Порфирио Медрано, Росендо Пома и Валенсио прокладывали шурфы. Стояло лето, воды почти не было, и пуна пожелтела от жажды. Инструменты дал Эваристо, а динамит — Доротео, из старого запаса, спрятанного в хорошем месте.

К закату дня вздрогнули ближние горы. Взлетели камни и щебень и осыпались в озеро. Перепуганные утки долго кружили в воздухе, не решаясь спуститься на воду. Прибежали общинники и увидели, что четыре смельчака любуются делом своих рук. Каменистый перешеек исчез, и по руслу со звонким журчанием устремилась вода. Все молчали: одни — от восхищения, другие — от страха. Потом некоторые стали возмущаться:

— Для чего вы это сделали?

— Теперь жди беды.

Бенито Кастро крикнул:

— Я это сделал, я отвечаю. За весь день косматая женщина так и не появилась. Пусть она выплывет сейчас и меня потопит. Я в ответе…

Вода спокойно бежала по камням, и никакая хозяйка озера ей не мешала. Боязливые все же устрашились дерзости Бенито, а Валенсио хохотал от радости. Пончо колыхались на ветру, как закатные облака. В щели, по которой сбегала вода, нарастал рокочущий шум. Вдруг Артемио Чауки дико завопил и бросился с ножом на Бенито, крича: «Чужак! Чужак!» Бенито спокойно выждал, схватил его за запястье, и нож упал. Потом ловко ударил в поддых — этому он научился в чужих краях, — и Артемио рухнул на землю. Надвигалась ночь. Главный виновник событий и его приспешники зашагали к селению; за ними, оживленно споря, шли общинники. За ужином Себастьян Пома изрек:

— Конечно, Бенито, ты впутался в серьезное дело. Но давно уж пора, чтобы кто-то за это взялся. Я буду за тебя, и я рад, что мой Росендо тоже тебе помог, хотя и не посоветовался со мной. Надо бы его побранить…

Бенито был молчалив и задумчив, но улыбнулся, когда веселая Хуанача шепнула ему на ухо:

— Пометь это где-нибудь. Сегодня мой Себастьян долго говорил…

Тяжкая темнота сгущалась. Шум воды слабел и в конце концов слился с шумом ветра. Лаяли собаки. Робкие общинники все еще боялись услышать плач водяной женщины. Но ночь спустилась тихо, и Маргича обняла мужа с волнением и надеждой.

— Надо ковать железо, пока горячо. Завтра займусь Чачо. Семь бед, один ответ.

Черное поле, оставленное схлынувшей водой, было видно издали. Бенито и его сторонники, которых за ночь стало больше, походили вокруг, но близко подобраться не смогли — земля была еще топкой, хотя уже ясно стало, что в их распоряжении окажется огромный участок. Правда, тростник, доходивший до самого склона, отчасти посохнет, но это не так уж важно. И Бенито сказал своим:

— Надо делать все разом. Пойдем прикончим Чачо.

— Идем!

— Молодец Бенито Кастро!

Чтобы устрашить противников, Бенито и Порфирио подняли ружья. Артемио Чауки побежал к Доротео Киспе, у которого тоже было ружье:

— Доротео, не соглашайся. Возьми своих парней. Ведь эти до беды доведут…

Доротео насмешливо скривил толстые губы:

— Хе! А на что же тогда Чачо? Вот он им и задаст.

Группа Бенито располагала теперь поддержкой старика Педро Майты и всей его семьи. Старый каменщик всегда сетовал, что люди боятся строить на старом месте и пропадает такой великолепный камень. Другие пришли к развалинам на всякий случай, но тоже вроде бы сочувствовали. Чтобы и их уведомить о своей цели, Бенито приблизился к крайней стене и позвал:

— Выходи, Чачо, я тебя не боюсь. Разрази меня гром, если ты существуешь…

С силой пнув стену, он свалил несколько камней. Потом все пошли на середину бывшей деревни и стали разваливать постройки. В новых домах комнаты будут просторнее…

Под давлением Артемио Чауки и других Клементе Яку созвал общину, чтобы обсудить действия Бенито Кастро. Народу стеклось много, одни лишь старики да больные не пошли. Самого Клементе донесли до его скамьи на руках, а рядом с ним, как обычно, сели рехидоры. Бенито был все в том же диковинном костюме, в фетровой шляпе и в сапогах. Себастьян советовал ему надеть сомбреро и разноцветное пончо, но он отказался, — вообще-то он ничего против не имеет, но внезапную перемену могут истолковать как отступление. А он будет биться до конца.

Клементе Яку коротко изложил дело. Все думали, что споров будет мало — очень уж серьезно обвинение, и Бенито все взял на себя.

Артемио Чауки говорил от имени недовольных, которых было много, судя по одобрительному шуму, то и дело прокатывавшемуся по рядам. Он был все тот же неподатливый индеец, ворчащий на всякое новшество. Закатное солнце освещало его непокрытую стриженую голову и потное лицо.

Он сказал, что община едва оправилась от бед, все тяжело трудились и только-только стали жить спокойнее. А теперь появился человек, который никогда и не был хорошим общинником, и снова начались беды. Человек этот отсутствовал шестнадцать лет и, как можно видеть, возвратился с недобрыми намерениями. Люди издавна чтили зачарованное озеро, а он осушил часть водоема, да еще взрывом. Чачо — злой колдун, но Бенито не боится его разозлить. Чего же он добивается? Только вреда для общины.

— Верно! — закричало несколько голосов.

Бенито Кастро поднялся во весь рост, и сразу все затихли. Он снял шляпу, открывая солнцу причесанную голову с косым пробором. Маргича смотрела на него тревожно, а Чабела плакала, и он подбодрил их улыбкой. Потом строго оглядел всех и заговорил. Голос его был спокоен, жесты энергичны.

Он сказал, что вернулся не разрушать, а строить. Да, он пробил русло динамитом, но с осушенной равнины можно получить хороший урожай. Да, он свалил несколько старых стен, но на их месте вырастут прочные и красивые дома. Никаких чар в озере нет — ведь водяная женщина не появилась. Чачо тоже нет, иначе бы он убил людей, разрушивших его жилище. Да, он хочет многое переменить, потому что иначе не избавишься от темноты и рабства. Почему Альваро Аменабару не повредила Наша Суро? Потому что он ее не боялся. Вот и он, Бенито, хочет, чтобы сеяли у озера и в обширной пампе. Урожай соберут превосходный, можно будет снова подумать о школе. Если в Янаньяуи построить школу, через десять или двадцать лет никто не поверит в зачарованные озера и всяких Чачо. Из-за того, что помещики не суеверны, они лучшие хозяева, ибо пашут везде, где это удобно. Но нельзя ожидать десять или двадцать лет. Надо начать жить иначе прямо сегодня. Развалины защищены от ветра гребнями Руми, доходящими до самых предгорий Вершины. На этом месте можно построить другое, лучшее селение.

И, решительно взмахнув рукой, Бенито закончил:

— Я люблю свою общину и вернулся потому, что люблю ее. Я люблю землю, люблю свой народ, его традиции. Но я вам скажу, что каждый народ таков, какова его вера. Твой прадед, Артемио Чауки, рассказывал, что в старину общинники считали себя потомками кондоров. Это красивая и гордая вера. А теперь уже никто не думает, что он происходит от кондора, зато верит в зачарованное озеро с лохматой женщиной и в смешного уродца… Как вы смеете так себя унижать? Их нет, и только страх мешает нам работать, как нужно бы. Дома мы построим прочные и удобные. Пампа станет тенистой и красивой. А теперь голосуйте, как вам подскажет крестьянское сердце. Вы можете прогнать меня, но то, что я говорю, не станет от этого ложью. Рано или поздно правда проявится. Наша община будет сильной, когда все мы станем сильными и избавимся от страха…

Бенито Кастро сел и оглядел одного за другим всех своих противников, сплотившихся вокруг Чауки. Потом перевел быстрый взгляд в ту сторону, где рядом с Порфирио Медрано сидели его сторонники. Наконец он спокойно стал разглядывать остальных общинников, которым предстояло решить его судьбу. Никто не хотел выступать, и вдруг, к немалому удивлению всех, попросил слова добый Иносенсио.

— Я вот… — неторопливо начал он, — я согласен с Бенито. Почему мы верим в эти глупости? Я, правда, верю в каменного бычка и закапываю его в землю, чтобы он оберегал скот. Но две нечистые твари не помешают нам сделать лучше жизнь общины.

Слова Иносенсио рассмешили народ, но и внесли деловую нотку, и это облегчило решение. Когда Клементе Яку предложил голосовать, преобладающее большинство было за Бенито Кастро.

И в самом деле, после двух лет упорного труда прочные дома из камня поднялись на новом месте, а вся пампа зазеленела всходами.

В первый год только сеяли, на второй — сеяли и строили. Картофель с темно-зеленой листвой разросся до самого озера, фиолетовая гречиха доходила до селения, светлый ячмень шелестел у подножия Вершины. Оставался еще большой участок со стороны пампы, обращенной к Руми, а для скота — все склоны. Начали возводить каменные изгороди по границам пастбищ.

Ровные ряды домов расположились вокруг небольшой площади. Дел еще было много, но и энергии у общинников прибавилось. Каменщик Педро Майта, хоть уже не мог взбираться на стены, руководил с земли постройкой школы.

Однажды Клементе сказал Бенито:

— Одолел меня ревматизм. Уходить хочу.

Так он и сделал, и алькальдом избрали Бенито.

Новая жизнь поднималась, как всходы на плодоносной земле.

XXIV. Куда идти? Куда же нам идти?

Мачете и ломы блестели на солнце, гремели тридцать ружей, Артемио Чауки потрясал топором, словно железным знаменем. Кто-то кричал: «Не тратьте патронов!» Для заполнивших площадь общинников это был один из самых радостных дней. Ярко сверкало солнце, под легким ветром колыхались травы на горе, а на равнине, завоеванной человеком, паслось стадо. Несколько коров забрели в деревню и наблюдали за происходившим большими, удивленными глазами.

Мучения трех бесконечных суток проложили складки на лицах общинников, а взгляды их были исполнены хмурой решительности. Пончо мужчин и юбки женщин вспыхивали деревенским разноцветьем, но смуглые лица стали суровы и тревожны, как горные пики под напором грозы и ревущего ветра. Здесь были не только общинники: шесть вооруженных винтовками надсмотрщиков, которых прислал Флоренсио Кордова, привезли с собой двадцать ружей и готовы были оказать помощь, если понадобится. Ружья распределил Бенито Кастро, и вместе с теми, которые Доротео извлек из тайника, их стало тридцать. Из них-то и палили теперь. Артемио Чауки кричал в исступлении, вздымая топор:

— Индеец — это Христос, распятый на кресте несправедливости! Проклятый крест! Пригвоздили к нему наши руки!

Доротео отбросил сомбреро за плечи, и шрам у него на лбу налился кровью. Его товарищи по набегам, поселившиеся в общине, держались твердо, но тихо. Свирепые глаза Валенсио говорили: «К чему этот шум? Драться так драться». Вся община сошлась вместе и сверкала яркими красками на сером фоне домов. Самым юным из державших ружье был Фидель Васкес, которого общинники ласково называли Дикарек — в память об отце. Это был смуглый мальчуган с нежной кожей и красивыми глазами. Обычно печальный, он редко улыбался, никогда не говорил про отца, и даже Касьяна не знала, что он о нем думает. Рядом с ним его друг Индалесио высоко держал пику, сделанную из палки, на конце которой блестел прочно привязанный нож. Порфирио Медрано заряжал свое старое ружье, оно ему больше нравилось. Человек привыкает к своему ружью и не сменит его ни на какое другое. Один из младших детей Паулы подбежал к отцу и, вцепившись в штаны, залепетал:

— Тайта бум оленя! Тайта бум оленя!

Доротео посмотрел на него и, заметив, что он берется за курок, отозвался:

— Да, там олень!

И дал знак Пауле, чтобы она его увела. Всеобщее внимание привлекли вооруженные карабинами жители Мунчи. Поскольку ни алькальда, ни рехидоров вблизи не было, они заговорили с Порфирио. Это были три парня в белых шляпах. На плечах у них, под карабином, висели сложенные пончо. Их обступили любопытные. Люди седлали лошадей, кроме Добровольца, которого держали для улучшения породы. Несколько лошадей принадлежали общине, другие были из хозяйства Умай. Невнятный гул то нарастал, то почти затихал. Голос толпы изменчив, как голос ветра. Вдруг кто-то крикнул:

— Бенито!

Бенито Кастро выходил из дома в сопровождении рехидоров. Среди них был один новый, по имени Эикарнасьон, сын Педро Майты. Алькальд и его помощники сели на коней. У всех были винтовки, а у Бенито по бокам висели патронные сумки. Вместе с ними ехали Доротео Киспе и еще десять человек. Кони нервно переступали ногами, пугаясь такого множества людей. Бенито поднял руку, требуя внимания, и, натянув поводья, чтобы удержать лошадь, сказал:

— Общинники, подошла пора нам защитить самих себя. Так решил совет. Мы знаем, что в Умае скопляются жандармы и прислужники Аменабара. Они придут сегодня ночью, самое позднее — завтра утром… Мы должны сделать все, что в наших силах. Закон обернулся против общины, и нас хотят отдать в рабство, на верную смерть. Помещик Альваро Аменабар сначала думал перевести нас на шахту. Но он убедил семью Меркадо продать ему свое поместье и взял оттуда людей, чтобы сгноить их под землей. Теперь ему захотелось добыть еще несколько тысяч солей, и он решил посадить коку в долине реки Окрос. Для этого ему нужны мы. Чтобы мы работали с утра до ночи, хоть бы и умирали от лихорадки. Он не любит землю. Она ему не нужна. Ему нужны рабы. Что он сделал с землей, которую отнял у нас? Там пустырь, заросший сорной травой. Дома разваливаются, а жилище нашего дорогого Росендо превратили в хлев. Аменабару не нужны эти земли. Он преследует общину, чтобы уничтожить ее. Когда закон передает землю, он забывает о том, что станется с людьми, живущими на ней. Закон не защищает их. Правители оправдаются, они скажут: «Пусть идут куда-нибудь, мир большой». Конечно, мир большой. Но я, общинники, знаю мир, где живут бедные. И я вам скажу по всей правде, что для нас, бедных, мир большой, даже огромный, но чуждый. Вы это видите своими глазами, куда бы ни пошли. Некоторые мечтают, что лучше там, где их нет, и уходят в дальние края, ищут свою судьбу. А кто вернулся? Педро Майта, мастер, смог вернуться быстро. Остальные не вернулись, и поверьте мне, мы можем оплакивать их как мертвых или как рабов. Это невеселая истина, но я должен повторять ее, чтобы окрепли, как сталь, и ваши сердца. В этом большом мире мы странствуем, мы ищем лучшей жизни. Но мир этот чужд, он ничего не дает нам, ничего, даже достойной платы за труд, и мы умираем, уткнувшись лицом в горькую от слез землю. Защитим же эту землю, наше место в мире, ибо так мы защитим свободу и собственную жизнь! Судьба у всех бедняков одна и мы попросим их пойти вместе с нами. Тогда мы победим… За долгие годы, за долгие века погибли многие. Но не падайте духом, не думайте о поражении, — хуже быть рабом. Может, наши правители поймут наконец, что несправедливость позорит страну. Доводя индейскую общину до гибели, они оправдываются тем, что якобы стремятся пробудить в индейцах чувство собственности. И при этом начинают с того, что лишают индейца единственной собственности — земли. Постоим за свою жизнь, общинники. Постоим за нашу землю!

В сплошном гуле голосов можно было различить: «За землю!», «Постоим!». Надсмотрщики быстро приблизились к Бенито Кастро, и тот, кто казался старшим, заговорил:

— Слушай, мы едем обратно. Дон Флоренсио велел нам биться против дона Аменабара, а не поднимать мятеж. Отдай нам наши двадцать ружей…

Ничего не ответив, Бенито одним рывком выхватил у него винтовку. На остальных набросились общинники — женщины и мужчины, стоявшие вокруг. Раздался выстрел, какая-то женщина вскрикнула, по надсмотрщиков повалили на землю, разоружили и связали после недолгой потасовки. Весь народ понял, что нашел в Бенито сметливого и решительного вожака, и радостно приветствовал его. Женщина была ранена в руку, и родные отвели ее домой, чтобы унять кровь. Бенито тут же раздал винтовки и лошадей тем, кто связал надсмотрщиков, и приказал:

— А этих лизоблюдов запереть, чтобы не разносили слухов…

Шестеро общинников горделиво приосанились в седлах. Солнце уже садилось, и вершина Руми целилась в него каменным острием. Вдали защебетала птица корикинга. Бенито сказал:

— Общинники, держитесь старших, как мы договорились…

Пешие и конные группы двинулись к скалистым вершинам, к отрогам Руми или просто к горизонту. У каждой группы была своя цель. Мужчины брали у женщин кульки с едой и молча отправлялись в путь, а женщины выходили за околицу и стояли там, пока всадники не исчезали за выступом горы. Бенито Кастро остался посреди площади с Доротео Киспе и восемью другими — все были на конях, все смельчаки. Трое из Мунчи подошли к нему, и он послал их с Амбросио Лумой.

Едва ли нужно пояснять читателю, что верховный суд страны, рассмотрев апелляцию, вынес решение не в пользу общины. Тогда совет постановил сопротивляться. Недоставало лошадей, и их стали собирать на пастбищах Норпы. Когда общинники возвращались, гоня небольшой табун, им навстречу вышел Рамон Брисеньо, и завязалась перестрелка. Брисеньо в конце концов бежал, и после этого поползли слухи о скоплении жандармов в Умае. Нападения ждали с минуты на минуту. Понятно, что Кордова предложил Бенито Кастро поддержку в пику Аменабару. Бенито согласился, и ему дали то, что он просил, не подозревая о его намерениях. Шести надсмотрщикам, запертым в самом крепком из каменных домов общины, первым довелось их обсудить.

Очагов этой ночью не зажигали. Бенито дал распоряжение закончить стряпню пораньше, чтобы огонь не служил ориентиром и по домам не могли стрелять издалека. Из взрослых мужчин остались на месте лишь он сам, ближайшие его помощники и два человека, стерегущие пленников. Все, кроме часовых, сели у дверей дома Клементе Яку, рядом с домом Бенито. Больной прислушивался к разговору, вставляя иногда замечания.

— Если они пройдут, мне крышка. С моим ревматизмом я и ходить-то не могу! Чего уж тут суетиться. Лучше подожду в своем доме, и, если хотят, пускай меня убивают…

— Ну, что ты, Клементе! Держись пока нас, а если займется настоящее восстание… Вон Бенель пять лет выдержал…

— У него были деньги…

— Нет, дело не в том, — он умел увлекать людей. Я был там и видел, как народ ему помогал. Кстати, мне припомнилась сейчас одна история, я вам ее расскажу. Раньше я уже говорил об этом, кому мог, но полезную вещь недурно и повторить. В моем полку был сержант Паломино, старый ветеран, он еще расстреливал восставших индейцев на юге, в Уанканё. Так этот подлец знал разные хитрости. Индейцы спрячутся в горах, между скал, и никак их^оттуда не выгнать. Тогда в разгар атаки солдаты притворятся, будто у них испортился пулемет или не хватает патронов. Повстанцы думают, что пришел их час, закричат: «У них патроны вышли!» или «Машину заело!» — и выскакивают со своими мачете и камнями. Солдаты бегут от них, пока не выманят на открытое место. Потом поворачивают пулемет или винтовки, и индейцы гибнут, как мухи. Не давайте себя обмануть такими фокусами…

Маргича вынесла им коку, и Бенито погладил по голове годовалого малыша, которого она держала на руках.

Возле того места, где Росендо вопрошал дух горы, сидит и беседует небольшая группа людей. Ночь плотно обволакивает их. В небе мерцают редкие звезды, и вершина Руми тает во мраке. Главный в группе — Кайо Сулья, известный своим острым зрением.

— Сколько ни стараюсь, ничего не вижу. А вы как? — спрашивает он.

— Совсем ничего…

— Они не дураки, фонарей не зажигают.

Люди глядят в направлении пуны, где проходит дорога на Умай. Настойчиво дует ветер.

— Холодновато…

— Да, не жарко… Дай-ка мне коки!

У подножия Руми, с той стороны предгорий, где разветвляется ведущая к селению дорога, стоит Злой Кондоруми с двадцатью индейцами. Он расположил их в ширину выемки между двумя холмами, лицом к дороге. Никто ничего не видит, кроме очертаний ближних скал. Но все напрягают слух и, чтобы от них не ускользнул никакой шум, молчат. Они потихоньку жуют коку, а Кондоруми, спокойный и сосредоточенный, опирается всем своим весом на большой камень.

На дороге, огибающей склоны Вершины, в том месте, где она сужается между скалами и ущельем, притаились Артидоро Отеиса и еще десять человек. Из-за груды камней они наблюдают за дорогой.

— Здесь им придется идти по одному в ряд…

— Если их будет много, скатим на них валуны…

Выше, между складками Вершины, перегораживая широкое ущелье с многими тропами, расположились Амбросио Лума, Порфирио Медрано, Валенсио и еще двадцать человек. По одному и по двое они разошлись по ущелью и окружающим скалам. Каждого из жителей Мунчи поставили вместе с общинником. Холодно, чуть не морозно, все жуют коку и согреваются глотком каньясо. Поскольку бутылка одна, ее передают от поста к посту.

— Что новенького? — спрашивают друг друга озябшие люди.

— Да, кажется, ничего. Валенсио продвинулся немного вперед…

— У него хороший слух…

И, прижав ружья, люди садятся на корточки.

Беседа у дома Клементе гаснет. Вдруг раздаются шаги, и из мрака вырастает человек. Это посыльный Кайо Сульи.

— Доброй ночи. Кайо послал меня сказать, что ничего не видно. Очень темно.

— Прекрасно, отнеси ему эту бутылку. А если он что-нибудь заметит, пусть сразу зажжет огонь и пошлет мне сказать.

— Ладно.

Бенито входит в дом, зажигает спичку, возвращается и говорит:

— Три часа…

Ночь все еще черна и тиха. Люди и звуки тонут в необъятной громаде мрака.

По обходной дороге через пуну гуськом идут в сторону Умая десять общинников. Стук сандалий служит им ориентиром. Они скажут индейцам-колонам, что надо восстать, что пришла пора. А по главной дороге движется большой конный отряд. Доехав до развилки, лейтенант Сепеда, взглянув на часы со светящимся циферблатом, говорит старшему надсмотрщику Карпио:

— Три часа. Вы со своими людьми отправляйтесь к селению и поднимитесь по тропе на склон Руми. Мы поедем через каньон Вершины, дон Альваро обеспечил мне проводника. В шесть часов утра, самое позднее, надо будет подойти к плато, чтобы на полном скаку ворваться в деревню.

— Да, дон Альваро сказал, что надо взять их наскоком…

— Правильно. Не думаю, чтобы нас ожидали на этом пути. Они, наверное, предполагают, что мы нападем на них в середине дня. Во всяком случае, будут охранять дорогу, которая проходит по склону Вершины… Ну, желаю удачи.

— Желаю удачи…

Стук копыт раздваивается, а над ниточкой следов сгустилась высокая, необъятная и черная тишина. Валенсио — на своем передовом посту. Он улавливает лишь ворчание ветра среди скал, но ждет других звуков. Вот он что-то различил и бежит к Порфирио Медрано.

— Порфирио! Там лошади…

— Идут?

— Будто бы так. Подержи-ка пончо…

— На таком холоде снимаешь?

— Светлые полосы увидят. Пойду вперед…

Валенсио оставляет пончо и соломенную шляпу, берет ружье. Его загорелое тело не видно во мраке. Босые ноги ступают бесшумно. Ветер пронизывает до костей, но Валенсио ничего не чувствует.

Порфирио Медрано передает весть Амбросио Луме, и тот велит своему помощнику оповестить всех, кто в ущелье, а потом Антонио Уильку. Все берут ружья наизготовку. Время в ожидании ползет черепахой. Через час возвращается Валенсио. Он не знает, сколько точно, но едет много людей. Как он ни подбирался к ним, различить всю цепочку не смог. Их ведет индеец, и они направляются к ущелью. Амбросио посылает сообщить Бенито Кастро; мрак начинает редеть, когда Бенито подходит со своей группой. Между тем Валенсио успел еще раз все разведать. Да, приближаются и скоро обогнут склон горы. Бенито Кастро отдает приказания, и тридцать человек прячутся в ущелье, оставив свободный проход. Наконец появляются жандармы, и в молочном свете утра видно, что они, придерживая коней, двигаются за пешим проводником. Вдруг проводник останавливается и кричит. Жандармы бросаются на землю, и в ту же секунду общинники открывают огонь. Лошади в ужасе разбегаются. Завязывается упорный бой. Эхо мечется в ущелье и сливается в непрерывный гул. В розовом сиянии является день, и жестокое сражение принимает оборот, пугающий Бенито. Жандармов много, их огонь не слабеет. Бенито трудно подсчитать убитых, почти никого не видно за травой. Две корикинги с громким писком летают над ущельем. Пока в глубине каньона гремит перестрелка, в жандармов с глухим треском летят камни. Они описывают в воздухе черную дугу и обрушиваются прямо на людей. Наверху, над краем ущелья, вырисовываются силуэты тех, кто стреляет из пращи. Жандармы пытаются спастись бегством. Но голос лейтенанта останавливает их, и, прячась за уступами, они стреляют, падают и снова бегут. На месте остаются шесть убитых. Кажется, один не смог бежать и застрелился. Но и общинники понесли потери. Обходя фронт, они обнаруживают за камнем недвижного Порфирио Медрано, обхватившего свое старое ружье, и дальше, в углублении, юного Фиделя Васкеса, скорбно сжавшего губы. Бенито Кастро приказывает пращникам захоронить жандармов в одной могиле, а Доротео Киспе с восемью общинниками — верхом преследовать бежавших. Сам он и еще четверо отнесут погибших товарищей в селение. Амбросио и остальные останутся на местах. Солнце заглядывает в ущелье, и свет его ложится на сталь, на обнаженное тело Валенсио, на свежую кровь.

По склону Руми так быстро, как позволяет крутая и узкая тропинка, поднимаются надсмотрщики. Они хотят к шести попасть на плато, а уже светает, и в долине запел единственный петух. Кони тяжко сопят, люди пришпоривают их, нетерпеливо оглядывая склон. Первый слышит раскаты ружейной пальбы и кричит остальным. Теперь слышат уже все и не знают, возвращаться им или идти вперед. Но неожиданный грохот выводит их из сомнения. Огромные камни катятся вниз по склону, подпрыгивая в слепой ярости. Лошади шарахаются, сбиваются с тропы, падают. Некоторые несутся дальше, но камни катятся прямо на них, беспорядочно скачут, словно град. Один сбивает всадника, другой только лошадь — всадник успел спрыгнуть и спрятаться. Валуны разгоняются на спуске и, неудержимые и смертоносные, падают, увлекая за собой другие, сметают кусты, вздымают пыль. Кондоруми удается столкнуть огромный камень, и тот грохочет и скрежещет, несясь вниз, к селению. В своей бешеной скачке он, как щепку, смахивает лошадь с откоса, обдает смертельным вихрем человека, бегущего к утесу, метеором скатывается по бывшему пшеничному полю и словно хочет остановиться, но потом снова набирает силу на крутизне, врезается в дом, расшибает его и скрывается в облаке пыли. Немногие конные надсмотрщики достигают равнины и могут скакать через поле, спасаясь от дикого обвала; другие убиты или попрятались за выступами скал. Лошадей уцелело больше. Оставшиеся в живых люди мало-помалу рассеиваются, перебегая от куста к кусту. К середине дня все они выбрались из опасной зоны. Черная стая стервятников парит над горой.

Небольшая процессия сопровождает Порфирио Медрано и Фиделя Васкеса на кладбище. Артемио Чауки, рыдая, копает могилу для Порфирио.

— Я его столько раз ругал! Хотел, чтобы его прогнали! Я один буду копать! Пусть я хоть чем-нибудь ему послужу, хотя бы мертвому.

Касьяна безмолвно глядит, как комья земли падают в яму, поглотившую сына, ее единственную надежду. Отныне сама она станет землей и будет жить лишь для земли. Бенито Кастро думает о мертвых. Об этих и обо всех, которые под земляным покровом беседуют, сверкая окаменелыми зубами, чернея впадинами глаз, белея костями. Счету им нет. А у земли все такой же живой голос, так же могуча ее бронзовая грудь, и так же много слышит она криков, выстрелов, песен и предсмертных стонов. Бенито склоняется перед этим великим гимном, воспоминания оживают в нем, и он погружается в пронизанную светом тьму. Атуспария, Медрано, Учку Педро и Фидель Васкес — все погибли одинаковой смертью, все страдали страшной болью нашего времени. И все любили землю, с которой неразрывно связан человек.

Индейцев заставили строить шоссе до города. Батальон солдат прибывает в грузовиках и идет на Руми. Восстает и Умай, но атакуют сначала очаг наибольшего сопротивления. Надо побыстрее подавить бунт, чтобы он не разросся.

Повсюду, кроме тех мест, куда могут скатиться камни, идет жестокий, яростный, отчаянный бой. Пулемет прошивает горные склоны, слышатся тонкий свист и сухие хлопки; кажется, вся пуна дрожит от напряжения. Полуденное солнце льет раскаленный свинец на опаленные скалы.

В селении остались лишь калеки, женщины и дети. Даже старики вышли к ущелью, надеясь бросить там и свой камень. Женщины стараются утешить детей, а те горько плачут и зовут: «Тайта, тайта…»

К сумеркам начинают приносить раненых. Одни умирают молча, другие рассказывают, что индейцев сбивают, как кондоров над вершинами гор. Селение полно убитых. Но куда деться семьям? Все дороги в крови.

Появляется Бенито Кастро. Его лицо, рубаха, руки тоже в крови. Это кровь друзей, которым он хотел помочь, и его собственная, льющаяся из открытой раны. Он падает у порога дома и глухо зовет жену. Льяуканская резня отчетливо встает в его памяти. Маргича подбегает с ребенком на руках.

— Уходите, уходите, — с трудом произносит сломленный, умирающий, но упорный человек, надеясь, что спасутся хотя бы его жена и ребенок.

— Куда мы пойдем? Куда же нам идти? — молит Маргича, безумным взором глядя на мужа, на сына, на мир, на одиночество.

Она не знает, а Бенито умер.

Ближе, все ближе слышатся выстрелы.

Примечания

1

Репартимьенто — форма распределения земли в испанских колониях между колонистами. Мита — принудительная трудовая повинность индейцев. Энкомендеро — белые колонисты, назначенные королевскими властями для осуществления надзора за индейцами.

2

Xосе Карлос Мариатеги. Семь очерков истолкования перуанской действительности. М., 1963, с. 80.

3

Тамже, с. 81.

4

Бартоломе де Лас Касас (1475–1566) — монах доминиканского ордена, обличавший в мемориалах, подготовленных для испанских королей, бесчинства и жестокость конкистадоров.

5

Инка Гарсиласо дела Вега (1539–1616) — перуанский хронист, зачинатель перуанской литературы, выступавший в защиту индейцев.

6

Хосе Карлос Мариатеги. Семь очерков истолкования перуанской действительности. М., 1963, с. 351.

7

Хосе Карлос Мариатеги. Семь очерков истолкования перуанской действительности. М., 1963, с. 126.

8

Алькальд — глава муниципалитета; здесь: староста общины,.

9

Рехидоры — члены муниципалитета; здесь: помощники старосты общины.

10

Тайта — почтительное обращение к мужчине; букв.: отец.,

11

Соль — перуанская денежная единица.

12

Колоны — индейцы, приписанные к поместьям.

13

Кока — тропический кустарник, из листьев которого добывают кокаин.

14

Чича — алкогольный напиток, приготовляемый из маиса или различных фруктов.

15

Чоло — сын белого и индианки

16

Агуардьенте — виноградная водка.

17

Касерес Андрес Авелипо (1833–1924) — перуанский политический деятель; в 1884–1890 и 1894–1895 гг. — президент страны.

18

Иглесиас Мигель (1822–1901) — политический деятель Перу; в 1833 г. был президентом страны.

19

Здесь и далее стихи даются в переводе Г. Шмакова.

20

Каньясо — тростниковая водка.

21

Вара — мера длины, равная 83,5 см.

22

Пуна — высокогорное плато,

23

Коста — перуанское побережье Тихого океана

24

Писко — перуанская водка высокого качества, производящаяся в городе Писко

25

Гринго— презрительное прозвище иностранцев в Латинской Америке.

26

Уайно — народная песня и танец инкского происхождения,

27

Пьёрола Николас де (1839—1913) — перуанский писатель и государственный деятель; был президентом республики с 1895 по 1899 г.

28

По индейскому поверью, если кока горчит, это дурное предзнаменование.

29

Яравй — грустная индейская песня.

30

Ольюко — местная разновидность картофеля.

31

Каучеро — сборщики каучукового сока.

32

Масато — густой алкогольный напиток, приготовляемый индейцами сельвы из юкки, маиса или бананов.

33

Гуакамайо — порода попугаев.

34

Самбо — сын негра и индианки.

35

Мате — парагвайский чай.

36

Сьерра— горная часть Перу.,

37

Монтальво Хуан (1833–1889) — эквадорский философ и писатель.

38

Кастилья Рамон (1797–1867) — перуанский политик и военный деятель, дважды был президентом страны.

39

Легиа Аугусто (1834–1932) — перуанский политический деятель, президент страны в 1907 и 1918 гг.

40

Пардо Барреда Хосе (1864–1947) — перуанский политический деятель, дважды был президентом страны.

Content

Сиро Алегрия
В БОЛЬШОМ ЧУЖДОМ МИРЕ

Э. Брагинская. В Америке есть индейцы

В Большом чуждом мирее

I. Росендо Маки и община

II. Сенобио Гарсиа и другие важные сеньоры

III. А время шло

IV. Дикарь Васкес

V. Маис и пшеница

VI. Ушедший

VII. Соседи судятся

VIII. Грабеж

IX. Буря

X. Радости и горести коки

XI. Росендо Маки в тюрьме

XII. Валенсио в Янаньяуи

XIII. Что бывает на руднике

XIV. Бандит Доротео Киспе

XV. Кровь и каучук

XVI. Смерть Росендо Маки

XVII. Лоренсо Медина и прочие друзья

XVIII. Голова дикаря Васкеса

XIX. Новая встреча

XX. Сумальякта и странные сеньоры

XXI. Возращение Бенито Кастро

XXII. Несколко дней

XXIII. Новые заботы общины

XXIV. Куда идти? Куда же нам идти?

Примечания