Виктор Мартинович

ПАРАНОЙЯ

.

. . .

Все события, изложенные ниже, являются вымышленными, герои никогда не существовали в реальности иной, кроме реальности данного текста. Любое несанкционированное сопоставление с историческими личностями или здравствующими ныне людьми может быть квалифицировано как уголовное преступление, преследуемое международным и национальным законодательством. Во избежание неосознанного совершения деяний, предусмотренных Уголовным кодексом, автор призывает вообще не читать этой книги, четко отдавая себе отчет в том, что лучше бы ее ему в принципе не писать.

. . .

Прекрасным валькириям в платьях, сотканных из звезд, несущимся по встречной полосе жизни за рулем огромных джипов, вам, глядящим на мелькание огней за тонированными стеклами со смесью страха и восторга, вам, хохочущим от мимолетности момента и не знающим, что такое смерть, пока стремительно приближающиеся фары, огромные, яркие снопы света, эти ослепительно, больно красивые фары… — вам, вам — посвящается.

х х х

Министерство государственной безопасности

Управление по работе с письмами Пятого отдела

Протокол перлюстрации входящей корреспонденции объекта «Пустующая квартира по адр. К. Маркса, д. 14, кв. 54»

20 ноября в жилое пространство находящегося на мониторинге объекта в зазор входной двери неуст. лицом было осуществлено вбрасывание бумажного конверта продолговатой формы станд. разм. без маркировки адресата и отправителя. Вскрытие конверта было произведено с помощью портативной установки «Липа-У». В конверте был найден сложенный в три раза по направлению «в ширину» лист А4, с нанесенным на него посредством принтера текстом. Увеличение х 100 установило на левом поле текста микромаркировку, оставляемую лазерным принтером Laser Jet, индивидуальный номер HOj-233440РU-334543l, зарегистрированным для работы в печатном салоне «Печать. Быстро. Надежно» по адресу ул. Скрыган, 75 (лицензия № 346734, выдана частному предпринимателю Комонюку П. Д.). Группа фиксации уже собирает в салоне показания. Прочтение текста позволило выявить в нем следующее содержание:

«Уважаемый жилец квартиры 54 в доме номер 14 по ул. Карла Маркса.

Жилищно-ремонтно-эксплуатационное объединение (ЖРЭО) Центрального района приносит свои самые искренние извинения в связи с несвоевременным реагированием на заявку, сделанную вами 18 ноября на кухне. ЖРЭО Центрального района подчеркивает, что несвоевременное реагирование было обусловлено не нашими колебаниями в целесообразности исполнения своих служебных обязанностей, но чрезмерной медлительностью нашей исполнительной системы и тугодумием отдельных ответственных лиц, которые уже близки к тому, чтобы наложить на себя руки. В знак нашего искреннего раскаяния придите, пожалуйста, завтра, в 11.00, в нашу контору (узнаете по шахматным фигурам на входе) с целью вручения вам ценного подарка.

ЖРЭО Центрального района, а вместе с ним — все Министерство жилищно-коммунального хозяйства пользуется этим случаем, чтобы заверить вас, жилец квартиры 54 в доме номер 14 по ул. Карла Маркса, в своей искренней и неизменной любви».

После снятия фотокопии и изучения письмо, согласно инструкции, было помещено обр. в конв., запечатано с помощью портативной установки «Липа-У» и размещено на полу в прежних пределах.

Поясн. анал. отдела: В ЖРЭО Центрального района никаких подлежащих удовлетворению заявок 18 ноября не поступало. Авторство данного письма, как это видно из характера его изготовления, принадлежит частному лицу. Реком. напр. фотокопию в отдел дешифровки.

Министерство государственной безопасности

Управление по работе с письмами Пятого отдела

Протокол перлюстрации входящей корреспонденции объекта «Пустующая квартира по адр. К. Маркса, д. 14, кв. 54»

22 ноября в межщелевое пространство входной двери был просунут конверт. В связи с узостью проводного паза он застрял непосредственно в двери, оставшись висеть в ней за краешек. Вскрытие конверта с помощью аппаратного комплекса «Липа-У» выявило стандартный лист бумаги А4 с напечатанным текстом. Изучение характера печати не выявило защитной микромаркировки, что позволяет заключить, что текст был изготовлен на принтере, не прошедшем регистрации в установленном порядке в Министерстве информации. Можно предположить, что письмо было отпечатано на личном струйном принтере, приобретенном в личное пользование до введения обязательной регистрации. Непосредственно текст записки, после прочтения запечатанной и положенной обратно:

«Я бросил якорь у Дарданелл. Буду стоять на приколе завтра в 11.00».

(Кавычки наши).

Представляется разумным передать фотокопию дешифровщикам.

Министерство государственной безопасности

Управление по работе с письмами Пятого отдела

Протокол перлюстрации входящей корреспонденции объекта «Пустующая квартира по адр. К. Маркса, д. 14, кв. 54»

27 ноября в дверную щель в 15 см ниже защелки неустановленным лицом со стороны лестничной площадки был вдавлен конверт продолговатой формы, без адресата и обратного адреса. Досмотр был осуществлен с помощью аппарата отклеивания «Липа-У», по завершению изучения письмо было размещено на полу в прежнем положении поворота. Письмо изготовлено с помощью написания «от руки», почерк — сбивчивый, много зачеркиваний, помарок. Общий скачущий характер метода написания позволяет заключить, что лицо, которому принадлежит авторство документа, создавало его в состоянии сильного эмоционального стресса, было психологически подавлено, испытывало т. н. «грусть»:

«Ты не отвечаешь на письма и не приходишь на встречи. Ты исчезла, как исчезли все те, кто пытался бороться с ним (бороться с ним то же самое, что бороться с атмосферным давлением, таянием снега весной или, наоборот, — с замерзанием рек в ноябре. Вот это — нужная метафора: замерзание, неотвратимое, плавное, кошмарное, и не в силах одного, пяти, пятисот, пяти тысяч — разморозить дыханием, ладонями, — можно лишь замерзнуть самим). Но что это? Я пишу тебе о нем? Нет, нет, не буду, не буду, не буду.

Я помню, как осторожна ты была, когда давала о себе знать в прошлый раз, — после восьми недель наших судорожных попыток образумиться (и, если бы тогда ушли от опасности, ты не исчезла бы теперь, но — не выдержали, не образумились!). Да, да, я знаю. Я веду себя как дикарь, просовывая эти весточки в щель твоей двери, они вычислят меня по следу, по запаху, по отпечаткам пальцев (я не могу писать письмо тебе в перчатках), они вынюхают меня и, проснувшись однажды среди ночи, я обнаружу, что в моей комнате много незнакомых мне людей, стоящих вкруг кровати молчаливых черных фигур, — мне такое уже снилось, когда я задремал на час или два (я не могу теперь толком спать).

Ты играла с ними как со щенками, обводила вокруг пальца, оставаясь видимой лишь мне. Я так не умею. Нет — дело не в том. Я так не хочу. Я не имею на это права. Ведь когда мы расставались в прошлый раз, — все было по-другому. Я говорил с тобой, и ты мне отвечала. Сейчас же я слышу в ответ только тишину — тишину пустоты, если пустоту действительно можно слышать, эдакий минус звуков, полный ноль, и получается, что я говорю как будто бы сам с собой. А трусить, разговаривая с собой, — последнее дело. Я говорю им, что я пришел к тебе, говорю не таясь и молюсь лишь о том, чтобы ты все еще могла меня услышать.

Я не имею права больше скрываться, ведь — давай признаемся в этом друг другу — твоя вина была не в том, что ты с ними боролась. Ты, как и я, никогда не бросала им вызов. Ты была слишком ленива и слишком игрива, чтобы с кем бы то ни было бороться. Твоя вина была и не в той нашей маленькой тайне, о которой я не посмею сейчас — даже сейчас — сообщить бумаге. Нет, я, я — твоя вина. Я. Именно из-за меня, за меня ты…

Наш рай оказался слишком близко к их „Райпищеторгу“, так что наших сказочных зверей перекрутили на закусь к пиву и сожрали за тонированными стеклами автомобилей.

Но, знаешь, я благодарен им. Да, да. Благодарен. Всего лишь за одну вещь. За бесследность. За то, что всех его врагов никто и никогда не находил. Ни в каком виде. Они навсегда остались живыми — люди столько не живут, сколько их будут ждать. Сначала жены. Потом дети. Потом внуки. Я благодарен за то, что могу сейчас сложить руки в замок, спрятать в них лицо, зажмуриться и сказать себе, что ты — жива. Что молчишь потому, что я, я, а не они, тебя обидел, и я действительно обидел тебя, и извинился, и хохотал, когда сочинял эту дурость про ЖРЭО (тогда, в первые дни, я еще мог хохотать).

У меня остается надежда. Так хорошо начинать сначала. „Спачатку“ — как говорят по-беларуски, и сразу же представляется ароматный початок кукурузы с тысячей аппетитных маленьких солнц, не тронутых, девственных, но, стоит нарушить их гармонию, — придется догрызать до конца, — чтобы только не видеть это уже вскрытое, нарушенное начало, чтобы поскорей прикончить его и начать снова, с нуля, с нетронутости. Его враги — кто знает? — могут грызть сейчас „початок“ жизни где-нибудь далеко и знают, что возврата нет, они ведь „исчезнувшие“, — я ведь почти уже верю сам в эту галиматью. Что все они украли себя сами. Я верю ради тебя, нет — ради себя, ради того, чтобы моей надежде было куда расти. Верю в то, что и ты, и они исчезли без всякой помощи, закрыли сердце для прошлого, улетели от нас навсегда. Я верю, верю в то, что ты — жива. Что прочтешь это письмо, пакуя вещи за теми глухими дверями, за которые мне уже не суждено попасть. И перечитаешь потом, в такси, на пути в аэропорт. И где-то среди черных, горьких песков твоей обиды возникнет маленький росточек (альстромерия? стрелиция?), который ты будешь поливать воспоминаниями. Ты почувствуешь, что забота о нем помогает тебе жить, делает твое сосуществование с этой горькой пустыней выносимым. И — кто знает, — быть может, однажды этот цветок прощения — а именно на него у меня теперь вся надежда — заставит твою руку написать слово „медведь“ еще раз. Все остальное — не предназначено их глазам; я произношу это шепотом перед тем, как запечатать конверт, и я уверен, ты — слышишь».

Рекомендуется изучить на предмет возбуждения уголовного дела по статьям УК «клевета», «дискредитация Родины и ее должностных лиц».

Министерство государственной безопасности

Заключение Пятого отдела по итогам просмотра протоколов перлюстрации входящей корреспонденции объекта «Пустующая квартира по адр. К. Маркса, д. 14, кв. 54»

Включить все представленные материалы в уголовное дело, проходящее под № 12284\TE-12 (наблюдаемые объекты — «Гоголь» и «Лиса»). Доступ ограничить.

...

Appendix 1

Анатолий Петрович Невинский (profile личной странички в Интернете)

Родился недалеко от станции Арктическая за полярным кругом, в семье белых медведей (по другим данным, упал на Землю в виде метеорита). В Арктике с молоком матери впитал любовь к либеральным ценностям, хрусту огурца и творчеству прерафаэлитов.[1] Был найден арктической экспедицией и перевезен в БССР с целью дальнейшего изучения в Институте картофелеводства Академии наук. Набравшись сил от окружавших его клубней, перегрыз дюймовые прутья решетки и бежал. Был объявлен во всесоюзный розыск, но быстро возмужал, в т. ч. — идейно, в результате чего изменился до неузнаваемости. Стал издавать подпольную газету, в результате чего развалился СССР. В настоящее время известен как публицист, прозаик и драматург. Также немного известен как метеорит, но это — только в узком кругу.

Злые языки говорят, что на самом деле был рожден в семье интеллигентов при заурядных обстоятельствах, т. е. — в результате зачатия обычными двуногими людьми, ходил в самую обычную школу. После школы, мечтая стать никому не известным учителем русского языка и литературы, поступил на филфак БГУ им. Ленина. Закончив его с отличием, некоторое время действительно проработал никому не известным учителем русского языка. Но неожиданно для себя стал заметным явлением русскоязычной литературы, за что и был уволен из школы. Автор пяти сборников рассказов и пьес. Его проза отличается иронией, злободневностью и вместе с тем тонким лиризмом. Наибольшей популярностью на родине пользуется сборник эссе «Страна на букву Б», за ее пределами — рассуждения о постсоветской эпохе и ее людях «Зачатые совковой лопатой». Ряд произведений экранизирован и переведен на иностранные языки.

Часть первая

МЫ

1

И был свет, и наступила тьма. Монитор погас одновременно с настольной лампой, и огромный, залитый солнцем зал, по которому, заламывая руки, ходил придуманный мной маленький человечек в пуловере, галстучке и трогательных очках, стал таять. Мир моих фантазий оказался завязан на электричество, даже не так, — на какую-то проводку, пробки, автоматы-выключатели. Стоило чему-то в электроцепи подъезда не сойтись, и страдали ни в чем не повинные и даже не до конца еще придуманные мной перед гладью монитора люди. Наибольшая странность заключалась в том, что вместе с уютным, греющим плечо светом настольной лампы закончился и тот яркий летний свет, который и не зависел вроде бы ни от какого электричества. Тот свет был создан Богом в мире, что существовал лишь в моем воображении, и вот вся эта хрупкость, все Его могущество там померкло из-за каких-то автоматов, проводки, пробок — здесь.

Человек еще некоторое время стоял посреди аудитории, разговаривая, кажется, сам с собой и все повторяя «мой любимый ученик», «самый любимый», но потом и он не смог больше существовать без тени, которую не отбрасывал без погасшего солнца, и я остался совсем один в холодных, старомодных стенах моей сталинской квартиры. Писать расхотелось — такая вокруг стояла чудесная тишина. Пожалуй, нужно было зажечь факел, и я пошел за факелом и зажег тот, что у меня был, — еще вполне половозрелый огарок свечи.

Я отразился в кухонном окне, найдя этот образ притягательным, — человек со звездой в ладони, быть может, за каждой из них там, на небесах, — сокрытый от нас домовладелец, блуждающий по небесному своду в поисках ножа. Да, мне нужен был нож, ведь единственный способ вернуть свет — открыть электрощиток и щелкнуть автоматами. Или пробками. Или цепью. Или электронами. Или волной, которой, кажется, является электричество. В общем, там три таких эбонитовых тумблера, по тумблеру на комнату, и каждому из них нужно свернуть голову, и тогда волна пойдет, пробки вернутся в свои бутылки, и мы с моим бедным человечком будем со светом: я — с электрическим, а он — с солнечным.

Электрощиток закрыт, ручка выломана ЖЭСом, чтобы смекалистые жильцы не ковырялись в электросчетчиках и не заставляли их крутиться назад, обращая время вспять. Очень были они там, в ЖЭСах, обеспокоены проблемой времени. Щель узкая, защелка запрятана в ней столь же глубоко, как воспоминания о детской травме в подсознании у психа, инструмент для операции нужен соответствующий, закаленный, как Зигмунд Фрейд. Обычный столовый мельхиор от тыканья в эту щель гнулся, как предметы на картинах у Сальвадора Дали, так что нужен сделанный еще отцом, из куска двухмиллиметровой стали, с деревянной ручкой, отполированной сначала его, затем моими ладонями. Нож, которым ничего не стоит вспороть брюхо этому щитку и нащупать в нем защелку. Ну где же она?!

Наконец щиток распахнулся, выключатели туго щелкнули, из дверного проема вспыхнул свет. Я задул огарок и прошел к письменному столу, за которым совершал чудеса сотворения. До какой же степени здесь было нечего делать без света — в этом двухкомнатном мирке с дрожащими на стенах играми свечного света! Все мы homo electricus, жаль, Маклюэна[2] нет в живых! Но, посидев перед ожившим столом, я понял, что здесь, дома, совершенно нечего делать и со светом. Электричество гнало меня прочь в ночь, настроение сместилось в минорную сторону весеннего вечера, проводимого человеком в одиночестве. Ни залитая солнцем аудитория, ни мой маленький человечек в пуловере (может, лучше в бабочке? Но нет, не ходят у нас профессора в бабочках) не могли больше отвлечь меня от себя. Собственно, моему маленькому человечку было грустно оттого, что мне было грустно, и весенние вечера — такие грустные, и до часа — не заснуть, а здесь, в этих стенах, можно думать, пожалуй, лишь о том, что чай, который ты пьешь в одиночестве, имеет совсем другой вкус, нежели чай, который ты делишь с кем-то.

В моей записной книжке было несколько быстрорастворимых рецептов от одиночества, состоявших из имени и набора цифр, — из тех, что заканчиваются торопливым одеванием. Торопливым — оттого, что дома уже ждут. Ждут, быть может, — раздеваясь (и думать об этом особенно больно). Меня дома никто не ждал и не ждет. Я могу спокойно уйти и долго-долго не одеваться. Я знаю, я себе это много раз говорил: человек всегда получает то, чего хотел, то, к чему стремился на самом деле, а не на словах, и — вуаля, дома меня ждут лишь придуманные мной герои да ненаписанные слова, которым я нужен как Бог, и все хорошо — потому что пришла весна, и двор, в который незаметно переходит мой подъезд, встречает меня апрелем, незаметно для меня перешедшим в май, и здесь, справа, на своем месте, — моя фрау, которую нужно вымыть по случаю завершения зимы, и ведь соврал, сказав, что никто не ждет, — есть вот фрау, я нужен ей хотя бы для того, чтобы ее мыть, ее заправлять, ее возить по городу, смотреть, выходя из подъезда, на кусочки баварского неба в ее кругленьком логотипе.

Я не знаю, куда шел и зачем шел, но почему-то было грустно — та грусть, которую я хотел сообщить маленькому человечку в залитой солнцем аудитории, так и осталась во мне, не перелившаяся, не нашедшая облегчения и выхода, но ничего, старик, ничего, ничего — сейчас ведь май. Коридор улочки, ведшей от моей квартиры на проспект Независимости — главный проспект страны, проспект, который по явному недоразумению до сих пор не носит его имени, — закончился. Я обнаружил себя среди нарядных и равнодушных людей и очень остро осознал, чего ищу, что выгнало меня из дома. Я искал глаза, конечно же! Мне нужны были человеческие глаза, которые посмотрят на меня — пусть не с интересом, но просто посмотрят — не на мою одежду, мой отчаявшийся плащ, не на прическу (freaking genius[3]), не на эту сделавшуюся чересчур механистической — стоило мне подумать о ней — походку. Нет — на меня. На то живое существо, которое шло здесь, среди других живых существ, готовое любить их и смотреть на них, по-настоящему, по-библейски, замечать их. Да, знаю, знаю, я прошу слишком многого. Это скоро пройдет.

Возле магазина «Лянок» меня остановила китаянка и попросила сфотографировать ее с подругой, я искал нужный ракурс в оконце фотоаппарата, а она спокойно и медленно смотрела на меня — именно так, как нужно, как я искал! И я отнял камеру от лица, и готов был улыбнуться — одной улыбки мне было бы достаточно. Я знал бы, что не один в этом городе, что есть еще — ты, кто бы ты ни была, даже если ты не знаешь ни слова на моем английском, — просто обмен улыбками: два живых существа сообщают о том, что они друг друга поняли. И даже понятно было бы, отчего ей смотреть на меня так, — ведь она здесь одна, в этом городе белокожих верзил, думающих, что они знают о людях все, и я бы улыбнулся одними глазами, протянул ей камеру, кивнул ей и подруге, и уполз бы в свою квартиру, и сделал бы себе чай, и думал бы о ее одиночестве, и — тешил бы себя мыслью, что она думает — о моем… Но — ее взгляд, тот самый, который я принял на свой счет, ушел вниз, вместе с опущенной вниз камерой, она смотрела не на меня, она смотрела — в камеру, то есть — на себя. Или на того, кому предназначался снимок, и ни капли ее души не предназначалось человеку, долженствующему нажать нужную кнопку и вернуть ей цифровой отпечаток ее искренности, направленной на кого-то другого, и я — нажал, и я — вернул. Был момент на остановке — невнятные глаза, существовавшие лишь намеком, лишь полутенями из-под черных арочек бровей, из-под кокетливой челки, посмотрели на меня, и я решил, что они — по-кошачьему зеленые, и что я побегу за этим троллейбусом, двери которого уже закрывались, побегу, чтобы сказать на следующей остановке лишь одно слово этим бровям: «Спасибо». Ничего больше мне не нужно. Правда! Рецепты всего остального есть в записной книжке, и каждый из них гарантирует отсутствие самого главного — вот такого взгляда. И троллейбус тронулся, и поплывший взгляд оперся о точку в пространстве, находящуюся за мной, за мной, и я обернулся, и обнаружил там того, кому предназначался этот взгляд, и почувствовал себя вором, и зашагал прочь, сконфуженный. Кафе «Бригантина» уже прорвалось на тротуар летней террасой, но было еще слишком холодно, и посетители сидели в коконах пледов, и две барышни, дополненные бокалами с красным вином, стрельнули глазами, но в их взглядах было слишком много профессионализма, чтобы я позволил себе обольщаться. Моя простуда прошла еще не до конца, по спине пробегали пугливые тучки озноба, и ощущение было, — что зябко душе, а парочки и людские стайки, идущие навстречу, производили впечатление рыб, и для них я был столь же чужд, сколь чужды человеку хладнокровные экзотические рыбы в аквариуме, — магия, которая работает в две стороны, и ты, естественно, не знаешь обо мне ничего и никогда ничего не узнаешь, но я принял твой сигнал. Антарктида озноба на спине становилась больше — я не встретил взгляда, способного растопить льды, — нужно было, наверное, идти домой пить чай, да добавить в него побольше лени малинового варенья, да укутаться, да пропотеть. Но я шел вперед, как будто следуя зову, — теперь, конечно, я знаю, что это ты звала меня, но в те моменты — просто брел. На Октябрьской площади перед антиутопической громадой Дворца республики люди дарили свои глаза огромному экрану, по которому он рассказывал что-то про внутренних и внешних врагов, но спокойно и как-то добро, так что чувствовалось, что в стране — стабильность. Некоторое время пришлось идти, видя перед собой лишь спины, лавируя, слыша вкрадчивые слова, ощущая его отеческий взгляд, но это были однозначно не те глаза, в которые мне бы хотелось заглядывать.

Я думал о том, какие глаза у ползущих по проспекту автомобилей, — большинство из них были, конечно, наглыми. Встречались развратные, злые (акулий профиль моей фрау тоже, наверное, мог натолкнуть на мысль о хищном характере, но она добрая, добрая), азартные, стремительные, жалкие, с ярко выраженным кошением по сторонам — у советских «Жигулей», которые, к тому же, смотрели на город как будто через толстые очки в старомодной оправе. Были еще глаза страшные, полузакрытые решетками, с дополнительными фонарями, — так ездили его люди.

Народа вокруг стало меньше, и я сразу сообразил, почему: я прошел уставшее от собственных попыток вернуть социализм здание ГУМа и оказался в районе, куда не надо было, не надо было, конечно. Прямо передо мной Пятой симфонией Бетховена грохотало Министерство госбезопасности — комплекс зданий, нарядной стороной обращенных к проспекту и страшных сторонами, обращенными к боковым улочкам, на которые никогда не сворачивают автобусы с иностранными туристами. Сталинское барокко: портики, пилястры, барельефы с серпами и молотами, колонны коринфского ордера с дополнительными языками, плодородно свисающими вниз, знаменуя торжество соцреализма в камне. Заштрихованный на всех городских картах квартал, резиденция — его резиденция, — возле которой постоянно дежурят люди в штатском, и не дай мне бог здесь замедлить шаг или, тем более, достать камеру. Там, прямо по центру, между колонн, венчая идущие к ней ступени, располагается исполинская дверь, которая навсегда закрыта: никто не попадает сюда через центральный вход, никто.

Я спешно перешел на другую сторону улицы, заметив, что решенная в стиле чуть более тонком, чем сталинский ампир (сталинское рококо, что ли?), башенка, пристроенная к крыше правого крыла здания, озарена изнутри мягким светом. Легенды — наши легенды, легенды, рожденные ночной паранойей, исчезающими соседями, редкими рассказами оправданных врагов, побывавших на допросах, — эти легенды рассказывают, что когда-то башенку пристроил к зданию всемогущий председатель советского Комитета госбезопасности Цанава. Ее и называли так в спокойные советские времена — «башенкой Цанавы». Ну а потом пришел он, объединил страну, свел в одно все силовые ведомства, сделав их единым Министерством госбезопасности, и с тех пор никто не сомневается, чья эта башенка. Конечно, там сидит он. И, поскольку он никогда не спит, в башенке сутки напролет горит свет. И я не знаю, что из этих двух наименований страшней — отвлеченное местоимение «он», или давно ставшая нарицательным фамилия «Муравьев», или вся обойма его регалий: глава государства, Верховный главнокомандующий, министр государственной безопасности Николай Михайлович Муравьев. И что слова «военный переворот», «узурпация», «аресты» — рядом с этим простым, все сразу объясняющим «Муравьев»? Муравьев! Да. Муравьев. Министр, назначающий президентов.

Вообще-то МГБ не положено бояться. Коль скоро они зажигают свет в башенке, стало быть, горожане должны гулять вокруг, и смотреть, и восхищаться его усердием, его заботой, но вот интересно, если шарахнуть по ней из гранатомета… Тут я услышал за своей спиной до такой степени характерные шаги, что спешно ускорился, — и мелькнула ласточкой паническая мысль о том, что теперь они могут прослушивать мысли, и свернул во дворик «сталинки», увенчанной старыми часами, и вышел на Маркса, и быстро пошел прочь из этого района. Шаги сзади были шагами простого прохожего, дурак!

Я честно прошел мимо казино, патриархально поклонился родному филфаку, дополненному еще не закрашенным граффити «I feel fuck», — неудачный каламбур, брезгующий грамматикой, каламбур на уровне провалившегося абитуриента из ПТУ, но уцепился, гад, и складывался сейчас в разные комбинации кубика рубика: «Filled fuck», «Fill f.a.q», «Filmed fuck» — стоп, стоп — хватит. Я шел по улице Карла Маркса, нет, конечно, — эта Маркса теперь названа так в честь бренда Маркс&Спенсер — так много теперь здесь было светящегося, яркого, гордящегося собой, лоснящегося капитализма, который, как оказалось, может спокойно сосуществовать с МГБ и даже выгодно дополнять его. Но это все тоже было неважно — я был готов с удовольствием ходить по улице имени Маркса&Спенсера, но — существуя, чувствуя и осознавая себя существующим — существующим как живое создание, а не манекен в мире манекенов.

Ты уже разорвала два пакетика сахара, когда я прошел мимо величественного входа в Конституционный суд МГБ. Ты уже всыпала их содержимое в высокий, стройный бокал, к которому тебе выдали длинную, как цапля, ложку. Ты хорошо подготовилась и ждала меня, смятенного, влекомого невнятным ожиданием тебя, как зритель в театре, — устроившись поудобней и обратившись в зрение. Я привычно отметил вывеску кафе «Шахматы», огромные окна, сквозь которые виден решенный в черном и белом интерьер; официанты в старомодных одеждах, вызывающих в памяти даже не саму набоковскую «Защиту Лужина», но ее голливудскую экранизацию, с героями в репинских одеждах; посетители, действительно играющие в глубине зала, под приглушенным светом, в шахматы; ты, несколько подчеркнуто одетых девушек, смеющихся над чем-то из стоящего перед ними лимонного цвета ноутбука, пара стареющих лысых джентльменов, явно придумывающих повод смеяться рядом с девушками и чувствующих, что девушки смеются — для них, но нет — ты! Ты! Я когда… Я увидел… Ты смотрела вот прямо на меня сквозь это стекло, просто и чуть иронично, мол, — ты где так долго петлял? Мои поиски закончились, да, да, я искал вот этих глаз.

Я не буду говорить ничего о твоей красоте, я клянусь — я вряд ли даже запомнил, во что ты была одета, — кажется, что-то темное, подчеркивающее силуэт, шею, длинные кисти рук, но все это нужно было лишь для одного — оттенить этот простой и человечный, этот смеющийся, кажется, надо мной, взгляд; взгляд, остававшийся совершенно строгим, пуританским и серьезным для любого другого человека; взгляд, который, тем не менее, ясно говорил мне все, — ты проводила этим взглядом все мои взгляды и, когда я остановился на тебе, просто заглянула в самую мою душу, в те фиолетовые глубины, о существовании которых я и не подозревал. Но мало того, что ты глянула туда вот так — из-под насмешливых бровей, — еще более темных от того, что волосы у тебя были светлыми, — ты поселилась там. Не отводя взгляда, ты поднесла к лицу бокал с охристо-белой слоистой жидкостью (латте макиато) и сделала глоток, и слои смешались, образовав вихрь, — метафора того, что происходило сейчас у меня в душе, а я стоял прямо напротив тебя — в метре? двух? — прямо у стекла, и смотрел на тебя так, как если бы ты была фотографией, а брови твои взлетели вверх, кажется, отчитывая меня за эту мою прямоту. Кажется, ты говорила мне: дурак, ну нельзя так пялиться, ну что ж ты делаешь, я — стесняюсь, а губы были скрыты охристой мутью из длинного бокала, но мне кажется, ты улыбалась, улыбалась за ней, улыбалась мне. Я знал, что я — человек, живое существо, никакой не манекен, и в этом городе есть ты — чувствующая так же, как и я, и глядящая вот сюда, в сердце, и улица сзади тронулась уходящим поездом и, набирая скорость, унеслась в Монте-Карло, Лас-Вегас, Сиракузы, Нью-Йорк. Никого не было вокруг нас — только я и твои глаза и куча каких-то статистов, которые, проходя, задевали мои плечи, но не могли задеть моего взгляда, не замечавшего уже стекла. Да, я готов был, кажется, шагнуть, шагнуть прямо к тебе — напрямую через эту хрупкую прозрачную стену (я знал, что это стекло — тоньше стенки того аквариума, что отделяет меня от любой из тех, с кем я раздевался и одевался до этого), да и шагнул бы, но вдруг по твоему лицу пробежало землетрясение, ты скосила глаза на столик. А там лежал сотовый телефон — обычный, пожалуй — как будто подчеркнуто обычный, неприятный тебе, а потому — не выделенный никак и ничем, просто телефон, средство связи с кем-то. И вот этот телефон ходил по столу перевернувшимся на спину жуком — кто-то звонил тебе, кто-то, способный проделывать с твоим лицом такое. И ты сняла трубку, и я лишился твоих глаз, ты отвернулась и — вот так! Ты прикрыла свой профиль лодочкой ладони, скрывая от меня движение губ, и конец близился — ты резко встала и быстро — не глядя на меня! — пошла к выходу, а выход был рядом, в двух шагах, невозможно было пройти к нему, не встретившись взглядами, но ты отвернулась, и я уже смотрел на твои плечи под плащом, собранные на затылке волосы, а ты быстрым шагом пошла прочь от меня, держа телефон — все еще раскрытый, но уже безжизненный — в своей ладони. Да кто же позвонил тебе! Что же случилось!

И ты успела сделать лишь пять шагов, потому что дальше, на шестом шаге, стоял припаркованный с нарушением правил, прямо на тротуаре, джип — огромный йLexus RX 470, металл которого был белоснежен, как твое лицо; он свирепо взвыл сиреной сигнализации, и ты обошла его слева — ты шла на водительское место! Ты намеревалась управлять этой чудовищной машиной, но это… Но как это может быть, это ведь ты — только что смотревшая на меня тем взглядом, который я искал, и ноги сами понесли меня к этому гиганту, и я успел сделать один, два, три шага и остановился, потому что белое лицо этого Lexusа было закрыто черными очками стекол. Твоя машина была в черных очках, а это нельзя, нельзя! Сними же черные очки, не надо их! Но ты уже вставила ключ в зажигание, и, рокотнув самолетным двигателем, исполин завелся, и ожили фары, и из салона тотчас же донесся гулкий, дикий рэп, звучащий как будто из-под земли, как будто там, в Лос-Анджелесе, устроили мегапати и врубили звук так, что грохот прошел через земную твердь и вылез здесь. Ты резко выкрутила колеса и, взревев булькающим, звериным рыком, рванула с тротуара, спугнув из-под колес пригревшуюся там бабушку. И, когда ты уже разогналась до скорости, за которую в этом городе забирают права, когда нагло рыкнула сиреной — не автомобильным клаксоном, а именно спецсиреной — на машину, пытавшуюся проехать по главной дороге, я осознал. Осознал то, что глаза увидели, еще когда ты только шла к своему водительскому месту. Да, да. Номер 2165 КЕ-7. Маркировка «КЕ» означает лишь одно. Этот номер и эта машина принадлежат Министерству государственной безопасности. И только так. На самом деле это же, увы, доказывается тем, как ты была припаркована, тем, как ты ездишь, тем, что на белоснежном лице твоей машины — эти ужасные черные очки. Кто ты? Кто? Почему ты — с ними? Как тебе досталась эта машина? Зачем ты ее водишь, неужели ты не знаешь, что это — стыдно? У тебя ведь такое лицо, такие глаза и такие кисти рук!

Я брел домой, я все для себя понял. Конечно. Она — дочь какого-нибудь гэбэшного генерала. Ненавидит папочку-душегуба всей душой, ну что ж поделаешь — она-то не виновата в том, что творит отец. Но почему ты ушла так стремительно после того звонка? Почему не махнула мне ресницами на прощание? Я обидел тебя чем-то? Я чересчур таращился на тебя? Или дело в том звонке? Я говорил с ней, говорил, расхаживая по кухне, и помочь мне мог только Дэн. Конечно, Дэн сейчас мне поможет с ее телефоном, я ей позвоню — завтра — девушке нельзя звонить так поздно, а Дэну — можно (Дэн вообще, кажется, не спит). Я ей позвоню и скажу «спасибо» за взгляд, мы с ней подружимся, и она отречется от отца, а тот опомнится, уйдет в отставку и будет поливать из шланга помидоры на даче, а мы будем наступать на шланг и смеяться над ним, а он будет нам говорить: «Что же вы над стариком издеваетесь?»

Дэн — свой человек, оказавшийся среди их информации. Собственно, он и не гэбэшник вовсе, он — гений visual, рекламщик от Бога. Они вычислили его по «фотожабам», которые он вывешивал в Интернете, громя не МГБ даже, а чужую рекламу. Он превратил плакат «Лада. На всех дорогах страны» в карикатуру на «Ладу» с помощью всего одной буквы — буквы «н». Его слоган, проваливший рекламную кампанию «Лады» в регионе, звучал так: «На всех дорогах странны». Визуальный ряд — гордость российского автопрома, ковыряющаяся колесами в разбухшей глине проселка, — Дэн оставил неизменным. Собственно, когда МГБ оценило его креативный потенциал и в достаточной степени разочаровалось в изобретательских способностях местных креаторов, оно состряпало уголовное дело об изнасиловании Дэном малолетней прямо на ступенях школы, в которой она училась, экстрадировало Дэна из Швейцарии, где он зарабатывал себе на жизнь программированием в области химических исследований, и предложило ему выбор. Либо добросовестно отсидеть десять лет, причем — скорее не отсидеть, а отстоять — после того, что на зоне делают с людьми, насилующими малолетних, сидеть очень сложно, либо встать на путь исправления и вплотную заняться имиджем МГБ. Так, во всяком случае, звучит его версия. Именно мышке Дэна принадлежит плакат, преломивший отношение к гэбэшникам в обществе от презрительного страха к страху уважительному. До того все попытки МГБ представить себя в виде наглядной агитации выливались в фотографию злобного врага (врагом был один из гэбэшников — найти достаточно вражескую рожу среди мирного населения не представлялось возможным) и двумя улыбающимися типами в кожанках рядом. Типы выламывали врагу руки, врагу было больно. И слоган вроде: «Враги не пройдут. В МГБ службу несут». Единственный вывод, следовавший из этой рекламы, — два братка словили третьего и сейчас будут из него раскаленным утюгом доставать, где спрятал общак.

Дэн подошел к их рекламе интеллигентски — со всем талантом, открывающимся в человеке, которому светит десять лет. Когда я впервые увидел дело рук его на огромном постере рядом со своим домом, что-то внутри меня пришло в движение, и до самого вечера я думал о том, что работа гэбэшников — не так отвратительна и грязна, как я прежде позволял себе заблуждаться. В конце концов, люди, способные предотвратить преступление еще до его совершения, люди, несущие службу круглосуточно, подвергающие себя опасностям, — такие люди нужны. Ну и так далее. Детище Дэна представляло собой сине-голубой фон, на котором размещалось лицо человека, символизирующего среднестатистического «работника» МГБ. Надо признать, что над выбором лица Дэн поработал так же хорошо, как и над его выражением, — мужчина с венчиком льняных волос на голове смотрел на тебя одновременно очень открыто, доверительно, и вместе с тем — как будто точно зная, где именно и над какими журналами ты онанировал в детстве. Возле его глаз были ленинские лучики. Его губы были сложены в полуулыбку, скорей вермееровскую, чем джокондовскую. Голова — чуть подсвечена сзади, рождая сияние, которое можно было принять за нимб. Человек был одет в темно-синий костюм с добрым бордовым галстуком и беззащитную в своей белизне рубашку. Ощущение было, что на тебя смотрит отец. Или Иисус Христос. Или Бэтмен. К этому плакату можно было ходить причащаться и исповедоваться. И слоган, слоган! «Министерство государственной безопасности. Видим. Слышим. Знаем».

— Дэн?

— Йоу! — Голос был хриплым, как после раскурки.

Возможно, слово «как» здесь нужно было бы убрать. Дэну можно. Дэну все можно. Он работает на МГБ.

— Дэн, ты сейчас можешь говорить? — на всякий случай еще раз спросил я, и эта фраза подействовала на него мобилизующе.

Подумав, он сказал:

— Я сейчас могу говорить, Тол, в той степени, Тол, в какой я, Тол, в принципе могу говорить по телефону. Ты понял меня, Тол?

— Понял тебя, Дэн.

— А чего надо-то? — снова ожил он.

— Да номер бы мне б тут пробить по вашей базе. То есть по их базе. Номер явно гэбэшный, заканчивается на «КЕ»…

— МГБ, верняк. Чего тебе еще пробивать!

— Дэн, Дэн! Слушай! Ну надо очень узнать, что за человек эту машину водит. Как его зовут, на кого записана и, если можно, телефон какой. Очень мне надо человека найти. Номер 2165 КЕ-7.

— Брат твой? — хрипло насторожился Дэн.

— Скорей, сестра.

Напевая что-то под нос (слова «Африка», «растаман», «Джамайка», «Бабилон» — преобладали), он заклацал по клавишам. Ожидание затянулось.

— Тол, Толище, слушай сюда, — сказал он. — Тол, я тут все пробил. Нету такой тачки. Нету. Нет ни в ментовских, ни в спецотрядах типа «Вектора», ни в ВИП-секторе. Нет такого номера. Примерещилась тебе твоя сестра.

— Дэн, я…

— Тол!

— Дэн, я видел этот номер, там машина роскошная была, ее не спрячешь, Lexus RX 470, да таких машин в городе всего пара штук.

— Тол!

— Да не может быть, чтоб примерещилась!

— Тол!!! Говорю же тебе: тачки нет ни в одной из номерных баз. Я пролистал три уровня доступа, два последних — даже для меня закрыты, меня, между прочим, могут за жопу взять. Этой комбинации нет ни на первом — «машины оперработников», ни на втором — «личные машины руководства и служебные спецподразделений», ни на третьем, самом закрытом, о котором тебе и знать-то не надо. Нет такой машины, понял? Нумерация идет 2164 КЕ-7, а потом сразу 2166 КЕ-7. Выпали твои цифры. Подумай, Тол. Этого номера нет в номерной базе МГБ. Подумай, Тол.

Дэн внезапно бросил трубку. Перезвонив, я убедился, что его мобильник отключен. Я понял, да, понял, конечно. Твой папа настолько крут, что исключил номер твоей машины даже из закрытых баз данных, к которым никто, кроме МГБ, доступа не имеет. Наверняка должность у него не меньше руководителя отдела в каком-нибудь серьезном управлении типа Пятого. Ох, нет, пусть лучше не Пятое. Пятого управления нам не надо. Не надо никогда. Нет такого номера. Нет такой тебя. Ты мне померещилась, я тебя выдумал, соткал из собственной простудной лихорадки, заселил тобой свою Антарктиду, распугав пингвинов. Ты мне померещилась.

Мне нужны были человеческие глаза, и ты явилась мне из мира, где обитают только такие, как мы с тобой, сделанные из одного куска мрамора, да — ты выточена из мрамора, ты светишься на просвет, и я тоже теперь — свечусь, — и ты смотрела на меня не как на статую, а как на рисунок фактуры в глубине камня, мрамор — прозрачный камень, это знали великие итальянцы, угадывавшие малейшие трещинки в глубине глыбы. Ты померещилась мне и мерещишься до сих пор, я тянусь к тебе всеми моими трещинками, всеми недробимыми крупинками, всеми жилками и уплотнениями породы. Ты улыбалась, и лед Антарктиды, которую я заселил тобой, — растаял. Ты бросила солнечный блик на мою глыбу, высветив мне же — меня, мелькнула и отвернулась; а сейчас нужно просто выбросить тебя из головы, нет, не выбросить — взять тебя на руки, и вынести, и дать тебе вспорхнуть из моих ладоней, ощутить твой свет на прощание, загораясь в последний раз хрусталем, и зажмуриться: прощай! И пусть над моими льдами дуют северные ветра, пусть только пингвины, только пингвины и белая, нетронутая тишина — так будет лучше и для тебя, и для меня, — лети и не оглядыва…

2

Анатолий проснулся на боку — рука, в которой только что была горсть снега, просыпавшегося сквозь пальцы как песок и символизировавшего там, во сне, что-то связанное со временем, с его текучестью, сыпучестью, быстротой и безвозвратностью, затекла. Он тронул омертвевшую кисть, которая только что держала в своих пальцах время, другой ладонью — рука отозвалась покалываниями от самого плеча, нужно было положить ее рядом с собой и не трогать, чтобы в ее жилы вместо времени влилась кровь.

Комната, на заднем дворе которой, за книжными шкафами, припарковался его диван, не имела сейчас ничего общего ни с готическим залом, ни с пещерой — утренний свет осветил ее во всей прозаичной уютности, и он в очередной раз подумал, что в слове «ремонт» что-то есть, что-то здоровое, бодрое, приклеивающее тебя вместе с обоями к стенам этой жизни; а его обои разошлись по швам и скрутились, и на люстре сквозняк покачивает паутинку, на которой лихим серфером болтается крохотный паук, и вот все его отношения с реальностью укладываются в эти свернутые трубочкой обои, в эту паутинку на люстре, из-за которых интервью телевизионщикам приходится давать исключительно в кафе. Ибо если публика узнает, в какой обстановке рождаются его тексты, она разочаруется в них. И причина, по которой он задумался об этой паутинке и этих разошедшихся, окоченевших обоях в контексте своих собственных отношений с реальностью, крылась, конечно же, во вчерашнем переживании.

Он вспоминал ее взгляд, и ему становилось грустно. Как будто сейчас в его дыхании, помимо вдоха и выдоха, появилось какое-то еще движение, рассылавшее по всему телу мурашки нетерпения, мурашки желания что-то изменить, и, будь он более закреплен за реальностью, это непременно вылилось бы в ремонт. Но в его случае, с каждым этим третьим душевным вдохом, не попадавшим в такт физического дыхания, все ближе к горлу подступал текст, который еще вчера был просто сюжетом.

И это было, конечно, прекрасно, ибо вчера из-за отсутствия уже готового текста на электронном ящике переводчика Анатолий имел длинный англоязычный телефонный разговор с редактором американского глянцевого журнала, выкупившего этот текст по тем четырем предложениям, в которые помещалось краткое описание замысла. И оба понимали, что эта случайная раскрутка бренда Nevinskiy, перекрывавшая скромную известность на родине, происходит не от того, что проза Анатолия, да еще прополотая переводом, представляет собой сколько-нибудь существенный интерес, но потому, что интерес во всем мире представляют бренд Muravieff и статус страны, им управляемой, как «последней диктатуры Европы». Как сказал ему представитель немецкого агентства, занимавшегося сопровождением его текстов, «специфика нашего века заключается в том, что антиутопии могут писаться на совершенно реальном материале. Не нужно больше выдумывать „1984“, просто посмотрите по сторонам». Здесь по-прежнему случались сюжеты, в Западной Европе и США исчерпавшиеся в шестнадцатом веке. Размеренная и сытая жизнь не располагала к шекспировским страстям. Здесь каждый день в новостях можно было прочесть о предательствах и благородстве, о подвигах и низости, и читатель хотел знать, чем живут все эти люди, что чувствуют, как любят и что думают, глядя на ночное небо, и на эти вопросы новости ответить были не в силах, и тут приходил черед Анатолия. Тот факт, что он ни разу не побывал на допросе в МГБ, означал, что его взгляды на ночное небо в целом соответствуют мнению о ночном небе МГБ.

Но в голове уже кружились и заплетались слова, мятущийся человечек в залитом солнцем зале из чернильного пятна фигуры на желтоватом фоне превращался в существительные, прилагательные и глаголы, отливался в них, и нужно было только правильно, не расплескивая, сообщить все это клавишам — поочередно нарисовать пух растрепанных волос, очки в смешной оправе, троекратно увеличивавшие глаза, цепкие пальцы, сплетавшиеся и выгибавшиеся до боли. Нужно было в правильном порядке расположить глаголы: «присаживался», «вскакивал», «заговаривал», «потирал», «трепетал», «колотилось», «замирало», «подпрыгивало», «поскрипывал». Грусть, проросшая из вчерашнего вечера, помогала Анатолию делать все в нужной степени правильно и в нужной же — неправильно, оставляя язык живым, асимметричным, недосказанным, чтобы смыслы выражений дорисовывались уже читателем.

Он прошел к той парте, за которой с ним спорил его любимый ученик, он сел за нее, оценивая ракурс, и представил себя им, и вспомнил их последнее, при всей аудитории, препирательство о роли Брута в той истории с Цезарем — он был начитан и, помимо Плутарха, которого нужно было прочесть, чтобы подготовиться к семинару, по собственной инициативе прочел еще черт знает сколько всего, постоянно ссылался на Светония, а Светоний маленькому человечку в профессорском пуловере не нравился. Не нравился потому, что слишком часто называл вещи своими именами, а в истории так нельзя. Вообще, так нельзя. Нельзя, нельзя. Не надо. Надо как Плутарх. И они спорили, и аудитория была, конечно, на стороне молодого, крикливого, глумящегося над авторитетами, и очень быстро и очень предсказуемо от Брута с Цезарем они перескочили на Министерство госбезопасности, и студент сказал «Муравьев», и снова сказал «Муравьев», и этого было достаточно, чтобы лишить его кафедры, — в аудитории, конечно, сидели «тихари», уже к концу перерыва об этом знал проректор по идеологии, и профессор знал, что проректор узнает, и принялся кричать на ученика, требуя не передергивать, а на перемене, когда занятие закончилось, оба смотрели во двор через огромные окна зала, окна с косыми высохшими разводами дождей, и говорили уже в другой интонации — как отец с сыном, — их никто не слышал, и профессор соглашался, соглашался, но умолял публично отказаться от всех тех чудовищных сравнений с кровавой античностью — истина при этом не пострадает, но студент останется учиться, а тот объяснял, что подлецы начинаются с единственной, с первой измены, и был, конечно, прав. И профессор положил ему руку на плечо, думая о том, что, если бы у него когда-нибудь вырос сын, он был бы похожим на этого его любимого ученика. Верней, даже не так: если бы у него когда-нибудь был сын, и его удалось воспитать таким вот, физически не способным на подлость, он был бы им горд, и он почти ему сказал, что тот — прав, что профессор им гордится, но в голос — нет, нет.

Проблема была в том, что — да, его любимый ученик, сидевший за третьей сверху партой в левом ряду, был совершенно прав, и профессор-то и мог возглавлять кафедру все эти годы лишь потому, что совершал предательства, и молчал, и затыкал рты тем, кто начинал говорить, он затыкал их фразой «политике не место в аудитории», а дело было не в политике, а в античной истории и в тех параллелях, которые возникают сами по себе, когда читаешь о Калигуле или Нероне и знаешь, как Муравьев… — но об этом нельзя, нельзя. Античную историю следовало запретить к преподаванию, а вместе с ней — любую другую историю, тогда все было бы логично и прямо, тогда у него не возникало бы таких чудовищных выборов и не пришлось бы так предавать. Он тронул окно, у которого разговаривал тогда с учеником, — на нем остался мутный рисунок линий с его лба со спутанной сеткой волос — профессор стоял, прислонившись к этому окну, после вызова в ректорат и короткого, насмешливого условия: к вечеру следующего дня один из них — либо ученик, либо профессор — должен был навсегда покинуть эти стены, навсегда и без возможности восстановления, и проректор, с одутловатым лицом и чрезмерными, вывалившимися из собственной кожи фиолетовыми губами, сообщил ему, что наиболее подходящий повод для отчисления — академические прогулы. Его любимый ученик отсидел пятнадцать суток за то, что произнес слово «Муравьев» в каком-то еще менее уместном споре, случилось это еще зимой, и вот теперь очевидно, что он не намерен «браться за учебу» (на самом деле очевидно другое — что он будет произносить слово «Муравьев» и дальше, и уже ничем его не остановить), отработок за пропущенные пары античной истории нет, а стало быть, университет не может оставить его учиться. И — никакой политики. Сплошная успеваемость — он не помнит, эту формулировку придумал сам проректор или он, когда ночью говорил сам с собой на своей одинокой (жена умерла семь лет назад) малюсенькой кухоньке. Вся штука в том, что он сам себя убедил, что в этом отчислении нет никакой политики, сплошная успеваемость, а потому, когда ученик после телефонного разговора примчался к нему домой, чтобы попрощаться и отнести книги, он был непреклонен, он отворачивался, он настаивал на том, что университет ни в чем не виноват, и обиженно опускал уголки губ, когда мальчишка кричал ему, что университет — такой же кирпичик в системе, как трибун Гельвий Цинна, подготовивший для Калигулы законопроект, по которому тот мог брать чью угодно жену и делать с ней что угодно для рождения наследников. А профессор возвращал его к задолженностям и выражался канцеляризмами полуторавековой давности («потрудились бы, молодой человек», «надлежало бы озаботиться») и, оглядываясь назад, понимал, что звучал при этом жалко, и ученик проклял его — вот так просто — назвал трусом в дрогнувшее лицо, а он долго-долго мешал на кухне ложечкой чай, и как будто у этого звука было интересное, множащееся эхо. Ученика отчислили, отчислили без права восстановления, отчислили и тотчас же забрали в армию, и в этом было что-то приятное: это гарантировало профессору, что довольно продолжительное время они точно не встретятся, ученик не напомнит ему о произошедшем мелькнувшим знакомым лицом в толпе, и это успокаивало — ведь через полтора года случайность этих слов — «академическая задолженность» — нальется неоспоримой монолитностью выражения, предопределившего судьбу, и никто из них уже не будет вспоминать о случившемся и тем более спорить. А они, быть может, даже начнут встречаться и дружить тайком — ученик простит, он чуткий юноша, он поймет, что у него, профессора, просто не было выбора. А теперь вот, за секунду до того, как он вошел в эту залитую солнцем аудиторию, ему сообщили, что его любимого ученика… Это сказала мать, позвонившая прямо в деканат, спросившая его, профессора, что означало, что ученик не сказал ей о том, что он, профессор, его и отчислил, а не сказал ведь потому, что не держал на него зла, простил, сам так не думал. Мать позвонила и спросила его, и не хотела ни с кем, кроме него, говорить, и он взял трубку, и она рыдала ему о произошедшем так, будто на всем белом свете остались только двое: профессор и она. Две пули. Одна раскрошила позвоночник, другая прошила легкое. До больницы не довезли. В части говорят, что инцидент произошел при подготовке к стрельбе автомата, но какой, к черту, автомат, он даже присягу пока не принял — его там убили, убили просто, и призвали на службу, чтобы убить, и отчислили из университета, чтобы призвать и убить, расстрелять или забить до смерти, и они прислали гроб, металлический, запаянный, а там «что-то перекатывается», как будто голова у него оторвана. И он легче, чем ее сын, может, и не ее сын — там, и профессор говорил все то, что она ожидала услышать, что перекатывается — фуражка или еще чего, и ей только кажется, что гроб легче, а она перебивала его и продолжала приборматывать, находясь, по всей видимости, уже не на грани, а за гранью, что гроб из толстой стали, что она уже пробовала ковырять его консервным ножом, что она хочет увидеть сына, она не может похоронить его, не закрыв ему глаза, — и от этого уже веяло таким простым, первичным ужасом, что он уже не находился, как и что говорить, и кто-то, стоявший, по всей видимости, рядом с ней, вступал и уговаривал ее успокоиться, и она успокаивалась, и останавливалась, слава богу. Он не помнил, кто положил трубку, знал лишь о том, что похороны — завтра, в 12.00, и что ему на эти похороны идти нельзя, потому что там точно будет произноситься слово «Муравьев» и будут люди, которые специально придут, чтобы услышать, как оно там будет произноситься. И что ему на эти похороны идти нужно, потому, что если он не простится с ним… Если его ученик его не простит… А его уже не простить, он сам себя не простит, его, мальчишку, убили — просто взяли и лишили жизни — вместо споров, переубеждений, крика — прервали жизнь, и теперь его нужно хоронить, а мать хочет вскрыть гроб, но ей не дадут, это ведь кощунственно, это — вандализм, — нужно позвонить и сказать, чтобы она не делала, да и потом ясно ведь, если привезли в железном ящике, не на что там теперь смотреть, не надо, но он не может о нем, о его ученике, вот в этих категориях, он ведь сидел там, за этой партой, третьей сверху в левом ряду, и улыбался, как сын, когда профессор повторял эту выдуманную семнадцать лет назад шутку насчет матери Нерона, и все это какой-то дикий римейк новозаветной истории, в которой настоящим Учителем оказался его ученик, а он — он, профессор, — не сдал экзамена. И теперь ему нужно обязательно идти на похороны. Ему ни в коем случае нельзя идти на похороны. Он смотрит на доску, исчерканную линиями и словами («академическая задолженность», «неподобающие сравнения», «я уговаривал отказаться», «никакой политики», «отсутствие отработок»), и понимает, что он — все-таки, все же — не виноват и действительно ничего не мог сделать. А высохшие разводы дождя на окне — точно такие же, какими они видели их вместе, и нужно снять очки, потому что в глазах все равно все поплыло, и теперь сквозь них не видно ни черта, а по двору, там, внизу, носятся мальчишки — Анатолий почувствовал, как существительные, прилагательные и глаголы снова превратились в образы, ловить которые стало сложней, а образы — в сюжет, поддерживать биение жизни в котором стало утомительно. Закончить лучше в другой раз — три-четыре предложения, четких и емких, и короткая фраза, которая неизбежно появится в начале журнальной редакции, — он попытается ее опустить, но они включат и анонсируют еще на обложке, и ради этих четырех слов — based on true story[4] — журнал будут покупать. Сама эта true story — отдельным файлом на десктопе, почерпнутая из сетевых новостей за прошлый месяц, причем ключевые понятия остались неизменны: «вуз», «аудитория», «спор о Муравьеве», «отчисление», «армия», «странная смерть». Жизнь литературнее литературы.

Тело еще подрагивало от возбуждения — по нему электрическими разрядами бегали написанные слова и выражения, и некоторые из них, точные в своей сбивчивости, заставляли его содрогаться, допуская и подтверждая, что литература — нечто большее, чем просто писание историй, нечто, осуществляющееся на энергетическом уровне.

Нужно было прогуляться, подышать воздухом, к тому же — и он это понял только сейчас, оторвавшись от клавиатуры, — его сюжет споткнулся о нее, о мечту о том, что они… Нет, местоимения «они» не было, лишь — воспоминание об этих глазах, без всякого допущения о переходе этих глаз в познаваемую, постижимую сферу совместного. Подрагивая, он поспешно забрался в какую-то одежду. Сейчас нужно было избавиться от наваждения слов этого сюжета, отстраниться — с тем чтобы потом возвращение было долгожданным. Возбуждение от написанного трансформировалось в возбуждение от пережитого вчера, рассказ переливался в жизнь точно так же, как накануне жизнь перелилась в рассказ, сделав некоторые его места особенно пронзительными.

На улице все блестело, текло и каркало. Грачи прилетели. Анатолий котенком брызнул к выходу из двора, чувствуя себя Саврасовым, готовый взять холст и пригоршнями накладывать на него яркие, прозрачные краски весны, и ему думалось о том, что на картине должно быть особенно много лазури — в небе, которое было сверху, в небе, которое застряло в голых деревьях, в небе, которое было в лужах, в небе, которое было в вымытых оттепелями окнах домов. Одна из берез показалась ему совсем саврасовской, не хватало лишь церковки на третьем плане, но ее роль вполне могла сыграть вот эта…

Веселый бег его мыслей споткнулся о черную Audi А8, в которой не отражалось небо. Она стояла у дальнего подъезда, и окна у нее были тонированными, и не нужно было особенно вглядываться, чтобы различить отчетливое «КЕ» на конце номера. На ее массивном плече громоздилась короткая антенна спецсвязи, двигатель был выключен — возможно, здесь, в этом подъезде, просто живет ее водитель, заехал позавтракать, а машину оставил под окнами, — но нет, этот тонированный лимузин приплыл сюда впервые, приплыл с непонятными целями, и сквозь сплошную тонировку невозможно разглядеть, есть ли в нем кто-нибудь, хотя бы водитель. И, что самое неприятное, нельзя так вот просто стоять и смотреть на нее — это вызовет подозрения, если они приехали забрать кого-то из этого дальнего подъезда, то, обнаружив, как пристально и испуганно Анатолий смотрит на их машину, могут за компанию взять и его, мало ли в какой связи он состоит с задержанным. Audi пугала и одновременно притягивала — ему показалось, пройди он рядом, его страх развеется, он увидит массу трогательных деталей: царапина на левом крыле, ветка, застрявшая в колпаке колеса, смазанный след на грязных разводах водительской двери, — а стало быть, и на плаще водителя притаилась комичная клякса. Водитель сейчас ест бутерброды с сыром, а жена застирывает его плащ, отчитывая за нерадивость… Но нет, машина, как и всегда у них, оказалась только что вымытой и навощенной, на ее капоте можно было гладить белые рубашки без всякого страха задать работу по стирке жене — если у этих людей, конечно, вообще были жены. Ни царапин, ни сколов, ни уж, конечно, обломанных веток в колпаке — ничего, что сделало бы ее обычным автомобилем. Вместо этого — прямоугольник спецпропуска с косой чертой и непонятной надписью «ДУП 56 — спец.». И чуть более понятным дальше: «Проезд везде» — и сквозь чернение лобовухи не видно даже контуров руля. Но нужно было идти и не оглядываться так, но он все равно оглянулся и, уже поворачивая за дома, оглянулся еще раз. А голову все сверлила мысль о написанном — не перегнул ли палку на этот раз? Не будет ли вызова и беседы или, еще хуже, уголовной статьи «дискредитация Родины и ее должностных лиц в зарубежных СМИ» (до пяти лет), и все это — за бедного профессора. И нужно, конечно, писать просто о любви. Просто о предательстве, не трогая всей этой черненой, хищной, страшной погани, которая обладает гадким свойством материализовываться рядом, в твоем дворе, стоит тебе лишь упомянуть о ней в своих фантазиях. Но он не мог, не умел себя поправлять, как бы ни было страшно сейчас.

Город, весенний город с его грачами и саврасовыми, исчез, он шел в тюремном коридоре собственной паранойи, и боялся, и сжимался, и гадал — не слишком ли много успел натворить, и радовался тому, что не закончил рассказ и не выслал его, и думал о том, что, наверное, нужно все изменить и переписать, нужно прекратить публиковаться за границей, но уже — отпускало. Весна делала свое дело: солнце, лазурь, эта влага кругом — не осенняя, уставшая дождевая вода, но та самая, напитанная жизнью, несущая жизнь весенняя влага, которой набрякла земля, готовая взорваться травой. Это была революция жизни, задушить и запугать ее невозможно, и та Audi приехала во двор по другим делам — возможно, они ловили преступника, настоящего преступника, а не врага, или один «черный» заехал в гости к другому — во всяком случае, бояться их машин — последнее дело. Ведь если они приезжают за тобой, ты уже больше никуда не уйдешь. Если он на проспекте, значит, они — не за ним, значит, его рассказ тут совершенно ни при чем, да и потом, их взгляды на ночное небо, как он для себя выяснил, отчасти совпадают.

Audi отступала все дальше, и вот он вспоминал о ней, лишь спускаясь в черноту подземных переходов, в кафеле которых было что-то от застенков, и его мысль сбивалась на это слово, и думал, что в «застенке» было что-то от застенчивости, чересчур трогательное слово для того, чтобы обозначить а хотя бы и вот этот кафель подземных переходов, и слова увлекали его, как саврасовские весенние грачи, и несли за собой в теплые края смыслов, а потом возвращали на землю автомобильным гудком.

Люди на террасах кафе медлительно тянули черную густую жижу из белых, как чайки, чашек, а он очень хотел кофе, но думал не о том, где именно ему сесть, а о том, что для обозначения вот этих весенних сущностей, которыми заполонены сейчас террасы, преступно использовать слово «люди», нет, нужно что-то новенькое — «весночеловеки», «солнцевыползни», «оттепелесиды». Анатолий не думал о том, где ему сесть, потому что он знал четко, куда идет, — это было просто и однозначно, как значение слова «снег», а потому не обращал внимания на завлекательные ротанговые креслица с клетчатыми подушечками и уютно наброшенными на спинку клетчатыми же пледами, приглашающими немедленно стать «оттепелесидом» и прорастать под этим солнцем за чашкой нежнейшего капучино, прорастать вместе с травой, листвой, всем городом. Дойдя до ГУМа, он повернул на Ленина, прошел мимо группки молодежи, прораставшей в этот город за пивом на скамейках парка, в очередной раз улыбнулся выражению «Конституционный суд МГБ» и, ускоряя шаг, пошел по Маркс&Cпенсер-стрит.

Сложно сказать, когда он точно понял, что она ждет его за тем самым столиком во вчерашнем кафе. Наверное, еще дома, когда растрепанный профессор в пуловере и очках был существительными, прилагательными, глаголами, — она и разрушила словесную стройность, сделавшись ясней тех слов, которые выходили из-под его рук, так что где-то между метаниями профессора появилась не относившаяся к сюжету фраза «понял, выхожу», которую он поспешно стер, после чего и начал собираться, решив закончить в следующий раз тремя-четырьмя предложениями, четкими и емкими. Ее лицо водяным знаком, сертификатом подлинности его ощущений проступило за гигантским окном кафе — она не посмотрела на него, продолжая помешивать свой кофе, и он подумал, что вот у Алессандро ди Мариано Филипепи есть похожее лицо — правое на диптихе «Благовещение» (альбом «Pushkin Museum of fine arts», шкаф в прихожей, вторая полка, справа). Пока его рука тянула на себя дверь в кафе, пока он кивал дернувшемуся навстречу официанту, пока качал головой, отказываясь от предложения сесть вот за тот столик — прекрасный вид, мягкий кожаный диван, — пока он делал эти бесконечные шаги к ней, он выдумал массу способов заговорить.

Он мог бы шутить, он мог бы рассказать ей об оттепелесидах и небесной лазури в деревьях, он мог упомянуть о художнике со смешной фамилией Филипепи, который немного неточно изобразил ее лицо, — в профиль похоже, но вот так, в три четверти, не сходится, надо к чертям снимать со стен Пушкинского музея и выбрасывать на свалку его «Благовещение».

Он мог бы, в конце концов, написать небольшое шутливое стихотворение за те часы, пока длились эти его шаги, что-нибудь про «латте макиато — ложкою помято, сахара крупинки на столе блестят, и вот сел я рядом, весь, блин, незнакомый, но ведь кресла эти и двоих вместят», и все это было бы ловко, как зайца за уши из шляпы, да с двойным сальто — ловко и красиво, и он — он весь сиял изнутри, любая глупость сейчас была бы сказана нужным образом, была бы принята именно так, как надо, но всего этого он делать не стал, не стал. Вместо этого — внимание! — он сел рядом с ней, не напротив, как сидят на свиданиях, плавно переходящих в торопливое одевание, — не напротив, а рядом, сел так, как только и мог сесть, не быстро и не медленно, сел и спросил той единственной интонацией, спросил, слегка склонившись и уже не разглядывая ее, — он уже знал ее наизусть, каждую черточку лица, он спросил у нее:

— Долго ждала?

И она — усмехнувшись латте макиато, которое действительно было изрядно помято ложкой, но еще не отпито, еще только-только размешано:

— Всю жизнь.

Они много говорили, находя в друг друге, что да — голос именно такой, и шутить — можно шутить, а можно и не шутить, и так все понятно; или вот один принимался шутить, а другой заканчивал шутку, и вместе смеялись, потому что выдумывали одновременно. Он написал ей обширный автограф на салфетке, используя черенок ложки вместо ручки и макиато — вместо чернил, в автографе этом было все — и длинный список пожеланий, и напутствия, и даже, кажется, завещание («мою престарелую фрау прошу разобрать на запчасти, а запчасти развеять с крыши Национальной библиотеки, да смотреть при этом, чтобы никого не убило»), и снабженная вензелями подпись; а она — дала автограф ему, и он очень торжественно положил его в брюки, выпачкав их безбожно.

Весна улыбалась им сквозь огромные окна, они принялись играть в футбол скрученным в мячик пакетиком из-под сахара, и ее ворота, обозначенные бокалом и блюдцем, были чересчур малы, а его, сделанные из ложки и обрывка салфетки, — огромны, но его человечек, сделанный из указательного и среднего пальцев, постоянно обходил ее человечка, и счет был 6:0 в пользу Анатолия, когда игровое поле было кощунственно разрушено аккуратным официантом. Он заказал себе зеленый чай, а на его губах был почему-то ее макиато, и еще они постоянно смеялись, но чаще всего — только глазами, только глазами. Хлопнувшая дверь кафе дохнула на них такой невозможной весной, что они сами подивились тому, почему они еще здесь, еще — в помещении; они бросились за этой весной с каким-то животным, нет — птичьим, еще менее рациональным, рвением, как будто они были грачи, и они прилетели, — и уселись на одной ветке, и больше никуда друг от друга не улетят. Да, еще уходя, Анатолий попытался рассчитаться с официантом за их общий чайлаттемакиато, но официант отшатнулся от предложенных денег, и хозяин кафе, все это время ведший шахматную партию с кем-то, сидевшим к залу спиной, — хозяин, походивший лицом на ладью, вскочил и суетливо, испуганно махнул рукой — мол, какие деньги с таких людей! И это было странно, странно. И вспомнилась ее машина, и номер, оканчивавшийся на «КЕ», и слово «МГБ» промелькнуло где-то совсем рядом, — но все это было как будто совсем не про них. Как будто на скоростной трассе мелькнул билборд, рекламирующий газовые плиты «Гефест», и бледный цветок огня на выцветающей картинке заставил задуматься о том, а выключил ли он газ под чайником, но нет — кажется, выключил, а может, и нет. Это эхо: «КЕ» — «МГБ», «КЕ» — «МГБ» еще некоторое время пульсировало в голове, но затухало, затухало, пока не разбилось о небесную лазурь, и она уже махала рукой, показывая, как быстро по ней несутся облака. «Wind of changes[5]», — сказала она.

Она взяла его под руку, и они оглохли от этого прикосновения — вполладони, всего каких-нибудь тысяча шестьсот квадратных миллиметров, но из нее в него как будто стало что-то переливаться — ее ладонь была раскаленной и — до такой степени ладонью, до такой… Настолько девичьей ладонью, ладонью с пометкой «она», что делало это прикосновение символом всех прикосновений на земле. Да, добавил бы он здесь, если бы в букваре была, помимо букв «а», «б», «в», еще какая-нибудь буква «счастье», ее нужно было бы проиллюстрировать вот этим прикосновением. Некоторое время они слушали свои собственные шаги — это ее прикосновение сделало их сложным агрегатом, шагающим, ступающим, поднимающимся и опускающимся в такт, и впервые его шаги, ее шаги — приобрели смысл. Все еще только намечалось, он, захлебываясь, рассказывал по ее требованию свою биографию, отмечая про себя, что она ничего — ни слова! — о нем не слышала, и он думал, что это прекрасно, ибо, даже если бы она думала о том, что знает, кто такой Анатолий Невинский, он бы показал ей такого себя, который немедленно убедил ее в том, что — нет, не знакома! Он и сам-то себя таким не знает!

Они проходили мимо резиденции президента, и он пошутил, что президент в государстве, управляемом министром госбезопасности, — такой же атавизм, как Конституционный суд, входящий в структуру МГБ, и она, до того хохотавшая над обстоятельствами его рождения за полярным кругом, которые он едва успевал выдумывать, внезапно смеяться перестала. И вновь автомобильной сиреной, несущейся на пределе тонированной машиной, промелькнуло рядом слово «МГБ», и сбилось на секунду дыхание, и их четырехрукий, четырехногий агрегат пошатнулся и некоторое время топал не в такт, и он понял, что на тему МГБ он больше при ней шутить не будет. А она уже дергала за рукав и просила подробней рассказать о том, как из метеорита он стал белым медведем, и он, зажмурившись, выдавал все новые подробности, рассказывал о долгих полярных ночах в юрте, о том, как чукча Ягердышка, появившийся, кажется, из Липскерова, учил его пить водку, как обучил его грамоте и как они вместе читали «Я помню чудное мгновенье».

Улица превратилась в брусчатку — брусчатки так мало было в этом городе, как будто сделанном для муравьевского кортежа, в городе прямых проспектов с идеальным асфальтным покрытием, — но это он уже думал про себя, про себя. Брусчатка понесла их мимо танка с эректильно задранной пушкой, мимо дома офицеров, где они задались вопросом о том, какое любимое лакомство у белых медведей, у обычных — мед, а у белых? И ответили немедленно: конечно же — сгущенка! Потому что и медведи, и сгущенка — белые. А где медведи берут сгущенку? Да грабят полярные станции! Сгущенка как-то сразу их замолчала, они задумались о ней, проходя мимо длинного дома, как будто на четвереньках взбиравшегося на горку. Брусчатка вывела их прямиком в парк им. Горького, рядом с которым, предполагал Анатолий, обязательно должен быть парк сладкого, парк кислого и парк соленого, а она поправляла его, говоря, что парк, конечно, не горького и не Горького, а парк — «горько! — го», свадебный парк, здесь все друг другу кричат «горько!» и целуются, а они в этот момент были прямо на крохотном мостике, увлекавшем в глубины парка, под деревья, и — никого кругом.

Они держались за руки, стоя прямо друг напротив друга, и ощущение было такое, что он только что сделал ей предложение или она ему сделала предложение этим упоминанием «горько! — го», и вокруг уже кричали «горько!» деревья, вода под мостом, галки, галки это кричали очень отчетливо. И он медленно положил ладони ей на плечи, потом — на волосы, отводя их, как занавес, и — заглушая эти «горько!», затыкая их, едва касаясь, больше символически, чем страстно, — прямо в ее открывшиеся, потому что так вдруг захотелось дышать, губы… Это длилось всего секунду, но хватило для того, чтобы смертельно смутить обоих, они были необстреляны друг другом, как взвод дорожной милиции, выставленный разгонять митинг. Отшатнувшись от только что сделанного, они ступили на сцену парка, она даже выпустила его локоть из своей ладони, но быстро поправилась и вернула; и говорить сейчас было нельзя: получится хрипло, и что бы ни сказал, хоть «я — тебя —…», хоть про то, что вот рыба скоро пойдет на нерест, — получится убого и очень пошло. Нет, им следовало бы молчать, и сейчас, в эти первые секунды, казалось, что молчать теперь следует вечно, но вечность быстро прошла, и он, крякнув, откхекивая хриплоту, уже скорее показывал, чем говорил с ней о лазури, проглядывающей сквозь голые ветви наверху, и она смотрела туда, куда он показывал, а он смотрел на ветви и небо в ее глазах, и там, в глазах, все это было красивее. Ни один из них — ни на секунду — не подумал о том, что заговорили рано или чересчур поспешно, — все было вовремя, у них все было вовремя, и все всегда будет вовремя, просто сейчас нужно было поговорить. Он расспрашивал о ее жизни, она лишь отмахивалась, и он чувствовал, что лучше — не спрашивать: та самая, мчащаяся на пределе скорости черненая машина сообщала, что лучше молчать о жизни и о прошлом; они — из одной глыбы мрамора, они — друг для друга, но поняли это только сейчас, а значит — нужно о настоящем и о будущем; а в настоящем были утки из декоративной речушки, протекавшей через парк, и она заверещала «Ой, уточки, уточки!», и уточки тоже заверещали небось на своем «Ой, люди, люди!» и чуть не побежали им навстречу, но, увидев, что у двуногих нет вообще никакой еды, повернулись к их бескорыстной нежности прагматично подрагивающими хвостами. Она была убита, он гладил ее по волосам и обещал перестрелять их из рогатки, зажарить и наполовину съесть, а потом оживить и заставить попросить прощения, но она была безутешна и торжественно поклялась сделать утку символом предательства, измены и корыстолюбия: «Он бросил ее с двумя детьми, как утка!»

Люди, идущие навстречу, уже не шарахались, они, казалось, все знали про них и улыбались — глядя на них сейчас, невозможно было не улыбаться, — без всякой зависти, куда-то внутрь, в свои собственные воспоминания. Аллея, без всякой системы петлявшая по горькому парку, уводя их прочь от предательниц-уток, вынырнула к прогалине у речной пристани, где, на свою беду, кряхтел от старости уже неработающий, уже наполовину затопленный прогулочный теплоход. Его участь была предрешена. Захват состоялся в кратчайшие сроки и отличался тем небывалым цинизмом, с которым испанские торговые суда брались на абордаж французскими корсарами. Он подбежал к гранитному парапету, расходившемуся прямо напротив входа в теплоход. Провал в парапете был стыдливо закрыт веревочкой, но она, конечно, не могла остановить корсара. Анатолий снял веревочку с приютившего ее гвоздя и ступил на палубу, но она — она боялась, с ужасом смотрела на ледяные воды и говорила, что только утка могла так подло скрыться на корабле. И оказалось, неспроста боялась: когда он уговорами, клятвами и обещаниями все же заставил ее ступить (в ее случае — скорей, прыгнуть) на палубу, гвоздь, оставшийся без веревочки, оставил на ее плаще длинную рваную дыру, и Анатолий обещал зашить, а она впервые назвала его «медведем».

Внутри было темно и валялось такое количество использованных презервативов, что им снова стало неловко. Презервативы были похожи на выбросившихся на берег медуз, массовость же имела характер экологической катастрофы, но, подумав, он решил, что не будет шутить на эту тему, да и просто касаться глазами всего этого скрюченного, застывшего, высохшего было неловко, неловко. Стараясь не наступать на белесые медузьи трупики, они прошли через пассажирский салон, посреди которого кто-то совсем недавно, еще вот этой зимой, жег костер, заглянули за дверь, имевшую серьезный, морской вид — с заклепками, сработанную из тяжелого металла, с круглым, толстого стекла, окном. За дверью оказалась лестница вниз, на четвертой ступеньке обрывавшаяся водой. В этих ступенях, с наросшими водорослями, уходящими глубоко, глубоко — до полной потери видимости, было что-то настолько романтичное, что они замерли тут на мгновение, освещаемые отраженными всполохами с поверхности воды. Но Анатолий уже тащил ее дальше, подгоняемый инстинктом корсара, и она робко интересовалась из-за его плеча, что они ищут, и он, раскатисто рассмеявшись, сказал, что, конечно же — сокровища. Сокровища они нашли в комнатке, которой венчался пассажирский отсек. Здесь не было охристых деревянных панелей предыдущего зала, не было овальных, как будто обещавших скорость и брызги, окон. Здесь все было строго, однообразно, крашено в деловитый салатовый свет и утыкано давно устаревшими (и это можно было понять прежде всего по шрифту указанных на них обозначений) приборами. Зато — и на этот раз они охнули одновременно, едва завидев, — прямо посреди этой малюсенькой рубки, оставленной вандалами в покое, наверное — из-за сентиментальных детских переживаний, — так вот, прямо посреди рубки высился настоящий капитанский штурвал. Настоящий, такой, каким они оба его себе и представляли: из крашеного металла, с отполированными до блеска деревянными рукоятками. «Ох», — сказал Анатолий. «О-о-о-о!» — сказала она, его дикарка.

И они поплыли. Мимо, степенно покачиваясь, проползали Дарданеллы, Пиренеи. «Подходим к Босфору», — лаконично сообщал он. «Полный вперед», — кричала она, и было непонятно, кто из них капитан, а похоже, что оба и были капитаном, он — левой его половинкой, она — правой. Рубка была приподнята над пассажирским салоном, прямо перед штурвалом открывалось не очень большое оконце, когда-то позволявшее следить за фарватером, но теперь уже ничего не позволявшее — помутневшее до непрозрачной белесости после десятка пережитых на приколе зим, но им и не нужен был фарватер, им не нужна была Свислочь, Анатолий уже просил посмотреть направо и оценить профиль великого сфинкса, из Нила они каким-то образом попали в Ганг, а оттуда — сразу в Миссисипи, и он пел ей песни черной Америки, а она отвечала ему цитатами из Марка Твена, он лихо крутил штурвал направо, и открывалась загадочная Амазонка — не в том ее доступном виде, в котором ее показывают по Discovery, но — та, о которой можно прочесть в растрепанных стареньких томах «Библиотеки приключений и фантастики». И она кричала ему: «Аккуратней, не раздави пеликана!» — а он отвечал ей: «Они из уткообразных. Они все из уткообразных!» — и — давил, и она жаловалась на него в ООН, а он плыл в Нью-Йорк, разбираться с уткообразными в ООН, но по пути сворачивал в Рейн, и предлагал насладиться видом на Кельнский собор, и описывал ей этот вид подробно, а она слушала, распахнув глаза навстречу его фантазиям. Они совершили свою кругосветку, установив абсолютный мировой рекорд для теплоходов речного класса, — около сорока минут. Они выходили из капитанской рубки, покачиваясь от усталости и соглашаясь с тем, что пережитое, конечно, стоило порванного плаща. Прыгнув обратно на тротуар, они обнялись — запросто, как челюскинцы, и так, спокойные, гордые, близкие, пошли прочь из парка.

Потребность во внешнем отпала — получив в свое распоряжение целый мир, они наигрались, но город продолжал подсовывать свои достопримечательности: памятник Горькому, обративший внимание Анатолия своим сходством со сфинксом, парфенон, оказавшийся всего лишь аркой на входе в парк, с серпами и молотами, намекавшими на ту Афину, в честь которой был возведен, эйфелева башня телевышки, торчавшая из-за домов, — все это они уже видели, все было уже не то. Они слушали «горько!» галок, но уже не смущались — слушали, как возлюбленные, решившие узаконить свои отношения через десять лет после знакомства, и не галкам было решать, когда им «горько!», а когда — нет.

Пройдя под первым мостом, под проспектом Независимости, они долго смотрели на воду, свесившись с гранитного ограждения, и тотчас же приплыли утки и не уплыли, увидев, что еды нет, и она реабилитировала уток, сказав, что не все утки — свиньи, есть среди них и лапки. В воде, еще не научившейся толком плыть, еще совсем недавно бывшей льдом, отражались далекий кафедральный собор и Дворец республики, и они тоже хотели в ней отразиться, но нужно было перегнуться через парапет чересчур сильно, и ноги Анатолия уже не касались земли, а лицо все не появлялось в водной глади, отчего он высказал предположение, что за время своей кругосветки они стали невидимками. Они прошли дальше, обгоняемые затянутыми в блестевшую на солнце спортивную одежду бегунами, и все бегуны были очень старые, но попадались среди них и относительно молодые, и оба решили, что бегуны, бегая, омолаживаются: чем больше кругов, тем моложе, а место это — волшебное, один круг — минус десять лет. Согласившись с тем, что теперь, когда они есть друг у друга, им нужно жить очень долго, они пробежали наперегонки двести метров до ближайшего перекрестка, и Анатолий безбожно обогнал, не дав форы девушке, медведина такая. Пройдя под огромными липами, сопровождавшими Свислочь на ее пути к Троицкому предместью, они в ходе неспешной беседы пришли к выводу, что на обычных бегунов это место действовало ступенчато, снимая по десять лет за круг, а на влюбленных бегунов — уравнивающе, и теперь им двоим по восемнадцать, а стало быть, не так уж и важно, сколько им было до пробежки. Анатолий попробовал настоять на том, что победивший в двухсотметровке должен получить какой-нибудь бонус, например — лишних полгода омоложения, но вместо бонуса получил довольно увесистый удар кулаком в печень и обещал пожаловаться в ООН на жестокое обращение с белыми медведями. А над ними уже раскинул крылья мост у Троицкого предместья, и был вечер, и оказалось, что они были вместе весь день, и далеко через реку зажглись огни многоэтажек, и фонари лунными дорожками пробегали по воде, и весь суетливый город куда-то делся — здесь, под мостом, не было никого, только грохотало сверху, но, когда стоишь так вот, касаясь друг друга, быстро забываешь, что грохочут — машины, кажется, что грохочут — небеса, причем грохочут какую-то мелодию, — они смотрели в этот город, как в мерцающие угли костра, и уже больше не говорили, а перешептывались — так оказалось даже громче, а главное — нужным тембром.

И стало холодно, и нужно было в тепло, и конечно же, они пошли домой — куда еще им было идти? Разве могли они теперь, после Пиренеев и сфинксов, после уток и пеликанов, после бегунов — разойтись в разные стороны? Они ведь теперь даже в реке вместе не отражались! А в лужах — в лужах отражались, и в этих отражениях ее голова лежала у него на плече, и волосы щекотали подбородок, ну как же им теперь было расходиться? Как же могли они расстаться, если отбрасывали по четыре тени в фонарном свете, если вон какая луна встала, если у нее плащ порван? Она вела его куда-то в сторону улицы Маркса&Спенсера, а он отмечал, как все изменилось за сутки, — вокруг было полно глаз, тех самых, глядящих в самую глубину глаз, — так смотрели на них парочки, так смотрели семьи с детьми, и только редкие одиночки, кутающиеся в шарфы и прячущие замерзшие руки поглубже в карманы, обдавали ледяными, пронзительными взглядами. И Анатолий понял, что вчера дело, конечно, было в нем самом — в нем самом, а не в окружающих. Он был таким же мятущимся одиночкой, требующим к себе любви, внимания, требующим видеть в себе человека, живое, думающее и страдающее существо, но — не заслуживающим этого, а сейчас ему этого всего уже не нужно, но, судя по тому, что на него смотрят именно так, как надо, — он изменился, очеловечился, притягивал тепло и излучал его, и он попытался высказать все это ей, но не смог, сбился, только поблагодарил — за ее глаза, да добавил, что любого человека можно познать по глазам — все те подлости и все то добро, на которые тот способен. И что она разбудила его глаза, смотревшие не так и не туда, и теперь… Но они уже свернули во дворик — прямо напротив кафе «Шахматы» и подошли к малоприметному подъезду, и поднялись на третий этаж, проделав долгий подъем, предполагавший как минимум этаж пятый. Она достала огромную связку ключей (зачем ей столько?) и некоторое время крутила их в железной двери с той же скоростью, с какой он там, на теплоходе, крутил штурвал. И это — прекрасно, подумал Анатолий, ибо означает, что папы-гэбэшника дома нет и не придется, натужно улыбаясь, пробираться бочком в ее комнату, стараясь не здороваться, не касаться протянутой руки…

Она отступила и картинным жестом, похожая на эльфийскую принцессу, пригласила его в сказочный лес. Прихожая, еще допускавшая случайные глаза — соседей, сантехников, работников ЖЭСа — всех тех людей, которых можно не пустить дальше порога, — еще сдерживалась, еще была обставлена просто как картинка из люксового журнала по интерьеру. Рококо, перемешанное с модерном в тончайшую смесь, требующую не только уймы вкуса, но и огромных денег. Здесь был пуфик, на который полагалось садиться (задницей! Задницей садиться — какое кощунство!), снимая и надевая обувь. Пуфик, в котором Гауди сплетался в танце с версальским дворцом, — огромные лилии на его ножках были вырезаны вручную, а асимметричный пион, поднимавшийся сзади во взрыве из раскинувших пальцы листьев, оказался съемной ложечкой, которую хотелось положить под стекло, а не трогать, и уж тем более ногами (один носок оказался надет шиворот-навыворот, отчего ступня стала похожей на морду молодого сома, на пальце второго — в том месте, которое никак не скрыть, — явственная дырка, через которую корчит рожи ноготь). Прихожая упиралась в двустворчатую дверь с наборным витражом, изображавшим нечто перетекавшее, растительное, вьющееся — ар нуво, а у него дырка на носке. Но витражные двери быстро распахнулись — она делала все это стыдливо, без намека на бахвальство, с видимым желанием максимально свернуть экскурсию и исключить любые похвалы. Зажегся свет в гостиной, и тут — как он ни сдерживал себя, как ни понимал, что она не хочет слышать возгласов — никаких возгласов — у него вырвался «ох» удивления. Дело в том, что там, дальше, за прихожей, был дворец. Средней руки, не самый роскошный, где-то даже строгий, без излишеств, свойственных растреллиевскому барокко, но — дворец. Мебель — овальный стол с букетом свежих, тяжелых цветов в вазе, кресла, небрежно стоящие у стола, зеркало в тонкой, вьющейся раме — все это было века восемнадцатого, продолжая начатую в прихожей французскую тему. Гарнитур был белым, с тончайшими прикосновениями золота, стены решены в белом цвете, с золотыми виньетками, мрамор пола частично прикрыт ковром, тоже — желтовато-белым. Даже люстра, сработанная, кажется, из сплошного хрусталя, без единого металлического крепления, — люстра, свисавшая с пятиметрового потолка почти до самого стола, люстра, весившая, наверное, тонну, — даже она была переливчато-белоснежной. У окна, забранного свешивающимися до пола шелками штор, стоял лакированный рояль явно позапрошлого века, и удивительно было, что в старину делали такие вот белые, как облако, инструменты.

Она так и стояла, посреди зала, растерянная, не знающая, что теперь с этим всем делать, как вписать их двоих в этот интерьер. На стене висела хорошая копия «Вакханалии» Алессандро Маньяско, а может быть, и сам оригинал. Анатолию срочно нужно было в туалет — переодеть вывернутый наизнанку носок и немножко прийти в себя, и он спросил — одними бровями, и она неопределенно махнула рукой в сторону коридора, уводившего из залы вправо, словно бы и сама не помнила точно, как найти этот самый туалет. Он шел очень долго, кое-где ему удавалось включать свет, он заглядывал в голубые, розовые, охристые комнаты, где стояли нетронутые кровати, письменные столы, библиотеки, проходил сквозь залы поменьше, видел кухню — обычную современную кухню, с синими шкафчиками из поливинила, смотревшуюся мозаичной психопатией среди окружавших ее сплошных французских слов, и боковые двери все сплошь оказывались новыми коридорами, и вот, наконец, — нашел, с латунным краном и ванной, стоявшей прямо посреди комнаты, и быстро переоделся, и сбрызнул лицо ледяной водой, и сказал зеркалу вполголоса: «Охуеть! Охуеть?»

Собственно, его мучил совсем иной вопрос — кто же она такая, и почему у нее дворец, встроенный в обычную «сталинку», — но он не знал, как и у кого спросить и нужно ли спрашивать, а потому просто еще раз набросал ледяной воды на лицо, пригладил волосы пятерней и вышел. Путь обратно найти было легче — кое-где он оставил горящий свет, к тому же нужные двери были приоткрыты. Она сидела спиной к нему, чересчур небрежная, чтобы выглядеть естественно. А он зашел таким немым вопросом, что она сочла нужным сказать: «Здесь это… Коммуналка вообще-то была на весь этаж. Ну, ее выкупили, объединили». Больше о квартире ей говорить не хотелось, и он попытался вернуть их расположение духа, подшучивая над дыркой в носке, над своим растрепанным видом, сравнивая себя с тенью отца Гамлета, пришедшей искать сына отца Гамлета не в тот дворец, но — он отметил это с тревогой — она уже реагировала слабее, смеялась не с такой готовностью, и, когда он, все еще пытаясь оживить, реанимировать, развязно протанцевал к роялю, открыл крышку и начал наигрывать одним пальцем ту мелодию, которую единственно и умел исполнять, — собачий вальс, — она совсем изменилась в лице. Такой видеть ее было страшно, и он подскочил к ней, и умолял, корча из себя медведя, помочь сыграть четвероногому собачий вальс, медведям нравится собачий вальс, и она зажглась — поддалась на слово «медведь», и колотила по клавишам вместе с ним, снабжая основную мелодию неожиданными импровизациями из классики, — играла она трепетно, и закончили они медвежьим объятием, на полу, смеясь, он благодарно вылизывал ей руку, а она трепала его по загривку, и все снова становилось хорошо.

Но вдруг она резко, как от удара, замерла, да так, что он тоже — замер, почувствовав, что сейчас именно так, резко, как на войне во время внезапной атаки, нужно успокоиться, и замолчать, и обратиться в слух и зрение. Она лежала, затаившись, и он уже понимал, в чем дело, — где-то звонил сотовый телефон, ее сотовый телефон, и именно из-за него, именно из-за него. Она вскочила, выбежала в прихожую, вернулась с трезвонящей трубкой, не отвечая, не отвечая на звонок, и попыталась закрыть ее ладонью, чтобы она звенела тише, она держала ее на вытянутых руках, как ядовитого гада, как змеюку, как… А телефон звонил, звонил, и она смотрела на Анатолия и умоляла его о помощи — звонок был как удары часов, бьющих полночь, и карета сейчас превратится в тыкву, а медведь пойдет искать хрустальную туфельку!

«Ответь! Ответь же! Нет таких телефонных звонков, которых нужно так бояться, — говорил он про себя — и, видя ее испуг, говорил уже в голос: — Отвечай, отвечай, я выйду, я выйду в тот коридор, все нормально, можешь говорить!» — а она принялась быстро-быстро мотать головой, все держа трубку, и сказала одно-единственное слово: «Все». «Что все, что все? — пытался помочь ей освободиться от распиравших ее слов Анатолий. — Что случилось? Кто это звонит? Хочешь я отвечу?» — и в ответ: «Все! Все!» — она подталкивала его к выходу, шла вместе с ним и умоляла: «Все!» Звучало как просьба уйти немедленно, немедленно. «Мне уйти? — спросил Анатолий. — Я уйду, погуляю полчасика и вернусь, да?» А ее прорвало: «Уходи сейчас! Уходи немедленно! И никогда сюда не возвращайся, слышишь? Не смей сюда больше приходить! Уходи! Забудь! Забудь меня! Иначе — конец, понял? Все! Уходи!» — «Ты прогоняешь меня?» — попробовал он обидеться, но получалось плохо, он видел, что она — не в том состоянии, чтобы обижать других. «Дурак! Уходи! Все! Ну! Ты не понимаешь! Ты не знаешь! Уходи! И никогда! Не смей! Сюда!» Он был уже за дверью, и она смотрела на него, и глаза у нее блестели — то ли от испуга, то ли от того, что действительно больше — никогда… А он еще не мог поверить, что это навсегда, что она кричит: «Прощай! Прощай!», а телефон продолжает трезвонить, и «прощай» — это не «до свидания», это значит, он никогда больше не встретится со своей… С… Он ведь даже не знает, как ее зовут! Они стали родными, они совершили кругосветку, она называла его «медведем», а он говорил ей «ты», и не было ничего роднее этого «ты». Дверь уже закрывалась, отсекая ее лицо, и он крикнул:

— Как тебя зовут? Как?

И, уже из-за почти закрывшейся, уже приглушенно, как из Аида: «Елизавета».

Он ответил: «Анатолий» — ответил закрытой двери, и он ведь, кажется, говорил ей сегодня, что его зовут Анатолий, говорил о себе в третьем лице: «И тут Анатолий перегрыз прутья решетки…», так что было понятно, что Анатолий — это он, и как странно думать, что они знакомы всего день! Он прижался ухом к двери, надеясь услышать ее голос, — нет, даже не это — надеясь услышать ее шаги, и хохот, и дверь распахивается, и она говорит, что пошутила, но нет, ее страх был слишком явным, с таким страхом не шутят. Боже, что происходит?

Третий этаж. Квартира 54. Дом на Карла Маркса. Он узнает по адресу ее фамилию, разыщет телефон и будет звонить ей каждый день — она запретила ему возвращаться, но он будет звонить. Она испугалась. За него или за себя? Анатолий не хотел уходить с площадки, он очень боялся безвозвратности этого ухода, а еще он боялся, что ее страх и горе, вызванное этим звонком, выльются, как в голливудских фильмах, в медленный полет с третьего этажа, который из-за пятиметровых потолков — почти как пятый, и ровно к тому моменту, когда он выйдет из подъезда, она появится на балкончике своего прекрасного дворца и улетит в звездную ночь, и полет этот закончится как раз у его ног. И вот где, кстати, ее окна? Он поднял голову, стоя у выхода из подъезда, нашел третий этаж, в окнах которого то тут, то там горел приглушенный свет, но быстро сообразил, что квартира может тянуться до самого конца дома да поворачивать вместе с ним, и, кто знает, — может, она двухуровневая. Может быть, весь этот дом — сплошная ее квартира, в общем — пустое.

Он брел к себе домой, и на улицах еще встречались какие-то людишки, какой-то люд, этот люд с кем-то рифмовался в его голове, рождая то «чудо-юд», то «блюд», то «уют», и это было прекрасным способом не думать о ней. Тем более что он все равно ее найдет: вызвонит, выпишет, вымолит, вымолвит… Довольно сложно было продолжать, глядя на монолит Audi А8, стоящий на том самом месте, где он его в последний раз испугался, — в его дворе. Ни один обыск, ни один выездной допрос с пристрастием не мог длиться так долго. Что здесь делает эта машина и за кем приехала? Он сбился со своего быстрого шага, в ритме которого так удобно думалось-шагалось («вызвонит, вымолвит, вызволит»), и натужной походкой стал приближаться к этому вороненому воронку.

Audi была столь же неуместна здесь, среди родных каштанов, как виселица на детской площадке. Как если вот ты утром подходишь к окну и обнаруживаешь рядом с покосившейся каруселью и вросшей в землю детской горочкой стоящий эшафот и болтающуюся на ветру петлю. И все идет своим чередом — ходят соседи, сидят на лавочках пенсионеры, и все боятся остановиться рядом или задержать взгляд — вдруг это покажется подозрительным, вдруг тебя за это…

Он подошел вплотную к Audi, он заглядывал в стекла — такие же черные и непрозрачные, как металл, — он надеялся угадать хоть какое-то движение, помигивание сигнализации (как будто таким машинам нужна сигнализация), но видел лишь самого себя и находил, что вот это собственное отражение в стекле, за которым пытаешься найти что-то рациональное, объясняющее животный страх, — прекрасная метафора паранойи. И его паранойя уже поднималась волнами откуда-то из живота, рассудок говорил ей: «Ничего страшного, машина могла приехать за кем угодно». Или: «Если бы они следили за тобой, встали бы прямо у твоего подъезда», — но его «я» уже продуцировало, уже нашептывало, уже призывало бежать отсюда к чертям и не останавливаться, но он еще держал себя в руках. И вот в тот момент, когда он убедил себя, что двери не откроются и его не запихают внутрь… В тот момент, когда он совершенно точно уверился — из-за непроглядной недвижимости в глубинах машины, — что никого там нет, что этот механизм безлюден… Когда собирался шагать отсюда прочь… В эту секунду, подтверждая жуткую догадку, что, пока он вглядывался в черноту за окном, кто-то или… или что-то (он содрогнулся) разглядывало его из-за стекол своими птичьими (воронок) глазами, разглядывало механистично, так же, как он разглядывал в этот момент свое отражение и думал о своей паранойе… В общем, он уже не вспомнит, что было раньше — двигатель, грохнув стартером, завелся или включились слепящие ксеноновые фары. Машина с плавностью кобры вывернула колеса и тронулась. И, сделав ненужный круг по двору, высматривая, высматривая жертву, — круг хищника, неспешного и готового низринуться, — сделав этот круг, ускорилась, ускорилась и исчезла.

Анатолий уже бежал к себе домой, душимый страхом, — они ждали его, они уехали, когда убедились в том, что он пришел, — что происходит? Что он натворил? И, чем быстрей он скакал вверх по ступеням, тем хуже было — движение как будто подгоняло это душащее чувство, раскачивало его. И только дома, закрыв за собой металлическую дверь, осветив и осмотрев зачем-то все комнаты, он вжался в кресло и стал успокаивать себя. Недоразумение. Конечно, глупое недоразумение. Офицер — обычная гэбэшная сволочь, небось здорово прикололся, глядя на то, как Анатолий расхаживает вокруг машины. Главное, не позволять себе говорить «они» — этому его однажды научил Дэн, которого перед тем, как он начал работать на них… Нет, на МГБ, на Министерство госбезопасности, — до того запугали, что он чуть не закончил в психушке. «Они» — это обычное ведомство, а не всемогущая сила, нужно их называть их именем, Бог каждому из нас дал имя, и только демоны нашего страха — неназываемы и неисчислимы. «Они» — это Министерство госбезопасности, даже если Министерство госбезопасности следило за Анатолием, это обусловлено какими-то рационально объяснимыми интересами, и для Анатолия это не чревато ничем таким страшным, из-за чего можно сидеть вот так, вжавшись в кресло. Доводы разума действовали успокаивающе, но внутри еще срывалось, еще вздрагивало, и он трижды подошел к окнам и осмотрел двор (машины не было), и снова обошел комнаты, да набрал Дэна, желая поговорить с ним ни о чем, — это всегда действовало успокаивающе, но Дэн был недоступен, а смятение в душе уже успокаивалось, уже превращалось в тупой штиль.

Они только, взявшись за руки, запрыгнули на их теплоход, она только, закинув голову, расхохоталась, когда он спросил: как так получилось, что у нее белокурые волосы, но она не блондинка, — когда из другого, гулкого и темного мира раздался дребезжащий, сначала принятый за звук далекого трамвая, звонок. И мелькнула на секунду догадка о том, что тот ее звонок, которого она так испугалась, мог быть просто звонком будильника, она просыпалась в другую реальность, и потому прогоняла его, и потому говорила, что они больше не встретятся, — и эта мысль была такой притягательной, такой все объясняющей, что он бы с ней и остался, но повторная, уже отчетливая, уже именно телефона — серого советского дискового телефона, стоящего у него дома на кухне, — трель, окончательно вырвала его из сна, и это сладкое допущение — о ней, увидевшей его во сне, но разбуженной звонком или будильником другой реальности, растаяло. Само то место, в котором могло существовать это допущение, — исчезло. На часах у дивана было «4.32». Однако. В голове забухали молотки — сначала тяжело и медленно, затем — все ускоряясь, ибо нет ничего страшнее телефонного звонка в полпятого ночи. «Воронок!» — он уже помнил о той машине и успел подумать, что «они» всегда приходят с обысками по ночам, но звонили не в дверь, звонил телефон, и, приглушая весь этот полночный сумбур, он просто снял трубку.

— Алло, это квартира Нурмамбековых? — спросил издевательский мужской голос.

Очевидно, что это была квартира не Нурмамбековых. И сказать бы ему: «Не туда попали» да пойти спокойно спать, если бы… Если бы все было так просто. Ведь этих самых смешных «Нурмамбековых» придумал он сам. Сам их, давясь от смеха, диктовал по слогам, думая, что вот никак не произнести в один присест. Диктовал своему школьному приятелю Серому, а Серый, вот так же хихикая, записывал, и тренировался произносить: «Нурбамбе… Нурмабме…» — и вот этот издевательский голос выдал Нурмамбековых, не сбившись и не запнувшись. В школе они с Серым делали духовые ружья из обычных шариковых ручек и залепили из них бумажными катышками всю настенную таблицу Менделеева, которую потом, после вызова к завучу, пришлось отмывать. Во время учебы в Академии управления при президенте Серый, не потеряв свою лопоухость, превратился уже в Сергея, и его шея болталась в воротнике так же, как внешняя политика тех времен. Когда год назад они случайно встретились на проспекте, он представился уже Сергеем Петровичем, и Анатолий с удивлением обнаружил, что невозможные уши послушно легли вдруг по сторонам начавшей рано лысеть головы. Сергей Петрович протянул визитку — Объединенный секретариат правительства, вице-кто-то-там, — и сказал, что читает и, чуть дрогнув уголками глаз, что смеется. Закончили они предсказуемо — как всегда заканчивали в студенческие годы, несмотря на разницу в учебных заведениях и взглядах, — в подземном баре «Дон Кихот», за столом, заставленным пустыми пивными бокалами. Сергей Петрович, превратившийся теперь обратно в Серого, повторил, что прочитал всё, хоть дома и не хранит — не положено, и что смеется. Не просто, а «до усёру». Остановив на секунду качку их пивного трепа, он посерьезнел и сказал: «Толян, ты знаешь, с твоей этой писаниной ты вдруг очень быстро можешь оказаться в говне. Причем сразу по уши. Я, Толян, буду знать об этом заблаговременно. Потому что моя работа — знать. Но, как ты понимаешь, предупредить тебя напрямую не смогу. Потому что, если человек в говне, все желающие его предупредить — тоже в говне. Давай сделаем так. Тебе позвонит кто-нибудь от меня, якобы ошиблись номером. И скажет, что ты — в говне. Верней, даже не ты, а тот, кому он звонит. И ты уж сам решай, какие выводы делать. Только я тебя об одном попрошу: меня не ищи — пропалишь, бля, мою блестящую карьеру». Дальше он начал фантазировать, кого должны спросить по телефону, — «Сусанну», «Васисуалия», и очень смеялся. Вообще, отметил Анатолий, с его юмором что-то стало за время работы там. И тогда Анатолий предложил, чтобы имя звучало более-менее правдоподобно, и записал этих «Нурмамбековых», а Серый сложил бумажку и спрятал в кошелек, и снова начал объяснять, что читает и смеется, и снова — что позвонят и ничего по делу не скажут: «Скажут просто: Ицхак, например. Ну прикольно будет, если к тебе „Ицхак“ обратятся, да? Но ты не говори, что ты не Ицхак, ты, типа, промычи, а то же человеку тоже надо сказать свой мессадж до конца. Ты промычи так неопределенно. А он скажет: „Ицхак, у тебя проблемы“. И бросит трубку. И ты тогда думай, где обосрался. И смотри: повторять не буду».

После этого Серый, конечно, разобрал ручку и стрелял бумажными катышками в официантов, а когда им нужно было расходиться, внезапно протрезвел, сказал, что выйдет первым, потому что не надо, чтобы их с Анатолием видели вместе (дома не хранит, не хранит).

И вот сейчас по телефону спросили, не квартира ли это Нурмамбековых, и голос был молодой — явно какой-то подчиненный Серого, причем, судя по звуку, из телефона-автомата. И Анатолий ляпнул «нет», а надо было сказать что-то неопределенное, но ведь договаривались год назад, мог и забыть. Собеседник с той стороны трубки уже говорил, не обращая внимания на «нет», на его отторгнутых Нурмамбековых:

— Ванечка, тебе тетя Алия просила передать, что ты вчера начал дело, от которого тебе нужно отказаться. Ты понял, Ванечка? Але? Але?

«Какое дело? Какое, черт побери, дело?» — думал Анатолий, не мог вспомнить Анатолий, ибо все его вчерашние дела носили сугубо личный характер. А посланник от тети Алии уже бросил трубку, и одновременно с этим Анатолий вспомнил. Конечно же. Рассказ. Слишком жестко и слишком про них. Про всех этих мразей из Audi А8. Но каким образом они узнали о рассказе? До вчерашнего утра он существовал лишь в его замыслах. С компьютера он в Интернет не выходил (здесь он поставил мысли на паузу и проверил: да, оба провода, телефонный и от домашней интрасети, болтались не подключенные). Откуда же они узнали о рассказе? Неужели, пока он гулял, у него здесь кто-то шарил торопливыми руками по клавиатуре — скачивая, а потом читая, а потом докладывая? И собирался специальный совет вот этих вот, черных, и они чесали свои бритые затылки и решали: можно пропускать или нет? И решили, что нет, нехорошо. Слишком про жизнь. Слишком как на самом деле. Слишком отдает всем тем, на чем всё и всегда держится, — страхом и мелкой подлостью. И… И что дальше? Как об этом узнал Серый? Они что, позвонили ему и сказали: у вас есть связь с Анатолием, позвоните ему и сделайте ему «айяйяй»? Но ведь он специально шифровался, специально Нурмамбековых этих придумал, чтобы они не знали ни о какой связи! Как же тогда понимать? Или его, Анатолия, проблемы больше? Или они решили начать, как они говорят, «производство»? По делу о ненаписанном рассказе? И Серый прослышал об этом, потому что его работа — все знать? Но почему они тогда решили влезть к нему в компьютер именно вчера, когда рассказ уже был написан?.. Нет, даже не так — он ведь не закончен, — просто «писан»? Как они узнали — по выражению глаз, что ли, что он что-то написал? Или они каждый день к нему приходят читать new documents в Word? Вышел кофе выпить, и они — прильнули, скачали, ознакомились. Видим. Слышим. Знаем.

И снова выплыло это душное «они», и снова волнами — паранойя, теперь уже конкретная, по поводу дела, находящегося в производстве; и Audi стояла под окнами не случайно — может, они («они»!) как раз и отслеживали его вход во двор, пока опергруппа винчестер сканировала. И это действительно складывается в хромую, раненую, больную, но логику: подъезд не проходной, двор закрытый, войти можно лишь с одной стороны, они там как раз и стояли.

Разум еще протестовал, еще кричал о том, что за литературу посадить не могут, «дискредитацию государства» шьют за интервью и статьи, но тело, подрагивая от нервной лихорадки, уже включило компьютер. Уголовное дело. «Толян, ты этой писаниной вдруг очень быстро можешь оказаться в говне. Причем сразу по уши», — думал Анатолий. А еще он думал: «Почему же ты, Серый, при всей пакостности твоей этой… службы, не можешь оказаться „очень быстро в говне“? А я, со своей „писаниной“, как ты выразился, со своими придуманными героями, сотканными из ночных прогулок и чужих взглядов, с этим вот моим смятенным одиноким профессором, с его любимым учеником, который не может понять, что античность — в прошлом, а настоящее — серое, скучное, подлое и сытое, заполненное такими, как ты, Серый, — почему я — я воспринимаюсь вами как враг? Ведь в твоей голове, Серый, про эту систему мыслей — на три расстрельных статьи. Но это под моими окнами машины, и у меня звонки в полпятого ночи. Почему, Серый?»

Если это и был протест, то — блокадный, окруженный со всех сторон молодцами с наганами. Пот леденил подмышки, а курсор уже плясал вокруг нужного файла, уже тянул его в корзину — единственная копия, — и ты неправ, Булгаков: еще как горят, горят безвозвратно! Уголовное производство. И двумя кликами мышки — «очистить корзину». Подавитесь, уроды. И сейчас осталось только очистить мозг и память от сюжета, от так удачно сложившихся слов, и не жалеть, не жалеть, ни о чем не жалеть!

3

Прошло восемь недель. Восемь. Время, за которое можно забыть кого угодно. Восемь. Восемь недель. Восемь недель до осени. Мы встретились весной, а сейчас лето, но еще через восемь недель будет осень. Восемь — осень — так похоже! Весь день за окном радийными помехами шуршала листва — еще одно напоминание о том, что весна отросла листьями в лето; но сейчас покойно — тополя в тихом ужасе замерли, ждут вечерней грозы, источая жару, которую накопили за день отбрасывания тени.

Время — лучший доктор не потому, что стирает блёром[6] людей, которых надо забыть. Ведь мы воскрешаем этих людей, и помещаем где-то у себя в груди, и подкармливаем воспоминаниями, и выращиваем из них карманных разукрашенных лилипутов, уже ничего общего не имеющих с жившими, и любим этих лилипутов, пока не встретится кто-то другой, живой. Нет, время — лучший доктор именно оттого, что приводит к нам на прием все новых и новых других, живых. И они открывают рты, показывают языки, говорят «Э-э-э-э!», и нам уже понятно, что без нас эту ангину не вылечить, и лилипуты лопаются, и вместо них появляется живое, теплое, капризное, несовершенное, но — куда лучше того, прежнего, и уж тем более лучше прирученных воспоминаний о нем.

За те осень недель время ни капельки не помогло мне. Никаких новых пациентов — хотя бы на уровне волнующего силуэта за рулем соседнего авто, грациозной шеи, обнаженного плеча. То есть силуэтов было сколько угодно, и мы с ними переглядывались, и мне даже улыбались — моя фрау выглядела что надо; но за секунду до того самого момента, когда душа как будто выходит из тебя и садится на пассажирское сиденье рядом с ней, а ты начинаешь творить глупости, например, гоняясь с обладательницей грациозной шеи и обнаженного плеча, игнорируя все цвета радуги, издаваемые светофором, — так вот, ровно за секунду до этого как будто кто-то клал ладошки мне на глаза, и — я проклинаю тебя, время, лучший доктор! — шептал на ухо: девушка, за рулем. Точно так же, как она, за рулем. Она тоже сейчас где-то, за рулем. Слушает свой рэп и паркуется на тротуарах. И, когда ладошка с глаз уходила, оказывалось, что та, с голым плечом, уже уехала, и я мчался дальше по рельсам моих воспоминаний. И так — восемь недель.

Что делал я это время? Пожалуй, приобрел отвратительную привычку разговаривать сам с собой. То есть — с ней. Я рассказывал ей обо всем, что видел.

И пенсионер в причудливых изумрудных очках в латунной оправе, и «линкольн», крашенный в розовый цвет, и плакаты, рекламирующие выставку Энди Уорхолла, — все это обращалось в слова, начинавшиеся с обращения к ней: «Сегодня видел такого дядьку, в зеленых очках, он был похож на гнома». Пожалуй, это было формой освоения ее в пространстве моей грудной клетки, при этом дверца в этой клетке была открыта, она могла уходить в любой момент, да и, если честно, никогда туда не приходила. Я разговаривал с ней, и это было лучше, чем заниматься самоудовлетворением, барахтаясь в озерце воспоминаний и переплывая из него в море фантазий.

Мне не удавалось забыть ее, забыть тебя — я не знаю, как мне говорить о тебе, в третьем или втором лице, — мы как будто были на связи. Чем бы я ни занимался, она была рядом, где-то рядом. Я честно пытался писать и первые недели изрядно себя этим замучил — не складывалось, местоимения выворачивались из рук, как вьюны, и в языке появились как будто чужеродные формы жизни, и эти формы жизни жрали все прежнее, привычное. Ты стала как будто моим основным читателем, и я постоянно норовил изогнуть предложение так, чтобы обратиться к тебе, и, перечитав, понимал, что все это не туда, что так не пишут. Я честно попытался восстановить убитый моей трусостью рассказ — восстановить для себя, закопать его в запароленные архивы, запрятать на почтовом ящике, — но как будто язык мстил мне за мое предательство, и запомнившиеся обороты, которые, как мне казалось, будет восстановить так просто, не клеились. И я понял, что это проклятие, этот сюжет так и останется теперь в том лучшем, светлом мире, куда улетают уничтоженные файлы.

Конечно, я «пробил» квартиру, немного стыдясь того, что выведываю о тебе, — она записана на Елизавету Супранович, уроженку Кобрина. О Елизавете Супранович по гэбэшным, милицейским, жэсовским и даже вузовским каналам удалось узнать не так много: родители рано умерли, воспитывала ее в Кобрине бабуля. Елизавета Супранович закончила иняз. И — все. После учебы — никаких упоминаний. Где работает, чем занимается — неизвестно.

Конечно, я торчал под окнами — за это мне, наверное, стыдно больше всего. Торчал как шпион, как последний гэбэшный топтун, напрасно сравнивая себя с менестрелем или вагантом, — мандолины-то у меня не было, и отнюдь не петь я там собирался. Я хотел узнать, во сколько ты появляешься дома, чтобы совершенно случайно, выронив сумку с молоком и яйцами, встретить тебя на следующий день в арке у входа во двор. Но ты не появлялась у себя дома, и мне очень больно думать о том, у кого и почему ты могла ночевать все эти восемь недель. А впрочем, у тебя могла быть ночная работа или ты могла уехать в отпуск на два месяца, и, в конце концов, шпионить нехорошо.

И, видно, осознав это, Audi А8 под моими окнами больше не появлялась. И — вот это уж точно признак паранойи — я очень быстро, уже через два дня, и думать забыл о том, что заставляло меня содрогаться от ужаса. Раздражитель исчез, собака Павлова перестала выделять слюну, или что еще там делали собаки Павлова.

Ее зовут Елизавета — вздрагивающее, переливающееся имя, похожее на сказочную мелодию, которую выводит музыкальная шкатулка, сделанная бельгийским мастером в те времена, когда вещи были очень красивыми. Шкатулка, способная даже самую бодрую мелодию — какую-нибудь арийку из моцартовского «Дона Жуана» — наполнить такой мечтательной медлительностью, что получается: «Е-ли-за-ве-та». Я постоянно слышал этот «зов», этот «зав», запрятанный между тремя буквами до и тремя — после. Происходящее совсем не напоминало расставание навсегда, мы оба были уверены в том, что встретимся, что просто тянем время (зачем?). И стоило мне повесить нос, она, видно, сама не выдерживая нашего молчания, подавала мне знак, подтверждая, что сама не верит в серьезность пожелания забыть ее.

То в кафе «Шахматы», за тем столиком, где мы играли в футбол, рядом с заказанной чашкой зеленого чая, появлялась вдруг банка сгущенки, и официант, на все попытки выведать: кто, кто и когда?! — лишь округлял глаза и клялся, что поставил случайно, что нес на кухню, чтобы повар добавил ее в тирамису, а где-то за его перепуганным лицом крылось еще одно, озорное, и, если бы я рассмеялся, он бы тоже рассмеялся этим своим лицом — рассмеялся и рассказал — о том, что ты приходила, как и когда. Но я начинал горячиться, и он пугался, и ему казалось, что, может, эта банка значит отнюдь не озорную проказу, и я исправлялся, и пытался улыбнуться (поди улыбнись, когда дело идет о нас!), а он уже убегал на кухню с моей банкой — банкой лакомства для белого медведя, и я устремлялся за ним, и хватал за шиворот, и кричал, что это — для меня, и он отдавал. А дома каждый миллиграмм сгущенки процеживался, каждый миллиметр этикетки изучался под лупой на предмет намеков и записок, но — medium is the message[7] (опять Маклюэн!), сама банка и была и намеком, и запиской.

Или, на излете пятой недели, на billboard у моста около Троицкого предместья — нашего моста, моста, под которым мы смотрели на догорающие угли города, — огромными золотистыми буквами надпись: «МЕДВЕДЬ!» — такой жирный намек, спасибо тебе! И подходишь ближе, и видишь сюжет — ты придумала сюжет! Молодой человек за чашкой зеленого чая в кафе одной рукой отодвигает от себя блюдечко с сахаром, а второй — льет, льет себе в чашку тягучий мед. И улыбается, глядя направо (там, в кафе «Шахматы», ты сидела справа от меня!). И слоган, который я ошибочно принял издали за прямое обращение ко мне: «МЁД ВЕДЬ!» И ниже, крохотными буковками, название компании — оптового поставщика меда, «Медвест», которой — я проверил — никогда, конечно же, не существовало. И в государственной рекламной конторе разводят руками, говоря, что уже готовый эскиз пришел по электронной почте, а заказ был оплачен по безналу, а счет они мне не скажут, конечно же. И не знаешь — верить им или нет, или вот этот конкретный дизайнер вместе с тобой вот за этим компьютером, высунув язык набок, лепил этого «МЕДВЕДЯ», а ты его поправляла. Но — не так уж и важно, главное, я знал, что ты рядом, что у нас — не «всё», что разлука — не навсегда, что мы обязательно встретимся.

А за окном — первые далекие раскаты, первые трепетные вспархивания молний. Не зря потели от ужаса тополя! Гроза, о необходимости которой так много говорили молчащие деревья, — вот она, и нужно закрыть все окна и выдернуть шнур из розетки, и можно уже укладываться, ведь завтра — завтра! — мы встретимся, я это точно знаю.

Когда сегодня я проходил под мостом — а безделье часто теперь меня выгоняет на прогулки, хотя я и раньше-то много гулял по городу, стараясь набрести на сюжет, в ритме собственной походки услышать тиканье правильных слов, — так вот, когда я проходил под мостом (я добавлю только, что маршруты мои теперь сильно изменились и, идя отвлеченными улицами — где-то между трехэтажек на Коммунистической, я так и норовлю свернуть куда-нибудь к нашему треугольнику — к Маркса, к Троицкому, к горькому парку), да, — гуляя под мостом, я обнаружил человечка в оранжевой робе, стремительно затирающего сделанное твоей рукой граффити. На робе было написано «Минжилкомхоз» — оранжевый человек был из того самого комхоза, в обязанность которого входит подрезание деревьев, подметание дворов, срывание антимуравьевских листовок и закрашивание граффити, за нанесение которых (знала ли ты это?) дают до пяти лет тюрьмы. Оранжевый человечек начал закрашивать надпись с конца, закрыв своим телом середину, и пока разобраться сложно… Вообще-то, останавливаться не положено — здесь все еще может работать МГБ, собирающее улики против преступника, испортившего городскую собственность, но вокруг вроде бы ни души. Надпись, сделанная охристым цветом из баллончика. Из-за спины оранжевого проглянуло слово «утки», и вариантов больше нет, я чуть ли не плечом его отодвинул и уставился на стену, и вид у меня, судя по всему, был достаточно профессиональный, так что он не протестовал, он отступил. Я прочел там: «Сутки памяти по исчезнувшим. Завтра в…» — окончание, такое важное, было уже закрашено. И ты все сделала правильно, такие надписи, про «сутки памяти», действительно встречались на заброшенных мостах и удаленных от центра заборах — их фотографировали оставшиеся в живых, на свободе, и пересылали на Запад, и Западу казалось, что здесь есть какое-то массовое народное сопротивление, а МГБ безошибочно выслеживал граффитчиков — по следам на месте нанесения, по электронным адресам, да бог (нет — черт!), черт его знает как еще! И сажал их в тюрьмы, и надписей с каждым годом становилось все меньше. А увидев такую надпись, нужно было выставить к окну зажженную свечу, показывая, что ты — помнишь. Но никто не выставлял, конечно, потому что боялись, хотя свеча на окне в определенное время — не преступление.

Так вот, слово «сутки» было написано очень странно, буква «с» на полметра отступала от продолжения, и МГБ, конечно, здесь подумалось, что граффитчик начал орудовать баллончиком и, едва закончив «с», вдруг чего-то испугался, дал деру, а потом вернулся и начал уже с другого места, допустив отступ, сообщивший этим прозорливцам о моментной слабости. Но я — я-то сразу прочел что надо, я прочел — не «сутки», а «утки», наших с ней уток, наши с тобой гадкие утки-предательницы, «утки — суки», «утки — сутки». И ведь главного ты не учла, и они там, в своих специнститутах и аналитических группах, сейчас ломают, ломают над этим нюансом головы — «сутки памяти» всегда проводятся шестнадцатого числа любого месяца, в день, когда исчезли главные его враги — Сераковский, Врублевский, Домбровский. Враги, укравшие ли себя сами, убитые ли — неважно. А сегодня… Какое же сегодня? Первое! Так просто вспомнить — первое июля! Завтра — второе, а стало быть, никакие «сутки памяти» завтра не нужны, не по ком завтра скорбеть, ты, глупая, и не знала, наверное, о том, к чему все эти «сутки», выводя своих «уток» для меня. Я проходил здесь вчера, и стена была чистой, а стало быть, эта надпись могла появиться лишь сегодня, и конечно — как же еще! — появись она там раньше, ее бы обязательно стерли, закрасили, в этом городе такие надписи больше двух часов не живут. И оставалось только узнать — когда же? Что было там, под свежим серым слоем, там растопыривались какие-то цифры, но их было не разобрать. И я, недолго думая, спросил, понимая, что рискую, но ведь отступил этот «комхозник», дал мне прочесть про «сутки»: «Что было дальше?» А он так нагловато хмыкнул и прищурился то ли с издевкой, то ли с одобрением и поинтересовался в ответ: «Сам-то кто?» А я, пытаясь воспроизвести их интонацию — хотя ни разу и не слышал ее толком, — деловито, с легким нажимом: «Кто надо». И всякая улыбка вдруг из этого, оранжевого, ушла, он будто глянул на меня презрительно-брезгливо, и обернулся к стене, и неестественно запричитал: «Вот нашел бы, кто написал, руки бы повыдергивал. Грантососы хуевы. Шестнадцать сорок пять». «Ничего больше?» — уточнил я, но он уже не оборачивался, демонстрируя одновременно и презрение, и боязнь к этим, которые «кто надо».

И, естественно, если бы он не сказал, я бы все равно ждал тебя там, у наших уток, ждал бы с самого утра, сутками у уток, пока не придешь. Белые медведи любят сгущенку, а что любят Елизаветы? Почему я не спросил? Музыкальные шкатулки? Нет, скорее — мелодии, музыку, певучую, как их имена. Мне нужно прийти к уткам с карманами музыки, с пригоршнями нот, и кормить ими тебя, самому снимая с нот фантики, и я уже вижу, какими могут быть эти фантики на нотах, вкусных, шоколадных нотах, но это уже — сон, сон.

Толпа начиналась едва ли не прямо у подъезда. Впечатление было, будто люди со всей страны собрались в бедном маленьком центре города, на тихом пятачке которого случилось прорасти моей «сталинке». Странности начались прямо с утра, когда под тополями, вместо расставленных шахматными фигурами по всему двору котов, всегда обращенных в своей дневной дреме друг к другу и готовых сорваться с боевым воем к сопернику, переступившему незримую для человека границу кошачьей территории, — так вот, вместо этих щурящихся бурдюков под тополями вдруг появились люди — с туристскими ковриками или просто старыми покрывалами, пакетами с едой и алкоголем. Они по-хозяйски раскладывались на детской площадке, под бельевыми веревками, садились на землю, нарезали помидоры и огурцы, разливали водку по пластиковым стаканчикам. И коты, спрятавшиеся под машины, с удивлением осознавали, что есть еще какие-то огромные, тяжелые, пахучие двуногие, которых никакими воинственными воплями не отогнать, и брезгливо отходили, когда очередной празднующий пытался протянуть им кусок вспотевшей от лежания в целлофане колбасы. Ощущение было, что у всей страны случились поминки, и проводить покойного она собралась в моем дворе и дальше — во всем центре.

Я аккуратно прошел мимо уже познакомившихся, уже сдвинувших коврики и покрывала в один большой стол людей (коты смотрели на это смешение территорий удивленно, еще больше убеждаясь в собственном стерильном превосходстве над этой двуногой, хаотичной расой), вежливо отказался от протянутого мне вдруг стакана, позволил себя обнять украшенному медалями ветерану и вспомнил. Конечно же. Сегодня — второе июля. День генеральной репетиции. Как же я забыл! Именно потому она и назначила встречу на сегодня, что «у уток» будет столпотворение, в этой пестрой, неместной, пьяной толпе нас вряд ли увидит кто-нибудь неслучайный. Генеральная репетиция за день до Дня города. Когда-то сам День города — третье июля, праздник освобождения моего города от фашистов, был основным событием для этих людей, праздником с военным парадом, гала-концертом, салютом. Но Муравьев слишком брезгливо относился к картофельным лицам счастливых избирателей, чтобы мешать с ними свои торжества. И в определенный момент повелось так: для народа устраивали «генеральную репетицию», или, как писали на плакатах во всем городе, «Генеральную Репетицию», — с настоящим салютом, ночным парадом техники, с концертом, а потом, на следующий день, праздник за оцеплением делали для одного Муравьева и имеющих спецпропуска членов МГБ, администрации президента и правительства. Никто точно не знал, что творится там во время Дня города: «генеральные репетиции» уже лет десять как не совпадали с тем действом, что были призваны «репетировать». Жители близлежащих к трибунам домов, которым под страхом снайперского выстрела запрещали приближаться к окнам, рассказывали о чудовищных по громкости звуках органной музыки, или о каких-то «китайских драконах», летающих по небу, или о классике французского кино, которую проецировали прямо на многоэтажки микрорайона так, что «экран» для единственного зрителя растягивался на пятьсот метров, — и мне очень интересно было бы посмотреть, с каким лицом он смотрел на все это. Очевидно одно: никаких салютов, никаких циркачей и лыжников, никакой Пугачевой на муравьевских торжествах не было. И скажи об этом любому из этих одинаковых крепких, приземистых мужчин в белых, торжественных рубашках с коротким рукавом — они не поверили бы; они и пили-то сейчас, разогреваясь перед невероятным для них чудом салюта, провозглашая тосты «за него», празднуя свою сопричастность, впуская его за каждый стол, наливая ему и протягивая закусь.

Каждый раз накануне генеральной репетиции я старался уехать из города, происходящее казалось мне чудовищным обманом, но сейчас, толкаясь в толпе по направлению к нашему горькому парку, я видел вокруг лишь счастливые лица. И понимал, что Муравьев и здесь все сделал правильно, что этим людям нужен именно такой праздник. А большая компания молодежи рядом пила водку, передавая бутылку из рук в руки на ходу, и куталась, куталась в государственный красно-зеленый флаг, и за одним из его складчатых изгибов кто-то целовался, валясь прямо на землю, под ноги, и ничуть не смущаясь, и через них, уже полуобнаженных, пьяных, переступали, не обращая внимания, потому что мало ли что еще можно увидеть в вечер генеральной репетиции, когда водка в любом магазине стоит в два раза дешевле, а милиции запрещено трогать пьяных и дерущихся. Меня вдруг подхватили за руку и потянули куда-то вбок, в противоположном нужному мне направлении, и оказалось, что я попал в змейку — людскую цепочку, петлявшую среди людских масс, поющую что-то патриотическое, и к моей свободной руке уже прилипла облаченная в коротенькое, обтягивающее платьице с блестками рыжая бестия, улыбающаяся мне во весь рот, и — Боже, почему я не могу быть таким же простым, как они? Я соединил ее руку с той, что тянула меня в людской змейке, и послал ей воздушный поцелуй, хотя она даже не обернулась. Под ногами хрустел мусор, впереди была массовая драка — кто-то что-то не так сказал или, скорее, не так понял. Девушки визжали, а в общей свалке и пыли бросались в глаза только яркие пятна крови, так героически смотревшиеся на белых рубашках; милицейский патруль, стоявший в двухстах метрах, не ввязывался, конечно. У каждого из них, может, есть приглашения на завтрашний настоящий праздник, кому ж охота приходить в синяках из-за того, что переусердствовал, охраняя порядок на репетиции. Людская толпа изменила проспект, я потерял ориентацию — то тут, то там стояли сцены, на которых двигались чуть более равнодушные к происходящему, чем это можно на концерте, певцы. Но зритель — раскрасневшийся, пошатывающийся, с текущими по подбородку соплями — все прощал. Здесь, в самом центре, уже не сидели — не было места, — здесь стояли, шли, танцевали, здесь пили на ходу и что-то говорили случайным прохожим — как этот мужчина в каске из черных башкирских волос, постриженных так, что они напоминали головной убор, — он, сбиваясь на какой-то восточный язык, говорил мне про наш город-герой и называл меня Андреем, но потом на секунду замер, всмотрелся в меня и спросил, где Андрей, и убежал назад, искать своего Андрея, а мне хотелось вынырнуть отсюда, просто вынырнуть вверх. Сменить среду обитания, переплыть из соленых вод этой толпы в пресные наши воды, и декоративная речушка с утками была прямо передо мной, и мостик, с которого ты умилялась, глядя на уток, и все это было усеяно телами, которые чокались, чокали и гэкали. Утки, обескураженные происходящим, улетели в теплые края либо нажрались вспотевшей от долгого лежания в целлофане колбасы до того, что не могли больше плавать и камнем пошли на дно. Я выглядел недостаточно чужеродным этой среде, недостаточно инопланетянином или белым медведем, потому что ко мне постоянно обращались, и я делал все для того, чтобы они поняли, что обращаются по ошибке, что я пришел не на генеральную репетицию, не на их генеральную репетицию, а этот мужчина в усах и — о чудо! — не в белой рубашке с коротким рукавом, а в самой настоящей тельняшке, еще пару минут назад сомнамбулически танцевавший прямо посреди декоративного пруда, держа в одной вытянутой руке бутылку водки, во второй — ломаный кусок хлеба, — танцевавший в позе, делавшей его похожим на «Девочку на шаре» Пикассо, так вот, этот мужчина спросил у меня: «Где будет салют?» И прежде, чем я понял, что не отвечать вообще — некрасиво, что ответить надо, — его приятель, только что шаривший руками по дну прудика, пытаясь изловить декоративных золотых рыбок (хотел закусить водку?), ответил за меня: «Везде!»

Здесь было все: восьмилетний ребенок, которого папа поил пивом из бутылки, нарядно одетая бабуля с мопсом на поводке, три старшеклассницы, позировавшие перед четвертой, подняв майки и обнажив грудь, — здесь было все, кроме нее, хотя прошло полчаса, час, час с четвертью после назначенного времени, и — я ведь уже усомнился в этом «с-утки», ведь уже думал, что действительно «сутки», и никакие наши утки тут ни при чем… И еще спустя несколько мгновений сзади на глаза — две юркие ладошки. Ты без своего плаща, без сапожек на каблуке, в маечке и джинсах, выглядела миниатюрной, куда миниатюрней, чем я тебя помнил, но это была особая крохотность — все важное в тебе, например, мои любимые кисти, или брови, или губы, — все было нужных размеров. Чуть вытянутое лицо и ямочки на щеках… Мои руки сомкнулись на твоих сложенных крыльях, и мы стояли, покачиваясь, и золотых рыбок, которых уже проткнули самодельными шампурами из отточенных веток, уже несли к миниатюрному костру, было совсем не жаль. Я тысячу раз за эти восемь недель выдумывал первую фразу, которую скажу тебе при встрече, да и ты тоже, я уверен в этом, готовила что-нибудь изящное, но, уж извини, я не был бы белым медведем, не начав с импровизации:

— Ты опоздала. Сейчас уже шесть.

И ты, нарочито грубо:

— Мне заранее нужно было прийти, да? Юрту тебе здесь построить? Северное сияние на деревьях нарисовать?

И я, подчеркнуто дуясь:

— Написано ведь было: без пятнадцати пять!

И ты, снова прильнув, уже нежно, уже — не имитируя пререканий:

— Написано было, медведь, восемнадцать ноль-ноль. И подсказка про уток.

И еще несколько секунд судорожных объятий, прежде чем до меня дошло. Ай да «комхозец»! Хорошо «кого надо» обманул! И ты почувствовала, как меня сотрясает смех, и отстранилась, и спросила, в чем дело, и я объяснил:

— Дядька, который надпись твою закрашивал, успел время замалевать, я ему намекнул, что я, типа, из органов, и спросил, что за время там было, а он мне выдал, что «без пятнадцати пять». Золотой человек! Странно, что еще на свободе! Может, ты его и наняла граффити намалевать? Я, между прочим, сомневаться уже начал, правильно ли понял сигнал.

— И поделом тебе! Нечего было с опозданием приходить! Раньше бы под мост пришел, время бы никто не затер!

— Но как я мог узнать? Счастье еще, что, в принципе, там оказался, ждала бы сейчас в этой милой компании, кушала бы вон жареных золотых рыбок с теми милыми джентльменами в тельняшках.

И ты очень серьезно:

— Неужели ты думаешь, что ты оказался под мостом случайно?

И я:

— Не понимаю, что ты имеешь в виду. Вроде каждый вечер под мост заглядывать не договаривались. Или я упустил какую-то подсказку?

И ты, — положив ухо мне на грудь:

— Дурак. Я написала и сказала тебе: приди! И ты меня услышал, пошел туда и прочел все, что надо. Если б еще медведи косолапые бегали немножко быстрей, — она укоризненно закрутила мне ухо, а я удовлетворенно зарычал.

И мы двинулись, и мы тронулись — мы оба с тобой были двинутые и тронутые, тронутые и растроганные, растроганные — руками друг друга. Я увлекал тебя в сторону гражданских, тихих, обойденных репетицией улиц, а ты волокла меня в самую гущу, прямо по увенчанной плакатами «Отрепетируем всей страной!» аллее — к проспекту Победителей, где у стелы героев было сейчас гуще и пьяней всего. Все мои вопросы забылись, запутались в твоих волосах, да и как бы я спросил? Вокруг было слишком громко, а твои уши не предназначались для крика, я был готов в них только шептать. И толпа прижимала нас друг к другу, и если в горьком парке мы еще шли, трогая ладонь ладонью, то к началу Победителей вышли уже вжатые, переплетенные — чтобы нас не разбила толпа. Мне больше не хотелось вынырнуть — обретя пару, я удостоверился, что наш вид приспособлен к их соленой воде, мы даже в пиве с тобой смогли бы дышать, если вдвоем, если путаясь плавниками и двигая жабрами одновременно.

У гостиницы «Юбилейная», в единственном месте, где позволено размещать иностранцев, гостинице, окна которой были распахнуты, и в каждом — по заморскому гостю, слишком перепуганному, чтобы спускаться вниз, но и чересчур ошеломленному, чтобы сидеть в баре и пережидать нашествие марсиан, — у этой гостиницы, рядом с обезображенной автостоянкой с развороченными и подожженными урнами, на нас двоих что-то нахлынуло, и мы попытались остановиться и обняться, но — не смогли, в спины уже давили, подталкивая дальше, то есть — ближе к стеле, которая, подсвеченная инфернальным алым, уже показывала свой штык из-за голов. И на секунду стало страшно, что это людское движение с его размеренной механистичностью вообще не выпустит нас, мы, в медленном (один удар сердца — один шаг) ритме, дойдем до трибун, посмотрим вечерний парад и ночной концерт, а потом будем развернуты и, ощущая такие же толчки в спину, препровождены на вокзал, вместе со всеми, так же медленно и неотвратимо, подведены к поезду — какому-нибудь одному длинному поезду, в котором все эти люди уедут к себе в микрорайоны моего города, к себе в маленькие сонные города, как будто страдающие головой с похмелья, и нас вытолкнут, нет — скорее, выжмут на каком-нибудь полустанке «806-й километр», и мы поймем, что теперь нам предназначено — вот тут, самим народом предназначено! И я сооружу избенку, а ты займешься корнишонами. И мы будем счастливы, как кролики, как капустный лист, как дрожжевое тесто, и ты, видно, подумала то же самое либо услышала, что подумал я, — потому что улыбнулась настойчивости, с которой людская масса выдавливала нас вперед, как фарш из мясорубки. Воздух сотрясало буханье военных маршей, голос ведущего, взятый из советской официальной хроники времен застоя, голос, многократно усиленный и присутствовавший, кажется, повсюду — сзади, спереди, по бокам, глушащий самого же себя своим блуждающим эхом, — сообщал нам о «времени развертывания» (и я представлял себе ракету, многократно завернутую в целлофан, и суетящихся людей, пытающихся ее как можно скорее развернуть), о «радиусе поражения», об «установках залпового огня», и все это невозможно было впускать в наш мир, оно рвалось в нем термоядерными бомбами, а идти уже было некуда — впереди тюремной стеной стояли люди, упершиеся в тюремные стены передних рядов, сплошные спины и затылки, монолит из затылков, запеканка из спин, — мы елозили по этой запеканке, как ложка варенья, пытающаяся пробиться внутрь пирога. И вокруг уже сгущалась темнота, как будто специально для торжественности парада стемнело раньше, — ты потянула меня в сторону, на горку, где было тише, и чище, и жиже. Мы бухнулись на землю, и я достал из спины не сильно царапнувший по ней обломок пивной бутылки и сказал: «Осколочное ранение», — и ты — о чудо! — меня услышала! Здесь можно было говорить! Ты выдала длинную тираду по поводу ползущих по проспекту машин, раздавленных двадцатиметровыми стратегическими ракетами, и снабжала этот парад альтернативными комментариями — про «колонну молодых патриотов, в головы которых еще недостаточно надежно вросли фуражки, а потому давайте, уважаемые товарищи, поблагодарим тихую, безветренную погоду этой ночи!», про гордость наших ПВО, установки «Шилка» и их модернизированный вариант «Шилка-в-жопке», сокращенно — «Шилка-ВЖ», про установки «Град обреченный», про главное наше стратегическое оружие — голос ведущего, способный превращать ржавую советскую технику в грозный ответ потенциальному агрессору. И только когда на проезжую часть выползли танки, уродуя асфальт гусеницами, когда они остановились перед трибунами и вдруг шарахнули из пушек холостыми так, что ты, взвизгнув, вжалась в меня, — тебе, как и мне, стало не смешно, а страшно. А толпа, на которую плыли облака пороховой гари, уже ревела сотнями тысяч глоток, готовая ко всему, готовая черной лавиной разлиться и душить, рвать, насиловать, толпа была сейчас как война, они почувствовали пороховую гарь, а танки двинулись дальше, и от скрежета их гусениц по асфальту на нашей горе, прямо под нами, ознобом трясло землю — земле было страшно, мы не могли ее успокоить нашими телами, и мне подумалось: как хорошо, что мы отошли в сторону, иначе в нас неминуемо почувствовали бы врагов, гадов, шпионов — распознали бы по тому, что наши глаза не светятся, наши глотки не орут, наши руки не сжаты в кулаки и не вознесены над головами — нас растерзали бы. И в этих танках в ночном городе, без всякого сомнения, было что-то мистическое, что-то большее, чем просто праздник для народа, как будто над каждым из них летало по валькирии, по демону крови, и я уже пытался схватить эту мысль словами:

— Прекратите дрожать, товарищ главнокомандующий! Вы пугаете землю, которая теперь из-за вас тоже дрожит! Уж лучше это ваше нервное зубоскальство, чем эта вот трусливая дрожь! Знаешь, я впервые почувствовал вот эту энергетику, ее нет, когда смотришь трансляцию по телику. Ты почувствовала, да?

Она кивала, спрятавшись мне в плечо, а я продолжал:

— Как будто в этой бронетехнике заключен ответ на вопрос о том, что такое наша чудесная страна, как она до сих пор так хорошо себя чувствует. Ответ — в танках, а не в экономике. У нас же — ни нефти, ни газа, ни нормального производства — сплошная имитация, попытка слепить микроволновку по чертежам, украденным у Samsung. А ВВП растет, инфляцией не пахнет, зарплаты — как в Европе, пенсии — выше, чем в России, где есть и нефть, и газ, и какое-то производство, в основном, конечно, нефтегазовое. И вот смотришь на все эти ракеты и солдат, слышишь советские военные марши и чувствуешь — так явно, да? До дрожи чувствуешь! Что жизнь государства не исчерпывается экономикой. Что все определяется на тонких уровнях — вот на уровне рева толпы, танков в городе. Ну что может объяснить экономика о курсах валют, например? На поверхностном уровне — да, что-то может, но если копнуть все эти соотношения глубже — разведет руками. «Цена на нефть, ВВП, золотовалютный запас». А как определяется цена на нефть? Почему она то взлетает, то падает? Что с ней будет через месяц? Сплошные тонкие материи! Ни фига ни один экономист не может предсказать. Вон про нас говорили, что здесь еще десять лет назад все ляснуться должно было, и что? Только крепнет Какая, в конечном итоге, разница, сколько телевизоров производится и продается, если цены на водку все равно устанавливает Муравьев? И где-нибудь в Штатах его бы ослушались, выставили какую угодно другую цену, но — не здесь, не здесь. И водки-то при таких парадах всегда будет производиться сколько надо, потому что работают все как заведенные — загреметь на нары боятся. И как это в «Экономикс» вместить? Или даже в «Капитал»? Государство больше, чем деньги… Государство — как энергия. Правитель может выбрать мягкую энергию — права человека там, демократия, — тогда и деньги будут одни, и законы, по которым инфляция вступает, — одни. А может слепить диктатуру, и тогда и деньги, и инфляция будут другими. Есть, конечно, африканские диктатуры, где за бакс по три миллиарда их тугриков дают, так это — от недоумия. И даже не так — от неумения распоряжаться энергиями. Совок ведь из-за чего развалился? Там были парады, все кричали дружно, ракеты делали. И все было хорошо. И колбасы хватало, и черно-белых телевизоров. А потом вдруг на этом фоне — бах! — и о правах человека заикнулись, и диссидентов возвращать стали, и репрессии сталинские осудили. На которых как раз и держалось все! Ну, у духов, которые над танками сейчас летают, натурально мозг сломался. И плюнули они, да улетели куда-то (к нам, к нам на самом деле они улетели!). И пошатнулось. Потому что невозможно такие вот парады с демократией совмещать. Потому что эти вот конкретно танки, да по цитадели демократии, да фугасными… А здесь — именно эта, монолитная, гусеничная, танковая стабильность. Гэбэ, диссиденты — ну весь советский набор. В этом плане исчезнувшие так же важны, как беспроцентные кредиты или инвестиции в инновационное производство. Духам нужны жертвы, людские жертвы, — вот вам и пожалуйста. И мелодии этих советских маршей важны — они, похоже, как раз этих духов и вызывают. Может, эти марши на самом деле куда древней, чем мы думаем, — слышишь, какое первобытное буханье — как будто шаман в барабан бьет, — никакого ритма, просто бух, бух…

Но ты не слушала — я опять заговорил о политике, и ты сначала ерзала головой по моей груди, укладывая свой миниатюрный профиль поудобнее на медвежье брюхо, затем повернулась лицом к ритуалам там, у стелы, и я видел лишь затылок, непослушный затылок выросшей вредной девчонки, и невозможно было понять, как ты относишься к тому, что слышишь. Постоянно мы напарываемся на эту политику, не говорить о ней, не говорить, но — глядя, как вздымалась и опускалась твоя голова вместе с моим дыханием, как поворачивалась чуть-чуть каждый раз, поворачивалась, намекая на какую-то точку там, впереди, точку, к которой намертво прикован взгляд, я почувствовал что-то, что что-то…

— Что-то случилось?

— Смотри, — ты говорила тихо и как-то интимно, совсем не той дикторской интонацией, с которой я только что рассуждал о духах. — Вон того, в гавайской рубашке, видишь?

И я — увидел — крупный мужчина сидел вполоборота перед нами, метрах в двадцати ниже по склону, и все пытался своим затылком, своими ушами ощупать нас, повернуться, и то и дело действительно поворачивался, бросая на нас быстрый взгляд. И эти короткие светлые волосы, почти не скрывавшие розовое мясо головы, эта невозможная рубашка, будто пытавшаяся заретушировать его деловитость, будто… И рядом, свернутая в трубочку, — газета, — ну кому здесь, на генеральной репетиции, может понадобиться газета?

— Так, — сказал я, не меняя позы. — Вижу. Ой, вижу!

— Ты ненароком не тайный заговорщик? Не подпольный террорист? За тобой никогда не ходили топтуны?

— Нет! Да нет же!

— Так вот можешь праздновать. Уже ходят. Я этого кабанчика еще в парке заметила. Не так часто видишь, как человек разговаривает со своей газетой. Что натворил, признавайся?

— Да послушай! За мной им совершенно незачем ходить.

— Да ну?

— А ты не допускаешь, что он — за тобой?

— Это легко проверить. Но мы — не будем. Он… — Ты вдруг приподняла голову и повернулась ко мне — я не мог понять выражения твоих глаз — они горели азартом или яростью, тебе как будто нравилось, что нас «пасут». — Он, он обещал мне, — ты выделила слово «обещал», — он обещал, что за мной никто и никогда ходить не будет. И здесь я ему верю. Если бы мы разошлись сейчас в стороны, этот бобик потопал бы за тобой, но. Но мы не станем разбегаться из-за каких-то шестерок в майорском звании. Ты готов?

— К чему?

— Готов?

— Готов, наверное.

— Тогда на счет три резко поднимаемся и бежим. За мной. Не отставая. Ты назначаешься замом по тылу. Будешь смотреть назад, двинул ли он за нами. Раз, два.

Не дождавшись «три», ты вскочила, мягко — я особенно восхитился этой твоей способности двигаться быстро, но очень плавно, как кошка, ты из кошачьих, это точно, и — пока я резко, дергано вставал, уже припустила, вырвавшись метров на десять вперед, и мне пришлось рвануть до хруста в сухожилиях, чтобы успеть за тобой. Ты бежала куда-то во дворы одинаковых кирпичных многоэтажек — тех самых, на которых Муравьев смотрел, по легенде, свое французское кино, и, нагнав тебя, я оглянулся и увидел, что альбинос встал и быстрым шагом идет за нами, идет и действительно разговаривает со свернутой в трубочку газетой, и ему нас не догнать при такой расторопности, и — этот хруст издает мой локоть, и ребра, и — как же больно — головой о тротуар — это бордюр — я налетел на него, разогнавшись, заглядевшись, и в глазах — темно, я ничего не вижу, и по виску течет теплое, — по мне что, стреляли? И ты уже тянешь меня вверх, и подставляешь плечо, и мы так, раненым четырехногим, ковыляем вперед, и зрение — как в кинозале, когда зажигают после фильма свет, — вернулось, я могу бежать дальше сам, только резко болит в боку, а эта рыжая, стриженая жопа невероятно разогналась для своих ста килограммов. До него уже меньше ста метров, а ведь казался жирным увальнем, карикатурой на американца, приехавшего на Гавайи в плановый отпуск, а там, под рубашкой, — наверняка сплошные мышцы, и он реально бежит прямо к нам, я пытаюсь сказать об этом тебе, но мы слишком разогнались, у меня уже вообще нет дыхания, и ты впереди метра на три, мне же больно, у меня же кровь на виске, а он — чешет, чешет, как танк, кажется, даже земля под ним трясется, он же, если честно, если без обиняков, — убьет меня голыми руками, сломает шею одним поворотом, этот бизон, и что ему от нас надо? Может быть, остановиться, вот как я, сейчас, сейчас, сейчас, — остановиться, развернуться к нему и, согнувшись, чтобы быстрей вернулось дыхание, пойти к нему, спросить — что надо, но ты уже вернулась ко мне, ты — лицо, нет, уже не горящее азартом, уже не яростное — испуганное, и крик, простой, на один выдох:

— Бля-яа-а-а!

И короткий удар себе по плечу — и я сразу все понимаю, понимаю, что нужно бежать дальше, а до него уже пятьдесят метров, я вижу, что значит этот удар по плечу, — ты показываешь, что у него явственно топорщится под рубашкой, от плеча и ниже, это закрывалось свободной, чересчур свободной рубашкой, но сейчас, когда этот танк разогнался, рубашка облепила его тело, и да — кобура, и черт знает что он собирается делать с пистолетом в ней, и твое «Бля-яа-а-а!» значит, что нужно бежать, что мы не знаем его намерений, а поэтому — руки в ноги, и, судя по интонации этого «Бля-яа-а-а!» — осталось уже немного — немного до чего-то, чего-то спасительного, и — снова на подкашивающиеся распорки ног, на эти негнущиеся ходули, и — со всех сил за тобой, и заносит — ноги уже устали, и все лицо в слюне — я очень давно не бегал, а ты уже очень далеко, ты — я знаю, меня не оставишь, но все равно — так далеко! Я рванул из последних сил, уже — признаюсь тебе честно — сдаваясь, уже готовый, ладно, черт с ним, получить пулю, вступить в убийственную для меня драку, я уже даже темп сбавлял, когда в глубине двора мелькнула двумя багровыми огнями какая-то громада — черная, как сама темень двора, и я услышал мощное чваканье открывшейся двери — там машина, и так быстро и неожиданно оказался рядом, а ты уже крутила ключ в зажигании, колотя, истерично колотя еще неживой педалью газа по полу, и джип — чернющий, еще более громадный, чем тот снежно-белый Lexus Rx 470, рванул вперед, и моя незакрытая дверь с грохотом танкового выстрела саданула по пискнувшей дворовой машине, и смяла ее, кажется, от задницы до капота, и закрылась, едва не оттяпав мне руку.

Мы набирали скорость — вела ты очень небрежно, но очень быстро, — подцепили боком мусорные баки, сгребли чересчур высунувший задницу в проезд мотоцикл, протянули за собой и саданули его об еще одну машину-дворнягу, и вокруг был рев потревоженных сигнализаций, а на спидометре было восемьдесят, а ехали мы по узенькому, заставленному машинами двору, и нас подбросило — ты цапнула колесом бордюр, и кинуло обратно вниз, с легким заносом, и двор, длинный, как коридор в морге, закончился прямо в перекресток, и, обращенный к нам, явственно и безапелляционно горел красный свет, и в трехстах метрах ниже по проспекту переливался салатовым жилетом гаишник, которых всегда выставляли в немереных количествах охранять репетицию. И ты выскочила на красный прямо под колеса — даже не одной машины, а целого потока, и нажала что-то под рулем, и джип издал рев сирены, и гаишник должен был припухнуть с такой наглости — ты летела прямо на него, ему пришлось даже отступить на тротуар, и его рука с палочкой пошла вверх — он сейчас махнет нам и, когда ты не остановишься, — прыгнет в машину и понесется нам вслед с красным проблесковым, а если мы не остановимся (а мы не остановимся!) — применит табельное оружие по колесам, что, с учетом нашей скорости, введет нас в ступор, завалит машину на бок, и что же, черт побери, он делает?

Его рука продолжала ползти вверх и уже достигла груди, и дальше, на уровне плеча, палочка выпадает из его руки и повисает на шнурочке, а рука — рука продолжает подниматься, подниматься вверх, и — ну ничего себе! — она прикладывается к фуражке в вытянутом виде — он отдает тебе, он отдает нам честь — нам, только что проехавшим на красный. Ты ехала посреди двух полос, ехала сто сорок по городу и нагло мигала дальним светом добропорядочным машинкам, ползущим по своим детским дорожкам, раздвигая, разгребая их, — и они жались к бордюрам с двух сторон, давая дорогу черненому, тонированному, ревущему, и мы — мы были в этой машине. Проспект Победителей закончился, ты, почти не сбавляя скорости, вывернула на кольцевую и дальше, на гродненскую трассу. Мы бежали из города? Мы решили умчаться за границу — до Евросоюза сто двадцать километров, и паспорт у меня с собой, и первый страх от твоей езды у меня прошел, и нужно было спросить что-нибудь ироничное, и я изобразил что-то вроде:

— Бежим по льду Финского в Германию? Вернувшись, сделаем революцию?

Но ты не настроена была шутить. Ты, беспомощно виляя по полосам, вздрагивая, когда дорога делала очередной изгиб, вся прикованная к дороге, хрипло сказала:

— Мы едем в Тарасово. Там у меня дом. За нами никто не гонится.

Проверить это было просто, достаточно одного взгляда в зеркало заднего вида: ни одна из машин жиденького потока гродненской трассы не пыталась выжать такую бешеную скорость. А ты небрежным движением коснулась какой-то кнопки, и динамики взвизгнули запредельными, зверскими звуками, где-то под ногами, разнося вибрации по всей поверхности железа так, что слушать можно было, даже зажав уши — собственной диафрагмой, — задышал исполинский сабвуфер, и нереальная, потусторонняя мелодия, будто на небесной терке натирают субстанцию, из которой делают взрывы снарядов или грохот грома, — оглушила. Chemical Brothers. Лучшая музыка для ночи и беспредельной езды. Мы неслись по крайней левой, и ни одна тварь этого мира не могла угнаться за нами, и доносящийся как будто из моей, из твоей глотки голос пел — нет, кричал, кричал на пределе: I need to believe[8], — и пока эта мелодия будет прокачивать звуки, пока Chemicals будут дышать сабвуфером в этой грозной машине, нам ничего не грозит, и мы никогда не умрем. I need to believe! Громче, еще громче, и педаль газа до упора, не слышно даже рева огромного, в пять литров, двигателя — только два пятна света впереди, и огни встречных, и быстрое мелькание фар заднего света обычных смертных, и мы — два бога, под этот мощный, волнующий, грохочущий, как на небесной колеснице, — I need to believe!

Машина Зевса, музыка Зевса, у меня в руках молнии, в твоих глазах отражается свет фар, и мы танцуем, прыгая на сиденьях, мы только что ушли от погони, от смертельной опасности, да что там — давай честно, нас чуть не постреляли, причем непонятно, за что и кто, — какой-то рыжий мудак, боров, оказавшийся таким пугающе быстрым бегуном! Но вот теперь мы рвем через ночь, двигатель — на четырех с половиной тысячах, и наверняка работает турбина, эти полторы тонны металла рассекают ночь как пуля, и нам никто не страшен, и нас никогда и никто не посмеет догнать, пока звучит эта мелодия, и, если вдруг нам случится умереть сейчас — это будет совсем не страшно, главное, чтобы грохотал этот I need to believe! I need to believe! И непонятно: эта ночь такая потому, что грохочут Chemicals, или Chemicals вставляют так потому, что ночь, и дорога, и скорость; но вот эта мелодия — как боевой клич, как заклинание берсерка, эта мелодия и есть мы, наша уверенность, никто и ничего с нами не сделает — у нас номера «КЕ», и менты отдают нам честь, а если вдруг сверху сейчас появится вертушка со снайперами, мы просто сделаем громче звук, и вся эта мразь ссыплется с небес одним усилием нашей воли. I need to believe! Я тоже хочу поверить, поверить — тебе, поверить — себе, и я — верю! Все по-настоящему. Я не представляю, кто ты, что ты, но я не могу оторвать глаз от того, как ритмично двигаются твои плечи в полумраке нашего ревущего тигра. Из-за тебя за нами гнались, но мы сбежали от погони и несемся сейчас куда-то в Тарасово, а Тарасово, как известно, — местная Рублевка, оно даже круче Рублевки, ведь на Рублевке живут олигархи, а не те, кто их доит, у тех, кто их доит, — спецдачи в неприметных местах, названий которых никто не знает; а в Тарасово живут именно те, кто доят, те, кому все можно, те, у кого спецномера: партия и правительство, — любого бизнесмена за такой вот четырехэтажный дворец моментально раскулачили бы в диссиденты.

Я очень давно здесь не был: деревенька стала еще больше походить на Швейцарию, с той лишь оговоркой, что в домах, предназначенных для пяти-семи швейцарских семей, здесь жил всего один какой-нибудь скромняга уровня заместителя начальника управления МГБ. Все постройки были строго ранжированы — видно, кто был начальником, кто подчиненным, — крыши везде более или менее плоские, чтобы обозначать перспективы для служебного роста, а свежедостроенные этажи демонстрировали недавние продвижения вверх по служебной лестнице. И свет в окнах был таким уютным, таким добрым, что я бы даже и не подумал… Но думал я сейчас, конечно, о том, какой из этих дворцов принадлежит тебе, в каком из них ты живешь и на каких ролях.

Но Тарасово закончилось, и я вопросительно повернулся к тебе, но ты лишь двинула щекой, предложив набраться терпения, и мне представилось, что ты сейчас отъедешь метров на пятьсот, развернешься и, набрав скорость, влепишься в ворота вот того, самого последнего в деревеньке, дома, раскрошив их и сразу оказавшись на лужайке. Это, уж извини, целиком соответствовало бы твоему стилю вождения, но мы углублялись все дальше в лес, и справа потянулся сплошной забор, сделанный из пятиметровых железобетонных блоков, — скорее всего, какая-то военная часть исполинских размеров, ибо ехали мы уже — с твоей-то скоростью! — минут десять, и я только сейчас вот заметил интересную особенность: на заборе через каждый десяток метров — фонарь, а под ним — камера, а у камеры, в самом низу — зеркало «рыбий глаз», улучшающее обзор и исключающее мертвые углы, и на самом верху забора — несколько рядов колючей проволоки. Охрана почище, чем в тюрьме, — что же это за место? А впереди уже горело несколько одиноких фонарей, и на обочине стояло сразу два знака «кирпич», справа и слева, но ты, конечно, ускорилась (лишение прав управления на два с половиной года и штраф в девятьсот долларов, между прочим). И дорога — хорошая, широкая дорога с идеальным покрытием и разметкой — так странно для таких глухих мест! — окончилась аккуратным тупиком, здесь ты повернула и уперлась в глухие ворота, на которых, усугубляя сходство с военной базой, были зачем-то намалеваны две огромные красные звезды. Никаких вывесок, никаких вывесок.

Ты нажала на что-то, спрятанное у тебя в джинсах, и ворота стали разъезжаться, являя девственный лес и узенькую, крытую гравием, уютную дорожку сквозь него. Мы двинулись вперед, и не прошло и пяти минут, как фары высветили хорошую копию царского дворца в Павловске под Санкт-Петербургом, с трогательным шпилем наверху. Дворец был темен, вокруг — ни души. Я медленно приходил в себя от увиденного, а ты уже хлопнула дверцей, уже спрыгнула с подножки, с которой нужно было именно спрыгивать, а моя дверь не поддавалась — я безуспешно боролся с ней, двигая туда-сюда хромированную рукоятку, предположив даже, что ты специально заперла меня в машине, как непослушного ребенка, как заложника, но вспомнил тот удар дверью о машину во дворе, когда мы давали деру, и сообразил, что ее просто заклинило. Глупо было ожидать, что ты вернешься и поможешь своему медведю, — ты уже деловито ковырялась в двери дворца, целуясь с ней — нет, просто прикладывая глаз к сканеру. Я перебрался через похожую на лужицу ртути платформу вокруг рукоятки переключателя скоростей и вышел через водительскую дверь, под твоим неодобрительным взглядом осмотрев дверцу пассажира: несколько неглубоких вмятин и небольшой перекос, а «Жигули» ведь сложило от удара!

В доме уже загорались огни, иллюстрируя равнодушие фразы «страховка покроет». Вся эта сцена: мужчина, вздыхающий над поцарапанным джипом Porsche Cayenne, и женщина, ушедшая домой, не бросив ни единого взгляда на машину, — все это могло быть прекрасным сюжетом рекламного ролика страховой компании, не так ли, Дэн?

Была освещена лишь часть холла — та, которая нужна была, чтобы пройти вот тут, по коридорчику, отметив про себя, что во всех здешних интерьерах есть что-то неуловимо чеховское; вот в этом зальчике с жеманными полосатыми креслицами не хватает лишь кружевной салфеточки, и блюдца с вареньицем рядом, и графинчика с наливочкой — сами делали-с, клюквенная-с, — но ты нетерпеливо громыхала стаканами где-то дальше, показывая, что и здесь экскурсии не будет. Кухня, как и там, на Карла Марла, была решена в разительно отличающемся от общего ансамбля стиле, в нее вела глухая дверь. И да, я понял, отчего так, — ведь это помещение для прислуги, здесь работает кухарка, она готовит барину кофе, делает ему поесть, и все объяснилось так просто — ты никакая не дочь, ты просто домработница какого-то крупного — собственно, размеры резиденции и ее расположение отбивают охоту думать о том, насколько крупного, — чиновника МГБ, из приближенных, очень приближенных к самому. И вот отчего эти машины со специальными номерами, с которыми ты обращаешься, конечно, чересчур отвязно, отсюда же твое желание забыть меня — конечно, с моей «писаниной» тебя тут по головке не погладят за такого… Как же нас назвать? Вот: за такого сообщника!

— Я больше тут люблю. Тут человечней.

Ты села на обычный деревянный стул, пододвинула мне бокал с кровью и сделала глоток из своего. Нет, не кровь. Томатный сок. С водкой.

— Как ты понимаешь, у меня довольно много вопросов.

— Спрашивай. — Ты выглядела устало.

Нам нужно было обняться. И дальше говорить — близко, по-нашему, вполголоса, и я даже потянулся к тебе, но оборвал себя. Нет. Не так. Сначала поговорим. Нужно во всем разобраться. Во всем.

— Вот смотри. Машина. Ты в прошлый раз была на Lexus RX 470. А сейчас — на Porsche Cayenne. Ты…

Я, вообще-то, сам не знал, что пытался спросить. Ситуация предполагала такую обширную область задавания вопросов, что я не знал, что спрашивать.

— Ты что, их всех бьешь? — не очень удачно свел я их на шутку, к тому же нервно, по-скотски хохотнув.

— Я и забыла, что на Lexus. Lexus стоит в спецгараже в Уручье. Нормально все с ним. Это все, что ты хотел спросить? Что стало с машиной?

Я скорчил идиотскую рожу, показывая, что мне нужна помощь:

— Ладно, давай на прямоту.

— Давай!

— Это ведь не твои машины, правда?

— Машины мои. Эти две. И еще пять штук. Разных. Там есть две спортивных, но мне больше нравятся джипы. Я на них себя чувствую уверенней. Ни одна сволочь не подрежет.

Ты становишься грубой, когда говоришь о машинах, но я думал о другом. Я, честно говоря, не верил и, кажется, даже позволил себе ухмыльнутся, когда ты сказала, что все они — твои, и это было уже совсем некрасиво, наверное. Ты порылась в сумочке и бросила перед собой книжечку с дорожными документами, которая была куда больше обычной, и я позволил себе ее пролистать, и там были сплошные техпаспорта: BMW Z4, Porsche Cayenne, Land Rover, — у всех номера, оканчивающиеся на «КЕ», у всех в строчке владельца — «Елизавета Супранович». Хорошая кухарка.

— И этот дом, и та квартира — твои?

— Анатолий, — ты была очень серьезной, а водка с непривычки быстро ударила в голову. — Анатолий, я хочу, чтобы ты понял раз и навсегда и больше таких вопросов не задавал. Я являюсь собственницей этого дома, трех квартир в столице, шести домов на кольцевой и трех — в других областях. У меня также есть недвижимость за пределами страны: в Италии, Германии, Франции и даже Латинской Америке. Общая стоимость — я уж и не знаю, больше миллиарда — точно. И давай на этом тему с собственностью закроем, ладушки?

Я ошеломленно качал головой, дисциплинируя свои губы. Я понимал, что если сейчас две эти дряни разъедутся в улыбочке, ты вывалишь передо мной документы еще и на дома, и это будет совсем уж некрасиво — разговор-то шел не о машинах, а скорее о номерах, о том — каким чертом, каким образом, я все равно ничего не понимаю!

— Откуда у тебя все это?

И ты ответила, и водки в соке, оказывается, было куда больше, чем я думал, потому что кухня тронулась и поплыла кругами, с каждым новым твоим предложением ускоряясь.

— Все это — подарок Николая Михайловича Муравьева. Председателя МГБ. Главы государства. По документам он ничем не владеет в этой стране, на него записана только старая двухкомнатная квартира в Малиновке, в которой он жил еще до того, как… Ну, ты понимаешь. Все эти дома, машины — его. Но записаны они на меня. Я являюсь их полноправной собственницей по документам, хотя не плачу здесь ни за газ, ни за свет, все происходит как-то само собой. А еще у меня есть кредитная карточка «Трастбанка» с неограниченным кредитом, гарантированным стратегическими золотовалютными запасами, — вещь вообще-то бесполезная, потому что в тех магазинах, которые меня интересуют, меня знают и всё, что я хочу, отдают просто так.

Ты внимательно смотрела на меня, и, если смотреть в твои глаза вот так, как бы глубоко, глубже, цепляясь за них, бросая якорь, — не так крутилось, еще можно было понять.

— Вот так, Анатолий. Такие дела.

И, поскольку этот вопрос уже был задан — моими глазами, был задан рассыпающимся мной, мной, который…

— Все это Николай Михайлович Муравьев подарил мне. Потому что. Потому что мы с ним. Мы с ним некоторым образом близки. Тебе понятно?

Да, мне было понятно — понятно, кто ты и что ты, понятно, что я выпил сок с водкой, купленный за его деньги, понятно, что он… Что ты… Понятно было, зачем тебе такая огромная связка ключей, тяжелая, занимающая полсумочки, понятно… И конечно, понятно, что с помощью несчастных, смешных Нурмамбековых Серый меня пытался предупредить отнюдь не о жалком рассказике, который я написал и уничтожил, рассказике, о котором никто и знать не знал. Понятно, что я связался с человеком, с которым… За которого… Понятно, почему ты просила меня забыть тебя, и пыталась сама, и не смогла, и назначила встречу, хотя нужно было — именно забыть, лучше — и для тебя, и для меня. Потому что он — не тот человек, чтобы…

Понятно, что значили твои слова — о его обещании, что за тобой никто и никогда ходить не будет, — и они ходили за мной. А потом — мы встретились, и сейчас на нас уже, возможно, смотрят из потайных камер — интересно, бывает ли он сам здесь? Да, конечно, бывает! И сидит здесь с ней, в этой кухоньке для прислуги, и хлещет водку, и я, быть может, сижу сейчас на его месте, и находиться здесь больше я не мог — ни секунды, ни секунды. Это не наше — не наше! Это проклято и черно, здесь — у томатного сока такой зловещий вид, что я не буду его больше, не буду пускать в себя, нам нужно прочь отсюда, прочь, прочь!

И мы сняли квартирку — крохотную, как и мечтали, в районе одного из железнодорожных вокзалов, в похожей на башню многоэтажке, которую плотно обступили деревья и дома поменьше, она выглядела командиром, собравшим вокруг себя отряд, но — не для битвы, а для привала. Вдоль тротуара, петлявшего между пятиэтажек, тянулись газоны с альстромериями, стрелициями, анемонами, орхидеями и камелиями — так мы их называли, не разбираясь, конечно же, в этих цветастых, глазастых, пупырчатых, порой неприличных в своей раскрытости, бутонах и соцветиях, и мне порой удавалось незаметно скрутить одному из них голову и, едва мы вступали в подъезд, украсить твои волосы, а ты называла меня медведем и говорила, что я только и умею — топтать красоту, и мы ехали в лифте (когда он работал), и я смотрел на тебя, и гладил по ладоням, а то — не выдержав, мы, как две бабочки, стараясь не осыпать друг с друга пыльцу, обнимались и стояли так, и ничего больше нам просто не нужно было — твое тело дышало под моими пальцами, а дверь уже давно была открыта, и кто-то озадаченно, но беззлобно покашливал на выходе из лифта.

Мы вступили в нашу квартиру торжественно, мы шли по ней как к алтарю, мы шли затаив дыхание — это был наш первый дом, наш первый приют, наше первое свое место, и прихожая была украшена рогами, а прямо напротив — полочка для телефона с обрезанным проводом. Хозяйка думала, провод обрезан для того, чтобы мы не смылись, пообщавшись пару суток с Парагваем или Колумбией или Венесуэлой. Но мы-то знали: телефон потерял свой хвост, чтобы обозначить, что эта квартирка — наш мир, и никого другого, никаких звонков, здесь нам не нужно. Коридор, ведущий на кухню, заканчивался призрачным тупиком, проходимой стеной — здесь висела занавесь из тростниковых палочек, на которых еще, кажется, при Мао было нарисовано что-то неуловимо китайское, но краска стерлась со временем (ты дурачилась, оборачиваясь в эти рассыпчатые шторы, и они вряд ли могли прикрыть твою наготу в этот момент, а впрочем, изображала ты из себя, кажется, невесту). Люстры, текущий неуклюжий кран, керамический башмак, полный отгоревших спичек, вытяжка с остановившимися часами, кухонные шкафчики с лавровым листом, кориандром и черным перцем, готовые в любой момент помочь нам сварить пельмени, холодильник «ЗИЛ», похожий на часть интерьера машины «Победа», с прилипшей к нему совсем уж автомобильной ручкой, часы, которые тикают, оконные рамы с форточкой, которую ввиду ее допотопности хотелось называть фрамугой, — все это было столь же мило допотопным, как надпись «Райпищеторг» на покосившемся продуктовом магазине у входа во двор.

Наша башня, безусловно, была раем, равно как и кущи альстромерий вокруг нее, и мы были не против пищеторга, примостившегося у райских ворот. Мы шли через двор под клекот далеких вокзальных громкоговорителей, мы обнаруживали, уже здесь, под анемонами, что опять случайно сперли в райпищеторге красную решетчатую корзинку, которую полагалось оставлять на выходе, и в корзинке к этому моменту были в основном обертки от шоколада, который ты поглощала с невероятной скоростью, и мы оставляли корзинку у выхода, чтобы потом снова ее унести и поставить в столбик таких же, как она, вложенных друг в друга, возле отдела, где торговали забытым словом «бакалея», и знакомые глазу гречка, рис, пшено не могли никак объяснить его. Мы садились друг напротив друга, и я даже ставил чай — как будто он мог нам понадобиться в эти наши первые дни, — и мы просто дышали одним воздухом, изучая лица ладонями, запястьями, щеками, а внизу, под нами, шелестели прибоем деревья, и мы плыли над ними в нашей башне, и приближалась осень, которая почему-то нас обоих пугала.

Линии на наших ладонях пришли в движение, и я уже ясно различал себя — в твоей линии жизни, тебя — в своей, и часто, часто, очень часто держал тебя за руку, не отпуская, так как верил, что от этого мои черты отпечатаются в твоей судьбе, а линии с твоих рук отразятся в моей ладони, и наши судьбы, наши жизни переплетутся настолько, что мы станем взаимными отражениями, с одним слепком судьбы на двоих, а чайник выкипал и чернел, обугливаясь от жара, и мальчишки во дворе играли в футбол, а средняя температура августа была двадцать семь градусов.

...

Appendix 2

Муравьев Николай Михайлович (материал из свободной Интернет-энциклопедии) — министр государственной безопасности, Верховный главнокомандующий, гарант конституции и законов.

Родился в Москве, в семье военнослужащего. Отец был офицером снабжения частей советских войск, расквартированных в Дрездене (ГДР). В ГДР Муравьев учился в школе для детей высшего командного состава, выучил немецкий и французский языки. После переезда семьи в СССР был определен в музыкальную школу, где проучился пять лет. По отзывам учителей, делал особенные успехи в игре на фортепиано, имел большой концертный потенциал, который не захотел развивать.

После службы в армии окончил Высшее командное училище, в чине подполковника служил в Афганистане, где получил контузию и легкое ранение. После распада СССР оставил военную службу, активно участвовал в политической жизни, поддерживал т. н. «силовой клан», завершивший становление государственности событием, которое пропаганда называет «наведением порядка», оппозиция — «военным переворотом». Находясь на службе в секретариате Совета безопасности, успешно играл на противоречиях Комитета государственной безопасности и Министерства внутренних дел, последовательно ослабляя ключевых представителей двух враждующих ведомств. В итоге, публично раскритиковав неэффективность прежней системы, добился объединения их в одно, включив туда также погранвойска, Совбез и армейскую разведку. Назвал новую организацию Министерством государственной безопасности, «МГБ». Те, кто осмеливаются шутить на эту тему, в частности — сетевой писатель Невинский, расшифровывают аббревиатуру как «муравьевская госбезопасность».

Предотвратил т. н. «бархатный бунтик». Три ключевых его фигуранта: самопровозглашенный глава парламента Зигмунд Сераковский, самопровозглашенный премьер-министр Валерий Врублевский, кандидат в президенты Ярослав Домбровский — исчезли ноябрьской ночью во время совместной пьянки на правительственной даче у Сераковского. По официальным данным, они «выкрали» себя сами, для того чтобы бросить тень на Муравьева, собрать силы и организовать новую «революцию». По другим данным, все трое были убиты одним из спецподразделений МГБ.

Муравьев утверждает, что в момент их исчезновения разучивал фортепианные ноктюрны Шопена. На пресс-конференции он предложил журналисту, задавшему вопрос, где был Муравьев в ночь исчезновения, сыграть ему лично эти ноктюрны, после чего журналист спешно покинул страну и в настоящее время проживает в Норвегии.

Патриарший экзарх, во время вручения иконы архистратига Михаила, публично назвал Муравьева «палачом и людоедом», после чего был смещен с поста церковью, и с тех пор его никто не видел (по официальным данным, стал монахом-затворником в монастыре в д. Жировичи).

Семейное положение: женат, сын учится в Лондоне.

Часть вторая

ОНИ

Министерство госбезопасности

Протокол аудиодокументирования объекта «Жилая квартира по адр. ул. Серафимовича, д. 16, кв. 7». 2 сентября

Ст. оперуполномоченный Цупик Е. П.

Наблюдаемые Гоголь, Лиса появились в 18.36, квартиру открыли ключом. В 18.45 проследовали в спальню (микрофон 1), откуда доносились звуки животного, страстного происхождения. В 19.30 началась беседа.

Микрофон 1

Гоголь. Мы дышим в ногу.

Лиса. Левой, левой!

Гоголь. А давай теперь на твой выдох — мой вдох. Вот так, да. Вот так.

Лиса. Как тихо. Здесь все это время было так тихо? Так интимно тихо? Нас, наверное, слышно.

Гоголь. Кому интересно нас слушать? Давай включим свет.

Лиса. Не надо, не надо. У меня при свете ощущение, как будто мы на виду, а когда в темноте, есть только ты и я.

Гоголь. У тебя нос горячий.

Лиса. А у тебя губы сухие.

Гоголь. Губы сухие. Как кора дерева?

Лиса. Скорей как песок в жару на линии прибоя после того, как волна убралась, лениво так, и побелело, выгорело, но она уже шелестит, шелестит обратно, и сейчас он…

(Наблюдаемые издают звук поцелуя «взасос».)

Гоголь. Я стою посреди влажного луга, тронутого росой. Надо мной — первобытное небо, ультрафиолетовое, в белесых перьях, это — начало мира, нас с тобой только что слепили, сначала меня, потом — тебя. И повсюду роса, как капельки неба, ногам мокро, но это легкая, блаженная влага. Закрой глаза, я покажу тебе этот луг.

Лиса. Веди меня. Я вижу радугу.

Гоголь. Только что был дождь. Это не роса, а капли дождя. Так хорошо дышать. Если тебе будет грустно, давай встречаться на этом лугу. Вот на этом месте, под радугой.

Лиса. Под радугой. Я запомнила.

(Судя по всему, сцена, следующая ниже, описывает ощущения бредового характера, сопровождавшие т. н. «оргазм» у Гоголя.)

Гоголь. Когда мы шли за ним, я как будто видел вдали какое-то присутствие. Притягательную красоту, сначала просто намеком, как облако над далеким горизонтом в незнакомой местности, и не понимаешь — это в небе или на земле, это заснеженная вершина или атмосферный фронт? Но приближаясь, приближаясь, распознаешь — подушку освещенного верха, иссиня-черное подбрюшье, уже прорвавшееся дождем, и нечто самое главное — радуга, наша радуга, — в том месте, где на косую муть дождя упали солнечные лучи. И я летел к ней, я видел эту мелодию из нескольких цветовых нот, и каждый цветок во мне распускался и тянулся вперед, а я — не успевал, не успевал за цветками, и их стебли рвались и падали, и становилось жарко, и хотелось пить, я думал, что моя цель — добежать и увидеть радугу над собой; я тянулся к радуге, а она висела на одном месте, как прибитая к небу, мой путь был усеян лепестками осыпавшихся, сгоревших от жары цветов. И вот вдруг я понял, что дело не в том, чтобы ее догнать, а в том, чтобы ее понять, и, когда это у нас случилось, ощущение было, будто я понял, как это — быть радугой. Через меня заструились все цвета, все цветы, все света и светы.

Лиса. Я тебе сейчас Светы заструю один раз!

Гоголь. Какая ты агрессивно неромантичная. Ой. У нас кажется проблема!

Лиса. Что такое?

Гоголь. Видишь ли. Выражаясь твоим агрессивно неромантичным языком, в какой-то момент защищенный секс у нас внезапно превратился в незащищенный. Оказывается. Вот ведь. Я и не почувствовал ничего.

Лиса. И я тоже.

Гоголь. Есть два выхода из ситуации. В аптеке…

Лиса. Нет.

Гоголь. Это безвредно.

Лиса. Нет.

Гоголь. Тогда будем надеяться, что овуляция… Блин, больно же! Я ударился, между прочим.

Лиса. За слово «овуляция», медведь, в приличных домах сбрасывают с кровати! У нас — приличный дом.

Гоголь. Я, между прочим, ударился.

Гоголь. А я тебя укушу.

Лиса. Ой ну!

Гоголь. Черт, ну что ж ты так дергаешься.

Лиса. Пододеяльник порвал, медведь!

Гоголь. Это ты порвала, когда дернулась!

Лиса. Что ты все время что-нибудь рвешь?

Гоголь. Там, в парке, сама за гвоздь зацепилась!

Лиса. Так. К следующей встрече берем ниточку, иголочку и зашиваем.

Гоголь. Я вообще-то не умею.

Лиса. Научишься. Говорить же научился, медведяра косолапый!

Гоголь. Ладно-ладно. Слушай. У тебя есть пятьдесят слов. Опиши свое сегодняшнее утро. Представь, что пишешь рассказ, и нужно показать утро героини. Выпукло так, но не перегружая деталями. Походя. Вот у нее утро, а потом она встретится с возлюбленным, а после этого их застукают и убьют.

Лиса. Дурак.

Гоголь. Романтик!

Лиса. Это представление о романтике стало неактуальным примерно во времена великого курфюрста.

Гоголь. Не увиливай.

Лиса. А пятьдесят слов — это много?

Гоголь. Небольшой абзац. Пять предложений.

Лиса. Проснулась, почистила зубы.

Гоголь. Я одеваюсь и ухожу жить к великому курфюрсту. Он хотя бы романтик.

Лиса. Яркий свет в глаза разбудил ее…

Гоголь. Можно что-нибудь более искреннее? Не обязательно связное? Но настоящее? А? Или ты все-таки Иван Мележ?

Лиса. Кто?

Гоголь. Ну, Василий Шукшин.

Лиса. Ты Шукшина не трогай. Тебе до Шукшина еще писать и писать. Ладно. Такой хороший сон, много света, кэрролловский сад, я иду, я хихикаю, но — дуновение реальности, пробуждение и легкий привкус грусти во рту. Мне грустно, так грустно, что, чистя зубы, еще ищешь в своих глазах отголоски своего смеха, и не находишь, и долго смотришь на стакан с соком…

Гоголь. Это уже много. Не пробуждение, а все утро, пожалуйста. Еще один такой удар, Елизавета, и я начну отвечать. У меня синяк останется!

Лиса. Так. Занавески, которые колышут ветер, позволяют ему, ветру, существовать. Дуновение прохлады сквозь них, как первый, еще преждевременный, шепот осени. Блеск солнца на боку кофейника и мои разговоры со стаканом сока, в глубине которого спрятан ты. Легкий шелест по паркету, о да — ведь это мои ступни. Здравствуй, утро! Зачет?

Гоголь. Зачет. Но крови мало.

Лиса. Дурак.

Гоголь. Слушай.

Лиса. Ну?

Гоголь. Ты не видела зажигалку для свечей? Той, в форме факела.

Лиса. Вообще-то нет. С момента, как мы переехали.

Гоголь. Так долго выбирал. Там еще в форме чертика была, но я решил, что не нужно нам чертей.

Лиса. Что? О чем ты думаешь?

Гоголь. Ни о чем.

Лиса. Ну?

Гоголь. Да про зажигалку.

Лиса. Да забудь.

Гоголь. У меня дома тоже иногда вещи пропадают. Не очень важные, а такие… Гаджеты. Открытка там какая-нибудь. Или ложечка для обуви. Ощущение от этого какое-то. Какого-то присутствия ощущение. Как будто рядом с тобой кто-то постоянно есть, и он живет своей жизнью в твоем доме. Ну или наблюдает за твоей жизнью. А ты ешь, спишь, читаешь книги и ничего об этом не знаешь, и только стул иногда где-то не там себя обнаружит. Или вилка грязная в раковине — не в той позе, в какой ты ее оставил. Или ложечка для обуви исчезла. Или зажигалка для свечей.

Лиса. Ты выбросил ее просто. Никто не живет рядом. Никто не следит за тобой. Это, я тебе скажу, вообще невозможно — жить с тобой рядом. Ты пододеяльники рвешь и некрасиво выражаешься. Только я, медвежище мое, и смогу тебя терпеть.

Гоголь. И то правда.

Лиса. Ты спишь?

Лиса. Эй? Я пойду, милый, мы скоро увидимся.

Министерство госбезопасности

Протокол аудиодокументирования объекта «Жилая квартира по адр. ул. Серафимовича, д. 16, кв. 7». 9 сентября

Ст. оперуполномоченный Скрыган Л. Л.

Наблюдаемые Гоголь и Лиса встретились в 19.00, при этом Гоголь пришел в квартиру ок. 16.30, дверь открыл ключом, наблюдаемая Лиса явилась в 19.00.

До 21.07 часа они предавались телесным наслаждениям (микрофон 1), затем вели маловразумительную беседу, обсуждая пережитое соитие. В 21.30 они завели зашифрованный разговор, содержание которого может заинтересовать Управление внешнего контроля и надзора Пятого отдела. Представляется, материалы этой беседы могут в будущем облегчить отслеживание внешних контактов наблюдаемых:

Лиса. Милый, а назначь мне встречу.

Гоголь. Давай встретимся на кухне через десять минут. Возле вытяжки. А лучше давай через двадцать — полежим еще.

Лиса. Нет, ну вот смотри. У нас может в будущем возникнуть ситуация, когда нам нельзя будет говорить в открытую.

Гоголь. Мы будем молчать в открытую.

Лиса. Ну, допустим, мы оба будем на прослушке. И времени у нас будет — на один звонок по телефону. За нами, допустим, кто-нибудь гонится. И нужно срочно назначить встречу. Так, чтобы поняли только мы. Ну, например, вместо того чтобы «на кухне» говорить, сказать — «у постсолнечных часов», понимаешь?

Гоголь. Да ты обязательно сама все разрулишь, без всякой предварительной договоренности. Как с медведем-то, который «мёд ведь», придумала!

Лиса. Ну давай перестрахуемся!

Гоголь. Так. Давай с тобой встретимся там, где мы покоряли Дарданеллы (резюме Управления внешнего контроля и надзора Пятого отдела: место неизвестно).

Лиса. Вот! Хорошо! Давай встретимся там, где я пила макиато в тот первый день, когда мы встретились (резюме Управления внешнего контроля и надзора Пятого отдела: возможно, речь идет о кафе «Шахматы» на ул. К. Маркса, 36).

Гоголь. Мне кажется, у тебя есть отвратительная привычка пить макиато в одном и том же месте, так что не канает, нас вычислят.

Лиса. Давай там, где стреляли танки (резюме Управления внешнего контроля и надзора Пятого отдела: место неизвестно).

Гоголь. Вот, так получше, хотя все равно догадаться можно.

Лиса. Чем дольше мы будем вместе, тем больше у нас будет таких потайных, только наших, мест. Мы сможем назначать встречи так, что топтуны головы сломают, но не найдут.

В 22.00 наблюдаемые переместились на кухню (микрофон 3), обсуждали планы эмиграции (идею подала Лиса), но совместным решением решили, что эмиграция для них не подходит. Гоголь рассказал об арестованном чиновнике (Желудеве? Дебежеве? — было нрзб.), без которого «будет тяжелей». Хотели купить вазу для цветов (проверить: возможно, схрон). Ушли в 23.00, дверь закрыли ключом, на объекте больше не появлялись.

Министерство госбезопасности

Сов. секр.

Министру Муравьеву Н. М. лично

Во исполнение Вашего поручения представляю Вам полную стенограмму встречи наблюдаемых объектов Гоголь и Лиса 16 сентября. Стенограмма предоставляется без хронометража. Наблюдаемые появились на квартире в 17.30, дверь открыли ключом. Всего встреча на объекте жилая квартира по адр. ул. Серафимовича, д. 16, кв. 7 длилась 45 мин., большую часть времени наблюдаемые были вовлечены в связь телесного характера. В связи с этим значительная часть реплик не воспроизводима и представляет из себя междометия, кряхтенье, стоны, не поддающиеся расшифровке и документированию. Сведений, составляющих государственную тайну, а также относящихся к общественно-политической ситуации, в ходе встречи на объекте сообщено не было.

Начальник управления аудирования Пятого отдела МГБ,

полковник Соколов М. П.

Прихожая (микрофон 2)

Лиса. Ты не закрыл дверь.

Гоголь. Да, да…

Лиса. На два оборота.

Гоголь. Да что с тобой такое сегодня?

Лиса. У меня опять это поганое чувство, что за мной следили.

Гоголь. Ты видела кого-то?

Лиса. Я чувствовала. Милый, давай не будем сегодня?

Спальня (микрофон 1)

Гоголь. Не будем конечно! Подними, пожалуйста, вот здесь.

Лиса. Я серьезно.

Гоголь. А я как серьезно! Ни в коем случае не будем! Вот сюда, ближе. Ага, дай я стяну.

Лиса. Прекрати, ну что ты делаешь… Ох.

(Ок. 5 минут доносятся какие-то трущие, хлюпающие звуки, происхождение которых установить сложно.)

Гоголь. Сейчас мне хотелось бы положить тебя на бочок и вот так, отсюда.

(Объект Лиса стонет.)

Гоголь. Мы не будем спешить, не будем, я потрогаю тебя здесь.

Лиса. О да, здесь вот сильней.

Гоголь. Боже, ты вся как струна.

Лиса. Не останавливайся, вот так двигайся и не останавлива. Не останавливавайсяа-а-а!

(Некоторое время микрофон 3 молчит.)

Гоголь. Было бы преступно удовлетворяться достигнутым?

Лиса. Милый, просто обними меня вот так, крепко, прижмись, давай побудем вместе.

Гоголь. Я обниму тебя и поцелую. В эту нежную ложбинку… Знаешь, мой нос утыкается сюда, когда мы это делаем. Поцелуй тебе за это. А что это у нас?

Лиса. Милый, можно, я тебя одновременно, тут?

Гоголь. Идем ниже. Здесь, в предгорьях, пасутся стада диких баранов и растет виноград, здесь…

Лиса. О господи!

Гоголь. Здесь, на плато нашего животика, прячется маленькое озерцо пупа.

Лиса. Ниже, ниже! Твоя щетина! О нет, не смей! Господи, как, что ты там делаешь?

Гоголь. Можно, мы станем так?

Лиса. Вот так, да?

Гоголь. Выгнись тут немножко. Да, да, вот так. Мы будем делать это вот так…

Лиса. Да, делай это так, да, ой, немножко больно, так не надо… Но ох… Не прекращай, туда, да…

(Замеч. протоколиста: громкие, несдержанные звуки свидетельствуют о наступившем коитусе, перешедшем в оргазм.)

Лиса. Ты па ба ба ба бам па бам?

Гоголь. Я — да! А ты? Ты захватила его?

Лиса. Да, самым краешком, но очень сильно и даже теперь, когда ты вот так делаешь, видишь, вздрагиваю.

Гоголь. Это было. Это было!

(Гоголь производит громкие, ликующие звуки на мотив французской народной песни «Марсельеза».)

Гоголь. Алонзенфант де ля патри ле жур де глерэ арив!

Лиса. Там ариве, там «е асаграв» (неразб.), медведина!

Гоголь. Не мешай! Оарм ситоен форме мо батайо, маршо, маршо, кэнсаипу-у!

(Лиса подпевает, исправляя ошибки.)

Гоголь. Вот так это было, вот так, вот как «Алозенфант де ля патриии».

Лиса. Ох, а я не умею так описать. Я дышу. Он был как дыхание. После долгого удушья.

Гоголь. Дыши, милая. Я — твои легкие. Давай дышать вместе.

(Замеч. протоколиста: прошло 12 мин.)

Гоголь. Золотая осень. Ты как определяешь, что приходит осень?

Лиса. Холодно становится.

Гоголь. Листва. Опавшую листву начинает гонять по дороге. Начинается еще в августе, но в сентябре листвы становится больше, прибавляется эта погребальная дымка — в частном секторе складывают листья в кучи и жгут. Золотая осень. Я брожу в эти дни и думаю о том, что «золотая» — не от листвы, а от света. Ты замечала, какой он золотистый? Золотая… Слушай, а может быть, в этом сочетании «золотая» — не прилагательное, а — деепричастие. «Залатая осень». Осень, которая еще пытается залатать, спасти нас от зимы, но — листья сыплются, и по ним ездят машины, и их жгут дворники, и потом — голые ветви, первый снег…

Что случилось? Эй, что случилось такое? На тебе лица нет!

Лиса. Милый. Милый… Мне тревожно… Я не знаю, почему, но мне страшно. Во время нашей… близости это отпустило, но теперь — как будто на фоне красивой нашей с тобой мелодии кто-то этажом выше лупит по клавишам Пугачеву. И эта вторая, страшная, мелодия — едва слышна из-за стен, но она становится основной, пугая…

Гоголь. Успокойся, милая… Мы — вместе…

Лиса. Милый, можно, я сейчас уйду?

Гоголь. Да что ж это с нами? Давай я обниму тебя крепче. Это пройдет! Полежи так…

Лиса. Мне страшно, страшно, и, когда ты обнимаешь меня, мне страшно еще и за тебя. Я уйду. Я не прошу, я просто уйду, хорошо!

Прихожая (микрофон 2)

Гоголь. Это пройдет. Помни про наш луг с радугой.

Резолюция министра государственной безопасности Муравьева Н. М.: «Инф-я исчерпывающа. Больше не надо».

Министерство госбезопасности

Протокол аудиодокументирования объекта «Жилая квартира по адр. ул. Серафимовича, д. 16, кв. 7». 23 сентября

Сотр. оперупра мл. лейт. Мовсейсюк П. Д.

Квартира взята на аудирование в 9.00. Объекты появились в 17.00. Сначала удовлетворяли свои эротические запросы, объект Лиса конч. 2 раза, объект Гоголь — 1 раз. В ходе сексуально-интимных отношений разговоров по существу ими не велось, обсуждались преимущественно позы и повороты эротических действий. После окончания сексуальных процедур проследовали на микрофон 3, где начали обсуждать некую третью фигуру.

Микрофон 3

Гоголь. Расскажи, как ты познакомилась с ним.

Лиса. Зачем ты так?

Гоголь. Ну правда, расскажи. Я ведь этого не знаю и никогда не узнаю.

Лиса. Я… Не надо!

Гоголь. Вот смотри. Он — не постоянная, а, надеюсь, — переменная твоей жизни. И вот чтоб сделать его переменной (а ведь сейчас он для меня постоянная, поскольку я не знаю, как он возник рядом с тобой), так вот, чтоб сделать его переменной — расскажи. Я узнаю, что он был не всегда, и поверю в то, что и будет он — не всегда.

Лиса. Нет.

Гоголь. Ты бережешь ваше с ним общее прошлое?

Лиса. Я не буду ничего тебе рассказывать. Это последнее слово.

Гоголь. Исповедь. Давай отнесемся к этому как к исповеди!

Лиса. Святым отцам не исповедуются в том, что касается лично их.

Гоголь. Еще как исповедуются! И они обязаны такую исповедь принять. И отпустить грехи.

Лиса. Ты — не святой отец. Святым отцам запрещают жениться.

Гоголь. Но не в православии.

Лиса. Я — католичка. У нас святым отцам запрещают жениться и любить.

Гоголь. Чтобы они любили всех людей, ты же знаешь! Всех, а не одного!

Лиса. Чтобы они любили всех людей, ты правильно сказал. Всех любили, никого не ненавидели. Любишь одну — ненавидишь тех, кто сделал ей больно.

Гоголь. Он сделал тебе больно?

Лиса. Ты делаешь мне больно, расспрашивая о нем сейчас. Не надо.

Гоголь. Ты его любишь?

Лиса. Не надо.

Гоголь. Я не понимаю, как можно любить людоедов! Тебя это возбуждает, да? Мне убить кого-нибудь?

Лиса. Успокойся!

Гоголь. Да ну!

Лиса. Вот мои руки. В них — наш луг, с радугой. Милый, это мы.

Гоголь. Извини, извини. Слушай, но я правда не понимаю… Ты не знаешь, кто он? Тебе рассказать про то, как я встречался с вдовой Сераковского? Такая милая, худенькая женщина, поседевшая за месяц, с выплаканными глазами. Рассказать?

Лиса. Я не знаю, кто такой Сераковский.

Гоголь. Это — его исчезнувший враг. Он был и исчез. Интересно, да? В языке, кажется, нет частей речи, обозначающих эту безвозвратность. Язык понимает, как себя вести, когда человека убивают, язык в таких случаях предлагает целый ворох существительных: труп, вдова, траур. А как быть, если человек просто исчез? И язык разводит руками. Язык не готов, у него, у языка, ведь из алфавита буквы не выпадают. И я звонил, чтобы узнать ее телефон, — я чувствовал, что должен встретиться, чтобы поддержать, и — не знал, как ее назвать: «вдова Сераковского?» Так он же не убит, он — исчез! Полная языковая растерянность. И вот представь себе: он должен был вернуться одним промозглым утром, но не вернулся. И днем не вернулся. И вечером. Я когда с ней встретился, уже полгода прошло, уже всем все ясно было, а она его ждала и спрашивала у меня постоянно посреди разговора: «А правда, он может еще быть жив?» И я понимал, что надо отвечать, что правда, что может, что обязательно вернется.

Лиса. Я не хочу про это слушать.

Гоголь. То есть ты не знала, да? Не это тебя в нем привлекало?

Лиса. Милый, я прошу тебя, не надо!

Гоголь. Извини, я не могу сейчас не думать о нем, о вас. Скажи, вот эта животная сила, эта угроза в нем, эти сжатые зубы, этот кулак, которым трясет в телекамеру, — это тебе нравилось? Этот малиновый берет, эта военная выправка?

Лиса. Послушай меня внимательно. Это важно, и это все, что я тебе о нем скажу. Он никогда не поворачивается своей звериной стороной ко мне. Он умел… Очаровать, мягко. Он — прекрасный пианист. Французский, цветы, разговоры о кино. Я не видела его в краповом берете, в камуфляже, это все — не его. Изящные галстуки, запонки, которые он снимал перед тем, как начать играть, снимал и клал на крышку рояля, искристая мягкость. Он спокойный и тихий. Голос — совсем не такой, как по телевизору. Ай, хватит! Вот что: я в нем любила не его. Когда машет руками с трибун, когда страшно — бр-р! Я думаю, что искала в нем тебя. Все то, что существует в нем намеками, перемешано с черт-те знает чем, в тебе — в нужных количествах. Почему ты не появился раньше, ты-настоящий?

Гоголь. Из всего, что ты сказала, главная фраза про «поворачивается». Это настоящее время, настоящее время. Он у тебя в настоящем.

Лиса. Прекрати. Ты у меня в настоящем.

Гоголь. Насколько этого настоящего хватит? На полчаса? И кто будет потом в настоящем, а кто — в прошлом? И что ты будешь говорить ему обо мне? Нет, я знаю — ничего! Потому что меня — нет! Нет рядом с тобой. Я — мираж. Я для тебя — исчезнувший!

Лиса. Прекрати.

Гоголь. И еще. Когда ты сравниваешь меня с ним, помни, пожалуйста, одну вещь. Я никого никогда не убивал. Никого. Запомни. А потому это сравнение…

Лиса. Ты очень плохо меня понял.

Гоголь. Я очень внимательно слушал.

Лиса. Ты слушал ушами!

Гоголь. Я слушал всем, чем только можно слушать.

Лиса. Ты сам начал эту тему.

Гоголь. Да, да. Я знаю.

Лиса. Не нужно было, не нужно. Я не расспрашиваю о том, кто был у тебя до меня, не ковыряюсь в твоем прошлом…

Гоголь. О чем ты?

Лиса. Ты не любил до меня?

Гоголь. Нет. Никогда! Я клянусь тебе в том, что все, что было до этого, — белый фон, какое-то мерцание улыбок, глаз, сцена загрузки компьютера. Я помню липкость слюны, мучную податливость плоти, снопы волос. Я помню глаза и носы, становившиеся такими глупыми, коровьими, когда я приближался к ним, чтобы поцеловать. Покорная послушность, целлофановые мешки, а не люди. Как чужая губная помада на щеке. Пока она там есть, тебя кто-то целовал. Но стоит стереть — и ничего не было. Я мог так прожить всю жизнь, мог наделать еще мешков, а потом тщетно наполнять их жизнью, чтобы их поцелуи стирал тыльной стороной ладони какой-нибудь другой я. Ничего не было: ни любви, ни занятий ею, ни даже самой жизни. Было только сердце, но — в вакууме.

Лиса. Глупый, вакуума не было: я всегда была рядом. Я видела тебя в других людях и любила их за тебя.

Прихожая (микрофон 2)

Гоголь. Это был не я.

Лиса. Ты.

Гоголь. Все. Хватит. До встречи. И прихвати с собой мусор.

Министерство госбезопасности

Протокол осмотра объекта «Жилая квартира по адр. ул. Серафимовича, д. 16, кв. 7»

Руководитель опергруппы Пятого отдела, Жарихин П.

Следственные действия были произведены в 9.00 25 сентября, группа прикрытия отрабатывала вход в подъезд и соседей. Осмотр производился по схеме 6 (полароидная фиксация вещей на их позициях с последующей раскладкой в соответствии со снимками).

Объект состоит из прихожей 7 кв. м, жилой комнаты-спальни 15 кв. м, кухни 6 кв. м, совместного санузла 5 кв. м. С момента последнего осмотра (производился при установке аудиомониторов) на объекте произошли след. изм. (остальн. см. в протоколе первичного осмотра):

На вешалке «рога оленя» в прихожей появился мужской плащ серого цвета, в карманах обнаружены жетон на метро, сломанная зажигалка, изорванный билет в оперу, многократно сложенный лист формата А4 с множественными криптограммами. Криптографическая экспертиза уст. почерк Гоголя (фотокопия в приложении). В центр. верхней части документ содержит назв. «Наш мир» с рукописными вензелями, выполненными в форме бокалов для латте макиато. В центре находится искаж. карта Зап. Европы, подписаны и помечены стрелками «Пролив Босфор», «Дарданеллы», «Дворец Елизаветы» (территория Великобритании). На терр. Египта предпринята попытка изображ. Лисы в виде большого Сфинкса. Ниже — пиктограмма «Наш корабль», пытающаяся изобразить обычный прогулочный теплоход «Стрела». За штурвалом — плохо прорис. фигура в кап. кителе, стрелка говорит «кап. Невинский». По краям — пиктограмма «Наш космос» (Гоголь в косм. кост. волочит по звездн. небу Лису). Художественной ценности рисунок не имеет, над возможным полит. значением работает группа дешифровщиков.

Над вешалкой в виде рогов — плакат готич. шрифтом «Оставь одежду всяк сюда входящий».

Рядом со шкафом для обуви — настенный коврик в виде государственного герба. Экспертиза показала, что используется для вытирания ног (изучить на предмет возбуждения угол. дела за оскорбл. гос. симв.).

В юго-зап. углу прихожей, за шкафом, обнаружен сверн. в тугой шарик 5 мм фантик от конфеты «Рафаэлло», инпринтированный отпечатками Лисы.

В спальной комнате в шкафу обнаружено две смены постельного белья (с одной подушкой), вскрытая упаковка презервативов «Дурекс» с одним отсутствующим. Установлено, что лампа напряжения 60 Вт в торшере была заменена наблюдаемыми на лампу 40 Вт, предположительно, с целью создания интимной обстановки.

Один из цветков фиалки над кроватью подрисован синей ручкой, в сердцевине — апплицированное с цветного фото 8-мм изображение лица Лисы (клей-карандаш).

Осмотр постельного белья, которым застелена кровать, выявил 25 см надрыв пододеяльника по периметру от декоративного выреза, через который вдевается одеяло. Надрыв зашит грубыми, неровными стежками белого цвета, составляющими надпись «ЛИЗОБОК».

Над кроватью на книжной полке чехословацкого производства появились книги: Орхан Памук «Черная книга», Милан Кундера «Книга смеха и забвения», П. Бурдье «L`opinion publique n`existe pas» (сборник статей на французском языке), Г. Маркес «Генерал в своем лабиринте», А. Солженицын «Бодался теленок с дубом».

В санузле в шкафчике над унитазом обнаружено три поставленных друг на друга упаковки туалетной бумаги 56 м, с изображ. котенка, гонящегося за бабочкой (добрушская бумфабрика). Появился ершик для удаления остатков фекалий с унитаза (исправление: проверка установила, что ершик был и до этого, но по ошибке не был включен в предыдущую полную опись).

Над ванной на навесной стеклянной полке справа от смесителя появилось мыло «Камай», зубная паста «Аквафреш», шампунь «Хед анд шолдер», станок бритвенный «Жилет» с тремя запасными лезвиями в ложе бритвенной подставки. Извлечение лезвий обнаружило под ними схрон — спрятанная записка (заключ. криптографов: Лиса). Предположит. оставлена Лисой для случайного обнаружения Гоголем в процессе расходования лезвий и возникновения естественной нужды в новой бритвенной кассете. Написано следующее:

«Елизаветы»

1. Не убий Елизавету, как бы она тебя ни доставала.

2. Возлюби Елизавету как самого себя.

3. Не возжелай Елизаветы соседа своего.

4. Не возгордись Елизаветой.

5. Не лги Елизавете, иначе получишь по печени.

6. Не изменяй Елизавете, ибо страшен будет в этом случае гнев Божий.

7. Не сквернословь при Елизавете, ибо Елизавета пересквернословит кого угодно.

8. Покупай Елизавете цветы, ибо их есть Царствие Небесное.

9. Плодитесь с Елизаветой и размножайтесь с Елизаветой.

10. Воздавай хвалу Елизавете, иначе хуже будет.

На кухне в навесн. кухонном шкафчике над плитой — две упаковки чая (черн. и зел.), пакет кофе, упаковк. сахара-рафинада. В морозильном отделении холодильника — упаковка с семью пельменями (срок годн. истек 15 дней назад).

На суповой тарелке — надпись несмываемым маркером «Лизаблюдце», на второй — «папа-медведь».

На кухонном столе — горевшая красная свеча 7 см в диаметре с нарисованными вокруг нее на столе маркером делениями и подписью «Постсолнечные часы».

На столике у плиты — прозрачная граненая ваза (стеклозавод «Неман»). В мусорном баке — букет свявших ирисов. Подробный контент-мониторинг выносимого мусора — в приложении ко 2 тому дела.

На крючке возле входа, помимо вафельного полотенца, — шелковая столовая салфетка с изображением медвежонка (пр-во Китай). На салфетке красн. нитками вышито: «Толя еще будет» (Лиса?).

Под мягким уголком на кухне обнаружена темно-синяя тапка 42-го размера, пр-во «Белвест». Вторая найдена на платяном шкафу в коридоре, в сильно запыленном состоянии (предполож. [ст. оп. Цупик Е. П.] — использовались с целью кидания друг в друга в «любовных играх»).

В целом квартира производит опрятное впечатление, признаков превращения ее в «бомжатню» не обнаружено.

В ходе осмотра произведена замена источн. питания портативных аудиомониторов, проведено аудиотестирование с целью улучш. слышимости.

Психотропных и наркосодержащих веществ досмотр личных вещей и занимаемых помещений не выявил, в связи с чем в соотв. с директивой 576 Пятого отдела в межщелевое пространство шестой и седьмой досок пола в спальне был осуществлен вброс прозрачн. пакета с 3 гр. героина в порошке, 75 на 30 мм. Пакет затопился в пол на 2 см и застрял. Для выемки вскрытия досок пола не требуется.

В гостях у МГБ

Интервью представителя спецследгруппы Пятого отдела, старшего оперуполномоченного Цупика Е. П. газете «СБ» 27 сентября (об обстоятельствах данного дела в интервью умалчивается, прилагается к материалам согласно директиве 165 «О выступлениях в прессе»)

«К Министерству госбезопасности у нас отношение — разное. Многие его побаиваются; у кого совесть нечиста — прямо ненавидят. Но кто он — современный чекист, чернорабочий, ведущий повседневную службу для сохранения стабильности в нашей стране? Старший оперуполномоченный Цупик Евгений Петрович из МГБ встретил нашу журналистку Валентину Панкратову прямо на крыльце своего гостеприимного, крашенного в зеленый цвет домика в деревне Тарасово. Приветственно лаял симпатичный рыжий пес, жена пекла пироги, даже солнце светило над домом как-то особенно дружелюбно.

Наш герой тем временем рассказывал о том, что у него на участке растут самые настоящие боровики: „Я вообще завзятый грибник: люблю, обдумывая текущие боевые задачи, пройтись по лесу. Сразу спадает нервное напряжение, вспоминаешь о том, что, как бы ни была сложна и опасна твоя работа, делаешь ты ее ради того, чтобы в лесу стояла мирная тишина, чтобы спокойно росли грибы, чтобы березы сочились соком. Чтобы не звучало тревожное эхо новой войны, а нога гитлеровского солдата не топтала наш мох. И я, в общем, как соберу грибы, чищу их все время перед домом. И вот, проросла целая семейка белых. Мы следим за ними, ухаживаем“.

Миловидная жена Евгения тем временем зовет нас домой. „Остынет же, потом наговоритесь“, — в шутку корит она мужа, и чувствуется, что, как бы ни строг был оперативник МГБ с преступниками, дома он — не деспот какой-нибудь, а хороший, добрый, отзывчивый муж.

Пока жена выкладывает перед нами пирог с капустой, пирог с яйцом, сладкий пирог с корицей, Евгений Петрович садит к себе на колени детей, которых у него целых два: мальчики 7 и 10 лет. Мальчики раскрыв рот слушают о недавней перестрелке, в которой отец уложил двух шпионов, и у меня не остается вопросов о том, кем они вырастут.

„О Пятом отделе рассказывают разное, — спрашиваю я у него, побаиваясь, конечно, резкого ответа, а то и чего похуже (МГБ все-таки). — Вы чуть ли не политическим сыском занимаетесь, людей похищаете“.

Евгений Петрович с удовольствием смеется. „Да, у меня тут прямо в огороде Сераковский закопан. Лично его лопатой кончал. Ха-ха-ха! Хотите, откопаю, покажу?“ Я поддерживаю его игру, и мы некоторое время копаемся в огороде, но единственное, что мы находим, — несколько невыкопаных картофелин. „Ну вот, как вы сами могли убедиться, МГБ к исчезновениям не имеет никакого отношения, — продолжает он. — А что до того, что мы якобы занимаемся политикой, то все, кто находится в поле нашего зрения, — обычные бандиты. Что ж нам теперь, преступников не ловить?“

Евгений Петрович показывает на проросшую картофелину, найденную там, где мы с ним искали Сераковского: „Вот этот овощ мог в потенциале накормить человека. Мог стать ботвой и дать жизнь другим клубням. Для этого его вовремя нужно было собрать, отсортировать, съесть или посадить. Его — не посадили, и он пойдет на свалку. Мы в МГБ — не только сажаем. Мы даем будущее тем, у кого без нас его не было бы“.

Солнце тем временем заходит, и вся семья Цупиков собирается в каминном зале. Уютно потрескивают дрова. Блестит глазами на стене маслом писанный портрет Феликса Дзержинского. Папа рассказывает детям о том, как недавно бдительность одного из оперативников прослушки позволила предотвратить кровавый теракт. Я по-женски завидую его жене: с таким человеком совершенно точно чувствуешь себя как за каменной стеной. Цупик тем временем читает Есенина (я, к сожалению, не запомнила — что). За окнами окончательно наступает ночь, свет камина напоминает теплое сияние костра. „Эх, вспомним молодость“, — машет рукой Евгений Петрович, и у него в руках оживает изящное дерево шестиструнного инструмента. „Изгиб гитары желтый ты обнимаешь нежно“, — поют они вместе с женой, покачиваясь из стороны в сторону и взявшись за руки. Эх, видели бы его сейчас шпионы и враги, которым он каждый день дает уверенный отпор!

А потом мы все вместе поднимаемся на крышу дома, и над нами оживает звездное небо. „Когда я смотрю на небо, я не устаю удивляться тому, как безгранична Вселенная, — говорит Евгений Петрович. — Никогда не чувствуешь себя большим ничтожеством, чем под этой красотой. И, видя эти миллиарды вероятностей, не веришь в то, что мы — одни. Конечно же, за нами наблюдают оттуда. И, раз звезды наблюдают, значит, нам тоже позволено наблюдать“.

Я уезжаю от Цупиков с целым пакетом гостинцев: пироги, булочки и даже мед с собственной пасеки. И, глядя на проплывающие за стеклами фонари, столь напоминающие звезды, я спокойна, так как знаю, что за мной наблюдают нужные люди».

Министерство госбезопасности

Протокол аудиодокументирования объекта «Жилая квартира по адр. ул. Серафимовича, д. 16, кв. 7». 30 сентября

Ст. лейтенант Гробарь П.

Наблюдаемые проникли на объект, открыв дверь своим ключом, в 17.07. В прихожей (микрофон 2) у них состоялась беседа о Серафимовиче — они высказывали предположения о том, кем он мог быть (Гоголь: партизанский комиссар, попавший на небо, к серафимам; Лиса: партийный деятель, ведущий родословную от преподобного Серафима Саровского). Гоголь пригласил Лису на микрофон 3 (кухня), выпить чайку (с ударением на 1 слог). В процессе приготовления по репликам (Гоголь: «Какой он черный, байховый») стало понятно, что речь идет не о чайке, а о чае. Цель смыслового искажения не выявляется, признаков желания создания превратного понимания у прослушки не было. Возможно, такое поведение было продиктовано обычной «придурью». В процессе распития чая, судя по сосущим звукам, объекты начали целоваться, после чего у них началась случка. Судя по звуку упавшего стула и характерным репликам (Лиса: «Ой, я сползаю, подтянусь»), Гоголь разместил ее на кухонном столе (схема прилагается). В процессе случки они решили переместиться в спальню (микрофон 1), где случивались еще 45 минут.

Вслед за этим Гоголь лежал и издавал гудение с помощью губ, носа, рота и других органов дыхания, подражая то ли паровозу, то ли кораблю. С помощью этих не оформленных в слова звуков Гоголь пытался сообщить некую особенность своего состояния, о чем свидетельствуют следующие речевые повороты: «Это сначала было похоже на „у-у-у-у“, а потом мы ускорились, и оно стало таким „у-у-у-уэ-э-э-э-э“. Или „Мы стали так, ритмично, и началось просто „э-э-э-э-эа-а-а-а“». Лиса вела себя так, будто это словесное поведение Гоголя является понятным ей и в целом соответствует манере поведения нормального человека. Так, во время второго «у-у-у-уэ-э-э-э-э» она переспросила, не было ли это более грудным, таким «у-у-у-у-э-э-э-э-э-е-е-е-е-е-х-х-х-х-х», и он согласился, что было. Не исключено, что наблюдаемые изъяснялись неким шифрованным языком, о звукозначениях которого сговорились ранее. Также нельзя исключать, что в этом фрагменте беседа велась под воздействием галлюциногенов, наблюдаемые обсуждали какой-то свой наркотический «приход». Через 10 мин. беседа пошла более-менее по существу.

Лиса. Как ты думаешь, нас вычислили? Нас могут слушать сейчас?

Гоголь. Мне все равно. Правда. Мне все равно.

Лиса. Все наши стоны, все наши словечки, все то, что только для нас?

Гоголь. Клянусь тебе, это неважно. Но я думаю, что нас, скорей всего, слушают.

Лиса. Но как они узнали? Квартиру ты ведь снимал через Борьку?

Гоголь. Знаешь, если ступать на путь параноидальных допущений, придешь к выводу, что первым, кто мог им позвонить, был как раз Борька. Вся эта затея — нужна квартира для родственницы знакомой, а она сама не может — согласись, звучит как хороший повод для звонка им. Но я не думаю, что Борька нас сдал. Я вообще не хочу думать о том, почему нас слушают.

Лиса. Раз или два раза в неделю я выхожу в салон красоты. Тот факт, что, заходя в подъезд с этим салоном красоты, я прохожу мимо его входа и поднимаюсь наверх, в снятую для нас квартиру, отнюдь не лежит на поверхности. Для того чтобы его установить, нужно отслеживать публику в салоне, а никого подозрительного я там никогда не видела.

Гоголь. Теория красивая. Работает только в том случае, если исключить вероятность того, что у тамошних визажисток лейтенантские погоны. Послушай. Раз или два раза в неделю мы оказываемся в одном и том же месте. Ну один раз мне удалось уйти от наружки, пройдя через сквозные подъезды (если только они не играли со мной, показывая, что да, мол, ушел), ну два… Ну возникло у меня впечатление, что за мной сейчас не следят, но ведь это можно трактовать и как прямое доказательство того, что наша берлога найдена и поставлена на аудиомониторы. Скорей всего, им известно, что наши с тобой маршруты совпадают в районе улицы Серафимовича. Все, что дальше, — вопрос личного выбора товарища Муравьева.

Лиса. Ты думаешь, они были здесь? Трогали… нашу кровать? Видели наши… дурости? Люди в серых костюмах, в свитерах, в ботинках? Чужие, пахнущие ужасными одеколонами люди?

Гоголь. Давай не будем это исключать.

Лиса. И он… Он здесь был?

Гоголь. Я не знаю. Может, нас и не слушают, глупая! Не отстраняйся, иди ко мне.

Лиса. Они слышат наши тайные имена, они знают, что ты — медведь, они слышат, как мы копошимся, как говорим об оргазмах?

Гоголь. Маленькая, не бойся. Здесь никого нет. МГБ — пидарасы! Вот, слышишь, если бы они были рядом, они бы запротестовали, милая, не колотись.

Лиса. Мне холодно.

Гоголь. Тебе не может быть холодно… Не бойся, слышишь, не бойся! Слушай, вот слушай меня: я думаю, что никакого МГБ на самом деле не существует…

Лиса. Бгга. Это как?

Гоголь. Спокойно, слушай. Вот представь: действительно есть ведомство, со своими целями, своими интересами, охраняют порядок. Так в любой стране такое ведомство есть. Там работают обычные, нормальные люди, как вот этот опер, о котором «Эсбэшка» написала. Ну, ловят кого-то, ну, может, даже слушают. Обычные люди. Семья есть, дети, под гитару поют, на звезды смотрят. Чего их бояться? Это черное липкое чувство, в котором мы сейчас, Лиза, тонем, — это чувство не имеет к ним никакого отношения. Это чувство продуцируем мы. Ну да, у них — табельный ПМ, хорошая зарплата, пенсия, жилье. Ну да, стекла тонированные и морда внимательная. Но они — не страшные. Они обычные! Ну ты прикинь, вот про наши оргазмы слушать! Или, как ты меня с кровати скидываешь, писать! Ну? Серьезная работа?

Вся их страшность, всесведущесть — плод нашей паранойи. Перестанем бояться их — они перестанут быть серьезными. Ну что нам грозит? Вот по максимуму? Ну что? Тюрьма? Наркоты подбросят, и в тюрьму? Ну? Этого мы боимся? Того, что щами будут кормить и в камерах с парашей содержать?

Нет, мы трясемся от того, что они — ох уж это страшное местоимение, — что они все знают. Что они могут забрать у нас — нас самих. Что они одним сжиманием губ во время допроса нас раздавят. Что они видят нас насквозь, знают, что мы следующим скажем. А они — обычные семьянины, которые думают, как бы себе тачку поновей прикупить и с работы к жене пораньше слинять. Без нашего страха, этих липких волн…

Лиса. Но мне страшно.

Гоголь. Это — не плод их работы. Это — твоя паранойя. Изгони ее из себя, и нам ничто не будет угрожать!

Лиса. Всего один аргумент против. Сераковский, о котором ты рассказывал. Не моя паранойя его выкрала.

Гоголь. Послушай. Зигмунд Сераковский, Валерий Врублевский, Ярослав Домбровский — это… Это очень сложно. Они… были романтиками и идеалистами. Ну и дураками, конечно, они были. Они, как декабристы, — взялись чистыми руками ковать счастье на всей земле. Мотылек против танка… Лучше бы сидели и историю Великого княжества Литовского учили… Я одно тебе скажу: никакой необходимости их похищать не было. Их заговор изначально был утопией, романтической мечтой, в которую только они и верили. На них бы шикнуть, как на детей, сами бы разбежались… А потому я не знаю, что с ними стало и при чем здесь МГБ. Не знаю. Очень странная история. И все.

Лиса. И все? Ты говорил с вдовой одного из них. Вдовой. Его уже нет, а она — есть. Ничего не понятно, но его нет. С ней нет. Мне страшно. Я вижу, что и тебе страшно. Они тебя слышат. Не надо так, не надо. Можно, я оденусь?

Гоголь. Боишься, что они услышат тебя голую? Внимание! Елизавета надевает трусики! Они с трудом натягиваются на ее маленькую попку!

Лиса. Прекрати, медведь!

Гоголь. Елизавета затягивает лифчик! О, одна грудка вывалилась!

Лиса. Ну прекрати ж ты, ну!

Гоголь. Продолжаем репортаж для офицеров прослушки, которых нелегкая доля оторвала сегодня от жены и детей и бросила в пучину борьбы со шпионами. Блузка застегнута и одернута, но видели бы вы, мои знаменосные, тот вид, который открывается сзади! О, объект уходит! Объект заперся в санузле! Вот сейчас, родимые, я понимаю, какая сложная у вас служба: я ни черта не вижу, но вот эти сдавленные звуки, издаваемые впихиваемой в джинсы тугой попкой, просто сводят меня с ума! Как же тяжело вам, родимые!

Микрофон 4

Лиса. Да замолчи ж ты, медведина!

Наблюдаемые спешно одеваются и покидают объект. Гоголь напоследок кричит: «Не скучайте, товарищ офицер!»

Министерство госбезопасности

Протокол аудиодокументирования объекта «Жилая квартира по адр. ул. Серафимовича, д. 16, кв. 7». 4 октября

Мл. лейтенант МГБ Геворкян А. М.

Появившись на объекте в 16.00 (дверь открыл ключом), Гоголь что-то долго делал на кухне: судя по характеру звуков, готовил ужин. Лиса появилась в 19.30, они прошли на микрофон 3, кушали. После ужина уединились в спальне (микрофон 1), где занимались любовью. После этого вели разговоры личного, интимного характера либо говорили о вещах, не имеющих информативной ценности и отношения к текущей общественно-политической ситуации. В частности, вспоминали детство. Ввиду отсутствия мотивов для документирования этих сведений, эти разговоры, интересные только им двоим, опускаются. После этого объекты заснули и спали всю ночь на объекте. В 08.35 Гоголь проснулся, чем-то гремел на кухне, затем, зайдя на секунду в спальню к Лисе, покинул объект, не разбудив ее. Лиса ушла с объекта в 10.30.

Протокол возвращен в управление аудирования с резолюцией «повторн. аудиодекриптация».

Министерство госбезопасности

Повторную расшифровку аудирования объекта «Жилая квартира по адр. ул. Серафимовича, д. 16, кв. 7» от 4 октября выполнил ст. оп. уп. Цупик Е. П.

Гоголь встретил Лису на микрофоне 2 словами: «Курица в ананасах там». После еды пошли на микрофон 1, где наблюдаемые ок. 1 часа издавали звуки страстного, животного происхождения. Разговор завел Гоголь.

Гоголь. Расскажи мне про детство.

Лиса. Я выросла в городе Кобрине, осененном колесом обозрения. Это была главная постройка Кобрина, колесо возвышалось над ним, как ратуша над стареньким европейским городком, и у меня до сих пор ощущение, что жизнь в Кобрине неким тайным образом регулировалась с этого колеса, рисовавшегося на закатах мрачным паучьим силуэтом. В Кобрине я закончила среднюю школу и уехала поступать в город Минск. Там мое детство закончилось.

Гоголь. Я ведь не анкету у тебя спрашиваю. Скажи, что ярче всего помнишь из детства? Какой образ приходит в голову при слове «детство»?

Лиса (после долгого молчания). Наш дом был деревянным, трехэтажным, на пять семей: такие строили сразу после войны. Он гнездился в зарослях шиповника, и перед ним была лужайка с малюсенькими розами, бабушка их поливала и подрезала. Я там однажды видела настоящего ежа: он бежал трусцой, как собака, и настолько не вязался с картинкой ежа в букваре, что я уже тогда заподозрила, что взрослый мир — сплошное вранье.

Гоголь. Что детский мир, придуманный взрослыми, вранье, ты хочешь сказать?

Лиса. Нет. Именно взрослый мир вранье, а не детский. К детскому миру у меня до сих пор никаких претензий нет. Дом был на глиняном обрыве, внизу — овраг с пересохшим ручьем, овраг, поросший такой пекучей крапивой… Однажды в овраге появился старый автобус, с которого буквально за ночь сняли все полезное: колеса, двигатель, радиатор. Осталась только кабина с рулем и кучей кнопок. Я буквально переселилась в него. Я помню, что дверь открывалась таким рычагом, до которого я едва доставала, а по центру приборной доски был огромный, с мое лицо, спидометр, стрелка которого двигалась по мере того, как я разгонялась. Теперь уже не вспомню, удавалось ли мне на нем взлететь… Я возила на автобусе совсем немного людей: старого пенсионера-соседа, который все время ходил в коричневом костюме, прямой, добрый, да таким и умер. Папу с мамой, которых я уже тогда толком не помнила. Девочку из соседнего дома, которая не могла ходить — у нее было что-то с ногами. И она сидела у окна и постоянно смотрела вниз, а я срывала розы и выкладывала перед ее глазами слова: «папа», «мама» — два парных слога, которых у меня никогда не было.

На приборной доске было два круглых, выпуклых индикатора зеленого и красного цвета. Когда солнце попадало на них, они загорались таким рубиновым, таким изумрудным оттенками, которые я позже видела лишь у Шагала. Перезимовав, автобус провалился крышей, в нем стало мокро и неуютно, к тому же кто-то свинтил руль, просто ради прихоти, — он валялся рядом, беспомощный, как сбитое машиной животное. Я еще некоторое время ездила, но это давалось все сложней, воображение как будто закостенело, и переключатели теперь не загорались драгоценным сиянием, да и в спидометре кто-то разбил стекло и вытащил стрелку. Взрослый мир, с настоящими машинами и полетами, оказался полной фальшивкой… Твой ход.

Гоголь. Рассказать тебе о детстве?

Лиса. Что первое приходит тебе в голову при этом слове: «детство»?

Гоголь. Дай подумать. Чернильная синева ночи…

Лиса. Чернильная синева? Это как?

Гоголь. Это как взгляд в чернильницу на просвет.

Лиса. Чернильница. Это бутылка с плодово-ягодным вином? Краситель для принтера? Метафора немножко скисла. Ее прибил прогресс!

Гоголь. Хорошо, темно-синяя, похожая на окантовку ярлычка Internet Explorer синева ночи…

Лиса. Ладно, хватит дурачиться. Я не буду перебивать.

Гоголь. Чернильная чернота ночи, с хрусталем созвездий над головой, и мама, огромная, теплая мама подставляет горячий, живой сосок, наполненный сонным молоком, но сосок еще нужно нащупать среди покрывшегося ледяной коркой, заиндевевшего меха. Тыкаешься в него своим влажным носом, и сгораешь от нетерпения, и мерзнешь, и дрожишь. Чуть позже — ныряние в полынью, трепетные вздрагивания враз перекушенной рыбины во рту, фосфоресцирующее, как будто на компьютере нарисованное, полярное сияние над головой, и главное — осознание того, что, какой бы долгой ни была жизнь, рыба в океане и мерцание сияния над головой не кончатся никогда… Блин, ну что ты делаешь!

Лиса. Анатолий Невинский: родился в семье полярных медведей, а общению с дамами учился в Институте картофелеводства, но я ведь с тобой серьезно! Я была с тобой искренна! Искрометно искренна!

Гоголь. А я тебя не скидывал с кровати.

Лиса. Давай рассказывай, медведь. И без дурашеств! Ну, серьезно!

Гоголь. Солнечный зайчик на огромных досках пола. Сонный полдень, мама готовит на кухне, а дома — такая тишина, что слышно, как трутся друг о друга пылинки в луче света. Хотя нет, не трутся, скорей — сталкиваются с едва слышным стеклянным звоном. Я лежу в солнечном пятне на полу, полностью в него поместившийся, закомпонованный, заключенный в него. Закрываешь глаза и видишь изнанку собственных век — ярко-красное марсианское марево в бесформенных радужных пятнах. Я, наверное, играл тогда в каких-нибудь солдатиков, но все ушло: остался только яркий, теплый, но не горячий свет, обнимающий меня на полу. Сейчас, пожалуй, для меня этот образ наполнен почти религиозным смыслом: я и солнце. Солнце не изменилось, даже доски пола все на своем прежнем месте, но эта детская открытость новому, не нуждающемуся в интерпретации, — ушла. Условно говоря, мне не лежать больше в том пятне света, не лежать с теми же мыслями, теми же сказочными замками, рисовавшимися в оранжевых облаках внутренней поверхности век.

Лиса. А давай встретимся в городе. По-настоящему, в реале.

Гоголь. В смысле?

Лиса. Устроим себе классическое свидание. Тихая прогулка, макиато в кафе.

Гоголь. Ну. Это как-то не приходило мне в голову. Ты помнишь, за нами могут следить? Помнишь, как боялась прослушки? Нас же моментально опознают — идентифицируют камеры слежения или просто мои топтуны сообщат, что у меня — новый контакт. Если до сих пор не знают.

Лиса. Давай придумаем, как их обмануть. Я хочу идти по улице, кутаясь в твое плечо. И чтобы шел дождь, и чтобы по отдельности было холодно, а вместе — тепло.

Гоголь. Нужно подумать. Но, что бы мы ни придумали, вероятность того, что мы сможем разгуливать по городу незамеченными, довольно мала… Помнишь, как быстро к нам приклеился тот рыжий боров в гавайской рубашке на генеральной репетиции? Так что вся эта затея — безумие. Но мы можем наметить маршрут и прогуляться по нему с разницей в час. Сначала ты, потом — я. А потом соберемся здесь и обсудим… Хотя такое поведение тоже будет подозрительным. Мы можем прогуляться так: ты в субботу, в восемь вечера, я — в воскресенье, в восемь вечера. Наши глаза будут видеть одно и то же — прохожих, огни машин, фонари, воздух, ветер… Мы будем как бы вместе.

Лиса. Я не хочу «как бы». Давай рискнем. Ты и я. Один воздух, один ветер, одни прохожие на двоих.

Гоголь. Но «наружка»!

Лиса. Ты ведь сам сказал, все это — паранойя. А даже если нет… Гори оно все…

Гоголь. Ты перестала бояться.

Лиса. Более того. Я останусь сегодня с тобой.

Гоголь. Надолго?

Лиса. Навсегда. До утра. Я не боюсь сейчас. А значит, никто нас здесь не слышит, никто не хватится, не отыскав ни в одной из моих замечательных, просторных клеток.

Гоголь. Я обнимаю тебя так, здесь вот сцепляю руки. Видишь, никто тебя не вырвет у меня. Ты в безопасности. Ты — моя добыча. Лососина, попавшаяся в лапы злобному гризли.

Лиса. Главное, чтобы меня здесь не гризли. Или хотя бы не загризли.

Гоголь. Блестящая идея!

Лиса. Ну прекрати! Ой, ну следы же останутся! Бандерлог!

Гоголь. Бандерлог из берлог. Сам не русский бандерлог. Бандерлог изнемог. Гризть сейчас будет за ног.

Лиса. Я тебе сейчас хвост оторву, косолапое!

Гоголь. Самка человека, отпусти то, что ты собралась отрывать, ибо это главный у нас, медведей, орган!

Лиса. Ну хватит, все!

Гоголь. На что, по-твоему, похож этот фонарный блик на обоях?

Лиса. На букву «п».

Гоголь. Вот так непоэтично?

Лиса. На усики Гитлера.

Гоголь. Какие у нас кумиры! Сказала бы: «На усы Чарли Чаплина». По форме — одно и то же, но прозвучало бы прилично.

Лиса. А по-твоему: что в этом блике?

Гоголь. О, это две огромные скалы, как на картинах немецких неоромантиков. Они все изъедены ласточкиными гнездами, оттого вокруг вьются суетливые стайки острокрылых, похожих на нарисованную в тетради галочку, птиц. На скалах — два замка из белого песчаника, выполненные в стиле неоготики. В одном живет юный, болезненный курфюрст, во втором — дева с очами темными, как воды Рейна. Между ними — пропасть, но раз в году, на день св. Вильгельма, вот эта синяя фиалка обоев, оказавшаяся аккурат между ними, превращается в призрачный, источающий снопы искр мост, но происходит это, лишь если вовремя прочесть стихотворение Шиллера, которое…

Лиса. Фиалка на обоях розовая, а не синяя.

Гоголь. О нет, ты ошибаешься! Фиалки синее, чем она, не сыскать во всех баварских Альпах!

Лиса. Она розовая, как и все обои.

Гоголь. Наши обои синие. Когда мы делали это здесь впервые, я еще подумал — как символично: все самые великие дела вершатся в потрясающе мещанских интерьерах.

Лиса. Давай включим свет.

Гоголь. Так. Торшер еще все сложней сделал. Так тем более не разобрать. Какие-то коричневые. А ну-ка люстра.

Лиса. Салатовые?

Гоголь. Не угадали оба.

Лиса. Нет, ну салатовые?

Гоголь. Правильно, ну когда мы в последний раз видели эту комнату при свете!

Лиса. Когда смотрели на обои, хотел сказать?

Гоголь. Иди же в мои когти, я убаюкаю тебя в этой комнате с салатовыми обоями и унесу в царство, где у каждого из нас будет по замку на скале, но жить мы будем в шалаше у реки.

Лиса. Мокро, наверное.

Утром Гоголь проснулся в 08.35, проследовал на кухню (микрофон 2), где сначала гремел в шкафчиках, по всей видимости, совершая действия по отысканию каких-то объектов, а затем шуршал бумагой. Зайдя на микрофон 3, он что-то шепнул Лисе, по всей видимости, пребывавшей в состоянии сна. Точечное звукоусиление с применением аппаратного комплекса «Эхо-3» позволило разобрать слова: «Пусть эта фиалка из салфетки будет первым, что увидит моя принцесса, проснувшись». Лиса, выйдя из состояния сна, не издавала никаких слов и ушла, закрыв дверь на ключ.

Министерство госбезопасности

Опись коммунально-бытовых отходов, произведенных находящимся на мониторинге объектом «Жилая квартира по адр. ул. Серафимовича, д. 16, кв. 7»

Данная опись является типовой, включена в материалы дела согласно директиве 10–18 «О правилах работы с мусором, выносимым с объектов, поставленных на оперативное наблюдение». Включение в третий том дела произведено для облегчения создания у оперативных работников наиболее полной картины распорядка дня, повадок, бытовых привычек наблюдаемых.

Опись составил Ермолайчик

Мусор был вынесен при совместном уходе наблюдаемых Лиса, Гоголь с квартиры 7 октября. Для капсулирования мусора ими был использован стандартный непрозрачный пакет повышенной вместимости с желтой самозатягивающейся целлюлозной тесьмой. Вброс мусора в бак произвел Гоголь в тот момент, когда Лиса заводила и осуществляла разворот автомобиля «Джип-Лексус».

Сверху пакета обнаружена коробка из-под пиццы «Четыре сезона» ресторана «Патио Пицца» на пр. Независимости большого размера с кассовым чеком на 35 тыс. руб., включая доставку. Не доедены два куска с элементами морепродуктов (креветки и устрицы), оливками. В трех других кусках осуществлено радиальное выедание начинки с внутренней стороны. Внешняя сторона кусков (подсохшее тесто) оставлена нетронутой. Диаметр укусов позволяет предположить, что данные действия производились Лисой (экспертизы не проводилось). В этом же слое отходов обнаружена бутылка из-под красного вина «Шато Марго» производства Республики Франция, три использованных презерватива, упакованных в плотную шубу из туалетной бумаги. В двух из них присутствует эякулят, принадл. Гоголю (экспертиза). Здесь же — кожура 3 бананов, ок. 200 г апельсиновых очисток.

Здесь мусор переложен расправленной бесплатной рекл. газетой «Ва-Банк» с неразорванными страницами. Датировка и общий характер ее расположения позволяют установить, что газета открывает второй временной слой в отходах. Здесь — два использованных презерватива с эякулятом Гоголя, упакованных в плотную шубу из туалетной бумаги, две пустые и прессированные бутылки газированного напитка «Юник», пустая упаковка от примерно 300 г наборного шоколада «Леонидас» пр-ва Бельгия, купленного в дипмагазине «Спецмаркет» на ул. Захарова, 37. В этом слое — два билета в кинотеатр «Октябрь» с оторванным «контролем», пустой пакетик из-под чипсов «Картофельные», берестяная упаковка из-под франц. сыра «камамбер». Здесь же — вскрытый пакет с традиц. стол. приборами, используемыми для поедания сыра, т. н. «шпажками» производства Швейцария. В пакете отсутствуют 2 шпажки, которые были использованы, произошло их залипание в пакетик с чипсами. Остальные нетронутые 18 шпажек, пригодных к использованию, по непонятн. причинам просто выкинуты в мусор. Найдено также ок. 150 г картофельной шелухи, пакетик от быстрораств. супа «Магги», две обертки от жвачки «Стиморол», скелетированные остатки двух ног курицы, фрагменты костей правого крыла, а также торсовая часть (ребра, позвоночная кость) курицы, мясо с которых скусано. Курица несет на себе частички соуса «карри» и подвергалась температурной обработке в духовом шкафу. Определить, какую из частей тела курицы употреблял в пищу какой из наблюдаемых объектов, чтобы таким образом получить представление об их вкусовых пристрастиях, в наст. время уже невозможно.

В самом низу пакета с кб-отходами обнаружен плотно завернутый вытянутый сверток 30 см в длину. Скреплен скотчем от самопроизвольного разворачивания в мусорном ведре и для удержания запаха. В свертке обнаружено 15 роз белого цвета пр-ва Голландия, стебли подверглись переламыванию в двух местах — у основания и за 20 см от бутона. Бутоны не деформированы, уложены в одну сторону. Все шипы с роз срезаны (возм. — при покупке). Сверток инпринтирован отпечатками Лисы, на стеблях и листьях содержатся фрагментированные дактилоскоп. оттиски Лисы. Распознаваемых отпечатков или фрагментов отпечатков Гоголя на стеблях, листьях и бутонах не выявлено.

Все указанные в описи вещи, за отсутствием прямого отношения к материалам дела, утилизированы. Шпажки для сыра взял к себе на временное хранение майор Дыбец Тимофей.

Министерство госбезопасности

Протокол аудиодокументирования объекта «Жилая квартира по адр. ул. Серафимовича, д. 16, кв. 7». 11 октября

Ст. оперуполномоченный Вострохвостов Б. Л.

Наблюдаемые проникли на объект одновременно, с помощью собственного ключа, в 18.15. Некоторое время после этого с визгами преследовали друг друга от микрофона 1 к микрофону 2 и обратно. После этого стабилизировались на микрофоне 1 с целью совершения друг с другом действий сексуального характера (50 мин.). После этого они начали вести подобие беседы, на первых порах сложно поддающейся пониманию.

Лиса. Ты — моя страна. Анатолия. Вот здесь, где одеяло, ты омываешься Эгейским морем. Тут, где подушка, — Адриатическим. Там есть еще Черное и Средиземное где-то. По тебе ходила нога хетта и сандалия фригийца. Здесь где-то. Моя страна. Я заселю тебя собой, Анатолия, и буду жить только в тебе. Верблюды и дворцы в мавританском стиле и песчаный берег, а я тебя покоряю. Как Амундсен. На ледоколе.

Гоголь. Ой, щекотно.

Лиса. Здесь где-то искал источник вечной молодости Александр Македонский. На юго-западе Анатолии лежала Лидия. Медведь, я тебе побрею все твои скудные леса, если узнаю, что на юго-западе, вот здесь, лежала Лидия. Ну? Лежала?

Гоголь. Да уймись ты! Не лежало здесь никаких Лидий.

Лиса. Значит, врут чертовы древние историки. А Крез, правитель лидийский, жил? Жил вот здесь, на ребрах?

Гоголь. Крез жил, отрицать не стану. Только он был анатолийским правителем, никакими лидиями здесь даже не пахло. Потом пришли персы и его оттопырили. Их царя звали Кир Второй. Ты представляешь сейчас правителя по имени Кир? Как тяжело ему было бы!

Лиса. Пользовался бы большой популярностью в народе. У нас сейчас каждый третий кир. Крез действительно был так богат?

Гоголь. Ну, не богаче Анатолия.

Лиса. Вот как?

Гоголь. Я — самый богатый человек на земле. Потому что у меня есть все, что мне нужно. Елизавета и начатая пачка черного чая на кухне. Кстати, насчет чая…

Лиса. У Креза не было чая?

Гоголь. У Креза не было счастья. А у меня есть.

Лиса. Когда ты понял, что ты — Крез?

Гоголь. Когда у меня появилась ты.

(Гоголь поет на мотив песни «Мои года — мое богатство», неправильно ударяя слово «Лиза» на послед. слог.)

Гоголь. «Моя Лиза — мое богатство».

Лиса. Я не об этом.

Гоголь. А я — об этом.

Лиса. И тем не менее: был ли момент, когда ты понял, что состоялся?

Гоголь. Однажды я шатался по магазинчикам в аэропорту Вены на пересадке — летел в Бонн на какой-то семинар. Писатель из оттуда. Неужели вам там дают писать? Неужели у вас есть доступ в Интернет и можно иметь дома компьютер? Ну и прочие дурацкие вопросы, на которые не знаешь как и ответить… Так вот, я бродил по аэропорту, находясь в той стадии неприкаянности, которую человек испытывает в международном аэропорту города, в котором никогда не был. Я трижды выпил вейнер меланж и зашел в книжный — там он один такой, большой довольно, с манекенного вида продавцом.

Лиса. Манекенного вида?

Гоголь. Ну да, среднестатистический европейский интеллектуал. И вот, я бродил среди разноцветных книжных корешков, узнавая Достоевского, Набокова в Набакоффе, Кундеру, Ирвинга, Фицджеральда, сезонных авторов вроде Дэна Брауна, и в этом было что-то от дресс-шопинга, как будто на каждой книжке стояла печать (неразб. уточнение группы дешифровки): YSL, Zara, MNG…

Лиса. Да, женский роман в стиле Zara. Модный роман в стиле MNG.

Гоголь. Детектив Davidoff. Постмодерн — водка Absolut. И вот среди этого шопинга бах: Анатоли Невински. Это невозможно. Но — моя книга. С фоткой с Дворцом республики. Красный, тонкий шрифт, италик, и убийственный перевод: «Prose». А в оригинале она «Про „ЗА“» называлась. Типа, про общество, где все «за» голосуют. А переводчик то ли не вкурил, то ли не нашелся, как это в английский упаковать. И я стою, вижу себя на полке, неузнаваемого, глянцевого, и этот аэропорт, и ценник — двадцать пять евро, и голова кругом пошла. То есть знал, конечно, что выходят переводы, деньги на карточку от агента получал, налоги с них платил, но тут воочию, да как! Никогда не думал о том, что пишу для кого-то, а тут чуть не прослезился, с продавцом залепетал о том, что книга — моя, моя книга! Он, конечно, не поверил, я ему билет начал совать… Как ребенок. У тебя телефон звонит.

Лиса. Блядь.

Гоголь. Что такое?

Лиса. Это он звонит. Это его вызов.

Гоголь. Так. Не бери.

Лиса. Я не могу.

Гоголь. Не при мне. Не бери.

Лиса. Ты не понял. Я не могу не брать.

Гоголь. Разбей его. Об стену! Не надо!

Лиса. Алло, Николя? Могу, конечно. Да, все поняла. Да, скоро буду. Целую.

Гоголь. То есть как это?

Лиса. Мне надо срочно идти. Срочно.

Гоголь. То есть как это скоро буду? Ты что, а? Ты… Как это целую? Что? А?

Лиса. Успокойся, все!

Гоголь. Ты сейчас к нему? Как? У нас же только что… Нет.

Лиса. Да.

Гоголь. Нет!

Лиса. Да. Да.

Гоголь. Но как это? Ну?

Лиса. Если я немедленно не приеду, он может проследить связь между моим косметологом и моим отказом, и бог знает чем это для нас кончится.

Гоголь. Ну ты ведь можешь быть больна. Ну?

Лиса. Ты не понял. Мы не школу прогуливаем. Это — очень серьезно. Серьезно. Наши фантазии кончились. Сейчас — жизнь.

Микрофон 2

Лиса. Очень жестокая жизнь. Да отпусти же. Слушай, что ты как маленький? Ты помнишь, кто он? Приди в себя. Водички попей.

(Наблюдаемая Лиса покинула объект. Наблюдаемый Гоголь еще некоторое время бессвязно разговаривал с собой.)

Гоголь. Ну как это? Он ведь ее будет трогать. Она моя. Нельзя. Он ведь не видит, какая она красивая. Он ведь в ней видит… Жопу, ноги, которые нужно раздвинуть пошире, гибкость видит, он же — зверь. Он же… Как засадить поглубже… Он ведь. Ее ведь обонять надо. Колыхать на ладонях. Растить, как цветок. Неужели она позволит ему… Ведь без любви нельзя. Ей будет больно. Придумает себе какую-нибудь теорию, что так лучше. Для нас. А я не могу так. Я… И где они? В квартире? Она, допустим, придет просто поговорить, чтобы успокоить его подозрение, а он обнимет ее и прямо в прихожей или дальше, на этом ковре или на столе, а она скажет, что голова болит, а он ее погладит как-нибудь, и ей самой захочется, а у нее ведь все трусики еще…

А если она отвернется… Скажет, что не может так больше, что не любит его больше, и, чем это закончится, большой вопрос, большой вопрос. Он ведь не отпустит… Хотя вот она испугается за меня и скажет себе: бог с ним, это ведь тело, а этот ее бутончик, такой маленький… Нет, невыносимо даже думать… Уже доехала, уже говорят. А может, и хуже. Может, и не говорят даже, это непереносимо, я не могу это терпеть. Надо позвонить ей. Я позвоню. Она говорила, что нельзя, что вычислят, ну и хуй с ним, это же… Она ведь, возможно, сейчас теребит себе волосы и думает: позволять ему или не позволять, а я тут позвоню, напомню, что есть мы… Есть наш луг, радуга. Есть ее Анатолия. Ну? Не берет. Блядь! Отрубила!! Блядь! Я не… То есть они сейчас трахаются, да? «В настоящее время связь с данным абонентом отсутствует». Блядь, присутствует связь с данным абонентом, да какая! Такая, блядь, связь! Я не могу здесь быть. Я, бля… Я пойду туда, может, видно снизу. Я буду кричать, я, хер с ним, пусть он меня убьет. Он достанет пушкарь и вхерачит мне пулю в голову, но она поймет, что с людоедами нельзя, нельзя…

Наблюдаемый Гоголь покинул территорию объекта.

Министерство госбезопасности

Протокол аудиодокументирования объекта «Жилая квартира по адр. ул. Серафимовича, д. 16, кв. 7». 14 октября

Ст. оперуполномоченный Цупик Е. П.

Возм. в силу характера разглашаемых ниже сведений протокол подлежит изъятию из материалов дела и засекречиванию.

Наблюдаемые появились на объекте в 15.00, дверь открыли своим ключом. Сразу же прошли на кухню и занялись беседой.

Гоголь. Ну вот, когда нас точно никто не слышит, можем поговорить. Только давай отключим телефоны. И батареи из них достанем.

Лиса. Ты зачем позвонил, а? Со своего номера? Совсем мозгов нет? То же самое, что выйти на проспект и крикнуть: «У нас роман!» Ну?

Гоголь. Слушай, не надо. Поставь себя на мое место. Я еще полтора часа под окнами квартиры на Маркса стоял, вас высматривал. Мне показалось, что вижу какие-то тени за занавесками. И я… Ну, в общем, наверх поднялся, в дверь звонил, кричал, стучал, соседи выходили, грозились в милицию позвонить. В общем… Теперь я хочу знать, что там было. Что у вас было. Поминутно.

Лиса. Мы были не на Маркса, а в доме в Соколе. Но если бы мы были на Маркса… Слушай, ты чуть нас двоих не убил. Надо держать себя в руках.

Гоголь. Я представлял вас вдвоем… И я просто не мог. Это очень больно.

Лиса. Я приехала…

Гоголь. Вы спали?

Лиса. Я приехала, а он не вышел меня встречать, как обычно, не спустился на крыльцо… Я сидела в машине, и у меня пульсировало в голове слово: «Все, все, все, все», — потом, как оказалось, я зачем-то включила аварийку. Мне казалось, я поднимусь, а он встретит меня в кресле, спокойный, и начнет пересказывать одну из наших бесед, дословно. Или покажет видео…

Гоголь. Ну и что?

Лиса. Было тихо-тихо, а я все думала, как он это будет говорить, как он будет кричать, — я ведь ни разу не видела его кричащим, раздраженным…

Гоголь. И что? Ну кричать, и что? Что страшного?

Лиса. Я вошла в пустой холл и поднялась по ступеням, а лестница, обычно такая скрипучая, не скрипела, будто в кино звук убрали. Я плыла по ней, над ней, замершая… Это не такое чувство, как вот в детстве, когда шоколада поешь до обеда, а бабушка найдет и зовет к себе на разговор. Ощущение было, будто я вазу разбила, и что ее теперь никогда-никогда не собрать. Или будто аборт сделала — безвозвратности чувство… Я вошла, он стоял у окна… Я сказала «здравствуй», он обернулся ко мне, как будто экспонат какой-то в музее на вращающемся постаменте. Он посмотрел на меня, и я сразу почувствовала это его состояние… Он как будто замерший был. Но не так замерший, как вот стрелка у остановившихся часов, а так, как сосна корабельная замирает, когда ее у корня спилили, и она вот-вот начнет свой бесконечный полет вниз, цепляясь волосами за еще живых… И вот она стоит, замершая, последнюю долю секунды стоит, еще похожая на дерево, но уже переставшая дышать, уже иная, чем все вокруг… Вот такой он был. Он улыбнулся мне так, будто где-то в другом измерении, в котором он тоже существует, показывали фильм, комедию, и он ее смотрел в большом зале, и ему нужно было улыбнуться, иначе зрители вокруг заподозрили бы… Вот он так улыбнулся и сказал нежно, что его сына…

Гоголь. Романчика?..

Лиса. Что его сына взяли в аэропорту Хитроу с героином, и что он был настолько ухезанный, что не врубился, что в аэропорт с подогревом нельзя. И вот когда Роман пришел в себя, и ему объяснили, что папа внес залог, и договорился с коллегами, и что его, Романа, даже не посадят, хотя доза почти промышленная, — так вот, когда он прочухался и узнал о заступничестве папы, он сделал официальное заявление, что Муравьев Николай — не его отец, а последний людоед Европы и что Муравьев Николай может поэтому идти на хуй.

Гоголь. Слушай, хватит всей этой лирики! Вы трахались? Скажи это, и можешь дальше.

Лиса. Скажи, Анатолий, ты дурак, да? Ты вот так думаешь, да? Трахались — не трахались? Ты думаешь, все — в теле? Был секс — была измена, не было — все о’кей? Ты ведь тонкий, чувствующий… Ну как ты не понимаешь?

Гоголь. Мне больно думать о том, что у вас был физический контакт. Любой. Поцелуй в щеку. Объятие… Больно, понимаешь?

Лиса. Он сказал и сел за рояль. Медленно-медленно, как будто пытаясь промахнуться. И заиграл, и это было самое страшное. Это был 24-й концерт Моцарта. Он вообще-то сам — минорный, но вторая часть, ларгетто, — такой тягучий, ленивый мажор, спрятанный в обертку из двух быстрых печальных речитативов. Это ларгетто — мое любимое произведение Моцарта, и он это знал, и он… Однажды я включила телевизор, и этот искрящийся проигрыш — этот тематический тупичок, которыми любит пичкать по-настоящему сложные свои вещи Моцарт, заиграл во время прогноза погоды. Он добился… Он подарил мне этого Моцарта — с тех пор все вечерние прогнозы погоды шли и идут под 24-й концерт…

Гоголь. Ты отвлеклась. Ты очень больно отвлеклась.

Лиса. И вот он заиграл это ларгетто. А оно… Его надо слышать… Оно такое… Как солнечный свет через листву деревьев в июне. Как утро на даче: далекий детский смех с соседского участка, звук воды, льющейся из шланга в пластмассовый таз, крыжовник, окно, забранное прошлогодней паутиной… Это музыка как иллюстрация к инь и ян, полное равновесие, шепот волн… Как будто огромный транспарант с метровыми буквами: «ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО».

Гоголь. Ну, ну… Опять в сторону ушла.

Лиса. Так вот… Он, сидя ко мне спиной, заиграл это как… Как позднего Бетховена. В три раза быстрей, с неожиданными крещендо, которые сам туда понавставлял, молотя по клавишам там, где их нужно ласкать, как будто волосы с лица убираешь… Эта музыка шипела и рассыпалась пузырями, как во время шторма в Крыму, она была… Черной. Представляешь черного, отталкивающего Моцарта, теряющего слух и потому хватающегося за последние, звучащие уже только у него в голове звуки и слагающего из них… Агонию. Его пальцы на каждую нужную ноту производили по два-три звука, как будто играл Рихтер, у которого вдруг задрожали пальцы… Это было… Божественно. И очень больно… Человек… Ни один человек не заслужил такой боли… Особенно — тот, кто умеет чувствовать… Кто так остро это…

Гоголь. Ну. Поиграл он. И что дальше? Вы спали или нет?

Лиса. Слушай, как ты не понимаешь, что вот это было главное? Эта игра… В ней было столько боли, что…

Гоголь. Меня это не интересует. Меня не интересует, что думает Николай Муравьев о своем свихнувшемся от вседозволенности сынке. Мне все равно.

Лиса. Тебе соитие важней боли? Зачем ты говоришь так, ты ведь не такой! Ты понимаешь, что мы, возможно, сделали больно живому существу… Я… Когда он отыграл, я тронула его за плечо.

Гоголь. Ты сама тронула? То есть ты подошла и сама его трогала?

Лиса. В его плече как будто появилось несколько новых углов, он стал как будто ломаный. Мне представилось его тело, как кубистами нарисованное, все в треугольниках.

Гоголь. Зачем ты его касалась? Во имя нас: зачем ты его касалась?!!

Лиса. Все.

Гоголь. Что все? На этом все закончилось? Ты ушла?

Лиса. Да. Я ушла. Он не провожал меня до машины. Мы не говорили с ним больше.

Гоголь. Он позовет тебя снова?

Лиса. Я не знаю.

Гоголь. А что, если он позвонит сейчас? Ты побежишь к нему?

Лиса. Да.

Гоголь. Но… Как же я? Почему ты плачешь, Лиза?

Лиса. Он не заслуживает.

Гоголь. Эй, это я, твой медведь! Твой медвежонок! Ну пошли, пошли… Анатолия, помнишь? Хетты, фригийцы, Крез… Ты помнишь? Милая…

Лиса. Не надо. Не сегодня.

Гоголь. Хорошо, иди в мои косолапы… Иди, я согрею тебя… Эй, ну почему дрожишь… Бедная моя… Не бойся, здесь нас никто… Здесь — в безопасности…

Через 2,5 часа Лиса покинула объект, других разговоров зафиксировано не было, скорее всего, наблюдаемый Гоголь уснул.

Министерство госбезопасности

Управление внешнего контроля и надзора Пятого отдела

Карта-маршрутизатор проводки находящихся под наблюдением лиц «Лиса», «Гоголь». 17 октября

Отработку вела группа наружников майора Прокопюка М. Н.

Ориентировку на начало оперработы получили исходя из странного поведения Гоголя. Выйдя из подъезда по месту прописки (ул. Захарова) в 19.00, он сел в личный автомобиль «БМВ-6», номер госрегистрации 6428 МИ-7, и направился к торг. дому «На Немиге» на ул. Немига. Был одет: серый плащ, голубая рубашка, красный галстук, темные брюки. При себе имел сумку для ноутбука «Самсонайт» повышенной вместимости, красного цвета.

Припарковавшись на платной стоянке, проследовал в кафе «Рокхауз кафе», где заказал себе черный кофе американо с двумя пакетиками сахара. А следует отметить, что «Рокхауз кафе» затоплено под землю, возможности визуального мониторинга через витринные стекла отсутствуют.

Рассчитавшись за кофе сразу у барной стойки, разложил ноутбук и сделал вид, что собирается работать, по всей видимости — для введения в заблуждение оперсостава, в его представлении, за ним наблюдающего. Посидев так ок. пяти минут, свернул ноутбук и проследовал в туалетную комнату, вместе с сумкой. Из туалета вышел в кожаной куртке, байке, брюках защитного цвета. Затем, опять же с целью введения в заблуждение, пристроился в самый центр большой группы иностранцев, покидавшей кафе, но сразу же был взят на сопровождение с вызовом дополнительных единиц наружников.

Отделившись от группы иностранцев у кафе «Макдоналдс», сразу же взял такси и на нем проследовал до ст. м. «Площадь Победы», выход у магазина хрусталя «Кристалл». Зайдя внутрь магазина в 19.30, встретился с Лисой. Лиса одета: черный длинный плащ, темно-синяя косынка, темные сапоги на невысоком каблуке. Визуального сопровождения Лисы не велось, как и откуда появилась она, сведений не имеется.

От Площади Победы прошли вниз, к дому-музею первого съезда РСДРП, возле которого Гоголь что-то долго говорил, а Лиса хохотала. Проследовали дальше, вдоль проспекта, некоторое время смотрели на Свислочь, в сторону генштаба Вооруженных сил. Здесь Лиса взяла Гоголя за руку, но они шли на некотором расстоянии друг от друга, имея возможность в любой момент разорвать рукопожатие. Гоголь вел себя нервозно, постоянно шарахался от проезжающих машин, норовил убрать Лису дальше от проезжей части. Лиса, напротив, не проявляла внешних признаков беспокойства, держалась непринужденно. Дойдя до Октябрьской площади, 17 мин. стояли возле большого плазменного экрана, по которому транслировались новости. Гоголь, став к экрану спиной, изображал с помощью рук сурдоперевод к новостям, не имеющий ничего общего с реальным языком немых. При этом активно использовал оскорбительные, неприличные жесты, особенно когда по экрану передавали государственные новости о текущей жизни страны (рассмотреть вероятность возбуждения административного производства). Громким поведением и хохотом (Лиса) собрали около себя толпу любопытных, привлекли внимание патруля особого реагирования. Патруль проверил у хулиганствующих Лисы и Гоголя документы, пытался переписать паспортные данные, но был отозван группой наружников по радиосвязи, чтобы не влиять на оперативную картину в сторону ее ухудшения.

Далее наблюдаемые проследовали вниз, к «белой церкви», долго отслеживали закат над нижним городом и Троицким предместьем. Гоголь положил свои руки на талию Лисы, стоящей к нему сзади (оба в это время были фронтально обращены к закату). Гоголь встретил поднимающегося с остановки 53-го троллейбуса Мекенюка Евгения Петровича, преподавателя философии в БГУ. Они поприветствовали друг друга путем пожатия ладоней и разговаривали 2 мин. 40 сек. После этого Мекенюк продолжил движение в сторону парка с ратушей, где был задержан якобы для проверки документов и досмотрен в опорном пункте ст. м. «Октябрьская». Предметов, представляющих интерес для Пятого отдела МГБ, у него при себе не оказалось, из чего был сделан вывод, что встреча с Гоголем была незапланированной, при рукопожатии вложения секрета не происходило.

Держась за руки, наблюдаемые объекты проследовали к набережной реки Свислочь, двинулись вдоль воды обратно к пл. Победы. Не доходя 350 м до развлекательного комплекса «Журавинка», занялись целованием, при этом Гоголь поднял капюшон у байки — видимо, с целью введения в заблуждение. Целование длилось 12 мин., после этого они прошли по ул. Янки Купалы к входу в Парк Горького. Единственно работающий аттракцион был тиром. Здесь Гоголь совершил 10 выстрелов из пневматического ружья производства Тульского завода по бумажной мишени. Баллистическая экспертиза мишени, выкинутой в урну в 50 м влево по аллее, установила, что Гоголь страдает близорукостью и заваливает мушку вверх, кроме того, имеется дрожь в руках (анализ характера разброса). Предположительно у него есть проблемы с уверенностью в себе. Навыков стрельбы, даже базовых, анализ результатов, показанных им в тире, не выявил. После тира Лиса повязала Гоголю свою шаль на предплечье. Они дошли до заброшенного здания планетария и предприняли попытку проникнуть в него, не увенчавшуюся успехом (замок из закаленной стали, защищенной от распила и взлома с дужкой в 8 мм). Почувствовав свою безнаказанность, приблизились к 15-метровой башне, где в советские времена был установлен телескоп, но потом демонтирован. Двери башни также были оснащены язычковым замком, но при первых же касаниях от них отлетела фанера нижней декоративной панели. Присев «на корточки», объекты проникли в башню ползком (изучить на предмет возбуждения уголовного дела). Поднявшись наверх, провели на телескопной площадке 40 минут. При этом Гоголь раздвинул губообразные створки башни вручную, с помощью колесно-рычажного механизма. Судя по отзвучке, снятой направленным микрофоном снизу, Гоголь и Лиса предавались разговорам бредового характера, Гоголь рассказывал и каким-то образом показывал Лисе планеты и созвездия, рассказывал про Млечный Путь и собственн. понимание теории «большого взрыва». При этом результативно он не мог ничего показывать: телескоп демонтирован, а небо было затянуто тяжелыми тучами. Лиса большую часть времени хохотала, потом они осуществляли целование друг друга. Перед спуском вниз Гоголь задвинул губообразные створки крыши башни-планетария. Детальный осмотр помещения выявил в южном углу, за платформой, засохшие человеческие фекалии, однако выполнены они были явно не Лисой и Гоголем, а несколькими годами раньше.

Пройдя через парк, держа друг друга за конечности, они остановились в кафетерии магазина «Доверие-94», где заказали себе по молочному коктейлю и черному чаю с сахаром и лимоном. Поглощение заказанного вели с затоплением в дальний угол помещения, отвернувшись спинами от видеокамеры. После этого предприняли попытку пешего движения через восточный вокзал к квартире на ул. Серафимовича, однако побоялись, по всей видимости, визуальной идентификации и, с целью введения в заблуждение, некоторое время кормили уток батоном на реке, прилегающей к ул. Пулихова.

После этого сели в пустой трамвай старой модели, маршрута № 1, идущего через ул. Козлова в микрорайон Зеленый луг. Здесь открыли окно и махали приветственно всем людям, проезжавшим мимо. Вышли напротив ЦУМа. По всей видимости, пребывали в замерзшем состоянии и, чтобы согреться, пробежали наперегонки мимо памятника скрипачу вплоть до ресторана «Потсдам» (выиграл Гоголь с опережением в 7 сек.). Снова дошли до моста через р. Свислочь, где и расстались, взяв такси. Гоголь поехал по месту прописки, Лиса на проводку не бралась. Перед расставанием Гоголь извлек из кармана детскую баночку для мыльных пузырей, и они поочередно запускали пузыри, перегнувшись через перила ограждения. Один из пузырей пролетел через всю реку и лопнул об иву.

Министерство госбезопасности

В управление «К» Пятого отдела МГБ.

Из канцелярии Министра государственной безопасности Муравьева Н. М.

Служебная записка

Выяснить и до 20.00 18 октября предоставить в канцелярию информацию о неотслеженном канале связи, имеющемся между находящимися в разработке Лиса и Гоголь, позволившем им в обход мобильной связи и аудиомониторов назначить встречу в магазине «Кристалл» 17 октября. При этом залезать в личную жизнь наблюдаемого Лиса строго запрещается, берите за основу Гоголя и пляшите от него.

Объявить также строгий выговор оперативному работнику отдела «К», отслеживающему связи Лиса, Гоголь во всемирной сети Интернет.

Министерство госбезопасности

Ориентировка

По запросу канцелярии Министра госбезопасности Муравьева Н. М. нами в крайне сжатые сроки было проведено исследование оперативной картины на электронных ящиках во всемирной сети Интернет, на которые когда-либо был осуществлен доступ с IP-адресов, связанных с наблюдаемым Гоголем. Сообщаем, что никаких изменений, связанных с появлением в контакт-листах новых пользователей, отправлением или получением писем с ящиков, связанных с новыми для этого лица контактами, не производилось. Переписка была умеренной интенсивности и в основном касалась рабочих моментов. Несмотря на то что в письме Гоголя от 10 октября на ящик darius_kem@gmail.com, принадлежащий временно находящемуся на учебе в США А. Л. Семчику (личн. ном. 28746454890745) содержатся признаки действий, предусмотренных статьей Уголовного кодекса «дискредитация Родины и ее должностных лиц», непосредственно к паре Лиса-Гоголь это отношения не имеет, а потому откладывается для дальнейшей разработки.

Гоголь воздерживался от посыланий web-sms по новым для него номерам, не пользовался IP-телефонией.

В то же время установлено, что 01 сентября в его контакт-листе службы мгновенных сообщений ICQ появился новый контакт, номер 334-112-6543-853. Все сообщения этого контакта носили исключительно рекламный характер, без ответного реагирования со стороны Гоголя, а потому были сняты с отслеживания. Работа с архивами ICQ-аккаунта, аффилированного с Гоголем, позволила восстановить содержание сообщения от 1 сентября:

«100 % penis enlargement. Buy Viagra in Suanx Piaur, Hong Kong, 10297 Salay street — bears lair 20674. Ultimate sales 2 Sept».

Вопреки здравому смыслу, данное сообщение пришло не из дальнего зарубежья, а с IP-адреса внутри страны, что побудило к дальнейшим действиям. Было выявлено, что сообщение является уникальным, веерной его рассылки через почту, ICQ и другие клиенты мгновенных сообщений не производилось. IP-адрес, с которого был осуществлен вход в Сеть, принадлежал публичному пункту доступа «Белтелеком» на ст. м. Фрунзенская, не оборудованному скрытыми камерами слежения. Дознания работниц пункта не выявили портрета лица, передавшего сообщения, за давностью времени.

Обращает на себя внимание тот факт, что фальшивое спам-сообщение имеет датировку 2 сентября, когда якобы предлагается воспользоваться скидками на рекламируемый продукт. Вместе с тем, как отражают материалы дела, наблюдаемые встречались именно 2 сентября. Присутствующее в адресе «рекламируемого магазина» великобританское словосочетание «bears lair» прямо отсылает к понятию «берлога», которым активно в быту пользуются наблюдаемые, что выявляется впоследствии протоколами аудиодокументирования. Подобные шифровки приходили на службу мгновенных уведомлений Гоголя еще несколько раз, без всякой системы. Т. е., преимущественно, наблюдаемые встречались без отслеживаемого во всемирной сети Интернет уговора.

Что касается встречи в магазине «Кристалл» в 19.30 17 октября, то днем раньше с номера 334-112-6543-853 на Гоголя пришло сообщение след. содержания:

«Новый голливудский блокбастер „Кристалл судьбы“ в отличном экранном качестве с многоголосым переводом уже завтра! Самые свежие новинки мирового кинопроката по приемлемым ценам — в магазине на пл. Победы».

Худ. фильма «Кристалл судьбы» голливудские кинематографисты в обозримом прошлом не выпускали. Отсутствие названия и адреса магазина, где получателю «спам-рассылки» можно купить «киноновинку», безусловно, должно было броситься в глаза внимательному оперативнику отдела «К», но контакт, повторимся, был снят с мониторинга. В том, что группа наружников не получила своевременной исчерпывающей наводки на маршрут от отдела «К», является очевидной и грубейшей нашей виной. Все виновные будут строжайшим образом наказаны, вплоть до полного увольнения из органов. В дальнейшем активности с ICQ-номера 334-112-6543-853 будут тщательнейшим образом отслеживаться и дешифроваться.

Начальник управления «К» Пятого отдела МГБ,

полковник Суховей

Министерство госбезопасности

Протокол аудиодокументирования объекта «Жилая квартира по адр. ул. Серафимовича, д. 16, кв. 7». 18 октября

Мл. лейтенант Ахремчик С. П.

Наблюдаемые стали издавать первые звуки, означавшие их присутствие на объекте, в 19.30. Они проследовали на кухню, где были заняты поглощением пищи с обсуждением ее вкусовых достоинств. Впоследствии проследовали на микрофон 1 (спальня), где, как говорится, любились около часа. После этого ими был совершен разговор след. содержания.

Лиса. Мальчик мой. Ты такой грустный. Такой пугающе грустный. Ты таким никогда не бываешь. Что-то случилось?

Гоголь. Ничего. Не надо.

Лиса. Что такое? Ведь все хорошо.

Гоголь. Ты никогда не думала, что вот эта красота, которая у нас есть, красота, которой не знает никто, кроме нас, — что она обречена? Что она… Она, как ребенок с врожденным пороком сердца, растет, веселится, не знает?

Лиса. Милый, у нас все может быть хорошо. Мы женимся.

Гоголь. Не говори того, во что не веришь. У нас совершенно точно ничего не может быть хорошо. Посмотри, любое изменение ситуации, как бы это лучше сказать, — в сторону нашего сближения, любое улучшение, и мы — погибли. Причем не исключено, не символически, а совершенно реально, физически.

Лиса. Милый...

Гоголь. Постой. И самое главное: в нынешнем состоянии, замороженном, тепличном, ситуация может существовать еще лишь очень непродолжительное время. Потом, опять же, все будет кончено: нас засекут. Кого-то из нас могут убить или изолировать. Или мы сами решим, что жить, оставаться жить — лучше. Это — обреченность.

Лиса. Я могу попробовать с ним поговорить.

Гоголь. Если бы все могло быть так просто, ты же знаешь, — уже давно поговорила бы. Поговорила. Но нельзя, это один из многочисленных тупиков.

Лиса. Мы можем уехать из страны.

Гоголь. Ха-ха-ха.

Лиса. По очереди, якобы на отдых, куда-нибудь, где безопасно. Где будет гарантирована наша безопасность. В Штаты?

Гоголь. Я ведь рассказывал тебе про Троцкого. И, заметь, он всего-то писал гадости про Сталина. У нас градус накала иной. Мы с нашим Сталиным ох как связаны! Как члены семьи. А ты говоришь: уедем.

Лиса. Можно…

Гоголь. Все. Хватит. Ничего не можно.

(После паузы в 7 мин.)

Гоголь. Отчего так: любая красивая любовная история имеет в себе зерно нереализуемости в реальную жизнь? Ромео и Джульетта, Монтекки и Капулетти. Собственно, именно это и делает любовь любовью: абсолютная невозможность ее конвертации в быт. Шестьдесят лет жили вместе и умерли в один день — это, собственно, тоже какие-то отношения, но не наши, не наши.

Лиса. Глупый. Отношения меняются. Из романтической любви вырастает семейная.

Гоголь. Это не про нас, Лиза, не про нас… Мы будем любить друг друга, как Ромео и Джульетта, пока смерть не разлучит нас, причем и ты, и я знаем эту смерть в лицо. Но я не боюсь. У нас ведь абсолютно не может быть жизни вне друг друга. Я могу поклясться забыть тебя — ради тебя, ради того, чтобы ты осталась жива. Я могу уехать в Москву и стать там телеведущим, завести себе жену и двоих детей. Но беда в том, что мы оба знаем, чем это закончится: тем, что ты сбежишь ко мне, а я сбегу к тебе.

Лиса. Послушай. Я поговорю с ним. Поговорю очень уважительно. Объясню, что нас не за что наказывать. Что мы с тобой — больные люди. Больные друг другом. Что мы пытались излечиться, но у нас ничего не вышло. И что мы просим только об одном: оставить нас в покое, не трогать нас двоих. Мы поселимся у тебя на Захарова. А еще лучше — купим эту квартирку, нашу берлогу. Мы сделаем здесь самый безумный ремонт, который только заказывали у дизайнеров. Я, например, подумываю о зеленом полу. Или поле.

Гоголь. Это вчерашнее слово. Я буду настаивать на прозрачном, заполненном водой, с плавающими под ногами золотыми рыбинами. Как во дворце в Коссово. Девятнадцатый век. Позавчерашнее слово вместо вчерашнего.

Лиса. Ремонт. На кухне у нас будет детская. Нет. Лучше в коридоре. Сами будем жить здесь. Летом будем ездить в Кобрин к бабуле.

Гоголь. У моей матери есть дача, не забывай. А там — пионы и, кажется, гортензии.

Лиса. Я устроюсь учителем французского языка в школу. Или стану офисной дивой. По вечерам — смотреть фильмы с ноутбука, и ты постоянно будешь засыпать на мелодрамах. И храпеть, медведина позорная.

Гоголь. А ты будешь ненавидеть фильмы про войну, а я стану их таскать пачками.

Лиса. У нас будут наши книги, мы читаем их на кровати, бок к боку, и постоянно цитируем, и шикаем друг на друга: «Не мешай читать!»

Гоголь. Ребенок заплакал, твоя очередь баюкать.

Лиса. Да, да, сейчас, иду.

Гоголь. Весь этот прекрасный мир, моя Лиза, этот трогательный и угловатый раек, никогда-никогда не овеществится. Трагедия заключается в том, что мы — отнюдь не те Адам и Ева, которые, в бигуди и трениках, могли бы его безропотно заселить.

Лиса. Адам. Я тебя никому не Адам.

Гоголь. Скажи-ка мне, Лиза. Что будет со всем твоим движимым и недвижимым имуществом, твоими домами и виллами, в случае если тебя не станет? Физически не станет? Я имею в виду, нет ли угрозы, что, почувствовав ваше охлаждение, он решит обезопасить свои капиталы путем устранения временного владельца?

Лиса. Я подписывала массу всяких документов на всех языках, включая, кажется, латинский. Я думаю, что среди них спокойно могла быть дарственная на его имя, вступающая в силу в случае моей недееспособности или смерти. Но слушай, неужели ты думаешь, что, случись что, судьба имущества будет решаться по какому-то закону? Эй, очнись! Ты помнишь, о ком мы говорим? Он у любого может забрать принадлежащее ему по праву, нажитое, накопленное, сэкономленное — никто не пикнет, еще судьбу благодарить станет! В моем же случае, как ты понимаешь, это все, мягко говоря, немножко не принадлежит мне.

Гоголь. Все ясно.

Лиса. Что тебе ясно?

Гоголь. Что тебя можно не убивать ради твоих богатств, все равно мне не достанется ни черта, даже если ты сейчас завещание напишешь.

Лиса. Дурак. Подай мои трусики.

Гоголь. Что такое? Почему уходишь?

Лиса. Мне надо сегодня, я не останусь, это опасно.

Гоголь. Ты идешь к нему?

Лиса. Не говори глупостей.

Гоголь. Ты каждый вечер ходишь к нему? После нас?

Лиса. Невинский, обращай свою фантазию в написание рассказов, а не в подозрения. У тебя это лучше получается.

Прихожая (микрофон 2)

Гоголь. Лап, я заклинаю, останься хотя бы на чай.

Лиса. Мне надо идти.

Гоголь. Я разобью твои часы.

Лиса. Все. Бай.

Министерство госбезопасности

Совершенно секретно

Во исполнение поручения спецгруппы планирования операций, высылаем психопортрет наблюдаемого Гоголь.

Закр. кафедра психоневрологического портретирования

Института криминалистики МГБ

20 октября

Изучение материалов аудионаблюдения за Гоголем позволяет заключить, что он обладает холерическим темпераментом со склонностью к меланхолическим состояниям. Психическую систему характеризует подвижность, склонность к частой смене настроений и состояний. При этом, и это подтверждается криптографическим анализом почерка, является легко убеждаемой личностью, поддающейся чужому влиянию. Исходя из личных качеств Гоголя, оптимальным для работы с ним «на убеждение» является уверенный в себе сангвиник, выше его по росту и крупнее физически. Более внушаем вечером, чем утром; утром вообще склонен пребывать в беспричинно раздраженном состоянии.

Имеет латентную склонность к алкоголизму. Введение в его круг лиц, на регулярной основе употребляющих тяжелые наркотические вещества, могло бы результироваться в приобретение наркоманских привычек.

Легковозбудим, но поведение в кризисных ситуациях непредсказуемо, на него может повлиять даже количество часов сна, полученного ночью. Труслив, но эта черта характера не является доминантной, и рассчитывать на ее объективацию в случае чрезвычайного положения не приходится: высокий потенциал агрессии кроется в чрезвычайной вспыльчивости. В состояниях злобы способен полностью потерять контроль над собой, но не до утраты памяти.

Его тексты позволяют заключить, что их автор исходит из императива неуверенности в реальности и примата любого вида репрезентации, в т. ч. — репрезентации чужого убеждения, над вещным, материальным миром. Религиозен, однако контуры религии определяет сам (см. «self-prophet identity» у М. Мюссорера).

В боевых условиях совершенно непригоден для выполнения миссий, предусматривающих долгое, кропотливое слежение за объектом или совершение повторяющихся, однообразных действий. Больше подходит для работы, связанной с применением смекалки, творческого подхода.

В случае совершения в его отношении следственных действий будет склонен, при правильной разработке, пойти навстречу органам. Люди этого темперамента редко становятся преступниками, а становясь, никогда не могут эффективно держать совершенное в тайне, легко поддаются на провокации.

Деструктивные настроения, суицидальные мысли не свойственны, попытка их внедрения в сознание будет эффективна лишь в случае убеждения в правильности, полезности, позитивности суицида как единственной рациональной и моральной альтернативы бессмысленности человеческого существования. Т. е. нужен длительный, разработанный разговор, в т. ч. — о мироустройстве, религиозности, с выведением объекта из мировоззренческих парадигм, запрещающих самоубийство, относящих его к предосудительным поведенческим практикам. При этом вести разговор должен «субъект доверия», иначе неизбежно установка будет раскрыта, прочитана и заблокирована.

Имеет склонность к искусствам, вообще креативной деятельности. Обладает качествами лидера, не в достаточной мере развитыми, в силу неуверенности в себе. Считает себя человеком с прекрасным чувством юмора, склонен этим злоупотреблять. Оглядывается на общественное мнение, прислушивается к отзывам людей. С объектом Лиса находится в состоянии «романтической» любви.

Доктор медицины, полковник Виноградов Л. П.

Министерство госбезопасности

Протокол аудиодокументирования объекта «Жилая квартира по адр. ул. Серафимовича, д. 16, кв. 7».

21 октября

Сотрудник оперупра Кривостых С.

Наблюдаемые появились на объекте в 19.24 со словами, сказанными Гоголем: «Здесь у нас пахнет домом. Нами. У меня дома так уютно не пахнет». Некоторое время бессодержательно обсуждали запахи уюта, из чего слагаются (вдохи и выдохи людей, любящих друг друга, запах их кожи и т. п.), затем переключились на запахи друг друга, в результате чего прошли на микрофон 1 и занялись обнюхиванием, в т. ч. — своих интимных частей. Итогом этого стало то, что между ними тотчас же установилась телесная связь, Лиса при этом громко и неприлично кричала, а Гоголь — сопел. Достигнув кульминации, оба завели разговор-беседу на откровенные темы.

Гоголь. Когда это происходит так сильно, есть момент, наступающий где-то через секунду, когда я как будто перестаю существовать. Сумма моих переживаний перехлестывает возможности физического тела. Как будто у меня, помимо пяти органов чувств, появляются еще пять тысяч. И всем им в один момент сообщается самое крайнее по сладости состояние. Это — больше, чем жизнь в простом, вульгарном понимании этого слова. А может, это и есть жизнь.

Лиса. Ты никогда…

Гоголь. Как будто ты на секунду прикасаешься к абсолютному блаженству. А потом его у тебя опять отбирают. Зачем тогда показывали? Что хотели сказать?

Лиса. Слушай. А чем мы закончимся? Не может ведь быть, чтоб человек рос, расправлял ветви, набирался мудрости, совершал добро и зло, а потом — оп! И небытие, пустота. Зачем тогда было жить?

Гоголь. Я не думаю, что все религии мира заблуждаются. И что там, после того как нам закроют глаза чужие руки, не будет ничего. Вместе с тем глупо ждать там христианского рая или индуистской реинкарнации. Харона и паромщика.

Лиса. Ну-ну. Что же там?

Гоголь. Там — ничто. В некотором смысле. В другом смысле — все. Ведь вечность и абсолютное ничто тождественны. Наверное, даже более тождественны, чем вечность и те семьдесят лет, которые иным посчастливится вдыхать и выдыхать, моргать своими глазами. Испытывать то, что мы сейчас испытали. Жизнь — какая-то загогулина в нашем вечном-мгновенном не-существовании. Нас не было, и вдруг небытие приняло иную форму, которая дышит, любит, грешит. Семьдесят лет этой инаковости, и все возвращается на круги своя. В вечность. В мгновенность. В момент, когда мозг уже не снабжается кровью, но нейроны еще шевелятся, еще сообщают тебе какие-то картинки.

Лиса. Зачем же тогда жить?

Гоголь. Быть может, жизнь — это короткое, но, главное, — конечное недоразумение, как раз и предопределяет те картинки, которые предстают перед тобой всю остальную вечность. Ты живешь. Живешь хорошо. Ты заканчиваешь жизнь. Ты уже почти не здесь. На тебя наваливается все сделанное тобой. Все улыбки. Все взгляды в окно автомобиля, когда он мчит тебя по ночному городу. Все всполохи реклам. Все слезы, пролитые из-за тебя. Все танцы, в которых ты когда-либо двигался. Все мелодии, услышанные тобой. Все предательства, подлости, трусости, за которые так стыдно. И тут наступает полное ничто. Оно же — вечность. И именно с ним тебе не-существовать. Всегда. В этом смысле все религии мира правы. Жизнь после смерти предопределяется твоими поступками до нее. Всем, что ты натворил. Рай и ад существуют. Но никаких судей нет. Есть ты сам, с твоим представлением о добре и зле, с твоим Богом, если хочешь. И ты пребываешь в вечном блаженстве. Или вечно томим.

Лиса. (неразб. группа расшифровки: «for in that sleep of death what dreams may come? When we must shuffle off this mortal coil…»[9] — У. Шекспир). Думаешь, им снятся хорошие сны?

Гоголь. Кому?

Лиса. Ромео и Джульетте.

Гоголь. Вряд ли. Самоубийство — тяжкий грех в их религии. Были бы японцами, сны были бы лучше.

Лиса. Жаль. У меня есть пистолет. Думали бы о хорошем. Держались бы за руки. Это на крайняк.

Гоголь. Никогда.

Лиса. Никогда.

Гоголь. Власть изменится.

Лиса. Смешно.

Гоголь. Все может измениться однажды. А вечность у нас одна. Верней, мы у нее одни. Больше нас таких никто не сделает. Пистолет — это действительно на крайняк. Только стрелять из него я буду не в себя. Главное — подойти поближе. Стрелок я никудышный.

(Пауза, 10 мин.)

Лиса. О чем задумался?

Гоголь. Да так.

Лиса. И все же?

Гоголь. Я просто смотрю на этот блик на стене, в форме буквы «пи».

Лиса. Я не спрашиваю, на что ты смотришь. Я спрашиваю, что ты при этом думаешь.

Гоголь. Ничего.

Лиса. Ничего не думать невозможно. Если ты попытаешься ничего не думать, ты будешь думать о том, что ты ни о чем не думаешь. А это — не в твоем стиле. Ты скорей стихийный ницшеанец, чем стихийный кастанедианец, Медведина. Говорят, что медведи не летают. Но полет с кровати тебе сейчас угрожает капитальный, стратегического масштаба.

Гоголь. Ты только не обижайся, ладно?

Лиса. Ну?

Гоголь. Я просто думаю. В теории. Вот смотри. Есть Анатолий Невинский. Писатель, с которым никто ни хера не может сделать. Потому что он популярнее Сераковского. Сераковский — это исчезнувший, — так, на всякий случай. Так вот. Писателя Анатолия Невинского невозможно посадить, так как он там продолжит писать и станет еще популярнее. Его невозможно убить, так как тиражи утроятся. Его невозможно исчезнуть, так как они удесятерятся. И вот возле него появляется девушка, в которую он влюбляется без ума.

Лиса. Я понимаю.

Гоголь. Так, не надо так на меня смотреть. Ты сейчас мне почти прямым текстом яду предлагала выпить. И как писателю, и как Ромео.

Лиса. Ты, я надеюсь, шутишь.

Гоголь. Да. То есть, в основном, — шучу. Но, знаешь, я был бы не до конца состоявшимся параноиком, если бы не предположил, что ты рядом со мной — не случайно. Слушай, вот я все это говорю, чтобы сохранить нашу близость. Потому что, когда умалчиваешь о таком, в отношения как будто ваты набивается.

Лиса. Да, я понимаю.

Гоголь. Нет, ты не понимаешь.

Лиса. Я понимаю. Ты думаешь, что я — агент МГБ, моей задачей является твоя нейтрализация. Как писателя. И как Ромео.

Гоголь. Слушай. Я писать перестал из-за. Из-за нас. Я весь в наши дурости ухожу. То есть все эти машины, дома — производят впечатление. Это должен быть какой-то очень дорогой спецпроект, дорогая спецоперация.

Лиса. Моя задача — лишить тебя способности писать, влюбив в себя и продемонстрировав тебе невозможность нашего будущего. Или возбудить в тебе ревность, заставить кинуться с пистолетом на Муравьева, а тебя с удовольствием срежет из автоматов охрана.

Гоголь. Тем более, и пистолет уже есть.

Лиса. А Муравьев обо мне, разумеется, и не слышал ничего, я обычный, никому не известный майор группы устранения. Он удивится, когда тебя положат, — у них короткоствольные «калашниковы» — больше для устрашения, конечно, — они любят приспускать затемненные окна джипа охраны и так ненавязчиво высовывать их наружу — ну чисто колумбийский наркобарон со своей тусовкой едет. А на пьянках, массовых, в день чекиста например, когда даже охране наливают, они безобразно нажираются и шмаляют в воздух очередями, благо случаются эти попойки вдали от приличных мест…

Гоголь. Я даже поднять пистолет не успею, как меня нафаршируют.

Лиса. Вот что, Невинский. Я не буду тебя ни в чем убеждать. Я не буду напоминать тебе о том, что это ты меня нашел в тот вечер, ты, а не я. Я не буду говорить о том, что, вообще-то, это мне нужно было бы тебя бояться, а не наоборот, ведь это я имею недвижимость за рубежом и неограниченный кредит на карточке, и это ты мог бы написать обо мне потрясающую историю для какого-нибудь Newsweek. Я не буду пытаться приводить тебе доводы разума, доказывать, что я — не агент МГБ. Просто потому, что я знаю, что такое паранойя. Она услужливо найдет тебе десять ответов на каждый из моих аргументов. Конечно же, меня к тебе подложили. Конечно же, специально спланировали, предусмотрели твой маршрут тем вечером, очистили его от других девушек и посадили меня, пьющую латте макиато. Ах, к черту! Сиди тут и паранойся! Может быть, это тебе поможет начать писать.

Наблюдаемая Лиса покинула объект, Гоголь через 7 минут выбежал за ней. Установить, встретились ли они там, на улице, путем аудирования отрабатываемого объекта не представлялось возможным.

Министерство госбезопасности

Протокол аудиодокументирования объекта «Жилая квартира по адр. ул. Серафимовича, д. 16, кв. 7». 25 октября

Фамилия и должность протоколиста не указаны

(указать)

Гоголь открыл квартиру ключом, дожидался Лису на объекте начиная с 17.13. Судя по доносимым звукам с кухни, что-то готовил, потом делал уборку, потом читал. Лиса появилась в 18.25. Пошумев посудой на кухне в результате поглощения пищи, они проследовали в ванную, где находится мертвая зона аудиомониторинга, и провели там 1 час 47 минут. В это время из ванной доносился плеск воды, приглушенные голоса, осуществлявшие разговоры, — звуки, косвенно позволяющие предположить, что наблюдаемые предавались совместному принятию ванны. Затем они переместились на микрофон 1.

Гоголь. Твое плечо полностью умещается мне под мышку.

Лиса. Без зазора.

Гоголь. Это прямое доказательство того, что мы созданы друг для друга. Мы с тобой — одно тело, разорванное и разделенное для испытания: найдемся — не найдемся.

Лиса. Четырехногое?

Гоголь. А ты не слышала? Раньше все люди были четырехногими и двуголовыми.

Лиса. И размножались почкованием.

Гоголь. Ты — моя составная часть. В тебе — мои органы. Без тебя я умру.

Лиса. Это какие такие органы? Все твои органы огромны, неуклюжи и волосаты.

Гоголь. Сердце. Мое сердце — в тебе. А твое — во мне.

Лиса. Больше всего я боюсь, что мне придется платить. Что такое счастье просто так не дается. Что потом будет такое несчастье, что я его просто не переживу.

Гоголь. Несчастье было до этого. Несчастье жизни без нас. Я — твоя награда за то, что дождалась.

Лиса. Почему тебе не пишется?

Гоголь. Не пишется. Правильная, безличная форма. Дождит. Метет. Не пишется. Ни первое, ни второе, ни третье как бы и не зависит от меня… И ведь действительно не пишется. Не пишется… Знаешь, ключевая штука, которую я понял о писанине, заключается в том, что все тексты пишутся словами. Не смейся! Ну да, звучит как в детском саду, но все серьезней, чем тебе вот сейчас кажется. Смотри: иногда, пытаясь сказать что-то глобальное, ты относишься к языку как к посреднику, а он на самом деле есть основной фигурант послания.

Лиса. Макклюэн. Медиюм из зе месаж. Ты уже говорил.

Гоголь. Слушай дальше. Вот попробуй описать этот наш интерьер в дневном свете, без нас, просто как комнату, неизбежно столкнешься с тем, что обычные слова, обозначающие цвет, свет, пространство, — ничего не скажут. Вот про эти обои, например, нельзя сказать, что они какого бы то ни было цвета. Скажешь так — и увлечешь сам себя в тупик, в нагромождение лжи. Они — не цвета, они — расцветки. Литературу пишет язык. Автор — его оператор, «скриптор», как сказал бы Барт.

Лиса. О! Барт!

Гоголь. Как этот дождь, слышишь, — за окном? В тексте нельзя так сказать: «за окном шел дождь».

Лиса. За окном пешеходом шел дождь.

Гоголь. За окном усталым пешеходом шел дождь.

Лиса. За окном отставным философом, октябрьским мыслителем, едва волочащим ноги из-за старости, шел дождь.

Гоголь. За окном шел болдинский дождь.

Лиса. Ой, давай только без этого цыгана! За окном неудавшимся литератором шел дождь.

Гоголь. Опиши нас сейчас. Вот все, что здесь творится.

Лиса. Они лежали, свернувшись клубочком на нерасстеленной кровати, у берегов которой айсбергом стыл ненужный им плед. Было необычайно тихо, так тихо, что они могли играть в свою любимую игру, сравнивая дыхание, дыша в ногу, и она принималась шалить, и затаивалась на секунду, и он сбивался, догоняя ее, неуклюжий медведь, и им, этим двоим, смешно было слышать далекие консервные звуки вокзала, сонным женским голосом обещавшие убытие очередного поезда дальнего следования, так как в их неосвещенной, нахохлившейся под дождем комнатке было больше приключений и счастья, чем где бы то ни было на земле. Давай теперь ты.

Гоголь. Подсвеченные фарами проезжавших машин капли дождя были единственным источником освещения в комнатушке, состоявшей из обоев неопределенной расцветки, которых все равно не было видно из-за темноты, кровати, шкафа, напоминавшего кровать, поставленную вертикально, — так что, если бы они имели возможность ходить по потолку и стенам, непременно хотя бы раз спутали и попытались расстелить его. Собственно, никакого визуального доказательства того, что сама комната существовала, не имелось, не принимать же за таковое хрустально фосфоресцирующие капли на стекле. Единственное, о чем можно было говорить с совершенной точностью, — то, что эти двое были друг у друга, а где они были и были ли они «где-то», или, напротив, это «где-то» существовало лишь постольку, поскольку они были рядом, — вопросы, скорей достойные не видимых глазу фиалок на несуществующих обоях.

Лиса. Правильно говорить — обеих.

Гоголь. На несуществующих обеях. Так вот. Я не могу писать потому, что не могу подобрать слов. Язык не хочет течь через мои пальцы на клавиатуру, а писать за него — слишком долгое и унизительное занятие. С нулевым, к тому же, эффектом. Я думаю, что агент МГБ Елизавета Супранович подсыпала мне в бульон из-под пельменей специальной отравы, толченых книг позднего Милорада Павича вкупе с измельченными фотографиями Мишеля Уэльбэка, и вот эта дрянь разорвала нейронные связи между пальцами и мозгом и убила во мне способность сообщать собственные мысли клавиатуре. Кстати, о нейронных связях. Ты не видела шпажки для сыра? Купил камамбера, а шпажек нет.

Лиса. Они, наверное, закончились просто.

Гоголь. Да нет же! Я помню, что мы в прошлый раз использовали только пару штук! Где остальные?

Лиса. Что?

Гоголь. Опять это гадкое чувство чужого присутствия здесь.

Лиса. Не волнуйся, глупый! Вот больше им делать нечего, как шпажки для сыра тырить!

Гоголь. Ладно, черт с ним…

Лиса. Если уж начинать беспокоиться обо всех этих наших… Обстоятельствах. Ты как маскируешь тот факт, что постоянно сюда срываешься? Все еще эти трюки с переодеванием?

Гоголь. Нет, я прозвонился по самым засвеченным телефонам, сказал, что записался на курсы испанского языка в «Сол». Патриа о муэрте, Че Гевара, но пасаран. «Сол» здесь совсем рядом, на Трудовой улице. Я даже сходил туда в реале, деньги заплатил, которые мог, между прочим, на сгущенку потратить. Это чтоб если проверять станут, но — несильно проверять, не въедливо, — так вот, чтоб был я там во всех списках. Но если меня плотно «проведут», тут, конечно, никакие хитрости не помогут. В том-то вся и штука, что мы ведь не знаем, «ведут» меня или нет. Их не видно. Их, может, и совсем нет.

Лиса. Угу.

Гоголь. Елизавета? Елизавета?

Наблюдаемые провели на объекте ночь, утром первой, в 9.07, ушла Лиса.

Министерство госбезопасности

Протокол аудиодокументирования объекта «Жилая квартира по адр. ул. Серафимовича, д. 16, кв. 7». 1 ноября

Стажер, Цыркун Г. М.

Наблюдаемые появились в 18.45, открыли дверь ключом. Гоголь сказал: «У нас тут с тобой стандартная драма эпохи классицизма. Единство места, времени и действия. Каждый акт — в одних и тех же декорациях, в одно и то же время», на что Лиса отреаг.: «Как много значений в слове „акт“» и добавила, что у Гоголя — «не аристотелевское понимание единства времени». После этого объекты продвинулись на микрофон 3, поддерживая шутливую беседу.

Гоголь. Мы включаем свет на маленькой кухоньке, состоящей, кажется, из одного окна, но мы не трогаем уродливую люстру с желтым плафоном, пауком свисающую с потолка и так и норовящую цапнуть за ладони, когда потягиваешься, кряхтя, — нет, мы включаем маленький ночничок в давно не работающей вытяжке. И он подбитым, но добрым глазом прорезает тьму, и сразу хочется придвинуться ближе друг к другу, потому что на двоих этого света не хватит, только на одного Лизаветанатолия. Давай, теперь твоя очередь.

Лиса. И сразу же становится понятно, что основной частью этой кухни, главной ее мебелью, является окно, через которое открывается вид.

Гоголь. Да никакого вида. Темно слишком.

Лиса. Вид на детскую площадку, такую беспомощную, на дворик перед крохотной патриархальной баней, которую, кажется, до сих пор топят дровами. А мы возвышаемся над всем этим, как маяк, освещающий бушующий океан зелени желтым глазом давно задохнувшейся вытяжки. Мы — на капитанском мостике, в пункте управления полетами, мы — диспетчеры мира, зажги свечу.

Гоголь. Ну вот, и зачем мне писать после всего этого?

(Разжигание свечи переходит в какую-то возню с причмокиваниями, и объекты оказываются на микрофоне 1, занимаясь с…ксом. После этого, сделав несколько малопонятных замечаний о характере полученных ощущений, не относящихся к полю интересов Пятого отдела, они обсуждают некоего человека.)

Гоголь. Скажи. Я очень не хотел заговаривать об этом. Я даже не уверен, что мне следует это начинать сейчас. Но тем не менее. Скажи. Не говорила ли ты с ним? Ты. Ты обещала, помнишь? Что ты поговоришь с ним. Что это, возможно, снимет проблему. Так вот.

Лиса. Милый. Не надо. Не надо пускать его в нашу постель. Не надо.

Гоголь. Я все понимаю, Лиза. Все понимаю. Ты не говорила?

(Лиса издает не поддающийся воспроизведению в буквах звук.)

Гоголь. Скажи. Скажи, почему каждый раз, когда мы заговариваем о нем, ты меняешься в лице?

Лиса. Мне это очень неприятно.

Гоголь. Милая, почему именно так? Ты не так меняешься, будто он тебе неприятен.

Лиса. Ну а что ты хочешь? Ну ты сам подумай?

Гоголь. Скажи. Ты любишь его?

Лиса. Я не знаю, что ответить тебе на этот вопрос. Тебе. Здесь.

Гоголь. Скажи.

Лиса. Можно я не буду?

Гоголь. Это так просто: ответить «нет». Милая Лиза. Это так просто! Почему ты не скажешь «нет»? А?

(Некоторое время в мониторах происходит молчание. Потом шаги Гоголя слышны на микрофоне 3 (кухня). Через 10 минут Лиса приходит на микрофон 3, и беседа возобновляется.)

Лиса. Что ты делаешь?

Гоголь. Никогда не задумывалась, зачем здесь при трех коробках спичек лежит этот башмак, эта… Пепельница, наверное?

Лиса. Это скорее ваза.

Гоголь. Этот башмак-ваза, полный перегоревших спичек? Не задумывалась? Я тебе скажу. Потому что хозяйка квартиры очень запасливая. Понимаешь, вот горит у нее одна горелка на плите, а ей нужно зажечь другую. Она не возьмет новую спичку. Она достанет из этой свалки уже перегоревшую. Она ее подожжет от огня. Вот так. Посмотрит немного на пламя. Потом включит газ на второй горелке и — вуаля! И экономия, и огонь.

Лиса. Ну и к чему все это?

Гоголь. К тому, милая Елизавета, что спички лежат. Про запас. А им бы очень хотелось гореть. Или быть выкинутыми. А их держат в какой-то пепельнице. Или вазе.

Лиса. Любовь — очень сложное слово.

Гоголь. «Нет» — очень простое слово. Всего три буквы. Три.

После этого на микрофоне 2 хлопнула дверь — кто-то из них ушел. Через 20 минут ушел кто-то второй, и больше аудиоактивности на объекте не наблюдалось.

Министерство госбезопасности

Протокол аудиодокументирования объекта «Жилая квартира по адр. ул. Серафимовича, д. 16, кв. 7». 8 ноября

Расшифровка с магнитной ленты — стоперуп Цариков М. Г.

Наблюдаемый Гоголь появился на квартире в 11.50, дверь открыл ключом. Вплоть до 18.30 вел себя тихо, но ходил от микрофона к микрофону. Звуковая картина позволяет предположить, что в 14.00 он жарил себе яичницу, в остальное время предавался чтению бумажной продукции книжного характера. Около 18.30 его передвижения стали приобретать все более нетерпеливую форму, он начал сначала приборматывать повторяющиеся слова, затем — разговаривать сам с собой. Некоторые фразы выдавал скороговоркой, другие сильно растягивались во времени. Представление расшифровки чистым текстом, без хронометража, не позволяет понять характер происходившего монолога, длившегося 5 часов, до 24.00, когда он покинул объект. В 20.07 он выходил куда-то на 15 мин., возм. — для совершения звонка по уличному телефону-автомату (не отслежен).

Гоголь. Лиза. Лиса. Елизавета. Лизонька. Лизка! Лиизэ. Лизик? Ма шер. Как же он ее называет? Как он ее называет? Может ли он ее называть? Своими тонкими губами. Чуть-чуть раздвигая их. Какой обходительный! Улыбается, наверное, мечтательно так: «Лииза». А она — «Николя». «Бон жур, Николя». Николя, бля. Николяй. Николян. Колик. Николя ни дворя. Среда. Мы встречаемся по средам. И по субботам. По субботам — всегда. По средам — как когда. Сегодня среда. Ты ведь придешь, правда? Ты ведь поняла, каково мне было, когда я смотрел в твои глаза и видел там по Николя. В малиновом, бля, берете. Ты чувствуешь, что я здесь, ты знаешь, что я тебя жду. Слышишь, что говорю с тобой? Да что там! Я могу сейчас пойти в любую точку города, залезть в самый зачуханный сквот в какой-нибудь Лошице. Залезть в него. И сказать про себя: «Милая Лиза. Мне очень одиноко. Здесь воняет кошками и видна Кассиопея через крышу. Приди сюда!» И ты придешь, как пришла недавно под мост на Немиге, хотя не договаривались, но мне было невыносимо, и шел дождь, и весь город был пропитан тобой, я разговаривал, просто гуляя по улицам. Ты услышала и пришла, мы стояли с тобой перед стеной этого водопада, и пахло кошками, нет, не кошками пахло, а мочой — потому что не мост это давно, а общественный туалет, и только такие влюбленные лунатики, как мы, могут прятаться там от дождя. Ты сказала, что сидела в «Шинке» в Троицком и вдруг тебе захотелось прогуляться под дождем, и ты вышла, забыв зонтик, а дойдя до моста, свернула вниз, промокшая, как бездомная кошка, а я сушил тебе волосы своим дыханием, и тогда мы поняли, что никогда не потеряемся и всегда услышим друг друга. И я зову тебя сейчас. Приди, пожалуйста, приди и принеси с собой свое «нет», начни с того, что скажи «нет», прямо с порога. Красивое, однозначное «нет». Долго думала. Не хотела отвечать сразу. Вдруг обману. Но — «нет». «Нет», и еще раз «нет». И извини, что заставила ждать, — я знаю, ты тут с двенадцати. Слушай. Мне на самом деле и «нет» от тебя не нужно. Давай так: я скажу «нет», а ты просто промолчишь. Я ведь знаю: ты его не любишь. Глупая Лиза, я ведь теперь знаю, что такое любовь. Любила бы — не было меня, понимаешь? Ну давай так: я говорю «нет», а ты сейчас звонишь в дверь квартиры. И это означает, что я все понял правильно. Давай, ну? Слушай, ну не дуйся ты на меня!

Кухня (микрофон 3)

Вода капает. Кран протекает, что ли? Надо будет поковыряться днем. Или оставить все как есть. «Кап» опять. Блин, то не капает, то вот сразу две капли. Так, если сейчас капнет, она придет. Капнуло! Вот, слышал! Капнуло! Или показалось? Надо большой свет включить. Оп, капнуло! Но я не загадывал! Ну его на хуй, чем я занимаюсь?

Лиза, вот скажи, что ты хочешь, чтоб я сделал, чтобы ты пришла? Что? Хочешь, чтобы я обещал, что больше такого не будет? А чего «такого»? Чтоб сцен не закатывал? Ну разве ж это была… Ой, хорошо! Договорились. Больше — никаких сцен. Я понимаю, хорошо. Ну давай, звони уже в дверь? Ну? Блядь!

Что ей, сложно приехать? Ну видно же, понятно же, что я здесь! После такого-то разговора… Хотя… Я вроде сам ушел… Я первый ушел. Нельзя так уходить.

Она может быть во дворце в Тарасово. Во дворце в Соколе. В особняке в Раубичах. В одной из столичных квартир. А может мчаться сейчас через ночь куда-нибудь на Браславы, где у нее есть резиденция. Она не думает обо мне и не слышит меня. Она. Она может слушать сейчас фортепиано и утирать слезы от талантливого, рвущего душу исполнения, от концентрированной человеческой боли, вылившейся в минорную мелодию. Почему я не знаю французского? Почему не играю на фортепиано? Почему могу только выть, вы-ы-ыть, вы-ы-ыть, когда мне плохо. Так немелодично. Блядь, настоящая боль не бывает мелодичной. Ты с ним, да? Не мешать мне своим шепотом? Ты спишь с ним? Ласкаешь его породистое лицо? А он смотрит куда-то вдаль, вверх, сквозь тебя, и ты думаешь о том, какой у него подбородок — нет, не волевой совсем, просто красивый подбородок, предполагающий тонкие музыкальные пальцы. Ты так смотришь иногда на меня, и я, если честно, думаю, да что думаю — боюсь! — боюсь, что повторяю его позу, его поворот, а ты смотришь не на меня — на него. Ах как я сейчас сыграл бы! Какую-нибудь «Крейцерову сонату»! Ты бы плакала. Ты бы полюбила меня. Я не умею ничего кроме моей писанины, да и ее тоже — не умею. Что же я хочу? Ты любишь его по праву, я же — дополнение, запасной аэродром, спичка в пепельнице. Вторая скрипка в «Крейцеровой», написанной для одной.

Нормально. Нормалек. Секс-френд. Так сейчас принято. Она никогда и не говорила, что любит меня. Ее можно понять. Не добирает, наверное, ласки. А я. А это мои проблемы, что я — сломя голову, вскрыв сердце. Нормально. Нормалек. Нормуль. Пусть. Я буду тебя тихонько любить, да, незаметно. Слушай, ну хватит, а? Ну я ведь рехнусь тут! Ну приди уже, а? Мы не будем с тобой обо всем этом говорить. Я сделаю тебе черного чая. И пересоложу его, и ты будешь ругаться, а самой понравится. И мы будем вместе смотреть на эту черноту в глубине окна, разглядывать стоп-сигналы машин и представлять, что это — светлячки, и я обниму тебя, сгребу тебя медведем под мышку, хотя какой я к черту медведь! Приди? Приди, а? Милая, ну пожалуйста? Лиза? Лиза. Милая?

Наблюдаемый Гоголь ушел, не дождавшись контакта с Лисой, которая на объекте так и не появилась.

Министерство госбезопасности

Протокол аудиодокументирования объекта «Жилая квартира по адр. ул. Серафимовича, д. 16, кв. 7». 11 ноября

Млад. оперуполномоченный Сиракожа М. П.

Гоголь и Лиса появились на объекте в 18.09, открыв дверь ключом. При этом Лиса продолжала какую-то мысль:

Лиса. Я и не могла прийти, так как ездила к бабушке в Кобрин, и только такая невнимательная медведина, как Анатолий Невинский, могла этого не почувствовать.

Гоголь. Ой. Не надо.

Лиса. Что?

Гоголь. Не лги, Елизавета. Не надо лгать. Мне.

(После этого наблюдаемые некоторое время молчали. Затем на микрофоне 1 послышались звуки постельного характера, отчасти напоминающие борьбу. Доносилось много сопения, учащенного дыхания, стонов, напоминающих звуки боли. Через 17 мин. постельные звуки завершились, наблюдаемые несколько минут сохраняли тишину. Разговор начала Лиса.)

Лиса. Не смей так со мной. Слышишь? Никогда не смей так со мной.

Гоголь. Но тебе же нравилось. Ты не остановила меня. Может, ты боишься признаться себе в том, что тебе нравится именно так?

Лиса. Хочешь делать это так, возьми себе проститутку. Но не надо так со мной.

(После паузы в 8 минут, в ходе которой наблюдаемые издавали только тяжелое грудное дыхание, Лиса возобновила разговор, но заговорила без всякой связи о другом своем партнере.)

Лиса. Я была студенткой третьего курса Лингвистического университета: французский, английский, испанский. Бодлер, Верлен, Рембо, Лотреамон. Опиумный дым на страницах, прихотливо вьющиеся, сплетающиеся кольцами слова и постоянный кумар на всех этажах общаги — эта смесь могла сделать Бодлером кого угодно. Мы учили их наизусть, мы цитировали их друг другу, мы давились от смеха, читая советских литературоведов, там был такой Косиков Га Кэ, так мы, когда намечалась вечером вечеринка, друг друга приветствовали фразой из его статьи «Бодлер между восторгом жизни и ужасом жизни». Хлопали друг друга по плечу и спрашивали: «Но каким образом раскрепостить воображение? Как добиться сверхприродного состояния души?» А второй отвечал, опять же из Косикова: «Наркотики? Косметика? Мода? Дендизм?» — и далее выдавал эту знаменитую бодлеровскую фразу про то, что вино человека заостряет, воспитывает его характер. Под знаменем Косикова мы ползли за вином. Французы повсюду. Флаг Франции на стене. Домашние задания — написать в стиле Бодлера по-французски, и я составляла, в стиле «Чужестранца»: про облака, проплывающие мимо общажных крыш, чудесные облака-странники, облака, заменяющие отца, мать и сестру, облака, никогда не имевшие их.

И вот однажды нашему веселому университету сообщают, что нас посетит председатель МГБ Муравьев. Все, конечно, понимающе кивают друг другу, мы, мол, самые свободные: мы мыслим по-французски, мы пишем стихи по-английски и можем вообще свалить из страны. Сейчас нам будут мозг промывать, чтоб стали в строй счастливой семьи народов. Неделю учебный корпус от кумара проветривали, потом дяденьки в штатском три дня круглые сутки ходили по аудиториям, вызывали на беседы самых резких пацанов, которые любили по улицам с барабанами походить и «Государство — главный враг» покричать. Ну, в назначенный день всех собирают в актовом зале, держат для порядка полтора часа в духоте, чтоб сбить спесь, не выпускают даже в уборную.

Гоголь. Это у них тактика такая, буквально в учебниках описанная, называется «подавление эмоциональных выбросов путем актуализации физических потребностей». Даже если ты очень хочешь Муравьева «людоедом» назвать, через полтора часа ожидания тебя лишь одно интересовать будет: побыстрей бы все закончилось, да на воздух, да по малой. А потому пусть кто другой его «людоедом» называет.

Лиса. Ну и вот входит халдей, из тех, кто с ним постоянно рядом, и объявляет торжественно: «Дамы и господа! Министр государственной безопасности Муравьев Николай Михайлович!» И вводят его. С невероятной, конечно, помпой, с эскортом из охраны в черном. И вот дальше было самое интересное. Понимаешь, его все присутствовавшие говном считали. Все до одного. И не скажешь, что говорил он долго. И не скажешь, что хорошо говорил. С этим вообще мистика — никто его речи вспомнить не мог, только интонации и глаза, внимательные такие. В газетах потом, конечно, стенограмму привели, но там — тарабарщина какая-то, про присоединение к Болонскому процессу и процент ВВП на нужды образования. А всем казалось… Что он будто бы о детстве говорил. Или что-то вроде. Что анекдоты рассказывал — потому что смеялись все до слез. Я у него потом спрашивала — о чем он всем нам там… А он лишь отмахивался — не помню, мол. Когда он закончил, все в него влюбились. Все. И девчонки, и ребята. Если кто анекдот потом на вечеринке про него рассказывал, пауза такая возникала… Неловкая очень, и сам рассказчик извинялся, мол — глупость сказал. Чувство было, что он с нами человечно очень, по-доброму. Ну как с него ржать? Что?

Гоголь. Нет-нет, я молчу.

Лиса. Мне показалось, ты…

Гоголь. Тебе показалось. Я внимательно слушаю.

Лиса. Я сидела в седьмом ряду. Все его выступление у меня было чувство, будто он смотрит только на меня, не отводя глаз. И все его душевное выступление предназначено только мне. Я, конечно, счастливая была, но потом девчонки сказали, что у каждой из них такое чувство возникло.

И вот через три дня я прихожу в общажную комнату — а мы по одному в комнате жили, в блоке — три комнаты с одним душем и уборной.

Гоголь. Я знаю, как живут в общагах.

Лиса. Вот, я прихожу в комнату, а на прикроватном столике, за которым я про облака писала, — огромный букет белых роз. Он… Он мне всегда дарил белые розы. Одного оттенка, чуть-чуть холодноватого — не в чайный цвет, а скорей в изумрудный. Я, еще только войдя в блок, услышала невероятно плотный, какой-то даже морской, запах роз. Такой насыщенности запах, что голова начинает плыть, как бодлеровские облака над общагой. И вот открываю комнату, а там — этот букет… Я. Я ведь аж вздрогнула, это было как повешенный, немного страшновато, чем-то таким сразу от них повеяло…

Гоголь. Ну же! Дальше!

Лиса. Я и не испугалась сразу — дверь в комнату не закрывается, ключи от блока есть у вахтера, копия у этажного коменданта. Я сразу как-то на Вальку подумала — был там один. Тихий такой, с третьего этажа. Я, кажется, и не стала выяснять ничего, позволила себе плыть рядом с этими цветами, в волнах их запаха. А по ночам снились такие невероятные сны… Подружки-сокурсницы, конечно, сразу вскипели: кто? что? когда? А я, наверное, потому и спокойна была, что они вскипели. Думала об этом так, в общажной парадигме. Ну, типа, «а Валька все равно рохля, и волосы у него жирные, и перхоть в волосах». И, главное, мы ведь с ним тем же вечером столкнулись, и я на него посмотрела, внимательно так, а он башню свою отвернул. И вот розы дарит, а поговорить преет, да? В общем, я их даже не трогала, касаться как-то странно было. Как до Валькиной головы с перхотью. Казалось, жирные следы на ладони останутся. Ну подарил и подарил.

В общем, ровно через три дня — они еще подвять не успели, только запах притих, — стою в душе. До лекции остается сорок минут, а ехать — тридцать. Не успеваю уже, злюсь. И вот — ни сквозняка, ни звука. А блок расположен в торце здания, и окно в коридоре всегда открыто, курят там. Каждый раз, когда дверь в блок открывается, сквозняком по ногам… А тут — ничего. Просто, сквозь пар, сквозь запах геля для душа, — плывущая в душевую новая очень сильная морская волна. И вот выхожу, открываю дверь в комнату. Блядь. Стоит новый букет. Те же розы, белоснежные, с изумрудной искринкой. Ну я зубы сжала, оделась быстро, и на учебу. А вечером к Вальке подхожу, злая, готовая букет этот ему… А он глаза поверх очков округлил, дверь комнаты приоткрыл, а там, из-за него, — голова. Вся в креме-маске и, кажется, с огурцами на лбу. «Вот, — говорит, — знакомься. Моя невеста Дина из медицинского». В общем, отпал Валька. Я, конечно, бегом к вахтеру: «Кто брал ключи от блока?» А там бабень такая, как вековой дуб в обхвате, на таких бабенях декабристов вешать можно. Так вот, она бровки свои выщипанные вверх подняла, да как врезала по мне в обратку матом, да с угрозой, что если буду сама кобелей к себе водить в обход режима, да потом еще к ней с претензией подкатывать! В общем, твердо я поняла, что вахтер ключи не давала. У коменданта — такая же реакция, справа в блоке — молодая пара с пятимесячным дитем, им вообще все по барабану, врать никакого смысла, да и не умеют. Слева — пустая комната, никто там не жил месяцев шесть. В общем, еще через три дня — снова новый букет, когда домой вечером пришла. Ну я в слезы, ментов вызвали, те, перешучиваясь, чего-то там поспрашивали, но ничего расследовать не стали.

Гоголь. Конечно, они ведь МГБ подчиняются. Милиция — их структурное подразделение. Самое низовое.

Лиса. Да неужели ты думаешь — они знали?! Делать им нечего, чем какого-то ухажера в общаге караулить! В общем, осталась я с этим букетом один на один. И вот тут мне стало страшно. Понимаешь, я вот вдруг поняла, что я вся — на виду. Что есть какой-то психопат, который постоянно за мной следит — когда я ноги себе брею или глаза подкрашиваю. Или читаю голенькая.

Гоголь. Ну. Это как раз то чувство, которое есть у большинства жителей нашей страны старше двадцати лет.

Лиса. Ты не понимаешь. Это было крайне персонализировано. Кому-то была нужна я. Я конкретно. Кто-то знал мой распорядок, знал, когда я проснусь, когда пойду в душ, сколько времени там пробуду. Очень скоро случилось так, что я слегла с какой-то умопомрачительно мерзкой ангиной. Я не выбиралась из комнаты пять дней. Цветы сменились, когда я задремала, унесенная жаром в какой-то багровый, пульсирующий бред. В общем, я оставила ему записку прямо возле вазы. Что-то вроде «прекрати, ты меня пугаешь. Не шпионь за мной. Напиши, что тебе от меня надо». Я думала, что с его ответом, чем-то вроде «я хочу разрезать твое тело на сорок кусков, поджарить его на постном масле и сожрать в полнолуние», я снова сунусь в милицию, и тогда эти молоденькие прапора перестанут ржать и займутся работой. Но он поступил очень красиво. Больше цветов у себя на столике я не находила. Зато они начали появляться повсюду. Они торчали из водосточных труб, когда я гуляла. Я находила их у себя в сапоге, когда заканчивались шумные многолюдные гости, и все шли в прихожую одеваться. Я заходила в переполненный троллейбус и обнаруживала букет, лежащий на одном из сидений, — для меня. И никогда к ним не прилагалось записки. Ни единого слова. Он потом говорил, что собирался ухаживать за мной всегда вот так, из тени, ненавязчиво. Он говорил, что ему этого было достаточно. Я была первой, кто просил о свидании.

Гоголь. Зачем ты мне все это говоришь?

Лиса. Для того, чтобы ты понял, мой грустный, дурашливый медведь: люди никогда не бывают абсолютно плохими. И абсолютно хорошими, к сожалению, тоже не бывают. Во всех нас есть добро. И красота. И еще масса всего остального. Я пытаюсь. Я, наверное, просто пытаюсь объяснить тебе, почему я не могла ответить «нет» на твой вопрос.

Гоголь. Почему же ты со мной? Почему не ищешь дальше хорошее в нем?

Лиса. Этот вопрос, на самом деле, является ответом. Ответом, милый. Ответом. Ответом, способным разогнать все те химеры, которые тебя донимают. Я с тобой. С тобой, слышишь? С тобой, и все!

Судя по характерным звукам, напоминающим насморк (повторяющееся шморганье носом и приглушенное учащенное «покашливание», какое издает человек, когда сильно дрожит на морозе), наблюдаемый Гоголь плачет. Через некоторое время к нему присоединяются аналогичные по характеру звуки Лисы. Через 17 мин. все звуки затихают и наблюдаемые засыпают (храп, сопение). Один из них встал в 03.45 ночи, начал одеваться, но разбудил второго, и они, некоторое время производя чмокающие звуки, предались затем постельной сцене, в которой пребывали 35 минут. После этого отдохнули 7 минут и продолжили одевание, которое на этот раз увенчалось успехом. Пройдя на микрофон 2, они покинули объект, закрыв дверь ключом.

Министерство госбезопасности

Протокол аудиодокументирования объекта «Жилая квартира по адр. ул. Серафимовича, д. 16, кв. 7». 14 ноября

Сотрудник оперупра майор Семуха А.

Войдя в квартиру (дверь открыта ключом), объекты долгое время перемещались по ней молча. Проникнув на микрофон 3 (кухня), они гремели металлической посудой, затем, судя по звуку, с трудом открывали оконную раму, в результате чего та едва не была сломана. Первым в речевой акт вступил Гоголь. Аудирование было затруднено, в связи с направленностью речевого потока в сторону, противоположную квартире, во двор.

Гоголь. Знаешь, мне все равно, «нет» или «да». Мне все равно, как ты будешь отвечать в будущем. Более того, я не стану тебя спрашивать. Просто, когда тебя нет рядом, я не могу дышать. Как будто воздуха становится меньше. Мы стоим с тобой бок о бок, смотрим вниз, и этот ноябрь такой холодный. Твой бок греет мой бок, и мне совсем не хочется говорить. Слова нужно отменить. Если бы не они, все было бы так просто. Мы с тобой на нашей кухне в берлоге. Высунувшись, смотрим в темноту ночи. И все уже сказано. Лиза. Все этим уже сказано.

Лиса. (неразб.)

Гоголь. Я думаю, ты сама это чувствуешь. Когда мы вместе, все хорошо. Когда мы разделены, когда мы ждем нашей субботы или нашей среды, все не на месте. Весь мир не на месте. А сейчас все собралось. Говорить не нужно. Я могу до мельчайших деталей описать, как меняется мое восприятие перед нашей встречей. Часа за три снова появляется воздух. Становится весело. Потом, когда уже иду к тебе, все обретает смысл. Лужи. Машины. Люди, лица которых становятся такими красивыми. Потом начинается эта игра, пытаешься определить, где мы встретимся, — я сегодня, например, сразу понял, что нужно ждать тебя в арке, но иногда не получается понять, стоишь не там, где надо, или приходишь слишком рано. Понимаешь, я все время прихожу слишком рано! Я боюсь, что ты будешь меня ждать, и обидишься, и, не дождавшись, уйдешь. И я иду домой, и я жду тебя здесь. И ты приходишь. И говорить больше не надо. Ни «нет», ни «да». Вот еще что. Мне совершенно все равно, есть ли у тебя сейчас кто-нибудь еще. Мне кажется, это слетит с тебя, пройдет. Потому что мы сейчас — вот такие. Потому что мы бок о бок смотрим вниз, высунувшись из окна.

Лиса. (неразб.)

Гоголь. Если ты будешь любить кого-нибудь, я тоже буду его любить. Дело в том, Лиза, что мы уже не можем расстаться. Все, поздняк! Неужели ты не чувствуешь это? Мы ведь даже дышим сейчас одновременно.

(Наблюдаемые затворили окно и прошли на микрофон 1. Здесь в течение 55 мин. происходил коитус. Затем беседа возобновилась.)

Лиса. Назначь мне встречу.

Гоголь. Давай там, где мы пускали мыльные пузыри (резюме Управления внешнего контроля и надзора Пятого отдела: место опознано — мост через р. Свислочь на проспекте Независимости).

Лиса. Давай возле того экрана, где нас чуть не «повязали» (резюме Управления внешнего контроля и надзора Пятого отдела: место опознано — Октябрьская площадь).

Гоголь. Давай там, где мы смотрели в телескоп (резюме Управления внешнего контроля и надзора Пятого отдела: место опознано — заброшенная башня планетария в Парке Горького).

Лиса. Ты счастлив сейчас?

Гоголь. Да.

Лиса. А что такое счастье?

Гоголь. Я думаю, это свойство, имманентно присущее любому существу. Причем в заранее определенных дозах. Как бы ни била или ни радовала тебя жизнь, счастья у тебя всегда будет одинаково.

Лиса. То есть, если мы сейчас расстанемся, медведина будет такой же счастливой?

Гоголь. Дело в том, Елизавета, что ты, как и счастье, тоже имманентно присуща моему существу.

Лиса. Можешь вспомнить ситуацию, когда у тебя в жизни была полная жопа, а ты, тем не менее, был счастлив?

Гоголь. Нужно подумать. Ну вот, пожалуй. У меня тогда только-только вышла первая книга, странно, на букву б. (примечание вычитки: аудиофрагмент расшифрован неверно, правильно читать: «У меня тогда только-только вышла первая книга, „Страна на букву Б“»). Меня сразу же попросили из школы, ну так, для профилактики: книга-то запрещена не была, лежала себе во всех книжных магазинах. Но была в ней пара наблюдений… В общем, глупым стечением обстоятельств я остался без милых сердцу портретов Гоголя, Толстого и Достоевского. А так хорошо было, если честно! Залитый солнцем класс, и старшеклассницы, ой, не бейся, и ощущение, что жизнь — только начинается, что я как будто считываю непосредственность их восприятия. И мы разбирали книги, читанные мной сто лет назад, и эти книги становились актуальны, как вышедший вчера блокбастер. И вот у меня — ни детей, ни работы. И ни в одну другую школу не сунешься — «волчий билет». Я устроился на автостоянку где-то в заводском районе. Помню, прямо напротив возвышались могучие башни ТЭЦ, всю стоянку по вечерам накрывало их тенями, а я сидел круглые сутки за накрытым клеенкой столом. Там был малюсенький телевизор с колючими спицами антенны, топчан, продавленный, но как-то именно под меня: спалось там уютно, но урывками. Работа вообще не сахар была. Подъезжала к шлагбауму машина, нужно было нажать на кнопку. То же самое — на выезд. По инструкции, нужно было спуститься вниз, заглянуть в глаза водителю, сличить его с пропуском, но я быстро на это забил: тачки все равно уже никто не угонял — МГБ навело порядочек. И вот, только заснешь, только согреешься и топчану свое тепло передашь, только фонари за окнами начинают трансформироваться во что-то сказочное, уже умозрительное — кто-то гудит из-за шлагбаума. Это значит, что он уже подъехал, и подождал минут пять, и фарами уже поморгал, и вот уже, полностью терпение потеряв, на сигнал давит. И нужно срочно-срочно ему открывать, и вскакиваешь, и шаришь вокруг себя, и забываешь, где этот выключатель, а темно ведь — только лампа настольная, но ее еще тоже нужно найти как включить. Там, где только что были звезды, слепленные из фонарей, никаких ламп нет, и нащупываешь в итоге кнопку шлагбаума, и ждешь, пока заедет, все еще облепленный снами, но ложиться нельзя — нужно дождаться, пока водитель выйдет, обойдет машину, рассмотрит, поправит что-то на ней, гад, откроет багажник, возьмет оттуда какую-нибудь сумку, неспешно поднимется в мой скворечник и бросит пропуск в окошечко. Вот сейчас — можно. Пихаешь пропуск куда-то — и бегом досыпать, а звезды уже растаяли, звезды уже — просто фонари, и топчан простыл, влажный весь, как будто сменщик на него пива пролил… И стоит опять весь этот мир как-то освоить, согреть, подгрести под себя — снова гудок, снова с топчана на деревянный, весь в крошках песка, пол, и ладошками по стеночке — в поисках запрятанной кнопки шлагбаума. Сутки отдежуришь, дома спишь, и на каждый сигнал автомобильный за окном — падаешь с кровати и по стеночке ладошками, а стенки нет, справа-то стенка — по-другому диван стоит, и узнаешь родной полумрак, и лезешь обратно, и укрываешься, и спишь.

Лиса. И ты был счастлив?

Гоголь. Никогда в жизни мне не было так хорошо. Вспоминаю сейчас свои вечера там, а я пристрастился смотреть футбол, хотя всегда его ненавидел, да и сейчас презираю. А тут — смотрел футбол, болел даже за какую-то команду, с серыми чулками в полоску. Сваришь кашки собаке, а там был здоровенный овчар, но добрый, как котенок… После — сарделек себе. После — придет дядя Сережа, он сменщиком был, в семье нелады, дочь, я так понял, из дома выгоняла, мешал он ей… Так вот он часто по вечерам приходил покалякать, и называл меня профессором, и какие мы беседы там вели! Мудрый был, как Сократ. Помню, как историю мою услышал, с выгоном из школы, рассмеялся и сказал, что только вот сейчас настоящим писателем и стал. А я тогда вторую книжку фигачил, по тридцать страниц в день… Футбол вместе смотрели. Би-би-си ко мне туда приезжало, фильм про меня снимать. Дядя Сережа даже в кадр попал, речь там толкнул какую-то — про то, что времена теперь такие, что приличный человек только и может работать — сторожем. А по утрам я себе делал крепкий кофе в оловянной солдатской чашке, на горелке газового баллона, — знаешь вкус какой был! Эх! Выходил, облокачивался на сваренные из рельса перильца, и солнце вставало из-за панельных домов далеко на горе, и ощущение было такое, будто я в жизни все понимаю. Вообще все. Вот в тех домах сейчас просыпаются люди. Одеваются. Пьют чай на завтрак. Едут на работу. А я могу сидеть, читать Борхеса, а вечером его дяде Сереже пересказывать.

Лиса. О, это интересно! Борхес в пересказе. Ну-ка?

Гоголь. Однажды один мужик у себя дома под лестницей нашел такую штуку. Ну как тебе объяснить, дядя Сереж. Ну как будто вот там вообще все штуки мира сходятся. Ты смотришь в нее и сразу все видишь. И ТЭЦ вот нашу, и рессорный завод, и рудники в Солигорске, и всех, кто на них работает. Тут ты должна спросить, как у него глаз-то хватает?

Лиса. А как у него, милок, глаз-то хватает?

Гоголь. Милок — не дяди-Сережино слово. Давай лучше «Толян».

Лиса. Дивные вещи ты говоришь! Ну люди навыпридумывают! И как же у него, у мужика-то этого, Толян, глаз-то хватало все это зрением объять?

Гоголь. А он как бы переключался с одного предмета на другой. Видел лошадей на закате на берегу Каспийского моря, видел разлагающиеся останки своей возлюбленной в Земле, видел шар земной со всех точек зрения. Сидел и видел. Мог вообще год так не вставать, смотреть. Тут ты должна спросить: «А что он со штукой этой сделал»?

Лиса. И что он со штукой этой делать придумал? Продал небось, чтобы чернил себе купить?

Гоголь. Елизавета. У тебя очень превратное понимание простых людей. Если человек работает сторожем на автостоянке, это не значит, что он вот так вот… Примитивен, что ли. У него не сводится все к «чернил купить», понимаешь? Все сложней. Дядя Сережа, между прочим, красивым может восхищаться почище тебя.

Лиса. И что ж он с штукой-то этой утворил? Придумал для жизни людей ее приспособить как-то? Автомобиль из нее сделал или телевизор какой?

Гоголь. Так, дядя Сереж, рассуждал бы другой современник Борхеса, советский писатель Андрей Платонов. Но мы ведем речь о Борхесе. А у него главный сюжетный поворот всегда такой, что простой человек, вроде нас с вами, мозг себе сломает, но не предскажет. Так вот, заканчивается эта история тем, что дом со штукой этой снесли. И поэт, который использовал ее для того, чтобы описывать в поэме далекие части света, обломался. Но, опять же, Борхес был бы не Борхесом, а каким-нибудь Куприным, если бы на этом закончил. А закончил он на том, что эта штука, в доме снесенном, оказалась ненастоящей. А настоящая — в мечети Амра в Каире, в одной из колонн спрятана. Вот такой вот постмодерн.

Лиса. Етыть его в колено! А чем же эта штука от настоящей-то отличалась?

Гоголь. Это не главное!

Лиса. А что главное, Толян?

Гоголь. Главное, дядя Сережа, что рассказ этот — о любви. Заканчивается тем, что герой пытается вспомнить, видел ли эту штуку на самом деле, или она ему пригрезилась, и переключается на свою умершую возлюбленную, и заключает, что уже забывает, безвозвратно забывает ее черты.

Лиса. Каждый из нас — Алеф. В каждом из нас заключены все черты всех людей на земле, а? Много во мне дяди Сережи?

Гоголь. Да мало в тебе дяди Сережи. Мало. Не похоже совсем.

Лиса. Каждый человек — это Алеф. Я вижу твои черты в каждом прохожем.

Гоголь. Я знаю, о каком прохожем ты говоришь, но все может быть и так: ты — это Алеф. Ты способна найти меня в ком угодно. И во мне — кого угодно. А потому большой вопрос, нужен ли тебе я.

Лиса. Помнишь, что я сказала тебе? Я с тобой. С тобой, слышишь? Когда мы рядом, есть чем дышать.

Через 12 минут наблюдаемые покинули объект.

Министерство госбезопасности

Протокол аудиодокументирования объекта «Жилая квартира по адр. ул. Серафимовича, д. 16, кв. 7».18 ноября

Резолюция: «Возможно, ввиду характера обсужденных на данной встрече проблем, протокол подлежит изъятию из материалов дела и засекречиванию».

Начальник управления аудирования Пятого отдела МГБ, полковник Соколов

Наблюдаемые проникли на квартиру одновремённо, вскрыв дверь собственным ключом, в 19.07.

Гоголь. Ну куда ты меня тащишь? Дай хоть раздеться толком! Шапку на рога повесить. Вот если бы нас сейчас слышал человек, не знающий, что здесь вешалка в форме оленьих рогов, собственно, даже не в форме оленьих рогов, а как раз и являющаяся оленьими рогами, он бы подумал, что «шапку на рога повесить» — это надеть ее себе на голову, а не снять с головы, как в моем случае. Почему на кухню? Эй, я бы предпочел быть затащенным туда, смотри, как спальня распахнула пасть! Спальня распахнула пасть, я хочу в кровать упасть! Лиза! А со мною-ка пойдем и в кроватку упадем! Ну? Чего ты такая серьезная? Случилось что?

Лиса. Садись и не дурачься. Собственно, я думаю, что ты прекрасно чувствуешь, что сейчас будет разговор, и именно поэтому дурачишься, так как боишься. Не бойся. Все в наших руках.

Гоголь. Я хоть чаю поставлю. Ты чаю-то будешь? Чай из медвежьих лап…

Лиса. Садись и слушай. Я готовилась к этому… Долго… И я все равно не знаю, с чего начать. В последний момент всякий раз себе говорила: приду, посмотрю на него и сразу все пойму. Пойму, как надо. И вот смотрю. И не знаю. Я не буду плакать потому, что все, что я могла выплакать по этому поводу, я уже выплакала. Так. А теперь надо говорить.

(Гоголь молчит. Лиса наливает чай.)

Лиса. У великого мастера недоговорок Акутагавы Рюноскэ есть такой рассказ, где герой, негодный буддийский монах-пьяница, повествует про три основных круга ада: дальний ад, ближний ад и ад одиночества. «Под тем миром, где дышит все живое, на пятьсот ри простирается ад» — так, кажется, говорится там. Так вот, под миром простираются только два круга — дальний и ближний. А ад одиночества находится, как пишет Акутагава, «в воздушных сферах над горами, полями и лесами», то есть счастье человека в любой момент может превратиться для него в бесконечную муку и страдание. Так вот. Теперь Акутагава заканчивается, и начинаюсь я. Дело в том, что у меня есть смутное подозрение, что все ады, уготованные человеку, начинаются еще здесь, на земле. Все, а не только ад одиночества. И что ад одиночества является наказанием за те проступки, которые мы совершаем.

Зачем ждать наказания в загробной жизни, если все наказание — тут? Попробуй полюбить двоих, и вот тебе ад. Причем не как мучительное воспоминание об уже совершенном, пришедшее накануне конца, как ты говорил, а здесь, в реальной жизни, в повседневности. Что бы ни сделал, сделаешь больно. Даже если будешь просто сидеть и читать трехстишие из Акутагавы: «Сорок лет уж смотрю на росу на фиалках, устилающих поле», все равно делаешь больно. Кому-то одному из двоих. А к черту эти литературные ассоциации! Что за привычка все самые серьезные разговоры строить на литературе!

Мне кажется, это наш последний разговор, Анатолий. Дай сюда свои ладони. Вот так. Смотри на меня очень внимательно. Я говорила тебе, что я с тобой и я всегда останусь с тобой. Сейчас — тебе решать, на сколько. Итак. У меня под сердцем. У меня вот здесь — другая жизнь. Ни в чем не повинная, святая. Я к ней, по большому счету, не имею никакого отношения, просто так решено, что ей нужно было во мне появиться, мне быть ее вместилищем.

Гоголь. Ты беременна?! Ух! Так к чему эти слезы! Это же! Мы уедем! Мы — спасем его!

Лиса. Стоп, стоп. Если бы все было так просто.

Гоголь. Мальчик или девочка?

Лиса. Я не знаю. Срок еще не тот.

Гоголь. Так это же прекрасно! Нас трое! Трое, милая!

Лиса. Я говорю, что все не так просто!

Гоголь. Да что не просто? У нас будет малыш! Ребеночек!

Лиса. Нас не трое, а четверо.

Гоголь. Что?

Лиса. Да то самое. Нас не трое. Нас изначально было не двое, а трое. А сейчас — четверо.

Гоголь. Да к чему ты? Сейчас? Ну! Я буду отцом!

Лиса. Да опомнись ты, ну! Кто тебе сказал, что ты будешь отцом? Кто?

(Гоголь молчит 4 минуты 20 секунд, Лиса подливает ему чая.)

Гоголь. Как это? То есть? Ты?

(Лиса молчит.)

Гоголь. Ты спала с ним все это время? Да? И со мной, и с ним? Вот так, да?

Лиса. Тебе два куска сахара?

Гоголь. Ты пыталась обезопасить нас, да? Ты боялась, что он заподозрит и прикончит меня, да? И поэтому шла с ним в постель? Или как? Я не понимаю! Лиза, я не понимаю! Я не понимаю, как можно — и со мной, и с ним. Как можно? Я от мысли, что ты его трогала за плечо, когда он тебе про сына рассказал, чуть не рехнулся! А ты с ним…

(Гоголь начинает кричать.)

Гоголь. Я вообще, убей хоть, не понимаю! Почему ты мне не сказала! И вот что теперь? И вот что ты натворила?

Лиса. Мне кажется, нам было бы проще говорить, если бы у деревьев на ветвях была листва. Эти черные силуэты на фоне фонарей, да? Такие колючие. Смотришь на них, и жить не хочется. Вот если бы сейчас был июль, и шелестели листья, и можно было бы, поговорив, пойти прогуляться, и были бы жуки, и мошки, и вокруг — жизнь… Мы бы шли, обнявшись, и все было бы хорошо.

(Гоголь молчит.)

Лиса. Я не все тебе рассказала о той нашей встрече, когда… Когда он играл… Вернее, ты не дал мне сказать все. Понимаешь… Он — такой же, как ты, только на двадцать лет старше. Представляешь, если бы у тебя забрали меня, а ты был на двадцать лет старше? И вообще никаких надежд… Будь ты министр госбезопасности или дворник, как с этим жить? Я видела, что он знает все. Он с самого начала знал о нас все. Чувствовал. Я увидела это в каждой его ласке… Ну. И я принялась его жалеть. Я гладила его по волосам. Я чувствовала, какую боль пережило это существо, это скопление нервов. И я, я одна была в этом виновата. Я была для него… Как будто надеждой на исправление. Каким-то потаенным, добрым миром, красивым, который существовал параллельно пропитанной звериным рыком повседневности. Параллельно с алкоголичкой-женой и наркоманом-сыном. Он верил в меня самым светлым, что у него было. Такую веру нельзя предавать — это большее преступление, чем убийство. Я гладила его по волосам, а он рыдал своим Моцартом. Потом, когда это у нас случилось… Я подумала о тебе. И поняла, что это — ад. Таким, как мы, нельзя прелюбодействовать. Он же сразу же почувствовал тебя во мне, во всем моем существе, и снова стал деревянным. Он не спустился проводить меня до машины.

Гоголь. Ты встречалась с ним после этого?

Лиса. Нет. Он перестал мне звонить.

Гоголь. Ты уверена, что ребенок его, а не… Не наш…

Лиса. По сроку вроде выходит, что его. Твое любимое слово. Овуляция.

Гоголь. И что дальше?

Лиса. Я у тебя хотела спросить, что дальше. Я не знаю, что дальше. Я устала и запуталась.

(Через 12 минут.)

Лиса. Мы поступим так. Сейчас я помою чашку и поставлю ее сушиться. Я пройду в прихожую и оденусь. Я открою дверь. Я обернусь и посмотрю на тебя. Все это время у тебя будет возможность окликнуть меня. Если ты позовешь меня, Анатолий, я вернусь сюда, на кухню, и мы продолжим пить чай и придумаем, как нам быть со всем этим. Если ты думаешь, что я не понимаю, чем грозит мне внебрачный сын Николая Муравьева под сердцем, ты заблуждаешься. Заблуждаешься. Я все прекрасно понимаю. Так вот. Если ты не окликнешь меня, Анатолий, я закрою дверь, и после этого мы никогда с тобой не увидимся. Ты все понял?

Аудиально оформленного ответа не поступило. После этого слышна активность на кухне (звук воды, звон чашки), одиночные шаги к микрофону 2, шелест надеваемого плаща, 30-секундная пауза нулевого молчания и щелкающий звук закрываемой двери. Судя по звуковой картине на объекте, Гоголь даже не вышел проводить Лису к двери. Просидев 40 минут в кухне, он поднялся, прошел через прихожую и, забыв одеться, вышел вон, не заперев при этом квартиру собственным ключом.

Министерство госбезопасности

Замечание управления аудирования Пятого отдела МГБ

19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28 ноября наблюдаемый Гоголь регулярно появлялся на объекте «Жилая квартира по адр. ул. Серафимовича, д. 16, кв. 7», но пребывал там в одиночестве. Каждый заход на объект начинался в 12.00, заканчивался в 23.00. По характеру его нервозных перемещений по объекту, а также продолжающимся беседам «сам с собой» можно заключить, что он напряженно ожидал прихода наблюдаемой Лиса, но безуспешно. Обращают на себя навязчивые, повторяющиеся из раза в раз мотивы обращения к некоему не присутствующему на объекте субъекту на «ты», с предложением «отменить» некие «условия». Так, 26 ноября Гоголь на протяжении двух часов, расхаживая от микрофона к микрофону, повторял: «Это было несправедливо. Милая, это было несправедливо. Я не успел ничего понять. Я не вышел тебя даже проводить. Ты не должна была предлагать так. Нам нужно было поговорить толково. Ты должна была мне дать время подумать. Это было несправедливо» и т. д. Психоэмоциональное состояние наблюдаемого Гоголя мы бы охарактеризовали как подавленное, со всеми признаками тяжелой депрессии деструктивного характера. 28 ноября он, быстрым шагом исследуя квартиру, издавал повторяющиеся шизоидные выражения: «Я тебя зову. Услышь. Я тебя зову. Приди. Я тебя зову. Услышь. Я тебя зову. Приди» и т. д.

Ни в один из этих дней наблюдаемая Лиса не заходила, не звонила, не связывалась с Гоголем каким-либо иным подлежащим аудиодетектированию способом, из чего следует сделать вывод о том, что между ними либо произошел разрыв, обусловленный личной ссорой, либо исчез надежный канал связи, позволяющий договариваться о встрече, либо с Лисой произошли некие события, исключающие ее приход. 29 ноября Гоголь на объекте не появился, с 1 декабря, в связи с истечением срока оплаченной хозяйке аренды, квартира перешла во временное (три месяца) пользование студенток Института физкультуры Реборян М. К. (уроженка г. Глубокое) и Срамнюк Ю. М. (уроженка г. Гомеля).

Министерство госбезопасности

Министру МГБ Муравьеву Н. М.

Представление на вручение госнаград и ценных подарков

В связи с тщательной работой по отслеживанию оперативной ситуации на объекте «Жилая квартира по адр. ул. Серафимовича, д. 16, кв. 7», рекомендуется вручить государственную награду с присвоением внеочередного звания ст. оп. уп. Цупику Е. П., ценные подарки (часы наручные марки «Луч») Скрыгану Л. Л. иъМовсейсюку П. Д. Ст. оп. уп. Цупика представляется возможным перевести в следуправление Пятого отдела. Ст. лейтенант Геворкян А. М. переводится из управления аудирования Пятого отдела МГБ в службу охраны гражданских объектов МГБ. В связи с получением полных и исчерпывающих данных об объекте все виды наблюдения за ним снимаются.

29 ноября,

начальник управления аудирования

Пятого отдела МГБ, полковник Соколов М. П.

Часть третья

Я

1

Что рассказать тебе об этих первых днях без тебя? Я помню хлопок двери — не громкий, а такой, что бывает при финальном прощании, — деликатный и тихий, как будто металл боится брать на себя слишком много в наших воспоминаниях. Это был даже не хлопок, а щелчок, похожий на шепот. Ты ушла, да? Почему я в этот момент был на кухне, а не в прихожей? Я, кажется, в тот момент уже говорил с тобой, или это началось позже?

Все стало как будто комиксом. Или съемкой со стробированием. Как если бы каждый третий кадр в видео моей жизни был вырезан незримым монтажером. Или как будто я смотрел на себя со стороны, в абсолютной темноте, и ярко вспыхивающие софиты высвечивали то поднятые в танце руки, то замершие в секундном движении волосы, то прыжок. В этом неясном, прыгающем свете, в этом срывающемся, дерганом движении я существую, пожалуй, до сих пор. Как будто после того прощального щелчка двери свет, проникающий в мое сознание через бойницы глаз, чуть померк, будто во мне сузилась какая-то внутренняя диафрагма. Дни стали сумрачнее, а ночи, напротив, светлее, они потеряли окрашивающую их черноту. Все сущее поблекло, но, возможно, это бессонница, бессонница.

Я видел себя будто со спины, будто в музыкальном клипе, и даже мелодия, невыносимая, тянущая мелодия то и дело появлялась — какой-то навязчивый глэм с очень высоким мужским вокалом. Что-то вроде «Upa-pa Upa-pa Upa-pa Upa-pa I got you baby Upa-pa». И под нее — мои прыгающие, покачивающиеся, то слишком быстрые, то слишком медленные движения. Ты была — был яркий, ровный свет. Ты исчезла, и остались лишь дерганые софиты, этот дискотечный маскарад.

Я вста с табур Я пдшел к вери Я отк л две Я выш на ицу. Я пыталс ловит кси, но они не оста влив ась. Я пош дальш Мен вели фнари. Они стяли как в алле Я шел по это алле Впереди было черн

Вот как-то так, наверное.

Я промок и, кажется, очень замерз — все потому, что оказался без плаща и шапки, в одном синем свитере с надписью «bear bears bear» — твой подарок! Мы, кажется, беседовали с тобой, но я не уверен, что ты была при этом рядом. Я помню пар изо рта и мысль о том, что ноябрь — холодный месяц, помню замерзшие лужи под ногами и мысль о том, что случается с рыбами, когда они замерзают, и фары маршрутки сзади, которая остановилась, хотя я ее не просил (возможно, я шел по проезжей части).

Я давал кому-то деньги, Лиза! Я точно давал кому-то деньги, и это одно из самых странных воспоминаний того вечера. Кому и за что я мог в таком состоянии платить? И даже не так: что нужно мне было тогда из вещей, которые можно купить за деньги? Согласись, это какой-то бред, обман? Но я очень отчетливо помню женщину в каком-то ямщицком армяке, которая высокомерно принимала у меня ком смятых купюр и с поистине ямщицким отвращением возвращала мне его обратно, отлепив от него несколько бумажек. Я помню ее лицо с крупными чертами и сплюснутым носом, к которому так подошла бы душевная, с проседью и застрявшим кусочком капустки борода. Я помню ее фиолетовые губы, помню, что нас окружал полумрак, и как раз этот полумрак позволяет заключить мне, Елизавета, что было это, наверное, в маршрутке. В маршрутках людям надо платить.

Кажется, именно в маршрутке я нащупал в себе способность склеивать некие примитивные мозговые импульсы в цепочки, имеющие причины и следствия (женщина с фиолетовыми губами и приплюснутым носом интересна сама по себе, но я ей что-то дал. Да, я ей дал деньги и поэтому могу ехать, ехать, еха-а-ать дальше, под мелькание этих фонарей за такими яркими окнами). Способность, которая некоторыми ошибочно принимается за мышление. Но являлись ли мышлением те процессы, что протекали внутри меня? Я помнил, что мы с тобой расстались и что мои мысли были слишком медленными в тот момент, когда ты ждала от меня «раз, два, три — окликнул, прошелся, позвал, обнял!» — а я так не смог, я ехал и смотрел на мелькание фонарей за окнами, вернее, нет, я тогда был на кухне, это я сейчас еду. Или вспоминаю о себе, едущем, едящем, нет — все-таки едущем. Моя медлительность, такая, по-моему, естественная, скажи? Ведь посмотри сейчас на меня, меня ведь можно понять, да? Ведь ну а как я еще мог? Я думал тогда со стробированием, как на дискотеке, под яркими огнями. Вот эта моя медлительность, этот расклад привел к тому, что мы расстались, распались, мы распалились и обеспалились, мы опалились, опалились, Лиза! Опалились и опали! Но все еще есть шанс. То есть ты, оседлав свою какую-то быструю-быструю лошадь ли, ракету (сейчас не поймешь), ты — сделала какие-то далеко идущие выводы из моей кухонной склеенности, ошарашенности, но я найду тебя и верну.

Я хочу совершенно серьезно сказать тебе, что не позвал тебя потому, что я не успел ничего понять, ровным счетом ничего, ничего. Я помню себя кричащим на тебя, потом помню тебя, помню лужу любви к нему, которую ты пролила передо мной из своих рассуждений об аде, любовь и ад, и одиночество, и Акутагава — какая-то многослойная смесь, латте макиато. И ребенок! Ребенок! И когда я нашелся, что тебе ответить, — тебя уже не было, уже шлепнула, закрываясь, дверь.

Но я ведь верну тебя, Елизавета. Там, в маршрутке, я сразу же понял, что нужно делать. Мне нужно было на вокзал. Потому что если ты хочешь сбежать, исчезнуть, то сделать это можно только через вокзал. Причем — железнодорожный. Ты смеешься? Давай, Лиза, сделаем скидку на две вещи. Во-первых, я совсем недавно очень сильно промедлил, и это промедление вызвало тот самый тихий, деликатный щелчок, который до сих пор не дает мне спать. А стало быть, нужно было спешить. И я спешил. С той же интенсивностью и, увы, результативностью, с которой недавно медлил. И второе, Лиза. Второе. Я положил себе действовать исключительно по наитию. Наитие мне сказало: если вокзал, то железнодорожный. Я клянусь тебе, если бы ты убегала от меня через вокзал, это был бы именно он, жэдэ, он, и только он…

Понимаешь, ведь то, что я делал, было новым для нас. Ты меня звала, и я приходил. До сих пор мы всегда двигались навстречу друг другу. Тут же я кричал тебе вслед, а слышал — лишь твое учащенное дыхание, видел мечущиеся вдали полы плаща и даже не был уверен, ты ли это. Ах, если бы ты не бежала прочь, Лиза! Ах, если бы ты позвала меня! Или хотя бы на время остановилась оглянуться!

Вокзал встретил меня обилием отражений в стеклах. Я увидел массы людей, и мне показалось, что я спасен. Я следовал какой-то своей логике, которая тогда мне казалась железной: я ищу тебя среди людей. На ночных улицах города людей мало. На вокзале их много. Следовательно, вероятность того, что одним из прохожих, вот там, за спиной этого здоровяка с сумкой на колесиках, там, в полутьме кафе, там, на эскалаторе, что одним из прохожих, одной из случайно сгенерированных моим сознанием фигур в этом массовом скоплении ночного народа окажешься ты.

Я плыл на волнах своей радости и вглядывался в лица. Я обежал все три этажа (их ведь три, не правда ли?) по периметру. Я не нашел тебя, Лиза! Мое восприятие пошатнулось. Я вспомнил, что вероятность встречи с тобой не зависит от того, сколько случайных статистов вокруг. Что ты ушла. И что ты прячешься. Прячешься от меня, Лиза! И что искать тебя нужно так, будто ты не хочешь, чтобы тебя нашли. И что на вокзале я потому, что люди с его помощью уезжают из города.

Билет на международные рейсы можно купить, только предъявив паспорт. Я не знаю, как софит, освещающий мое меркнущее сознание, выудил эту мысль в толчее, творившейся у меня в голове. Я, кажется, тебе в этот момент доказывал, что нельзя, Лиза, любить человека и спать с другим. И что, коль скоро ты спала со мной, это означает, что ты… Но к черту! Я мчался к билетным кассам. Боже, как беспросветно я лгал, Лиза! Какое нагромождение несусветной ахинеи я выгрузил на овальную, в завитушках, голову кассирши, дождавшись своей очереди! Там было падение самолета над Алуштой, прервавшаяся связь, три месяца до свадьбы, и даже ребенок, кажется, там был. И, видно, то состояние, в котором я пребывал в тот момент, эта моя дерганая невменяемость, написанная крупными буквами на всклокоченной голове (без шапки, Лиза! Шапка и плащ куда-то делись!), заставили тетю войти в положение. Касса была закрыта, я был препровожден к дежурному по вокзалу, где воспроизвел историю во всей ее многократно ломаной путаности, нарисовав узор, который теперь вряд ли даже смог толком прочитать — а тогда спокойно держал его в голове и, не напрягаясь, снабжал все новыми деталями. Меня угостили чаем, между прочим, в подстаканнике, с продолговатым пакетиком сахара с поездом на обертке, который до сих пор шуршит и пересыпается у меня в брючном кармане. Мне торжественно сообщили, что гражданка с именем Елизавета Супранович в прошедшие три часа ни на один поезд не садилась, и в моей истории, в моей готической розетке лжи это значило, кажется, что-то очень позитивное. В общем, я сухо поблагодарил дежурного, ожидавшего, по крайней мере, падения на колени и вознесения молитвы Всевышнему, вменяемо поклонился сиськастой кассирше с барашком на голове, и в следующий момент я помню себя у расписания электричек. Вот здесь, признайся, я совершил ошибку. Мне следовало бы поставить крест на варианте с железнодорожным вокзалом сразу, еще там, в узеньком, освещенном унылой лампой дневного света кабинете дежурного. Но я продолжал не слышать тебя, убегающую от меня, и в этом, в этом-то, Лиза, и есть моя главная вина. Роль идущего по следу, следующего, следователя, — мне до глубины души мерзка.

Итак, в период между тем самым щелчком двери и моим прибытием на вокзал отошла лишь одна (последняя) электричка, на Оршу. Орша — это значит Петербург, здраво рассуждал я. Там рядом трасса, все «автостоперы» начинают свои походы на Питер с Орши.

Доберешься до России, и там ты неуязвима — осядешь в каком-нибудь Минусинске, и никто там тебя — ни я, ни они… Я понял, что мне нужно мчаться в Оршу. Я прикинул, что, если гнать под сто двадцать, а на меньшее я, конечно же, не был согласен, я прибуду на вокзал одновременно с тобой. Я встречу тебя с электрички, мы обнимемся, я позову тебя, окликну — или что там еще от меня требовалось на счет «три» — и дальше мы будем вместе. Хоть Минусинск, хоть Обь с Енисеем.

Многократно отражаясь в стеклах вокзала, я помчался по эскалатору вниз, остановившись лишь однажды. Девица в кацавейке из серого, в леопардовые пятна, искусственного меха, с обветренными руками, цедившая кому-то кофе из эспрессо-машины в кафе на втором этаже вокзала, показалась мне внезапно похожей на тебя. Я сошел с эскалатора и стал в длинную (два человека!) очередь, с удивлением открывая, что в мире есть бутерброды с селедкой, чебуреки, пирожки с капустой, я сам смотрел на ее руки, и мне думалось, что твоим рукам было невыносимо холодно, когда ты ушла от меня, и что они наверняка могли вот так вот покрыться цыпками за разделяющие нас несколько часов. Собственно, я не исключал вероятность того, что она — это ты (при всем оказавшемся уже очевидным несходстве), до тех пор, пока не остановился прямо напротив нее, пока не заглянул в ее глаза и пока она не спросила у меня: «Добрый вечер?» Сразу же, на много лет вперед, я понял, что никогда не буду искать тебя среди девушек, торгующих в кафе чебуреками, до такой степени это было непохоже.

Я вернулся на ковер-самолет эскалатора, но этот ее вопрос «Добрый вечер?» зародил в моей душе массу нехороших вопросов. Во-первых, отчего я решил, что ты поехала именно в Россию? Почему, если я так решил, непременно вбил себе в голову, что отправилась ты при этом с жэдэ вокзала, когда достаточно выйти в Уручье, поймать попутку, и через десять часов ты — в Москве? Вопросы были не ахти какие, но тот факт, что они возникли, меня насторожил. Я сошел с рельс наития, осознав, что никаким наитием вся эта моя истерика не была, что я по-прежнему ни черта не знаю о том, куда и зачем ты убежала и как долго можешь прятаться там от меня. Это был момент полной беспомощности, дополнявшийся тем, что стрелка на вокзальных часах приблизилась к полуночи, и что-то невероятно неотвратимое было в этом соединении двух векторов, длинного и покороче: дай им сойтись, и мы никогда не встретимся, а они сближались, сближались, сближа…

Прямо передо мной в вокзальном стекле отражались две исполинские башни ворот города, и я даже обернулся, чтобы понять, каким это чертом у меня за спиной, там, где должен быть зал ожидания, оказалось такое огромное здание. Но вместо этого я увидел эскалатор, девицу с аппаратом кофемашинного доения, нескольких случайных людей, в которых так глупо было ожидать распознать тебя! Я понял, что башни ворот не отражаются, а находятся за стеклом, перед которым я стою, и увидел свое собственное отражение где-то на уровне шестого этажа, и окончательно запутался.

И вот тут-то произошло озарение. Я вдруг очень явственно почувствовал, что ты и не думала убегать из города, что ты здесь, причем так рядом. Лиза, я знал, что ты в этой белоснежной гостиной на Маркса! Я ощутил твое присутствие там, как будто ты резко, резко, резко позвала меня, и я побежал, побежал, побежал спотыкаясь — потому что после такой ошибки не имел права на такси. Елизавета… Я до сих пор не знаю, как объяснить это ощущение. Быть может, ты мне поможешь? Как будто тебе было остро… Как будто тебе было больно, но не так, как мне сейчас, в этой полутьме, где я брежу этими воспоминаниями, но — физически, остро, булькающе, обрывающе больно. Как будто ты даже вскрикнула, Лиза? И я до сих пор не могу понять, что случилось? Ведь мне не показалось? Это точно была ты, я знаю этот теплый привкус нашей связи, наших разговоров, ведущихся на разных концах города, но потом пересказываемых нами друг другу с точностью до междометия. Почему ты вскрикнула? Ты ждала меня там и, не дождавшись и вскрикнув, ушла? Ты вскрикнула от того, что стрелки на часах соединились, а мы по-прежнему не были вместе?

Ты знаешь, Лиза, как я бежал! У меня как будто не было сердца, которое могло остановиться, не было легких, которые должно было разорвать. Дело в том, что ты — таяла. Я чувствовал, что твое дыхание, ставшее таким отчетливым, тает у меня в сознании, и что, если оно растает совсем, я не буду знать, куда мне бежать и где искать тебя дальше. Мимо мелькали вывески кафе и рекламы с притягательными женщинами, с такими липкими глазами, что они казались сиренами, желающими сбить меня с пути к тебе. Я только ускорялся. Возле сквера напротив МГБ меня чуть не сбила милицейская машина: перелетев через капот, я помчался дальше, оставив ее в недоумении оценивать собственный проступок.

Стулья в нашем кафе были подняты на столики и показались мне окоченевшими лапками каких-то умерших симпатичных жуков, но я отогнал от себя этот образ. Я не узнал нашего двора. Залетев внутрь, я оглядел эти пустые, покрытые ровными трещинами кирпичной кладки стены и выбежал прочь, но, сверившись с беспристрастной табличкой «39», был вынужден вернуться. Я прогрохотал по ступеням лестничной клетки, я вжал морду звонка до самого упора в стену, и он жалобно верещал до тех пор, пока я не приложил руку к двери. И тут, через ладонь, — я понял, что там, за этой дверью, тебя, Лиза, больше нет. Пространство за дверью было ледяным и пустым, как будка только что умершего пса. Я не видел там ни одного твоего следа и с трудом верил, что ты жила в этой квартире. Наитие подсказывало мне, что да, да, была — была, пока вокзальные стрелки не сдвинулись в одну роковую прямую, в один вектор, направленный строго вверх, — двенадцать ноль-ноль. Ты не дождалась меня. Ты исчезла как-то сразу изо всех мест, которые я мог просмотреть и почувствовать. Тебя больше не было нигде.

Нет, я не колотил в двери, как ты можешь сейчас испугаться. Я вел себя прилично, как спущенный воздушный шарик. На макаронных ногах я шел вниз по ступеням, находя, что пространство между ними то слишком большое, и приходится делать неимоверное усилие, чтобы превозмочь открывающуюся пустоту, то слишком маленькое, и нога встречает голову готовой на все ступени там, где еще должна тянуться равнина, и приходится отдавать ей свою подошву, и все это мучительно тяжело — куда тяжелее, чем промчаться черным котом через весь центр города, от вокзала к улице Карла Маркса. За дверями у глазков слышалось движение — по всей видимости, своей неистовой пробежкой и обреченным сдуванием с лестницы я обеспечил тамошним пенсионерам тему для обсуждения за домино на многие недели вперед.

Я не помню, что делал дальше, Лиза. Понимание того, что мы не встретимся немедля, подкашивало. По-моему, я гулял по какому-то парку. Я еще строил грандиозные планы, вроде обойти все твои квартиры и особняки, и, кажется, даже начинал исполнять их, но на полпути к очередному намеченному адресу меня срубало вот это твое молчание. Я скажу тебе, почему не продолжил поиски этой ночью. Когда я прикоснулся к двери и узнал за ней абсолютную пустоту, когда звук твоего дыхания исчез из моих ушей, я вдруг понял, что ты имела в виду под «никогда с тобой не увидимся». Мы можем жить в одном городе. Мы можем пить кофе за соседними столиками. Просто твое дыхание теперь будет не для меня. Твои глаза прорежут меня насквозь, как мои недавно прорезали стекло вокзала, не видя стекла, видя лишь башни ворот города за ним. Ты будешь смотреть сквозь меня, и видеть его башни, и любить их.

Под утро, которое все не хотело толком наступать, я обнаружил себя дома, за своим белым столом с шоколадным торцом. Я объяснял тебе, что ребенок — не может быть не нашим потому, что ты не любишь Муравьева. Доказывал я это в твердой убежденности, что я еще на кухне в берлоге. Я отправился на диван, и закрывал глаза, и открывал их снова, глядя в готическую черноту невидимого потолка, я, может быть, спал, а может — нет, но потом с улицы стали раздаваться звуки машин, и вокруг стало светлее, и наступило новое утро, а ты молчала.

И тогда я понял, что все ведь зависит от меня, Лиза! Я перестал для тебя существовать, но я ведь могу убедить тебя в том, что существую. Что не стоит глядеть сквозь меня. Я стал писать тебе письма и носить их к ногам твоей белой гостиной, в которой услышал тебя в последний раз. Я приставлял конверт к узкой щели и изгибал его, и проталкивал, и он уходил за дверную пазуху, и мне представлялось, как его ухо показывается с той стороны, и ты ловишь это ухо пальцами, и помогаешь мне, натягивая его на себя, и порой я действительно слышал твое хихиканье, и тогда я звонил в дверь, ты уж извини меня за это. Ты не открывала, Лиза. Не открывала потому, что тебя там не было. Я назначал тебе встречи и умолял тебя простить меня.

Просунув в дверную щель тоненькую полоску конверта, я уходил в берлогу — мне казалось очень важным прийти туда до полудня, хотя ты ведь никогда не появлялась там раньше четырех-пяти. Я опять боялся тебя упустить. Я ждал тебя без движения, иногда даже забывал включить свет. Понимаешь, я был убежден в том, что ты — в городе. Что если я тебя как следует подожду… Хорошенько так подожду… Что ты не приходишь потому, что я тебя плохо жду, — вот так. И я ждал тебя самозабвенно. Я ждал тебя по всем правилам. Я молитвенно тебя ждал. Я затаивал дыхание. Ты бы знала, сколько раз я слышал твои шаги по лестнице! Сколько раз дверь, предательски тихо щелкнувшая один раз, так же тихо, деликатно, но так радостно! — отворялась, отщелкивалась, распахивалась, и было слышно какое-то неясное шуршание у вешалки, а я весь обращался в слух! Я продолжал молитвенно не дышать. Мне нужно было всего лишь поверить. Поверить в то, что это ты, ведь ты никогда не бывала злопамятной! И вот ты делала первый неясный шаг по коридору, и на этом видение растворялось. Ты никогда, Лиза, не заходила дальше! Почему? Количество моих бессонных ночей перевалило за пять, шесть, семь… Кто их считал! А я только слышал, слышал этот первый шаг… При этом… Это мрачно, но я все-таки скажу, хорошо? Не обижайся, ладно? Так вот, при этом я ни разу не слышал твоего дыхания… Твоего отфыркивания… Ничего. Только глуховатый пристук двери, щелчок, больше похожий на сон, и шшшелест ступни в шелковом чулке, моем любимом молочном шелковом чулке, — по доскам пола. Я, конечно, скоро бросил сидеть вот так и ждать, я мчался, едва заслышав первые звуки — сломя голову и глуша своим сопением и топотом всю эту дарящую надежду магию. Я не находил там ничего, Лиза! Только эту легкую шелковую шаль, что ты оставила на вешалке, и с тех пор каждый вечер я перевешивал ее на новый изгиб рогов, чтобы убедить себя… Чтобы было во что верить…

А еще знаешь… На следующий вечер после того, как ты ушла… Я сидел на кухне и жег свечу, наши дурацкие «постсолнечные часы», я тогда еще не боялся сжечь их полностью, не понял, что, когда они сгорят, новых наших часов уже не будет. Я сидел, смотрел в огонь, и было очень холодно, потому что и твой подарок, свитер «bear bears bear», куда-то делся. Напротив меня стоял стул, на котором ты сидела, когда попросила взять тебя за руки, когда начала этот разговор со щелчком двери в самом конце. И вот, влекомый странной уверенностью, я встал… Я подошел к нему, я положил ладонь на его спинку и отчетливо — отчетливо, Лиза! — отчетливо ощутил твое тепло. Все вокруг было ледяным, мне было холодно, как топят у нас, ты сама знаешь. А спинка стула, поверхность стола, где накануне стояли твои локти, — они были горячими, храня твое тепло. На следующий вечер это уже не повторилось, и мне было грустно, как грустно сейчас, когда я вынужден тебе признаться кое в чем.

Я не пойду больше завтра в нашу берлогу, Лиза. Сегодня — 28 ноября, и ты прекрасно знаешь, что мы ее сняли до 1 декабря. Скоро в ней появятся другие люди. Я чувствую, что здесь тебя больше не увижу, и молю Бога, чтобы ты появилась где-нибудь еще, а хотя бы и в этой сероватой мгле, что окружает мой диван сейчас, когда я разговариваю с тобой как всегда, Лиза. Но я не буду тревожить больше тебя сегодня. Тебе нужно отдохнуть, ведь я постоянно дергаю тебя своими рассказами. Спи спокойно, моя милая девочка. Я буду охранять твой сон, баюкая тебя на кресле своих неуклюжих, медвежьих лап.

2

Было, кажется, то ли первое, то ли второе декабря. Раньше мерить время было очень просто: их среда была часовой стрелкой, их суббота — минутной, и все события недели умещались в этот трех— или четырехдневный, в зависимости от поворота события по отношению к этой вилке из стрелок, интервал. Теперь, когда само пространство, вмещавшее их время и их стрелки (берлога), исчезло, перейдя по наследству к другим ответственным квартиросъемщикам, он чувствовал себя беспомощным перед ничем не измеримой пустыней белесого зимнего времени. Все дела, даже самые мелкие, в которые можно было бы утопить себя, куда-то исчезли. Он гулял, бесконечно гулял по этому городу, находя, что есть нечто бесстыжее в праздных прогулках по будним дням, когда лица у всех сосредоточены, движения резки, а вокруг так много автомобильных гудков. А впрочем, он отнюдь не был уверен, что сегодня именно будний, а не какой-нибудь глубоко выходной день.

Словив свое каланчеобразное, как будто много раз перевязанное бечевкой («И что она нашла во мне от медведя?!») отражение в стекле их кафе, он вздрогнул — так, кажется, уже было вчера или позавчера, или он, лежа ночью на своем диване, просто очень явственно представил, что так может быть. Представил для того, чтобы решить, что будет в этом случае делать, как станет это воспринимать, а сейчас вот он видел, видел своими глазами: на их столике стоял пустой стеклянный бокал для латте макиато, стоял напротив того торца, за которым она сидела, стоял именно так — соскользнув с черной мраморной плиты в середине столика на белоснежную деревянную окантовку, и длинная ложечка для кофе, напоминающая хромированную деталь автомобиля, все так же небрежно наброшена на блюдце. И стакан при этом никто не убирает. Почему его никто не убирает? Это знак? Она говорит ему о том, что все еще бывает в этом кафе? Что за сложная, не подлежащая прочтению игра? Тем временем возле столика с недопитым ею макиато появился сухопарый официант, торжественно поставивший рядом с пустым бокалом миниатюрную шахматную досочку с выглядывающим из нее счетом, предназначавшимся, естественно, ему, Анатолию. И Анатолий уже побежал к двери, побежал ловить знак от нее, ухнув в подтаявшую лужу и столкнувшись в дверях с каким-то пижоном, замотанным в алый шарф поверх вельветового пиджака, но возле показавшего язык из доски лепестка внезапно оказалась совершенно невозмутимая девушка в кофейную полоску, принявшаяся тотчас же класть на лепесток послания Елизаветы к Анатолию свои деньги. И сердце снова, вздрогнув и замерев на секунду, застучало равнодушно-ровно. Просто какая-то полосатая выпила здесь ее макиато и получила счет, и заплатила по нему, и никаких посланий от нее, и ее попрежнему нет.

Хлюпая почему-то мокрой туфлей (откуда в ней вода?), он пошел дальше, мимо резиденции, мимо ажурного, как на рисунках Бердслея, парка на «паниковке», мимо тянущего к солнцу свой замерзший хоботок танка, по брусчатке вниз, вниз, к парку. И в этот момент пошел первый снег. («Пошел первый снег, Лиза! Первый снег! Это знак, да? Мы сегодня встретимся?») Снежная крупа была мелкой и колючей, и терпеть это безобразие можно было только во имя той белой красоты, которую она наводила на асфальте. Он остановился на мосту у цирка, посмотреть на то, как справляется со снегом вода, снег таял, не долетая до нее, и это тоже что-то значило для них с Елизаветой, но он не мог точно понять, что. Из снега, забившегося в складки пальто, уже можно было слепить снежок, что он и сделал — голыми руками, так легче. Подержав сморщенный шарик в ладони, он выкинул его, так как им не в кого было запустить. Их теплоходик рисовался в этом призрачном свете водяным знаком на белоснежной бумаге этого утра — состоящий весь из белых и светло-голубых деталей, он утопал в белесости так, как Анатолий хотел бы утопить себя в каких-нибудь мелких занятиях, чтобы время шло быстрее, чтобы время в принципе шло, а у гранитного парапета напротив стояла женская фигура в темном пальто и смотрела на водяной знак пароходика, будто пытаясь удостовериться в аутентичности, неподдельности этой реальности.

Он не позволил себе побежать потому, что та полосатая девица, конечно же, была наказанием за излишнюю торопливость. Елизавете не нравилось, когда он спешил, а потому она, видно, является к нему сегодня попеременно во всех их местах, испытывая его выдержку и ожидая действительно взвешенной реакции, и он пойдет к ней вот так, респектабельно, чуть-чуть похлюпывая влагой в туфле, но это ничего, это — с кем не бывает! В конце концов, и медведем-то его она прозвала не за те качества, которыми он обладал, а за те, которые, наверное, она хотела в нем видеть, и он оправдает, оправдает, но эта коричневая фигура, этот темный силуэт, побрел прочь по аллее, причем побрел — быстро. Чему можно, можно, Анатолий, найти объяснение иное, нежели попытка убежать от тебя: в конце концов, погода на улице не располагает к неспешным прогулкам. Да и она ли это? Беда в том, что он не видел ее в зимней одежде. Он не знал, есть ли у нее такое пальто и как она ходит по снегу. В этом смысле снег мог быть и плохим знаком, так как знаменовал наступление ледниковой эпохи, в которой не было места им двоим, но он же, снег, давал надежду на то, что придет весна, и, если она не появится раньше, он найдет ее в растаявшем городе — найдет и теперь уже никуда не отпустит.

Призрак впереди оторвался уже на добрых двести метров, Анатолий едва различал его, как будто фигурка была изображением, показываемым по черно-белому телевизору с массой помех, и в какой-то момент одна из помех окончательно заслонила фигурку, а снег вдруг перестал сыпать муку за шиворот и пошел очень медленно, по-новогоднему пушистый, и уже в десяти метрах ни черта не различить. Он продолжал двигаться неспешно, потому что отчетливо видел ее следы, он вел ее, и у него в голове гроздьями раскрывались ее дальнейшие маршруты — неотслеживаемые (метро, такси), отслеживаемые (вдоль Свислочи к Немиге) и сулящие встречу (магазин «Кристалл» на площади Победы!) («Пожалуйста! Иди в магазин „Кристалл“ на площади Победы!»). Глубина и чернота следа тем временем стала таять, как нанесенные на бумагу временные чернила, следы превратились сначала в легкие белые вмятины в насте, и их еще можно было вести, обезьяной склонившись к земле, наплевав на свои обеты, двигаясь уже со всех ног, лишь бы успеть, лишь бы идти за ней, и, наконец, — в ровную белую поверхность. Призрак исчез, растворившись прямо в пропитанном снегом воздухе. Ее больше не было. Он мог еще двигаться вперед, уверяя себя, что видит следы, и он двигался, конечно, ковылял, уже начиная подрагивать от безысходности, но ничего видимого глазу не было, не было.

Оставшись без следов, он не знал, куда идти, и шел, и думал о том, как странно: обычно след — следствие, а для него — причина его пути. След — причина его собственных следов, и, если за ним тоже кто-то теперь бредет, его следы — повод еще и тех следов, и все вот эти цепочки следов ослепли из-за того, что призрак истаял. Нет, поправил он себя, призрак — это плохое слово. Просто впереди шла другая, чужая женщина, и ее следы заметало снегом, пока они не исчезли, и это даже хорошо, что он не нагнал ее, — обошлось без очередного недоразумения. Снег тем временем выдавал все новые водяные знаки на просвет — медленно проплыл рядом фонарь с белым шаром вместо головы, прямо на пути оказалась вдруг беседка, как будто слепленная из снега. Все это не имело смысла, ему нужен был новый знак от нее, — чтобы продолжать дышать, продолжать идти, и, не найдя знака вкруг себя, он нашел его в голове — мост, мост у Немиги, где он однажды так счастливо ждал ее, и она пришла, и пусть он ждал ее здесь уже дюжину раз с тех пор, как она растворилась, — он пойдет к мосту, а она, конечно, уже отряхивает, фыркая, свои волосы от снега в его полутьме, а он где-то ходит, дурак, не сообразив сразу, что стоило бежать к мосту. На смену апатии пришла болезненная, уже, увы, знакомая радость с горчинкой на дне, и он сначала шел быстрым шагом, затем, единожды поскользнувшись, заскользил вперед, распахнувшийся и разгоряченный, и та масса звуков, которую он производил, не заглушала, увы, увы, безнадежную тишину в голове. Ему сегодня везло: его и вправду ожидали под мостом — стоило черной пещере изогнуться на просвет — на фоне сереющего через мост города он увидел одинокого человека, стоящего в той же недвижимости, в которой созерцала их теплоходик растворившаяся незнакомка в пальто. И он влетел под мост, и он, безуспешно, все еще пытаясь скользить, направился к фигуре, но ноги сразу же споткнулись, не встретив нужной гладкости, и он сбился на мелкие, гулкие — такие громкие в этом бетонном мешке — шажки, и тут с фигурой произошло нечто. То есть он видел уже, конечно, что это не Лиза, слишком высоко и широко, но такого тоже не ожидал. Силуэт внезапно распался надвое, начиная с головы, у него образовалось два лица, два носа, две шеи, потом — два тела, трое рук, нет — четверо, и да, конечно же, — это просто влюбленные целовались, а он своим грохотом спугнул их, как школьников, курящих за углом школы. Он остался один в торжественной темноте пространства под мостом, и это было похоже на кинотеатр, на полукруглом экране которого показывали валящий снег, а они с Лизой сидели в тепле и трогали друг друга за озябшие ладони.

— Смотри, какой снег, Лиза, — сказал он доверительно, и ему ответили.

Тихий, мелодичный звук раздался откуда-то сбоку, справа, как раз там, где только что была Лиза, и это, конечно же, телефон, телефон, черт бы его побрал. Распахнув слои шарфа, отвязав какие-то шнурки и расстегнув непонятно что тут делающую пуговицу, он еще успел подумать, что телефонный звонок, полученный в ответ на фразу «Смотри, какой снег, Лиза!», — очень хороший сигнал. Собственно, он продолжал еще катиться на инерции этой мысли, а голос уже что-то сообщал ему в трубке, оказавшись так некстати мужским и совершенно незнакомым.

— Рович, следователь прокуратуры Министерства госбезопасности, — продолжала трубка, не замечая, что большой фрагмент из восприятия выпал, и Анатолий вернул этот фрагмент хриплым: «А?»

— Говорю: здравствуйте, Анатолий Петрович! Вы меня слышите? — Анатолий Петрович — это он, он, Невинский, конечно же, он, который только что думал о Лизе.

— Да, слышу, — ответил Анатолий. — Слышу, — сказал он более уверенно, уже действительно слыша, слушая.

— Вам звонит Цупик Евгений Петрович, следователь прокуратуры Министерства государственной безопасности. Пятый отдел, хе-хе, — зачем-то добавила трубка немного стеснительно.

Анатолий молчал, не зная, что нужно говорить в таких случаях и нужно ли говорить вообще.

— Я — большой поклонник вашего таланта, — голос в трубке звучал, пожалуй, дружелюбно и почему-то заискивающе.

Это располагало к ответу, на что, похоже, и было направлено.

— Чем обязан вниманию Пятого отдела? — попробовал себя Анатолий в уверенном голосе.

— Нам нужно с вами встретиться, Анатолий Петрович. Приезжайте ко мне, в прокуратуру Центрального района, завтра к девяти утра. Пулихова, сорок три, на входе вас встретят и проводят.

— Вы вызываете меня на допрос? — с интересом спросил Анатолий.

— Беседа. Будем называть это беседой, — с энтузиазмом наседал голос в трубке.

— И все-таки, — попытался он собраться, — все-таки. Почему… Что случилось?

— Да неужели ж вы сами не догадываетесь, — помог ему собеседник, но Анатолий по-прежнему не понимал. — Мы должны с вами побеседовать о деле, о котором сейчас трещат наши враги в Интернете. Ну не будем по телефону, ну? Адрес записали? Пулихова, сорок три. Не опаздывайте! — Последнее прозвучало в другой тональности, таким голосом говорят: «В случае неявки вы будете доставлены принудительно, под конвоем».

Причем мастерство заключалось в том, что эта лязгающая нота висела в воздухе всего секунду и вполне могла сойти за искажения связи.

Но Анатолий не мог думать сейчас о тоне, ему нужно было запомнить адрес, а вопросов было так много, а ведь совсем недавно рядом была Лиза, а его вызывают в МГБ, почему — непонятно. Он прислонился к стене и сделал несколько глубоких вдохов. Достал телефон. Внимательно посмотрел на него. Вспомнил ту мысль, которая побудила его достать телефон. Да, конечно же! Набрал номер:

— Дэн?

— Тол! Хай, братюга, вассап?

— Дэн. Скажи-ка мне, о чем сегодня трещат все наши враги в Интернете?

— Да ясен пень, чувак! О загадочном исчезновении какой-то чиксы по имени Елизавета Супранович.

— Так, — скорей для себя, чем для Дэна, медленно сказал Анатолий. — Так.

— Ну, типа, очередное кровавое преступление режима. «Хартия» пишет, что это трагическое исчезновение стало двести двадцать шестым в череде исчезновений людей в нашей стране, и все такое. Ну намекают, понятно, но не борзо так. Пишут, что сливанули им инфуху «кадровые офицеры МГБ, патриоты народа». То есть, короче, МГБ же и маякнуло, причем — не ниже замначальника управления информации. Когда кто помельче сливает, пишут просто — «офицеры МГБ».

— А зачем ГБ светить дело? — Анатолий, пожалуй, безнадежно пытался понять, что ему сейчас делать, а говорить что-то нужно было, нужно…

— Ну ясно зачем. Значит, возникла оперативная необходимость.

— Понял, Дэн, — решился Анатолий. — Дэн, у меня, похоже, проблемы.

— Большие? — хохотнула трубка.

— С МГБ проблемы, Дэн.

— Тогда большие. — Трубка стала серьезней.

— Дэн, мне нужна помощь. Наверное, мне нужно что-то типа консультации. Как вести себя на допросе. Меня вызвали на допрос. На завтра.

Трубка присвистнула, что могло означать и что-то безмерно веселое, и что-то невеселое совсем.

— Восемнадцать сотен. Бар «Духмяны» у ГУМа. Будь там, я подгоню человека, он тебя консультнет, — выдала трубка.

— Спасибо, Дэн, — «Дэн» пришлось говорить чуть длинней, чем следует, чтобы успеть сообразить, что «восемнадцать сотен» — не сумма, запрошенная за услугу, а обычная языковая придурь Дэна, да, да, восемнадцать сотен, шесть часов вечера, — восемнадцать ноль-ноль.

— Понял. Как мы узнаем друг друга?

После некоторой паузы Дэн сказал: «Не будь ребенком» — и отрубился. Ах да, ну что за вопрос. Как его узнает офицер МГБ, действительно, действительно глупо.

Праздничное слово «Духмяны» на русский язык можно перевести как «Пахучий». Можно его перевести и как «Ароматный», но в данном случае правильней все-таки «Пахучий». Это было одно из тех заведений, которые больше всего напоминают подворотню, и заходят люди туда именно с теми лицами, с какими обычно заскакивают за угол по нужде. Здесь когда-то и была подворотня — уютный тупичок для страждущих, но его огородили, поставили несколько столов, барную стойку, предложив поменять причину и следствие. Происходящее там, в темных, людных глубинах бара, случайному глазу с улицы показалось бы, пожалуй, не более пристойным, чем справление малой нужды в темном дворе. Люди нагружались здесь торопливо и стыдно, рюмка за рюмкой, практически не разговаривая. От города «Духмяны» отделял пластиковый полог — вроде тех, за которыми орудуют на рынках мясники, разделывающие свиные туши. Казалось, стоит подождать подольше, и прямо в нарядный центр из «Духмяного» на крюке выползут разделанные пласты мяса, увенчанные буддистски улыбающейся свиной головой с вывалившимся чрезмерным языком. Когда-то полог был прозрачным, с кокетливой решеточкой, намекавшей на ворота замка, да так он, в сущности, и замышлялся когда-то — как мир брутальной средневековой пьянки, лишенный того романтического ореола, которым его окружили компьютерные ролевые игры и детские книжки про принцесс. Он был таверной, ориентированной на троллей, и тролли сползлись сюда со всего Минска, и сделали его совершенно непригодным для людей. В нем было многолюдно, прилавок горел вставными зубами пивных бутылок и фальшивым золотом пакетов с чипсами. Больше здесь ничего не было.

Анатолий пугливо озирался по сторонам, третий раз переходя из начала очереди в самый ее конец. Быть внутри этого помещения и не стоять в очереди не представлялось возможным — в очереди стояли здесь, кажется, даже сидящие за столами с полными бокалами. Пожалуй, он уже нащупал некую медитативность ритуала в этих своих передвижениях и чувствовал успокаивающее прикосновение рутины: он стоит и ничего не делает, можно никуда не бежать, не искать, не думать мучительно и не вспоминать, все делалось само собой, нужно было только следить за вот этим поросшим черной кучерявой шерстью затылком впереди и, когда он сменится поросшим черной кучерявой шерстью лицом бармена, — виновато улыбнуться, отступить и перейти в самый конец очереди, к выходу. Конечно же, он набрал Дэна снова. Конечно же, его сотовый телефон молчал. Оказавшись у липкого прилавка в четвертый раз и уже развернувшись, с тем чтобы уступить свою очередь куда более алчущему, чем он, Анатолий обнаружил рядом с собой человека.

— Возьми мне и себе пива и иди за тот столик, — сказал тот, не интонируя.

Анатолий поставил перед собеседником целлюлозный бокал, в который бармену полагалось сцеживать пиво из бутылок, бокал, до такой отвратительности напоминавший мутный мочевой пузырь какого-нибудь некрупного животного, что он откровенно порадовался тому, что не исполнил предложение мужчины и взял себе вместо пива зеленого чая.

— Виктор Иванович, — сказал мужчина все так же ровно, — большой поклонник вашего таланта. — Анатолий уже собирался хмыкнуть, но следующая фраза мужчины его от этого оградила: — Теперь вылей чай, возьми себе пива и не выёбывайся.

Анатолий, не успев даже подумать, суетливо сцедил чай в урну и выкинул стаканчик туда. Чувствуя, как беспомощно мокнет в страхе спина, он трижды пожалел о том, что попросил Дэна о своей услуге. Конечно же, с людьми МГБ лучше не встречаться. Ни на допросе, ни в городе, ни для консультации. Никак. Он дурак, что в это вляпался. Возможно, он сделал крепко хуже и себе, и Лизе, Лизе.

Осторожно поставив свой бокал на стол, он вежливо уселся рядом, чувствуя, что его брюки не вполне при этом касаются лавки, а ноги напряжены и готовы в любой момент сорваться — через стол, туда, к выходу, и там, в бег, хотя у этого товарища почти наверняка есть пистолет.

— За знакомство, — поднял бокал Виктор Иванович.

Анатолий понял, что жидкость сейчас придется пить, и ее действительно пришлось пить. Пиво отдавало напитком «Дюшес» и имело настолько сладкий вкус, что могло спокойно подаваться на утренниках в детском саду в качестве киселя. Собеседник оказался чернявым лысеющим мужчиной неопределенного возраста. «Ему могло быть как двадцать пять, так и сорок лет», — мысленно описал его Елизавете Анатолий, словив себя на мысли, что так обычно в книгах описывают женщин. Уши Виктора Ивановича торчали от черепа чересчур воинственно и были по-вампирски остры, производя впечатление неких бойцовских органов, применимых в странных физиогномических драках. Мужчина был очень бледен, а по всему его лицу крупным черным перцем была просыпана щетина. «Таким нужно бриться два раза в день, только чтобы не… Только чтобы не так», — с отвращением подумал про себя Анатолий. Ему показалось, что именно подобным образом должна выглядеть щетина на трупе, — контрастно и остро. Пиджак по замыслу, похоже, был шерстяным, в крупные серо-черные точки, но в комплекте с этим невозможным лицом выглядел так, будто на него осыпалась часть черного перца с лица, будто это существо брилось в пиджаке и не стряхнуло обритой крошки, а она разлетелась по плечам, упала на воротник, на котором ох как интересно стреляной гильзой блеснул значок МГБ — щит, меч и змея — так, кажется, наклониться бы, заглянуть, да невежливо.

Мужчина сделал вдох и откинулся на спинку лавки. Зубы у него оказались очень плохими, и это почему-то еще больше испугало Анатолия. Кругом толкалась, громко говорила и хохотала толпа. Люди пили пиво, стоя в очереди за пивом. Любой из них мог оказаться сослуживцем Виктора Ивановича. Если его в принципе зовут Виктор Иванович.

Анатолий решил использовать паузу для того, чтобы сформулировать свое дело, которое ему уже совсем не хотелось формулировать.

— Видите ли, Виктор Иванович, меня завтра пригласили на допрос в ГБ, — начал он.

— Допрос? — оборвал его собеседник. — Ты уверен?

— Нет, называлось это «беседа».

— Вот. Это очень важно. Ну?

— В ходе этого… Беседы у меня могут начать выспрашивать вещи об особе, которая, как им кажется, похищена, но на самом деле… Я, наверное, могу говорить с вами начистоту, раз вас прислал Дэн? Так вот, эта особа просто скрывается. И я очень боюсь сболтнуть лишнего…

— Ты что-нибудь знаешь о местоположении Елизаветы Супранович? — профессионально вспух, как-то даже стал выше человек, назвавшийся Виктором Ивановичем.

— Да ничего я не знаю! Знаю только, что не хочу, чтобы они ее нашли из-за моей неосторожности. Дело в том, что она… Она такая уязвимая. А я ведь могу… Случайно.

— Так, слушай сюда, — сплюнув под ноги, заговорил с ним собеседник. — Дело твое — говно. Я, конечно, не знаю всех подробностей, не вникал в оперативную обстановку… Только, похоже, переиграли вас. Переиграли вас двоих. Ну она думала, что сможет свинтить с концами. Ну ты подумал, что она свинтила там, не звонил ментам. А вас переиграли, понимаешь? На пять ваших ходов вперед посмотрели и сожрали вас двоих. Девчонку, конечно… М-да.

Нельзя сказать, что Анатолий много понял из сказанного, его голову сверлила мысль о том, не зря ли он в принципе открылся этому человеку, хотя даже и не открылся, а приоткрылся, а у него — такие зубы, тик на правой щеке, и все лицо в перце… Переиграли, переиграли…

— Слушай сюда, эй! — Виктор Иванович что-то спрашивал.

— Да, да.

— Давай в глаза смотри, — рявкнул он.

Анатолий прекратил следить за перемещениями своих пальцев по столу.

— Следак у тебя, говорю, кто?

Некоторое время пришлось потратить, чтобы понять, да, конечно, следак. Следователь.

— Тупик. Пупик… Цупик. Цупик у меня следак, — с трудом выдал Анатолий.

— Говно это, а не следак, — резюмировал Виктор Иванович. — Значит, без отпрессовки будет. Он ведь новенький у нас, в прокуратуре. До недавнего в операх ходил. Колоть еще не умеет, но оперативный нюх у него что надо. Если вдруг утаить что захотел, подумай хорошо, как это сделать. Ну обсадись там чем. Валерьянки какой выпей. Он же тебя всего считает, даже он-то! Я уж не говорю, если тебе нормального спеца поставят на колку. Запомни фамилию. Запомни фамилию, говорю. Зверев. Зве-рев! Повтори за мной.

— Зве-рев, — послушно ступил два слога, след в след, Анатолий.

— Если услышишь вот этого… Беги… Будет возможность — беги за границу. Потому что пришьет все, вплоть до исключительной. Такой волчара… А Цупик… Ну что Цупик? Хотя с таким, как ты… Слушай, вот ты можешь, блядь, так бровями не дергать? Можешь руки свои под стол засунуть и там сцепить, ну? Ну ты ж пойми, ты вот как книжки свои пишешь, а потом их же читаешь, так вот же и сам сейчас для любого следака — «а, б, в». Почесал затылок — задумался. Поднял бровки домиком — испугался. Скрытный ты наш, блядь! От следствия решил утаить тайну! Причем сам пока не понял, что хочет утаить!

Виктор Иванович так быстро переходил с откровенно оскорбительного тона на доверительный, что Анатолий как будто бы уменьшил собственную чувствительность, вслушиваясь только в информацию.

— Слушай теперь сюда, — продолжил собеседник. — Придешь — первым делом спрашивай, по какому делу и в каком качестве. Если тебя вызвали, должно быть дело. Как формулируется? Исчезновение? Убийство?

При слове «убийство» кто-то в Анатолии вскрикнул и упал.

— Вызвали как свидетеля или подозреваемого? Если подозреваемый, то здравствуй жопа новый год — гарантированная подписка о невыезде, суши сухари. Но преимущество — можешь не отвечать на вопросы. Вообще ни на какие. Если свидетель — говори аккуратно и, главное, читай, что подписываешь, понял? Читай, говорю, что подписываешь! Блядь, ну чего вот ты глазками своими по столу чиркаешь, когда я тут тебе?! Наговорить ты можешь что угодно. Это могут записать на аудио и даже фильму снять. Но в деле, по которому тебя судить будут…

(«Меня будут судить», — эхом подумал Анатолий.)

— …судить будут, останется только протокол, подписанный либо не подписанный тобой. Если сует очевидную лажу, не подписывай. Или подпиши, подробно описав все свои оговорки. Ну и главное. Только это тебе ни хера не поможет, пока ты с бровками своими чего не сделаешь! Бля, может, ты б их сбрил, что ли? Красоте, конечно, урон, зато хер тебя прочитаешь. Так вот: запомни. Когда хочешь сдурить, не говори «я не знаю». Если знаешь, а говоришь, что не знаешь, и это появляется в протоколе, это — готовые пять лет за дачу ложных показаний. Итак: смотришь на него и говоришь: «Я не помню». Не помнить можно и то, что вчера сказал. А вот не знать того, что точно знаешь, — невозможно. Стилистика, вроде твоей писанины, а от скамейки может и спасти на шалую. Особенно когда на третий срок идешь и все наши хитрости знаешь. Да ты брови-то не вскидывай свои опять! Ну следак я, следак. Потому и базар мой для тебя сейчас — на вес золота. Дэну привет. Пиво допивай. Надеюсь, мы с тобой больше не увидимся. Никогда. Молись об этом!

Виктор Иванович еще раз сплюнул под ноги, коротко кивнул, но уже мимо Анатолия, уже поднимаясь, уже весь в какой-то другой мысли, и, запахнув значок и надев на свои невозможные уши черную меховую кепку, исчез за чужими спинами, по-вампирски взмахнув при этом плащом, и именно в этот момент Анатолий окончательно определился, кого именно ему напомнил суровый следователь МГБ. Он и вышел-то не в дверь, а в стену, пошел прямо в нее и исчез за ней, ах да, это просто полог, полог. Подлог двери — полог. Подлюка полог. Полог и порог.

«Исключительная мера», «скамейка», «убийство» — пауками ощупывали голову Анатолия новые слова. Все это до такой степени не имело отношения к их миру, что хотелось громко рассмеяться, чтобы снять наваждение, и он, кажется, рассмеялся, заставив какое-то плечо справа вздрогнуть. Но самое страшное, что все эти слова — его ли волей, его ли инициативой или естественным стечением обстоятельств — подступили так близко к нему, что именно ими нужно будет изъясняться со следователем. Выпускать на пауков его фразы «что вы делали вечером 18-го ноября?» своих ядовитых пауков, но проблема была в том, что с этими, защитными, пауками у него был легкий напряг. Он впервые играл в эту игру и чувствовал, что рано или поздно может сорваться на обычный, откровенный разговор, без ядов и противоядий, без боевых раундов и пошагового режима. Что, в сущности, было у него в резерве? Этот обсыпанный перцем вампир совсем ему не помог. Он не сунул ему в карман тарантула в банке, не подарил связку сушеных пауков-птицеедов, оживляемых тайным заклинанием («в статье 124 Уголовно-процессуального кодекса написано»). Или нет: он помог ему сильно, очень сильно, трижды спасибо Дэну, и нужно будет ему, кстати, позвонить: он помог ему понять характер предстоящей беседы. Да, конечно, Анатолий подготовится. Он соберется. Он хорошенько выучит единственный свой боевой прием: «Я не помню». «Я вообще ничего не помню». При этом, видно, нужно говорить его так, как будто ты действительно не помнишь, ведь, как только следователь поймет, что он проинструктирован, он начнет его «колоть», чтобы это ни значило. А в случае с МГБ это может значить очень, очень многое.

Но вот беда. Как можно ответить «не помню» на вопрос: «Знали ли вы Елизавету Супранович?» Тут возможно лишь два ответа: «Да, знал». «Нет, не знал». И тот факт, что вызывают, означает, что знал, знал, черт, знал, и они знают, что знал. (И снова это чертово, параноидальное «они»!) И даже этот… Виктор Иванович сразу начал по делу говорить… «К ментам не пошел…» Откуда они все знают? И до какой степени много знают? Слушали телефоны? Следили за наружными передвижениями? Хоть бы немного больше информации… И эти пять лет за дачу ложных сведений. «Пять лет», — это он уже сказал сам себе — потому что видел свои глаза в полуметре от себя. Ах да, он ушел из «Духмяного». Он стоял за длинным прилавком кондитерского отдела в универсаме «Центральном», и сверху его ласково овевали снопами доярки сталинского ампира. «Доярочки, мои милые. Что ж вы, со своими снопами, неужели ничего не знали о допросах, о тюрьмах, о лагерях?» Доярочки розовели щеками, коровы мычали, за ними светило яркое, как светлое будущее, сталинское солнце. Он сделал глоток кофе.

Почему ее начали искать? Откуда они узнали, что она подалась в бега? От врагов, из Интернета, как сказал этот Пупик? Но ведь в Интернет они слили сами, чтобы сказать мне завтра, на мой вопрос, о том, с чего это они вдруг кинулись искать обычную гражданку Елизавету Супранович, чтобы недоуменно вскинуть брови (интересно, у следаков есть мимика? Или — как у этого, вообще отсутствует?), так вот, чтобы ничего не вскинуть в недоумении и сказать: «Батенька, а какая альтернатива у нас положительно оставалась? Ее ищут в Интернете, все кипят, все звонят и спрашивают: где Елизавета? А нам, стало быть, не искать ее вовсе?» Кстати, бежать из страны она могла по поддельному паспорту, который ей МГБ же и выдало. Анатолий ее искал на вокзале, но еще не пробивал фамилию Супранович в аэропорту. И вот все эти пробивки бессмысленны, так как паспортов у нее может быть — как квартир с домами. Но там, в МГБ, в отличие от Анатолия, прекрасно знают все ее паспорта и все ее адреса.

«Когда и где вы виделись с Елизаветой Супранович в последний раз?» Что отвечать на этот вопрос? Не говорить «никогда, нигде»? Говорить «не помню»? Так было это, черт, две недели назад! Как «не помню»? Нет, надо сказать, когда, точное число, время, но где — как-то неопределенно сказать. Нельзя этим сволочам «берлогу» сдавать, они ведь ее вверх дном перевернут, они ведь по самые свои кирзовые сапоги в нее залезут! Нельзя, нельзя. Встречались где-то в городе…

Но это — ложь. Пять лет, пять лет. Потому что не встречались они в городе, а встретились сразу на квартире, он ждал ее на площадке, между этажами. Значит, «когда» — помнит, «где» — не помнит? И смотреть так неуверенно, мол, в состоянии шока нахожусь. Да и находится ведь, ничего имитировать не надо. Сейчас ключи в замочной скважине, вот так провернуть, с нажимом. Пальто снять, повесить ключики на гвоздик — порядок, все хорошо, как если бы завтра не идти в МГБ, будильничек завести на пораньше, как будто он спать будет крепким, богатырским сном, и «здравствуй, диван, голова болит, диван, гудит моя бедная голова от всего этого».

И вот еще один момент. Что значит, что их «переиграли»? Грозный Виктор Иванович повторил это слово несколько раз, несколько, и оно было таким весомым и вместе с тем таким непонятным… Он пытался сообщить что-то важное, но не хотел выдать, под подпиской небось сам, да и кто он, Анатолий, такой, чтобы следователи МГБ ради него карьерой рисковали, служебными секретами делились? Тем более, МГБ делится всегда только теми секретами, которыми нужно поделиться по оперативным соображениям.

«Переиграли», значит? «Переиграть» можно сценарий. Переиграть может актер, плохой актер, которому нужно изобразить, допустим, ночь перед допросом в МГБ, и он ходит, дурачок, по сцене, скрипит досками, ходит и нервно пьет чай из граненого стакана. А на самом деле, мой патлатый друг, ночь перед допросом в МГБ — это когда лежишь мышью на собственном диване, и жизни в тебе осталось — на полувдох и полувыдох, ты весь ушел в себя, ты тихий, тебе не до этих вот расхаживаний. Весь допрос-то у тебя в голове, там, изнутри, тебя уже привели к неопровержимым доказательствам лжи, и ты холодеешь, и мокнешь, хотя ты еще не видишь этих доказательств, и вся ветвь беседы со следователем последние полчаса была тобой развита из вопроса «имя, фамилия, адрес прописки». Такой актер — «переигрывает». Вызвать бы его, дурачка, на допрос, да по какой-нибудь статейке серьезной, вот тогда бы играл. Ох играл бы! Лежал бы на диване и бормотал так, как Анатолий, хотя Анатолий, кажется, про себя, про себя…

Одна проблема — вот это «переиграл» не предполагает страдательного залога. А Виктор Иванович, мир его перцу, сказал «переиграли вас». И остается у нас самое мерзкое значение, самое… В нем невозможно найти ничего утешительного. Итак… «Переиграли вас» — это когда ты ведешь тонкое нападение в шахматах, и на крайнем справа поле — брешь в защите, и ты через два хода поставишь туда ферзя, и королю будет некуда, некуда, только — на самого ферзя, только вперед, а потому ферзя нужно защитить вот этим слоном, и вот два хода, два хода, и все, и ты поднимаешь лицо, стараясь не сверкать глазами в сторону противника, и обнаруживаешь, что да. Что тебе уже пять минут как мат. Переиграли. Переиграли. Переиграли.

3

«Занавески, которые колышут ветер», — так, кажется, Лиза? «Колышут ветер», пам-па-пам-пам, «позволяя ему существовать». «Дуновение прохлады сквозь занавески как первый признак осени». У тебя было еще что-то про блик на кофейнике и про разговоры со стаканом сока, в котором спрятан я, и про звук ступней по полу, и все это — утро. Конечно, помню. Конечно, помню, Лиза.

Вот блик на кофейнике, яркий, похожий на солнце, но это не солнце, а кухонная лампа. Темно еще, Лиза, темно, потому что — утро декабря, солнце этапировано до весны, все блики нужно делать вручную. Нет, конечно, я не варил себе кофе в кофейнике, это было бы неуместным аристократизмом в условиях, когда я едва различил бы вкус кофе, даже пожевав зерна. Я просто бросил горсть порошка и ошпарил эту мохнатую кучку бурлящим кипятком, и в отместку вся эта масса всплыла и сейчас негодно застревает в зубах. Ах да, Лиза, ты, вспоминая свое утро, говорила еще что-то о жеманном сне, почерпнутом как будто из кэрролловской «Алисы», хотя тут я, конечно, додумываю за тебя, наверняка это было лишь краткое определение, «кэрролловский сон» или «кэрролловский сад», а снился тебе, поди, даже не сам сад, а маленькая дверца, ведущая в него, но все это уже утрачено за словами, и я себе представляю нечто совсем другое, чем имела в виду ты. В случае с моими снами, Лиза, все очень просто, тут не нужно ни Кэрролла, ни Клайва С. Льюиса — я не видел ничего, если спал вообще. Сейчас я уйму бдительно верещащий будильник — дурачок, думает, что он меня может разбудить! Хотя завести его, конечно, нужно было, нужно было.

Стакана сока у меня нет, холодильник вообще в эти сумеречные для меня времена наполняется как-то сам по себе, в основном — пельменями, но твоих отражений сейчас во мне полно, полно. Я открыл окно, Лиза, чтобы посмотреть, будет ли занавеска колыхать ветер, но нет, Лиза: занавеска стала дыбом от ужаса. Потому что никакого прохладного дыхания нет, а есть — смертельный холод декабрьской ночи, которая небось хохочет, когда я называю ее утром. Если ты думаешь, что моя бессонница привела к чему-то плодотворному, ты, конечно, заблуждаешься: я не придумал коварных приемов вождения следователя за нос; скорее довел себя до такого состояния взвинченности, при котором могу сразу же по приходе складывать мой нос у подножия следователя и предлагать водить за него меня весь допрос. Холодильник рыкнул и затрясся, и, кажется, это сигнал к выходу. Есть у меня подозрение, что холодильник с ними со всеми заодно — чувствуется в нем что-то неуловимое от кадрового сотрудника МГБ, но шучу, шучу, милый.

Я думал, конечно, сесть в теплый, респектабельный уют своей машины и сейчас, проходя мимо нее, восхищенно улыбаюсь поблескивающему лаком, как холст Вермеера, боку, но — и это одна из вещей, которая пришла ко мне ночью, — я не смею ехать туда на собственной BMW, на моей фрау. Это было бы чересчур самонадеянно, но не в смысле демонстрации моей dolce vita. Я ведь не знаю, милая Лиза, когда меня отпустят с этой «беседы», и отпустят ли вообще. Ты наверняка читала о людях, заходивших в МГБ забрать родственников с допроса и пропадавших на годы. Мне неприятно думать о моей машине, которая останется на спецстоянке для вызванных на допрос, ее занесет снегом, потом придет весна — какая-нибудь десятая по счету весна, сквозь нее прорастет дерево, и я ничего не смогу для нее сделать. Человек ответствен за тех, на ком прирулил. Это все равно что уйти на допрос и не покормить котенка. Ключи и документы — под зеркалом в прихожей, мама знает.

Черное небо в прорезях между домами и фонари — как непропорционально большие звезды на этом небе. Нас всех давно нужно было наказать за то, что в наших городах не видно звезд. Разве может человек идти на допрос и не видеть звезд? Разве это нормальное мироустройство?

Выйдя со двора, я обнаружил группки одетых в шубы и пальто людей, тянущихся к трамвайной остановке, — равнодушные к небу и звездам, придумавшие эту реальность и заставившие ее столбами, фонарями, многоэтажками. МГБ только заканчивает начатое ими. Нами. Нет, все-таки ими.

В трамвае, впрочем, оказалось уютно и почти тепло. Его подсвеченные изнутри теплым желтым светом окна отдавали рождественской рекламой Coca-Cola. Внутри все было забито едущими на работу сантаклаусами, не успевшими пока надеть свои наряды, и эта массовость создавала немного тепла. Мы вдыхали и выдыхали. До допроса оставалось полчаса. Трамвай совершил невероятное — он привез меня из декабрьской ночи в декабрьское утро. Когда я вышел на остановке «Парк», у замерзшей реки, производящей впечатление технического канала, используемого для омывания контуров какого-нибудь реактора или, на худой конец, сброса химических отходов, небо было уже не черным, но — лазурно-синим, с прорывавшимся на улицу Пулихова при помощи пехоты и артиллерии рассветом. Впрочем, рассветом это было бы, если бы я ехал к нам на встречу, Лиза. Рассвет — чересчур вдохновенное и оптимистичное слово. Я назову бои, шедшие за облаками неба и рождавшие ярко-оранжевые всполохи за облаками на востоке, сдержанно, как в прогнозе погоды: «восход». Мне нужно было идти в направлении этих небесных боев, и каким красивым теперь казался город, фонари, трамваи, столбы и многоэтажки которого не могли заглушить неистовствующих небес, как будто мстивших нам за звезды. Да, да, восход в городе, с его жестоким, режущим глаза после бессонницы солнцем, есть месть всем нам за неуважение к звездам, ох, не вот это ли мрачное здание? Нет. Я перепугался, Лиза. Что же я так боюсь этой встречи? Я ведь ни в чем не виноват (ну это не аргумент) и ничем им не опасен (а вот это — аргумент). Что им в моем существовании, в моих писаниях?

Чем дальше от трамвайной остановки, уютно угнездившейся в подбрюшье нашего горького парка, тем тревожнее становился ландшафт. Справа тянулась бесконечная стена, за которой истеричными криками (архитектура — музыка в камне?) поднимались остовы каких-то промышленных сооружений с выбитыми стеклами и поехавшей крышей. Все дома, сопровождавшие меня справа, были как будто специального назначения, они не смотрели на меня, они не стояли даже просто отвернувшись спинами, как это бывает на некоторых особенно элитных улочках, они конвоировали меня к зданию прокуратуры Центрального района Пятого отдела МГБ. Все их окна горели одинаковым зеленоватым светом, как будто сканируя меня, и возникшая мысль о том, что на каждом из них стоит камера и десяток температурных и прочих детекторов, отслеживающих выражение моего лица, мое состояние, скорость походки с целью выявления психоэмоциональной картины, предрасположенности к лжи, а стало быть, вины, — была паранойей, паранойей, просто моей паранойей.

Не выдержав, я стряхнул себя с узкого тротуара, идущего вдоль этих служебных зданий, и свернул к реке, омывавшей контур заброшенного завода, и шел вдоль воды, которая была замерзшей, с редкими проталинами в самом центре, отражавшими оранжево-красные блики небесной битвы. Я узнал нужную мне многоэтажку как-то сразу. Я не узнал, а опознал ее, будто уже бывал там. Я думал, что прокуратура будет окружена трехметровым забором, как тюрьма, но снова эти мои дурацкие фантазии: обычная советская архитектура. Похожа на поликлинику с какой-то даже игривой зеленой плиточкой, устилавшей пространство под окнами. Нужно было ехать на фрау.

Шагом, в каждом мышечном движении которого было видимое облегчение, я направился к зданию, неожиданно обнаружив в себе признаки замерзания ног и рук, но ничего, в таком здании могут даже чаем угостить. Подходы оказались забраны металлозаграждением, но это — понятно, так сейчас везде, это — против террористов. Или задумают вот, скажем, уголовники своих дружков вызволить. Так что это понятно. Металлозаграждение выстроено лабиринтом, так что пришлось несколько раз свернуть, пройти в противоположную от выхода сторону, затем еще раз — бочком, бочком, прежде чем попасть к подъезду с пятиметровыми деревянными дверями. Камеры, конечно же, — две камеры, справа и слева, но это — нормально, как-никак не вполне гражданский объект, но в целом нечего было мне, Лиза, так бояться.

Я потянул на себя тяжелую дверь, она не вполне охотно поддалась, я шагнул в абсолютную темноту, позволив ей медленно, со звуком, с которым в песчаный откос вонзается деревянная рогатка для удочки, захлопнуться. Пространство освещалось одной шестидесятиваттной лампочкой, а потому вздрогнул я не сразу — глазам потребовалось какое-то время, чтобы справиться с темнотой, вылепить из нее, сначала совершенно бессвязной (о Боже!), пятиметровую бронированную, забранную какими-то анахроничными клепками, как танк времен Первой мировой, вторую дверь, которая, по всей видимости, и была настоящей дверью в прокуратуру МГБ.

Я стоял в узком, полутораметровом пространстве между декоративным муляжом двери, сделанным, по всей видимости, чтоб не пугать иностранцев, и мрачной, давно не крашенной, но красившейся, судя по вставшим дыбом, вспенившимся слоям, многократно, железной дверью, ведущей в МГБ. Я пошарил глазами по ровной металлической поверхности в поисках звонка, но его, конечно, не имелось: звонок разом бы сделал этот бронированный колосс доступным, управляемым, причем — с той стороны, с которой приходят допрашиваемые. Я стоял и чувствовал, как стремительно теряюсь в росте, а дверь все не открывалась, и тогда, уж не знаю через сколько секунд-минут, догадался полуобернуться, и тут я вздрогнул повторно. Потому что справа, прямо в стене исполинского косяка, было забранное бронированным стеклом окно с дырками, выстроенными в форму легкомысленного кружочка. Через стекло все это время из-под лакированного козырька прямо на меня смотрели невыносимо внимательные глаза. Никаких других черт лица с перепугу я не заметил, а, может, их и не было, моя милая Лиза! Я спешно подошел (какая же огромная эта дверь — вдоль ее правой створки мне пришлось сделать два, три, четыре шага) к этим глазам и этому козырьку, я склонился к дырочкам в толстом стекле и залепетал:

— Я на допрос. К девяти.

Глаза в упор сказали: «Следователь», — и нужно было провести в этом здании, перед этой огромной, старой и страшной дверью все то время, которое провел я, чтобы понять, что это — вопрос. Но понимание мало помогло, так как нужно было назвать фамилию, которая никак не отпечатывалась у меня в голове, верней — отпечатывалась, но с пририсованными к короткому звучанию этого слова длинными ушами, черными, детским забором, усами и прочими издевательствами. «Пупик?» «Тупик»? Как же его, черт возьми? Пробовать эти варианты вслух при внимательных глазах из-под козырька не хотелось.

— Невинский. Невинский — я, в девять утра. Я не помню, какой у меня следователь.

Глаза произнесли медленно, нараспев, и тут я уже понял, что голос из-за стекла многократно усиливается, так что слышно даже дыхание этой фуражки, а дырочки нужны были для того, чтобы я подходил ближе и наклонялся, а он — изучал меня.

«Как же это вы, следователя своего не знаете?» — вот что спросил голос. Чувствовалось, что вечером глаза расскажут этот случай своим друзьям-офицерам в качестве анекдота: «Пропускал сегодня на допрос одного ботана, так он фамилии следователя не знал, прикиньте?» Я не нашелся, Лиза, что ответить. Он спросил это так, будто следователь — мой ангел-хранитель или моя возлюбленная. Я ловил ртом мысли, но он уже оттаял, и было видно, что знал он прекрасно фамилию моего следователя и подсказал, прямо в уши, из невидимых динамиков: «Цупик. Цупик ваш следователь. Больше не забывайте. Сейчас… (ему потребовалось некоторое время, чтобы подобрать эвфемизм для слова „конвой“). Сейчас сопровождающий подойдет. Ждите».

Огромная дверь пришла в движение, медленно заваливаясь внутрь. И тотчас же раздался резкий, механический звонок. Я поначалу не понял, не понял, что звонок извещал о том, что дверь — открывается. В этом здании, Лиза, когда открывается дверь — это такое событие, что они звонят, чтобы все были бдительны. Пусть даже дверь открывалась для того, чтобы не освободить меня, а, напротив, прямо наоборот — всосать в себя. За дверью было ярко, резко, до боли в глазах. Конвойный ждал прямо на входе: левая рука вдоль тела, правая — согнута и лежит на поясе. Ах да, там кобура. Кобура с пистолетом. В случае чего он готов стрелять в мою сторону. Расстегнута? Нет, показалось. Я позволил своему лицу сложиться в гримасу легкого недоумения, но ни поза, ни выражение лица конвойного не изменились, и подумалось о том, сколькие тут до меня выражали так свое удивление, и подумалось, что, если бы вдруг я был его близким — сослуживцем или просто ментом, доставившим преступника и удивившимся всем этим повадкам, рукой у кобуры, он бы с гримасой отвращения к собственной серьезности отмахнулся: «У нас инструкция».

Дверь открывалась чудовищно долго, так, что, не дожидаясь, пока она распахнется достаточно для того, чтобы войти туда прямо, я («куда ты спешишь?») протиснулся в нее бочком, бочком, протиснувшись же — оказался у стола, обитого листовым металлом, с простой красной надписью на табличке над ним: «Перед вылаживанием вещей сообщить конвойному офицеру о имеющемся в карманах и сумке оружии, острых предметах, жидкостях, подлежащих возгоранию». И захотелось поправить, пройтись по этому «вылаживанию», и снова остановила мысль о том, сколько «интеллигентов» тут до меня пытались обратить внимание органов на этот капризный русский язык, вот именно что «интеллигентов», — возможно, специально так и написано, «вылаживанием», — в Пятом отделе в основном таких вот, взбрыкивающих на дыбы при слове «ложить», и допрашивают, а тут — демонстрация безграмотности, с которой ты, ботан, теперь ни фига не поделаешь, тебе теперь придется соблюдать условия конвоирования и допроса, и именно что «вылаживать», а не выкладывать, а если ты начнешь умничать, тебе тут так компетентно объяснят, кто «интеллигент», а кто нет, что желания пускаться в разговор о русском языке оставляет заранее, заблаговременно, и это — как пытка, как дополнительное психвоздействие. Но это опять паранойя, моя вечная паранойя.

— Знаете, лучше было бы написать «выкладывать» вместо «вылаживать», а то как-то не вполне по-русски, — не выдержал, выкладывая из карманов какие-то смятые бумажки с затесавшимся в них жетоном для метро, булавкой.

— Понял, завтра исправим, — козырнул офицер, сделав для себя какой-то, по всей видимости, вывод обо мне. — Проходим за мной, вылаживать из карманов не надо, в другом статусе, без досмотра.

Он позволил себе уйти на три шага вперед прежде, чем я рассовал уже вытащенное и побежал за ним, стараясь не наступать на его многочисленные тени, отбрасываемые нещадными лампами дневного света. Дойдя до поворота, мы уперлись в новую дверь, на этот раз — современную, из толстого стекла и укрепленного металлопластика, и он положил палец на сканер и сказал короткую фразу голосом, а я — думал о том, что у всех служащих здесь должны быть унифицированные отпечатки пальцев, чтобы упростить распознание. Мы поднялись по лестнице на пол-этажа и снова уперлись в дверь, и снова палец, голосовая команда. Пространства, которые здесь можно было пройти без очередного поста, укладывались в расстояние прицельной дальности «макарова», которая является не очень большой. И этот нестерпимо яркий свет, за вредность которого им всем тут нужно доплачивать. Поворот направо, проход мимо замурованной наглухо лестницы, по которой тот путь, который мы шли уже минут десять, можно было бы пройти за минуту, поворот налево, проход по узкому коридору к еще одной, узкой, не иначе как сделанной специально при переоборудовании здания под МГБ, лестнице, и контрольные пункты везде. Это продолжалось невыносимо долго, а я уже начинал думать о следователе и готовиться к допросу, и это было как расковыривание нарыва, зачем они так со мной, Лиза?

И вот, наконец, мы прошли по коридору и остановились напротив глухой двери, выкрашенной, как и весь коридор, в светло-салатовый цвет. Конвойный снял с пояса рацию, профессионально задавил ее шипение, переключив на прием, и сказал лишь одно слово: «Доставлен» (это я, я — доставлен). Ответа не предполагалось, и он сразу же отправил ее обратно в чехол, поспешно, чувствуя, по всей видимости, всю неуместность данной процедуры, — он говорил с кем-то в присутствии конвоируемого, объекта, который он так тщательно обходил местоимениями и существительными, отдавая безличные команды.

Дверь издала звонок, но не дребезжащий жестью, как бормашина, а ровный, синтезированный, но от того не менее неприятный, и разблокировалась, позволив ему себя открыть. Пропустив меня вперед, офицер защелкнул дверь за мной (когда двери здесь закрываются, они не издают свое верещание! Они уже безопасны!). Снова я оказался в междверном пространстве: за мной была глухая, тяжелая дверь коридора, передо мной — сентиментальная желтоватая дверь, сделанная из лакированного советского ДСП со вставленным молочным стеклом, украшенным какими-то выдавленными на нем геометрическими узорами. Здесь была и новая табличка «Цупик Е. П.». Так, пожалуй, выглядит дверь к школьному директору, а я теперь — нашкодивший ученик, ну да с Богом — захожу!

Пространство за дверью опять обмануло мои ожидания. После такого приема и такого коридора я полагал увидеть решенный в стиле дизайнерского минимализма кабинет: один стол с подслеповатой лампой, один, удобный, стул для следователя, второй — железный, без спинки, прикрученный к полу — для меня. И ничего больше. Ничего, чем я, опасный допрашиваемый Пятым отделом МГБ субъект, мог бы проломить хрупкую голову дознавателя. Этот кабинет выглядел как смесь жилой квартиры и рабочего места инженера в каком-нибудь проектном институте. Инженера, проводящего на своем рабочем месте слишком много времени, а потому скорей считающего домом это рабочее место, нежели то место, где он спит рядом с пахнущей борщом и соленьями женой. В этом пространстве было как будто больше света, и сам свет был другим — ах да, оно упиралось в настоящее окно, не забранное к тому же решеткой (видимо, этаж такой, что шагнуть в него можно, лишь твердо решив покончить с собой, против чего следствие не может протестовать). По стенам — шкафы с толстыми фолиантами, интересно, каких классиков теперь читают следователи МГБ, ах нет — это просто мышиного цвета скоросшиватели с бесконечными материалами чьих-то дел, и мое дело должно быть где-то здесь, поблизости, под рукой.

За столом — уже в приветливой позе, уже улыбаясь даже! — сидел невысокий мужчина с большой головой и глазами, между которыми, кажется, было слишком много расстояния, — точная копия человека, изображенного на фотографии, слишком, пожалуй, картинно полуобращенной в кабинет, а не интимно, к нему. На фотографии имелось еще два ребенка, что означало, что снята она была женой, которая на фотографии присутствовала исключительно в виде угла зрения на мужа и детей. Стол накрыт листом стекла, под которым — какие-то графики, линии, схемы. Поверх стекла — тоже документы, в углу — старенький компьютер с пожелтевшей, как бумага, пластмассой монитора, и этого компьютера, Лиза, здесь было жальче всего.

Снова захотелось сказать тебе, милая, что нормальные все они люди, что этот-то — обычный мужик, и работа у него, в принципе, обычная, и не выглядит он ни вампиром, ни богом, но я, пожалуй, пока воздержусь. Я бессовестно смотрел по сторонам, отмечая уже по второму проходу взглядом по шкафам инвентарные номера, нарисованные на них толстой кистью, отсутствие портрета Дзержинского или Муравьева, которому я в своих фантазиях позволил занять центральное место в месте, где меня будут допрашивать, а улыбка мужчины терпеливо ждала, и я вернулся к нему, обнаружив, что волосы у него — светло-соломенного цвета, а глаза кажутся бездонными от того, что радужная оболочка как будто выцвела от частого стояния в ней этого оконного солнца, как выцвел монитор, а рубашка на нем — старая, производства какой-нибудь страны, которая давно перестала существовать, вроде Чехословакии, и эта вот нереальность, невещественность вещи накладывает отпечаток и на весь его облик, делая утратившим актуальность, как СССР.

— Здравствуйте, здравствуйте, — поднялся он навстречу, по мере того, как я сделал еще несколько шагов в глубь кабинета, окончательно означавших, что я теперь здесь, да, здесь, окончательно пришел. — Не испугали вас все эти наши меры предосторожности?

Я поддержал его интонацию, высказавшись в том духе, что не каждый день входишь через одни двери с арестованными, а он поправил:

— Э нет, тут я вас должен разочаровать: задержанных и находящихся под арестом у нас доставляют через внутренний двор. Там забор, ну и так далее, — а я все рассматривал длинную череду стульев перед ним и решал, на какой из них и надо ли? — Присаживайтесь, — предложил он, наконец, совсем как в фильмах, да, да, не «садитесь», а «присаживайтесь», думаю, им правда казалось, что есть большая суеверная разница между этими двумя словами.

Я сел, а он снова замолчал, перекладывая какие-то документы, и так длилось долго, он как будто предлагал мне заговорить первым или изучал меня исподтишка, а я, вспомнив советы перченого, спросил:

— Прежде чем мы начнем разговор, я бы хотел спросить у вас… — Тут я поступил, пожалуй, чересчур по-граждански, наметив длинную вежливую паузу, чтобы он вложил в нее свое имя-отчество, не обращаться же к нему по-арестантски, «товарищ следователь», этого еще нам с тобой, Лиза, не хватало!

И он — поддержал мою вежливость, на той же интонации выдав:

— Евгений Петрович. Мы оба с вами — Петровичи.

— Так вот, я хотел спросить у вас, Евгений Петрович, в каком качестве приглашен к вам? Я — свидетель, подозреваемый, обвиняемый?

— Дорогой вы мой Анатолий Петрович, ну что за формальности! Ну что вы тут огород городите! Какой обвиняемый? Ну если бы вы были обвиняемым, вы бы, голубчик, не своими ногами сюда пришли, а доставлены были бы, да под конвоем, да в наручниках. Я ведь с вами совершенно по-человечески, вызвал поговорить… Как, если хотите, поклонник творчества. Ну?

Этот поворот мне не понравился: он пытался наладить какой-то контакт, выстроить отношения, в то время как в этих стенах однозначно все должно было быть безличностно: «проходим, садимся, отвечаем». Да и зачем МГБ какие-то отношения со мной? Если они хотят узнать про тебя, Лиза, пусть спрашивают! А когда начинаются беседы, я могу пропустить что-то чрезвычайно важное и сдать себя, тебя, нас…

— Я бы все-таки, Евгений Петрович, хотел выяснить для себя один важный момент. Коль скоро мой статус в деле, которое вы ведете, никак не формализован, — я плел эту сеть сложных терминов, надеясь сойти за осведомленного, готового к пятичасовой беседе и знающего, как не проговориться в ней, как не оговорить себя, — так вот, коль скоро этот статус вы мне сообщать не хотите, доведите до моего ведома хотя бы статью, по которой дело заведено и расследуется.

— Так, Анатолий, — следователь стал очень внимательным и каким-то грустным. — Я вижу, что перед нашей встречей вы посчитали нужным с кем-то проконсультироваться. И знаете, какой вывод я делаю для себя? Скажите мне, зачем обычному человеку, которого вызывают на беседу, предпринимать какие-то меры, чтобы защитить себя? Человеку, который уверен в себе, не чувствует какой-то вины? Ну подумайте? То есть, Анатолий, вы почему-то решили перестраховаться, прибегли к… Что, адвокату звонили? Может, и за границу уже интервью дали, что вас в МГБ вызвали, пальцы вам в косяках дверных ломать?

— Никуда я не звонил, никаких интервью не давал, — поспешно взвился я, — не давал, поскольку не вижу в этом смысла. А что касается чувства вины и невиновности, то вы ведь сами понимаете, что, идя на допрос в МГБ, мало кто может быть в чем бы то ни было уверен. Вы для этого много сделали.

— Ой, ну не надо вот воспроизводить все эти мифы о нас, — отмахнулся следователь. — Вы — здравомыслящий человек, но, повторюсь, ваша вот эта суета меня, как профессионала, заставляет задуматься.

— Послушайте, — меня несло, я не мог почему-то просто позволить ему сказать свою мысль и перейти к допросу. — Послушайте. Вот мы, как вы говорите, сейчас побеседуем, я скажу что-нибудь не то, а вы внесете это в протокол, а потом вызовете меня и уже сразу в наручниках. Потому что протокол — это уже основание для…

— Голубчик, вы меня совсем не хотите слышать. Ну почему вы мне до такой степени не верите? — Дело в том, Лиза, что он действительно выглядел обиженным! Ну, если не обиженным, то покоробленным, и мне действительно начало становиться стыдно. — Я вам говорю: дружеская беседа. И все! Поговорили и разошлись! Да я… Я, между прочим, вообще протокола вести не буду! Вообще. Говорим без протокола!

— И мне ничего не нужно будет подписывать?

— Ничего! Поговорим, и вы поедете домой, допивать свой кофе (а кофе я, Лиза, действительно не допил!).

— Хорошо. Я понял, Евгений Петрович. Я буду честно отвечать на ваши вопросы. Без протокола.

— Хорошо. В каких отношениях вы состояли с Елизаветой Супранович?

И вот здесь — может быть, он специально так сделал, Лиза, но я растерялся. Дело в том, что он сказал о тебе, милая, в прошедшем времени. И, пока я обдумывал этот грамматический нюанс, пришло время отвечать на этот ужасный, повисший в воздухе…

— Ну… В теплых, дружеских отношениях.

Я знаю, Лиза, ты возразишь, что, может быть, не надо было ему вообще говорить о нас, но нас могли видеть, видеть, а его лучше впрямую не обманывать. Я прекрасно ответил, прекрасно: коротко и не придерешься. Теплые и дружеские. Кто может оспорить то, что наши с тобой отношения были теплыми и дружескими? Да никто!

— Когда и где вы познакомились? — сразу же выдал он.

— Познакомились… Весной этого года. В кафе «Шахматы» на улице Карла Маркса. Случайно.

— Как часто встречались с тех пор?

— Ну… Встречались… Регулярно.

— Были ли у вас отношения романтического характера?

И вот что мне нужно было отвечать на этот вопрос? Как далеко в их головах простирается понятие «романтического»? Они подразумевают постель или робко замирают у дверей спальни с букетом роз?

— Я… Я не знаю, — заспешил я, обдумывая всю глупость термина… — Романтического характера? Это, типа, когда в кино под ручку ходишь? В кино мы не ходили. Прошу особенно отметить в вашем… Отчете. Ни разу.

— Ну зачем вы мне хамите? — Следователь разочарованно отодвинул в сторону документ, подвернувшийся ему под руку в этот горестный для него момент.

Документ, отчаявшись подползти под стопку других подобных себе, загнулся вверх и скончался.

— Извините, пожалуйста, Евгений Петрович. Ну правда, ну глупо это звучит, «романтические отношения»… Как на инструкции к презервативу или в речи директора школы перед выпускным вечером…

— Хорошо, Анатолий, давайте так: вы вступали в интимную связь? И я тут упрежу ваши дальнейшие выверты: у вас был, как сейчас принято говорить, секс с гражданкой Елизаветой Супранович?

И, знаешь, ведь это я сам себя загнал в этот тупик. Мог бы просто ответить что-то про «романтические отношения», а потом вывертываться, как захочу, говорить, что понимаю «романтические отношения» как исключающие секс… В общем… Что ж сказать? Ну да, вот так:

— Можно, я не буду отвечать на этот вопрос?

— Можно, — еще более разочарованно ответил следователь.

Вот, эта сцена… Как будто один кореш у другого выпытывает: ну ты ее трахнул, а? А тот, второй, благородный, — не колется, а на самом деле, конечно, не трахнул, если б трахнул — уже б расписывал во всех подробностях. Может, он так и понял? Или он что-то знает? Проблема в том, что я не знаю, что он знает, и не могу об этом спросить, а он мало того, что знать может многое, но и о том, чего не знает, спрашивать может в лоб. И не дай бог мне соврать о том, что ему известно!

— Хорошо, Анатолий. Я чувствую, что беседы у нас не получится. Скажите тогда только, когда и где вы в последний раз виделись?

— А почему ее начали искать, Евгений Петрович? Вот давайте так: если у нас беседа, то я тоже у вас поспрашиваю, в две стороны поработаем, да?

Следователь задумался. То есть нам-то с тобой понятно, кто дал распоряжение тебя искать. Но он ведь не мог мне сказать: «Муравьев Николай Михайлович лично». Ситуация была обратной: я знал то, что он, гад, пытался утаить.

— Девушка исчезла, — начал он.

— Да кто ж сказал, что исчезла, — не дал я ему расслабиться. — Вдруг на отдых в Ниццу укатила?

— Не сказав никому?

— А кому она могла сказать?

— Ну вам, например, Анатолий, — хитро блеснул глазами следователь, и я понял, что отнюдь не один я здесь забавляюсь. — Вам она говорила, куда она могла бы уехать?

Может быть, и вызывали-то только для этого вопроса, а?

— Нет, Евгений Петрович, мне она не сообщала о том, что собирается уехать.

Я думаю, что здесь я ему немножко соврал, ведь ты говорила, что исчезнешь, но «исчезнуть» и «уехать» — не одно и то же, правда?

— Я не знаю, где она сейчас. И мне интересно, кто вам сказал, что она исчезла. Может, он и знает, — вконец осмелел я.

— У исчезнувшей Елизаветы Супранович в Кобрине живет бабушка, с которой она всегда созванивалась не реже раза в неделю. Кроме того, у нее есть несколько подруг. И все эти люди обратили внимание следственных органов на то, что всякий вид связи с Елизаветой Супранович отсутствует, а ее саму никто не видел уже очень долгое время. Мы не могли не отреагировать. Кроме того, в зарубежные средства массовой информации поступила наводка…

— Вами же и данная, — разошелся я, — ну признайтесь же! Если у нас с вами разговор по душам!

— О причастности МГБ к антигосударственным изданиям, выходящим за рубежом, я слышу впервые, — профессионально парировал он. — Но тот факт, что даже они заговорили об этом исчезновении, не оставлял нам шанса на безделье. Мы начали дело.

— Об исчезновении или об убийстве? — задал я вопрос, подсказанный вампиром.

— Дорогой вы наш Анатолий Петрович! В криминалистике до тех пор, пока не найдено тело, об убийстве не заявляют. Тело же не найдено!

Мне подурнело от того, что он сказал о тебе «тело», и я покорно замолчал.

— Когда и при каких обстоятельствах вы виделись с гражданкой Супранович в последний раз?

— Восемнадцатого ноября, — выдал я, пожалуй, чересчур поспешно.

— То есть накануне ее исчезновения, — медленно сказал он.

— А вы уверены, что исчезновение произошло восемнадцатого ноября?

— Совокупность факторов, Анатолий Петрович, позволяет следствию предположить, что исчезновение произошло восемнадцатого ноября около полуночи, — сухо выдал он. — Когда именно и где вы встречались с Елизаветой Супранович восемнадцатого ноября?

— Вечером.

— Во сколько?

— Вечером.

— Точнее!

— Ну, — я решил сдаться (все равно ведь без протокола). — Около двадцати ноль-ноль.

— Это позволяет заключить, уважаемый Анатолий, что вы были последним человеком, видевшим гражданку Супранович. Где состоялась ваша встреча?

Тот самый вопрос, которого я так боялся.

— Ну… Я не помню… Я не помню, Евгений Петрович.

Я бы сам себе не поверил, Лиза! Как это жалко смотрелось! Я ожидал дальнейших вопросов и, может быть, даже угроз.

Следователь опустил голову и откашлялся.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо.

Защитная магия, которую предложил обсыпанный перцем вампир, сработала. «Не помню», кажется, защищало.

— Я не могу заставить вас это вспомнить, — задумчиво сказал следователь. — Современная медицина не знает препаратов, освежающих память. Обычно у нас в таких ситуациях человека помещают под арест месяца на полтора-два, и у него появляется достаточно времени, чтобы вспомнить все нюансы дела, по которому с ним беседуют.

Его интонация изменилась. Я в ней услышал полную готовность меня арестовать, и, главное, я не видел ни единой причины, по которой он не мог бы этого сделать. Я был здесь, у него. Машина стояла у дома.

— Но я не буду вас арестовывать. Я просто предложу вам внимательно задуматься о следующем. Просто сами вот посидите и подумайте. Вы — последний, кто видел Елизавету в живых. После этого ее не стало. И почему-то вы отказываетесь сообщить следствию место, где состоялась ваша встреча. Это нормально? Это не должно меня, как следователя, навести на определенные подозрения?

Тут какая-то защитная пленка, которая предотвращала меня от споров с этим человеком, продолжавшим употреблять прошедшее время в отношении тебя, милая, прорвалась. Как будто я допускал, что ты это слышишь и каждый раз поджимаешь губы, когда я не поправляю его.

— С чего вы взяли, что Елизавета Супранович, как вы выразились, «перестала существовать»? Это что за слова такие? Это разве профессионально? Вы ведь сами говорите: нет тела — нет убийства, а Елизаветы — нет…

— Я, если вы внимательно меня слушали, нигде не употребил слово «убийство». Хотя мне, как, поверьте, довольно опытному оперативнику, представляется, что картина, найденная следственной бригадой на квартире на Карла Маркса, позволяет предположить, что Елизаветы Супранович нет в живых.

Нет, Лиза, я еще чувствовал, что мной могут играть, но в моих ушах заходили огромные молотки, а в глазах запульсировало (интересно, считывал ли он это с меня, как тот любящий пиво физиогномист?).

— Да что ж там было? — спросил я, охрипнув.

— На следственном языке это называется «следами борьбы»: перевернутая мебель, разбитая посуда. Кровь, которую — мне грустно говорить об этом, Анатолий Петрович, — удалось идентифицировать именно как кровь Елизаветы Супранович — сопоставляя с данными ее медицинской карты. Хотите посмотреть снимки?

Я помотал головой, как безумный. Не надо. Сейчас надо успокоиться и продолжать беседу в таком… спокойном тоне. Нет в живых? Что он, блядь, плетет, Лиза? Что это он… А… Кабинет поплыл в сторону, но я удержался. Спокойно, Лиза. У тебя… под сердцем, как ты выразилась, был ребенок министра госбезопасности Муравьева. Ты очень боялась преследования. Ты хотела замести следы. Конечно же, перевернутая мебель. Конечно же, кровь, из проколотого (и тотчас же смазанного духами, я надеюсь?) пальца. Да, да, все сходится! Но почему я заговорил об этом вслух! Что я за дурак? Я начал доказывать ему, что ты — жива!

— …жно ведь допустить, что Елизавета не хотела, чтобы кто-то знал, что она — подалась в бега, правильно, — это все говорил голос меня, желавшего именно это утаить, Лиза! Извини! Я просто очень хотел убедить, что ты жива. — И вот, вместо того чтобы просто тихо исчезнуть, она перевернула мебель в квартире, организовав следы борьбы. И ну… Накапала вам крови из пальца.

Следователь посмотрел вверх, по всей видимости, демонстрируя презрение к моему идиотизму, но моя версия мне лично представлялась очень даже…

— Анатолий, — сказал он, вытаскивая пачку каких-то документов, — на месте преступления обнаружена не только кровь и другие физиологические жидкости и фрагменты тканей.

— А какие у человека есть физиологические жидкости? — спросил кто-то за меня.

Евгений Петрович хмыкнул так, будто в присутствии иностранца рассказал друзьям анекдот, а вот иностранец не понимает, а друзья все уже давно хохочут.

— Ну, в нашем конкретно случае (его руки распечатывали пакет с документами) речь, по всей видимости, следует вести о содержимом кишечника, как это ни глупо звучит, вывалившемся в результате его рассечения. Произошедшего в результате, возможно, множественных проникающих ножевых ранений, но это уж с моей стороны непрофессионализм — я предполагаю то, чего знать не могу (пакет развязался, одна из фотографий пошла лицом вверх, к моим глазам). К тому же, если вы даже объясните мне, каким образом Елизавете удалось выдавить из своего пальца такое количество крови, это не ответит на вопрос о том, зачем же для имитации своего исчезновения она пробила себе желчный пузырь, о чем, опять же, свидетельствует оперативная картина.

Фотография, наконец, окончательно повернулась ко мне, а мои глаза увидели то, что он мне показывал. Там. Ох. Там. Блядь. Я не могу. Буду говорить. Чуть сбивчиво. Лиза. Блядь. Там была сфотографирована. Там гостиная была. Белая гостиная, с роялем. И вот стул один перевернут, а пол и ковер или шкура — я не помню, что там — блядь… Прямо посреди, пятном черного моря на физической карте мира… Чрезмерное, огромное и очень страшное, Лиза, — пятно крови… Там же… И он говорит, что кровь — твоя, блядь, сколько ж в тебе осталось… Что это за… И эти жидкости… И это может, конечно, быть инсценировкой, но откуда столько твоей крови? И комната — та самая, я как будто под лупой ее осмотрел — ах да, это он просто разные фотографии показывал, в том числе — ту, где только пол крупным планом, на макросъемке.

— Вместе с тем нельзя доказательно утверждать, что кусочки внутрикишечной массы и желчь принадлежат именно Елизавете Супранович — при жизни пункции у нее не брались, окончательный ответ даст осмотр тела. Когда оно будет найдено.

Его голос говорил что-то, а я думал, думал, и воздуха стало так мало, Лиза!

— Я хочу сделать официальное заявление, — выдал я, уже глядя на себя как бы со стороны. Но что еще мне нужно было делать? Я не знаю. — Я хочу обратить внимание следствия на то, что у Елизаветы Супранович была, как вы выразились… Романтическая связь с министром государственной безопасности Николаем Муравьевым (извини, извини, извини!). Поэтому в том случае, если будет доказано убийство Елизаветы Супранович… Муравьев… И его ведомство… К которому вы тоже…

— А вот клевета, уважаемый Анатолий Петрович, является уголовно наказуемым преступлением. Подумайте об этом.

— Так, да, извините. Доказательств для суда у меня нет. Тогда по-другому. Я прошу следствие если не ответить, то хотя бы задаться вопросом. Хотя бы. Пожалуйста. Я именно прошу, без всякого… Вопросом о том… Вот вы подумайте, Евгений Петрович: откуда у обычной девушки, безработной, я так понимаю? Вот. Обычной безработной девушки — пяти-шести — и еще черт знает скольки-комнатные квартиры в столице, дворцы в Тарасово, Соколе, недвижимость в Италии, Франции, Бельгии? Откуда у нее такое количество машин? Ну?

— Послушайте, голубчик, имущественное положение Елизаветы к делу никак не относится: установлено, например, что из квартиры не выносились ценности, а потому мы не запрашивали, сколько там у нее было чего. И даже суд, наверное, не запросит. Мы с вами беседуем о том, где вы были в ночь похищения, а вы мне про какие-то дворцы рассказываете!

Понятно. То есть глупо жаловаться маме на маму. Ну ясно. Они увидят то, что им надо увидеть, но я не верю в то, что ты — мертва, Лиза! Переиграли. Вот что имелось в виду под «переиграли». А он опять что-то спрашивает.

— Что это за письма вы ей писали?

Ого. Он знает про письма? Хотя, конечно, если они сразу узнали, что ты исчезла, то квартира, без сомнений, была под наблюдением и — о Боже! — много ли я в них выдал?

— Может быть, вы хотя бы сейчас вспомнили, где вы встречались с Елизаветой Супранович в ночь накануне ее исчезновения?

Я никак, кажется, не отреагировал, а он уже выдавал что-то новое, причем, судя по шипящим и колющим согласным, — что-то очень важное.

— …Внимание на то положение, в котором вы оказались, Анатолий. Я не призываю вас к сотрудничеству со следствием, по всей видимости, это было бы наивно с моей стороны. В вашем-то положении сотрудничать…

Он говорил так, будто подозревал меня в твоем исчезновении, Лиза!

— Просто вот сами подумайте, что нам еще остается думать о вас? Вы встретились с Елизаветой в ту ночь. Соседи, живущие на Серафимовича, 16, в квартирах 11 и 13, слышали около восьми вечера активность на вашей кухне.

(О, как много он знает!)

— Они слышали, как Елизавета что-то говорила вам, а вы — кричали на нее, Анатолий. И соседи скажут об этом в суде. Далее, я уж буду без экивоков, потому что говорить вы со мной все равно не хотите, так хоть подумайте как следует. Так вот, далее, они говорят, слышали хлопок двери и стук женских каблуков на лестнице, а через некоторое время за Елизаветой побежали вы. Мы не знаем, где вы были в промежуток времени с двадцати ноль-ноль до двадцати четырех ноль-ноль, но мы над этим работаем, и скоро нам это будет достоверно известно — камеры видеонаблюдения на вокзале дают интересные результаты… Так вот, нам известно, что — опять же, приборы видеофиксации, — что вы были возле дома на Карла Маркса ночью, около ноля двадцати, то есть — как раз в то время, когда, как показывает анализ сворачивания крови, произошла стычка — пока не будем это называть убийством — Елизаветы с неизвестным похитителем. Мы не знаем, где вы были после этого, как не знаем и того, куда вы дели тело. Вот такая ситуация. Все очень просто и прямо. Как на беседе одного друга с другим.

Я был, конечно, оглушен, я просто вот так молчал и часто-часто сглатывал. У меня в горле оказалось слишком много слюны, и я пытался ее проглотить всю-всю, а ее было нестерпимо, нечеловечески много, и она не проходила…

— Но, — тут мой Евгений Петрович вскинул палец, чтобы привлечь мое конвульсирующее внимание, — я сейчас сделаю так. Я отпущу вас, Анатолий Петрович. Я отпущу вас и не возьму даже подписки о невыезде. Вы можете идти на все четыре стороны.

Я споткнулся об это его завершение. Оно было нелогичным, из всего сказанного им следовало, что меня стоит тотчас же изолировать. Неужели этот человек верит мне? Что за дурацкая игра?

Евгений Петрович тем временем утопил кнопку на стареньком коммутаторе и ладно скомандовал: «На конвой».

— Ну вот видите, а вы про нас всех плохое думали, — улыбнулся, поднимаясь, следователь. — Славно поговорили, вы мне ничего не сказали, а я вам все дело выдал. — У двери послышалось шевеление. — Все. Вы можете идти. Я еще раз хочу подчеркнуть, Анатолий Петрович, что не беру с вас подписки о невыезде. Вы — свободный человек, вольный ехать куда вам вздумается. Пока не беру. И пока — свободный, разумеется.

Происходила, конечно, какая-то чертовщина, Лиза! Если они уверены, что я тебя убил, то почему отпускают? Почему второй раз говорит про подписку?

— Я сейчас могу идти? — на всякий случай уточнил я.

— Идите-идите, — подтолкнул меня жестом к двери следователь. — Подумайте хорошенько обо всем, что я вам сказал, и примите какое-нибудь решение. Всего хорошего.

Я не мог тебя убить, Лиза. По их словам выходит, что именно я это и сделал, но я… Я тебя никогда не ударил, это ты била своего медведя, сталкивала его с кровати. Я смутно помню, что делал на вокзале в тот вечер и почему вдруг побежал в квартиру на Маркса, это были какие-то ощущения, смутные предчувствия. Я принял продавщицу за тебя, я собирался мчаться в Оршу на машине — сплошной сумбур. Что заставило меня кинуться к тебе? Ощущение было, будто ты позвала меня, и я побежал — со всех ног, но как объяснить это следователю? Что ответить на их вопросы, если они возникнут, а они возникнут, ох возникнут!

Что я делал потом, после того как почувствовал, что тебя уже нет в этом ледяном белоснежном зале, после того как ушел с Маркс&Спенсер-стрит? Глаза сохранили воспоминания о каком-то парке, фонарях, аллеях… Что я делал там? И как доказать им, что я не прятал — извини, Лиза, — допустим, там твое тело? Как я мог вынести тебя с третьего этажа, который как пятый? Как пронес через весь центр, незамеченный? Что за бредовые у них допущения?

«Спасибо, мне можно просто выходить? До свидания, всего хорошего», — хотя не уверен, что этим пристальным глазам в бойнице можно желать хорошее, что хорошее не убьет их, не сделает победу добра над злом, но, увы, желать всего плохого — не принято, не принято. Если бы, Лиза, если бы мы действительно… Боролись с тобой там, в белоснежном зале, я был бы весь в твоей крови, но я ведь не обнаружил следов крови на себе, когда проснулся! Убийство — это большое потрясение, совершая его, еще долго помнишь о совершенном, я бы помнил. Но что за бредовые подозрения? Я? Тебя? Убил? И закопал где-то труп, как заправский киллер? Ну? Я, умеющий только молотить по клавишам компьютера? Закопать… Труп… У меня ведь даже лопаты не было, товарищ следователь! А не могли ли вы, Анатолий Петрович, засунуть гражданку Супранович в какую-нибудь трубу, а ее сейчас забрало снегом? Но где кровь? Где следы земли под ногтями с утра? Я ее в ковер завернул, да?

Я помню мое первое утро без тебя, Лиза, помню, что был как робот, да я, собственно, с того дня постоянно хожу сомнамбулой, но это все — от того, что я потерял тебя. Я злился на тебя, когда ты сказала, что беременна от Муравьева. Я ненавидел тебя, Лиза. Но мне бы в голову не пришло тебя ударить. Тем более — ножом. Я никогда и никому не причинял зла, кроме себя самого. Нет, это все — бред, бред, заботливо внушаемый мне МГБ. Они хотят, чтобы я пришел к ним с повинной, признавшись в преступлении, которого не совершал. Но почему же не взяли подписки? Он, этот Пупик, сказал, что я могу уезжать, куда захочу, но зачем мне уезжать отсюда? Ты ведь исчезла здесь! Я останусь в Минске. Я не верю в то, что я тебя убивал. Я тебя люблю. Пошли они все в жопу.

4

Он понял, что мешает ему вспомнить, — какая-то пластиковая мелодия, доносившаяся из спальни, тоненький, неуверенный голосок, которому не хватало, пожалуй, пары нот. И даже не сама мелодия никак не давала ему сосредоточиться, а какая-то натужность, с которой музыка испускалась примитивным, в четыре класса музыкальной школы, устройством. Так мог играть робот, которому бесконечно опостылел его труд, но, несмотря на это, нужное количество не вполне сообразующихся друг с другом нот на один отдельно взятый такт ему все равно предписано выжать, а в итоге — вроде и мелодия есть какая-то, но натужно, натужно, и как же тут вспомнить, где запропастился этот чертов (нет, не чертов — а любимый!) папин нож? Да, да, свет опять иссяк, причем — именно в тот момент, когда Анатолий совершал какие-то действия, для которых он был нужен, что-то сентиментальное — теперь уж и не упомнишь, что. И вот нужно было вернуть свет на место — хотя бы для того, чтобы тот был, когда в следующий раз Анатолию вздумается заняться теми действиями, а нож запропастился. Он совал в щель щитка (отмечая шершавость этой фразы — «щель щитка») обычный кухонный нож, и он, как и было предсказано в семейном эпосе, просто согнулся, свернув нос набок, и Анатолий долго ровнял его, да и не выровнял до конца. Он обыскал весь дом, и нужного, папиного ножа, двухмиллиметровой толщины, с деревянной рукояткой, так и не отыскалось, возможно — потому, что очень мало информации сообщают о себе туалетные шкафчики, освещаемые колеблющейся на ветру свечой. Электрощиток в итоге открылся ручкой обычной вилки, но вот куда подевался папин нож — нужно было сейчас вспомнить, а не бродить по квартире, как престарелый граф в поисках молодой жены по родовому имению. Вспомнить, где и когда и при каких обстоятельствах, но мешала эта натужная, тужащаяся, будто под гору забирающаяся мелодия из спальни, черт! Да это же телефон! Конечно!

— Алло? — сказал Анатолий трубке.

— Тол. Хау. Это Дэн. — Голос был серьезен. И как же серьезен был голос Дэна! — Тол, я выполнил твою просьбу. Все вырисовывается, Тол. Через пятнадцать минут у фонтана на Немиге.

Это означало, что нужно было срочно вдевать себя в пальто и бежать вниз. Пятнадцать минут. Однако.

«Моей фрау не вполне идет дневной свет», — решил он про себя, садясь за руль, вспоминая, как загадочно и даже торжественно смотрелась машина в темноте. Да, да, BMW — ночной автомобиль, пытался думать он о чуши, лихо закладывая повороты и выруливая на проспект. Но этот консьюмеристский[10] позитив быстро, слишком быстро иссяк. Со стороны, пожалуй, было видно, с какими чрезмерными задержками он трогался, когда рядом с ним оказывался джип с девушкой за рулем. Кроме того, на перекрестке у Троицкого предместья ему показалось, что он — пассажир, и он не сразу понял, что сигналы сзади следует воспринимать не водителю того такси-автобуса-трамвая, на котором он едет пассажиром, а ему — ему нужно раскрыть глаза, прийти в себя и следить за дорогой. В остальном его манера вождения осталась, пожалуй, прежней.

Припарковавшись, он оценил как признак наступающего избавления от своей подавленности то, насколько геометрически ровно стояла машина по отношению к белой полосе, обозначавшей границы ее парковочного места, и так этому обрадовался, что некоторое время не мог вспомнить, зачем он приехал в этот торговый дом, и уже перебирал в голове список возможных повседневных покупок… Ах да. Дэн! Дэн сейчас скажет ему нечто очень важное. Нечто представляющее такую ценность, что…

«У фонтана на Немиге», — так в их с Дэном топонимике обозначалось одно летнее кафе, пожалуй, в степени собственной подворотности, приближавшееся к бару «Пахучий» и, в доказательство этого, переставшее закрываться на зиму. Умеет же Дэн назначить место! Но у него — свои причины, свои причины. С учетом того, что именно он хочет сообщить, он должен быть уверен в том, что место безопасно для самых сумрачных разговоров.

Занесенный снегом пластиковый шатер, украшенный рекламой местного пива, располагался на втором этаже построенного еще во времена империи зла торгового комплекса, рядом с кокетливой — тем железобетонным кокетством, которое могло быть только в стране, выпускавшей больше атомных бомб, чем моделей мужских костюмов, — винтовой лестничкой на первый этаж. Рядом с палаткой кафе была балюстрада, сделанная из успевших тронуться ржавчиной металлических пластин. Летом здесь было многолюдно, зимой же, когда все пространство второго яруса застилал снег, сюда можно было зайти лишь в том случае, если ты — дворник, весь день трудившийся над уборкой этого снега и пожелавший согреться чем-нибудь одушевляющим. Собственно, дворники с добрыми красными лицами в оранжевых робах с длинными, рунического вида аббревиатурами на спинах и были единственными посетителями палатки, когда, не вполне уверенно, ее дверь открыл Анатолий.

Никакого отопления, кроме пива, водки и микропечи, на которой можно жарить блины, в палатке не предусматривалось, и именно поэтому барменшу и единственную официантку этого места было сложно не только запомнить, но и просто рассмотреть из-за свитера, шарфа, меховой шапки, надвинутой на самые глаза.

Дэн, конечно, не появился ни через пятнадцать минут, ни через полчаса. Анатолий взял себе зеленого чая — порция стремительно остывающего кипятка в пластиковом стаканчике, с фронтовым конвертиком, который полагалось развернуть, выпростать, окунуть. Пакетик чая сразу же наполнил его стаканчик болотной тиной, запахло то ли рыбой, то ли костром, и он с удивлением нашел, что чай довольно неплох. А еще он нашел, что за плексигласовым окном палатки видна балюстрада над фонтаном, и на этой балюстраде стоят он и она, и эти двое обнимаются, и смотрят вниз, а он стеснительно отстраняется, а она все льнет, льнет к нему, и они смеются, и они любят друг друга, и увидеть бы их лица, и этот чай так обжигает щеки, так горячо становится щекам от этих тоненьких соленых полосочек, тянущихся от глаз к кончикам губ, но нет, к черту, к черту, скорей утереть тыльной стороной мерзнущей ладони.

Дэн ворвался в кафе со всей стремительностью Дэна. Полупальто, капюшон байки, на шее маятничками — два крохотных наушника, из которых стрекотанием кузнечика — электронная «колбаса». Он сразу же бочком, как после быстрого бега, завалился на лавку напротив Анатолия и быстро заглянул под стол. Таких повадок у Дэна никогда не было, и Анатолий, приподняв бровь, уже вытаскивал батарею из телефона.

— Сейчас я себе пивка возьму, — снова вскочил Дэн. — Ты будешь?

Анатолий кивнул на чай, сгруппировавшиеся вокруг выжатого пакетика остатки которого успели уже, кажется, тронуться ледком.

— Чего лютуешь? Епитимья? Ни сантиметра в рот? Эй, может, все-таки по пиву? — Дэн уже садился с избыточно налитым, проливающимся пластиковым бокалом.

Анатолий скривился и, не вполне подумав, выдал комментарий:

— Да ну, брат… Это ведь даже не пиво — «Наливария». Сладкое такое. Я понимаю, что солод здешний, что по-другому у нас нельзя — пивоваров садят, но почему я должен впускать в себя эту «продовольственную безопасность»? И что вы все так на пиво наседаете? Ты еще скажи, что большой поклонник моего таланта…

— Я, Тол, большой поклонник твоего таланта. — Дэн уловил, кажется, какой-то оттенок в интонации Анатолия, на который ему следовало бы обидеться, но не до конца понял, что это за оттенок и почему обижаться. — Иначе бы жопу не подставлял. А что такое?

— Да… Предлагали мне уже пиво это пить, в похожих примерно условиях.

— Ах, да. Ты как сходил-то?

— Нормально. Нормально, Дэн, сходил.

— Тебя этот Иваныч насчет протокола проинструктировал? Читал внимательно, под чем автограф оставил?

— Дэн. Не было никакого протокола.

— Вот сейчас ерунду сказал. — Дэн до такой степени был уверен в своей правоте, что не стал даже слушать ответ Анатолия, а полез отключать плееер, рассчитывая, что тот начнет отвечать, но потом вспомнит, как было на самом деле, и поправится.

— Дэн, я понимаю, что это странно, но протокола не было.

— Чувак, эти дяди без протоколов не работают. У них протокол — основная форма отчетности. Есть протокол допроса, беседы, дознания — был допрос, беседа, дознание. Нет протокола — значит, следак вместо положенной работы на футбол ходил. Так что не пори пургу.

— Дэн, в том-то все и дело, что меня об этом предупреждали. За пивом, кстати. Но не было протокола!

— Тогда я не вкуриваю что-то… — Дэн заправил пучок своих дредов в капюшон байки. — Нет, не склеивается. А с каких болтов он тебя к себе тогда звал? Разболтал ты чего-то?

— Да нет, не говорил я особо. Скорей он — много говорил. Даже слишком много.

— Ой, слушай, вот не надо этих словоформ! «Слишком много». Сколько конторе нужно было, столько и говорил. Ладно, свернемся. Я не буду в эти мазы лезть, я тебе только одну штуку скажу, чтоб ты сам все прокоцал. Вот какой смысл основной был из всего сказанного? Что вот в голове у тебя осталось после беседы? Ну, основное?

— Что меня подозревают в тяжком преступлении.

— Ну это нормально, Тол! Так всегда после беседы с МГБ! А что особенное? Что, кроме этого, главное?

— То, что подписку о невыезде не взяли?

— Я не спрашиваю. Я скорей предлагаю тебе подумать.

«Да, — сказал себе Анатолий, — я подумаю. Подумаю над тем, почему меня вызывали лишь для того, чтобы сообщить, что с меня не взяли подписки о невыезде. И что я могу ехать, куда мне вздумается. Пока могу ехать. Пока. А стало быть, должен немедленно. Вот так. Вызвали, чтобы предложить уехать. Как интересно!»

— Как вообще дела-то? — Дэн внимательно, очень внимательно смотрел на него. Хороший, вообще, парень, этот Дэн. — Тол, я не хочу тебя стращать, но выглядишь ты погано. Тебе ничего не кололи?

Анатолий покачал головой и сказал, чрезмерно проливаясь, как пиво:

— Человека, который составлял смысл всех моих вдохов и всех выдохов, девушку, которая называла мое тело «ее страной», «страной Анатолией», убили, ее больше нет в живых, она не отвечает, когда я заговариваю с ней, а подозревают в этом убийстве — меня, а мы очень погано с ней поговорили накануне, и это слышали соседи, готовые давать показания в суде. А потому, Дэн, дружище, как бы ты хотел, чтобы я выглядел?

Безусловно, сказал он это все про себя, про себя. Дэн хороший парень. Он молодец. Он много ему помогал. Он — на его стороне. И, поскольку нужно было что-то ответить, он сказал, кажется, вот так:

— Дэн, слушай, тебя не смущает, что ты вот, как они, пиво пьешь? Я когда с этим… Ивановичем встречался, он очень на пиво налегал… Это у вас… Институциональное?

— Тол, брат, пиво — это солнечный напиток, Джа[11] в мире воды, ты посмотри, как он улыбается нам на просвет, а что до «Наливарии», так ни в одной стране мира нет такого сладкого, такого вместе с тем горького, такого не пенного пива! Оно бьет глобализацию по мошонке. Я имею в виду, глобализацию вкуса. Везде, от Джакарты до Мехико-Сити, вкус пива уже примерно одинаков, и только у нас он до слез самобытен. Не, брателло, когда речь заходит о пиве — я патриот!

Анатолий еще хотел спросить, видел ли Дэн трупы на местах происшествий, выезжал ли когда-нибудь с опергруппой на место преступления, чтобы лучше понять специфику работы в МГБ, и вел ли когда-нибудь допрос, и стрелял ли из оружия, но все эти вопросы были не то чтобы обидными, но — какими-то ломаными, больными. Он признался:

— Дэн. Если честно, я херовато сплю последнее время. И вообще. Ну ты понимаешь, что такое допрос МГБ. Но — спасибо тебе за все, дружище… Ты — не такой, как они, пусть даже работаешь с ними.

— К делу. К делу, Тол, — посерьезнел Дэн, и, по всей видимости, что-то из сказанного Анатолием ему не вполне понравилось. — Завтра в семь в филармонии — концерт симфонической музыки. До сегодняшнего утра никто ничего не подозревал, на него свободно продавались билеты, в кассах и у распространителей, как и полагается. Так вот, сегодня поступила информация, что Муравьев туда двинет. Продажу, конечно, отменили, билеты, проданные на два ряда до того, где будет сидеть Муравьев, и на два ряда после него, аннулировали.

— А чего ж так?

— Да для охраны это ряды, всегда так. Прокладка. «Олвэйз ультра» называется на сленге. Сам муравьевский ряд — государственные деятели: правительство, президент, спикер, ну и прочая шушера. Естественно, ни в этот ряд, ни в ряд охраны я тебя провести не мог. Да и вообще, чтобы не вызывать подозрений, пришлось посадить тебя десятью рядами выше Муравьева. Ты уж извини, это почти у выхода. Инфы о том, что Муравьев идет на завтрашний концерт, нет ни у кого, даже у телевидения, так что народ нормально сейчас билетами спекулирует. Теперь ближе к теме. Тол, ни в коем случае не пытайся к нему приблизиться до начала мероприятия. Тебя моментально заблокируют, а если лицо покажется подозрительным, еще и посадят. С этим строго. Пришел, сел на свое место и сиди, как моль на шерстяном пальто. По случаю высокого гостя программу сократили с двух до одного отделения, во время антракта сложно обеспечить безопасность. Играть будут два деда-виртуоза, советских еще заслуг. Народные артисты, лауреаты государственных премий. Когда они отыграют, народ их начнет звать на бис, ну так всегда на этих мохеровых мероприятиях случается. Но анал говорит, что они сразу же сдуют — в такси и по домам.

— Кто говорит? — очень удивился Анатолий.

— Анал. Ну, наш аналитический отдел. По их оперпрогнозу, а анал, поверь, никогда не ошибается, деды будут беречь репутацию, они вообще все гордые — которые госпремии не у Муравьева, а у партии получали. Они ж рихтерами себя считают, епта! Испугаются, что Муравьев с ними на сцену обниматься полезет, а их потом даже в Юрмалу на фестиваль не пригласят. Как тогда с фон Караяном и Гитлером. Есть такие рукопожатия, от которых не отмыться всю оставшуюся жизнь. Но эти-то караяны, конечно, никому на хер не нужны, тем более — после такого прогноза анала…

Тут мы подходим непосредственно к плану действий. Когда ты видишь, что концерт окончен, деды со сцены ушли, сразу же начинай бочком-бочком двигаться к выходу. Тебя, конечно, сразу засекут: там на балконах снайпера будут, и со сцены зал отсматривается. Но таких, как ты, будет много, это вообще в принципе нормальное поведение — не хотеть остаться «на бис». В какой-то момент все встанут и начнут бисовать стоя, около двух-трех минут у тебя до этого момента. Как правило, идти сразу же становится тяжелей, так что ты уж постарайся к этой минуте стоять в проходе.

— Каком именно?

— Погоди, сейчас все объясню. Дав публике поорать «бис» пять минут, представители молодежных и ветеранских организаций (первые три ряда перед сценой) начнут кричать вместо «бис» — «Му-ра-вьев!», вызывая на сцену самого. Постепенно этот крик перекинется на весь зал, и ты уж тоже покричи, а то заметят, опять же, — изолируют. И вот тут все входные двери закроют — тут уж и для безопасности, и чтоб выходить при его игре никто не вздумал, и Муравьев пойдет на сцену. Он отыграет несколько музыкальных номеров, что-нибудь не слишком длинное — он не любит играть подолгу на публике. Рассаживать всех по местам на это время не станут. И вот тут — два прогноза. Первый — если будет «code red», ахтунг какой-нибудь или просто очко у руководства охраны дыбом встанет по какому-нибудь поводу или без повода, как это чаще всего случается, — Муравьев зайдет за занавес, и его выведут через черный ход. Этим может закончиться по массе причин: ну покажется ему, что сыграл плохо. Или какие-нибудь веяния негативные из зала почудятся… В общем, если свалит, ты уж не обессудь. Ложишься на дно и ждешь моего следующего звонка. Второй, благоприятный сценарий. Муравьев выходит поговорить с народом. Собственно, разговор будет короткий — пройдет сквозь толпу, слушая похвалы. Так вот, Тол, «личка» определила в качестве наиболее безопасного маршрута его отхода через зал центральный проход. Он — самый широкий, в случае паники и массового галопа к выходу Муравьева никто не затопчет. Тебе с твоего места одинаково весело двигаться и налево, и в центр, так вот — как закончится все, запомни: щемись к центру, в центральный проход. Там его и жди. Повезет — окажешься с ним на расстоянии вытянутой руки.

Дэн щелкнул по лощеному квадратику бумаги, лежащему прямо перед ним на столе, и он, крутясь волчком, оказался прямо перед Анатолием. «Госфилармония» — было написано на нем. Показывая, что разговор закончен, Дэн несколькими большими глотками допил пиво и уже даже начал подниматься, но вдруг вспомнил и сел.

— Вот еще, Тол. Я не знаю, что ты там задумал, это — твое дело. Единственное — боже тебя упаси попытаться пронести туда оружие. И, если пронесешь что-нибудь, — достать. Там масса «тихарей» в толпе, за каждым полуметром зала закреплен «ствол» с оптикой, который свой сектор мониторит постоянно. Только полезешь за пазуху, только дернешься резко, и ты уже труп. Упакуют свинцом так, что гроб потом не поднимется из-за тяжести. Эти люди привыкли стрелять в других людей, для них — что ты, что Усама бен Ладен, что мать родная… И еще… Если ты собираешься сделать там какую-нибудь глупость, тебя задержат и будут допрашивать, возможно, сломают тебе все пальцы. Так вот, запомни: билет этот ты купил у спекулянтов за день до концерта. Со мной не встречался, инструкций не получал.

— Дэн, — укоризненно сморщился Анатолий.

— На этом бай. Подожди десять минут, потом выходи. Ни флаффа тебе, ни фивера, — Дэн подмигнул Анатолию, натянул капюшон байки и, перемахнув через лавку, превратился в закрытую дверь.

— Спасибо тебе, Дэн, — запоздало крикнул двери Анатолий. — Спасибо тебе, — уже не так уверенно в том, что действительно благодарен, повторил.

Он посмотрел в плексигласовое окно. Плексиглазовое. Плаксиглазовое. Окно из плаксивых глаз. Но нет, тех двоих там уже, к сожалению, не было. Или нет. Конечно же, не было их там к счастью, к счастью, к его счастью.

Он уже надел плащ, уже застегнулся и перевязался, уже дверь, кажется, открыл, когда из кухни подал голос телефон, но ему сейчас было не до проводных разговоров — кто бы ни звонил, и он вышел за порог, и уже собирался закрывать, но телефон стонал, ему очень нужна была помощь, и вдруг мелькнула почему-то мысль о Лизе (как будто она могла звонить ему на домашний) и, не снимая ботинок, загрохотал, поднял трубку, не способный сказать ничего от внезапно накатившего волнения. Вдруг там — вместо «алло» — просто ее смех. Оп-па! Но нет, снова издевательский, смешливый вопрос:

— Алло. Это квартира Нурмамбековых?

И мучительная попытка, как нужно правильно отвечать. И Анатолий просто повторил еще раз:

— Алло. Алло?

А издевательский баритон уже глумился, упиваясь своей шпионской ролью:

— Ванечка, зайчик! Как ты, горлышко не болит?

Эти слова больше бы подошли семидесятилетней, всю жизнь проработавшей воспитательницей в детском саду бабуле, но никак не этому голосу.

— Какаешь хорошо? — еще больше усугубил хохмач, уже искаженным от смеха голосом.

А машина-то, дружок, уже выехала, выехала к твоему телефону-автомату, и отпечатки снимут, и пробы с трубочки, которой ты ушком касался, возьмут. Чего же ему надо?

— Нам сегодня опять звонила тетя Алия, — перешел он к делу и даже ритм речи стал другим — быстрым и сбивчивым, и Анатолий включился и слушал, слушал. — Так вот, тетя Алия просила тебе передать, чтобы ты срочно вылетал к ней в Нью-Йорк. Ты понял, Ванечка? В Нью-Йорк. Ближайшим самолетом. Дяде Тазику стало совсем плохо. Рейс через три часа. Пропустишь — дядя Тазик умрет, и всем нам будет очень грустно.

Анатолий бросил трубку, не дожидаясь, пока голос договорит. Он запретил себе думать об этом. Не думать. Не думать! Зачем ему уезжать? Он не может уехать. Извини, Серый, не может. И запретит себе думать о том, почему все вокруг — от следователя до бывшего друга — просят его слинять из страны.

От дома до филармонии было двадцать минут ходу — глупо брать машину, как бы привлекательно ее вздыбленные ноздри ни выглядывали из-под сугроба. И опять этот мысленный укол: черт его знает, где он будет встречать рассвет, при таких-то планах на вечер, а потому пусть лучше его фрау сверкает своими ноздрями в свете этого домашнего фонаря, сделавшегося за годы как будто предметом квартирной обстановки. Снег, валивший, когда из-за окон еще что-то брезжило, сейчас прекратился, сказочные сугробы ждали выезда сказочных карет, выкрашенные в черный цвет ажурные ограды парка напоминали о тех временах, когда общество было еще спасительно классовым, а парки тщательно защищались от тех горожан, которые сейчас в них уютно, рассыпавшись шарфом по снегу и зацепившись ногой о ногу, спали.

По правую сторону улочки, через чрезмерную арку, выпадавшую в центр города, он насчитал восемнадцать припаркованных и заметенных снегом автомобилей и никак не мог вспомнить, значит ли это, что она жива, или то, что ее уже нет: он опять забыл, что загадал о чете и нечете до того, как начал считать. Смерть ее представлялась теперь ему каким-то страшным чувством внутри — тишиной неспокойного рода. Он говорил «она мертва», и ничего не происходило, но потом откуда-то именно снизу поднималось ледяное небытие, знаменовавшее его собственную смерть, которая тоже ведь когда-нибудь наступит. Ему казалось, это единственный способ понять, где она сейчас, а если ее нет — представить, что и его тоже нет, и страшнее всего в эту игру было играть ночью, лежа, когда что открытые, что закрытые глаза сообщали одну и ту же безразличную ко всему мглу, и он не был уверен, что не умер.

Выйдя на проспект, Анатолий на секунду замер, ошалело крутя головой по сторонам: все было в праздничных огнях и гирляндах, все сверкало водопадами огней, люди готовились праздновать что-то декабрьское, но все эти торжества сейчас, конечно, отменят до тех пор, когда его Елизавета не найдется. Вдев голову в поднятый воротник пальто, он неприветливо зашагал, чувствуя, как и в нем неуместной волной, случайным воспоминанием о детской елке, поднимается какая-то праздничность, и он даже сопротивлялся ей, пока не почувствовал, что в самом искреннем веселье без Лизы есть нотка грусти, как в елочной игрушке, подаренной давно уехавшим человеком, которого еще любишь так, что лучше бы ее нечаянно разбить. Толпа текла вперед — галдящая, хмельная, поющая, обтекая высившиеся среди нее, словно скалы в пенных водах, ровные фигуры в черном, расставленные через семьдесят его шагов, а это означало, что Дэн был прав, прав.

Одеты стоявшие были по-разному — у кого длинное пальто, у кого — толстая спортивная куртка, одни были в кепках, другие — в меховых шапках, третьи — с непокрытыми головами, объединяло их лишь одно — черный цвет одежды, да высокий рост, да полная неподвижность. Нет, конечно, слишком многое их объединяло и выделяло из толпы, а не только что-то одно. Наушник на вьющемся проводке, уходивший из уха куда-то за спину, короткие стрижки, выражения лиц, утолщения слева на груди (неужели и эти с «пушками»?), взгляд, которым они профессионально осматривали всех идущих, взгляд глаз, в которые лучше не смотреть, не поднимать голову, но он поднял и посмотрел, и длилось это всего долю секунды, но «черный» отреагировал моментально, вычленив какую-то настораживающую особенность в смотрении Анатолия, и поднял рукав, и напряженно заговорил что-то своему запястью. Если его сейчас арестуют… Нет, его не будут задерживать, пока ведь не за что, он — обычный фриканутый горожанин, которых полно накануне ваших праздников, но следующий из оцепления встретил его уже поворотом головы и пристальным взглядом — лучше всего было бы, пожалуй, свернуть, выпить где-нибудь кофе и пройти сюда еще раз, когда этот их охотничий треморок поуймется, но время, время! Он очень боялся, что после того, как к филармонии подъедет кортеж Муравьева, вход в зал будет закрыт даже для тех, чьи билеты не аннулированы.

В толпе кто-то пробежал, пьяный, горячий, ошалевший, со всей очевидностью представляющий опасность только для самого себя и собственного носа на раскатанном льду тротуара. Но его уже засекли. За ним уже бежали. Искра нервозности проскочила по цепи, и об Анатолии, кажется, позабыли. Площадка перед филармонией была взята в двойное кольцо, а проспект перекрыт вовсе. Очень он правильно сделал, что пошел пешком. Для того, чтобы пройти через оцепление, нужно было только показать этим людям билет, а, кстати, где его билет, — и снова слишком яростно он принялся выворачивать карманы и шарить по брюкам — его снова заприметили, и уже отделилось несколько особенно черных силуэтов, и направились к нему, когда билет обнаружился в том кармане, с которого он начинал искать, и он показал им его, слегка уже примятый, и выдал такую жалкую, с перепугу, улыбку, что двое отступили обратно в свой круг. Любитель классической музыки. Типичный, во всей своей психопатологической красе. Плечо, голове над которым он протянул билетик, отползло в сторону, как и в случае с дверью в прокуратуре — лишь на столько, чтобы он мог протиснуться бочком: видно было некое общее правило пропуска обычных граждан куда бы то ни было, и заключалось оно в том, что ходить нужно — бочком.

Ему удалось пройти метров пятьдесят вообще без досмотра, и он врезался в толпу, скопившуюся на ступенях у входа. Лица над черными плечами здесь уже встречали его кривыми улыбками, видно, он, долговязый, худощавый и нервный, стал-таки у них поводом для насмешек. Как называли его эти рослые бритые скалы? Да и умеют ли они шутить? А здесь нужно было вынуть из карманов все металлические предметы и шагнуть во врата, молясь об их безмолвии. Металлодетектор ничего не заметил. Хорошо. Очень хорошо.

«Номер, место», — спросил у него мужчина, принимавший всех прошедших контроль, и, услышав ответ Анатолия, кивнул ему на нужный вход и кивнул стоящему у этого входа, чтобы тот проследил, что Анатолий войдет именно туда. Тот, когда Анатолий подошел к нему на расстояние удара кулака, выдал, глядя прямо перед собой (в какой для него раз?): «С мест не вставать, попыток уйти не предпринимать. Когда все закончится, выпустят».

Некоторое еще время Анатолий занимался исключительно тем, что отыскивал цифры на рядах сидений и следил за тем, чтобы они совпали, наконец, с номером, указанным на билете, и пытался при этом выглядеть не очень лунатично, потому что за ним следили глаза отовсюду, — стоило ему два раза сходить из одного конца ряда в другой, рядом оказался очень вежливый мужчина в черном, указавший ему, куда нужно сесть. Мужчина этот дошел до конца ряда и встал у места, где ряд выливался в проход, и — для Анатолия это было неожиданностью — такие же мужчины, вежливые и в черном, стояли вообще у каждого ряда, и их было очень, очень много. Он разрешил себе еще два взгляда по сторонам — направо, на бельэтаж (людей с винтовками видно не было, но они там, без всякого сомнения, имелись), и назад, к выходу. Последний взгляд сообщил ему, что от его ряда до дверей, пройдя которые, ему не видать уже никакого Муравьева, — всего десять метров, а потому нужно очень тщательно выбрать момент «застревания» в людской толпе. «Рядовой», то есть стороживший ряд товарищ, наверняка поторопит его, если он выйдет из межрядового пространства в проход в тот момент, когда нужной сутолоки еще не будет.

Все эти нюансы нужно было держать в голове, а в голове было лишь — как тебе нравятся эти бордовые плюшевые сиденья, Лиза? Ты не находишь, что они как будто сделаны из шкур убитых детских медведей? И, он уже научился отвечать за нее, — ответная шутка о том, с каких именно мест у освежеванных медведей произведен забор плюша, и его расползающаяся сокровенная улыбка на этот счет. Обводя глазами редкие ряды сидевших рядом обычных ценителей музыки, он отметил обилие черного цвета — многие были во фрачных костюмах, так что со спины все выглядели охранниками Муравьева, и только необыкновенная тщедушность выдавала в отдельном черном силуэте фрачную торжественность, а не угрозу униформы. Были дамы, одетые в вечерние платья, обнажавшие увядшие плечи, и только особое напряжение шеи да ровная спина указывали на прошлых красавиц. Рядом муж жаловался жене на испорченный вечер, но шепотком, шепотком, да глазами — по сторонам, чтобы не направить не дай бог раструб ладони, прикрывающей рот, в опасную сторону. Медленным шагом, даже тут попадая в ногу, к пустующим четырем рядам в центре направились две шеренги мужчин. Эти были в свитерах, костюмах подчеркнуто легкомысленных цветов, рубашках без рукавов, имевших задачу скрыть тот черный цвет, который у каждого — родимым пятном на затылке. Их задача — обеспечить картинку обычных ликующих горожан, окружающих министра, в том случае, если Муравьев вдруг махнет телекамере прямо из зала. Став каждый напротив своего места, они сели синхронно, видно, получив команду.

Стало очень тихо — сейчас перешептываться боялись даже очень недовольные. Лишь один ряд оставался пустовать — полоса бордового плюша прямо в центре, и Анатолий смотрел на костельного вида люстру, на красноватый отблеск органа, делавшие филармонию похожей на минималистичные католические храмы в Западной Европе, не хватало лишь креста где-нибудь над оркестровой ямой. Он смотрел по сторонам, маскируя свой интерес в местных интерьерных достопримечательностях, сам же пытался не пропустить, увидеть его первым, прочувствовать все существо, пока это лицо не примет привычное телевизионное выражение. И вот откуда-то сбоку очень медленно поплыла цепочка, в самом центре которой — глядящий прямо перед собой, о чем-то напряженно думающий, такой похожий и такой непохожий на собственные фотографии и телеизображения, — Муравьев. Его не объявляли, но зал тронулся аплодисментами, начавшими нарастать откуда-то спереди, но перекинувшимися на задние ряды, и вот уже сам Анатолий, думая, что человек он в любом случае незаурядный, незаурядный, хлопал этой крадущейся фигуре, этому медному лицу с бесстрастными и даже, может быть, несколько брезгливыми губами, уголки которых были по-бетховенски опущены. «Да, да, — подумал Анатолий. — Как если бы Бетховен занялся политикой, обрезал космы и приосанился, оставаясь все тем же бурлящим эксцентриком. Какой у него голос? — думалось Анатолию. — Она почти наверняка полюбила его за голос, какой же он?» Глаза тем временем переключились на второстепенные детали — фрак, белая пингвинья грудь и бабочка, пожалуй — чуть более пышная, чем может быть на министре. «Ну да, — подумал Анатолий, — краповый берет — для другой target group». И вот как тут поймешь, кого из них она любила, нет, любит, — никаких прошлых времен! И, главное, какого себя этот человек сам считает настоящим. Делегация выстроилась в линию и села снежным обвалом — одновременно, но не по команде, а потому, что никто не осмелился сделать это до Муравьева.

Свет начал меркнуть и, совсем как нарастает яркость луны по мере перехода сумерек в ночь, главным действующим лицом на сцене оказался подсвеченный орган с частоколом расставленных под ним стульев. Как призраки, сцену заполнили музыканты, и оказалось, что инструмент каждого из них уже дожидался на сцене. Прямо из зала, рождая уважительный «ох» в рядах тех немногих, которые знали солистов еще во всей красе, по пластинкам советской студии «Мелодия», появились два сухоньких человечка, которых Анатолий про себя тотчас же назвал Бобкинс и Добкинс. Старички имели на лицах лучезарное выражение наивности, отличавшее людей, всю жизнь отдавших нотным партитурам в стране, которая меньше всего напоминала мелодию для флейты и клавесина. Внимательно всмотревшись в их цветущие, стеснительные лица, как будто призывавшие публику — ах, полноте! Ах, дайте нам скорей уткнуться в нотный лист и превратиться в мелодию! — Анатолий решил про себя, что люди они добрые, а что расцвет их творчества пришелся бог знает на какие времена — так это уж ни их соль-диез, ни их фа-бемоль тут не виноваты.

Конферансье, похожий на американского мафиози итальянского происхождения, но с плаксивым выражением на лице, рассказывал о предстоящей «схватке» двух выдающихся маэстро, при этом чаще всего звучали слова «Бах» и «Шопен». Идущие к сцене в противовоздушном свете прожекторов совершенно точно были не Бахом и Шопеном, Баха и Шопена, похоже, они намеревались исполнять. Глаза уже привыкли к тьме, голова Муравьева была ему видна прекрасно — затылок, лоб, бровь и даже губы. Порой министр оборачивался и смотрел назад, за левое плечо, все, кажется, выискивая своим гипнотическим взглядом кого-то сидевшего совсем рядом с Анатолием. Анатолий не волновался. А ладони были мокрыми просто от того, что в помещении душно.

Похожий на Бетховена в части прически дирижер взмахнул палочкой, и огромный ткацкий станок оркестра стал выплетать сложное кружево светлой, как детский утренник, мелодии Баха. В мелодии тикали как будто какие-то маленькие часики, период их хода то замедлялся, то ускорялся, и — здесь Анатолия можно понять — он довольно скоро начал думать о том, как хорошо было бы, если бы все часики мира могли ходить в обратную сторону, и тот их дикий, сломанный вечер можно было бы склеить, извинившись. Тем временем Добкинс влился в уже вошедшее в цикл и исчерпавшее себя тиканье ткацкого станка, обнаружив себя сидящим в глубине сцены, за клавесином. Первым его теплым аккордам, в своей волнительности похожим на игру солнца в паутине, преградившей тебе дорогу в лесу, зааплодировали.

Муравьев заметно напрягся и подался вперед, вслушиваясь в игру маэстро. Мелодия зазвучала с новой силой, хотя клавесин просто повторил все то, что многократно было сказано оркестром во вступлении. Бах в исполнении Добкинса лучился и сочился, жужжал нерасторопным шмелем и проливался июньским дождем, и это было так невыразимо прекрасно, что хотелось невпопад аплодировать и улыбаться, что и делали многие, сидящие вокруг. Бах иссяк, замер последним готическим крестом, всполохом солнца в витраже, и начался Шопен, и весь он был как своя собственная фамилия — пузырящийся пеной от шампанского, лезущий прочь из бутылки, волнующийся и носящийся по сцене из стороны в сторону. Анатолию подумалось, что есть что-то нездоровое в цивилизации, шедшей от Баха и пришедшей прямиком к Шопену. Бобкинс помогал Шопену сходить с ума, вставать, падать, прыгать на голове, снова вскакивать, дурачиться, плакать, принимать пилюли — с помощью фортепиано, находившегося с другой стороны сцены от Добкинса. Он играл неистово, он метался за клавиатурой, фортепиано порой стонало из-за диссонансов, внезапных ускорений и сумасбродных замедлений, но эта волнующаяся, как при пятибалльном шторме, музыка куда меньше нравилась Анатолию, который весь сейчас был как она.

Хотелось умиротворяющего Баха, и он вступал — лучами закатного солнца на деревянном некрашеном полу, диваном на даче рядом с дедовой радиоточкой, полднем на озере, когда не клюет, а ты клюешь, клюешь носом, разморенный, — и снова летним дождем, когда слышишь, как капли сложной мелодией бьют по листве, видом неба, что открывается, когда бухаешься в некошеную траву, — клавесин звучал вкрадчиво, его хотелось словить в ладони, посадить в пузырек и носить с собой, выпуская, когда станет совсем грустно. Потом снова был Шопен, уже более спокойный, уже даже в чем-то грациозный, уже пританцовывающий, тянущий ножку, приседающий и кружащийся как надо, в такт. И все же в каждом его звуке слышался излом, не всегда выраженный, но — близкий, готовый сорваться на истерику, однако людям нравилось, и Бобкинсу хлопали, и кричали «бис», а Муравьев сидел очень ровный и даже перестал крутить головой по сторонам, весь ушедший в чужое исполнение, подмечающий в нем, наверняка, сильное и слабое, техничное и подчеркнуто неряшливое, дополнявшее и оживлявшее эмоции, написанные на бумаге в скупых нотных символах.

На сцене два виртуоза все пытались доказать что-то — то ли про себя, то ли про свои похожие, но такие разные инструменты, то ли про Баха с Шопеном, то ли про те эпохи, в которые писали свои мелодии первый и второй, а Лизе наверняка больше бы понравился Шопен, она сказала бы ему, что Бах — для начинающих, что Бах — слишком просто и слащаво, а тем временем со сцены неслось такое ажурное соло на флейте, к которой присоединялся клавесин, что становилось понятно: человеческая душа — совсем не та штука, которой мы ее привыкли считать. Мелодия доставала душу из слушателя, окунала ее в ледяную проточную воду и освобождала от комьев грязи все пазухи и отверстия, все узоры и сокрытые кружева, так что оставалось лишь что-то ажурное, невесомое, тянущееся ввысь, но Лиза уже дергала его за рукав и рассказывала что-то незаметное его медвежьему уху про Шопена, и сосед справа уже начал коситься на этого странного парнишу, разговаривающего с собой, и пришлось сделать вид, будто он подпевает, или считает такты, или делает черт-те знает что еще, что требует шевеления губ.

Оживший и укрепляющийся сверху свет возвестил о том, что света музыки Баха больше не будет. Говорил что-то со сцены конферансье, кажется, шло какое-то голосование аплодисментами — сейчас вставать было еще рано, так как он был бы единственным вставшим. И вот, одаренный букетами за своего Шопена, победитель Бобкинс удалился со сцены, поклонился поруганный Добкинс — людям не понравился его спокойный свет, поклонился оркестр, сомкнулся и успокоился занавес, и зазвучали первые, тихие крики «бис», и встали первые желающие выйти, и таких оказалось много, очень много. Им еще делали жесты сесть «рядовые», команды «выпускать», видно, еще не поступило, но людская масса, подобно волне, поднимающейся в музыке Шопена, уже была мелодией, требовавшей развития и не терпящей остановки. Криков «бис» стало меньше, все больше проявляли деловитое желание поскорей покинуть государственное мероприятие, поднялись и соседи спереди, и Анатолий, оценив свой шанс застрять именно в проходе, а не между рядами, откуда не достать, не достать, понял, что ему пора. Человеческий гул тем временем усиливался и принимал какие-то организованные в набор повторяющихся звуков формы, и нижние ряды уже скандировали: «Муравьева», — и Анатолий поддержал громким, уверенным криком: он звал Муравьева, продвигаясь, проталкиваясь, обходя, настойчивой улыбкой предлагая встать, откинуть сиденье и дать пройти, и просьбы перешли в рев, и в правительственном ряду наметилось движение, все встали, и половина кабинета министров вышла вон, пропуская медленную, прямую фигуру. Охрана стала теснить тех, кто уже стоял в проходах, освобождая дорогу, и Анатолий сделал последний рывок, сильно, но с чрезвычайно вежливым лицом (не привлекать внимания!) оттянул за шиворот обратно в ряд закупорившего межрядовое пространство восьмипудового слушателя. Тот резко обернулся, и сверкнул глазами, и думал замахнуться даже, но потом, по всей видимости, подумал об Анатолии нечто соответствовавшее характеру мероприятия, и послушно отступил, и даже сел на место, хотя все вокруг стояли, а Анатолий протиснулся в проход, делая на всякий случай вид человека, измученного нуждою, да здесь и застрял намертво.

Муравьев был уже на сцене. Всякое движение к выходу прекратилось. Двери, похоже, действительно закрыли. Охрана, орудуя плечами, освободила от стоявших узкий ручеек и охраняла его, сцепившись локтями — на тот случай, если маэстро вдруг решит стремительно покинуть сцену.

Муравьев что-то вполголоса сказал бросившемуся к нему дирижеру.

— Вольфганг Амадей Моцарт, — срывающимся от волнения голосом объявил конферансье. — Двадцать четвертый концерт для фортепиано с оркестром. Это произведение… Э… Является редким в фортепианном наследии великого композитора, исполненным в миноре…

Каким-то образом, едва ли не поднятием брови, Муравьев сообщил ему, что дальнейшие размышления на эту тему излишни.

— Партию фортепиано исполняет, — еще более испугавшись, объявил конферансье, — Михолай Нихайлович Муравьев.

Было видно, что имени-отчества пианиста конферансье не знал, ему шепнули его за секунду до выхода, но запомнить он не успел и безбожно переврал, пока — с непрогнозируемыми для себя последствиями. Он ушел на подкашивающихся ногах, с тем чтобы упасть в обморок где-то уже за сценой.

Дирижер отдавал быстрые команды оркестру, Муравьев же проплыл к фортепиано, уселся за клавиши и утратил, кажется, всякий интерес к происходящему. Тремя сильными ударами вступили струнные. Звуки показались не столько печальными, сколько трагичными. Муравьев слушал оркестр покачиваясь, как в бреду. Глаза его были закрыты, и Анатолий уже почувствовал, что сейчас будет нечто, и да, конечно же, двадцать четвертый концерт Моцарта! Пальцы министра поплыли к клавишам, они легли на них, подрагивая, как будто репетируя вступление, и вот мелодия уступила место фортепиано, и оно зазвучало — как вскрик, заканчивавшийся плачем. Министр резко затормозил мелодию — нот, предназначенных здесь его партии, было мало, и он заставил каждую из них — прозвучать. Такого исполнения Анатолий еще не слышал. Нет, конечно, оно было любительским, это чувствовалось после тех спортивных пируэтов, которые выдавали два соревнующихся в своей техничности виртуоза. Но именно в этом любительском голосе на фоне сыгранного оркестра и заключалась искренность. Как будто пронзительную оперную партию исполняли не в фальшивых декорациях из фольги, но — ночью в горах, интонируя каждый нюанс и сообщая его лишь себе. И уже через несколько ударов по клавишам Анатолий все понял и почувствовал.

Муравьев играл то, как ночью вот лежишь с открытыми глазами и говоришь с ней, а ее — нет. Или как выходишь в центр, а там горят огни, гирлянды, и люди играют в снежки. Понимаете? Люди играют в снежки, ну! Как это онтологически возможно — все это, когда рядом, в руке, нет ее ладони? Или — сразу, без перехода — как подпрыгивали ее кудряшки, когда она убегала от него, дурачась, или как она закатывала мечтательно глаза, прежде чем сказать очередную глупость, или как вот сидишь, и рядом с тобой, на расстоянии вытянутой руки — телефон, и он повернут экранчиком кверху — на случай, если ты не услышишь звонка, а она ведь в принципе позвонить не может, и телефон действительно никогда не звонит. Или как пишешь ей письмо и знаешь, что она — прочтет, и ведь она их прочла — просто в тот момент, когда он, Анатолий, их писал, стояла рядом, за его спиной, и читала, возможно, запуская ему в волосы свою прозрачную ладошку, и хихикала, глядя, как он придумывает, как дать ей знать, как назначить встречу, или — опять без перехода — как чудовищно больно ей было в тот момент и как это дико, когда трогаешь живот, а там скользко — там горячо, и это безвозвратно, и это черно-красное пятно языка крови на белоснежном полу, и вдруг снова — как она облизывала ложечку с макиато, прежде чем положить ее на блюдце, или как идешь к их теплоходику, и на секунду совокупность света, тени, запахов, ракурса, в котором открываются деревья, рождает то самое ощущение, как когда она была рядом, и его хочется остановить и заселить собой навеки, навсегда, и ты даже понимаешь примерно, как это сделать, — нужно просто сойти с ума, остановить движение мысли и жить здесь вот, с ней, как бы ни откачивали твой померкший мозг. Или — после короткого, искрящегося мажора — снова: когда смотришь на детей, просто на незнакомых детей, — смотришь на них, и хочется выть в голос, и глаза превращаются в озера, не могущие удержать, удержать, и это — тяжелые слезы, на каждую — по тройной порции горя, тебя корчит от этой музыки, и ты берешь свое лицо в ладонь, будто пытаясь выдавить глаза, а откуда-то из живота, как чей-то чужой, страшный смех, — рыдания, которые не унять; он все про нее сыграл, все, а люди вокруг оглядываются, а охрана понимающе отворачивается: человека проняла музыка шефа.

Анатолий вряд ли мог бы сказать, сколько это продолжалось. Как будто Муравьев рассказывал ему о ней, неспешно, и — только ему. Да. Пауза, пауза. Оркестр воинственно направил вверх смычки. Неужели все? Но нет, со сцены зазвучало что-то тихое и медленное. Лиза говорила, конечно. Ларгетто. Мажор, спрятанный в обертку из двух быстрых печальных речитативов. Ее любимое произведение Моцарта. Конечно, Лиза.

Здесь не было ни слова в прошлом времени. Муравьев говорил что-то ей одной, и не ушам Анатолия было слышать это. Он, кажется, признавался ей в любви, и это было совсем не больно и не страшно: теперь ей могли признаваться в любви все мужчины, и Анатолий, ревнивый Анатолий, не ревновал бы. Очередной интимный пассаж, подхваченный оркестром (как оркестр в принципе мог вмешиваться в этот лиричный перезвон?), и Анатолий понял, что должен немедленно заткнуть уши, что он не имеет права, что Лиза бы обиделась, а мелодия тем временем, ускоряясь, подлетала как раз к тому обрыву, за которым переходила в кусок из прогноза погоды, и спорхнула туда нежно и медленно, не подняв брызг, и, если бы только Анатолий умел играть, он сыграл бы это так же, и вдруг — мелодия взвизгнула фальшивой нотой и замерла совсем. Оркестр еще несколько тактов поддерживал фон, но расстроился на разноголосицу инструментов и замолчал. Муравьев сидел, отвернувшись спиной к залу. Стояла напряженная тишина. Свет начали зажигать, но, по всей видимости, получив команду от охраны, снова погасили. Пианист встал из-за инструмента, очень аккуратно, как драгоценную шкатулку, закрыл его и, глядя под ноги, устремился прочь, к ступеням, ведущим со сцены. Чувствуя, как зашлось в бешеном ритме сердце, Анатолий понял, что министр пойдет через зал — но не потому, что хочет общаться с публикой, а потому, что ему сейчас не до соображений безопасности и блистательности облика — он уходит из филармонии так, как уходил, когда был здесь рядовым зрителем, а стало быть — шаг, еще шаг ближе.

Ему кричали «браво» — приторно и фальшиво в первых рядах, населенных специальными крикунами, и искренне, удивленно его болезненным талантом — в середине, там, где слушали знатоки. Кто-то бросил в его сторону белые гвоздики — букет ударился о плечо и замертво свалился под ноги — маэстро даже не поднял глаз, а благодарного слушателя уже заломили, смяли и тащили куда-то, мелькала растопыренная, поднятая вверх ладонь. До Анатолия — три, два, один шаг. Конечно, самое главное — это интонация. Интонация и нужная громкость.

— Николай Михайлович, — окликнул он его тихо, так что услышать можно было, лишь напрягшись (но — шаг вперед, к выходу, не поднимая головы, не оборачиваясь, а значит — мимо). — Я — Анатолий Невинский (легкое замирание, но — еще шаг вперед, без намерения останавливаться). — И, наконец, уже довольно громко: — Елизавета Супранович.

Фигура замерла, произведя легкий фурор среди охраны. Министр медленно, как во сне, обернулся, шаря глазами по лицам, но, разумеется, не находя никого для себя знакомого.

— Анатолий Невинский. Елизавета Супранович, — повторил Анатолий подействовавшее заклинание еще раз, и Муравьев обнаружил, от кого оно исходило. Он думал ровно секунду, глядя на Анатолия.

— В машину, — сказал он скорей стоявшему рядом с ним «рядовому», нежели самому приглашенному, и, развернувшись, продолжил идти к выходу с прежней скоростью, в той же задумчивости.

Анатолий был выдернут из толпы сильными, но довольно обходительными руками и поставлен на дорожку узкого свободного ручейка в проходе. Конечно, ему следовало идти за этой торжественной фигурой. Выйдя в фойе, он попытался было поравняться с министром, чтобы сказать ему что-то еще (что — он пока не знал: весь его многосложный план, начавшийся со звонка Дэну, заканчивался ровно здесь — на первых словах Муравьеву), но был остановлен кем-то шедшим сзади. Ладонь, едва умещавшаяся на его плече, выровняла его и несколькими рывками показала, что ему следует идти за, а не рядом.

На площадке перед филармонией, прямо на тротуаре, иноземным космическим кораблем приземлился бесконечный черный лимузин с государственным флагом вместо номера. Рядом стояли машины откровенно оборонного характера, угроза и вызов чувствовались даже в формах каждой из них — в черненых лебедках, в хищных радиаторных решетках, похожих на ощерившиеся пасти, в литых дисках колес, напоминающих руны какого-то агрессивного, но вымершего народа. Шедший сбоку от Муравьева охранник сделал несколько быстрых шагов вперед и с видимым усилием открыл двери лимузина. Муравьев, не меняя ни походки, ни скорости, просто вошел в них, не сгибаясь, как входят в дверной проем. Анатолий на секунду замешкался, не зная, позволено ли ему идти туда же, куда только что ступил министр госбезопасности, но охранник, видимо, уже нарушивший слишком долгим открытием двери какую-то инструкцию, сделал нетерпеливый жест, и Анатолия подтолкнули сзади.

В машине оказалось вовсе не так просторно, как предполагали ее размеры, — по всей видимости, большую часть пространства кузова занимала броня. Охранник захлопнул дверь, и она вошла в пазы с каким-то оружейным гулом, пронесшимся по всему салону. Машины сопровождения включили мигалки, и кортеж рванул, стремительно набирая скорость. Анатолий поднял голову на своего собеседника. Света не было совсем, единственным освещением были огни из-за окон. Свет, кажется, можно было включить, но вокруг было так много рычажков, лениво затопленных в кожу кнопок, каждая из которых могла означать начало ядерной войны, что он бы поостерегся, поостерегся. Муравьев, половина лица которого отрисовывалась контуром окна, а вторая утопала в темени салона, смотрел на него из полумрака спокойно и очень внимательно, и отвести глаза под этим взглядом было невозможно.

— Зачем вы искали встречи со мной? — наконец спросил Муравьев — так, будто Анатолий посылал официальный запрос в его канцелярию.

Набрав в грудь воздуха, которого тотчас же оказалось мало, слишком мало, тот ответил:

— Я хотел спросить… Я… Уточнить у вас… Что случилось с Елизаветой Супранович?

Вопрос повис в воздухе. Нужно было, по всей видимости, объяснить, откуда Анатолий знает это имя, но вот как?

— Мы с ней… Были дружны… — Сложно было выдерживать стилистику, предполагавшуюся первой фразой Муравьева, и даже не всей фразой, а вот этим вот старомодным словосочетанием «искать встречи».

— Что случилось с Елизаветой Супранович? — удивленно переспросил министр.

— Да. Что случилось с Елизаветой Супранович?

Анатолий хотел спросить сначала не так, что-то вроде: «Куда делась Елизавета Супранович?» — но нашел, что оптимистичная трактовка этого вопроса — «Куда уехала?» — уже не совсем уместна, а пессимистичная — «Где ее тело?» — слишком явно намекает на то, что собеседник лично участвовал в том, чтобы трактовка стала пессимистичной.

Муравьев задумался, глядя то ли на мелькающий за тонированным стеклом город, то ли на собственное отражение на фоне этого города, то ли — на отражение Анатолия, глядящего во все глаза, разумеется, на Муравьева.

— А вы не знаете? — ответил он наконец.

Анатолий хотел ответить, что, даже если бы он не знал, он бы все понял из того, как Муравьев играл сегодня, что это все — чудовищно, и, собственно, вопросов-то больше и не было, но нужно было как-то о ней спросить, он ведь — министр МГБ, он знает вообще все, но — как…

— Кто это сделал? — сформулировал Анатолий по-прежнему обтекаемо, уважая табу на роковое слово, которое у них, кажется, установилось.

— В том-то все и дело. — Муравьев среагировал быстрее, чем в предыдущий раз. — В том-то все и дело, Анатолий: зная, что ее убили, — он решил не соблюдать табу, — зная во всех… Подробностях… В таких подробностях… Что, — голос его охрип, и он замолчал, и казалось, не заговорит больше вовсе, но — продолжил: — Зная во всех деталях, как происходило это убийство… Ее убийство… Как убивали Лизу, — это мне очень детально, со схемами нарисовали наши аналитики…

Тут Анатолию должно было бы стать смешно от того, что этих аналитиков называют «аналом», и он это знает, ему об этом сказал Дэн, и ему даже стало смешно где-то на другом, истеричном уровне, но он был достаточно спокоен, чтобы не улыбнуться.

— Так вот, зная это по картине на месте преступления — повороту мебели, следам борьбы и прочему… Я до сих пор не слышал ни одной правдоподобной версии о том, кто и зачем это сделал.

Анатолий слушал очень внимательно. Это была та фраза, анализируя которую, он должен был понять, причастно ли МГБ ко всей этой чертовщине. Он вслушивался в интонацию изо всех сил, он запомнил каждый интонационный нюанс, все четыре вдоха и выдоха, которые сделал Муравьев, когда произносил фразу, но он по-прежнему не мог понять: сказал тот правду — или нет. Вернее, не мог поверить в то, что Муравьев действительно сказал правду. Потому что именно так все и выглядит: тот сказал правду. И это — очень плохо для него, Анатолия, потому что получается…

— Даже ваша версия, — продолжил задумчиво министр, — и здесь я имею в виду ту, которая допускает, что убийство совершили вы, до сих пор для меня полна вопросов. Каковы мотивы? Где орудие убийства? Почему не оставили следов? Куда делось тело? Это преступление совершил, кажется, полный лопух. Но, возможно, все сделано именно для того, чтобы мне так казалось. Лопух-то до сих пор не найден.

Они снова ехали молча. Анатолий подумал о том, что, при такой скорости, до въезда в резиденцию у них осталось всего несколько минут, а потому надо поторапливаться — вовсе не факт, что Муравьев предложит разделить с ним трапезу. И он решился:

— Скажите… Скажите, а вы не можете исключить… Что… Ну… Ее убил кто-то… Ну то есть, к черту, — начистоту! Я думал о том, что ее убили по вашему приказу, Николай Михайлович.

Муравьев вздернулся — но не так, как вздрагивает вдруг словленный в месте, считавшемся безопасным, преступник, но так, как подрывается человек, получивший пощечину.

— Я? Да что вы… Да почему вы думаете? Какими, вы думаете, были наши отношения? Что, вы думаете, я ревновал, так, что ли? — Муравьев нервно дернул несколько раз лицом. — Я искренне пожелал вам счастья, когда она сказала мне, тогда… В тот вечер, что беременна от вас, что вы собираетесь завести семью и она просит лишь одного: чтобы я вас двоих не трогал. — Его лицо приняло какое-то капризное выражение. — Я ей тогда. Много рассказывал о жизни. Мы с ней давно не говорили по душам. И это был наш последний разговор.

— Вы сказали — ребенок от меня? — прервал Муравьева Анатолий, а Муравьев, не привыкший к тому, чтобы его прерывали, еще по инерции продолжал:

— Такой искренний — она сказала, что будет с вами счастлива, что у вас будет…

Анатолий остановил его так:

— Николай Михайлович, в ту ночь, когда мы с ней поссорились, она сказала, что беременна от вас, что носит под сердцем вашего ребенка. Мы потому и…

Муравьев вскинулся еще больше, он был удивлен, вот только понять бы еще — насколько искренне.

— Моего ребенка? Что за глупые фантазии. Послушайте, давайте я вам расскажу о Лизе. Я для нее играл, понимаете? Она была моей слушательницей. Я играл ей на фортепиано, когда мне было грустно. Мы собирались, и я ей играл. Она, конечно, фантазировала. Она говорила, что мы с ней поженимся, я разведусь, брошу пост министра, — именно в такой, заметьте, последовательности. Но это она… В шутку. Наши отношения… Никогда не приобретали двусмысленности, хотя она иногда плакала, когда я ей играл. Мы никогда не… Я не буду вас ни в чем убеждать — это не в моих правилах. Ну а что касается ее фантазий, то мне, извините, пятьдесят пять, какой развод, какая отставка? Она сама, кажется, шутила. Я знал, что она найдет себе рано или поздно… Такого, как вы… Искренне желал… Моей девочке счастья. Я записал на нее несколько домов и машин, чтобы она не горевала, — я ведь тоже не вечен. И вы появились. И у нас был. Разговор — ровно такой, каким я себе его представлял, — я рассказал о сыне, она — о вас, она еще сказала, что очень вас любит. Я пожелал вам счастья и обещал, что сыграю вам двоим на вашей свадьбе, но это, если честно, было враньем.

Анатолий чувствовал, что машина, кажется, едет слишком быстро — его мозг не успевал за этой скоростью, хотя какая-то ясность уже начинала приходить, и от этой ясности становилось тошно.

— Погодите-погодите. Все это — не так. Я, кажется, начинаю понимать. Она никогда не говорила мне, что меня любит. А вот о вас… Я думаю, — его голос не успевал за его мыслями, а мысли пытались словить что-то еще более быстрое и важное, и эта гонка была мучительна, — она любила вас все это время, когда мы с ней были вместе. Конечно же, только вас! Я ей нужен был как ваше продолжение, с которым возможны были двусмысленности.

И тут с Муравьевым стало происходить нечто необычное. Кажется, Анатолий внес диссонанс в задуманный и уже приведенный в исполнение план.

— Да что вы говорите? — вскрикнул он. — Мы с ней говорили о музыке, обменивались шутками, какими-то письмами, знаками…

— Не сходится, Николай Михайлович! Она говорила мне о вашей нежности и ваших ласках. Она рассказала о розах. Неужели вы думаете, что после такой истории девушка будет слушать вашу игру, не принимая ее на свой счет? Она вас любила, неужели вы не видели этого? Мне очень горько от того, что я до самого конца не смог ей заменить вас. Во многих смыслах ребенок действительно был ваш…

Муравьев сорвал с дверной ручки телефонную трубку на длинном витом проводе и крикнул в нее: «Здесь!» Кортеж стал резко тормозить, не прижимаясь к тротуару, в окне на миг показалась тупая морда машины сопровождения, салон осветили отсветы мигалок. Муравьев смотрел в сторону, а Анатолий — не понимал. Он не мог понять, что происходит и почему все то, что было больно для него, стало вдруг непонятно больно и для человека, которого она любила. Массивная дверь отползла в сторону, и в проеме показалась фигура телохранителя. Муравьев кивнул ему, и тот, положив согнутую в колене ногу на сиденье, полез внутрь, за Анатолием, и именно так Анатолий понял, что разговор закончен и ему нужно уходить. Все здесь делалось вручную, даже приглашение и удаление собеседников, и было в этом что-то первобытное, но думать сейчас нужно было не об этом — он развернулся к сжавшемуся в кресле Муравьеву и наклонился.

— Храни вас Господь, — сказал министр из-под пятерни, спрятавшей его рот и большую часть лица, и неужели такие люди, как министр государственной безопасности, могут плакать?

Кортеж рванулся вперед, как табун лошадей, — с грохотом и ревом двигателей, и одна из машин сопровождения лихо пронеслась в полусантиметре от бедра Анатолия, и он отступил назад — прямо под колеса другой, и она даже не думала выкручивать руль, и он чудом не был сбит, и лицо, торчавшее из-за направленного вверх автоматного ствола в ней, ржало.

Он остался посреди совершенно пустого шестиполосного проспекта, мигалки кортежа и черная лепешка лимузина уже превратились в елочную игрушку на горизонте, и милиционер из редкого оцепления вдоль дороги вежливо обратился к нему (он видел, из какой машины он вышел):

— Пожалуйста, покиньте проезжую часть. Сейчас запустят машины. Вас подвезти куда-нибудь?

Анатолий ошалело помотал головой, вышел на тротуар и побрел прочь, продолжая спрашивать в наступившей медленной тишине: «Кого же ты любила, Лиза? Почему соврала мне о ребенке, и соврала ли? Ведь он любил тебя, и все, что он сказал про отсутствие двусмысленностей в ваших отношениях, было неожиданно плохонько — по сравнению с тем, как искренне он говорил о твоем убийстве. Он любил тебя больше жизни, Лиза, и считал, что ты любишь его так же, потому и переписал на тебя свои богатства, а ты нашла меня, чтобы любить его еще больше, в живой, овеществленной, молодой и дурашливой форме, а он воспринял эту любовь как измену и приказал тебя уничтожить, вместе с ребенком, который, конечно же, зачат от него. Но сейчас — сейчас, услышав о твоей любви к нему не от тебя, которой можно не поверить, а от меня, — он все понял, оттого и заплакал! Он понял, что убил ту, ради которой жил, убил свою последнюю надежду на человечность. Его рычащее настоящее проникло в человечные мечты о будущем, которым он позволял предаваться, играя для тебя. Он понял, что я — это он, его собственная проекция на молодой материал, меня и не существовало-то толком, ко мне ревновать — все равно что ревновать к собственному отражению, а ведь тебя уже не оживить. И, что самое главное, версию-то эту он уже много раз проговаривал, убеждал себя в ней, все эти месяцы пытался поверить в то, что ревновать — не надо, но все равно отдал приказ. И понять бы еще, почему он так искренне отрицал, что причастен к твоей смерти, неужели до такой степени убедил себя в том, что не „заказывал“ тебя? Или это сделали за него рвущиеся вперед подчиненные? Какой-нибудь дурак из охраны, которому однажды он открыл сердце, а тот воспринял как приказ?

Его простодушная версия, Лиза, про пианиста и его слушательницу, не клеится! Она распадается на куски! Ощущение, что содержимое наших бесед перемешали и вылили ему на голову, а он, перепутав все и вся, выдумал что-то, да сам себя в этом убедил, да пытался убедить и меня, не понимая, что я — я! — вел эти беседы, которые для него подслушали.

Наши с тобой мечты о семейной жизни, твое обещание поговорить с ним были уже после той вашей встречи в Соколе, где он играл тебе и жаловался на сына. Он же говорит, что именно там ты просила оставить нас в покое, не трогать нас двоих, причем „не трогать нас двоих“ — это именно твои слова, именно так ты тогда, под торшером, и сказала, но не могла сказать так в разговоре с ним — ты говорила бы что-то вроде „нас с Анатолием“, „нас с ним“, и это — стилистика, которая взяла вас за руку, товарищ Муравьев! И, что самое грустное, — я слишком хорошо знаю тебя, Лиза, моя милая, хрупкая Лиза, моя бесконфликтная, ленивая Лиза, чтобы поверить, что ты действительно заводила с ним такой разговор ради нашего райка.

А впрочем, знаю я тебя достаточно и для того, чтобы понять всю твою непредсказуемость и согласиться с тем, что и то и это, и его версия и моя — все это возможно: ты могла поговорить с ним, добиться для нас гарантий безопасности, а потом мечтать об этом со мной как о чем-то несбыточном, а потом сказать мне, что ребенок — его, чтобы проверить меня, и уехать, если я прогоню тебя, потому что, если я люблю, я приму тебя с чужим ребенком, и тогда ты мне скажешь, что он — мой, и назовем мы его… Экклезиастом, например. Ты могла убедить меня в том, что любишь его — просто из шалости, чтобы свести меня с ума от безответности, но потом — уже на грани — схватить за руку и оттащить от безумия, и обнять, и извиниться, и осыпать поцелуями, ты могла ему говорить то же самое — что любишь меня, — просто чтобы наши с ним чувства к тебе были настоящими. Может так быть, что ты действительно слушала его музыку, и любила меня, и не сказала так нужное мне „нет“ просто оттого, что боялась, что нас слушают его ушами…

В случае с тобой, Лиза, быть могло что угодно. И я даже не знаю, что хуже — поверить в их дурацкую версию, что ты любила меня и это я тебя, помешавшись от ревности к нему, убил, или в то, что ты любила его, а он убил тебя из-за ревности ко мне, не сообразив, что я — его двойник в лабиринтах твоей причудливой души.

Но даже если так, если я — отражение, позволь мне на этих правах отражения, Лиза, поверить в то, что в какой-то момент в твоих „ты“, обращенных ко мне, произошла замена, и, обращаясь через меня к нему, ты вдруг увидела в нем — меня. И поняла, что я, даже являясь его отражением, являюсь — „мной“. И, оставаясь пустым местом, еще одной историей его жизни, которую ты хотела бы прожить с ним рядом, я являюсь самим собой, тем „собой“, которого ты любила. И даже если эта любовь в конечном итоге относилась к нему, пусть она будет любовью и ко мне — в нем».

5

Я не знаю, сколько времени ходил по лабиринтам наших с ней разговоров, то удостоверяясь в том, что любим, то в том, что — нет, и все это — в настоящем времени, на которое не имел уже, пожалуй, никакого права. Была глубокая ночь, и причину, по которой ко мне не шел сон, я раз и навсегда объяснил для себя так: ты была той причиной, по которой я просыпался по утрам; с исчезновением же тебя исчез и повод просыпаться, а стало быть, не нужно было и засыпать. Я был обречен на бессонницу.

Комбинации из трех этих компонентов: любовь, ребенок, убийство — слагались в сложные причудливые узоры, и вот я уже придумал, как могло получиться так, что и любила ты — меня, и ребенок был — мой, и убийство оказалось не настоящим, а было организовано в качестве какой-то сложной (сейчас уже, пожалуй, забывшейся) провокации. Наиболее интересными, пожалуй, были цепочки, в которых наступала трансформация одного из компонентов: нелюбовь становилась любовью, убийство госбезопасностью только замышлялось, но не осуществлялось или инсценировалось, и сложнее всего тут было с ребенком, который, для поддержания какой-либо из версий, становился сначала муравьевским, а потом, уже в зачатом виде, — моим, и схема замирала, и, хохоча над собственной нелепостью, рассыпалась в пыль. И из хрусталиков надежды — они и не давали мне, наверное, спать — начинала склеиваться новая и еще более причудливая схема, причем начиналось все словами «хорошо, допустим, ты…», и дальше вилось, рождая все новых героев: печальных киллеров, чьи руки опускались при виде твоей красоты, и они исчезали с тобой, а их отдел, опасаясь гнева высокопоставленного заказчика, воротил всю эту ахинею с пятном на полу и следами борьбы. Выдумывал какую-то дворничиху, кинувшуюся тебя предупреждать о том, что за тобой приехали, и так и погибшую на месте, во время задержания, а ты — ты, конечно, ждешь меня, живая. Это было похоже на литературу, я изобретал сюжет за сюжетом, концовку за концовкой, но в этом творчестве записывать ничего не нужно было, от меня требовалось лишь составить комбинацию похитрее, так, чтобы из брутальных «исходников» — чужой ребенок, чужая любовь, очевидное убийство — сложился красивый хеппи-энд с поцелуем на фоне заката в конце. Я убедил себя в том, что, если я подключу все свое многоумное воображение и вложу в этот сюжет всю фантазию, предназначавшуюся для будущих моих произведений — в том их количестве, которое мне было отпущено на все времена, то хрусталики надежды сомкнутся в заветный артефакт, на который упадет свет блеклой городской луны, и ты окажешься прямо под моими дверями, которые оживут ночным звонком.

Я думал так на диване, еще надеясь заснуть, ведь иногда случалось так, что я действительно засыпал, и какое-то количество часов темноты за оконным стеклом выпадало, но нет — не сейчас, у меня была слишком интересная игра в хеппи-энд, а потому я залил кипятком щепоть душистого черного чая из банки и расхаживал по кухне, как герой Достоевского, потом — пошел в зал и включил телевизор, и мелькание полуобнаженных тел в музыкальном канале создавало ритмическое напряжение, под которое хотелось складывать свой сюжет в слова песни в стиле соул, причем сразу — на английском.

Итак, Лиза, кровь, желчь и «кишечная масса», как выразился наш обходительный следователь, получены тобой были от подружки-врача, может быть даже — с уплатой денег, но мне не хотелось бы плохо думать о подружках-врачах. Стул был перевернут, кровь пролита (и неверно опознана экспертизой как твоя собственная — нужная группа, всего-то нужная группа!), желчь разбрызгана, сама ты уехала автостопом в какой-нибудь далекий российский город. В тот момент, когда я царапался в твою квартиру, ты была там и все слышала, но принципиально замолчала, ведь я не оправдал твоих надежд и вообще оказался мудаком, не готовым принять тебя с чужим ребенком под сердцем. Ты сказала себе: я посмотрю, как далеко пойдет мой медведь, пытаясь отыскать меня. И, когда тебе рассказали (вопрос, кто? Скажем так — добрый человек в МГБ!), что я встретился с Муравьевым, да поговорил с ним так, что он меня вышвырнул из лимузина буквально на ходу, ты осознала — да, медведь достоин прощения. Ты купила у пенсионера спавшую в гараже до лета двадцатилетнюю «Ладу» и ехала всю ночь по раздолбанным дорогам Смоленщины. Сейчас ты позвонишь мне в дверь, мы обнимемся, поцелуемся — правда, скорее, на фоне рассвета, чем на фоне заката, и умчимся в прекрасную, туманную неизвестность, ждать рождения ребенка, которого, по твоему настоянию, назовем Экклезиаст. Дома будем звать его Эклером, уменьшительно-ласкательное — Клуша.

Звонка в дверь не было, и я начал разворачивать следующую (какую по счету?) версию нашего с тобой хеппи-энда, когда на дворе обнаружилось какое-то движение, чрезмерное для четырех часов утра. Там были машины, люди, переговаривавшиеся приглушенными голосами, хлопанье дверей, хриплые шумы раций, и вливалось это все прямо в мой подъезд. Дверь заорала звонком — причем звонком бесконечным, — чей-то палец нажал и не отпускал кнопку всю ту минуту, пока я накидывал на себя одежду поприличнее и спешил обозначить свое присутствие дома криками «кто там», «кто там», хотя уже было до жути понятно, кто именно там.

— МГБ, откройте! — раздалось из-за двери.

Лестничная площадка с трудом вмещала всех пришедших визитеров. Здесь было с десяток милиционеров в черных кожаных куртках и низко надвинутых фуражках, люди в штатском — в темных шерстяных пальто и костюмах всех оттенков серого, здесь был даже сосед снизу, усатый Саша, в белой майке без рукавов с пятнышком борща на груди и стеганых спортивных брюках. Из-за спин милиционеров появился следователь Пупик, допрашивавший меня недавно, и бодренько затараторил.

— Здравствуйте. Цупик. А что это мы не спим? Подъехали, смотрим — свет горит. Что такое? Бессонница? Или предупредил кто? — весело и дружелюбно спросил он.

Я не нашелся что ответить на этот вопрос, лишь сложил лицо в вежливую гримасу «чем обязан?».

— Анатолий Петрович, у нас санкция прокурора Центрального района на ваш обыск, — сказал следователь. — Обыск и, чего уж нам скрывать, арест в зависимости от результатов обыска. Вы не будете препятствовать работе следственной группы?

Я все продолжал думать о том, какую роль в следственной группе играет мой добродушный сосед Саша, в майке с пятном и трико с полосками, но, видно, какая-то часть моего существа была полностью готова к обыску и говорила «можете начинать работу», «квартира в вашем распоряжении».

Я все хотел спросить у Саши: «И ты, Брут?» — но не решался, а Саша пропустил всех этих людей вперед, в мою квартиру, и остался стоять на площадке, а когда я подошел к нему, молча подошел, пожаловался: «Разбудили. Сказали: „Понятым будешь“. А чего тут за шухер у тебя? Мне на работу в полседьмого вставать. Надолго это?» Я развел руками — голосом выразить что-то вроде «мне очень жаль, сколько будет длиться, не знаю, меня подозревают в убийстве, помнишь, как мы с тобой в домино прошлым летом зарубались?» было бы сложно.

Милиция и штатские разбрелись по комнатам и обстоятельно перерывали, переставляли, опрокидывали, прощупывали, выворачивали, разнимали вещи, поставленные на свои места еще отцом. В их действиях было что-то от отцовского интереса к природе вещей, но составные части, например, будильника интересовали сыщиков не для того, чтобы понять, как его сделать, но — для того, чтобы понять, что он может в себе таить. Папа мог разобрать и собрать ВАЗ-2107, эти же могли бы его только разобрать, раскидав запчасти по земле. Двухметровый детина в милицейской форме доставал по одной книжке из шкафа, быстро их пролистывал, держа даже не перед глазами — перед носом, и кидал себе под ноги. Не клал и даже не «ложил», а именно кидал — так, что переплеты хрустели, страницы рвались и сминались, и я, не выдержав, присел рядом и стал оттаскивать их, как раненых бойцов с поля боя, в сторону, разравнивать смятые страницы и ставить одну на другую, ровными стопочками: Салтыков-Щедрин, Чехов — собрания сочинений, семейная гордость, неразрезанные страницы, а милиционер скосился на меня, не прекращая своей работы, так, будто я умирающий, пытающийся затащить с собой на тот свет комод с мельхиоровой посудой. Мне захотелось объяснить ему, Лиза, что книги — не то же самое, что мельхиор, что с ними так — не надо, что их, даже если меня сейчас загребут, можно сдать в их библиотеку, прямо в МГБ, и вот этот милиционер сможет посмеиваться, читая едкого Щедрина, но сказал я только одно слово:

— Зачем?

А он как будто специально так их швырял перед собой, чтобы я спросил, и с удовольствием, по первому этому требованию, выдал:

— Если вашим личным вещам в результате обыска нанесен вред, вы можете обратиться в суд с требованием компенсации. — И, запустив очередной том («Айвенго» Вальтера Скотта), как плоский камушек-скакун в воду, в дальний угол, где тот хряснулся о стену, добавил: — Когда отсидите, конечно.

Несколько человек хмыкнули: чувствовалось, что это не первый их обыск за ночь, а количество шуток ограничено, и еще пару объектов назад они бы поддержали коллегу хохотком, но сейчас, в пятом часу ночи, будут экономить силы.

— А почему Пятый отдел всегда проводит обыски по ночам? — спросил я у двух жутко скрипучих кожаных курток, вскрывавших колонки моей аудиосистемы.

— Днем много оперативной работы, — басовый динамик был взрезан перочинным ножичком, прорезиненная тростниковая бумага, еще недавно умеющая быть скрипкой, флейтой, бас-гитарой, свесилась вниз, как рука покойника.

— Может, я вам помогу? — предложил я двоим мужчинам, срывавшим заднюю крышку телевизора, позабыв открутить один из шурупов, и пластмасса дала трещину.

— Василий, займись, — кивнул на меня один из них, по всей видимости, в большем, чем Василий, звании.

Василий, стоявший на моей стремянке и проверявший плафоны люстры и зашедший в своем рвении так далеко, что даже приспустил розетку, скрывавшую уходившие в потолок провода, грузно спустился вниз, похлопал себя по брюкам, стряхивая побелку, и приказал мне следовать за ним. Он отвел меня на кухню, где попросил выложить все из карманов на кухонный стол, затем прощупал швы на одежде, вывернул карманы наизнанку, а я смотрел на этого полноватого, с неожиданно острым клювиком носа короткостриженного человека и удивлялся его умению производить такие движения с моим телом, ни разу не заглянув мне в глаза.

Он вертел и выворачивал меня так, как если бы я был подарком, а он — профессиональным упаковщиком, руки которого уже приучились отрезать, завернуть, приклеить, отмерить декоративной полоски, рубануть, скрепить, сделать бант, и все это — думая уже о своем, никак не сообщаясь душевно с предметом. Сына нужно отдать в секцию по боксу. Жена хочет новую машину. Очень тянет на рыбалку, но он не дурак рыбачить на льду. Руки поднимите. С другой стороны, подледный лов — он тем хорош, что, когда пробиваешь лунку, рыба туда сама прет, на свет просто. Ногу согните вот здесь. Сидишь и буквально одну за одной таскаешь. А если еще с друзьями, да сразу после этого — костерок, да по сто пятьдесят! Молнию расстегните.

— Есть! — закричали из спальни.

Туда сразу же затопотали ноги, тяжело, по-хозяйски, — да, конечно, все они «работали», не снимая обуви, привыкнув к тому, что там, где они, со своей неспешной «работой», там уже — не до церемоний, они и дома-то, похоже, обувь снимают с легким удивлением, отмечая, что здесь нельзя почему-то сбрасывать книжки с полок, нельзя вскрывать, ломать и плющить, нужно аккуратно, а руки — руки чешутся профессиональным азартом, и так хочется взять за шею фаянсового пса с секретера — подарок тещи на новоселье, и долбануть его головой о кухонный стол, и обнаружить там, с профессиональным удовлетворением, — записку от любовника, мамины наветы дочке против мужа или еще что.

— Понятые! — снова из спальни, и шаривший по мне кивнул, все думая о чем-то своем, и негромко сообщил в сторону коридора: «Сам — чистый».

Я, уверенный в том, что там, в спальне, — какая-нибудь дурость вроде забытой банки с кофе, принятой за молотый гашиш, с легким закатыванием глаз, готовый усмехнуться, ускорить их осознание, что — ошиблись, не попали, пошел в спальню, а там уже их было много-много, и лицо Саши съехало в сторону, он смотрел на меня по-другому, усики, до того порхавшие, как будто приземлились и сложили крылья.

«Пиши, — кто-то тянул его к протоколу. — Вот здесь. Да поразборчивей. На третьей полке платяного шкафа в спальной комнате обнаружен свитер, синий, весь в бурых пятнах, предположительно — крови», — и — как визуальный ряд, снабжающий эти странные слова, которых не могло быть в моей квартире, — нетронутый пока синий свитер, тот самый, пропавший в ночь нашей ссоры, с надписью «bear bears bear», сложенный так, что надпись пока не видна, лежащий действительно — на третьей полке платяного шкафа, куда я никогда бы его не положил ни в сознательном, ни в бессознательном виде (что он тут делает?!), потому что полка эта — для грязного нижнего белья, но не для трикотажа, и действительно — это уже подойдя ближе — весь в бурых пятнах, крупных буро-черных, как шкура медведя, пятнах, черт, кровь ведь красная, а тут — какая-то бурая субстанция, но я ведь не видел, никогда до этого не видел…

— Это не я, не я, — поспешно начал я говорить Саше и второму понятому — милицейскому. — Вы можете зафиксировать в протоколе, что я его туда не клал, что подозреваемый отказывается признавать то, что это он его туда положил, что свитер — подброшен?

— Это ты на допросах следователю будешь объяснять, — сказал оказавшийся справа Цупик, и я, конечно же, отметил переход из уважительного множественного числа, в котором он ко мне обращался, в уничижительное единственное.

Появился человек в тончайших резиновых перчатках, даже не резиновых, а как будто целлофановых, все норовивших спорхнуть с его ладоней, медленно развернул находку на специальной белой пластиковой плоскости, и появился фотограф с большой вспышкой, а два милиционера рядом, уже закурившие, стряхивая пепел на пол, почувствовав, что теперь уже — можно, теперь здесь и мочиться посреди ковра — можно, говорили о том, что пятна — странные, будто свитер то ли «кунали» специально в лужу застывавшей крови, то ли прикладывали к трупу, чтобы испачкать специально, и я все это слышал, но мне это, конечно, уже мало чем могло помочь.

— Известен ли вам этот предмет? — спросил Цупик, и это «вы» было протокольным, для записи, что еще более подчеркивало мой ограничившийся вдруг в собственном местоименном числе статус.

Отныне на «вы» ко мне будут обращаться лишь во время процедурных моментов. Встать, суд идет. Сесть на место. Ознакомлены ли вы с предупреждением об ответственности за дачу ложных показаний? Хорошо, сейчас сидеть и молчать!

— Да, это мой свитер, я носил его. В ту ночь он исчез, я не мог его найти. — Все это уже было не нужно, они только поставили крестик напротив какого-то «да», а строки «этот предмет был выкраден из квартиры МГБ, испачкан кровью и подброшен снова», возле которой можно было бы, по моему настоянию, поставить крестик, не имелось.

— Петров, следи за клиентом, — поручил Цупик худощавому милиционеру с моложавым лицом, и тот с готовностью полез на пояс за наручниками, но следователь покачал головой, показывая, что я пока не настолько их клиент, чтобы сковывать мне руки.

Или нет, клиентом я был полновесным, но, возможно, мои руки еще были им для чего-то нужны, а убежать я все равно никуда уже не мог.

Я ходил из комнаты в комнату, глядя на то, как они перелистывают дневник, который я вел еще в университетские времена, записывая в него какие-то мысли об «Улиссе», а они веселились: «Улисс — Хули-сс», — и даже как-то обращались ко мне — что за «Хули-сс», а я сдуру отвечал им про Джойса и употреблял, на свою голову, слово «Дублин», и они со всей неотвратимостью асфальтоукладочной машины начинали рассказывать друг другу анекдот про «To Dublin»: «Куда, блин?»

Они деловито разворошили лежавшие на антресолях подшивки газет, теперь уже запрещенных, намекая на то, что у меня — проблемы, как будто у меня могли быть большие, чем уже были, а сами вчитывались в передовицы с фотографиями Муравьева с автоматом на стрельбах, передовицы, где такие же, как они, только уехавшие за границу, описывали, как убивали исчезнувших деятелей оппозиции, — я, пожалуй, сам уже не верил в эти статьи, а они сгрудились толпой и водили глазами по диковинке — их ведомство в чем-то обвиняли, об этом было написано не на стене прыгающим от страха почерком («МГБ — козлы!»), а печатными буквами, как бы гарантировавшими аутентичность и серьезность информации. Для них это было как порнографический журнал, найденный под кроватью у родителей, — подшивки были давно уничтожены, сетевые архивы взломаны и стерты, а к спецхранам, в которых оставались одна или две стопки этих газет, допускались, похоже, очень немногие. Чуть дальше милиционер читал нараспев мои школьные стихи — они нашли тетрадку в клеточку, которую даже я найти не мог, хотя искал, пытаясь вспомнить эти свои распевные, плохо рифмованные, заумные, какими могут быть только стихи пятнадцатилетнего подростка, эксперименты. Тут уже смеялись в голос: «На потолке прожитой жизни ловил он паутину дней», — они пытались рифмовать: «И предавался на кровати писанью разненьких хуйней». Цупик крутился вокруг них, утратив свою серьезность, — он слушал и мерцал своими выцветшими глазками, и не мог не улыбаться, и ему было смешно — щеки складывались в ямки, и, натыкаясь на меня, он стеснительно отводил глаза — чувствовалось, что обыск для него превратился в культурное событие, как концерт Кобзона или выступление Петросяна, именно такую гамму ощущений он сейчас испытывает.

— Есть! — заорал голос из туалета.

Туда снова затопали, повели осоловело крутившего головой в прихожей Сашу, но ценители поэзии остались стоять, и те, что читали газеты, — не разгибались, скажут потом, что перлюстрировали документы, а сами поднаберутся, родимые, знаний о своей милой конторе.

Возле туалетного шкафчика с инструментом стоял молодой милиционер в форме, с интеллигентными чертами лица — мне почему-то подумалось, что он сам может по вечерам писать что-нибудь про «паутину дней» для какой-нибудь выпускницы торгового техникума, и его, бедного, аж трясло от возбуждения. Похоже, первый обыск, на котором он сам — САМ, лично, нашел что-то серьезное! Что-то являющееся уликой. И что же там? Я, на правах уж не знаю кого — хозяина или подозреваемого, подался вперед, и меня пропустили, и что-то было опять же комичное (или это мой бедный мозг, Лиза, лихорадочно ищет комичное в этой уже сгустившейся для меня тупиковой ситуации?), так вот — было что-то комичное в этом скоплении людей в фуражках, с табельным оружием, с лицами детективов, над раззявленным унитазом. «Кто последний?» — хотелось спросить мне в ответ на все их дурацкие шутки, и не спросил я только потому, что на самом верху только что, похоже, выдвинутого этим подростком ящика для инструмента лежал папин самодельный нож из двухмиллиметровой стали, с деревянной ручкой, нацепленной на металл мастерски, по-заводскому. Правда, всех этих тонкостей отцовской работы не было видно, весь нож был в бурой вязкой массе, скорее черной, чем красной, и я отчетливо понял, что, как бы он сюда ни попал (я искал его несколько дней назад, я помню, я своими глазами видел, что здесь его не было, ну как им это доказать! Где он был? И когда он здесь появился? И он, и свитер лежали на самом виду, неужели они думают, что убийца так, в нестираном, немытом виде хранил бы две основные улики своего преступления!), так вот, как бы он сюда ни попал, это был тот нож, которым кто-то исполосовал твое тело, Лиза. И это было уже совсем не то, что найденный на полке свитер, в этом предмете сейчас таилась энергия отобранной у тебя жизни, я глядел на него, и я чувствовал, что им тебя убили, после соприкосновения с этим куском металла, сделанного отцом, моим на все руки мастером-отцом, заточившим его годы назад так, что он более не нуждался в бруске, ты больше не могла существовать, и кто придумал сделать так брутально? Если им вздумалось лишить тебя жизни, почему они не взяли какой-нибудь свой палаческий предмет, которым убили уже многих, почему они использовали нож моего отца, который вообще ни в чем не виновен! Как могли резать, вскрывать тебя, Боже! Вот этим двухмиллиметровым металлом, предназначенным для технических нужд, этим почерневшим, кое-где даже ржавым, этим корявым… Жестокость… Я не могу, не могу… Я сел на пол рядом с туалетом и перестал видеть. Возможно — оттого, что закрыл чем-то глаза, и у меня коротко спросили что-то, и я, кажется, сказал «да», но голос я слышал, этот голос диктовал:

— Нож самодельный, мельче пиши, бля, здесь же только три строчки! Ну и куда ты будешь все остальное пихать? Давай между строчек вщемляй. Самодельный, с деревянной рукояткой. Материалы — сталь, дерево, лезвие — около двадцати пяти сантиметров. Весь в бурых пятнах. Предположительно — орудие преступления. Водички ему дайте.

Кто-то ткнул меня сапогом под ребра, и оказалось, что я сижу на корточках, прислонившись к стенке у входа в туалет, утопив лицо в колени, которые я обнял руками, и я согнулся, и поднял лицо, и сапог спросил у меня: «Воды?» — но я покачал головой, покачал, и качал еще очень долго — по другому поводу, по какому — ты знаешь. Лиза, мне очень важно, чтобы ты знала, ты, — что я тебя не убивал! Это какой-то водевиль, можно сомневаться в том, где ты был вечером, ночью, особенно после такого потрясения, после беготни за тобой, но, когда видишь этот кусок металла, понимаешь, во-первых, что никогда не посмел бы его направить в твою сторону — никогда и ни при каких обстоятельствах, во-вторых, что никогда, в каком бы состоянии ни был, не бросил бы его в инструменты; а они говорят сейчас между собой, что кровь была уже не менее чем двухдневной, когда его туда положили, но нет, я не буду это слушать, я не буду, Лиза, я видел, чем тебя убивали, — я могу предположить, какой звук производит эта железка, когда входит в тело, — хрустящий, чмокающий, Боже! Я должен все немедленно подписать, прямо здесь заявить о том, что я тебя убил, пусть меня приговорят к исключительной мере и прикончат сразу же, вот тут, рядом с туалетом, лишь бы не узнавать новые подробности, я не выдерживаю, я не хочу этого всего знать, я даже не знаю, как к тебе сейчас обращаться, Лиза! Я видел оружие, которым тебя лишили жизни, и я почувствовал, почувствовал все, моя бедная, моя маленькая…

«Я хочу сделать заявление. Я хочу сделать заявление, подписать…» Это уже, кажется, вслух, потому что рядом оказался Цупик, который, склонившись ко мне, примирительно сказал: «Со следователем будете говорить, тогда все и подпишете». Вокруг еще долго топали, но уже без азарта. Меня известили о том, что в интересах МГБ изымают тетрадь со стихами, что она не будет включена в материалы дела, поскольку, возможно, послужит вещественным доказательством по какому-нибудь другому делу, и все это — через смех, они могли сейчас смеяться!

Однажды, когда я поднимал голову, в поле зрения оказался досмотрщик в штатском, внимательно разглядывающий изящную индийскую тросточку с язычком для обуви на конце, доставшуюся нам от родственника, бывшего белым офицером. Родственника, из-за которого я с особой гордостью читал Бунина, чувствуя, что вся та история, весь этот «семнадцатый год», имеет ко мне отношение кровное, настоящее. Он держал эту изящную вещь, с пожелтевшей костяной лопаточкой, покрытой трещинками, и что-то тихо спросил у коллеги, в чем мне послышалось: «Можно?» Тот так же кратко ответил ему: «Ну на хуй! Попрут из органов!» — и оба увидели, что я смотрю, и первый понял, что — нельзя, точно нельзя, нельзя тащить домой, а потому картинно, с торжественной улыбкой, переломал реликвию, переломал еще раз — у самой ложечки, и посмотрел в отверстие — сначала на свет, затем на меня и, глядя вот так, посетовал: «Нужно было досмотреть, вдруг ты здесь наркотики прячешь». После этого он швырнул искалеченную вещь под ноги, и на нее тотчас же кто-то наступил.

Я тяжело подумал, что очень долго нужно будет убирать квартиру и что нужно позвонить матери, и спросил, можно ли, но мне сказали: «Нет!» Я снова опустил голову на колени, меня разобрала какая-то неуместная (не показывать им, как я себя чувствую! Не сметь!) дрожь. В какой-то момент шелест одежды обозначил рядом со мной чье-то присутствие. Я поднял голову и увидел Цупика, который, сидя спиной к коллегам, смотрел прямо на меня. Мне показалось, что он понимает, что я — не убивал, и верит — мне, а не им… Не себе. Не МГБ. И что он сейчас вполголоса скажет мне что-нибудь грубое, но дающее понять, что не все потеряно, и я даже улыбнулся ему, показывая, что все это — какая-то чертовщина. И он действительно заговорил, и знаешь, что он шепотом спросил у меня? «Почему вы не уехали, Анатолий? Я ведь вам говорил! Почему вы не уехали?» Почему я не уехал? Потому, что мне нужно было искать тебя, Лиза? Потому, что я был уверен в том, что не убивал, — поверх своих параноидальных сомнений уверен в этом, и не видел причины скрываться, бросая на себя тень (уехал, значит — виноват)? Я ответил ему: «Я не убивал», — но он лишь махнул рукой, встал и отвернулся, и мне показалось, что с ним мы найдем общий язык. Я расскажу ему все-все как было, и он, даже готовясь осудить меня, даст понять, кто это сделал на самом деле. У него есть совесть, Лиза. Или просто в следователях он недавно. Проследив взглядом за траекторией движения Цупика, я увидел Сашу, исподтишка наблюдавшего за мной, — он, похоже, мучился сейчас массой вопросов, для него являющихся сугубо «философскими», — о том, как это вот так получилось, что человек уделал другого человека и при этом вот ни чуточки не изменился? Ни по лицу, ни по фигуре, ни по выражению глаз вот не скажешь, что Толян кого-то маханул. Да заточкой! А вот оно че! Нет, все-таки мир полон загадок, надо будет с пацанами сегодня об этом потереть за пузырем! Мне подумалось, что благодаря мне Саша переживает сейчас одно из тех немногих прозрений, которые суждено пережить простым людям его круга — не читающим особенно, глядящим только сериалы и мудреющим исключительно на жизненном материале, а оттого — мудреющим по-настоящему, как древние китайцы или греки. Я улыбнулся Саше, и он вроде бы даже хотел начать улыбаться в ответ, усы как-то двинулись куда-то, но потом он это дело прекратил и отвернулся. И покачал головой. Мне нужно было привыкать к новому статусу — подозреваемого в убийстве. Статусу, который равноценен, конечно, статусу убийцы.

«Собирайся, — сказал, подойдя ко мне, Цупик. — Я думаю, излишне объяснять, почему ты должен ехать с нами?» Я кивнул. Я пытался вспомнить, что там говорилось про арест, про сборы. Почему-то в голову лезли какие-то дурацкие арестантские сухари, которых нужно было заблаговременно насушить, но я — не насушил, а стало быть… Да, конечно, теплые вещи. Я надел несколько свитеров (убедившись в том, что на них нет пятен твоей крови, Лиза), трико, поверх — брюки, ботинки на меху с высокой шнуровкой, пальто, шарф, шапку, что-то еще надел. Они вывели меня прочь из моей собственной квартиры — это было так странно — гости, которые выводят хозяина (и голос сзади: «Не спеши, дверь на два оборотика, а то вскроют хату, опять МГБ будет виновато»), — в плотном, кожаном, плечистом, топающем кольце меня вывели на двор.

Петров, которому было поручено следить за клиентом, повел меня в милицейский «УАЗ», намереваясь посадить в его крохотное арестантское отделение, за карикатурную решетку, и я уже представлял свой взгляд через ее прутья, свое последнее «прости» моей полузанесенной снегом фрау, но Цупик прервал его, сказав: «Поедет со мной». Люди разобрались по машинам, кто-то принялся разворачиваться, а Цупик подошел к обычной старой «Волге», но — с затемненными окнами, и предложил мне садиться на сиденье пассажира, и внутри пахло бензином и советским кожзамом, он включил радио, по которому интимно вещал что-то засыпающий диджей. Мы тронулись, выехали на проспект и поехали к центру.

— Я договорился, на время следствия вас поместят в «американку». Это — внутренняя тюрьма МГБ, прямо в главном корпусе.

Я отметил, что наедине, когда нас никто не слышал, Цупик снова обращался ко мне на «вы», и это подтверждало мои ощущения о его ощущениях о моей невиновности, я был очень ему благодарен за это «вас».

— Там получше условия содержания, там есть отопление в камерах. Подследственных там держат по одному, тем более — таких, как вы. Но это — только до суда, вы уж потерпите. Условия содержания знаете? — Он сделал громче радио. — В камерах ни с кем не разговаривать, — он заглянул мне в глаза и сделал значительное лицо, став похожим на французского комика Луи де Фюнеса.

Он хотел сказать еще что-то, как мне показалось — о том, почему вдруг они нагрянули среди ночи, и о том, что он думает насчет моего дела, и я доверительно подался вперед, но в последний момент он отвернулся и стал следить за дорогой.

Подъехав к нарядному, подсвеченному со всех сторон сталинскому дворцу МГБ, мы свернули на Комсомольскую улицу и затормозили прямо напротив тупика у входа в клуб им. Дзержинского. Тупик — Цупик. Тупик заканчивался декоративной, крашенной в цвет здания дверью. Следователь мигнул несколько раз фарами, и она начала отворяться.

— Я и не знал, что здесь дверь, — не выдержал я.

— Никто не знает. До тех пор, пока не привезут.

Мы въехали в ворота и оказались во дворе целого квартала зданий, занимаемых МГБ. К машине тотчас же подошел человек с зеркальцем на длинной кочерге и осмотрел днище. Потом постучал в водительское стекло, на что Цупик, приспустив его, сказал просто:

«Один». Человек поставил какую-то отметку в своем листе (интересно, сколько еще отметок там у него появилось за эту ночь) и отступил в сторону.

Медленно лавируя между зданий, которых оказалось очень много, мы миновали еще ворота — в пятиметровой стене с колючей проволокой, и подъехали к круглой постройке, стекла которой были забраны решетками. Я почему-то чувствовал себя туристом, воочию наблюдающим архитектурные памятники, давно заштрихованные на всех картах города. На планах города все это было серым квадратом размером с километр, квадратом, который МГБ предлагает считать одним своим сплошным зданием, штаб-квартирой. Самолеты, идущие над столицей, специально огибают центр города, чтобы никто, не дай бог, не снял этой секретной тюрьмы. И вот я — перед ней. В качестве арестанта.

Цупик вышел из машины, я — тоже, обнаружив, что давно нахожусь на мушке автоматчика, глядящего на меня с постамента наверху. Кроме того, я обнаружил, что небо забрано колючей проволокой, ворота за машиной уже захлопнулись, а внутрь ведет крашенная в серый цвет жестяная дверь с узкой прорезью бокового входа для провода арестантов. Следователь пошел куда-то вглубь и достал из папки документы, и я пытался было следовать за ним, но конвоир у входа меня окрикнул: «Куда? Стоять. Лицом к стене». Потом меня завели в крохотную комнату с дощатым полом и решетками вместо двух стен. Прошел быстрым шагом в направлении выхода Цупик. Я думал, что он вернется, ведь он — не попрощался, но меня уже окликнули и куда-то вели. Да, конечно, кто я теперь такой, чтобы он со мной прощался…

Я сдал все свои вещи, включая ключи от фрау и ключи от квартиры, и снова просил о звонке матери, и снова получил отказ. У меня отобрали большую часть, как они говорят, «предметов одежды», так как обнаружили в них тесьму либо шнурки, а это запрещено, ведь я могу повеситься в камере, избежав их правосудия. Эмоций было, пожалуй, слишком много, я уже не отмечал так остро, как при начале обыска, каждую из них, фиксировал лишь, что вот меня фотографируют, вот снимают отпечатки пальцев, вот ведут по закругленному коридору, крашенному в зеленый цвет, знакомый всем бывшим советским людям еще по школе, нас всю жизнь окружал этот цвет — в поликлиниках, в военкоматах, в исполкомах, в паспортных столах, а вот он откуда — пожалуйте! Мы все были готовы к нему в любой момент, он не удивлял нас так, как удивит тех, кто попадет сюда через двадцать лет, уже не помнящих вот этого липкого, тошнотворного зеленого.

«Стой. Лицом к стене!» С меня сняли наручники (когда их только успели надеть?) и с грохотом открыли тяжелую дверь, ведущую в мою камеру, номер которой я строго наказывал себе заметить и запомнить — это ведь важно! Это ведь почти как судьба! — но вылетело, задумался, и вот…

Яркий электрический свет, кровать на пружинах, маленькое закрашенное белым, скрытое «намордником» — так, кажется, называется эта жестянка с дырками для вентиляции — окошко в конце, зеленый, да, конечно, густой зеленый цвет стен и раз, два, три, четыре, пять — пять шагов пространства в длину. Да, еще — нестерпимо воняющий пластмассовый бачок у дверей. Почему, интересно, там, прямо за дверью — ах да, это ведь унитаз, унитаз, невозможно делать это, когда на тебя смотрят, а здесь, в углу, мертвая зона, если так вот прислониться спиной к стене. На полу — за две пяди до стен — белая линия, зачем, интересно? Похоже на меловую обводку из художественного фильма «Вий». Я за белым кругом. Мне ничего не грозит. Сделав несколько шагов, я уселся на кровать. Посидел бы здесь полчасика. Ну часик. И пошел, Лиза, под наш мост. Потому что ведь — ты помнишь ту игру, «хеппи-энд для романа», — я ведь придумал дюжину концовок, по каждой из которых ты сейчас можешь ждать меня, вернувшись в город, а я здесь, в помещении, из которого невозможно выйти самому. Мне нужно под мост, я бы там стал, и сразу все успокоилось внутри, я бы, Лиза, если даже тебя не дождался, нашел умиротворение. Посидеть полчасика здесь, и — к мосту. Туда, к мосту. Прогуляться пешком, тут недалеко, минут пятнадцать. Пройти по Комсомольской. Свернуть на Немигу… Пройти мимо троллейбусной остановки, и вниз, по ступеням, а там — ты, ждешь меня, Лиза… Шаги конвойного задержались у двери, скользнула жесть глазка.

— Что за, блядь, такое?

Я недоуменно поднял голову. Что значила эта реплика? Что я нарушил, просто сидя на кровати? Выражая вежливое недоумение, вежливое, очень вежливое, — я остался сидеть, а дверь уже грохотала, и конвоир — уже с резиновой палкой в кулаке, ступил вперед и стал передо мной — бледное лицо садиста, исчезнувшие от злости зубы.

— Ты что, охуел, да?

Он со всего размаху ударил меня дубинкой, не особенно разбираясь, куда — на линии удара была моя щека, но я закрылся ладонью, открывая грудную клетку, отчего получил в диафрагму и скатился с кровати — дыша, дыша, от дыхания зависит, восстановится ли зрение — меня корчило, корчило, а он продолжал орать, распаляясь:

— Охуел, да? Решил быкануть, да? Только на хату вписался и уже разбыковочки. — Его ботинок, едва проступивший из тьмы, двинул меня в основание шеи, и это было больно, больно, а я перевернулся на спину, и выставил вперед ладони, и хрипел детское, жалкое: «Не бейте, не бейте, не бейте, — и, когда увидел, что нового удара, кажется, не будет: — За что? За что?»

А он уже остывал, уже понимал, что я не понимаю, за что, честно не понимаю, и сказал, ступая рядом со мной твердой, как камень, подошвой:

— Ты что, блядь, думаешь, тебе тут санатория? Да? Думаешь, в санаторию попал?

Я не мог не отметить про себя архаичный женский род слова «санаторий», делавший его похожим на «ораторию», но вряд ли он знал, что такое «оратория»; решил бы наверняка, услышав, что это какой-то корпус «санатории», но это думал во мне любитель слов, разбитая диафрагма и саднящая шея же продолжали лепетать, помимо всякой моей лингвистической воли:

— Я не понимаю, не понимаю, не понимаю…

Диафрагму и саднящую шею этот женский род испугал, им показалось, что человек, говорящий так, употребляющий такие вот формы, может забить сапогами до смерти: он непостижим, он сделан из другого теста и должен физически ненавидеть всех, кто говорит: «санаторий», «санаторий».

— В дневное время суток находящийся под арестом пребывает в стоячем положении. Садиться нельзя. Заходить за белую черту и прислоняться к стене нельзя. Понял, пидорок?

Он еще раз взмахнул дубинкой в воздухе, но, видно, мой перепуганный вид не развивал его садистский инстинкт в сторону удара, а потому дубинка только свистнула вхолостую.

— Понял, понял… Мне не сказали. Меня… Не инструктировали.

Это их словечко, «инструктировали», подействовало на него умиротворяюще, как признак готовности играть на его лингвистическом поле, подчиняться на уровне языка. Еще раз смерив меня взглядом и отчаявшись найти хотя бы отдаленный признак вызова в лице или позе, он двинулся к выходу, а я тем временем смотрел, смотрел на окно, а за ним все еще было темно, и какое, к черту, им тут «дневное время суток»? Он проследил мой взгляд и уточнил, уже спокойно:

— Дневное время суток начинается в 8 утра, о нем заключенным сигнализируется приглушением интенсивности света. (Этот свет был «приглушенным»!) Карцер у нас холодный. Трое суток, и ты инвалид.

Он вышел, а я еще полежал на полу, пользуясь случаем, но в камерах досок на полу не было, цемент был промерзший и какой-то мокрый — впрочем, именно влага создавала уже примеченную мной липкость зеленой краски, в которую были выкрашены стены.

Все оказалось не так страшно. Я присаживался, присаживался на краешек кровати, стараясь не скрипеть, — его шаги по коридору и скрежет открывающихся глазков были прекрасно слышны, нужно было лишь вовремя вскочить, когда шаги приближались, и они знали, наверняка знали, что я хитрю (и все хитрят?), и вся система была рассчитана лишь на то, чтобы я не спал днем.

Около полудня, судя по тому, что белесое свечение за закрашенным окном приобрело наибольшую интенсивность, где-то массивно и последовательно заскрежетало несколько замков, было много шагов, и вертухай сменился. Новый был более грузным, ходил куда меньше, в основном сидел на скрипучем стуле метрах в двадцати (скр-ри-ип — встает, скри-и-ип, скри-и-ир — садится обратно, скрип-скрип-скрип — поправляет ноги, сидя на стуле, и в этом случае можно продолжать сидеть и даже тихонько прилечь на кровать).

Когда за окном потемнело, разнесли еду («Открыть кормушку. Параша на вынос есть? Нет? Тогда принимай пайку»), которая показалась мне в той же степени безвкусной, в которой безвкусна последние недели вообще вся еда, которую я ем, Лиза. Еще через какое-то время лампочка над кроватью загорелась раза в два сильней, чем горела, и это означало, что можно ложиться спать, и тот, с тяжелыми шагами и солидным дыханием, подошел к двери и через глазок сказал: «Во время сна руки держать на одеяле». Я улегся, но продолжал вздрагивать каждый раз, когда был скр-р-ри-ип, или скри-и-и-ип, или скри-и-ир, но реальность камеры уже уплывала, я шел через метель — мне почему-то казалось, что там, за крашеным окном метель, так вот — я шел через метель к мосту, подпевая своим шагам, и я уже видел твой силуэт, и ты сказала мне, что мы теперь будем встречаться тут, что так надо, и мы говорили с тобой о Моцарте и Бахе, ты рассказывала мне про двухрядные клавесины, и я целовал твои пальцы, и обнаружил одну малоприметную родинку у первой фаланги на указательном, и сказал, что она похожа на точку над «i», и показал тебе свою, похожую, — на безымянном, и мы вместе решили, что наши родинки составляют две точки над буквой «ё», и мы сплели эту букву из наших пальцев, и ровно в тот момент, когда я принялся целовать тебя в губы, дверь с грохотом растворилась, и голос сказал:

— Невинский, на допрос.

Я вскочил с кровати и обнаружил, что нет, дверь закрыта, закрыта, открыта лишь — кормушка, и я хлопал глазами, не понимая, как вылезу на допрос через кормушку, и так хотелось крепкого зеленого чаю, что… а он крикнул:

— Задом повернись и руки через кормушку на меня. Наручники нужно же надеть, дурень.

Я поспешно, опасаясь побоев, выполнил все, что нужно было, и ледяное железо защелкнулось на запястьях, и дверь распахнулась, и «стоять, лицом к стене», и та же команда — рядом с каждой из десяти, наверное, дверей на нашем пути вверх.

Я, Лиза, думал о Цупике, о том, что из-за моей комфортной «американки» он вынужден будет сейчас постоянно ездить на допросы из своей прокуратуры, а дороги заснежены, и там наверняка метель, и, когда меня ввели в небольшой кабинет, освещенный таким же интенсивным, физически греющим, желтым светом лампы, я хотел спросить у него о двух вещах: правда ли у тебя родинка на безымянном пальце, и действительно ли там метель, но оба вопроса были глупые, а я уже отвлекся на кабинет, который куда больше напоминал мои представления о допросе в МГБ: стол, стул, прикрученный к полу, лампа над столом. Ничего, чем я, опасный допрашиваемый Пятым отделом МГБ субъект, мог бы проломить хрупкую голову дознавателя.

Цупик что-то писал на разлинованном листе и не поднял головы, когда я вошел, нет, конечно — когда меня ввели. Ввели и сняли наручники. И я спросил, по всей видимости — нарушая многие, очень многие табу, снег ли там, на дворе, и он прервался, поднял голову, и улыбнулся, и сказал, что весь день светило яркое солнце, и завтра обещают оттепель, но на прогулки мне до суда не положено. Потом он закончил писать и предложил мне подписаться, и я, конечно, подписался, не читая, и он меня по-отечески отчитал. Когда я принялся вчитываться в сложные слова листа, и не смог ничего понять, и попросил объяснить, показав, что — беспомощен, он отложил лист в сторону и грустно, как мне показалось, объявил:

— Это — постановление о смене следователя. Мои подходы и мои взгляды на вашу роль в этом деле, а также методы, которыми следует с вами работать, не вполне удовлетворили следственную группу. Меня отстранили. О чем я обязан был известить вас в письменной форме. Сейчас я откланиваюсь. Ждите. Сейчас вам будет представлен новый следователь.

Он поднялся — чересчур, пожалуй, поспешно, так что я не успел его поблагодарить, сказать, что он мне очень помог просто своим «вы» (возможно — именно потому и ушел поспешно, что не хотел этого всего), дверь за ним захлопнулась, я остался в полуметре от красной металлической настольной лампы с выключателем на ножке, которым внезапно очень захотелось пощелкать, и я потянул руки, и щелкнул, включая, и свет ее оказался еще более ярким, чем свет с потолка, это было какое-то состязание яркостей, я направил ее на себя, и закрыл глаза, и смог выдержать лишь несколько секунд, а новый следователь уже стоял на пороге и смотрел на меня, весь осыпанный перцем, и даже пиджак у него был тот же, серый, в точки черного, которых было невыносимо много.

Он прошел за стол, пристально глядя на меня. Он сел. Он отвернул лампу от меня. Он выключил ее. Он раскрыл свой рот с плохими зубами, которые мне ближайшее время видеть часто, часто — каждую ночь, потому что допросы здесь ведутся ночами, а днем тебе не дают спать, и сказал этим ртом:

— Я — твой новый следователь. Меня зовут Зверев, Виктор Иванович. Зве-рев. Запомнил?

Я кивнул, кивнул ему, и даже был готов повторить это еще раз, как уже повторял, разучивая. Дальше я сделал то, что решил сделать на первом же допросе, еще когда ехал в «Волге» Цупика. Я предложил во всем сознаться, написать чистосердечное признание, взять всю вину на себя. Я был готов.

«Главное, — попросил я, — пожалуйста, избавьте меня от всех следственных процедур. Я не хочу знать, как ее убивали. Я хочу забыть о том, что ее в принципе убили. Пусть она живет у меня вот здесь, ладно?» — Я коснулся груди. Я обещал сказать все, что надо сказать на суде. Я обещал принять и признать любой приговор. Он выслушал меня очень внимательно. Он улыбнулся. Он закурил. Я очень явственно представил себе его берущим прозрачный, эластичный пластиковый бокал с пивом и выдувающим его, не сводя с меня глаз. Он выдохнул дым в сторону стола, и его клубы окутали нас, отчасти породнив.

«Ты не понял, Невинский, — сказал он хищно, и мне, Лиза, стало страшно. Он не бил меня и даже пока не угрожал, но мне — стало страшно! — Чистосердечное признание называется так не потому, что является самым простым способом получить пятнашку вместо „вышки“ в ситуации полного говна, в которой находишься ты. Чистосердечное признание называется так потому, что подследственный признает всю степень своей вины. Всю, понимаешь! Он осознает, что, блядь, он наделал. Что, сука, натворил. И государство не проявляет гуманизм, когда смягчает ему наказание и оставляет его жить. К убийцам у нас, блядь, вообще никакого снисхождения никогда не будет. Нет. Государство проявляет жестокость, оставляя жить того, кто жить больше не может, не хочет, кто сходит с ума от осознания того, что он натворил. Смотреть в глаза, бля!»

Это потому, что мне стало настолько страшно, что я отвел, отвел, Лиза, взгляд от этого одержимого, а он реально выглядел как одержимый.

«Твоя проблема, Невинский, — продолжил он, — заключается в том, что ты, сука, выдумал больно хитрую ситуацию. Ты, блядь, подозреваешь в том, что сам же и натворил, всех вокруг: МГБ, государство, министра Муравьева. Что, думаешь, я показания твои не читал? Ты спрятал свой ум, свою память о том, как ты зарезал, блядь, человека — невинную девушку! Хрупкую, блядь, беззащитную девушку! Ты спрятал это за подозрениями в адрес людей, находящихся на службе. Так вот, блядь, в глаза смотри, сука! Так вот, моя задача заключается в том, чтобы помочь тебе вспомнить то, как ты совершал это убийство. Шаг за шагом. Движение за движением. Чтобы твои руки снова услышали хруст разрываемой ножом плоти. Чтобы ты воспроизвел, как она кричала. Чтобы ты вспомнил, как ее корчило и как она отходила в луже крови. Ты вспомнишь это, в мельчайших деталях, и расскажешь нам. И вот это — будет чистосердечным признанием и раскаянием в содеянном. Настоящим признанием и настоящим раскаянием».

Такова была его речь. После этого он стал выяснять подробности нашей последней встречи и особенно напирал на то, что, выйдя с Серафимовича, я поехал не на вокзал, а домой, домой и там провел некоторое время, и я все не мог понять, почему это так ему надо, а потом вспомнил: нож, нож — я должен был заехать за папиным ножом, чтобы поехать к тебе и убить тебя этим ножом. И, если честно, мне очень хотелось выставить ему средний палец и сказать, как Нео в фильме «Матрица»: «You can’t scare me with this Gestapo crap. I know my rights. I want my phone call», — но я был уверен — тут уж он хорошо постарался, — что его моментальным ответом станет то, что у меня просто исчезнет рот, а потому я слушал его, и кивал, и, чем дальше, тем…

х х х

Я расскажу тебе о том, как живу здесь, сестрица. Мне выделили комнату, располагающуюся, как я полагаю, в крипте центрального храма. Причина, по которой меня держат взаперти, нам с тобой, увы, хорошо известна, как известно и то, что, с учетом содеянного, самое место мне — среди диких псов или в выгребной яме, но милость Божия поистине не знает границ.

Когда мне становится особенно тяжело, я представляю себе огромный, светлый, сотканный из воздуха готический собор, раскинувший свои крылья там, надо мной, над потолком, над этой слепящей глаза, не гаснущей ни днем ни ночью белой блядской лампой, которой, блядь, здесь не должно ни хуя быть, в крипте — какой-то пережиток, да. Нет, нет, не сквернословить, спокойно, важны Вера и Взвешенность, не впадать, не впадать сейчас, иначе опять со всех стен полезет… Думать о спокойной тишине храма там, наверху, храма, расположенного между мной и небом, храма, в подножии которого меня для моего же блага заперла братия.

Там, за дверями, куда меня выводили всего один раз — на купание (от этой церемонии я помню лишь белую стену, сложенную как будто бы из огромных полированных плиток, да ледяную струю из резинового шланга), так вот, там, за дверями — коридор, то и дело слышны шаги странников, спускающихся поклониться святым мощам. Иные из них одеты в сапоги, кованные железом.

Ты не подумай, пожалуйста, что я все это придумал: в этом небесном храме между мной и облаками бывают службы, и я сначала удивлялся, что ничего не слышу, пока однажды, в самый сложный для меня момент, о котором — позже, позже, не услышал явственно далекие колокола, зовущие к вечере. Это далекий перезвон воспроизводил, кажется, где-то мной уже слышанную фугу (Бах?), и я радовался ей как подтверждению храма и опровержению невесть откуда взявшегося слова «тюрьма», от которого странно чесалось внутри головы. Несколько раз я слышал службы, идущие наверху, — осторожные звуки органа и хорал, выводящий мелодию группы Enigma, и хотел подпевать, но я не мог по-латыни.

Наша работа с преподобным Виктором Ивановичем идет уже около трех недель — я сужу об этом по тому, что моя щетина, еще только коловшаяся, когда мы начинали готовиться к исповеди и причастию, теперь превратилась в длинные космы, которые я сейчас тереблю, расхаживая по келье. Щепотью этих волос уже возможно обернуть палец, мне интересно, что ты скажешь, когда снова прилетишь посмотреть на меня, сестрица. В прошлый раз ты упорхнула слишком быстро, но из-за дверей и правда так кричали, когда я принялся разговаривать с тобой в голос (я не должен мешать молчаливому поклонению тех, в кованых сапогах).

Усилия, которые преподобный викарий направил на работу со мной, приносят первые результаты. Я многое вспомнил из того, что прежде отрицал мой бедный, смущенный мозг. Преподобный начал с того, что потрудился серией логических аргументов доказать мне, что ты никогда, конечно, не могла любить меня, так как мой соперник, имя которого теперь уже не имеет никакого значения (и мы договорились забыть о нем, называя при людях просто «он», и на Суде тоже — «он», это важно, это очень важно, но не помню почему), так вот, этот соперник был лучше меня.

Он был достоин твоей любви, так как в отличие от меня, простолюдина, являлся мужем ученым, духовным, знавшим книги и умевшим толковать их на разных языках. Ты полюбила его за любовь к искусствам, за богатые одежды, за хорошие манеры, которых у меня не могло, конечно же, быть. И здесь ты видишь, насколько издалека начал преподобный разбор моего поступка, ведь мог сразу перейти к событиям той ночи. Но это и отличает проводника милости Божией от обычного душегуба, что он хочет не наказать меня, но помочь мне — мне самому — осознать и раскаяться, и исповедаться, и очиститься. Святой Августин в беседе с Эводием растолковал, что свобода воли дана человеку Всевышним. Всевышний даровал тебе ее, сестра, чтобы ты сама выбирала, кого любить, а кого — нет. Я, добиваясь твоей любви, пошел против дарованной Им свободной воли, а стало быть — пошел против Бога. Когда же не преуспел — совершил смертный грех убийства, использовав свою свободу воли как свободу творить против Бога. И вот вмешалась братия, которая, без сомнений, поможет мне в полной мере раскаяться.

Я помню, помню, конечно, сестра, как, цепляясь за свою теперь уже очевидно мнимую невиновность, убеждал себя в том, что ты любила меня и я любил тебя, а стало быть, не мог поднять против тебя руку. Преподобный Виктор Иванович помог мне разобраться, он, как любой священник, находящийся в договоре со Всевышним и черпающий свою мудрость с Небес, знал о нас решительно все и даже — ты не поверишь! — дословно пересказывал содержание наших бесед, помогая мне верно их интерпретировать. Был один момент, который теперь мне уже кажется плодом моей хромой фантазии. Я тогда уперся в своем понимании произошедшего и убеждал преподобного, что он не может знать о нас ничего, что он — чужой человек (Виктор Иванович-то чужой!), и тогда он сотворил чудо — он сделал какой-то пасс руками, и в исповедальной зазвучали слова нашего с тобой разговора, последнего разговора, — приглушенные, но вместе с тем разборчивые, и я слышал, как кричу на тебя, и сомнений, конечно, не могло оставаться в том, что Всевышний явил мне чудо, чтобы ускорить раскаяние. Мой бедный рассудок еще пытался сопротивляться, еще брыкался самооправданиями, как жеребя, едва покинувшее лоно кобылы, еще подозревал каких-то людей, которые совершили это убийство за меня.

Здесь я, сестра, должен еще раз вознести хвалу преподобному за то, как много усилий он положил, чтобы привести меня к истинной исповеди. Сломала все мои бессмысленные препирательства церемония, которой я боялся превыше всего и которая как раз и предопределила отказ от моей бессмысленной, смешной борьбы. Называлась она «следственный эксперимент» и, по своей сути, воспроизводила шаг за шагом все действия, совершенные мной в ту роковую для нашей с тобой любви ночь. Я, помню, отказывался и бесновался, мне, бедному, казалось, что таким образом я убью тебя еще раз, пережив все те моменты, через которые прошел или не проходил вовсе (тогда я думал, глупец, что все это «подстроено», сестра, что тебя убили они!), а Виктор Иванович не мог меня к следэксперименту вынудить силой — устав братии не позволяет вести к этому причастию без моего смиренного согласия, и он говорил со мной сутки напролет, он приходил ко мне в келью, и мы с ним вели беседы об астрономии, об устройстве светил, об Августине и о Том, кто так мудро все устроил. И тогда, как я сейчас припоминаю, — больше из страха, что мое сознание помутится еще больше от его рассказов (а были среди тех бесед и весьма откровенные разговоры о том, как умирает, например, человек с ножевыми ранами в брюшную полость), я согласился на это причастие. Братия привезла меня на квартиру на улице Маркса, ту самую, где ты рассталась с жизнью деяниями моих греховных рук, и к тому моменту я уже знал, что и как делать. Меня облачили в те одежды, в коих я пребывал в ночь преступления, вручили мне в руки отцовский нож и сотворили своими молитвами безмолвный голем девицы, чрезвычайно похожей на тебя. И я знал, уже знал, как надо, как было.

Я позвонил, дверь открылась, я сделал три шага по ковру (ты шла рядом, справа), потом выхватил нож, который был в кармане пальто, и, развернувшись к тебе лицом, нанес колющие движения в живот — не менее трех, как они говорят, но сколько точно — мне еще предстоит вспомнить. Ты упала, а я сел на кресло возле столика и смотрел, как ты умираешь, а потом… Что было потом, что я сделал с твоими останками, к сожалению, братья не знают, а мой бедный, растерявшийся от содеянного разум нам всем здесь пока не помощник.

Я помню, Лиза, как нож входил в живот этой пластиковой куклы, сделанной одного с тобой роста, я помню, как он рвал ткани, как ты сгибалась и кричала, я вижу сейчас твою фигуру в неосвещенной комнате, вижу, как ты умираешь, но это — уже не на уровне воспоминаний, фантазий или страхов, это уже — физические ощущения, реальная память моих глаз и рук, и в этом — великая заслуга причастия, следственного эксперимента, этой, как они говорили, «процедурки».

Я не могу теперь отделить себя от этого убийства: когда мы с Виктором Ивановичем заговариваем о нем, я вспоминаю ту комнату, и неудобную рукоять ножа в руке, и холод стали на подушечке ладони, возле мизинца, там, где деревяшка заканчивалась и начиналось железо. И я не знаю, вспоминаю ли я реально совершенное или просто тот следственный эксперимент, но это уже и не главное. Главное же состоит в том, что все эти воспоминания отныне — вещны, осязаемы. Мне не приходится фантазировать, разговаривая с братией и совершая свою исповедь.

После следственного эксперимента разум мой, сбитый с ног сотворенным, помутился, я был, признаюсь тебе, совершенно не в себе, от этого времени помню только, как сидел на этой вот койке, поджав под себя ноги, и трясся крупной дрожью от страха, а вокруг меня, повылазившие из стен, танцевали такие жуткие присутствия, что я бился о дверь головой и выл в голос. Мне приводили врача, он делал уколы, после которых чувство ужаса не проходило, но притуплялось, и дрожь, о которой я говорю тебе, приобретала как будто меньший размер, упрятываясь в спину, в икры, которые постоянно подрагивали, рождая сотрясания всего тела, и тогда, не в силах больше сосуществовать со всем этим, я попытался совершить еще больший грех и покончить с собой, расковыряв себе запястье заточенным о стену краем металлической миски, в которой мне приносят пищу. Постыдные следы задуманного мной тогда греха — сорванная от точения железа краска и обнажившиеся камни, до сих пор видны над ведром с нечистотами, но мне не хочется вспоминать об этих темных временах.

То ли благодаря уколам, то ли (и мне хочется в это верить, сестра) — из-за собственной душевной работы, той исповеди, которую я еженощно совершал преподобному Виктору Ивановичу, постепенно ужас отступил, равно как и проклятие забвения, царившее в моей душе. Все вещи, о которых он мне сообщал, я вспоминал с легкостью и готовностью, как будто он показывал мне картинки знакомых мне людей, а моя задача заключалась в том, чтобы живописать их характер.

Но позволь же мне рассказать про наше братство. Оно окружено весьма огромной стеной, сложенной из серого песчаника, опоясанной рвом, который теперь, за мирностью времен, пересох. Пройдя по мосту, попадаешь во двор, украшенный подстриженными фруктовыми деревьями. За ними ухаживает брат-келарь — добродушный толстяк, любящий садовничать и говорить с животными в хлевах. Иногда, просыпаясь, я обнаруживаю рядом со своим ложем плошку с медом или куриное яйцо, теплое, только что из-под птицы, еще в пуху. Мы переговариваемся с келарем через окно, вполголоса, потому что это запрещено распорядком. Он рассказывает мне последние новости — про отелившуюся корову, про провалившуюся от старости крышу купален, про то, что в правом нефе собора обновляют фрески.

В сентябре послушники собирают прекрасный урожай скрипучей антоновки, и ее запах носится по всему двору, перемешиваясь с запахом золотистого сена, которым застелена земля. Со скотного двора и птичника ветер порывами нагоняет ароматы прелости и жизни, и нет более милого времени здесь, чем осень, сестра.

Ранней зимой, когда снег еще не выпал, наш собор покрывается инеем и серебрится, и в лунные ночи кажется, что он отлит изо льда. Братья верят, что в сочельник происходит чудо — на несколько секунд вся громада храма становится прозрачной и, если всмотреться в контрфорсы и аркбутаны, в их глубине проступят огни лечебницы, скриптория, трапезной, располагающихся за апсидой. А как же хорошо мартовским, еще морозным утром выйти из почивальни и, воздав хвалу Всевышнему, отправиться по тронутой снегом земле мимо кузни, библиотеки…

А впрочем, и ты, и я, Лиза, знаем, что нет никаких кузни и библиотеки, нет никаких фруктовых деревьев, нет скриптория и купален, нет трапезной, почивальни, нет храма, с его фресками и витражами, с его огромной ажурной розеткой, нет брата-келаря, нет фруктовых деревьев и антоновки, нет меда и колоколов, нет звуков органа и хоралов, — все это моя спасительная болезнь, я — в тюрьме-«американке», продрогшей, окоченевшей тюрьме, оживляемой лишь грохотом сапог да воплями допрашиваемых, и допросы, и парашу выносить по коридору направо, бегом, со скованными сзади руками, в ведре плюхает и выплескивается на спину, и эти блядские лампы, но спокойно, спокойно, не сквернословить, Вера и Взвешенность, не впадать, не впадать, не впадать…

Преподобный полностью подготовил меня к появлению перед Святым Судом, я уверен, что мои показания будут ясны и не сбивчивы, я обещал ни в коем случае не противоречить себе, ведь иначе я наложу тень сомнения на святость викария, на его способность исцелять души путем разговора о грехах сотворенных. Поскольку он говорит, что я не вполне пока восстановился от душевных ран, которые испытал в процессе раскаяния, — они накладывают отпечаток на то, как я говорю (у меня, признаться, появилось ужасное заикание, да и все передние зубы куда-то делись, остались лишь осколки с острыми, режущими язык краями), на то, как я выгляжу, — так вот, из-за всего этого он напишет мне, как нужно отвечать на все вопросы Судей, а я просто прочитаю по бумажке. Он еще что-то рассказывал о тех двух вариантах, которые Святые Отцы могут определить в качестве наказания моему телу, но мне про это слушать неинтересно. Какая, в конце концов, разница, прервется ли нить моей жизни после совершенного мной убийства, да еще — на почве греховной ревности, или еще некоторое время я буду жить и молить Небеса о прощении?

Главным, как мне кажется, итогом всего пережитого в нашем братстве является раскаяние, которое теперь владеет всем моим существом. Я лишил жизни человека, причем человека, которого любил. Когда я вспоминаю, Лиза, твои волосы, забранные назад в аккуратный, «пионерский», как ты говорила, хвост, мое сердце наполняется таким страданием, что я на секунду подвергаю сомнению то, что мог убить тебя — самое любимое мной живое существо на земле, и мне снова хочется ковырять себе вены или выть, но в такие моменты я вызываю в себе то ощущение рукоятки в ладони — уж не помню, во время истинного преступления или его инсценировки для раскаяния, — и соглашаюсь: да, со всем соглашаюсь, соглашаюсь. Я, пожалуй, выплакал все слезы, которые мог выплакать по поводу твоей смерти, я закрыл в себе все двери, ведущие от воспоминания о событии к его оценке, ибо именно сквозь эти двери во все мое существо проникают два демона: безумие и сомнение, а потому — довольно, довольно об этом.

Лиза, я хочу рассказать тебе нечто чудесное, и этот мой рассказ будет моим последним обращением к тебе, ибо я должен дать тебе упокоиться с миром и не имею права более тревожить тебя там, где ты теперь. В первый раз это случилось вскоре после того, как я перестал бороться и сомневаться в том, что мне, как раньше бы я сказал, «внушал» Виктор Иванович, и принял свою вину, и сошел с ума от нее. Это был один из тех страшных дней, когда я еще только-только осваивался с жизнью с новыми воспоминаниями, я двигался по келье, быстро-быстро повторял слово «убилубилубил», а потом принимался плакать, а потом снова ходил, и в глубине груди рождался рев, и, правда, нет в человеческом языке слов для выражения некоторых эмоций.

И вот в жестянке, которой закрыто украшенное белым непрозрачным рисунком окно, обнаружилось, по всей видимости, крохотное отверстие. Возможно, это не отверстие даже, а щель между самой жестянкой и двойной зарешеченной рамой, сама жестянка с проделанными в ней дырками служит для вентиляции кельи, но еще одна оконная рама, стоящая за ней и тоже крытая непрозрачным стеклом, предотвращает проникновение прямого солнца. Так вот, в этой сложной оконной системе оказалась брешь размером с игольное ушко, причем даже в самый яркий солнечный день, когда окошко расцветает святым свечением, она не дает о себе знать. И лишь иногда, когда положение солнца, поворот окна, частокол из решеток и рам допускают эту одну линию, на пути которой оказывается мое спасительное микроскопическое игольное окошко, — в камеру проникает лучик света. Начинаясь едва видимым глазу острием, он быстро превращается в треугольник и падает на стену на уровне моей груди весьма заметным продолговатым пятнышком (я берегу его от братии и, когда это чудо случается во время обхода, стараюсь стать так, чтобы они не заметили). Пятнышко держится на стене не больше минуты, а потом даже не уходит, а истаивает, как настоящее Божье чудо. И вот я становлюсь в этот Свет, и все мое существо наполняется им, и слепит — сквозь закрытые глаза, меня, отвыкшего за время исповедей от солнышка, и греет, и сообщает мне что-то очень важное, сообщает, Лиза, моя милая, Лиза, — звучание твоего имени, как те две горячие полоски, которые ползут сейчас опять предательски по моим щекам, сообщает твоим голосом, Лиза, что я — буду прощен там, откуда исходит этот Твой Свет, ибо Бог есть любовь, а я люблю Тебя, люблю, люблю, прости и прощай.

Примечания

1

Прерафаэлиты (англ. Pre-Raphaelitie Brotherhood) — направление в английской поэзии, живописи и критике во второй половине XIX века, образовавшееся в начале 50-х годов с целью борьбы против условностей викторианской эпохи, академических традиций и слепого подражания классическим образцам. Полагали, что живопись закончилась с Рафаэлем, а потому исповедовали возврат к канонам дорафаэлевой эпохи. — Здесь и далее примеч. ред.

2

Гéрберт Мáршалл Маклю́эн (англ. Herbert Marshall McLuhan, 1911–1980) — канадский философ, филолог, профессор английской литературы, теоретик коммуникации, автор теории медиа как «расширений» человека, известный своей максимой media is the message (канал коммуникации и есть сообщение).

3

Долбаный гений (англ.).

4

Основано на реальной истории (англ.).

5

Ветер перемен (англ.).

6

От англ. blur — туман.

7

Средство коммуникации — это и есть сообщение (англ.).

8

Мне нужно верить (англ.).

9

«Какие сны в том смертном сне приснятся, // Когда покров земного чувства снят?» (в переводе Б. Пастернака).

10

Потребительский.

11

Джа — имя Бога в растафарианстве.

Content

Виктор Мартинович
ПАРАНОЙЯ

. . .

. . .

х х х

...

Часть первая МЫ

1

2

3

...

Часть вторая ОНИ

Часть третья Я

1

2

3

4

5

Примечания